Елена Лабрус

Невеста Моцарта

Глава 1. Моцарт

У ресторана, слепя проблесковыми маячками, стояла «Скорая помощь». Чёрный джип с тонированными стёклами притормозил за ней.

В сумерках ярко горели окна здания, блестел мрамор отделки, нарядно сверкала вывеска «МОZART», звучала сороковая симфония великого композитора. Её не было слышно в джипе, но я знал, что она звучит и вдруг увидел совсем другую картину.

В тот день здесь тоже стояла «Скорая». Серый бетон. Выщербленные ступени. Толпа зевак и… залитое кровью тело моей жены у входа. Её дрожащие руки, сжимающие огромный окровавленный живот. Её испуганные, полные мольбы глаза…

— Сергей Анатольевич! — где-то далеко звучал голос водителя. — Я говорю: встанем дальше? На вашем месте неотложка. Шеф! С вами всё в порядке? Вы словно призрака увидели, — галдел он, развернувшись к заднему сиденью.

Я медленно повернул голову от окна.

— Есть другие варианты, Антон? Может, пойдёшь объяснишь, что место хозяина заведения занимать нехорошо?

— Так это… — парень растеряно моргал, — это же неотложка, они же… А! — наконец сообразил он, нажал на газ и припарковался чуть дальше.

Остолоп! Молодой ещё, бестолковый, суетливый.

Я вышел из машины в открытую им дверь.

— Ах, Серёга, Серёга, ты не стой у порога, — напевая, спустился мне навстречу расхлябанной походочкой Патефон, тощий сутулый верзила, получивший прозвище за дурацкую привычку приплетать песни к каждому слову. Крепко пожал руку. — Здорово, брат! — удивился: — Кому-то плохо что ли? Карету скорой вызвали?

— Ты меня спрашиваешь, Коль? Вроде ты мне должен доложить, что тут происходит, — застегнул я молнию кофты повыше и засунул руки в карманы.

— Усё понял, шеф, — примиряюще поднял он свои жилистые клешни. — Докладаю: праздник в разгаре. Гости в сборе. Музыканты лабают. Именинница счастлива. Всё по плану. Кто вызвал карету щаз выясню. А ты чо такой злой, Моцарт? Неужто волнуешься из-за предстоящего сватовства? — сверкнул он золотыми зубами, расплывшись в улыбке. — Я думал, ты будешь при параде, — оценил он обычный чёрный спортивный костюм на мне, толстовку с капюшоном, свободные штаны. — А ты чота как всегда.

— Много будешь думать, патефон отвалится.

Он скорчил рожу и заторопился наверх по лестнице, перешагивая через две ступеньки:

— У церкви стояла карета… Там пышная свадьба была…

— Ох, договоришься ты у меня, — проводил я его глазами. — А точнее допоёшься.

И кому вызвали скорую, мне уже и без него доложили. Но что там он сказал? Волнуюсь? Что я девочка волноваться перед помолвкой? Это будущая невеста пусть волнуется. А я бы просто выпил. Что-то эта неотложка навела на меня тоску.

Я расправил плечи. Потянулся, не спеша поднимаясь по лестнице…

Сука, всё болит. Перетягал вчера железа что ли? Или кулаками по груше лупил дольше, чем надо? Или старость уже, блядь?

Не, в сорок старость ещё рано. Надо заехать к Эльке, пусть помнёт.

Я остановился, продирижировал несколько тактов заигравшего менуэта. Но стройный соль минор третьей части симфонии, негромко мурлыкавшей у входа, рушили какие-то посторонние звуки.

Пришлось задрать голову. На балконе второго этажа ресторана ругалась пара. Она — стройная блондинка в красном платье. Он — жирный боров при костюме и очках.

— У-у, — я невольно отвернулся, когда он съездил ей по роже. И скривился. — Как нехорошо-то, а.

— Сергей Анатольевич! — догнал меня водитель. — Простите, шеф, я не спросил: а мне отлучаться можно?

— Нет, Антоша, отлучаться тебе нельзя, — я замолчал, слушая гобой и покачивая кистью. И только когда затих последний аккорд, в такт ему взмахнул, выждал паузу и продолжил: — Такая у тебя работа. Когда бы я ни вышел, машина должна быть заправлена и исправна, а ты трезв, бодр, свеж и готов ехать. В любое время дня и ночи, если я тебя не отпустил.

— Понял, — застыл он, обдумывая мои слова, и кивнул. — Хорошо.

Я кивнул в ответ.

И снова кивнул, поблагодарив швейцара, придержавшего дверь. Не останавливаясь, поднялся на второй этаж.

А вот там уже задержался: блондинка в красном, получившая по лицу, рыдала, забившись в угол у окна и уронив голову в колени.

— Эй, малыш! — присел я перед ней. — Я могу чем-нибудь помочь?

Она покачала головой и разразилась новым приступом рыданий.

— А мне кажется могу, — я подтянул её к себе, заставил встать и обнял. — Видишь, так уже лучше? — погладил по спине, когда она положила голову мне на плечо.

Святое дерьмо! На ней нет белья? Скользнув ладонью по выступающим позвонкам между лопаток, я чисто из любопытства опустился до самого копчика. Оценил тонкую полосочку стрингов на её попке, толстый ободок обручального кольца на пальце. И, собственно, ничего такого не планировал. Но она вдруг подняла голову. И её припухшие губы оказались так близко от моих.

— Малыш, я… — честно хотел я предупредить, что особо церемонится не буду: загну прямо здесь и дело с концом. Но не успел даже договорить: она присосалась к моим губам как пиявка и… не оставила мне выбора.

Я замешкался всего на пару секунд: в кабинет или в туалет? Но для случайного перепиха с бабой, которая сама вешается, туалет показался мне более подходящим местом.

«Ох, знатно мы сейчас отомстим твоему мужу!» — задрал я платье, наклоняя её к толчку. Пару секунд ушло на резинку, привычным движением натянутую на член. И дама дёрнулась, подаваясь вперёд, когда одним мощным движением я вошёл в неё на всю длину.

Молодая вроде баба, до тридцати, стройная, симпатичная. Но орала так, словно её год нормально не ебли. Или у её благоверного хер с гороховый стручок. Выгибалась как загулявшая кошка, стонала, рычала, насаживаясь на мой член. И только что не грызла санфаянс, прижимаясь к нему щекой.

Сраное дерьмо! Но мне нравилась такая отдача. Сочно шлёпнув её по заднице, я сладко и мощно кончил. Ещё вздрогнул в ней пару раз, ощущая, как она стискивает меня в себе. Переждал эти благословенные спазмы. И, шумно выдохнув, вышел из неё.

Святое дерьмо! Как же хорошо-то, а!

Я выбросил презерватив, отмотал туалетной бумаги, чтобы привести себя в порядок, натянул штаны.

— Ты как, малыш? — вернул на место задранный подол. Поправил вглубь выреза затисканную мной сисечку с торчащим сосочком. И чмокнул её в испачканную косметикой щёчку. — Лучше?

— Намного, — выдохнула она и засмеялась. Прикрыла лицо руками и заржала ещё громче. — Пиздец!

— Я же сказал, что могу помочь, — улыбнулся я в ответ.

Ну, пиздец не пиздец, а нам обоим понравилось.

Всё ещё улыбаясь, я открыл воду, помыл руки и, покосившись на своё отражение в зеркале, потёр короткий ёжик волос на черепе, покрытом шрамами: следами прошлого.

«Это след от мужских оби-и-ид…» — спел бы сейчас Колян.

Сраный ты Патефон! Нигде от тебя покоя нет.

— Ну, давай, малыш! — положил я ладонь на ручку двери и подождал, когда она на меня посмотрит. — Я позвоню?

— А ты знаешь мой номер? — удивилась она.

— Я же Моцарт. Я знаю всё, — я подмигнул.

Она кивнула. И дверь закрылась за мной с мягким хлопком.

Ну вот, теперь можно идти и с будущей невестой знакомиться!

Я довольно потёр ладони. Теперь можно и выпить, и закусить, и на дне рождения в честь её совершеннолетия погулять для начала, а там уже и представиться.

— Ну что там случилось, Коля? — встретил я Патефона, поднимаясь на третий этаж, где шло празднование.

— Я тебя что-то обыскался, — крутя носом, оглядывался он. Всё что-то вынюхивал, стервец. — А ты где был?

— Обосрался. Там скорую не моей будущей жене вызывали?

— Не, — хмыкнул он. — Мамане ейной. Тебе узнать, что с маманей? Будущая тёща всё же.

Я скривился. Да знаю я уже: сердечный приступ у неё, будущий тесть нашёл время, когда сообщать о своих проблемах.

Ободряюще хлопнул Патефона по плечу:

— Пошли, бро!

И вошёл в зал.

Глава 2. Евгения

А это ещё кто?

Я разочарованно выдохнула, глядя в приоткрытую дверь. Совсем не его я ждала, когда в украшенный зал вошёл незнакомый мужик в чёрном спортивном костюме. Высокий, здоровый, страшный, бритый под ноль. И вошёл как к себе домой.

С ним второй, длинный худой сутулый, что-то постоянно напевающий себе под нос и будто что-то вынюхивающий. Этого я здесь уже видела.

Что вообще этим людям надо на моём дне рождения? Неужели их тоже пригласил отец? Вот только уголовников мне не хватало! А выглядели они совсем как бандиты: главарь с черепом неандертальца и его шестёрка с золотыми зубами.

— Женечка, что там? Сашенька вернулась? А папа? — слабым больным голосом спросила мама.

В комнате рядом с банкетным залом, что нам предоставили как гримёрную для отдыха и переодеваний, пахло лекарствами. Мама лежала на винтажном диванчике, придерживая на голове мокрое полотенце. Занавески открытого окна трепал тёплый августовский ветер. С улицы нёсся шум проезжающих машин и голоса гуляющих по набережной людей. Из зала — негромкая музыка, смех, звяканье бокалов.

— Нет, мамуль. Ещё нет, — ответила я, улыбнувшись. Получилось вымученно, но как уж получилось, и снова уставилась в зал.

Мама поругалась с папой. Ей стало плохо, вызвали «скорую».

Сестра поссорилась с мужем, ушла с ним говорить и исчезла с концами.

Отец пошёл проводить врачей и до сих пор не вернулся.

Артур так и не появился.

И собаки, видимо, тоже не будет.

Как же я устала улыбаться и делать вид, что всё хорошо, мне всё нравится, я всем довольна, когда на душе скребут кошки.

Я посмотрела на молчащий телефон: Артур не позвонил и не написал. Мало того, даже не поздравил с днём рождения, что было особенно обидно. А ведь именно сегодня я собиралась представить его родителям, пригласила на праздник, ждала.

Да, мы поссорились. Да, он был обижен, что я сказала «нет», когда он уговаривал меня заняться сексом. И теперь намеренно меня игнорировал. Но у меня же день рождения!

Я тяжело вздохнула и плотно закрыла дверь.

— Шла бы ты к гостям, милая. Не надо тут со мной нянчиться. Ведь это твой праздник, — принялась мама сворачивать тяжёлое полотенце, разложив на груди.

Да уж, очень своевременное замечание и про «мой» и особенно про «праздник», когда половину приглашённых гостей я видела первый раз, а близкие переругались. Но маму ещё больше расстраивать не хотелось.

— А ты моя мама, — присела я у неё в ногах. — Твоё здоровье важнее. Не надо было тебе ехать. Ты же с утра себя плохо чувствовала.

— Я сейчас всё время себя плохо чувствую, моё солнышко, — вздохнула она. — Но это же не повод пропускать такой важный для тебя день. Не переживай. Это всё мой тиреотоксикоз, — приложила она руку к горлу. Некрасивое на её взгляд название «базедова болезнь» она намеренно не употребляла. — Операцию сделают и всё пройдёт.

— Надеюсь, — посмотрела я на экран молчащего телефона очередной раз.

— Не переживай за меня, — сжала она мою руку ледяной ладонью. — Всё будет хорошо. Всё… — её голос неожиданно сорвался, на глаза навернулись слёзы.

— Мам, ну ты чего? — потянулась я её обнять и прижалась щекой к холодному полотенцу.

— Какая ты у меня уже взрослая, — погладила она меня по спине и лукаво улыбнулась: — Кого это ты там всё ждёшь?

— Да так, — вздохнула я. Вот только она права: сколько уже можно ждать и надеяться! Нет, так нет. Я засунула телефон в карман.

Так хорошо с мамой. Но надо идти.

Чмокнув её в щёку, я встала. Расправила перед зеркалом платье. И как бы скверно ни было на душе, улыбнулась.

— Мам, из-за чего вы с папой поссорились? — поправив волосы, я посмотрела на маму в отражении.

Она махнула рукой и прикрыла глаза, чтобы снова не расплакаться.

— Ладно, не хочешь, не говори, — кивнула я.

В последнее время они с отцом так часто ругались и так редко объясняли мне, что происходит, что я устала спрашивать. Нравится им делать вид, что всё хорошо — пусть делают. Так уж у нас было принято: делать вид, что всё хорошо. Мы же Мелецкие. На нашем гербе гриф — символ власти, могущества и силы. Мы из древнего дворянского рода. И у нас всегда всё хорошо.

У нас надёжные друзья. Именитые родственники. И кто там ещё? Ах, да! Папины нужные люди. Это же для них заказали банкет на двести человек по поводу совершеннолетия его младшей дочери.

— Пойду хоть папу поищу, — взялась я за ручку двери.

Но выйти не успела: врезалась в жёсткую грудь отца.

— Ну, что тут у вас? Всё отлично? — с притворной весёлостью спросил он.

— Всё прекрасно, пап, — вскинула я вверх подбородок, вытянувшись по струнке. — Дочь сенатора Совета Федерации к продолжению встречи дня рождения готова. Золотая медаль и аттестат с отличием получены. Поступление в государственный университет произведено. Разрешите проследовать в зал для торжественного празднования?

— Отставить, — покачал он головой укоризненно. — Хочу тебе кое-что сказать, моё солнышко, — в его голосе звучала такая лживая мягкость, что холодок пробежал у меня по спине.

— Что-то ещё сказать, пап? — нахмурилась я. — Мы ждём чего-то ещё? Ты обещал подарить свой подарок к концу праздника. Ты сейчас о нём?

— Ну, раз ты спросила, — он потёр переносицу и не смотрел мне в глаза. И это был плохой знак. Очень плохой. — Да. Я решил подарить тебе мужа.

— Э-э-э…. Что? Мужа?! — не верила я своим ушам.

— Ты выходишь замуж, Евгения, — папа выпрямил плечи и посмотрел в центр моей переносицы, что было ещё хуже. Это значило, что возражения не принимаются. Что это не обсуждается: мой властный, строгий, требовательный отец уже всё решил за меня. — К концу вечера я представлю твоего избранника.

— То есть ты хотел сказать твоего избранника. Того, кого выбрал ты, а не я, или?.. — слабый огонёк надежды вспыхнул в груди. А вдруг Артур потому меня и не поздравил, что это он? Нет, я не ставила условий, что секс будет только после свадьбы, но вдруг он понял именно так? Вдруг мне потому заранее не говорили, что этот сюрприз — он?

Я вздрогнула: мама зарыдала в голос.

— Нет, ты не можешь, — качала она головой, прижимая к себе мокрое полотенце. — Ты не можешь так поступить, Игорь! Второй раз — не можешь.

Я вытаращила глаза: первый раз в жизни она ему возразила.

— Ты думаешь у меня есть выбор? — отец смерил её ледяным взглядом голубых, почти прозрачных глаз. Высокий, прямой, непреклонный. — После всего, что я тебе сегодня сказал, ты думаешь, я могу поступить иначе?

— Нет, — качалась она с чёртовым полотенцем в руках, словно меня хоронила: — Не-е-ет! Игорь! Ну не такой же ценой!

— А какой, Лена? — рыкнул он, зачёсывая назад рано начавшие седеть волосы, отдающие благородным серебром. — Какой?

И я уже готова была заорать, заставить их сказать, объяснить мне что происходит и что они от меня скрывают, но не успела. Дверь за спиной отца распахнулась и прозвучал бодрый голос сестры:

— Так. И что у нас тут? Чего орём?

Она посмотрела на каждого из нас, замерших в тягостном молчании.

— Ничего нового, — пожала я плечами. — Меня выдают замуж.

— М-м-м, — понимающе кивнула Александра. — И за кого?

— Понятия не имею, — села я на ближайший стул. — Но знаете, что? Празднуйте мой день рождения без меня. Я туда больше не пойду.

— Серьёзно? — усмехнулась Александра. — Неужели ты чем-то недовольна, солнышко? Неужели решила возмутиться? Неужели устала делать вид, что тебе всё нравится? — язвила она.

— Нет, не устала, Саша! Но я требую, чтобы мне объяснили, что происходит. Папа? — повернулась я к отцу.

— Ах ты требуешь! — не дала ему ответить сестра. — А, может, ты ещё потребуешь, чтобы тебе позволили выбрать самой? Заявишь, что тебя не имеют права отдавать на откуп какому-то «нужному» человеку, как поступили со мной? Или, может, попросишь, чтобы тебе разрешили выйти замуж по любви? Поздравляю, сестрёнка, ты наивная дура, если выросла в нашей семье и до сих пор на это рассчитывала! И поздравляю с помолвкой! Тебе сильно повезло, если он хотя бы не такой жирный и мерзкий как мой.

— Папа, он уже в зале? — с замиранием сердца спросила я.

— Да, он в зале. Вы скоро всё узнаете, — как отрезал отец и посмотрел на меня в упор. — А сейчас ты встанешь, пойдёшь к гостям и будешь праздновать своё совершеннолетие с тем размахом, какого заслужила. В лучшем ресторане города. С музыкальной группой, что пригласили специально для тебя. С шарами, запущенными в небо, фейерверком и вертолётом, что прилетит за тобой на крышу. С шоколадным фонтаном и тортом, который, кстати, вот-вот должны вынести. И чёрт знает, что там ещё придумал твой будущий муж. Поэтому сейчас вы все приведёте себя в порядок, — жёстко и коротко глянул он на маму и сестру. — И в зал!

— И в зал! — передразнила Сашка, взмахнув руками, когда за ним закрылась дверь. — Мам, да прекрати ты реветь. Толку-то? — фыркнула она. — Всё равно будет так, как сказал отец. Потому что всё и всегда бывает только так, как сказал отец.

— А ты где была? — устало встала я.

— Тебе не всё ли равно? — сестра смерила меня взглядом, полным злорадства и, глянув в зеркало, поправила вырез очень дорогого и очень красивого платья. Тоже красного, как и у меня, но совсем другого фасона. — Скажи, Жень, неужели ты и правда думала, что тебя ждёт другая участь? Неужели рассчитывала, что своё любимое солнышко отец пожалеет и выдаст замуж по любви?

— Ничего я не думала, — посмотрела я на неё упрямо и пошла помочь маме. Подала сумочку с таблетками и косметикой. И принялась укладывать её растрепавшиеся волосы. — Но кого бы отец ни выбрал, я не сделаю так, как скажет он. Не выйду замуж по его указке. И ни за что не поступлю так, как поступила ты — безропотно не соглашусь. Потому что я — не ты!

Она дёрнулась как от пощёчины.

— Ненавижу вас всех, — покачала головой, отступая к двери. — Ненавижу!

И выбежала, хлопнув дверью так, что мама вздрогнула.

Я закрыла глаза, чтобы не расплакаться. Но лишь потому не разревелась, что усиленно цеплялась за единственную мысль: а, может, это всё же Артур? Пусть жалкая, но надежда во мне ещё теплилась. Вдруг я его просто не заметила в зале?

По папиным меркам Артур был именно то, что надо. Старше меня на четыре года. Из хорошей семьи. В этом году поступил в магистратуру факультета международных отношений. Его отец был уважаемым серьёзным человеком. И вертолёт — это точно про него. Он такой романтик!

Я даже невольно улыбнулась.

Только как папа узнал? А, может, Артур сам попросил моей руки? Потому и просил никому не рассказывать про наши отношения, что хотел устроить грандиозный сюрприз?

— Всё хорошо, мам! — обняла я её худенькие плечики, закончив с причёской. — Всё будет хорошо. Я тебе обещаю. Мы же Мелецкие! Давай выпьем шампанского и пойдём веселиться! — я выхватила бутылку из ведёрка со льдом. — В конце концов, мне сегодня восемнадцать!

Я отпила прямо с горла и протянула ей бутылку.

— За тебя, моя девочка! — подняла она бутылку и открыла мне дверь.

Глава 3. Моцарт

— А вот и она! — раздалось в зале.

Зазвучали аплодисменты, и радостное возбуждение, с каким гости поднялись поприветствовать вернувшуюся именинницу, прокатилось по залу.

Её отец, стоявший напротив меня, кашлянул.

— Сергей Анатольевич, не поймите меня неправильно, но этот день очень важен для Евгении. В общем, я не стал ей пока ничего говорить… про вас. Вы не подумайте, все договорённости в силе, — спохватился он, пока я молча изучал его выбритую до синевы рожу.

— Тогда и вы не поймите меня неправильно, Игорь Вениаминович, — растянул я губы в улыбку. — Но и я немного подсократил заказанную вами программу. — Всю эту банальщину с шарами, вертолётами…

— Прилетит вдруг волшебник в голубом вертолёте… — замычал стоявший рядом Патефон.

— Но мы же дого… — хотел было возмутиться папаня, но осёкся под моим тяжёлым взглядом. — Да, да, я понимаю, — он сник. — Не мне вам указывать. Зря только я ей пообещал. Но с другой стороны собаку я ей тоже обещал, — он грустно вздохнул, — но так и не подарил.

— А как же я? Я же лучше собаки… — тут же пропищал мне на ухо Колян тоненьким голоском. За что и получил локтем под дых.

— Ресторан сегодня работает до последнего клиента только для вас, — радушно развёл я руками и гаденько улыбнулся. — Наслаждайтесь!

Ах ты хитрый старый хрыч, вляпавшийся в крупные неприятности! Ты решил, что я и правда устрою твоей дочурке полный блек-джэк с мадмуазелями и преферансом? Расстараюсь хер знает на сколько бабла ради чего? Чтобы у твоей взбалмошной дочурки с охуенными запросами была, блядь, днюха, которую из космоса видно? А не охуел ли ты, дядя?

— Инджой! — развёл руками на манер «Гуляют все!» Патефон, вторя мне. Но на его счастье вторил в сторонке, пугая своим гнилым металлоломом во рту гостей, и больше не лез под руку.

— Я скажу вам, когда, — неловко кашлянул отец моей будущей невесты.

— Нет, это я скажу вам, когда, Игорь Вениаминович, — с нарочито плотоядным интересом рассматривал я стройную девочку с балетной выправкой, принимающую поздравления и подарки.

Красное кружевное платьице. Длинная шейка. Светлые волосы, замысловато убранные наверх.

Приятная девочка. Миленькая. Улыбчивая. Совершеннолетняя, между прочим. Я, сука, два месяца ждал, когда ей стукнет восемнадцать. Два месяца наблюдал как она втайне встречается с дёрганным пучеглазым гандоном на дорогой тачке, что обиженно дул губы каждый раз, как она убирала его потную клешню со своей задницы. Два месяца видел, как выбегает довольная с экзаменов или плачет, думая, что её никто не видит. Два месяца думал: а нужна ли она мне, и хочу ли я во всё это ввязываться.

И решил — хочу.

Поэтому пусть её сраный папаша, продавший любимую дочурку за мои скромные услуги, подёргается, видя, как скользят мои бесстыжие глаза по её точёной фигурке и останавливаются в местах, куда ещё никто и не заглядывал.

Вдоволь напялившись, чтобы старый хрыч достаточно настрадался, я пошёл за столик, накрытый отдельно. Выпить, закусить, покалякать с парнями о своём.

— Не боишься, что он передумает? — тихонько шепнул мне Патефон, подсаживаясь рядом.

— Пф-ф-ф, — отломил я кусок чёрного хлеба и, опрокинув рюмку водки, занюхал. — Это он пусть боится, что я передумаю. Мне жену найти не проблема. А вот он свои проблемы без меня не порешает, — всё ещё рассматривал я девчонку. — Всё, что он может мне дать — это ввести в круг уважаемых людей, политиков, дипломатов, академиков каких-нибудь, да свою жалкую дочурку в придачу.

— В настоящую власть собрался?

— Пора вырастать, Коля, из коротких штанишек. Жениться по уму и делать политическую карьеру.

— А эта пигалица тебе чем поможет?

— Тем, что она приличная девочка из хорошей семьи. А они там, знаешь, все как друг за друга держатся, как кичатся происхождением, дворянскими корнями, родословными. Как, сука, заводчики собак. Вот и создаст мне нужный имидж.

— Имидж ничто. Жажда всё! — продекламировал он, наполняя рюмки водкой. — И в серьёзные неприятности влип дядя?

— О, да! Дядя в глубоком-глубоком анусе, — усмехнулся я, глядя как именинница легко порхает по залу. Как непринуждённо переходит от одной группки гостей к другой. Как раскраснелась, разволновалась, и, чёрт возьми, хороша. Свежа, юна, прекрасна… — Нищета, позор, унижение. Тюрьма — вот его будущее без меня.

— Тюрьма — козёл. Я это точно знаю…

— Угу, статья с конфискацией имущества, — довольно поскрёб я щёку, позвал мальчишку, что выполнял мелкие распоряжения и шепнул свою просьбу ему на ухо.

— И ты взялся порешать его проблемы? — спросил Патефон, когда парнишка убежал.

Растянутые в улыбку губы стали моим ответом, когда я встал.

Конечно, я уважал своих людей, но, если бы рассказывал им всё, что задумал, давно был бы в такой же жопе как этот недоЛанистер, что вынужден продать дочь за долги.

И я встал, потому что моей просьбой мальчишке была медленная композиция: пощупаю своего купленного цыплёнка немного.

В прямом и в переносном смысле.

Я пересёк зал и церемонно пригласил именинницу на танец.

Глава 4. Евгения

Вот чёрт!

Я беспомощно оглянулась, ища спасения.

«Я же могу отказаться?» — уставилась на отца. Я не хочу танцевать с этим неандертальцем. Он наверняка оттопчет мне все ноги. Фу, он воняет водкой. Он припёрся в спортивном костюме на праздник. Он…

Он устал дожидаться, пока я получу одобрение отца, что так на меня и не посмотрел, и просто сгрёб в охапку своими лапищами и вывел в центр зала.

Проклятье! Я выпрямила спину под его горячей пятернёй. Я вытянулась в струнку, стараясь как можно меньше его касаться. И со всей силы отворачивалась. Во-первых, потому, что он был мне глубоко противен. А во-вторых, он мне мешал.

Мне в голову пришла идея, что я ведь просто могу попросить «жениха», выбранного мне отцом, от меня отказаться. Вдруг он не знает, что я против? Что у меня есть Артур? Я просто объясню ему, что люблю другого, что это будет большой ошибкой с его стороны настаивать на свадьбе, ведь у нас ничего не получится.

Я обязательно найду что сказать, только надо выяснить кто он.

И я намеренно обошла весь зал, побеседовав с каждым возможным кандидатом без обручального кольца на пальце и выбрала троих.

Вон того с залысинами, постоянно поглядывающего на часы.

Едва не ткнувшись в грудь своего партнёра, я развернула голову в другую сторону. Да, второй тоже был на месте: давно не стриженный и похожий на заросшего пуделя дяденька в клетчатом пиджаке.

И третий, самый перспективный, с которым сейчас разговаривал мой отец: в дорогом костюме, приличным брюшком и блестящим носом. Этот коротышка был похож на банкира или юриста. А ещё немножко на Пьера Безухова. Он мне этим даже понравился, но замуж за него я всё равно не пойду. В конце концов, мы не в восемнадцатом веке живём, и я совершеннолетняя. Как бы ни разозлился отец.

Я гордо вскинула подбородок и скосила глаза в сторону.

— Ты кого-то ищешь? — спросил неандерталец, когда я третий раз повернула голову. Конечно, на «ты». Другого я и не ожидала.

— Ищу. Моего будущего жениха, — приподняла я глаза, и упёрлась взглядом в его губы. Неожиданно красивые. Ярко очерченные, полные, чувственные. Они дёрнулись в улыбку и складочка по центру нижней, что делила её припухлость пополам, стала почти незаметна. Но, пожалуй, это всё, что было в нём привлекательного.

Ну-у-у, разве что ещё голос.

— И как? Есть успехи?

Низкий глубокий бархатистый и насмешливый.

— Вам не всё равно?

— Ну не молчать же, — усмехнулся он.

— Ах, ну да, — сделала я усилие, чтобы ещё немного отодвинуться от него. Но в ответ его рука, что лежала на моей талии, так прижала меня к бёдрам, что я задохнулась от возмущения.

— Вы не могли бы… — выдохнула я.

— Что? — сделал он вид будто не понял.

— Немного ослабить свой захват?

— Тебе неудобно? Неловко? Неприятно? — явно издевался он.

Мне противно, чёрт побери! Мне… Проклятье! Щёки вспыхнули. Я резко вспотела, потому что в ужасе почувствовала, что лобком упираюсь в то, что у него в штанах.

— Это неприлично!

— Правда? — нарочито удивился он. — Тебе стыдно? А так?

Он положил руку на мою ягодицу.

Скотина! Я покраснела до кончиков волос. Я хотела провалиться сквозь землю.

— Да как вы смеете! Уберите немедленно… руку, — зашипела я. Свинья! Он позорил меня на собственном дне рождения. Ещё и смеялся надо мной?

— Попроси.

— Уберите, пожалуйста, руку. Простите, не знаю, как вас зовут.

— Сергей, — улыбнулся он. Рука его словно нехотя переползла на талию. — А ты? Екатерина?

— Вообще-то Евгения. И часто вы ходите на дни рождения к людям, даже имени которых не знаете? — вздёрнула я подбородок. Всё клокотало у меня внутри от возмущения, но он словно не замечал.

— Никогда не хожу. Значит, Женька?

— Для вас Евгения Игоревна. И танец закончен, — попыталась я вырваться.

С таким же успехом я могла бы попытаться забрать добычу из пасти льва.

— Он закончится, когда я тебя отпущу. А я ещё не закончил.

— Что не закончили? Нашу милую беседу? — вцепилась я в его плечо ногтями со свей силы, как только могла, в надежде, что ему станет больно и он хотя бы скривится.

Но на его мощной шее только дёрнулся кадык, когда он сглотнул, и всё.

— Кого же ты выбрала себе в женихи, Евгения Игоревна?

— Того, кого выбрала бы я, к сожалению, нет в этом зале, — устала я впиваться в него ногтями и выдохнула в бессильной злобе.

— Да, зря ты так напрягалась. Это бесполезно — пытаться сделать мне больно, — усмехнулся он. — И как его зовут? Того, кого нет в этом зале?

— Его зовут Артур. Всё? Вам всё рассказать?

— Нет, только про Артура. И кто у нас Артур? — наклонился он так, словно хотел что-то сказать мне ухо. Но вместо этого глубоко вдохнул. Чёрт, он меня нюхал! Животное! — Вкусно пахнешь. Сладко, — горячо выдохнул в шею.

И я совсем этого не хотела, но постыдно покрылась мурашками.

Он увидел, довольно улыбнулся.

Это становилось похоже на пытку. А эта песня, что исполняла группа на сцене, словно стояла на бесконечном повторе: я точно слышала, что они начали куплет заново.

— Так что там на счёт Артура? Он тебе нравится? Ты его любишь?

— Сергей!

— Тебе лучше ответить. И лучше правду, — снова наклонился он к моей шее, то ли угрожая, то ли играя со мной как кошка с мышкой. — И чем быстрее ты это сделаешь, тем короче будет танец.

— Да, я его люблю. Возможно, это он сделает мне предложение. Я не уверена. Но лучше бы это был он.

— Почему?

— Потому что не хочу расстраивать папу, не хочу был неблагодарной, но, если отец выбрал жениха по своему вкусу, мне придётся. Замуж за другого я всё равно не выйду. Ни за что! — выдохнула я.

Он улыбнулся. Улыбнулся криво и самодовольно. Я с опаской подняла на него глаза. Его взгляд встретил мой в упор. И мне стало не по себе.

До чего же неприятный тип. Наглый, самоуверенный, бесцеремонный.

— Зачем же ты его искала? Своего будущего жениха? Если это не Артур. И лучше тебе…

Я выдохнула. Мог не напоминать, я с первого раза поняла: мне лучше ответить.

— Хотела попросить от меня отказаться. Объяснить, что это будет ошибкой. Что я люблю другого, что я…

Чёрт! Он снова меня смутил, буравя тёмным опасным взглядом.

— В общем, мы не будем счастливы, — отвернулась я.

— Нет, — прошептал он, наклонившись. Это прозвучало как ответ.

Он разжал руки. Музыка как по щелчку пальцев стихла. Я дёрнулась: что?

— Я думаю, он скажет «нет». Так что не трать зря слова, — сделал шаг назад. — Спасибо за танец. С днём рождения, Евгения Игоревна. Твой торт!

Он кивнул. Я обернулась. Освещение вдруг погасло, словно именно он всем этим дирижировал. В зале ахнули. И в глубине коридора показался свет: дрожа свечами, выехал торт. Большой трёхэтажный торт. Нарядный, сказочный.

Сердце замерло, когда он остановился передо мной.

Что же загадать? Что загадать? Я оглянулась.

Пусть это будет Артур?

Набрала полную грудь воздуха. Нет.

Пусть я выйду замуж по любви!

И задула все свечи до одной.

Глава 5. Моцарт

— Сергей, Тоцкий звонил, — встретил меня в коридоре Нечай, человек ответственный за сбор долгов.

Я только вышел из зала. И не сказать, чтобы злой, просто с чувством глубокого разочарования и какой-то тоски. Наивная бесхитростная девочка. Да, хорошенькая. Да, совсем тепличная. Не глупая, но такая трогательно серьёзная и правильная, что зубы ломило. Белёк. Вот кого она мне напомнила. Новорождённого детёныша байкальской нерпы. Безобидный, послушный, простодушный щенок. А чего ещё я ждал от сопливой девчонки? Чего я вообще ждал?

— Он что деньги нашёл, Тоцкий? — притормозил я.

— Нет, он просит о встрече. Говорит, это важно.

— Вот когда найдёт, тогда и встретимся, — обошёл я Нечая и побежал вниз по ступенькам. — Дай ему три дня. И это крайний срок!

Патефон выскочил из-за угла как чёрт из табакерки.

— Заканчивайте там эту бадягу со сватовством без меня, — отдал я распоряжение на ходу. — Пусть папаша ей всё объяснит. И везите девчонку ко мне. Там заприте. И глаз не спускать!

— А ты куда? — не удержался он от вопроса.

— Коля, — резко затормозил я и развернулся. — Если бы я хотел, чтобы ты это знал, я бы тебе сказал. А раз я не сказал, то не надо спрашивать. Если что, я на связи.

Я едва хлопнул дверью кабинета, когда зазвонил телефон.

— Ну что там? — ответил я парню «в поле», что собирал инфу, которую иначе никак не добыть и присматривал за «объектами», в общем работал у меня оперативником. Звали его Шило. Над ним подшучивали: шило в жопе не утаишь. Очень активный был паренёк, с шилом в заднице. — Новости есть, Андрей?

— Хуёвые, Моцарт. Пучеглазый гандон Артур сперва зависал у бабы на хате. Ебал её там и в хвост и в гриву, два дня из дома не выходили. И лучше бы не выходили. Но он решил прокатить её на своей дорогой тачке с ветерком. В итоге устроил ДТП на трассе. На скорости больше двухсот километров влетел в попутную машину. Обе улетели с дороги, ещё и фура из-за них в кювет ушла. Чудом никто не погиб. «Скорые» только разъехались, говорят, состояния у всех стабильные.

Я выдохнул.

— Вы там были? Сняли?

— Неслись за ним. Приехали на место ДТП первыми.

— А что за баба?

— Какая-то модель. Прилетела неделю назад из Лондона. Познакомились в клубе. Судя по купленным билетам, ей через три дня обратно.

— Ясно, — кивнул я. — Держите меня в курсе.

Хм… Гандон он и есть гандон.

Я упёрся руками в подоконник, глядя на огни города на том берегу, злорадно усмехнулся и передразнил блеящим голоском: «Я люблю его. Возможно, это он сделает мне предложение». Ага, сделает. А потом догонит и ещё раз сделает.

И вот теперь я был зол. Вообще и особенно на всех этих мальчиков и девочек, что носятся на купленных на папины денежки Бентли и справляют совершеннолетия с размахом «Оскара».

Любит она его! Что бы ты знала о любви, деточка! Что бы ты знала!

Я ударил кулаком в стену, повернулся и… замер.

Это ещё что за хрень?

На рабочем столе белел на конверт.

В груди неприятно запекло от нехороших предчувствий.

Край плотной бумаги разорвался грубо и неровно. И сердце пропустило удар.

Распечатанная фотография. С того места, что я хотел забыть. Того человека, что снился мне в страшных снах. Человека, в смерти которого винили меня.

— Проклятье! — скомкал я лист.

Сраное дерьмо!

— Мне записи с камер, — звонил я на пост охраны. — Коридор второго этажа у моего кабинета. За последние сутки. Всех, кто уходил-приходил. Сейчас!

И рванул на секретный этаж.

Да, да, на секретный. Это с наружи фасад был сделан так, что, если считать по окнам — восемнадцать этажей. Три нижних, в отдельно стоящем здании буквой «П» — ресторан и офисы. В свечке небоскрёба, построенного внутри буквы «П» — всё остальное: бассейн, спортзал, гостиница, на верхнем этаже — смотровая площадка с баром, на крыше — вертолётная. Но на самом деле этажей было девятнадцать.

И на секретном этаже, заставленном серверами, и шла вся работа.

Всё, что я хотел знать или не хотел. Всё, на чём держался мой авторитет и бизнес.

Информация.

Да, в основном полученная незаконным путём. Ну а кто говорил, что это легко?

— Запустите поиск вот на это всё, — швырнул я на стол смятый лист и разорванный конверт. — Всё по сочетанию моего имени с любыми словами из этого дела. По аналогам, синонимам, интуитивным заменам.

— Когда не Моцарт, а Бетховен или Шопен? — уточнил Руслан, глава «технического отдела», расправляя лист.

— Особенно так, — кивнул я. — В общем, ты знаешь. Личную переписку, любые разговоры, и всё остальное. По всей базе, — сказал я с нажимом, имея в виду, что моя команда тоже туда входит. Вся.

— Я понял, шеф, — кивнул Руслан, рассматривая фотографию.

И я почти уже поднял задницу с его стола, когда пророс второй раз за сегодняшний день.

— Погоди-ка, — забрал я лист. Но вслух только выматерился.

Сука! Этой фотки нет в уголовном деле! Её сделали даже не менты. Но кто?

— Найди мне эту падлу хоть из-под земли, — я понизил голос. — Только очень тихо.

— Да, шеф, как всегда, — кивнул парень и забрал у меня бумагу, чтобы отсканировать.

Кто-то решил поднять дело — я посчитал в уме: мне было двадцать три, сейчас сорок — семнадцатилетней давности? Но зачем? Припугнуть? Надавить? Намекнуть на мои слабые места?

Но почему именно сейчас? Когда я и так собирался отходить от дел?

Дырявые трусы!

Покачиваясь в кресле, я думал и кусал большой палец. Знаю, плохая привычка — тянуть в рот грязные руки, но выходило непроизвольно. Я дирижировал, когда у меня был план. И грыз палец, когда у меня его не было.

Что это, блядь за нахуй? Конфликт интересов? Я кому-то перешёл дорогу? Полез не в свою сферу влияния? Наступил кому-то на больную мозоль?

Я перебирал в памяти всё, чем занимался последние месяцы, когда в кармане снова зазвонил телефон.

— Что значит девчонка сбежала? — подскочил я и, честное слово, зарычал. — Как она могла сбежать?! Куда?! Стой там, где стоишь, я сам с этим разберусь! — рявкнул я.

И очередной раз хлопнул дверью, выскочив из кабинета.

Глава 6. Евгения

Чёрт! Как высоко!

В распахнутое окно ударил порыв ветра, и я отпрянула. Створка стукнулась о стену. Штора надулась пузырём. Но, замирая от ужаса, я снова перегнулась через подоконник и выглянула наружу.

Прыгать отсюда, конечно, высоковато. Но если пройти по выступу стены до газовой трубы, та должна выдержать: вешу я немного. Потом, там, где она уходит коленом вниз, можно спуститься ещё на шаг ближе к земле. А там уже не выше моего роста — спрыгну.

И если что-нибудь сломаю, например, шею — даже хорошо. Потому что за этого неандертальца я замуж не пойду!

У меня аж волосы встали дыбом, когда я вспомнила его ухмыляющуюся рожу.

Я потёрла покрывшиеся мурашками руки. Лучше из окна головой вниз, или с моста в реку, чем за этого уголовника.

Никогда не думала, что это скажу, но, честное слово, когда отец сказал, что я должна выйти замуж за того, с кем только что танцевала, я подумала он выжил из ума. Что мы просто этого не замечали, но на самом деле он не в себе, глубоко и давно не в себе, раз решил, что выдать дочь замуж за бандита — правильно.

Да пусть тот хоть сто ресторанов держит. Пусть его зовут хоть Чайковским, хоть Гайдном — нет! Ни за что!

Когда всех пригласили на крышу смотреть фейерверк, я вспомнила про обещанный вертолёт и решила, что именно там меня вежливо и пригласят прокатиться в один конец. Тогда и решила бежать.

Так и оказалась в этой комнате — кладовке, раздевалке, не знаю — главное, на первом этаже и с окном. И раз мне так повезло, что окно без решётки, значит, я всё правильно делаю. Окажусь на свободе, а там придумаю куда бежать.

Я мысленно перекрестилась и встав на четвереньки, развернулась к окну спиной.

Аккуратно опустила одну ногу, нащупывая опору. Господи боже, только бы не навернуться! Перехватила руки. Приставила вторую ногу.

Ветер подхватил платье, обнажая ноги до белья. Холод от стыда и ужаса пронзил до костей. Но это ничего. Это внутренний двор, здесь меня никто не увидит. Схватившись за трубу, я опустила ногу. Нащупала опору. Здесь нико…

— Смелее, Евгения Игоревна! Не бойтесь, я поймаю! — прозвучал снизу знакомый голос.

О, чёрт! Я замерла и закрыла глаза в ужасе. Мало того, что он стоял внизу и мой побег не удался. Оттуда открывался такой шикарный вид под платье, что я покраснела в цвет него.

— Нет, вниз всё же лучше, — прокомментировал он мою попытку вернуться в окно.

Проклятье! В открытом окне уже лыбилась рожа Золотозубого.

А Неандерталец стоял прямо подо мной и даже поднял вверх руки.

— Давай, Евгения Игоревна! Вот так. Хорошо. Аккуратно развернись. Возьмись за трубу другой рукой. Перехватывайся! — то ли советовал, то ли командовал он. Но особо выбора у меня не было — я подчинялась. — Теперь отпускай руку! Отпускай! Я поймаю, не бойся! Давай!

И я… отпустила.

Рухнула в его объятия, и, подхваченная его сильными руками, закрыла глаза от стыда. Или от ужаса.

— Отпустите! — дёрнулась я, когда поняла, что ставить на землю он меня не собирается.

— У-у, — отрицательно покачал он головой. — Раз добровольно не пошла, отнесу. А потом поедешь под конвоем.

— Я никуда с тобой не поеду! — вырывалась я.

— Меня там и не будет, — перекинул он меня через плечо, выбив воздух из лёгких. — А будешь дёргаться, получишь по попе, — он назидательно и так громко клацнул зубами, что я испугалась: он и правда вцепится в мою задницу, что была не так уж и далеко от его лица.

— Вы не имеете права! — лупила я его кулаками.

— Ты же помнишь, что я тебе говорил? — перехватил он меня удобнее, слегка подкинув. — Не пытайся сделать мне больно. Это бесполезно.

— Это незаконно!

— Девочка, я бандит, мне можно, — то ли и правда возражал он, то ли отшучивался, так издевательски звучал его голос.

— Я не согласна! — крикнула я.

— Я знаю, — снял он меня плеча и одним уверенным движеньем посадил на сиденье в машине. — Но, поверь, выбора у тебя нет.

— Я не выйду за вас замуж! — последнее, что я успела крикнуть ему в спину.

Он остановился. Развернулся.

— Об этом мы поговорим потом. А пока веди себя хорошо. Иначе тебя свяжут и заткнут рот. А это, мягко говоря, не очень приятно.

Один из его людей сел рядом. Они зажали меня с двух сторон. И Моцарт сам захлопнул дверь и махнул водителю.

Моцарт! Да кем он себя возомнил!

Я пнула одного из конвоиров. Но тот глянул так, что я передумала дёргаться. Кто его знает какие на самом деле он дал на мой счёт распоряжения.

Решив не рисковать, я затихла. И сосредоточилась на том, чтобы запомнить дорогу.

Но то ли водитель петлял намеренно, то ли мы ехали по задворкам — ни одного знакомого здания не попалось на глаза. Я так и не поняла где мы и в каком направлении едем.

Сердце ушло в пятки, когда машина остановилась в подземном гараже.

Меня вывели, повезли на лифте и даже не скрывали, что на последний этаж.

Толкнули в комнату. В двери провернулся ключ.

Моя мышеловка захлопнулась.

— Сергей, нам бы поговорить, — последнее, что я слышала с улицы, перед тем как Моцарт захлопнул дверь машины.

— Вы не вовремя, господин Тоцкий. Но раз потрудились приехать… — ответил ему Моцарт.

Тоцкий. Где я слышала эту фамилию?

Глава 7. Моцарт

— Сергей Анатольевич, вы можете меня убить, но я не найду денег, — осунувшийся небритый мужик с противными тараканьими усиками под носом, ещё недавно первый заместитель председателя Госстройнадзора, а ныне безработный Алексей Владимирович Тоцкий сидел передо мной на стуле, пытаясь удержать трясущиеся руки.

— Мёртвый должник — плохой должник. Он ничего не заплатит, — закинул я ногу на ногу, глядя на его болезненный тремор. — А знаете, почему у меня нет должников, господин Тоцкий? Потому что со мной не бывает варианта «не заплатить».

— Ну значит, можете отрезать от меня каждый день по кусочку. Так работают ваши головорезы? — оглянулся он на Патефона. Ковыряя в зубах надломанной спичкой, тот молчаливо подпирал стену. — Но я не найду пятьдесят миллионов, чтобы заплатить чужой долг.

— Налей-ка ему водки, — кивнул я застывшему стату̀ей Коляну, устав смотреть как мужик мучается, и встал. — А сколько найдёте, господин Тоцкий?

— Я не брал эту взятку! Не брал, Сергей Анатольевич. И я банкрот, — смотрел он на меня глазами побитой собаки.

Злой, кусачей, и наглой когда-то собаки, которой он был, когда сидел на цепи с полной миской корма при хозяине. Но сраный пёс решил надуть всех, и возомнил себя Колобком, что от бабушки ушёл, и от дедушки ушёл. Бывший зам Госстройназдора решил свалить всё на строительную компанию, что якобы и взятку ему не давала и исчезла с деньгами клиента. Только мы же все знаем, чем закончилась сказка про Колобка.

— Мои счета пусты.

— Что же вы тогда здесь делаете, Алексей Владимирович? Между делом заскочили в ресторанчик поужинать? — я слегка склонился над ним. — Кому вы врёте, господин Тоцкий? Я же не мэр, которому можно преданно заглянуть в глаза, и он позволит уйти в отставку добровольно, вместо того, чтобы вышвырнуть с позором и сообщить о ваших грязных делишках прокуратуре.

Я показал глазами на протянутый ему стакан.

— Спасибо, я не буду, — покачал он головой.

— А я не спрашиваю. Пей! Или я лично вылью его в твою лживую глотку.

Смотреть на то как он давится я не стал, отвернулся. И только слышал, как стучат по стеклу зубы, пока он испуганно глотал водку.

— Я напомню, — развернув, я оседлал стул перед его опухшей харей и сложил руки на спинку. — Ты был так напуган, мудак, грозящим уголовным делом за вымогательство и получение взятки, что прибежал с мокрыми штанишками, обещая золотые горы только за то, чтобы тебя выпустили за границу. Прибежал ко мне. Как к последней инстанции. Потому что пожадничал и попался. Потому что дружки тут же отдали тебя на съеденье, чтобы самим выйти чистенькими из воды. И, заметь, я открыл тебе границу, и попросил вернуть, что взял, плюс скромную сумму за свои услуги. Очень скромную по сравнению с теми тремя миллиардами, что ты положил в карман за семь лет, обдирая на своей высокопоставленной должности строительные компании. Но ты и тут пожадничал, кретин. За мои слуги заплатил, а вернуть должок забыл. Заладил песенку про белого бычка: я не брал, я не брал, это всё строители, — передразнил я. — И рванул куда, Алексей Владимирович, что-то я запамятовал? Где там ты начал строить гостиничный комплекс? В Черногории? В Сербии?

— В Хорватии, — сник он.

— Жадность всё же смертный грех. И мне жаль, что пришлось вмешаться и всё же остановить тебя, сукин ты сын, на границе, — усмехнулся я. — Уже не без участия Следственного Комитета, конечно. Но, знаете, господин Тоцкий, вы не первый, и не последний, кто пытается меня надуть. Мне это даже порядком наскучило. Но, как и у всех остальных, выхода у вас нет: я не делаю исключений. Пятьдесят миллионов придётся выложить. Брал ты их или не брал — мне без разницы. Но теперь к ним прилагаются ещё тридцать, которые ты точно брал. У господина Мелецкого. А к ним — добровольная и чистосердечная помощь прокуратуре.

Он сглотнул сухим горлом и посмотрел на меня с ужасом.

— Вы же понимаете, что я и рта не успею открыть…

Руки у него дрожать перестали. Но на мертвенно-бледных обрюзгших щеках румянец пропал окончательно. Тараканьи усики печально сникли.

— Тогда пусть вас успокаивает, что ваша семья в безопасности и обеспечена на всю оставшуюся жизнь. А вас похоронят с почестями на каком-нибудь элитном кладбище и… сложат о вас легенды. О вас и вашей разводной схеме. У меня всё, — кивнул я головой, чтобы очистили помещение.

— Дайте мне ещё немного времени! — крикнул он, когда его «пригласили» к двери.

— Хорошо. Ваше время пошло̀, господин Тоцкий. Три дня или свои деньги я возьму сам. Может быть, мне принесёт их ваша жена. Или… дочь.

— Вы не посмеете! — забился он в руках «группы сопровождения».

— Конечно, посмею, — устало расправил я ноющие плечи, когда его увели.

Уже посмел.

Мои люди уже съездили в Хорватию. Уже мило побеседовали с женой. И уже привезли бы несчастные миллионы, если бы перед ними стояла такая задача…

— И могли бы привезти ещё столько же сверху за то, чтобы муженёк не возвращался. Никогда. Ах ты блин! — закряхтел я, когда Элька так вывернула руку, заканчивая массаж, что меня прострелило аж до копчика. — Но мне надо, чтобы они с женой перепугались до усрачки. И чтобы жёнушка утрясла этот вопрос со своим любовником, что теперь занял пост мужа.

— Не вставай! — пригвоздила меня Эля пальцами к массажному столу, ткнув между лопаток. — Ещё иголки поставлю. Переусердствовал ты всё же в качалке.

Она открыла и закрыла ящик. Поменяла в плейлисте музыку на более сонную, а потом только спросила:

— Она что, решила пришить муженька?

— Это она с перепугу, — усмехнулся я, пялясь в пол. — Но горжусь своими «переговорщиками». Профессионалы! Так красиво подвели, что теперь эта запись, как она «заказала» мужа, заставит её ещё сильнее стараться. Честно говоря, я рассчитываю, что оба её ёбаря: и муж, и любовник, и без неё между собой договорятся. Один другого возьмёт в долю в Хорватии: тот, что сейчас стал замом, должен же где-то безопасно отмывать отжатые у честных предпринимателей денежки. Так почему бы не вместе с прежним замом? А у опального тоже остались ещё тузы в рукаве, чтобы того прижать. Точно договорятся! Выбора у Тоцкого нет.

— И это то, что тебе надо: чтобы выбора у него не было?

— Именно то, — скромно подвёл я итог. И не стал уточнять, что на самом деле он промежуточный.

— И твоя прокураторша опять останется ни с чем? — хмыкнула она.

— Эля, не ревнуй, — улыбнулся я и дёрнулся, когда она вонзила в копчик первую иголку. — Ай! Злыдня! Моей прокураторше и без этих чинуш пока работы хватает. Немножко простимулирует Тоцкого и всё. — И я тебе тысячу раз говорил: не ревнуй! Она заместитель прокурора города. Она нужна мне.

— Это ты нужен ей, Серёж. Это её когти? — ткнула она в плечо.

— Что? — не понял я, о чём она говорит и приподнял голову.

Ах ты мелкая зловредная засранка, Евгения Игоревна! Мало того, что пыталась сбежать. Ещё и от ногтей, что вонзила мне в плечо во время танца, остались синяки. И, может, девчонка и была наивной, но бесхарактерной её назвать точно нельзя.

— Это другое, — выдохнул я, возвращая лицо в очко массажного стола. — Будто ты не знаешь!

— Знаю. От этого веет… горечью, — нежно коснулась она пальцами кожи, провела по синякам. — Прощанием. Утратой. Предательством… Любовью.

— Эля, прекрати! — дёрнул я плечом. — Оставь эти пророчества для своей паствы. Ясновидящая Целестина мне сейчас нахер не нужна. Как и эти иголки, — я сел и, извернувшись, выдернул всё, что она в меня понавтыкала. — Иди сюда, — подтянул я её за руку и зажал между ног. Подхватил за шею, убрал прядь прямых тёмных волос, что всегда скрывала половину её лица и посмотрел на шрам.

Глубокий некрасивый шрам, что пересёк её лицо от брови, через веко и всю щёку. Шрам, на который она только мне и позволяла смотреть.

— Не дури, Эль, — выдохнул я в её приоткрытые губы.

Желание прокатилось по телу штормовой волной, когда я их коснулся. И накрыло с головой, когда она ответила на поцелуй. Дыхание сбилось к чертям. Её тонкий халат полетел туда же. И массажный стол опасно заскрипел ножками по полу, принимая её спину.

Моя сладкая девочка! Моя! Сладкая! Девочка! Думал я в такт толчкам и её подмахивающим ягодицам. Сладкая. Горячая. Ненасытная. Сумасшедшая.

Были дни, когда мы не вылезали из постели сутками. Мы и сейчас не ограничились одним разом на массажном столе. Я унёс её в спальню. И, откровенно наслаждаясь её гибким телом, её жадными ласками и сладострастными воплями, думал о том, что не могу её потерять.

Правда когда-то я так же думал, что никогда не воткну в неё свой член.

Я не хотел, чтобы так случилось. Ведь она всегда была моим лучшим другом и компасом… по которому я шёл почти вслепую, куда бы он ни показывал. Но это уже потом.

Ей было семь, и она просто жила в соседней квартире. А мне двенадцать, когда однажды я пришёл из школы и увидел их дверь открытой. Всюду милиция, врачи, какие-то посторонние люди. Все искали девочку, дочку, но никто не догадался заглянуть за шторку на кухне.

От страха она не могла издать ни звука и боялась пошевелиться, сидя в луже крови с разрезанным лицом. В луже крови её матери. Отец напился до белой горячки, убил мать, покалечил дочь и выпрыгнул с балкона под ноги прохожим. Они и вызвали помощь.

Но оттого, что её нашёл именно я, с того дня я словно чувствовал свою ответственность за неё. Я приходил к ней в больницу. Я присматривал за ней в школе. Я стал самым частым гостем в их с бабушкой квартире. А она ходила со мной в консерваторию, слушала мои трели на скрипке, сидела на скамейке в спортклубе, пока я отрабатывал удары на груше или на чьей-нибудь физиомордии и смеялась над моими шутками.

Она всегда была рядом. Даже когда мы выросли. Даже когда я неожиданно женился. И она была рядом… когда убили мою жену.

Мне было двадцать три. Я был самым перспективным бойцом в бандитской группировке Луки. Правой рукой Вадима Лукьянова, которого боялся весь город. Того самого, фото чьей залитой кровью рожи с остекленевшими глазами мне сегодня прислали в конверте. А моя жена ждала ребёнка…

— Ты знаешь, — лёжа рядом, я пальцем рисовал узоры на Элькиной спине, — я сегодня увидел у «МOZARTа» Скорую и меня словно с головой макнули в кипяток. Всё вдруг всплыло перед глазами так ярко, словно случилось только что.

— Не удивительно, ты ведь снова собрался жениться, — смотрела она на меня одним глазом. Смотрела так, словно заглядывала в бездонную пропасть.

— Эля, — покачал я головой. — Не смей смотреть в моё будущее!

И, может, кто-то и не верил в её способности, только не я. Целестина была ясновидящей. Или экстрасенсом. В общем, по хер как это называется, это был факт.

— Она нас разлучит, Серёж, — спокойно сказала она, словно уже давно это знает.

— Кто?

— Твоя будущая жена.

— Никто нас не разлучит, не выдумывай, — поцеловал я её в плечо.

— Уже… разлучила.

— Эля!

И я много чего хотел сказать, но зазвонил телефон.

Она многозначительно улыбнулась и молча подала трубку.

— Что?! — я буквально подскочил с кровати, слушая, что моя Кавказская пленница бьёт посуду, ломает мебель и грозится вскрыть себе вены. — Ладно, сейчас приеду, — выдохнул я, но там всё говорили и говорили, пока я не заорал: — Я сказал: сейчас приеду!

Проклятье!

Я схватил штаны под немигающим взглядом моей провидицы.

— Только не говори, что это был последний секс, — прыгал я на одной ноге.

— Не последний, — подала она мою футболку.

— Ну и слава богу! А остальное — неважно, — чмокнул я Эльку в щёку.

Она укоризненно покачала головой. Да шучу я, шучу. Кто, если не она, знала, что секс, конечно, был восхитителен, но это последнее, что нас связывает.

Я сбежал вниз по ступенькам и на ходу набрал водителя:

— Антон, я помню, что тебя отпустил. Но ты мне нужен. Срочно.

И назвал адрес.

Глава 8. Евгения

Чёртов Неандерталец всё же успел увернуться от брошенной вазы.

— Ты охренела что ли? — шарахнулся он в сторону, когда та разлетелась вдребезги. — Так можно и покалечить, между прочим.

— Может, я и хочу тебя покалечить! — швырнула я статуэтку, что стояла рядом. Но та была из металла, звонко ударилась о дверь и приземлилась в кучу пасты на полу, что мне принесли на ужин.

— А мне сказали, что ты собралась вскрыть себе вены. Ты уж как-нибудь определись, — хмыкнул он.

— Ты ещё смеёшься? — выдохнула я в гневе. — Ты ещё позволяешь себе смеяться!

— Ну не плакать же, Евгения Игоревна! Не вижу вообще никаких трагедий, чтобы так убиваться, — поднял он перевёрнутый стул и сел. — Сядь, успокойся. Поговорим.

Я притулилась на краешек кровати, тяжело дыша. Но не потому, что так сказал Моцарт. Просто устала. Два часа бегаю тут как зверь в клетке.

Сначала я пыталась орать. Но где там! Наверно, это было самое высокое здание в городе, а я на последнем этаже — хоть заорись: никто не услышит. Потом пыталась топать, но оказалось квартира двухуровневая и подо мной всё равно апартаменты Моцарта. Ещё я пыталась выбить дверь, но она только на вид казалась хлипкой. Поэтому всё, что мне осталось — это пойти утопиться в джакузи, что прилагалась к шикарной ванной, что прилагалась к этой спальне. Или нанести какой-нибудь непоправимый ущерб имуществу хозяина. Надеюсь, картина на стене была подлинником какого-нибудь раннего Вермеера. Очень-очень раннего, примерно пятилетнего Вермеера: хозяин её так бережно поднял.

— Ты хоть понимаешь, что ты наделала? — раздувая ноздри от возмущения, смотрел он на рваные куски в руках. — Ты в клочья разнесла светлое будущее.

— Чьё? — откинула я прядь растрепавшихся волос с мокрого лба.

— Понятия не имею. Эта мазня так называлась, — швырнул он куски на пол. — Какой-то начинающий художник. Но вдруг он станет знаменитым?

— Сомневаюсь, — покосилась я на мазню и подняла с пола осколок вазы. — Если ты меня не отпустишь, я перережу вены, — решительно приставила острый край к запястью.

— Опять двадцать пять! — устало выдохнул он. — Ну, давай! — откинулся к спинке стула и даже ногу на ногу закинул, словно готовился увидеть представление. — Где мой попкорн? Я с удовольствием на это посмотрю. Недолго, правда. Придётся оказывать тебе первую помощь. Но лучше режь при мне, чем потом. Иначе мне придётся жестоко наказать людей, что за тобой не досмотрели. Но тебе же плевать, правда?

Нет, я не хотела, чтобы кого-то наказали из-за меня. Но, глядя в его хмурую рожу, даже не сомневалась, что так и будет. Он же бандит.

— Нет, мне не плевать.

— Да брось! — скривился он. — Твой отец потерял все деньги. Залез в долги. Ему не на что даже заплатить за операцию твоей матери где-нибудь в Швейцарии, а не в районном госпитале. А ты закатываешь грандиозную вечеринку в самом дорогом ресторане города и говоришь мне, что тебе на кого-то не плевать?

Что?! Меня словно окатили ледяной водой.

— Но я не заказывала эту вечеринку. Я не хотела. Я была… — осколок выпал у меня из руки, — против. Папа? Вы сказали папа потерял деньги?

— Все до копейки свои, ещё занял у зятя. И неудачно вложил. В строительство. А точнее в одну строительную компанию, что его кинула. Так что за твою вечеринку, деточка, в моём ресторане заплатил я. Но раз уж я тебе так противен, — усмехнулся он. — И ты любишь Артурчика, — усмехнулся он ещё гнуснее, — твой отец будет должен ещё и мне. И вот это всё, — он встал и обвёл взглядом разгром в комнате, — я тоже внесу в его счёт. Да и швейцарскую клинику, — он взялся за ручку двери, — за которую я уже перечислил предоплату, тоже, видимо, придётся отменить.

Оглохшая, ослепшая, словно придавленная услышанным, я не могла пошевелиться, вдохнуть, моргнуть. Меня встряхнул странный звук, словно в дверь заскреблись снаружи.

— Сергей! — я подскочила с кровати. — Не отменяйте операцию! Пожалуйста! Я… я… согласна, — сглотнула подступивший к горлу ком. — Я буду вашей женой.

— Серьёзно?! — он презрительно скривился.

За дверью снова заскреблись, теперь уже сильнее и даже заскулили. Собака! Там собака — догадалась я. Но совсем опешила от вопроса.

— Простите, — покосилась я на дверь, где бесновался пёс, скребся, скулил, лаял. — Может, я неправильно поняла. И вы не в том смысле имели в виду «женой», — я покраснела. — А в том смысле, что…

— Перси, заткнись! — рявкнул хозяин и снова уставился на меня, склонив голову на бок, словно рассматривал диковинную зверушку.

— Тогда вы, наверно, должны знать. Что я… в общем у меня ещё никого не было, — покраснела я ещё гуще.

— Да, я понял, понял, что ты девственница, — он скривился, словно положил в рот что-то кислое и противное. — Но неужели ты всерьёз думаешь, что мне не с кем спать? Или что? Я неожиданно воспылал к тебе какими-то особыми чувствами, что, бля, хочу аж не могу? И теперь буду козликом скакать вокруг твоей бриллиантовой пизды? — посмотрел он на меня исподлобья как на насекомое. На жалкое раздавленное насекомое.

— Но зачем я вам тогда? — я ничего не понимала. Как бы грубо и отвратительно ни прозвучали его слова, ответ меня только ещё больше запутал.

— Перси! Тихо, я сказал! — снова крикнул он. За дверью стихло. Он усмехнулся. — Вот теперь похоже на разговор. Сядь, — показал он на кровать, и я снова послушалась. — Что мне нужно от тебя в точности, я объясню потом. Не волнуйся, ничего криминального или противозаконного. А если в общих чертах: я к тебе даже притрагиваться не собираюсь, но официально мы будем какое-то время помолвлены, а потом поженимся. И ты будешь изображать из себя любящую невесту, потом преданную жену. Поэтому на будущее: никаких других мужиков я, естественно, не потерплю. Будешь сопровождать меня на разные мероприятия и соблюдать прочую светскую ерунду. А когда всё закончится, я тебя отпущу. Мы разведёмся, и ты опять будешь жить как хочешь. Выйдешь замуж по любви и что там ещё насрано в твоей светлой головке. Но всё это уже потом, без меня.

— А когда всё закончится? — спросила я. И пёс, что словно слушал, пока говорил хозяин и, не желал слушать меня, снова громко и требовательно тявкнул и заскулил.

— Когда я решу, — смерил меня взглядом Моцарт и приоткрыл дверь. — Ну, ладно, Перс, иди сюда.

Едва сдерживая радость, в комнату ворвался рыжий с белым корги. Закрутился на месте, повизгивая от восторга и неистово завилял хвостом.

— Ах ты жопа толстая! — присел хозяин и потрепал его за уши. — Наглая рыжая жопа ты, Перси!

— Хорошо, я согласна, — кивнула я, хотя была и не уверена, что он меня слышал. На глаза навернулись слёзы, но не от страха. Собака! У него собака.

— А чего ревёшь? — покосился он.

— Не знаю. Можно? — протянула я руку.

— Персифаль, это Евгения Игоревна, — показал он пальцем. — Она будет с нами жить. Гав! — он резко дёрнулся к моей протянутой руке.

А когда я вскрикнула и отпрянула, заржал. Дурак!

— Да не бойся ты, глупенькая. Он не кусается. Бояться здесь нужно только меня, — усмехнулся он и встал.

Собака! Тискала я персиковое лохматое безобразие, что радостно отвечало мне взаимностью. Со мной вместе будет жить собака! Наверно, это всё и решило.

— В общем так, вот это всё свинство, что ты тут устроила, убери сама. Это ключи и деньги, — положил он на стол связку и банковскую карту. — Держать тебя насильно никто не будет, но жить ты будешь здесь. Можешь ехать домой за вещами и куда тебе нужно, в твоём распоряжении машина с водителем. Слышишь меня? Машина. Никакой самодеятельности, такси и прочего. Только мой водитель. Он же твой телохранитель. Также в твоём распоряжении экономка, горничная и повар. Но они тоже будут утром. Все вопросы к ним. Это понятно?

— Да, — кивнула я.

И снова кивнула, когда он спросил с нажимом:

— Тебе точно всё понятно?

— Смотря что вы имеете в виду, — решила я всё же уточнить.

— Я имею в виду, что ты не особенная. Помни это. Будешь доставлять мне проблемы — отправишься домой. Я найду другую, покладистую невесту, это не трудно, и мне плевать на сложности твоей семьи. Теперь ясно?

— Более чем, — опять кивнула я.

— В этой комнате ты временно. Потом выберешь себе другую по своему вкусу.

— А вы? — просила я рассеянно: пёс принялся слизывать с пола размазанную пасту, и я никак не могла заставить себя оторваться от этого зрелища.

— А я, — усмехнулся он, — буду в соседней, — показал пальцем вниз. — До встречи, Евгения Игоревна!

— Можно просто Екатерина, — усмехнулась я, припомнив ему, как он умышленно ошибся с моим именем, когда пригласил танцевать.

Одна его бровь взметнулась вверх, изучая меня. И я уже проклинала себя за язвительность, когда он заржал.

— Пять баллов!

— Можно просто Женя, — одумалась я и улыбнулась.

— Женя, — передразнил он. — Ну, спокойной ночи, Женя!

Постучал по ноге, привлекая внимание собаки. И Перси, радостно повизгивая, убежал вместе с ним.

Глава 9. Моцарт

Просыпаться с ощущением, что в квартире я не один, было странно.

И дело не в Перси, развалившегося на моих ногах. И не в прислуге.

Перси я давно принимал как часть себя. Охрану и прислугу не замечал.

Я дёрнул одеяло. Пёс проснулся. Сладко потянулся. И, даже не глянув на меня, рванул куда-то по своим собачьим делам.

Я тоже потянулся. Пошёл в спортзал. И всё то время пока бегал, тягал железо, плавал в бассейне и принимал душ, это ощущение, что Она где-то здесь, не отпускало.

Девчонка жила у меня третий день и что бы я ни делал: работал, звонил, мылся, ел, смотрел телек — теперь я её чувствовал. Но не как нового члена семьи, а как некий сгусток энергии, безликое пятно, незаметную тень и всё в этом роде. Я не видел, не слышал, понятия не имел где она и что делает, просто знал — она здесь.

Мягко говоря, это напрягало.

Грубо говоря, с этим нужно было что-то делать.

Но я понятие не имел, что.

Как привыкнуть к её присутствию, если она сидит как мышка, загнанная в угол, тихо-тихо. Лишний раз боится выйти из комнаты или чая себе налить. Покормят — ест, не покормят — стесняется попросить. Даже ходит, наверное, на цыпочках. И если с кем и оживает, то только с Перси.

Конечно, я понимал, что это естественно для любого человека, вынужденно оказавшегося в чужом доме. А на неё столько всего свалилось. Но я же ясно дал понять, что это временно. Что я верну её домой в целости и сохранности, не надо меня бояться. И с её родными тоже всё будет в порядке: я всё решу. Могла бы быть и посмелее, чтобы я её слышал, а не прислушивался.

Тем более, язвила она знатно, сбежала красиво, шухер навела роскошно — не обделена характером. Я и выбрал её, кроме всего прочего, потому, что терпеть не могу Мёртвых Царевн и всяких томных капризных Принцесс. Так не разочаровывайте меня, Евгения Игоревна!

— Где моя невеста? — зашёл я на кухню после душа.

— Ушла гулять с Перси, Сергей Анатольевич, — тут же отозвалась горничная, пожилая аккуратная женщина, что работала у меня уже не первый год. — Вам как всегда?

— Да, — кивнул я, глядя, как она наливает кофе.

— Евгения Игоревна просила узнать, когда с вами можно поговорить: у неё есть вопросы.

Ну, слава богу! Хоть что-то. Я уж думал после нашего последнего разговора, когда я на следующий день после погрома выдавал ей инструкции, она и не осмелится что-то уточнить. Рад, что ошибся.

— Скажите, я жду её в кабинете после завтрака.

Подхватив чашку с кофе, я ушёл к себе.

Проверил заряд батареи на телефоне, открыл ноутбук и уставился на экран.

Я пересматривал эту запись третий день снова и снова. Не так уж и много людей прошло мимо моего кабинета в «MOZARTе» с того момента, как я вышел, закрыв дверь, до того, как вернулся и обнаружил на столе конверт. Не много, но внутрь заходил только один.

Патефон.

Я потёр лоб. Сцепил руки в замок на затылке. Потянулся, расправляя плечи. И нажал «стоп». Счётчик показал девять секунд. Девять секунд, чтобы войти, бросить в ящик стола деньги, как он и сказал, как он всегда и делал, и выйти.

Деньги в сейф я потом убирал сам. Но вся наличка, что проходила через руки Патефона, появлялась в ящике моего стола именно так: он заходил и бросал её в стол. Камеры ни в доме, ни в своём кабинете я принципиально не ставил. И до сих пор ни разу не пожалел об этом.

Но вариантов ответа как у меня на столе появился злополучный конверт было всего два: его хотят подставить или его очень сильно хотят подставить.

Кто-то хочет заставить меня сомневаться в Патефоне. Зачем?

Патефон. Он же Николай Иванов. Ива̀нов, как он любил поправлять, аристократ хренов. Единственный, кто остался от банды Луки. Остался со мной. Прошёл через всё, через что пришлось пройти мне, загибая раком город, когда Луку убили, а меня обвинили в его смерти. Это дело до сих пор не раскрыли — я так и не выяснил кто это сделал. Да и не до того было: после смерти Луки начался передел власти, и мы попали в такой замес, что ад показался бы родным домом по сравнению с тем, что творилось на улицах. Патефон закрыл меня грудью и получил три пули, одна из которых прошла навылет и всё же застряла у меня в боку. И я скорее отдам почку, глаз или руку, а может и всё сразу, чем решу, что весточку из преисподней мне прислал Колян.

Кто-то или слишком плохо меня знал. Или был нагл, самоуверен и глуп, раз решил зайти с тыла.

С тыла… Хм…

Я приподнял бровь, изучая изображение на экране и не глядя нажал кнопку вызова на телефоне.

— Руслан, а сделай-ка мне на почту схемку здания «Моцарта».

— Уже, Сергей Анатольевич, — прозвучало пару секунд спустя. — Вы тоже об этом подумали?

— О чём, друг мой? — насторожился я.

— В общем, я уже над этим работаю, — смущённо кашлянул мой главный специалист технического отдела. — Только не подумайте, что я шпионских фильмов насмотрелся, но я хочу совместить передвижения персонала и записи с камер со схемой здания.

— М-м-м, — понимающе кивнул я. — А знаешь, что? Включи-ка туда ещё всех курьеров, экспедиторов и прочих людей, кто хотя бы приближался в тот день к зданию. А ещё праздношатающихся, кого наружные камеры засекли более двух раз за последний месяц. Сколько времени тебе надо? День, два?

— Думаю, будет готово к вечеру.

— Отлично! — отключил я громкую связь, когда в дверь робко постучали и крикнул: — Войди!

— Доброе утро! — кашлянула Евгения Игоревна на пороге.

До меня долетел запах духов, мокрой псины и собачьего печенья.

Хоть бы уж заныло где-нибудь в паху что ли в ответ на её обтянутую джинсами попку, так нет же — желудок откликнулся на запах говяжьей косточки.

— Женя, прекрати закармливать собаку, — я кивком показал на стул. — Я знаю, как трудно противостоять обаянию этого хитрого вымогателя, но корги не только знатные попрошайки, но ещё и склонны к перееданию. Будь добра, не превращай Перси в ожиревшее малоподвижное существо.

— Я постараюсь, — смущённо кивнула она.

— Очень сильно постарайся, — протянул я корзину для бумаг и показал глазами.

Она нехотя достала из кармана собачье лакомство и выкинула.

— И остальное у тебя тоже придётся конфисковать.

— Но как вы?.. — удивление в её взгляде мне, конечно, польстило, но могла бы и сама догадаться, что я увижу оплату в «Дог-Хаусе», сделанную с моей карточки.

— Я же Моцарт, Евгения Игоревна, — усмехнулся я многозначительно. — Я знаю всё. Но я позвал тебя не за этим. Мне передали: у тебя есть ко мне вопросы.

— Да, — усердно закивала она. — Моя учёба. В конце августа начнутся первые собрания абитуриентов.

— Ещё полно времени. Почти месяц.

— Просто мне пишут с оргкомитета, и я хотела знать мне стоит соглашаться участвовать в подготовке этих мероприятий или… — её аккуратные пухлые губки, слегка тронутые блеском, приоткрылись в немом вопросе. Такие маленькие и такие чуть обиженно надутые, что невольно хотелось сказать «ути-пути» или…

Нет, эти мысли мне даже не приходилось гнать. Я был как отсыревший порох с ней, и она — не искра, скорее блёстка. Не огонёк — стразик. Не уголёк — случайно попавший в костёр камешек. И никакой надежды его раздуть, хоть она и моя будущая жена. И, возможно, кого-то бы это расстроило, но для меня, наверное, было к лучшему: раз настолько не похоже на мою первую женитьбу, когда я с ума сходил по своей жене — не будут мучить кошмары прошлого.

Я вздохнул и… забил.

Всё же я слишком привык жить один.

— Ещё вопросы? — убрал я от лица руку, большой палец которой всё это время покусывал.

— Вы не ответили, — удивлённо округлила она глаза.

— Ах, да! — Чёрт! Я подумал о ней и сбился с мысли. — Конечно, участвуй в чём угодно. И учиться ты, конечно, пойдёшь, это даже не обсуждается.

Она с облегчением выдохнула. Но, чтобы особо не расслаблялась, я тут же добавил:

— Только провожать и встречать тебя будет телохранитель.

— Зачем мне телохранитель? — расстроилась она. — Здесь же пешком до университета два шага, — справедливо заметила она. Дом и правда находился в двух кварталах от университета.

— Ты невеста Моцарта, деточка. Это накладывает на тебя определённые обязательства, — усмехнулся я. — И не могу же я назвать человека, что будет носить твои сумки, лакеем. Это неуважительно, согласись?

Она секунду думала, а потом уверенно кивнула.

Назвать лакеем человека, что прошёл специальную подготовку, владел всеми видами оружия и приёмами не только рукопашного боя, я бы и сам себе не позволил, особенно учитывая его боевые ранения. Но зачем ей знать, что она невольно попадёт под удар, как только слухи о том, что я собрался жениться, поползут по городу. И пора бы уже этим слухам поползти.

— Ещё вопросы?

— Нет, — она помотала головой.

— Отлично, — достал я из ящика стола бирюзовую коробочку и положил перед ней. — Открой.

— Тиффани? — она осторожно приподняла крышечку. Выдохнула. — Помолвочное кольцо?

— Примерь.

Она посмотрела на меня исподлобья. Достала кольцо. Редкий голубой камень сверкнул в изящной оправе, словно отражаясь в её глазах того же чистого небесного оттенка, но платиновый ободок из её руки вернулся обратно вглубь чёрной бархатной подушечки.

— Я не могу его надеть.

— Не понял, — приподнял я бровь.

— Ну это же будет не по-настоящему.

— А у нас значит всё в натуре ништяк?

— Я не в том смысле, что отказываюсь, — выпрямила она спину, словно к ней приставили ствол. — Просто вы сами сказали, что всё должно выглядеть естественно. И я написала подругам, что мы познакомились не на дне рождения, а то это выглядело бы слишком поспешным и подозрительным, а намного раньше.

«Тот мужик, что лапал тебя за задницу??? Вы встречаетесь???» — тут же всплыли у меня в памяти смайлики с огромными глазами, полученные в ответ.

— И, прости, но подружки у тебя такие дуры, что поверили? — хмыкнул я, как будто не знал, что поверили, ещё как поверили.

И тому, что она уехала со мной, потому что давно хотела сбежать от отца-тирана, только ждала совершеннолетия. И тому, что это я (а не Артурчик) крутил с ней несколько месяцев тайный роман. И вообще, с её слов я выглядел таким романтиком с большой дороги, что я и сам невольно выпрямил спину. Признаться, она меня приятно удивила своей неожиданной сообразительностью. И ведь как складно врала, хитрая маленькая лиса.

— И я подумала, что предложение… — она кашлянула и посмотрела на меня выразительно.

— А-а! — догадался я и наклонившись к столу, демонстративно подпёр щёку кулаком, слушая её с интересом. — Хочешь, чтобы я этим заморочился? Встал на одно колено? На закате? С видом на море?

— Я слишком многого прошу, да? — опустила она глаза.

— Надевай, — кивнул я. — А всё остальное тоже додумай сама. Тебе же хватило ума придумать роман со мной. Так уж расстарайся, чтобы и всё остальное выглядело так же правдоподобно и на твой вкус. Океюшки?

Она покорно натянула кольцо на палец.

— Красивое.

— Носи на здоровье, — откинулся я к спинке кресла. — И, кстати, можешь навестить своего Артурчика в больнице.

— Он в больнице? — опешила она.

Воу! Воу! Сколько эмоций! Испуг, смятение, растерянность. Догадка. И…

— Я не имею к этому никакого отношения, — поднял я руки на её ошеломлённый взгляд. — Это он сам. Решил покататься и самоустраниться, видимо. Но недоубился.

— Где он?! — глянула она меня зло.

— Водитель тебя отвезёт, — усмехнулся я. И она так быстро оказалась у двери, что я едва успел крикнуть: — Стоять! Я тебя вроде не отпускал.

— Простите, — прикрыла она глаза, сглотнула и посмотрела на меня обречённо.

Хм…

— Купи себе новое платье, если надо, и всё что к нему прилагается. И будь готова к шести. Нас пригласили на вечеринку. Ничего особенного. Полувековой юбилей у заместителя губернатора.

— В вашем ресторане?

— В загородном гольф-клубе. А вот теперь можешь идти. И, Женя… Оглашеня, — остановил я её у самой двери. — Имей в виду, что там будут твои родители.

Она кивнула. Мужественно. А когда закрылась дверь, я слышал, что побежала.

Ну что? Момент истины. Что же скажет ей Артурчик? А она ему?

Глава 10. Евгения

Я знала. Знала!

Всю дорогу до частной клиники я подпрыгивала на заднем сиденье внедорожника от волнения и нетерпения.

Я знала, что Артур не мог не поздравить меня с Днём рождения просто так. Не мог не прийти из-за глупой обиды. Он попал в аварию. Он пострадал. А я, эгоистка, даже не узнала, не спросила: может, что-нибудь случилось? Нет, я обиделась. Надулась. Ожесточилась. Я даже телефон его удалила. Так была зла, что он не пришёл. Что не спас меня. Не защитил. А он просто не мог.

Мой Артур!

Я замерла на пороге палаты. Он был похож на задремавшего Адониса, с чьей красотой не могли сравниться ни смертные, ни боги. В которого влюбилась сама Афродита…

Чёртова греческая мифология! Угораздило же меня поступить на «Историю искусств». Теперь в голове то перечитанные заново к ЕГЭ классики, то прерафаэлиты, чьи картины сплошь древнегреческие мифы.

Стул стоял далековато, но я осторожно поставила его к кровати и села на краешек.

— Привет, — произнесла шёпотом, легонько коснувшись руки моего Адониса.

Его густые ресницы дрогнули. Он несколько секунд, смотрел с непониманием, а потом узнал.

— Женя?!

— Лежи, лежи, не вставай, — предупреждающе положила я руку на его плечо. Глаза защипало. — Мне так жаль, — едва выдавила я сквозь спазм в горле. — Мне так… — я закрыл глаза и вытерла непрошенную слезинку, — жаль.

— Да это ничего, Евгень! Эй, — легла на мою его горячая ладонь. — Я в порядке.

Евгень. Как же забавно у него получалось менять моё имя. Не Женя-Оглашеня, как этот грубиян Неандерталец, а так мило, мягко: Евгень.

— Я рада, — часто-часто закивала я. И даже не хотела вспоминать сейчас о своём дне рождения и всём, что произошло потом. С Артуром было так знакомо, так хорошо. — Рада, что ты поправишься. Прости, что я не пришла раньше, я только сегодня узнала.

— Главное, что ты пришла, — улыбнулся он и только сейчас увидел стоящего у двери телохранителя. — А это что за хрен?

— Это Иван, — я обернулась. Как-то неловко было перед человеком, что Артур назвал его хреном, но на лице у того не дрогнул ни один мускул. — Мой, — я кашлянула, преданно заглядывая в любимые карие глаза, — телохранитель.

— Ватафак? — посмотрели они на меня непонимающе.

— Столько всего произошло, Артур, за эти дни, — тяжело вздохнула я, опустив глаза, поправила складочку на одеяле. — Я замуж выхожу, — выдавила чуть слышно. Поправила и следующую, но тишина стояла просто вопиющей. Я подняла глаза.

— Серьёзно? — он шумно выдохнул и только что не заржал, видимо, приняв это за шутку.

— Я знаю, знаю, что тебя не было всего несколько дней, что ты ни в чём не виноват, но на моём дне рождения столько всего произошло, — я покосилась на телохранителя и понизила голос. — Но это… не по-настоящему.

— На дне рождения? — скривился он удивлённо.

— Ты… — меня словно окатили водой на морозе, и я превратилась в ледяную глыбу, — забыл, что у меня…

— А-а-а! Ты про свой день рождения, — растянул он губы в дурацкую улыбку. — Нет! Конечно, я не забыл. Но я тут, понимаешь, это… вот…

Я медленно-медленно встала.

— Артур, когда мой день рождения?

— Так ты же это, сама сказала…

— Какого числа? — выкрикнула я.

— Евгень, у меня плохая память на числа. Я…

— Ты закончил математическую школу. Ты собирался поступать в Бауманку, ты получил степень бакалавра на факультете международных экономических отношений. И у тебя плохая память на числа?

— Ну да, на даты. Я… — он взял меня за руку, но я вырвалась.

Сколько раз я говорила ему, что у меня день рождения третьего августа и не сосчитать. Третьего, мать его, августа!

— Да пошёл ты!

— Жень! — крикнул он мне в след. — Женя!

Я неслась, не разбирая куда сворачиваю: по коридорам, по лестницам, по улице, по аллее. Стучало в висках. Жгло в лёгких. Кололо в боку. Но боль в груди была не сравнима ни с чем. Я упала на лавочку, едва справляясь с дыханием. И, достав телефон, забила в поисковик «авария» и его фамилию.

И первая же ссылка выдала фото двух помятых автомобилей и лежащей на боку фуры.

«…Только по счастливой случайности никто не погиб… Известная фотомодель Иванна Абрамова попала в аварию на трассе… Бентли, за рулём которой был Артур Левин, сын дипломата Михаила Левина…»

— Лёвин! — презрительно скривилась я.

«На самом деле фамилия моего предка была Лёвин, — как-то пояснял Артур. — Как и положительного героя Льва Николаевича в «Анне Карениной». Но из-за нежелания типографии возиться с изготовлением литеры «Ё» он не смог отстоять правильное написание имени своего героя. И гневался, что так и не втолковал им, что некто Левин держит аптеку в Одессе, а его, толстовский, Константин Лёвин — помещик-землероб. Так русский аристократ до сих пор и носит еврейскую фамилию…»

— Сраный ты аристократ!

Я в сердцах отшвырнула телефон.

И он бы упал, если бы не попал в Ивана, а у того была отменная реакция.

Сука! Когда я его ждала! Когда все глаза просмотрела! Когда как последняя дура думала, что это он встретит меня на крыше в вертолёте. Он в это время развлекался с какой-то занюханной моделькой?!

Сука. Сука! Сука!!!

— Вы всё знали, да?

— Я — нет, — спокойно и вежливо ответил Иван, — но Сергей Анатольевич…

— Ну, конечно, — всплеснула я руками, не дослушав. — Он же Моцарт! Он знает всё!

Конечно, Неандерталец знал. Именно затем и сказал мне про аварию, хотя мог промолчать, затем и расспрашивал на празднике про Артура, затем и отправил в клинику — очередной раз унизить и посмеяться.

Я не особенная. Я — никто. Не человек. Забава. Зверушка. Игрушка. Полученная в счёт оплаты долга кукла, что должна покорно исполнять свою роль.

— Знаете, — добавил Иван, — в этом городе говорят: если с неба упадёт иголка, орёл её увидит, лось услышит, медведь унюхает, а Моцарт уже знает где и когда она упадёт.

— Отвезите меня домой, — встала я.

— Хорошо, — невозмутимо кивнул он и подал мой телефон, что так и держал в руках.

Военная выправка, сдержанность, костюм с иголочки. Лет тридцати с небольшим, может, тридцати пяти. А я думала в окружении Моцарта только такая же гопота в трениках, как и он сам.

Иван улыбнулся, когда я достала из кармана, но так и не надела кольцо:

— Красивое.

— Спасибо. К родителям домой, — на всякий случай уточнила я и вернула кольцо в карман.

Надеюсь, удастся поговорить с отцом.

В прошлый, когда я приехала за вещами, он был так недоволен тем, что я сбежала, опозорила его на глазах у всех и не выполнила его приказ беспрекословно, что не смог меня даже видеть. Только его тонкие ноздри презрительно дёрнулись, и он ушёл в кабинет, хлопнув дверью.

Но сегодня, надеюсь, отец отошёл. Но даже если нет, я всё равно заставлю его ответить на мои вопросы.

С замиранием сердца я снова оказалась дома. Но отец был не один.

— Иди, иди ко мне, принцесса, — расставил руки Ильдар Саламович, заместитель прокурора города, а для меня просто дядя Ильдар, давний друг отца. — Как выросла! Как похорошела!

И стиснул в своих мягких объятиях.

Глава 11. Моцарт

— Боже, Моцарт, — скривилась моя прокураторша, выйдя из машины. — Когда ты уже снимешь свой спортивный костюм?

— Ирина Борисовна, я же бандит. Должен соответствовать, — сплюнул я и подошёл к ней расхлябанной хулиганской походочкой.

— У тебя два высших образования, Сергей.

— Одно из них музыкальное, — улыбнулся я.

— Но второе-то экономическое. А ты всё из себя гопоту изображаешь. Бреешься наголо. Ходишь, словно тебе яйца мешают.

— Мне очень сильно мешают яйца, — подошёл я вплотную. — И болять без тебя. Привет! — чмокнул её в щёку и достал из-за спины букет.

— Емельянов, — покачала она головой. Строгий синий костюм, что так шёл к её глазам — форма прокуратуры. Погоны советника юстиции третьего класса с одной звёздочкой. Строгие лодочки без каблука. Высокая. Стройная. Жёсткая. И красивая, зараза.

— К вашим услугам, свет очей моих Афина Борисовна, она же великий и ужасный прокуратор Иудеи Валерий Грат.

— Отчего же не Понтий Пилат? — хмыкнула она, пряча лицо в розы.

— Ну, Понтий Пилат всего лишь печально известен как прокуратор вынесший приговор Христу, хотя сейчас это оспаривается, а вот Валерий Грат из рода Валериев, разгромил две банды грабителей, заполонивших Иудею во время его правления и даже убил собственной рукой главаря одной из них. Если верить Википедии, конечно.

— Ху! — сделал она выпад, изобразив, что втыкает мне в живот копьё. — Умри, жалкий бандит! Его случайно звали не Моцарт?

Я сделал вид, что падаю вперёд, сражённый её рукой.

— К сожалению, Симон, — пошатнулся я, — бывший раб Ирода Великого, — и замер, свесив голову, словно повис на пронзившем меня оружии.

— Клоун, — выдохнула Ирка.

Я резко дёрнулся, подтягивая её к себе, и она взвизгнула как девчонка.

— Как же я рад тебя видеть, — скользнул я губами по её шее, жадно вдыхая духи, кстати, подаренные мной.

— Серёж, ну не здесь же, — отпрянула она, оглядываясь по сторонам.

— Конечно, не здесь. Я снял номер, — вложил я в её руку ключ-карту. — Тут недалеко. Отель «Лион-Палас». Президентский люкс.

— Ненавижу тебя!

— Я знаю, — скользнул я по её упругой заднице рукой. — И я заказал…

— О, нет, нет, — захныкала она, ударив меня букетом.

— О, да, да. То есть йя, йя, натюрлих! Брускетта с крабовым салатом и розовой сальсой.

— М-м-м… — она капризно выгнула шею. — И земляничный пирог?

— С целой горой свежей земляники, — прошептал я. — А ещё холодное шампанское. Горячая ванна.

— Искуситель!

Я подмигнул:

— Жду!

И ждать её пришлось недолго…

— Я слышала ты похитил несовершеннолетнюю дочь сенатора с вечеринки, — достала она из душистой пены ногу и положила на мраморный край ванны крепкую ступню с неброским педикюром.

— Нагло врут, — глотнул я шампанское и потянулся к полке с зажжёнными свечами, чтобы поставить бокал. — Ей как раз исполнилось восемнадцать. И всё было заранее обговорено с отцом.

— А вот господин Тоцкий так не считает, — откинулась она на моё плечо и повернула голову, чтобы на меня посмотреть. — Говорит был свидетелем похищения.

Мерцающие свечи оставляли блики на её лице и создавали ощущение глубокой ночи в царском дворце. А моя Клеопатра мокрой ладонью заставила меня нагнуться и зашептала в самые губы:

— Ты собрался жениться?

— Пора, — выдохнул я. — Я уже большой мальчик.

Он плеснула в меня водой.

— Только не вздумай сказать мне, что это по любви.

Я скрестил руки, сгребая её в охапку.

— Как давно ты делала что-то, чего сама хочешь?

— Только что, — усмехнулась она. — Я запивала шампанским камчатского краба. Я ела горстью свежую землянику. Я тебя трахала.

Я скривился.

— Вот только не надо этого скепсиса, — прокомментировала она.

Нет, нет, я не спорил, трахал не я её, она — меня. Скакала как на родео-быке. И всё её крепкое, словно литое тело, с тугой матовой кожей, спелой тяжёлой грудью и ненасытным лоном выгибалось в судорогах оргазма, а потом начинало заново свой завораживающий танец, вовсе не заботясь о том насколько это нравится мне.

Но мне нравилось. Это как смотреть за женской мастурбацией. Она самоудовлетворялась. Она танцевала. Она камлала. Я возбуждался только от вида кончика её языка с вожделением касающегося губ. От метаморфоз, что вдруг сжимали плоский большой сосок в густо-розовый бутончик. Кончики её прямых тёмных волос касались моих ног, когда она выгибалась в своём шаманском танце, щекотали, ласкали, дразнили…

И всё это завораживающее, глубоко волнующее, неистово эротическое действо она святотатственно назвала убогим словом «трахала».

— Не люблю это недо-слово. То ли дело ебать. Или ебсти. Или точить хуй. Нет ничего красивее, сочнее, точнее и эмоциональнее мата. Трахается слесарь с неподходящей деталью, а мужик ебёт.

— Моцарт, — покачала она головой. — Ты хотел что-то сказать мне про свободу выбора, кажется, а не читать лекцию по русской словесности.

— Да. Но, кажется, ты меня и так поняла: мы, взрослые люди, делаем не то, что хочется, а то, что надо.

— Ну и зачем она тебе, эта Евгения Мелецкая?

— Стану хорошим мальчиком. Буду ходить в костюме. Мыть ноги на ночь. Перестану ковыряться в носу. Подамся в Думу, в народ, в законодательную власть.

— А в президенты не хочешь? — усмехнулась она.

— Ну, если ты меня поддержишь…

— Пиздабол ты, Моцарт, — резко поднялась она, выплеснув на пол лужу мыльной воды. Завернулась в махровый халат, стоя ко мне спиной и потом только повернулась…

— Я ни за что не поверю, что она нужна тебе просто для поддержания нового имиджа. И связи её отца, — предупреждающе подняла она руку, когда я хотел возразить, — здесь ни при чём. Ты и так человек уважаемый, господин Емельянов. Твоим связям её отец может только позавидовать. Как же сказал тут на днях Сагитов? — она пощёлкала пальцами, словно припоминая, и подняла указательный вверх: — Интеллектуальный бандит. Во!

Ни один мускул не дрогнул на моём лице, услышав фамилию первого заместителя прокурора города Ильдара Саламовича Сагитова. Но она же не рассчитывала, что я завиляю хвостом?

Я накинул на бёдра полотенце, стоя в ванной. И оставляя мокрые следы на полу, пошёл за моей прокураторшей в гостиную.

Яркость дня после сумрака ванной ослепила, заставив привыкать к солнечному свету заново.

— И в связи с чем меня вдруг вспомнил Ильдар Саламович? — не забыв прихватить из ванной бокалы, я подлил шампанского и завалился на крутобокий диванчик.

— С тем, что ты умыкнул его крестницу как дремучий горец, а ещё интеллектуальный бандит называется!

— То есть ключевое слово всё же бандит? — усмехнулся я.

— Ну, судя по роже Тоцкого особо ты не церемонишься, — села она. Распахнувшиеся полы халата оголили её закинутые одна на другую длинные и крепкие ноги.

— Мужик был пьян. Еле стоял на ногах. Боюсь, он сам упал, — пожал я плечами.

— Серёж, — она расставила ноги и наклонилась ко мне, уперев локти в колени. — Не лезь в это дело, а?

Тёмные волосы её лобка держали взгляд как намагниченный, не позволяя смотреть выше, но всё же я сделал над собой усилие и посмотрел в её бездонные синие глаза.

— Ир, это не твоя компетенция. Ты занимаешься организацией рассмотрения писем и приёма граждан.

— А ещё вопросами управления по надзору за процессуальной деятельностью в органах Следственного комитета.

— И ты мне очень помогла с Тоцким, но…

— Но что? Что, если скоро это будет моя компетенция, Серёж?

Я больше не мог это видеть. Встал, оставил в сторону её бокал и посадил её на стол.

— Что, если скоро дед Мазай отправится на пенсию, Сагитов сядет в его кресло, а я… — она порывисто вздохнула, сжав бёдрами мою руку. Сама развязала халат, легла на стол и выгнулась мне навстречу, раздвигая ноги.

— А ты станешь первым заместителем прокурора, — закончил я за неё.

Пощекотал языком клитор, прошёлся вверх-вниз по гладким складочкам. Розовой, припухшей, нежно пахнущей пеной для ванны киске. Мои колени упёрлись в ворсистый ковёр. И я накрыл губами бугорок её удовольствия… как замысловато любили называть всё это девочки. Но я-то был не девочка.

Выебу я тебя сейчас, Ирка. Сначала языком. А когда ты начнёшь повизгивать от нетерпежа, воткну член в твою мокрую дырку. И клянусь, к тому времени она будет не просто влажной, ты будешь течь ручьём, а потом хрипеть от изнеможения, извиваться подо мной как последняя сука и выкрикивать самые грязные ругательства, какие знаешь. Потому что я не буду тебя трахать, я буду тебя ебать, пока ты не начнёшь умолять о пощаде…

— А-А-А! Стой! Всё! Всё, я больше не могу, — уткнулась она лицом в подушку. — Я же завтра не смогу ходить.

Я посмотрел на часы. Жаль, что мне пора. А то она бы и сегодня не смогла.

— Жива? — наклонился я, чтобы её поцеловать. — Не слишком жёстко?

— Ненавижу тебя, Моцарт! Скажи, — развернулась она, вся мокрая от пота, тяжело дыша, — тебя же не потому зовут Моцарт, что ты всю школу проходил со скрипочкой, а потому что виртуозно владеешь другим смычком?

Я загадочно улыбнулся.

— Как знать.

Когда я вышел из душа, она ещё валялась на кровати.

— Тебе разве не надо на работу? — я натягивал одежду.

— К чёрту работу! Закажу себе ещё шампанского, посмотрю какую-нибудь киношку, поваляюсь в ванне с маслами.

— Ни в чём себе не отказывай, — подтянул я её к себе, сочно поцеловал и отпустил. — Я закажу тебе шампанского. До встречи!

— Моцарт! Не бросай меня!

Я остановился. Вот заладили! Одна: нас разлучат, вторая: не бросай.

— Она просто глупенькая маленькая девочка, которой не повезло.

— Зачем тебе Сагитов, когда у тебя есть я? — упрямо стояла она на своём. — Вот только не делай такое лицо, словно я несу ерунду. Я же не дура, Сергей. Она крестница Сагитова, а он на тебя давно точит зуб. Это не может быть простым совпадением, Моцарт!

— Ира, смотри кино, — кинул я ей на кровать пульт. — И прекрати во всём искать скрытый смысл. Мне отдали её за долги. Её отцу нечем расплатиться за мои услуги. А они, как ты знаешь, стоят дорого. Поэтому будь добра, если не хочешь, чтобы девчонка расплачивалась по гроб жизни, не трогай Тоцкого. Он знает, что за ним должок прокуратуре, и этого достаточно. Мне надо чтобы он снова был в деле. Чтобы у него не было другого выхода — только снова быть в деле. Я закончу, а потом еби его, пока тёпленький.

— Ты не представляешь куда тянутся от него ниточки.

— Поверь мне, я представляю.

— Тогда и ты мне поверь. Когда ты засунешь в эту девчонку свой член, она не захочет тебя ни с кем делить. И будет в своём праве, если станет твоей женой.

Бабы! Покачал я головой. Будь они хоть трижды прокурорами, учёными или президентами, мысли всё об одном: о члене.

— Приму к сведению, — улыбнулся я.

— Как? — крикнула она, когда я уже открыл дверь.

— Постараюсь не засовывать в неё свой член… без особой необходимости.

Глава 12. Евгения

— Я могу поговорить с тобой по секрету, крестница? — мягкая тёплая ладошка дяди Ильдара легонько потянула меня к гостиной.

Крестница. Я невольно улыбнулась. Нет, он не был моим крёстным отцом, тем более он мусульманин. Но так уж повелось, что с детства он звал меня крестница и свято обещал моим родителям, что, если вдруг с ними что-то случится — он обо мне позаботится.

— Папа… — оглянулась я, — я хотела с ним поговорить. А где мама?

— О, не волнуйся, папа не против, что с тобой поговорю я, — ответил дядя Ильдар. — А маму мой водитель повёз до магазина, она скоро будет.

Я посмотрела на закрывшуюся дверь. Мой дом и дом Моцарта, наверное, единственные места куда не заходил телохранитель. Но почему-то сейчас мне хотелось, чтобы он был рядом. Иван меня успокаивал. А в последнее время я что-то боялась разговоров по душам.

— Пошепчемся, — скорее поставил меня в известность дядя Ильдар, чем спросил.

— А вы знаете о папиных неприятностях? — села я на обитый зелёной кожей антикварный стул.

В большой гостиной, как мы называли эту комнату, сильно смахивающую на музей, особенно чувствовался дух девятнадцатого века — времени постройки дома и этой старой квартиры на предпоследнем этаже (верхний этаж надстроили позднее). Когда-то давно она принадлежала моей пра-пра-какой-то-там-бабушке вся. Потом её дочь с семьёй ютилась всего лишь в комнатке без окон, где сейчас у нас кладовка. Но теперь мы снова занимаем эту квартиру с высоченными потолками, чудом уцелевшим настоящим паркетом и большими окнами целиком.

— Именно об этом я и хочу с тобой поговорить. О папиных неприятностях.

— Правда? — оживилась я. Раздавленная предательством Артура, я всю дорогу проплакала. Но теперь во мне, как водка на дне гранёного стакана, что была изображена на картине другой моей именитой прабабки — художницы, плескалась злость.

Неужели я, наконец, заслужила правду?

— Твой отец, милая, хотел сделать очень хорошее дело: спасти от сноса памятник культуры и искусства. Уберечь историческое наследие нашего города, пострадавшее от варварства, равнодушия властей, а, возможно, и элементарной нехватки бюджета, малообразованности и косности. Он потратил все деньги на покупку бывшего особняка твоей прабабки.

— Особняка? Но мы и так уже живём в квартире княгини Нелединской-Мелецкой.

Он потянулся к краю стола, где лежала большая папка.

— В эту квартиру она переехала, впав в немилость у жены государя. Тогда особняк был отдан за карточные долги мужа, — открыл он увесистый фолиант в кожаной обложке. — Мы только что обсуждали это с твоим отцом. Вот смотри.

Честно говоря, я совсем не разбиралась в архитектуре, а уж в тех развалинах, заросших травой, исписанных краской и неприличными словами, что были на фотографиях, тем более не смогла увидеть ни исторической, ни тем более художественной ценности объекта № — далее шло не менее двадцати цифр, разделённых дефисами — как он был обозначен в каких-то архивных документах. Но я знала папину страсть и трепетное отношение к прошлому своей семьи. Знала, как много для него значила каждая мелочь, будь то мельхиоровые «Щипцы для конфетЪ и сахара» или «Машинка для чистки вишенЪ», что он бережно собирал и держал здесь же в большой гостиной в застеклённом шкафу.

Он был истовым коллекционером. Он даже книгу издал про все эти безделушки, текст к которой написал сам. Историк по образованию, профессор, доктор исторических наук, папа до сих пор преподавал в университете, хотя перед выборами в Совет Федерации был депутатом Законодательного Собрания города.

Знала я и его дотошность. И, осторожно листая документы, глядя на старые фотографии особняка, кусок обшарпанной стены с нашим гербовым грифоном, и выписки из архивов, даже не сомневалась, что это особняк княгини Мелецкой. Что папа всё досконально проверил, прежде чем его купить.

Но, что он был склонен к таким отчаянным поступкам — потратить все свои, мамины, наши деньги, ещё и влезть в долги ради кучи камней, я не ожидала. Или ожидала? Однажды он потратил их обе с мамой стипендии на «Подставку для редиски, никелированную, со стеклянными блюдцами для масла, соли и перца», что стояла сейчас напротив меня всё в том же шкафу. Но то редиска, а то… особняк!

— Я могу спросить сколько он стоит?

— За развалины владелец запросил небольшую сумму. Гораздо дороже обошёлся земельный участок, на котором он стоит. Но и за него цена, можно сказать, божеская по нынешним ценам на землю в центре города, — протянул мне дядя Ильдар бумагу с кадастровым номером и схемой. — Средств твоего отца на покупку хватило. Все неприятности началось потом.

Я выдохнула, готовясь слушать.

— Чтобы не попасть под статью Градостроительного кодекса РФ, согласно которому объект с числом этажей более двух и свыше определённой площади подлежит экспертизе проектной документации и по нему осуществляется строительный контроль, Госстройнадзор запросил четыреста тысяч долларов. Неофициально, конечно.

— Сколько?! — вытаращила я глаза.

— За то, чтобы город разрешил твоему отцу отреставрировать, отстроить по своему усмотрению и оформить историческое здание как небольшой двухэтажный особнячок, он выложил тридцать миллионов.

Я машинально глянула на фото: развалины были явно трёхэтажными.

— И разрешение ему не дали? — с опаской спросила я.

— Ему — дали, — как и у отца, когда он подходил к неприятному моменту в разговоре, голос дяди Ильдара становился всё мягче. — А вот у строительной компании, к которой он обратился, запросили ещё пятьдесят миллионов.

— За что?!

— За разрешение на строительство.

— И он заплатил?

— Под предлогом каких-то нарушений Госстройнадзор заморозил другой объект этой строительной компании, госзаказ, где срыв сроков мог привести к большим штрафам, разорению компанию, к даже лишению свободы владельца. Заморозил, пока они не заплатят эту взятку.

— И-и-и? — готова я была его стукнуть, за эти неуместные театральные паузы. — Он заплатил?

— Он выгреб все до копейки со счетов, занял у зятя, попросил помощи у друзей и знакомых. И заплатил.

— Но… — По коже под блузкой скатилась капля холодного пота. — Разрешение не дали?

— Компания исчезла со всеми его деньгами. И с теми, что он дал на взятку, и с теми, что внёс за начальный этап работ.

Из моих лёгких словно высосали весь воздух.

— Как?! Но разве нельзя подать заявление в полицию?

— На что? На вымогательство чиновников Госстройнадрора? Мало того, что они уверяют, что слыхом не слышали о компании «Строй-Резерв»: по их словам, она даже не обращалась к ним ни за каким разрешением, так это ещё и подсудное дело, моя милая — дача взятки должностному лицу в особо крупном размере. Твоего отца обложат штрафом, лишат всех должностей и посадят.

— В тюрьму? — сглотнула я. Он кивнул. — Но как же строительная компания? Их госзаказ? Никакого госзаказа не было?

Дядя Ильдар снова согласно кивнул седеющей головой и подпёр щекастое лицо двойным подбородком, что полностью скрыл короткую шею.

Невысокий, крупный, рыхлый, с выпирающим брюшком, он был полной противоположностью моего отца. Они были как Дон Кихот и Санча Панса.

И сейчас мне было горько и обидно за отца, но злилась я на дядю Ильдара, что он папу не остановил, ничем не помог, да и просто оказался бесполезен. Первый заместитель прокурора города называется! Ещё и друг!

— Но деньги, что отец заплатил за работу, ведь это повод обратиться с заявлением? — искала я варианты, прокручивая в уме произошедшее.

— Конечно, повод, принцесса. Заявление в Прокуратуре, конечно, приняли. Можно сказать, именно оно и дало ход разбирательству, что уже привело к увольнению первого заместителя Госстройнадзора.

— То есть взятку они всё же взяли?

— Возможно, именно эти пятьдесят миллионов и нет. Но первые тридцать миллионов твой отец передал лично господину Тоцкому, которого уже уволили, — он накрыл своей горячей ладошкой мою руку, лежащую на открытой папке. — Я обещаю сделать всё, что в моих силах, чтобы найти мошенников, моя милая.

Тоцкий! Ну конечно! Я слышала эту фамилию, когда однажды папа с мамой ругались особенно громко. И он приходил к Моцарту?

Сейчас я не могла собраться с мыслями что всё это значит.

Всё это пока не укладывалось у меня в голове.

И что я чувствую — с этом тоже было сложно. Кто прав, кто виноват? Кто герой, а кто злодей? В сумбуре моих эмоций, острое чувство несправедливости смешалось с жалостью к отцу; страх за него — с желанием пойти и порвать тех, кто так с ним поступил; надежда, что я в заложницах у Моцарта не зря и лучше бы мне выполнить свою роль хорошо — с презрением к чёртову бандиту за ту лёгкость, с которой он принял меня в качестве оплаты за свои услуги.

И в этом смятении чувств, я вдруг явственно ощутила, как дядя Ильдар поглаживает мои пальцы…

Меня бросило в жар и на пару секунд парализовало от ужаса. Но потом под предлогом закрыть документы, я мягко забрала руку.

«Нет, нет, мне показалось. Я всё придумала. Просто не так поняла обычное проявление заботы», — пульсировало у меня в висках, пока дядя Ильдар говорил. Он, собственно и не замолкал:

— Но даже при самом удачном исходе дела, мы сможем вернуть только те несколько сот тысяч рублей, что отец заплатил за смету и стройматериалы, подтверждённые документами. Все остальные договорённости были устными и факт передачи денег тоже ничем не подтверждён.

— А стройматериалы? Раз они уже начали работать, — домовито расправляла я листы документов, стараясь на него не смотреть.

— Всего лишь несколько мешков с цементом и охапка досок.

— Но должны же быть какие-то способы! Есть же… — И зачем я это спросила? Я ведь прекрасно знала ответ.

— Есть, — кивнул дядя Ильдар. — У него есть ты. И… Сергей Анатольевич.

— Да, Моцарт, — выдохнула я и осторожно подняла глаза. — А он точно может вернуть папины деньги?

Всё, что сделал отец, сейчас выглядело так глупо, безответственно и безрассудно, что у меня заныли зубы. Но, наверное, так оно и бывает, когда имеешь дело с хорошими мошенниками: и сам не осознаёшь в какую аферу тебя втянули, пока не становится слишком поздно.

— Моцарт не один год зарабатывал свою репутацию. И пока она безупречна, — скривился он.

— И всегда он берёт за свои услуги дочерьми? — не сдержалась я от горькой усмешки и посмотрела на дядю Ильдара, что так и кривил губы. Он не считает репутацию Моцарта надёжной? В чём опять дело?

— На это я ничего не могу тебе ответить, — тяжело вздохнул он. — Всё же это было решение твоего отца.

«И уже не первое его подобное решение», — могла бы добавить я.

Сашу, что была старше меня на семь лет, выдали замуж за господина Барановского шесть лет назад, когда отец решил баллотироваться в Думу. Но там была совсем другая история. Барановский обивал пороги нашего дома и бегал за Сашкой сам. Заваливал подарками, оплачивал наши совместные выезды заграницу. И сам сделал отцу предложение, от которого тот не смог отказаться. А Саша…

Мама сказала, она как хлопнула на моём дне рождения дверью, так больше и не звонила, и не приезжала и даже не отвечала на мамины звонки. Мама через мужа узнала, что у Саши всё в порядке и хотела поехать к ней, когда моя обиженная на весь мир сестра немного отойдёт. И от этого тоже было скверно на душе.

— Ты не сочтёшь невежливым, принцесса, если я тебя кое о чём попрошу, — нарушил мою задумчивость дядя Ильдар.

— Да, конечно. Говорите, — кивнула я, поспешно пряча под стол руки, к которым он снова потянулся.

— Видишь ли, милая, не то, чтобы мы не доверяли Моцарту, но после всего случившегося, всё же хочется быть осторожнее, — опять ушёл его голос в приторную мягкость как у лисы, кружащей под деревом, где сидит ворона с сыром. Я невольно напряглась. — Я хочу, чтобы ты за ним присматривала.

— В каком смысле?

— Ну не так, чтобы прямо глаз с него не спускала, — улыбнулся он. — Но, если ты будешь внимательной, любопытной и осторожной, и обо всём, что увидишь, услышишь или узнаешь в доме Моцарта будешь сообщать мне, это может оказаться очень полезным.

— Вы хотите, чтобы я за ним шпионила?!

— И чтобы ни одна душа, кроме меня, об этом не знала. Особенно твой отец.

— Но я… я же вижу только горничную и даже живу на другом этаже.

— Но ведь это временно. Он сделает тебе предложение, — снова накрыл дядя Ильдар тёплой пухлой ладонью мою руку. К счастью, сейчас это выглядело настолько безобидно, что у меня прямо камень упал с души. «Да уже сделал!» — усмехнулась я, вспоминая «Надевай!» в исполнении Моцарта. — А значит скоро ты будешь иметь доступ туда, куда ни один другой человек больше не вхож.

В его спальню? Я хотела хмыкнуть, что именно этого и не будет. Что Моцарт хочет использовать нашу связь лишь как обложку журнала, как фасад отношений, как грубую подделку, но промолчала. Но мои глаза снова поползли на лоб, когда дядя Ильдар, вдруг показал на свою грудь.

— А если ты сможешь забраться вот сюда, — постучал он по левой половине, — и он начнёт тебе доверять… — он многозначительно замолчал.

— Что я должна делать? — спросила я, только чтобы прекратить эти гнусные намёки. Не буду я охмурять, а уж тем более влюблять в себя этого неандертальца. Просто сделаю то, что от меня потребуется и всё, буду свободна.

— Как я тебе и сказал, просто будь внимательной и наблюдательной. Держись к нему поближе. Проводи рядом как можно больше времени, ты всё же его невеста. А пригодится может любая мелочь: случайно обронённая фраза, обрывок телефонного разговора, оставленный документ. Даже если тебе это покажется ничего не значащим, я хочу это знать. И чтобы ты раз в неделю или даже чаще всё мне рассказывала.

— Дядя Ильдар, но со мной везде ходит телохранитель, — вяло пыталась я отказаться. Я не хочу таскаться за этим бандитом хвостом. Не хочу знать чем он занимается. Не хочу даже видеть его лишний раз. — И здесь мы с вами говорить не сможем, раз родители не должны знать, иначе это покажется им подозрительным.

— Придумай что-нибудь, — встал он. Я хотела возмутиться: «Да вы задолбали! Опять я должна придумать?», но вдруг он добавил: — И я клянусь, как только у меня будет то, что нужно, я не позволю тебе ни одной лишней минуты оставаться с ним.

— Вы позволите мне уйти? — округлила я глаза и сердце дрогнуло в надежде.

— Заставлю его тебя отпустить. Обещаю.

Он положил на стол карточку с номером телефона, когда я вдруг вспомнила:

— Моцарт разрешил мне участвоать в студенческом комитете в университете.

— Вот и славно. Как будет что мне сказать, звони, — показал он пальцем на визитку. И называй меня, скажем, Тамара. Есть в вашей группе Тамара?

— Не знаю, надо на сайте приказ о зачислении посмотреть.

— Посмотри. И буду ждать новостей, — подмигнул он.

Я шумно выдохнула, когда за ним закрылась дверь.

Провалиться! Мало того, что я должна изображать счастливую невесту. Теперь я ещё и Мата Хари.

Хотелось стукнуться лбом в стекло, за которым стояла чёртова ваза для редиски.

Но я постараюсь. Я буду изображать кого угодно, как минимум, пока маме не сделают операцию. Сегодня мы едем на юбилей заместителя губернатора, и я буду самой очаровательной невестой какая только может быть у неандертальца.

Глава 13. Моцарт

— Отлично выглядишь, — встретил я свою невесту в коридоре.

Хотелось пощипать её за щёчки, такая она была бледная. Но я понимал: девчонке сейчас нелегко. Мудак Артурчик её бросил. Отец подставил. Меня она с трудом выносит. Но, походу, её голубая кровь и правда не водица, так прямо держит она спинку, высоко подбородок и улыбается.

— Спасибо! Вы тоже, — порадовала она меня удивлением, оценив смокинг.

— Надеюсь, тебя не укачивает в воздухе? — пригласил я её к выходу на крышу.

— Мы будем прыгать с парашютом? — рассмешила она меня, вытаращив глаза, когда мы прошли застеклённый зимний сад, и оказались на открытой террасе, где и правда лежали готовые к погрузке ранцы.

— Может быть, но не сегодня, — улыбнулся я и пригласил её дальше.

За деревьями в кадках и прочной оградой из прозрачного пластика притаилась вертолётная площадка. У небольшого четырёхместного самолёта курил пилот. И мой водитель Антон нервно вышагивал кругами.

Я представил его своей невесте. Этот дурень протянул ей руку для рукопожатия. Смутился, когда понял свою оплошность, но в целом пока всё это меня просто повеселило. Лишь бы он дальше не налажал с перепугу. Я его всё же взял с собой не пялиться в аппетитный вырез Женькиного платья, а работать.

— У тебя всё готово, Антон? — строго спросил я, помогая Евгении Игоревне забраться в винтокрылую машину.

— Да, шеф, — отодвинулся он дальше от неё на заднем ряду сидений, правильно оценив мой взгляд.

Я решил занять кресло рядом с пилотом. И не прогадал. Рядом со мной девчонка сидела бы как мёртвая царевна, ни жива ни мертва, а этот распиздяй умудрился её развеселить. И о чём бы они там ни болтали — в шуме винтов и двигателя мне ни черта было не слышно — вышла она довольная и воодушевлённая.

— Пятнадцать минут, и мы на месте, — констатировал я, посмотрев на часы. — А на машине ехали бы пару часов.

— А зачем вам с собой водитель?

Я усмехнулся. Но она же не ждала от меня ответа, правда?

— Если ты будешь и дальше называть меня на «вы», никто не поверит, что я до чёртиков влюблён в свою невесту, а она в меня, — подтянул я её к себе за талию и, приподняв за подбородок лицо, заглянул в глаза. — Изобрази счастье, моя милая.

Пауза длилась. Она молчала. Её тело паниковало, и всей своей зажатостью кричало, как она боится.

— Я постараюсь, — наконец, выдохнула она.

— Старайся лучше, — подтолкнул я её руки, вытянутые вдоль тела, как у солдата.

— Мне… я… — смотрела она на меня с ужасом и отвращением.

— Да обними уже меня, милая. Представь, что я Артурчик и потискай немного, любя.

Она, конечно, вспыхнула с негодованием, но воздержалась от упрёков. Положила руки мне на плечи. И вдруг потёрлась щекой о моё лицо и вздохнула так, что я сглотнул.

Это просто аромат духов. Просто чёртовы знакомые духи, уговаривал я себя, когда пульс пошёл в разгон. Блядь, я не мог даже оправдаться тем, что у меня давно не было бабы. Опустошённые прокураторшей яйца должны звенеть, ударяясь друг о друга, а они вдруг подтянулись в мошонке, готовые на новые подвиги.

— Умница, — поцеловал я Евгению Игоревну в висок и сильно втянул воздух носом. — Ты волшебно пахнешь.

— Артур подарил мне эти духи, — опустила она меня с небес на землю, и я рассмеялся, но не остался в долгу.

— Видимо, где-то по дешёвке приобрёл целый ящик. У Иванны Абрамовой в сумочке лежали такие же.

Я ждал, что она спросит кто это, но — Боже, храни интернет! — девчонка уже промониторила всё сама. И только зло на меня глянула.

Воу! Воу! Сколько ненависти! Сколько эмоций! А эта фальшивая помолвка всё больше начинала мне нравиться. Я-то думал моя блондиночка будет как снулая рыба, робкая мышь или стог сена, а она прямо жжёт.

— А где кольцо? — схватил я её за руку, когда она уже собралась идти.

— Прости, но ты не сделал мне предложение, — смерила она меня взглядом. — «Надевай!» не считается.

Ах ты засранка! Я ошарашено смотрел ей вслед. Ну ладно, Евгения Игоревна, один ноль в твою пользу. Но следующий шаг за мной.

— Только на шампанское сильно не налегай, — подал я ей бокал, когда мы вошли в зал. Прошли унизительную процедуру проверки через металлоискатель, где у нас отобрали даже сотовые и вытрясли содержимое сумочки. Но правила есть правила.

И я о них знал, когда ещё дома засовывал в ухо крошечный динамик, в бабочку — микрофон, а в прорезной нагрудный карман — камеру.

И хоть ни капли не волновался на досмотре, сейчас ощущал себя слегка невестой в фильме, где Джей Ло диктовала той свадебную клятву.

А ещё… ещё чувствовал себя немного всемогущим.

— Пойдём поздороваемся с именинником? — приобнял я за талию свою невесту.

Она улыбнулась и посмотрела на меня такими влюблёнными глазами, что дух захватило. Да это просто праздник какой-то, как она вошла в роль.

А вечер обещает быть интересным…

— Внучка мне сегодня подарила, — умиляясь от восторга демонстрировал именинник картину, сделанную цветным песком.

— Девять лет, зовут Злата, учится в городской художественной школе номер один, — тут же забубнил мне в ухо Антон. — Получила премию Правительства «Юные дарования города», её работы возили на выставку в Польшу…

Хотелось спросить: на кой хер? Накой хер ты мне всё это рассказываешь? Как выбрать из этой кучи ненужной информации хоть что-то полезное? Но пока мне на выручку пришла собственная память.

— Потрясающе! — искренне похвалил я. — У Златы неоспоримый талант. У вас в семье уже были художники?

— Двоюродный дед Леонид Кривицкий (на самом деле нет, он ему не родственник) был преподавателем этой самой художественной школы номер один, советский живописец, заслуженный художник РСФСР, член Союза Художников…

— Мой дед, двоюродный, — именинник смущённо кашлянул, — Леонид Кривицкий. Русский музей, Третьяковка, — скромно пожал плечами.

— «Гибель комиссара», «Портрет Наркома молодой республики А.М.Колонтай», триптих, посвящённый Холокосту — последнее произведение Кривицкого…

— Подождите, Кривицкий? — удивился я, словно припоминая. — Это же его триптих, посвящённый Холокосту?

— О-о-о! — оживился именинник. — Да, совсем недавно был выставлен в Русском музее. Это последняя работа деда. Он писал её больше десяти лет, экспериментировал с фактурой, выработал технику, названную им «объёмной живописью».

— А мне нравятся его Итальянские пейзажи, — улыбнулась Женька, включаясь в разговор. И я чуть не поперхнулся. — «Весна в Ассизи» богична. А его «Венеция»! Боже, это же как раз Венеция! — показала она на внучкину мазню, где теперь и я усмотрел гондолы.

Она и дальше заливалась соловьём, пока я стоял истуканом, глядя на свою невесту. Она меня прямо заворожила, чего со мной уже сто лет не было. Держалась так мило, естественно и непринуждённо, что я очнулся, только когда она сказала:

— Но всё это дела минувших дней. А я бы посмотрела на другие работы Златы.

— Я бы даже парочку прикупил, — улыбнулся я. — На будущее. Светлое будущее.

Посмотрел на Женьку и вдруг увидел понимание. «Светлое будущее», картина, что она сбросила со стены и растоптала. Я приятно удивился: у нас уже были даже общие воспоминания. И, вообще выходил неплохой тандем. Пожалуй, за это бокальчик будущего, светлого, я бы даже опрокинул прямо сейчас.

— Я с удовольствием пригашаю вас в гости, — зарделся именинник.

— Мы с радостью приедем, — улыбнулась моя невеста. — Правда, Серёж?

— С большой радостью, — приобнял я её за талию. И она слегка прильнула.

— Визитку! Оставь ему визитку! — гаркнул мне в ухо Антон, когда я уже собрался откланяться.

Сволочь! Я дёрнулся, потому что чуть не оглох. Золотая прямоугольная картонка перекочевала из моей руки в руку заместителя губернатора. И дело за малым: осталось дождаться приглашения.

— Прекрати орать мне в ухо, — зашипел я в микрофон, уединившись в туалете. — И прекрати заваливать ненужной информацией.

— Хорошо, хорошо. Понял. Я постараюсь, шеф, — испуганно блеял он.

— Скажи мне лучше откуда Женька знает «Весну в Ассизи».

— Я… Я не знаю, шеф, — я даже в наушник слышал, как он стучал по клавишам ноутбука. Я, даже если буду бесцельно набивать символы, с такой скоростью не смогу. — Наверно, вам нужно спросить у неё самой.

Блядь!

— Не нужно давать мне советы, Антон! Что мне спросить у своей невесты, а кому дать визитку я как-нибудь сам соображу! Просто выполняй свою работу.

— Простите, шеф. Я… этого больше не повторится.

Надеюсь, он там не обделался от страха.

Ох уж мне эти юные самоуверенные дарования!

Хотя это мне теперь с высоты сорока лет все они казались детьми. А парень, конечно, уже был не юн, двадцать два. Я в двадцать три уже потерял жену и ребёнка, загнул этот город раком и встал во главе бандитской группировки. А он… закончил факультет информационной безопасности при Политехническом университете.

Но я слышал о парнишке лет с пятнадцати. Он сам написал в Фонд Моцарта, что был создан для помощи одарённым детям. Сам предложил программу решения девяти глобальных проблем человечества и назвал её «Глобальная глобализация». Сильно насмешил, конечно, моих экономистов, но для пятнадцати лет это было круто, чего уж. Поэтому парень получил ежегодную стипендию Фонда и неограниченные возможности для обучения. Потом Фонд оплатил и его учёбу в универе. Поступил он, естественно, на бюджет: мальчик бесспорно был одарён. А вот на всё, что касалось его переезда из маленького городка, где он жил с матерью и содержания — Фонд не скупился.

Но одарённость одарённостью, а садить пацана сразу в «информационный отдел» и посвящать во все тайны, пока было рановато. Пока я взял его водителем, проверить, присмотреться. Пусть пока баранку покрутит вместо армии, покажет, как справляется «в полях», как ведёт себя в непредвиденных ситуациях, как умеет слушать и подчиняться приказам, а там видно будет.

— Игорь Вениаминович, — раскланялся я с отцом своей невесты, когда вечер стал набирать обороты и её родители, наконец, приехали.

Но особо расшаркиваться нам было некогда: благодушно настроенный именинник не скупился знакомить меня со своими высокопоставленными друзьями…

Я уже получил приглашение стать членом гольф-клуба, в котором и шло празднество. И в закрытый покерный клуб тоже щедро получил контрамарку.

Что бы там ни говорила моя прокураторша, да, связи у меня были. Но никто не собирался распахивать двери своих домов бандиту и человеку, который оказывает услуги в сомнительных делах. В этом и была главная разница моего круга и круга, куда я хотел попасть. Здесь, если мне доверял один из них, в частности уважаемый господин Мелецкий, вверивший мне безродному руку и сердце своей дочери, доверяли все.

Это было несправедливо, обидно, даже оскорбительно, что я спасаю их дымящиеся задницы, когда те пригорают, а они меня и за человека не считают. Но члены масонской ложи делились своими секретами только с членами масонской ложи — других вариантов нет. Как бы я ни был умён, богат, талантлив и незаменим — это не поможет, так и буду биться головой в запертые двери. Которые распахнуться, будь я хоть полным дебилом, но у меня карточка входа в закрытый клуб.

Вот такая байда, Ирина Борисовна!

Я щедро расточал улыбки, выходя из курительной комнаты. Думал, они будут говорить о скачках, о каких-нибудь запрещённых петушиных боях, с которыми я непременно сяду в лужу. Но говорили, блядь… о бабах. А в их анатомии я и без подсказок ориентировался. Поэтому был на редкость доволен собой, покидая прокуренную комнату с противным запахом табака во рту: я терпеть не мог сигары. Затянуться хорошей сигареткой, особенно после отменного секса, порой любил. Но что сигары, что трубку, сколько ни пробовал — не моё.

— Сергей, — кашлянули над ухом.

— Акулов Николай Васильевич, генерал-полковник в отставке, депутат Госдумы, коммунист, комиссия правового обеспечение оборонно-промышленно комплекса…

— Да, Николай Васильевич, — охотно развернулся я к седовласому генералу.

— Ты упомянул… у тебя есть хороший… проктолог, — делал он между словами паузы, пожёвывая губами.

— Врач высшей категории, доктор наук.

— Я бы хотел… женщину, — снова кашлянул он. — Они, знаете ли… деликатнее. И пальчики у них потоньше.

— Она… женщина, — уверенно кивнул я, представляя усатое лицо Аристарха Ивановича, что я на самом деле имел в виду, когда говорил о проктологе.

— И я… хотел бы на дом.

В ухо несдержанно прыснули. Ну до чего ж эмоциональный ученик попался! Поди весь экран ноутбука там уже заплевал.

— Сделаем на дом, — кивнул я невозмутимо, хоть и чувствовал себя сейчас сутенёром, которому заказывают девочку. Но о том, что сначала мной активно попользуются во всех смыслах этого слова, прежде чем оказывать взаимные услуги, я, конечно, ожидал. Более того, меня это очень даже устраивало. Пока. Нет вернее способа заставить человека сделать, что нужно, если он тебе сильно обязан. А там видно будет.

Генерал постучал меня по лацкану согнутыми разбитыми подагрой пальцами:

— Сделайте, — и я ждал, не добавит ли он что-то вроде «милок» или «мил человек», но он неожиданно спросил: — Это случайно не она?

Я машинально повернул голову и… застыл.

Элька?!

— Мне такие нравятся, — удаляясь, добавил старикан, словно делая заказ. — С изюминкой…

— Эль, ты с ума сошла? — развернулся я.

— Что он имел в виду? — провожала она взглядом генерала, не обращая внимание на моё гневное шипенье. — Что значит: это случайно не она?

— Хочет массаж простаты. На дому. Тонкими женскими пальчиками. Эль, что ты здесь делаешь? — потащил я её в тёмный коридор подальше от любопытных глаз.

Честно говоря, никогда не видел её в таком шикарном платье. Обычно она ходит в индийском сари, или каких-нибудь других цветных тряпках. Или без них. Но здесь от её домашнего образа и образа провидицы Целестины остались только что обувь на плоской подошве — она терпеть не могла каблуки, да её неизменные чёрные волосы, скрывающие половину лица.

— Зачем ты приехала? Как ты вообще сюда попала? — сыпал я вопросами, не получая ответов.

— Не поверишь, — скинула она мою руку, всё ещё сжимающую запястье, — меня пригласила жена хозяина дома.

— Зачем? — вытаращил я глаза.

— А как ещё я могла увидеть твою невесту? Пришлось наврать тёте с три короба про грозящую опасность, которую я помогу ей избежать на многолюдном празднике. И вообще, — недовольно передёрнула она плечами, — у меня свои профессиональные секреты.

— И как? Помогла? — усмехнулся я.

— Конечно. Любовница её мужа источала такую ненависть, что тут и ясновидящей не надо быть, чтобы понять: она обязательно сделает какую-нибудь гадость. Когда официант нечаянно разбил бокал, она подняла осколок и подложила мадам в тарелку.

— Вот змея! — я не уставал удивляться женскому коварству. — И ты сказала, кто это сделал?

— Конечно, нет. Я сказала, что уберегу её от опасности, а не испорчу ей жизнь. Осколок мог попасть и случайно.

— Или ты сама могла его подложить, — хмыкнул я. — Эля, зачем, чёрт побери, тебе моя невеста?

Она посмотрела на меня единственным глазом как на дебила.

— Возьму прядь её волос, сделаю куклу вуду. Воткну в неё иголку, в самое сердце. Она будет чахнуть-чахнуть и помрёт, — невинно пожала она плечами. Несколько секунд изучала моё заледеневшее от ужаса лицо, а потом засмеялась. — Да шучу я, дурак! Видел бы ты сейчас свою рожу.

— Зато я не шучу, — буравил я её тяжёлым взглядом и вдруг… вспомнил!

Блядь! На мне же камера и микрофон. Весь этот разговор слышит и видит чёртов Антоша, который притих так, что я даже про него забыл.

Я вырвал из одежды и то, и другое. Вытащил из уха наушник. Бросил на пол и растоптал каблуком.

Элька молча смотрела за этим отчаянным действом.

— Это и есть секрет твоего успеха? Шпионские штучки?

— Я задал вопрос.

— Ой, вот только не включай сейчас великого и ужасного Моцарта. Не хочешь, чтобы нас видели вместе, я уйду, снова затеряюсь среди гостей, ты меня больше и не заметишь.

— Эль, — выдохнул я. — Я злюсь не потому, что ты здесь.

— Мне не надо ничего объяснять, Сергей. Я всё знаю и так. На что ты злишься, чем ты недоволен, какого чёрта психуешь.

— Тогда ты знаешь и то, как я отношусь к твоим предсказаниям. Я не хочу, чтобы ты их делала мне.

— Я слишком дорого заплатила за свой дар, — убрала она за ухо волосы, обнажая шрам, — чтобы им не пользоваться. Но он был мне дан не просто так, а ради тебя. Я не просто оракул, Моцарт. Я твой оракул. И хочешь ты этого или нет, я буду изрекать свои пророчества в надежде, что ты поймёшь их лучше, чем я, и они уберегут тебя от беды. А значит, нравится тебе или нет, буду приходить туда, где я их вижу.

— И что ты видишь?

Она скосила глаза на растоптанные микросхемы.

— Проверь этого мальчика.

— В каком смысле?

— Я не знаю. Я вижу зелёную линию. Неровную, ломаную, — она показывала руками прямые углы. — Проведённую пунктиром. И ты тоже должен её увидеть.

— И это не могло подождать до завтра?

— Нет, — уверенно покачала она головой.

— Хорошо, — кивнул я, хотя тоже ничего не понял. — Что-то ещё?

— Да, — она показала на пол. — Подними это.

— Подниму, — кивнул я. — Можно подумать, уборщица обидится на брошенные мимо урны пластмаски, когда начнёт выметать горы мусора, что останутся тут после праздника.

Но вместо ответа она поспешно закрыла волосами лицо. И до того, как я успел спросить, из-за угла вывернула Женька.

— Вот ты где! — обрадовалась она, но остановилась и продолжила уже не так уверенно. — Я тебя обыскалась. Прости, если я не вовремя.

— Нет, нет, я уже ухожу, — тенью проскользнула мимо неё Элька.

— Извини, что помешала, — нервно сцепила руки моя невеста. — Но там пришёл Антон и он волнуется.

Чёрт! Я же должен был сказать стоп-слово, чтобы он знал, что это я сам прервал связь, и мне не грозит опасность. Я невольно посмотрел на пол, на брошенные кусочки. Блядь, говорил же, не нужен мне весь этот БДСМ: стоп-слова, уровни безопасности. Ничего мне здесь не угрожает. Даже осколок стекла.

— Так что мне ему сказать? — показала Женька за спину.

— Ничего. Я сам, — глянув на часы, я обогнул её и побежал, пока этот остолоп не поднял тревогу. Стрелки часов наверняка приближались к концу отмеренных минут. — Он где? — крикнул я на ходу.

— У рояля, — крикнула она вслед. — У белого рояля!

Я едва успел. Бледный и вспотевший падаван Антон, в чьи обязанности входило подавать джедаю меч, крутить баранку и ни во что не вмешиваться, возомнил себя агентом 007 и места себе не находил. Метался как перепуганная квочка, весь всклокоченный, в расстёгнутой бабочке.

У меня даже не повернулся язык его отчитать. Пусть пацан остынет, успокоится, перестанет многозначительно пучить глазищи. Потом. Может быть.

— Всё хорошо, хорошо, — похлопал я его по плечу и этим ограничился.

Настроение у меня было слишком приподнятое, чтобы кого-то сегодня казнить. Вечер прошёл на удивление неплохо. Даже внезапное Элькино появление его не испортило.

— В следующий раз Женьку тоже обвешаем «шпионкой», — поделился я с Антошей, стоя на улице. Мы уже забрали свои телефоны и ждали, пока моя невеста к нам присоединится. — Будешь работать на двоих.

А то с художником она оказалась в теме, а вот потом держалась исключительно на природном обаянии и эрудиции. Ей бы немного знаний, что в силу возраста ей пока не хватает, и выйдет из неё светская львица покруче всех этих «верных» жён, погрязших в сплетнях, жирах и мракобесии.

— Справишься?

— Постараюсь, шеф, — уверенно кивнул Антон.

Наконец-то скинув с себя ненавистный смокинг, я облачился в халат и с наслаждением вытянул уставшие ноги, развалившись на кровати.

Открыл ноут.

Потянулся было позвонить Эльке, спросить, как она добралась, всё ли у неё в порядке. Но она терпеть не могла телефонные разговоры, да и я был на неё сердит за внезапное появление и чёртовы загадки, поэтому отложил все вопросы до встречи и открыл служебный мессенджер, в котором общался со своими специалистами.

«Шеф, глянете?» — тут же прислал Руслан личное сообщение.

Его файл, присланный после полученного согласия, грузился добрых пять минут.

— Ну и чего ты тут наработал? — запустил я программу, что он прислал и, честное слово, моим первым желанием было закрыть её обратно. В глазах рябило от многоцветья линий. И больше это походило на схему бомбы или электропроводки, чем на что-то полезное.

Но, бесконечно сверяясь с приложенными обозначениями, я в результате всё же разобрался и даже оценил его сложную, трудоёмкую и трудозатратную задумку: отследить передвижения каждого человека по камерам. Где вошёл, куда ходил, где вышел. Особенно подкупало, что всё это было интерактивным: можно убрать ненужное, сократить нужное, тут же посмотреть запись.

— Не зря, не зря я тебя, друг Руслан, держу. Не зря вложился в твоё обучение, — елозил я пальцем по тачпаду.

Мне даже стало нравиться. Напоминало компьютерную игрушку. Хоп! И на экране только персонал. Хоп! И можно взять отрезок всего в тридцать секунд. Хоп!..

Я замер, когда на экране остались только зелёные линии.

Сверился: зелёный — значит, моя команда. Не сотрудники ресторана или гостиницы, а мои, проверенные люди. С замиранием сердца я оставил только значок патефона. Это засранец Руслан ещё и юморист: меня обозначил значком буржуя с сигарой и назвал Биг Босс, Коляна — бандуриной с рупором.

Патефон зашёл в здание, поднялся — следил я глазами за ломаной линией — зашёл в кабинет, девять секунд, даже свет не включил. Руслан добавил вид на окна кабинета с наружной камеры. Как Колян и сказал: было темно, и, лежал там на столе конверт или нет, он не видел. Бросил деньги и вышел. В остальное время он раз двадцать сбегал туда-сюда до ресторана, по одному этажу, другому, на улицу. Как подсказала умная программа — всё это были законченные и, по её бесценному мнению, обоснованные и подтверждённые документально траектории.

Я вывел на экран «необоснованные».

Ну да, в принципе официантке ресторана точно нечего делать в номере «1036» да ещё в нерабочее время. Тут бесстрастной программе явно было невдомёк, что обоснованного могла делать девчонка в номере клиента. Но это уже пусть красавице администратор объяснит за что её уволят. Сейчас меня интересовала не официантка. Сейчас меня смущала единственная зелёная линия, которая не понравилась программе. И, покрываясь лёгкой испариной, оттого, что уже знал кто это, я нажал на значок с веточкой молодого бамбука.

Засранец Антон, как свидетельствовала программа, зашёл со стороны приёмки, куда обычно подъезжают машины с продуктами и прочая доставка, прошёл в прачечную, а вышел спустя двадцать минут из… туалета на втором этаже. И ломаная зелёная линия, которой программа пыталась логично объяснить его передвижения, соединила пунктиром две точки дважды: первый отрезок — через шахту грузового лифта, а второй — через воздуховод, что проходил в том числе и над мои кабинетом.

Ах ты, крысёныш! Я не мог поверить своим глазам. Не мог найти логичных объяснений. Но факт оставался фактом.

Всё ещё глядя в экран, я потянулся за телефоном и набрал Руслана.

— Я посмотрел.

— Видели? — напряжённо спросил он.

— Бамбук?

— Угу. Будут указания в отдел внутренней безопасности?

— Нет, спасибо за работу, Руслан. Я сам отдам все нужные распоряжения. Он отключился, а я всё ещё пялился в экран на ломаную зелёную линию, прочерченную пунктиром.

А я ведь думал из этой затеи ничего не выйдет. Слишком много составляющих, слишком много случайностей. Но, оказалось я их обоих недооценил.

Особенно Бамбук.

Ровно шесть минут ушло на дивертисмент к «Зальцбургской симфонии № 2», который я продирижировал от начала до конца, пока думал. А потом оделся и вышел.

Я должен увидеть это своими глазами. Должен убедиться сам. Сейчас.

И я уже поднялся на второй этаж, но вместо того, чтобы выйти на крышу, неожиданно для себя повернул на свет, что падал из-под двери в тёмном коридоре.

Тихонько постучал.

— Жень, я войду?

Сначала услышал радостное повизгивание, потом «Да!»

— А ты, жопа лохматая, что здесь делаешь? — открыл я дверь. — Ну-ка марш отсюда! На место, Перси! Домой! — выгнал я пса.

Конечно, он послушался. Это же был мой пёс.

— Не приучай его, Жень, к кровати, — покачал я головой. — Все вещи будут в шерсти. И его потом хрен выгонишь. Так и будет спать с тобой. Я знаю, что говорю.

Она улыбнулась.

— Да я не против.

— Я — против, — улыбнулся я. — Но это просьба, не приказ. Я зашёл сказать тебе спасибо. Ты сегодня была молодцом! Чудесный вышел вечер.

— Не за что, — скоромно пожала она плечами. — Рада быть полезной.

Она подогнула ногу, сидя на заправленной кровати. Судя по одежде, они с Перси только что пришли с прогулки. И точно носились по крыше. К белой подошве её кеда прилип жёлто-красный лист японского веерного клёна, что росли там в кадках.

— Ты, кстати, выбрала себе новую комнату?

Она коротко кивнула и прикусила губу.

— И где ты хочешь жить? — прищурил я один глаз, безошибочно чувствуя подвох.

— С тобой.

Повисла пауза.

— В смысле на втором этаже? — показал я пальцем вниз, найдя самое простое объяснение.

От того, что вход в двухуровневую квартиру был и с крыши, так повелось, что верхний этаж называли первым, а нижний — вторым. Новая прислуга вечно путалась.

— В комнате рядом с твоей, — всё же удивила она меня. Опять. — Она понравилась мне больше всех. Но если нельзя…

— Да можно, — равнодушно пожал я плечами.

Вот только как угодно, но не равнодушно, воспринял я её неожиданное заявление. «С тобой». Будь у моего сердца лоб, оно бы расшибло его о рёбра. Это было так мучительно-щемяще: с тобой. Так знакомо-забыто. Так доверчиво-нежно.

— Спасибо! — встала она.

— Вещи завтра перенесёт горничная, не суетись, — оценил я, как она подтянула джинсы, одёрнула кофту. — Хочешь со мной? — вдруг пришла мне в голову сумасшедшая идея.

— Куда? — округлила она глаза, скользнув взглядом по моему привычно чёрному спортивному костюму.

— Хочу кое-что украсть.

— В каком смысле? — застыла она в недоумении.

— В самом прямом, — подтянул я её к себе за бежевую кофту и расстегнул замок. — Эта одежда не подойдёт. Есть у тебя что-нибудь потемнее?

— Нет, — оглянулась она, сама вытаскивая из рукавов руки.

— Ясно. Ну тогда примерь вот это, — снял я с себя толстовку и накинул на неё.

Она засмеялась: рукава висели как у Пьеро.

— Ничего. Маленько подкатаем, — завернул я один, потом другой. Натянул ей на голову капюшон. — Отлично. Выглядишь как настоящий грабитель!

— А ты?

— У меня есть ещё. Пошли, — потянул я её за руку.

— Сергей, ты шутишь? — едва поспевала она за мной к вертолётной площадке. Я на ходу застёгивал такую же точно, как на ней, чёрную толстовку, за которой пришлось вернуться. За ней и кое за чем ещё.

— Я похож на шутника? — открыл я дверь вертолёта, и подсадил Женьку на место рядом с пилотом. — Но ты можешь отказаться.

Она раздумывала секунд пять.

Но любопытство оказалось сильнее…

— Если друг оказался вдруг… И не друг и не враг, а так… — подмигнул я Женьке, когда мы взлетели. — Если сразу не разберёшь… плох он или хорош… — хрипел мой голос в наушниках. — Парня в горы тяни — рискни… Не бросай одного его…

— Пусть он в связке в одной с тобой, — подпела она. — Там поймёшь, кто такой…

В том, что здание «MOZART» она не узнает, я даже не сомневался: сверху всё выглядело совершенно не так, как снизу. А на вертолётную площадку на крыше она сама не пошла, когда сбежала, поэтому тоже видела её первый раз. Теперь ещё бы мои люди, получившие приказ сидеть тихо и не попадаться на глаза, не напортачили. Но в них я верил больше, чем в свою неожиданную затею.

На то они были и мои люди, чтобы выполнять приказы беспрекословно и в точности: на крыше нас никто не остановил.

Я прижался к выступу стены. Оглянулся по сторонам, делая вид, что всё же опасаюсь охраны. И резко рванул на себя дверь:

— Не отставай!

Я перепрыгивал через две ступеньки. А она бежала за мной по лестнице, часто топая. Или громко сопела, со всей силы стараясь ступать неслышно, пока мы крались по коридору к грузовому лифту. В общем, нас бы уже давным-давно засекли, но, оказалось, это была такая интересная игра, что мы оба невольно в неё втянулись.

— Дай пять! — поднял я ладонь, когда лифт с громким шипеньем тронулся. — Мы внутри!

Она стукнула по ладони, скинула капюшон, вытерла пот, выступивший над верхней губой. Руки у неё заметно тряслись:

— А если нас поймают?

— Нас не поймают, — натянул я ей обратно на голову капюшон, надел налобный фонарик, что прихватил с собой, включил свет и встряхнул её за плечи. — Доверься мне! Но дальше будет труднее. Готова?

— Да, — кивнула она, слепя меня неоновым светом.

— Тогда пошли.

Я надел свой фонарь. Дождался, когда загорится кнопка второго этажа и остановил лифт.

Как же этот засранец выбрался наружу?

В поисках чего-нибудь подходящего я раскидал кучу мешков с грязным бельём, что вечерняя смена горничных кидала в лифт, чтобы утром его разгрузили в прачечной. И ведь нашёл! Небольшую складную стремянку у самой стены, всего на три ступеньки, но этого было достаточно.

Я наугад потыкал в стальные листы крыши. И здесь не ошибся: второй же приподнялся и легко отодвинулся в сторону. Я подтянулся на руках, исчезая в отверстии. А потом свесился вниз и подал своей бандитке руку.

Честное слово, шпионским фильмам мы дали бы фору: так красиво я поднял её на крышу лифта. Лёгкая, стройная, отчаянная. Лара Крофт да и только! И почему мы с ней не совпали родиться в одно время? Из нас вышла бы отличная пара. Но в те шальные годы, когда я залез в свою первую шахту лифта, она ещё даже не родилась.

— Не наступай в середину! — это она дёрнула меня, когда, обойдя механизм, я чуть не провалился.

— Молодец, ученик! — я крепко сжал её ладошку. Ледяную от страха, влажную, но упрямую маленькую ладошку. Давно меня никто так приятно не удивлял, как она.

В шахте лифта воняло сыростью, было холодно как в склепе и страшно, особенно если задрать голову в верх. А ещё я точно знал, что шахта должна быть глухая. Но тот самый девятнадцатый этаж, которого теперь не было в официальной строительной документации здания, внёс свои коррективы в проект. По факту он был четвёртым в небоскрёбе гостиницы, но, чтобы казалось: в старом здании этажей по-прежнему три, пришлось искусственно увеличить его высоту.

Фасады соединили короткими галереями, а, чтобы скрыть реальную высоту потолков изнутри, сделали фальш-потолок и в нём провели короба воздуховода. При монтаже этих воздуховодов вынужденно и сделали технический выход в шахту лифта. Он выглядел как маленькая железная дверь и должен быть заперт.

Очередной момент истины: я потянул её на себя.

И она… бесшумно открылась.

— Пойдёшь вперёд? — кивнул я на тёмный проём в стене. — Дверь за собой надо закрыть.

— Я закрою. Пойду за тобой, — опять ослепила меня Женька фонариком.

Я кивнул. И медленно, на карачках, тихо матерясь на чём свет стоит, пополз.

Тепловизоры, наверное, показали бы нас как двух слоников. Вернее, одного слона, бредущего впереди и кивающего головой, упрямо глядя себе под руки. И одного слоника, бредущего следом и старающегося не отставать.

— Пчхи! — тихонько чихнул слоник. Я обернулся как смог. Женька в ужасе зажала рот рукой. Мы оба замерли. И оба услышали под собой шаги.

О, чёрт! Она округлила глаза. Я прижал к губам палец.

Шаги стихли, и я кивком позвал мою отчаянную бандитку продолжать путь.

Честное слово, я думал она сдастся на крыше, потом — в лифте. Но что она полезет за мной в воздуховод! Я и сам не собирался в него лезть! Но вышло, что вышло. Я упрямо полз, давясь от нервного смеха: господи, вот я дебил! Но Женька упрямо ползла за мной.

— Стой! — показал я жестом.

Путь преграждала конструкция встроенного потолочного кондиционера, но дальше и не надо: прямо под нами ждал мой кабинет. И прямо передо мной зияла дыра, вырезанная в металле воздуховода, а под ней белел квадрат подвесного потолка.

Я аккуратно затащил его внутрь. Выключил фонарь, показал Женьке сделать то же самое.

Насколько я понял, парень вниз не спускался: не было нужды. Просто бросил, а, может, чем-то вроде телескопической селфи-палки осторожно положил конверт на стол. Потом до лифта обратно не пополз, повернул к туалету — к нему было в три раза ближе. И уже там спрыгнул и как ни в чём ни бывало вышел. Но это я ещё перепроверю.

Сейчас у меня был другой план.

Перекладины подвесного потолка выгнулись под весом моего тела, когда я схватился за них руками, но всё же выдержали. Я спрыгнул на свой письменный стол и поднял вверх руки.

— Давай, бандитка моя, — прошептал я, расставив для устойчивости ноги. — Это мы уже проходили. Не бойся, я удержу.

— Да уж, — выдохнула она. Села, свесив ноги. И соскользнула прямо мне в руки.

— Умница, — прошептал я, ставя её рядом.

— А дальше что? — воровато оглянулась она, спускаясь на пол.

— Сейчас увидишь, — я прижал палец к губам и показал на глазок в двери. — Ты на шухере.

Она кивнула. Доверчиво прижалась глазом, чтобы следить за коридором.

Сейф открылся с чёртовым писком. Я раньше и не замечал, как громко он пищит. Чего только не узнаешь, когда проберёшься в свой кабинет ночью, тайно. Надо это исправить. И, собственно, мне нечего было достать из сейфа. Но кое-что, нарочито оглядываясь, я всё же спрятал за пазухой. На самом деле просто сложил как надо и переложил из кармана.

— Что там? — оглянулся я, усердно делая вид, что фотографирую какие-то бумаги.

— Никого, — качнула она головой.

— Отлично, — я закрыл сейф всё с тем же дурацким писком.

«Стой!» Женька шикнула, когда я снова залез на стол, чтобы вернуть на место потолочную плитку.

Я замер как был: на одной ноге с поднятыми руками. Кажется, есть такой флюгер или статуя, где мужик в летающих сандалиях так же стоит с поднятой ногой. Вот я сейчас стоял как тот грёбаный Гермес.

Женька давилась от беззвучного хохота, прижимаясь лбом к двери. Я и сам едва сдерживался, чтобы не заржать.

— Отбой, — наконец кивнула она и зажала руками рот, всё ещё смеясь, когда я починил потолок и спрыгнул.

— Тсс! — цыкнул я, осторожно открывая дверь.

Позвал её рукой и показал куда бежать.

Она выскочила и рванула за угол.

А вот я уже не успел: в конце коридора показался охранник.

Тебя ещё какой хер принёс?! Я закрыл дверь, уставился в глазок. И уже хотел набить сообщение, чтобы этого остолопа на хрен убрали. Но тот дошёл до угла, за который юркнула Женька, и вдруг ему позвонили.

Он ответил, прижимая телефон к уху, развернулся обратно.

Прошёл кабинет. Остановился в коридоре ко мне спиной, кого-то внимательно слушая и поддакивая.

Я осторожно выглянул.

Женька отчаянно махала мне рукой:

— Давай, давай! Ну давай же! Быстрее! — беззвучно умоляла она.

Я едва сдержал улыбку и рванул.

За углом сквозь стеклянную дверь в галерею вдалеке виднелся вход на лестницу, что шла по всему зданию гостиницы параллельно шахте лифта. И Женьке бы ждать меня там или хотя бы здесь за дверью: справа ниша, в которой можно спрятаться, но меня до глубины души тронуло, что она меня не бросила, вернулась, переживала, помогала.

«Если он не скулил, не ныл… Пусть он хмур был и зол, но шёл… А, когда ты упал со скал… Он стонал, но держал…» — невольно зазвучало в голове.

— Давай быстрее! — потянула она меня за руку.

Но мы не успели.

За дверь юркнули, но пробежать галерею, в которой были бы сейчас видны как на ладони, не успели. А пока дверь медленно закрывалась доводчиком, охранник повернул за угол и, конечно, заинтересовался…

— Если меня заметут, — я прижал Женьку всем телом к стене, закрыв собой, и быстро зашептал, до глубины души проникаясь давно забытым азартом погони и опасности, — я подниму руки и повернусь, а ты спрячешься у меня за спиной, словно тебя здесь нет, я один. А потом — беги.

Я кинул ей за пазуху свой телефон, будто в нём было что-то важное. Она кивнула. И съёжилась, словно со всей силы старалась стать невидимой.

Охранник, придерживая дверь, остановился в шаге от нас.

Я чувствовал густой запах его пота. Слышал, как он сопит, а его собеседник ещё что-то рассказывает ему в трубку.

Вон! Вон! Вон! Отчаянно замахал я ему рукой, делая страшные глаза.

Он пару секунд смотрел на меня как испуганный кот, но потом, наконец, сообразил, и, не меняя положения скованного неожиданной встречей тела, развернулся и тихонечко пошёл прочь.

— Уф! — я с облегчением выдохнул, слегка отстранился и почувствовал, как по спине потёк пот.

Женька так и стояла зажмурившись, втянув голову в плечи, с ужасом ожидая развития событий: ещё не поняла, что нас пронесло.

Моя бандитка! Я посмотрел на девчонку с уважением, благодарность и даже с нежностью.

— Эй! — тихонько позвал я. — Евгения Игоревна!

Она приоткрыла один глаз. Потом, уже смелее — второй.

— Он ушёл?

Я кивнул и уверенно потянул её за собой:

— Бежим!

Признаться, это было тяжело. Тяжелее всего, через что нам уже пришлось пройти: преодолеть по лестнице семнадцать этажей вверх. Где-то этаже на десятом устала она и даже не возмущалась, когда я подталкивал её снизу под задницу. Потом сдулся я, где-то на пятнадцатом. И уже она тянула меня за руку.

— Давай! Давай! — подбадривала она. Спотыкалась, падала на колени. Я помогал ей подняться и тут же падал сам.

На крышу мы буквально выползли. Я захлопнул дверь и, прижавшись спиной к холодному железу, уселся на пол. Женька стояла напротив, согнувшись пополам, тяжело дыша, и держась за бок.

— Поверить не могу, но мы это сделали, — она выпрямилась и вдруг засмеялась. — Йух-ху! Моцарт, мы это сделали!

— Да, — кивнул я и сам не веря. Мы это сделали. Мы!

Если шёл он с тобой, как в бой… На вершине стоял хмельной…Значит, как на себя самого… Положись на него…

Я полез за пазуху. Встал на одно колено и протянул ей коробочку:

— Бандитка моя, выходи за меня замуж!

Её грудь, что только что вздымалась как кузнечные меха, замерла.

Она смотрела на меня, широко открыв глаза.

— Оно же было у меня… Ты украл моё кольцо?

Она открыла рот от возмущения. Схватила коробочку. Открыла.

— Я же сказал: кое-что украдём, — я улыбнулся: — Это «да»?

— И мы… — она перевела взгляд на стену.

«Запасной ключ на стойке администрации ресторана «MOZART» — гласил трафарет.

— Чёрт! Так я и знала! Ведь чувствовала какой-то подвох, — посмотрела она на меня укоризненно и вдруг… заплакала. Вот так резко после смеха к шоку, а теперь её глаза вдруг наполнились слезами, и она разрыдалась.

— Жень! — подскочил я, прижал её к себе, не зная, что сказать. — Жень, я…

Она покачала головой. Подняла заплаканное лицо, чтобы посмотреть на меня. А потом подняла руку. На безымянном пальце красовалось кольцо с голубым камнем того же небесного оттенка, что её глаза.

— Это «да».

Один — один, моя вредина. Мы квиты!

— Такого предложения тебе точно не сделает никто. Теперь тебе есть что рассказать подружкам? Всё по-настоящему? — обнял я её ещё крепче.

— Ненавижу тебя! — упёрлась она лбом в мою грудь.

— Я знаю, — усмехнулся я.

Если бы ты знала, моя девочка, сколько раз я слышал это «ненавижу».

Вот если бы так же искренне ты сказала «люблю» …

Я тяжело вздохнул и погладил её по спине:

— Полетели домой.

— Господи, я ограбила офис! — вытирала она слёзы и сокрушалась всю дорогу до вертолёта: — Я ведь искренне верила, что я это сделала!

— Так ты это сделала, Жень!

— Не могу поверить, что ты меня уговорил! — толкнула она меня. — Не могу поверить, что я согласилась! Я — преступница!

— Ты моя невеста, — улыбнулся я, подсаживая её на сиденье. — Невеста Моцарта. И этим всё сказано.

Святое дерьмо! Не сойти мне с этого места, но клянусь, сейчас я и сам верил, что всё это по-настоящему.

Глава 14. Евгения

— Карина, ты себе даже не представляешь! Это как… я не знаю… — я ходила по пустому вестибюлю с наушниками в ушах и размахивала руками. По совершенно пустому вестибюлю университета: вступительная суета уже закончилась, занятия ещё не начались и даже мой оргкомитет уже разошёлся по домам, но я ждала дядю Ильдара.

Я не могла об этом написать, я позвонила каждой из трёх своих подружек и каждой рассказала о том, как Моцарт сделал предложение.

И за те три дня, что прошли с нашей помолвки на крыше, каждая из моих подруг перезвонила уже не по разу и попросила рассказать снова. Рассказать в мельчайших подробностях всё-всё.

— Меня американские горки так не впечатлили, — остановилась я перед зеркалом. — Там я просто визжала как дура, а тут… чуть не умерла от страха, когда чихнула в тесном коробе, по которому мы ползли, а внизу в это время кто-то был. У меня чуть сердце не остановилось, когда он сказал: «А потом — беги!». Я чуть не сдохла от напряжения, когда мы поднимались на восемнадцатый этаж пешком. И чуть не уписалась от восторга, когда мы там, наконец, оказались. Когда поняла: мы это сделали! Я ведь ни на секунду не усомнилась, что всё это правда, представляешь? И это было так…

— Вау! — завистливо вздохнула Карина. — Он такой крутой!

Нет, он сволочь, каких поискать. Чёртов дикарь, умыкнувший меня с собственного дня рождения. Долбанный бандит, который держит в страхе весь город. Но то, как он сделал предложение, словно что-то покачнуло во мне. И это что-то теперь отчаянно сопротивлялось, не позволяя его слепо и упрямо ненавидеть, как прежде.

— Ладно, Карин, мне пора. Нам к родителям надо заехать. Они поздно вечером улетают в Швейцарию. Помогу маме собраться.

— Вместе заехать?

— Да, да, вместе с Сергеем. Давай, до связи!

— Давай, сучка ты везучая! — фыркнула она. — Надеюсь, он тебя бросит и украдёт меня. Дашь ему мой адрес?

— Кане-е-ешна, дева-а-чки, всем дам!

— А трахается он хорошо? Хотя о чём я? Наверняка, хорошо. — И снова этот завистливый вздох.

— Карина! — возмутилась я. Зеркало отразило во всей красе как моё лицо заливает стыдливый румянец.

— Да ты иди, иди по своим делам, просто дай ему трубочку, я сама спрошу. А что? Бог велел делиться. Особенно с несчастными одинокими подругами, жадина!

— Давай ты уже иди… делать свою домашнюю гранолу. Пока!

— Пока, сучка, — хмыкнула она и повесила трубку.

Я поправила за ухо прядь волос, а потом снова вернула её на лицо, закрыв половину, и встряхнула головой. Иди, пока я сама не поверила в то, что рассказываю. В то как мы счастливы. Как у нас всё хорошо. Что мы словно созданы друг для друга. И он правда хочет, чтобы я стала его женой. А мне нельзя в это верить. Мне надо верить в то, что говорит дядя Ильдар, и делать то, что он просит, чтобы быстрее избавиться от своего жениха.

Ещё эта брюнетка с каре, закрывающим половину лица, никак не давала мне покоя.

— Вот, — положила я на стол перед дядей Ильдаром пакетик, в котором были детальки, что я собрала с пола в гольф-клубе. Мы уединились с ним в кабинете информатики. И я даже не стала спрашивать, кто дал ему ключ. — Я не знаю, что это. Но мне кажется это выкинул Моцарт.

— Разберёмся, — убрал пакетик в карман дядя Ильдар.

— И ещё там была странная девушка, — добавила я, вкратце описав праздник. — Мне показалось, они ссорились. У неё очень запоминающаяся внешность. Немного восточная, яркая. И волосы… вот так, — показала я рукой. — Возможно, они близки.

— В смысле она его любовница?

Я покраснела, как до того в вестибюле, когда ко мне приставала с расспросами о сексе Карина. Но то подруга, а со взрослым мужчиной, да ещё папиным другом, которого я знаю с детства, разве можно обсуждать такие вещи?

— Я не знаю. Но вы же сказали рассказывать обо всём, — смутилась я. — И я хочу знать кто она.

— Да, да, — спохватился он. — Я уточню. Кто знает, может, это и важно.

Про «ограбление» я ему не рассказала, а вот про Перси — с удовольствием.

Дядя Ильдар, склонив голову, похлопал меня по руке.

— Принцесса, не обольщайся на его счёт. То, что он любит собак и они его любят не говорит о том, что Моцарт хороший человек.

И он мне рассказал, что лет семнадцать назад, тогда ещё молодой и никому не известный Моцарт был правой рукой криминального авторитета по имени Лука. Этот коронованный вор в законе был одним из последних, кто чтил воровской кодекс. Тот свод правил бандитской жизни, что и значил: жить по понятиям.

— Настоящим ворам запрещалось иметь семью, дом, имущество и хоть в чём-то сотрудничать со следственными органами, — словно цитировал он, развалившись на жёстком студенческом стуле. — Вор должен быть честен с братьями по криминальному ремеслу и служить общему делу, активно вовлекая в уголовную среду молодёжь.

— У Моцарта очень молодой водитель, Антон, — вспомнила я.

И даже невольно улыбнулась. Такой приятный парень, открытый, интересный, умный. Рассказывал мне в вертолёте про французскую банду грабителей, чей девиз был «Без оружия. Без ненависти. Без жестокости». Говорил, что они его кумиры. Украли из банка в Ницце шестьдесят миллионов франков, устроили там же банкет, отпраздновали и исчезли. Их так и не нашли.

— Но главное, — поднял палец дядя Ильдар, когда я снова на него посмотрела, — вор в законе не должен совершать таких порочащих поступков как убийства, изнасилования, кража у своих товарищей и принимать участие в торговле наркотиками. А твой Моцарт, — он поскрёб мягкую щёку, заросшую густой щетиной, — убил Луку.

— Как убил? — обомлела я. Мне как-то опрометчиво даже понравился кодекс. Не все пункты, но где про убийства и наркотики — очень даже.

Два пальца, направленные в меня и сделавшие «выстрел» стали мне наглядным ответом.

— Ещё и в спину. Подло.

— Но зачем?! — моргала я.

— Видимо, решил сам стать авторитетом и главарём их шайки. Ну и, думаю, из личных мотивов. Там у них случился замес с группировкой, что как раз занималась наркотиками. Назовём их, скажем, Давыдовскими, их возглавлял Давыд, в миру Дмитрий Давыдов. Вот эти Давыдовские решили расширить сферы влияния в городе. Лука воспротивился. Отправил Моцарта уладить конфликт, он у него вроде как был не за боевика, а за решалу. А Давыд вроде как сказал ему отойти в сторонку, мол «против тебя, Моцарт, я ничего не имею, но ты должен оставить Луку, с которым у меня свои счёты, или пожалеешь».

— Но зачем оставить? — выдохнула я.

— Потому что с Моцартом на пару Лука был непобедим. А вот без него…

— Но он так не сделал?

— Нет. И тогда они убили его жену.

— Жену Моцарта? — застыла я в ужасе.

— Беременную их ребёнком. Прямо на крыльце ресторана, — опять сделал он жест пальцами, изображая выстрел, — который он потом заносчиво назвал своим именем.

— И они умерли?

Дядя Ильдар покачал головой, что, видимо означало: какая же ты ещё глупенькая.

— И жена, и их не рождённый ребёнок. Девушке выстрелили в живот.

— И он убил за это Луку?

— Он убил всех. От Давыдовских не осталось даже слепых щенков: кто сбежал, кто добровольно сдался властям, кто отрёкся от банды, а самых упрямых… — Воздух снова рассекли его два пальца. — И вот когда от них никого не осталось, он убил и Луку.

— Сам?! Но почему его тогда не посадили?

— Нет ни прямых улик, ни свидетелей, ни оружия. Ничего. Он же умный, гад. Доказать ничего не смогли, а у нас не садят невиновных людей в тюрьму, — закончил дядя Ильдар многозначительно и посмотрел на часы. — Ну раз у тебя всё…

На самом деле у меня было не всё. Но я решила попридержать те записанные мной обрывки телефонных разговоров, что я бессовестным образом подслушала.

А они были. Ведь я выбрала спальню рядом со спальней Моцарта только потому, что туалеты у спален были разные — у каждой свой, а вот ванная комната — общей. С двумя раковинами, двумя душами и одной огромной джакузи. И через дверь, что из ванной вела в комнату Моцарта было слышно всё, о чём он говорит. Даже когда в душе включена вода, слышно — я проверяла.

Я в точности следовала просьбе дяди Ильдара — старалась быть к Моцарту ближе и шпионила. У меня в блокноте уже скопилось немало обрывков странных разговоров, что я успела подслушать. «Твой телефон он может прослушивать, поэтому ничего лишнего не пиши и не говори», — предупредил меня дядя Ильдар, когда мы расстались у родителей прошлый раз. Поэтому в обычном бумажном блокноте я придумала несложный шифр и всё записывала.

Вот только пусть дядя Ильдар тоже даёт мне что-нибудь взамен — решила я — а не одни обещания. Например, сначала узнает что-нибудь про брюнетку. Или скажет отцу… впрочем, нет, отцу я скажу сама.

Ещё не знаю, что. Чувства меня мучили самые противоречивые. То мне было жалко папу, ведь его обманули, каждый может попасть в такую ситуацию. То становилось обидно, что отец пожертвовал мной. Потом я вспоминала, что этот брак просто договорённость, к тому же временная, никаких особых жертв от меня и не требуется, и снова его прощала. А потом снова злилась, потому что из-за него я сказала Сашке, что не поступлю как она — безропотно не соглашусь. Что, кого бы отец ни выбрал, я не выйду замуж по его указке. А сама согласилась. Правда, не по указке отца, а по просьбе Моцарта и приняв собственное решение. Но теперь это звучало как жалкое оправдание.

Хуже всего, что эти брошенные сгоряча слова теперь словно заставляли им следовать и обесценивали мои чувства к чёртову Моцарту. А они были! Сложные и ещё такие неуверенные. Но каждый раз, когда я о нём думала, представляла горькую насмешку на лице сестры и слышала её голос: «Ты не я? Нет, солнышко, ты такая же!» Это мучило больше всего: вдруг я смогла бы полюбить своего будущего мужа, вопреки всему, вдруг мои чувства настоящее. Но теперь я словно и не имела на них права.

— Сергей Анатольевич беспокоился, — посмотрел на меня в зеркало заднего вида Иван, когда мы отъехали от универа, — что не смог до вас дозвониться.

Чёрт, я же поставила телефон на беззвучку! Полезла в карман.

— Он сказал, чтобы вы не перезванивали, — передал он слова Моцарта, который словно знал, что именно так я и сделаю, — а ехали сразу к родителям, он тоже подъедет туда.

Но, когда мы приехали, папы ещё не было, а вот Сергей Анатольевич уже был.

— Сашка не звонила? — обняла я маму в прихожей, издалека следя за ним глазами.

Засунув руки в карманы своего неизменного спортивного костюма, он переходил от картины к картине в большой гостиной.

— Нет, — тяжело вздохнула она, вешая на крючок мой плащ. — Я Михаилу передала, что мы с папой сегодня улетаем, но приедет ли она попрощаться, даже не знаю.

— Ну, не приедет и ладно. Мам, ну чего ты, словно умирать летишь. Попрощаться! Что за слова? Сделают операцию, и вернётесь через две недели. Никуда твоя Сашка не денется, — фыркнула я или мой стыд: не горела я желанием встречаться с сестрой.

Да, мне было стыдно, что я считала её бесхарактерной, а сама поступила так же, когда оказалась в её ситуации. Но я… Чёрт! Я едва скрыла улыбку, поспешно опустив глаза, когда Моцарт на меня посмотрел и заговорщицки подмигнул, зараза. И ведь сердце пустилось вскачь и никак не хотело останавливаться. Нет, это я бесхарактерная. Потому что он мне нравится, чёрт побери!

— Да мало ли что может случиться. Операция ведь. Перелёт, — всё не унималась мама.

— Мам, всё самое страшное обычно случается не в швейцарских больницах. И делается не руками врачей, а нашими собственными, — выдохнула я. Не знаю, поняла ли она мой намёк на папину ситуацию, но, если нет — даже лучше. — Где твой чемодан, там?

— Да с чемоданом я сама справлюсь, — вдруг понизила она голос, перейдя на шёпот, и показала за спину глазами. — Проведи, пожалуйста, Сергею Анатольевичу экскурсию по дому, пока приедет папа. А то от меня толку мало, а он ведь у нас в гостях первый раз.

— Мало? — засмеялась я. — Мам, ты искусствовед, хранитель музея, эксперт-оценщик. Всё, что я знаю о нашей коллекции и об искусстве вообще — я знаю от тебя, — ничего не понимала я.

— Неправда, ты куда более любознательная и увлечённая, и память у тебя лучше. А я теперь гожусь только гостей чаем поить да хвастаться вот, сердоликовым кольцом княгини Шаховской, — подняла она руку с тяжёлым перстнем, что украшал овальный красно-оранжевый тёмный камень.

— Мам, ты что его боишься? — покосилась я на Моцарта. И вдруг поняла: — Ма-а-ам! — не поверила я своим глазам, когда у неё дёрнулся уголок губ. — Ты считаешь его… Нет, нет, ничего не говори, — закрыла я глаза и подняла пред собой руки. Поверить не могу: моя безупречно интеллигентная мама и вдруг это высокомерие, презрение, снисходительность. — Хорошо, — гордо вздёрнула я подбородок. — Я сама проведу для него экскурсию.

— Женечка, — растеряно всплеснула мама руками. — Да я просто хотела сказать, что, конечно, он тебе не пара. Что я на твоей стороне…

— Ты на ничьей стороне, мам. А он, между прочим, мой жених, — предъявила я ей кольцо на пальце как улику. — И я сказала «да», когда он сделал мне предложение, — не стала я уточнять почему.

— Но, если бы ты сама его выбрала… — растерялась мама ещё больше.

— А ты считай, что я выбрала. Сама. И относись к нему, пожалуйста, соответственно, — растянула я губы в улыбку. И пошла навстречу своему жениху.

Вот уж не думала, что буду его защищать. Конечно, я не хотела расстраивать маму, но такое несправедливое отношение к Моцарту меня задело.

И да, я корила себя за это чувство, но мне нравилось, когда он рядом.

От него веяло силой, спокойствием, уверенностью. Мужественностью. В поле этой силы я чувствовала себя неожиданно спокойно и уютно. И ещё уютнее, когда он меня касался: обнимал, брал за руку, склонялся, чтобы сказать что-нибудь на ухо и неизменно шумно вдыхал мой запах и задерживал дыхание. Чёрт, это мне нравилось больше всего. В груди замирало и во всём теле появлялась такая слабость, что подгибались ноги. Хотелось, чтобы он подхватил меня, прижал к себе и не отпускал.

Чёрт побери, я слабачка. Тряпка, хлюпик, размазня. Хотела с ним бороться. Но чем больше его узнавала, чем больше проводила с ним времени, тем становилось труднее его ненавидеть. Он меня словно околдовывал.

— Здесь написано "Стакан воды"? — он не обернулся от картины, на которую смотрел, когда я вошла, но вопрос его явно был адресован мне.

— Да, моя прабабушка писала соцреализм, — ответила я. — На самом деле это «Стакан водки». Только водку на картину в то время было нельзя, поэтому тут как бы закуска: зелёный лук, соль, чёрный хлебушек, а это… вода.

Картина, напротив которой стоял Моцарт, висела в простенке над шкафом с безделушками. Я встала слева от него у окна и выглянула наружу.

На противоположной стороне улицы остановился фургончик «Почта России»; недалеко, стуча колёсами, проехал трамвай; по лужам мостовой, о чём-то громко споря, пробежали мальчишки. Исторический центр города. Звуки дома. Как же я всё это любила. До дрожи. До боли. До спазма в груди.

— Бабуля была не так востребована, как Кривицкий, — слегка обернулась я. — Да и членом Союза Художников, увы, не стала. Но её картины всегда вызывают во мне какую-то генетическую тоску по времени, в котором я никогда не жила.

— Так вот откуда ты разбираешься в живописи, — легонько толкнул он меня плечом, сделав приставной шаг.

— Да, со мной всё понятно, — словно при игре в пинг-понг, ответила я мягким толчком. Как же хотелось его коснуться, но я не могла позволить себе большего. — А вот откуда в нём разбираешься ты? Я была поражена. Триптих о Холокосте? Ты его на самом деле видел?

— Ну-у-у, я талантливый и любознательный, — сложил он руки на груди, снова рассматривая картину. — И у меня хорошая память.

— А ещё ты несносный лгун, — посмотрела я на него через плечо. — Мама попросила меня провести для тебя экскурсию.

Он усмехнулся.

— Твоя мама, рассказывая о своём сердоликовом кольце, так часто уточняла, что кольцо имеет всего лишь историческую ценность, словно боялась, что я его украду. «Камень недорогой, Сергей Анатольевич, просто под ним хранится крошечный локон волос Евдокии Лопухиной, жены Петра Первого», — неожиданно похоже передразнил он. — Это правда?

Мне стало стыдно за маму. Но она была больна, и я слишком её любила, поэтому заступилась.

— Не принимай на свой счёт. Просто это кольцо уже не раз крали. Например, в девятьсот тринадцатом году из несгораемого шкафа в уборной княгини Шаховской-Глебовой-Стрешневой оно пропало вместе с двумя нитками жемчуга и розовым бриллиантом. Но оно правда недорогое. Расстроенный вор Петька в лавке перса за него выручил всего пять рублей. У перса его уже изъяла сыскная полиция и вернула хозяйке. И про локон тоже правда. Один из Стешневых, влюблённый в царицу, выпросил у неё прядь волос на память. С тех пор реликвия переходила от отца к сыну, пока не досталась княгине.

— И ты, значит, в рамках экскурсии хочешь рассказать мне про всех тех усатых дядек в эполетах и дамах в кринолинах на портретах? — скривился Моцарт, показывая большим пальцем на противоположную стену.

— Это мои предки, между прочим, — возмутилась я его кислому выражению лица. — А кто-то только что сказал, что он любознательный.

— А ты знаешь, что ты язва? — прищурил он один глаз, глядя на меня. — Такая маленькая вредная язвочка, потерявшая всякий страх с той поры, как поселилась у меня за стенкой.

— Радуйся, что я не потеряла стыд.

— Вот это меня как раз расстраивает, — улыбнулся он многозначительно.

Чёрт! С некоторых пор, с тех самых, как я поселилась в соседней спальне, мне стала нравится и его улыбка. Порой придурковатая, порой опасная, порой заразительная, она заставляла меня думать о том, о чём не следует. Но эти мысли всё равно то и дело теперь крутились у меня в голове: а что, если бы всё было по-настоящему? Что если бы он и я…

— И чем тогда займёмся? — развела я руками, прогоняя эти мысли.

— Хм… — был его ответ. И взгляд, что смерил меня с ног до головы, заставил меня покраснеть.

Да твою же! Я всё время забывала, что в любой моей самой невинной фразе он нарочно выискивал скрытый смысл, словно его забавляло как я краснею, и специально делал грязные намёки.

Сволочь! И вот сейчас я разозлилась. Разозлилась, потому что не надо этих намёков, если на самом деле тебе плевать. Да, я наивная, неопытная, молодая и у нас договор, но я живая.

Он безошибочно уловил смену моего настроения:

— Вообще-то я приехал к твоему отцу, детка. И как только он приедет, — он выразительно глянул на часы, — ты будешь свободна от моего общества.

— Но пока ты его не покинул, ответишь мне на один вопрос?

— Конечно, нет, — пожал он плечами.

— Чу̀дно. Ну тогда, если вдруг что-то захочется знать, — показала я на картины, — шильды тебе в помощь.

— Да подожди ты! — схватил он меня за руку и развернул, когда я снова уставилась в окно. — Ну нельзя же всё воспринимать так буквально, Евгения Игоревна! Шучу я. Шучу. Что ты хотела спросить?

— Эта женщина, с которой ты разговаривал в гольф-клубе? — вскинула я подбородок, глядя на него. У него была такая горячая и сильная рука. И она так крепко меня держала, что подкашивались ноги. — С чёрными волосами.

— Целестина? — удивился он.

— Кто она?

— Хм… — он изучал меня молча несколько секунд. — Это сложный вопрос. Так сразу и не ответишь.

— Ты с ней спишь?

Его брови взлетели вверх.

— Это что, ревность?

Я шумно выдохнула, не зная, что сказать. Конечно, это не ревность.

— Ну, можешь считать, да. Просто хочу знать, чего мне ждать от неё.

И в качестве доказательства, что это не ревность, я могла бы показать в окно, где сейчас на месте отъехавшей машины Почты, на той стороне улицы стояла его Целестина. Я вряд ли ошиблась. И вряд ли это было совпадением.

Вот только что-то заставило меня этого не делать.

— Да чего угодно. От неё чего угодно можно ожидать, — хмыкнул он совсем не обнадеживающе. — Но раз уж ты спросила: да, я с ней сплю. И буду дальше спать. С ней или с кем мне захочется, — сверлил он меня взглядом. И под тяжестью этого взгляда все глупости из моей головы, где я придумала, что он мог бы стать героем моего романа, выдавило, словно прессом.

У нас просто договор. Я просто кукла, подделка, фуфель. Муляж невесты.

Конечно, зачем ему знать о моих предках, если даже у мамы, что никогда не позволяла себе неуважения, кто бы к нам ни приходил, он вызывал неприязнь. Не удивлюсь, если намеренно. Зачем церемониться со мной, если он и думать обо мне забудет, когда получит что хочет, и папин долг будет выплачен.

— Спасибо за откровенность, — равнодушно пожала я плечами. — Отец приехал, — я услышала, как открылась дверь. — Не буду вам мешать.

— Подожди! Жень! — крикнул он мне вслед. — А что такое шильда? — невинно сложив брови домиком, словно ничего только что не было, спросил он, когда я развернулась.

— Шильд? — дежурно улыбнулась я. — Это табличка рядом с картиной или другим экспонатом. На ней обычно пишут что именно мы видим, название и автора.

Он понимающе кивнул, поджав губы, словно я его впечатлила. Артист! Нет, паяц! И ведь поди разберись когда он искренне, а когда издевается! Или он всегда издевается?

Я стояла в гостиной, пока они коротко и сухо обменялись любезностями с отцом и ушли в кабинет. Но пошла не к себе: всё та же неведомая сила, что заставила промолчать, заставила меня накинуть кофту и спустится вниз.

— Целестина? — спросила я, когда оказалась с ней нос к носу.

Но прежде, чем успела сказать что-то ещё, меня словно ослепило и в низ живота ударило что-то горячее. Я инстинктивно прижала к себе обе руки. Перед глазами мелькнули два пальца, изображающие выстрел.

Я с ужасом опустила глаза вниз.

На животе расплывалось кровавое пятно…

— Женя! Женя! — незнакомый голос звучал совсем глухо, перед глазами всё плыло. Но потом он словно прорезался, и я очнулась. Лицо женщины с черными волосами тоже словно выплыло из тумана: — Женя, что ты видела?

Я в ужасе подняла к глазам руки. И ничего не поняла. Они должны быть в крови, но руки были чистые. И живот… я оттянула платье…

Ничего.

— Что ты сейчас видела? — встряхнула меня за плечи странная женщина.

— Кровь. В меня стреляли. В живот, — потрясла я головой.

— Что ещё? Ты видела кто стрелял? Сколько было пуль? Одна? Две? Куда-нибудь ещё попали?

— Одна. В живот. Я не видела кто стрелял.

— Но что-то ещё ты видела? Где это было? Может кто-то был рядом.

— Ты. Ты же была рядом.

— Я была здесь, — разочарованно выдохнула она. — А то, что ты видела — там.

— Где? — ничего не понимала я.

— Там, где это произошло. Всё, что ты вспомнишь сейчас, очень важно. Постарайся. Это было дома или на улице?

— В лесу, — вытаращила я глаза, вдруг понимая, что правда это видела. — Там был лес. Негустой. И пруд. Пруд! Меня ослепило солнце, отразившись в воде. И был вечер. Солнце садилось. Парк! Это был парк. Мостик через пруд. С перилами. С такими кованными ажурными перилами.

Она словно с облегчением выдохнула.

— Я знаю, о чём ты говоришь.

Её шея покрылась потом. По виску тоже текла капля. И я только сейчас заметила какая она бледная. Не дожидаясь, пока я спрошу, она схватилась за стену, и, сделав неверный шаг, села на загаженный голубями отлив подвального окна.

— Там гряз… — хотела предупредить я.

Но ей явно было всё равно. Не будь этого пыльного, на уровне ног, затянутого в каркас решётки окна, она бы села и на асфальт.

— С тобой всё в порядке?

— Да. Просто дай мне немного времени, — привалилась она виском к штукатурке и закрыла глаза.

Не зная, что делать, я присела рядом, тоже махнув рукой на голубей.

— Это моё настоящее имя, Целестина, — ответила она, словно слышала о чём я хочу спросить. После всего произошедшего, я даже не удивилась. — Можно просто Эля. Я экстрасенс. Или ясновидящая. Или ведьма. Тут уж как тебе больше нравится.

— Ведьма звучит честно, но неправдоподобно. А вот ясновидящая — ничего.

Я украдкой потрогала живот, сделав вид, что просто сложила на коленях руки. Это было так натурально и страшно, что руки у меня до сих пор тряслись.

— Это ты сделала? Создала эту иллюзию?

Сердце тоже билось как судорожное, и я сделала глубокий вздох.

— Это не иллюзия. Это воспоминание. Но, к счастью, не твоё.

— А могло быть моё? — удивилась я.

— Да, иногда люди видят своё будущее. Иногда чужое прошлое. Когда ты схватилась за живот, я думала ты видишь, как убили его жену. Ей тоже выстрелили в живот. Но два раза. И это было не в парке.

— Я знаю, на крыльце ресторана. А кто была та, кого увидела я?

Она красноречиво пожала плечами.

— Но ты сказала, что знаешь.

— Я — да. А тебе знать не обязательно. Это неважно. Порой и мне ничего неизвестно. Главное, чтобы эти знаки понимал тот, кому они предназначены. Хорошо себя чувствуешь? — повернулась она. Чтобы посмотреть на меня, ей пришлось очень сильно вывернуть голову. Её левый глаз был полностью скрыт волосами, она смотрела на меня только правым.

— Терпимо, — вытянула я перед собой дрожащие руки.

— Эффект первой встречи, как я его называю. Порой знатно встряхивает. Знаешь такую присказку: на новом месте приснись жених невесте? Вот это то же самое. Твой первый контакт со мной, и ты сразу выдала что-то очень тёмное и сильное, что невольно уже впитала рядом с Моцартом.

Видимо, мне требовалось себя ущипнуть. Она говорила такие странные вещи, что или я сплю, или слегка помутилась рассудком, или, может, она была сумасшедшей.

— Да, это две стороны одной медали: ясновидение и сумасшествие, — опять прочитала она мои мысли. — Расслабься, с тобой всё в порядке. И я не читаю чужие мысли. Просто это написано у тебя на лице. Написано на каждом лице, каждый раз, — она скривилась, словно ей это до чёртиков надоело, но увы люди предсказуемы, скучны и банальны в своих выводах.

Она устало выдохнула и привалилась спиной к решётке.

— Это мой дар. И нравится он мне или нет — мне приходится с ним жить. Кто-то считает меня шарлатанкой и брезгливо отмахивается. Кого-то я пугаю до усрачки. Со страха мне и стены в подъезде исписывали гадостями, и доморощенный экзорцист свежей куриной кровью на двери знаки рисовал, и батюшка приходил квартиру освещать: соседи вызвали. А какие-то демоноборцы хотели сжечь меня на костре и похитили. В общем, раньше жить мне было не особо радостно. Но сейчас, слава богу, есть интернет. И теперь я живу совсем в другом районе, — она повернулась. — Да, есть и те, кто истово верит и обращается за помощью.

— И ты помогаешь?

— Если могу.

— Ты сказала, что я впитала что-то тёмное? А тёмное — это что?

— Разное. Какое-то проклятье, ненависть, чёрная зависть, застарелая обида, которую Моцарту кто-то не простил. Или он кого-то обидел и чувствует вину, что сделал что-то плохое и мучается. Ты как губка это впитала. А я заставила тебя увидеть. Но теперь надо разобраться что это.

— Зачем?

— Затем, что это значит — ему грозит опасность.

— От женщины, в которую стреляли?

— Эта женщина, возможно, уже много лет как мертва, но кто-то, может быть, считает его виновным в её смерти. Месть — это тоже тёмное и очень сильное.

— Даже если он не виноват?

— Хороший вопрос. Ты умная девочка, — встала она. Пошатнулась, снова опёрлась о стену. — Даже если его подставили, или обвиняют несправедливо, это неважно. Это чувства, это эмоции, а они часто иррациональны.

— Но, если я как губка, значит, то, что я впитала, это ему больше не грозит? — встала я вслед за ней.

Она посмотрела на меня пристально. А потом усмехнулась, словно читала как открытую книгу:

— Нет, ты не отмолишь его грехи. Не впитаешь его боль. У каждого из нас свой крест. Так уж вышло, что я живу для того, чтобы его оберегать. Такая у меня судьба. У тебя совсем другая роль. Но не считай меня врагом. Между тобой и Моцартом я не встану.

— Нет, нет, я же… — уверенно затрясла я головой, но под её взглядом, таким же чёрным как её волосы, осеклась и про то, что у нас всё не по-настоящему не сказала.

— Между вами никто не встанет, — словно огласила она приговор. — Но, если ты его предашь, он никогда тебя не простит. Просто не сможет.

И она сделала такой знакомый жест ладонью, выставив вперёд два пальца, что мурашки пробежали у меня по спине…

Моцарта убьют? Застрелят, если я его предам?

Не знаю, как давно ушла Целестина. И ушла ли, или просто испарилась в воздухе, но я очнулась, когда её рядом уже не было.

Между вами никто не встанет…

Её слова звучали в ушах, пока в своей комнате я остервенело вырывала листы из блокнота. И тут же в большой латунной пепельнице их жгла.

— К чёрту! К чёрту это всё!

Кем бы она ни была: ясновидящей или сумасшедшей, я не хочу, чтобы его убили из-за меня. Не хочу потом сожалеть, что меня предупредили, я знала и ничего не сделала.

В комнате пахло дымом. Тонкий пепел, подхваченный ветром из открытого окна, разлетался по столу, но всё это было не важно. Я не хочу быть виновной в его смерти. И не хочу, чтобы её предсказание сбылось. Я хочу, чтобы между нами никто не встал. Хочу…

Я закрыла глаза. Господи, как же я этого хочу!

И снова вернулась к исписанному блокноту.

Это про Тоцкого. И опять про Тоцкого. Я вырывала листы, раскладывала перед собой на столе, прежде чем бросить в огонь, и невольно перечитывала.

Здесь Моцарт говорит про дочь Тоцкого и уличное кафе. Здесь — про «Строй-резерв» — компанию, что, насколько я помню, обокрала папу. А здесь — совсем свежее, я записала утром — назначает встречу какому-то Саше в отеле «Лотос». Я невольно посмотрела на часы: через несколько часов. И услышала даже бархатные интимные интонации его низкого голоса:

— Номер будет забронирован на моё имя, но тебя проводят. Если я опоздаю, закажи себе чего-нибудь… Всё что угодно, чего душа пожелает…

Какому-то Саше? Или всё же какой-то? Ещё одна его «подруга»? С ней он тоже спит? Я записала его разговор… и даже не задумалась.

Не надо было задумываться и сейчас. Но сейчас, скрепя сердце, я бросила в огонь «разговор с Сашей» и уставилась на сообщение про «Строй-Резерв». Мурашки побежали по спине, когда до меня дошёл его смысл.

Едва последний догорающий лист превратился в пепел, я решительно распахнула дверь и, преодолев длинный коридор, постучала в кабинет отца.

— Я занят, солнышко, — поднял на меня глаза отец, когда я вошла.

Но я не дрогнула под его взглядом, упрямо выталкивающим меня наружу.

— Ты всегда занят для меня, папа, — прошла я по мягкому ковру и, коротко глянув на Моцарта, что, согнув ногу, развалился в антикварном кресле, села напротив.

— Дорогая, это мужской разговор, — снова попробовал меня выставить за дверь отец. На что Моцарт ещё удобнее устроился в кресле, всем своим видом показывая, что он с удовольствием нас послушает. — Он не предназначен для твоих ушей. И не думаю, что господин…

— Нет, нет, я не возражаю, — посмотрел Сергей Анатольевич на меня, а потом на большие напольные часы с маятником и красивым боем. От меня не ускользнул этот взгляд. Ведь я знала куда торопится мой жених.

— Простите, что помешала вашей беседе, — положила я на колени руки как примерная ученица. — Но у меня к тебе всего один вопрос, папа. Долго я вас не задержу.

— Ну что ж, — снял отец очки. Демонстративно аккуратно сложил дужки, поместил очки в бархатные внутренности футляра, отставил его на неизменное место у письменного прибора из малахита и потом только откинулся к спинке кресла, всем своим видом давая понять, что предоставляет мне слово. — Спрашивай.

— Как ты собирался возвращать пятьдесят миллионов?

На узком худом лице отца не отразилась ни одна эмоция. Оно застыло восковой маской. Но я слишком хорошо его знала, чтобы не заметить напряжённые желваки. И не оценить молчание, что, признаться, затянулось.

— Это не должно тебя волновать, солнышко, — наконец, произнёс он приторно мягко, глядя в центр моей переносицы.

— Меня не может это не волновать, папа. Это цена, за которую ты меня продал, — посмотрела я на Моцарта, что рассматривал меня с любопытством посетителя зоопарка у клетки с незнакомой зверушкой. — Я имею право знать.

— Евгения, послушай… — заёрзал в кресле отец.

— С удовольствием, пап. Только не твои нравоучения, на которые в день моего совершеннолетия ты потерял право. Я хочу услышать ответ на очень простой вопрос. Обманула бы тебя строительная компания, — воздержалась я от грубого слова «кинула». — Или нет. Но ты занял большую часть этих денег, а значит, планировал их вернуть. Как?

Он тяжело вздохнул. Обрывки их ссор с мамой, которым я раньше не предавала значения, невольно всплывали у меня в памяти. Он уговаривал маму на что-то. Она отказывалась. Она его истово отговаривала. Так же отец когда-то уговаривал маму продать бабушкину квартиру. Видимо, именно на деньги от продажи большой квартиры в центре, в бывшем доходном доме, отец и купил свой особняк. Допустим, хорошие деньги он получал как сенатор. Пополнялись его счета и за счёт гонораров за научные публикации и частные экспертные оценки, что он давал как историк. Были у него и другие заработки, в которые я, конечно, не вникала. Но это не десятки миллионов за раз. К тому же на что-то ведь отец планировал достроить и отреставрировать свой «дворец». На что? На бабушкины картины? На что-то из антиквариата или маминых драгоценностей?

— Па-ап! — напомнила я о себе, когда пауза затянулась. — Как ты собирался их возвращать?

Моцарт прикрыл глаза и потёр пальцами лоб, словно хотел сказать: не смотрите на меня, разбирайтесь сами. Но отец как раз посмотрел. На него. А потом только на меня:

— Никак, Евгения. Ты права. Это цена, что я назвал Сергею Анатольевичу за тебя два месяца назад.

— Спасибо за честный ответ, — я встала. — Счастливо вам с мамой съездить!

Вышла, высоко подняв голову, аккуратно прикрыла за собой дверь, так же церемонно как отец складывал свои очки.

Но в коридоре прислонилась к стене, не в силах идти дальше. Кровь стучала в висках. Каждый вздох давался с трудом, словно мне врезали под дых.

Никак. Он сказал: «Никак». И он… соврал.

Я сама подсказала ему ответ.

И для меня его ложь стала хуже правды. Это означало, что отцу проще отдать бандиту дочь. Моя незавидная участь была меньшим из зол, по его мнению. Для него, потомственного аристократа, сосватавшего дитя, моё счастье представляло меньшую ценность, чем что-то, в чём он даже побоялся сознаться.

Отец был слишком горд и упрям, чтобы признать: его обманули, ведь это стыдно — выглядеть как последний лопух. Но он был ещё и глуп, если до сих пор не понял, что его не просто обманули, его подставили.

Ему не пришлось бы платить взятку и собирать пятьдесят миллионов, если бы кто-то не захотел, чтобы он оказался в безвыходной ситуации. На те деньги, что у отца остались после покупки особняка, отец ремонтировал бы его, никуда не торопясь, смакуя детали, собственноручно рисуя эскизы, подбирая правильные материалы. Возможно, посвятил бы этому всю оставшуюся жизнь, превратив в хобби, в которое, как и в свои безделушки, вкладывал бы свободные деньги и время. Но… как меня несложно было уговорить на «ограбление», ведь я сама этого хотела — шпионить и быть рядом с Моцартом, так и отца, одержимого особняком своей прабабки, несложно было заставить поверить в любую ложь, чтобы совершить отчаянный поступок.

С той же лёгкостью, с какой Моцарт вытащил у меня из-за пазухи свой телефон после «ограбления» — я и не заметила, когда он это сделал, — так же виртуозно отцу подсунули строительную компанию. Та попросила срочно заплатить взятку, иначе случится непоправимое, а потом его кинула.

Я достала из кармана блокнотный лист с записью, единственный, что не сожгла.

«Сотрите её с лица земли, чтобы духа этой «Строй-Резерв» не было… Трибунал и расстрел за то, что мне пришлось повторять дважды…» — орал Сергей Анатольевич.

Но это был не благородный порыв уничтожить компанию, что кинула отца, как я сначала подумала. Это был приказ избавиться от улик.

Отец не сам пришёл к нему за помощью.

За всем этим уже стоял Моцарт.

Глава 15. Моцарт

«Евгения Игоревна дома», — получил я сообщение от Ивана, едва вышел из кабинета её отца.

— Уехала? Ну и славно! — буркнул я под нос и выдохнул.

Честно говоря, я думал, мы вернёмся вместе. Но баба с возу, кобыле легче. Так даже лучше. Сегодня у меня ещё столько дел.

Если бы она только знала, эта упрямая девчонка, за столько ниточек пришлось потянуть, чтобы её отец сделал то, что он сделал. И пусть она уже не могла свести мои усилия на нет, приятно удивила её сообразительность. Один простой вопрос — и мы вернулись к событиям двухмесячной давности, когда её отец сам пришёл ко мне.

Но мало кто знал, что перед этим было ещё четыре месяца работы, чтобы заставить его это сделать, подвести к решению, которое он принял за своё.

Правда, он предлагал в уплату не дочь. Нечто другое. В чём никогда, видимо, не признается Женьке: что он, аристократ, бля, до мозга костей, сливки общества, элита интеллигенции, решил пойти на преступление. Но в безрезультатной попытке спасти свою задницу заглотил крючок с наживкой ещё глубже, как раз до самой жопы.

Предлагать дочь у него и в мыслях не было. Но, сделав один раз, второй всегда даётся легче. А он уже продал одну дочь за кресло депутата. И когда я попросил другую, даже с облегчением вздохнул.

Но кстати о первой. Я посмотрел на часы. Если всё пойдёт по расписанию, Александра Игоревна у меня сегодня на десерт. А пока лёгкий ужин, который, надеюсь, встанет господину Тоцкому поперёк горла.

Но перед этим ещё надо заскочить в офис.

— О, господи! Колян! — шарахнулся я в сторону, на инстинктах хватаясь за спину, где раньше носил ствол. — Ты какого хера здесь делаешь?

— Смотрю, — вытащил Патефон голову из дыры в потолке, которую нежно ощупывал пальцами. — А ты знаешь, что, судя по загибу металла, воздуховод резали снизу?

Меня удивило, что он ничего не спел. Видимо, на такие сложные слова как «загиб» и «воздуховод» подходящая песня в его репертуаре не нашлась. А вот в моём нашлась:

— Сколько я зарезал, сколько перерезал… — спел я, задрав к нему лицо.

Подозреваю, просто настроение у него было не песенное. С того дня как я рассказал ему про конверт и что он единственный, кто входил в кабинет, Патефон как-то сник. Ходил угрюмый. Преданно заглядывал мне в глаза, словно боясь увидеть в них сомнение и разочарование. И всё по десять раз перепроверял. Решётку вентиляции, через которую пацан выбрался в туалете, снял и обнюхал уже раз пять. Теперь вот очередной раз пялился в дыру на потолке.

— Конечно, знаю, Коля. Её два месяца назад прорезали мудаки, что ставили этот агрегат, — показал я на потолочный кондиционер. — С чего-то решили, что у меня над головой, а не по центру кабинета, он будет смотреться лучше. Пришлось им сказать, что я не согласен, и они сделали вторую дыру, ну а эта, как видишь, осталась.

— А Гандоша как про неё узнал? — вернув квадрат подвесного потолка на место, он спрыгнул на пол.

— Антоша как раз приходил побеседовать со мной на счёт работы. Вот как раз в тот самый день, когда они решили прохерачить вторую дыру.

— Дыра!.. Ды-ы-ра!.. Ты одна мне нужна… — всё же спел Колян задумчиво. Боюсь, в оригинале вместо «дыры» было другое слово, но я не стал наступать песне на горло. — А здесь у тебя что? — он открыл шкаф, пощёлкал пустыми вешалками.

— Свои платьишки там храню, — покачал я головой, когда он постучал по задней стенке. Я налил в стакан на два пальца рома и предложил доморощенному пинкертону: — Будешь, сыщик?

Он отрицательно мотнул головой, захлопнул дверцы шифоньера и уселся на стол.

— Как ты вообще можешь быть так спокоен? — резко обернулся он.

Я замер, не донеся стакан до рта.

— Я не спокоен. Вот сейчас выпью, и увидишь какая у меня будет истерика.

— Я серьёзно, Серый, — кипятился Патефон. — Он же, сука, меня подставил. Прополз ужом и наложил кучу тебе на стол. А ты свою жизнь ему до сих пор доверяешь.

Я сделал глоток. Скривился. Фу, ну и дрянь это пиратское пойло.

— Ну, скажем, за кучу на моём столе я парнишку в ней же и похоронил бы. «До сих пор» — это всего лишь третий день. И сомневаюсь, что сидя за баранкой ему захочется самоубиться вместе со мной — пацан не ради этого столько лет усердно учился, чтобы из-за меня погибать. Но то, что ты заходишь в мой кабинет, когда вздумается — факт. Так что да, всё указывает на тебя, — упёрся я задницей в подоконник, предвкушая его реакцию.

— Это же глупо! — подскочил он, уязвлённый в самое нежное место — моё доверие к нему. — Я что дебил? Знаю, что хожу и буду сам себе свинью подкладывать?

Я вздохнул, глядя как он размахивает руками.

— Слышь, вентилятор, хорош лопастями вращать. Заходишь ты сюда как к себе домой — да, но ты видел хоть раз, чтобы я закрывал кабинет? Видел от него ключи?

— Так это…

— Так что?

— Так камеры же…

— Так да, — хмыкнул я. — И в любой другой день сюда кто только не заходит. Чего только не оставляют на моём столе, когда меня нет. Но именно в этот день так совпало: ты был один. А отсюда вопрос: кто-то знал, что ты будешь один? Или это ты не знал, что будешь один?

— Серый, — растерялся он. — Но как же… дыра, записи, Гандоша… Ты же сам сказал…

— Что сказал? Что ты один сюда заходишь? Или что тебя хотят подставить? Или что это Антон?

Стол скрипнул, когда он снова устало придавил его задницей:

— Ты специально, да? Подзуживаешь?

Я допил ром. Второй раз пошло лучше. Но всё равно редкостное дерьмо.

— Да, Коля, да, — выдохнул я. — Хочу, чтобы ты башкой своей подумал. Разные варианты рассмотрел. Не то, что вижу я, а что видят все.

— Да что тут думать! На твоём месте я бы уже выбил из пацана правду, или душу — там как получится.

— И, знаешь, почему ты не на моём месте? Потому что не надо решать на эмоциях. А вдруг на пацана давят? Или он наживка? Или это вообще был не он?

— Не он — это как? — развернулся Колян, задницей протирая стол.

— Хером о косяк, — кинул я в рот засахаренный арахис, что лежал в вазочке рядом с баром. — Он мог письмо и не подкладывать.

И не стал говорить, но я же не зря лично ползал в воздуховоде. Что-то было не так. Лестница, что до сих пор лежала в грузовом лифте. Открытый люк в шахте. Не прикрученная решётка в туалете. Столько сложностей ради конверта? Допустим. Но почему же тогда за собой не убрать? Нет, это было лишь начало, пробный выстрел, первый раз. Но я собирался усердно делать вид, что полученное предупреждение мной услышано и я резко разочаровался в Патефоне.

Дело, конечно, было не в нём. Раскол и недоверие хотели посеять во всей команде. Ведь все, кто зашёл бы в кабинет в тот день, стали бы друг друга подозревать. Но повезло одному Патефону. Значит, он пока и будет отдуваться. А дальше посмотрим.

— А не хочешь поспешить с решением? — спросил он.

— Спешка нужна при ловле блох, Коля. А мы никуда не торопимся. Поговорим с его мамкой. Культурно, как цивилизованные люди, без нервов всё перепроверим. А когда разберёмся, тогда я и решу, что и с кем делать.

— А твой козырный интуитивный поиск ничего не дал?

— Ничего не дал, господин Ива̀нов. Никто никому ничего не передавал в эфире.

— А фото Луки? — происходящим он явно был расстроен и озабочен больше меня.

Я пожал плечами.

— Коль, да мало ли там народу прошло, когда завалили Луку. Сотовых с камерами тогда ещё не было, чтобы каждый мент, что потоптался на месте преступления, оставил себе селфи с трупаком на память. Но эта фотка, — я забрал с ящика стола деньги и пошёл сейфу, в котором и лежал сейчас снимок, — наши спецы говорят: сделана цифровой камерой.

— Стой! — подскочил Патефон.

— Да стою, хоть дой, — ответил я, открывая сейф. И снова скривился на писк. А ведь раньше, я его не замечал. Надо, надо исправить. А то он и на работе теперь напоминает мне про Женьку. Про наше ограбление. А она и так упрямо не шла из головы. Как опускала глаза, когда я ей подмигивал, едва сдерживая смущённую улыбку. Как зябко обнимала себя руками, стоя у окна. Как сбивалось её дыхание, когда я оказывался слишком близко…

Чёрт! Это никак не входило в мои планы — привязываться к девчонке.

— Ты же помнишь Глюка? — остановился Колян передо мной.

— Нет, — помотал я головой, отгораживаясь от него дверью сейфа. И достал коллекционную Беретту.

Единственное за что я не любил треники: в них за поясом не держался ствол — своей тяжестью стягивал штаны вниз. Я взвесил в руке хромированную старушку: больше килограмма с патронами. Сунуть в карман? Раз интуитивно захотелось схватиться за оружие — надо бы верить своей интуиции. Но я подумал про гостиницу, большую кровать в номере, почувствовал лёгкую ноющую тяжестью в паху… Женька с сестрой такие разные… Но не тащить же на поблядушки ствол. И вернул Берту, как ласково я называл волыну, на полку.

— Ну, Глюк. Нарик бывший, — всё ещё пояснял мне Колян, когда я захлопнул сейф. — Его Лука как петуха держал. Не ёб, конечно, это он свято только с бабами, ну то есть с Марго, — поспешно уточнил он, и я невольно улыбнулся. — А тот у него вроде как в холопах ходил.

Марго, Марго… Гражданская жена Луки. Этому сраному чтителю правил жениться кодекс не позволял, а за другую бабу боялся Марго его бросит. Любил. Но налево ходил, как без этого, втихаря. Мы, конечно, знали, только обмолвиться при Марго ни дай бог — Лука не простит. Вот Патефон до сих пор и заикался, когда про «других баб» говорил.

А Глюк… Я скривился: вроде и помню того Глюка, а вроде и нет. У Луки эти бывшие наркоманы плодились как вши. Он их всех брал на поруки. И всех звал Глюками. Один Глюк дрова рубил для бани, другой — эту баню топил.

И снова мысли упрямо вернулись к Марго. Марго? Я задумчиво посмотрел на Коляна. Но вслух ничего не сказал.

— Ну и? Так что Глюк?

— Фотоаппарат ему этот Лука подарил. И пацан ходил всё снимал. Ну же, Серёга, неужели не помнишь? Худющий такой, белобрысый парнишка.

Я поднял глаза к потолку, подумал.

— Да хуй знает! Они мне все на одно лицо. А сейчас он где?

— Так завалили его, вместе с Лукой.

— Блядь! — выдохнул я, словно мне дали под дых. — Какого хера ты сразу то не сказал? Этого я, конечно, помню! Раб божий. Мы же тогда не знали, что на его надгробии написать: у пацана ни имени, ни документов. На него даже дело завели как на неизвестного. Хорошо батюшка, что его отпевал, подсказал. Так и написали: «Раб божий Глюк».

— Ну вот, видишь! Знал, что вспомнишь, — обрадовался Колян.

— А фотоаппарат его где?

— Так хер его знает, — снова пожал он плечами. — Мы, когда приехали, его уже не было.

— То есть кто-то его прихва… — я выдохнул, глядя в упор на Коляна, а он на меня. — У кого-то осталась эта камера.

— У кого-то, кто прислал этот ёбаный снимок, — кивнул он.

«И кто стоит за Гандошей», — добавил я про себя.

И вспомни говно…

— Шеф! — нарисовался в дверях Антон. Весь такой свеженький, невинный, при костюмчике. Следом за ним вошла моя «оперативная бригада».

— Шеф, — поздоровался Нечай. Тоже строгий, серьёзный, при костюмчике, соответствующем случаю. Это я везде ходил как распиздяй. Но мне можно. Я везде как дома. А парни были на работе.

— Здорово, Не-Чай-Не-Кофе! — протянул ему руку для приветствия Патефон.

— Пора? — уточнил я, невольно замечая: люди встали так, что вокруг Патефона образовалась пустота. Руки здороваться тянут, но уже сторонятся.

— Пора! — хлопнул в ладоши Патефон с притворной весёлостью, тоже это замечая.

— Ну пора, так пора, — выдохнул я. — Всё готово?

— Объект на месте, — кивнул Нечаев. — Дочь его тоже в пути. Подъедем как раз, — посмотрел он на часы.

— Тогда едем! — кивнул я, но прежде чем выйти, посмотрел в упор на суетливо приплясывающего Патефона. — А ты присмотри тут пока за порядком.

— Не понял, шеф, — застыл он.

— Ты понял, Коля, — кивнул я. — Тогда, когда любовей с нами нет… Тогда, когда от холода горбат… Достань из чемодана пистолет… — продекламировал я, выходя. — Достань. И заложи его в ломбард… Купи на эти деньги патефон… И где-нибудь на свете потанцуй…

— Бродский? — догнал меня в коридоре довольный Антон. — Романс скрипача?

— Угу, — кивнул я и больше ничего не добавил.

Антон очередной раз ехал со мной «на задание». Но в этот раз парнишка за рулём так переволновался, боясь опоздать, что по дороге до кафе, где уже ждали наши люди, дважды проехал на красный цвет.

— Штрафы вычту из твоего жалованья, — вышел я из машины.

И забыл про него. Слишком много чести, и так только про него и говорим. Сейчас у него была роль простого наблюдателя.

— Тоцкий там, — показал мой паренёк в форме официанта в сторону столика на большой открытой веранде кафе. — А вашу гостью пока расположили за колонной.

Я удовлетворённо кивнул. Меньшего я от своих людей и не ждал: каждый знал свою работу, и каждый должен был её выполнить.

Тоцкий сидел к нам лицом и заметно дёргался: его явно нервировало положение просящего, меня он не ждал. А вот его собеседник, нынешний первый заместитель Госстройнадзора, господин Ружников явно чувствовал себя хозяином положения теперь не только в постели его жены, но и на должности Тоцкого, потягивал пиво, вальяжно развалившись на стуле. Самодовольством от него несло за версту.

— Здравствуйте, Ксения! — поздоровался я с молодой женщиной, что сидела перед чашкой кофе и тыкала в телефон. — Простите за опоздание. Емельянов.

— Сергей Анатольевич, — поднялась она на встречу. К лёгкому шоку по поводу моего бритого черепа и спортивного костюма я уже давно привык, его она проглотила, но всё равно на её лице было замешательство.

— Что-то не так? — уточнил я.

— Простите, а ваша невеста?

Ах, невеста! Её смутило, что я один. Ясно.

— Она, к сожалению, не смогла прийти, но уверяю вас, мы и без Евгении Игоревны плодотворно побеседуем. Только давайте пересядем вон за тот столик, — неопределённо показал я рукой. — С видом на набережную и собор.

— О, с удовольствием, — от волнения немного суетилась она. — Но у меня с собой столько всего. Я принесла из машины.

— Я вам помогу, — легко подхватил я её сумки с каталогами и что там ещё носят с собой «свадебные распорядители». Мои люди, что нас сопровождали, очень удачно перекрыли вид, чтобы она не увидела отца. И очень вовремя отошли, когда она села к нему спиной и стала выкладывать передо мной свои «картинки».

— Прежде всего… Уж простите, Сергей Анатольевич, что я начинаю с денег, — скрывая неловкость, кашлянула она. — Но сначала предлагаю уточнить бюджет, в который мы с вами планируем уложиться, и, уже исходя из него, начнём подбирать место проведения свадьбы, а потом по порядку и всё остальное, — развернула она что-то вроде гармошки, которая предлагала готовые пакеты вариантов типа «эконом», «классик» и далее, уходя в шестизначные нули.

— Где тут у вас поставить галочку «неограничен»? — улыбнулся я, не торопясь садиться. Меня господин Тоцкий должен увидеть во весь рост.

И то, как вытянулось его лицо, когда он увидел напротив меня свою дочь — было именно то, чего я и добивался. Бледность на его лице выступила просто обморочная. И то, как разволновался его собеседник, оглядываясь, тоже не осталось незамеченным.

Приятно иметь славу большой злой бабайки. И какое счастье, что дочь Тоцкого, организатор свадеб, о ней даже не подозревает.

— Вы простите, я немного волнуюсь, — сделала она большой глоток воды с лимоном, что нам принесли. — Вы у меня первый такой крупный клиент.

Мне её волнение было только на руку. Господин Тоцкий же не в курсе того, о чём мы беседуем. Да это и не важно. Важно, что его дочь явно нервничала.

— Не переживайте, — улыбнулся я ободряюще. — Всё у нас получится. Давайте по глотку шампанского, обмоем наш договор. И чего-нибудь поедим. Я, признаться жутко голоден. А вы?

Она, конечно, отказывалась. Но я не тот человек, которому говорят «нет». И после бокала шипучки и заказанного для разогрева салата разговор действительно пошёл легче. Правда, говорила в основном она. А я просто тыкал пальцем в самые большие цифры и наблюдал как корёжит Тоцкого.

Сколько же он продержится? И продержится ли?

Пора, пора надавить пожёстче, господин Тоцкий. Пора заставить господина Ружникова вам поверить. Он же даже денежки с собой привёз в предвкушении, что скоро влезет в ваш Хорватский бизнес. Не поскупился, знает: деваться вам некуда — и в долю его возьмёте, и схемками как денежки маять и не попасться, поделитесь. Так что — делитесь!

Собственно, выбор у Тоцкого был небольшой. Отведённые ему трое суток истекали. Его дочь со мной за столиком. Он может даже пойти повеситься в туалете, перерезать вены или прыгнуть в реку: мы его снимем, выловим и откачаем, но долг ему заплатить придётся. И он это знал. Что заплатить придётся: ему или этой чудной девочке, которую дома ждёт муж и малышка-дочка. И которая так рада получить крупного и богатого клиента.

Не знал он только, что девочку я, конечно, пугать не собирался. Это лишняя для него информация.

Со мной не шутят, господин Тоцкий! Я не бросаю слов на ветер. Я предупредил. Я назвал срок. И я точно знал, что ты найдёшь деньги. А уже как: прибегнешь к угрозам, шантажу, надавишь на жалость или сможешь договориться со своим собеседником и взять его в долю — это твои проблемы. Но деньги отдать придётся сейчас. Они даже не попадут к тебе в руки.

Над рекой стали сгущаться сумерки. И у каждого столика зажглись тёплые круглые фонари, когда господин Тоцкий, глядя на меня, кивнул и встал.

«Ой, да не надо этой театральности, Алексей Владимирович!» — хмыкнул я, запивая кусок хорошо прожаренного мяса густым вином. Прямо как пленный белый офицер, которого повели на расстрел: спина прямая, руки за спину.

Ваша кислая рожа не испортит мне аппетит.

Одним кровопийцей чиновником меньше на теле трудового народа, одним больше. Я не Робин Гуд, мне плевать. Но я любил красивые финальные аккорды.

И, даже не вставая из-за стола, мысленно видел, как Ружников открыл багажник машины. Как мои люди забрали сумку с деньгами. Шестнадцать килограммов, если пятитысячными купюрами. Десять — если он привёз стодолларовые.

Мои даже пересчитывать не стали: мы вам верим!

Мне даже сообщение не написали. Просто кивнули.

Легко представил я и как уже дома испуганный Тоцкий будет трясти дочь: «Что он тебе сказал? Что?!» А она удивится: «Кто? Емельянов? Папа, он мой клиент. Он меня нанял свадьбу организовать». Но это потом, а сейчас…

— Уже горю желанием познакомиться с вашей невестой, — щебетала Ксения у своей машины, куда я помог донести её вещи. Половина которых, кстати, осталась у меня в руках — для Женьки.

— Уверяю вас, она вам понравится, — кивнул я. И доверительно перешёл на шёпот. — Но что бы я там ни написал в ваших бумажках, делайте как скажет она. Хорошо?

— Только настоящие мужчины поступают так, — улыбнулась Ксения, раскрасневшаяся и довольная. — Или безумно влюблённые. Похоже, и то и другое про вас.

— И то, и другое, — согласился я. — Спасибо за чудесный вечер. Созвонимся.

Закрыв за ней дверь машины, я посмотрел на часы.

Там Сашка уже поди истомилась. А я тут всё строю из себя влюблённого гангстера.

Движимый только одним желанием: отодрать сестрицу моей невесты пожёстче, я поднялся на последний этаж гостиницы «Лотос».

Этот длинный тяжёлый день просил под фанфары лёгкой грубости, прохлады с реки в открытые окна и крышесносного секса. И я точно знал с чего начну, когда, смыв с себя грязь, сменив костюм, и, прикупив по дороге цветы, позвонил в дверь заказанного номера.

Александра Игоревна не успела и пикнуть, когда я припечатал её лопатками к стене.

Глава 16. Евгения

Я мерила шагами комнату.

На кровати лежали свадебные каталоги.

Моцарт принёс их, кинул:

— Я нанял свадебного агента. Можешь выбрать всё, что твоей душе угодно. Свадьба через месяц.

— Сергей! — я окликнула его, когда он уже взялся за ручку двери.

Он становился, повернул голову и сначала посмотрел сначала на часы, а только потом на меня:

— Я слушаю.

— Разве мы не должны обсудить это вместе?

— Нет, — уверенно покачал головой.

— А дату? — вытянулась я в струну под его тяжёлым взглядом.

— Я же сказал: через месяц, — с нажимом произнёс он, давая понять, что разговор окончен. — Десятого сентября. Мои пожелания тебе озвучит агент. Она сама договорится с тобой о встрече.

Принял душ, переоделся и уехал.

И это «что душе угодно», его взгляд на часы и равнодушие резанули так больно, что нечем стало дышать. Так же он сказал своей подружке, когда заказал для них гостиницу: закажи что душе угодно. К ней и торопился. А на меня ему плевать.

Я посмотрела на часы. Сейчас он наверняка с ней.

— Чёртов дикарь! — я с силой скинула проспекты с кровати. Перепуганный Перси пробуксовал по полу и пулей вылетел за дверь. — Прости! Перс! — крикнула я ему вслед, сожалея, и уронила голову на грудь.

Почему так обидно? Так горько. И так хочется… то ли любить, то ли убивать.

Сделать что-нибудь отчаянное. Дикое, безумное. Совершенно невменяемое.

Я зашла в его комнату. Но ещё один погром — и он, если не выгонит, то посадит меня под домашний арест. Буду видеть только кусок неба, что виден из моего окна, до самой свадьбы.

И стоять в его комнате невыносимо. Здесь его запах. Здесь его вещи. А я… я такая лишняя, что хочется выть.

Он подставил отца. Он заставил меня оказаться здесь. Но сейчас я ненавидела его не за это. Я ненавидела его за то, что он меня не замечает. За то, что его жизнь — не моя. Мне хотелось большего. А он, словно в насмешку, притащил долбанные свадебные каталоги и уехал кувыркаться с другой бабой. И не знаю, почему меня это так обижало. Но я чувствовала себя вещью. Вещью, что была недостаточно хороша для него.

Недостаточно хороша я была даже для отца, который, казалось бы, меня любил, но расстался без сожаления и не счёл нужным даже что-то объяснить. Что уж говорить о фальшивом женихе. Это было так больно.

Хлопнув дверью, я выбежала на крышу. Поплакать. Покричать. Не знаю. Мне словно не хватало воздуха. Я должна была что-то сделать. Вырваться из тисков, что сжимали грудь. Просто вырваться. Сделать хоть что-то.

Бесцельно пометавшись по крыше, я достала телефон.

Моцарт забрал всё, что у меня было. Семью, жизнь, Артура, даже подруг, которым я теперь не могу сказать правду. И ничего не дал взамен. Ничего. Мне не с кем даже просто поговорить. Некому излить душу. У меня больше никого нет.

Я одна. Я никто. Я бесплотное существо, без права голоса, которое дали ему на сдачу, и он решил, что и я временно сгожусь.

Я листала список контактов, сидя на полу, и слёзы текли по щекам, когда сквозь их пелену взгляд остановился на имени. Антон.

С Антоном мы обменялись номерами на вечеринке, когда он потерял Моцарта, и я должна была позвонить, если найду его первой. Позвонить я не успела, Моцарт сам его нашёл, а номер так и остался.

И я думала: меня не выпустит охрана. Или охранник кинется тут же звонить хозяину. Но я сказала, что за мной приехал Антон и безмолвный страж в ответ только кивнул.

А Антон приехал. Примчался тут же.

Я беспрепятственно спустилась на подземную парковку. И забралась в машину на переднее сиденье.

— Ничего, что я тебя дёрнула? — застегнула ремень безопасности.

— О, совсем ничего. Очень рад, что ты позвонила, — улыбнулся Антон. И уже на меня не смотрел: машина вырулила с парковки на такой скорости, что тормоза взвизгнули, но улыбка так и осталась на его лице. Хорошая улыбка. Он вообще мне нравился: отзывчивый, вежливый, умный… симпатичный. — Здорово, что это именно ты.

— Почему? — удивилась я.

— Потому что как никто меня поймёшь, — чем-то был он очень доволен.

— Я?! — удивилась я ещё больше. Он счастлив, я еле сдерживаю слёзы. И я его пойму?

— Да, — слегка повернул он голову. — Но сначала о тебе. Что случилось?

— Нет, нет, давай ты, — покачала я головой. — Мне сейчас очень нужно что-нибудь хорошее.

— Ладно, — легко согласился он. Его глаза восхищённо заблестели, совсем как у мальчишки. — Я был на задании с Моцартом. На настоящем задании, представляешь?

Я пожалела, что настояла. Опять чёртов Моцарт! Но не затыкать же парня теперь.

— Не представляю. Даже не представляю, что значит «задание».

— Это такая операция, в которой участвует много людей, — принялся он было объяснять общими словами, но потом махнул рукой. — Короче! У Моцарта был должник. Тот пытался его обмануть и сбежать. Но Моцарт предупредил, что с ним такое не прокатывает и дал три дня. И вот спустя три дня тот пришёл в кафе с чуваком, который должен был дать ему деньги. Но наши говорят, уговаривал как-то вяленько, без огонька. Мычал что-то неубедительное, хотя тот другой мужик даже деньги привёз. И знаешь, что сделал Моцарт? — буквально светился он от восторга

— Убил его? И съел? — мрачно пошутила я. Но Антон залился таким заразительным смехом, что я и сама невольно улыбнулась.

— Почти. Он пригласил в то же кафе его дочь. Когда тот увидел Моцарта с дочерью, вид у него был именно такой: мне хана!

— Бедная девочка, — вздохнула я, ничуть не разделяя восторгов Антона.

— Да нет же, как ты не понимаешь! Моцарт… он просто нереально крут. Вроде ходит в трениках, может и вилкой в зубах за столом поковыряться. Но Тоцкий чуть не обделался, когда увидел его рядом с дочерью.

И я хотела его перебить и крикнуть: да чего же в этом крутого?! Но осеклась на знакомой фамилии.

— Тоцкий? — переспросила я. — Ты сказал Тоцкий? И дочь тоже Тоцкого?

— Ну да! Блин, Мо, он мой кумир. До сих пор поверить не могу, что он меня взял к себе. Он классный чувак! Да ты не переживай! — посмотрел он на меня. — Никто не пострадал. Наши парни деньги забрали и уехали. А с дочерью он вообще не о делах отца, а о вас говорил.

— О нас?!

— Ну, да. Она и не знает ничего о делах отца. Мо нанял её организовать вашу свадьбу.

Переспросить «Нашу свадьбу?!» уже было бы глупо. Но это ведь не могло быть совпадением?

— А Тоцкий он кто?

— Бывший первый заместитель главы Госстройнадзора. Команда Тоцкого много лет вымогала взятки у строительных компаний. Выдавала разрешения на эксплуатацию объектов, построенных с нарушениями. А это и жилые дома, и офисные здания, и торговые центры, и аквапарки. И дело не столько в деньгах, которые они вымогали, а в том, что из-за их стяжательства могут пострадать люди. Построенные как попало здания угрожают и жизни, и здоровью людей, что будут в них жить, работать, делать покупки, отдыхать с детьми.

— А он просто забрал у него деньги и отпустил? — фыркнула я. — Тоже мне Робин Гуд!

Антон уверенно покачал головой.

— Нет, это не всё…

Но я не хотела больше ничего знать. Чем сильнее Антон им восхищался, тем больше я чувствовала себя недостойной. Ничтожной. Жалкой. Тупой куклой рядом с ним. Глупой маленькой девочкой, возомнившей себя невесть чем.

И тем хуже мне становилось. Он словно специально убеждал меня, что Моцарт хороший. Когда мне остро требовалось услышать, что он плохой.

— Прости, — осёкся Антон, увидев мои слёзы. — Не хотел тебя расстроить.

— Ничего, — качнула я головой. — Всё нормально. Дело не в Моцарте. То есть не только в нём.

— Говори, говори, — кивнул он.

— Понимаешь, ещё неделю назад я была счастливым человеком. У меня было всё. Дружная семья. Здоровая мама. Строгий, но справедливый папа. Лучшая в мире сестра. Любимый парень. Дом, в котором я жила с рождения. Подруги, с которыми можно было поболтать обо всём на свете. И вдруг ничего этого не стало. У отца крупные неприятности. Мама больна и ей нужна операция. Сестра несчастна в браке и ненавидит нас всех. Парень бросил. Подругам я вру. И живу я теперь в чужой квартире на правах худших, чем у собаки, — вытирала я руками слёзы.

Антон протянул мне бумажные салфетки. И я выдернула сразу две. Промокнула глаза.

— Нет, ты не подумай, что я жалуюсь. И у меня нет претензий к Сергею. Наверно, он один со мной честен и выполняет свои обещания, но…

— Выйти за него замуж — это не то, о чём ты мечтала?

— Нет, всё как раз наоборот. И сегодня… — закрыла я рукой глаза. В горле встал такой ком, что я не могла даже говорить, только плакала. Да и как ему сказать. Как объяснить, что я чувствую, если я и сама не понимаю. — Не знаю, можно ли тебе такое говорить.

— Боишься, что я проболтаюсь?

— Дело не в этом. Просто я… не могу обсуждать это с тобой.

Чёрт, он же парень. Парень! Но мне так надо выговориться!

— Я не болтливый, не бойся. Моцарт не берёт к себе тех, кто не умеет держать язык за зубами. Всё, что ты скажешь, умрёт вместе со мной.

— Он правда тебе нравится? — шмыгнула я носом.

— Честно? — выдернул он из коробки и подал он мне ещё две салфетки. — Я мечтаю быть похожим на него. Когда я узнал историю его жизни, про фонд помощи одарённым детям, тогда и понял, что хочу… — его голос дрогнул. Он неловко кашлянул. — В общем, попасть в его команду.

— Ты хотел сказать банду?

— Банда — это толпа малограмотных идиотов, способных только кулаками махать да из волын палить, а у него даже не организация — у него организм. Сложный высокоинтеллектуальный организм, что он создал. Где каждый на своём месте, каждый знает, что ему делать и всегда может проявить себя.

Меня слегка подташнивало то ли от быстрой езды, то ли от голода. А, может, от того, что этот чёртов Антон всё восхищался и восхищался Моцартом. Я искренне верила, что он именно такой или даже лучше. Но мне хотелось выйти.

— Далеко ещё до парка?

— Да, да, чёрт, ты же сказала, что мы едем в парк. Нет, я не забыл, просто отвлёкся. Но мы сейчас… — он думал, словно воспроизводя в уме карту. — Да, с это стороны подъехать даже будет лучше. Там пруд ближе.

— Может, воспользуешься навигатором? — предложила я, показывая на панель.

— Нет, мне не нужно в него всё время пялиться. У меня фотографическая память. Достаточно хотя бы раз посмотреть.

Он резко развернул машину. И только когда мы припарковались, и Антон помог мне выйти из машины, спросил:

— Так что случилось-то? — показал он рукой куда идти.

Вечернее освещение придавало почти безлюдному парку особое очарование. Нарядно блестели мощёные дорожки и крашеные деревянные лавочки. Деревья в свете фонарей казались скорее бурыми, чем зелёными, и невольно напоминали о близкой осени. А сами фонари на чугунных столбах выглядели как стражи, застывшие в почётном карауле.

— Сегодня я узнала, что отец меня продал, — я обошла один из столбов, задрав голову: ну точно солдат в шляпе армии конфедератов, и тяжело вздохнула, продолжив путь. — То есть я и раньше это знала. Но мне говорили, что у него не было выбора. А сегодня я узнала, что выбор был. Отец мог, нет, должен был отдать что-то другое. А он отдал меня.

— Сомневаюсь, — уверенно покачал он головой. — Думаю, это Моцарт не оставил ему выбора.

— Как раз наоборот. Моцарт сказал: я не особенная, — он этих слов снова защипало глаза, но я сдержалась. — Моцарт мог найти себе любую другую невесту. Но подвернулась я. И теперь у нас договор.

— В каком смысле договор? — остановился Антон.

— Я делаю то, что ему надо, — обернулась я. — Изображаю радость. Хожу с ним на разные приёмы, убеждаю всех, что у нас прямо любовь, мы пара. И скоро поженимся. А потом… потом он меня отпустит.

— Так это же хорошо, что он тебя отпустит? — смотрел он на меня с сомнением, явно не понимая, что именно я хотела сказать, а уж тем более что я чувствую. — И раз он так сказал…

— Конечно, выполнит своё обещание! — зло перебила я, но удивление на его лице словно приклеилось. — Вот только не говори, что ты не знал, что я с ним не по своей воле.

— Нет, нет, я знал, — шумно выдохнул он и снова пошёл за мной. — Ведь я был за рулём машины, что привезла тебя в его дом. Но я был с вами и на том вечере. И, прости, никогда бы не подумал, что у вас не по-настоящему, — моргал он, словно только что прозрел. — Правда, Жень. Он так зыркает, когда к тебе кто-то подходит. Я боялся в вертолёте, что, если к тебе нечаянно прикоснусь, он меня взглядом пришибёт. И всю вечеринку он глаз с тебя не спускал.

— В том-то и дело, — закрыла я глаза, чтобы снова не расплакаться. Вздохнула, справляясь с дыханием, а потом только открыла глаза и ему ответила. — В том-то и дело, что я тоже в это поверила. Не знаю зачем. Особенно, когда мы полезли в тот чёртов воздуховод, а потом на крыше он сделал мне предложение…

— В воздуховод? — снова остановился Антон и теперь смотрел на меня не моргая.

— Да, Моцарт придумал какое-то дурацкое ограбление. И мы вылезли на крышу лифта, потом ползли по воздуховоду, он открыл сейф в кабинете, а потом нас чуть не схватила охрана…

— Зачем? — На него страшно было смотреть. Он словно собрался грохнуться в обморок — так побледнел.

— Просто так. Господи, Антон! — хотелось мне встряхнуть его как следует. — Это была игра, квест, шутка. Шутка! Но я в неё поверила. И он мне нравится по-настоящему — вот что я хочу тебе сказать. Он мне нравится, понимаешь? Очень сильно. А ему на меня плевать.

Я вздрогнула от холода, словно это тот самый, которым веяло от Моцарта, оглянулась и пошла. Чёрт, я правильно нашла в интернете парк: прямо напротив нас был тот самый мостик. И пруд. Только солнце уже давно село. И тропинку, по которой мы шли, и мост с ажурными перилами освещали только фонари, но я знала, что это то самое место.

— Зачем мы сюда пришли? — Антон догнал, снял пиджак и накинул на мои плечи. Я с благодарностью закуталась в нагретую его телом одежду.

— Ради Моцарта, конечно, — усмехнулась я. — Здесь что-то случилось. Давно.

Я посмотрела на свои руки. Пытаясь вспомнить. Пытаясь вернуть те ощущения, когда они были в крови. И я стояла и на них смотрела. Не на того, кто стрелял. Не на того, кто выкрикивал моё имя… А на свои испачканные кровью руки… Марго! Я вспомнила! Мужской голос кричал: Марго!

— Что случилось? — вывел меня из задумчивости Антон.

— Перестрелка, — я оглянулась. — Надо, наверно, приехать на закате, тогда я смогу вспомнить больше.

— Но с чего-то ты же решила, что это было давно. С чего?

Я посмотрела на него, словно прозревая. А ведь и правда: с чего?

— Здесь не было так ухожено. И деревья… деревья были старые и запущенные. Не было дорожек. И фонарей. Только мостик. И это… — всего на мгновенье мелькнула у меня перед глазами картинка: крики, шум, мужчина, что подхватывает меня раненую на руки. И не знаю с чего я это решила, но я точно знала: — Это была бандитская разборка.

Антон снова изменился в лице:

— Ты что ясновидящая?

— Нет, нет, не я. Это Целестина.

— Целестина? — удивился он. — Та подруга Моцарта, что зовут его ангелом-хранителем? Ты тоже с ней знакома?

— Теперь да.

Он с ней спит. Я с трудом сдержала очередной вздох.

— Говорят, именно ей он обязан своей неуязвимостью.

— Неуязвимостью? — переспросила я, но тут же осеклась: вид у Антона был растеряно-задумчивый. — Что с тобой? Ты как-то связан с бандитскими разборками?

— Мой отец. Он тоже был бандитом. В одной из таких разборок его и убили.

— Давно?

— Очень. Я был маленьким.

— Так ты поэтому решил пойти по его стопам? Податься в банду?

— Упаси бог! — поднял он руки. — Он был урод, каких поискать. И я даже рад, что его убили. Давай не будем о нём.

— Хорошо, — согласилась я и тяжело вздохнула.

— Эй, не кисни, — обнял он меня за плечи. — Ещё передумает твой Моцарт. Ты всё же будешь его женой. А это… ну в общем, это другое, — смутился он. — Прости, не могу с тобой это обсуждать.

— Что это? Секс? — усмехнулась я. — Да брось! Тут и обсуждать нечего. Вот я здесь с тобой, а Моцарт сейчас в «Лотосе» с какой-то Александрой. И сомневаюсь, что с ней они обсуждают бандитские разборки.

— Не знаю, уместно ли это сказать, но мне жаль, — обнял он меня крепче, но совсем по-дружески. — Правда жаль, если он не замечает. Ты классная. Очень классная. Вроде нежная, хрупкая, но упрямая, с характером и… красивая. А он, конечно, не красавец, но он мужик. Сильный, умный…

— Лысый, — улыбнулась я. И вдруг подумала… — Слушай, а ты знаешь где находится «Лотос»?

— Не знаю. Но найти не проблема… Что? Нет, Жень! Нет, — качал он головой. — Это плохая затея. Мы туда не поедем!

— Поедем, Антон! — вернула я его пиджак и побежала к выходу.

— Жень, — нагнал он меня. — Зачем?

— Не знаю. Просто не хочу, чтобы он сейчас был там. Хочу, чтобы знал: мне не всё равно. Мне это не нравится. И я имею право требовать хотя бы уважения.

— Жень, — отговаривал меня Антон уже в машине. — Я конечно, поеду куда ты скажешь. Я просто его водитель. Но Моцарту это не понравится. Очень не понравится. И не знаю, что, но он обязательно сделает что-нибудь плохое.

— Я не пойму, как ты можешь им восхищаться, когда точно знаешь на что он способен. Что он жёсткий, беспощадный, бескомпромиссный.

— Потому что именно этим я и восхищаюсь. Мне, наверно, не понять, я же не девочка. С вами он другой.

— Да, на нас он смотрит влюблёнными глазами, — съязвила я. И вдруг осеклась. — Стой! — Антон так резко нажал на тормоз, что будь я не пристёгнута, влетела бы в стекло. Хорошо, что позади на дороге никого не было. Я оглянулась. — Чёрт! Нет, нет я не в том смысле, что стой. Поехали! — махнула рукой, хватаясь за сердце. — Как ты мог знать, что Моцарт на меня постоянно смотрит, если в гольф-клубе тебя с нами даже не было?

— Упс! — сделал он такое лицо, что было и без слов понятно: прокололся. — Не знаю могу ли я тебе рассказать.

Я склонила голову:

— Дай подскажу. Он брал тебя с собой не просто так.

— Не-а, — помотал он головой. — Но, знаешь, пока ты забирала свой телефон, мы стояли на улице, и он сказал, что в следующий раз тебе тоже такое сделаем. И спросил справлюсь ли я с вами обоими. Могу я считать это разрешением ввести тебя в курс дела?

— Конечно, — кивнула я. — Можешь не сомневаться: кроме Моцарта я никому не скажу, — съехидничала я, но, кажется, он не оценил сарказм.

— Э-э-э, кроме него я никого и не боюсь.

— Ну тогда и ему не скажу, — щедро пообещала я, — пока он сам не признается. Эй, я вообще-то поделилась самым сокровенным!

— Ладно, ладно, — тяжело вздохнул Антон. — У него в ухе был крошечный наушник, а в кармане камера. И я подсказывал ему кто есть кто из гостей, если он не знал. Что-то по памяти, что-то тут же находил в сети.

— Так вот откуда он всё знает! И вот как использует твою фотографическую память?

— Ну, пока да. Но я надеюсь, что это временно. Надеюсь, я куда лучше смогу ему пригодиться. И у меня тоже как у него, талант. Криминальный талант. Я тоже смогу выдумывать сложные и запутанные комбинации, чистые и красивые, безупречные, как музыка Моцарта. Я обязательно ему докажу.

— Как?

— Надеюсь, ты узнаешь. Отвоюешь своего Моцарта и узнаешь. А ты отвоюешь!

— Спасибо, Антон! За всё, — открыла я дверь машины. Нарядная гостиница слепила огнями. Вывеска в форме лотоса переливалась цветными фонтанчиками. — Дальше я сама.

— Да брось! — выпрыгнул он первым. — Одну я тебя не отпущу. И твой будущий муж, конечно, откусит мне голову. Но он мне и так её откусит за тебя, — подмигнул он. — Можешь не сомневаться.

Швейцар открыл нам дверь. И мы вместе вошли в вестибюль.

Глава 17. Моцарт

— Я думала ты не позвонишь, — жарко выдохнула Сашка в шею.

— Заткнись, — накрыл я её губы своими.

И она обмякла, покачнулась. Потянулась за ними. Впилась.

Я знал, за что я не люблю треники, но я точно знал и за что их люблю.

Кроме того, что в них ничто не давит и проветривается, никакой возни с ремнями и замками: одно движение и член упруго выпрыгнул из штанов и привычно облачился в резинку.

Взмах рук. Упавший на пол халат. И меня встретила горячая неизбывная тоска женского «слова из пяти букв», которому так и не придумали достойного названия, готовая охватить, сжать и терзать до полного изнеможения.

И жаль, что не придумали. Лоно — вычурно. Пизда — грубо. Киска — тошнотворно. Писька — детский сад. Помню мама в детстве объясняла, что писька это у девочек, а пиписька у мальчиков. Но это глупость, как бляДь и бляТь. Типа бляДь — это баба, а бляТь — ругательство. Нет такого слова в русском языке — бляТь. Может, в каком другом есть, но в русском есть только одно — блядь. И этим всё сказано. А сколько других некрасивых слов для того, что врачи зовут вагина: дырка, норка, пещерка. И все мимо. Помнится, один мой товарищ говорил сика. Она потёрлась о меня сикой, я и забыл, что заскочил на одну поёбочку.

Я точно знал, что заскочил не на одну. Но моя партнёрша вдруг отстранилась. Я и сделать ничего не успел.

— Подожди, я хочу в рот, — тяжело вздымалась её грудь.

— В смысле отсосать? — удивился я.

А мадам знает толк в удовольствиях.

Опустив её на колени. Я снял резинку и толкнул член ей в рот.

Святое дерьмо! У меня аж в заднице свербело как она заглатывала. С рвением, мастерством, отчаянием. С такой жадностью, что я дал бы ей медаль за лучший отсос.

— Детка, да ты огонь, — едва сдержал я стон.

Она облизывала, покусывала, наяривала член как голодная собака кость.

И довела ведь до греха. Я дёрнулся и сочно кончил ей в глотку.

Упёрся лбом в холодную стену. Но зря подумал, что мне нужен передых: её запал заряжал.

— Иди сюда, — поднял я её за руку.

Подхватил за ягодицы, и выеб на разок тут же у стены.

Жёстко. Коротко. Глубоко. С душой. С благодарностью.

И услышал её «спасибо» затяжными, как прыжок с парашютом, стоном. И такими же головокружительными судорогами.

Ничего так вышла прелюдия.

Мы запили её шампанским с клубникой. Сашка запила. А точнее прикончила пузатую бутылку холодного просекко, что начала без меня.

Тощая задница. Узкие бёдра. Острые торчащие сиськи.

Она была совсем не в моём вкусе, сестра моей невесты. Но, сминая пальцами её тёплую кожу, растирая по клитору влагу, раздвигая сзади её худые ноги и подминая под себя, я понимал… нет, не с ужасом, с удивлением Дарвина, что пусть в этом нескончаемом соитии есть что-то первобытное, хищное, звериное, эволюция шла прямо на глазах: из жадной изголодавшейся по мужской ласке самки это дикое существо становилось не послушным животным, а счастливой удовлетворённой женщиной.

А ещё я понял, что если бы Эволюция была древней богиней, то это она, а не Фемида явно была бы слепа, раз создала нас так, что можно на голых инстинктах, и хером в задницу, и баба с бабой, и всё равно — приятно.

Можно и с той, что не в твоём вкусе натрахаться до изнеможения.

И с чистой совестью сказать: это было хорошо.

Завораживающе. Мощно. Опустошающе.

Это был марафон, триатлон и гладиаторские бои одновременно.

Но мы дошли до финиша.

Я выложился. Выдохся. В полном смысле этого слова выебся по полной.

И оно того стоило.

— Спасибо! — прижалась Сашка, закрыв глаза. — Ты волшебник.

Мокрые. Измождённые. Уставшие. Пропитанные насквозь друг другом, мы закончили вничью. Победила дружба. Но это её лёгкое «спасибо» легло на душу.

— Я не волшебник — я только учусь, — улыбнулся я. — Ты помирилась с мужем?

Она болезненно скривилась.

— Не напоминай, — а потом открыла один глаз, чтобы на меня посмотреть.

— Что? — положил я руки под голову.

— Откуда ты знаешь, что я с ним ссорилась?

— Видел, как он тебя ударил, — поставил я режим «Я-же-Моцарт» на минимум.

— Я сама напросилась. Сказала, что не хочу от него детей. Грубо сказала. Обидно. Жестоко.

— И про пенис намекнула?

Она засмеялась и положила голову мне на грудь.

— Да нормальный у него пенис. Он просто не умеет им пользоваться. А я устала на нём скакать как на бревне. Только не говори: а развестись?

— Молчу.

— Я его не люблю. Но не разведусь. Разведусь — он найдёт себе другую. Ещё, не дай бог, будет с ней счастлив. А вот хрен ему! Буду вероломно изменять, — она засмеялась.

— Коварная, — усмехнулся я, хотя и не был уверен: она шутит или всё же говорит правду.

— А ты женат?

Ээээ… Я завис. И хорошо, что она сейчас не видела, как я вытаращился. Нет, я удивился не тому, что она не знала. Она так и не помирилась даже с матерью. И ничего не хотела знать о помолвке сестры. Просто я не знал, как сказать. Что сказать?

Скоро женюсь на твоей сестре?

Но пауза и так сильно затянулась. А я не любил врать.

— Почти.

— Почти? — она подняла лицо.

— Это ничего не меняет, — уверенно покачал я головой.

— Тоже брак по расчёту?

Я кивнул. Она скатилась на подушки.

— Тебе-то зачем?

— Ты задаёшь очень трудные вопросы. Но я, в отличие от тебя, разведусь, — улыбнулся я и резко сел. — Закажем ужин?

— Мне форель. Тут делают на гриле. Очень вкусно, — сладко потянулась она.

Я едва закончил диктовать заказ, когда в кармане звонил телефон.

— Я в душ, — сползла Сашка с кровати. И я поставил плюсик в её карму: она не хотела знать о чём я буду говорить и ушла из вежливости, оставив меня одного.

Это бесценно, когда женщина приходит только ради секса. Не закатывает ревнивые истерики. Не пытается отвоевать себе место на члене. Не хочет большего. Я поймал себя на мысли: этот тот редкий случай, когда и я от неё ничего другого не хочу. Да, она сестра моей невесты, и она не в моём вкусе, но мне ничего от неё и не надо.

Только отчаянный, запретный, грубый, грязный секс и всё.

— Говори! — сказал я в трубку охраннику, что сегодня дежурил у квартиры, когда он представился.

— Шеф, простите, если я не вовремя, — ответили на том конце. — Но ваша невеста… в общем, я не знал стоит ли сообщать, — мялся он, — она уехала с Антоном часа три назад и ещё не вернулась.

— С Антоном?!

— Да. Просто на этот счёт не было никаких указаний. И я не знаю, вроде он тоже ваш водитель…

— Ясно. Да, ты всё правильно сделал. Спасибо! Дальше я сам разберусь.

Грёбаное дерьмо!

В душе шумела вода. Нервно расхаживая по номеру, я набрал Женьку.

Глава 18. Евгения

— Сергей? — удивилась я, ответив на звонок.

Ему всё же сообщили? Или он уже вернулся домой? Нет, нет, администратор сказала, что мужчина только что заказал в номер ужин.

Уж и не знаю, как я заставила девушку совершить должностное преступление, и сама от себя не ожидала, что найду нужные слова. Но, видимо, зацепила за живое, когда сказала: «Если вам когда-нибудь изменяли, вы должны меня понять. Там мой жених». Администратор дрогнула и… получила от Антона купюру за свои неудобства.

Сейчас мы как раз поднялись на нужный этаж.

— Где ты, чёрт побери? — орал в трубку Моцарт, оглушая своим рёвом.

— Я?! Где я?! А где ты? — заорала я в ответ.

— Я не обязан тебе отчитываться.

— А я тебе, значит, должна? — торопилась я по коридору, всматриваясь в номера на дверях.

— Да, ты должна! Должна отчитываться! Должна сидеть дома! И должна выезжать только с водителем, которого я тебе дал. Без самодеятельности! Что в этом простом приказе тебе было непонятно?

Его голос я услышала даже через дверь, у которой остановилась.

— Я не твоя прислуга, чтобы мне приказывать. И знаешь, что? Я гораздо ближе, чем ты думаешь, — я отключила телефон и нажала звонок.

— О, чёрт! — выдохнул Антон, услышав мат, а потом шаги. Он отошёл в сторону.

А я считала секунды…

Четыре, три, две… Дверь распахнулась. Моцарт замер на пороге.

Полотенце на бёдрах — всё, что было на нём из одежды.

— Извини, не могу без самодеятельности, — вошла я, не дожидаясь приглашения.

Обогнула застывшего статуей Сергея Анатольевича и прошла в номер.

Дверь захлопнулась с оглушающим грохотом.

— Какого чёрта?! — он упёр руки в бока.

— Какой красивый номер, — демонстративно осмотрелась я.

Смятая постель. Разбросанные вещи. Мужские. Женские. Пустая бутылка итальянского игристого вина. Недоеденная клубника на прозрачной тарелке. Распахнутые двери на балкон. На столе женская сумочка…

— Евгения, что ты здесь делаешь?

— А ты? — старалась я не смотреть на его обнажённое тело.

И это было бы сложно, если бы с ретро-сумка с бамбуковыми ручками и колье-чокер в античном стиле, купленные парой в магазине на улице Аршив в Париже, не интересовали меня куда больше, чем кубики пресса на его подтянутом животе и забитая татуировками рука. И даже больше, чем глубокий шрам на его боку.

— Тебе не кажется этот вопрос глупым? — парировал он.

— Нет, — снова посмотрела я на колье.

Я просто не могла в это поверить. Просто не могла, но…

Чёрт побери! Саша. Он называл её Саша. Он здесь с моей…

Я подняла голову, с трудом отводя глаза от своих неожиданных находок, но прежде чем успела спросить, ответ уже прозвучал.

— Женя?! — позади Моцарта в халате на голое тело и мокрыми волосами стояла моя сестра.

Комната качнулась у меня под ногами.

Этого не может быть. Этого просто не может быть.

Я ошарашено качала головой, переводя взгляд с неё на Моцарта и обратно, и не верила своим глазам.

— Жень, что ты тут… — начала было она, проходя в комнату, но потом осеклась и с ужасом посмотрела на Сергея. — Только не говори, что ты… Что она твоя неве…

Но этого я уже не могла ни видеть, ни слышать.

Я выскочила в прихожую, рванула дверь, чуть не сбила официанта с тележкой, что привёз еду…

— Женя! Женя, стой! — орал мне вслед Моцарт. Но я неслась так, словно за мной гналась свора гончих. И только по ругани догадалась, что он за мной побежал, но потерял полотенце, а пока чертыхаясь возвращался и поднимал, чтобы прикрыть срам, за мной уже пришёл лифт.

— Что с тобой? Жень, да что случилось? — едва поспевал за мной Антон на парковке. Те же вопросы он задавал мне и в лифте, и в вестибюле. Но что тогда, что сейчас я не могла ответить.

Я не могла произнести этого вслух.

Только качала головой. И боялась, что меня вырвет.

Меня и вырвало. На клумбу у машины. Я предупреждающе подняла руку, чтобы Антон ко мне не подходил. И только когда немного отошла, повернулась.

— Держи, — он протянул мне влажную салфетку и открытую бутылку воды.

— Спасибо!

Я вытерла лицо. Он помог мне забраться в машину. И уже там я сделала большой глоток воды.

— Домой? — с сомнением спросил Антон, заводя машину.

Я кивнула, невидяще глядя перед собой.

— Он трахает мою сестру. Мою замужнюю старшую сестру.

Антон молча сжал мою руку. И тут у него зазвонил телефон.

— Ты где?! — я услышала голос Моцарта даже сидя рядом.

— Везу домой вашу невесту, — бледность на лице парня выступила мертвецкая.

— Тебя казнят? — со страхом ждала я, когда, закончив разговор, он на меня посмотрит.

— Никогда не слышал его таким злым, — ни кровинки не осталось на его лице. Как никогда парень был серьёзен. — Наверное, казнят. Но это не твоя вина, — поспешно добавил он. — Я знал, когда согласился приехать, что так и будет. Я знал, — обречённо выдохнул он и больше не добавил ни слова до самого дома.

И я хотела бы ему посочувствовать, помочь и чем-то утешить, если бы могла. Но только выдавила жалкое «Прости!», когда мы приехали, и пошла к лифту.

Оглушённая, раздавленная, уничтоженная… я бросала в чемодан вещи, когда вернулся Моцарт.

— И куда ты собралась? — остановился он в дверях.

— Домой, — швыряла я одежду, даже не сворачивая.

— Женя, послушай меня…

— Нет, — остановилась я и развернулась. — Это ты меня послушай. Я еду домой. А ты ищи себе другую невесту, — я сняла с пальца и швырнула в него кольцо.

Оно ударилось в грудь и покатилось по полу. Но он не сделал ни одной попытки уклониться или его поймать.

— Ты не можешь.

— Могу. Ещё как могу, Сергей. Плевать мне на проблемы отца, пусть сам из них выпутывается, а не за мой счёт. И за мамину операцию я заплачу. Сама. Подавись ты своими деньгами. Можешь отзывать оплату. У меня есть немного на счету, мне бабушка оставила. Но даже, если не хватит, я найду, — я хлопнула крышкой чемодана, — и никого не буду продавать за эти деньги в рабство или замуж.

— Я не буду ничего отзывать. Жень, да дело разве в деньгах?

— Нет, дело в том, что если я не должна ни с кем встречаться, то и ты тоже не должен. Тогда это было бы честно. А так, — я покачала головой, глядя в его каменную мрачную рожу. — Думаю, вопросов почему мы расстались ни у кого не возникнет. Она всё же моя сестра и она…

— Да дело не в ней! — перебил он. Но я всё равно не смогла бы договорить. Это не укладывалось у меня в голове: он и Сашка? Моя Сашка и Моцарт?

Чемодан встал на пол, громыхнув колёсами.

— Я ничего не хочу знать. Ты сказал, если я буду создавать тебе проблемы, ты отправишь меня домой. Я не особенная. Вот и ищи себе особенную. А я домой. Всего доброго, Моцарт! — я покатила чемодан к выходу. — Провожать не надо.

Он даже не шевельнулся, когда я прошла мимо.

Не дрогнул. Не посторонился. И не сказал больше ни слова.

Такси остановилось у дома. Вежливый водитель помог поднять на этаж мой багаж, когда часы в отцовском кабинете пробили полночь.

Я ещё слышала их бой в пустой квартире, когда открыла дверь своим ключом.

Какой счастье, что родители улетели. Как хорошо, что можно никому ничего не объяснять. Я упала на кровать как была: в одежде, в обуви. Стиснула зубы.

И думала, что не разревусь — такая в душе была пустота. Но слёзы потекли. А когда, казалось, я выплакала их все, меня накрыл спасительный сон.

Без чувств. Без мыслей. Без сновидений.

Глава 19. Моцарт

Блядь! Грёбаное дерьмо!

Я думал день был тяжёлым. Но ночь оказалась тяжелее.

Я глаз не сомкнул. Я намотал по пустой квартире столько километров, что если бы просто вышел и пошёл, то к утру как раз оказался бы на пороге Элькиной квартиры.

Туда я и ввалился чуть свет.

— Чёрт побери эту девчонку! Эту глупую строптивую девчонку, — разорялся я, меря шагами Элькину спальню.

Я сто лет не чувствовал себя виноватым. Я тысячу лет не задумывался о том, что могу сделать кому-то больно. Миллион лет никто не смотрел на меня так, словно она поверила мне, а я её предал.

А она смотрела. И ей было больно.

Эта боль, что плескалась в её небесно-голубых глазах. Этот молчаливый укор вывернул меня наизнанку. Я места себе не находил.

— Серёж, сядь! — приказала Элька.

Не глядя на меня, она раскладывала на одеяле карты.

— Не могу, — метался я по комнате, изливая ей душу. И не было ничего глупее, чем признаваться одной своей бабе в связи с другой, но это же Целестина. У нас не было запретных тем. Да я бы и не смог от неё ничего утаить. — Нет, я, конечно, найду другую…

— Сядь! — постучала она по кровати рядом с собой, руша стройные ряды пасьянса и собирая карты в колоду. — Скажу тебе кое-что.

— О чём? — устало опустился я на кровать и подогнул ногу.

— О том, что ты меня не слышишь. Мы оба знаем, что никого ты не найдёшь. И даже не будешь искать. И не потому, что не сможешь или поставил на кон слишком много, а потому, что не хочешь. Ты её недооценил. Заигрался, упрямо не замечая очевидного…

— Может, лучше сексом займёмся? — цинично перебил я. — Всё будет полезнее твоих нравоучений.

Да замечаю я, Эля! Блядь, меня бы сейчас так не корёжило, если бы я не замечал, что нравлюсь ей. Нравлюсь искренне, по-настоящему. И до усрачки боюсь, что чувствую то же самое. Что она всё же меня зацепила, как бы я ни убеждал себя в обратном. Только в задницу это!

— Не будет у нас больше секса, господин Емельянов.

— Не понял, — удивился я. — Ты же сказала…

— Я ошиблась, — отложила она таро. — Я разговаривала с ней, Серёж.

— Когда?

— Это не важно. Важно, что я ошиблась: она лучше, чем я думала. И ты ошибся, когда думал, что она лишь зерно, ткни его в землю и оно даст всходы, или оставь в стеклянной банке и ничего не произойдёт. Это не так. Она даже не ещё один спутник на орбите твоей планеты, Моцарт. Она — солнце. Она…

— Эля! — взмолился я. — Прекрати!

— Хорошо, — легко согласилась она. — Скажи, кому ещё выстрелили в живот, кроме твоей жены? Женщине.

— Беременной? — потряс я головой, огорошенный её неожиданным вопросом.

— Не обязательно.

— Может, Марго? — пожал я плечами после раздумий. — Жене Луки выстрелили в живот. Но это было так давно. Говорили, она получила шальную пулю. Покушались на него, а у неё то ли шарфик с шеи сорвало, то ли шляпку с головы, она дёрнулась за ней и оказалась на линии огня.

— В парке? Это было в парке?

— Понятия не имею, — пожал я плечами. — Я тогда ещё не родился.

— Съезди к ней.

— Зачем?

— Не знаю, на ужин. Просто съезди и всё.

— И всё? Это твой ответ? — подскочил я. — Я тебе целый час изливаю душу. А ты советуешь мне съездить к выжившей из ума карге? С Женькой мне что делать?

— Не спи с её сестрой, что, — пожала она плечами.

— Вот спасибо за совет! — психанул я и пошёл к выходу.

А чего ещё я ждал от этой гадалки, что вечно себе на уме?

— Пожалуйста! Стой, Емельянов! — крикнула она мне в след. — Проктолога бывшему генералу не ищи.

— Почему? — остановился я у входной двери.

— Старый пердун умер.

Она всё же заставила меня вернуться.

— А ты откуда знаешь?

— Я Моцарт. Я знаю всё, — закатила она глаза, изображая меня.

— Эля, я не шучу. Если ты и сюда вмешалась…

Я и так был зол: всё летело к чертям. А на генерала у меня тоже были планы. Неужели и они рухнули?

— Я не вмешивалась.

Элька взяла пульт и включила телевизор.

«… скончался на семьдесят третьем году жизни от сердечного приступа… Генерал-полковник в отставке, депутат Госдумы…» — сообщил диктор новостей.

Экран потух.

— Я ответила на твой вопрос? — повернулась Целестина.

Но я только заскрипел зубами. И хлопнул дверью ей в ответ.

— Чёрт побери! — швырнул я в стену каким-то толстенным отчётом, что лежал на столе в куче других бумаг.

— Шеф, мне может позже зайти? — замер на пороге Руслан.

— И я, наверно, тоже не вовремя, — ткнулся ему в спину Шило.

— Заходите оба, — обогнув стол, я упал в кресло. — Ты первый, — показал на Руслана.

Он положил на стол папку.

— Я обработал данные, что вы просили. За тот день, когда на столе появился конверт. За месяц до него. И за все дни после.

— И? — впился я зубами в большой палец, словно в подушечке была заноза и я старался её достать.

— За вами следит прокуратура.

— Эка невидаль, — хмыкнул я. — Прокуратура у меня на хвосте не первый год.

— Шеф, — покачал головой Руслан. — В этот раз не так, — он постучал по папочке. — Посмотрите потом сами. Там всё, с фотографиями, именами, — он встал. — Вы знаете где меня найти, если будут вопросы.

Я кивнул. И, когда за ним закрылась дверь, повернулся к Андрею.

— А у тебя что?

— Как ни странно тоже прокуратура.

Из своей папочки он извлёк исписанный лист. И глаза мои поползли на лоб.

— Серьёзно? Заявление об изнасиловании? В прокуратуру?! А эта Иванна смотрю не промах. Видимо, сильно обиделась на Артурчика из-за аварии и потрёпанной шкурки. Решила баблишком разжиться? Кстати, разве она не должна уже быть в Лондоне?

— Должна, — кивнул Андрей. — Но то ли и правда разозлилась, что из-за аварии потеряла выгодный контракт: она всё же зарабатывает лицом и телом, а она руку сломала. То ли кто-то помог ей разозлиться. К слову, в Бентли к нему на моих глазах она садилась не под конвоем. Сама запрыгнула, легко и непринуждённо.

Я отгрыз кусок ногтя и сплюнул в сторону. Прокуратура, говоришь… Хм…

— Вижу, хочешь добавить что-то ещё, — кивнул я Андрею, отодвигая копию заявления, что написала Абрамова.

— Это про Антония. Мы тут в гости к его матери заехали. Поговорили.

— Похвалили парнишку?

Он хмыкнул. Да, знаю, знаю, что можно не спрашивать. Что умеют они выбрать правильную интонацию и подход.

— И нашли вот это, — выложил он ещё один лист передо мной.

Далее последовал короткий рассказ, после которого я встал, достал из сейфа Беретту, проверил магазин, передёрнул затвор, сняв с предохранителя. И по хер, что был в трениках, засунул её за спину.

— Тащите-ка его сюда, — положил я в карман ёбаную фотографию и захлопнул сейф. — Вежливо. Скажите на дело пойдём, нас ждут.

— Да, шеф, — понимающе кивнул Андрей.

— И следите за Абрамовой! Ну и за господином Лёвиным-младшим, конечно.

Он снова кивнул.

А спустя пару минут на пороге кабинета нарисовался Антоний.

— Вызывали, шеф? — протиснулся в дверь Антон. Неуверенно. Прижав уши. Как нагадивший в тапки хозяина кот.

— Угу, — кивнул я, разглядывая его молча. И так же молча кивнул на выход.

Мы прошли половину коридора, пока я думал над тем, что уже про него знаю. Пытаясь из тех крупиц информации, что собрали мои люди, сложить полную картинку. И задал свой вопрос, когда повернули:

— Антон, случайно не помнишь, когда ты был маленький, к вам приезжала женщина. С подарками, игрушками, книгами для тебя. Как её звали?

Я прищурился, словно его ответ мог меня ослепить, но шага не замедлил.

— Маргарита? — удивился он. — Конечно, помню. Не таким я уж был и маленьким, мне было лет семь. Её зовут Марго.

— И ты знаешь, кто она? — резко остановился я.

— Конечно, — ответил он уверенно. — Подруга моего отца.

Подруга… отца?! Щурясь, я ждал всего лишь вспышки, но меня словно прихлопнули бетонным блоком. Я медленно-медленно развернулся, чтобы посмотреть на него. Нет, ощупать взглядом это лицо, словно вижу его первый раз. Заглянуть в глаза. И лучше бы мне своим глазам не поверить.

— Такая высокая, худая, рыжая? Нос с горбинкой? Карие глаза? — описал я жену Луки, не веря своим ушам. Их соседи описали её так. Его мать описала её так. Только все говорили про благотворительную организацию, которую она представляла, а пацан сказал, что она…

— Уверен?

— Я же не идиот, — усмехнулся он. — Она и деньги нам присылала, и подарки на мои дни рождения. Да мы до сих пор общаемся: она вроде как следит за моими успехами. Это она подсказала мне обратиться в ваш Фонд. В детстве, конечно, я мало что понимал. Догадался, когда уже подрос, что ни с какой она ни с благотворительной организации и не с вашего Фонда, а просто хотела выяснить правда ли я его сын.

Да, Марго никогда не работала ни на меня, ни на Фонд. А после смерти Луки ушла чуть ли не в монастырь, открыла за городом питомник и, если с кем и общалась, то только со своими собаками. Но у того, что она вдруг взялась опекать незнакомого парнишку, могла быть только одна причина. Личная. Антон был прав. Но эта?!

Я не мог поверить. Он сын Луки? Это ботаник, твою мать, родной сын Луки?!

У его матери в серванте стоял фотоаппарат Глюка, подаренный Антону Марго. Его мне только что показал Шило, и я узнал белый корпус, едва увидел. Крысёныш подложил мне фотографию убитого Луки, сделанного этой камерой. И сейчас так спокойно говорит, что Марго подруга его отца, что я не понимал: он знает, что Лука и есть его отец? Или рыжая карга так запудрила ему мозги, что он думает: Лука — это Лука, а его отец кто-то другой?

А когда чего-то не понимаешь, нет ничего лучше прямых вопросов.

— Ты знаешь кто твой отец, Антон? — пошёл я дальше, и он поторопился за мной.

— Я знаю, что он был плохим человеком и этого мне достаточно. Он говорил, что любит маму, хоть и приезжал нечасто, — звучал его голос бодро и честно, как у пионера. — Но, когда она написала ему, что беременна, ответил, чтобы она от меня избавилась, дети ему не нужны. И больше его не видела.

— И ты ничего не хотел о нём знать? — обернулся я, чтобы снова на него посмотреть.

Сын Луки?! Да твою же мать!

— Я бы хотел сказать, что не хотел: раз я ему был не нужен, он мне тоже не нужен, — тяжело вздохнул он. — Но я был маленьким и нуждался в отце, а мама категорически запретила мне про него спрашивать, сказала, что он умер. Поэтому пока я рос, сам придумывал про него разные небылицы. Особенно когда узнал от Марго, что он был уголовным авторитетом, — он неожиданно покраснел, смутился, одёрнул свитер и только потом снова поднял на меня глаза. — Я не хотел верить, что его действительно убили.

Какой упрямый мальчик, усмехнулся я про себя, хоть ни черта и не понял какого хера этот крысёныш краснеет и мнётся как девица.

— А мы куда? — теперь остановился он, когда, вместо того, чтобы пересечь вестибюль первого этажа, я пошёл дальше вниз.

— Туда, — махнул я ему рукой, приглашая за собой в подвальный этаж.

И охранника, что там стоял, тоже пригласил.

— А мы разве не на дело? Наш же ждут, — робко оглянулся Антон на выход.

— Подождут, — не останавливаясь, сбежал я по лестнице.

Парнишка напрягся, но всё же пошёл следом.

И побледнел, когда я открыл перед ним бронированную звуконепроницаемую дверь, а у охранника из кобуры вынул служебный ИЖ-71.

— Заходи, — махнул я стволом, приглашая Антона внутрь, и запер за ним дверь.

Нет ничего лучше прямых вопросов, когда прямо в лоб тебе смотрит ствол.

Парень чуть в обморок не упал, увидев перевёрнутые стулья, кольца верёвок и бурые пятна на бетонном полу. Для чего предназначалось это помещение с цепями, подвешенными к потолку, и пуленепробиваемыми матами, расставленными вдоль стен, не вызывало лишних вопросов. Оно выглядело как пыточная. Но я знал, как оно используется ещё.

— Антон, Антон… как там тебя по отчеству? Андреевич?

— Мама дала мне отчество в честь дедушки, — удивил Антоша своей способностью до сих пор говорить.

— Знакомо, — усмехнулся я и дёрнул большой рубильник на стене. В дальнем конце стылого и длинного помещения загорелся свет. — Моя мать сделала то же самое: дала отчество деда. Не хотела иметь ничего общего с моим отцом.

Я пригласил парня пойти за собой. И краем глаза видел, как нервно он сглотнул, как заблестел его лоб, покрывшись испариной. Думаю, единственным его желанием сейчас было не обоссаться со страху, но ноги он всё же переставлял.

— А вы о своём отце что-нибудь знали? — пытался поддержать разговор глупый, но смелый мальчик.

— Нет, но зато я много знал о человеке, который был мне вместо отца. Его звали Лука.

Глядя на парня исподлобья, я проверил магазин ИЖа, передёрнул затвор.

Изверги производители переделали пистолет Макарова под слабый патрон, чтобы дульная энергия в соответствии с «Законом об оружии» на превышала трёхсот джоулей. Он стал хилее табельного, получил звание служебного и маркировку ИЖ.

А вот парнишка хоть и выглядел хилым, не дрогнул. Правда, услышав имя Луки, судорожно глотнул воздух. И остановился как приговорённый, не сводя глаз с оружия.

— Знаешь, чего больше всего на свете боялся Лука? — спросил я. Он отрицательно покачал головой, наверное, мысленно прощаясь с жизнью. — Удара в спину. Не врагов, Антон. А друзей, что предают. Это первое чему он меня научил. Если бьёшь — бей в лицо, а не в пах. Если стреляешь — стреляй в грудь, а не в затылок. Если поднял оружие — не раздумывай.

Я подал ему пистолет рукоятью вперёд.

— Я… — он попятился. — Я… не умею.

— Так я затем тебя и привёл. Учись! Как ты собрался со мной на дело, не умея стрелять? Мало ли что может случиться. Вон там видишь у стены, — показал я, когда он покачнулся, потому что колени у него подогнулись.

Того, что останется жив, он, наверно, уже и не ждал. И если бы так не трясся за свою шкуру, то давно бы заметил, что у стены висят бумажные мишени.

— Это тир, дружок. Наш учебный стрелковый тир. Бери, — снова протянул я пистолет. — И жми на курок.

И он взял.

Руки его ходили ходуном. По вискам тёк пот. Но, честно говоря, выбора у него не было. Только стрелять.

От первого выстрела, что оглушил нас обоих, его отбросило отдачей как девчонку. Но уже следующий, слушая мои инструкции, он сделал увереннее. Третью пулю выпустил случайно и чуть не отстрелил себе ногу. На четвёртом — правильно поставил тело и даже попал в мишень. Правда не в ту, что целился, а в соседнюю. Разнервничался и пятый снова ушёл мимо. Но к шестому собрался, и тот лёг «в молоко». Седьмой — тоже, но кучно, рядом с шестым.

«Остался один выстрел», — внутренне собрался я.

Беретта за спиной удобно легла в руку.

Остался один шанс у парнишки: выпустить пулю в меня или в мишень.

Если он хочет отомстить за отца, другого шанса у него не будет.

Он поднял оружие.

Посмотрел на меня.

— Поднял — стреляй! — приказал я.

И он нажал на спусковой крючок.

— Я попал, попал! — радовался Антон так искренне, что на глазах выступили слёзы. — А можно мне её взять? — показал он пальцем на приехавшую мишень с дыркой ровно по центру.

— Да забирай, — усмехнулся я. — А знаешь, какое правило есть у меня? Никогда не стрелять в безоружных людей.

Я выразительно посмотрел на пистолет в его руке и достал из-за пояса Беретту.

— Ну а теперь рассказывай.

— Ш-што рассказывать? — уставился он на хромированный ствол старушки Берты.

— Зачем вы с Женькой ездили в парк?

Поиграем в ревнивого жениха. Или, мать его, я правда ревную? Так просто во мне вдруг поднялся гнев, когда я вспомнил как они смеялись в вертолёте и как она смотрела.

На него. А потом на меня.

— В п-парк? — заикался Гандоша, боясь пошевелиться, только машинально сжал ИЖ в опущенной руке до побелевших костяшек. — Евгения Игоревна хотела увидеть место события, что произошло там много лет назад.

— Какого события?

— Перестрелки, — парень сглотнул. — Бандитской разборки. Целестина встречалась с ней и вызвала какое-то видение с того места.

— Видение? И Женька ради него попёрлась среди ночи в парк? — скривился я.

Прибить мало эту Эльку. Чёрт её знает, чего она наговорила. Девчонке только её пророчеств не хватало! Я так стиснул зубы, аж челюсть свело.

— Нет, не ради предсказания. Ради вас. Сказала, что это важно. Если она вспомнит больше, у вас будет какая-то важная информация.

— И как? Вспомнила? — усмехнулся я.

Тебе Антоний прогиб не засчитан. То, что вы поехали якобы ради меня, ничего не меняет. Это девочкам можно дурить, нам — нельзя. Мы за них в ответе.

— Я… я не знаю, — промямлил он.

— Да неужели? Стоял рядом и ничего не видел, не слышал, кроме того, что это была бандитская разборка, и что там ещё? — прокрутил я в руке верную старушку Берту, и она жёстко и точно легла в ладонь.

— П-перестрелка.

У-у-у. Я покачал головой. Эка парнишку штормит от страха-то. Но уроки усваивает быстро: свой пистолет не бросил, но и на меня не поднял.

— О чём ещё вы говорили с Евгенией Игоревной? — я подышал на ствол Беретты, протёр его рукавом и, не услышав ответа, поднял глаза. — Я задал вопрос.

— Простите, шеф. Но я не могу об этом говорить, — удивил он меня ещё больше.

— Не понял, — хмыкнул я. — Ты отказываешься отвечать?

— Нет, шеф. Всё что угодно, если это касается меня. Но если девушка делится сокровенным…

— А она делилась с тобой сокровенным? — Я зло скрипнул зубами. Каков рыцарь! — С чего бы?

— Ей больше не с кем. И, простите, но я скорее умру, чем выдам её секрет.

— Ну что ж. Тебе не кажется, что у тебя есть такая возможность? Прямо сейчас.

— Шеф, я… — попятился он, хотя дуло Беретты по-прежнему смотрело в пол, а не на него. — Вы можете меня убить, но я всё равно не скажу. Не могу.

— То есть увезти мою невесту чёрт знает куда ты можешь? Провести с ней несколько часов наедине — можешь! Врать мне в глаза — без проблем! А сказать правду — кишка тонка?

— Шеф, это… неправильно.

— Чего? — скривился я. — Скажи ещё: неблагородно. Или, может, думал, я вызову тебя на дуэль? Сразимся за честь дамы?

— Я… я бы не посмел.

— Нет, ты как раз посмел. И ты знал, что я такого не прощаю. И всё же сделал. Зачем?

— У меня не было никаких задних мыслей, клянусь! Она была расстроена. Плакала. Ей было очень одиноко и плохо. И лучше бы на моём месте оказались вы. Она точно хотела, чтобы это были вы, но рядом был только я, — она даже перестал дрожать и выпрямился, глядя мне в лицо.

Я глубоко вздохнул, не сводя с него глаз.

И протянул лист с фотографией.

— А чего ты хотел, когда оставил это дерьмо на моём столе?

Он побледнел, но не сказать, чтобы смертельно. Словно этого разговора он ждал. Сглотнул.

— Как вы узнали, что это я?

— Блядь! — хмыкнул я, бросая лист.

— Да, да, я знаю, что вы Моцарт и этим всё сказано. Но как?

— Здесь я задаю вопросы, — смерил я его ледяным взглядом. — И я спросил какого хера?

Он набрал в грудь воздух и резко выдохнул. Обречённо, но не испуганно. Как пловец перед прыжком с вышки, которого не избежать:

— Хотел проявить себя. Показать, что могу больше.

— Что?!

Он нервно сглотнул, понимая, как жалко звучит, но всё же ответил:

— Хотел доказать вам, что у меня тоже талант. Криминальный.

Я коротко хмыкнул, переваривая его слова, а потом заржал. Заржал в голос.

Святое дерьмо! Я думал он засланный казачок. Крысёныш. Видел что угодно: предупреждение лично мне, попытку внести раскол в ряды моих людей, желание посеять напряжение, недоверие и смуту, стремление вывести из игры Патефона, даже личные мотивы — месть за смерть отца, а он…

Блядь! Грёбаный детский сад!

— Антон, — всё ещё давясь со смеха, я засунул Беретту за пояс и вытер выступившие слёзы. Он смеялся вместе со мной. — Я не мастер читать нравоучения. И понятия не имею как вести себя с детьми. Но, будь добр, больше так не делай. Не трать наши ресурсы на то, чтобы заниматься этим сраньём.

— Я уже понял, — тоже вытер он слёзы, прекращая смеяться, а потом снова скривился, словно давясь приступом смеха, но вместо этого зарыдал. Сел на пол, положив рядом ИЖ, и зарыдал. Отчаянно. Искренне.

Дерьмо. Я выдохнул, глядя, как он давится слезами, но не двинулся с места.

— Я думал, что это вы, — всхлипнул он. — Вы мой отец.

Чего? Мои глаза поползли на лоб. И лёгкий холодок пробежал по спине, заставив всматриваться в его лицо снова. Нет, теоретически я, конечно, мог. Мне было восемнадцать. Его мать не намного старше меня и до сих пор довольно привлекательная женщина. И я мог её даже не запомнить, чего уж. И он мог бы… я скользил глазами по русым волосам, широким, но ещё худым плечам (в двадцать два я тоже был худым). Высокий. Серые глаза. Блядь! Но нет. Нет, нет, нет.

Нет! Провалиться мне на этом месте!

Так вот что его смутило, когда он рассказывал об отце. Вот почему краснел.

— Это не я, — сказал я сухо.

— Знаю, — шмыгал он носом, вытирая рукой слёзы. — Я проплакал три дня, когда узнал, что мой отец правда давно умер. Не над тем, что его пришили. Над тем — что я не ваш сын.

— Не могу сказать, что мне жаль, — подал я ему руку, помогая встать. Скривился, когда почувствовал, что она мокрая, и брезгливо вытер ладонь о его пуловер. — Что именно ты хотел мне сказать, когда подкинул эту фотографию, криминальный гений?

— Я знаю, что это не вы убили Луку, — нагнулся он, поднял ИЖ и брошенный лист.

— Эка невидаль. Не поверишь, но я тоже это знаю.

— Нет, вы не поняли, — протянул он мне и то, и другое. — Я знаю это точно. Потому что знаю кто убил Вадима Лукьянова.

Глава 20. Евгения

Звонок в дверь застал меня за приготовлением нехитрого завтрака.

Я как раз выкладывала с противня хлеб с запечённым сыром, когда тишину квартиры вспорола хриплая трель. Я замерла с подносом в руках и боясь, и надеясь, что это Он.

Но пока шла к двери, оставив на столе в кухне и поднос и прихватку, по настойчивому дёрганью ручки уже знала: не Он.

Распахнула дверь, давая понять: заходи, но не произнесла ни слова.

Да и моя сестра не торопилась здороваться. Смерила взглядом.

Я не осталась в долгу:

— Если ты пришла попросить, чтобы я ничего не говорила твоему мужу, можешь не волноваться: от меня Михаил ничего не узнает.

— С чего ты решила, что мир вращается вокруг тебя? — усмехнулась она, закатывая в прихожую чемодан. — Я понятия не имела, что ты здесь.

— Ты что ушла от мужа? — уставилась я на её багаж.

— А что здесь делаешь ты? — она захлопнула дверь и устало выдохнула.

Украшение — бронзовый «ошейник» с каскадом пластин — то, что я видела в гостинице, обхватывало её шею. И чувство, что она приехала сюда прямиком из того номера, где я застала её с Моцартом, вызвало приступ то ли ревности, то ли отвращения.

— Не твоё дело. Могу ездить куда хочу.

— Вот только не надо этого презрения, — усмехнулась она, снимая плащ. — Тебя вообще никак не касается с кем я трахаюсь. Но раз уж ты спросила: нет, я не ушла от мужа. Я вроде как на конференции по Бёрн-Джонсу в Лондоне.

— А я вроде как невеста того чувака, с которым ты трахалась вчера в гостинице. Всё ещё считаешь меня вообще никак не касается? — жалела я, что не могу прихлопнуть её взглядом.

Её чемодан громко застучал колёсами по паркету, проезжая мимо, а сестра выразительно покачала головой. Это могло означать что угодно: от «я глупая маленькая девочка, которая ничего не понимает» до «Женя, я смертельно устала, давай не сейчас».

Но ни один из этих ответов меня не устраивал.

— Саша! — крикнула я ей вслед.

— Что? — остановилась она, а потом резко развернулась: — Что?! Что ты хочешь от меня услышать? Я понятия не имела, что отец сосватал тебя Моцарту, если тебя это успокоит. Но ты действительно ни при чём: у вас фиктивный брак, так что не надо вести себя как ревнивая жена.

— Я ему не жена.

— Вот именно! А я с ним трахалась в туалете на твоём дне рождения даже имени его не зная, не то, что планов на тебя. Так что успокойся и прими это. Да, я шлюха. Можешь называть меня как угодно. И думать обо мне что угодно, но не твоё дело: с кем, когда и как я изменяю мужу.

— Да? И это женщина, что с порога заявила: мир вращается не вокруг меня, — усмехнулась я. — Так вот, он вращается и не вокруг тебя, Александра. Причём здесь вообще ты и твой муж? Мне глубоко плевать на то, что ты ему изменяешь, но ты моя сестра и ты трахалась с моим женихом. Знала ты это или нет, шлюха ты или просто дура — ты моя сестра. А он… — я всплеснула руками.

Нет, я больше не могла назвать его будущим мужем, ведь я бросила в него кольцо и ушла. И я не могла сознаться ей, что пусть он рассказал ей правду: да, у нас всего лишь договор, но для меня уже всё не так однозначно.

Я ничего не могла сказать ей. Даже того, как мне больно. Я молча задыхалась в своих чувствах, так их и не выплеснув. А она смотрела на мою отчаянно вздымающуюся грудь так долго и так внимательно, что запах бутербродов уже долетел до гостиной, где мы остановились.

Я прижала руки к животу, почувствовав голодный спазм.

— Ладно, хочешь поговорить — давай поговорим, — бросила она свой чёртов чемодан в гостиной и пошла впереди меня в кухню.

Помыла руки, налила себе кофе, пока я выкладывала бутерброды и убирала противень.

— Давай начистоту, а? — встала она с кружкой у окна. — Не пойму, чего ты злишься на меня, Жень?

Я сделал глоток остывшего кофе. Как бы и мне хотелось так же просто остыть как этот кофе, но во мне всё кипело, шипело и пузырилось от злости, от обиды и от невозмутимости сестры. И я снова промолчала.

— Жень, отец, а не я, отдал тебя в качестве платы за свои ошибки, — вздохнула она. — Мама, а не я, благословила и, как всегда, ничего не сказала против. А ты злишься на меня. За что? За то, что на дне рождения я назвала тебя наивной дурой? Так это правда, и ты это знаешь. Или за то, что я рассмеялась, когда услышала, что с тобой поступили так же как со мной? Так это был горький смех, нервный, невесёлый. Но я почему-то ждала, что ты мне хотя бы позвонишь.

— Как-то мне было не до тебя, — усмехнулась я. — Тем более ты крикнула, что всех нас ненавидишь. Всех. И это ты должна была позвонить, Саш. Хотя бы маме.

— Хотя бы маме?! Так и знала, что ты злишься из-за неё. На то, что я не приехала её проводить? Или на то, что до сих пор не отвечаю на её звонки? — она развернула стоящее на подоконнике денежное дерево другой стороной к свету.

Я выдохнула.

— Всё ещё считаешь меня маленькой девочкой, что всегда её защищает?

— А это разве не так? — скрестила она на груди руки и посмотрела в кружку. — Когда меня выдали замуж, тебе было двенадцать. Конечно, ты не понимала, что происходит. Не представляла каково это, когда предают самые близкие. Каково, когда женщина, что должна защищать и вставать на твою сторону просто потому, что её имя «мать», всегда выбирает не дочерей, а мужа. Как себя чувствуешь, когда со слезами на глазах приходишь к маме за помощью, а она отвечает: «Смирись, милая. Стерпится, слюбится. Он хороший человек». Я верю, что тогда ты не понимала. Но сейчас, когда тебя саму сбыли с рук как породистую лошадь, неужели это я заслужила твоё презрение, а не она?

— Она больна.

— Ну да! — она так резко отставила на подоконник кружку, что кофе выплеснулось. — Она такая. Слабая, безвольная, покорная, вечно заглядывающая отцу в рот. И ты считаешь это её оправдывает, что просто она такая? Не может пойти против воли мужа. И даже если возразит, всё равно потом сделает так, как скажет он, лишь бы не спорить. Может, это всё оправдывает? Особенно теперь, когда она ещё и больна?

— Я не знаю, Саш, оправдывает это её или нет, — встала я и подала ей тряпку. — И в праве ли я осуждать маму за то, что она такая. Или осуждать отца, что он поступил так как поступил. Мне в этом доме никогда ничего не рассказывали и не объясняли, то щадя мои чувства, то ссылаясь на то, что я ещё ребёнок. Но скажи мне, почему ты не поступила по-другому? Почему, как и она, выполнила волю отца?

И я ждала, что она скажет: а ты? Я даже внутренне сгруппировалась, ожидая её упрёк. Даже набрала в грудь воздух, чтобы ответить… но чуть им не подавилась, когда она сказала:

— Потому что у меня совсем другая ситуация, Жень. Мой муж не Моцарт. Он не предложил мне договор, не сказал, что и пальцем ко мне не притронется, а потом отпустит. Не объяснил, что это фиктивный брак. Потому что наш брак не фиктивный. И мне поставили совсем другие условия. Мне навешали на уши лапши, давя на жалость, на сострадание, на чувство долга и чёрт знает на что ещё. Мне тоже было всего лишь двадцать, я доверяла родителям, я даже искренне верила, что смогу полюбить мужа. А теперь я могу от него уйти, только родив ему ребёнка, которого он так хочет.

— А ребёнка? Оставить ему? — ужаснулась я.

— Да. Только тогда он подпишет развод. Только тогда меня отпустит. И если ты думаешь, что это пустые слова и мой муж толстый тюфяк, которого ничего не стоит обвести вокруг пальца — зря, — вытирала она лужу и донышко кружки. — Когда я согласилась выйти за него замуж, именно эту ошибку и совершила: недооценила его. Его возможности, силу и власть. Думала он просто талантливый политтехнолог и всё. И раз он меня любит, значит будет добр, внимателен и честен. Я ошиблась во всём.

Холодок пополз у меня по спине от её слов.

— И что будет, когда он узнает, что ты ему изменила?

Она подошла к раковине, открыла воду, чтобы прополоскать тряпку, но так и замерла с ней в руках.

— Что будет, когда он узнает с кем ты ему изменила? — уточнила я свой вопрос.

Но ужас на моём лице не отразился в её глазах.

Они вдруг заблестели довольно, коварно.

— Господи, ну конечно! — оживилась она. — Конечно!

Она с таким энтузиазмом принялась отстирывать кофе, улыбаясь, что я хотела немедленно звонить Моцарту: кажется, он только что нажил себе новые неприятности. Но потом вспомнила его злую рожу, полотенце на бёдрах, бугрящиеся мышцы, когда он упёр руки в бока, и только злорадно скривилась. Так ему и надо! Пусть господин Барановский потреплет ему нервишки — как обманутый муж имеет право. А этот дон Жуан будет знать, как путаться с чужими жёнами.

У меня даже настроение поднялось.

И пусть мы, конечно, не договорили, и от тех безоблачных отношений, что были когда-то между нами с сестрой не осталось и следа, я даже приняла приглашение вместе с Сашкой прослушать пару-тройку онлайн-выступлений с её конференции для искусствоведов по Бёрн-Джонсу, на которую на самом деле можно было и не лететь.

В Сашкиной комнате до сих пор висела репродукция его картины «Король Кофетуа и нищенка». Я каждый раз млела, слушая легенду о смуглом африканском короле, что совершенно не интересовался женщинами, пока однажды не встретил бледную, босую нищую девушку. Влюбился в неё без памяти и сделал королевой.

Сашка уже уехала домой к мужу, когда я снова зашла в её комнату.

Но сегодня, глядя на короля Кофетуа, что посадил свою возлюбленную на трон и смотрел, совершенно сражённый своими чувствами, я уже не мечтала о том, что и меня кто-нибудь полюбит также. Я глупо надеялась, что меня не отпустит тот, к кому была не равнодушна я.

Бойтесь своих желаний!

Кто бы знал, что моё сбудется так неожиданно и так странно.

Я жила у родителей третий день. И третий день ждала гостей: дядю Ильдара, Ивана, Антона, Целестину, и больше всего — Моцарта. Я ждала кого угодно, кроме своих подружек, что разлетелись по миру отдохнуть перед учёбой. Но никто из свиты Моцарта не приехал. Зато приехал… он?

Человек, что стоял за дверью, поверг меня в шок.

— Артур?!

— Привет! — улыбнулся он и протянул букет. — Это тебе.

— Что ты здесь делаешь? — протянула я руку скорее машинально. А когда плотно скрученные декоративной бумагой стебли оказались у меня, как-то уже глупо было возвращать букет. Я застыла в замешательстве.

— Мы можем поговорить? Не здесь, — выразительно оглянулся он на лестницу, что до сих пор могла бы считаться парадной: широкая, с окнами, с коваными перилами.

Может быть, вопрос подразумевал: давай зайдём в квартиру. А может, он имел в виду: пройдёмся. Но я предложила свой вариант:

— На углу есть кофейня. Подожди меня там.

— Хорошо, — с готовностью кивнул он.

Когда я пришла, Артур уже заказал горячий брусничный морс с апельсинами и корицей. Сегодня лил дождь. И как никогда, глядя в запотевшее окно кафе на серый пасмурный город, хотелось чего-нибудь горячего и яркого. Угадал. Почти. Я бы в придачу к напитку чего-нибудь съела. Но проглотила голодный спазм.

— Как мама?

Если и мог он удивить меня чем-то больше, чем своим появлением, букетом и заказом, то, конечно, только вопросом о маме.

— Мама?!

— Мой отец сказал, что твои улетели в Швейцарию, в клинику.

Его курчавые волосы, из-за которых он напоминал мне Адониса, в сырую погоду скручивались тугими спиралями совсем как у Адониса на картинах Веронезе или Тициана. И взгляд больших карих глаз немного навыкате из-под тёмных кудрей казался влажным и по-собачьи преданным. Но вёл себя Артур как-то беспокойно. Ногами под столом словно отбивал чечётку: им не стоялось на месте. Руки всё время перекладывал. На стуле ёрзал и бесконечно оглядывался, словно был в бегах и боялся, что за ним следят.

И я, конечно, знала, что наши отцы знакомы, наверное, поэтому и ждала, что папа одобрит мой выбор… но сейчас не хотелось о грустном, о прошлом. Хотелось двигаться вперёд.

— Спасибо, хорошо. Я разговаривала с ней буквально час назад. Её прооперировали по малоинвазивной технологии какой-то роботизированной хирургической системой «да Винчи». Говорит, на шее осталось всего несколько крошечных отверстий. Завтра уже выпишут.

— А ты как? — помешал он палочкой корицы густой непрозрачный морс, глядя на стакан, а потом снова посмотрел на меня. — Ты как?

Я всегда терялась от таких вопросов.

Конечно, элементарная вежливость требовала всего лишь ответить очередное «хорошо, спасибо». Но тяжёлый вздох вырвался невольно.

— Так я и думал. Жень, — протянул он через стол руку ладонью вверх, — прости, что я забыл про твой день рождения. Я был зол, невнимателен, груб. Эгоистичен. И я очень сожалею, что так себя вёл.

Я посмотрела на его ладонь и воздержалась — не вложила в неё руку. Он понял. Побарабанил пальцами по столу. Посмотрел на кого-то поверх моего плеча. Шумно выдохнул.

— Да, да. Я всё это заслужил. — Артур откинулся к спинке сиденья, качнув неустойчивый маленький стол. — Твоё молчание. Недоверие. Обиду. Но я правда вёл себя как идиот. А ты… — он снова поменял позу, словно что-то не давало ему спокойно сидеть. — Скажи, только честно, ты дала бы согласие на чёртов брак, кем бы ни был твой жених, если бы я приехал на твой день рождения?

— Честно? — усмехнулась я. — Если честно, я думала, что это будешь ты — тот, кто сделает мне предложение. Вот такая я глупая и наивная.

— Нет, ты не наивная. Это я дебил, Жень. Я — конченый дебил, — наклонился он через стол. — Я с чего-то решил, что ты будешь бегать за мной, уговаривать, страдать. А ты… — он развёл руками, а потом они безвольно упали на стол. — Шах и мат! Я знаю, что ты согласилась на зло мне. Но не могу поверить, что ты выходишь замуж. Не могу, — он энергично взболтал палочкой корицы содержимое своего бокала и бросил её на тарелку. — Как?! Кто он? Откуда он, ватафак, вообще взялся? Хотя нет, знаешь, мне всё равно. Я тебя не отдам.

Его очередной взгляд через моё плечо и нервное ёрзание показались мне куда более волнующими, чем его неожиданное пафосное заявление, и побудили к тому, чтобы обернуться, но Артур не позволил, поймал за руку.

— Не оборачивайся.

— Почему? Артур, что?.. Кто там?

— Не знаю. Просто этот мужик меня раздражает. Но хрен с ним. Послушай, Жень, — он набрал в лёгкие воздух, резко выдохнул. — Возвращайся ко мне.

Что?!

Я могла поклясться, что сзади раздался смешок, но с таким же успехом мне могло и показаться, и он мог быть адресован совсем не мне: в кафе сидело не так уж и мало народу.

— Прости, что ты сказал?

— Я сказал: давай снова будем вместе. Если хочешь, мы всем это скажем, не будем скрывать как в прошлый раз. И я поговорю с твоим отцом и всё объясню. И с твоим женихом тоже поговорю, — наконец отпустил он мои руки и что-то ещё говорил о том, что он даже начистит ему рожу, если тот не поймёт и не захочет меня отпустить, но меня так тянуло обернуться, что я его почти не слышала.

А когда обернулась, то уже не слышала тем более: через столик от нас сидел Моцарт.

Моцарт.

Поставив локти на стол, он прикрывал рукой лицо и, пряча за пальцами улыбку, казалось, еле сдерживался, чтобы не заржать или не отпустить какое-нибудь язвительное замечание.

Жалкое сердечко в моей груди, конечно, пустилось в галоп. Но плевать я хотела на эту глупую четырёхкамерную лошадь, перекачивающую кровь.

Я резко развернулась к Артуру.

— Замолчи!

Его лицо вытянулось, но он заткнулся.

— Я согласна.

— Серьёзно? — он выдохнул и туповато улыбнулся. — Ты правда согласна?

— Вполне, — я схватила лежащие на столе ключи от квартиры. — Только давай поговорим не здесь, — рассовывала я по карманам остальные вещи: телефон, наушники. Но встать не успела. На плечо легла тяжёлая рука, словно пригвоздившая меня к стулу. А потом шею обожгло горячее дыхание:

— Не суетись. Я уйду сам. Возвращайся, бандитка моя. Ты нам нужна. Мы с Перси скучаем. Это тебе, раз уж твой парень не догадался тебя накормить.

На стол упал бумажный пакет. А тот, кто только что качнул Землю, заставив её слететь с оси, засунул руки в карманы своего неизменного спортивного костюма и вышел из зала.

— Что за нахуй? — крутанулся ему вслед Артур.

Я заглянула в пакет. В нём лежал мой любимый сэндвич с кельтским хлебом и копчёным лососем. А сверху такая знакомая бирюзовая коробочка.

Сволочь! Я закрыла глаза. Я закрыла их рукой.

— Жень. Жень! — донёсся до меня голос Артура откуда-то из другой галактики.

— С ним не будет проблем, — я выдохнула.

— С кем? — сморщился он, ничего не понимая.

— С моим женихом. Только тебе придётся подождать пока я с ним разведусь, но встречаться нам никто не помешает, — я достала из пакета коробочку и натянула на безымянный палец кольцо с голубым камнем.

— Не понял, — ошалело покачал головой Артур, а потом застыл. — Так это… — он запоздало ещё раз обернулся, а потом вытаращил глаза. — Этот лысый бандос и есть твой жених?

Я кивнула и залпом выпила морс, словно это алкогольный коктейль, в котором как минимум сорок градусов. Хотя сорок градусов было в том, кто так легко дирижировал чужими жизнями. Сорок градусов и чистейший адреналин.

— У нас с ним просто договор, — выдохнула я.

А потом, жуя вкуснейший бутерброд и заказав себе чай, долгих полчаса объясняла Артуру в чём он заключается.

Мне кажется, он должен был сбежать, или покрутить пальцем у виска, или, как минимум, возмутиться. Но я открыла для себя неожиданную истину: чем меньше дорожишь мужчиной, тем больше почему-то заинтересован он. Заинтригован, удивлён, озадачен. И на всё согласен.

Артур согласился.

А я, вдохновлённая неожиданной победой, поехала поговорить с Моцартом.

Тем более у двери кафе уже стояла знакомая машина и Иван к ней в придачу.

— Ты можешь встречаться с кем угодно, — высоко подняв голову, я стояла перед Моцартом в его кабинете.

— Спасибо, что разрешила, — он всё так же словно рукой сдерживал улыбку, прижимая к губам согнутые пальцы и опираясь локтями о стол.

— Но тогда я тоже буду встречаться.

— С Артуром? — приподняв одну бровь, уточнил он.

— Может быть, — упёрлась я в столешницу ладонями, нависнув над ним. — Это неважно.

— Хорошо, — Моцарт кивнул. — У меня только одно условие, — наклонился он в кресле и положил свои руки на мои. — Никакого секса.

Я дёрнулась, но он не отпустил, буравя меня глазами.

— Идёт. Никакого секса, пока мы не разведёмся, — ядовито улыбнулась я. — И тебя это тоже касается.

— Договорились, — подозрительно легко согласился он. — Одно маленькое уточнение, — нежно погладил пальцами мои запястья. Мурашки рванули вверх по коже табунами. А он грязно, дерзко улыбнулся. — Никакого секса вне брака. Но когда мы поженимся…

— Что? Нет! — снова дёрнулась я, но он больше меня не держал. — Ты обещал!

— Да, когда мы играли по моим правилам, — он вырос из-за стола как чёртова гора. — Но теперь правила устанавливаешь ты, а у меня есть определённые потребности. К тому же, представь, какая слава пойдёт обо мне, если после брака со мной ты достанешься своему Артурчику девственницей.

— Нет, — сделала я шаг назад, пятясь от него.

Чёртов проклятый Моцарт! Но я ведь не надеялась его обыграть, правда? Разозлить — да, позлорадствовать — сколько угодно, создать видимость своей значимости — пожалуйста. Но я ведь не думала, что всерьёз могу диктовать условия?

— Подумай, — подтянул он меня к себе за талию и приподнял голову за подбородок.

Как же хотелось закрыть глаза и потянуться к его губам. Таким бесподобно красивым полным чувственным губам.

Я густо покраснела от этих мыслей. Ощутила, как к щекам прилила краска. Но он снова обидно рассмеялся и меня отпустил.

— Или ты, или твоя сестра — как тебе такой выбор? — лыбился он.

Я сглотнула, не зная, что сказать. На язык просились только ругательства.

Сволочь! Уверена: он не всерьёз. Но всё равно сволочь!

— А ещё раз взбрыкнёшь: отправишься прогуляться в парк, домой в самоволку или швырнёшь в меня кольцо, и с того дня будешь спать в моей постели, — улыбка сползла с его лица, а глаза опасно потемнели. — И я не шучу, милая.

Не шутишь? Ну что ж. Я демонстративно достала из кармана телефон.

— Не подскажешь номер Антона? Обещаю, в этот раз мы поедем не в парк.

— Антонина Юрьевна! — обойдя меня, гаркнул Моцарт в открытую дверь, а когда в конце коридора появилась горничная, добавил: — Вещи Евгении Игоревны перенесите, пожалуйста, в мою спальню. А её комнату закройте на ключ.

— Хорошо, Сергей Анатольевич, — донеслось до меня.

— У меня под боком тебе будет даже удобнее подслушивать, — усмехнулся он мне в лицо и вышел из кабинета.

Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт! Да он издевается!

Я сжала кулаки в бессильной злобе. Стукнулась лбом в косяк двери и закрыла глаза.

Не надо было приезжать. А я так поспешно согласилась, торопясь привести в исполнение свой план, что совсем забыла: это же чёртов Моцарт!

— Сергей Анатольевич сказал, что вы поедите с ним, — кашлянула рядом добрая женщина.

— Куда? — повернулась я.

— Не знаю. Но сказал, что можно взять с собой Перси, — вложила она в мою руку конец поводка.

Я сцепила зубы. Ну, ехать так ехать.

Только не могла вести любимую рыжую жопку на привязи. Я так соскучилась! Я подхватила Перси на руки, с псом на руках спустилась в гараж и залезла в машину.

Его глаза встретили меня в зеркале заднего вида — Моцарт сам сидел за рулём.

Глава 21. Моцарт

Сколько раз я подумал о ней, пока её не было?

И не сосчитать.

Я гнал от себя эти мысли. Я отмахивался. Я забивал голову чем угодно, чтобы не пускать в неё строптивую девчонку. Но в то утро, когда проснулся в её кровати, и, сквозь сон вдохнув её запах, сказал: «Жень», не мог выключить эти мысли как ни старался.

Все три дня пока её не было, мы с Перси спали в её постели.

Отака хуйня, малята!

Сейчас я смотрел на неё в зеркало заднего вида и слышал, о чём так настойчиво кричали мои чувства. О чём говорили мне все.

Элька своими предсказаниями:

«От этого веет горечью… Прощанием. Утратой. Предательством… Любовью».

Чёртов Антон:

«Ей было очень одиноко и плохо. И лучше бы на моём месте оказались вы. Она точно хотела, чтобы это были вы…»

И Перси, упрямо таскающий по квартире её кед и скулящий.

— Ты не можешь по ней скучать. Не можешь, — трепал я его за ухом. — Она жила с нами всего неделю. И я не могу скучать. Не должен.

Но он, словно отвечая, упрямо тряс головой, слюнявя кед.

И я упрямо тряс головой, сам себе не веря.

Я старше на целую жизнь. Я умнее, мудрее, сильнее. Но она положила меня на обе лопатки, когда ушла. Когда я вдруг почувствовал, как хочу, чтобы она вернулась.

Если выключить мозги. Если исключить все грёбаные обстоятельства, при которых она появилась в моей жизни. Если вычесть из этого уравнения её сраного дядю, трусливого отца, его связи и чёртову голубую кровь. Если вернуть меня на двадцать лет назад, как я думал, держа её за руку на крыше лифта. Как бы я поступил? Что бы сделал?

Обнял её. Втиснулся чёртовым членом в её узкое нетронутое междуножье, присваивая себе. Поселился бы в этой влажной жаркой стране навсегда. И ни за что не отпустил.

Так думает актёр, стоя в тёмном театре на пустой сцене: я Гамлет, я Ромео, я Король Лир. Я смогу, я сумею, мне всё по плечу… А потом приходит шумная публика, зажигаются огни рамп, на сцену выходят другие актёры, и он… третье слева дерево в сказке о Красной шапочке.

Так думал я, когда смотрел на гордо поднятый подбородок и боролся с искушением накрыть её упрямо сжатые губы своими. Подчинить её маленький алый ротик, вторгнуться и пленить. Заставить её задохнуться, затрепетать и сдаться. Сокрушить её сопротивление и увести с собой за край. Туда, откуда не хочется возвращаться… А потом вспоминал сколько огня было в её глазах, когда она влетела в мой кабинет… и видел отчаяние в глазах своей умирающей жены, прижимающей к себе нашего ещё не рождённого, но уже погибшего ребёнка.

Нет, к чёрту это всё! К дьяволу! В задницу!

Я понимаю, что нравлюсь ей. Это с виду я тупой, но всё прекрасно понимаю.

Я слышал ревность в её словах. Видел боль в глазах, когда она ворвалась в гостиницу и увидела свою сестру. Чувствовал каждую вибрацию, что она издавала в ответ на мои прикосновения. И ощущал, как рвусь ей навстречу.

Но это плохая затея. Очень плохая.

В эту чёртову затею не должны были вмешиваться чувства. И я был честен, когда предложил ей просто роль моей невесты. Но что с этим делать теперь? Когда с каждым днём всё запутывается только сильнее. Она злится, я бешусь. Я скучаю, она ревнует. Ей одиноко, у меня погано на душе.

Когда от этого веет невыносимой горечью.

Её прощанием с детством. Утратой иллюзий. Предательством близких. И…

— Куда мы едем? — вывела она меня из раздумий.

Перси выскользнул из её объятий, протиснулся между кресел и занял место на переднем сиденье. Мы переглянулись как заговорщики. В городе поливал дождь, но здесь среди свинцовых облаков даже проглядывало небо. И в машине было так уютно, так по-семейному.

— В одно чудесное место за городом. Познакомлю тебя кое с кем. И, кстати, нас пригласил в гости зам губернатора. И вообще оставшиеся двадцать семь дней до свадьбы расписаны едва ли не по часам.

— Двадцать семь? — порадовала она меня вопросом. Дав очередной повод поглумиться.

— Я же сказал: мы поженимся через месяц. То, что ты три дня прогуляла ничего не меняет. Дата назначена. Брачный агент ждёт твоих распоряжений.

Она прошептала губами что-то вроде «Проклятье!», но вслух ничего не сказала, и я удовлетворённо кивнул. Дата назначена. Место выбрано. Решение принято.

И с этого дня ты спишь в моей постели, дорогая. Привыкай.

Я даже довольно улыбнулся, предвкушая, когда она спросила:

— А где Антон?

— Не поздновато ты о нём спохватилась? — хмыкнул я. — За три дня его труп, наверно, уже изрядно завонял… и вздулся… и…

Она не просто побледнела. Она стала похожа на мраморную статую, раскачивающую головой: нет, нет, нет. Неужели и правда считает меня таким монстром? Впрочем, если бы мне рассказали всё то, что я о себе знал, я бы тоже себя боялся.

— Если бы ты не сбежала и могла замолвить за него словечко, объяснить зачем потащила его среди ночи в парк, как заставила ехать в гостиницу, возможно, всё сложилось бы для него иначе.

Боже, какой же я мудак!

Меня не задела её встреча с пучеглазым гандоном Артурчиком: она согласилась с ним встречаться только чтобы позлить меня. И даже если с перепугу поверила, его фальшивую заинтересованность раскусит в два счёта. Даже если не узнает, что его принудил дяденька Ильдар, сотрясая перед носом заявлением об изнасиловании гражданки Абрамовой. Пусть девонька развлекается. Но Антон…

Антона она выбрала сама. Ведь она позвонила ему, не Ивану. И я хотел это видеть — их встречу. Своими глазами, поэтому и вёз её туда куда вёз.

— Ты и правда думаешь, что я в это поверю? Но что бы ты с ним ни сделал, отвези меня к нему, — удивила меня Женька очередной раз, произнеся свою просьбу таким ледяным тоном, что в машине только что стёкла морозными узорами не покрылись.

— Хорошо, дорогая. Всё ради тебя! — легко согласился я.

Ведь мы как раз повернули на просёлочную дорогу, где у неё будет такая возможность.

Ворота на огороженную территорию открылись без вопросов.

За глухим забором несколько гектаров земли. Они смахивали на королевские угодья. Английский газон, по которому носилось несколько десятков собак. За ним — лес, гладь озера с плывущими облаками, замок из серого камня со шпилями и башнями, к нему — мощёная булыжником дорога. Почти Виндзор. Чуточку поскромнее. И у её владелицы, как у английской королевы, почти такая же преданность корги, хотя имя она носила скорее французское.

Я знал, что не стану для хозяйки сюрпризом. Зато я должен удивиться, что она меня ждёт. В общем, таков был первоначальный план, а там как пойдёт.

— Маргарита Владимировна, — раскланялся я в лучших придворных традициях, придерживая рвущегося к собратьям Персифаля.

— Мой мальчик, — Марго похлопала меня костлявой рукой по щеке.

Сколько же ей уже лет? Шестьдесят? Семьдесят?

— Время над тобой не властно, — соврал я.

Хотя и несильно. Она осталась всё такой же высокой, худой, рыжеволосой, с выдающимся ахматовским носом, похожим на клюв. И такой же властной и несгибаемой. Правда шерстяные тряпки, в которых она явно возилась с собаками: трикотажная юбка в пол, перетянутая шалью поясница, и распущенные волосы больше делали её похожей на ведьму, но одно другому не мешало.

— Я не падка на лесть, — хмыкнула она и развернулась к Женьке.

— Моя невеста, Евгения Мелецкая, — представил я. — Маргарита, почти Наваррская, моя давняя знакомая.

На самом деле Нагайская. И не падкая на лесть дама, что украсила перекрещенными буквами «М» и «Н» с замысловатыми вензельками и башню своего замка, и визитки, и сайт питомника, названный её именем, удовлетворённо улыбнулась. А Женька, сражённая вестями про Антона, кивнула с таким равнодушно-царственным видом, что честное слово, будь эта Королева Марго на троне, ей пришлось бы потесниться.

Я спустил с поводка Перси. И кивком предложил Женьке присоединиться к нему. Но она отказалась, на что я тоже рассчитывал. Со скорбно-величественным видом она потащилась за нами.

К счастью, ждать начала представления оказалось недолго.

— Марго, там Мона. Она рожа… — выскочил нам настречу Антон из помещения, что, пожалуй, сошло бы снаружи за конюшню. Очумело застыл, уставившись на Женьку, но, отдать ему должное, договорил: — Мона рожает.

— Моя девочка! — подскочила Марго и повернулась ко мне, когда я порадовал её таким же одурелым выражением лица, как у парня:

— Антон?

Она усмехнулась и довольно похлопала меня по плечу.

— Вот только не говори, что ты не знал.

И я бы удостоил чёртову каргу ответом, если бы не был сейчас немного занят.

Облегчение на Женькином лице, искренняя радость, а потом взгляд на меня, полный мстительного злорадства, говорящий «да кто бы сомневался».

— Ш-шеф, — с трудом оторвав взгляд от моей невесты, Антон посмотрел на меня и часто смущённо заморгал. — Д-добрый день.

— Добрый, добрый, Антон, — кивнул я.

И, собственно, на этом всё. Я сам послал его к Марго сказать, что теперь знаю про их давнюю «дружбу» и снабдить самыми свежими новостями. Но о том, что явлюсь лично, когда он будет здесь, как-то забыл предупредить.

И что со мной будет Женька — тем более. Я и сам не знал.

Но чёрт! Всё произошло так быстро, что я ни хрена не понял: влюблён он в неё или нет. Между ними явно что-то было. Но что? Привязанность? Дружба? Моя грёбаная паранойя? Мне вообще стоит об этом беспокоиться или нет?

Я повернулся к Марго и болезненно скривился:

— Конечно, я знал. Но, пожалуй, мне нужны твои ответы.

— Я тебе их дам, мой мальчик. Но, прости, сейчас моя любимая девочка рожает и ей нужна моя помощь.

Даже если учесть тот факт, что в табели о рангах Марго мальчик-я и девочка-самка собаки стояли на одной ступеньке, я совсем не хотел на это смотреть: как на свет появляются маленькие корги. И находиться в тихом тёплом помещении с застеленном пелёнками вольером. Слушать, как Марго подбадривает свою суку, как строго настрого запрещает трогать руками первого щенка, давая собаке оправиться от нервного возбуждения.

Я вышел, закрыв за собой дверь, уже зная, что, наверное, об этом пожалею, ведь я сам позволял создать Антону с Женькой свою историю и памятное событие без меня. Но я делал это сознательно. Антон был прав: Женька растеряна и невыносимо одинока. Я отнял у неё всё: семью, дом, привычную жизнь, веру в любовь, запятнав бездумным сексом с сестрой, даже друзей. Так пусть у неё появятся новые. Хотя бы один. Пусть они секретничают, пусть обсуждают вещи, которые интересны в их возрасте. Меньше всего я хотел, чтобы рядом со мной она была несчастна. Пусть уже отвлечётся от придумывания нашей с ней истории любви. Пусть у них с Антоном даже что-нибудь получится. Плевать. На то она и молодость, чтобы легко влюбляться и легко расставаться.

Так, наверное, даже будет лучше для всех — если у них что-нибудь получится.

— Сколько уже? — спросила меня, хрен знает сколько просидевшего на лавке у конюшни, женщина, что выскочила из арки во внутренний двор так внезапно, что я растерялся.

— Простите, — моргал я, глядя, как она спешно переодевается в медицинский халат рядом со мной.

— Сколько времени рожает?

— Я не засекал, — неуверенно посмотрел я на часы, — но, кажется, второй час.

— А сколько щенков?

— Я ушёл, когда взвесили второго.

— И как он?

— Триста двадцать граммов, — пожал я плечами.

— Отлично. Отлично, — всё повторяла она, извлекая из своей объёмной сумки и рассовывая по карманам перчатки, бинты, какие-то тряпочки. — Думаю, часов за двенадцать управимся, — натянула она медицинскую маску.

— За сколько?! — полезли у меня на лоб глаза, но она уже исчезла за дверью.

Я не планировал провести здесь весь день, но что-то мне подсказывало, что Женьку теперь оттуда не вытащишь. Ничего не оставалось, как отправиться прогуляться по окрестностям одному.

У пруда с пологой стороны отсыпанного камешками, чтобы коротколапые собачонки могли беспрепятственно заходить в воду, я присел на пушкинскую скамейку. Немного погодя, притрусил Перси.

А потом пришла Марго.

— Я дала повару распоряжение на счёт ужина.

— Как Мона? — чисто из вежливости поинтересовался я.

— Она труженица. Надеюсь обойдёмся без кесарево и будет не меньше восьми щенков. С ветеринаром ей будет лучше, чем со мной, — присела она рядом.

Кряхтя, откинулась к удобной деревянной спинке. Сложила на коленях костлявые руки. Она уже сменила старые тряпки на элегантный брючный костюм цвета верблюжьей шерсти, и на её пальце в свете уходящего солнца золотыми искрами авантюрина засверкал перстень, который она не снимала, сколько я её знал.

— А Катю ты бы ни за что не оставил там одну с этим мальчишкой.

— Будь добра, — смерил я её тяжёлым взглядом. — Не будем про Катю.

— Хорошая была девочка, — и не думала она униматься. — Лучшая из всех, что крутятся вокруг тебя до сих пор. Не чета этой вертихвостке, — скривилась она, имея в виду, конечно, Женьку. — Такая искренняя, нежная, кроткая. И так тебя любила! До сих пор помню её влажные газельи глаза.

— Когда-то ты называла их коровьими, — усмехнулся я, и не пытаясь унять боль, что за столько лет так и не прошла, просто из острой, невыносимой, раздирающей, стала тупой, привычной, неотделимой от меня, как рана от пули в боку, что в такие моменты как сейчас словно снова воспалялась, жгла и дёргала. — И она тебе тоже не нравилась.

— Я тебе не мать, чтобы они мне нравились или не нравились, твои подружки, — тяжёлый вздох вырвался из её груди. — Мне стать матерью было не дано. И это то, чего я Луке так и не простила. Та пуля сорок лет назад лишила меня этой возможности навсегда, — она посмотрела на свои руки, поправила кольцо. — И что толку мне с его всратого кодекса? Ни семьи, ни детей, ни дома, ни имущества. Только он детей иметь мог, а я — нет, — дёрнулась она презрительно и отвернулась.

— Мальчишка в этом не виноват.

Она резко развернулась.

— Ты говоришь так, словно сам не пережил то же самое и не понимаешь какую боль я ношу в душе все эти годы. Ты ведь тоже больше так и не женился, не завёл детей, хотя очень хотел. А почему? Потому что не смог перевернуть ту страницу и жить дальше, хотя тысячу раз мог жениться. Хоть на той же своей калеке, у которой нет глаза.

— Есть у неё глаз, — усмехнулся я. — И я бы женился на ней. Я предлагал. И не раз. Но она по упрямству может сравниться разве что с тобой, Марго. В ступе не утолчёшь.

И не знаю зачем Элька сказала мне сюда приехать, ничего ни нового, ни полезного я пока не узнал. Всё та же Марго. Всё та же злость. Всё та же обида на весь мир и поиски виноватых.

Хотя не ей жаловаться на судьбу. Не ей, единственной дочери бывшего партработника, которой и в голодные времена жилось хлебно, и на будущее с лихвой осталось. Это на денежки, наворованные отцом, она и отгрохала этот замок. И это у отца случился инфаркт, когда он узнал, что любимая дочь спуталась с преступником и чуть не погибла, Марго «поститься» вместе с Лукой и соблюдать его всратый кодекс никогда не собиралась и отказываться от папиных денег и привилегий — тоже. «Я тебе не жена! Вот женишься, тогда и указывай», — был её ответ на все претензии Луки. А Лука до усрачки боялся её потерять, любил. За что и поплатился.

— Мальчишка ни в чём не виноват, — гордо тряхнула она густыми тёмно-медными волосами. — Ты прав.

— Тогда зачем ты запудрила ему мозги? Убедила, что его отец я?

— Убедила?! Нет, мальчик мой. В этом он убедил себя сам. Так хотел быть похожим на тебя. Так был тобой одержим, восхищён, влюблён, что слышал только то, что сам хотел слышать.

— А ты подкидывала дров в этот костёр. Хотя могла бы просто сказать правду.

— Это какую же? — приподняла она одну бровь, сверля меня одним глазом совсем как Элька.

— Что он сын Луки.

Она улыбнулась так, что холодок пополз у меня по спине. Зловещий. Нехороший.

— Он не сын Луки, мой мальчик, — встала она. — Иначе я придушила бы его в тот же день, как узнала о его существовании. Собственными руками.

И как никогда я в этом не сомневался.

Ведь, чёрт побери, кто бы мог подумать, но это она собственными руками убила Луку. Выстрелила в затылок, лишний раз насмехаясь над его всратым кодексом. Над его страхом получить пулю в спину.

Кто бы знал, что кривая судьбы изогнётся так причудливо, что бедный Раб божий Глюк нажмёт на затвор фотоаппарата в тот момент, когда прогремит выстрел и станет, увы, и свидетелем, и случайной жертвой обиженной ревнивой и разъярённой женщины.

Кто бы знал, что Глюк с перепугу снимет всего лишь шкаф, но современные технологии позволят вычленить изображение с полированной поверхности спустя столько лет.

И кто бы мог подумать, что эта женщина уничтожит карту памяти, а потом ещё и передарит фотоаппарат, но не разберётся, что крошечная собственная память камеры сохранит последние четыре снимка.

Как объяснил Антон, видимо, потому, что карта памяти как раз переполнилась, снимки и ушли в хранилище, где их просто так не найдёшь. Он сам понятия не имел, что на подаренном ему фотоаппарате что-то сохранилось, пока не решил его отформатировать.

Правда — она как вода. Сколько ни скрывай, найдёт дорогу, и сама расскажет о себе.

Марго убила Луку и подставила меня. И раз меня не посадили, и она осталась вне подозрений, значит, её целью был не я, а только Лука.

Но за ней стоял кто-то ещё. Кто-то помог ей с этим. Ведь ни оружия, ни свидетелей, ни улик, словно следователю отводили глаза.

За всем этим было что-то ещё.

И, хотел я или нет, тени прошлого так и будут стоять у меня за спиной и зловеще дышать в затылок, пока я с ними не разберусь.

Теперь вот ещё думай чей сын чёртов Антон. И в том, что карга не признается, можно даже не сомневаться.

На звонкие голоса, что зазвучали в остывающем вечернем воздухе, я тоже встал: с холма, на котором стоял замок, спускались Женька с Антоном.

— Неужели всё? — всплеснула руками Марго.

— Жанна думала будет восемь щенков, — рассказывала Женька со слезами на глазах, размахивая руками. Она явно была под огромным впечатлением от собачьих родов. — Но девятой родилась ещё одна девочка. Совсем крошечная, всего сто пятьдесят граммов. Маленькая, слабенькая, но живая.

— Боже! — схватилась за сердце Марго и на её глаза тоже навернулись слёзы.

— Женя назвала её Тыковка, — блестели глаза и у Антона. — Она рыженькая, совсем не такая как другие. Крошечный жёлтый комочек.

— Ну пусть будет Тыковка, — качнула головой Марго. — Пойдёмте ужинать? Заслужили, — махнула она рукой в сторону замка.

Но Женька вдруг замерла, глядя на её кольцо.

Потом посмотрела на свои руки. Потом снова на Марго.

И с ужасом подняла глаза на меня.

О, господи! Что? Да что?! Мне хотелось её встряхнуть.

— Спасибо, Марго! — наконец отмёрзла она. — Мы не будем ужинать. Нам надо ехать.

Она рванула к машине, даже не попрощавшись, и я, пристегнув Перси и извинившись, конечно, побежал за ней.

— Может, объяснишь, что, чёрт возьми, происходит? — зло хлопнув дверью, я завёл двигатель.

— Я не знаю. Но мне кажется это важно. Очень важно. У тебя сохранились старые фотографии, где есть Лука и Марго? — смотрела она перед собой, но словно видела что-то далеко за пределами моего понимания.

Вот только ещё одной сумасшедшей ясновидящей мне не хватало!

— Ну допустим есть, — выдохнул я.

— Я хочу посмотреть, — всё, что ответила она.

Глава 22. Евгения

— А это кто? — тыкала я пальцем в оцифрованные цветные снимки на экране ноутбука, всматриваясь в лица.

На огромной кровати Моцарта был такой жёсткий матрас, что поднос с остатками ужина даже не шевельнулся, когда Моцарт встал.

— Это Патефон, — улыбнулся он тепло.

Золотозубый? Ну надо же! Ни за что бы не узнала. Двадцать лет назад у него и грива была гуще. И улыбка белой, а не золотой. И пусть он был всё такой же сутулый, высокий и старше Моцарта лет на пять, выглядел интересно.

Правда я отвлеклась на Патефона лишь бы не смотреть на Сергея на экране, когда он стоит у меня за спиной. От него в свои двадцать у меня кружилась голова. Пусть он был худее и более жилистым что ли, ему не шли волосы, делая его простоватым. Но эта яркая сумасшедшая хулиганская улыбка, разворот обнажённых плеч, подтянутый живот, когда, повязав рубашку на поясе и согнув ногу, он стоял, прислонившись к стене, подставив лицо солнцу… Я пошла бы за ним на край света, влюбившись в эту фотографию.

— Что? — переспросила я, не услышав вопроса.

— Я говорю: ты будешь доедать или я унесу? — усмехнулся он.

— Уноси. Родители никогда не разрешали мне есть в комнате.

— Я разрешаю, — включил он телевизор, бросил пульт на кровать и поднял поднос. — И телевизор допоздна смотреть тоже разрешаю.

— А гулять до утра? — крикнула я ему вслед.

— Только со мной, — прозвучал его голос из коридора с интонацией «не наглей!».

Я заторопилась открыть другие папки, пока его нет. Хотя и знала: того, что мне надо, здесь я не найду. Мне нужны снимки сорокалетней давности. Снимки тех дней, когда я увидела окровавленные руки Марго, одна из которых была украшена кольцом, и мужчин, что были с ней в парке. Один из них был Лука. Теперь я знала. Но на руки её подхватил не он. Лука упал, то ли инстинктивно, то ли в него всё же попала вторая пуля: Моцарт эту историю знал лишь приблизительно. А того, кто держал Марго на руках, я не видела. Зато прекрасно видела того, кто стоял бледный и испуганный, не зная, что делать.

Молодой дядя Ильдар.

Вот в него я бы точно ни за что не влюбилась даже сорок лет назад. Рыхловатый, с крупным носом, в мешковатых штанах, он вряд ли пользовался популярностью у девочек. И я легко его узнала, увидев мельком в воспоминаниях Марго: у отца были его фотографии — они учились в одной школе и знали друг друга с детства. Но мне и в голову не приходило, что всё настолько связано.

Впрочем, сейчас меня интересовал не дядя Ильдар, и даже не тот «третий», что держал на руках раненую Маргариту, а папка, которую Моцарт, судя по дате изменения, не открывал уже несколько лет.

Его жена. Их свадебные фото. Я щёлкнула на иконку дрожащей рукой. И тут же захотела стукнуться головой обо что-нибудь типа стены.

Господи, он такой счастливый! А его невеста такая хорошенькая и смотрит на него таким влюблённым взглядом, что глаза защипало от слёз.

Она совсем на меня не похожа. Совсем. Тёмные волосы. Карие глаза. Широкая кость. Словно меня он выбрал на контрасте…

Чёрт! Зачем я сравниваю? Меня он не выбирал. А её — да. Выбрал сам. Любил и потерял. Навсегда. Жизнь провернула его словно через мясорубку, но он выжил. Вряд ли кто-то знает, как. И что ещё, кроме жены и ребёнка, он потерял на этом пути. Насколько он разрушен. Что в нём сломалось и не наладится уже никогда. Может, способность любить и испытывать привязанность?

Я закрыла папку, захлопнула ноутбук и упала навзничь на кровать.

Зачем я только смотрела!

Теперь перед глазами стоял чёртов снимок, где Моцарт такой молодой, отчаянный, красивый. Тот, каким он был. Мне, наверное, уже никогда не избавиться от этого образа. Теперь, глядя на него, я всегда буду видеть того парня с фото и тосковать. О несбыточном.

Я услышала цоканье собачьих лап и шумное дыхание Перси в лицо и тогда только поняла, что Моцарт вернулся. Он поставил на тумбочку с моей стороны стакан воды. А Перси запрыгнул на кровать и улёгся в ногах.

— Увидела, что хотела? — спросил Моцарт, конечно, с издёвкой. Конечно, знал, куда я полезу.

— Да, — кивнула я, подняв голову. Но, увидев, что он раздевается, снова уронила её на кровать. — Того, что мне надо, здесь нет. Да и не может быть. Ты тогда ещё не родился. Скажи, ты знал, что Лука, Марго и мой дядя Ильдар знакомы? — спросила я у ряда потолочных светильников над кроватью.

И никак не ждала тишины в ответ. Я даже подумала, что Моцарт ушёл и меня не слышал. Пришлось повернуть голову. Упереться глазами в его накачанный пресс. Шрам на боку. А потом встретиться с его удивлённо буравящим меня взглядом.

— Твой дядя Ильдар? Первый заместитель прокурора Сагитов Ильдар Саламович знаком с Марго?

— Когда-то давно, — я села: говорить лёжа, когда надо мной нависает его обнажённый торс, оказалось не очень удобно, — похоже, они были друзьями. По крайней мере в том воспоминании, что заставила меня увидеть Целестина, они были вместе в парке: он, Лука, Марго и ещё один мужчина. Его лица я не видела. Только руку.

— Ебануться! — хмыкнул он, но больше ничего не добавил. — Я в душ. А ты, если не собираешься спать в этом, — показал он на спортивный костюм, который я надела после ванной, можешь пока переодеться. Давай помогу расстелить, — переложил он закрытый ноут на свою тумбочку. Согнал Перси. Стряхнул покрывало. Откинул полог одеяла. — Я не спросил, но обычно я сплю с этой стороны, — показал направо, что в принципе и так было понятно.

— Я не против, — пожала я плечами, тиская крутящегося у ног пса. Но Перси привлёк звук из глубины квартиры, подозреваю из кухни, и рыжая жопка тут же сбежала, только его и видели.

— Оно и к лучшему, — закрыл за ним Моцарт дверь спальни.

А когда, спустя минут двадцать, вышел из душа в одних трусах — чёрных бо̀ксерах с серебристыми буквами на резинке, я уже лежала под одеялом, укрывшись по самую шею, и судорожно переключала каналы телевизора.

— Это твоё, — отодвинул Моцарт край одеяла со своего места. И достал со шкафа второе в таком же кофейном пододеяльнике. Оно так гармонично сочеталось с бежевыми спокойными тонами спальни.

Упругий матрас захрустел под его мощным телом. Яркий свет сменился на приглушённый. Я закрыла глаза.

Господи, как всё было бы проще, если бы между нами был только договор. Если бы я ничего не знала, ни о чём не думала, ничего к нему не чувствовала и жила в счастливом ожидании, когда всё это закончится и моя жизнь станет прежней. Наверное, мы бы даже могли дружить: у него так ловко получалось удерживать нейтралитет и возводить стену, подшучивать, подначивать и при этом держаться по-дружески, что будь я с ним на одной волне — так же к нему равнодушна — мы бы, наверное, целыми днями смеялись. Но я всё время то злилась, то обижалась, то ревновала, то скучала и никак не могла реагировать на него сдержано и адекватно.

Я чувствовала себя роем растревоженных ос, нервных неблагодарных ос, что жалили просто потому, что им было плохо.

А он… он был как острый перец. Я его словно вдохнула и никак не могла выдохнуть. Он застрял в груди, жёгся, зудил, горел огнём.

И никакой надежды, что этот огонь затухнет.

И никакой надежды, что я высеку хотя бы подобие искры из выгоревшего дотла костра в его груди.

Я ему безразлична. И мне бы смириться. Принять. Повзрослеть. Но я не могла. И пусть понимала, как не оправданы мои притязания, лежала, боясь пошевелиться на своей половине кровати к нему спиной, мучилась и сама себя изводила.

А он вёл себя так, словно один. Грыз яблоко, тыкая по клавишам ноутбука. И, поставив телек на музыкальный канал, то добавлял, то убавлял громкость, видимо, в зависимости от того насколько ему нравилась звучавшая композиция.

— Тебе звонят, — сказал он, словно точно знал, что я не сплю.

Я открыла глаза: поставленный на беззвучку телефон ярко сверкал вспышкой.

— Это сообщение, — развернула я экран и едва сдержала разочарованный вздох.

Артур приглашал завтра встретиться.

— У нас на завтра какие планы? — слегка обернулась я.

— Грандиозные, — он пружинисто поднялся, взял с комода ежедневник в кожаной обложке, открыл и, обогнув кровать, положил передо мной. — Завтра мы проснёмся. Вместе. Позавтракаем. Вместе. Потом ты поцелуешь меня на дорожку, и я отправлюсь на работу, — то ли в шутку, то ли всерьёз перечислил он и ткнул в ежедневник. — Это наше расписание. Остальные дни и часы займи по своему усмотрению.

— Как предусмотрительно, — хмыкнула я, рассматривая графы, где было указано куда и во сколько мы приглашены, и когда Моцарт занят (если я правильно поняла проставленные крестики). Меня словно обдало жаром, когда я увидела обведённую красным дату свадьбы.

— Это для тебя. Я помню и так, — пояснил он.

— Хорошо, — сев, я вытащила из-под резинки приложенный к ежедневнику карандашик и завтра на «17.00» размашисто вписала «Артур». И ниже, напротив «18.00» и «19.00» поставила два крестика.

— Не устанешь? За три-то часа? — улыбнулся он.

— Надеюсь нет, — отложила я на тумбочку чёртов блокнот и устроилась поудобнее на подушке, чтобы написать Артуру ответ. — Что? — с вызовом спросила я, когда Сергей не ушёл: так и стоял у кровати.

— Сама прими это решение. Пусть оно будет твоим, а не моим.

— Какое? — удивилась я.

— Ты со мной или ты против меня, — смотрел он в упор. — И то, и другое у тебя не получится. Даже не пытайся держать меня за дурака.

— Я не…

Он покачал головой, заставив меня замолчать.

— Я приму любое твоё решение. Но выбор тебе придётся сделать самой. Или ты со мной. Или против меня.

Он вернулся на свою сторону кровати. Свет на его половине потух. Но это было ещё не всё.

— Поцелуй на ночь тоже входит в обязательную программу, — постучал он пальцем по щеке, лёжа на спине в позе усопшего фараона.

— Это нечестно! — возмутилась я.

— Нет, — равнодушно пожал он плечами. — Но я без него не усну.

Я перегнулась и клюнула его в щёку сжатыми губами.

— Тиран! — фыркнула я, когда он удовлетворённо кивнул.

— И тебе спокойной ночи, дорогая, — он закрыл глаза, делая вид, что уже давно спит, а потом вдруг резко повернул голову и показал на мой телефон. — Один маленький совет: никогда сразу не соглашайся на то, что предлагает парень. Назначай свои дату и время. Не беги по первому зову. Устанавливай свои правила. — Диван опять захрустел, когда он перевернулся и удобно вытянулся на животе, подоткнув под голову подушку. — Не благодари.

И прошло всего несколько минут, когда он действительно заснул и задышал тихо и ровно. Уснул как убитый. Словно нет у человека никаких забот, и совесть чиста, и кошмары не мучают.

А я всё переваривала его слова. Нет, не те, что нельзя соглашаться сразу. Другие.

Ты со мной? Или против меня?

Чёрт бы тебя побрал, Моцарт!

Я чуть не забыла отправить Артуру сообщение, но опомнившись, советом всё же воспользовалась: «Завтра не могу. Давай послезавтра в то же время?» И Артур согласился.

Воюя с настройками телефона, чтобы не блякал, и не сверкал, я чуть Моцарта не разбудила. А потом долго смотрела на его бритый затылок, на голые плечи, на расслабленные мышцы…

Ну почему ты не можешь мне сказать: я с тобой?

И что будет, если я решу «против»?

Над тем, что имел в виду Моцарт, когда сказал: ты со мной или против меня, я думала день и ночь. Даже на свидании с Артуром. Но так ничего и не придумала.

А если точнее, то на двух свиданиях.

Первое не задалось совсем. И вины Артура в этом не было.

Художественный планетарий, куда она меня пригласил, был великолепен: мы лежали на креслах-подушках, а над нами под красивую музыку на потолке вместо созвездий менялись мировые шедевры, иногда превращаясь в 3Д-картины, иногда даже в анимацию. К диктору тоже не было никаких претензий. Было интересно. Но я… уснула.

Первые дни квеста «В постели с Моцартом» вышли изматывающими.

Я ничего не знала о его привычках, он — о моих потребностях: всё же жить через стенку и в одной комнате — разные вещи. Мы то сталкивались в гардеробной, то я заходила в ванную, когда он брился (мог бы, между прочим, и запереться!), то он выходил из комнаты, а я заходила, и мы никак не могли разойтись в дверях (или он намеренно топтался, пока, замирая от волнения и ужаса, я натыкалась на его грудь).

Раньше я вставала поздно, когда он уже уезжал на работу, поэтому в ванной мы не встречались, но теперь я засыпала, когда он вставал.

Наверное, думая, что я сплю, начинал свой день с лёгкого поглаживания по моей щеке. Но рядом с ним я лишь к утру забывалась беспокойным сном, и только после его невинного прикосновения блаженно засыпала. А к тому времени как меня прибегал будить Перси, Сергей уже возвращался: из спортзала, из бассейна, с пробежки и чёрт его знает откуда ещё. Его обязательная утренняя тренировка начиналась ещё до рассвета. Я едва успевала натянуть халат, спросонья приглаживая волосы руками, а он уже весь потный, бодрый, с бугрящимися мышцами, довольным лицом и сразу в ванную… передо мной.

Нет, к моим услугам, конечно, был и второй душ, и вторая раковина, и незапертая дверь, но до такой степени раскрепощённости я ещё не дошла. Я так задолбалась отворачиваться, то и дело замечая то его обнажённую грудь, то обтянутые трусами ягодицы, что мечтала о скафандре или полном наборе рыцарских доспехов, и чтобы на шлеме обязательно закрывалось забрало, а чёртов Моцарт не видел куда я смотрю и как мучительно краснею.

Вот только Моцарта это ничуть не смущало, скорее забавляло. Подозреваю, он именно этого и добивался. И то, что я встречаюсь с Артуром — тоже выглядело теперь как его коварный план, а не мой: так эпично я всё портила.

Второе свидание тоже не задалось.

В этот раз Артур пригласил меня на какой-то жутко депрессивный фестивальный квир-фильм с полным спектром ЛГБТК+ о парне гее, что зарабатывает вебкам-трансляциями, во время которых обмазывает своё тело неоновыми красками, и мечтает открыто говорить о своей ориентации.

И лучше бы я опять заснула: теперь хотелось повеситься.

Я надеялась, что, хотя бы после сеанса мы развеемся, погуляем по городу, посидим где-нибудь в кафе, поговорим, но не успели мы покинуть небольшой зал, как Артур передал мне свой телефон.

— Это тебя, — натянуто улыбнулся он.

Я с опаской приложила к уху телефон. Моцарт? Он мог. Но услышала в трубке голос дяди Ильдара.

— Привет, принцесса. Надеюсь, ты порадуешь меня новостями, — и пока я хватала ртом воздух, не зная, что сказать, добавил: — Я тут недалеко. И у меня есть кое-что для тебя.

При отеле, в котором проходил показ кино, были спа-центр, бассейн, несколько ресторанов и кафе. Но меня пригласили пройти в бар с кофе и закусками.

Полумрак, красивая музыка, вежливые официанты — всё это, конечно, было круто, но меньше всего мне хотелось пить на ночь кофе (я и так не сплю, а после фильма я бы с радостью согласилась на алкогольный коктейль). И ещё меньше — находиться в этом изысканном месте с дядей Ильдаром. Даже с Артуром я бы посидела с большим удовольствием. Но Артур незаметно слинял, а передо мной поставили капучино.

Итальянцы прибили бы за такое кощунство: пить кофе с молоком, по их мнению, можно только утром и никогда после еды. Теперь я буду страдать не только от бессонницы, но и от несварения — к густой пенке с рисунком пёрышка прилагался ещё и круассан. С добрым утром, дорогая Евгения Игоревна!

Хотелось кричать: господа, налейте водки! У меня такой трудный разговор. А ещё больше: заберите меня отсюда, плиииз, кто-нибудь! Но увы…

— Я слушаю, — натянуто улыбнулась я, отломив кусочек круассана.

— А я думал, у тебя будут вопросы, — удивился Ильдар Саламович.

О чём? О том, что чёртов Артур, наверняка только затем и вернулся, чтобы стать ширмой для встреч с первым заместителем прокурора? Я же не дура! Его неискренность чувствовалась. Я, правда, подумала, что Артурчик решил взять реванш и всё же уговорить меня на секс. Или принудить, если уговорить не получится, и только затем, чтобы тут же бросить. Он не из тех, кто легко мирится с поражением, а я сказала ему «нет». Но одно другому ведь не мешает.

— Они есть, дядя Ильдар, — послушно кивнула я. — Но не о том, что вы позвонили Артуру, чтобы пригласить меня. Я так понимаю «Тамара» дискредитирована, и Моцарт знает?

Он сделал движение бровями «к сожалению!» и кивнул.

— У вас слишком много общего с господином Емельяновым, — усмехнулась я. — Слежка. Вербовка агентов. Давление. Манипуляции. Этому я не удивилась. Но знаете, что вас невыгодно отличает? Моцарт честнее.

— Честнее? — засмеялся дядя Ильдар. — Это в чём же?

Кажется, я была в отчаянии, раз Моцарта выдвигала как аргумент и снова кинулась его защищать. Но плевать…

Глава 52. Евгения

— Во всём, — гордо вскинула я подбородок. — Он никогда не даёт обещаний, которых не выполняет. Не рассказывает небылиц. И не принуждает меня делать то, чего я не хочу.

— Не обольщайся на его счёт, — затряс он то ли головой, то ли одними подбородками как индюк. — Я же тебя предупреждал: не обманывайся! Он не благородный рыцарь, не доблестный паладин и не джентльмен. Он использует тебя, как ты не понимаешь! И пока не получит всего, что хочет, не успокоится, — скривился Ильдар Саламович, словно то, как Моцарт хочет меня использовать, доставит мне боль только одного, совершенно определённого толка. Не ошиблась. Он понизил голос: — Он не отпустит тебя, пока не изнасилует. Самым грязным образом. И будет насиловать, как рабыню, пока ему не надоест, а потом, может быть, и вернёт родителям или человеку, за которого ты хотела бы выйти замуж. Но будешь ли ты ему нужна?

И таким сальным взглядом блуждал он при этом по моему телу, что у меня закралось обоснованное сомнение: не проносились ли эти грязные мыслишки в голове у самого зампрокурора? Не мечтает ли он сам всё это со мной сделать? Слишком уж сильно разыгралось его воображение.

Вот только не поздновато меня запугивать, да ещё так дёшево? Что помешало бы Моцарту уже мной попользоваться? И кто вообще сказал этому служителю закона, что я против?

А если учесть, что Неджентльмен, Непаладин и Нерыцарь мне и предложение сделал, и сплю я с ним в одной постели, а он меня даже не поцеловал ни разу…

— Поверь, я знаю, о чём говорю. Он так уже делал. И я уже ничем не смогу помочь, солнышко, когда вы будете женаты. Он будет в своём праве. А он хочет… — продолжил было Ильдар Саламович.

— Чего бы он ни хотел, у нас договор. И я хочу выполнить свою часть честно, — пресекла я его попытку и дальше рассказывать гнусности о Моцарте. И удивилась тому, что даже не смутилась. Всё же жизнь с Нерыцарем и его двусмысленными намёками давала свои плюсы — меня не вогнали в краску скабрёзности дяди Ильдара и даже его противный липкий взгляд не вызвал мучительного стыда, как было бы раньше.

Чёрт, я взрослею.

— Значит, не хочешь на него шпионить? — легко догадался дядя Ильдар и пожевал губами, словно ему жмут зубы.

— Я хочу правду. И ответы на свои вопросы.

— Так задавай, принцесса. Я с радостью на них отвечу.

— Хорошо, — усмехнулась я, уже предвкушая как они ему не понравятся. — Когда вы рассказывали мне про бандитские разборки, то случайно, не забыли упомянуть, что были лично знакомы с Вадимом Лукьяновым?

— Солнышко, — расплылся он тёплой улыбкой, — я всю жизнь в органах. Борьба с бандитизмом — моя работа. Конечно, мы встречались лично. И не раз.

— Нет, — скривилась я. — Вы знали его задолго до того, как он создал свою банду. Задолго до того, как пришли в прокуратуру. Сорок лет назад, когда в парке стреляли в Марго, сколько вам было? Больше, чем мне?

Он застыл, глядя на меня не моргая. Глубокая складка залегла между бровей, но больше по его лицу ничего не читалось.

— Чуть больше, — наконец, выдохнул он. И от благодушия, с каким он обычно общался с глупенькой послушной девочкой Женечкой Солнышко Мелецкой, не осталось и следа. — Я уже учился на юридическом факультете. Мы познакомились курсе на третьем. Я, Лука, Давыд, Марго…

— Так это Давыд был с вами в парке?! Тот самый Дмитрий Давыдов, что расстрелял беременную жену Моцарта? И которого потом Сергей…

— Сергей! — зло усмехнулся он. — Да, это твой Сергей нафаршировал Давыда свинцом как рождественского гуся яблоками, — кивнул Ильдар Саламович. — Только в его жену стрелял не он, а палач.

— Да какая разница! Это же был палач Давыда! Его приказ, его предупреждение Моцарту. Неужели когда-то вы с этим Давыдом тоже дружили?

— Знаешь, говорят, нет врагов злее, чем бывшие друзья, — отхлебнул он кофе и скривился. Себе он заказал ристретто, самый крепкий, самый бодрящий, «самый итальянский» кофе, как его отрекомендовал бариста. Я кисло посмотрела на свой дамский напиток, бросила сверху несколько крошек круассана, словно проверяя крепко ли взбита пенка, и снова подняла глаза на дядю. Он как раз выдохнул и продолжил: — Дружили — это Лука с Давыдом. Я был так, сбоку припёка. Меня и всерьёз не воспринимали. Терпели, посмеивались, гоняли за выпивкой и сигаретами.

— А потом они поссорились? — предположила я. — Из-за Марго?

— Из-за Марго? — он засмеялся. Его обширный живот заходил ходуном, как у жабы, и подбородки на груди тоже затряслись. — Нет, Марго они никогда не делили. А вот город — да. Особенно когда Давыда переклинило на деньгах. Наркотики — это были большие деньги, а Лука сотрясал своим кодексом как священным писанием: не иметь ни жены, ни семьи, ни имущества. Давыд, в отличие от него, как инок жить не собирался. Но тогда я уже уехал, меня отправили по окончании института работать в другой регион. А когда вернулся, и они стали врагами, и я с ними уже стоял по разные стороны закона. Лука мне не то что руки бы уже не подал, головы в мою сторону не повернул.

Что-то смутило меня в его рассказе. Нет, не правдивость. В то, что это правда — я верила. Какая-то деталь, мелочь, вопрос мелькнул, но я отвлеклась, мысли ушли в другую сторону, и я забыла, что ещё хотела спросить про парк.

— Значит, с моим отцом вы сдружились уже позже?

— Да, мы хоть и учились в одной школе, в детстве не особо общались, а вот уже потом… Как-то прокуратура расследовала одно тухлое дельце, связанное с подделкой предметов искусства, и мы консультировались у твоей мамы. Можно сказать, это благодаря ей мы снова встретились с твоим отцом и тогда уже подружились.

— Жаль, что родители никогда не рассказывали мне эту историю, — снова бросила я несколько крошек в кружку с капучино, вздохнула и вскинула подбородок, чтобы снова посмотреть на него: — Ильдар Саламович, почему вы не помогли папе? Почему допустили, что он влип в эту аферу? Почему…

— Давай я тебе отвечу, милая, — прозвучал голос Моцарта у меня над ухом.

Он коснулся губами моей шеи. Скользнул рукой по талии.

Я умерла.

Потом воскресла.

И снова умерла: на Моцарте были кроссовки, рваные джинсы, белая майка, чёрная кожаная косуха.

А ещё он принёс цветы.

И как по мановению волшебной палочки передо мной поставили коктейль. Чёртову Маргариту. С солью по ободку. Долькой лайма. И двумя обрезанными трубочками.

Кофе, раскрошенный круассан, который к концу разговора с дядей Ильдаром был больше похож на корм для голубей, чем на выпечку, тоже исчезли как по щелчку.

И человек, который только что рассказывал мне, что Моцарт насильник и гад, каких поискать, как-то сильно обесценил свои собственные слова, когда вдруг резко покрылся потом от страха и стал суетливо оглядываться, словно надеясь сбежать.

— Прости, что испортил твоё свидание, — тихо, на ухо сказал мне Моцарт, конечно, с издёвкой. Но я с лёгкостью его простила.

Почему у меня было такое чувство, что он явился меня спасти?

— Твой благочестивый крёстный сам участвовал в этой афере, солнышко. Правда, Ильдар Саламович? — Моцарт что-то показал пальцами бармену и перед нами поставили тарелку с закусками и открыли две бутылки пива. — Я угощаю, — кивнул он дяде Ильдару. — Не стесняйтесь. Для храбрости.

— Сергей Анатольевич, — возмутился тот, — у вас нет никаких оснований обвинять меня…

— У-у-у! — с сожалением протянул Моцарт. Стукнул бутылкой по моему бокалу, чокаясь, и опрокинул её в рот, чтобы сделать пару больших глотков. — У меня как раз есть. И основания, и доказательства. Я бы и дальше оставил вас в счастливом неведении на этот счёт, если бы не устал слушать лапшу, что вы вешаете на уши моей невесте.

У меня сердце остановилось. И упёрлось в рёбра после его слов, не желая идти, как упрямый мул. Моя невеста. И, может, всему виной чёртова Маргарита, которую я всосала полным сечением двух широких трубочек, но мне уже было плевать о чём этот разговор, сейчас я хотела только одного — чтобы он никогда не заканчивался.

Потому что Моцарт поставил свой барный стул так, что я сидела боком между его ног, в кольцн его рук. И никогда в жизни не чувствовала себя такой защищённой.

Пожалуй, расстояние между его рук — были самые безопасные и самые уютные полметра на земле.

Я развернула букет на стойке, чтобы видеть нежнейшего розового оттенка розы. И снова засунула в рот обе трубочки. Если напьюсь и упаду — я знаю чью руки меня поймают.

— Дорогая, напомни, как называлась строительная компания, что кинула твоего отца?

— Строй-Резерв? — с опаской спросила я.

— Её ведь даже не проверили, правда, Ильдар Саламович? В вашем раскормленном Госстройнадзоре так устали от миллионов, что им несли, и несли, и несли на взятки, что даже не заглянули в реестр, хотя, скажу честно, если бы и заглянули — не подкопались, но они и не полезли. Даже не уточнили кто заказчик, хотя в документы чёрным по белому было вписано: И.В. Мелецкий. Господин Тоцкий, лениво ковыряясь в зубах после сытного обеда спросил своего помощника: «Что у них есть ещё?» И тот с готовностью отрапортовал: «Большой госзаказ». «Так замораживайте его к херам собачьим, чего вы ждёте? Пусть платят, если хотят работать!» — Моцарт выразительно посмотрел на смертельно побледневшего дядю Ильдара. — Я рассказываю Евгении Игоревне, не вам. Вы-то как раз были на том обеде и слышали всё своими ушами. Да, Ильдар Саламович? Как Тоцкий скривился: «Спокойно поесть не дадут. Ничего сами сделать не могут». Как вы дружно с господином Ружниковым заржали. «Ну чего тебе ещё?» — лениво, по-барски развернулся Тоцкий. — Моцарт словно показывал спектакль, озвучивая его в лицах. — «А сумму какую?» — проблеял помощник. «Ну скажи пятьдесят миллионов», — бросил тот и отмахнулся. Так? Я ничего не перепутал?

— Дядя Ильдар? — я не собиралась спрашивать правда ли это. Я знала — правда от первого до последнего слова. И, может, виновата Маргарита во мне, но сейчас я даже немножко гордилась тем, что господин Сагитов узнал про «Строй-Резерв» не от меня. А ещё я точно знала, что ни за что не услышала бы тот телефонный разговор, если бы Моцарт этого не хотел. Я только выводы сделала неправильные. Я думала Моцарт хотел подставить отца, а он метил куда выше — в зам прокурора.

— Дядя, Ильдар, «Строй-Резерв» заплатил папины деньги Госстройнадзору? Господин Тоцкий их получил?

Он долго молчал, глядя на салфетку в руках, а потом сдержанно кивнул.

— И всё? — возмутился Моцарт. — Куда же делось ваше красноречие, Ильдар Саламович? Вы так подробно рассказывали крестнице о недобросовестных строителях, о мошенниках, что кинули её отца. Уверен, и про два мешка цемента и охапку досок, что от них остались, не забыли упомянуть. И об ответственности за дачу взятки, что грозила её отцу, не смогли умолчать. Вот только про ответственность за получение взятки должностным лицом в особо крупном размере забыли упомянуть. И про то, что пятая часть этих денег шла лично вам. И как жиденько вы обкакались, когда ваш друг господин Мелецкий пришёл писать заявление, а оказалось, что «Строй-Резерва» и не существовало никогда. Этот запах, уверен, ударил вам не просто в ноздри, он до сих пор стоит у вас поперёк горла. Даже после спешной отставки Тоцкого. Даже после того, как вы громко заявили своему, простите, другу, что не сойти вам с этого места, но вы достанете мошенников из-под земли, неужели вы всерьёз думали, что сможете выставить виноватым меня? Неужели не поняли, что это не доктора исторических наук, члена РАН и сенатора верхней палаты парламента господина Мелецкого, это вас, господин будущий прокурор города, подставили? Неужели всерьёз думали, что у вас получится выйти сухим из воды? Хотя… с изобретательностью у вас, честно говоря, не очень.

Моцарт снова махнул бармену, глянув на мой пустой бокал.

— Если я выпью второй, меня придётся нести, — ткнулась я в его плечо.

— Не волнуйся, детка, я донесу. Как всегда, — улыбнулся он мне, погладив по спине, и повернулся к дяде Ильдару. — Использовать Женьку как шпионку — это ведь была ваша идея, правда, Ильдар Саламович? И рыбку съесть и на хуй сесть — таков был план?

— Будьте добры не выражаться, Сергей Анатольевич, — покосился он на меня. — С нами всё же дама.

Моцарт заржал так, что на нас стали оборачиваться посетители.

— После того, как вы в красках рассказали, какой я грязный насильник? Батюшка, вы уже или трусы наденьте, или крест снимите, — поднял он бутылку пива и посмотрел на меня. — Но если ты против…

— Я, блядь, не против, — выдохнула я, поднимая свою Маргариту. — Но третью мне не заказывай.

— А то что? — он повернулся, чтобы посмотреть влево от меня, но вышло, что скользнул своей щекой по моей и прошептал свой вопрос прямо в моё несчастное ухо, которое, конечно, тут же стало пунцовым. Нет, на Моцарта реагировать, не смущаясь я ещё не научилась. Но уже верила, что всё впереди.

— Я думаю такой грязный насильник как ты, знает это лучше меня.

Он засмеялся, ткнувшись в меня лбом. Я же говорила: если бы я не была им околдована, не злилась и не обижалась — мы бы смеялись всё время и вообще неплохо проводили время.

— Может, надо чаще пить?

Я с сомнением посмотрела на бокал в своей руке.

— Это плохая идея, — Моцарт забрал бокал и поставил на стойку. Чёрт! Я что, сказала это вслух? Он выразительно посмотрел на часы, следом — на Ильдара Саламовича. — У вас не так много времени, чтобы задать мне свои вопросы, господин Сагитов, или, возможно, сделать предложение.

— Вы мне угрожаете? — отшвырнул дядя Ильдар салфетку, что мял в руках, пока мы хихикали.

— Пффф! Упаси бог! — фыркнул Моцарт. — Мне это как-то не по статусу. Это же вы за мной следите, не я. Что, скажем прямо, малоэффективно. Вы, видя, что крестница крепкий орешек, решили, что господину Лёвину она будет рассказывать куда больше, чем вам. Даже припугнули парня. И опять просчитались. Поторопились. Дали бы им больше свиданий. Неужели, так горит пукан, господин начальничек? Боитесь, что Тоцкий запоёт? Так вы не того боитесь. Это у меня, если вы до сих пор не поняли, есть и записи ваших обедов, и увлекательное кино, как господину Тоцкому директор «Строй-Резерва» денежки передавал лично в руки. И бесценная, как «Поезд братьев Люмьер» съёмка, как вы получили от него свои десять миллионов. Те самые, что с таким трудом собирал ваш друг. С комментариями за что именно господин Тоцкий передал вам скромный пакетик, — назидательно поднял он палец.

— Чего вы хотите, Моцарт? — сказал Ильдар Саламович бесцветным голосом.

— А вот это уже похоже на серьёзный разговор, — усмехнулся Сергей и встал. — Но его мы закончим без дам. — Он приобнял меня за талию и поднял одной рукой. — Я не прощаюсь, но сейчас, простите, я должен проводить свою невесту. Нас же ждут эти, как их? — пощёлкал он пальцами, обращаясь ко мне.

— Грязные насилия? — засмеялась я, обнимая его за шею.

— Точно! — подхватил он меня двумя руками, хотя уверена, имел в виду совсем не это.

Так и вынес на свежий воздух.

— Жень! Жень! С тобой всё в порядке? — догнал нас по дороге к машине Артур.

Господи, я про него и забыла. Думала, он давно ушёл. А он ждал?

— С ней всё в порядке. Шёл бы ты уже домой, Лёвин, — ответил Моцарт, развернувшись со мной на руках, а потом продолжил свой путь.

Я глупо хихикнула и развела руками, глядя на Артура за спиной Моцарта.

— Но я позвоню? — бежал Артур следом как собачонка.

Я посмотрела на Моцарта. Он поднял ко мне лицо и выразительно кривился:

— Позвони лучше Антону. Он мне больше нравится.

— Антону? — в очередной раз забыла я про Артура, не понимая, этот чёртов Моцарт сейчас шутит или говорит серьёзно.

— Жень! — раздалось за его спиной.

Чёрт!

— Нет, Артур. Не надо. Прости, — покачала я головой.

И больше мне было не до него.

Иван открыл нам дверь машины. Моцарт посадил меня на заднее сиденье. Но сам не сел.

— Сергей, ты это серьёзно про Антона? — выглянула я, видя, что он садиться не собирается.

— Вполне, — пожал он плечами. Этот жест я знала, он читался как «А что не так?» — Считай, ты только что получила официальное разрешение.

— Почему это прозвучало как «заслужила»?

— О, нет. До «заслужила» ещё далеко, — усмехнулся он совсем невесело. Достал из кармана пакетик и протянул мне. Я машинально взяла, но смотрела только на лицо Моцарта, ставшее вдруг чужим и непроницаемым. — Надеюсь, теперь ты понимаешь, что я имел в виду, когда сказал, что ты должна решить сама?

— Нет, — отчаянно помотала я головой. — Не понимаю.

— Мне ничего не стоит решить за тебя, Жень. Щелчок пальцами, коктейль, цветы и ты… — … «потекла», добавила я мысленно за него. — Я знаю, что не красавец и намного старше тебя. Но я слишком хорошо знаю и насколько это неважно, когда ты мужчина. — Он обречённо выдохнул, видя в моих глазах непонимание, и присел передо мной на корточки как перед маленькой девочкой. — Не влюбляйся в меня. Не привязывайся. Не выдумывай наш роман. Его нет. Сейчас понятно?

— Более чем, — сцепив зубы, кивнула я.

— Вот и хорошо, — коротко сжал он мою руку, безвольно лежавшую на сиденье.

— Но что тогда значит: я с тобой?

— Это значит не рассчитывай на взаимность. Если ты со мной, то только потому, что так решила ты. Сплю я с тобой или не сплю — неважно. Важно: могу я тебе доверять или нет. Важно: доверяешь ты мне или нет. Все эти сцены ревности, сложности, сования носа в мои дела — сразу нет.

— А если я против тебя?

— Значит будет как сейчас: тотальный контроль. Звонки, переписка, разговоры, перемещения — я слышу каждый твой вздох, но при этом ничего тебе не рассказываю, ничего не объясняю, ни во что не посвящаю. Хоть все наши договорённости и останутся в силе.

Больше у меня не было вопросов. Только один.

— Почему? — боясь моргнуть, заглядывала я ему в глаза, преданнее собаки. — Почему, Сергей?!

Он тяжело вздохнул. Но я была уверена: понял о чём я.

— Потому что я однолюб, Жень, — Он поцеловал меня в щёку. — Спокойной ночи!

И захлопнул дверь машины.

Я вздрогнула от этого звука, словно внутри меня разлетелась на осколки огромная стеклянная конструкция. Видимо, так и разбиваются мечты.

— Евгению Игоревну домой. За мной возвращайся… — обратился он к Ивану.

Я не услышала, когда. Я вообще больше ничего не слышала из-за оглушающего хрустального звона.

И пакетик у меня в руках теперь жёг пальцы. Я его узнала — это были детальки, что я подняла с полу в гольф-клубе и отдала дяде Ильдару.

Он считает меня предательницей? Он…

Нет, нет, он же дал мне выбор. Он с самого начала всё знал.

Слёзы потекли сами.

Спать я легла без него.

И, что бы он там себе ни думал, заснула на его подушке.

Глава 23. Моцарт

Однолюб. Я усмехнулся, глядя как сладко она спит, обнимая мою подушку.

Какую только херню не скажешь, лишь бы не рушить восемнадцатилетней девчонке жизнь. Не лишать прелестей юности. Её влюблённостей и очарования. Её ошибок и личных драм. Прогулок под звёздами. Поцелуев в кинотеатрах. Пикников на набережной с дешёвым вином и пирожками, купленными в студенческой столовке.

Я тяжело вздохнул. И не стал её будить.

Переночевал на диване в гостиной. И уехал до того, как она проснулась.

Чтобы с утра поработать, а ближе к обеду встретиться с женщиной, что сильно рисковала, чтобы добыть мне детали устройства, которые я так опрометчиво бросил в гольф-клубе.

— Ир, спасибо!

Конечно, я принёс цветы. И даже надел строгий чёрный костюм с белой рубашкой, чтобы её порадовать. Но, кажется, сделал только хуже.

— Емельянов, ты что попрощаться приехал? Вырядился словно на похороны, — хмыкнула Ирина Борисовна.

Мы встретились в парке, где обычно и встречались. Но в этот раз я не вручил ей ключ от номера в гостинице. И пригласил прогуляться.

— Кое-что изменилось, — смотрел я под ноги, на лакированные носки дорогих итальянских туфель.

— Это что же? — не спрашивала, вопрошала моя прокураторша. В машине она оставила и цветы, и даже сумку, распихав нужное по карманам и шла рядом, размахивая свободными руками.

— Немного больше, чем всё, — сцепил я руки за спиной. — Я женюсь.

— Это не новость. Дата твоей свадьбы даже отмечена у меня в календаре кружком. Надеюсь, ты меня пригласишь?

— А ты придёшь? — посмотрел я на неё с недоверием.

Нет, у меня было не так много женщин, чтобы они встали многометровым коридором, провожая меня к алтарю, а постоянных — за всю жизнь по пальцам одной руки пересчитать. Но это желание попахивало мазохизмом.

— А почему нет? — хмыкнула она. — Усадьба кого там? Воронцовых?

— Да, у них этих усадьб! — улыбнулся я. — В каждой губернии.

— Я посмотрела. Чудное место. Голубой особнячок с башенкой-бельведером. Елизаветинское барокко. Ухоженный парк с оранжереей. Симпатичный прудик. И даже некоторые архитектурные излишества, например, грот. Я бы только из-за грота поехала. Что в нём сейчас?

— То же, что было двести лет назад — родник. И небольшой ручеёк, впадающий в пруд.

— Жаль, что не склеп. Склеп было бы интереснее. А ты знал, что какое-то время эта усадьба была даже богоугодным заведением — больницей для душевнобольных?

— На что-то намекаешь? — остановился я у куста боярышника с кроваво-красными плодами. Оторвал ягодку. Засунул в рот. М-м-м, вкус детства.

— Нет. Всего лишь наглядно демонстрирую интеллект, в котором ты, похоже, сомневаешься.

— Будешь? — протянул я гроздь боярышника.

— Обосрёшься, Емельянов. Он же не мытый.

— Прости? Мне показалось? Я вроде только что слышал про интеллект? — пошёл я дальше, обернулся.

— Ты невыносим, — всплеснула Ирка руками.

— А ты злишься.

— Да, я злюсь, Серёж. Я злюсь. Я хочу секса, — нагнала она меня. — Я не для того рисковала шкурой, меняя в лаборатории одни твои хренатеньки на другие, чтобы ты торжественно сказал мне «спасибо» и грустно погулял со мной по парку.

— А что младший советник юстиции Алексей Сергеевич Ленский, тридцати шести лет и ста восемьдесяти пяти сантиметров в холке, ростом не вышел? Или званием? Или он у тебя для здоровья, а я для души?

— Емельянов, — остановилась она передо мной. — Я тебя ненавижу.

— А я тебя люблю, Ирка-дырка, — сделал я полшага, что нас разделяли, слегка толкнув её бёдрами.

— Любишь — женись, — упёрлась она лобком в мой пах.

— Не, жениться не могу. Но могу обнять тебя как Ромео обнимал Джульету, — обхватил я её руками. — Боготворить как Данте — Беатриче. Млеть как Петрарка перед Лаурой. А ещё я «Каштанку» читал. Хочешь за жопу укушу?

— Ха-ха, — скривилась она и вдруг порывисто меня обняла.

— Ир, ну ты же знаешь, что я однолюб, — повторил я.

Чёрт, мне нравилось это слово. Шикарная отмазка. Была бы. Если бы в глубине души я не знал, что так оно и есть. Я грёбаный однолюб.

— Заткнись, Моцарт! Просто заткнись, — прижалась Ирка щекой к моей груди и закрыла глаза.

— Можешь отпускать Тоцкого, — тихо сказал я. — Сагитов не будет претендовать на место прокурора. Оно твоё.

— Что? — подняла она лицо. — Как?! Нет! Ты так быстро разрушил свою игру? Ты же мог скормить ему через свою девчонку что угодно! Нет, ты просто обязан был именно так и сделать!

— Слишком много чести старому дырявому гандону — тратить на него личные ресурсы, — вслух сказал я.

А про себя подумал: чтобы этот похотливый козёл и дальше облизывался на Женьку? Ей и так слишком дорого обошёлся его патронаж и «дружба» с её отцом. Чтобы он и дальше её запугивал? А она переживала, слушала его гнусности и делала, как он скажет? Да пошёл он!

— Чёрт тебя подери, Моцарт! Я бы могла такое дело по этому вонючему Госстройнадзору закрыть! — сокрушалась уже не моя Ирка, явно заместитель прокурора. — Я бы могла…

— Ничто не помешает тебе украсить карьеру прокурора города другим громким делом. Вот взойдёшь на престол и верши судьбы.

— Как ты не понимаешь! Без Тоцкого всё развалится. Этого мало. Это же пока алмаз. Огромный, но не огранённый.

— Который я преподнёс тебе на блюдечке.

— Да никто не умаляет твоих достоинств, — толкнула она меня в грудь. — Но, если я отпущу Тоцкого, если не потяну за те верёвочки, что идут от него выше, это будет просто рядовое дельце о коррупции. Будет просто чих. Нет, пук! Так бездарно всё похерить! Как ты мог?! Как ты не понимаешь…

— Ира! — рявкнул я, останавливая поток её стенаний. — Это ты не понимаешь. Дед Мазай вчера подал в отставку. У нас… у тебя просто нет времени на большее. И я пошёл ва-банк, потому что сегодня уже всё решится. Уже решилось.

Она замерла с открытым ртом.

— Не обманывай себя, Ир. Ты же знаешь, как не любят тех, кто выставляет в невыгодном свете своих. Будь то итальянская мафия, триады Гонконга, мексиканские бандиты или городская прокуратура, везде люто ненавидят гнид. А ты хочешь построить дело на чём? Опорочить коллег, а ещё хуже — вышестоящее руководство, к которому как раз и тянутся твои ниточки? Ир, — встряхнул я её за плечи, — ты очень талантливая. Умная, сильная, целеустремлённая. У тебя ещё будет много дел, моя великая и ужасная прокураторша. Громких, сложных, резонансных. Но в них твои подчинённые и соратники будут героями. Доблестными рыцарями, стоящими на страже закона. Вот такими делами ты заявишь о себе и запомнишься.

— Моцарт, — моргнула она, когда я её снова встряхнул. — Ты же знаешь, что я тебя люблю?

— Ты только что сама ответила на свой вопрос.

— А я всё равно тебя люблю.

Она дошла до лавочки. Села. И, откинувшись к спинке, подставила лицо солнцу.

— Ум и дела твои бессмертны… но для чего пережила тебя любовь моя? — продекламировала она.

— Это откуда? — сел я рядом.

— Спроси у своей школьницы, она наверняка знает, — выдохнула будущий прокурор города.

Где-то в кустах зачирикали воробьи, видимо, над выброшенным мной боярышником. День был тёплый, но уже так зримо чувствовалось приближение осени: по желтеющим листьям, засыпавшим дорожки, по холодному дыханию с реки, по смятой траве, что словно устала стоять прямо и клонилась к земле. По запаху грибов и сырости.

Зримое дыхание осени. И незримое дыхание перемен.

Мы могли бы молчать вечность, сидя рядом на одной лавочке. Каждый думал о своём. И каждый думал о чём-то, что нас связывало. Но Иркин телефон разрушил эту идиллию.

«Началось!» — было написано на её лице, когда Ирина Борисовна прочитала сообщение. Заявление об отставке действующего прокурора обнародовали.

Она резко выдохнула, словно готовясь к бою. И вдруг полезла в карман:

— Я принесла тебе подарок, Моцарт.

Я уставился на старый, слегка мятый и пожелтевший чёрно-белый снимок.

— Это же… — всматривался я в лица. Молодые, почти неузнаваемые лица.

— Как много порой может сказать одна, сделанная случайно фотография, правда? — хмыкнула она.

Я не мог с ней не согласиться. Стоп-кадр прошлого. Счастливые лица. Всё ещё впереди… Всё ещё будет…

Стояли, обнявшись за плечи, ещё закадычные друзья, а не заклятые враги: Лука и Давыд, с чубами, высвеченными солнцем, а может, пергидролем, по моде девяностых. В сторонке, словно насрав в штаны, мялся совсем юный и лохматый Ильдарчик Сагитов, пуча большие печальные глаза на Марго. Но Марго, красивая, тонкая, звонкая, строила глазки совсем не ему. И даже не Луке. А парню в белой рубашке с закатанными рукавами, что возвышался над остальными чуть не на голову. Я словно видел его не первый раз, но, хоть убей, не узнавал.

— Кто это? — ткнул я пальцем.

— А кого напоминает? — улыбнулась Ирка.

Я пожал плечами, не уверенный в ответе:

— Меня?

— Не благодари, — похлопала она меня по плечу и встала. — Снимок лежал в книге у Сагитова в кабинете. Не помню уже что я искала в его книжном шкафу, и он выпал прямо мне в руки. Всё хотела тебе отдать, да, видимо, ждала удачного момента.

— Подожди, — с трудом оторвался я от снимка. — Ты уверена, что хотела его отдать именно мне?

— Уверена, Серёж, — вздохнула она и одёрнула фирменный китель, вытянувшись как на плацу. — И момента удачнее не подберёшь. Ты же понимаешь, что тем самым моим громким делом будешь ты? — её голос стал строгим, деловым. — Что от меня именно этого ждут? Что мне не просто так дают эту должность?

— Я же Моцарт, — улыбнулся я, встал, подтянул её к себе, провёл пальцем по щеке, по губам, слушая, как сбилось её дыхание. — Делай, что должна.

Я не подал вида, но где-то глубоко внутри я ведь всегда был готов к тому, что она меня предаст? Что она со мной не просто так. Или нет? Или всё же надеялся…

Она резко выдохнула, когда я убрал руки.

— И последнее. Я видела на днях как из кабинета Мазаева выходил Патефон. Уж не знаю, чем ты его обидел, но, боюсь, твой лучший друг запел, — она подняла носки туфель, чтобы развернуться на устойчивых каблуках. — Прощай, Моцарт!

«До свидания, Афина Борисовна!» — улыбнулся я ей вслед.

Устало вздохнул и достал телефон.

— Я жду тебя в парке… — сказал жёстко. — Найдёшь! Центральная алея. Сейчас!

А потом сделал ещё один звонок.

— Антон, найди мне откуда это. Ум и дела твои бессмертны… но для чего пережила тебя любовь моя?

«…но для чего пережила тебя любовь моя?» — прочитал я на обороте фотографии, что так и держал в руках.

И подпись: две скрещенные буквы «М» и «Н», украшенные знакомыми вензельками.

Глава 24. Евгения

— Что он попросил узнать? — удивилась я, переспросив у Антона.

— Откуда это: бла, бла, бла… но для чего пережила тебя любовь моя, — повторил он всё с таким же недоумением на лице, что появилось, как только позвонил Моцарт.

— А его что в интернете заблокировали? — хмыкнула я.

— Ему по статусу не положено, — беззлобно отмахнулся Антон, — для этого у него есть я. — И защёлкал клавишами ноутбука.

— Я и так тебе скажу, — вздохнула я, откинувшись к спинке.

Мы сидели за большим письменным столом: я — обложившись свадебными каталогами, Антон — напротив с ноутбуком.

— Это надпись на могиле Александра Грибоедова в Тбилиси. Его жена, Нино, грузинская княжна велела её высечь на надгробии. Ей было пятнадцать, когда они поженились, ему тридцать три. И через четыре месяца его зверски убили в Тегеране.

— Этот тот, что написал «Горе от ума»? — смотрел Антон больше на меня, чем на экран.

— Жаль, что только этим он нам и известен. А он работал дипломатом, знал шесть языков, писал музыку и вообще был образованнейшим, талантливейшим человеком. В Тегеран его отправили послом, но там случился мятеж и всех русских в посольстве жестоко растерзали. Сильнее всего изувечили Грибоедова, его с трудом опознали. А с женой они познакомились, когда ей было десять, а может меньше. Он учил её музицировать и в шутку сказал: «Если вы и дальше будете столь же прилежны, я на вас женюсь».

— Похоже, он был ещё и пророком.

— Немного. Увы, так же как Пушкин, уронил на венчании кольцо. И уже через четыре месяца его беременная жена стала вдовой. Ребёнка она потеряла. Но хранила верность и носила траур по мужу всю оставшуюся жизнь. Всю. Оставшуюся. Жизнь. Представляешь? До самой смерти.

— «Ум и дела твои бессмертны в памяти русской… — развернул мне Антон экран и фото постамента с убитой горем девушкой, стоящей на коленях у креста, — … но для чего пережила тебя любовь моя?» И ей было пятнадцать?

— А говорят, что первая любовь не настоящая, да? — горько усмехнулась я. — Что в таком возрасте к мужчине старше почти на двадцать лет, любви быть не может. Но сколько история знает таких примеров!

— Если бы мы проходили их в школе, учиться было бы куда интереснее, — улыбнулся он и отрешённо добавил: — Но кто бы мне объяснил зачем это надо Моцарту? — он выдохнул и нажал дозвон. — Шеф? Эта фраза…

Я встала и пошла к выходу. И так настроение было не фонтан, ещё грустную историю вспомнили, как назло актуальную и жизненную. По пути почесала Перси по пузу как свой лучший антидепрессант. Но он только один глаз открыл и за мной не пошёл, лентяй.

Не знаю, что это была за комната и для чего она изначально предназначалась — в огромной квартире Моцарта таких было не одна и почти все они пустовали. В этом оформленном дубовыми панелями помещении стояли удобный рабочий стол, диван, банкетка и несколько пустых шкафов, возможно для книг, поэтому я выбрала именно её, назвала «библиотека» и сделала своим временным штабом.

С утра в этой комнате я встречалась с Ксенией, свадебным агентом. И теперь по всем плоским поверхностям не только лежали образцы тканей, открытые журналы и фотографии букетов, в углу стояла даже вешалка с платьями, правда, не подвенечными, а теми, что шьют специально для подружек невесты — мне привезли готовые выбрать фасон и цвет. На диване по центру всего этого безобразия и развалился Перси. И лежал там весь день.

Антону я позвонила, когда Ксения сказала, что к вечеру ещё привезут образцы тортов. И не знаю, что его воодушевило больше: перспектива объесться сладкого, или разрешение Моцарта, но Тоха примчался.

Я вернулась из кухни с двумя чашками чая, когда он уже закончил разговор.

— Что-то угрюмый он какой-то, — прокомментировал Антон.

Я выставила перед собой руки, давая понять: не будем. У этого дня пока был только один плюс — я наконец выспалась. Горничная сказала, что Моцарт ночевал в гостиной и уехал рано, но я старалась о нём не думать. А думать только о том, что должна делать. Сосредоточится на работе. Не на Моцарте.

Вот только вчерашний разговор с дядей Ильдаром никак не давал мне покоя.

— Хочу у тебя кое-что спросить, — обратилась я к Антону. Отодвинула журналы с открытого еженедельника, вырвала из него пустой лист со старыми датами, положила перед собой и взяла ручку. — Вот смотри, — я рисовала кружки и подписывала: — Есть я, Моцарт, мой отец, дядя Ильдар — его друг, первый зам прокурора города и некая компания Госстройнадзор, в которой работали… — я взяла узкие цветные стикеры, которыми помечала понравившиеся картинки в журналах и на верхней бумажке каждого написала фамилии: Ульянов, Тоцкий, Ружников, и положила рядом с «дядей Ильдаром».

— Знакомые фамилии, — оживился Антон. Отхлебнул чай и склонился над моей схемой.

— Ну чем занимался и до сих пор, видимо, занимается Госстройнадзор ты знаешь лучше меня. Вымогает деньги за свои бумажки, выдаёт разрешения на строительство с нарушениями, оформляет объекты как меньшие по площади и этажности, чтобы вывести из-под закона об обязательном контроле государства и так далее.

— Да, я в курсе, — кивнул он. — А кто такой Ульянов?

— Глава Госстройнадзора, — положила я стикер с его именем на самый верх. — Я посмотрела на сайте. Тоцкий — был его первым замом, Ружников — замом Тоцкого. Теперь Тоцкий уволился, Ружникова поставили на его место. А Ульянов никуда не делся. Но его имя в моём деле не фигурирует.

— В твоём? — удивился Антон.

— Да. Мой отец недавно купил разрушенный особняк княгини Мелецкой и обращался в Госстройнадзор лично к Тоцкому дважды. Первый — за разрешением оформить особняк как двухэтажный, за что дал взятку в тридцать миллионов. И второй раз туда же обратилась строительная компания «Строй-Резерв» за разрешением на строительные работы в этом особняке.

— Всё к тому же господину Тоцкому?

— Совершенно верно, — кивнула я. — И дальше там случилась такая хрень: Тоцкий попросил пятьдесят миллионов за разрешение, а, чтобы они наверняка заплатили, приказал под предлогом нарушений заблокировать строительство на другом объекте «Строй-Резерва», что проходило по документам как госзаказ. Эта схема была у Тоцкого настолько отработана, что они даже не потрудились уточнили что это за «Строй-Резерв». Только узнали, ага, есть что блокнуть — и тут же блокнули: несите деньги, а то сорвёте госзаказ.

— Мощно поставлено на поток, — усмехнулся Антон.

— Ещё как. И не просто так они чувствовали себя безнаказанно, — я постучала по имени Сагитова.

— Зам прокурора в доле? — догадался Антон.

— Не только. Зам прокурора — глава отдела противодействия коррупции.

— Охренеть! — воскликнул Антон. — Просто гениально. Считай, каждое заявление от любого предпринимателя, кто решит пожаловаться на вымогательство Госстройнадзора в прокуратуру, автоматически ляжет на стол Сагитову.

— И он успешно справлялся и исправно брал денежки за эту пыльную работёнку.

— Пока… — подсказал Антон.

— Пока моему отцу срочно не пришлось собирать пятьдесят миллионов Тоцкому на взятку. А после передачи денег компания «Строй-Резерв» благополучно испарилась, словно её никогда и не было.

— Не понял, — поправил Антон густую русую чёлку, что упала ему на лоб. — По идее, если они и должны были линять, то с деньгами.

— Да. Если бы именно деньги были их целью. Но нет. Они передают деньги. Тоцкий отдаёт из них десять миллионов долю Сагитова. Всё как всегда проходит как по маслу. И вдруг… мой отец приходит к нему с трясущимися губами и говорит, что его кинули.

— Вот это засада, — присвистнул он. — Я представляю, как жидко потекло говнецо по ляжкам у зама прокурора.

— И как ему стало страшно, когда стали выяснять, и оказалось, что компании «Строй-резерв» не существует. Они-то получили деньги моего отца. Но мой отец не получил ничего, залез в долги, а его кинули.

— И другу вроде как надо помочь. И ведь не дурак твой дядя Ильдар понял, что запахло жареным?

— Ещё как понял. Но он, наверное, не занимал бы свой пост так долго, не был бы первым замом прокурора города и не метил бы в его кресло, если бы не был хитрым и изворотливым. Как ему казалось, — уточнила я и обвела его фамилию.

— И что они придумали?

— Угадай, — усмехнулась я.

— Нет, ты уж договаривай, — пригрозил мне пальцем Антон.

— Прежде всего, конечно, свалили всё на недобросовестную строительную компанию.

— Логично. Сказали, что она сбежала с его деньгами?

— Да. И заявление у моего отца приняли, а ещё очень красиво объяснили, что грозит ему за дачу взятки в особо крупных размерах.

— Которую Госстройнадзор якобы не брал, а значит им и бояться нечего, — продолжил за меня Антон.

— А мой отец её как раз давал. Поэтому о взятке в его же интересах помалкивать. Но если деньги, потерянные в результате незаконной сделки, он вернуть всё же хочет, друг подсказал обратиться к тому, кто может помочь. Так мой отец и пришёл к Моцарту.

— И предложил тебя в качестве оплаты?

— И мы подошли к самому интересному, — усмехнулась я. — Именно об этом я и хотела тебя спросить.

— Ах, да, — Антон стукнул себя по лбу, — мы же с этого начали. Спрашивай!

— Тебе не кажется странным просить за свои услуги что-то ещё, когда Моцарт должен забрать у Тоцкого деньги? И точно знал, что заберёт. И, как ты сказал, уже забрал, — в ответ на мой взгляд Антон кивнул. — Это восемьдесят миллионов, Антон! Моцарт мог оставить себе половину, мог оставить и больше, не думаю, что отец возражал, если бы ему вернули хотя бы часть, но…

— Он попросил тебя?

Я вздохнула.

— Это ты мне скажи, — я развела руками. — Моцарт попросил меня в качестве оплаты сам? Или всё же дядя Ильдар велел отцу предложить дочь в качестве наложницы? Ведь первое, что мне сказал Сагитов при встрече, после того как выдал свою версии истории со взятками: я хочу, чтобы ты рассказывала обо всём, что услышишь в доме Моцарта.

— О, нет! — схватился Антон за голову. — Нет, нет, нет, нет! Только не говори, что ты это делала! Чёрт! — он ударился лбом о стол, когда я едва заметно кивнула. Стукнулся с чувством ещё пару раз, а потом посмотрел на меня с ужасом. — Он тебя не простит. Моцарт не простит тебя никогда.

Я усмехнулась.

— Извини, Антон, но ты идиот, если так до сих пор ничего и не понял.

Но он понял. И уставился на меня, открыв рот.

— Он именно на это и рассчитывал? Моцарт притащил тебя сюда, чтобы ты рассказывала своему дяде Ильдару всё, что узнаешь?

— Сомневаюсь, что он этого не ожидал. Он знал, что, скорее всего, я именно так и поступлю. У меня не было оснований не доверять дяде, которого я знаю с детства. И не было ни одной причины доверять бандиту, который притащил меня в свой дом насильно.

— Мо давал тебе ложную информацию? Ту, что нужно донести до твоего дяди?

— Может быть. По крайней мере, именно так я «нечаянно» узнала о том, что это Моцарт создал компанию «Строй-Резерв».

— Подожди, — нахмурился он, осмысливая мои слова. — Так выходит за всем этим изначально уже стоял Моцарт?

— Выходит, Сагитов изначально и был его целью. А может цель его куда больше, чем мы можем себе представить. Это же Моцарт! — воскликнула я без сарказма. Он и правда сейчас виделся мне великим и ужасным. — Мой отец, я, Тоцкий, даже ты, сидящий сейчас передо мной, все мы — просто пешки в его игре. И чёрт его знает, чего он на самом деле хочет. И чего добивается.

Сейчас, пересказывая всю эту историю вслух, мне даже казалось, что его встреча с Сашкой — такой же продуманный ход, как и всё остальное. Он видел, что я им увлекаюсь и решил разбить мои иллюзии в прах, переспав с моей сестрой. Или нет. Просто я слишком прониклась его фокусами, как представлением великолепного иллюзиониста. Одна его привычка появляться у меня за спиной, когда я не жду, и угадывать мои желания чего стоит. И я теперь не просто его идеализирую, как Антон, и даже не боготворю. Кажется, я самым возмутительным образом его люблю. Вопреки всему.

Я не жалела о том, что всё рассказала Антону. Теперь, как никогда, я была уверена, если бы Моцарт не хотел, я бы не узнала ни слова из его вчерашнего разговора с дядей Ильдаром. Я бы не узнала ничего из того, что мне не следовало знать. И Антон тоже. Моцарт и это, думаю, предполагал. А значит, это не суть как важно.

Но я должна была выговориться хотя бы для того, чтобы у меня в голове всё разложилось по полочкам. Чтобы я приняла простую истину: я с Моцартом не потому, что он меня заставил. Не потому, что этого требуют обстоятельства. Уже нет. Я ушла, но вернулась. Он позвал, и я пришла.

Я с ним, потому что сама этого хочу.

Только он не может ответить мне взаимностью. Не потому, что наказывает. Не потому, что не хочет или я его недостойна. Просто это единственное, что ему не подвластно. Его сердце занято и давно разбито. Вот что он потерял на этом пути, кроме жены и ребёнка — способность любить.

Но для меня это уже ничего не меняет. Ведь я могу любить за двоих. Могу его любить ничего не требуя взамен. Могу любить, даже когда его не будет рядом. Я могу любить его всю жизнь и даже дольше жизни.

Я не могу его не любить.

— Эй, ты что опять плачешь? — окликнул меня Антон.

— Нет, — улыбнулась я сквозь слёзы.

— А что ты рассказала своему дяде Ильдару из того, чего не стоило бы?

— Ничего. Но я отдала ему детальки, что остались от микрофона и камеры, когда Моцарт выкинул их тогда в гольф-клубе и растоптал. Ну, когда связь с ним пропала.

И я хотела показать, что имела в виду, но потом вспомнила, что оставила пакетик на тумбочке, а когда проснулась, его уже не было — видимо, Моцарт забрал.

Антон изменился в лице.

— Что? Антон, да говори уже! Моцарт вернул их назад. Он вчера их принёс.

Парень выдохнул с облегчением.

— Слава богу! Ты даже не представляешь себе насколько они важны.

— Да брось! — хмыкнула я.

— Он что совсем тебе ничего не рассказывает? — нахмурился Антон.

Если бы он хотел меня обидеть, то у него не вышло бы лучше.

— С чего бы он мне что-то рассказывал, — оттолкнула я блокнот и встала. — Я же тут, можно сказать, из вражеского лагеря. Мне скармливают то, что на выброс.

— Жень! — Антон подошёл следом за мной к окну. — Прости. Я ляпнул, не подумав.

Он опёрся рукой о косяк окна. Упёрся лбом в эту согнутую руку. И прикусил большой палец второй руки, словно в подушечку попала заноза. Было что-то настолько знакомое в этом жесте, что я невольно повернулась.

Он жалобно сложил брови домиком.

— Прости!

Чёрт побери! И это тоже так знакомо. Похоже, он слишком много времени проводит с Моцартом: даже паясничает совсем как он. Мне даже показалось, что в свете дня его глаза, посаженные не глубоко, в отличие от глаз Сергея Анатольевича, и выглядят голубее, но, чёрт побери, похожи. Тоже серые. Тоже пронзительно-пытливые.

Я потрясла головой, сбрасывая это наваждение.

— Я не обижаюсь, Антон. Он мне правда ничего не рассказывает. И, наверно, не должен.

— Хотя и мог бы, — добавил он, первый раз словно осуждая Моцарта и заступаясь на меня.

— Может он выбрал эту роль для тебя? У тебя отлично получается. Так что с этими детальками? Секрет?

— Нет, это не секрет. Но существует что-то вроде легенды. Говорят, что у Моцарта есть тайные разработки, благодаря которым он и заслужил славу человека, который знает всё. Например, прослушивающие устройства, которые в отличие от остальных «жучков», невозможно найти. Это, конечно, больше похоже на шпионскую фантастику в духе Джеймса Бонда со всеми его стреляющими ручками и машинами-амфибиями или Ангелов Чарли, но Моцарт не просто так создал фонд поддержки одарённых детей и платит именные вознаграждения особо выдающимся студентам. Это неисчерпаемый источник перспективных прогрессивных идей: юридических, экономических, законодательных, технических, любых. Вот один из его стипендиатов, говорят, и создал такое устройство. Я понятия не имею как оно работает. В моём универе — я учился в Политтехе на информационной безопасности, — но технари, говорили, что это возможно. Оттуда я и знаю эту легенду. Не бойся, не выбалтываю тебе никакой секретной информации. Возможно, это просто байка, которую команда Моцарта сама и распустила. Но, если всё это правда, у тебя в руках было одно из тех устройств, и оно попало в лабораторию прокуратуры, наверное, их технические специалисты и могли бы разобраться что это. Там тоже работают не дураки. А это, как бы, нехорошо.

— Не могу сказать, что мне стало легче, — обернулась я, услышав топот коротких лапок за спиной. — Но буду надеяться, что ничего фатального не случилось. — Пойдёшь со мной?

— Куда? — удивился Антон, когда я улыбнулась, глядя в круглые просящие глазки Перси.

— На крышу. Погуляем. Проветримся. Малыш, пойдём гулять? — присев, потрепала я Перси по голове. Он весело завилял хвостом. Здорово, что теперь хвосты корги купировать не обязательно, как сказала Марго, и он у него есть. — Ну, беги за мячиком. Пойдём, пойдём! Тебя тоже касается, — встала я, обращаясь к Антону.

— Бежать за мячиком? — улыбнулся он. Шутник! И вернулся к столу собрать свои вещи. — Ноут брать?

— Думаю, нет.

— А это что? — развернул он ежедневник, засовывая в карман телефон. — Такие смешные рожицы, злобные.

— Это я нарисовала, потому что не знаю, как сказать Моцарту, что большинство людей, с которыми у него назначены встречи, просто отнимут у него, как минимум, время и настроение, а, как максимум, он ещё и зря потратится.

— В каком смысле?

— Ну вот видишь, например, в пятницу, у нас запланирован благотворительный вечер. Его устраивает типа фонд князя Романова. И фонд действительно существует. Помогает детям, церквям, проводит встречи с учёными-историками. Мой отец один из них и лично знаком с князем Дмитрием. Но они не проводят благотворительные балы. Мягко говоря, это развод. Или вот, — ткнула я в фамилию дамы. — Типичная попрошайка. Скорее всего решила пропиариться за счёт Моцарта, или рассчитывает на большее, — я сделала многозначительную паузу. — В общем, не знаю, где Моцарт нацеплял этих приглашений, наверное, ходил куда-то без меня. Но они как репей. Не стоит тратить на них ресурсы.

— И после этого ты говоришь, что досталась Моцарту на сдачу? — улыбнулся Антон. — Я не удивлюсь, что он всё это провернул именно для того, чтобы ты оказалась здесь.

Я толкнула его плечом. Перси громко — или ревниво? — тявкнул.

— Просто скажи Мо и всё. Уверен, он тебя послушается, — ответил Антон мне, а кивнул Перси. И словно прочитал мои мысли. — Перс, ты ревнивый совсем как твой хозяин. Мы с Женькой друзья, — наклонился он к ошейнику, словно в тот был встроен микрофон. — Слышишь, друзья? Так ему и передай.

Глава 25. Моцарт

Я прошёл центральную аллею дважды: вверх, потом вниз, и остановился на небольшом полукруглом балкончике, нависающим над водой.

После рассказа Антона виделась не спокойная река в рукотворных каменных берегах, а неприступные скалы, бушующий Терек, шум горного потока, брызги воды, летящие в лицо. Или море… Есть такая картина Айвазовского с Репиным о прощании Пушкина с морем: «Прощай, свободная стихия!..»

Что-то навеяло. Даже музыка не шла на ум, одно былое и думы. Думы, думы, думы…

— Ого! Я тебя и не признал, — встал рядом со мной Патефон. — На сватовство в трениках, на прогулку в костюме. Странный ты, Моцарт, — хмыкнул он.

Я заметил, как сильно сцепил зубы, только когда открыл рот, чтобы ему ответить: еле разлепил челюсть. Но головы так и не повернул, глядя на воду.

— Я слышал ты теперь лучший друг прокурора?

— Ну, раз твой лучший друг теперь Гандоша, мне пришлось искать новых.

— Быстро ты слился, — усмехнулся я.

— Нет, это ты, Серый, меня слил. Что-то уж больно размяк от признаний мальчишки. Хотя, откуда мне знать, что он там тебе наговорил, меня же теперь ни во что не посвящают.

— Боюсь, он наговорил мне то, что должен был сказать ты лет семнадцать назад, раз уж считал себя моим лучшим другом, — я подвинул к нему по каменному парапету фотографию, придерживая пальцем. — Кого-то здесь узнаёшь?

— Ну, этой фотке далеко не семнадцать, лет сорок, не меньше, — покрутил он снимок в руке. Шевеля губами, прочитал надпись на обороте. — Это что, подпись Марго?

— Подпись Марго. И признание довольно красноречивое. «… но для чего пережила тебя любовь моя?» Только призналась она кому?

Колян поднял глаза на меня, словно сличая с фотографией. Почесал затылок.

— Есть у меня, конечно, одно предположение.

— Предполагаю, очевидное. Не Луке.

— Ну, да, — пожал он плечами. — Но, клянусь, Серый, этого мужика я вижу первый раз.

— Ты хотел сказать: моего отца?

— Этого уж я не знаю отец он тебе или нет. Свечку не держал, — хохотнул он, но осёкся под моим тяжёлым взглядом. — Но вы очень похожи, базара ноль. Тебе бы мать расспросить подробнее. Только теперь уж чо.

— Да, теперь уж она давно на кладбище.

— Спроси Марго.

— Спасибо, капитан, — хмыкнул я.

— В смысле капитан? — тупил он.

— В смысле Капитан Очевидность. Спрошу. Наверное. И знаешь ещё о чём спрошу? — выдернул я из его рук снимок и убрал во внутренний карман. — Нравилось ей с тобой ебаться? Ты же её поёбывал, Колян, признайся. Ссался от страха, что Лука узнает, и всё равно присовывал его бабе.

Это была ложь. А ещё тема запретная, гнусная и очень обидная для Коляна. Он несколько раз пытался, намекал (нравилась ему Марго, очень, хоть и была старше), да только она всегда его отшивала. Гордость не позволила бы ему признаться, что ничего не вышло, а я знал, чем его достать. И достал.

— Знаешь, что! Тебя, мудак, это не касается! — психанул он и сделал шаг назад, словно собираясь уйти. — И вообще. Да пошёл ты! Вот что я тебе на это отвечу. Пошёл ты на хуй, Моцарт!

— Да я и так на хую, только ноги свесил. А ты чего это задёргался, словно тебе кол в задницу вставили? Ты не ссы, Лука не воскреснет, чтобы яйца тебе оторвать.

— Остряк доморощенный, — хмыкнул он. — Что, думаешь, самый умный? Думаешь, всё знаешь? — засунул он руки в карманы. — Да нихуя ты не знаешь, Моцарт. Ни хуя!

— Ты не забывайся, господин Ива̀нов. За базаром-то следи.

— Я слежу. Я за свой базар всегда отвечаю, Сергей бля Анатольевич. А вот ты нет, — он криво усмехнулся. — Потому что ни хуя не знаешь.

— И чего же я не знаю? Что это Марго стреляла в Луку? Или что Сагитов был знаком с ней, когда Лука с Давыдом ещё дружили, и это он подтёр за ней это дермецо? Так чисто, что до сих пор никто и не догадался, что это она.

— А знаешь почему она в него стреляла?

— Ну, давай, просвети меня, — хмыкнул я.

— Потому что это не Давыд расстрелял твою жену, ёбаный ты Моцарт. Не Давыд. А знаешь кто? — он выждал театральную паузу, глядя на меня с вызовом. И лицо мне его совсем не нравилось. Мурашки поползли по спине от догадки. И, кажется, пол жизни успело промелькнуть у меня перед глазами, когда Патефон довольно хмыкнул. — Лука. Твой ненаглядный Лука отдал приказ убить Катьку и вашего малыша.

Кровь застыла у меня в жилах.

— Да, да, — усмехнулся он, глядя на мою, думаю, сильно побледневшую рожу. — То-то же, Мо, — сплюнул он под ноги. — Сраный сукин сын заказал твою жену. И… та-дам! — показал он двумя пальцами жест, словно стреляет, а потом дунул на пальцы как ковбой. — Двух зайцев одним ударом. Подставил бывшего дружка и твоими руками очистил город от ёбаного Давыдовского бандюжатника, царство ему небесное, — это раз. И ты вернулся в горячие объятия Луки как по его всратому кодексу: без семьи, без детей, озлобленный, отчаявшийся, с руками по локоть в крови — лепи из тебя что хочешь. Два.

Я дёрнулся, чтобы заехать ему по роже. Но Патефон поднял ладони:

— Воу! Воу! Потише, Серёжа. Скажу тебе честно, я и сам узнал всего пару дней назад и до сих пор в ахуе. Когда догадался про фотоаппарат, а ты дал мне отставку. Но ты прав, Моцарт, с Марго у нас было. И вот как-то приехал я без приглашения уже после похорон Луки: ну сам понимаешь, как ёбарь имел право, — горько усмехнулся он. — И услышал её перепалку с кем-то. Возможно, как раз с Сагитовым. Но тогда я не придал этому значения. А сейчас, когда она мне всё рассказала, и всплыло в памяти это дерьмо. Только вот теперь думаю, может, — он показал на мою грудь, а вернее на карман, куда я спрятал фотографию, — она тогда ругалась не с Сагитовым, а с твоим грёбаным папашей? Кричала, плакала. «Мне плевать! Забери меня из этого ада! Я не хочу, не могу больше! Я тебя всю жизнь тебя жду!» — с чувством, с выражением повторил он.

— Моего отца тогда и в помине уже не было. Он сдох, когда я был маленький.

— Это твоя мать тебе так сказала? — он снова усмехнулся. — Так она тебе поди и про Деда Мороза рассказывала?

Удал был точным и болезненным.

Голова Коляна дёрнулась. Он отлетел к парапету, стукнулся спиной о бетон. Закряхтел. Согнулся пополам. Достал изо рта зубы и сплюнул кровь на асфальт.

— Сука! — вытер он рот и разогнулся.

Нет, это прозвучало как «фука» или «шука», так шепеляво и смешно, что я невольно заржал.

— Как ты сказал? Щука?

— Шаткнись, Мошарт, — он посмотрел на выбитые зубы, зажал в руке окровавленный мост, и только что не взвыл, резко постарев лет на сто.

Я достал из кармана фото, чтобы показать ему текст на обороте:

— Марго написала об этом своей рукой, идиот. Что мой отец мёртв.

— А кто шказал, што она напишала это, когда ты лодился? Видимо, он сдох намного позше. Но по клайней меле тепель я понимаю пошиму Малго пришила Луку — она же спашала тебя, шуку. Шпашала шына того, кого любила всю жизнь, даже пошле шмерти.

Я ржал до слёз, и никак не мог остановиться, пока он бережно тёр рукавом свои золотые зубы. Было и смешно, и горько, и погано. Я слышал всё, что он сказал. Я пропустил через сердце каждое слово. Но смешно всё же было больше.

— А ты, оказывается, не только идиот, но ещё и романтик, Коля, — вытер я слёзы. — Чёрта с два Марго что-то сделала бы ради кого-то, кроме себя. Ради меня тогда она должна была спасти Катьку. Ради того, кого всю жизнь любила — его не рождённого внука. Но она убила Луку, когда было уже слишком поздно. Когда это уже выглядело бессмысленным.

— Думаешь, ей приказали? Думаешь, кто-то хотел, чтобы остался ты, а не Лука?

— Думаю, мне плевать что и как там было.

— Ты не прав, Мо. Пижда бы тебе пришла, оштанься Лука жиф. Он бы и тебя пустил в расход, когда ты стал бы ему не нужен.

— Пизда мне сейчас, — достал я из кармана брюк пакетик и потряс у него перед носом детальками. — Женька отдала это Сагитову.

— Это ше… — скривился Колян, присматриваясь.

— Да. Наши секреты побывали в прокуратуре, — видя, как трудно ему говорить (зажав челюсть, Патефон скривился он боли), я продолжил сам. — Ирка микросхемы мне, конечно, вернула. Но она же не дура. Наверняка, сначала приказала всё проверить и перепроверить, а потом будущий прокурор города почётно вручила мне эту хрень назад, заменив в своей лаборатории на ту, что я принёс ей для протокола.

— Будущый прокурор?

— Ага, твой друг Мазаев вчера подал в отставку. Зря ты ему заливался соловьём.

Он замер, переваривая услышанное. А я, засунул руки в карманы, снова уставился на воду.

— Ты полгода работал над тем, штобы дефтёнка оказалась у тебя, — сказал он почти внятно после раздумий. — Ты загнул раком Госстройнадзор. Ты держал за яйца прокоратуру. Ты должен был дождаться декабрьских выборов в Думу, чтобы получить депутатскую неприкосновенность, прежде чем вытаскивать тузы из рукава, — всё громче звучал его голос с каждой фразой, а потом он почти заорал. — Ради этого всё затевалось! А ты?.. Всё похерил?! И скинул карты сейчас? Зачем?!

— Ты совсем как моя прокураторша, — я тяжело вздохнул и передразнил Ирину Борисовну: — Ты же мог скормить ему через свою девчонку что угодно!

— А разве не за этим она была тебе нужна? — он посмотрел на меня так пристально, что, кажется, заглянул в самую душу. — Вот только не говори, што ты на неё…

… запал? Мысленно продолжил я.

— Што она тебе…

… нравится?

— Нет, Мо! Ты не можешь!

Поздно.

— Щёрт! — выругался Патефон. — Поздно! — повторил за мной эхом. — Ты втюрился, Моцарт! Сраное дерьмо! — он в сердцах швырнул свои зубы в реку. — Она сдала тебя прокуратуре с потрохами. Она похерила всё, на чём стояла твоя империя. Тебя же посадят, кретин! — глотал он букву «р». — А ты! Нашёл время! Влюбился в ёбаную малолетку!

— Я сейчас выбью остатки твоих сраных зубов! — рявкнул я. — Если ты не заткнёшься! И если ещё хоть раз вякнешь в её сторону!

— И фто? — встал он так близко, готовый толкнуть меня плечом в плечо, что сейчас это уже без шуток походило на вызов.

— Ничего. Ты предал меня, сука.

— Нет, это ты. Предал всех. И слил в парашу всё, над чем столько работал.

— Что всё?! — заорал я, оттолкнув его. — Да нахуй оно мне это всё?! Стать законником? Ёбаным депутатом? И дальше что?! Ради чего всё это?

— А сейчас это ради чего? Ради свеженькой течной сучки?

Я сжал кулаки. Но он резко выдохнул и сделал шаг назад.

— Нет, Моцарт! — покачал он головой. — Нет. С меня хватит. Один раз я тебя грудью уже прикрыл. Второго раза не будет. Счастливо оставаться! Писать не надо.

Перейдя набережную, он пошёл вверх по аллее парка.

Аллее, по которой сегодня словно ушли все, кого я любил.

Все, кому доверял. Кому верил, как себе. Кем дорожил.

Но как никогда Патефон был прав: всё пошло по пизде. Вокруг меня что-то происходило. Но я мог только догадываться — что. И видеть, как сгущаются тучи вокруг меня и одной славной, смелой, умной и доброй девочки, за которую я готов убить.

Но дело лаже не в ней.

Просто я как-никогда понимал, чем закончится эта история: убьют меня.

Всё стало бессмысленно.

Всё, кроме одного, раз уж пока я жив… Я влюбился?

Сраное дерьмо! Как же не вовремя!

— Я. Влюбился.

Я сказал это вслух и дико заржал.

— Ты знаешь, да?

Элька скользила пальцами по коже моей головы, скорее раздирая её ногтями, чем массируя. Я лежал ничком на её кровати, она сидела сверху, мне в рёбра давил пульт от телевизора, но я так устал, пережив, а потом пересказав, что за сегодня произошло — у меня не было сил ни убрать пульт, ни согнать эту засранку, что намеренно делала мне больно, потому что я отказался раздеваться: так и лежал в брюках и рубашке, только пиджак снял.

— Что именно? — переспросила она, вцепившись острыми коготками в плечи.

— Всё, — скривился я. Вот зараза!

— Если ты о Марго и своём отце, то я узнала от тебя. Только что. В твоей памяти о нём нет ничего. И в моих видениях — ни картинок, ни воспоминаний. Ни одной зацепки. Я понятия не имею кто он, кроме того, что ваше сходство очевидно. И что у тебя точно был отец, раз ты появился на свет. А эта фотография, — я слышал, что она повернулась к лежащему на покрывале снимку, — след от неё ведёт совсем не в твоё прошлое, а туда, где тебя ещё не было, поэтому и оно мне недоступно. Или мне нужен проводник.

— Например?

— Тебе не понравится.

— Марго? Женька?

— С Марго будет полезнее просто поговорить. А Женька… — она вдруг засмеялась. — Это так глупо. Но с того дня, как в твоей жизни появилась эта девочка, я постоянно ошибаюсь.

— Как тогда, когда я познакомился с Катей? — горько усмехнулся я. Она предсказывала нам, как минимум, будущее, что так и не наступило.

— Нет. Тогда я ошибалась намерено.

— Ревновала? — как смог вывернул я голову, чтобы посмотреть на неё.

— Нет. Знала, что останусь крайней. Гонцов, принёсших плохую весть — казнят. Боялась омрачать ваше счастье, зная, что оно будет недолгим. А другого пути не было, Серёж, — ты должен был это пережить.

— Врушка, — уронил я голову.

— Тогда ты бы меня не понял и не поверил, скажи я тебе что будет дальше, что ждёт тебя впереди, очень далеко впереди.

— Ты уверена, что поверю сейчас?

— Сейчас всё совсем иначе, — уверенно покачала она головой.

Чёрт, её костлявая задница от любого движения так впивалась в мою поясницу, что я невольно думал о том, чтобы развернуться и сбросить её. А напряжение снять самым простым и естественным образом, какой я знал, а не этой её экзекуцией.

— Хочешь напиться? — тут же отреагировала моя провидица.

— Ты же вроде не умеешь читать мысли? — спросил я с недоверием.

— Я и не умею. Но ты сглотнул, а на меня ты никогда не облизываешься. Ко мне тебя тянет чистая физиология, которая сейчас спит.

— Ты снова ошиблась. Когда физиология засыпает, просыпается воображение. А оно у меня богатое, — усмехнулся я, соврав из вредности: пусть не мнит о себе будто бы всё знает.

Она не осталась в долгу — скрутила меня буквально в бараний рог, вывернув руку.

Взвыть от боли мне не позволила только гордость.

— Я ошибаюсь в твоей будущей жене потому, что по привычке всё время жду зла. Я ей сказала: то, что ты увидела — угрожает Моцарту. Злость, зависть, месть, обида, даже твоё собственное чувство вины — это может быть что угодно. Мне и в голову не пришло, что она тянет другое — то, что испытывает сама.

— И что же?

— Емельянов, — Элька встала коленками чуть ниже копчика. Я сцепил зубы. Пиздец, как же больно. — Марго любила твоего отца. Её выстрел защитил тебя от Луки. Ты сам мне всё это только что рассказал. Именно образ Марго твоя Женька и притянула. Что же это может быть? Сам догадаешься или подсказать? — спросила она с издёвкой.

— А-а-а! — всё же вырвалось у меня, когда между лопаток что-то хрустнуло и по телу, наконец, разлилась блаженная слабость.

— Я же говорила: будет лучше, чем оргазм, — наконец спрыгнула Элька с моей спины, словно не заметив, что я не ответил.

И вместе с этой, словно освобождённой энергией, мозг буквально вскипел, увязывая логические концы, что я никак не мог срастить. Чёрт, ну конечно!

Резко сел, потом встал. Торопясь, начал натягивать одновременно пиджак и туфли.

Элька перегородила дверь.

— Я с тобой.

— Ты же понятия не имеешь куда я еду, — прищурился я. — Будешь странно выглядеть третьей в постели со мной и моей невестой.

Она скептически скривилась и подняла руку со снимком:

— Ты фотографию забыл. И я еду с тобой. Ты выебешься в дороге один, путь не близкий. А я всё же умею водить.

В чём она точно была права — так это в том, что путь был не близкий.

В той дыре, куда мы свернули с трассы, не то, что навигатор, сотовая связь ловила с трудом. Пёрли по СКП, как говорили в одном известном фильме: смотри, куда прёшь. Да мои парни, что здесь уже были, к счастью, умели объяснять.

Приехали даже засветло. Хотя на обшарпанные трёхэтажки, возвышающиеся посреди частного сектора небольшого городка вдали от центральных дорог, лучше было бы смотреть в темноте, до того всё было захезанное.

Можно сказать, я почти получил ответы на свои вопросы, когда женщина, что открыла нам дверь, посмотрела на меня и… уронила вазу.

Та ударилась о порог и разлетелась на осколки по всей лестничной клетке, оставив лужу воды и острый запах бархатцев. Он ударил в нос знакомым и забытым: детством, беззаботностью, концом лета. Я с таким упоением его вдыхал, помогая собирать осколки, что даже подумал сказать своему садовнику высадить бархатцы на крыше.

— Простите, — суетилась женщина. Зажав в руке осколки, она пригласила нас за собой в квартиру. — Не знаю, что на меня нашло. Вы же Моцарт, да? Просто по фотографиям я представляла вас немного иначе, а вы…

— … совсем не похож на австрийского композитора? — улыбнулся я, пытаясь разрядить обстановку. — Просто парик с буклями дома забыл. Сергей, — представился я.

Тут матери Антона срочно потребовалось присесть. Вымучено улыбнувшись, она опустилась на краешек стула, поправ все законы гостеприимства, продолжая сжимать в руках битое стекло и смотреть на меня как на призрака.

— Может, воды? — спросила Элька.

Та отрицательно покачала головой, не сводя с меня глаз.

— Я всё же принесу, — исчезла та где-то в глубине квартиры, отобрав у хозяйки осколки вазы. А вернулась со стаканом воды, большим пивным бокалом, куда поставила выживший букет и оранжевым цветком за ухом.

Мы за это время успели закончить знакомство. И выглядело это так:

— Алла.

— Я знаю.

Да, имя матери Антона я знал, но не знал, что добавить к сказанному, потому что, притулив задницу к скрипучему стулу, мучительно думал: а не ошибся ли я? Может, всё же я согрешил с ней в далёкой юности, раз такое неизгладимое впечатление произвёл своим появлением? И тщетно пытался её узнать. А она… Да кто же знает, о чём думала она!

— А вы знаете, что в Мексике бархатцы считаются цветами мёртвых? — беззаботно поставила Элька на стол букет и протянула женщине стакан воды. И пока та жадно пила, поясняла: — И символом празднования Дня мёртвых. Считается, что в этот день души возвращаются на землю, и бархатцы привлекают их своей яркой окраской и запахом, показывая дорогу к дому и заставляя чувствовать себя счастливыми.

— Моя подруга, Целестина, — представил я, когда Алла отставила стакан.

— Но в Мексике жарко, там бархатцы цветут и в ноябре, когда празднуют День Мёртвых, — Элька обошла круглый стол, положив руки по очереди на спинку каждого стула, что стояли вокруг него, и потом только села, выбрав один, явно неслучайно.

— А у нас в ноябре уже лежит снег, — улыбнулась Алла, не обратив внимание на её странное поведение. — Простите, что-то я так растерялась. Вы, наверное, на счёт Антона?

— И да, и нет, — вздохнул я, ожидая очередной приступ «растерянности», и положил перед ней фотографию.

Она смотрела не больше пары секунд, а потом зажала рукой рот. Нет, не расплакалась, но словно сжалась в комок и всё качала и качала головой.

Мы терпеливо ждали, что она скажет.

— Так и знала, что ни с какого она ни с фонда, — наконец, выдохнула женщина и отвернулась, поставив локти на стол. — Марго его жена, да?

— Чья? Отца Антона? Он есть на этом снимке? — не желая играть в прятки с судьбой, уточнил я. Всё же на фотографии были и Лука, и Давыд, и Ильдар Сагитов. И, конечно, парень в белой рубашке, подозрительно похожий на меня, на которого Марго смотрит такими влюблёнными глазами, что можно и не гадать, кого имела в виду Алла.

Если бы всё было так просто…

Ну, давай, давай, Алла, соври!

Мысленно уговаривал я мать Антона ткнуть пальцем в Давыда.

Хоть у неё всё было написано на лице, это же не значит, что я должен уметь читать. Но если соврёт, значит, ей не велено говорить правду, которую она уже невольно выдала своей реакцией. И всё останется как есть.

Давай, Алла! Это шанс всё исправить. Тычь правильно. Оправдай мои надежды.

В Сагитова — я не поверю. В Луку нельзя — Антон уже выяснил, что не Лукьянов его отец. Да и Марго призналась. Эта карта бита. А мой отец… к тому времени как на свет появился Антон, он уже лет двадцать как был мёртв. По моим данным.

Если ты соврёшь, он так и останется мёртв.

Я больше ничего не буду спрашивать, клянусь. Никуда не полезу. И ничего не буду выяснять.

Соври, что Давыд — отец Антона. И я поверю.

Это всё так красиво объяснит!

Твой страх, когда ты увидела меня в дверях, ведь это я пристрелил уёбка. Для всех он убил мою жену и ребёнка, а значит мог спрятать в этой дыре свою женщину с ублюдком, чтобы я не пришёл за ними. Мог бы. С большой-большой буквы «бы». Но я бы поверил. Потому что он был гад, каких поискать — Антон правильно его описал. О нём не стоило плакать и даже вспоминать — тоже справедливо. И даже остальное: «Он говорил, что любит маму, хоть и приезжал нечасто. Но, когда она написала ему, что беременна, ответил, чтобы она от меня избавилась, дети ему не нужны. И больше его не видела», — легло бы в ёлочку. Всё это могла быть просто красивая байка, придуманная матерью для сына. Для сына Давыда.

Сорви и я просто уеду и выкинуть весь этот хлам из головы.

Ведь это объяснило бы мне в том числе и зачем ты сюда переехала. А согласно моих данных — ты переехала. Бросив любимую работу. Из города — в глушь. Из шикарных родительских апартаментов — в бабушкину старую квартирку. Зачем? Да, знаю — ухаживать за старушкой. Тереть крашеные полы. Беречь круглый стол, покрытый поверх скатерти жаккардовым напероном. Хранить скрипучие стулья, на которых мы сейчас сидели.

Соври, Алла! Я сделаю вид, что проглотил. И я тебе даже не расскажу, что будь Давыд на самом деле отцом Антона, всё было бы по-другому. Ты сама спряталась бы от него здесь, потому что Давыдов бы тебя изнасиловал — вот как ты вероятнее всего забеременела бы. И насиловал бы, пока не сбежала. Были такие на моей памяти, особенно одна, над которой он измывался так долго, что она едва осталась жива. Поэтому факт, что не Давыд отдал приказ убить мою жену, ничего не меняет — он был конченым уродом. Правда, теперь этот факт объяснял мне почему мою жену как раз не тронули. Нет, не из-за страха, что с ним я сделал бы всё то же самое, как я думал тогда: это пострашнее, чем просто захлебнуться свинцом, а как раз потому, что это был не он — тот, кто отдал приказ. Давыд бы не погнушался, развлёкся напоследок. А потом её бы притащили и пристрелили у меня на глазах.

А ещё, если ты покажешь на Давыда, я пойму зачем присматривала за Антоном Марго: сын Давыда мог расти с больной мыслью отомстить за отца. Отомстить мне. Тут без вариантов. Я намеренно ошибусь и так подумаю, ты только соври.

Соври, глядя мне в глаза. Прах прошлого и дальше будет медленно тлеть нетронутым. Я не буду его ворошить. Я не подниму свою бригаду по команде «В ружьё!», не буду рыть носом землю пока не найду ответы на свои вопросы, и вся эта пыль скоро осядет и забудется.

У меня полно других забот, поверь, Алла! Пусть Антон будет сыном Давыда. И разойдёмся!

Я покосился на Эльку. Но чёртова провидица сидел как воды в рот набрав.

— Алла, кого вы имели в виду? — повторил я.

Она посмотрела на меня внимательно, а потом ткнула пальцем, отвечая на мой вопрос:

— Его!

Блядь! Я выдохнул обречённо. Ну зачем? Ёбаное дерьмо!

Её палец упирался в грудь парня в белой рубашке.

Мать его, грёбаное дерьмо!

— Насколько я знаю, его женой была моя мать, а не Марго, — вздохнул я. — Но к тому времени как вы могли бы познакомиться… — я даже не знал, как это сказать. — Отец давно умер.

Мать Антона моргнула, потом ещё раз. Может, думала, что я исчезну. Но я не исчез.

— Значит, я не ошиблась? Сергей ваш отец?

— Его звали Сергей? — пришла моя очередь пучить глазищи.

Напрасно я надеялся засунуть голову в песок. Вместо этого я словно шагнул в жидкий цемент. Всё к херам шло по худшему сценарию.

Но пока я понял только почему у женщины чуть не случился сердечный приступ, когда я появился, а потом представился. Для неё я точно стал призраком: меня тоже зовут Сергей и я, к несчастью, явно похож на отца.

Дерьмо. Как же я этого не хотел. Но не могу сказать, что не ожидал.

В этой истории было столько параллелей, что как ни отмахивался, я устал их проводить. Например, и Марго, и моей жене выстрелили в живот. При совершенно разных обстоятельствах, по абсолютно разным причинам, с разницей в двадцать лет, но я не мог это сбросить со счетов. Ещё моя мать и Алла сказали своим сыновьям, что их отец гад, дали им отчества дедов и никогда ничего не рассказывали, кроме того, что его уже нет в живых: убит в бандитской перестрелке в нашем младенчестве. Эта история тоже повторилась дважды. С разницей в двадцать лет.

И то, что Антон мой брат по отцу — не хотело укладываться у меня в голове.

Но ещё меньше мне хотелось думать, что отцу было уже за сорок, а Алле на двадцать лет меньше, когда они встретились — совсем как мне и Женьке. И это…

Блядь! Это наследственное?

— У вас что-нибудь осталось? — спросил я. — Письма, фотографии, дневники? Антон говорил, что вы переписывались с его отцом. А ещё, что он был, мягко говоря, плохим человеком, и его убили в бандитской разборке.

— Всё так, — усмехнулась она. — Хорошим назвать того, кто бросил беременную девушку, я не могу. Я бы и не знала, что его убили, если бы не приехали какие-то люди сообщить печальные новости и забрать все его вещи, — тяжело вздохнула она. — Ничего не осталось, одни воспоминания. Но всё, что я рассказала сыну, правда: он пропал, когда узнал, что я беременна и просил меня от ребёнка избавиться. Я испугалась, что у меня заберут сына, если узнают, что он его, поэтому всё бросила и сбежала. Не говорила я Антону только одного: я безумно его любила. А Сергей… думаю, он всю жизнь любил вашу мать.

Я горько усмехнулся.

— Только это не помешало ему поступить с ней точно так же — бросить. В день моего рождения мать видела его последний раз. А потом, с её слов, тоже приехали люди с плохим известием и всё забрали — его вещи, фотографии, письма. Всё. И даже имя его приказали забыть, так и предупредили: иначе им придётся вернуться и забрать меня. Я тоже не знал о своём отце ничего. Да и не хотел знать, — мотнул я головой.

Я и сейчас не хотел. И меньше всего мечтал, что когда-нибудь мне придётся ковыряться во всём этом дерьме. Я не искал встреч с прошлыми. Мне были не интересны его секреты, грёбаные скелеты в шкафу и чёртовы загадки. До поры до времени. Но проклятое прошлое само меня нашло.

— А ваша мама? — спросила Алла, смущённо зажав в руках пустой стакан.

— Мама умерла много лет назад. Рак мозга. Какая-то агрессивная форма. Сгорела буквально за пару месяцев.

Я осторожно вздохнул. Да простит меня бог, если он есть, но я порой думал: хорошо, что ей было отмеряно так мало и не пришлось пережить тот ад, через который пришлось пройти мне. Будь она жива, и я бы не смог.

— Мне жаль, — виновато пожала плечами Алла.

Я отмахнулся.

— Что уже теперь. Мама умерла.

— Как вы думаете, — робко спросила она, — а ваш отец? На самом деле он жив?

— Честно? — я развёл руками и вздохнул: в её голосе было больше надежды, чем опасений. — Понятия не имею. Знать не хочу. И вам не советую. Сомневаюсь, что Антону он теперь нужен. Как и вам, и мне.

Элька громко усмехнулась. Сейчас я её тихо ненавидел уже за то, что, словно отвечая на вопрос, она достала из-за уха, покрутила в руках головку бархатца, внимательно изучая её своим всевидящим глазом, и бросила на стол, будто этот цветок мёртвых ей больше не нужен.

А потом вдруг закрыла лицо руками и засмеялась.

Обескураженная её смехом, Алла не знала, что сказать. А я разозлился.

— Не обращайте внимания, она немного не в себе, — пояснил я и выразительно кашлянул.

— Простите, — убрала Элька руки. Резко встала. — Нам пора. Спасибо, Алла! Извините за беспокойство.

Она вышла, не оглянувшись и не попрощавшись.

— Вот только не говори… — начал было я в машине, но закончить фразу о том, что её плохо воспитали, не успел.

— Ты прав, Серёж, это — дерьмо. Но ты уже в него влез.

— Нет, блядь, — выдохнул я. — Я, похоже, в нём родился.

— Можно сказать и так. И да, он гад, — улыбнулась Элька чему-то, что видела своим внутренним взором она одна. — А ещё он красив как сатана. В отличие от тебя. Видать, первый блин комом. И он умело этим пользовался.

— Значит, бабник? — нахмурился я, пропуская мимо ушей её колкости.

— Нет, детей у него только двое, — она безошибочно поняла о чём я подумал. — Сыновей лейтенанта Шмидта по всему миру искать не придётся. Только ты и Антон.

Грёбаное дерьмо! Я и Антон. Ну, спасибо, успокоила! И что мне теперь делать с этой информацией?

— А смех этот твой к чему? — выговаривал я, пристёгиваясь.

— Прости, не сдержалась. У него с матерью Антона разница в возрасте даже больше, чем у тебя с Женькой. Но его это вообще не напрягало.

— Меня тоже не напрягает, — рыкнул я. И замер: что-то не так. Что-то… Блядь! Она же врёт! Отвлекает меня Женькой, злостью, эмоциями. И врёт. Опять врёт. А это плохой знак. Очень плохой. Но вида не подал. Посмотрел на неё исподлобья. — И всё же уходить так было невежливо. Я хотел послушать хотя бы историю как они познакомились.

— Я тебе и так расскажу, — фыркнула она. — В Британском музее. В Лондоне. У фотографии Агаты Кристи на раскопках в Уре, одном из древних шумерских городов. Поспорили кто из двух мужчин её второй муж. И твой отец выиграл. Археолог Макс Маллован был моложе Агаты на пятнадцать лет.

— Серьёзно? — хмыкнул я, заводя машину.

Элька равнодушно пожала плечами, и, чёрт побери, это могло означать что угодно. От «да, он козёл, но прекрасно образованный» ещё и добавить «в отличие от тебя», до «я тут ни при чём: говорю, что есть».

— Как тебе кстати такая разница в возрасте?

— Эля, — я покачал головой. Дался ей этот возраст! Сколько можно по больному-то? — Что дальше?

— А дальше… Красивый был роман. Она проходила стажировку в Бирмингемском университете. Он работал на Бонхамс. Потом они вместе вернулись, твой отец обещал жениться. Но в итоге поматросил девчонку и бросил. Даже не так: использовал и слинял. Ничего полезного из её рассказа ты бы не узнал. Одни бабские сопли, да ещё сильно приукрашенные, — покачала Элька головой, давая понять, что взгляды Аллы и моего отца на их отношения, скорее всего, сильно отличаются. Она посмотрела на меня внимательно.

До чего же я не любил, когда она так на меня смотрит.

— Что? Да что опять, Эль?

— Надеюсь, ты понимаешь, где ваши интересы пересекутся?

— А должен? — хмыкнул я.

Скажем так: примерно. До меня частично дошло, когда она сказала про музей. Но Бирмингемский университет? Бонхамс? Серьёзно? Аукционный дом, что помимо живописи торгует винами, коврами, музыкальными инструментами и даже машинами? Нет, всё понятно, к чему она клонит, ведь Элька одна была в курсе того, чего не знал никто: почему Женька. Но что конкретно?

Господи, какой длинный день! А я уже так соскучился по своей бандитке!

— Кстати, что это были за манипуляции со стульями? — я вздохнул. Впереди ещё такая долгая дорога. — Неужели ты выбирала тот, на котором сидел мой папаша? Он же в этой квартире никогда не был. Они переехали после его смерти.

А переехали они, потому что… И почему мне до сих пор не нравился ответ на этот вопрос? С того дня как у меня в руках побывало досье на Антона я спрашивал себя об этом, и уже тогда было стойкое ощущение, что его мать сбежала. Не зря ведь фамилию поменяла. Но, даже получив ответ, я сомневался до сих пор.

— И да, и нет. Я выбирала стул, от которого шла информация, — скептически скривилась Элька, давая понять, чтобы я не умничал. — И прости за мои манеры, но мы ушли потому, что сейчас тебя очень ждут дома. Так что жми на газ, Емельянов, и не отвлекайся.

— Дома? — я на ходу полез в карман. — О, чёрт!

Телефон сел и отключился.

— Да, да, — кивнула она.

И я мог бы её пытать, но она не сказала бы больше — именно так было написано на её лице. Поэтому я сосредоточенно всматривался в свет фар и молчал всю дорогу.

Я сомневался, что она не узнает, но пока Элька явно была не в курсе, что, уходя, я задал Алле всего один вопрос:

— Зачем?

Она удивлённо захлопала ресницами.

— Зачем что?

— Вам же велели ответить, что отец Антона — Дмитрий Давыдов. Зачем вы сказали правду, Алла?

— Мужчины, — усмехнулась она. — Вы всё время играете в какие-то свои игры. А я просто мать. И любой ценой буду делать то, что лучше моему ребёнку. Любой ценой. Скажите, моему мальчику лучше быть на вашей стороне, или на вашей мушке, Сергей? Быть вашим братом, хоть это и неожиданно, или сыном вашего врага и убийцы?

— Я тоже убийца, — смотрел я на неё в упор.

— Я знаю, — ответила она таким же прямым и честным взглядом. — И я очень надеюсь, что, если на кону будет жизнь Антона, ваша рука не дрогнет. А ещё я искренне верю, что, как и он ради вас, так и вы ради него сделаете всё, даже невозможное. Мне плевать, что просили меня вам сказать. Антон в вас верит. Всегда верил. Так и вы поверьте в него.

У меня была вся ночь, чтобы об этом подумать. А ещё о том, чего недоговорила Целестина. Если бы не севший телефон, я бы уже начал отдавать распоряжения. Но он сел, и пока я сводил концы этой головоломки в уме. И не могу сказать, что успешно.

Мы подъехали к окраинам города к утру.

Небо едва начало сереть, когда Элька выгнала меня из-за руля.

— Мне проще доехать самой, чем объяснить, — прокомментировала она своё странное поведение.

И не просто холодок, ледяной пот потёк у меня по спине, когда она остановилась возле круглосуточной ветеринарной клиники и кивком отправила меня на выход.

— Зря вы не остались на ужин. У Марго, — сказала она в открытое окно.

— Что? — развернулся я вслед отъезжающей машине. Ужин? Какой нахер ужин! — Э, ты куда? А машина?

— Твой водитель заберёт! — крикнула она и вдруг резко затормозила и высунулась. — И, кстати, Моцарт, не приезжай больше без звонка!

Что? Я отвлёкся, потому что до меня дошло… Блядь! Ну, конечно!

Я ошарашено смотрел ей вслед. Чёртова Целестина! Я только что понял, что она имела в виду, когда сказала про ужин. А ведь мог бы и сам догадаться! А где ещё ему быть, если он жив?

Но сейчас мне некогда было думать об отце. Как и ближайшие сто лет.

Сейчас я торопился в ветеринарную клинику.

Глава 26. Евгения

— Женя?

Его голос в пустом вестибюле прозвучал как раскат грома.

— Сергей! — я сорвала с себя тонкий флисовый плед, что принёс из машины Антон, чтобы меня укрыть, и подскочила с диванчика, где мы сидели.

— Что с Перси?

На Моцарта страшно было смотреть. Наверное, на меня тоже. Заплаканная, опухшая, виноватая, я не знала, что сказать.

— Он под капельницей, — едва выговорила я, и слёзы хлынули с новой силой. — Ему сделали промывание. Врач сказал теперь надо ждать, больше они ничего сделать не могут.

— Чего ждать? — смотрел он на меня страшными глазами. — Что случилось?

— Он объелся тортами, — ответил Антон.

— Какими тортами? Я ничего не понимаю, — смотрел Моцарт то на меня, то на Антона.

— Их привезли, чтобы мы выбрали какой заказать на свадьбу. Семь штук. Разных. Из кондитерской, — я сглотнула, так трудно мне было говорить. — И мы съели по кусочку, а остальные остались на столе. В столовой.

— Ясно, — он выдохнул. Стиснул зубы. Сокрушённо качнул головой.

— Да, да, я помню ты предупреждал, что он сладкоежка, — бежала я за Сергеем, потому что он куда-то шёл. Я понятия не имела куда. Я не понимала зачем. Я вообще ничего не соображала, просто шла за ним и всё.

— Где он? Где Перс? Где врач? — наконец остановился Моцарт.

— Там, — показала я в противоположную сторону. — Нам сказали сидеть в коридоре, — снова топталась я рядом, со стойким ощущением, что путаюсь у него под ногами. — Сказали, в кабинете сидеть нельзя и выставили.

— Ну пусть попробуют выставить меня, — рывком открыл он дверь.

У меня сердце зашлось от вида Перси, лежащего на столе. Такого несчастного. Такого беззащитного. Такого одинокого. С бинтами на лапках, проводами капельниц и закрытыми глазками.

— Эй, ты как, дружище? — погладил его Сергей по голове, но тот даже не шелохнулся.

Господи, как же мне хотелось, чтобы это я лежала сейчас там, а не бедная собака. Пусть бы лучше я умирала. Пусть даже умерла. Я. Только не этот безобидный добрый весёлый пёс. Я.

Разрывая мне сердце, дежурный ветеринар, что поднялся из-за стола, на взгляд Сергея неутешительно покачал головой и не сказал ни слова. Тот кивнул. Выдохнул, опустив голову. И вдруг сгрёб меня в охапку и прижал к себе.

— Ты ни в чём не виновата. Слышишь, не виновата, — гладил он меня по спине, пока я рыдала.

Нет, виновата. Я должна была убрать эти чёртовы торты в холодильник. Или выкинуть, чтобы и духа их не осталось. Я вообще не должна была их приносить. И кинуться раньше, что Перси нигде не слышно и не видно. А я пошла его искать, только когда уже легла спать, а он так и не прибежал. И нашла его всего облёванного, в судорогах. Потом звонила всем подряд. Долго. Слишком долго. Никто не брал трубку. И никто не знал, что делать. Все ветеринарки уже были закрыты, когда первым приехал Антон.

Господи, нет!

— Прости меня. Прости, пожалуйста, — рыдала я у Моцарта на груди. — Мне даже и в голову не пришло, что он может забраться на стол. Он же такой маленький, у него такие короткие лапки. Он на кровать запрыгивает с трудом. И мы весь день сидели в библиотеке…

— У нас есть библиотека? — удивился Моцарт, а потом понимающе кивнул на мои сбивчивые объяснения: — Понял. Теперь есть.

И я всё говорила и говорила. Плакала и плакала.

А Сергей только крепче прижимал меня к себе. Баюкал как маленькую. И молчал.

Перс, не умирай! Не умирай, малыш! Ты так нам нужен. Он меня не простит. Никогда не простит. Я сама себя никогда не прощу. Перс, пожалуйста!

Не знаю сколько мы просидели у хромированного хирургического стола, где на пелёнках лежал бедный корги. Я не видела, как взошло солнце. Когда сменился врач. Как убрали капельницу. Я чувствовала только тёплый мех под рукой. И как рыжая с белым воротничком собачья грудь вздымалась всё реже и всё слабее.

— Жень, — пальцы нежно коснулись моей щеки.

Я резко открыла глаза. Сергей. Господи, я и не заметила, как, лёжа на руке, уснула.

— Перси! — подскочила, увидев пустой стол.

Моцарт покачал головой. И Антон, что стоял рядом с красными от слёз глазами, повторил этот безжалостный жест. Что? Что это значит?

— Поехали домой, — протянул мне руку Моцарт, привлекая к себе. В другой руке он держал пустой ошейник.

Всё, что я могла сейчас — не упасть, чтобы не стать ему ещё большей обузой.

Надо просто переставлять ноги, уговаривала я себя.

Просто переставлять. По одной за раз.

Надо просто идти. Как-нибудь. Куда-нибудь.

А не висеть на шее у Моцарта камнем.

Но он не двигался с места и вдруг сказал:

— Всё будет хорошо, Жень… С ним всё будет хорошо.

— С ним… — я дёрнулась, чтобы отстраниться, но он прижал меня к себе крепче, заставив выглянуть за плечо.

Господи! Я не верила своим глазам: на руках у Жанны сидело рыжее сокровище, дороже которого для меня сейчас не было никого на свете. Перси радостно тявкнул, увидев меня.

А я вцепилась в Моцарта и зарыдала.

Я плакала, когда Жанна, ветеринар, что в замке у Марго принимала роды Моны, объясняла, что нужно несколько дней подержать Перси на строгой диете. Ей первой позвонил Антон, но она смогла приехать только к утру.

Плакала в машине, обильно смачивая слезами собачью шесть. Оказалось, Перси усыпили на время, чтобы сделать все нужные процедуры. Но у меня никогда не было собаки, я в этом ничего не понимала. Главное, что его спасли.

Я плакала в лифте. Прижимая его к себе.

Плакала, когда пошла в ванную, чтобы смыть с себя эту ужасную ночь.

И сквозь пелену слёз ещё видела… тюбик с зубной пастой… кран… шампунь…

Какое-то время сознание выхватывало из тёмной пелены перед глазами какие-то предметы. Но потом всё словно пропало.

Я очнулась, сидя на полу в душе, обнимая колени.

Очнулась, потому что перестала литься вода.

— Я себе не прощу, если ты обваришься или простынешь, — подняли меня сильные руки Моцарта.

И я даже не охнула, что голая, когда он закутал меня в халат. Отнёс на кровать. Укрыл одеялом. И лёг рядом.

Меня трясло. Нервно. А может, вода всё же была ледяная. Даже Перси, что как ни в чём ни бывало растянулся передо мной, не мог меня согреть.

— Знаешь, а я ведь не хотел его брать, — прижался Моцарт к моей спине всем телом и, положив сверху руку, потрепал за ухом Персифаля. — Я только переехал в эту квартиру. Пустую, огромную, неуютную. Места себе в ней не находил, не мог даже спать, когда вдруг приехала Марго и его привезла. «Мне плевать, — ответила она на все мои возражения. — Ему есть где жить, он не бездомный, но ему нужен друг. И тебе нужен друг. Просто прижимай его к себе покрепче», — вот и всё, что она объяснила и уехала.

— Прижимать? — переспросила я, едва унимая дрожь в зубах.

— Вот так. — Сергей просунул подо мной вторую руку и обнял так крепко, что трудно стало дышать.

— Я не сразу понял, что это было прямое указание что делать, а не её язвительная ирония. В первый день я думал свихнусь. Этот уже взрослый двухлетний пёс весь день бегал по дому как щенок, всюду совал свой мокрый нос, крутился волчком, тявкал, из-за всего беспокоился и ни разу не то, что не прилёг, даже не присел. Водички похлебает и дальше носится, тявкает, скулит. Я так устал, что к утру просто затащил его на кровать и сгрёб в охапку с желанием, если не придушить, то хотя бы заткнуть. И он вдруг затих. Я сам не заметил, как заснул. И на следующий день так же, только я уже догадался скрутить его пораньше. И на следующий. А потом я позвонил Марго и узнал, какая с ним приключилась беда. Он был самым храбрым щенком в выводке. Просто совершенно отмороженным, смелым, бесстрашным. Марго потому его и оставила. Таким он и вырос. Но месяц назад на участок пришла лиса. Он кинулся с ней сражаться. И она его сильно потрепала. Раны, конечно, залечили, но вот с психикой оказалось сложнее. Он стал из-за всего нервничать, потерял уверенность в себе.

— Вот этот самодовольный парень, был неуверенным в себе? — почесала я Перси за ухом. Он лениво зевнул.

— Ты тоже перестала дрожать, чувствуешь? — ослабил Моцарт свою бульдожью хватку, но руки всё равно не убрал.

— Так это медицинский приём? — удивилась я.

— Тугое пеленание, — кивнул Моцарт, выдохнув мне в макушку. — Как для младенцев. Можно прижимать к себе, можно придавить собой, а ещё собак иногда обматывают эластичным бинтом. Не знаю, почему так работает. Но оно работает. Так я засранца, конечно, приучил спать с собой. Но ведь помогло. Он поправился. Правда, я его уже не отдал. Не смог.

— Прости меня, — я выдохнула в подушку, не зная, к кому из них я сейчас обращалась больше: к Перси, или к его хозяину. Но ответил мне второй.

— Тебе не за что просить прощения, славная моя. Моя сильная, храбрая, отважная девочка, — он погладил меня по щеке и вздохнул. Я задержала дыхание, боясь дышать. Я остановила бы сердце ради того, чтобы не пропустить ни слова, но от звука его голоса оно, наоборот, разгонялось как сумасшедшее. — Увы, плохое иногда случается, — обожгло меня его дыхание. — С собаками, с детьми, с близкими. Это жизнь. Не всегда мы бываем правы. Не всегда поступаем правильно. Иногда мы просто не знаем, как поступить. Но ты всё сделала верно. Сделала всё, что могла. Всё, что в этой ситуации зависело от тебя. Я не позволю тебе чувствовать себя виноватой. Я знаю, как тебе было одиноко и страшно. Знаю, что никого не было рядом. К сожалению, а может, к счастью, нам не дано знать зачем на нашу долю выпадают те или иные испытания. Мы не можем знать по силам ли они нам. Но это мы можем — обнять кого, кто в тебе нуждается, крепко-крепко и сказать: я рядом. И я буду держать тебя крепко-крепко и не отпущу, пока нужен тебе. Ты не одна, моя девочка. Не одна. Я — рядом.

— И я рядом, — обняла я его руку. Такую большую, сильную, горячую. Потёрлась о гладкую кожу щекой. — Если я вдруг буду тебе нужна. Если вдруг ты решишь, что оно того стоит. Я с тобой, чудище моё ненаглядное. Я — с тобой. И боюсь, тоже привыкну спать в твоей постели, — я улыбнулась, изо всех сил стараясь снова не расплакаться.

Моцарт засмеялся, и погладил меня по щеке.

— Может, я именно этого и хочу? Только не грызи мои туфли. Чудище это очень не любит. И мы подружимся.

— Он и туфли грыз? — возмутилась я.

— У-у-у, он был такой засранец! Ни стыда, ни совести. Однажды мы пошли гулять…

Не знаю рассказывал ли он мне всё это. Или большая часть историй мне приснилась — я проснулась к вечеру, когда их обоих рядом уже не было: ни Сергея, ни Перси.

Проснулась вся в поту от странного сна, где я, кажется, занималась любовью. Или не я. Но моё тело до сих пор дрожало, грудь болела от возбуждения, низ живота тянуло, между ног стало мокро, пульсировало, жгло. Но это было так приятно, остро, горячо и сладко, что я хотела в этот сон ещё. Хотела не одна. И даже не в сон…

Чёрт! Тяжело дыша, я откинулась на подушки. Закрыла глаза. Что-то было в этом сне ещё. Память сопротивлялась, не желая разлучать тело с ощущением незнакомого блаженства, но всё же сдалась.

…Яркое утреннее солнце. Целестина, что прислонилась спиной к двери машины, подставляя лицо лучам. Антон с красными от недосыпа и слёз глазами. А потом….

Я ахнула и резко села. То ли сраженная увиденным, то ли от того, что открылась дверь.

— Привет! Рад, что ты проснулась, — Моцарт придержал дверь ногой. В руках он держал переносной столик с едой. А в авангарде процессии бежал Перси.

— Завтрак в постель? Мне? — опешила я.

— Скорее ужин. Вечереет.

Моцарт помог мне удобно сесть. Поставил на колени поднос.

— Я, конечно, тот ещё кулинар, но, кажется что-то вроде горячих бутербродов у меня получилось.

Матрас заскрипел, когда он сел рядом.

— Выглядит чудесно, — оценила я по достоинству многослойные пирамиды с колбасой, солёными огурцами, ломтиками помидора и запечённым сыром сверху. А это что? — удивилась, увидев прислонённый к вазочке с цветком бархатца конверт.

— Это… тебе. — Я готова была поклясться, что Моцарт слегка смутился.

— Письмо?

— Только сейчас не читай.

— Ладно, — покрутила я в руках заклеенный наглухо пакет из жёлтой почтовой бумаги. На нем была написана цифра один и всё. — А когда?

— Потом. Ты поймёшь. Потом, когда у тебя будет много вопросов. Поэтому я решил отвечать на них уже сейчас. По одному за раз. А пока можешь складывать их куда-нибудь. Например, сюда, — он вытряхнул что-то и подал мне пустую обувную коробку.

Я положила в неё конверт. Он закрыл крышку.

— Ешь, а то остынут.

Моцарт пригрозил Перси, что уже нетерпеливо топтался рядом и принюхивался, и снова сел рядом.

Я бы соврала, если сказала, что ела что-то вкуснее, когда с хрустом надкусила сочный бутерброд. Но когда четыре голодных глаза смотрят не отрываясь, и два горла дружно сглатывают слюну…

— Угощайся, — протянула я Сергею бутерброд, а Перси — один из заботливо положенных для него на краешек салфетки кусочков постного вяленого мяса. Улыбнулась, скрестила руки. — Главное, не перепутать.

— Давай по очереди, — Сергей откусил рядом с моим укусом и развернул бутерброд мне.

Крошки сыпались на кровать. Соус пачкался и капал. Но кого это волновало, когда было так весело. Он облизывал мои грязные пальцы, я вытирала его колючий подбородок, а Перси, задрав морду, от восторга даже не лаял, громко «пел».

— Мне показалось или ты во сне стонала? — спросил Сергей, стирая салфеткой пятно от соуса с покрывала. — Приснилось что-то плохое?

— Нет, нет! Просто дурацкий сон, — уверенно покачала я головой и (чёрт! чёрт! чёрт!), конечно, густо покраснела.

Он мог бы сделать вид, что не заметил, но настойчиво смотрел исподлобья, пока мне хотелось провалиться сквозь пол.

— Надеюсь, я там был, — улыбнулся он, а потом посмотрел в телефон. — Какое сегодня число?

— Во… восемнадцатое августа. Кажется, — прикусила я губу.

— Как время бежит! Ну пусть наш первый с-с-с… семейный праздник будет восемнадцатого, — подмигнул он.

Наш первый праздник. День, когда мы не потеряли Перси. День первого письма.

День, когда он сказал: я рядом, и услышал моё: я с тобой.

День, с которого всё изменилось.

Зримо. Ощутимо. Безвозвратно.

День, когда Моцарт стал другим.

— Проклятье!

Я услышала возглас Сергея в открытую дверь ванной. Я наносила на губы блеск: мы собирались ехать в аэропорт встречать моих родителей. А Моцарту за пять минут до этого доставили конверт.

— Что случилось? — я вышла. Подняла с полу брошенный лист, положила на комод, но даже не заглянула: если сочтёт нужным, расскажет сам.

— До последнего надеялся на отрицательный результат. И зря, — подхватил он пиджак. — Ты готова? Мы опаздываем, — пока натягивал его на плечи, скользнул по мне взглядом. Тепло улыбнулся.

Да, он мне тоже нравился в этом наряде: серый шерстяной пиджак поверх тонкого чёрного пуловера с капюшоном и чёрных джинсов очень ему шёл. Глаз не оторвать! А я знала, что ему понравится моё платье в цвет глаз и тонкое пальто. Пальто тем, что оно тёплое: заботливый мой. Платье тем, что в цвет глаз: он сам его выбрал, эстет!

— По дороге расскажу, — кивнул он.

И я думала не коснётся, пропуская меня вперёд, но нет — положил руку на моё плечо и до самой машины его не отпускал.

Тяжесть его рук словно стала обязательным атрибутом, что прилагался теперь к моей новой жизни и одежде. В чём бы я ни была: джинсах и толстовке, строгом костюме, нарядном платье или пижаме. Где бы я ни была: в гостях у заместителя губернатора, на деловой встрече в офисе «MOZARTа», в парке с Персифалем или на нашей огромной кровати — теперь ко мне прилагался Моцарт собственной персоной и тепло его ладоней.

Он ходил со мной даже на встречи студсовета в университет. Сидел в заднем ряду аудитории, закинув ногу на ногу, отрешённо тыкая в телефон, время от времени поглядывая на лежащего рядом Перси, и, чёрт побери, вызывал во мне гордость, у моих новых подруг — неприкрытую зависть, и до сих заставлял меня краснеть, когда подмигивал.

Он ездил со мной по магазинам и брал в свой офис, когда ехал туда сам.

Проводил для меня экскурсии по ресторану и гостинице. Поил кофе на смотровой площадке верхнего этажа. Знакомил со своей командой, неизменно представляя «моя невеста». И я слышала, что между собой они так меня теперь и звали: не по имени, а Невеста Моцарта. Ну, или Невеста Мо.

Я очень удивилась, когда узнала, что целыми днями он элементарно работает. Не бандитом, проворачивая какие-то грязные делишки и верша судьбы людей. А как обычный бизнесмен решает деловые вопросы: обсуждает бюджеты, ведёт переговоры, встречается с коллегами по бизнесу, клиентами, конкурентами.

И ничуть не смущается моего присутствия.

— Ты не боишься, что я скажу какую-нибудь глупость? — переживала я перед встречей с японцами. — Я ничего не знаю о культуре Азии.

— Ты думаешь я знаю? — погладил он большим пальцем мою щеку. — Это неважно. Просто будь собой. Не для чего и ни ради кого ты не должна меняться. Раз ты нравишься мне такой как есть, то пусть чёртов мир это примет или заткнётся.

Нет, в груди не ёкнуло от его «нравишься». Весь мир принимал его спортивные костюмы с вытянутыми коленками и бритую башку, нравилось тому миру или нет — Моцарту на это было плевать. Но от его пальцев, приподнимавших мой подбородок, я ещё не научилась не замирать.

Не знаю, как мы перешли тот ров, в котором было столько отчуждения и неприязни, глупых претензий и нелепых обид, но я чуть не убила его собаку, а он протянул мне руку и перевёл на ту сторону пропасти, заставив закрыть глаза. Конечно, он был мудрее, сильнее, взрослее. Уверенный в себе, умный, ироничный. Но думаю, его секрет в том, что он за всё брал ответственность на себя. И ничего не боялся. Просто шёл и решал, если возникала проблема. Брал и делал. Обещал и выполнял.

Если бы мне пришлось писать сочинение на тему что для меня настоящий мужчина, я знала кого опишу. И знала, где остановлюсь и поставлю многоточье…

Наша свадьба. Шагнём ли мы дальше? Станем ли близки, как он обещал? Хотел ли он той близости так же, как хотела её я? Или он добьётся чего хочет, и мы расстанемся? Знать бы ещё чего он на самом деле хочет. И что я для него? Всё ещё его проект или нечто большее?

Я украдкой вздохнула, когда он пристегнул меня в пассажирском кресле: сомневаюсь.

Он был как океан, могучий, бескрайний и опасный. Но этот безбрежный океан однажды заботливо доставит к берегу пугливую маленькую шлюпку, обмирающую от ужаса на его необъятных просторах и отползёт в свои чертоги с отливом, чтобы жить дальше без меня: носиться штормами, крушить корабли, сносить с лица земли города. Разрушать. Пениться. Бушевать. Вздыматься волнами. Разражаться бурями. Топить в своей ярости, страсти, любви…

А я навсегда сяду на мель в грёбаной френдзоне. А точнее, буду сушить ласты на берегу.

Да, он стал многое мне рассказывать, многим делиться: о себе, детстве, маме — рассказывал обо всём на свете, если я спрашивала. Да, везде придерживал меня, словно я чёртова фарфоровая статуэтка и могу нечаянно разбиться. И постоянно держал под прицелом своих серых пытливых глаз. Был мил, терпелив и внимателен. Не просто поднимал, неприлично баловал мою самооценку, поощряя, — да что там! — откровенно мной восхищаясь! Но, в наших отношениях мы ни на шаг не продвинулись в ту сторону, что теперь так привлекала меня. Даже хуже. Мы словно поменялись ролями: теперь он запирался в ванной, а я в робкой надежде, что ему изменит его чёртова несокрушимая выдержка, оставляла дверь открытой.

Только одно давало надежду: каждый раз, когда мне казалось, что он вот-вот дрогнет и сорвётся, в обувной коробке появлялся новый запечатанный конверт.

Моё ненаглядное чудище словно и меня проверял на прочность.

Но никогда не обсуждал со мной свои чувства.

Впрочем, о том, что происходит тоже помалкивал. Хотя я точно видела по его хмурым бровям и напряжённым желвакам, слышала по гневному тону и матам, что неслись из-за закрытых дверей в телефон, что не всё гладко. Со мной из своих текущих дел он говорил только о подготовке к свадьбе, приёмах, что мы посещали, и… об Антоне.

Нет, мне безумно нравились наши новые отношения с Моцартом. Но всё то время, когда его не было рядом, со мной был Антон, которого, зуб даю, Мо подсовывал намеренно. Хоть это было лишне. С Бринном мне и так было интересно. Легко, комфортно, непринуждённо. Весело. Я сама старалась делиться с ним каждой новостью и видеться чаще. А с того дня, как узнала, что его фамилия Бринн, я его даже Антон почти перестала называть. Он стал Бринн. И сейчас, когда я словно застряла с Моцартом на нейтральной полосе, Бринн был нужен мне как никогда.

К счастью, мы уже перешли на тот уровень откровенности, когда стали обсуждать очень интимные темы. У нас появились даже свои секреты, очень личные. Но чёртов Моцарт как та собака на сене: и сам не ам, и другим не дам, всё портил.

Особенно своими вопросами:

— А девушки у него были? Или этот ботаник ещё девственник? Ты спросила? Почему нет? А сколько? А сколько ему было лет, когда случился его первый сексуальный опыт?

— Может, ты сам будешь с ним встречаться? — не выдержала я. — И заодно обсудишь с кем лучше лишаться девственности и когда.

— Не, я не могу, я же научу его плохому. Или что-нибудь сломаю нечаянно. А он твой парень, — коварно улыбался Мо, — он должен быть хорошим и… целым.

— Он мне не парень. Мы друзья, — в сотый раз, сцепив зубы, рычала я.

— Не понял. Ты же сама сказала, что будешь с ним встречаться.

— Нет, это ты сказал, что он тебе нравится больше, чем Артур.

А что ещё я могла возразить? Спорить с Моцартом было бесполезно, если он так решил. Чёртов мазохист мне усердно навяливал Антона в бойфренды, хотя явно бесился, когда видел нас вместе, пусть вида и не показывал. Мы оба с Антоном это понимали. И стали близки именно потому, что это обсуждали. Я страдала, что Моцарту совсем не нравлюсь, Бринн успокаивал, что это не так. И, может быть, я не стала бы так отчаянно сопротивлялась давлению Моцарта, и хоть для вида изобразила, что увлечена Антоном: пусть наслаждается, упивается своей ревностью, если она ему так нужна. Но, кроме того, что в моём сердце Моцарт всё равно был один, на то были и другие причины, почему я так не делала.

Ну не могла я сказать Моцарту, что у Бринна есть девушка.

И Антон такой счастливый в последние дни не потому, что с ним встречаюсь я. А потому, что в отличие от меня, у него есть сексуальная жизнь. Полноценная. Реальная. А не сны с оргазмами. И есть секрет, за который Моцарт может оторвать ему башку. Я сама узнала странно и случайно. Но теперь мне приходилось его хранить.

Антон, кстати, был прав: Моцарт прислушался к моим советам. Мы не пошли на благотворительный бал и вычеркнули из графика всё, что мне не понравилось. Но зато посетили две чудесных выставки и закрытый показ частной коллекции предметов искусства, на который даже приглашения не высылают, приходят только те, кто знает друг друга лично.

Жаль, что эти «выходы» с Мо были строго в рамках договора, что я обещала свято соблюдать и выполнять.

Но ещё больше жаль, что он меня ни разу даже не поцеловал!

По-настоящему, не в щёку! Чёртов Артур и тот зашёл дальше. А я не целовала Артура каждый день на ночь, не спала, прижатая его рукой и не просыпалась от его взгляда.

Губы Моцарта дрогнули и растянулись в улыбку под моим взглядом.

Мы стояли на светофоре.

— Нет, — сказал он и повернулся.

— Что нет? — переполошилась я.

Я не пила. И была уверена, что не говорила вслух. Я всего лишь задумалась. Но и он молчал всё это время.

— А о чём ты сейчас думала? — приподнял он одну бровь, изучая меня.

— Не знаю. Ни о чём. Неважно, — смутившись, отвернулась я к окну.

— Ясно. Обо мне, — усмехнулся он. — Так вот, о чём бы ты ни подумала, это не так.

— Ты не любишь водить машину? — выкрутилась я. Вернее попыталась выкрутиться, потому что Моцарт засмеялся.

— Я люблю водить машину. Байк, катер, вертолёт. Люблю скорость, драйв, адреналин. Но сейчас ты думала не об этом. И я почти уверен, что знаю о чём.

Светофор сменился. Машина тронулась с места, но он так резко вывернул руль и остановил джип в кармане, что нас оглушили звуки клаксонов. Отстегнул меня. Отстегнулся сам. А потом перегнулся и подтянул меня к себе.

— Моя маленькая славная девочка, — сказал он прямо в мои губы. — Я дал ответ на твой вопрос. Что бы ты ни надумала в своей хорошенькой светлой головке. Что бы тебе ни показалось сейчас, когда я держу тебя так близко, буквально за руку, ничего не изменилось. Я не бросаю слов на ветер. Я всё тот же. У нас просто договор. Не роман.

— Неправда, — пыталась я освободиться. Безуспешно. — Всё изменилось. И постоянно меняется. Я не слепая, не глухая и не глупая, — всё же немного отстранилась я, чтобы на него посмотреть. — И я не хочу встречаться с Антоном. Я хочу встречаться с тобой. Он классный, умный, симпатичный. Но он не ты. Ты — лучше! Ясно? А ещё знаешь, что?

— Что?

Он изумлённо поднял одну бровь, ослабил хватку. И я этим воспользовалась.

Обвила руками его шею, и сама поцеловала.

Он замер под напором моих губ. Закрыл глаза и едва заметно дёрнулся. Но не ответил. Не повёлся. Не дрогнул.

— Вот что, — отступила я, готовая расплакаться. Моё очередное фиаско.

— Ах это! — усмехнулся он. — Это не то, о чём ты думаешь.

— И о чём же я думаю? — принялась я зло пристёгиваться. Но даже это у меня не получилось.

— Ты думаешь, что я бабник, — мягко забрал он у меня пряжку и защёлкнул сам. — И раз мне всё равно: когда, где и с кем, то почему бы не с тобой. А если ты так близко, а я ни разу даже не попытался, то либо ты мне не нравишься, либо я считаю тебя слишком юной даже для того, чтобы поцеловать. Но это не так.

— Нет? — усмехнулась я.

— Нет, Жень, — развёл он руками. — Тебе не кажется, что мы с этого начали? Нет.

— Я тебе нравлюсь?

— Можно, я не буду отвечать на этот вопрос? — улыбнулся он.

И хотела бы я сказать «нет», но он ведь всё равно не ответит.

— Поехали, — улыбнулась я, отворачиваясь. — А то опоздаем.

— Да, моя принцесса, — склонил он голову. — Слушаю и повинуюсь.

Я посмотрела на него украдкой, когда машина снова набрала скорость.

— А ещё знаешь, что? — тут же спросил он, причём с моей интонацией. — Ты поймёшь, как сильно они отличаются, когда он будет: то, что у нас сейчас и то, что называют «роман».

— А он будет? — воодушевилась я.

— Я разве сказал со мной? — делано удивился он.

И как у него это получалось? Когда казалось всё безнадёжно испорчено, взять и всё наладить? Он как котлета с пюрешкой, что может исправить любой плохой день, со слогана одной известной закусочной.

Моя котлетка.

Я с трудом сдержала улыбку, и снова потянулась к его лицу. Он даже не отпрянул. Вот же выдержка у человека!

— У тебя блеск, — вытерла я его губы, испачканные моей помадой. И напомнила: — Ты хотел мне что-то рассказать по дороге.

— Это снова про Антона, — посмотрел он хитро. — Но, может, после этого ты передумаешь и захочешь большего?

— О, боги! — закатила я глаза. — Да, захочу с ним роман. Моцарт, ты невыносим!

— Обещай хотя бы попробовать.

— Да не могу я! — не выдержала я его пытку молчанием. — Я точно знаю, что тебе это не понравится, но у него уже есть девушка. Понимаешь? Он влюблён не в меня. Мы — друзья, повторяю тебе в сотый раз. Так что ты хотел сказать?

— Он мой брат, Жень, — выдохнул Моцарт.

— Что? — не поверила я своим ушам и вытаращила глаза.

Он тоже выглядел слегка обескураженным.

— Ты слышала, — задумчиво произнёс он. — Антон мой единокровный брат.

— Значит мне не показалось? — покачала я головой, приходя в себя.

До аэропорта оставалось ехать не так долго, к тому же Моцарту позвонили, и он успел рассказать мне только, что у них с Бринном общий отец.

Сейчас Мо держал меня за плечи, словно отгораживая собой от других встречающих, что толпились в зале ожидания, но я до сих пор была в шоке. И у меня было столько вопросов, но как назло рейс уже совершил посадку: с ними придётся подождать.

— Показалось что? — переспросил он.

— Что он похож на тебя, — я прикусила губу, промолчав, что особенно похож на ту фотографии, где Сергею двадцать.

В тот день, когда Перси чуть не умер, мы загорали с Антоном на крыше. Он разделся по пояс, завязав рубашку на бёдрах, и я не могла оторвать от него глаз, пока он размахивал клюшкой, играя в интерактивный гольф на большом экране. Справедливости ради, я пялилась на него только потому, что он похож на Моцарта, а не потому что Антон — это Антон. А это совсем другое.

— А он похож? — удивился Сергей и в его голосе слышалась такая знакомая усмешка. — То есть можно сказать, что он почти как я, только моложе на двадцать лет?

— Это намёк? Моцарт! — ударила я его, не глядя, по каменному бедру. Чёртов качок: чуть руку не осушила. — Он похож. Но не ты. Не ты!

— Увы, — хмыкнул он и улыбнулся. — Теперь не знаю, как ему об этом сказать, чтобы не умер от восторга. И ты должна отбить его у этой бабы. Кстати, кто она?

Ага, сейчас! Так я тебе всё и выложила.

— Ты же Моцарт! Один звонок… — съехидничала я, покачнулась и прижалась к нему спиной: какой-то мужик толкнул меня и влез, загородив обзор.

— Эй, — окликнул его Сергей. И не знаю, каким взглядом одарил, когда мужик обернулся, но тот кивнул и так поспешно ретировался, что я хотела крикнуть: Все видели? Все? Это мой будущий муж, ясно? В такие моменты я завидовала сама себе.

Наверно, ими стоило просто наслаждаться. Пока он рядом. Пока он словно мой паж или большой мускулистый фей. «И пока у нас не начался роман», — съязвила я и улыбнулась. Чёрт, я была искренне рада за них с Бринном. Это же здорово: брат! А ещё его «это не так» и «можно я не буду отвечать» вселяло надежду.

Ну почему я не могу так же придерживаться данного слова?

Нет, я всё так же его люблю. Даже сильнее с каждым днём. Я от него просто без ума. Но я решила, что буду довольствоваться малым, любить его даже без взаимности, и уже закатила скандал, что он меня не целует. А он сказал: после свадьбы. И, чую, ведь дождётся своего «после свадьбы». Может быть. Потому что ещё он сказал выбирай: или ты, или твоя сестра.

Если мне и правда придётся выбирать, конечно, я знала, что я выберу. Но вспомни чёрта…

— А ты уверен в вашем кровном родстве? — обернулась я и замерла: в нескольких шагах от нас стояла Александра.

— Как никогда, — кивнул Моцарт, ещё ничего не замечая. — Уверены и Элька, и тест ДНК, который я только что получил. И даже не знаю, кто из них надёж…

— Привет! — прозвучал голос моей сестры.

— Что ты здесь делаешь? — возмутилась я, когда Моцарт осёкся на полуслове.

— То же, что и ты, — хмыкнула она. — Встречаю родителей. Привет, милый!

Милый?! Я пожалела, что стою спиной и не вижу его лица. Я пожалела, что не единственный ребёнок в семье. И о том, что не сказала ей о своих чувствах, а теперь она позволяла себе подобные обращения к моему будущему мужу — тоже. Я пожалела даже, что у меня в руке нет чего-нибудь тяжёлого: запустить бы ей в голову. Когда Моцарт сказал:

— Отойдём, — кивнув ей и наклонился ко мне. — Я сейчас. Не скучай!

Они пошли куда-то вглубь зала. А я словно резко осиротела. Сзади толкнули. Сбоку ударили сумкой. Противный мужик словно только этого и ждал — снова влез передо мной. Но мне было всё равно: я смотрела в другую сторону. И так выкручивала шею, пытаясь понять о чём они говорят, что совсем забыла зачем вообще сюда пришла.

— Солнышко! — мамин голос заставил меня обернуться.

— Мам! — обрадовалась я, раскрывая для неё объятия. — Привет! С приездом!

— Здравствуй, моя девочка, — погладила она меня по спине, а потом отодвинула, чтобы посмотреть. — Ты как?

— Супер. А ты? — всматривалась я в её лицо.

— Хорошо, — натянуто улыбнулась она.

Я напряглась. Что-то не так.

— Привет, пап! — кивнула отцу, застывшему статуей за маминой спиной. И его посеревшее и осунувшееся лицо только подтвердило мою догадку.

— Мам, что случилось? — отступила я назад с прохода, чтобы не загораживать другим прибывшим пассажирам дорогу.

— Ничего, ничего, — засуетилась мама. — По крайней мере точно ничего срочного, чтобы обсуждать это прямо здесь. Едем домой? — она оглянулась на папу, но вдруг воскликнула: — Мишенька, дорогой!

Я сглотнула, когда мама вскинула руки, чтобы обнять зятя.

И ещё раз сглотнула резко пересохшим горлом, когда мама кинулась обниматься с Сашкой, а её муж крепко пожал руку Моцарту. И они на этом не остановились: принялись беседовать как два старых знакомых.

Рядом с высоким спортивным Сергеем Михаил Барановский выглядел круглым бочонком на треугольной подставке: в зауженных книзу брючках со стрелочками его небольшие ножки казались особенно короткими. Но успешного политтехнолога и мужа моей сестры это явно не смущало, что он неказист. А уж Моцарта тем более.

Он смеялся с господином Барановским, а Сашка болтала с мамой, когда я обернулась к отцу и вдруг увидела его дрожащие губы.

— Пап! Что случилось?

Он обнял меня порывисто и заплакал. Не в голосину, конечно, не навзрыд, но скупые мужские слёзы — это всегда страшно. А слёзы моего сухаря отца — особенно.

— Прости меня, — поспешно вытирал он покрасневшие глаза рукой. — Прости, солнышко.

— Пап, не надо, пожалуйста! — голос резко сел. — Только не расстраивайся из-за меня. У меня всё хорошо. Всё правда очень хорошо. Тебе не о чем переживать. И не за что просить прощения.

Я не знала чем он расстроен. Не знала, как его утешить. Но что зал прилёта — не самое лучшее место для выяснения отношений — это я знала наверняка.

— Поехали, поехали! — поддержала меня мама. — Дома поговорим.

— Да, сейчас, — отступила я на шаг. — Я с Сергеем. Он сам за рулём.

— Ой не надо было беспокоить Сергея Анатольевича по таким пустякам, — начал было отец.

— Никакого беспокойства, Игорь Вениаминович, мы же, считай, родственники, — подхватил Моцарт мамин чемодан. — С приездом!

Господином Барановский меня тоже обнял. Крепко, по-родственному. Как бы ни относилась к нему Сашка, мы с Михаилом ладили, а он пребывал в благодушнейшем настроении и, видимо, до сих пор счастливом неведении. Они вчетвером ушли вперёд, а мы с Моцартом отстали.

— Что ты ей сказал? — спросила я мрачно.

— То, что должен был сказать сразу.

Я встала колом, как норовистая кобыла. Чёрт побери, я не сдвинусь с места, пока он не ответит.

— Она назвала тебя милый! Милый, чёрт побери! При мне! При всех! При…

Моцарт едва успел сдвинуть меня в сторону: какая-то дура, что пятилась спиной, выволакивая огромный чемоданище, чуть не сбила меня с ног. Одарив её гневным взглядом, я вскинула подбородок, чтобы продолжить свою пламенную речь, но рта раскрыть не успела… рука Моцарта скользнула по волосам, подхватывая меня за затылок, и его губы накрыли мои.

Мягко. Влажно. Нежно. Очень чувственно. И чувствительно. Но так недолго, что горячая волна, что поднялась откуда-то снизу живота, только качнула меня в его объятия, но не накрыла с головой. Не успела.

— Так лучше? — смеялись его глаза, когда он отстранился.

— И это всё, что ты можешь сказать? — я его оттолкнула. — Ты поцеловал меня только затем, чтобы заткнуть?

— Нет, — Моцарт сжал мою шею в сгибе локтя, привлекая к себе. Шумно вдохнул запах моих волос. И когда мы уже вышли на улицу, «сдался» под моим укоризненным взглядом. — Не только.

Я взмахнула руками, давая понять: так я слушаю.

— Хочу ещё, — широко улыбнулся он.

Получил кулаком в плечо. Застонал, прижав к себе ушибленную руку с мученическим выражением лица, словно я её прямо отбила. И увернулся от следующего удара.

«Боже, дети, вам сколько лет?» — наверняка воскликнула бы мама, увидев, как мы дурачимся. Но, к счастью, мы были одни, когда раскрасневшиеся и вспотевшие от беготни залезли в машину.

— Можно я тебе признаюсь? — спросила я, откинувшись к спинке.

— Если после этого мне не придётся никого убивать, то да.

— Я не хочу свадьбу. Все эти платья, церемонии, подружки, гости — это обязательно?

— Конечно, — он завёл машину. — Только ради этого всё и затевается. Чтобы пышный банкет, высокопоставленные гости, клятвы, пресса, шик, блеск. Первый танец.

Я скривилась. После того как Перси отравился чёртовыми тортами, вся эта подготовка стала мне поперёк горла. И в том, что малыш чуть не погиб я не только себя винила, я видела плохой знак.

— А что говорит Целестина? Ей не видится ничего недоброго?

— Можешь сама у неё спросить. Мне она всё равно не скажет.

— Почему?

— Потому что я не буду её слушать.

— А меня?

Моцарт многозначительно покосился. Мы уже выехали с парковки, миновали шлагбаумы, и теперь медленно в общей очереди двигались к повороту на платную трассу.

— Ну-у-у, не знаю, — протянул он.

Я обречённо выдохнула. Ладно, чёрт с ним. Я справлюсь. В конце концов, свадьба — это тоже было одно из условий нашего договора. И нечестно с моей стороны сейчас идти на попятную.

— Можно я тоже тебе кое в чём признаюсь? — спросил Моцарт, уже втиснув машину в узкий карман на соседней улице: возле нашего дома припарковаться было негде.

Он промолчал всю дорогу и я, глядя на его задумчивое лицо, не рискнула ни о чём расспрашивать.

— Если для этого мне не придётся убивать сестру, валяй.

Он засмеялся.

— Мы бы сейчас сюда не поехали, если бы я сдуру не прихватил чемодан, — показал он на мамин багаж, что даже не катил, а нёс в руке, Геракл.

— Не очень тянет на настоящее признание, но сойдёт, — остановилась я к нему лицом.

— Просто ты не знаешь куда бы мы поехали и зачем.

Я замерла, глядя на его невозмутимую рожу. О, чёрт! Это то, о чём я подумала? У нас мог быть секс? Или он опять со мной играет?

— Моцарт, если ты имел в виду…

— Женя, ну вы где потерялись? — голос моей сестры заставил меня замолчать. — Уже и ужин привезли. Он стынет, а вас всё нет.

— Нет, я совсем не это имел в виду, хоть мне и нравится ход твоих мыслей, — поцеловал он меня в лоб, когда Сашка обиженно отвернулась, словно это она весь день готовила, а не Михаил как всегда заказал еду из ресторана с доставкой, и хлопнула дверью подъезда.

Чёртов чемодан! Чёртова Сашка! Но увы, момент был упущен. И чувствую, дома меня будет ждать всего лишь очередной конверт, а не то, что я подумала. Но я бы всё равно отказалась уехать. У моих родителей что-то произошло: сейчас я нужна им здесь.

Даже не смотря, на откровения в аэропорту, в целом ужин прошёл чудесно.

Много говорили о Швейцарии. Все друг другу улыбались. И даже не делали вид, что всё хорошо, было стойкое ощущение, что всё действительно хорошо. Безмятежный Моцарт шутил. Довольный Михаил громче всех смеялся над его шутками. Мама с папой наперебой вспоминали курьёзные случаи с наших семейных поездок. Я тихо млела, чувствуя горячее бедро своего будущего мужа. И только Сашка так сжимала в руке вилку, что казалось серебро или согнётся, или расплавится. У меня было чувство: она злится, потому что Моцарт её послал. И я поймала себя на мысли, что даже согласна побыть в счастливом неведении относительно того, что он ей сказал. Ха-ха, и пусть злится.

Все ещё сидели за столом, когда мама попросила меня помочь «накрыть чай», а затем потянула в мою комнату.

— Не хочешь позвать Сашу? — удивилась я, когда она плотно закрыла дверь.

— Ни в коем случае, — тяжело вздохнула она. — Я хочу сказать это только тебе. В общем, — она сцепила руки в замок. — Мы с папой разводимся.

— Что? — потрясла я головой. — Как?

— Как все обычные люди, чьи отношения себя исчерпали, — пожала она плечами.

— Ма-а-ам…

— Знаю, знаю, что ты думаешь. Что я сошла с ума. И не надо торопиться. Надо все как следует обдумать. Но я подумала, солнышко. Я очень хорошо подумала. То, как он поступил с тобой словно что-то сломало во мне. Как он поступил со всеми нами. Нет, нет, ты не думай, что я себя оправдываю. Я виновата не меньше, что не настояла, не заступилась, не упала в ноги Сергею Анатольевичу и не отстояла тебя.

— Мам, да у нас всё хорошо с Сергеем. Сначала да, было страшно, обидно, одиноко, тяжело. Но сейчас всё более-менее сложилось. Мы ладим.

— А то я не знаю! Ты скажешь что угодно лишь бы меня не расстраивать, — всплеснула она руками. — Это ни к чему, моя девочка. Я предала своих детей. Я поступилась вашим счастьем ради своего спокойствия. И я не прошу твоего прощения, я его не заслужила. Но не успокаивай меня, пожалуйста!

— Мам, у нас всё хорошо, поверь! Он… — я не знала, как же объяснить маме, что Моцарт лучшее, что случалось со мной до сих пор, растеряно оглянулась на стол и сбилась: там лежала кожаная папка с документами на купленный отцом особняк. Я принесла её с папиного кабинета, пока тут жила и забыла вернуть. И толстые волосатые пальцы дяди Ильдара, что поглаживали эта папку, а потом мою руку моментально всплыли в памяти. — Мам, папу подставили. Ильдар Саламович тоже в этом замешан. Ему нужна была я, чтобы следить за Моцартом.

— Детка, — сочувственно покачала головой мама и шока явно не испытала. — Никто его не подставлял. Мы что куклы? Марионетки? Или тупые животные, чтобы не понимать во что ввязываемся? Мы взрослые люди. Образованные, грамотные, интеллигентные. И мы должны отвечать за свои поступки, а не искать им оправдания. Даже ты, ещё неоперившийся птенец, разобралась. И не говори мне, что отца подставили. Ты задала ему очень правильный вопрос: как он собирался возвращать долги?

— Ты подслушивала? — удивилась я.

— Это было ни к чему. Он сам мне рассказал. Но он не нашёл в себе мужества сказать тебе правду. А я отвечу. Он собирался пойти на преступление. Кражу. И для этого ему нужна была я.

— Кражу чего? — опешила я.

— Не думаю, что сейчас это так уж важно, — она тяжело вздохнула. — Экспоната из хранилища музея.

— Твоего музея? — глаза полезли у меня на лоб.

— Ну а какого же ещё! Он давно вынашивал эту идею. С тех самых пор как один частный коллекционер попросил его пригласить меня для консультации в качестве эксперта. И меня настолько поразили его уверения, что подлинники тех работ, которые в его коллекции я оценила как грубую подделку, хранятся в запасниках нашего музея, только никогда не выставлялись и даже там не числятся, что я не могла не поделиться с отцом.

— Как хранятся и не числятся? Почему? — хлопала я глазами.

В последние дни я так много слышала про музеи, их сотрудников, и частные коллекции, что это было даже не смешно.

Я искренне удивилась, когда узнала, что мать Сергея работала в том же музее, что моя мама. Художником-реставратором. Занималась в основном консервацией произведений искусства, то есть исследовала и подбирала оптимальные условия хранения.

Была не на шутку поражена, когда Антон рассказал, что его мать и вообще закончила Бирмингемский университет (тогда я, кстати, первый раз услышала фамилию Бринн, хотя, будучи студенткой, у его матери была другая, Вересова, но она и сама её поменяла, и сына записала на бабушкину. Хотя, как по мне, обе одинаково интересные). По образованию она историк искусства и арт-консультант. И до сих пор является членом Британской Ассоциации антикваров и арт-дилеров, в частном порядке занимается исследованиями наследия исчезнувших цивилизаций теперь под фамилией Бринн.

А недавно у Моцарта в кабинете я слышала, как ему докладывали об аукционном доме Бонханс и неком господине, что каким-то образом был с ним связан. Кстати, в тот день я и уговорила Сергея на закрытый показ, где большая часть коллекции как раз была приобретена через Бонханс.

Тогда я и не предполагала, что Моцарту это может быть интересно. Всё же он предпочитал консерватории, мюзик-холлы, покер, гольф-клубы, скачки, автогонки, в общем, всё что угодно только не шампанское под светские разговоры в галереях, и грозился меня когда-нибудь затянуть в Карнеги-холл в отместку за мои выставки, где он скучал. Вернее, мне так казалось, что скучал, потому что, когда я стала переживать, что его всё это утомляет, он меня успокоил:

— Во-первых, мы пришли не ради меня, а ради тебя, плюс потереться в высшем обществе. А во-вторых, я вырос в залах музея. Мне не скучно, просто после смерти мамы я стал бесконечно от этого далёк. Понимаю, видел, впитал, но как ребёнок, выросший на ферме, знает, чем кормить скот, так и я знаю: Джотто — это проторенессанс, восемьдесят процентов сюжетов на картинах — истории ветхого и нового завета, просто всему этому предпочитаю классическую музыку. Но спасибо, что напомнила: живопись — это всё же круто.

И не только живопись… Чёрт! Я прослушала часть маминых слов, поглощённая странным чувством, что в этой игре в политику, куда собрался мой бандит, словно нащупала второе дно. Снова покосилась на папку, где покоились копии архивных документов особняка княгини Мелецкой. И снова это почувствовала: есть нечто большее, другое, куда глобальнее истории с Госстройнадзором и прокуратурой.

И, кажется, мне нужен… дядя Ильдар, чёрт его подери, чтобы кое-что уточнить про этот грёбаный особняк.

— Как видишь, это сложный вопрос: почему экспонаты порой есть, но их невозможно найти. Хранятся, но, можно сказать, не числятся, — подытожила мама. — Путаница, несквозная нумерация, когда инвентарные номера присваивают одному экспонату дважды, даже трижды по разным спискам. И наоборот, когда номера утраченных экспонатов присваивают новым. Много причин.

— Утраченных экспонатов? — удивилась я.

— Да, детка. Пожары, потопы, плесень, грызуны, насекомые — всё это работает против нас, и порой ждёт-ждёт какой-нибудь шедевр реставрации или выставки, да так и не дожидается, умирает в запасниках. Но я отвлеклась. Если коротко, то этот частный коллекционер сказал твоему отцу, что будет очень щедр, если я соглашусь найти ему в архивах то самое, неучтённое — подлинники работ, что я у него видела. И озвучил такие перспективы, что они вскружили твоему отцу голову. А тут как раз подвернулся особняк, что он купил почти не задумываясь. Солнышко? — разволновалась мама, когда я вздрогнула.

Особняк! И мы снова вернулись к особняку! Я успокоила её жестом, словно у меня просто кольнуло в животе. Но сделала только хуже. Надо было хвататься за бок, а не за низ живота.

— Ты беременна? — опешила она.

— Ма-а-м! — возмутилась я. — Да с чего бы? Вас не было всего две недели! И вообще! Мы ещё даже не женаты.

— Ой, кого это сейчас останавливает! — отмахнулась она. — Да что сейчас! Мы с твоим отцом ещё не поженились, когда уже… — она снова кокетливо махнула рукой. — Если бы я по молодости сдуру не сделала аборт, из-за которого потом десять лет не могла забеременеть, вас бы у меня было трое.

— Это ты и правда зря. Это же ещё одну дочь можно было удачно выдать замуж, — горько усмехнулась я. Но к чёрту эту тему! — Нет, я не беременна. А отец, значит, настаивал, чтобы ты принесла, что просил тот коллекционер?

— Украла, солнышко. Давай называть вещи своими именами. Вынести из музея экспонат, учтённый или неучтённый — это значит украсть. И, когда отца обманули с деньгами, он уверял меня, что это отличный выход. Что это решит все наши проблемы. А мне и делать ничего не надо, — она возмущённо всплеснула руками, — только найти среди сотен тысяч предметов нужные и принести.

Я снова горько усмехнулась. А выбор действительно был. Но как-то невелик. Или жену в тюрьму за кражу. Или дочь замуж за бандита.

— Но, между нами, ты попыталась?

Она закусила губу и кивнула.

— И даже нашла. Одну картину.

— Как?!

— Не знаю. Случайно. По наитию. Или просто повезло. Но мне почему-то казалось, что я её уже видела. Очень давно. Там, где она никак не должна была находиться. Не помню уже зачем чёрт меня понёс в те запасники, куда много лет никто не заглядывал и ещё столько же не заглянет, а она стояла так, словно её ткнули поспешно, знаешь, как книги в библиотеке — на первую попавшуюся полку. Я наклонилась, чтобы её поправить, удивилась, что делает северное возрождение в советской живописи. Но тогда я была лишь молодым специалистом, чтобы задавать вопросы, подумала, что просто ошиблась и не придала значения тому факту.

— Пока не увидела эту картину снова? У коллекционера?

— Копию. И не самую лучшую. Но я и тогда не сразу вспомнила, просто что-то мелькнуло.

— И ты не сказала папе, когда нашла?

— Я кинулась искать, когда он тебя уже сосватал. В отчаянии. Ведь он только на твоём дне рождения поставил меня в известность о своём решении. И Моцарт тебя сразу забрал. Я призналась отцу уже в Швейцарии. Сказала, что сама пойду к Сергею с этой картиной и выкуплю тебя.

— Но отец и так предлагал этот вариант Сергею? — догадалась я.

Он не имел права. Он просто не оставил маме выбора, если бы Моцарт согласился. Не удивительно, что её это так оскорбило, что она даже решила подать на развод.

— Да, — прикрыла она на секунду глаза, — когда Моцарт сказал, что поможет, но деньги в оплату за свои услуги его не интересуют, сначала отец предложил ему чёртов особняк, — она в сердцах скинула со стола папку. — Но Сергей Анатольевич рассмеялся и сказал: то, что можно купить за деньги, ему тоже неинтересно. И, увы, на счёт живописи он сказал то же самое: это не про него.

— И тогда дядя Ильдар подсказал отцу предложить меня? Или Моцарт попросил меня сам? — спросила я и затаила дыхание.

— Сам, — выдохнула мама и без сил опустилась на стул. — Он попросил сам, детка.

Я пониже опустила голову, собирая рассыпавшиеся листы, чтобы она не видела мою улыбку.

— Вот только не знаю почему сказал, что для тебя так будет лучше.

— Кто? Отец? — положила я на стол папку.

— Да ну, отец! Моцарт! — выдохнула она.

— Мам! — я порывисто её обняла. Прижала к себе и склонилась к седеющей голове. — Спасибо! Спасибо за всё! И знаешь, что? Не разводись. Не стоит оно того. Тем более инцидент уже исчерпан. Мы все делаем глупости, бываем не правы, совершаем ошибки. Порой очень жестокие ошибки, которые приносят много боли. Но всё же прости его. Не уходи. Не надо наказывать себя или отца лишь потому, что кто-то считает: ты обязана быть другой, принципиальной или гордой. Ты ничего нам не должна. Ни мне, ни Сашке. Никому ничего не должна и не обязана. Не вини себя, что ты нас не защитила. Ты защищала сколько могла. Только мы уже выросли, мам. И теперь сами за себя в ответе.

— Какая же ты у меня… замечательная, — обняла она меня крепче.

— И это тоже твоя заслуга, — улыбнулась я.

— Но как же ты с этим бандитом…

— Я?! Прекрасно! Мам, я люблю его! — присела я перед ней на корточки. — Уверена, это не входило ни в чьи планы: отца, дяди Ильдара, Сашки и даже самого Моцарта. Но, если будет надо — я убью за него. Или умру. А всё остальное уже неважно. Ма-а-м! — укоризненно покачала я головой. И вытерла выкатившиеся из её глаз слезинки. — Я. Его. Люблю. Он лучше всех, клянусь. Спасибо!

— За что? — вытерла она глаза.

— За правду, — встала я, взяла со стола и прижала к себе папку. — Наверное, и я не должна была, но тоже его простила кое за что. И, кажется, только что поняла…

— Что? — проводила она меня глазами. В дверь постучали, и я пошла открывать.

— Что ты лучшая мама на свете, — подмигнула я. И распахнула дверь.

— Прости, что помешал, — уперев руку в косяк, стоял за дверью Моцарт. — Нам по… ра…

Он успел договорить, но ему же хуже, что его губы так и остались приоткрытыми на последнем «а». Что он выдохнул «ра» мне в рот. И так неудачно встал, что папка, выпавшая у меня из рук, упала ему на ногу… когда он ответил. Когда подхватил меня за шею и жадно впился в мои губы. Когда мир качнулся и исчез, стыдливо оставив нас вдвоём. В комнате полной народа. В доме, что больше не казался моим. С людьми, что больше не были самыми главными в моей жизни. Потому что теперь в ней был он.

Моя котлетка. Чудище моё ненаглядное. Мой океан. Великий и ужасный.

Такой один.

Глава 27. Моцарт

Она всё же застала меня врасплох.

Опрокинула оборону. Пробила брешь в защите.

И положила на обе лопатки. В прямом смысле.

Нет, не в доме её родителей, конечно. Хотя толкнуть эту настырную девчонку в её же комнату и отодрать засранку на кровати, где она наверняка мечтала о большой и чистой любви — был тот ещё соблазн.

Я чувствовал, как дыру в спине прожигал взгляд её сестры. Но мне было глубоко всё равно, что думает Александра Барановская, особенно после сцены ревности, что она мне чуть не закатила при собственном муже. В этот момент я мог думать только о том, как справится с чёртовой эрекцией. Этой козявке ведь невдомёк какой каменный обелиск она воздвигла в моих штанах и что я буду с ним делать. И я воздал хвалу небесам, что был в плотных джинсах, а не в любимых трениках. Треники ну просто не оставили бы ей шансов, открыв этому миру во всей красе, что я хочу эту девчонку до синевы в яйцах.

Джинсы меня спасли.

А эта дереза, довольная своей победой, на этом не остановилась.

Отрезала кусок торта, положила Барановскому на тарелку и села напротив, преданно заглядывая в глаза.

— Скажите, Михаил, это же вы занимались папиной политической карьерой?

— Да, солнышко, — улыбнулся он. — Но тебе ещё рано в депутаты.

— А если я захочу? — явно понравилась ей эта мысль.

— Если к двадцати одному году не передумаешь и накопишь достаточно денег, — благодушно засовывая в рот кусок Наполеона щурился в лучах её восторженно-заинтересованного взгляда Барановский. — Я к твоим услугам.

— Спасибо! — Женька чмокнула его в щёку. Я бы ещё добавил: ловлю на слове. Но это пока не случай Солнышка: так далеко думать наперёд. Она это и хотела услышать, и, довольная ответом, побежала собираться как ни в чём не бывало. И, кажется, я догадывался, почему.

Я ждал разговора всю дорогу. Я задницей чувствовала к чему были эти вопросы. Хотя нет, зачем мне этот барометр пониже спины, если я и так знал, что рано или поздно она догадается: не ради политической карьеры она у меня в заложницах. Впрочем, когда я говорил про власть, далеко не законодательную имел в виду. Узкий круг влиятельных людей, куда вхожа она и её семья — это не только политики. Я и сам хотел ей рассказать.

Но она что-то напевала всю дорогу себе под нос. А потом попросила заехать на набережную.

— Нет. Стой! — вдруг выкрикнула она, показывав в окно.

Я рефлекторно вдавил педаль тормоза в пол так, что застучала антиблокировочная система.

— Прости, прости, — прикусила губу на мой гневный выдох. — Купи мне шампанского. Пожалуйста! Там магазин.

— Может, потерпишь до дома? — включил я аварийку прямо посреди дороги, где джип встал колом.

— Мне надо сейчас, — сложила она бровки домиком.

— Хорошо, — я выдохнул и отстегнулся.

— Бринн тоже ругался, когда я так сказала, — крикнула она вслед, что, видимо, должно было меня успокоить, что не один я такой остолоп и настолько прямолинеен: дают — беру, бьют — бегу, кричат «стой!» — стою.

Я хмыкнул. Бринн! Спору нет, имя всё же парня простило. А Бринн… Бринн звучало гордо, ладно: интересно. Правда в тот момент мне меньше всего хотелось думать про Бринна, Антон он или не Антон. И ещё меньше я думал о нём, когда, врубив в телефоне какую-то песню про океан, Женька забралась на парапет набережной.

Разъярённая река пенилась и хлестала волнами в гранит. А она танцевала на блестящем от брызг ограждении, отхлёбывая из горла шампанское и подпевала, перекрикивая ветер.

«Детка, если ты решила свести меня с ума, то это лишнее. У меня и так от тебя сносит крышу», — стоял я рядом, натянув капюшон и подняв воротник пиджака от холода, с таким равнодушным видом, словно мне было всё равно, даже если она сиганёт вниз, хладнокровно прикидывая температуру воды и не расстегнуть ли заранее туфли.

Правда выдержал только до второго куплета.

— Ты решила самоубиться? — обнял я её за ноги и, наконец, с облегчением выдохнул.

— Нет. Но мне так хорошо, что, знаешь, в такой день не жалко и умереть, — уперев колени мне в грудь, она расставила руки в стороны и запрокинула голову, когда я закружил её на месте. — А-А-А! Мир! Я люблю тебя! Ты лучши-и-ий! Моц-а-а-арт!

В квартиру я её тоже занёс. И думал, что на этом наша аэробика с водными процедурами закончится. Она хлебнёт ещё шампанского и завалится спать, но не тут-то было.

И, когда она вышла из ванной в пижаме, ещё ничто не предвещало беды.

Но когда вместо того, чтобы лечь рядом, отставила на тумбочку ноут, в который я пялился, и, оседлав, прижала своей маленькой аппетитной задницей к кровати, — уже да.

— Я прощаю тебя за шашни с моей сестрой, но ты приговариваешься к сексу со мной, — вынесла она вердикт и сняла через голову верх пижамы.

О, чёрт!

Я поспешно закрыл глаза. Но вид её кругленьких грудок, похожих на спелые яблочки, с прелестными розовыми сосочками, тугими, аккуратными, стоящими торчком, словно выжгли у меня на сетчатке.

— Детка, — покачал я головой. Собрав в кулак всю свою волю, открыл глаза. — Нет.

— Да, — сместилась она на бугор в моих штанах.

Боже, храни толстые одеяла! Если бы не оно, у неё не было бы шансов. И хорошо, что я лежал в домашних брюках, а не в одних трусах.

— Что ты делаешь, Жень? — спросил я серьёзно.

— А на что похоже?

— Похоже на то, что я сейчас запру тебя в твоей комнате и ты будешь сидеть там, пока не протрезвеешь или не одумаешься.

— Ты меня не хочешь?

О, боги! У неё было такое выражение лица, словно она сейчас расплачется.

— Вот то, на чём ты сидишь, разве не отвечает на твой вопрос?

— Тогда сделай это.

— Нет! — я резко сел, заставив её подпрыгнуть. Придерживая рукой, чтобы не свалилась, поднял с пола брошенную пижаму.

— Серёж, давай двигаться вперёд в наших отношениях. Хоть немного. Хоть по чуть-чуть, но вперёд, — умоляюще посмотрела она.

— Давай я тебе кое-что объясню, — разворачивал я тряпку, стараясь смотреть только на забавных мишек на голубой ткани, а не на тонкие сахарные косточки её ключиц, венку, что билась в яремной ямке, персиковый оттенок её матовой кожи и вогнутый желобок, что шёл по животу до резинки штанишек. И боролся с обуревающими меня видениями того, что бы я со всем этим сейчас сделал. — Понимаешь, в сексе не бывает такого, что сегодня я тебя поцелую, завтра потискаю левую грудь, послезавтра правую, потом чмокну в пупок, а ещё через день слегка оближу твою писечку, — не особо церемонился я в выражениях, пытаясь её смутить и заставить остановиться. — Не получается, что сначала я поласкаю тебя пальцем и заставлю кончить, а когда-нибудь потом войду на полшишечки, и, если тебе не понравится, сразу выйду. И так мы будем понемногу двигаться вперёд. Нет, детка, — натянул я её чёртову рубаху и, наконец, прикрыл наготу, от которой у меня так свело в паху, что я еле дышал. — Я возьму тебя сразу всю.

— Пусть, — вскинула она подбородок, преданно заглядывая в глаза. — Возьми всю.

Провела ладонями по моим обнажённым плечам, вверх по шее, обвела пальцем губы, сводя меня с ума. Остановись, Женька! Остановись, умолял я. Но её руки пошли дальше гулять по моему телу. Скользнули по груди, задевая соски. Погладили живот, пересчитали кубики пресса.

Я покачал головой и поймал её руку.

— Нет.

— Я хочу тебя.

— Это мои слова, — улыбнулся я. — Ты же не знаешь, чего просишь. Рассказать?

— Расскажи, — кокетливо дёрнула она плечиком.

— Хорошо, — я уверенно кивнул. — Будет жёстко и больно. Будет кровь. Будет нестерпимое желание заставить меня прекратить, но я не сделаю этого даже для тебя, детка, — коснулся я пальцами упругого сосочка, проступающего сквозь ткань и легонько сжал. Она приоткрыла рот, задержав дыхание. Проклятье! Я был близок к тому, чтобы сделать всё то, что говорил. — Я буду входить в тебя глубже и глубже, каждым толчком принося страдания, заставляя извиваться, бороться со мной, ненавидеть. Ты захочешь избавиться от предмета внутри тебя, на который сейчас так легкомысленно забралась, настолько сильно, что станешь уговаривать меня прекратить, умолять, плакать. Но даже тогда я не остановлюсь. Даже если тебе будет очень больно, я выебу тебя всё равно, детка. Потому что мне уже будет безразлично что ты говоришь, я сделаю столько раздирающих тебя движений, сколько нужно, пока мой хер, наконец, не выстрелит спермой поближе к твоим яичникам, чтобы дать этому миру шанс на продолжение, как было заложено природой. И только тогда блаженный спазм подарит нам обоим облегчение. Вот так это выглядит на самом деле — первый секс. Без розовых соплей, радуг и единорогов. Ты готова?

— Да, — уверено кивнула она. — Теперь я хочу тебя даже больше. Выеби меня, пожалуйста.

Чёртова девчонка! Чёртова бесстрашная девчонка!

— Нет, — подхватил я её под ягодицы и вместе с ней встал.

Ногой толкнул дверь в ванную. Вытащил из ящичка ключ, открыл вторую дверь. Откинул покрывало и положил засранку на её прежнюю кровать.

— Я предупредил.

— Ну почему? — захныкала она.

Господи, малыш, ну что тебе сказать? Как объяснить, сладкая моя, что я же тебя больше не отпущу, если попробую. Честное слово, сначала я даже не думал о тебе как о женщине, не собирался и притрагиваться. Но потом что-то пошло не так. Потом ты вернулась, и, тихо шурша шифером, у меня потекла крыша.

И меня уже не спасти. Но у тебя ещё есть время, есть шанс подумать и отказаться. Ещё есть. Потому что потом, я точно знаю, у меня на пол шишечки не получится. Потом ты будешь одна, моя и только моя. Ты не сможешь ходить, ты охрипнешь орать, ты будешь умолять меня не останавливаться или, наоборот, наконец остановиться, но я не буду тебя слушать. Я не отдам тебя никому. Не передумаю. Не отпущу. Не позволю. Потому что я долбанный однолюб, а не бабник. Грёбаный влюблённый мужик, готовый на всё ради тебя. И сраный собственник, способный убить за свою женщину не дрогнув. Но я буду сопротивляться сколько могу этому желанию и дам тебе выбор пока есть шанс, что я всё же залатаю чёртову крышу и не дам себе забыть, что тебе восемнадцать, а мне уже сорок.

— Потому что ты пожалеешь об этом, когда протрезвеешь, — ответил я, подавив вздох. — А ты пьяна.

— Ну и что? — она села и обвила мою шею руками. — Не любишь пьяных баб?

Я неопределённо пожал плечами. Не настолько, чтобы меня остановил глоток шампанского. Но воспользоваться этим я бы себе ни при каких условиях не позволил.

— Ты кажешься себе смелой, но на самом деле готова навредить сама себе, лишь бы доказать, что ты лучше. Это всего лишь ревность, детка. Но тебе ничего никому не надо доказывать, — отцепил я непослушную вредину от себя, как плющ от стены, и убрал её руки под одеяло.

— Ты думаешь это из-за неё? — сверлила она меня глазами. — Думаешь из-за Сашки, да?

— Уверен. Спокойной ночи!

Я чмокнул бархатную щёчку, преодолел спасительные метры до ванной и закрыл дверь.

— Сергей! — Женька кинулась следом, едва я вышел. Подёргала ручку. Забарабанила кулаками. — Чёрт побери! Моцарт! Открой сейчас же!

— Утром поговорим! — крикнул я.

— Нет, поговори со мной сейчас!

Сейчас мне пиздец как нужен ледяной душ, а не разговоры. Если я срочно не избавлюсь от невыносимого напряжения в яйцах, завтра не смогу ходить.

Только кого беспокоило что надо мне: на тумбочке зазвонил телефон. И Женька услышала.

— Ну беги, беги к ней! Беги! Это же Сашка, — не спрашивала она, обвиняла.

Дьявол! Я стукнулся затылком в дверь и только что вспомнил почему до сих пор не женился. И почему так хотел, чтобы это был брак по договору. Как же я ненавижу все эти претензии, обиды, ревность, недоверие, выяснение отношений! Как же я от этого отвык!

И да, это была её сестра. Она звонила пока мы были на Набережной, но я не ответил. И вот опять.

— Откуда ты знаешь? — хмуро спросил я.

— Не у одного тебя музыкальный слух, — хмыкнула она. — Я слышала Турецкий марш, когда ты говорил ей, что заказал номер в гостинице.

— Я сам ей звонил, неправда.

— Ты не дозвонился, и она тут же перезвонила.

Чёрт! Я этого даже не запомнил. Но слушать Рондо в турецком стиле, как было бы назвать правильнее, эхом перкуссии звенящее в стенах ванной, больше не было сил, и я пошёл за телефоном.

— Я перезвоню, — едва прошло соединение, сказал я. Александру это не остановило. Пришлось перебить и рявкнуть: — Я сказал перезвоню! — и повесил трубку.

Просто пиздец какой-то! Я даже отключил звук телефона, подозревая, что она не успокоится. И с чего я решил, что она не будет закатывать истерик, не захочет большего и вообще ей нужен секс без обязательств и заморочек?

Я чуть гланды не проглотил, когда она назвала меня «милый». И разговор в аэропорту после этого был коротким и жёстким: «На этом всё. Не смей. Забудь». Но похоже «секс без обязательств с сестрой невесты» — это зловонная бомба, которую я сам себе подложил и сам же на ней подорвался. А Женька сработала детонатором. Проклятье!

Я вернулся в ванную.

— Жень!

Но сквозь закрытую дверь услышал только как её выворачивает в туалете.

О, чёрт! Малыш! Набрав в стакан воды, я поспешил к ней.

С красными глазами, бледная, Женька сидела на полу в туалете. Я опустился рядом.

— Держи!

Она кивнула, сделала пару глотков.

— Прости, — прохрипела осипшим обожжённым кислотой горлом.

— За что? — подтянув к себе за шею, поцеловал её в макушку.

— За ревность. Я больше не буду. Если надо, езжай. Я ничего не скажу.

— А если нет? — улыбнулся я. — Если всё, что мне надо, здесь, — я легонько толкнул её плечом.

Она усмехнулась.

— Это глупо, знаю, — закивала она. — Но ты, чёртов всезнайка, прав: Сашка так бесилась за столом после разговора с тобой, что я почувствовала вкус победы. Ты же сказал: выбирай или я, или она. А я хочу, чтобы я.

— Я сказал это со зла, малыш, — выдохнул я. — И злился я не на тебя, на себя. Что в кой-веки был так недальновиден. Я даже не подумал, что это станет проблемой. Клянусь, я не хотел делать тебе больно. Не хотел вставать между тобой и сестрой.

— Понимаю. Я не имела права на эту ревность. Ведь ты мне ничего не обещал. Ты сказал, что тебе на хер всё это не надо: сцены, сложности и сования носа в твои дела. Я помню. Я больше не буду. Можешь встречаться с кем хочешь.

— О, спасибо за разрешение, — я усмехнулся. — Но, прости, детка, если мне надо будет с кем-то встретится, я встречусь. И спрашивать не буду. Если надо позвонить или ответить — позвоню и отвечу. И даже если понадобится встретится с твоей сестрой, я тоже это сделаю. Не потому, что она твоя сестра или я хочу тебя наказать, а потому, что так надо. Просто верь мне. Иначе ничего не получится. Не секс двигает отношения. Не в моём случае.

Не в моём.

И я не мог ей этого сказать, но не просто так ходил с ней в институт и по магазинам. Брал её на работу и спал в одной постели. Я должен был понять смогу ли. Хочу ли. Не ошибся ли. Потому что с ней я до устрачки боялся двух вещей. Что это нереализованный отцовский инстинкт. Такой же есть? Из-за него я же мог привязаться к этой девочке? Это раз.

И ещё больше я боялся разочароваться. Это два.

Нас разделала пропасть в двадцать с лишним лет, но меня смущала не малолетка в постели, в конце концов она совершеннолетняя, просто секс — последнее с чем бы я стал заморачиваться в принципе. С ним всё будет в порядке, уверен. Вот только мне давно мало одних инстинктов. В женщине, что я назвал бы своей, меня куда больше привлекают ум, а не грудь. Как бы сладко с ней ни кувыркалось, этого недостаточно. Если с ней не о чем поговорить, это меня отворотит куда быстрее, чем возможность иметь её в любое время дня и ночи. Давно ушло то время, когда мне было интересно только это. Как раз лет двадцать назад. Так стоит ли начинать и давать этой славной девочке обещания, что я не смогу сдержать, и надежды, которым не суждено сбыться. Разбить ей сердце — не входило в мои планы. И до сих пор не входит.

Я погладил её по щеке.

Я влюблён в тебя, детка. Но я наступлю на горло этой песне. Я смогу. Я вырву глупое сердце из груди голыми руками, если для тебя так будет лучше.

— А если надо будет снова её трахнуть? Трахнешь? — положила она свою маленькую ладошку в мою и заглянула в глаза.

— Только если ты меня об этом попросишь, — улыбнулся я. — Ты играешь с огнём, детка. Не надо прощупывать границы дозволенного и проверять меня на прочность.

— Так дай мне повод тебе верить! — выкрикнула Женька. — Пусти меня дальше своих границ сам! Дай нам шанс!

— Я уже дал. Я тебя поцеловал.

— М-н-н? Круто! — хмыкнула она.

— Думаешь, это ничего не значит?

— Думаю, тебе пора признаться, Моцарт. Я нужна тебе. Но совсем не за тем, чтобы оказаться при политике и власти, или в узком закрытом кругу недобитой интеллигенции, — Она выдержала многозначительную паузу. Я успел подумать обо всём за эти несколько секунд. В том числе и о том, что она куда умнее, чем кажется. Когда, наконец, она решилась: — Я нравлюсь тебе сама по себе.

— Чёрт, ты меня раскусила, — лукаво улыбнулся я, прижав её тёплую ладошку к своей щеке. Но готов поклясться: что-то плескалось в глубине её ангельских глаз. Притворство? Коварство? Секрет, что она решила скрыть? — Именно в этом я и хотел тебе сегодня признаться, — не остался я в долгу и бессовестно соврал.

— Врун! — толкнула она меня, скользнув по проступившей к вечеру щетине. Моя голова качнулась как от пощёчины.

— Лжец звучит красивше.

— А ещё красивее звучит: грёбаный ты болтун! Если бы тебе требовался депутатский мандат, ты мог бы просто заплатить. Барановский и без всякой женитьбы на мне устроил тебе такую головокружительную политическую карьеру, что президент разволновался бы в своём кресле.

— Мог бы, но это так скучно. Сидеть на полу возле толчка с мелкой дерзкой пьяньчужкой куда веселее.

— Чёрта с два я на это поведусь, Моцарт!

— А что тебя убедит? — подтянул я её к себе.

Она посмотрела на меня в упор.

— Правда.

— Хорошо. Правда в том, моя девочка, что чего бы я ни хотел, это ничего не изменит. Я буду решать бесконечные проблемы, свои или чужие. И дальше выбивать долги и зубы. А политика это, бизнес или банда — всё одно. Везде требуется железный кулак, информация и контроль.

— И у тебя отлично это получается. Я бы сказала, что ты для этого создан. Но чего ты хочешь на самом деле?

— Просто жить, — улыбнулся я и встал.

— Бла-бла-бла, дорогой Моцарт, — отставив на пол стакан, она встала следом. — Ну и как тебе верить после этого? Как безоговорочно доверять, если ты ничего не рассказываешь?

— Что ты хочешь знать, милая? — подхватил я её на руки.

— Всё!

— Всё — это ничего. Конкретнее.

— Ты даже про Антона до сих пор мне ничего не рассказал, про вашего отца, хоть и обещал.

— Раз обещал, расскажу. Но это долгий разговор, а сегодня уже поздно.

— Нет, нет, нет! — завопила она, когда, сняв с себя эту маленькую обезьянку, я уложил её всё на ту же кровать. — Я хочу спать с тобой!

— Ты же знаешь, спорить бесполезно, — закрыл я её одеялом по самое горло. — Сегодня ты спишь здесь.

Она надулась. И отвернулась, когда я сел рядом.

— Если Барановский узнает, что ты спишь с его женой, можешь забыть о политике, законодательной власти и парламенте. В какую бы палату ты ни собрался, дорога туда тебе будет заказана, — мстительно пробурчала она. А потом развернулась и села на кровати. — И знаешь зачем тебе звонит Сашка? Сказать, что будет, если она ему признается. Или сказать, что уже призналась. Муж не даёт ей развод пока она не родит и не оставит ему ребёнка. И тебя он, если узнает…

— Что? — переспросил я, видя, как она задумалась. — Сотрёт в порошок?

— Он же может? — мелькнула в её глазах тревога.

— Он может попробовать, — равнодушно пожал я плечами. — Но, боюсь, он обязан мне стольким, что я мог бы трахнуть его самого и он не стал бы возражать.

Блядь, мы серьёзно это обсуждаем? Я заглянул в её глаза. Чего же больше в них сейчас: тревоги или сомнений?

Барановский проглотит измену жены и не подавится, не сомневайся во мне, детка. Он прекрасно знает, что его жена шлюшка. Но за то, как она сосёт и сношает его страпоном, он проглотит что угодно. Вот так выглядит правда. Ты такую правду хочешь? И чтобы я рассказывал её моей неиспорченной девчонке?

Потом, когда-нибудь, может быть я тебе и поведаю, моя сладкая, что внутри семьи всё бывает совсем не так, как кажется со стороны. Что люди любят жаловаться, но при этом ничего в своей жизни десятилетиями не меняют. Что зависимые отношения — больные, но это не значит, что у них нет поклонников. Если есть палач, всегда будет и жертва. И что не приемлемо одному, другому — в кайф. Жизнь бесконечна в своём многообразии.

— Я разберусь, — кивнул я. — Как всегда. Ложись.

— Так одиноко без Перси, — вздохнула она. — Долго ещё он будет на случке?

— На вязке. Нет. Скоро уже заберём.

— Вот, даже у собаки есть секс, — снова надула она губы. — У всех есть секс. Кроме меня.

— У меня тоже нет, если тебя это утешит, — улыбнулся я. Потянулся, чтобы её поцеловать, но она отвернулась.

«Да не очень-то и хотелось, твою мать, Евгения Игоревна!» — хмыкнул я.

— Спокойной ночи! — я хотел встать, но она повернулась.

Одумалась?

— Это правда будет так больно?

Ах, мы снова об этом!

— Ну ты сравни себя и меня. Это тот случай, когда размер имеет значение.

— Покажи.

— Так, всё, — выдохнул я и начал вставать. — Вечер откровений на сегодня закончен.

— Я не шучу. Покажи, — потянула она за штаны.

— Женя! Я тоже не шучу! — схватил я её за руки. — Не заставляй меня пожалеть и передумать.

— О чём передумать? — замерла она.

— О том, чтобы двигаться дальше, мой боевой хомячок. Спи. Утро вечера мудренее.

— А ты куда? — сердито обняла она подушку. Согласилась, но не смирилась.

— Не поверишь, но у меня сегодня ещё столько дел, — вздохнул я.

И закрыл дверь.

— Я тебя слушаю, — набрал я Александру на улице.

Промозглый ветер пронимал до костей. Иван курил, стоя у машины: ждал указаний. Я ждал звонка. Посмотрел на часы и кивнул в сторону светящейся вывески бара: пока можно промочить горло в заведении, где меня никто не знает. Давненько я не ходил по чужим барам, но иногда так хотелось затеряться в толпе.

— Надо встретится, Сергей, — прозвучал в ответ Сашкин голос, всё ещё недовольный и, кажется, нетрезвый. — Это нетелефонный разговор.

Но Сергей, не милый — уже прогресс!

— Нет, встречаться нам точно не надо, — усмехнулся я. — Ты позвонила четыре раза, чтобы сказать только это? Это срочно или настолько важно?

— Это важно. Но я звонила не тебе, а Женьке.

— Тогда ты ошиблась номером, — я занял место у барной стойки.

Иван махнул бармену: мне водки, ему — воды с лимоном.

— Она не взяла трубку.

— Что-то ей передать?

— Да. Скажи, что родители разводятся. Мне отец сказал мама подаёт на развод.

— Она в курсе. Это не новость. — Женька поделилась в машине, хоть и не озвучила причин. — Что-то ещё?

— Да, но это уже тебе. Хочу предупредить, господин Емельянов… За Женьку я тебя порву, понял?

Я не удержался и заржал. Боюсь, тебе придётся встать в очередь, милая.

— Ты это серьёзно, женщина?

— Напрасно смеёшься, чёртов пиздабол. Ты сказал, что у вас только договор, и я как дура поверила, а сам!.. Я видела, как ты её поцеловал! Как она смотрит на тебя! Она же любит тебя, а ты… — Сашка издала что-то вроде злобного рычания. — Сука, сделаешь ей больно, и я мокрого места от тебя не оставлю.

У-у-у… А разговор и правда выходил за рамки телефонного. И вечер перестал быть томным. Но выдержать натиск ещё одной пьяной женщины из знатного рода Мелецких, всех как одна упрямых и похожих на гордый грифон на их гербе, я сегодня был не в состоянии.

— Давай я позвоню тебе на днях и всё же встретимся, — кивнул я бармену, наполнившему рюмку. Показав на воду в стакане, себе тоже попросил лимон.

Александра согласилась. Я отключился и выдохнул.

— Иван, тебе сколько? Тридцать два?

— Тридцать три, — скромно улыбнулся он.

— Ну тогда за тридцать три! — залпом опрокинул водку.

— Привет! — Пока я морщился и закусывал, к нему подсела смазливая, но потасканная девчонка. — Угостите даму выпивкой?

— Конечно, — кивнул я бармену. — Только если пить ты будешь где-нибудь подальше отсюда.

— Ой, да не очень-то и хотелось, — скривилась она. Забрала свою текилу и с гордым видом удалилась.

Иван молчал. Но этим мне и нравился.

Всегда собран, аккуратен, пунктуален, в дорогом костюме. Ему бы на большой экран с его английской сдержанностью, стройностью истинного арийца, голландским ростом под метр девяносто, жёсткими скулами, волосами цвета воронова крыла и синими глазами. Девчонки рыдали бы в кинотеатрах. А он — спецназ, горячие точки, охрана президента. В общем, хоть я так высоко и не метил — в президенты. И, если верить Женьке, то счастливо просрал эту возможность: ну как я без господина Барановского! Но бывший телохранитель президента у меня уже есть.

Только сейчас его сдержанность была мне в тягость.

А Патефон бы обязательно затянул: «Взгляни, взгляни в глаза мои суровыя…», оглядываясь на девчонку. Как же мне его не хватало!

Я тяжело вздохнул.

— Ты знаешь, что голландцы считаются самой высокой нацией в мире? Если в Амстердаме видишь мужика, что возвышается над остальными на голову — сто пудов местный рядом с туристами.

— Нет, — он загадочно улыбнулся. — Но их кофешопы мне нравятся.

— Горьковатый запах гашиша, — понимающе кивнул я. — Квартал красных фонарей. Пятьдесят евро за пятнадцать минут.

— Лучше сразу сто и нет ощущения, что мы куда-то опаздываем.

Я засмеялся. Мне нравился этот парень.

— С них, кстати, двадцать один процент уйдёт на налоги. А кофешоп за каждый косячок платит в казну аж пятьдесят два. Неплохо так придумало правительство легализовать проституцию и лёгкие наркотики.

— Да, — кивнул Иван. — Но этот замут с марихуаной — такая хитрая игра, — он махнул, чтобы нам добавили. — Вроде разрешена, даже без проблем можно растить на подоконнике пять кустов для себя. Но нет ни одного официального поставщика, которому было бы разрешено поставлять травку в кофешопы.

— То есть только частники? — заинтересовался я.

— Конечно. Но! Вот ты вырастил пять кустов раз, сдал. Вырастил второй — опять повезло. А денег-то хочется ещё и ещё. И вот уже на съёмной квартирке за наглухо запертыми окнами такой охотник за удачей организует маленький конопляный заводик, предвкушая барыши. Одна неприятность — подсветка жрёт очень много электричества и создаёт тепловой эффект. Но это же мелочи, по сравнению с ожидаемой прибылью.

— Но… — подсказал я, чувствую подвох.

— Но именно так полиция их и находит. Облетают район с тепловизором.

— Слушай, а умно, — хохотнул я. — Откуда ты всё это знаешь?

— Я же говорю, — скромно улыбнулся он. — Платишь сразу сотню и время проводишь с куда большей пользой.

Я успел опрокинуть ещё рюмку до того, как позвонил Шило.

А потом и встретил нас на крыльце «MOZARTa».

— Присматривай за Женькой. Жопой чую, наделает она глупостей, — похлопал я по плечу Ивана и отпустил сторожить свою спящую красавицу.

А сам поднялся в ресторан.

Сегодня его арендовало Лысое братство, так называемый Клуб лысых и состоятельных мужчин. И дам, что работали для них сегодня в эскорте, подобрали тоже недешёвых. Правда меня интересовала особенная.

И узнать её в переполненном зале оказалось нетрудно: гипс в качестве аксессуара к вечернему наряду на руке носила она одна.

— Это мы удачно зашли, — хмыкнул Шило, показав глазами на девушку.

— Удача, Андрюша, любит смелых. А мы сыграли на опережение, — ответил я на вопрос: зачем мы за ней следили. Андрей его, конечно, не задал бы и даже не собирался, это я сомневался не зря ли растрачиваю ресурсы. Но сейчас видел — не зря.

Не зря был приказ присматривать за Иванной Абрамовой. Не зря моделька написала на Артурчика Лёвина заявление об изнасиловании — дяденька Ильдар плотненько взял девочку в оборот. И что прижатый к ногтю, как раздувшийся клоп, он так быстро не смирится со своим поражением — кто бы сомневался. Не зря Иванка выбежала от него в слезах. Не зря оказалась и в моём ресторане. А чего хотел от неё Ильдар Саламович, мы ненавязчиво (ну или как пойдёт) сейчас и выясним.

Высокие скулы. Прямые чёрные волосы. Ей бы в тот квартал красных фонарей, где почему-то ни одной дамы с кудряшками или косичками, хотя сейчас может что и изменилось. Но с этой моделькой «полсотни евро — вали и трахай» не прокатит. С запросами девица. Только промашечка вышла: меня ей наверняка описали как мужика в спортивном костюме, а я сегодня был при параде, поэтому особого внимания на моё появление она не обратила. Ещё один мужик с блестящим черепом в Братстве Лысых — эка невидаль. Но в том, что в конечном итоге ей нужен я, зачем бы она сюда ни явилась, проверить как два пальца об асфальт.

— Простите, — мягко отшила она очередного претендента скоротать с ней вечерок. «Ты подумай какая цаца, — возмутился я, — она ещё выбирает». И девица вроде как собралась в дамскую комнату, когда отвергнутый кавалер развернулся, с достоинством приняв своё фиаско, и радостно рявкнул:

— Ёпть, Моцарт!

— Бук! — крепко пожал я руку чуваку, что имел, может, и невзрачную внешность, но зато громкое имя Станислав Зуевский и держал лесоперерабатывающий завод. Правда прозвище своё получил не за «дерево». И не потому, что «бука». Не был он угрюм и нелюдим. А от японского «буккакэ». Ну, нравилось Стасику кончать бабе на лицо, что тут поделаешь. А вообще хороший он мужик.

Мы обменивались ничего не значащими любезностями, пока краем глаза я наблюдал, как госпожа Абрамова, что вроде как собиралась попудрить носик, резко затормозила и заинтересовалась.

Что и следовало доказать.

И пусть я хотел подкатить сам, посмотреть, как она вот так же брезгливо скривится, а потом вдруг резко передумает, узнав кто я, но так тоже сойдёт. Так даже лучше.

— Я слышал ты жениться собраться? — перекрикивал Бук певичку на сцене.

— Так и есть, — пригласил я его за свой неизменный «столик хозяина». Познакомил с Андрюхой. И ждал: придётся проявить инициативу или госпожа Абрамова подойдёт сама.

— Поверить не могу: Моцарт женится, — забыв про неё, брызгал слюной Бук.

Но я не забыл.

— Это твоя девчонка там мнётся? — унизительно поманил я её пальцем. И угадайте, что? Ха, она даже обрадовалась!

— А, эта, — слегка смутился Зуевский.

Не смущайся, Стасик, порешаю я с ней свои дела и возьмёшь реванш.

Девица присела на краешек стула. Ля-ля, тополя… потёк разговор ни о чём.

— Сергей, а вы правда хозяин этого отеля? — кокетничала она, когда я повёл её «на экскурсию». А чего тянуть? Она привлекательна, я — чертовски привлекателен. Классика.

— Выбирайте, Иванночка, любой номер. Может, президентский люкс? — задержал я палец, прежде чем нажать кнопку этажа в лифте.

— Да, — заливалась она неискренним смехом. Прелесть какая дурочка. Нет, ужас какая дура. Или ещё точнее — продуманная сука. Неужели и правда считает себя неотразимой, а меня — тупым ослом?

Когда в тех шикарных апартаментах с неприлично огромной кроватью под номером «1221», что имели неприличную славу «для шлюх хозяина», хоть сам я пользовался ими крайне редко, мы оказались не одни, нервный смех её стал вполне искренним. Да и тот быстро иссяк.

— И чем же так провинился господин Лёвин, что ему теперь от шести до девяти строго режима? — положил я перед нервно сглотнувшей девицей копию заявления, что она написала.

— Всем! — гордо вскинула она подбородок. — Этот урод приковал меня наручниками к шесту, чтобы я не сбежала. У себя в квартире.

— Шест для стриптиза? Каков подлец! — возмутился я и кивнул помощнику.

В этот раз перед ней положили включённый диктофон.

Комнату огласили весьма сочные ритмичные звуки. И её хриплый от вожделения голос под позвякивание наручников о шест, а, может, спинку кровати, умолял Артурчика не останавливаться.

Ещё! Ещё! О! А! У!.. Я устал это слушать и выключил.

И я был зол как никогда. Плевать мне на господина Лёвина, но однажды такая же продажная шлюшка, которую я спас, пожалел, поселил у себя, и к которой пальцем не притронулся, сбежала, а через неделю притащилась к ментам вся избитая и написала заявление об изнасиловании на меня.

Привычная обида и горечь изжогой поднялись из глубины памяти. Пальцы сжались в кулаки, хрустнув костяшками. А, может, Элька, права: я не мог простить себя, а не её, потому что…

— Я… Мне… — заблеяла госпожа Абрамова.

— Да мне насрать что ты! — заорал я, сбрасывая всё со стола. — Обиделась из-за аварии и просранного контракта, решила помаять денет с сынка дипломата или тебя попросили, лживая ты дрянь. Я хочу знать, что ты делаешь здесь!

— Они посадили моего брата в СИЗО, — заскулила она. — Нашли у него травку в машине…

— Кто? — рявкнул я.

— Прокуратура. Ильдар Саламович! — ушёл её голос в испуганный фальцет. — Он обещал, что брата отпустят, если я принесу на вас компромат…

Она рыдала, кривя губы и заставляя меня поминутно отворачиваться.

Хер бы в этот накрашенный рот да по самые гланды.

— Какой компромат? — зло стукнул я ладонью по столу, прекращая этот потоп.

— Он дал мне список вопросов, которые я должна вам задать во время секса, — она суетливо открыла сумочку, всхлипывая. И в том, что секс будет, вижу, даже не сомневалась. Достала телефон, потыкала в него трясущимися пальцами и протянула экраном ко мне. — Я записала, чтобы не забыть. Он хотел, чтобы я это сняла. Хотя бы звук.

Ну надо же, усмехнулся я, и швырнул ей коробку с бумажными платками. А с огоньком эта королевишна собиралась со мной поебаться: Люблю ли я жёстко? Не против ли, если она будет орать?

— А в задницу тебя можно отодрать? — улыбнулся я сально и кивнул своими парням, чтобы очистили помещение. — А орать с хером в глотке ты умеешь?

Она уставилась на меня с ужасом.

Да, сучка, несладко бы тебе сейчас пришлось, не будь у меня других планов. Не будь я влюблён, помолвлен, брезглив и в принципе в тебе не заинтересован.

Я снова подозвал госпожу Абрамову пальцем. И она так выразительно посмотрела на ковёр у моих ног, словно слышать «на колени и соси» для неё не впервой.

— Брата твоего завтра выпустят, — приобнял я её. И сказал на ухо вкрадчиво, даже мягко, воздержавшись от оскорблений: — Но, будь добра, постарайся, чтобы ему не пришлось сидеть там снова. Уёбывай ты уже в свой сраный Лондон. Но сначала вот так же с огоньком сделай приятно моему товарищу. Иди в душ, милая, и ни дай бог моему другу не понравится.

И вышел.

— Ты на свадьбу-то придёшь, Бук? — хмуро оглядел я зал.

— Постараюсь, Мо, но не обещаю. Сам понимаешь, всё эти чёртовы дела, из-за них сам себе не принадлежишь.

— Это точно, — тяжело вздохнул я. — Ну, смотри сам. Буду рад, — положил я на стол перед ним ключ-карту от люкса. — Держи. Номер «1221». И ни в чём себе не отказывай. Отплачено.

Он поднял на меня удивлённый взгляд и пусть не спросил: «Это то, о чём я думаю?», я уверенно кивнул. И даже злорадно улыбнулся, представив, как будет стекать сперма Бука по пухлым губам и наутюженным волосам этой обычной расфуфыренной продажной шлюшки, которая возомнила себя Матой Хари.

— Мо, я твой должник! — крикнул он мне вслед.

— Ты же знаешь, Бук, за мной не заржавеет, сочтёмся! — махнул я, выходя.

Как же я был зол! Ёбаный Сагитов! Я прекрасно понял, чего он добивается и куда клонит, ещё после его откровений с Женькой в баре. Жёсткий секс. Ничего, если она будет кричать? Вот сука! Хотелось кого-нибудь убить. Или да, жёстко отодрать. Ехать домой, где, выставив попку из-под скомканного одеяла спит моя сладкая девочка, было как минимум, опасно. Но было и ещё кое-что, то самое, гештальт, что я, кажется, должен наконец закрыть, спустя семнадцать лет.

Уже в машине я назвал Андрею адрес, который не знал никто.

Глава 28. Евгения

Цветы?

Я едва оторвала голову от подушки, когда взгляд упёрся в розу. И я думала к ней будет конверт — ещё один, какой там по счёту: шестой, седьмой? — но это была просто записка.

«Не скучай. Буду завтра. М»

Где у «М» был забавный хвостик от буквы «Ц», что невольно читалось как «МЦ».

— И всё?!

Я отшвырнула вырванную из какого-то блокнота бумажку.

Он не вернулся домой. Он, хер его знает, где шлюхается. Держит меня на вытянутой руке, а я должна сидеть его ждать? Всё, хватит!

Мне есть чем заняться! Через три дня начнутся занятия — как минимум, мне нужны тетради. Ещё я могу позвонить Карине — она вернулась в город. Посидим в кафе, познакомлю её с Бринном.

Я натянула джинсы, убрала волосы в узел, плотно позавтракала, попутно изучая копии архивных документов особняка, что привезла от мамы, и… неожиданно получила отказ от Антона.

— В смысле ты занят? — включив телефон на громкую связь, возмущалась я.

И Бринн, конечно, мягко пояснил, что Моцарт платит ему не за то, что он со мной дружит, у него есть дела. Вернее, он ничего такого и близко не сказал — это я со злости так услышала слова, что он сегодня работает.

Но, может, оно и к лучшему. Прижав к себе папку, я смотрела на Ивана, что галантно открыл мне дверь машины. Теперь бы определиться куда сначала ехать.

Оказалось, Карина — вариант не на сегодня. После перелёта бедняжка ловит страшные джетлаги, её крепко накрыл десинхроз после смены часовых поясов. Канцтовары, решила я, тоже подождут: зачем покупать что-то, если не знаешь, что именно нужно.

Блин, ну зачем я такая рациональная?

Недолго поколебавшись, я назвала Ивану адрес особняка.

После вчерашних разговоров с Моцартом я поняла одно: дело не в том, что у нас разница в возрасте, а в том, что я в принципе слишком юна. Неопытна, не успела вкусить прелести жизни и молодости, а он не хочет меня этого лишать. Будь мне двадцать пять, а ему сорок семь — это многое бы изменило. Но что ж мне теперь, как тому Шарику, потом прибегать? Через год? Через пять?

И, выйдя из машины у развалин особняка, я поняла ещё одну вопиющую вещь: почему он так настойчиво «сводит» меня с Бринном. Чёрт побери, он его не боится! Как и Артура. Не считает соперником. Уверен, что Бринн не позволит себе лишнего. И неважно есть у него девушка или нет — ему всё равно никогда не быть моим парнем. Чёртов сраный хитрый Моцарт!

— Осторожно! — подхватил меня Иван, когда я чуть не навернулась с шаткой доски.

Сильная мужская рука. Знакомый запах парфюма. Не мускусно-мужской, как у Моцарта, от которого неистово тянет сношаться даже бабочек в животе. А лёгкий дымно-древесный, к которому я уже успела привыкнуть в машине. И только сейчас поняла, что так пахнет вовсе не салон.

— Это, видимо, те доски, что привезли строители, — чтобы скрыть неловкость, сказала я вслух и тут же увидела мешки. — А вот и цемент.

Стройматериалы защищали от дождя уцелевшие перекрытия второго этажа. Там же на стене я нашла и сохранившуюся часть герба. А ещё кучи мусора, экскрементов, подозреваю, человеческих — тут явно справляли нужду как в придорожном леске у трассы, — вонь, сорняки, что на щедро удобренной площади выросли по пояс, вездесущие надписи из баллончиков с краской. Я честно, не понимала, как отец повёлся на этот хлам. Хотя, а как ещё должны выглядеть бесхозные останки строения восемнадцатого века в наше время?

Но вот чего я никак не ожидала здесь найти, так это неожиданный способ досадить Моцарту.

— А вы давно работаете на Сергея Анатольевича, Иван? — охотно приняла я горячую ладонь мужчины, что помог мне спрыгнуть на землю из дыры в стене.

— Больше года, — как всегда сдержанно и загадочно улыбнулся он.

Он, конечно, и держался как всегда — скромно, нейтрально, вот только я словно первый раз увидела его потрясающие синие глаза. Обрамлённые невероятно густой бахромой чёрных ресниц, они завораживали. А ямочки на щеках! Как у Сэма Клафлина из «До встречи с тобой». Нет, как у Пенна Бэджли из «YOU» — он тоже брюнет.

— Это называется дистихиаз, — неожиданно сказал Иван.

— Что? — не поняла я.

— Двойной ряд ресниц. Такая редкая врождённая аномалия. Встречается один случай на миллион человек. Говорят, такая же была у Элизабет Тейлор, — он смутился. — Просто вы так смотрите.

— А, нет, нет, дело не в этом, — поспешно опустила я глаза. Боже, провалиться мне на этом месте! Я и правда на него пялилась. — Просто задумалась.

— Говорят, полезно думать вслух, — словно протянул он мне руку помощи.

Ему, скорее всего, не привыкать, как девушки на него смотрят. Это я, увлечённая своим Моцартом, едва его замечала. И хорошо бы, если так оно и осталось, но во мне бесновалась месть: чёртов Неандерталец меня отверг. И как всегда не сказал ни слова правды. Нет, он не врал. Но настолько ловко изворачивался и уходил от прямых ответов, что я злилась ещё больше. Вот посмотрю, как он попляшет, если я выполню его указание и начну встречаться… не с Антоном.

— Вы женаты, Иван? — невинно спросила я по пути в машину.

Уверена, он удивился и даже приподнял свои словно углём нарисованные брови, но, поскольку шёл позади меня, я этого не видела.

— Нет. И никогда не был, — предвосхитил он мой вопрос. — Пообещать долго и счастливо, а потом оставить вдовой — так я не мог поступить ни с одной девушкой, почти десять лет мотаясь по горячим точкам.

— Но она есть? Та, которой хотелось бы дать такое обещание? — резко развернулась я. И знаю, что была слишком прямолинейна, но отчаяние, густо приправленное злостью — страшная сила.

— Возможно, — всё так же загадочно улыбнулся он.

Чёрт, а мне нравился этот Мистер Дарси. Что-то было в нём и английское, и изысканно-благородное. Костюм с иголочки. Безупречное чёрное пальто. И то, как, откинув полы, он засунул руки в карманы, мне тоже нравилось. Ему шла даже вчерашняя щетина, такая же густая и иссиня-чёрная как его слегка растрёпанные вылазкой по развалинам волнистые волосы.

Чёрт, чёрт, чёрт! Я из-за него и особняк толком не разглядела. А ведь дала себе установку сфотографировать каждую деталь — за тем и приехала.

Но теперь у меня было лишь несколько снимков. И я принялась рассматривать их, стоя у машины. А точнее делать вид, что рассматриваю, и раздумывать: а не рискнуть ли?

— Вы сказали думать вслух?

— Именно так я и сказал, — остановился Иван, я бы сказала: опасно близко.

— А если я вслух подумаю, что не буду возражать, если вы меня куда-нибудь пригласите, что вы на это скажите? — тыкала я в телефон, создавая видимость занятости.

— Что Сергей Анатольевич был прав, когда сказал, что вы наделаете глупостей. И, видимо, у него были на то причины.

Чёртов Моцарт! Я зло засунула телефон в карман.

— Думаете, он и это знал?

— Думаю. Но я не сказал, что против, — улыбнулся Иван.

— И не боитесь, что он откусит вам голову? — задрала я лицо, чтобы посмотреть на него. Он был точно не ниже Моцарта, только стройнее, изящнее что ли. — Не боитесь, что можете потерять работу и, чёрт его знает, что Моцарт сделает ещё? Потому что я не хочу, чтобы вы ставили его в известность. Я хочу…

Ощущение, что моя душа выскользнула из тела и по инерции продолжала говорить, размахивая руками, не замечая, что происходит с телом, накрыло, когда его рука подхватила меня за шею и губы жадно впились в мои.

Что? Как? Зачем? Ты что!!! Всё ещё словно скакала я вокруг своего тела, пытаясь ему помешать. Но чёртово тело меня не слышало. Оно откликалось на поцелуй. Оно так хотело ласки, так жаждало чего-то вот такого, пьянящего, крышесносного, дерзкого, что приподнялось даже на цыпочки, увлекаемое чужими губами.

Чёрт!

— Вот теперь я не только не против, я очень за, — отстранился Иван, тяжело дыша.

И я едва могла унять вздымающуюся грудь и справится с дыханием.

Чёрт!!!

— Я буду отрицать всё, что бы ты ему ни сказал, — пребывала я в лёгком… нет, в тяжелейшем шоке, перейдя на «ты» и не зная, как реагировать.

— Я не скажу ничего, даже если он будет меня пытать. И отрицать, даже если ты сознаешься.

Это было похоже на клятву заговорщиков.

Это было похоже на сумасшествие.

И это было похоже на предательство. Гореть мне в аду!

Но Моцарт ведь этого хотел, когда разрешил мне встречаться с Антоном? А если бы Бринн меня поцеловал? А если бы Артур? В конце концов, трахни меня Сергей Анатольевич вчера, я проснулась бы измождённая, но счастливая, а не в отчаянии. Скажи он мне честно зачем я нужна ему, я сидела бы дома, делала какие-нибудь ранозаживляющие примочки к одному известному месту и всё! А теперь…

Я размахнулась и с чувством ударила Ивана по щеке.

— Что бы ты себе ни надумал, никогда так больше не делай!

И вот теперь он точно не выглядел ни сдержанным, ни невозмутимым.

А я с облегчением выдохнула и открыла дверь машины. Сама.

— Поехали! — скомандовала. И назвала адрес дяди Ильдара.

— Жень! Я не хотел тебя обидеть, — остановил он меня за руку.

— Я, наверно, посылала неправильные сигналы? — остановилась, давая понять, что я сейчас врежу ему снова, если он меня не отпустит.

— Очень правильные, — убрал он руку. — Ты злишься. Ты чем-то расстроена. И, мне кажется, ты хотела что-то себе доказать. Прости, если вышло поспешно, просто я хотел сказать, что не боюсь Моцарта. Показать наглядно: да, я хочу тебя пригласить. Куда угодно. Но, похоже, всё испортил, — он сокрушённо повесил голову.

— Да. Забудь.

Я кивнула и села в машину.

Проклятье! Всё произошло слишком быстро, чтобы я могла сейчас об этом адекватно думать. Но хуже всего было не то, что я думала, а то, что чувствовала. А мне… понравилось.

И пока мы ехали, я ещё больше злилась на Моцарта за это.

Да, чёрт побери, мне понравилось! И я хочу, чёрт побери, чтобы меня целовали! Хочу замирать от восторга и ужаса, чувствуя горячую волну, что зарождается внизу живота как цунами. Хочу, чтобы меня накрывало этой волной. Чтобы покалывающую боль в сосках лечила мужская рука. А тугой узел, что невыносимо тянет вниз, словно приказывая подать вперёд таз и развести ноги, наконец, получил то, чего так нестерпимо жаждет.

— Я недолго, — хлопнула я дверью машины, за всю дорогу не сказав Ивану ни слова.

Всю дорогу я пялилась в архивные выписки и документы, что взяла с собой в папке на особняк и пыталась отвлечься.

— Сожалею, Евгения Игоревна, — перегородил мне дверь к подъезду Иван, — но одну я вас не отпущу, куда бы вы ни шли.

И он поднялся вместе со мной в квартиру.

Стойкий запах перегара, что встретил нас с порога, едва не заставил меня повернуть обратно. Я даже порадовалась, что пришла не одна.

— Моя принцесса! — прозвучало с усмешкой и даже с презрением. — Чем обязан?

Дядя Ильдар отступил в квартиру, приглашая нас внутрь.

Растянутая майка с жирным пятном. Всклокоченные грязные волосы. Опухшее лицо с мешками под глазами. И громоздкий деревянный стол, заставленный грязной посудой с объедками, пустыми бутылками и окурками не вызывали лишних вопросов: Ильдар Саламович пил. И уже не первый день.

— У вас что-то случилось? — слегка растерялась я.

Скользнула взглядом по фотографии жены на стене: может, памятная дата? Ида Гамазовна, если мне не изменяет память, умерла, когда я была маленькой. Детей у них не было. И больше дядя Ильдар так и не женился.

— А ты не знаешь, Солнышко?! — с издёвкой воскликнул он. — Твой будущий муж ничего тебе не сказал?

После встречи в баре о Сагитове мы с Моцартом ни разу не говорили, поэтому я уверенно покачала головой:

— Нет.

— Не сказал, что место прокурора, которое я ждал десять лет и ради которого впахивал как раб на галерах, теперь заняла его ненаёбная пизда Ирка-дырка Ирина Борисовна Артюхова?

— Нет. Вас уволили? — сглотнула я. Нена… какая? И, глядя как Иван открывает балконную дверь, чтобы проветрить комнату от невыносимого зловония, с замиранием ждала ответ.

— Не уволили, но я так и остался первым заместителем теперь нового прокурора города, — брезгливо скривился он: то ли его тошнило от этой должности, то ли от Ивана. — А это кто, твой холуй? — всматривался он в мужчину внимательно, даже пристально.

— Водитель и телохранитель, — не стала я нагнетать, тем более Иван, как обычно, и бровью не повёл, только поставил для меня стул.

— Пить будешь, телохранитель? — ткнулся дядя Ильдар животом в стол и принялся перебирать бутылки, пока не нашёл полупустую.

— Спасибо, нет, — всё так же ровно ответил Иван.

— А я выпью, — плеснул он содержимое дорогой квадратной бутылки в залапанный стакан. — Тебе не предлагаю, мала ещё.

Он выпил, крякнул, занюхал какой-то клетчатой тряпкой и, не с первого раза подхватив на вилку неверной рукой кусок селёдки в соусе, засунул его в рот. Вытер лоснящиеся губы всё той же тряпкой.

— Так какими судьбами, милая моя? Неужели девочке понадобился нехороший дядюшка Ильдар?

Как бы он ни казался пьян, слаб и зол, а соображал неплохо.

— У меня есть несколько вопросов. Если позволите, — я не повернулась в сторону Ивана, что стоял у меня за спиной, только скосила глаза, но дядя Ильдар не был бы моим крёстным, если бы не понял.

— Слышь, холуй, это только между крестницей и мной. Мы всё же почти семья. Так что иди, парень, погуляй. Ничего с ней не случится, мамой клянусь, — оттянул он лямки майки большими пальцами, словно это были подтяжки, резко отпустил и кивнул в сторону коридора. — Дверь там.

Секундная задержка показалась мне вечностью, но, подумав, а, может, оценив обстановку, Иван всё же вышел. Едва входная дверь хлопнула, Ильдар Саламович встал и плотно закрыл дверь в комнату.

— Ну говори, — он снова устало упал на стул.

— У вас есть доступ в архив города? — не стала я тянуть.

— А что такое? — удивился он.

— Хочу посмотреть на оригиналы тех документов, что отцу вручили вместе с особняком.

— Так твой отец на них уже смотрел, — прищурился он. — И даже с главным архитектором города разговаривал. Не с нынешним, тот сопляк ещё неопытный, а с прежним. Он ему и старые карты города дал, где был обозначен особняк. А эксперты подтвердили и подлинность купчей, и время постройки. Ты сомневаешься что ли, солнышко, в чём? — усмехнулся он.

— Сомневаюсь, — честно призналась я. После разговора с мамой я уже во всём сомневалась. Теперь вот ещё какая-то Ирка-дырка. Правда на счёт неё у меня как раз сомнений, что трахает её Моцарт, не было.

— В документах ты ничего не найдёшь, никаких изъянов, — покачал он головой. — Неужели, думаешь, мы не проверили?

— А кто продавец? Кто этот Семёнов Артём Алексеевич?

— О, этого я в первую очередь потряс, — с тоской заглянул он в пустой стакан и снова потянулся к бутылке. — Молодой мужик, бесконечно далёкий от всего этого «искусства», — показал он пальцами кавычки, отставив пустую бутылку. С вожделением сглотнул, выдохнул, выпил. И продолжил осипшим горлом: — Сейчас работает в Кремниевой долине по контракту в одной из высокотехнологичных корпораций, то ли в Гугл, то ли в Эппл. Но прадед его был тот ещё Корейко. Читала «Золотой телёнок»?

Я не читала, но кивнула. Смотрела фильм, поэтому поняла о ком разговор.

— Во-о-от, нагрёб этот Корейко деньжищ на спекуляциях во время голода и тифа, и по дешёвке на закладные приобрёл особняк. Потом собрал вещички и удрал в Штаты. И, реши молодое советское государство оставить особняк себе, не пригодились бы те бумажки. Но или сразу домишко им этот почему-то не приглянулся, или потом где-то в архивах затерялся как штатная единица — его не оформили, на учёт не поставили. В бомбёжку ещё снаряд в него попал. А уже в мирное время эту рухлядь обстроили вокруг, и вроде как стал числиться старый хлам на современных планах города пустым местом. И ничего не построишь — развернуться там негде, и реставрировать как исторический объект — никому не нужен. А тут бабка того инженера из Кремниевой долины, — он щёлкнул пальцами, словно припоминая имя.

— Семёнов, — подсказала я.

— Да. Бабка его умерла, и оказались в её бумагах в том числе и документы на особняк, что ей от того самого Корейко, остались. Адвокаты парня стали поднимать архивы, узнавать, копать и где-то в Российском законодательстве нашли закорючку, что позволила оформить и особняк, и землю как собственность. Парень честно все грабительские налоги в казну заплатил, а потом, не будь дураком, и продал его с хорошим наваром. В общем, все остались довольны. Всё честно и законно. Вот так.

— А на отца он как вышел?

— Так эксперт, к которому адвокаты обратились, сам твоему отцу позвонил, когда увидел, что дом принадлежал Мелецким.

Дядя Ильдар шумно выдохнул, обдав меня тяжёлым дыханьем, и боком навалившись на стол, снова стал перебирать пустые бутылки.

И вроде всё казалось честно и законно в этой сделке, но меня так и не оставили сомненья, что за этим тоже не стоит Моцарт. Что-то не отпускало. Беспокоило. Зудело. Очень уж красиво всё складывалось. Что подвернулся это особняк именно моему отцу, и именно в то время, когда в его жизни возник кризис. А как иначе назвать желание честного интеллигентного человека ввязаться в аферу с антиквариатом?

И тут я ещё кое-что вспомнила.

— Скажите, дядя Ильдар, а то дело, связанное с подделкой предметов искусства, что вы расследовали, когда познакомились с мамой, вы помните его?

Он обернулся, «выжимая» в стакан очередную бутылку и гнусно усмехнулся:

— Я каждое своё дело помню, солнышко. И даже часть чужих, как, например, то, где твой драгоценный жених чуть не до смерти истерзал девчонку. Он, конечно, постарался такое забыть, но я не забыл…

Проклятье! Ну какой теперь антиквариат, теперь я не могла не спросить:

— Какую девчонку?

— Совсем ещё ссыкуху, не старше тебя. И вроде как был он тогда не в себе, только жену с ребёнком похоронил, и уже полгорода залил кровью: из банды Дывыдовской один Давыд и остался да два его самых отъявленных головореза. Но девчонка-то была ни при чём. Она у него, знаешь, как сучонка жила: полы мыла, стирала, жрать готовила. Придёт твой Мо, выебет её, по роже даст, чтобы под ногами не путалась, нажрётся как свинья и спать.

И я точно знала, что трезвый дядя Ильдар никогда не выражался бы при мне такими словами, но сейчас, пьяный… Я отчаянно не желала этого слышать и верить его словам, но невольно затаила дыхание.

— Она вроде как бежать хотела, эта Настя, да было бы куда. Однажды даже попыталась. Он её неделю искал, но нашёл. Приволок назад. Избил до полусмерти, на ней живого места не осталось. Изнасиловал так, что своей елдой и рот порвал, и задницу. Что ты кривишься? Не нравится? — усмехнулся он. — А ты думаешь он всегда был такой бритенький, гладенький и чистенький как варёное яичко? Выродок бандитский твой Моцарт! Каким боком к свету ни поверни, чёрен, не отбелишь. Сломали его тогда, когда жену беременную убили, — брезгливо оскалил дядя Ильдар жёлтые зубы. — И никуда ярость его не делись. Вот тут сидит, — постучал он себя по груди. — Внутри. Лютый зверь твой Моцарт.

— Мой Моцарт?! Мой?! — подскочила я. Хотелось пнуть что-нибудь, разбить, заорать. — Так не вы ли меня ему отдали? Не для вас ли я должна была за ним шпионить? Вы да мой милый интеллигентный папенька!

— Он сам попросил тебя, дурочка. Сам! — глядя на меня, словно я грязная девка на панели, дядя Ильдар развалился на стуле и почесал яйца.

— А вы и не растерялись, под белы рученьки меня к нему доставили. Нате, господин Моцарт, ебите новую ссыкуху. Что? Не так? Вот только не говорите: я тебя предупреждал. Не поздновато вы пришли в тот бар со своими предупреждениями?

— Не веришь? — усмехнулся он, как старый кот, так увлёкшись своими яйцами, что и не замечал, как их начёсывает.

— Шли бы вы уже помылись, Ильдар Саламович. От вас разит, — скривилась я.

— Помоюсь, — лениво встал он. — Выйду на работу и помоюсь. А пока я в отпуске. И завали-как ты ебало, детка. Никто тебе ничего не должен. Всё вообще должно было быть не так.

Он словно нехотя, тяжело дошёл до шкафа, выдвинул ящик, сгрёб в руку какие-то бумаги, вернулся и, зло их смяв, швырнул мне:

— На!

Не оглядываясь, вышел.

И только тогда я присела и… замерла с фотографией в руках.

Девчонка и правда была совсем худенькая, и росточком — едва Моцарту по грудь, и по возрасту — не старше чем я. Он держит её за шею в сгибе локтя (сердце зашлось — как меня), а она прячется, то ли смущается, то ли просто не хочет фотографироваться.

Я собрала разбросанные бумаги и снова села.

Копия заявления, с ошибками и помарками, написанное криво, дрожащей рукой «От Анастасии…», дальше неразборчиво. Показания, записанные следователем. В них, видимо, всё то, что Сагитов мне и рассказал. Я оставила их на потом, увидев другие фото.

Фото избитой девочки, которую на них едва можно узнать.

Страшные фото. И, словно специально для меня, на двух из них крупным планом на фоне линейки показаны и обведены красным кровоподтёки на теле и так же крупно — кольцо на пальце Моцарта. Большое кольцо, печатка. Квадратной формы. Выпуклый рисунок буквы «М» с хвостиком, как у буквы «Ц».

В груди похолодело, когда я поняла к чему этот красный маркер: синяки на теле девушки совпадали с размерами и очертаниями буквы. Оставлены печаткой?

Сердце застыло. Я никогда не видела у Моцарта этого кольца, но эту букву-подпись, видела буквально утром.

Мозг отказывался это принимать. Я не хотела верить. Я не могла в это поверить. Моцарт не мог. Это не он. Не он!

— Почему же вы его не посадили? — спросила я дядю Ильдара севшим горлом, когда он вернулся.

— Почему, почему, по кочану, — сунул он мне в руки потёртую, старую тонкую бумажную папку, обгоревшую с края и словно до сих пор пахнущую гарью. — Дело, что ты просила. Про подделку антиквариата. Бери, раз тебе надо, читай. Я забрал из архивов, когда те чистили после пожара, — он тяжело, грузно опустился обратно на свой стул.

— Почему… его… не посадили… за убийство стольких людей, — повышала я голос на каждом слове, едва сдерживая слёзы. — Если всё это сделал он, почему его тогда не посадили? — не сводила я глаз с дяди Эльдара.

— Потому и не посадили, — хмыкнул он и равнодушно вытянул босые ноги, игнорируя мою интонацию. — Кто-то же должен был вычистить ту клоаку, порядок в городе навести. Чтобы всякая шваль больше и пикнуть не смела. Он и навёл, — почесал Ильдар Саламович пузо под грязной майкой. — Ну, узнала всё, что хотела? А то холуй-то твой уже поди устал, соскучился по любви, по ласке.

— В каком смысле соскучился? — возмутилась я и напряглась.

— Ты в следующий раз, когда целовать его будешь, помаду эту свою блестящую, — показал он на губы, — стирай.

А вот сейчас мне резко стало жарко.

Проклятье!

Дядя Ильдар усмехнулся, сально, криво, нагло. А я почувствовала себя голой и такой уязвимой, что невольно прикрылась папкой.

Он это использует? Он же это обязательно использует? Или нет? Ясно было только одно: отрицать и оправдываться не было смыла. Чёрт. Чёрт! Чёрт!!!

— У тебя всё, моя принцесса?

— Да. Спасибо! — заталкивая листы и копии фотографий внутрь папки, хотела я встать, но он вдруг рявкнул:

— Сидеть! Я тебя ещё не отпускал. У меня тоже есть к тебе вопросы, солнышко.

Я сглотнула и почти в тот же момент в стену ударилась дверь.

— Расслабься, парень, — махнул Ильдар Саламович возникшему в комнате как тень Ивану. — Всё в порядке. Просто ещё чутка поговорим.

— Говорите при мне, — упёрся он рукой в косяк, всем своим видом давая понять, что, если хозяин квартиры хочет, он, конечно, может попробовать его выставить, но это будет трудно.

— Как скажешь, — миролюбиво пожал тот плечами. — Скажи, детка, как ты узнала про парк?

— Где стреляли в Марго?

— Вот опять, — щёлкнул он пальцами. — Стреляли там не в Марго. Стреляли в Луку. — Он подозрительно прищурился. Чёрт! Я и сама не понимала, почему всё время говорю именно так. — И тебя там не было, — теперь его палец был направлен в меня, — тебя ещё и в планах не было, а я там был и всё видел собственными глазами. Как ветер подхватил воздушный шарик, что Маргарита нечаянно выпустила из рук. Я подарил ей этот красный шарик — всё же девятое мая. Мы гуляли по парку, ждали салют. И она кинулась за улетевшим шариком и вдруг хватилась за живот. Почти сразу упал Лука. Я… я растерялся, — задумчиво смотрел он куда-то в стену. — А вот Димка — нет, Давыдов не растерялся.

— Он её подхватил?

— И опять ты делаешь ту же ошибку — перебиваешь, — посмотрел он на меня, словно к стулу пригвоздил. — Учить слушать, принцесса. Нет, Давыд побежал догонять того, кто стрелял. Он и его братки, что тоже там паслись, как овечки на травке. На редкость выдались тёплые в тот год майские праздники.

— Но я… — начала было я и смутилась.

— Что ты?

— Я видела, как кто-то подхватил Марго на руки, — всё же сказала я и прикусила губу. — Видела словно её глазами.

— Вот как? — усмехнулся он. — Дай угадаю: поди какие-нибудь фокусы одноглазой подружки твоего Моцарта? Провидицы, что камлает, сидя на его хере, а потом говорит куда надо идти, а куда не надо? Ты же про неё спрашивала?

— Что значит фокусы? — опешила я. Камлает? И хоть это была не новость, но «сидя на его хрене» тоже неприятно кольнуло. — А вы что-нибудь про неё узнали?

— Сейчас я задаю вопросы, принцесса. Твоё время вышло. И кого же ты видела?

— Не знаю. Мужскую руку, рукав белой рубашки.

А ещё шрам… я задумалась. Ну да, шрам, бледный на смуглой коже, словно от ожога, не татуировка. Между большим и указательным пальцем. В форме перевёрнутого креста, обычного латинского четырёхконечного креста, вроде того, на котором был распят святой Пётр. Холмик земли полукругом, где развилка пальцев, а на нём этот перевёрнутый крест, что, кажется, ещё используют как свой символ сатанисты.

— И всё? — разочаровано скривился дядя Ильдар, когда я ничего больше не добавила. — Негусто. И я бы показал тебе, кого ты видела, да видеть его никому нельзя, — заржал он. — Хоть и была у меня его фотография, — он оглянулся, — запамятовал только куда сунул.

— Но имя-то вы его знаете?

— Я много чего знаю, принцесса, но не всё из этого предназначено для твоих ушей.

— Ясно, — кивнула я. Да не очень-то и хотелось! А то снова расскажет какую-нибудь гадость, а мне с этим потом живи. — А того, кто стрелял, что сделали с ним? Догнали? Избили? Убили?

— Убили. Но не сразу. Двадцать лет спустя.

— Моцарт? — выдохнула я.

— Нет, не всех собак в нашей округе перестрелял твой Моцарт, — Ильдар Саламович гаденько засмеялся. Я и сама поймала себя на том, как легко предположила. Уже и не сомневалась: Моцарт мог. — Увы, есть такая собачья работа — стрелять в людей, да Ваня? — Неожиданно обернулся дядя Ильдар к Ивану, что как швейцарский гвардеец на посту, даже не шелохнулся за всё это время. — И вроде ни ты им ничего не должен, ни они тебе не должны, но… тебе за это платят. И вроде ничего личного. Но личное есть всегда.

Ильдар Саламович встал, словно ему резко наскучили разговоры, и демонстративно махнул рукой на выход.

— Это он стрелял в жену Моцарта? Тот же снайпер? Два выстрела. В живот. Всё совпадает, — встала я. — Кто его убил?

— Ты слишком умная девочка для своих лет, солнышко. Слишком сообразительная. Это плохо, — он скривился и покачал головой, а потом снова выразительно махнул рукой. — Разговор окончен! Если вдруг я тебе понадоблюсь — мой кабинет в прокуратуре. Сюда больше не приходи.

Я прижала к себе папку и гордо подняв подбородок, прошествовала к двери.

Справедливо. Ведь мы теперь вроде как по разную сторону баррикад.

Узнала я, что хотела? Да.

Узнала, о чём не хотела знать? Да.

И больше я сегодня ничего не хотела знать.

Уже дома я закинула папку в стол под чёртовы свадебные каталоги.

И до глубокой ночи по Нетфликсу смотрела какой-то сериал про врачей, лёжа на кровати Моцарта и стараясь ни о чём не думать.

«Он приедет, и я просто спрошу. Кто убил снайпера. Бил ли он девочку. Кого ещё он трахает, кроме моей сестры, Целестины и прокурорши. И всё ему расскажу, — думала я, с трудом вникая в сложности работы американской больницы на экране, — о том, что узнала от дяди Ильдара, о том, что рассказала мне мама, а особенно о том, что целовалась с Иваном».

И он меня простит. Может, ещё и посмеётся вместе со мной. А потом всё объяснит. И расскажет. И снова всё будет хорошо. Как раньше. Или даже лучше…

Я проснулась от звука льющейся в душе воды.

Потёрла глаза — за окном светало.

— Серёж, — распахнула я дверь и… покачнулась.

Нет, не вид его обнажённого тела заставил меня отступить. Не член, что я так хотела вчера увидеть. Клянусь, я бы не заметила, не то что его размер — даже будь у него два члена.

Я ничего не видела, кроме крови. Воды, что смывала кровь и стекала с Моцарта кровавым потоком.

Его одежда, что валялась на полу, тоже была насквозь пропитана кровью.

И запах стоял такой…

О, боже!

Он кого-то убил? Он ранен?! Его могли уби…

Я закрыла рот рукой, сделав ещё шаг назад, и наткнулась на дверь. Та ударилась в стену. Моцарт отклонился от потока воды, вытер рукой лицо, чтобы посмотреть. Удивился:

— Детка?

Не знаю, как он оказался рядом со мной, но поймал он меня ровно в тот момент, когда я готова была осесть на пол. И осела, на тёплый кафельный пол, только вместе с ним.

— Нет, нет, нет, нет, это не то, что ты думаешь, — гладил он моё лицо, убирая с него волосы.

— А что я думаю? — сглотнула я, глядя на капли воды на его лице и стараясь не расплакаться.

— Это не человеческая кровь. Я никого не убил. Мы сбили оленя. На шоссе. Хотели ему помочь. И я держал его голову на руках всю дорогу… Фу, господи, ну и вонь, — обернулся он к вещам. — Машину, походу, придётся продать после химчистки.

— Я думала не об этом, — прижалась я к его мокрой груди, пижамой впитывая воду вместе с кровью. — Не только об этом. Я решила, что ты ранен. Что тебя могут… убить, — ткнулась я в его шею.

— Малыш! Малыш, прости. Я не хотел тебя напугать. Со мной всё хорошо. Я жив. Я не ранен, — гладил он меня по спине, сидя на полу, и так шумно дышал в ухо, горячо, взволновано, часто, что только его дыхание я и слышала.

И чувствовала, как мощная грудь вздымалась при каждом вздохе. А кожа была горячей-горячей и пахла мылом.

Я коснулась её губами, слизывая воду, и Моцарт вдруг замер.

Я ждала, что он меня поднимет, развернёт и подтолкнёт к выходу.

Ждала, что остановит, когда, проложив дорожку поцелуев вверх по шее, я шумно вдохну и потрусь о его жёсткую щетину. Но он перехватил меня за затылок и заглянул в глаза потемневшим, незнакомым взглядом.

Эти несколько бездонных секунд посрамили бы вечность.

Я забыла, что надо дышать. Я утратила большую часть инстинктов. Страх, самосохранение, благоразумие, ау! Хотя нет, идите к чёрту! Все идите к чёрту! Я люблю его. Я хочу его. Я так боюсь его потерять. И у него такие красивые губы!

Эти губы, что потянулись к моим, и… победили.

— Я хочу тебя, детка, — выдохнули они. — Я так тебя хочу.

— Так возьми, — обвила я его шею руками.

Он застонал, мучительно, хрипло, сдаваясь, и впился в мои губы поцелуем.

Жадно. Яростно. Отчаянно. Заставляя меня забыть обо всём на свете.

Страх, стыд, гордость и все мои сомнения были так далеко, а его горячие сладкие губы так близко, что не осталось больше ничего. Только он и я. Только мы.

Только его губы и руки, что, подхватили верх пижамы и сняли его через голову.

Я встала, чтобы помочь им снять остальное.

— Малыш, у тебя месячные, — остановился Сергей, глядя вниз, на бельё.

— Чёрт, первый день. Это плохо? — испугалась я, что его это остановит.

— Нет. Это здорово. Просто волшебно, — поцеловал он меня в живот, потом ещё чуть ниже пупка. — Лучше день и выбрать трудно.

О, эта уверенность в его голосе — я не слышала музыки прекрасней!

Откинув голову назад, я подалась к нему, и молила только об одном: чтобы он не останавливался. Чтобы эта музыка звучала вечно.

А он и не собирался.

Он вёл.

Как ведут в сложном танце, сдержанно и тактично.

Как ведут к алтарю, медленно и верно.

Вёл по краю пропасти, дерзко и безупречно.

И уводил… В бесконечность. В бессмертие. За край.

Где-то словно били барабаны — так стучало моё сердце. И запах крови лишь обострял влечение. Грубое, физическое, необузданное. Эта оленья кровь сейчас казалась мне ритуальной. Кровь невинного существа, что словно должна смешаться с моей собственной в этом первобытном танце тел. Чтобы свершилось.

Этот смелый танец заставлял меня выгибаться и стонать от невыносимого желания. Блестел потом на коже. Сводил узлами мышцы. Стекал влагой по настойчивым пальцам мужчины. Моего мужчины. Того единственного мужчины, что был дан, чтобы остаться во мне навсегда. Первым опытом. Ярким воспоминанием. Трепетом. Нежностью. Болью…

— Иди сюда, — прозвучал его шёпот.

Он уложил меня на спину на брошенные на пол полотенца. Свернул одно большое и положил под ягодицы.

Я вытянула руки над головой.

— Лучше закрой глаза, — обожгло меня его дыханье. Его частое, сумасшедшее, прерывистое дыхание.

— Ты тоже закроешь? — жадно ловила я ртом воздух, когда пальцы моего мужчины стали так настойчивы, что между ног уже пылало огнём, а мне срочно требовался огнетушитель. Тот самый огнетушитель. Во всю его великолепную длину и толщину. Во всём совершенстве его идеальных пропорций и выпирающих вен. Я бесстыже раздвинула ноги шире и подалась к нему.

— Нет, я хочу это видеть, детка, — прошептал Моцарт, покачав головой. — Я просто не могу это пропустить.

— М-н-н! — выгнулась я, когда он сделал первый мягкий толчок и медленно-медленно стал двигаться глубже.

И тяжесть его тела, что не давила, а только нависала надо мной. И пот, что стекал по шее. И мягкие волосы лобка.

Я ощущала его кожей. Я вожделела его всем сердцем. Я любила его всей душой.

Я хотела его. Внутри. Ещё!

Он качнулся, слегка сдав назад, и ещё чуть продвинулся вперёд. И снова качнулся. И ещё один толчок.

Моё тело само подхватило этот ритм. Он почувствовал его. И они совпали.

Совпали, словно были созданы друг для друга. Как боль и восторг. Исступление и мука. То, что в меня погружалось и то, что томительно ждало его в себе. Наслаждение и стыд. Предвкушение и испуг. Испуг первого настоящего оргазма, когда моё тело вдруг дёрнулось в судороге, а сознание затопило пьянящей волной блаженства.

О, боже! Неужели этот хриплый стон вырвался из моей груди, когда мой мужчина, стиснув зубы, зарычал и его тело тоже пронзила судорога.

И вот теперь он навалился. Освобождённый. Всей тяжестью своего сильного тела, что ещё подрагивало в экстазе и выдавало отборную брань.

— Твою мать! Блядь! Сука! Охуеть!

Он завалился на спину прямо на пол. И покачивал головой, словно не мог поверить, и всё повторял:

— Охуеть! Это просто охуеть не встать.

— Настолько ужасно? — осторожно приподнялась я на локте.

— Хуже и представить трудно, — приоткрыл он один глаз.

— Серьёзно? Почему?

Он с трудом поднялся, подтянул меня к себе за шею и пристально посмотрел в глаза.

— Потому что это было охуенно, детка, — закрыв глаза, он нежно коснулся моих губ, мучительно застонал и сдержался. — Потому что я хочу ещё. Уже хочу. Ты как, сладкая моя?

— Ужасно, — покачала я головой.

— Прости, — он скорбно сложил брови домиком и провёл большим пальцем по моей щеке. Сморщив нос, потёрся кончиком о мой. — Очень больно?

— Нет, — улыбнулась я. — Чёрт, ты трахнул меня! — оттолкнула я его и села.

— Я?! — картинно удивился он. — То есть да. Ёпть! Это же был я! Подлец! Как я мог!

Я потянулась за пижамой и швырнула её в Моцарта. Паяц!

Он засмеялся, пряча лицо в моей рубахе. И пользуясь тем, что он не видит, я тоже улыбнулась. Опустила глаза вниз.

Ого! На полотенце подо мной расплылось кровавое пятно. Но в общей кучи грязи, что мы устроили, оно смотрелось настолько гармонично, что я даже не устыдилась. И этот запах, совершенно новый для меня, запах секса, ничуть меня не смутил.

Блядь! Да какой смутил! Из меня вытекала его сперма, а я была счастлива.

— Малыш! — подтянул меня к себе Мой Мужчина прямо на полотенце. Упёрся лбом в лоб. — Я пока не готов сказать тебе большего, но хочу, чтобы это ты знала. Ты лучшее, что до сих пор случалось в моей грёбаной жизни. Ты не солнышко, ты — солнце. Солнце моего мира. Моё солнце! Моё… Идём в душ?

Натирать его жёсткой мочалкой было даже весело.

И потом лежать сверху на нём, растянувшемся на свежих простынях.

И засыпать рядом под звучание его слегка охрипшего бархатного голоса.

И просыпаться от запаха кофе и поцелуя — настоящего, игривого, жадного.

— Поедешь со мной? — спросил он, сквозь тонкую ткань майки поглаживая вставшие торчком от его поцелуев соски. — Или хочешь поваляться?

— Одна валяться не хочу. А куда?

— Заедем к Целестине. А потом — за Перси.

— Конечно, поеду.

Я откинула одеяло и спустила ноги с кровати.

— Не торопись, — завалил он меня на спину, подтянул к себе и склонился над лицом. — Спасибо! — прошептал в самые губы. — Что отдала мне так много.

Чёрт! По телу прошла дрожь возбуждения, а он меня даже не поцеловал.

— Не потеряй это, — улыбнулась я и всё же встала.

Зачем искушать судьбу. Сергей уже сказал, что мне надо себя поберечь, дать время, чтобы поджило, да и месячные. Так что будем потерпеть.

Живот, конечно, болел. Но не сильнее, чем обычно при месячных. Ещё немного щипало, когда я ходила писать. Но в целом мне нравились эти ощущения. И ещё больше нравился взгляд, которым Мо теперь на меня смотрел.

Я бы убила любую за этот взгляд — тоскующий, гипнотический, плотоядный.

Я бы убила всех, пусть он будет только моим: этот блеск в его глазах, протяжное «м-м-м», с которым он меня обнимал, шумные звуки, с которыми вдыхал мой запах, и неизбывная тоска по нему, что поселилась внутри моего тела.

Вот только как придушить смятение, сомнения и вопросы, что я хотела ему задать?

Когда признаться, что я целовалась с другим? И стоит ли теперь?

«Вот почему?» — смотрела я на него, привычно сидящего за рулём.

Почему он решился именно сейчас?

Именно тогда, когда я решила заставить его ревновать. Когда вдруг стала в нём сомневаться. Узнала про нового прокурора, с которой он трахался, или до сих пор трахается. Про девочку, которую зверски избил и изнасиловал. Про ту его сторону, на которую не попадает свет… Именно тогда Моцарт вдруг взял и пошёл до конца.

Почему я сама его не остановила?

— Что-то не так? — обнял он меня у двери квартиры, прежде чем позвонить, тревожно всматриваясь в лицо.

— Где ты был?

— С тобой. Спал до обеда, — удивился он.

— Ты знаешь о чём я спрашиваю. До того. — Он так долго молчал, что я поджала губы и нажала на звонок. — Ясно. Не моего ума дело?

— Не твоего. И ты всё равно не поверишь, но будь по-твоему, скажу. Я был в монастыре.

— Где?!

— В женском монастыре. Она что, до сих пор спит? — он посмотрел на часы и нажал на звонок снова.

За дверью раздался грохот, словно кто-то споткнулся, что-то сбил по пути и чуть не упал. Потом щёлкнул замок. А потом в щели приоткрытой двери появился Антон.

Совершенно голый Антон, лишь причинное место неловко прикрывающий простынею.

Моцарт резко закрыл дверь, посмотрел на номер квартиры, словно сомневаясь, не ошибся ли он адресом. И только потом снова её распахнул, и его брови уползи наверх.

— Кхе! — демонстративно кашлянул он. — Мы войдём?

— Да, да, конечно, — поспешно попятился Бринн, путаясь в складках ткани, большая часть которой лежала на полу, и снова чуть не упал.

Упс! Я невинно пожала плечами, когда Моцарт сверкнул в мою сторону злым взглядом:

— Я предупреждала.

— Предупреждала?! Ты сказала у него есть девушка. Но не…

— Я вообще-то всё слышу, — кашлянул Бринн и поднял руку. — Я ещё здесь.

— А должен бы уже натягивать штаны и валить отсюда! Эля! — рявкнул Моцарт.

— И не надо так орать, — раздался невозмутимый голос у нас за спиной. — Я тебя тоже предупреждала: не приезжай без звонка, — меланхолично помешивала она крошечной ложечкой в крошечной чашке на крошечном блюдце кофе. — Но ты как всегда меня не послушал.

— Ты и Бринн? — развернулся Моцарт. — Нет! Твою мать! Ты?! И Бринн»?!

— Я и Бринн, — блякнула она ложечкой, положив ту на блюдце и протянула Моцарту. — Твой макиато.

Клянусь, я думала, он выбьет чашку у неё из рук. И даже предусмотрительно отпрянула. Но он просто проигнорировал.

— Слышь ты, герой-любовник, — крикнул Моцарт в комнату, стукнув ладонью по косяку двери. — Как оденешься, сразу не уходи. Мне есть что тебе сказать.

А потом повернулся ко мне, протянул руку, крепко прижал к себе, словно ища во мне утешенье, шумно вдохнул запах волос, успокаиваясь, и наконец, поцеловал в лоб.

«Моя», — прочитала я по его губам и почувствовала, как расслабились его мышцы.

— Шеф, — кивнул Антон, на ходу приглаживая волосы.

Мы уже прошли в большую гостиную, где стояли: массажный стол, что-то вроде шатра с подушками на полу, диван и даже пианино. Я села на круглый крутящийся стул возле него.

Моцарт стоял, засунув руки в карманы. Чёрные джинсы, белоснежная футболка, чёрный пиджак — он выглядел даже торжественно. Я представила на что всё это великолепие будет похоже после радостных объятий Перси и улыбнулась. А ещё представила Сергея без этого всего, в одних бугрящихся мышцах, поту, крутых завитках волос в паху и скромно потупилась.

— Проходи, проходи, — угрожающе качнулся он с пяток на носки.

Целестина как раз поставила на столик перед диваном поднос с дымящимся чашками свежего кофе, разогнулась и, обращая на Моцарта внимания не больше, чем на свою странную разношёрстную мебель, прильнула к Антону и, подхваченная его уверенной рукой, поцеловала. Словно расставляя все точки над «Ё». Словно подтверждая, что да, Антон не случайно ошибся адресом. Поправила неудачно лёгшую прядь его волос.

А я вдруг поймала себя на мысли, что рядом с ней Бринн выглядит не просто старше, а взрослым, уверенным в себе и неожиданно возмужавшим. Чёрт! Это было так здорово! И так красиво!

— Тебе лучше присесть, — с молчаливым достоинством выдержал эту сцену Моцарт.

— Ничего, я постою, — вроде как и сделал Антон шаг к дивану, а вроде как и не послушался.

— Ну, дело твоё, — усмехнулся Моцарт.

— Шеф, — мягко улыбнулся тот. — Если вы считаете, что я должен извиниться, попросить прощения или объяснить…

— Нет, твою мать! Нет! — не дал тот ему договорить. — Ебитесь вы сколько хотите! Не моё дело. И я приехал совсем по другому поводу, но раз уж ты здесь, заодно скажу. — Он кашлянул, прочищая горло. — В общем, хер знает, как это вышло, но ты мой брат, Антон.

Глава 29. Моцарт

Ёбаное индийское кино!

Много бы я дал, чтобы не чувствовать себя так глупо.

«Я не твой отец, я твой мать», — скривился я. Но, сука, именно так это и прозвучало.

Брат! Рукалицо.

И Антоний, конечно, присел на диван, как я ему изначально и советовал. Но, слава богу, хоть не расплакался и не кинулся меня обнимать. И на том спасибо!

— Так это был ваш отец?! — воскликнула Женька, когда я рассказал историю про то, как вышло, что мы с Антоном произошли от одного генетического материала и выложил на стол снимок.

— Что значит был? Где был? — удивился я и ткнул пальцем в мужика в белой рубашке. — По моим сведениям его зовут Сергей Сергеевич Салтанов. Шестьдесят пять лет. Он же Серж Сантана. Он же Салтан. Он же, — я скривился: какая пошлость! — Сатана. Не знаю, под каким из этих прозвищ был известен наш, поиск выдал все три. И это единственный снимок. Больше на него нигде ничего нет.

Серж Сантана подошло бы смелому авантюристу-одиночке, размышлял я. Салтан — оперативнику под прикрытием. А Сатана? Кому могла пойти такая погремуха? Упоротому бандюгану «восемь ходок семь побегов»?

«А ещё он красив… как сатана, — сказала Элька, когда мы вышли от Аллы. — В отличие от тебя». Ну разве что. Я тогда подумал: почему красив как сатана, а не красив как дьявол? Но сейчас, кажется, понимал, почему. Хотя не всему, что говорит Элька, стоит верить. А ещё вспомнилась бабушка. Когда она пыталась отходить меня ремнём, а я всё время уворачивался, та восклицала в сердцах «у, с-с-атана!». Может, и к нему, как ко мне Моцарт, Сатана приросло с детства.

— Три «эс» имени, как три шестёрки, знак сатаны. Думаю, Сатана, — покрутил в руках снимок Антон и посмотрел на меня, как и все до него: сходство бросалось в глаза.

— Знак? — удивилась Женька и неуверенно добавила: — Может, просто созвучно? И, возможно, была ближе всех к истине. Но я повторил свой вопрос: «Что значит: это был ваш отец?». Отвечая на него, она повернулась к Целестине. — В парке девятого мая, когда стреляли в Луку и ранили Марго, это был он? Он подхватил Марго на руки? — повторила она. — Сатана?

— Звучит эпично: её подхватил на руки Сатана, — меланхолично заметила Целестина. — Откуда у тебя такие подробности, дорогая моя?

О том, как ездила к дяде Ильдару и его откровениях про День Победы и красный шарик Женька рассказала уже по дороге: к Марго решили ехать все вместе. И не только за Перси.

Я молча скрипел зубами: оставил её одну всего на один день, а эта юная мисс Марпл уже и к Сагитову наведалась, и, чёрт знает, каких подвигов ещё насовершала. Боюсь и думать что ещё ей наговорил старый обиженный хер.

Целестина тоже молча изучала пейзажи. Зато Женька с Антоном события тех далёких дней обсуждали наперебой. И какими только версиями нас не забросали. Что папаша и спецагент, и серый кардинал, и международный шпион. Что специально внедрился в бандитскую группировку. А потом всех перессорил, а сам остался в стороне. Ему пришлось бежать, потому что на него устроили охоту. Он хотел забрать с собой Марго, но она осталась с Лукой, чтобы следить за ним и за мной. Потом он инсценировал свою смерть, она убила Луку, но встретится им было суждено только много лет спустя.

Романтики, блин! Чего только не выдумали! Осталось предположить, что господин Салтанов инопланетянин, супергерой или прибыл из будущего и всё, тушить свет и нас всех в психушку. К сожалению, было в их болтовне много похожего на правду и на то, что уже успел узнать об отце я. К большому сожалению, всё, что сложилось у меня в голове из того, что знал я, мне не нравилось. Но теперь я точно понимал откуда дует ветер и куда копать дальше.

А ещё, я точно знал, что у Марго в замке отца нет.

Элька сказала об этом вслух, когда мы уже приехали. Женька с Антоном расстроились, а я был рад, что мы наконец выйдем из машины: голова распухла от их трескотни.

Я даже обрадовался возможности прогуляться: сегодня ворота к замку автоматически не открылись. Мы бросили машину за периметром и пошли пешком, войдя через скрытую в кустах калитку.

— А вы как думаете, шеф? Марго поделится тем, что знает? — всё ещё возбуждённый новостями и своими фантазиями, догнал меня Антон.

— Да заканчивай уже выкать, — скривился я. — Смотря как будешь спрашивать…

Он расценил это как приказ, сочно поцеловал Эльку и рванул к дому.

И хотелось им сказать, что от этих, мать его, нежностей я второй раз за день чуть не проблевался: ну почему так противно смотреть как другие при тебе сосутся? Но списал своё недовольство на головную боль и промолчал.

Вытянул руку, дожидаясь Женьку.

И прижал к себе свою девочку, едва моих коснулись её тоненькие пальчики. Выдохнул, пропустив через тебя волну такого острого вожделения, что пришлось даже затормозить и заставить себя расслабиться.

Блядь! Такого не было со мной со времён…

Да никогда со мной такого не было.

Никогда я не ссался от восторга как щенок, что эта девочка моя.

Эта девочка, девушка, женщина.

Такая, как есть.

Чудо, сотканное из тысяч мгновений, смешинок, ворчалок, дерзилок, дождя на ресницах, спутанных со сна волос, острых щетинок на лобке и пахнущих морем ладоней. Я не просил её у судьбы, морочащую мне голову обертонами своих настроений, слепящую многоцветьем своего мира, разящую осколочными гранатами слёз. Не звал. Не ждал. И уже не надеялся. Но теперь это невозможное сочетание, взвесь, смесь, рассол, коктейль ума, характера и эмоций, влитое в изящный сосуд тела, я хотел черпать полными горстями, лакать пересохшим горлом, не закусывая, и чтобы всегда мне было мало.

Я и хотел бы придумать лучше, да уже не мог — вот что такое моя женщина. Хотел бы придумать другую, но, только встретив эту, понял, какую бы я загадал.

Единственная. Моя.

Даже в семнадцать меня так не простреливало от копчика до кадыка нестерпимое желание сдохнуть. Ради неё. Для неё. Во имя неё.

Тогда я готов был сдохнуть «на». На любой. И ебаться с любой. Лишь бы дала. Лишь бы ткнуться хером в горячую влажную норку и наелозиться в ней до поросячего визга. А остальное можно и подушкой накрыть.

Потом с опытом появилось другое желание — трахать. Именно трахать. Без подмены понятий. Без чувств. Без эмоций. Без разговоров. Как кукол. Вдалбливать в матрас, переворачивать и снова долбить. Доступных. Щедрых на ласку. Готовых хоть за еду.

Тогда уже достало ухаживать, поить, долго и нудно уговаривать, петь под гитару задушевные песни, прежде чем присунуть. Потом отмазываться, избегать и шифроваться. Тогда уже хотелось простоты.

Катьку я подцепил на одной из таких бессмысленных пьянок с потрахушками. Не знаю, что она там делала. Зачем пришла. Зачем сидела в дыму пьяного угара в уголке. Я зажал её в какой-то пыльной кладовке. Обслюнявил как полагается по-быстенькому. Залез рукой в трусы. Она и не возражала. Загнул раком, задрал платье и выебал там же. И даже не понял, что она была целкой. Все они в то время казались тугими, узкими и свеженькими.

Понял я уже потом, когда утром проспался. Когда увидел хер и ляжки в крови. Переживал. Узнал кто она, где живёт. Пошёл извиняться. И думал на этом всё. Но зачем-то у неё дома никого не было. А на ней была такая маленькая маечка без лифчика, из-под которой виднелся животик. Вот от этого смуглого мягкого животика, покрытого нежным пушком волос с аккуратной ямочкой пупка, крышу у меня и снесло. Мы переспали снова. Потом снова. А потом ещё. Мы трахались как кролики, истово и безответственно. И помню точно, как очередной раз феерично в неё кончив, я вдруг подумал: блядь, я её люблю! Это же она и есть, сука любовь, та самая, от которой хочется летать, петь и орать благим матом всему миру: Я ЛЮБЛЮ!

Первый раз за столько лет я об этом вспомнил. И первый раз не ощутил той тоскливой невыносимой пустоты, что приносили воспоминания о жене.

Скользнул рукой по Женькиной спине, даже не по попе, просто по спине, прикрыл глаза, пропуская ток, что от её острых позвонков электрическим разрядом прошёл сквозь тело, и первый раз подумал: насколько другой была та любовь.

Посмотрел на Женьку, что, чмокнув меня в щёку, побежала искать Перси.

Или настолько другая эта?

Моё солнце! Я улыбнулся, когда она обернулась. Как я люблю её искрящийся хрустальной голубизной взгляд. Говорят, зрачок — это дыра. Чёрт, я люблю даже пустоту тёмных глубин её зрачков.

Люблю эту девочку, девушку, женщину.

Люблю просто за то, что она есть.

— Могу только догадываться о чём ты мечтаешь, — встала рядом Целестина. — Но вид у тебя такой, словно ты вчера потерял девственность, — задумчиво покусала она травинку.

— Девственность я потерял двадцать с лишним лет назад. Но в любом случае тебя это не касается, — засунул я руки в карманы.

— Больше не касается? — улыбнулась Целестина. — Такое ощущение, что ты ревнуешь.

— Уверяю тебя, это совсем другое чувство.

— Как у отца к парню, что трахнул его дочь?

— Скорее, как у человека, которого держали в дураках. Не думал, что с некоторых пор новости я буду узнавать последним.

— Я говорила: мне нужен проводник. И тебе не понравится.

— Серьёзно? — хмыкнул я, глядя на желтеющий вдалеке лес. — Ты много чего говоришь. Например, в тот же день ты сказала: зря вы не остались на ужин. И я подумал, что отец здесь, но это не так.

— Над тем, как ты расцениваешь мои слова, я не властна, — подняла она руки. — И всё же, если бы вы остались на ужин, то знали бы куда больше, чем сейчас. Но это уже неважно. Это была просто одна из утраченных возможностей, ты пошёл другим путём. Он не хуже и не лучше, он просто другой.

— И всё же Женьке ты сказала. Вернее, Антон ей сказал, а ты мне — нет.

Элька покачала головой.

— Женька узнала, потому что видела сон. И, смеха ради, поделилась с Антоном. А он, да, — Целестина тяжело вздохнула, — не смог ей соврать.

— Какой сон? — удивился я. И да, мне не понравился даже её вздох — слишком давно я её знал — но раз уж я такой непонятливый, хер с ним, я выкину это из головы: пусть вздыхает сколько хочет.

— Где я приехала на твоём джипе к ветеринарке, дождалась Антона и сама его поцеловала.

— А так и было? — опешил я.

— Не совсем так. В тот день от ветеринарки я поехала сюда, к Марго. А потом только на квартиру к Антону. Уже там его поцеловала и… мы на этом не остановились.

— Эля! — У меня только что пар их ноздрей не пошёл. — И зачем ты мне это рассказываешь?

— Чтобы ты понял: не всё я узнаю, благодаря своему дару — часто я иду и спрашиваю, что дар — тяжёлое бремя, и чтобы знал правду.

— Какую, блядь, правду? Что на Антоше тебе нравится сверху? Или снизу? Ну и?.. Да, теперь я знаю: ты с ним шпилишься. Я даже понял зачем ты поехала к нему — ведь Антон живёт в квартире, где его мать еблась с моим отцом, и там ты наверняка узнала куда больше, чем от Марго. Я хоть и тугодум, но сообразил и к чему был тот разговор про Агату Кристи, и её мужа, что был младше на сколько лет? На пятнадцать?

— Для археолога прекрасная разница. Чем жена старше, тем ему интереснее. Это его слова, не мои. И хоть на самом деле ни хера ты не понял, Моцарт, будем считать да, к этому. И мой нервный смех при его матери был потому, что всё должно было сложиться именно так, нравится тебе это или нет. Он твой брат. И особого выбора у меня не было.

— Бедняжка! Ну просто раба любви и заложница своего дара. Сама приехала, сама соблазнила. Только что вспоминал себя в его возрасте. Я бы тоже не отказался, будь ты и на двадцать лет старше. Так что это у Антона выбора не было, не у тебя.

— Так ты и не отказался. В его возрасте. С тобой я поступила точно так же. Сама пришла. Сама отдалась. Не соблазнила. Просто ещё не умела. Но уговорила. Только не смей сказать, что ты сожалеешь.

— Нет, я не сожалею, — усмехнулся я. — Но больше я таких ошибок не повторяю. Не позволяю уговорить себя дерзким настойчивым девочкам.

Она засмеялась и шлёпнула меня по заднице.

— Да ты кремень!

— Ну что есть, то есть, — улыбнулся я. — А ты была права.

— Я всегда права, Моцарт.

— Нет, чёрт побери! Не всегда, Эля, — и я бы мог ей доказать, но сейчас не хотел спорить. Сейчас я хотел чего-то совершенно противоположного. Поделиться. Даже покаяться. — Я не зря чувствовал себя виноватым, что так вышло с Настей.

— Ты был у неё в монастыре? Когда? — удивилась она, а потом вдруг сжала кулаки, вонзая ногти в ладони. — Чёрт побери! — выдавила она сквозь зубы.

Я удивился, что она не знает. Обычно дверь мне не успевает открыть, как уже задаёт вопросы. Хотя нет, раньше с порога мы начинали совсем не с этого, а уже потом переходили к вопросам.

— Вчера. Да что опять не так, Эль? — не понимал я что происходит. — Ты не можешь знать всего.

— Не могу, ты прав, — кивнула она, выдохнула, посмотрела на ладони с отметинами от ногтей. — Так что сказала тебе бывшая Настя, а ныне сестра Аглая?

И то, с каким пренебрежением она произнесла это «так что?» вдруг открыло мне глаза. Но не на то, что с ней происходит сейчас, а на то, что было семнадцать лет назад.

— Ты знала, да? — резко развернулся я. — Знала, что она не сама сбежала? Знала про кольцо? Моё кольцо, что её попросили украсть, а потом одели на палку и специально им били перед тем как выкинуть у ментовки, чтобы остались синяки и не было сомнений, что это я её избил, когда она напишет заявление? Всё это время ты знала, как сильно я ошибался, и молчала? Потому что я понятия не имел про эти синяки и про то, что её заставили дать показания против меня. Обвинение мне так и не предъявили. Дело придержали, видимо, до лучших времён, и меня с материалами не знакомили.

— Конечно, тебя не ознакомили, иначе ты бы сразу догадался чьих рук это дело. И да, я знала, Сергей, — посмотрела на меня Целестина в упор. — Знала уже тогда, но не потому, что у меня чёртов дар, или я была в этом замешана, а потому, что это я отвезла её в монастырь. И я тоже чувствую себя виноватой, что не помогла ей, не защитила, не подумала, что её могут использовать против тебя, и какую цену она за это заплатит, — она выдохнула, согнувшись, словно внутри у неё всё болело. Пару секунд так простояла, переводя дыхание, а потом медленно разогнулась. — Увы, есть вещи, которые нам на роду написаны. И что ни делай, их не избежать. Это был её путь. Он привёл её к Богу. И дал ей всё: успокоение, прощение, очищение. Но у каждого он свой. А куда ведёт — нам не дано знать.

— Хочешь сказать, я не смог бы спасти свою жену, что бы ни сделал?

— Не смог бы. И я тысячу раз тебе об этом говорила.

— И я не спас эту девочку. Хотя думал, что спасу.

— Ты спас! Ты забрал её у Давыда, где её насиловали все, кому не лень и использовали как прислугу. Ты привёз её в свой дом и пытался защитить.

— А она всё время пыталась сбежать.

— Потому что видела в тебе то же зло. Ту же силу и ярость. Видела тебя в крови, когда ты всех перемудошил в том Давыдовском притоне, а её забрал как трофей. Она не ждала от тебя добра, потому что считала таким же, как они. Потому и хотела сбежать.

— И однажды у неё получилось. По крайней мере все эти годы я думал именно так, что она сбежала. И вернулась к Давыду.

— Давыд был с ней добр, по-своему. И он был далеко не дурак, каким любил выставлять его Лука. Он был умным и хитрым, ты не хуже меня это знаешь. И он не зря был ласков с этой девочкой.

— Был уверен, что я её спасу, как ёбаный освободитель?

Элька лишь развела руками.

— И она поверила, когда Давыд попросил её принести кольцо. А в итоге безжалостно, бесчеловечно наказал девчонку за предательство и заодно решил таким образом избавиться от тебя.

— Дохлый я был ему не нужен, — кивнул я, теперь осознавая, что моя ярость была ему понятна: я мстил за жену. Но ещё он знал, что её не убивал: его подставили. И приберёг эту информацию. — Думал, что меня посадят? А потом он купит мне свободу, сдав своих головорезов, что на самом деле и позабавились с девчонкой, я пойму свою ошибку, объединюсь с ним и пойду войной на Луку?

— Сейчас никто не ответит тебе на этот вопрос. Может, всё было именно так. Может, иначе. Не думаю, что это важно. Но, думаю, да, он был уверен, что сработает. Это был его шанс. Он знал: всё, что девчонка тебе расскажет, ты используешь против него. И решил сделать то же самое.

Я выдохнул. Да, блядь. Да! Сначала я забрал девочку просто потому, что ей некуда было идти. Но не использовать то, что она знала, живя у Давыда, тоже не мог. Шла война. А на войне все средства хороши. И это тоже был мой шанс. Но, может, поэтому я и не смог до неё достучаться. Именно поэтому ей так досталось. Из-за меня.

— Увы, Акела промахнулся. Но и Давыд просчитался. Поэтому он мёртв, а я всё ещё жив.

— И сколько ты ни прятался за своей злостью, сколько ни пытался себя убедить, что девчонка была лживой потаскушкой, которая продала тебя ментам, так же, как тебе продала Давыда, ты так и не смог себе простить, что допустил то, что с ней произошло. Но теперь ты знаешь правду. Ты сам к ней пришёл. Так, может, пришло время отпустить, Сергей?

— Считаешь? — прищурился я, глядя в её чёрный бесовской глаз. — Уже? Считаешь, пришло время собирать камни?

— Я не отвечу тебе на этот вопрос, Моцарт, — прекрасно поняла она, что я имел в виду свою жизнь. — И не переживай из-за Давыда. Так или иначе ты бы его всё равно убил.

— Эля, — укоризненно покачал я головой. Что это опять было? То самое, написанное на роду, что нельзя изменить?

Она примиряюще подняла руки.

— Я сама расскажу Женьке про Настю и монастырь.

— Думаешь, я не смогу? — удивился я. И то, как она отвела глаза мне снова не понравилось.

— Тебе придётся уехать.

— Куда? Когда?!

— Сергей! — недовольно дёрнула она головой. — Иди! С Марго тебе надо поговорить наедине. Она там, — показала она пальцем в сторону маленькой часовни, за которой было собачье кладбище.

— Зачем же ты?..

— Отпустила Антона в замок? Ему не стоит говорить сейчас.

И бесполезно было спрашивать: что говорить?

Она усмехнулась, но больше не добавила ни слова и ушла к пруду, где резвились собаки.

Антону и правда не стоило знать то, что рассказала об отце Марго. Пока.

Да и я выслушал её без особого восторга.

И без особого желания бросал в чемодан вещи. Но ехать надо, иначе потом будет поздно.

— А долго тебя не будет? — помогала Женька: отгоняла Перси, что считал мои сборы игрой и норовил вытащить сложенное из чемодана. — У нас же свадьба. И последняя репетиция к ней. И…

— Нет, я не передумал жениться, не переживай, — погладил я её по щеке. — И ты думай о хорошем, об учёбе, например. Когда тебе на занятия?

— Через день, первого сентября, — вздохнула она. — А свадьба десятого.

— Уже десятого?! Может, и правда сбежать? — задумчиво поскрёб я затылок.

— Моцарт! — забрала она у Перси свитер, что тот уже утянул под шумок, и, аккуратно свернув, уложила обратно. — Если ты не вернёшься вовремя, я буду считать это позорной капитуляцией. И нарушением договора.

— Договорились, — подмигнул я. — Забыл, что там за это полагается? А, вспомнил! Я же его уже нарушил. Обещал до свадьбы ни-ни, а сам. Сволочь!

— Стыдись! — Женька усмехнулась, а потом скорбно вздохнула и села рядом с чемоданом, опустив плечи. — Я буду скучать.

— Я тоже, — кинул я ещё один свитер, захлопнул крышку и сел перед ней на колени. — Малыш, ответственно заявляю: в Лондоне безопасно. Тебе не о чем волноваться. К тому же я буду не один, Бринн за мной присмотрит.

— Не успокаивай меня. Я всё равно буду скучать.

— И не пытался. Я тоже буду скучать.

— Пора? — вздохнула она, когда я посмотрел на часы.

— Пора, — защёлкнул замки, сбил шифр, встал. И как ни рвался её поцеловать — нет, я сделаю это в прихожей, где у меня уже не будет путей к отступлению.

Она смотрела как я натягиваю пальто. В очередной раз проверяю документы, кредитки. И, остановила за руку, когда я взялся за ручку чемодана.

— У тебя с собой запрещённый груз, — улыбнулась она.

— Ах ты жопа разбойничья! — ругался я, пока возился с шифром. — Ай-яй-яй! Перси! — качал я головой, вытаскивая безобразника из чемодана.

— Он тоже хочет с тобой, — проводила она глазами сбегающего пса.

— Иди сюда, — всё же привлёк я её к себе. — Ты не заметишь, как быстро я вернусь, обещаю, — я потянулся к её губам, но она неожиданно отстранилась.

— Так у нас уже отношения? Уже роман? Или всё ещё нет?

— А что? — подозрительно прищурился я.

— Хотелось бы внести ясность: мне ещё можно с кем-нибудь встречаться или на этом уже табу?

— Конечно, тебе можно встречаться, но только с тем, чья жизнь тебе не дорога, — улыбнулся я.

— Тиран! — скривилась она.

— За тобой будет присматривать Иван. Без него никуда. Ты поняла?

— Я воль, мой генерал! — вытянулась она по струнке и отдала честь.

Засранка! Ну и какие теперь поцелуи! Я подхватил чемодан и покатил к двери.

— А если я буду встречаться с Иваном? — шла она следом.

Я резко затормозил и развернулся:

— Нет.

— Немножко, — невинно моргала она ресницами. — Он же теперь будет всё время рядом. И он симпатичный. И пусть, конечно, не Антон, но что если…

— Нет! — повторил я.

— Ну почему-у-у?

— Потому что ты встречаешься со мной. Да, чёрт побери, у нас отношения! Ты выходишь за меня замуж. И это больше не обсуждается. Довольна? — всё же вырвала она официальное подтверждение.

Но не успокоилась.

— Что даже один, хотя бы маленький поцелуйчик нельзя? — просяще приподняла она бровки.

Или не просяще? Что-то как-то нехорошо закопошилось в груди. Что-то уж больно она настойчива. Она… сомневается? Сейчас, когда я уже всё решил и как никогда близок к тому, чтобы признаться, что люблю эту вредную жопку. Когда мы переспали, чёрт возьми! И это было охуенно. Или это обычное волненье перед свадьбой? Она всё ещё считает её не настоящей?

Я посмотрел на неё пристально.

— Детка, я давал тебе возможность, свободу выбора и простор для любых манёвров. И кое-что при всём моём желании, мы уже не отмотаем назад. Но, знаешь, сейчас я даже рад, что улетаю. У тебя как раз будет время подумать, — я привлёк её к себе. — Мне жаль, что отъезд вышел таким поспешным и мы толком не поговорили. Я знаю, у тебя полно ко мне вопросов. И мне есть что тебе сказать. Но мы не отменяем этот разговор, просто отложим его немного. Хорошо?

— Хорошо, — кивнула она.

— Только не торопись с выводами, что бы ни сказал тебе твой дядя Ильдар.

— Я постараюсь, — вздохнула она.

Чёрт! Так я и думал. Хоть переноси поездку и иди лично тряси гада. Но и трясти его сейчас никак нельзя. И поездку перенести — никак.

— Иди ко мне.

Её шея привычно выгнулась под моей рукой. Жар губ затуманил разум.

Давно уже я не чувствовал, как это невыносимо — расставаться. И очень давно не испытывал страха оставить женщину, даже ненадолго. Но я подавил чёртов страх. Разорвал поцелуй. Убрал руки.

— Может, проводить тебя до аэропорта? — стиснула она на груди кофточку.

Я покачал головой. И открыл дверь.

Может, это и правда было лишним: долгие проводы — лишние слёзы. Но у меня была куда более прозаичная причина не брать Женьку в аэропорт.

Особо ни времени, ни выбора места не было, поэтому в забегаловке у зала вылета я назначил встречу её сестре. Отправил Антона проходить досмотр, вручил ему карту доступа в ВИП-зал, а сам пошёл в кафе.

Александра Барановская явилась ровно в срок.

И первое, что сделала, присев за угловой столик в довольно людном заведении — поставила передо мной нарядную продолговатую коробочку, украшенную подарочным бантом.

У меня не было времени гадать, поэтому я просто открыл.

Но я мог бы гадать вечность и всё равно бы не угадал.

На мягкой бархатной подкладке лежал тест на беременность — пластиковый футляр с двумя окошками, в одном из которых стоял жирный красный «плюс».

Я усмехнулся.

— Поздравляю! И чего ты хочешь от меня?

— Ничего особенного, просто ставлю в известность, что это твой ребёнок, — откинулась Александра к спинке стула и кокетливо сложила ногу на ногу.

— Архисмешно, — посмотрел я на весь из себя положительный тест. — И так же тупо. Твой обман вскроется, едва эмбриону будет несколько недель. Шесть, кажется. На таком сроке уже можно сделать тест ДНК и определить отцовство.

Никогда не думал, что женский трёп в бухгалтерии может быть полезен. Но без него, я бы точно не знал такие тонкости.

— А ты уверен, что не можешь быть его отцом? — нежно накрыла она мою руку ладонью.

— А у тебя другая информация? — кивнул я официантке, поставившей перед нами чайник зелёного чая, две чашки, и поднял на Александру глаза. — Руку, убери. Пожалуйста.

Она пожала плечиком, но послушалась.

— Считай сам. Спонтанный секс у нас был третьего августа. Если учесть, что у меня была овуляция, то сейчас нашему малышу уже три полных недели.

Я устало вздохнул и закрыл коробочку.

— Защищённый секс, Александра. Защищённый.

— Не совсем. Ну чисто гипотетически. Что, если я видела с балкона как ты приехал? Если не просто так стала плакать недалеко от твоего кабинета. Ведь это я тебя поцеловала, я инициировала всё, что было потом. Я сидела на унитазе, поэтому презерватив ты выбросил в мусорное ведро, а не спустил в канализацию, как сделал в гостинице. И ты ушёл. А он, — наклонилась она к столу и постучала ноготком по коробочке, — остался.

— Чисто гипотетически? — приподнял я одну бровь.

— Смотри-ка, даже великий Моцарт, который знает всё, засомневался, — видимо решила она, что липкий холодок пополз у меня по позвоночнику. Скажем так: на какую-то долю секунду я и правда, засомневался, но не дольше. — А моему мужу хватит и меньшего: просто сказать, что этот ребёнок — твой. Как думаешь, оставшихся трёх недель ему хватит, чтобы испортить тебе жизнь?

— И что потом? — Я потянулся к чайнику. Возможно, я не силён в акушерских тонкостях, но пытаться играть со мной в такие игры, как минимум, глупо, а, как максимум, опасно. Особенно угрожать. Я пододвинул ей чай. — Значит, это мой ребёнок? Хочешь, чтобы я его признал? Дал своё имя?

— А почему нет? — подняла она чашку, игриво оттопырив мизинчик.

— Ну что ж… — Я широко улыбнулся. — С радостью! И признаю. И выращу. И воспитаю. И научу всему, что знаю сам. И даже отдам ресторан, когда он или она подрастёт.

— Правда? — хмыкнула она недоверчиво.

— Конечно. Только тебе не советую кричать о своём интересном положении на всех углах. А то, знаешь, последняя женщина, что была от меня беременна, получила две пули в живот на крыльце того самого ресторана. И умерла совсем не гипотетически.

Она побледнела. И поставила чашку обратно на блюдце.

Я равнодушно отхлебнул чай. И, без преувеличений, мог бы играть в этот пинг-понг бесконечно, но, сейчас у меня просто не было на него времени.

— Я спрашиваю ещё раз. Чего ты хочешь, женщина? Я даже не буду узнавать у какой из подруг ты это взяла, — убрал я коробку в карман, — потому что имитировать беременность — самое глупое и недальновидное из того, что ты могла бы сделать. Но я хочу знать, какого чёрта сейчас ты колупаешь мне мозги?

— Я пришла тебя предупредить, Моцарт, — скривилась она презрительно, — что, если ты обидишь мою сестру, я устрою тебе такой гей-парад с тротилом и шахидками, что мало тебе не покажется. Думаю, Женьке, в отличие от моего непонятливого мужа, хватит пары минут, чтобы собрать свои вещички и уйти от тебя, едва она узнает, что я беременна от тебя. Она была в той гостинице. Она сомневаться не будет. И вся твоя задумка со свадьбой рухнет.

Ох уж, эти высокие сестринские отношения! Нет бы спокойно посидеть с кьянти и зелёным горошком, или ладно, хоть с этим сраным зелёным чаем, нет, обязательно угрожать партизанской войной. Но спасибо, милая, за шикарную подсказку: теперь я точно знаю, как при случае подвесить твоего мужа за яйки.

— Так вот как ты собралась защитить сестру, — понимающе кивнул я. — Она и правда будет хлопать в ладоши от радости как повезло ей с тобой. Не пойму только зачем ей такие веские причины, чтобы уйти от меня. Я её насильно не держу.

— Ты — нет. А девчонка втрескалась. Сама она не уйдёт. Так и будет преданно заглядывать тебе в глаза как собачонка, ждать, верность тебе хранить, пока ты где-то по гостиницам триппер на хер будешь наматываешь. Делишки обстряпывать у неё за спиной. И пользоваться её наивностью и неопытностью.

— А я, значит, пользуюсь?

— Ой, прекрати, а! — скривилась она. — Мудак ты, Моцарт! Знал же, что она влюбится. Много ли нам, дурам, надо. Немного ласки, немного заботы, поцеловать покрепче, хер из штанов достать потолще, и всё: она ради тебя и к тигру в клетку, и в избу горящую, и коня на скаку.

— И зачем же это мне?

— Ты мне скажи, — хмыкнула она. — Зачем она тебе теперь? Сагитову на хвост ты уже наступил, чтобы он в кресло прокурора не влез вместо твоей Артюховой. Так боялся, что тебя посадят, даже прокуроршу свою поставил? И что теперь? В Думу? В Парламент? В Дворянское собрание? В тот узкий круг, куда ни деньгами, ни наглостью не пролезешь, только имея надёжные связи и исключительные преференции?

— Вот, вот, узкий круг — это как раз про меня. Тебе ли не знать, — растянул я губы в гаденькую улыбочку. — Но так и быть, я скажу тебе зачем мне Женька. За одну небольшую услугу. Прощение за то, как ты скакала на мне, уже после того, как я сделал твоей сестре предложение, вымаливай у неё сама. Раз уж ты это инициировала, как я только что узнал. Ваши с ней отношения меня больше не касаются. Окей, Александра Игоревна? — я отхлебнул чай и посмотрел на часы. Ещё несколько минут есть.

— Окей, Сергей Анатольевич, — усмехнулась она. Переждала, пока затихнет объявление диктора, самодовольно постукивая ноготком по чашке.

— А теперь слушай, — припечатал я ладони к столу, давая понять, что на этом смехуёчки закончились.

— Если бы я не забрал Женьку и вовремя не наступил Сагитову на хвост, твои родители влипли бы в такие неприятности, что остался бы у девчонки, кроме тебя, только добрый дядя крёстный из близких. И угадай, в качестве кого пригодилась бы ему твоя сестрёнка? Показать тебе кое-что?

Я достал телефон. Нашёл нужное видео. Убрал звук и развернул к ней экран.

Она пару секунд всматривалась.

— Это что, бордель?

Я кивнул. А потом глаза её полезли на лоб.

— Эта девочка хотя бы совершеннолетняя?

— Это не моё заведение и не мои проблемы, — выключил я телефон. — Но ты знаешь, что дальше лучший друг вашего папеньки говорит этой малолетке? Я буду звать тебя Солнышко, а ты меня — дядя Ильдар. Ножки пошире раздвинь и, когда будет больно, кричи: не надо, дядя Ильдар! — процитировал я.

Я убрал телефон в карман, глядя как с её лица сползает дешёвый пафос как краска.

— Грязный урод! Он хотел подставить моих родителей, чтобы Женьку?.. — она ошарашено покачала головой. — Ты знаешь о каких неприятностях речь?

Я взмахнул руками как фокусник в цирке. Але оп!

— Я, может, и не Ванга, но я Моцарт, милая. Так что, сиди и не тявкай. И я скажу тебе ещё кое-что. Слушай внимательно, — подозвал я пальцем, чтобы она наклонилась. — В мои планы входило её только защитить и присмотреть, пока всё не уляжется, влюблять в себя я никого не собирался. И не думал, что она станет для меня кем-то особенным. Думал, даже до свадьбы не дойдёт, уже то, что она моя невеста убережёт её от любых посягательств. Но сейчас всё иначе. А теперь читай по губам, — я сам нагнулся к ней ближе. — Я люблю её. И обидеть не позволю никому. Даже себе, не то, что тебе. Убью за неё, не дрогнув. Так что подотрись, Александра Игоревна, этими лозунгами в защиту сестры, что ты тут развесила. Мы на одной стороне, если ты и правда заботишься о сестре. Но этот тест я засуну тебе в глотку через задницу, если ещё раз о нём услышу.

Я встал, громко отодвинув стул. Достал и бросил на стол деньги.

— Счастливо оставаться!

— Сергей! — подскочила она и побежала следом. — Подожди!

— Что ещё? — развернулся я, выйдя из кафе.

— Помоги мне с разводом, — Александра неуверенно сглотнула. — Пожалуйста.

— Зачем тебе развод? И, — я предостерегающе поднял палец, — не вздумай врать. Я не бойскаут, бескорыстно старушек через дорогу не перевожу. А ты сразу начала разговор неправильно. Угрожать мне — позиция заведомо проигрышная. И это Женьке ты можешь рассказывать, что тебя заставили и мужа ты не любишь. Но мы-то взрослые люди, понимаем, что не только на любви держатся браки. Что это ты шлюхаешься, а Барановский терпит, а не наоборот. И он обеспечивает тебе безбедную жизнь, — осмотрел я её критически. Не на последние деньги она была одета. Как хорошая машина — полный фарш: от обуви до украшений. — Так что не ты здесь пострадавшая сторона.

— Давай без мужской солидарности, а, Моцарт? — передёрнула она плечиками.

— Это почему же нет? — усмехнулся я. — Ты только что шантажировала меня чужим ребёнком. И грозилась натравить на меня мужа из сестринской солидарности. Так чем моя хуже?

— Тем, что ты мужик, а он — нет. И мне нужен этот развод!

— Потому что… — подсказал я.

— Потому что это его ребёнок, — нехотя прошипела она.

— Не вижу логики.

— Он заберёт его. Признает меня невменяемой, или докажет, что я опасна, или ещё что-нибудь придумает, когда узнает. А если я разведусь до того — не сможет.

Конечно, сможет. Но вслух я этого не сказал.

— И зачем это мне? — небрежно бросил через плечо, направляясь к выходу на посадку.

— Сергей! — она вцепилась в рукав, но правильно оценив мой взгляд, поспешно убрала руки. — Я знаю, что ты не возьмёшь деньги, но я могу быть тебе полезна.

Я усмехнулся.

— Нет, ты — не можешь. Мне ничего от тебя не нужно, Александра. Больше ничего. — Я смотрел как выражение мольбы на её лице сменилось отчаянием. Но прежде, чем она надумала упасть на колени, поймал за руку. — Я подумаю.

Пересёк условную границу, куда провожающим вход запрещён, подал паспорт, посадочный талон, и обернулся, прежде чем пройти дальше.

Уже подумал.

— Номер двенадцать двадцать один. В «MOZARTе». Я отдам нужные распоряжения. Можешь заселяться в любой день. Разберусь, когда приеду.

Она отчаянно закивала и, молитвенно сложив руки на груди, прошептала «Спасибо!»

Я покачал головой и прошёл в зону досмотра.

О чём только думает эта женщина? Нормальный он мужик, Барановский. Ну, мягковат с ней, многовато прощает, но кто из нас без греха. Жила бы да радовалась. А она творит всякую хуйню, ещё и чужими руками свои проблемы пытается решать. Но пусть теперь пеняет на себя.

Всё же до Женьки её сестре далеко.

До Женьки всем далеко. Я тоскливо вздохнул и по длинной трубе пошёл в самолёт.

— Ну, Антоха, чего ты ждёшь от встречи с отцом? — поднял я бокал шампанского, что разнесли по салону бизнес-класса.

Бринн задумался. Взъерошил волосы. Выдохнул.

— Не знаю. Правды?

— Ну тогда за правду, — легонько стукнул я по его бокалу. Как знать, может, Антония она расстроит не настолько сильно, как мне кажется.

— А ты? — скривился он, проглотив колючий игристый напиток.

— Чтоб он сдох.

— В каком смысле? — округлил Антон глаза.

— В самом прямом, мой мальчик, — я вздохнул. — Знаешь, в детстве я хотел стать знаменитым дирижёром. Потом мечтал завести семью и детей с любимой девушкой. Затем — просто жить как нормальный честный человек. Но никогда я не мечтал просыпаться ночами от ужаса, видя лица тех, кого нет в живых по моей вине. Не хотел жить в вечном страхе за тех, кто мне дорог. Но именно это и есть теперь моя жизнь. И пусть не отец выбрал для меня дорогу, по которой я пошёл — я сам её выбрал. Он сделал всё для того, чтобы однажды я прилетел в Лондон и привёз ему вот это.

Я достал из кармана пожелтевший от времени сложенный вчетверо обычный тетрадный лист в клетку. Развернул и протянул Антону.

— Знаешь, что это?

— ДА-РА-ГО-Й ПА-ПА. ПИЕЖЗ К НА, — разбирал Антон мои детские каракули с неправильно написанными буквами.

— Ты не туда смотришь. Под ними, — подсказал я.

Он пару секунд раздумывал, всматриваясь.

— Инвентарные номера? — с недоумением посмотрел на меня.

— А знаешь, почему ты в курсе что это? Почему я, блядь, в курсе?

— Твоя мать тоже работала с музейными экспонатами? — удивился он.

— Она работала в музее.

— А моя… — он осёкся под моим взглядом. — Ну да, об этом ты тоже в курсе.

— А ты знаешь почему твоя уволилась, сменила фамилию и сбежала? Что она для него украла?

— Украла?! — Антон сглотнул, посмотрев на меня с недоверием, а потом ткнул пальцем в один из номеров. — Думаю, вот это. Я уже видел эти цифры.

— Точно? — удивился я.

— У меня фотографическая память, — с интонацией «обижаешь!» сказал Антон. — Но я понятия не имею что это.

— Имеешь. Я показал на букву «Н» перед цифрами.

— Чёрт! Нумизматика? — удивился он и вдруг уставился на меня как обосравшийся кот. — Погоди. Номера написала твоя мать? Значит, моя украла для него то, что внесла в этот список твоя? Вот же с-с-с…

— С-сатана? — усмехнулся я.

— Сука! — он сглотнул, залпом допил шампанское. — Сорри! Плиз! — махнул стюардессе Российских авиалиний.

— Повторить? — переспросила она на чистом русском, приятно улыбнувшись.

— Боюсь, всё не так просто, — свернул я лист и убрал обратно в карман, когда девушка кивнула и ушла.

— Но, если этот список у него уже был, — почесал затылок Антон. — Если он уже дал его моей матери, то зачем ты везёшь ему эту бумажку?

— Потому что это была просьба моей матери. Последняя. Единственная. Она никогда не верила, что он умер. И я думал дело в раке мозга, но, чёрт побери, она оказалась права: этот дырявый гандон ещё жив, — задумчиво поскрёб я щёку. — Возможно, и с твоей что-то пошло не так. Иначе его не устроил бы всего один предмет, раз в списке их семь. И он бы снова не исчез. Но либо за двадцать лет всё изменилось. Либо…

Меня вдруг осенило. И не меня одного:

— Его спугнули? Или, наоборот, он получил именно то, что хотел? — звучал голос Антона откуда-то издалека, пока он меня не толкнул. — Сергей! Ты знаешь, что? Почему…

— Потому что я идиот, — ударился я затылком о подголовник. — Я же хотел сделать то же самое.

— Что сделать?

Я снова стукнулся о подголовник и обернулся назад в проход.

— Блядь! Разверните самолёт. На хуй мне нужен этот старый идиот. Пусть он уже сдохнет и всё.

— Кабина там, — показал Антон вперёд, откуда как раз пришла стюардесса с двумя бокалами шампанского для нас.

— Да знаю я! — отмахнулся я от этого умника. — Просто невыносимо хочу домой, а мы от него всё дальше.

— Значит, ты возьмёшь билет на первый же рейс обратно и вернёшься. А я останусь, и не уеду, пока он мне всё не расскажет.

— Так неймётся разочароваться? — усмехнулся я.

— Я, может, и выгляжу, как восторженный щенок, — рассматривал Бринн пузырьки в бокале, — но не настолько наивен. Я всё прекрасно понимаю, что появился на свет не по большой взаимной любви. Что мать его любила, а он её использовал. Но я слышал, в жизни нет совершенства, так бывает, — хмыкнул он. — Вот я, например, люблю Женьку, а она любит тебя.

— Подожди! Подожди, подожди, — развернулся я, чтобы на него посмотреть. — Ты сказал Женьку?

— Ну я мог бы сказать Эльку, но это мало бы что изменило. Она тоже любит тебя. Но я люблю Женьку.

— Пиздец, товарищи! — вернулся я очередной раз долбануться о подголовник. — А я-то думал моя самая большая проблема с тобой: как-то сказать, что Марго искала сына Давыда, когда случайно нашла тебя. А оказывается, у тебя тоже есть чем поделиться. Так, девушка, больше ему не наливайте! — обратился я в пустой проход якобы к стюардессе.

— Да я и не пил, — показал он полный бокал.

— Тем хуже для тебя!

— Не парься, Моцарт, — вздохнул он. — Тебе это ничем не грозит. А Женьке тем более. Насильно мил не будешь. Но я честно хотел подождать пока вы разведётесь и попытать счастья.

— Ой, дура-а-ак! — покачал я головой. — Кто ж так делает-то, Антоха? Ты мужик или как? За своё надо драться. А с тем, кто сильнее — особенно. За то, что тебе дорого, нужно стоять горой. А не ждать, когда тебе, может быть, уступят. Женское сердце вещь переменчивая, — я невольно вздохнул. — Оно с тем, кто для неё герой.

— Это не твой случай.

— Пфф, много ты обо мне знаешь, — фыркнул я. — И я, Тоха, не могу не париться. Посмотри на Марго. Посмотри на Сагитова. Одна всю жизнь любила мужика, которому была на хуй не нужна. Убила ради него. И что, счастлива она? Как думаешь, о чём она больше всего теперь жалеет?

— Что сама не послала его на хуй?

— Может быть, — я пожал плечами, хотя подумал: «Если бы!», посмотрел на бокал и осушил его до дна.

Антоха, глядя на меня, сделал то же самое.

— А ты говоришь: не парься! — выдохнул я.

— А Сагитов тут при чём?

— При том, что любил Марго. И вот как ты, всё ходил в друзьях, на вторых ролях, в группе поддержки. Когда всё хорошо, она и не вспоминает про него, у неё Лука, у неё великая любовь. Но чуть что не так, Марго к Ильдарчику: помоги, спаси, выручи. Он и рад. День ночь, женат не женат — одинаково. А женщины любят сильных и упрямых, а не жалких и безотказных.

— Поэтому он тебя так ненавидит, что ты сын того, кто забрал у него любовь всей его жизни? Потому, что ты похож на отца?

— О, нет! Боюсь, всё куда сложнее, Тоха. Это уже никак не связано ни с Марго, ни с отцом. Просто я стал силой, что представляет угрозу для той силы, на которую работает он. Пока я сижу в своём ресторане и приглядываю за порядком в городе — это одно. А когда начинаю устанавливать свои порядки — ставлю нужных мне прокуроров, потрошу их денежные кормушки, да ещё лезу куда не следует, тем, кто с той стороны, это очень не нравится.

— А зачем ты туда лезешь, Моцарт?

Я пожал плечами.

— А зачем штурмуют Эверест? Идут к Северному полюсу? Совершают кругосветные плавания? Чтобы доказать: могу.

— Странный ты, Моцарт. Разве правильный ответ не деньги, слава, власть?

— Это мишура, Тоха. Всё это мишура.

— А любовь?

Я нажал на кнопку управления креслом, откинул назад сиденье и закрыл глаза.

— Обратно полетим Эмиратами, Люфтганзой или Катаром. Всё же хуйня в наших самолётах, а не бизнес-класс.

— Ты же сказал вернёшься один.

— А ты сказал, что любишь мою невесту, и я до сих пор не съездил тебе по роже, — натянул я на глаза маску для сна.

И почти заснул, когда он вдруг спросил:

— Значит, сына Давыда Марго так и не нашла?

— Нет, но он должен быть постарше тебя. Ему было лет пятнадцать-шестнадцать, когда… — я замер. Открыл глаза. Вот сукин сын! А потом сладко зевнул, устраиваясь поудобнее: — Ну ты знаешь.

— Значит, сейчас ему… тридцать два — тридцать три?

— Угу. Тридцать три.

— А он похож на отца? И зачем его искать? Он опасен?

— Тоха, отвали, — я подсунул под голову подушку и отвернулся. Мне уже виделись такие сладкие картинки того, как я вернусь. — Это в любом случае не твоя забота. Твоя — выкинуть из башки любые мысли про Женьку. Потому что я её всё равно не отдам. Никому.

Он тоже заскрипел креслом, устраиваясь удобнее, и, когда перестал возиться, я добавил:

— Любовь, Тоха, она сильнее всего. Для неё нет слов «могу» или «не могу». За неё или идут до конца, или молчат до конца. Запомни это.

Глава 30. Евгения

«У тебя как раз будет время подумать», — мысленно передразнила я Моцарта, откинула одеяло и села.

О чём?

Люблю ли я его?.. Да. И никакие тайны прошлого этого не изменят.

Хочу ли за него замуж?.. Да! Больше всего на свете.

Или «над чем»?

Над своим поведением?.. Это уже ближе к теме.

И хотела бы я проваляться в постели до его приезда: без Мо было тоскливо, одиноко, грустно. И хотела бы накрыться с головой одеялом и лежать, думая о хорошем. О том, что у нас отношения. Что, чёрт побери, мы — пара! У нас секс. У нас всё круто и взаимно. У нас грёбаный роман. Ему хорошо со мной, и мне с ним. Мы скоро поженимся, но… я не призналась ему, что целовалась с Иваном. И теперь чувство вины отравляло моё существование куда сильнее, чем фотография Артюховой И.Б. на сайте Прокуратуры города. И страх, что Моцарт узнает.

А он узнает! И, если узнает не от меня, будет катастрофа.

— Ну зачем я струсила? — зарылась я в мягкую шерсть Перси. — Зачем пыталась превратить всё в шутку? — Я отпустила вырывающегося пса, тяжело вздохнула. — Лучше бы сказала как есть и всё.

Посмотрела на молчащий телефон. Нет, признаться по телефону — совсем не вариант. Скули не скули — сама виновата. Ревнуй не ревнуй, а красивая баба эта Артюхова, умная, интересная, непростая — я пересмотрела все интервью с ней, что нашла в сети. И сиди не сиди — нет смысла ждать, что Моцарт сам выложит мне свои секреты. Во-первых, не в его это интересах. Во-вторых, не моего это ума дело — он ясно дал понять. А в-третьих, спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Он дал мне время подумать и лучше я потрачу его с толком, чем буду сидеть и ныть какая я дура.

Воскресный день начался с того, что я достала папку дяди Ильдара.

И первый же документ, что там увидела, заставил меня натянуть джинсы, рубашку и открыть дверь.

Чёрт! И что с этим делать? Моцарт приказал, и теперь Иван буквально не отходил от меня ни на шаг, и мне не давая забыть о своём «преступлении», и сам сейчас сидел прямо на полу у входной двери, словно наказанный.

— Привет! — мягко улыбнулся он и встал.

— Привет! — кашлянула я. — Ты знаешь где живёт Марго?

— Конечно, — он кивнул и вызвал лифт. — Прости за эту неловкость, — уже в кабине сказал он. — Я бы и рад всё исправить…

— Я тоже, — перебила я. — Но ещё больше забыть и не говорить об этом. Хорошо?

Он молча кивнул. И всю дорогу до Марго тоже молчал.

Марго мы нашли там же, где она вчера говорила с Моцартом — в маленькой часовне у кладбища, куда в её питомнике приходили прощаться с собаками и провожать их в Страну Вечной Охоты.

Всё такая же несгибаемая, гордая, желчная. И бесконечно одинокая в своём горе. Она явно горевала, но что у неё случилось, я не знала.

Марго даже не повернулась, когда я вошла. Так и сидела на деревянной скамье, что стояли с двух сторон от прохода. Так и смотрела на единственную горящую свечу.

Прямоугольник «окна», изображающий алтарь, украшенный спадающей волнами, горел спокойным матовым светом. Перед ним стоял простой, скорее символичный, чем принадлежащий какой-нибудь конфессии крест. Пара тусклых электрических свечей по стенам освещали маленькое помещение. А перед крестом находилась подставка для настоящих свечей. Прежде чем зажечь, им, наверное, говорили какие-то слова.

Я могла только догадываться для кого зажгла свою свечу Марго. Спросить, кого она оплакивает и почему сидит здесь, не повернулся язык.

Я присела рядом и молча протянула документ — копию выписки из медицинской карты.

— Где ты это взяла? — спросила Марго, пробежав по бумаге глазами.

— Вы знаете.

Она вздохнула и понимающе кивнула.

— Ильдар? Я так долго убеждала всех, что в меня попала случайная пуля и во всём виноват Лука, что однажды и сама в это поверила.

— А это не так? — не могу сказать, что я сильно удивилась. Но нашла объяснение почему я всё время повторяла «когда стреляли в Марго», а не в Луку. Я ведь «видела» всё глазами Марго и невольно узнала то, что она скрывала. — Значит, снайпер ошибся не с первой пулей, а со второй? Он стрелял в вас, но нечаянно попал в Луку? А в вас он стрелял, потому, что вы ждали ребёнка? — показала я на выписку, в которой чёрным по белому было написано, что огнестрельное ранение привело к гибели плода. — Его отцом был Сергей? Отец Моцарта?

Эта страшная догадка и привела меня сюда. Даже не догадка, наверное, подсказка дяди Ильдара. Не зря же он подсунул мне этот документ. В беременную Марго стреляли. В беременную жену Моцарта стреляли. В меня тоже будут стрелять, если я вдруг забеременею от него? Сагитов это хотел мне сказать? Беги от него, принцесса? В Моцарта тоже стреляли. Если бы его не закрыл грудью Патефон, то и в нём осталось бы три дырки, а не одна. И не зря ли отец Моцарта скрывал своих детей и исчезал, а мальчишкам давали чужие отчества и фамилии. Может, это спасло им жизнь? И всё началось с него?

— Я любила его до самоотречения, — вздохнула Марго. — Я проклинала его до хрипоты. Я оплакивала его пока не выплакала все слёзы. И до синяков на коленях вымаливала прощение за то, что хотела его смерти, когда он женился, — она припечатала к моей коленке злополучную бумагу. — Но беременна я была не от него. От Луки.

— А он это знал?

— Конечно!

— А Лука?

— Лука был счастлив. А я хотела повеситься.

— Почему?

— Потому что легкомысленно изменила с Лукой тому, кого обещала любить вечно и кому клялась хранить верность до гробовой доски, — она горько усмехнулась. — Оказалось, вечность — это слишком долго, когда тебе восемнадцать. Я забеременела, заливая Лукой тоску, когда решила, что Сатана уже не вернётся. А он вдруг приехал. За мной.

— Сатана?

— С-с-сатана! Проклятый сатана! — произнесла она с чувством. — Никто не звал его Сергей, девочка. Скажу честно, он на это имя с трудом и откликался. Да и Сатана его звали нечасто. Не знаю, кто первый ляпнул «как сам Сатана». Наверное, тогда и прилипло. Никто не знал откуда он приходит, куда исчезает, где живёт, чем занимается. Его боялись и спрашивать. Его просто боялись. С людьми, что имели неосторожность распускать о нём слухи или пытались проследить, неожиданно случались разные несчастья. Он, казалось, был везде, появляясь как тень, и знал о других то, чего никто не знал. Да и «сатана» такое слово, что, знаешь, ни с чем не сочетается, никак не ложится на язык, не произносится вслух. Простое «пришёл Сатана» и то звучит зловеще. СА. ТА. НА, — проговорила она по слогам, тихо-тихо.

Я не вольно поёжилась, словно в помещении резко холодало. Свеча дрогнула и замерцала. И я даже оглянулась.

— А этот ожог на его руке в форме перевёрнутого креста? Это тоже какой-то сатанинский символ?

— Возможно, — пожала она плечами. — Он никогда о нём не рассказывал. Да я и не спрашивала. Кто, говорил, это знак тайного братства, в котором так клеймили членов. Кто — что раньше это была воровская татуировка, которую он свёл, выжег.

— Но он женился. Значит, у него были имя, паспорт.

— Сергей Сергеевич Салтанов? — засмеялась она. — Ну и много Моцарт нашёл информации про этого Салтанова? А он ведь был его отцом, — она вопросительно подняла бровь, но не ждала ответа. — Единственная фотография, что когда-то была у меня. И адрес в Лондоне, спустя сорок лет, который он сам попросил назвать Моцарту, что я и сделала.

— Адрес в Лондоне? Так они полетели к отцу?!

Она посмотрела на меня в упор, и недоумения в её взгляде было куда больше удивления:

— Моцарт тебе не сказал?

— Нет, — выдохнула я, словно придавленная её сомненьем, нарочито подчёркивающим мою ничтожность и незначительность. — Но вы ведь знаете об отце Моцарта больше, чем говорите, правда? Всегда знали?

— То есть Моцарт не сказал тебе элементарно куда летит и зачем, а от меня ты ждёшь ответы, которые даже он не знает? — усмехнулась она. — И почему же я должна с тобой откровенничать, деточка?

Я закусила губу, опустив голову под её презрительным взглядом и… подняла с колен лист, с которым пришла:

— Может, потому, что кое о чём я знаю больше Моцарта?

Марго засмеялась.

— А ты не так глупа, как кажешься, невеста Моцарта. И, возможно, я бы даже рассказала тебе ещё кое-что. Но некоторым тайнам лучше покоиться с миром. Они опасны. Так что пусть они умрут вместе с тем, кому принадлежат.

— Умрут?!

— Да, девочка. Грёбаный Сатана приезжал попрощаться, — она вздохнула тяжело и тоскливо. — У него рак. Последняя стадия. Хорошо, если парни успеют с ним хотя бы поговорить.

— Рак?! — в очередной раз потрясённо воскликнула я.

— Люди смертны, зови они себя хоть богами, хоть чертями. Неожиданно, правда? — снова хмыкнула она. — И, боюсь, в этот раз чудесных воскресений не будет. Я с трудом его узнала, — дрогнул её голос.

И она замолчала. Надолго.

— Маргарита Владимировна, — рискнула я нарушить затянувшееся молчание. — Его боялись. Ему приписывали какие-то нечеловеческие возможности. О нём достоверно ничего не известно. У него странное, жутковатое прозвище. И, возможно, не зря. Но он из плоти и крови. И вы его любили. С восемнадцати лет.

— Всю жизнь. И до сих пор люблю.

— Так и правда бывает? Один мужчина. И одна любовь на всю жизнь?

— И не слушай тех, кто скажет, что этого мало, девочка. Одна ошибка — этого тоже достаточно. Одна ошибка — и я его потеряла. Навсегда. И всю свою грёбаную жизнь ненавидела Луку за то, что он меня трахнул. Отбил, если хочешь. Хотя Луку тогда и сильно надломило, что я потеряла нашего ребёнка и больше не смогу родить, с тех пор он, может, и стал почитать свой чёртов воровской кодекс.

— Но, выходит, вы ему врали? И винили за то, в чём он был не виноват.

Она зло, издевательски засмеялась.

— Я не только врала. Я убила его, девочка. Что мне было до Луки, когда тот, кому я не сберегла верность, так меня и не простил. Как отрезало, понимаешь? Я убила ради него, а он даже головы в мою сторону не повернул. И, боюсь, в их роду они все такие, — сжала она мою руку словно тисками. — Упрямые. Волевые. Гордые. Неистовые. Что в любви. Что в ненависти. Кровь — не водица. И Моцарт такой. Ты не вырвешь из него лишнего слова, но, если он скажет «люблю», будет любить до последнего вздоха, не отречётся. И, если предашь — не простит до последнего вздоха.

Я невольно поёжилась. Но именно сейчас вдруг вспомнила слова Целестины, что сказала: «Между вами никто не встанет. Но, если ты его предашь, он никогда тебя не простит. Просто не сможет».

Холодок пробежал у меня по спине.

Нет-нет-нет! Чёртов поцелуй не может считаться предательством! Ведь я не давала ему никаких клятв, и он дал мне время.

И Марго, словно подтвердила:

— Хорошо подумай, прежде чем сказать ему «да». Способна ли ты? Потянешь? Выдюжишь его любовь? И выживешь ли потом без неё? Понимаешь ли, кто он?

— Понимаю, — кивнула я, почти не раздумывая. И ответила на её удивлённо приподнятую бровь: — Океан.

Она усмехнулась.

— Моцарт? Тогда он самый дикий из океанов. Многие пытались его приручить. Лука пытался его подчинить. Сковать. Нацепить узду. Он совсем помешался, пытаясь сделать сына Сатаны своим служивым псом. Заставить безоговорочно слушаться. Наивный, он поздно понял какую силу выпустил на волю, — она похлопала меня по руке. — А ты лучше беги, пока не поздно.

— Почему? Со мной будет то же, что с его женой Катей? Или с Настей?

— С Настей? Вот же козёл твой дядя Ильдар! Всё дерьмо поднял со дна. Сильно, видать, ему Моцарт хвост прижал, раз про всех вспомнил: и про меня, и про Настю. Эту дурочку Моцарт и пальцем не трогал. И не верь никому, кто скажет обратное. Но лучше беги, или он тебя утопит, — усмехнулась она. — Ведь нет ничего, что может сравниться с океаном. Силой. Мощью. Яростью. Нет никого…

— Есть, — упрямо покачала я головой. — Солнце.

Он сам назвал меня солнцем. Солнцем своего мира.

Солнцем, что взрезает лучами синие воды, дотягиваясь до самых глубин. Солнцем, что тает ледники и иссушает землю, заставляя океан отступать. Солнцем, что он не погасит, не размоет, не поглотит. Ну… или ему придётся очень сильно постараться. Да, любовь океана не просто завоевать. А ещё труднее удержать. Сохранить. Сберечь. Но я постараюсь.

— Я есть. Я смогу. Я буду его солнцем!

Смех Марго, отражаясь от стен, прозвучал презрительно и обидно.

— Ты? Ну что ж, я с удовольствием на это посмотрю. Если придётся.

Она встала. Обошла скамью. И задула свечу. Дождалась, когда исчезнет вьющийся над воском дымок и только потом снова повернулась ко мне.

Худая, высокая, рыжая, злая. Ведьма. Иначе и не скажешь. Она и сейчас выглядела неплохо, хоть и сдала за эти дни, а в молодости однозначно была роковой красавицей. Я даже не удивилась, что стреляли именно в неё. Но не могла не спросить:

— Зачем же стреляли в вас, если это был ребёнок Луки? Кто?

— Не всё в этой жизни крутится вокруг твоего Моцарта и его отца, детка, — скривилась она. — Стрелял киллер. Меня заказала любовница моего папаши, — положила она руки на отполированный спинами верх скамьи. — Отец был очень влиятельным и богатым человеком. А той бабе не нужны были наследники на его капиталы. Моя мать ушла из-за неё. Но мама была женщиной гордой, ушла в чём пришла, не взяла у отца ни копейки, не стала ни судиться, ни спорить, просто подписала бумаги и всё. А я — его плоть и кровь — всё ещё представляла для жадной бабы серьёзную угрозу. Я и мой ребёнок. Только она сильно просчиталась. Я выжила. А вот у отца случился инфаркт. Он так и не оклемался. И так на ней и не женился.

— Она наняла киллера?

— Да. Но мир тесен. И Лука вышел на того же стрелка, когда решил убить жену Моцарта. К сожалению, я узнала об этом слишком поздно. Как и все, думала, что это сделал Давыд. А когда узнала, убила Луку.

— Ильдар Саламович сказал, что киллера тоже убили. Вы знаете, кто?

— Конечно, — она покрутила на пальце кольцо. — Катькин отец.

— Отец жены Сергея? Его тесть?

Марго тяжело вздохнула.

— Катя была их единственной дочерью. После её гибели отец помешался на том, чтобы его найти. И выслеживал не один год. Говорили, научился дышать как он, думать, как он. И убил двумя выстрелами в живот, как тот убил его девочку и внука. А потом сдался ментам. Думаю, он до сих пор сидит, — она посмотрела на меня пристально. — Но всё это дела давно минувших дней. Зачем они тебе, Солнце? — презрительно хмыкнула она. — Хочешь лучше понять Мо? Думаешь, тебе это как-то поможет? — она смерила меня взглядом, словно я пыль на её башмаках.

— Считаете, мне нужна помощь? — вздёрнула я подбородок.

— А разве нет? Иначе бы ты не пришла, Евгения Мелецкая, — хмыкнула она. — Может, ищешь ответ на вопрос: зачем ты ему? Так ты не там ищешь. Ответы здесь, — ткнула она в лист, что я так и держала в руках.

— Где? В документах? У дяди Ильдара?

Она молча постучала ногтем по документу, прижатому к моей груди.

— Во мне?

Марго усмехнулась, сделала ногтем дырку в бумаге напротив сердца, больно кольнув кожу, и о том, что на этом разговор окончен, могла и не говорить.

Она всю жизнь что-то скрывала. Всю жизнь врала. Врала Луке, Моцарту, Антону, всем. Так почему я должна ей верить, что с отцом Моцарта это не связано? Да и вообще ей верить?

Я потёрла словно ужаленную ногтем грудь.

Сука! Всю душу вынула. Высмеяла. Разозлила.

— И зачем только я попёрлась к этой ведьме? — зло хлопнула я дверью машины.

— Может, услышать то, что она и не собиралась тебе говорить? — ответил мне Иван.

— Ты что подслушивал?!

Он слышал, как я заявила: «Я буду его солнцем!»?

Чёрт! Я скривилась: за пафос было стыдно. Не знаю, что на меня нашло. Да и за самоуверенность. Представляю, как это прозвучало со стороны. Грёбаный стыд! Я прикрылась рукой и уставилась в больничную выписку — место, что проткнула Марго, пытаясь сосредоточиться. Ну, Нагайская. И что? Я швырнула чёртов лист в чёртову папку. И осторожно посмотрела на Ивана.

— Я просто выполнял свою работу, — ответил он, всё это время прождав, пока я подниму на него глаза и отвернулся.

Это было грубо с моей стороны, да, заявить, что он подслушивал? Высокомерно? Надменно? Он же просто стоял на улице как швейцар, пока я не вышла. И вообще стоит там каждый день и в дождь, и в зной. Ждёт. Носит мои сумки, открывает двери, возит куда скажу, защищает, заботится и ни на что не жалуется, а я… В конце концов не надо было так орать, что даже из-за двери было слышно. Да чёрт же меня дери! Теперь я и перед Иваном чувствовала себя виноватой.

— Прости, — выдавила я и прикусила губу.

— Это лишнее, — покачал он головой. Но я же видела, что обиделся.

Настроение окончательно испортилось.

Меня даже не обрадовал огромный букет, что ждал на столе в библиотеке.

И душ не смыл отчаяние и обиду, что жгла душу от слов чёртовой ведьмы.

Он что, тебе не сказал?

Нет, он мне не сказал! И что?!

Я с трудом удержалась, чтобы не столкнуть чёртов букет и набрала Моцарта.

— Почему ты ничего мне не сказал?! — выкрикнула я, едва услышала его голос.

— О чём? — уточнил он удивлённо.

— О том, что вы с Бринном полетели к отцу, что у него рак, что он… — я всё же толкнула долбанные цветы. Ваза гулко ударилась о стол. На пол полилась вода. — Лучше бы вместо роз ты подарил мне правду. Это всего два слова, Сергей! Это такая малость!

— Теперь ты знаешь. Это что-то изменило? — холод в его голосе звучал просто арктический.

— Нет, — я толкнула букет, что ещё лежал на столешнице. Он тяжело упал на пол. Так же ухнуло вниз моё сердце. — Уже нет. Это уже неважно.

— Нет? — переспросил Моцарт. — Что-то случилось?

— Нет!

— Тогда не вижу причин, по которым ты решила, что на меня можно орать.

— Я не ору. Я просто…

— Что? Раздражена? В гневе? Искала с кем бы поругаться?

— Я не искала, Сергей. Мне обидно. И неприятно. Кто я для тебя, если ты мне даже про отца не сказал?

— Это не телефонный разговор, — прозвучал его голос ещё холоднее, ещё жёстче.

— Ну, конечно! Это не телефонный! Другой не срочный! Тот вообще не разговор! — размахивала я руками, расхаживая по комнате.

— Жень, я сейчас немного занят, чтобы выяснять отношения.

— Да кто бы сомневался, Сергей! Ты всегда для меня занят! Просто верь мне, детка! — передразнила я. — Ну я верю, и что? Сижу. Жду. Молчу. А стоит ли?

— С этим я тебе точно не помогу. Тебе решать стоит ли, — как отрезал он. — Но сейчас мне правда некогда. И придётся задержаться здесь немного дольше, чем я планировал. Я перезвоню, — ответил он и отключился.

— Когда? — выкрикнула я в пустой комнате. — Когда сочтёшь нужным?

Швырнула на кровать телефон.

Подняла цветы. Снова налила воды в вазу. Вытерла пол.

Принесла документы, ноутбук, блокнот, в котором делала заметки.

Да можешь и не звонить! И загорать в своём Лондоне сколько хочешь. И ничего мне не рассказывать.

— Разберусь сама! — пододвинула я блокнот.

Вырвала несколько листов. Крупными буквами на каждом написала: Сагитов, Нагайская, Семёнов, Вересова-Бринн, Сатана, Моцарт… и разложила на полу.

Я посмотрела на экран и перевернула телефон, завибрировавший очередной раз.

Третий раз подряд звонил Моцарт. И третий раз я тыкала его экраном вниз.

Мы сидели за столиком уличного кафе: я, Карина, Иван.

Карина позвонила сама, вчера вечером, когда к моим листкам добавилось ещё несколько фамилий: часть я уже порвала и выкинула, часть обросла новыми вопросами и пометками. Она предложила встретиться, отметить первый день в универе и я согласилась.

Пригласить Ивана присесть с нами, а не стоять «в карауле», предложила я.

С ним мы вчера поговорили: я объяснила, что была расстроена и не хотела его обидеть, он — что хотел меня поддержать, а не задеть. В общем, не сказать, что напряжение между нами мы преодолели, но сегодня волевым решением я отменила режим «телохранитель» и до сих пор не пожалела об этом.

Нещадно жарило солнце, словно первого сентября решило вернуться лето. Иван развлекал Карину, ненавязчиво переходя на французский, чем приводил в восторг эту любительницу прононса, жареных каштанов и тяжёлого флирта с последствиями. А я обмахивалась меню и жаловалась, что, наверное, из-за этой внезапной жары линейка прошла так бестолково.

— Я думала будет интереснее.

— Жаль, ты столько сил вложила, столько готовилась со своим оргкомитетом, — посочувствовал Иван.

— Вот именно. А в итоге вся моя работа свелась к тому, что я раздала бейджики, сделала пару снимков для новостной ленты сайта универа и поругалась с куратором. Помнишь того парня, что Сергей назвал «сын маминой подруги»?

— Такой с пухлыми щёчками и расчёской в кармане? — скромно улыбнулся Иван.

И я, кажется, только что поняла зачем Моцарт всюду ходил со мной, давал эти забавные прозвища, просиживал штаны на наших заседаниях. Не в качестве телохранителя, как Иван, а вот именно за тем, чтобы нам было что обсудить. Но какая ирония: Ивану тоже было о чём со мной поговорить — он тоже невольно стал частью моей жизни.

— Кирилл, кажется? — уточнил он.

— Ага. Он, оказалось, ещё и куратор нашей группы, — кивнула я. И замерла: теперь телефон зазвонил у Ивана.

Моцарт? Да кто бы сомневался!

Ну пусть помучается. Я тоже вчера весь вечер ждала, что он перезвонит. Всю ночь проспала с телефоном на подушке. И с утра первым делом стала проверять: не оставил ли он сообщение, не села ли у меня батарея. Нет? Значит, теперь мой ход.

— Представляешь, этот урод с третьего курса, куратор, мать его, заявил, что я лично должна заполнять журнал посещаемости и отправлять ему каждый день, — обернулась я к Карине.

— Тебя выбрали старостой? — удивилась она.

— Нет! В том то и дело, — бросила я на стол меню. — Меня назначили. Этот мудак.

Я замолчала. Иван ответил на звонок и теперь смотрел прямо на меня.

— Да, шеф… Рядом… Нет, просто не берёт трубку… Понял. Так точно, — он отключился. Я подождала не передаст ли он что-нибудь. Но он убрал телефон с таким видом, будто меня это не касалось.

— И в итоге была какая-то невнятная линейка, — подняла я бокал с брусничным морсом. Рука дрогнула: последний раз, когда я пила его в этом кафе, за спиной сидел Моцарт. Я невольно оглянулась, но позади был пустой столик. В груди тоскливо заныло, но я не подала вида. — Нас тупо поздравили и пригласили даже не на занятия, а на ярмарку, где разные клубы по интересам устраивали презентации. Только было так жарко, а я сдуру вместо обычной купила сладкую воду и думала только о том, что хочу пить.

— Ты бы хоть намекнула, я бы принёс. Я же был рядом, — посмотрел на меня Иван. Сегодня тоже он, а не Моцарт, заказал мой любимый бутерброд. И он так мягко выдохнул это «рядом», что я сглотнула, глядя не на бутерброд, а на телефон. Не знаю кого я наказывала больше: себя или Моцарта — я всё ещё злилась на него, но от этого только сильнее скучала.

Так и быть, отвечу, если снова позвонит.

— А что на ярмарке-то было? — напомнила о себе Карина.

— Ой, — отмахнулась я, — там на разные голоса зазывали «свежую кровь» кто в волонтёры, кто на танцы, кто на участие в массовых мероприятиях и экологической инициативе, и хрен знает куда ещё. У вас тоже была такая ерунда?

— У нас была накануне. Тоже зазывали в разные кружки, — кокетливо отломила кусочек безглютенового хлеба эта вечная диетчица.

— И куда ты записалась? — спросил Иван. — Où aller?

— Куда я? — закатила глазки Карина, похлопав наращенными и густо накрашенными ресницами. — Думаю, пойти на курсы массажа. Вот только найду на ком практиковаться.

Иван улыбнулся: пламенный взор начинающей массажистки практически не оставлял ему шансов, но он отвёл глаза и обратился ко мне.

— Et toi?

— А я? В клуб юного детектива, — пожала я плечами.

— Серьёзно?! — округлила глаза Карина. — У вас и такой есть?

— Да, — уверенно соврала я и растянула губы в улыбку: ну а кто той Карине виноват, что иронии она не понимает. Покосилась на телефон. Молчит. Теперь я с трудом сдерживалась, чтобы снова не проверить: может, сел? — А знаете о чём нам рассказывали на первом занятии по описанию и анализу произведений искусства?

Иван заинтересованно выпрямился на стуле. Карина кисло сморщилась.

— О рынке фальсификата, — ответила я.

Это была чистая правда. Единственная лекция. Но она настолько совпала с моими актуальными интересами, что я набралась смелости и, несмотря на все регалии, полчаса мучила кандидата искусствоведения, эксперта Министерства культуры и лауреата премии Правительства РФ, Илью Витальевича Любимова, своими наболевшими вопросами.

— И как? — улыбнулся Иван.

— Феерично. Вот вы, например, знали, что рынок антиквариата по доходности и обороту сравним разве что с торговлей лекарствами и алкоголя? — повторила я слова преподавателя.

— Откуда! — манерно удивилась Карина.

И этот её насмешливый тон как обычно отбил у меня всё желание рассказывать.

Я пыталась вспомнить почему мы вообще дружим. Всё, что было интересно мне: книги, живопись, её история, она игнорировала. Ску-у-чно! А всё о чём взахлёб рассказывала она: клубы, косметика, шмотки — не понимала я.

Да и остальные подруги больше любили потрещать про парней, кто с кем спит, с кем трахаться не очень, а с кем вау, у кого какой: маленький/большой, кто кого бросил, отшил, что сказал, а не слушать мои «лекции».

Одному Моцарту было не скучно: он устало и безнадёжно не вздыхал, когда я делилась своими знаниями. Или историями. Да чем угодно!

— Теперь знаете, — натянуто улыбнулась я. И, убирая телефон в карман, всё же глянула не сел ли он. Не сел.

— Я бы с удовольствием послушал, — мягко улыбнулся Иван.

Я ему верила. Но сейчас Карина тянула меня «попудрить носик».

— Нет, ну везёт же некоторым, — возмущалась она по поводу двойного ряда ресниц у Ивана, поправляя у зеркала помаду. Это я посвятила её в тайну его магического взгляда. — Тут, блядь, наращиваешь, утолщаешь, а он с такими родился! Вот зачем ему? Он же и так — космос! Ослепнуть можно! А он точно твой телохранитель?

— Точно, — тяжело выдохнула я, и подняла вверх средний палец, честно говоря, посылая её на хуй, но делая вид, что демонстрирую кольцо на безымянном.

— И не будешь против, если я с ним… ну это… замучу?

— А почему я должна быть против? — закрыла я воду. И, вырвав бумажное полотенце, вытирала руки.

— Просто он так на тебя смотрит, — оценила она меня взглядом. — Спрошу по-другому. А твой альфач, на звонки которого ты не отвечаешь, не будет против?

— Думаешь, Иван станет у него спрашивать? Или сама хочешь Сергею позвонить, узнать? Дать тебе номерок альфача?

— Думаю, я это с Ванечкой решу, — опять не оценив иронии, подтянула она лифчик. Уж не знаю куда больше: её сиськи и так выпрыгивали из выреза почти целиком. — Он же сегодня свободен? Дашь нам пять минут? — покрутилась она перед зеркалом, перед тем как выйти, а меня оставить в туалете. Вернее, я сама осталась: пусть решает.

С Ванечкой! Хм… всматривалась я на следующий день в его синие глаза, внимательно следящие за дорогой.

И на следующий.

И чёрта с два по ним можно было понять насколько бессонными были его ночи.

После занятий сегодня мы ехали к моим родителям. Иван, как всегда, молчал.

И я молчала, прислушиваясь к своим ощущениям. Ревную ли я? Не против ли, что Карина спит с Иваном?

И не понимала, что чувствую.

Иван не был мне дорог: я сто процентов любила Моцарта.

Но именно из-за Ивана я так и не простила Сергея. Злилась за то, что он уехал, и чёртов чужой поцелуй теперь стоял у меня поперёк горла. Ненавидела, что приставил ко мне именно Ивана, который стал молчаливым укором и каждый день напоминал о том, в чём я провинилась. Обижалась, что Моцарт больше так и не позвонил. И чувствовала себя ещё хуже от того, что не выдержала, сама набрала, а его телефон оказался отключён.

Наказывал он меня, проверял, сколько я выдержу или давал понять, что детские игры в «не возьму трубку» — не его вариант, я не хотела и знать. Я тоже упрямая.

А ещё я впадала в панику, замечая, что моё чёртово тело покрывалось мурашками каждый раз, когда Иван был близко. Нет, не он старался меня коснуться, он как раз виртуозно уворачивался, скорее я была такой неловкой и задумчивой эти дни, что регулярно на него натыкалась. Только он тоже был не святой и так порой на меня смотрел, что я забывала о чём думаю. И это тоже изматывало: что Иван так на меня действовал, но хотела-то я всё равно не его, а Моцарта. Моцарта, и снова Моцарта, и только Моцарта. Чёрт бы побрал этого Моцарта, но, похоже, он был нужен мне один. И желательно немедленно. И чтобы продолжить всё, что мы начали, а потом не вылезать из грёбаной постели месяц, два, год, всю жизнь.

Но Моцарта рядом не было. И это всё только усугубляло.

Меня штормило.

Мы первый раз поссорились. И этот глупый несуразный конфликт затягивался.

Я злилась на то, что мне не с кем поделиться, а он забрал с собой Бринна.

Я расстраивалась, что решила докопаться до истины сама, а в итоге бегаю как мышь в лабиринте, находя кусочки сыра и не вижу цельной картины.

Я переживала как они там с Антоном — сидеть у постели умирающего отца, которого они ни разу в жизни не видели — то ещё испытание.

И я невыносимо скучала.

Одно радовало: слава богу, Карина не звонила поделиться. Подозреваю, Ванечка её мягко отшил, иначе она бы мне уже все уши прожужжала.

А ещё у меня есть университет, и родители всё же передумали разводиться.

Папа воспрял духом и даже что-то периодически напевал, расхаживая по дому. А мама увлечённо пекла, что она делала только в моём детстве.

— Мам, я сейчас лопну, всё, не подкладывай мне, — откинулась я к спинке стула, так и не осилив последний, кажется, пятый творожный рогалик.

— Заверну вам с Ванечкой с собой, каждому, да пойду ему в гостиную ещё молочка отнесу, а папе чай, — суетилась она на кухне, гремя чашками, шурша пакетами, хлопая дверцей холодильника.

Я достала из сумки папку, а из кармана — маленький блокнот с карандашиком, что теперь постоянно носила с собой: никогда не знаешь, когда, где и что придёт в голову.

Например, на одном из занятий всё у того же Любимова я поняла, почему дядя Ильдар назвал дело по антиквариату «тухлым»: по подделке антикварных изделий их даже не возбуждают. Отсутствует умысел. «Исполнитель» подделки ничего не продаёт, а просто выполняет работу заказчика, в чём бы она ни заключалась. А антиквар продаёт, но не он заказчик, и всегда уверяет: не знал, что вещь не подлинная, вот тут у меня написано.

Во время разговора с отцом, своих родителей и сестру я тоже включила в схему, что занимала уже весь пол комнаты. С папой был связан особняк и его продавец Семёнов (шестьсот тысяч ссылок что выдавал поисковик на запрос с простой фамилией Артёма Алексеевича я пока не осилила, но каждый раз добавляла к нему новое слово: +бабушка, +родители, +инженер, +талантливый, и была уверена, что скоро подберу нужное сочетание и пойму кто он такой). С мамой — картина. С Сашкой — Михаил Барановский.

И Барановского я вспомнила прямо к месту.

— Как там у Серёженьки дела в Лондоне? — вернулась мама с пустой тарелкой, довольная тем, что заставила меня пригласить Ивана в дом, и он не торчал в подъезде, счастливая и что-то мурлыкающая себе под нос, когда позвонил Михаил.

— Нет, Мишенька, у нас Саши нет, — удивилась мама. — И не приезжала. И даже не звонила… Да зачем же мне скрывать?.. Нет, я ничего странного не замечала. Я же говорю, я её даже не видела… Она вроде в Люцерн собиралась, нет? На фестиваль академической музыки… Отменили?.. Нет в гостинице?.. Так, может, выбрала другую?.. Что? Как раз звонит? Ну слава богу! Слава богу, нашлась, — отключилась она. И посмотрела на меня, вспоминая о чём мы говорили.

— Серёженька сам тебе всё расскажет, когда вернётся из Лондона. Ты помнишь это дело, мам? — толкнула я по столу обгоревшую папочку с тем самым «тухлым» делом.

Делом о подделке оружия.

Настоящий палаш начала девятнадцатого века продали известному человеку как личное оружие Дениса Давыдова. И дело завели лишь потому, что антиквар отказался возвращать деньги, а обиженный олигарх пошёл на принцип. К материалам прилагались показания реставратора. Тот подтвердил, что некий господин N ему принёс ему оружие, которым, возможно, пользовались сотни или тысячи военных и кто-то из них наверняка участвовал в войне 1812 года. Попросил убрать ржавчину, почистить эфес, но сохранить истлевшую кожаную оплётку и добавить на клинок две буквы «Д.Д». Зачем это нужно заказчику — подарить Диме Дуракову, оставить в дар музею или впарить олигарху как клинок известного гусара и поэта — реставраторы не спрашивают. Они делают свою работу. И всё.

— Оружие Дениса Давыдова? — удивилась мама. — Конечно, помню.

— Я знаешь, что не пойму? Зачем прокуратура приходила к тебе. Ведь ты не специалист по оружию.

— Ну, как выяснилось, новый владелец клинка увлекался не только саблями, в его коллекции антиквариата была и живопись. И мне принесли на оценку полотна. Не лично мне, но как специалист отдела научной экспертизы, именно я выписывала заключение и консультировала прокуратуру.

— Дело, вижу, закрыли. Но чем фактически закончилась эта история?

— Насколько я помню, под давлением улик, продавец всё же вернул деньги. А вот неплохие работы европейских художников, увы, — она вздохнула, — оказались безнадёжно испорчены фальшивыми подписями «Шишкин» да «Айвазовский». Продавайся они под своими настоящими именами, каждая стоила бы не одну тысячу долларов, а так, — она махнула рукой.

И опять мимо. Я откинула папочку за ненадобностью и тяжело вздохнула. С особняком ничего. С делом по антиквариату — опять ничего.

— Что ты ищешь, девочка моя? — подняла соскользнувшую на пол папку мама.

— Я и сама не знаю, — придержав за крышечку чайник, я налила себе свежую порцию чая. — Но мне кажется, что дядя Ильдар, папин особняк и этот коллекционер, которого интересуют картины в запасниках твоего музея как-то связаны. И связаны с Моцартом. Как его, кстати, зовут?

— Коллекционера? — поставила мама на стол очередной поднос с горячим печеньем. В кухне запахло свежей выпечкой. — Шахманов Модест Спартакович.

Я потянулась было за чашкой, но рука замерла на полпути.

— Подожди!

Мама удивлённо подняла на меня глаза.

— Мы были на прошлой неделе у Разумовского на закрытом показе, — вместо чашки, я взяла карандашик. — И он знакомил нас с этим Шахмановым. Меня и Сергея. Такой невысокий полный мужик…

— … в интересных очках? — продолжила мама.

— Да, — ткнула я карандашом в блокнот. — С пантерами на заушниках.

— И сапфирами, — добавила мама, — в оправе.

Шахманов Модест Спартакович, записала я.

— И этот Шахманов подбивал тебя на кражу?

— Вот если по справедливости, — отставила она поднос, бросила на стол прихватку и села. — Я, конечно, зря назвала это кражей. Я ведь проверила ту картину. Пробила номер по базе. Она ведь в музее действительно не значится. Нет, номер такой есть. Но под ним хранится совсем другой экспонат, понимаешь? Совсем не Ван Эйк.

— Ван Эйк? — вытаращила я глаза.

— А ты думаешь, за тебя я предложила бы какого-нибудь Куккука? Что-то вспомнила про него, беднягу, когда про подписи Шишкина с Айвазовским говорила, — показал она на папочку.

— Куккук?!

— Маринус Адриан Куккук, как и Шишкин, учился в дюссельдорфской школе, поэтому манера его письма напоминает шишкинскую. Подделки Шишкина чаще всего делают именно с его работ…

— Так, погоди, не отвлекайся, мам, — перебила я. — Откуда у вас вообще Ван Эйк?

— У нас его и нет, солнышко, — развела она руками. — Его вообще нет ни в одном музее России. Но, насколько я поняла по изнанке картины, она могла быть из той коллекции Эрмитажа, что советское правительство распродавало в тридцатые годы. Николай Первый купил эту работу голландца Яна ван Эйка у самого короля Нидерландов. А в коллекции Екатерины Великой, кроме него были и Тициан, и Рембрандт. В ту распродажу кроме живописи попали и византийские эмали, и гравюры, и скифское золото.

— Но ты только что сказала, что он есть.

— Да, девочка моя. Он стоит между «Спуском в новую шахту» и «Стройкой заводских цехов» под номером замечательной картины «Работница», что была передана в дар Курской картинной галерее на родину художника к его очередному юбилею лет сорок назад. Вместо полотна советского реализма на холсте с подрамником, — показала она широко разведёнными руками, а затем свела их почти на половину, — северное возрождение, дубовая доска, масло. Потускневшая, конечно, но ещё в неплохом состоянии. Ещё. Сколько она там протянет и предположить не возьмусь, — вздохнула мама.

— А если ты скажешь руководству музея про Ван Эйка?

— Упаси бог! — подняла она обе руки. — Они его скорее сожгут в печи, чтобы и следа не осталось, чем станут выяснять откуда он. Начнётся шумиха, проверки, комиссии, следствие. Один раз мы через это уже проходили. Ничего хорошего не вышло.

— А он дорого стоит?

— Если он настоящий, то боюсь даже предположить. Думаю, десятки миллионов долларов, — встала она и поставила в раковину остывший поднос. — И знаешь, что удивительно. Он не замечен ни в каталогах подделок, ни на аукционах. Не заявлен как похищенный. Идеальный провенанс. Атрибутирован Эрмитажем ещё в тридцатые годы. А значит, с тех пор хранился в одной из частных коллекций, куда, возможно, и был изначально продан. Имена владельцев таких коллекций не принято называть вслух. Твоему отцу за каждую из показанных работ предложили, — она кашлянула, — по миллиону долларов. Наличными.

И мне стоило бы присвистуть. Но я никак не могла понять:

— Но как тогда картина могла попасть в музей? Зачем? Откуда?

— Я думала над этим. И единственное, что мне пришло в голову: её здесь спрятали. Похитили и спрятали. До лучших времён.

— Но ты же говоришь, что в списках краденого картина не значится.

— Это если Национальный музей Лондона или Лувр ограбят, будет скандал, пресса, полиция, поиски. А когда из особняка какого-нибудь миллиардера вынесут десяток другой ценных лотов, я думаю, в лучшем случае он наймёт частного детектива, чем озвучит на весь мир своё имя.

— Но ты его знаешь? Настоящего владельца Ван Эйка?

— Нет, конечно. Но я знаю, что ценителей, кто купили бы его за те деньги, что он стоит, в мире не больше двух десятков. И это не Шахманов.

— Но ты их знаешь?

— Нет. Но их знают в той неслучайной горстке людей, что приглашают на показы к Разумовскому.

Я замерла.

— То есть Шахманов просто посредник?

Мама кивнула. А потом ей снова позвонили, и она отвлеклась. Да и мне было пора, потому что, кажется, я поняла…

— Мам, ты сказала, что подобное вы уже проходили. Что именно? Найденный в музее, ценный, но неучтённый экспонат? — спросила я на следующий день.

Всю ночь я просидела на полу в библиотеке. И до кровавых зайчиков в глазах пялилась в ноутбук, разыскивая информацию по Шахманову, Разумовскому и Куккуку заодно.

Нет, Куккука я в свой список не внесла. Его и правда было жалко — он стал известен только потому, что из него «делали» Шишкина. А вот братья Ван Эйк были вписаны мной в одну карточку с двумя полотнами Вермеера, пучком волос Наполеона (надеюсь, не лобковых), что он подарил своему камердинеру, редкой монетой в десять центов, скрипкой, портретом некой обширной обнажённой дамы, китайской вазой и словно вскользь упомянутых Рембрандта, Мане и Дега — всего восемнадцать предметов, похищенные сорок лет назад и уже тогда оценённые более чем в полмиллиарда долларов.

Они все считались безвозвратно утерянными, пока двадцать лет назад целлюлитная дама не была продана за двадцать миллионов, словно вынырнув из небытия на аукционе Бонхамс. Мне удалось найти старую заметку, что освещала это событие.

«Конечно, ничего из ряда вон выходящего, да и дама, возможно, была не та: британский художник любил писать натурщиков больших размеров и вообще ещё жив, но…», — написал автор статьи. А далее была ссылка на фото британской газеты, вскользь упомянувшей похищение. Они скупо, через запятую и перечислили экспонаты, без подробностей, не все, и так же скупо пособолезновали владельцу: Александр Вальд потерял при ограблении сына. Чёрно-белое фото мальчишки лет семи, которого то ли задушили, то ли сам он задохнулся, прячась в пыльной портьере, увидев похитителей, тоже прилагалось. В официальном отчёте полиции указали асфикцию. На попытках разобраться в медицинских терминах удушения (странгуляционное, компрессионное, обтурационное) меня вчера и срезало.

— Экспонат? — мама хлопнула дверцей холодильника и села, так ничего и не достав.

Она сегодня была какая-то растерянная или задумчивая. Но на мой вопрос «Что случилось?» отмахнулась, не захотела делиться.

— Давно, лет двадцать назад в нашем музее случилась одна история. Не нашумевшая. Скорее, наоборот, её очень старались замять, — вздохнула она. — Тогда в секции нумизматики шла инвентаризация монет Византии. Более двенадцати тысяч экземпляров решили описать, сфотографировать и сделать электронный архив по аналогии с Британским музеем. Наши молодые специалисты как раз вернулись оттуда со стажировки. Ну и одна из сотрудниц, выпускница магистратуры Бирмингемского университета, куда отправляли наших особо талантливых студентов, устав возиться в тесной комнатушке архива, забрала часть коллекции домой. И никто бы не заметил никакой пропажи, да пропажи и не было. Просто девочка приболела, а к тому времени как вышла и принесла эти медяшки, которым рубль цена в базарный день, уже разразился скандал. Стали выяснять — ничего и не пропало. Но нарушение же! Нельзя оставить так, тем более до главного руководства дошло, девчонку чуть не с собаками по городу разыскивали. Её хотели уволить, но она сама заявление написала, бедняжка. И ушла. Говорят, даже фамилию сменила. Но может, просто замуж вышла.

Девушка. Двадцать лет назад. Британский музей. Бирмингемский университет. Наследие древней цивилизации, Византии… щёлкало у меня в голове, словно костяшки старых деревянных счёт, ложась одна к одной. В плюс.

— А в чём тогда скандал? Если ничего не пропало? — открыла я свой блокнот, резко покрываясь холодным потом. Это же не может быть совпадением?

— Тогда ведь одной Византией не ограничились, — вздохнула мама, посмотрела на лежащий на столе телефон, словно ей надо было позвонить, но передумала. — Стали всю нумизматику переписывать. Все эти чёртовы ордена, медали, драхмы, свинцовые печати, запонки с масонскими символами — более миллиона единиц. И среди них, будь они все неладны, откопали какую-то американскую монету позапрошлого века. Признали её шибко ценной, давай запросы слать по своей находке. Вот тогда мы горя и хапнули…

Я сглотнула. И, если бы стояла, то сейчас, пожалуй, села бы. Уставилась в свой блокнот, потом в телефон. И как в итоге замяли чуть было не разразившийся международный скандал, признав фальшивкой и ошибкой музейных экспертов прототип десяти центов, созданный монетным двором США, что так и не был пущен в обращение, прослушала в пол уха.

— Эта монета? — показала маме, развернув к ней экран.

— Похоже, — прищурилась она, разглядывая тётку с распущенными волосами на аверсе.

— Тридцать миллионов долларов, мам, — прочитала я пояснение, — именно за столько одна из таких монет ушла в коллекцию частного покупателя несколько лет назад. А всего их было выпущено не больше десятка. Я стесняюсь спросить, что сделали с вашей?

— Выкинули, — кашлянула она и всё же потянулась к телефону. — Я же говорю. От греха подальше кинули в печь музейной котельной и… всё. Если я заикнусь про Ван Эйка, боюсь, его ждёт та же участь.

— Мам, — остановила я её руку, — а фамилия той девочки, что уволили, случайно была не Вересова?

— А ты откуда знаешь? — подняла она на меня глаза и передумала звонить. — Да, Аллочка. Алла Вересова. Хорошо её помню. Так она потом и уехала. Благо сейчас всё оцифровано, можно в любой точке мира жить и работать, а хорошие редкие специалисты, как она, востребованы всегда.

И вот теперь, кажется, я точно поняла, что к чему.

Частные коллекционеры. Узкий закрытый круг ценителей антикварного искусства. Уникальные коллекции. Бандиты. И как там сказал Илья Витальевич Любимов? Доходность и оборот сравнимый с алкоголем и лекарствами?

— Мам, пару минут мне ещё удели, хорошо? — перехватила я очередной её взгляд на телефон. — Скажи, а в запросах Модеста Спартаковича, что носит очки Картье с пантерами, случайно не было, — я открыла блокнот. — Пряди волос Наполеона?

Мама улыбнулась.

— И много за них дают?

— Не очень, — я посмотрела в свой телефон. — Гугл говорит миллион рублей.

— Тогда нет, — открыла она морозилку и положила на стол пачку масла. — Хотела ж сегодня к вечеру торт постряпать, а масло забыла достать. Да что-то уже и не хочется.

— А что было у Шахманова? — не унималась я. — То, что тебе показали?

— Как же тебе объяснить, — села она и ткнула пальцами замороженное в кость масло. — Картины. Пять штук. Но их даже подделками назвать нельзя, хотя меня пригласили якобы подтвердить подлинность, поэтому поддельными я их и назвала. Но это просто копии. Довольно тщательные, в оригинальном размере и очень талантливо выполненные. Вот знаешь, если бы не было сейчас фотографии, или нельзя было бы что-то сфотографировать, то примерно так картины и нарисовали бы с оригинала. Так во всех музеях мира студенты рисуют. Стоят и малюют на своём холсте какого-нибудь Шишкина.

— Вот дался тебе этот Шишкин! И что за картины?

— Детка, я могу только имена тебе назвать. Полотен этих я никогда не видела. Не могу даже с уверенностью сказать существуют ли они.

— Если я правильно поняла, они должны пылиться где-то в вашем музее, а ты сомневаешься существуют ли они? — хмыкнула я. — Ну? Вермеер? — ткнула я в свой блокнот наугад.

— Ты и это знаешь? — удивилась она.

Так и хотелось воскликнуть: я же невеста Моцарта! Да, чёрт побери, знаю! Не знаю только плакать мне сейчас или смеяться.

— Просто угадала. По миллиону долларов наличными за Куккука не дают. Кто ещё?

— Дега, Мане… — загибала она пальцы.

«Рембрандт», — мысленно продолжила я. Но мама удивила:

— Караваджо. Всего пять.

— Не ещё один Вермеер? Не Рембрандт? — сверилась я ещё раз с записями. Странно, Караваджо в них не было.

Но мама уверенно покачала головой. И я согласилась: Караваджо и правда трудно с кем-нибудь спутать. Я разогнула мизинец, с которого она начала считать, назвав «Ван Эйк».

— И одну из них ты уже нашла. Осталось найти четыре.

— Детка, без инвентарного номера в наших запасниках ничего не найти, — не оценила она мой горькую иронию. — Там сотни, тысячи тысяч экспонатов. Можно жизнь потратить, ковыряясь в архивах, но так все полотна и не пересчитать, не то, что увидеть. Ведь многие из них конвертированы. То есть стоят завёрнутые в бумажный конверт, на котором только номер.

— А зная инвентарный номер, легче найти?

— Легче. Нужен только допуск и основание, чтобы затребовать тот или иной лот из архива.

— Но у господина Шахманова их нет? Этих номеров? Или тебе их дадут, если ты согласишься?

Она пожала плечами. Но мне уже и не нужен был её ответ.

И я даже не хотела больше ни в чём разбираться. У меня было мерзкое чувство, что меня всё же использовали. И как стало очевидным, не меня одну.

Нет, в глубине души я всегда это знала, что нужна Моцарту за чем-то ещё. Что не просто так он меня выбрал и сам попросил у отца. Что всё это сложная игра, полную версию которой видит только разработчик. Симфония, что исполняет оркестр под управлением опытного дирижёра. А я… я даже не первая скрипка.

Но я сложила головоломку.

Без его помощи и подсказок.

И теперь мне было тошно.

— Спасибо, мам! — подала я маме телефон, собирая свои вещи. — Звони. Надеюсь, это действительно важно.

Стало почему-то обидно, что одной мне это и надо. Что всем в принципе плевать на то, что интересно мне, на эту историю, на то, почему всё так случилось. Всё же обошлось и ладно. Вот если бы я сказала, что беременна — вот это да, это событие. Новость! Или целовалась с другим мужиком. Происшествие! Масло вон растаять не успеет — и то переживания. А какие-то картины, украденные сорок лет назад… да кому они нужны!

— Ох, она и сама уже звонит, — села мама, но, глядя на трезвонивший аппарат, словно боялась брать трубку.

Сашка? Заметила я краем глаза, уже выходя из кухни. Ясно. Опять поругалась с мужем? Или где-то шлюхается, а маму просит её прикрыть? Да, это куда важнее.

— Солнышко! — окликнула она меня. — Ты же, наверно, не знаешь.

— О чём? — резко обернулась я в коридоре. Наверное, слишком резко.

— Саша ушла от мужа, — едва слышно произнесла она.

— Да неужели?! — воскликнула я. — Мои поздравления!

И хлопнула дверью.

— Поговори со мной, — сказала я в трубку Бринну, выйдя на улицу.

Иван уже стоял у машины, но я качнула головой и пошла куда глаза глядят.

Всё было так просто. Просто как божий день.

Александр Вальд. Похищенная коллекция.

Сорок лет назад её, возможно, похитил отец Моцарта, а его мать — спрятала. В музее, где работала. Тогда, сорок лет назад моя мама первый раз и увидела Ван Эйка, засунутого, словно поспешно. И до сих пор он там стоит.

Затем двадцать лет назад на аукционе появилась «дама» из той коллекции. Но хер с ней, допустим, дама другая, но монета тоже всплыла и снова в нашем музее. История с матерью Бринна. Возможно именно монету она и искала. Но не нашла. Для отца Моцарта.

И сейчас опять. Ищут эти шедевры. Дорогие. Бесценные. И теперь точно знают где искать и что. Шахманов: копии картин, большое вознаграждение. А моего отца ставят в условия, когда ему нужны деньги.

Моцарт. Особняк Мелецкой. Подстроенная афера с Главстройнадзором.

Чёртов Моцарт! Чёртов сраный Моцарт. Это же он ищет эти спрятанные отцом раритеты.

Мой отец, попавший в крупные неприятности, чтобы сосватал меня. Моя мама — чтобы достать то, что ему надо. И я — чтобы познакомить с Разумовским. С Шахмановым. Чтобы выйти на нужных людей, которые способны оценить Ван Эйка по достоинству. Ну и, возможно, чтобы уговорить маму.

Чёртов сраный Моцарт! Вот куда он рвался. Вот в какой закрытый круг.

И вот зачем ему нужна я.

— Что случилось? — встревоженный голос Антона, перекрикивал шум города вокруг.

— Моцарт рядом? Если да, то выйди куда-нибудь, пожалуйста, не хочу, чтобы он слышал.

— Нет, его нет. Он в палате, — Антон запнулся. — В больнице.

— У отца? Прости, что я так не вовремя.

— Неважно. Говори. Но сама знаешь…

— Да плевать! — выкрикнула я. — Пусть он прослушивает хоть все телефоны мира, мне плевать. Плевать, что да, ты ему сам расскажешь. Я знаю зачем ему нужна. Зачем вашему отцу была нужна твоя мама. Это связано с антиквариатом. С музеем. И меня Моцарт тоже просто хочет использовать, — всхлипнула я.

— Нет, это не так, Жень, — прозвучал голос Бринна уверенно. — Да, это связано. Но с тобой всё совсем не так. Я точно знаю.

— А как?! — остановилась я.

— Жень, мы вернёмся, и он сам тебе всё расскажет. Это точно не телефонный разговор.

— Господи, как же я устала от ваших тайн, секретов и нетелефонных разговоров! Всё же Марго была права: вы похожи куда больше, чем кажется. Вы все: ты, Моцарт, ваш отец…

— Жень! Жень! — ещё кричал он в трубку, но я отключилась.

Резко развернулась. И наткнулась на мужскую грудь.

— Ты чего? Дрожишь как зайчонок, — обнял меня Иван, и я глупо, по-детски громко расплакалась.

— Надоело всё, — всхлипнула я, пачкая слезами его идеальную белоснежную рубашку. — Не хочу больше ничего знать. Не хочу никого видеть. Никого. Ни Моцарта, ни родителей, ни подруг.

— Тогда поехали со мной.

— Куда? — отстранилась я.

— Я знаю, что тебе поможет, — мягко улыбнулся он. — Или кто.

— И кто же? — прищурилась я с недоверием.

— Не бойся. Тебе ничего не грозит. Просто познакомлю тебя со своей семьёй.

— С твоей… семьёй?!

— Тебе понравится, — уверенно кивнул он и повёл меня обратно к машине.

— А-а-а! Нет, нет, нет, уберите, а то я умру от умиления, — верещала я у загона с цыплятами, когда маленькие жёлтые комочки своими острыми клювиками щекотали ладошки, склёвывая корм.

— Пытка мимимишностью продолжалась третий час, — скривилась Диана, сестра Ивана и упёрла руки в бока.

Девчонка выглядела как типичный подросток. Густо нарисованные веснушки — последний тренд Тик-Тока, колечко в носу, подведённые красными тенями глаза, отчего те казались воспалёнными или заплаканными. Наушники в ушах. И два типа ответов на любые вопросы: саркастическое молчание или едкая шуточка. В общем, да, типичный желчный подросток, впереди у которого последний год в школе, ЕГЭ, выпускной.

И это тоже было трогательно, что у Ивана есть младшая сестра. А ещё милая, добрая, улыбчивая, просто восхитительнейшая мама. Крутой отчим, потерявший ногу в Афганистане, чего, глядя на него и не скажешь — он лишь едва заметно прихрамывал. Большой дом с садом, мамиными грядками и теплицей, папиными цыплятами и кроликами. Добрый лохматый пёс. С десяток хитрых кошек, гуляющих сами по себе. И ухоженный участок с кучей всяких приятных вещей, которые своими руками сделал отчим: гамак между двумя деревьями, куда я завалилась, навозившись с цыплятами, качели, на которых визжала Ди — Иван раскачивал её как космонавта на тренировке, мангал, где уже так вкусно пахло жарящееся мясо.

Я не знаю кто и как всё так быстро организовал, и почему с этими людьми мне было так легко, приятно и просто. Но Иван был прав — мне понравилось.

Нет, мне очень понравилось. Я была в полном восторге, проведя с ними полдня.

Мы засиделись до позднего вечера. Грелись у потрескивающего поленьями костра и жарили на тонких палочках зефир, словно бойскауты в походе. И, когда я рассказывала истории про Юдифь и Церцею, Медею и Далилу, и про то как по разному их видели художники, никто недовольно не морщил нос, даже Диана, которая и завела разговор о женском коварстве.

Все делились своими историями. Обо всём. Только Иван промолчал, когда до него дошла очередь.

— Он с детства такой, — махнула рукой мама и взъерошила его волосы, — слова не вытянешь, а эта наоборот, — пригрозила сестре, что тыкала палкой в бок ленивой кошке, — в карман за словом не лезет.

— Лучше бы мне достались его ресницы, а не красноречие, — Ди обвела себя рукой, — а ему всё это, и короткие ноги.

— Да нормальные у тебя ноги, — фыркнул Иван. — Не напрашивайся!

Дианка показала ему язык, толкнула и спряталась за мной. И он бы поймал её в один рывок, но она прикрывалась мной как щитом и визжала, словно её режут. Он её всё же поймал. Диану схватил одной рукой, меня обнял — другой. Прижал к себе. Сильно и нежно. И, чёрт побери, это был единственный момент, когда я до слёз хотела, чтобы Иван был Он. Тот самый. А не хотела, чтобы на месте Ивана сейчас был другой. Но этот момент прошёл.

— Приезжай ещё! — обняла меня Дианка на прощание.

— Обязательно, — искренне пообещала я.

— Ты ей понравилась, — пояснил Иван, когда мы уже возвращались домой.

— Точно? — удивилась я.

— Уверен. Она даже ни разу не спросила, когда мы поженимся, не беременная ли ты, и будешь ли жить с нами или я наконец съеду, а она сделает из моей комнаты таксодермическую лабораторию или будет варить мет: всё равно её уже никогда не проветрить, — улыбнулся он.

Я долго смеялась.

За последний месяц это был определённо один из лучших дней в моей жизни.

У меня даже щёки болели — давно я столько не улыбалась. Никто не говорил мне никаких неприятных вещей, никто от меня ничего не хотел, никто не был связан ни с музеями, ни с бандитами, если не считать меня. Настолько было уютно, что уезжать не хотелось.

— Спасибо! — искренне поблагодарила я Ивана, прощаясь у двери.

Это было немного неловко, но уже совсем не так, как было раньше.

Неловкость от того, что я не знала, как выразить словами благодарность за этот чудесный день. За волшебство простого человеческого общения. За теплоту в душе. За…

Он молча скользнул большим пальцем по моей щеке, кивнул и… сделал шаг назад.

С бешено бьющимся сердцем я закрыла дверь. Развернулась и едва устояла на ногах.

В проёме стены стоял Моцарт.

— Привет!

Сергей стоял, опираясь плечом на косяк. Словно осунувшийся за эти пять дней. Похудевший. Уставший. Но больше по его лицу ничего нельзя было прочитать.

— Привет! — сцепила я руки в замок. Проклятье! Они дрожали.

— У тебя всё в порядке?

— Да. Да, — я суетливо закивала, чувствуя себя не просто преступницей. Меня словно поймали на месте преступления. — Я … я не знала, что ты прилетишь.

— Я, признаться, и сам не знал. Но ты плакала, — отступил он в комнату. Прихрамывая на правую ногу, дошёл до дивана. Медленно, осторожно сел. Скривился от боли. И так же осторожно откинулся к спинке. — Плакала и звонила Бринну. Почему не мне?

— У тебя был отключён телефон.

— Правда? — удивлённо покосился он на карман, который как раз разразился трелью. Достал аппарат, ответил. — Да. Да, долетел. Всё нормально. Антон, давай ты не будешь изображать мою маму. Кашу доел. Шнурки завязал. И да, до дома доехал. Давай! — он уронил руку с телефоном на сиденье, словно держать её у него не было сил и поднял на меня глаза. — Что случилось?

Взгляд у него был такой, словно у меня всего одна попытка.

И я её с треском провалила.

— Н-ничего, — сглотнула я. — Ты ранен?

Он тяжело, разочарованно вздохнул.

— Нет.

— Но ты… — искренне не понимала я, что с ним происходит.

— Что? — сверкнул он глазами.

— Ты болен?

— Нет.

— Почему ты не перезвонил?

— Я звонил. Но ты не брала трубку.

— Я ждала весь вечер, всю ночь, пол дня.

Он многозначительно кивнул.

— Ясно. Не помню, чтобы я сказал, что перезвоню вечером. Но будь по-твоему: да, я не перезвонил. Был занят.

— Чем?

— Это важно?

— Видимо, нет, — взмахнула я руками. — Ведь важно только то, что говоришь и делаешь ты. Ты занятый, деловой, вечно решающий какие-то проблемы человек, а я так, — не нашла я подходящего слова. — Плевать на меня.

— Меня бы здесь не было, будь мне плевать. Но ты не хотела со мной разговаривать, а я не стал навязываться. Ведь я дал тебе время подумать.

— Я перезванивала, Сергей, — села я рядом. Диван прогнулся, и он опять поморщился от боли. Что у него болит. Нога? Грудь? Правый бок? — Ты был недоступен. И я тоже не стала тебя больше беспокоить.

— Какая похвальная забота. Что ж, спасибо! Тронут, — он растянул губы в улыбку. — Как учёба?

— Мне нравится, — пожала я плечами.

— Как поживает твоя подруга Карина?

— Не знаю. Наверно, неплохо, мы виделись всего один раз.

— Чудесно. Папа? Мама?

— Прекрати! — не выдержала я.

— Прекратить что?

— Издеваться! — подскочила я. — Если хочешь что-то сказать, скажи.

— А мне показалось это ты хочешь мне что-то сказать.

Он знает, да? Он уже знает? Он ведь всегда всё знает?

— Да, я хочу! — выкрикнула я.

Он поднял руку, как ведущий, дающий докладчику слово.

— Я целовалась с Иваном.

В его взгляде, направленном на меня, ничего не отразилось. Ни одной эмоции. Моцарт просто смотрел и молчал. А потом спросил:

— Понравилось?

Проклятье! Вот как он умудряется задавать такие простые и такие беспощадные вопросы. И как он умудряется делать так, что все оборачивает в свою пользу? Это я должна выступать с обвинительной речью! Я поверила, что ему не безразлична, а это был просто план. Да, план у него был всегда, он и не скрывал, я помню. Но и до сих пор — всё ещё план. Это я должна злиться, чёрт побери! А в итоге я блею, не зная, что сказать и чувствую себя виноватой. И, хуже всего, что, глядя в его бледное лицо, хочу только одного: чтобы он меня простил.

— Да, мне понравилось, — и хотела бы я соврать, но он ведь поймёт.

Я уже сказала «ничего». И хотела бы добавить, что целоваться с тобой мне нравится больше, но я и так выглядела жалко, а эти оправдания и сравнение его ещё и оскорбят.

Моцарт усмехнулся.

— Спасибо за правду.

Ну вот, о чём я и говорила!

— Он тебя поцеловал или ты его?

Чёрт, он не знал? Проклятье! Он просто спросил. И я могла сказать что угодно.

— Он меня. Но я… наверно, я дала повод. Поэтому я себя не оправдываю. И он…

— Не надо его защищать, — скривился Моцарт. И в этот раз не от боли. Не от той, что мучила его в боку.

Телефон, что он так и держал в руке, снова требовательно затрезвонил. Моцарт посмотрел на экран.

— Прости! Я должен ответить.

Да, пожалуйста! Взмахнула я руками. Когда я была против!

— Да… Что?!.. Я понял! — он посмотрел на часы. Отключился. И так же медленно, как садился, встал.

И вот теперь схватился рукой за бок. Всё так же прихрамывая на правую ногу, подошёл ко мне. Обнял.

Шумно вдохнул мой запах.

— Спасибо! — поцеловал в макушку.

— За что?! — вырвалось со стоном. Ноги подкашивались от его близости. Он здесь. Он рядом. Он…

— За всё, — скользнула его ладонь по моей спине.

Нет, нет, нет! Не отпускай меня! Не отпускай, пожалуйста! Вцепилась я в него двумя руками. Только не сейчас.

— Не уходи, — прошептала я, прижимаясь к его груди и едва сдерживая слёзы. — Пожалуйста, не уходи!

— Я должен, — провёл он губами по моему лицу. Собрал ими слезинку. — Не плачь! — и убрал руки.

— Это что, кровь? — с ужасом уставилась я на тёмное пятно справа под рёбрами на его серебристом свитере.

— Ерунда, — отмахнулся он и остановился у двери. — Я там добавил пару деталей в твою схему, — показал в сторону библиотеки. — Думаю, теперь картинка будет полной.

— Серёж! — кинулась я за ним, но он остановил меня рукой.

— У нас через четыре дня свадьба. Говорят, так принято: жить до неё поврозь. Чтобы жених случайно не увидел платье. И что там ещё? — улыбнулся он. — Я поживу пока в гостинице, а ты оставайся здесь. Хорошо?

— Нет! — всхлипнула я. И, как ни старалась, проклятые слёзы текли. — Я не верю в дурацкие приметы!

— А я верю. Встретимся, — он подмигнул и вышел.

Дверь хлопнула. Я вздрогнула. У ног заскулил Перси.

Я подхватила его на руки. Что же делать? Что делать? Бежать следом? Оставаться?

Я не понимала, что чувствую. Кроме огромной зияющей дыры, что словно расползалась теперь в груди и пустоты, что стала вдруг такой зловещей в этой огромной квартире.

Господи, как же всё сложно! Как же с ним всегда всё сложно!

Про какие ещё детали, чёрт побери, он сказал?

Я открыла дверь в комнату, куда с тех пор как начала складывать здесь свою схему, Перси не пускала. Поставила его на диван и опустилась на колени.

Под фамилией Семёнов было написано «+Руслан Кретов» и стрелочка к Фонду Моцарта.

А от фамилии Шахманов шла жирная стрелка к Сагитову.

Шахманов связан с дядей Ильдаром? А кто такой Кретов?

Я открыла блокнот.

— Чёрт, чёрт, чёрт! — листала исписанные листы, но ничего не находила.

— Собирайся! — сказала я Перси, наблюдающему за мной с дивана, словно в этом был смысл. — Мы поедем за ним и вернём домой. Даже если он уже казнил Ивана, плевать, — достала я их кармана телефон, — поедем на такси.

Но Иван ответил. И выглядел не спокойнее, но и не взволнованнее, чем обычно, когда открыл дверь машины.

«Моцарт ничего ему не сказал? Ведь он не мог его не видеть?» — недоумевала я.

Но заставленная машинами с мигалками площадь перед зданием «MOZARTa» заставила меня забыть обо всём остальном.

— Что происходит? — уставилась я в окно.

— Облава, — показал мне Иван на чёрную машину, у которой мы остановились.

И я сначала прочитала белую по красной полосе надпись: «ПРОКУРАТУРА РОССИИ», а потом увидела её — женщину в синей форме с погонами.

— Моцарта же не должно было быть в городе. Они знали?

— Думаю, именно на это они и рассчитывали, — задумчиво сказал Иван. — Но тебе здесь делать нечего.

— Нет! Выпусти меня! — дёргала я заблокированную ручку двери, когда машина поехала. — Моцарт ранен!

— И чем ты ему поможешь?

— Ничем… — осеклась я.

— Что он тебе сказал? — перекрикивал Иван лай Перси, что явно был на моей стороне.

— Оставаться дома.

— Тогда слушайся! — вывернув руль, нажал он на газ.

И последнее, что я видела из отъезжающей машины, припав к заднему стеклу, как Прокурор города Ирина Борисовна Артюхова что-то поясняет одетому по форме дяде Ильдару и провожает нас глазами.

Глава 31. Моцарт

— Привет!

Мой голос, уставший и хриплый, гулко отразился от стен пустого помещения.

Но она его узнала и вздрогнула. Не явно. Не так, чтобы прямо подпрыгнула. Но прямая спина прокурора города напряглась. И вздох застыл в груди.

Уже разъехались машины. Уже разошлись юристы. Уже отпоили корвалолом главного бухгалтера и подняли с пола раскиданные папки. А Ирина Борисовна всё стояла в огромном пустом зале, словно боясь пошевелиться, и смотрела в одну точку.

Я и сам, признаться, не ожидал, что вместо серверной останется лишь куча торчащих из стен проводов. А опенспейс, аквариум, где, каждый за своей перегородкой, работали программисты и прочие технические спецы, заставленный 3D-принтерами, компьютерами, столами, стульями и кулерами, станет похож на бункер с серыми бетонными стенами, дырами от розеток и зловещей пустотой. Но именно этот постапокалиптический пейзаж застал доблестную прокуратуру, приехавшую в здание «MOZARTа» с обыском.

Как я и думал, в прокуратуре не оставили без внимания «детальки», что попали им в руки. И они точно знали, что и где искать. Только немного не успели.

Великая прокураторша развернулась на каблуках.

— Моцарт, — кивнула она.

— Да, дорогая… Ирина Борисовна, — привалился я плечом к стене.

Тошнило. И слабость давила такая, что хотелось лечь на пол прямо здесь. Но я не мог себе этого позволить.

Она горько усмехнулась.

Я улыбнулся, глядя, как она чеканит шаг, подходя ко мне.

Слова были лишни. Хотя она могла бы с недоумением воскликнуть: «Ты в городе?» Я притворно удивиться: «А где же мне быть? А что вы тут делаете?». Но кому был нужен этот спектакль, когда мы стояли одни. Когда она подошла так близко, что я чувствовал знакомый запах её духов. Видел, как бьётся венка на виске.

И к пустоте, что зияла в душе после Женькиных слов вдруг добавилась тоска. Вливаясь расплавленной лавой, жидкой ядовитой ртутью она душила, душила, душила.

Ирка ткнулась лбом в моё плечо.

«Прости!» — рвалось из груди. Прости меня за твоё фиаско.

Я бы отдал всё, что здесь было. Всё, что стояло на этом секретном этаже, лишь бы не видеть эту боль в её глазах. Лишь бы не чувствовать, как ей горько. Я бы мог это исправить одним движением рук — просто прижать к себе. Но… если бы я мог!

Если бы её это утешило. Ведь мы оба знали, мои руки солгут: они скучают не по ней. И оба знали, как мало значат успешные операции или проигранные дела, по сравнению с жаждой обладать тем, что принадлежит не тебе. Как ничтожен стон боли по сравнению со стоном наслаждения. Как невыносим холод пустой постели. И как воет в ночи неутолённое. Невзаимное. Безответное.

Пару секунд показались вечностью. Я не шелохнулся. Она не издала ни звука.

Вздохнула. Отстранилась. И вышла.

— Ирина Борисовна! — окликнул её в коридоре младший советник юстиции Алексей Сергеевич Ленский. — А что делать с документами? Их в бухгалтерии гостиницы изъяли.

— Лёш! — зло развернулась она. — Ну неужели не понятно, что?

Я потёр бровь, пряча улыбку.

— Нет, — недоумевал Ленский.

— О, господи! Да верните вы всё на место! — рявкнула она, смерив меня взглядом и громко затопала к выходу.

— Шеф! — едва успел подскочить Андрей, чтобы меня подхватить, когда она скрылась за поворотом. — Ебать, шеф! — уставился на промокший от крови свитер под курткой.

— Тихо, тихо, Андрюха. Шум только не поднимай, — шипел я, с трудом переставляя ноги в сторону лифта.

— Скорую?

— Нет, позвони… Колобку.

— Понял. Уже звоню, — он достал телефон, передавая меня с рук на руки охране.

Андрей расхаживал взад-вперёд по номеру, пока я старался не отключиться.

— Шило, не мельтеши, а, — прохрипел я. — Как там Руслан?

— Говорит, работы больше, чем рассчитывали, — присел он на краешек стула, и всё равно нервно долбил ногой по полу. — Мы оглохли и ослепли минимум ещё на неделю. Очень много всего. Рус не уверен хватит ли мощностей хотя бы центральные сервера подключить.

— Будут у него мощности. Всё порешаем. Всё вообще решаемо, пока жив, — заметил я философски.

Комната плыла перед глазами. Но я должен был продержаться до приезда доктора, чтобы всё ему объяснить.

И объяснил, когда лысый и кругленький как колобок пожилой дядька хирург, сдирал с моего бока повязку.

— У меня через четыре дня свадьба, док. И эта девчонка чертовски мне дорога. Я не могу пропустить собственное бракосочетание.

— Ох уж это мне ваше благородство, Сергей Анатольевич, — промывал он рану. — Отдать половину печени отцу, которого вы ни разу в жизни не видели.

— Дурак, да? — улыбнулся я и скривился от его манипуляций.

— Дурак, что лежать надо было дней семь, а вы на какой подскочили?

— На четвёртый, — закряхтел я. Да когда уже подействует этот чёртов укол!

— Ну, хорошо, что не на второй. Хорошо, что не пуля. Я грешным делом, думал, опять буду свинец из вас вынимать. А тут всё же британские доктора вас качественно подштопали.

— Жить буду?

— Ну, если ваша невеста вам и правда дорога, вы уж постарайтесь, — накрыл он меня одеялом. — Пока никаких физических нагрузок и рану обрабатывать. Медсестру вам пришлю. И когда я говорю «не вставать» — это значит не вставать…

И я бы с удовольствием слушал его мудрые советы и дальше, но на меня наконец навалилось спасительное ничто, унося в мир грёз и красочных медикаментозных сновидений.

— … нет, я так не считаю, — услышал я обрывок фразы. Сквозь сон? Или во сне?

Плевать, о чём ты говоришь, малыш. Просто говори. Не молчи. Я так люблю твой голос.

В ответ раздалось мужское бу-бу-бу. А потом снова она.

Хрустальным ручейком. Колокольчиком. Лёгким ветерком.

— Может, я многого и не понимаю. Но это точно та самая коллекция.

Я счастливо улыбнулся. А потом вспомнил… Схему, что она составила, на полу. Страшные фотографии в тонкой папочке, что ей вручил «добрый» дядюшка. Её взгляд. Обвиняющий и виноватый одновременно.

Дерьмо! Всё это такое дерьмо, что она должна была сбежать, не оглядываясь.

А она здесь.

— Как ты сказала его зовут? — приоткрыл я один глаз.

— Серёж! — кинулась она к кровати.

— Нет, Серёж это я. А ты назвала какое-то другое имя, я всё слышал.

— Дурак! — ткнулась она лицом в руку. — Я сказала Вальд. Александр Вальд.

— Первый раз слышу, — пожал я плечами и улыбнулся. Нос у неё был холодный как у котёнка. И она была здесь.

Да, я был непокобелим. Я велел ей оставаться дома, когда сам уехал. Но как же! Она послушалась!

Понимаю, она ждала меня, только чтобы поговорить. Видимо, бросить мне в лицо обвинения и факты, что раскопала, а потом уйти. И была бы права. Я потому сорвался и прилетел. Всё понял по её молчанию, по слезам, по лицу Бринна и его сбивчивым объяснениям. И тому, что она здесь, я обязан грёбаной дыре в боку и исключительно доброте моей девочки: бросить меня раненого и больного она не могла.

Ну хоть какая-то польза от этого покромсанного на части ливера. А там уж я постараюсь…

Я потянулся, прислушиваясь к ощущениям. То ли лекарство ещё действовало, то ли док был мастером своего дела, а может, я был так счастлив: моя бандитка здесь, что боли не почувствовал. Подтянулся на подушках, уступая Женьке место на кровати.

Как-то глупо было снова строить из себя великого и ужасного Мо и гнать её — я был чертовски рад её видеть, чего уж — поэтому просто привлёк к себе и ткнулся небритой щекой в её славную мордашку. — Привет!

— Привет. Ты как?

— Уже лучше.

Уверен, если бы не Бринн, она бы меня поцеловала по-настоящему, а не просто ткнулась губами в щёку. Но, слава богу, что здесь был Бринн, иначе одним поцелуем это бы не закончилось, а, кажется, пришло время их послушать, а не предаваться пагубным соблазнам.

— И кто такой этот Вальд? — поймал я её руку. Пусть и не надеется, что я её теперь отпущу.

— Думаю тот, с кого всё началось, — посмотрела Женька осуждающе. — Это его картины и его коллекция, что украли сорок лет назад, — она достала из кармана маленький блокнотик и открыв, стала зачитывать: — Скрипка, ценная монета, прядь волос Наполеона, несколько картин. Ван Эйк, Рембранд, Вермеер, Мане, Дега.

— Нумизматика! — воскликнул Антон, глядя на меня. — Это же оно? Монета?

— А мне больше понравился клок волос Наполеона. У тебя не указано откуда он его выдрал? — подмигнул я и забрал у неё блокнот. И даже краем глаза глянув, присвистнул. То, что я увидел на полу, меня сразило. Но то, что она узнала помимо этого, поразило ещё больше. — Похоже, ты знаешь больше нас.

— Похоже, тебе надо жениться на моей маме, а не на мне, — забрала она свои записи. Антон заржал. А я покаянно повесил голову.

Не знаю, любил бы я её больше без её язвительности, но определённо не меньше. И, может, в силу возраста она пока была порывиста и слишком поспешна в своих суждениях, но ведь умна как чёрт.

— Большую часть того, что я узнала, мне рассказала она, — прозвучал её голос обвиняюще. — Но давайте начнём с того, как эта история началась для тебя.

— Так же, как и для Антона, душа моя, — улыбнулся я, обнимая её.

Надеюсь, Бринн сейчас скрипит зубами. Да, чувак, тебе я искренне сочувствую, но девчонка моя.

А вот Ваня пусть мылит верёвку. Потому что нельзя просто взять и поцеловать мою девушку и не ответить за это. И Ваня это знал. Как знал и то, что мы срочно вывозим сервера и это займёт много времени. Что мы оглохнем и ослепнем. Что людей не хватает. И я не буду следить за своими, но рано или поздно всё равно узнаю.

Нет особой чести в том, чтобы поцеловать юную неискушённую девочку. Нет и её вины, что тридцатилетний мужик знает, как сделать приятно и ей понравилось. Но это был не просто поцелуй — это был вызов.

Я это знаю. Он это знает.

Он знает кто я. Я знаю — кто он.

И я эту перчатку поднял.

— Мне просто не повезло родиться сыном чёртова Сатаны, малыш, — поправил я подушку и едва сдержался, чтобы не охнуть. Сука, поторопился я с выводами — бок болел. — Хоть я отца и не знал. И всего пару дней назад первый раз увидел. Но мама просила передать ему письмо, что я как-то написал ему в детстве. Мне было года четыре, я даже буквы ещё толком не знал. И думаю, просто переписал то, что она мне диктовала. Там, где она мне сказала и всё.

— Она не верила, что отец Сергея умер, — добавил за меня Антон. — А на листе были написаны музейные инвентарные номера.

— И где это письмо?

— Хороший вопрос, — усмехнулся я.

— Сергей его сжёг. Пых и всё! — взмахнул руками Антон, показывая, как взметнулся вверх дым. — Отец хотел слишком много. Ему нужен был и донор печени. И этот список. Но пришлось выбирать.

— Да, моя девочка! Он просто старый больной сукин сын! — я усмехнулся. — Видела бы ты его лицо, когда он выбрал жить и пепел от бумажки полетел по комнате. Уверен, он до последнего думал, что я этого не сделаю. Но после всех лживых слов, что он нам сказал лишь бы получить сраную печень, всё было написано у него на лице. После всех клятв, — я покосился на Антона, тот играл желваками: знал, что я скажу. — Антоний, правда ему поверил. Что папка нас любил. Расплакался. Да, Антох?

— Сам-то! — огрызнулся он и передразнил: — Хочу, чтобы он сдох! И отдал ему кусок своей печени.

— Жаль, что твоя не подошла, — заржал я. — Уверен, ты бы отдал всю. А я, видишь, хозяйственный.

Его и правда не подошла. А я правда, хотел, чтобы папаша сдох. И плевать мне, что он обещал рассказать то, чего я не знаю и никогда не узнаю, если он умрёт. Пусть бы сдох вместе со всеми своими секретами. Но я хотел, чтобы он выжил. Не ради него. Хотя бы ради Антона. Да и сам себе я бы, наверно, не простил, если бы просто равнодушно отвернулся. Я не он. И не хочу быть похожим на него. Уверен, этот живучий старый хрен снова вывернется и покажет костлявой карге кукиш. Но нет, так нет — я сделал, что мог.

— Не очень-то я ему и поверил, — буркнул Антон.

— Но ты же поверил, что у него просто не было возможности нас вырастить. Что он хотел, но был вынужден инсценировать свою смерть и много лет скрываться, когда родился я. А с твоей матерью вышла шумиха, и ему снова пришлось бежать. И столько лет его не было в нашей жизни, и никак было не подать весточку, — хмыкнул я. — Но он ту же нашёл такую возможность, как только ему потребовалась печень.

— Чем же ему было так дорого твоё письмо? Ведь, насколько я поняла, все эти номера у него уже были, — как обычно попала Женька своим вопросом не в бровь, а в глаз.

— Уж точно не моими детскими каракулями, — потянулся я к меню на тумбочке. Заскрипел зубами от боли, но вида не показал. Положил папку на колени. Открыл. — Мама была далеко не глупа. Она не просто спрятала в музее то, что он просил, и записала номера. Она записала их в зашифрованном виде.

— А в этих каракулях был шифр? — округлила глаза Женька.

— Иначе номера достались бы не только отцу, но и тем, кто их искал.

— Но у него остались те же неправильные цифры, — добавил Антон.

— Да, мама молодец! — перевернул я лист. — Горжусь своей старушкой.

— Так вот почему мама Антона принесла не то, что ваш отец просил. Ведь она искала по номеру, что он ей дал! — воскликнула Женька, поразив меня очередной раз, хоть я и выглядел как само чёртово равнодушие. — Она принесла ему какой-то Византийский фоллис, — заглянула она в блокнот.

— Пентануммион, — поправил Антон.

— Но искал то он, наверняка, дайм, аукционная цена которого от тридцати миллионов долларов.

Антон присвистнул. Я скривился.

— Да кто бы сомневался для чего именно была выкрадена и спрятана эта коллекция. Но не знаю, как вам, а мне от разговоров о деньгах всегда хочется есть. Кто что будет, говорите, я закажу, — поставил я на постель гостиничный телефон.

И пока передавал на кухню ресторана пожелания, всё смотрел на Антона. Удивительно, но на том старом снимке, где отец молодой, все видели явное сходство со мной. Но сейчас, высохший из-за болезни, с ввалившимися щеками, отец был больше похож на Антона. Вернее, Антон на него. И русые волосы, что у папаши слегка поседели, но ничуть не поредели, Бринн стриг почти как отец: короткие виски, длинная чёлка. Только тот зачёсывал назад, а этому она падала на глаза. И цвет глаз у обоих более яркий, серый, но ближе к голубому. И точёные скулы, и волевой подбородок. В моих чертах всё вышло как-то грубее, агрессивнее, проще, словно вырублено топором. А над ними словно трудился талантливый скульптор. Ни лишнего миллиметра ни стёсано, ни оставлено. Выверено. Точно. Изящно.

Как только у такого козла вырос такой светлый и чистый мальчишка, как Антон!

И, насколько я понял, Антону Женька часть своей истории уже рассказала, пока я спал.

А пока мы жевали завтрак, они заполняли пробелы и в моих знаниях.

Я ведь понятия не имел ни о том чья это была коллекция, ни о погибшем мальчишке, ни о копиях картин, что Шахманов показывал Женькиной маме, кроме фальшивого Караваджо. Думал, Женькин отец именно его и решил мне всучить за мои услуги, когда он сказал про живопись. Да, я знал, что в музее было семь предметов (раз номеров было семь). Но меня интересовала совсем не их стоимость, и даже не тайны моего отца, хоть и касались меня лично. Всё это были частности, или, как сказала Афина Борисовна, ниточки, что вели так высоко наверх, что шею можно было сломать. Именно те, кто за них держит, и были моей целью. Мне есть что им предложить, у них есть то, что нужно мне. Но, чтобы сделка состоялась, даже просто была озвучена, я должен, как минимум, попасть в тот круг. А это как в какой-нибудь компьютерной игре: пройти по минному полю, уворачиваясь от пуль, и при этом не расплескать в руках воду, которую должен донести. В общем, задача невозможная.

То есть из тех, что нельзя сделать сразу.

А ещё из тех, о которых не говорят, даже самым близким. И особенно — им.

Вот и я не хотел. А точнее — не мог.

И теперь, возможно, стоял у той черты, где придётся выбирать: ведь полуправды моей бандитке будет мало. А правда слишком жестока для неё.

— Ладно, хорошо, с вами, — убрал Антон грязную посуду на сервировочный столик. — Но мне бы с дороги хоть душ принять. Если с тобой всё в порядке, остальное, надеюсь, подождёт. Приеду вечером.

— Я за ним присмотрю, — проводила его Женька до двери.

Не могу сказать, что я рад был его спровадить. Или он мне надоел. Но зря он, зараза, признался в чувствах к Женьке. Душа же теперь болела за него. Хоть я и очень надеялся, что он утешится в Элькиных объятиях. Но сейчас, я и правда рад был остаться со своей девочкой наедине.

И всё остальное подождёт.

Она легла рядом, уткнувшись в моё плечо.

— Не хочу с тобой ссориться, — подняла она лицо.

Это она, конечно, зря. Знала бы ты, моя сладкая, как приятно мириться.

Сейчас научу. Я потянулся к её губам.

— Спасибо, что приехала, — выдохнул я в них, пахнущих кофе и запретными желаниями.

— Спасибо, что не выгнал, — ответила она, потянувшись за моими губами. — Спасибо, что простил. Я такая дура. Я понятия не имела, что ты был на операции. Что ты правда не мог позвонить. Что ты волновался. А я…

— А ты такая вредина, — улыбнулся я, подсаживая её на себя.

— Тебе же нельзя, — вздрогнула она, когда я прижал её к себе. Одним чувствительным местом. К другому.

— Это мне очень даже можно, — потянул я вверх её платье.

И взвыл. Нет, не от боли. Чулки! Твою мать, на ней были чулочки. Венчающие полоской кружев её стройные ножки. И трусики: кружево и нехороший шовчик, идущий ровно по центру её сладеньких, гладеньких, явно побритых с утра для меня складочек. Плохой, плохой шов! Уходи! Засунул я под него пальцы. И нащупал маленький, пульсирующий от моих прикосновений бугорок.

— Иди сюда, — второй рукой подтянул я её за шею к себе.

Облизал губы. Обхватил, играя с языком. Ей не нравилось с языком. Хорошо, душа моя. Давай без языка. Какая разница, где мой язык, если мои пальцы заставляют тебя постанывать. Если ты сама откинула одеяло, стащила трусишки, оголила грудки и уже готова меня простить за всё на три года вперёд.

— Потрись об него, — стащил я трусы.

Мог бы не просить. Наверно, это заложено в нас природой — понимать, как хорошо. И она заскользила, обхватив меня ногами и доводя до исступления, когда цепляла край головки. Когда с сомненьем замирала, остановив её напротив своей крошечной дырочки: Уже? Пора? Нет, милая. Давай растянем удовольствие. Давай подождём, когда тебе будет настолько невтерпёж, что ты не будешь сомневаться. Когда… Ах ты зараза! Так ловко просунула она меня внутрь, что я и пикнуть не успел. И тут же пожалела.

— Тихо, тихо, тихо, — остановил я её, когда она хотела дать обратный ход. — Больно. Я знаю, больно, малыш. Но мы аккуратненько. Потерпи. Ещё чуть-чуть, — протискивался я внутрь неё, чувствуя такую адскую пульсацию, что уже подыхал от желания кончить. — Сейчас будет легче, — чуть сдал я назад.

— Хорошо, — задыхалась она, корчась и от боли, и от желания. И всё же поймала ритм.

— Да. Да. Да! — придерживал я её под ягодицы, чтобы в порыве страсти она не насаживалась так сильно. — На полшишечки тоже хорошо, моя сладкая. Не бойся. Не бойся, я тебя не брошу, — помогал я ей пальцем, подласкивая.

Надеюсь она меня слышала. Закинув голову, закрыла глаза. И я почувствовал его — её первый спазм и… отпустил вожжи, позволив своему коню резвиться. Вздрагивать. И жидкими фейерверками праздновать наше примирение. И победу зла воздержания над добром охуительно вдохновляющего секса.

— О, чёрт! У тебя кровь, — откуда-то из небытия донёсся до меня её голос.

А я думал это у неё должна быть кровь. Но нет, протекла моя повязка.

— Не смотри туда, — подтянул я её к себе за шею, чтобы она не рассматривала промокшие бинты и прижал к другому боку. — Ты как?

— Люблю тебя, — выдохнула она.

— Душа моя, не торопись с признаниями.

— Плевать, — обвила она руками мою шею и соскользнула на кровать. — Я всё равно тебя люблю. Какая разница скажу я это сейчас или потом. Я хочу, чтобы ты знал: я люблю тебя.

— Ты же понимаешь, что мне теперь нельзя ответить ничего другого?

— А ты не отвечай, — приоткрыла она один хитрый глаз. — Ничего другого.

— А если я тебя не люблю? — улыбнулся я. — Если просто хотел тебя использовать?

— Значит, ты хотел меня использовать. И я буду любить тебя за двоих. Но знаешь, что бы ты тогда сделал?

— Удиви меня.

Ох, зря я это сказал.

— Ты бы надел презерватив, — коснулась она пальцем моих губ. — Но ты не надел. А если Мистер Контроль не надел презерватив…

— Это значит… — и не важно на каком боку я сейчас лежал, потому что она уложила меня на обе лопатки. Шах и мат.

— Плевать ты хотел на последствия. Они тебя не пугают.

— Конечно, нет, — уткнулся я в её шею. — Ведь это будут мои последствия. Наши, — я прикусил губу. До боли. До крови. Но не сознался. И всё-то ты знаешь!

Нет, малыш, я не люблю, я больше жизни тебя люблю.

Глава 32. Евгения

— О чём задумалась? — Бринн откинулся к спинке лавочки, подставляя лицо солнцу.

Лето как вернулось первого сентября так целую неделю и не сдавало своих позиций.

Мы сидели у грота в Воронцовском поместье.

Внутри маленькой пещеры, полукругом обложенной серым гранитом, журчал родник. Выше от него по склону, на площадке перед особняком, шли последние приготовления к свадьбе. От самого особняка, покрашенного в яркий голубой цвет с отделкой золотом, с места, где мы сидели, была видна только круглая башенка-бельведер, да наполовину окна верхнего этажа.

— Чувствую себя сволочью, — сползла я по сиденью и положила затылок на руку Бринна, что он вытянул у меня за спиной.

Все выходные я провела у Моцарта. Его поили таблетками, приходила медсестра, ставила ему капельницы, делала перевязки. И он, конечно, иногда спал. Но, когда не спал… В общем, ему надо было поправляться и набираться сил, но устоять под его натиском было невозможно. Поэтому отдыхать, когда я рядом, у него получалось плохо. А ещё я мучила его своими допросами. Но вчера всё, уехала домой, чтобы он выспался, отдохнул и к свадьбе был как огурчик. С утра училась, а после университета приехала посмотреть, как идут последние приготовления к свадьбе.

— Он сорвался из-за меня из Лондона, сбежал с больничной койки, думал, что я хочу его бросить, — пояснила я на вопросительный взгляд Антона. — Прилетел, чуть не истёк кровью, а я…

— Что?

— Донимаю его своими сомнениями и недоверием, — вздохнула я.

— И откуда это всё появилось? Чем ты занималась, пока нас не было?

— Кроме того, что мучила маму и рылась в архивах? Ездила в гости. К Ивану.

— Куда?! — резко сел он. И мне тоже пришлось поднять голову.

Антон смотрел на меня странно.

То есть нет. Сначала он посмотрел на меня обычно, просто удивился. А уже потом, когда я призналась, что ещё творила всякие глупости, например, целовалась с телохранителем, уставился на меня, словно я спрыгнула с самолёта без парашюта.

— Что? — покосилась я на него. — У Ивана чудная сестра. Восхитительная мама. Очень мужественный отчим. И большой красивый дом за городом. А целовались мы ещё до того, как вы уехали. Если что, Моцарт знает.

Бринн посмотрел на Ивана, что наверху разговаривал с Ксенией. Свадебный агент размахивала руками, видимо, поясняя что и где будет. Иван кивал.

— Давно?

— Что давно?

— Моцарт знает?

— Это важно?

— Да. Раз Иван ещё жив.

— С того дня как прилетел.

Бринн многозначительно качнул головой.

— Ну тогда ясно.

— Да что тебе ясно, Антон? Если что, я в тот день была не в себе. А Мо ещё даже про вас с Элькой не узнал. — Или узнал? Что-то столько всего произошло за эти дни, что мне казалось они в Лондоне прожили год, а не пять дней. — Я бы могла и с тобой целоваться. У нас с Мо не было отношений.

— Так то я, — усмехнулся он.

— А что с Иваном не так? Он даже посимпатичнее будет, — добавила я из вредности, конечно.

— Да кто угодно будет посимпатичнее твоего Моцарта, но ты же все равно любишь его, — имел он чудесную черту не обижаться.

Я пожала плечами. Увы.

— Скажи, а ты знаешь, что в «MOZARTe» за номер двенадцать двадцать один? — без его руки шее было больно и я села. Солнце слепило и в глазах теперь прыгали зайчики. Но, подняв тонкий прутик, что прибило к берегу ручейком, я начертила на плоском камне: «1221».

Вчера вечером, пока я ждала машину в лобби гостиницы, у стойки про этот номер громко перешёптывались две помощницы, пока не пришла администратор и не рыкнула. И мне сразу не понравились их разговоры, а она ещё и покосилась на меня.

— Двенадцать двадцать один? — усмехнулся Антон. — Думаю, после того как ты целовалась с Иваном тебе не стоит переживать. Этот номер имеет славу личных апартаментов Мо.

— Но он же остановился совсем в других, — удивилась я.

— Так они не для него и предназначены. Для его особых гостей.

— Для каких особых? — не понимала я.

— Расслабься, — похлопал он меня по руке. — Мо давно их услугами не пользуется.

— Ты имеешь ввиду?.. — выпучила я глаза.

— Жень, он свободный взрослый мужик. Да, этот номер когда-то был для его женщин.

— Но я слышала, что номер занят. Что в нём как раз остановилась женщина.

— Значит, его просто начали сдавать постояльцам и всё. Жень, ну какие женщины? Ты его видела? Он еле ходит.

Да, чёрт побери, я его видела. Не так уж он и слаб, как кажется! Но Бринну я, конечно, этого не сказала. И это было глупо — ревновать его сейчас, но эти сучки говорили такие вопиющие вещи про дамочку с чемоданами и распоряжение Моцарта, что трудно было истолковать превратно: он сказал его женщина не должна ни в чём нуждаться и дважды он повторять не будет.

Проклятье! Я и так чувствовала себя странно. Неуверенно что ли. Теперь ещё это.

Да, Сергей добавил в моё «расследование» пару деталей. Некоторые моменты пояснил. Но меня не оставляло чувство, что, не прижми я его к стенке, не раскопай всё это сама, так и сидела бы сейчас в счастливом неведении. И много чего ещё неприятно зудило. Только этот зуд, чем ближе была дата свадьбы, тем становился всё громче и громче.

Господи, а свадьба уже через день. Сегодня, завтра и… уже десятое.

Я резко встала и пошла вверх по склону.

— А здесь что будет? — перекрикивая стук молотков, спросила я у Ксении, которая волновалась, кажется, сильнее меня.

— Дополнительный навес от дождя. Сергей Анатольевич распорядился, чтобы зрителям, которым не хватит сидячих мест, тоже было где укрыться, если погода испортится.

— А там? — стоя посреди широкого прохода, я показала на небольшую площадку на возвышении. Арка, что начали украшать цветами, вазоны, драпировка — всё это уже выглядело очень наглядно, нарядно и впечатляюще. Волновало кровь. Заставляло кожу покрываться мурашками. Красота обещала быть просто ошеломляющая.

— Это как раз место, где вас обвенчают, — улыбнулась Ксения. — Знаю, знаю, это всё же светская церемония и слово неверное, но, мне кажется, оно очень подходит. Смотрите, вы пойдёте вот отсюда, — махнула она рукой. — Это скамьи для почётных гостей. За ними стоячие места. Здесь будет пресса. Здесь музыканты. Антон, — махнула она Бринну, что поднялся вслед за мной, — будьте добры. Да, спасибо. Вот там, где сейчас стоит Антон, — объяснила она мне, — и будет вас ждать Сергей Анатольевич.

Я так отчётливо это представила. Всюду цветы. Музыка. Развевающиеся воздушные шторы. Дамы в нарядных платьях. Кавалеры в смокингах. Я — в свадебном платье. И Сергей…

Антон улыбнулся и склонил голову.

И я только успела подумать, что видеть там никого кроме Моцарта не хочу, как тёмной тенью надо мной взметнулся Иван, прикрывая.

На дорожку вокруг и ему на спину тут же посыпали гвозди.

— Мужик, ты там охренел что ли? — сбросив с себя упавшую сверху бумагу, рявкнул, задрав голову, Иван, когда гвоздепад закончился.

— Простите. Простите, пожалуйста, — свесился в проём между досок пожилой мужчина с густой рыжей бородой. — Пакет порвался. Не специально я.

— Не специально, — качнул Иван головой. И осмотрел меня. — Ты как?

— Даже испугаться не успела. Спасибо, — отряхнула я нападавшие ему на плечи опилки.

— Поехали уже, отсюда, — подоспел Антон. — А то ты тут наинспектируешься, ещё что-нибудь на голову свалится. Сергей же сказал: не нужна вам никакая репетиция, да и проверять не обязательно.

Иван даже не усмехнулся. Просто посмотрел на Антона так, что тот и без слов понял: раскомандовался! Будь рядом Антон, и не только гвозди, но и молоток сверху мог бы прилететь. Но именно для того, чтобы даже муха на меня не села — рядом был профессионал. Целовал он меня или нет — в том, что мою безопасность Моцарт поставил выше моей глупости, трудно было усомниться.

Мы пошли вдоль большой вертолётной площадки: покрытие для неё тоже уложили специально к нашей свадьбе.

— Как там Целестина? — спросила я.

— Не знаю, — невнятно пожал плечами Антон. — Она просила, чтобы я пока не приезжал.

— Почему? — удивилась я.

— Занята.

Странно. С таким же недоумением посмотрел на меня Сергей, когда я сказала, что Целестина ко мне не приходила. И не звонила. «Она ненавидит звонить, — пояснил он, но всё же удивился. — И, конечно, ничего тебе не рассказала, — подтвердив этот факт, закончил он задумчиво и тоже сказал: — Странно».

— А ты её видел? — пытала я Антона.

— Нет, — качнул он головой. И я отстала.

Оглянулась, прощаясь, ведь следующий раз я приеду сюда уже невестой.

И села в машину к Ивану.

— Наверно, ты должен знать, — кашлянула я, когда мы выехали на дорогу. — Но я сказала Сергею.

— Я знаю, — кивнул Иван. И я ждала он что-нибудь добавит, но он только спросил: — Куда едем?

— К Целестине, — ответила я.

И несмотря на то, что, как обычно, Иван поднялся со мной, когда Эля открыла дверь, я отправила его обратно в машину.

Целестина открыла дверь с таким видом, словно знала, что я приду, но не рада меня видеть. Оставила в гостиной. И её не было так долго, что я пошла искать.

Нашла на кухне. Она сидела на полу, прислонившись спиной к шкафу. Над ней шатром висела шторка, придавленная книжкой к табуретке. У батареи стояла фотография мужчины с женщиной и горела тонкая церковная свечка.

— Можно, мне?.. — показала я на пол, прежде чем опуститься на корточки рядом с ней.

Она молча кивнула, давая понять, что не против.

— Странный у тебя алтарь, — не нашлась я что сказать, всматриваясь в старое фото.

— Спрашивай, что хотела. Другой возможности у тебя не будет, — холодно ответила Эля.

У меня и правда было к ней столько к ней вопросов, но как назло все тут же вылетели из головы. Я не понимала за что она на меня злится и что я сделала не так, откуда эта враждебность, из-за которой я чувствовала себя неуютно, но об этом спрашивать не стала.

— Я… Мне… Ты знала, что дядя Ильдар хотел подставить моих родителей? — начала я с того, что упомянул Сергей.

— Караваджо? — усмехнулась она, так и глядя в одну точку: то ли на мерцающую свечу, то ли на блики, что она оставляла на фото. — Понятия не имею как Сагитов собирался уговорить твою мать принести картину из музея. Раз соблазнить деньгами не получилось, думаю, просто выкрал бы тебя, и твои мать с отцом согласились бы на что угодно. Но да, всё началось с Караваджо. Моцарту донесли, что Шахманов заказал две копии, и одну из них доставили к заму прокурора. За кражу этого фальшивого, а, скорее всего, настоящего Караваджо — у Шахманова наверняка есть подлинник, с которого рисовали копии, и музей наверняка получил бы его в дар, иначе что это за кража, — твоих родителей и должны были посадить, а ты осталась бы на попечение дядюшки-крёстного.

— Но Шахманов надеялся получить и всё остальное?

— Конечно. Пусть инвентарных номеров у него нет, но прокуратура устроила бы в музее большой шухер…

— Чёрт, ну конечно! — перебила я. — Если двадцать лет назад из-за пропажи Византийской монеты описали больше миллиона предметов нумизматики, то в этот раз устроили бы ревизию в архиве живописи и сколько бы картин там ни было, хоть два миллиона, хоть десять, искали бы, пока всё, что им надо, не нашли. И, конечно, решили бы этот вопрос с руководством музея. Тем и шумиха не нужна. И дурная слава. И неприятности. Да музей ничего и не потерял бы, ведь эти предметы в их коллекции не числятся, а по сути краденые.

— Да, судьба удачно свела Модеста Спартаковича с Сагитовым, у тебя выросли сиськи, у дядюшки потекли слюнки, так и созрел их совместный план. Здесь ещё надо что-нибудь пояснить?

— Нет, — покачала головой.

— И не хочешь спросить, откуда я это знаю?

— Нет.

— А зря. Потому что я отвечу. Я трахалась с твоим дядей, детка. Вернее, он меня трахал, а я терпела, как всегда. Первый раз, когда мне и лет было чуть больше, чем тебе. Но это был взаимовыгодный обмен. Он получал что хотел, я получала что хотела. А знаешь, как мы познакомились? Это потом он ушёл работать в отдел по борьбе с коррупцией, а до этого работал с серийниками. Серийными убийцами. Глядя на истерзанных и убитых маленьких девочек, таких как я, видать, крыша у него на малолетках и поехала.

— Таких как ты?

— Да. Меня только недоубили. Лицо порезали. Изнасиловали вот у такой же батареи на кухне. Мать, что вернулась с работы не вовремя, убили. А все улики указали на отца. На него и повесили. Он якобы напился до белой горячки, всех порешил и с балкона спрыгнул. А он и правда накануне всю ночь пил. Поссорились они. Потому и спал, потому ничего и не слышал.

— Но ты его помнишь? Того, кто…

— Хороший вопрос. Но какая разница? Мне было семь. Так у батареи за шторкой в луже крови и нашёл меня Сергей. Так нашёл меня и мой дар. Пока тот педофил разрывал меня надвое своим хером, прикрыв лицо лыжной маской, я узнала о нём всё. Не знаю какой дурак назвал это даром, — горько усмехнулась она. — Это проклятье: знать то, что люди тщательно скрывают. Но только когда выросла, я поняла, как мой дар особенно эффективно работает и всё вспомнила. Теперь я знаю, как добывать информацию, что недоступна никому. Вот только не знаю, как это отключить. Теперь, когда я вижу то, что на хер никому не надо, зачем мне этот дар?

— Ты трахалась с моим дядей, чтобы что-то узнать?

— Я трахалась со всеми, деточка. Престарелый генерал, получивший свой массаж простаты. Или младший советник юстиции, ратующий за облаву в «MOZARTе». Все они, как котята, ведутся на секс. Нет, Моцарт знает не всё, — хмыкнула она. — Этого он не знает, — сама ответила на мой следующий вопрос. — Не знает, как я порой добываю информацию. Не всю, но некоторую, особенно ценную. Не знает, что меня тогда изнасиловали. И как всё было на самом деле. Да и зачем ему знать? Ему было двенадцать. Я даже не понимала, как назвать то, что со мной сделали. Да и не думала об этом. Забыла. Детская память легко избавляется от плохого. Поверь, со шрамом на лице жить куда труднее, чем со шрамами в душе или промежности.

Она первый раз убрала за ухо волосы и посмотрела на меня глазом из-под обезображенного века.

— Ничто не даётся нам за просто так. Но большие знания — большие печали.

— Почему ты сказала, что другой возможности спросить у меня не будет?

— Потому что её не будет. А ещё потому, что мне страшно, девочка. Первый раз в жизни страшно, — она усмехнулась. — Знаешь такое «моление о чаще»?

— Иисус Христос на Гефсиманской горе? Просил «да минует меня чаша сия»?

— Даже ему было страшно. Даже он в трагическом одиночестве просил отвратить от ожидающих его страданий. И мне страшно. Но страшно не за себя.

— За Сергея? — всё оборвалось в душе.

— Он побывал в таких передрягах, что и вспомнить тошно. Выжил, когда на него охотилась целая орда головорезов, а в спину дышали все, от главарей банд до прокуратуры и ментов. Он стал тем, кем стал, и я ничего не боялась, потому что знала: он защищён. Знала, что будет. Знала: он просто должен идти, как бы тяжело ему ни было. А сейчас… Он ездил в монастырь к Насте, а я узнала об этом от него. Он полетел в Лондон, отдал отцу половину печени, и я узнала об этом от Бринна.

— Ты не знаешь, что случится? Это тебя пугает?

— Меня пугает, что я знаю, — он упёрлась руками в пол и встала.

Вышла из кухни. Я встала и пошла за ней. Но она словно меня не видела. Словно разговаривала сама с собой, мечась по спальне.

— Я не важна. Не нужна. Бесполезна. Важен только он. Я не важна… — повторяла она как молитву.

— Ты важна, Эля. Ты его лучший друг. Ты его единственный настоящий друг.

— Глупая девчонка! — повернулась она, швырнув на кровать какие-то тряпки. — Ты не понимаешь о чём говоришь! Лезешь со своими расспросами. Болтаешь на всех углах о том, о чём и понятия не имеешь. И думаешь, что мир вращается вокруг тебя. Ты же его Солнце! — презрительно всплеснула она руками. — Но и ты не важна. Важен только он. Что? — дёрнула она подбородком, призывая меня сказать.

— Ничего, — покачала я головой.

— Вот именно. Ничего. Ты без него никто. Объясню на понятном тебе языке, школьница. Кто Наталья Гончарова без Пушкина? Кто Софья Толстая без Льва Николаевича? Кто бы знал о них? Кто бы знал о тебе. Как тебя зовут? Ты — невеста Моцарта. А я? — подняла она руку, когда я уже готова была возразить. — Кто знает, как зовут меня? Я — гадалка Моцарта. А кто я без него? Жалкая шаманка, камлающая с бубном о дожде. Шарлатанка, зарабатывающая на жизнь подтасовкой фактов, гипнозом и внушением. Не пророчица, не оракул. Ничто. Провидцы не нужны обычным людям, они нужны гениям, великим личностям, значимым, весомым. А знаешь, зачем?

— Чтобы уберечь их от беды? — усмехнулась я.

Она посмотрела на меня, склонив голову. И покачала сочувственно.

«Ничего ты не поняла», — было написано у неё на лице.

Но я поняла. Я поняла куда больше, чем она думает.

И хотела ей объяснить.

Но она отвернулась, стянула через голову широкое домашнее платье, стоя ко мне спиной, швырнула его на кровать…

Я так и застыла с открытым ртом.

Между её лопаток белел шрам в виде перевёрнутого креста.

— Этот крест у тебя на спине? Ожог? Откуда он? — не могла я отвести глаза.

Она замерла. Словно испугавшись. Или раздумывая, что мне ответить. Я не видела её лица и, конечно, не могла знать о чём она на самом деле думает… если бы её голос в ответ не прозвучал так фальшиво.

— Помнишь, я говорила, что меня хотели сжечь? — словно отмахнулась она, желая придать этому значения меньше, чем есть на самом деле.

— Демоноборцы. Тебя хотели сжечь как ведьму на костре, — помнила я.

— Так вот, сначала они меня заклеймили, — натянув футболку, она резко развернулась. — Всё! Убирайся!

— Что? — хлопала я глазами.

— Я сказала вали к чёртовой матери!

— Хорошо, хорошо! — подняла я руки, отступая назад.

— Шевелись! — буквально вытолкнула она меня в прихожую.

— Да ухожу я, ухожу, — пыталась я попасть ногами в туфли, но в итоге надела только одну, вторую схватила в руку. Но пока возилась с дверным замком, она подошла.

— Я обещала, что расскажу тебе о Насте, — после крика прозвучал её голос так тихо, что я невольно остановилась и прислушалась. — Все эти фотографии, синяки, кольцо. Всё это правда. Он это сделал.

— Ты врёшь, — покачала я головой.

Она усмехнулась.

— Думаешь, он не такой? Думаешь, белый и пушистый? Сильный и нежный? А что ты скажешь, глядя на меня? Думаешь, я могла перетянуть резинкой, чтобы не истёк кровью, и потом садовыми ножницами отрезать член тому насильнику? А заставить его сожрать свои причиндалы? А потом облить бензином и заживо сжечь, могла? Скажи? — развела она руки в сторону. — Вот эта маленькая хрупкая девушка. Вот эта бедняжка со шрамом на лице, — стал её голосок приторно ласковым.

— Ты сумасшедшая.

— Да. А он? — растянула она губы в гаденькую улыбку. — Сколько людей надо убить, чтобы получить это почётное звание? Скольких близких похоронить, чтобы перестать понимать, что плохо, а что хорошо? Но я могу хоть до второго пришествия тебя убеждать, что он мог. А ты мне доказывать — что нет. Но ответь мне на простой вопрос: тебя не пугает тот факт, что ты вообще рассматриваешь такую возможность? Что вообще задумываешься: а мог ли он? И сама говоришь: нет, конечно, нет. А в душе понимаешь, что тебя бы это не удивило. И да, ты готова его простить. За всё. Даже за это. Потому что это случилось давно. Он был не в себе. Он похоронил жену. Он должен был отомстить. И что там ещё? Ах да, шла война. А он же ёбаный великий уравнитель. Да?

Я промолчала. Она усмехнулась.

— Но что, если кто-то считает, что это Моцарт был не прав и отомстит ему? За смерть отца? За смерть сына, дочери, мужа? Готова ты будешь простить того, кто убьёт его? Или тебе уже будет всё равно кто прав, а кто виноват, если его не станет? Когда бросишь гость земли в его могилу, и она гулко стукнется о крышку гроба, важно тебе будет сколько женщин у него было? Какие у него были причины попросить тебя у твоего отца? Нужна тебе будет эта правда? Готова ты будешь сказать, что ты в этом не виновата? И готова была на всё ради него?

— Я не знаю, к чему я буду готова, а к чему нет, если мне будет суждено его пережить. Я не знаю, готова ли я даже выйти за него замуж, — так и прижимала я к груди чёртов туфель. — Всё это уже слишком для меня. Но если ты ждёшь, что я скажу тебе: иди и переспи с ним. Спаси его, о великая провидица! Увидь его будущее! Ведь ты потому мне всё это рассказывала? Так вот: нет, этого не будет, я так не скажу. Потому что я не важна — ты сама это сказала. И ты не важна. Предскажешь ты или нет, то, чему суждено быть, всё равно случится. И твоё предсказание этого не изменит.

— Уверена? — хмыкнула она.

— Ещё ни одна пророчица не изменила ход истории. Но каждое пророчество приносило беды, боль и страдания. Ироду предсказали, что родился царь Иудейский и мы имеем избиение младенцев. Ясона не отправили бы за золотым руном, если бы царю Пелию не предсказали, что его место займёт человек в одной сандалии. И даже Вещий Олег не убил бы коня, если бы не должен был принять смерть от него. И что? Иисус спасся в Египте, а тысячи младенцев убили. Ясон вернулся с руном, но Пелия убили его дочери. И Вещий Олег всё равно умер, наступив на череп коня. Поэтому мой ответ: нет.

— Убирайся! — распахнула она дверь.

Дверь захлопнулась у меня за спиной.

Опираясь о стену, я надела туфель.

На что я готова ради него?!

Совершенно сбитая с толку, я пыталась думать.

А ведь я ей поверила. Целестина спала с Моцартом, чтобы предсказывать? Камлает, сидя на его хрене, сказал дядя Ильдар. И не так уж был не прав, знал, о чём говорит. Но она сказала, что не встанет между нами. И теперь видит только то, что даёт ей связь с Бринном. Он его брат, его кровь, она спит с ним ради этих прозрений, но он… не Моцарт.

Но кто она? Друг ли ему? Ведь он изливает ей душу, а о ней, выходит, почти ничего и не знает.

Чёртова ведьма! Да на чьей она вообще стороне?

Я ведь ей почти поверила. Потому что кроме этого дядя Ильдар сказал про её фокусы. Она сама упомянула про гипноз и внушение. И если бы не этот шрам на спине. Если бы не фальшь в голосе… Если ты его предашь, он тебя никогда не простит. Я ненавидела её за это предсказание. За одно единственное. А сколько крови они выпили из Моцарта?

Словно в бреду я доехала до гостиницы.

Нет, я не хотела вставать между Моцартом и Целестиной. Обвинять её в чём-то. Клеветать. Я просто не знала, что мне делать. Мы с Сергеем расстались, чтобы встретиться только на свадьбе. Расстроить его ещё и своими подозрениями? Или всё же лучше промолчать, а не вести себя как ревнивая дура? Мало ли что мне показалось.

Я так и не решила, как поступить, когда остановилась в вестибюле.

И остановилась не просто так.

Александра?! Я не верила своим глазам.

— Двенадцать двадцать один, — громко сказала моя сестра администратору.

Получила ключи, и, покачивая бёдрами, пошла к лифту.

— Евгения Игоревна! — чуть не сбил меня с ног Андрей. — А Сергей Анатольевича нет. Он… уехал.

— Куда? — потрясла я головой.

— Ну вы же сами понимаете, дела, — виновата улыбнулся он, потому что не мог ответить на мой вопрос. — Я видел, вы Ивана отпустили, отвезти вас домой?

— Нет, нет, спасибо. Я… У меня тоже есть… дела, — улыбнулась я.

А когда он кивнул и побежал наверх по лестнице, пару секунд сомневалась, а потом крикнула:

— Саш!

И бросилась к лифту.

Глава 33. Моцарт

— Привет, Ди! — услышал я знакомый мужской голос и отложил альбом с фотографиями. — А мы что сегодня ужинаем на веранде?

— Можно и так сказать, — ответила девчонка лет шестнадцати, что просидела со мной целый час, а теперь побежала встретить брата.

Странно, я никогда её не видел, но она казалась мне знакомой. Что-то словно давно забытое было в тёплом блеске её шоколадных глаз, в приземистой фигурке, улыбке. Я в принципе знал, что — молодость. Она так бросалась в глаза, эта давно забытая уже не детская угловатость, но ещё не женская грация, свойственная подросткам.

И женщина, что принесла альбом, и рассказывала, тыкая в старые фотографии, была очень приятной: «Это Ванечка только научился ходить. Это он с Дианкой на руках. А это его выпуск из военной академии».

Она ушла чуть раньше Дианы, готовить ужин. Ди задержалась, чтобы разжечь камин ну и посвятить меня в особенности учебного процесса выпускников. ЕГЭ, баллы, базовый уровень, профиль… Как же бесконечно я был от этого далёк.

— Сергей… Анатольевич, — замер в стеклянных дверях веранды Иван.

— Иван, — кивнул я и встал.

Опёрся спиной о подоконник распахнутого в сад окна.

Вечер был воистину летний. Хотя к ночи и похолодало.

— Я получил твоё послание, Вань.

Он не сглотнул, не побледнел, не смутился. Откинул полы пиджака, засунул руки в карманы и просто ждал, что же я скажу дальше.

— Я долго думал, что мне с ним делать. И что ты хотел мне сказать. Но решил, что нет ничего лучше, чем просто спросить. Чего ты хочешь, Иван Дмитриевич Давыдов?

— Артемьев, — поправил он.

— Да, да. Артемьев. По маме. Средняя школа номер одиннадцать. Секция парашютного спорта. КМС по стрельбе. Высшее военное командное училище. А дальше ты человек без биографии, потому что работа в силовых структурах именно это и подразумевает — секретность.

— Главное правило ФСО: не говорить о ФСО, — улыбнулся он.

— А в Федеральную Службу Охраны только таких и берут. До тридцати пяти. Хорошая физическая и, главное, психическая подготовка, боевой опыт, умение думать и принимать решения самостоятельно, хладнокровие, незаурядная выдержка, незаметность, способность предвидеть ситуацию. Мне просто нечего тебе противопоставить. Поэтому спрашиваю прямо: чего ты хочешь?

— Ты убил моего отца.

— Да, блядь! — взмахнул я руками и разочарованно скривился. — Неужели будем мусолить эту историю снова? Она мне уже знаешь где, — постучал я ребром ладони по горлу. — Ты знаешь почему я это сделал. И, уверен, ты поступил бы так же, с любым, кто убил бы твою жену и ребёнка. Поэтому давай этот монолог сына, утирающего сопли над могилой отца, опустим и перейдём к делу. Хочешь отомстить? Называй время и место — я приду. Разрядишь обойму своей «Гюрзы», хоть все восемнадцать патронов, плюнешь на моё бездыханное тело и дело с концом. Я до ёбаных чертей устал играть в эти игры с прошлым. Давай покончим с ним раз и навсегда, если этот геморрой не даёт тебе спокойно сидеть.

Он пожевал губу.

— Немного в этом чести.

— Нет. Медаль «За взятие Жучки» тебе не дадут, человек, что убил безоружного Моцарта. И мотив неубедительный. И повод, скажем прямо, натянутый. Чего ж ты столько лет ждал-то? И слава сомнительная. Вот, примерно, как поцеловать девчонку, пользуясь тем, что она расстроена и творит глупости.

Он почесал заросшую к вечеру щетиной щёку.

— Рука у неё тяжёлая.

Я улыбнулся: моя девочка! Не знал, что она залепила ему пощёчину.

— Только, знаешь, теперь я не буду драться с тобой за неё. У тебя была неделя. Больше! И ты не безусый пацан, понимал, что делать и как. Если бы она выбрала тебя, я бы и слова не сказал. Но, прости, ты свой шанс упустил. Всё. Теперь я за неё убью. И это ты тоже знаешь.

Он кивнул.

— Мы в разных весовых категориях, Сергей.

— Только не начинай, а! Что ты не богат, не знаменит, живёшь до сих пор с мамой, и не сможешь обеспечить Женьке тот уровень жизни, к которому она привыкла. Хотя ты и прав. Кроме своей смазливой мордашки больше у тебя ничего нет. Не хватает тебе веса со мной тягаться. Но, заметь, за весь разговор я ни разу даже не намекнул, что твой босс, плачу тебе бабки и отдаю приказы. Не по-мужски это как-то, согласись? Да и Женьке, боюсь, на всё это плевать. Но на этом чисто по-пацански мы разбираться закончим.

— Хорошо, — снова кивнул он.

— И, если начистоту, ты знаешь, насколько я сейчас уязвим. Знаешь, что меня обложили со всех сторон. И знаешь, чего мы ждём от этой свадьбы. Будет большой удачей, если я её переживу. Но так надо. Этот гнойник надо вскрыть и на этом закончить. И тем не менее ты бросил мне вызов именно сейчас. Но дальше не пошёл. Почему?

— Не хочу быть похож на своего отца.

— Не хочешь, что? — сморщился я. — Использовать в мужских разборках детей и женщин? Похвально. Я не против. Только ложь это, пиздёж и провокация. И я снова предположу, пока ты придумываешь как бы выкрутится и отмалчиваешься. Предложу тебе ещё один вариант. Может, ты рассчитывал очаровать девочку, чтобы она сама с тобой ушла? Не давил, не настаивал. Решил сразить своим благородством? Или тебя вдохновлял вид посрамлённого Моцарта, брошенного у алтаря? Мой позор и унижение? Моё растоптанное самолюбие? Хотел сделать меня посмешищем? Уже вижу заголовки: невеста Моцарта бросила его ради охранника. Или хотел пойти дальше? Жена Моцарта изменила ему с телохранителем? Минутка славы. Расчёсанное до крови ЧСВ.

Он переступил с ноги на ногу и отвернулся:

— Ну за жену, боюсь, ты бы и правда меня убил. Жена не невеста.

— Но… что-то пошло не так? — усмехнулся я.

— Да всё пошло не так, Сергей, — выдохнул он, наконец, повернулся и вытащил руки из карманов, готовый говорить. — Ничего я такого и близко не собирался. И в мыслях не было, если честно. Не нужны мне ни эти сомнительные почести, ни месть, ни уводить у тебя девчонку. Не знаю зачем я её поцеловал, — выдохнул он с тоской. — Честно, не знаю. Из сострадания что ли. Пожалел. Что-то было в ней такое в тот день, отчаянное, обречённое. А мне в принципе не по нутру вся эта ситуация. Я пришёл к тебе работать как к человеку справедливому и сильному, злому, но честному. И ни разу я в тебе не усомнился, чем больше узнавал. И вдруг эта девочка! — Он взъерошил рукой волосы и покачал головой. — Её заставили. Вынудили. Продали. А ты, сука, купил. И она бьётся как птичка в клетке. А ты ходишь вокруг как жирный кот. Придавишь лапой и смотришь. И не ешь, и не отпускаешь.

— Так ты, выходит, хотел её спасти?

— Не знаю, чего я хотел. Так и не решил. Наверное, да, спасти. Вызволить. Защитить. Искал только способ. Не ради себя, ради неё. Да, это моя чёртова работа — защищать. И я чертовски хорошо её выполняю. Потому что ничего другого не умею. И ты, конечно, силён, Моцарт. Могуч, умён. Но смотреть как девчонку держат в заложницах, извини, не моё.

— Всё не так, Вань, — хлопнул я его по плечу.

— Да я уже понял, — вздохнул он. — Когда пообщался с ней поближе. Когда узнал получше. Но от этого ещё горше. Она заслуживает нормальную жизнь. А не вот это всё. Хорошую семью. Уверенность в завтрашнем дне. Ей надо учиться. Расти. Взрослеть. А не вариться во всём этом бандитском дерьме. Не видеть каждый день всю эту срань, в которой мы живём.

— Ты думаешь я этого не понимаю? Думаешь, не сделал всё возможное, чтобы дать ей время не торопиться делать мою жизнь своей? Думаешь, не предложил просто переждать, отнестись к этому как к временным неудобствам, сыграть в это как в игру и вернуться к своей обычной жизни? Думаешь, держал? Но всё к чёртовой матери пошло не так. Для меня. Для неё. Всё стало серьёзнее некуда.

Он вздохнул.

— Но и сделанного не вернуть. Теперь она переживает. Я чувствую себя полным идиотом.

— Всё так, — улыбнулся я. — Она переживает, ты идиот. Но давай поставим на этом точку и забудем. Потому что ты действительно чертовски хорошо выполняешь свою чёртову работу. И ты мне нужен, Вань. Говорю тебе как есть. Один я это дерьмо не потяну. Но выбор за тобой.

Он снова тяжело вздохнул. И расправил плечи.

— Можете на меня рассчитывать, Сергей Анатольевич.

Ну вот и славно! С облегчением выдохнул я.

— А ты можешь рассчитывать на меня, Иван Давыдов, — открыл я дверь и улыбнулся.

— Почему он назвал тебя Давыдов?

Женский голос заставил меня задержаться. Сойдя по ступенькам, я остановился.

— Это Моцарт, мам, — представил Иван, выйдя вслед за мной.

— Моцарт?! — всматривалась в моё лицо жена убитого мной Давыда, словно только что увидела.

Вот такие моменты я называл самыми страшными в жизни.

— Я…

Но она покачала головой.

— Ничего не говори. Не надо.

— А кто у нас Моцарт? — неожиданно присоединилась Диана. Засунула в рот леденец на палочке.

— Познакомься, Ди. Это Моцарт, Женькин будущий муж.

— У-у-у, Ваня, да ты лопух, — хмыкнула она. — Не отстоял девчонку. А ты молодец, Моцарт. Женька огонь!

Мать потрепала её по голове и обняла. Но та вывернулась.

— М-м-м, хуета, — достала изо рта леденец, скривилась.

— Диана! Ты как разговариваешь!

— Да чё Диана, мам, если такую хуйню стали делать. Етти! Етти, Етти! — позвала она лохматого пса, коротко свистнув. И скормила ему конфету. Вместе с палкой.

Умный пёс, правда, конфету умело разжевал, а палку выплюнул.

— А почему такое странное имя? Моцарт? Играл в школе на скрипочке? — спросила Диана.

— Типа того, — улыбнулся я. — Ходил в футболке с портретом Бетховена. А физрук пальцем ткнул и сказал: Иди сюда! Вот ты, Моцарт! Так и пристало.

Я махнул рукой, прощаясь под Дианкин смех.

И от того, как она смеялась, запрокинув голову, что-то снова защемило в груди.

Ещё это взгляд, одновременно тоскливый и испуганный, что бросила на меня её мать…

— С возвращением! — рявкнули из темноты гостиничного номера.

— А! Сука! Блядь! — вздрогнул я всем телом и трижды хлопнул по стене, пока в тёмной комнате наконец зажегся свет.

— Можно просто Целестина, — поднялась Элька с кресла.

— Ты какого хера здесь делаешь? — выдохнул я, хватаясь за бок.

— Приехала спасать твою задницу, — заявила она бодрым голосом. — Твою печень, я вижу, мне уже не спасти. А вот за задницу ещё можем побороться. Ты должен отменить свадьбу, Моцарт.

— А ты и правда теряешь хватку, — усмехнулся я и завалился на кровать прямо в одежде. — Это исключено, Эль. Свадьбе быть. Подай-ка мне лучше вот ту папочку.

— Эту? — швырнула она на кровать кожаную папку с письменными прилежностями. — Сергей, ты не понимаешь…

— Иди ты в жопу, Эля! — достал я конверт и написал на нём цифру шесть. — И не еби мне мозги. Завтра у меня ещё до хуища дел. Адвокаты, юристы, муисты. А послезавтра свадьба. И она будет. Как там говорят? Если хочешь сказать, почему я не могу это сделать, скажи сейчас или заткнись навсегда, — улыбнулся я, доставая чистый лист. — Потому что я женюсь, Элька! Женюсь!

— Ну как знаешь, — встала она. — Если что, я предупредила.

— О чём? — крикнул я ей вслед. Но она уже вышла, зло хлопнув дверью.

Глава 34. Евгения

Я бросила последний взгляд в зеркало.

Пора!

Приподняла подол белого платья. Выдохнула в тесном декольте, набираясь смелости. И пошла за горничной, Антониной Юрьевной, что последняя ждала меня в коридоре.

Осталась позади суета, когда надо мной одновременно трудились косметолог, парикмахер и швея. Разговоры, звонки, наставления — всё осталось позади. Остались только я и мои сомнения, собранные в маленькую сумочку, что я держала в руках.

— Куда? — удивилась я, когда Антонина Юрьевна показала путь не на крышу, а в комнату.

— Сергей Анатольевич просил, чтобы сначала я проводила вас сюда, — распахнула она дверь.

Я замерла на пороге.

Белоснежная комната. Пол, засыпанный алыми лепестками роз. И только узкая дорожка среди них, в конце которой меня ждали стул, стол, а на столе… такие знакомые конверты.

Значит, вот когда пришло их время?

Я села и с замиранием сердца открыла первый.

«Восемнадцатое августа. День нашего с тобой первого семейного праздника.

Когда я пишу это письмо, я ещё не знаю, как он пройдёт. Что это будет. Захочешь ли ты запомнить этот день. Но точно знаю, что я его запомню. И буду хранить в душе до последнего вздоха.

День, когда я понял, что хочу прожить эту жизнь с тобой».

Я отложила лист, прикрыв на пару секунд глаза от нахлынувших чувств, и… распаковала следующий конверт.

«Я знаю, у тебя будет ко мне много вопросов. И однажды тебе расскажут то, что ты не захочешь знать. Клянусь, многое о себе я и сам не хотел бы знать и помнить. Но я уже не смогу, а ты ещё да.

Просто знай, что в душе я всё ещё тот же двадцатилетний пацан, что мечтал стать дирижёром, ловил губами снег, когда он шёл, и верил, что ничего плохого никогда не случится. Это тебе. Я. Такой как есть».

И конверта на стол выпала та самая фотография.

Где он худой, молодой, с волосами. С завязанной на бёдрах рубашкой.

Я провела пальцами по его лицу. И, с трудом сдерживая слёзы, открыла следующий конверт.

«Однажды ты узнаешь, что я умею врать. Да, малыш, я делаю это виртуозно: говорю не то, что на самом деле думаю с совершенно непроницаемым лицом. «Не хочу», когда хочу. «Уходи», когда внутри кричу «Останься!». Но иногда и я обманываюсь. Думаю, что вру, а выходит наоборот. Помнишь, как я сделал тебе предложение?

— Бандитка моя, выходи за меня замуж!

Ты сказала «да». А потом:

— Ненавижу тебя!

Я подумал, как дорого бы я дал, чтобы услышать «Люблю тебя!».

И удивился, что, чёрт побери, это было так по-настоящему.

На самом деле так оно и было, бандитка моя. По-настоящему!»

Сверху на конверте была приписка: «Большой свёрток у стола. Разверни, как прочтёшь!»

Внутри бумаги лежал его спортивный костюм. Я зарылась в него носом, закрыв глаза. Такой родной. Такой знакомый запах. И потом только прочитала вложенную записку:

«Костюм одинокого мужика, которому в принципе плевать, что он нём думают. Сдаю его тебе на вечное хранение. Мне не плевать, что думаешь ты. А он ведь тебе не нравился, правда?»

Очень не нравился. Я улыбнулась, открывая следующий конверт. Особенно в первый день. На моём дне рождения. Когда этот Неандердалец заявился и…

В руки выпала очередная фотография.

Не может быть! Как раз мой день рождения. Я задуваю на торте свечи.

«Я не знаю, что ты загадала. Уверен, не меня.

И да, ещё одна новость для тебя: Моцарт знает не всё!

Но я очень хочу, чтобы твоё желание сбылось.

И я не волшебник. Я только Моцарт. Человек приземлённый и прагматичный. И я точно знаю, что на 99 % наши мечты материальны. Поэтому хочу, чтобы у тебя были на них средства. Сегодня я открыл счёт на твоё имя и положил на него восемьдесят миллионов, что твой отец заплатил «Строй-Резерву», а ещё все до копеечки деньги, что он потратил на покупку особняка и немного сверху.

Ты права (ведь ты уже догадалась, что это был я, да?) Но если нет, то обязательно догадаешься, мой юный следопыт, что особняк княгини Мелецкой — моих рук дело. Ты права в том, что это был никому не нужный старый хлам. Но если вдруг ты загадала, чтобы тыква превратилась в карету, теперь у тебя есть средства её модернизировать или, например, отремонтировать развалюху и сделать из него настоящий дворец.

Твой скромный фей».

— Да я скорее спалю его к чертям собачьим! — воскликнула я.

Достала из сумочки лист, где было написано «+Руслан Кретов», порвала и выкинула. Спасибо за подсказку! Да, я нашла что Семёнов и Кретов были друзьями. И очень талантливыми и перспективными студентами. Обучение обоих оплачивал Фонд Моцарта. Но Семёнов потом уехал работать по контракту в Калифоннию, в Кремниевую долину. А Руслан Кретов тот самый парень, что придумал подслушивающее устройство, что невозможно запеленговать. Да, в принципе и найти. Он до сих пор работает на Моцарта. Но не зря, не зря, чёрт побери, скребло, когда я слышала «инженер» и «высокотехнологичные корпорации» рядом с фамилией Семёнов.

Я подняла фотографию, где задуваю свечи.

Да, Моцарт знает не всё. Но я загадала выйти замуж по любви! А он невольно напомнил мне именно этот момент, именно в тот день, когда я…

Чёрт побери! Моцарт! Захныкала я. Ну вот как у тебя это получается?

И открыла следующий конверт. Пятый.

«О чём ещё ты захочешь меня спросить, я могу только догадываться. Но знаю точно, что об этом спросишь. Нет, я этого не делал. Я не оправдываюсь и не пытаюсь себя обелить в твоих глазах. Но хочу, чтобы ты знала: не я это сделал, но девочка пострадала по моей вине. Может, поэтому я так не торопился с тобой сближаться, что больше всего на свете боюсь, что из-за меня пострадаешь ты. И я приложу все силы, чтобы этого не случилось, но, увы, я такой как есть. И хочу, чтобы это ты тоже понимала. Не закрывала глаза и не отмахивалась. Рядом со мной всегда неприятности. И это никогда не закончится. Да, я могу убить. И говорю это не ради красного словца. Я убивал. И совру, если это трудно. Разве что первый раз. И убью снова, если придётся, не обманывайся на мой счёт.

Это очень трудное для меня письмо, потому что я не хочу об этом говорить. Но хочу, чтобы ты знала. Я могу быть очень жестоким, нетерпимым, свирепым и безжалостным. И я не знаю на что я способен в таком состоянии, и лучше бы тебе этого не знать. Но из песни слов не выкинешь. Иногда я такое чудовище, что сам себе противен.

Хотел всё это зачеркнуть и выкинуть. Толку об этом говорить. Да и звучит как-то…. В общем, не мастер я писать письма, я уже понял. Но оставлю. Не для того, чтобы потом, если что, сказать: а я предупреждал. Нет. И не затем, чтобы ты боялась. Только ты можешь решить хочешь ты остаться со мной или разумнее всё же будет уйти и забыть.

Я обещаю, что приму любое твоё решение.

Но… Я убивал. У меня были женщины. У меня была жена, беременная нашим ребёнком, но их убили. Мой любимый цвет — серый. Моя любимая музыка — классическая. Мой любимый композитор (угадай). Я ем всё. Люблю пельмени (с бульоном). Я кусаю палец, когда думаю. Сплю… (А как я, кстати, сплю? Храплю?) И если вдруг ты захочешь мне соврать, но не хочешь, чтобы кто-то это понял, назови меня Серёга.

Это письмо сожги к чёртовой матери. Я не шучу».

— Чёрт тебя побери! — ругалась я, двигая по столу, конечно, предусмотрительно приготовленную тяжёлую пепельницу. Чиркнула спичкой.

В этот же маленький костёр отправился и порванный листок. И фото из дела об изнасиловании, что дал мне дядя Ильдар. Да, я хотела спросить Мо о Насте. Да, чёртова Целестина посеяла во мне сомнения. Но я только что поняла: это ничего не изменит. Я всё равно буду его любить. Даже если он сделает что-то плохое. Даже если буду злиться и обижаться на него. Буду любить. И, надеюсь, что никогда не разлюблю.

Я выдохнула. И открыла шестой конверт.

«Сейчас будет неожиданно.

Но я взял этот чистый лист и понял, что хочу сказать только одно.

Я люблю тебя.

Да, малыш. Люблю и всё.

Я не знаю, как это происходит. Как и откуда спускается и зажигается в сердце этот огонёк. Он то превращается в бушующее пламя и ревущий неудержимый огонь. То вдруг становится мягким теплом, что согревает душу. А иногда становится единственным светом во тьме, на который бредёшь, не разбирая дороги и знаешь, что будешь брести сколько хватит сил. Пока он горит.

Кто зажёг в моём небе тебя, моё солнце, я не знаю. Но знаю, что без тебя темно и холодно. Без тебя… в общем, я не хочу давить. Но я не хочу без тебя. Не хочу.

Не хочу настолько, что вынужден спросить: ты выйдешь за меня замуж?

Наплюй ты уже на этот договор. Забудь всё, что я тебе говорил до этого. Нет больше никакого договора. Всё безвозвратно изменилось. То, что было у меня на уме. То, что когда-то казалось важным. То, что заставило меня украсть тебя с собственного дня рождения. Ты нужна мне просто потому, что это ты.

Это единственная правда, которую тебе нужно знать.

Да, со мной трудно. Я деловой. Я занятый. Я взрослый, хоть порой и творю всякую фигню. И я не знаю зачем я тебе. Если бы мне предложили меня, клянусь, я бы отказался. Поэтому я надеюсь, у тебя было достаточно времени, чтобы подумать. И если ты действительно подумала, то тебя ждёт конверт с документами. Свои подписи я там уже поставил. Когда там будут стоять твои, официально, то есть документально, мы будем уже женаты.

Если ты ещё не подумала… Да и чёрт с ним!

Бывают в жизни моменты, к которым всё равно никогда не будешь готов, сколько ни готовься. Выходи за меня, а? (рожица с жалобными глазками). Я люблю тебя. Честно, честно!

Ну, что нам стоит развестись, если я стану тебе невыносим? Правда?

А смотри что у меня есть (соблазняю, не сомневайся)…

Наш подарок, от меня и Перси, ждёт тебя позади стола. Доставай!..»

Я полезла за стол и извлекла оттуда ещё один конверт. Вернее, два.

Сначала, стоя, открыла первый — поменьше, хоть и тяжёлый. В нём был один мой потрёпанный и весь изгрызенный кед.

«Перси не хотел с ним расставаться, когда ты ушла, — прочитала я в записке. — А кто я такой, чтобы запретить ему так зверски тосковать. Но он решил торжественно с ним расстаться ради такого случая».

«А это от меня», — прочитала я на вкладыше к картине, что освободила от бумаги.

И не смогла не улыбнуться. Он её всё же склеил. Картину, что я разорвала в клочья.

«Светлое будущее».

«В общем, не Вермеер, ты права. Но кто его знает, вдруг однажды прославится.

Я не обещаю, что наше будущее будет таким же светлым (упаси бог!), но ведь всё в наших руках…»

Я рухнула на стул, отложив картину.

И достала из сумочки последний приготовленный мной «сюрприз».

— Если ещё ты скажешь, что предугадал и это, — положила я на стол фотографию, где за столиком кафе сидел он, Сашка, между ними в коробочке лежал тест на беременность, а она так нежно держала его за руку, — то, клянусь, я подпишу эти чёртовы бумаги, даже если их надо подписать кровью и в них я отдаю душу дьяволу.

То есть тебе.

«Надеюсь, подарки тебе понравились, — гласила следующая строка письма.

Волнуюсь. Ты же помнишь: Моцарт знает не всё.

Малыш, жду тебя наверху.

И хотел бы я сказать, что буду ждать тебя вечно. Да. На самом деле ДА. И что бы ты ни ответила — этого уже не изменишь: ВЕЧНО.

Но сейчас ты должна решить.

Согласна ли ты, Евгения Мелецкая, в горе и радости, в богатстве и бедности, в болезни и в здравии… (Правильный ответ: Нет. Да. Да. Нет. Нет. Да.)

Документы в последнем конверте.

И я всё ещё жду тебя…

Твой Я».

Чёртовы документы никак не хотели заканчиваться.

Я и не думала, что для замужества столько всего нужно подписать.

За дверями уже настойчиво скулил Перси, когда я поставила последнюю подпись, откинула лист. И вдруг увидела бумажку, что была на дне большого конверта с бумагами.

«P.S.: Чуть не забыл. Если вдруг ты узнаешь, что кто-то ждёт от меня ребёнка (и это не ты), то она тебе не сестра».

Я улыбнулась и встала.

Нет, Моцарт, ты точно знаешь не всё. Она мне сестра. Я знаю, что это не твой ребёнок. Эту фотографию мне подбросили вчера в универе. Но Сашка уже рассказала, что беременна от Барановского. Что ушла от него, а ты предоставил ей убежище. И даже охрану выделил. На всякий случай. Мы чу̀дно посидели с ней вечером в гостинице. А вчера после универа встретились у родителей. И давно уже не было у нас такого душевного обеда в кругу семьи.

Но всё это уже было не важно. И не потому, что я подписала чёртовы бумаги. И не потому, что больше я не сомневалась. Я всю жизнь буду в чём-нибудь сомневаться, ревновать, переживать, лить слёзы, ждать, но верить в Моего Мужчину. И, дай Бог, пусть будет так! Лишь бы его любить! Лишь бы чувствовать этот огонёк в своём сердце и видеть в Его глазах тот же свет.

Я распахнула дверь. И обомлела.

На мою любимую рыжую жопку нацепили такую нарядную попонку! С отложным воротничком как у смокинга. С бабочкой.

— Ну с богом! — перекрестила нас Антонина Юрьевна, принимая из моих рук конверт с подписанными документами, и спустила Перси с поводка. — Перси, аллюр! — скомандовала она, вручая ему розу.

И они всё же довели меня до слёз, когда эта жопка вдруг пошла впереди парадным шагом, поднимая передние лапки, как лошадка. Важный такой. С розой в зубах.

Так вот чему учили его на той «вязке». Хитрецы.

И не важно, что его хватило от силы шагов на пять. А потом Перс выплюнул цветок и рванул наверх. Важно, что это было для меня. И только для меня.

Я даже слёзы не стала вытирать. Так и вышла на крышу.

И там меня ждало очередное потрясение…

Нет, Сергей там был. Уф!

А ещё был ворох алых лепестков, что поднял ворвавшийся в зимний сад Перси. Ненавязчиво звучала музыка. И зимний сад, от которого осталось только название, был украшен белыми воздушными шторами и белыми розами в атласных лентах.

— Ты не хотела торжественную церемонию, я же правильно понял? — улыбнулся Сергей.

— Нет, — выдохнула я. Горло перехватило.

— Тогда у нас только один гость, — показал он на Перси, что носился как сумасшедший.

Сергей подал мне руку. Вытер с моего лица слезинку. Прижался губами к моим пальцам. И с облегчением выдохнул.

— Ты правда думал, что я не приду? — улыбнулась я.

— Не могу придумать ни одной причины зачем тебе это надо, — дёрнул он ворот. — Чёртов смокинг.

— Тебе идёт. Не трогай, — поправила я бабочку. — Причин и не должно быть много. Только одна. Я люблю тебя.

— И я люблю тебя, малыш, — как всегда шумно вдохнул он мой запах, коснувшись губами виска. И видимо подал какой-то знак.

Из-за шторы материализовался мужчина в строгом одеянии, что издалека можно было принять за наряд священника, но на самом деле на нём был просто костюм такого кроя и белая стойка — воротничок рубашки.

— Любовь подобна звёздному небу, так же таинственна и непостижима, — сказал он и поднял глаза вверх.

Словно по волшебству с потолка вдруг посыпались лепестки роз. Такие же алые, как на полу. Закружили в воздухе, в завораживающем танце.

Я не могла оторвать от них глаз.

— Существует предание: когда на Земле соединяются любящие сердца, на небе зажигается новая звезда, — снова звучал голос мужчины торжественно и сильно. — Наверное, поэтому влюблённые всех времён смотрят как зачарованные на звёздное небо, пытаясь ответить на вопрос: любимы ли, желанны ли они. Но взаимной любви будут удостоены лишь те, кто сумеет найти своё счастье в счастье другого.

Мы посмотрели друг на друга.

— Сделать это очень непросто. Но только от вас будет зависеть сумеете ли вы. Позвольте спросить, готовы ли вы стать родными людьми и доверить свои судьбы друг другу? Прошу ответить вас, жених.

— Да, — ответил Моцарт, не сводя с меня глаз. — Клянусь любить, хранить верность и оберегать тебя любой ценой. Защищать наш семейный очаг. Быть надёжной опорой и непробиваемой стеной. Поддерживать во всём. И я клянусь, что так и будет, пока я могу дышать и пока моё сердце бьётся. Я с тобой.

— Ваш ответ, невеста.

— Да, — уверенно кивнула я. — Клянусь любить, уважать и хранить тебе верность. Идти за тобой сквозь огонь и воду. Твои успехи и счастье, горе и невзгоды будут моими. Я обниму, когда тебе это нужно. Выслушаю, когда захочешь выговориться. Буду смеяться с тобой во времена веселья и поддержу, когда тебе будет грустно. Я буду любить тебя таким, какой ты есть. И помогать стать тем, кем ты хочешь стать. Я с тобой. Отныне и до конца времён.

— Обменявшись клятвами, вы объявили о своём твёрдом намерении жить вместе в любви и согласии на протяжении всех дней, подаренных вам судьбой. Теперь вы можете в знак верности обменяться кольцами, древним символом, простым и священным. Сергей, — протянул ему коробочку «священник».

Моцарт улыбнулся, надевая на мой палец кольцо.

Оно легло точно под помолвочным, ободок к ободку.

— Никогда не думал, что буду так волноваться.

— Евгения, — протянул ведущий коробочку мне.

Только бы не уронить! Так дрожали пальцы. Но я справилась.

— Властью данной мне законом и в соответствии с Семейным кодексом объявляю вас мужем и женой. И прошу скрепить ваш союз поцелуем.

— О, это самая приятная часть, — шепнул мне Моцарт.

И как же не хотелось разрывать этот недолгий поцелуй.

— Пусть ваше счастье будет светлым, ваша жизнь долгой, а ваша любовь вечной. Поздравляю вас от всей души, — откланялся мужчина.

Сергей пожал ему руку. Я поблагодарила.

— А как же поместье? Гости, пресса… — начала было я, когда мы остались одни.

— Я с этим разберусь, — подтянул меня к себе… муж. Господи, я же не сплю? Это же правда случилось? Он положил руку на мою шею. — Как же я люблю тебя, малыш!

Ноги подкашивались. Всё это казалось таким сказочным и неправдоподобным, что хоть в голову и лезли уже какие-то совсем не возвышенные мысли, я всё ещё не могла поверить.

— Я сейчас сделаю вот так, — достал он цепь, что весела у него на шее. Снял с пальца кольцо. Продел, закрепил петлёй. Прижал его к груди, спрятав под рубашкой.

— Но как же мои родители, подруги…

— Душа моя, — обнял он меня. — Ты только что обещала поддерживать меня во всем, но пусть это будет моей заботой. У меня к тебе только одна просьба. Дождись меня пожалуйста, дома, хорошо? В поместье на церемонию я полечу один. Обещаешь?

— Конечно, — кивнула я.

— Дверь никому не открывай и на звонки не отвечай. Кто бы ни звонил. Что бы ни случилось. Просто выключи телефон. Надеюсь, я быстро, — шагнул он к выходу. И вдруг наставил на меня палец. — Не снимай платье! Я сам. Оно мне чертовски нравится. И ты в нём. Но без него — больше.

— Как скажешь, — приподняв полы, присела я в реверансе.

— Ты у меня такая красавица, — покачал он головой. — Не могу поверить, что я тебя уговорил, — улыбнулся он и открыл дверь. — Люблю тебя, малыш.

— И я тебя, Моцарт. И, кстати, Серёга, — заставила я его обернуться. — Ты не храпишь.

Даже с вертолётной площадки я слышала его смех.

Да и сама, спустившись вниз, всё ещё улыбалась.

— Ну вот и всё, — посмотрела я на кольцо. — Я его жена.

Глава 35. Моцарт

— Что тут у нас? — спрыгнул я на землю.

Пригибаясь от ветра, что поднимали вертолётные винты, пошёл вслед за Иваном.

— Пока всё спокойно. Гости потихоньку собираются. Пресса заняла позиции с самого утра. Периметр под охраной. Всё что могли проверить, тоже проверили. Но людей не хватает.

— Да знаю я, Ваня. Знаю. Я бы и тебя оставил с Женькой, — потянул я снова чёртов тугой воротник на шее. Но душил явно не он. Душило нехорошее предчувствие: обязательно что-то пойдёт не так. — Мы уже давно не банда, чтобы держать столько боевиков. Поэтому скажи людям, чтобы не расслаблялись.

— Где жилет? — словно невзначай скользнул Иван по моему боку.

— Сейчас надену, не рычи. Ну не мог я, пока…

Он многозначительно кивнул.

— Можно поздравить?

Я ответил таким же коротким кивком. И он жёстко меня стиснул и постучал по спине:

— Я правда рад.

— Я тоже, — прохрипел я. — А теперь обещай мне вот так же крепко обнимать Антоху, а не меня, если что. Отвечаешь за него головой и всеми остальными частями тела. Я воль?

— Я воль! — коротко кивнул Иван.

Мы пошли встречать гостей.

Нет, сначала он всё же втиснул меня в проклятый кевлар. И Антоху заставил, хотя тот явно решил геройствовать, выставив беззащитное мягкое брюшко.

— Шеф, ты серьёзно? — скривился он, застёгивая рубаху. — Что в людей до сих пор стреляют?

— Ты не поверишь как часто, — усмехнулся Иван.

— Элька приехала? — спросил я, когда гостей стало так много, что с каждым я даже не успевал здороваться.

— Да, — доложили мне в наушник. — Прокуратура в пути.

Я усмехнулся. Да кто бы сомневался.

— Что ещё? — делал я вид, что разговариваю с Антоном, повернув голову к микрофону в петлице.

— Приехал кучерявый гандон, — доложил Андрей. — Помнишь такого?

— Артурчик что ли?

— Ага. И рыскает чего-то, вынюхивает. Про Женьку спрашивал. В общем, не нравится он мне.

— Следите! — промычал я. Интересно, что ему и правда здесь надо. Не собирается же он Женьку уговаривать не выходить замуж. Но кто его знает. — Всё?

— А нет. Патефон тоже здесь.

— Угу, — снова молчаливо кивнул я. Ну что ж, а вот это я как раз и хотел услышать. Дал отбой. И широко раскинул объятия. — Бук, дружище! Рад, что вырвался.

— Ещё бы ты был не рад, — он наклонился меня обнять только для того, чтобы я успел сказать ему в самое ухо:

— Спасибо, бро!

— Да я бы и не отказал, сам знаешь, — подмигнул он.

И всё же это именно на склады Зуевского мы и вывезли сервера. Именно там сейчас шла работа по их сборке и подключению. И парни костьми ложатся, чтобы вся наша чёртова система снова начала работать.

— Пора, Сергей Анатольевич, — кивнула мне организатор.

Я похлопал Антоху по плечу.

— Пошли, свидетель. Не расплачься мне только.

Иван молча усмехнулся. А Антоха испуганно оглянулся:

— А Женька где? Вертолёт же до сих пор здесь.

— У нас что один вертолёт? — развернул я его за плечо, чтобы не привлекал внимание. — Не сомневайся, невеста будет точно в срок.

Мы прошли по широкому проходу, с двух сторон от которого сидели, стояли и шумели в радостном возбуждении гости. И остановились чуть пониже площадки «алтаря», как упрямо называла Ксения возвышение с цветочной аркой, за которой ненавязчиво шумела вода стены искусственного водопада.

— Прокуратура прибыли, — спокойно сообщили мне в наушник.

Я развернулся лицом к проходу. И невольно прищурился от ослепившего света. Даже головой дёрнул. Чёрт! Мало того, что вспышки фотоаппаратов слепят, какого хера никто не подумал, что солнце в это время дня под таким углом, что лучи будут бить по глазам, отражаясь от окон чёртова особняка.

Я отступил чуть дальше.

Хорошо хоть не все окна, а только восьмиугольная башенка бельведера.

Но я сделал шаг назад и про неё забыл. Потому что от горстки гостей как раз отделилась высокая сутулая фигура в дорогом костюме с иголочки. И пошла мне навстречу знакомой развязной походочкой.

— Как он не вовремя-то, — прошипел Андрей в наушник.

— Всё нормально, — ответил я в микрофон, прикрывшись рукой.

— Здорово, Моцарт! — вынул изо рта зубочистку, что вечно грыз, Патефон и встал напротив.

— Здоровее видали, Колян. Или к тебе теперь исключительно Николай Петрович обращаться. На вы, и господин Ива̀нов?

— Да почему бы и нет, — усмехнулся он и сверкнул новыми белоснежными зубами. — Я подошёл к Вам и руку подал… Вы, встрепенувшись, поднялись… — спел он, не торопясь разворачиваясь на шум.

И не он один. Все развернулись.

В широком проходе, привлекая к себе внимание и гостей, и прессы, и обслуживающего персонала — всех, кто только был в данный момент на территории особняка, в фирменной синей одежде с погонами и лычками, в сопровождении сотрудников Следственного комитета и парней с автоматами, пожаловали наши самые почётные гости. И во главе всей этой торжественной процессии, привычно чеканя шаг, шла прокурор города собственной персоной. А за ней семенил довольный, прямо лоснящийся от радости Сагитов.

— Ох, любите вы появляться эффектно, Ирина Борисовна, — усмехнулся я. — Какой произвели фурор! Какая знатная при вас свита!

— Мы всего лишь выполняем свою работу, господин Емельянов, — сухо парировала она.

Я поднял руки, давая ей слово. Это был бесполезный, но красивый жест. Всё же жаль, что не стал я дирижёром. В зале воцарилась мёртвая тишина. Только символично звучала сороковая симфония Моцарта. Да щёлкали камеры журналистов.

— Прошу прощения за доставленные неудобства, Сергей Анатольевич, — ни тени улыбки не мелькнуло на лице Афины Борисовны. — Прокурор города, советник юстиции третьего класса, — показала она удостоверение в развёрнутом виде мне и стоящему рядом Патефону, — Артюхова Ирина Борисовна.

Я понимающе кивнул.

— Такая у вас работа. А громкие аресты должны и освещаться громко. Отлично будете выглядеть на первых полосах, госпожа прокурор.

Она равнодушно пожала плечами. Привычным жестом расстегнула замок кожаной папочки и достала оттуда лист. Я знал, что это — письменное уведомление с описанием конкретного преступления, в котором подозревается задержанный.

— Позволите ознакомиться? — протянул я руку.

От обилия статей УК рябило в глазах. И пресловутая 209-я: бандитизм — до пятнадцати лет лишения свободы. И новая 210-я: организация преступного сообщества, а равно участие в нём в качестве руководителя (лидера) — до двадцати. И целый список статей «помягче»: от трёх до восьми. Я мысленно выдохнул: ни одной «расстрельной» или пожизненного, и на том спасибо.

— А права зачитаете? — высунул голову из-за моего плеча Патефон или достаточно галочки напротив пункта «Со статьёй 46 УПК РФ ознакомлен»?

Галочка и подпись, что задержанный свои права и обязанности знает, машинально отметил я.

— Вы имеете право на юридическую помощь, — опять не дрогнул на лице прокурора ни один мускул. — Ваш адвокат может присутствовать на допросе. Если вы не можете оплатить услуги адвоката, он будет предоставлен вам государством. Вы имеете право уведомить близких лиц и родственников о факте задержания. Вы имеете право на отказ от дачи показаний.

— О как! — толкнул меня плечом Патефон. — Не имеете право хранить молчание, а вывернули по-своему, по-нашенски: отказ от дачи показаний, — усмехнулся он, паясничая.

— Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде, — повысила голос Ирина Борисовна и протянула ручку, достав её из своей папочки. — Вам понятны ваши права, Николай Петрович?

— Да, понятны, чего уж, — забрал Колян у неё ручку, вырвал у меня лист, поставил закорючку. Вернул всё это хозяйство прокурору. И протянул руки к ближайшему оперативному сотруднику. — Давай, доставай браслеты, мужик.

— Как?! Что?! — подпрыгнул Ильдар Саламович. Его самодовольная рожа враз побледнела. — Какой Николай Петрович?

— Ивано̀в, — кивнула Ирка, смерив зама таким взглядом, что тот должен был упасть замертво. Окаменеть и упасть. Прям Медуза Горгона! — Оформляйте задержание.

— Я бы попросил! Ива̀нов! — возмутился Патефон. — Слышь, ты там ударение в своей бумаге поставь, — командовал он парнем, что забрал документы.

— Ирина Борисовна! Госпожа прокурор! А пресс-конференция будет? — на все голоса волновались журналисты, что от нас теперь отгораживали силовики. — Вы сделаете заявление для прессы в чём обвиняют господина Ива̀нова?

— Знал я и Бога и чёрта… Был я и чёртом, и Богом… — затянул Патефон, перекрикивая толпу. — Спрячь за высоким забором девчонку… Выкраду вместе с забором… — Люди невольно заулыбались. Ему даже зааплодировали. Он поднял руки, позвякивая наручниками и подмигнул мне. — Спрячь за высоким забором девчонку… Выкраду вместе с забором…

«Держись, друг! Я тебя вытащу, не сомневайся!» — кивнул я и опустил голову. «Если бы я в тебе сомневался, Серый, хер бы я сел, — прозвучал в памяти его ответ с того нашего разговора, когда мы всё и решили. — Ты меня вытащишь, а вот я тебя — нет. Так что ты это, не очкуй, говорить будем, и про Марго скажи, чтобы я типа разозлился. И в зубы бей, мост с одной стороны один хер треснул, менять надо».

— Да, конечно, пройдёмте господа, — махнула рукой Ирина Борисовна. — Не будем мешать церемонии. Ещё раз прошу прощение за неудобства, господин Емельянов, — раскланялась она.

Белый как полотно и злой как сам дьявол, первый заместитель прокурора Ильдар Саламович Сагитов посеменил за ней. На ходу бросил на меня убийственный взгляд и полез в карман за телефоном.

Опрокидывая стулья и расталкивая друг друга, журналисты рванули за ними. Создавая столпотворение, шум, беспорядок.

— Космос! Снайпер! На два часа! Башня! — рявкнул в моём ухе наушник.

Иван толкнул меня и упал, придавив собой к земле Антона. Всё, что увидел я: как наперерез мне откуда-то из первого ряда бросилась Элька. А потом всё из того же проклятого бельведера меня ослепило очередным зайчиком.

Раздался визг, крик, шум. Наверное, все, кто находился в зале, ринулись к выходу.

Но этого я уже не слышал. И не видел.

— Что же ты?.. Как же?.. Эля, зачем? — медленно опускался я на пол с её окровавленным телом в руках.

С ужасным хлюпающим звуком оно толчками выплёскивало пузырящуюся кровь. И та текла горячим потоком по моим рукам. Текла и текла, как бы я ни пытался зажать рану.

— Это трокар, — выдохнула она, и хватала ртом воздух, словно пыталась вдохнуть и не могла.

— Что? — не понял я.

— Взяли! Снайпера взяли! Он у нас! Чисто! — перекрикивая всех, взорвался наушник.

— Патрон для снайперской винтовки, — ответил Иван, садясь и поднимая Антона. — Пробивает кевлар на раз. — Чёрт! — выдавил он сквозь зубы, глядя на Эльку, схватился за волосы и покачал головой. — Сделан по принципу хирургического троакара.

Вставая, показал кистью, словно что-то вворачивается внутрь.

«Осколочно-проникающая», — догадался я. Будь она неладна! Та, что ввинчивается, распадаясь на осколки в теле, исключая сквозное ранение, когда цель надо не «остановить», а «уничтожить», и это… приговор. Нет!

— Шило! Сюда срочно скорую! — рявкнул Иван и ему точно было уже не до нас. — Очистить проход! Убрать людей! — рванул он наводить порядок.

— О, господи, Элька! — сжал Антон её руку. — Держись. Пожалуйста, держись!

Но она смотрела только на меня.

На её губах пузырилась кровь. Я видел, как ей страшно и наклонился к губам, чтобы расслышать её слова.

— Я…

— Я знаю, знаю, — кивнул я. — Всегда знал. Я тоже, Эль. Я — тоже, — сказал я, что бы это ни значило.

— Прости, — прошептала она.

А я думал уже ничто не сможет выбить из меня слезу.

Но бляцкие слёзы текли и текли, глядя как она слабеет и всё равно смотрит на меня.

Уже вокруг неё суетились врачи. И машина «Скорой помощи», что дежурила здесь с утра на всякий случай, подъехала к самому входу. И носилки уже погрузили. И Антон, шмыгнув носом, вытер его окровавленной рукой и залез в машину. И людей успокаивали и отправляли по домам. Силовики, чем могли, помогали: разгоняли вездесущую прессу.

Но всё это было как во сне.

— А где ёбаный вертолёт? — рявкнул у меня над ухом Иван, приводя в чувства.

— Где снайпер? — дёрнулся я.

— Там! — показал он на здание особняка. — Сука, кто видел вертолёт? — и продолжал орать и допытываться.

А я просто переставлял ноги, куда он показал. Когда…

— О, нет! — остановился я. — Нет, нет, нет, нет! Да ёбаное же ты дерьмо!

Из здания вывели стрелка. Задрав руки в наручниках его заставили идти согнувшись пополам, но я всё равно его узнал.

— Шеф! — прозвучал в наушнике голос Шило. Да мог бы и не орать, раз стоял прямо напротив меня. — Вы его знаете?

Стрелка остановили. Ткнули в него автоматом и заставили разогнуться.

— Да, я знаю, — подошёл я вплотную.

Рыжая борода покрывала его лицо. Он сдал. Похудел. Но большие карие газельи глаза были всё такие же. Как у дочери. В них не было злости. В них стояли слёзы.

— Зачем? Зачем же она? — спросил он трясущимися губами. — Эта девочка. Ведь я хотел тебя. Только тебя.

— Я знаю, Леонид Михалыч, — кивнул я. — И, клянусь богом, лучше бы это был я. Не Катя. Не наш малыш. Не Эля. Не ещё одна ни в чём не повинная девочка… — я выдохнул. — Кто? Кто подписал условно-досрочное? Вам сидеть ещё полтора года.

— Так это, — шмыгнул отец Кати, постаревший за эти семнадцать лет на все сорок.

— Прокуратура? Сагитов? — и так догадался я.

Он кивнул. И я кивнул: уводите!

— Сука! Убью гада! — я сорвал и швырнул на землю ненавистную бабочку. — Так и знал, что мудак не успокоится. Катькин отец ещё неделю назад сидел в тюрьме, я же там был. Ну не смог бы он сам выйти, да ещё за неделю найти винтовку и эти ёбаные патроны «на уничтожение». А что за оружие у него было?

— Классическая «болтовка», — ответил Иван. — Снайперская винтовка с продольно-скользящим затвором. Шеф, а он кто? — Иван провожал снайпера взглядом. — Я видел его. Он один из рабочих, что монтировали навес.

— Отец моей жены, которую застрелили. Поклялся, что сначала убьёт снайпера, который в неё стрелял, а потом меня, — бросил я на ходу. — Нашли? Вертолёт?

— Нашли, — согнулся пополам Нечай, выскочив мне чуть не под ноги. — Какой-то кучерявый парень на нём улетел, — упёрся он руками в колени, переводя дух. — Шило его назвал пучеглазый.

— Твою же мать! — выругался я. — А это чья вертушка осталась? — крикнул Ивану, что так и стоял, глядя на стрелка, и показал на единственный летательный аппарат, оставшийся на площадке.

— Ведомственный, — догнал меня Иван.

— Похуй! Вышвыривай оттуда пилота! И заводи! Я знаю, куда полетел этот гандон.

Глава 36. Евгения

Звук летящего вертолёта я научилась узнавать сквозь любой шум.

И сейчас услышала, несмотря на орущий телевизор. Подскочила, позвала Перси и побежала наверх встречать мужа.

Вертолёт летел как-то странно. Я смотрела из-за стеклянных дверей зимнего сада как он заходил на посадку боком. Как шлёпнулся мимо площадки с большой буквой «Н».

Я в ужасе стиснула в руках Перси, едва сдерживаясь, чтобы не выбежать.

О, боже! Он ранен? Вскрикнула, глядя как вывалился из кабины пилот — парень в белой рубашке. В крови. Но… это был не Сергей.

— Артур?! — распахнула я стеклянную дверь.

Ветер толкнул меня назад. Рвал шторы. Поднял ворох алых лепестков так и оставшихся на полу. Лёвин закрыл за собой дверь. Покачнулся. Ухватился за стену.

Перси зарычал.

— Тихо, Перси! — скомандовала я, поставив его на пол. — Артур, что случилось? Ты ранен?

— Я?! — посмотрел он на меня, словно с трудом соображая. Осмотрел заляпанную кровью рубашку. — А это! Ерунда, — посмотрел на разодранную кисть. — Поцарапался. Тихо! — рявкнул на злобно гавкающего на него пса. — А ты что телевизор не смотришь?

— Смотрю. Сериал. Перси! — присела я. — Малыш, да что с тобой? — хотела я поймать пса, но он отбежал и стал облаивать Лёвина с другой стороны, пытаясь укусить за ногу.

— Так ты, выходит, ещё ничего не знаешь? Уверен, это уже во всех новостях. Там столько было прессы. Я сказал: отвали! — шуганул он корги, но тот и не отступил, и никак не унимался. — Там такой пиздец на твоей свадьбе.

— Пиздец?! — опешила я. Не зная, что думать, просто пригласила Артура вниз. — Пойдём. Руку тебе перевяжу. Какой пиздец? Что случилось? — пропустила его впереди себя и закрыла дверь, скомандовав Перси: — Сиди здесь!

Притащила из ванной аптечку. И едва не уронила её, остановившись в дверях гостиной. Сидя на диване, Лёвин тыкал по каналам телевизора и остановился как раз в тот момент, когда я и увидела такое знакомое Воронцовское поместье.

— Прямо на собственной свадьбе совершено покушение на известного предпринимателя Сергея Емельянова, — взволнованным голосом сообщала ведущая каких-то центральных новостей, сжимая в руках большой микрофон и перекрикивая коллег, что рядом сообщали то же самое своим зрителям.

— Покушение? — повторила я за ней в ужасе.

— Только по счастливой случайности обошлось без жертв…

Без жертв, я выдохнула, боясь отвести глаза от экрана.

— …сейчас мы находимся перед старинным особняком, где с большим размахом и должна была пройти свадьба. Но сначала в ход торжественного события вмешалась приехавшая прокуратура. Прямо в зале церемонии…

— Патефон? — обомлела я, глядя на кадры записи. — Патефона арестовали?!

— Как сообщила на проведённой тут же пресс-конференции лично прокурор города Ирина Борисовна Артюхова, — заливалась корреспондент, пока на экране мелькали кадры записи, — Николаю Иванову, известному под кличкой Патефон, выдвинуты обвинения в организации ОПГ, организованной преступной группировки, а также про другим статьям…

— Спрячь за высоким забором девчонку… — зазвучал с экрана хриплый голос Николая, я невольно улыбнулась, а журналистка тут же прокомментировала:

— Во время задержания Иванов вёл себя самоуверенно…

— Эй! Ты бинтовать будешь? — окликнул меня Артур. — Давай по-быстренькому да полетели.

— Куда? — поставила я радом с ним аптечку, лишь на секунду оторвавшись от экрана.

— Куда, куда, в больницу! Стреляли в твоего Моцарта, ты глухая что ли? — он ткнул окровавленную руку прямо подол платья, потому что ноги у меня подогнулись, и я опустилась на колени.

— Он ранен?

— Ранен, убит, по телеку тебе всё равно правду не скажут. Там такой замут начался. Визг, крики, паника. Толпа ринулась к выходу, когда снайпер начал палить. Кого-то затоптали. Кого-то уронили. Кого-то ранили…

Но, разрывая упаковку бинта, я слушала не Лёвина, я не отрываясь смотрел на экран.

— Во, тот самый снайпер, — прокомментировал Артур.

Тот самый?! Но я видела этого мужчину с рыжей бородой. Это же он уронил гвозди! Он был среди рабочих…

— Ватафак! Я тут тебе всё платье испачкал, — вывел меня из ступора Лёвин. — Да бинтуй ты уже! Я тебе по дороге всё расскажу, — то ли икнул он, то ли просто дёрнулся и выключил телевизор.

— Ты пьян что ли? — подняла я глаза от испачканного кровью платья и его руки.

— Да ну пьян. Крови, наверно, много потерял. Знобит. Да и этот, адреналин, мать его! — заржал он.

Алкоголем от него правда не пахло, но вёл он себя странно.

— По сравнению с тем, как там эту девку размазало, я, конечно, так, поцарапался. Ши-и-т! — выругался он и скривился. — Больно! Такая с волосами чёрными на один глаз. Знаешь её?

— Целестина?! — замерла я с бинтом в руках.

— Бросилась наперерез пуле, женишка твоего защищать. Вот по его груди её и размазало.

— Она ранена?

— Блядь! Да ты чо тупишь-то! Ей пиздец, походу, говорю же. И давай заканчивай уже с этим, — вырвал он у меня из руки бинт и встал. — В больницу её повезли. И жениха твоего тоже. А я за тобой. Так ты летишь или как?

— Да. Конечно. А куда? — подскочила я. И торопилась за ним, пока он на ходу добинтовывал руку. Потом зубами оторвал бинт и швырнул остатки мне.

— В больницу, куда же ещё!

— А разве можно в больницу на вертолёте? — машинально положила я бинт на первую попавшуюся поверхность. Кажется, на подставку для вазы.

— Ты дура что ли? — обернулся Лёвин, открывая дверь на крышу. — А как иначе им срочных больных доставляют? На вертолётах санитарной авиации. А чем этот хуже? Да отвали ты! — пнул он вцепившегося в его ногу Перси.

Я обомлела, в ужасе глядя как малыш взвизгнул и откатился кубарем в сторону. И хотела бросится к нему, но Лёвин больно дёрнул меня за руку, выволакивая наружу. А Перси подскочил и провожал нас звонким пронзительным лаем из-за двери.

— Я сейчас не убью тебя за собаку только потому, что не умею водить вертолёт, — вырвала я руку, наконец, приходя в себя. — Давай шевелись, Лёвин!

И я, конечно, знала, что это плохая затея: я же видела, как он «парковался». Но Сергей в больнице, Элька ранена — я не могла думать ни о чём другом.

А мы летели и ладно!

Вот только куда мы летели?

Город остался позади.

— Лёвин, какого хера? — крикнула я в микрофон, прикреплённый к большим наушникам, оглядываясь. — Мы куда летим?

— Да вроде куда надо, — показал он на красную точку на экране навигатора. — Не я же прокладываю маршрут! Автопилот!

А его чёртов автопилот дал команду снижаться над каким-то лесом. И заложив крутой вираж, вертолёт взял точное направление на знакомую букву «Н» на чьём-то частном газоне.

— Куда мы прилетели? — кричала я, сорвав наушники.

— Не знаю, — пожал плечами Лёвин. — Но, если хочешь, сиди здесь, — и выпрыгнул из кабины.

Ветер от винтов рвал его окровавленную рубаху. Но он и на ногах стоял как-то не очень уверенно, и в принципе явно не знал куда идти. Петлял по небольшому полю как заяц, пока не увидел дом и не направился к нему.

— Будь проклят тот день, когда я с тобой познакомилась, Лёвин, — материлась я, путаясь в складках свадебного платья. Но всё же вылезла из кабины, когда винты почти остановились.

Надеюсь у хозяев есть машина. Или стационарный телефон в доме. Или они сами дома.

— Здесь есть кто? Люди! — крикнула я, толкнув украшенную ажурной кованой решёткой дверь красивого трёхэтажного особняка. Над головой тренькнул колокольчик.

— Заходи, заходи, не стесняйся! — крикнул мне Лёвин откуда-то из глубины дома.

— Что ты здесь де… — пройдя огромный холл с фонтаном, застыла я на пороге большой кухни.

Но могла бы не спрашивать. Я знала, что он делает, когда, вдохнув с гладкой поверхности стола полоску белого порошка, вытер нос, задрал голову вверх и заржал.

— Какая же ты ещё глупышка, Женька! Ты пьян? — передразнил он тоненьким голоском. — Нет, детка, я под кайфом, — он дёрнул на груди рубашку. Пуговицы разлетелись и запрыгали по полу. — А когда я под кайфом, знаешь, чего я хочу? — подошёл он вплотную, оттеснив меня в угол и прижав к столешнице. — Трахаться! — выдохнул мне в ухо. — Ты же ещё целка, да? Раз замуж так и не вышла? — нависал он, дыша в лицо.

Вышла не вышла, не твоё дело, Лёвин! Я судорожно искала на кухонном столе хоть что-то, чем можно дать отпор. Но пока в руку попалась только солонка. И я осторожно заскользила рукой дальше.

— Чё молчишь? Я спросил: ты целка? Ты же так отчаянно её берегла, свою девственность. Целовалась и то без языка. Не нравилось тебе. И секс, видать, тоже, в твоём убогом правильном мире должен быть только после свадьбы?

— Ну, допустим, — задрала я вверх подбородок, нащупав разделочную доску. Небольшую, но с хорошей удобной ручкой. — И что?

— Жаль, — снова выдохнул он мне в лицо. — Целок у меня ещё не было.

Я сжала деревяшку в руке… Но вдруг тренькнул колокольчик входной двери. И Лёвин оттолкнулся от стола и пошёл, даже на меня не глянув.

— Всё? Я свободен? — зазвучал его голос из холла с большим прямоугольным фонтаном, даже двумя и стеклянным мостом между ними. Проходя мимо, я не могла не заметить, как тут было красиво. Но сейчас мне было не до красоты.

Я не побежала смотреть с кем он говорит. Я судорожно осматривала стол в поисках каких-нибудь колюще-режущих предметов. Но ножи стояли на другом столе, а мне попался только кухонный термометр — тонкий железный штырь, на конце которого закреплено электронное табло с кнопочками.

Его я и приколола в складках платья. И только успела расправить пышную юбку, как в кухню собственной персоной вошёл…

— Дядя Ильдар? — опешила я.

— Пшёл вон! — кинул он через плечо Лёвину. — Ну здравствуй, крестница!

— А ты что же здесь, а не на собственной свадьбе? — ощерился он гаденько, зло.

Я отодвинулась от стола и теперь пятилась в центр кухни. Но он равнодушно смотрел за моими перемещениями, словно они его совсем не беспокоили и не делал никаких попыток идти за мной.

— Всё предусмотрел твой чёртов жених. Всех обвёл вокруг пальца. Всё учёл. А это не смог, — довольно улыбнулся он. — Думал, дома ты будешь в безопасности? Думал, там тебя никто не достанет? Но недооценил, недооценил доброго дядюшку Ильдара.

Он упёрся плечом в косяк двери и наблюдал за мной как за зверушкой в клетке. Фирменный китель на нём едва сходился и пуговицы рубашки едва сдерживали живот, но в отличие от того дня, когда я видела его последний раз, Ильдар Сагитович был побрит, помыт, аккуратно подстрижен. И стрелки на брюках были отглажены до остроты. И начищенные туфли блестели.

— Хорошо выглядите, — упёрлась я спиной в стол, где Лёвин нюхал кокаин.

Большое окно перед ним в сад. А вот и барный стул — медленно обходила я стол — если смогу поднять и разбить стекло…

— Красивый дом. Ваш?

— Мой, — усмехнулся он. — Специально для тебя строил. Знал, что тебе понравится. Думал, вот исполнится тебе восемнадцать. Станешь ты моей женой. И будем мы жить-поживать, добра наживать.

— Серьёзно? — не смогла я сдержать смешок.

— А что? Не люб я тебе, да? — улыбнулся он добродушно и шагнул в кухню. — Но так это ж мелочи, что стар, некрасив. Это ж всё стерпится, слюбится, как народная мудрость гласит, — взял он из вазы яблоко, двигаясь вдоль стены, где было окно. С хрустом откусил. Остановился напротив меня, развернулся и положил яблоко на стол.

И то, что с той стороны стола прохода нет: он под прямым углом соединён с другой столешницей, я поняла только сейчас, когда на меня упала зловещая тень дяди Ильдара.

Он стоял напротив окна. Я больше не видела его лица: стоял против света, а меня слепило. Не видела, что оно выражало или не выражало. Но его голос, ставший приторно-сладким не оставлял мне шансов.

— Ну кому сейчас нужны эти свадьбы, правда? Мы же современные люди. Мы за свободные отношения, — сделал он осторожный шаг вперёд, а потом резко схватил меня за волосы и подтянул к себе. — Что, сучка? — буквально поднял он меня от пола, выдирая пряди. — Думаешь, тебя спасёт твой Моцарт? Думаешь, найдёт тебя здесь? Ну, может, и найдёт, — тянул он меня за собой, — когда-нибудь. То, что от тебя останется.

Резко рванул, завалил меня грудью на стол. И прижав пятернёй, полез под юбку.

Я дёргалась. Я пыталась вырваться. Пыталась брыкаться. Пыталась кричать и позвать на помощь хотя бы Артура. Я даже исхитрилась и пнула его. Но он был такой огромный, такой сильный, такой тяжёлый, что, когда его жирные пальцы добрались до трусиков, только жалобно пискнула, но сделать ничего не могла.

— Отпустите меня, пожалуйста! Пожалуйста, не надо, дядя Ильдар! — умоляла я.

Тщетно.

Он засунул в меня свой чёртов палец. Он елозил там, наслаждаясь. Он потянулся своими грязными губами к моему лицу. И навалившись, вывернул за волосы голову и жадно обслюнявил.

— Что же ты не орёшь больше, принцесса? — спросил он, когда я затихла, пытаясь нащупать в складках платья освобождённой рукой термометр. — Я люблю, когда орут. Люблю, когда молят о пощаде. И я сейчас буду тебя трахать, а ты зови не меня, не маму с папой, зови своего поганого Моцарта, — заржал он.

Вытащив руку из моей промежности, чтобы расстегнуть штаны, он чуть отстранился. Тут я и нащупала штырь. И, выдернув его из ткани, со всей силы, какую в себе нашла, всадила ему в ногу.

— Это вы молите его о пощаде!

— А-А-А!!! — он взвыл так, что эхо зазвенело в развешенных на крюках медных кастрюлях.

В одном только я ошиблась: думала, пока он будет корчиться от боли, смогу убежать. Но он поймал меня за платье. И отвесил такую оплеуху, что я отлетела на пол.

В голове зазвенело. В глазах потемнело. Из носа потекло. Я вытерла его дрожащей рукой — кровь. Пыталась ползти, отползти куда-нибудь в угол, когда он пнул меня в живот.

Я скорчилась на полу от боли. Скорчилась, подтягивая к себе колени. И в ужасе ждала, что именно этого он и добивался, что сейчас он снова задерёт платье и засунет в меня уже не пальцы.

Ждала, оглохшая, ослепшая, онемевшая от боли и ужаса, не могла пошевелиться, и уже не слышала и не видела, что происходит вокруг. Зажмурив глаза и закусив губу, я даже не молила ни о чём, ну разве что потерять сознание, чтобы ничего не почувствовать. Провалиться в беспамятство…

— Малыш!

Его голос. Тихий. Ласковый. Спасибо, господи!

— Малыш!

Теперь к нему добавилась рука. Родная. Тёплая.

Я открыла глаза. Его лицо расплывалось. Но это точно был Он.

— Моцарт! — с облегчением выдохнула я.

— Детка, — он сгрёб меня в охапку и прижал к себе. А потом отстранился и посмотрел в глаза. — Ты как?

— В порядке. Я в порядке, — уверенно кивнула я.

— У тебя кровь, — коснулся он лица. — Он тебя ударил?

Я коротко кивнула.

— И здесь, — показал он на платье.

— Это не моя. Лёвина. Это он привёз меня сюда.

— Я знаю, — коротко кинул Сергей.

— Боже! — отодвинулась я, ощупывая его рубаху, стоявшую колом от крови. Он и сам был весь в крови.

— Это не моя. Элькина.

— Как она?

— Не знаю, — покачал он головой.

— Как вы меня нашли?

— Это же наш вертолёт. Запеленговали, — улыбнулся он. — Прости, что так долго.

— Ничего, — улыбнулась я, обнимая его за шею.

А потом он набрал в лёгкие воздух и спросил тихо-тихо:

— Он изнасиловал тебя?

— Нет, — уверенно ответила я. Проклятье! Но он… засунул в меня свои грёбаные пальцы…

— Трогал тебя?

Я кивнула. Сергей прижал меня к себе крепче. А потом разжал руки и заставил посмотреть на себя.

— Сделай вот так, — показал он, что надо зажать уши. — Хорошо?

— Хорошо, — выполнила я, что он попросил.

— Сильно-сильно зажми. Не надо тебе этого слышать. И не выходи отсюда, ладно?

— Я постараюсь, — опустила я голову между ног, когда он встал.

И я честно не собиралась подслушивать. Но нечеловеческий вопль, который раздался чуть позже и странный хруст заставили меня зажать уши так крепко, как только я могла.

Глава 37. Моцарт

— Нет, сознание ты, сука, не потеряешь, — плеснул я в Сагитова водой, что зачерпнул из фонтана и отставил ведро. — Так легко не выкрутишься и не мечтай.

Урод сидел на полу, прижимая к себе сломанную руку. Его трясло от шока и боли. Но единственный глаз — второй заплыл — смотрел зло, не сломлено.

Как же я это ненавидел! И как же ненавидел себя за то, что снова приходится это делать. Но к чёртовой матери гнал эти мысли. Он же… нет, я даже мысленно не мог повторить, что он сделал.

Сагитов сплюнул кровь.

— Ну давай, бей дальше, что же ты остановился, Моцарт? — он упёрся головой в стену. — А лет семнадцать назад и базарить бы со мной не стал, замочил молча. Сразу. Размяк, размяк ты, Моцарт. Теряешь хватку! — кивнул головой, показывая в сторону кухни. — А чего принцессу там оставил? Пусть посмотрит каков ты в деле, ёбаный ты Моцарт. Пусть полюбуется, кого она так отчаянно защищала. Это не он! Он не мог! — пропищал он тоненьким голоском. — Покажи, что можешь. Эй, Солнышко! Цып-цып-цып-цып! Иди сюда, детка! Посмотри, для кого ты раздвигаешь ножки. Кто оприходовал твою маленькую дырку. Иди смотри! Ну же, Моцарт! Давай! Ударь ещё! Оторвись по полной, не стесняйся. По глазам вижу: тебе мало! И тебе всегда будет мало. Всегда!

Он нарочито обнюхал он свои грязные пальцы, потом высунул между ними язык и стал нализывать, называя Солнышком и заставляя меня багроветь от ярости.

Нет, я не отвернулся, хоть кулаки сжал. И больше всего на свете хотел пристрелить этого сукина сына так, как он сказал: молча и быстро. Семнадцать лет назад я бы именно так и сделал. А потом сел. За убийство. Но сейчас… Нет, сука, ты ведь именно этого и добиваешь. Но такую лёгкую смерть ты не заслужил.

— Да за этим не заржавеет, дяденька Ильдар, — пнул я его по ноге с окровавленной брючиной. Он скривился. Я улыбнулся. — С тобой даже девчонка справилась. А я послушать тебя хочу. Больно красиво поёшь.

— Лыбься, лыбься, Емельянов, пока можешь, — хмыкнул он. — Недолго тебе осталось. Недолго. Ты же не думаешь, все вокруг дураки, а ты один умный? Что всё просчитал, всё предусмотрел? Один за тебя в тюрьму сел, другая замуж вышла, третья под пулю полезла, дура, — снова сплюнул он в сердцах. — Да ты рожу-то сделай попроще, Емельянов! Ёбаный ты спаситель маленьких девочек. Прямо защитил бедняжку от злого дядьки.

— Ну, что есть, то есть, — усмехнулся я. Достал из-за пояса Беретту, демонстративно проверил магазин. Снял с предохранителя, перещёлкнул затвор.

Сагитов нервно сглотнул, следя за моими руками, но не замолчал:

— Одно мне никак было не понятно, когда все дорожки вроде как вели к тем картинам, что припрятал твой папаша: зачем всё так сложно у тебя? Ты бы с Женькиным отцом куда лучше договорился без посредников. Мелецкий мужик сговорчивый, а жена ему слова за всю жизнь поперёк не сказала. А с ним не вышло, так есть способ лучше: любую бабу в том музее охмурил, как твой сраный папаша, и дело с концом. Выбрал кого помоложе, выеб с душой, девка бы тебе и дала за так, и в благодарность полмузея вынесла. К чему эти сложности? — поднял он голову и теперь смотрел мне в лицо. — Но потом понял. Не, не твой это метод. Не интересно тебе, когда всё просто. Мало тебе одной скрипки, тебе надо дирижировать оркестром. И чтобы красиво. С размахом. И вроде своя партия у каждого, но всё вместе как жахнет! Музыка! Красота! Мощь! Симфония! Это твой уровень. Да? — хмыкнул он.

Я промолчал. А он заржал.

— Хуй на! Но ты же и не думал, я поведусь на эту хуету? Серьёзно думал, не разберусь? Не догадаюсь?

— А ты неужто разобрался? — присел я на бортик фонтана, предчувствуя, что разговор затянется.

— А то! Умно, умно, Моцарт. Когда все подумали, что тебе нужна девчонка, чтобы сливать гнилую инфу мне, ты прокладывал себе путь к музею. Когда же меня слили и уже поставили твою прокуроршу, а ты продолжал всем пудрить мозги со свадьбой, стало предельно ясно, что тебе нужен музей, а заодно добраться до возможных покупателей украденных шедевров. Но всё снова оказалось с точностью до наоборот. Плевать ты хотел на музейную рухлядь. Видишь, я всё понял и всё, всё-ё-ё разложил по полочкам. Рассказать?

— Ну давай, похвастайся, — сложил я ногу на ногу.

— Легко, Моцарт. Твой секрет в том, что ты переобувался на ходу. Пока рисовали фальшивого Караваджо, ты рисовал фальшивые планы на особняк. Когда решили форсировать смену прокурора и не дать тебе времени на подготовку, оказалось у тебя уже всё готово, компромат, Госстройнадзор, ты пошёл ва-банк и вскрыл карты, не оставив выбора мне. Ты всё сумел использовать в свою пользу. Вот в чём твоя сила, Моцарт — в гибкости. Утечка деталек твоего ёбаного устройства вряд ли была тобой спланирована. Но ты хитро повернул: именно тогда, когда оно попало в прокуратуру, его и оценили по достоинству. Те, кому ты хотел его показать. И захотели иметь. Плюсик твоему плану. Потом началась хуета с фотографией убитого Луки — мальчишка решил произвести на тебя впечатление — ну мелочь же, пустяк, досадное недоразумение, но ты использовал и эту ситуацию, и возникшее недоверие к Патефону. Ты так технично его слил, что все поверили: он предатель. А его речь Мазаю, что наверняка написал ты! Она была великолепна. А потом, когда он пошёл с тобой на встречу! Какой спектакль! МХАТ отдыхает!

— Патефона обвешали прослушкой, правда?

— Самой банальной. Но ты даже не проверил. Ты же типа доверял другу. Но на самом деле ты знал. По твоей указке он пел и про ваши секретные сервера. И рассказывал, как работают все эти хреньки, что вы печатаете на 3D-принтерах и начиняете электроникой, которую не найти. Они же выглядят как самые банальные вещи: кнопка в пульте ДУ, наклейка с маркой телека или кондиционера. Какая-нибудь пластиковая херня в машине, которых там легион. Ну кто подозревает такие вещи? Но они работают. И все думали: ты попался, тебя сдали, предали, подставили. Потирали ручки. А ты, сука, тупо пиарился. Ну кто не захочет иметь такие игрушки себе? У кого такие игрушки — тот и главный. Ну а кто не прельстится стать всемогущим? Но пока это принадлежит тебе. Да, ты сумел заинтересовать того, кого хотел.

Я усмехнулся. Ну, в принципе, да, на это и было рассчитано.

— Да, Мо. И о чём не догадался никто, так это о том, что Патефону именно эти его показания и можно предъявить. Что ты и это используешь: он сядет вместо тебя. И ведь логично. Ну кто ещё может знать лучше, чем занимается его высокотехнологичная, но все же банда, если не её лидер. О тебе услышали. Тебя услышали. Я ничего не забыл? Ах, да, девчонка.

— Что снова вернёмся к Женьке?

— Ну а как же! Дача губернатора. Выставки, картинные галереи, закрытые показы, куда она там тебя ещё водила? На них шли, чтобы на тебя посмотреть. Присмотреться. Познакомиться. Вот зачем она была тебе нужна. Тебя увидели.

— Да, именно за этим, — усмехнулся я. — Всё в дом. Всё в дело. Парень я хозяйственный.

— Одно только ты, сука, забыл. Почему тебя не посадили много лет назад. Зачем и кто дал тебе свободу семнадцать лет назад.

— Свободу? — сплюнул я. — Ты называешь это свободой? Меня тупо бросили в дерьмо и сказали: выплывешь — хорошо, нет — твои проблемы.

— Но ты же выплыл. Навёл порядок в городе. Организовал бизнес. Открыл фонд. И, можно сказать, смыл кровь благородными деяниями.

— Кровь не смыть, тебе ли не знать.

— Нет, — усмехнулся Сагитов. Упёрся рукой в пол. С трудом, но встал. — И с этого крючка не соскочить. Ты знал, что толстую папочку с твоим делом в любой день достанут, стряхнут пыль. И тебя посадят. Или устранят. Если перестанешь играть по правилам. Если начнёшь рыпаться. Но ты устал сидеть на крючке. Ты решил установить свои правила. Не стал ждать, когда выйдет отпущенный тебе срок, выйдет срок давности, и тебя отпустят. Сыграл на опережение.

— Можно подумать, меня бы отпустили, — встал и я. — А не подтёрлись мной, когда я стал бы не нужен.

— Именно так. Спасение утопающих дело рук самих утопающих. И ты сыграл умно. Очень умно. Ведь тебя откровенно недооценили. Трудно заподозрить в лысом парне со шрамами на черепушке, в спортивном костюме на голое тело такие ум и силу. О тебе наивно подумали, что ты просто зарвался. Решил податься во власть. Устал быть решалой. Поднял хвост. Посмеялись. Не отнеслись серьёзно. Но ты… поднял голову. Шах и мат. Когда тут прозрели, там, выше, уже назвали тебя неприкасаемым. Красиво, Моцарт.

— Не буду благодарить. И на хуй мне не упали ваши аплодисменты. Но ты не я. Тебе, Ильдар Саламович, лучше было выполнить приказ. А не сводить со мной личные счёты.

— А вот хер им всем! — показал он характерный жест и скривился от боли. — И тебе хер, Моцарт! Да, я проиграл. Мне было велено всего лишь сказать, что тебя услышали, увидели, оценили, с тобой свяжутся. Тебя запрещено трогать. И всё. Но я не послушался. И мой последний бой я проиграл. Гейм овер. Для меня все закончено, но для тебя игра ещё только начинается. Да ты и сам это знаешь, ты же умный мужик, Моцарт!

— А вот ты дурак, Ильдар, — хмыкнул я. — Неважно какой приговор вынесли мне: обвинительный или оправдательный, твой подписали задолго до этого. Не справился ты. Не смог. Не сумел. Не оправдал. Иначе не рискнул бы лезть к моей жене. Ты думаешь, я не понял? Что ничего у тебя не вышло, и ты решил напоследок хоть ногой, а дёрнуть. Да и тут… не вышло, — я брезгливо сплюнул и потёр о рукав Беретту.

— Жену? — переспросил он.

— Жену, — убрал я за спину пистолет. Достал из-за пазухи цепь. Снял кольцо и надел на палец. Подышал на него. И тоже потёр о рукав.

Со второго этажа как раз спустился Иван.

— М-м-м, — промычал Сагитов, глядя на него. — Да, и ты понял, Серёжа, не всё.

— Может быть, Ильдар Саламович. Но тебя это уже не касается. Пусть это говно зачищают те, кому ты больше не нужен. Пусть пытают, ведь ты этого так боишься. Умирать не страшно, страшна боль. Пусть выдерут тебе ногти, выколют глаза за непослушание, за то, что заврался, зажрался, решил, что ты сам по себе, сам себе хозяин. Мне плевать. Я с тобой закончил. У меня всё, — развернулся я, чтобы уйти.

— А ты в курсе, что этот холуй ебёт твою подружку? — крикнул он, не желая сдаваться. — Вот этот, которого ты всюду таскаешь с собой? — кивнул он на Ивана, заставив меня развернуться. — Ой, прости, прости, жену. Ты же сказал: жену, — вдруг смотрел он на меня с пониманием.

Ну наконец-то дошло, хмыкнул я, что весь этот замут со свадьбой был совсем не ради замужества, а ради красивых декораций. А женился я потому, что признаю лишь одну причину связать свою жизнь брачными узами и клятвой: потому что люблю.

Я усмехнулся.

Он зло оскалился. Но не угомонился.

— Жаль, не разглядел я кольцо у Принцессы на пальце, а то, конечно, был с ней поласковее, — снова лыбился он кровавыми зубами, не оставив попытки меня задеть, вывести. Корчился как уж на сковородке. — А тебе, после того, как обрюхатил её сестру, не икается, когда лезешь на жену? Или ты теперь на два фронта? И ту поёбываешь, и этой присовываешь? Семейный, так сказать подряд, — заржал он.

Мимо, Ильдар Саламович, всё мимо. Я уныло скривился.

Он скрипнул зубами и повернулся к Ивану.

— Ну Серёга у нас, вижу, кремень, а вот ты, Ванька, оказался, жидковат. Ты же так ему и не сказал да, ублюдок ты Давыдовский? Не смог? Слабак! Кишка у тебя не отцовская, тонка. Ну давай, скажи сейчас! Хочу на это посмотреть. Не так уж много в моей жизни осталось удовольствий. Да и жизни той немного. Давай, скажи, что его дочь…

Выстрел прогремел так внезапно, что я даже не понял откуда. Только башка Сагитова дёрнулась, а из дырки во лбу тонкой струйкой потекла кровь.

Его грузное тело с остекленевшими глазами медленно сползло на пол и завалилось на бок.

Я закрыл глаза. Твою мать! Ёбаное дерьмо!

Да твою же мать!

В кухне, где я оставил Женьку, что-то со страшным грохотом полетело вниз. Какие-то железяки. Кастрюли? Сковородки?

Я встрепенулся, в секунду приняв решение.

— Милосердно, — выдохнул я. — А теперь давай сюда!

Протянул руку к «Гюрзе».

— Сергей, нет, — смотрел Иван на меня, всё ещё сжимая ствол в руке.

— Давай, я сказал! — рявкнул. — Потом поговорим. А пока делай, что велено. Если сяду я, меня вытащат. А вот тебя — нет. А у тебя мать, сестра, семья.

— Какой ценой вытащат?!

— Уже не важно, — я засунул за пояс его ствол, когда получил. И присел возле тела, силясь его поднять. — Иди сюда! — кивнул. — Сука, он у нас правша? Левша?

— Правша, — подпёр его плечом Иван.

— Ну вот и славно, что я ему левую сломал, — вложил я в правую руку покойного зам прокурора свою Беретту. — Ну, ты знаешь, что делать, — отошёл я шага на три к фонтану.

— С такого расстояния опасно.

— Поздно думать про опасно, Ваня! Давай стреляй! Стреляй, твою мать! — рявкнул я… и в этот момент получил пулю в грудь.

Меня откинуло. Ударило о мраморное ограждение.

Сука! Я хватал ртом воздух. Как же больно.

— Слушай, а почему «космос»? — прохрипел я, с трудом поднимаясь. — Шило крикнул: «Космос! Снайпер!»

— Мои позывные «Космос», — выдохнул Иван.

— Ну, давай ещё раз пали, Космос, — пошатнулся я. — Вряд ли этот трус выстрелил бы один раз.

И хоть собрался, но и ко второму выстрелу был не готов. Упал, жадно глотая воздух.

А потом услышал её крик:

— Сергей!

И топот её быстрых ножек.

Увидел заплаканное лицо.

— Всё хорошо, малыш. Всё хорошо! — с трудом сел я. Дёрнул на груди рубашку, показывая две сплющенные о бронежилет пули.

Иван помог мне встать.

— Дядя И… — вдруг замерла она, открыв рот.

— Не смотри туда, — развернул я Женьку. — Уходим! Уходим отсюда на хер! — опираясь на Ивана похромал к выходу.

Женька подхватила меня под руку с другой стороны.

— А Лёвин? — уставилась она на наш вертолёт.

— Твою мать! Ещё же гандон!

— Заводи, я его найду, — помог мне Иван забраться в кабину. — Он так обдолбался, что далеко вряд ли ушёл.

— У него был с собой телефон, Жень? — превозмогая тошноту, щелкал я по клавишам управления.

— Я не видела.

Я кивнул. И начал стягивать рубашку.

Женька мне помогала. Она же отстегнула липучки жилета. И я, наконец, вздохнул полной грудью, пока она рассматривала расплывающиеся на коже бордовые кровоподтёки.

Достал из кармана свой телефон.

— Антон, ну что там? — включил громкую связь.

— Ещё оперируют, — прозвучал бесцветный голос Бринна.

— Значит ещё жива, — выдохнул я и отключил связь. — Ну и то ладно.

Иван вернулся, когда как раз застрекотали винты.

В воздухе разговаривать было бесполезно, очень шумно, ничего не слышно.

Но сейчас я молился только об одном: чтобы нам хватило топлива дотянуть до больницы.

— Лёвин что-нибудь видел? — спросил я Ивана уже на лестнице госпиталя, на ходу натягивая стоящую колом от крови рубашку. Другой у меня всё равно не было.

— Трудно сказать. Но одно точно: камер в доме нет. Только по периметру.

— А телефон?

— У меня, — показал он аппарат. — Запаролен, пока не могу сказать записал он что-нибудь или нет.

— Ясно, ну наши разберутся, — я повернулся к Женьке. Она за нами еле поспевала. Я отправил Ивана вперёд, а сам отстал. — Малыш, ты как?

— Нормально. Господи, мы выглядим как кровавая свадьба.

— Я и предложение сделал тебе не как все нормальные люди. Не мудрено, что и на свадьбе всё пошло не как, — улыбнулся я и прижал её к себе. — Не знаю, сколько у нас есть времени. Двадцать минут, час, а, может, повезёт, и до утра, пока за мной приедут менты, поэтому я скажу сейчас. Ничего не бойся. И никого не слушай. Я вернусь. Просто дождись. Хорошо?

— Тебя посадят? — положила она обе руки на моё лицо, заглядывая в глаза.

— Да.

— За убийство дяди Ильдара?

— Это была самооборона. Он выстрелил. Я выстрелил. Ты ничего не видела.

— Я и правда ничего не видела. Я даже не поняла, что это выстрелы. Я схватилась за стойку, чтобы встать, а она рухнула вместе с висящей посудой.

— Я слышал, — улыбнулся я. — Ванька за тобой присмотрит, — обнял я её за плечи. — А ты, главное, учись хорошо, — давал я какие-то дурацкие советы, пока мы спускались.

И знал, что сердце у неё разрывается. Но пока я держусь, держится и она.

— Скажите, у вас есть лор? — остановил я медсестру, что даже не вздрогнула, глянув на нас. — Девушку надо осмотреть. Ухо. Её ударили по лицу.

— Да, конечно, — кивнула она. — Сейчас. Вы пока присядьте.

— Мы будем вон там, — показал я на одиноко сидящего на диванчике Антона.

Женька его обняла, и он всё же расплакался, уткнувшись в её плечо.

Руки у него до сих пор были в крови. И одной он так и держал Элькину маленькую сумочку, что срезали с неё в «скорой». Я с трудом забрал клатч из его словно застывшей руки. Заглянул внутрь.

На экране телефона висело непрочитанное голосовое сообщение.

От неизвестного номера.

Без особой надежды на результат, я сдвинул иконку вбок. И приложил телефон к уху.

— Отмена приказа на уничтожение, — прозвучал металлический голос. — Объект нужен живым.

Что?! Ничего не понимая, я посмотрел на горящий экран. А Элька тут при чём?

Но, боюсь, у меня теперь будет куча времени над этим подумать. В тюрьме. Я посмотрел на Ивана, что курил за стеклянной дверью служебного входа. И он том, что я не должен был услышать. Настолько не должен, что Сагитов получил пулю в лоб.

Дочь? «Скажи, что его дочь…»? Или мне показалось? Моя дочь?

Я засунул Элькин телефон в карман. И достал свой: сейчас я должен звонить чёртовым адвокатам, чтобы не усложнять им и без того трудную задачу и всё сделать правильно.

— Нет, я не буду туда возвращаться, — шипел я. — Я не скрывался с места преступления. Моей жене была нужна медицинская помощь. Как? Хером о косяк! И привезите уже кто-нибудь мне чистую рубашку! — закончил я разговор.

— А вы не хотите показаться врачу, — показал ЛОР на мои синяки, став невольным свидетелем разговора. — Вам тоже не помешало бы…

Что? Усмехнулся я. Пройти освидетельствование?

Не помешало бы. И это он ещё не видел повязку у меня на боку.

— Спасибо, док, — обнял я Женьку, выходя из кабинета, где в присутствии адвоката составили все нужные бумаги. Проверили даже уровень алкоголя в крови. — Ты как?

— Ась? — спросила она как старушка и засмеялась.

Главное, у неё всё в порядке. Ушиб. Отёк, но перепонка цела, крови нет, само пройдёт.

— Говори громче, ничего не слышу, баба Женя, — подыграл ей я, делая вид, что, как дряхлый старик, подволакиваю ноги.

— Как думаешь, мы до этого доживём?

— До дряхлости? Я так точно. Я тебя старше на двадцать два года.

Она обняла меня, уткнувшись в шею.

И я подхватил её на руки.

— Но пока я ещё ничего.

Со стороны служебного входа как раз пришёл врач.

И судя по его уставшему виду и по тому как подскочил Антон — тот самый, что оперировал Целестину.

— В общем, не знаю, как она держится. Видимо, на чистом упрямстве, — стянул он с головы шапочку. — Всё, что смогли, мы сделали. Достали все восемь осколков. У каждого был свой раневой канал. Повреждения серьёзные. Так что прогнозы самые неблагоприятные. Я бы не стал обнадёживаться, — ответил он на все наши молчаливые вопросы.

— Её можно увидеть?

— Не сейчас, — однозначно покачал он головой, отвечая Антону, и ушёл.

— Тогда я останусь здесь, — выдохнул Бринн.

— Хорошо. Держи нас в курсе. А, мы, пожалуй, домой, — кинул я. И нагнулся к Женьке. — Не знаю, сколько времени у нас осталось, — шепнул я, — но я обещал сам снять с тебя это платье. А я всегда выполняю свои обещания.

Я не хотел её будить. Но звонок в двери был таким настойчивым, что она проснулась.

— Господин Емельянов?.. — ткнули мне в нос корочки.

Ну, это мы уже проходили.

— Простите, господа, одну секунду, — пригласил я в квартиру людей в форме. — Я не буду оказывать сопротивление. Будьте добры, к вашим услугам горячий кофе и мои хладнокровные адвокаты, — махнул я в сторону гостиной.

И уже потом, когда были соблюдены все формальности, я оделся — протянул руки для наручников. А, когда их надели, перекинул руки через голову моей девочки и обнял.

— Люблю тебя, малыш, — шепнул я.

— И я тебя, — ответила она, оставив на губах самый сладкий и самый горький из наших поцелуев.

— Увидимся, жена, — подмигнул я.

— Увидимся, не сомневайся, — улыбнулась она. — Ведь я не чья-то жена, я жена Моцарта.

Конец первой книги.

Content

Елена Лабрус
Невеста Моцарта

Глава 1. Моцарт

Глава 2. Евгения

Глава 3. Моцарт

Глава 4. Евгения

Глава 5. Моцарт

Глава 6. Евгения

Глава 7. Моцарт

Глава 8. Евгения

Глава 9. Моцарт

Глава 10. Евгения

Глава 11. Моцарт

Глава 12. Евгения

Глава 13. Моцарт

Глава 14. Евгения

Глава 15. Моцарт

Глава 16. Евгения

Глава 17. Моцарт

Глава 18. Евгения

Глава 19. Моцарт

Глава 20. Евгения

Глава 21. Моцарт

Глава 22. Евгения

Глава 23. Моцарт

Глава 24. Евгения

Глава 25. Моцарт

Глава 26. Евгения

Глава 27. Моцарт

Глава 28. Евгения

Глава 29. Моцарт

Глава 30. Евгения

Глава 31. Моцарт

Глава 32. Евгения

Глава 33. Моцарт

Глава 34. Евгения

Глава 35. Моцарт

Глава 36. Евгения

Глава 37. Моцарт