Без имени

Осенью, перед снегом, на плоскую вершину горы пришли люди. Они срубили под корень молодой сосняк, росший густо и неровно, как неухоженный лук. Раздвинули, раскатали бульдозером тяжелые валуны, срезали бугры, присыпали ямы. На краю образовавшейся поляны собрали бревенчатый домишко. По простоте своей он походил на деревенские баньки, что стоят в огородах. Печка, сделанная из железной бочки, деревянная лавка, дверь, оконце — больше в доме ничего не было. Люди накололи поленницу дров, протопили печь, покурили напоследок и ушли, прикрыв поплотней дверь.

Через неделю упал первый снег. Потом второй, третий. Площадка на вершине горы стала ровной, как стол. И получился аэродром. Он был готов принимать самолеты.

Летчики, которые в первый раз посадили на гору Ан-2, долго хохотали:

— Смотри-ка, у ней явно левый уклон! (Это о взлетной полосе, которая все-таки больше походила на крышку школьной парты, а не на стол).

— А вот и аэровокзал! Не хотите ли кофе с коньяком?

— Нет, мне лучше топленого снега.

— Ты с трамплина прыгал когда-нибудь?

— Только в детстве, с маленьких.

— Сегодня прыгнем с большого…

У края площадки начинался крутой скат. Летчики подошли к обрыву. Внизу, в долине реки, ступеньками лежали на склоне горы улицы поселка Журавлиха.

— Если падать, то куда?

— Правее, вон на те скалы.

— Тайга-то здесь…

— Настоящая. Пропащая.

Залесенные сумрачные хребты придвинулись к поселку вплотную. И казалось, если когда-нибудь вздохнут, стронутся с места эти застывшие волны земли, — в один миг, как груду мелкой гальки, накроют они дома. Летчики думали о своей работе. Два раза в день им придется теперь садиться и взлетать с этого пятачка на горе. Четыре часа болтанки над тайгой…

После пробного рейса между поселком Журавлиха и райцентром Стужино установилась постоянная воздушная связь, В областных газетах, а тем более в центральных, об этом событии никакого шума не было — слишком мелко для них. А для Журавлихи это было подобно революции. Дорога до района сокращалась больше, чем в десять раз. На поезде раньше мотались половину суток, а самолетом — пятьдесят пять минут. Разница в цене билетов — пустячная. Журавлихинские жители стали быстро осваивать новый вид транспорта.

Своего имени новый аэропорт не получил. Он назывался, как и поселок, — Журавлиха. Правда, в районном аэропорту в расписании рейсов напечатали: «Стужино — Журавлево». Это сделали, видно, для звучности, для солидности, по типу московских — Внуково, Быково, Домодедово. Но все равно кассир на билетах писала «Журавлиха» и по радио всегда объявляли: «… следующий рейсом до Журавлихи».

Люди могли бы дать хорошее имя аэропорту — «Аннушка»: он был верен самолетам Ан-2, других не мог принимать. Но людям, которые жили в Журавлихе, думать об этом некогда было — они торопились строить деревообрабатывающий комбинат и город. А всем прочим — проезжим и пролетным — до того пятачка на горе совсем не было дела.

Аэропорт «Журавлиха». На это наверняка клюнул быкакой-нибудь залетный восторженный журналист. О, он бы расписал все, как надо. Уж непременно написал бы о бывшем летчике Селиванове, потерявшем на войне руку. Селиванов не мог летать, но мог еще встречать и провожать самолеты и ничего другого на земле не хотел делать. Он работал «обслуживающим персоналом» таежного аэропорта. Селиванов был его начальником, радистом, кассиром и стюардом — сопровождал пассажиров в автобусе от поселка на гору и назад. Журналист, наверное, напечатал бы чувствительный очерк под заглавием, «Рожденный летать», восхитился бы и крохотным бревенчатым аэровокзалом, и взлетной полоской длиной в двести метров, и «зеленым морем тайги»… Выжал бы из этого медвежьего угла всю экзотику.

Хорошо, что есть еще «неоткрытые» места и люди. Не опошленные пустопорожней славой, они берегут свою душу. А у безымянного аэропорта была душа…

Пассажиры начинали тревожно косить на иллюминаторы, брались за привязанные ремни, за кромку скамьи, когда самолет подходил к Журавлихе. Он будто пикировал на гору. Высота падала, приближались острые наконечники елей, а посадочной полосы все не было видно. В последнюю секунду, когда казалось, что лыжи под фюзеляжем уже сбивают снег с верхушек деревьев, лес кончался. И самолет садился.

Затихал мотор, оседало облако снежной пыли. Нагибаясь, выпрыгивали из самолета люди и — слепли от солнца и снега. Когда глаза привыкали, они напряженно осматривались по сторонам, но ничего не могли увидеть, кроме одинокого дома, маленького, как будка стрелочника. Кругом тайга, горы, снег, снег. И совершенно не пахло привычным жилым духом.

Люди глохли. Они думали, что это от мотора, который гремел над ухом целый час. Но это было от тишины. И чтобы убедиться, что это от тишины, люди начинали разом говорить. Каждый из двенадцати пассажиров хотел бросить в тишину хоть пару слов.

— А где же поселок?

— Там, внизу.

— Я уж подумал: ну все — врежемся в гору.

— Гора-то оказалась с лысиной!

— Выбросили нас, как десант.— А отсюда как добираться?

— Автобус должен подойти.

— Молодцы «пернатые» — на такой пятачок садятся!

— У вас спичек не найдется?

— В глазах темно, совсем ослеп.

— Какой снег!..

Войдя в «здание аэровокзала», двенадцать пассажиров дружно пытались растопить железную печку. Потом покуривали в тепле. И если автобус из поселка задерживался, начинали рассказывать анекдоты: обычно прилетали одни мужчины, так что стеснения в этом занятии не было. Редко кто позволял себе сказать матом на счет удобств на аэровокзале. Но шуточки отпускали: хорошее, мол, зимовье получилось бы из этого дома, перенести бы его на вертолете куда-нибудь в тайгу… и все остальное в таком ласковом тоне. И нехороших слов на бревенчатых неоштукатуренных стенах не писали.

Прилетал в Журавлиху разный народ: рабочие по найму, комсомольцы с путевками, снабженцы, начальство из района, комиссии из областного центра, молодые специалисты, гастролеры, лекторы-международники. Стройка в поселке разворачивалась большая — вот и налетал народ. Понятно, по-разному переносили пассажиры ожидание автобуса на горе. Начальству, конечно, надо было как можно скорей спуститься в поселок, чтобы задать кому-то головомойку и раскрутить дела. Начальство нервничало, если Селиванов задерживал автобус, потому что одна железная печь не ахти какой уют создает. Но все же топать пять километров ‚по снегу никто не желал. Ждали.

Многие ждали терпеливо, не томясь, а вроде даже радуясь суровой непривычной обстановке, в которую ненароком попали. На иных «городских» она действовала сильно… Такие не часто прилетали: может, один человек на десять рейсов, может, и того реже, но прилетали.

Выходил такой «городской» из бревенчатого дома и одиноко маячил на белом поле. Трудно было со стороны понять: от нетерпения, дожидаясь автобуса, нервничает или от чего другого мается человек.

На странные, дикие мысли наводил городского жителя затерянный в тайге, едва приспособленный к цивилизации пятачок на горе.

Человек вдруг вспоминал о предках. Человеку хотелось первобытного: жить в лесах и добывать себе пищу охотой — самым древним и честным способом. И просыпалось в нем такое, что заставляло мудро взглянуть на свою торопливую, суетную жизнь — жизнь бегом… Многие живут, как пассажиры: мчится поезд, бьют на стыках колеса, мелькают чудные пейзажи, милые деревеньки, веселые полустанки — хорошо! Но случись остановка на десять минут — свысока, с высоты плацкартных полок, смотрят они на серые станционные здания, на растрепанных женщин, чем-то бойко торгующих, на пьяненьких мужиков, на мерзкие коробки с буквами «М» и «Ж» — и становится им тоскливо, снова хочется ехать, ехать… Люди привыкли к скорости. Скорость стала суррогатом счастья.

Аэропорт на горе не походил на обыкновенную узловую станцию, где надо просто сделать пересадку. Потому что сходили иногда с самолета городские люди, которые не стремились как можно быстрей спуститься в поселок. Может, начальник аэропорта Селиванов догадывался, что прилетают такие, и потому не спешил иногда подавать транспорт?

Эти люди не лезли первыми в подошедший автобус. Поднимаясь на ступеньки, они украдкой бросали взгляд на бревенчатый домишко и заснеженное поле, обставленное по краям низкими елочками, чтобы подольше удержать в памяти это место, где неожиданно пришло к ним несколько странных мыслей.

Автобус уходил. Приехавшие из поселка новые пассажиры, осторожно наваливаясь на фюзеляж, разворачивали самолет. Через минуту «Аннушка» отрывалась от земли. Посверкивая на солнце, медленно опадало снежное облако. В железной печке аэровокзала догорали дрова, но в ее тепле никто уже не нуждался…

Наверно, одиноко жилось аэропорту на горе. По ночам он лежал без единого сигнального огня, немой, непроницаемый, как вся тайга. Люди были слишком практичными. Им нужна была только взлетная полоса, они появлялись только днем, когда садился самолет. А в метельную нелетную погоду о нем будто совсем забывали. Только один человек в Журавлихе длинно вздыхал, клял снегопады и припадал к разгоряченной коробке радиостанции, чтобы добиться хорошей погоды.

Аэропорт не умел обижаться на людей. Он работал. Работал всю зиму, пока горы не сбросили снега. Все таки это был аэропорт. У него было главное — взлетная полоса.

Прошло лето, и снова упали снега. Пятачок на горе был готов принимать самолеты «Аннушка». Но о нем уже не вспомнили. Летом в пятнадцати километрах от Журавлихи, в широкой пади, строители положили прочную бетонную ленту. Там может сесть любой поршневой самолет. Там вырастает здание аэровокзала из стекла и бетона.

Content

Без имени