Суханова Наталья Алексеевна

Подкидыш

Наталья Алексеевна СУХАНОВА

Художник Д. А. Брюханов

ПОДКИДЫШ

ДЕЙСТВИТЕЛЬНАЯ

НЕВЕРОЯТНАЯ

ИСТОРИЯ

ГРОЗА НАД МОРЕМ

Была гроза над морем. Дети семейства Гвилизовых, все четверо в ряд: Глеб одиннадцати лет, Лиля — десяти, Ивасик и Вова — каждому почти по семь,— сидели на окне, свесив ноги наружу. Они жили в пансионате на самом верхнем этаже, но окно выходило на балкон, так что ничего страшного не случилось бы, даже если бы кто-нибудь из них соскользнул с подоконника. Но было очень темно, а Лиля уверяла Ивасика, что балкона под окном нет, балкон уже обломился от грозы, да еще и подталкивала. И вот Ивасик не знал, верить своему знанию или же Лиле. Он понимал, что Лиле верить не следует, но все равно опасался и держался за Вову.

— Я все ррасскажу маме, — говорил Вова.

Он говорил эту фразу, что бы ни случилось, просто потому, что ему нравилось говорить о маме, а если она бывала близко, то привлекать ее внимание.

—  Я все расскажу маме, — сказал он настойчивее и громче.

И мама в комнате действительно очнулась от дремоты и,

близоруко щурясь на окно, окликнула папу:

—  Милый, уже поздно, а они сидят на окне.

—  Пусть закаляются,— сказал спросонья папа.

—  Надо хотя бы пересчитать их,— молвила мама уже самой себе, потому что папа снова крепко спал.

Но молнии были такие короткие, что она только и успевала сказать «раз, два», а потом начинала свой счет сначала. Просчитав до двух несколько раз, мама устала и до четырех досчитала уже во сне.

При вспышке молнии видно было, как гроза столбами мрака поднимается из моря и чернота разливается по правой стороне неба. Слева же были видны при вспышке молнии бесконечные гряды облаков и заводи неба. И, сколько ни вспыхивали молнии, каждый раз тучи и небо оказывались другими. Лиля, Ивасик и Вова во все глаза смотрели, а Глеб еще и записи вел. Он наблюдал и записывал молнии. Сестра и братья должны были помогать ему в описаниях.

Едва вспыхивала молния, Вова кричал:

—  Крючок!

— Фиолетовый, — определяла Лиля.

А Глеб записывал в журнал наблюдений. У него была теория, что, если все как следует наблюдать и записывать, когда- нибудь откроешь самый главный закон природы.

Молнии вспыхивали все чаще. Берег от грома ухал. Полоса прибоя, точно раскаленная добела проволока, гнулась, и набежавшие волны, будто обжигаясь, шипели.

—  Есть! — кричал Вова.

—  Веточкой, — вставлял почему-то дрожащим голосом Ивасик.

—  Белая, — говорила Лиля.

—  Еще!

—  Большим светом.

—  Голубым.

—  Зигзаг!

—  Розовый!

Молнии вспыхивали всех цветов, только зеленых молний не было. Но долго Глебовы братья и сестра сосредоточиваться на природных явлениях не умели. Вместо того чтобы описывать цвет, Лиля вдруг сказала:

—  А я видела глаз в небе. Честное слово. Большой, как самолет.

—  Я и сам-то видел, — присоединился Вова. — Он... глядел на меня.

Другой бы мальчик сказал это испуганно, а Вова просто как факт. Он вообще был человеком трезвого ума.

А Ивасик смотрел на молнии, которые были такие разные и такие красивые. Они вспыхивали то в одном конце неба, то в другом, и каждый раз там, где, казалось бы, ничего не было, кроме черноты, оказывалось так много всего: и облака, и небо, и снова облака, а за ними еще облака и небо — такого красивого мира Ивасик еще никогда не видел. Но молния тут же гасла, и внезапная темнота стирала даже память о том, что только что замечали глаза Ивасика. Увидеть сразу так много было возможно, а запомнить — ни за что. И снова вспыхивала молния, и снова разливалась тьма, и тогда дождь спешил идти быстрее, пока его не настигла молния.

У Ивасика уже болела голова, но он продолжал таращиться в небо, боясь пропустить следующую молнию.

Он смотрел-смотрел и вдруг расплакался.

— Ты что, брат? — спросил Вова удивленно.

Ивасик попытался сдержаться, но не смог.

— С вами понаблюдаешь! — сказал с досадой Глеб.

Ивасик плакал так, что даже Вова забеспокоился:

— Ну, брат! Ну ты что, брат?

— Чего ты ревешь, скажи мне на милость! — всплеснула руками Лиля.

—  Они... они такие красивые,— лепетал Ивасик. — Молнии такие красивые, а живут так быстро!

—  Не быстро, а мало, и не живут, а горят, — безжалостно уточнил Глеб.

Ивасик разрыдался, проснулась мама, снова стала их пересчитывать, опять разбудила папу:

—  Ты посмотри только, они всё еще на окне. Такая гроза, они же промокнут.

—  Пусть развиваются, — сказал, как обычно, папа и тут же уснул.

Уснула, досчитав до трех, и мама.

Ивасик продолжал всхлипывать.

—  Ты разбиваешь мне сердце! — вскричала Лиля, которой, может быть, и правда стало жалко Ивасика, а может быть, вспомнился какой-нибудь фильм. — Подожди, цыпуленька, я их принесу тебе!

И она съездила на лифте вниз, во двор, и принесла ему мокрые, обломанные ветки. Без листьев; наверное, какие-нибудь старые.

—  Вот твои молнии, — сказала она Ивасику.— Они только немного обломались, больше ничего. Можешь спать с ними в обнимку. Ви...

Но договорить она не успела. До сих пор в небе только немного гремело. А тут вдруг так грохнуло, что папа со сна вместо «пусть закаляются» и «пусть развиваются» крикнул: «Пусть завиваются», — и сильный свет залил небо до самых глубин.

—  Зелё-оный! — ахнул Ивасик.

А Вова вытянул руку вперед:

—  Смотрите, смотрите, утки на морре садятся!

—  Утки в грозу не летают, — строго заметил Глеб.

Но сказали всё это они уже в полной темноте, потому что зеленый свет погас, темь была такая, какой они еще никогда не видели, и дождь хлестал во все стороны.

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО

С утра, как всегда, была суета. Семейство Гвилизовых собиралось на море. Ивасик переживал, что поломал нечаянно одну из своих «молний», и успокоился, только когда Лиля показала ему на другой, крохотный, совсем свежий листик. Ивасик как уставился на этот листик, так и отключился от окружающего.

Вова нагрузился всеми сумками и, в отчаянье от того, что мама не замечает его подвига, ныл: почему, мол, все еще дома, несобранные, когда он, Вова, уже снаряжен и даже перегружен, но это ему, конечно, ничего, лишь бы все уже двинулись наконец.

—  Сейчас, сейчас, Вовочка, сейчас, родной,— отвечала мама, и Вова краснел от удовольствия.— Сейчас, только посмотрим, все ли мы... не забыли ли чего...

И мама принималась в который уже раз пересчитывать вещи и детей, а Лиля, хохоча, перескакивала с места на место да еще хватала и путала вещи, сбивая маму со счета. Это уж вечно так, больше всего на свете любила Лиля неразбериху и путаницу.

Папа терпел, терпел, взывая:

—  Лиля, будь добра, девочка, не мельтеши, не мешай маме, постой на месте хоть немного! Ну, я прошу тебя!

Но потом не вытерпел и звонко шлепнул Лилю. От неожиданности Лиля одновременно расхохоталась и заверещала. А мама обрушила на папу град упреков — она не выносила, когда шлепают детей, у нее были совсем другие принципы воспитания.

—  Ничего, пусть закаляется, — бормотал виновато папа. — Человек должен развиваться. Пусть она развивается. Нужно ее закаливать.

Смерив папу ледяным взглядом, мама снова принялась считать детей и вещи.

Глеб не принимал в этой суете никакого участия. Он не любил каникулы. Он хотел все знать. Когда был учебный год, никто ему не мешал заниматься и читать книги. А летом все начинали отдыхать: то ехали, то в море купались. Никто с ним не считался. Мама занята была порядком, которого никогда не было, папа посылал его в магазины: «Пусть закаляется», Лиля разыгрывала свои выдумки, Ивасик хныкал, а Вова изображал разумного ребенка, чтобы быть лучше всех в глазах мамы. И вот вчера Глебу даже не дали закончить наблюдения и всё записать. Так никогда не откроешь самого главного закона природы, думал он, нахмурившись.

Наконец мама, папа, сумки и дети двинулись к морю.

—  Мама! Папа! — дергал требовательно родителей за руки Вова. — Утки в грозу летают?

Ивасик, который, в отличие от Вовы, шел без всякого груза и не держась за руки родителей, тоже, однако, не забывал задавать вопросы.

—  Из чего все бывает? — спрашивал он, но сам же и отвечал: — Из молний. Они сначала умирают, но потом снова живут. Лиля мне принесла умёрлые молнии, а из них за ночь вырос листик. Вот такой изумительный листик!

Папа умудрялся отвечать сразу на все вопросы:

—  Утки в грозу не летают — зачем, собственно, такая спешка: лететь в грозу? Ивасик, я не вижу в твоих рассуждениях логики: может ли быть связь между молниями и грязными ветками, которыми ты, кстати сказать, испачкал казенное белье? Лист распустился на ветке, это логично, тут есть прямая естественно-причинная связь. Однако... однако не время распускаться на ветках листьям. Это... Ну да, впрочем, не в том суть...

Ивасик смотрел на умного папу с одобрением — ему очень нравилось, что папа такой образованный и знает столько муд- реных слов.

—  А молнии, — продолжал между тем пала,— молнии — это просто природное электричество. Приучайтесь, дети, смотреть на мир глазами науки.

—  Когда в доме погаснет электричество,— сказал благожелательно Ивасик,— я вам свою молнию дам, и мы сделаем электричество.

Папа опешил, а мама сказала любовно:

—  Ивасик, ты такой фантазер!

Вова ревниво вскричал:

—  Я же повесил на себе все сумки, мне тяжело, что ли вы не понимаете!

В этот момент Глеб остановился и вытаращился.

— Ты что, бррат? — спросил Вова.

Но Глеб только махнул ему рукой: мол, иди-иди. Сам же пошел совсем медленно, чтобы отстать от своего громкого семейства. Потому что он только что вспомнил, как этой ночью при зеленом свете, вдруг озарившем весь мир, увидел в небе продолговатую штуку, ну как толстая авторучка, наверное. В наступившей после зеленого света тьме он еще пытался различить эту штуку, но, разбуженный громом, закричал неожиданно папа: «А ну, марш в кровати!» Сестра и братья дружно побежали, но Глеб остался на окне, пытаясь не то расслышать что-то за шумом дождя и рокотом моря, не то разглядеть в кромешной мгле. Было, однако, все так же темно, все так же плескали волны и хлюпал дождь. Глеб уже собрался уйти вслед за младшими, как внезапно буквально из середины тьмы протянулся вниз изогнутый, как сабля, луч, уперся в заблестевшую поверхность моря и вдруг пронзил, высветил морской мрак далеко в глубь, и море в луче стало голубым, точно днем. Не успел Глеб и глазом моргнуть, как луч поднялся из глубины, надломился, подрожал надломленным концом и исчез. Да, уж этот-то луч никто, кроме него, видеть не мог. Братья и сестра были уже в кроватях, громко шептали ему: «Глеб, иди, упадешь!», «Я скажу маме, что ты сидишь на окне», «Брат, у тебя совести нет». И он уже решил слезть с подоконника, как раздался слабый звук и расплывчатое пятнышко задрожало и погасло в небе. Глеб еще посидел, но больше уже окончательно ничего не было.

Странно, когда он лег ночью, он только и думал что о продолговатой штуке и удивительном луче. А потом, как выражается мама, «заспал» — совсем забыл все это и вот только сейчас, на полпути к бухте, вспомнил. По всем правилам науки Глеб обязан был опросить других, хотя бы легкомысленных, суетливых и нетерпеливых свидетелей, что они всё же видели и в какой последовательности. Лиля ведь говорила «глаз» — так, может, этот «глаз* и то, что видел он, одно и то же? Но Глебу почему-то не хотелось расспрашивать ни Лилю, ни братьев. Он только поинтересовался, догнав папу, бывает ли ломаный луч. И папа тут же ответил с пафосом:

Бывает ли ломаный луч! Это все равно что спросить, бывает ли квадратный круг, кубический мяч или сапоги всмятку! Нет ничего на свете прямее луча!

— А молния! — возразил Ивасик.

СТРАННЫЙ КАМЕНЬ

Едва Гвилизовы обогнули длинную гору Ящерку, как перед ними предстала зеркально-неподвижная после ночной бури Тихая бухта. Любители бухты были уже здесь, прохаживались по берегу, загорали, но почти никто еще не купался. Ивасик и Вова бросились было с визгом к воде, но с таким же визгом выскочили обратно — после жаркого солнца вода казалась очень холодной. Папа разулся и шевелил пальцами ног. Мама пересчитывала детей и сумки и искала для навеса забытую в пансионате простыню.

Ивасик втыкал всюду ветки. Мама, разворачивая вещи, наткнулась и укололась об его ветку.

—  Господи, — сказала она. — Зачем это тебе?

—  Сначала будут листики, — сказал Ивасик, — потом цветы, из цветов вылетят молнии, улетят в небо, а потом...

Папа сильно пошевелил пальцами на ноге, вздохнул и сказал:

—  Мне очень грустно, Ивасик, что ты или не слушаешь, или не понимаешь, или не хочешь понять, что я тебе говорю. Из ветки молнии быть не может; это все равно что положить в инкубатор камень и ждать, что из него вылупится цыпленок.

Так говорил папа, едва сдерживая раздражение. А между тем... Но об этом позже.

Ах, какое зеркальное было море, как меняло оно голоса людей! Как визжали от восторга Ивасик и Вова, плюхаясь в уже потеплевшую воду! Как приподнимала тихая волна ноги лежащей у самого берега Лили, и она чувствовала себя водорослью, разнеженной водою и светом! Но ничего этого не существовало для исследователя Глеба. Он не видел ни голубого неба, ни дремлющей горы Ящерки, ни изумрудного моря, ни солнечной ряби на воде, ни сказочных превращений солнечных бликов у песчаного дна, где свет ходил тонкими тенями. Он уже не думал о ночных загадках. Бодрым шагом ходил он вдоль моря и размышлял, как его сегодня использовать. Конечно, море могло бы оказаться и поудачнее. Слишком уж хорошим оно было, это море: почти всегда спокойное, с песчаным пляжем и песчаным дном. И живности мало водилось в этой бухте — может, потому, что в ней не было ни камней, ни пещер. Проплывала изредка стайка мелких рыбок и улепетывала куда-то — наверное, в ту сторону, где море было похуже. Но настоящий исследователь всегда найдет, что исследовать. Глеб, например, вначале исследовал соленость воды. Для этого он брал из дому мешочек с поваренной солью, обыкновенную воду и две банки. В одну банку он наливал морскую воду, а в другую обыкновенную и чайной ложкой отмерял и растворял в обыкновенной воде соль. А потом братья пробовали, обыкновенная или морская вода солонее, и Глеб проверял их и записывал. Два дня назад этот опыт закончился рвотой у Ивасика и коликами в животе у Вовы. Пришлось исследование приостановить. А Лиля для этих опытов вообще не годилась. Она сказала, что обыкновенная соль сладкая, а морская нет, и поэтому сравнивать нельзя. Глеб был возмущен, но для точности эксперимента записал и это заявление.

Но вот Глеб взял маску с трубкой и вошел в море. Он уже знал, что будет нынче изучать — рельеф морского дна после ночной грозы! Дно он знал достаточно хорошо — у него были даже рисунки дна и подводных морских дюн. При первом же погружении Глеб отметил, что дно изменилось: там, где накануне были ложбины, сегодня простирались продольные песчаные бугры. Изменилось расположение песчаных извилин. Он вышел из моря и сделал рисунок в журнале наблюдений.

После второго погружения он вытащил из воды краба, мертвой хваткой вцепившегося в покалеченную рыбку.

Какой ужас! — сказала мама. — Пойди брось в море.

Ивасик смотрел, болезненно морщась, из-за спины сестры.

—  Это краб,— спокойно определил Вова.— Можно сделать консерву, а рыбу мама пожарит.

—  Живодеры, — обругала Лиля братьев. — Естествопытатели.

Мама посмотрела выразительно на папу, но тот был доволен.

Ничего, пусть закаляются, — сказал он. — Ученый должен быть объективен. Законы биологии лежат вне нравственности. Так же как и законы кухни, между прочим.

Но тут Лиля вырвала у Глеба его находку и выбросила в море. Хотелось Глебу пхнуть ее, но чувство собственного достоинства не позволило, да и осторожность: Лиля была не слабее его, а главное — быстрее. И отправился Глеб снова в море, и отплывал все дальше и дальше от берега, и нырял.

Каждый уже занимался своим делом. Как вдруг Глеб подскочил над водой, замахал руками и закричал невнятно что-то.

—  Он тонет! — вскричала мама, и все семейство бросилось в воду спасать Глеба.

Кто плыл, кто, подпрыгивая в воде, бежал, кто подныривал для быстроты — каждый, как умел,— и все были уже близко, когда Глеб, снова вынырнув, выкрикнул:

—  Камень!

Это уже все разобрали. И решили, что его тянет под воду камень. Папа нырнул и увидел, что Глеб в самом деле прилип к какому-то камню, не такому уж и большому, размером с трехлитровый баллон. Папа рванул Глеба вверх, Глеб всплыл, крикнул «камень» и снова ушел под воду. Тогда папа еще раз нырнул и ухватился за камень. И вдруг камень легко, как пузырь, всплыл, и вместе с камнем всплыли Глеб и папа, удивленно уставившиеся друг на друга. Глеб и папа одновременно отпустили камень, но и тогда он не пошел ко дну.

—  Ты что? Это что? — задал папа сразу два вопроса, хотя обычно он не задавал вопросы, а, наоборот, отвечал на них. Но Глеб не в состоянии был ответить — стянув маску, он отпыхивался.

» Нужно... его... на берег, — наконец выговорил Глеб.

К этому времени подплыли уже остальные Гвилизовы и принялись толкать плавающий, как пенопласт, камень. Скоро роли разделились. Глеб, папа и мама подталкивали камень, плывя, Ивасик и Вова просто держались за него, как за спасательный круг, а Лиля кувыркалась впереди, расчищая, как она говорила, дорогу.

Они были уже в нескольких шагах от берега, когда камень вдруг ухнул под воду. Конечно, Ивасик и Вова от неожиданности тоже булькнули вниз. Папа нырнул за детьми, а Глеб за камнем. Было уже неглубоко, и дети тут же встали на ноги, а бедный папа чуть не воткнулся головой в песок. Но вот камень лег так плотно, что никакими силами ни Глеб, ни папа с мамой не могли его сдвинуть с места.

—  Тащи палки! — закричал Глеб так, будто на голом песчаном пляже были какие-нибудь палки. Разве что стояла одна кривобокая скамейка. Хозяйственный Вова к ней и направился. Но скамейка так глубоко ушла в землю, что нужен был бы экскаватор, чтобы выкопать ее.

—  А почему, собственно, мы должны тащить на берег этот камень? — возмутилась вдруг мама.

Но Глеб и не подумал объяснять. Он пыхтел, пытаясь сдвинуть камень с места. Рядом с ним точно так же пыхтел и старался папа — не то из солидарности с натуралистом- сыном, не то разозленный странным коварством неодушевленной природы. Ивасик в это время уже лежал на песке, дрожащий от переохлаждения и, если бы не крупная дрожь, вполне бы мог сойти за утопленника: синее лицо, закрытые глаза, прилипшие ко лбу мокрые волосы, приоткрытый рот. Мама, перекатывая его с промокшего песка на сухой и горячий, попутно растирала мохнатой простыней. От ревности к брату Вова так расшатывал скамейку, что, казалось, вполне обойдется и без экскаватора.

—  А ну... взяли,— натужно крякнули Глеб с папой, и — камень вдруг всплыл и с размаху, под напором не успевших ослабить натиск рук выскочил на берег.

—  Ур-ра! — закричало семейство, даже дрожащий Ивасик.

Но Глеб глазам своим не верил. Он вернулся в воду, туда, где только что лежал камень, обнаружил глубокую вмятину, но ничего другого, что держало бы камень, не давая ему сдвинуться с места, не было. Он вылез на берег, подвигал камень — камень как камень, только очень легкий.

Меж тем к камню тянулся заинтересованный народ. Какой-то здоровый дядька, наблюдавший, как они не могли сдвинуть камень с места, нагнулся и с силой рванул его вверх. Рванул и сам опрокинулся — камень был удивительно легок. Какие-то мальчишки начали пинать камень, как футбольный мяч. Глеб стоял, раскрыв рот. И точно так же был раскрыт рот у папы, словно папа был просто большой Глеб. Наконец Глеб опомнился и бросился к камню, чтобы отогнать от него разыгравшихся мальчишек. Но вмешательства не потребовалось. Мальчишка, только что пнувший камень, заорал и схватился за ногу — он чуть не свернул палец себе на ноге, а камень даже не шелохнулся. Глеб вместе с мальчишками попытался сдвинуть камень с места — но тот лишь чуть подвинулся. Недоверчиво взялся за камень силач и даже побагровел от натуги, но только приподнял и тут же выронил его.

—  Тут что-то не так,— сказал силач.— Где ты его взял?

Глеб молчал, но никто уже и не собирался его слушать.

Все заговорили разом:

—  Это не камень — это какой-то аппарат!

—  Бросьте морочить голову!

—  Это фокусы!

—  С вами шутят, а вы уж и развесили уши!

—  Где? Что?. Кто утонул?

—  Нашли клад!

— Надо сообщить!

Вдруг кто-то сказал:

—  Это же мина замедленного действия!

И тут же все бросились бежать. Мама схватила за руки Ивасика и Вову, папа — Лилю и Глеба. Мгновение — и все они были у поворота за Ящерку.

—  Сумку, сумку забыли! — вывернулась вдруг Лиля и кинулась назад.

—  Сейчас же вернись! — кричала мама.— Папа, беги за ней, верни ее!

Но Лиля уже добежала до пляжа и возвращалась с сумкой к ним.

Между тем на оставленном в панике пляже все было спокойно.

ОБРАЗЦОВО-ПОКАЗАТЕЛЬНЫЕ ДЕТИ

Через неделю Гвилизовы благополучно уезжали с моря.

Правда, последнее время у них то и дело пропадали вещи. Исчезли термос, плавки, купальник, махровое полотенце, панама, очки, косынка, губная помада, крем для загара, крем от загара, два пояса и расческа. Кое-что пропадало и раньше, но чтобы так массово!..

Зато никогда еще не были так дисциплинированны дети. Когда мама пересчитывала вещи, перед тем как ехать на вокзал, они наперебой обращали ее внимание на еще не пересчитанные вещи, создавая, правда, при этом тоже некоторую путаницу. Никакой расхлябанности. Именно дети убедили родителей заказать такси заблаговременно и ехать на вокзал пораньше. Да и укладывать вещи они помогали наперебой. И ни за что не соглашались, чтобы мама с папой что-нибудь несли, а ведь раньше этого в помине не было. «У нас прямо образцово-показательные дети!» — сказала папе тихо, чтобы не испортить детей, мама. Она была счастлива. Единственное, что омрачало ее счастье, это странные приступы слабости у детей в последнее время. Первый такой приступ был у Лили неделю назад, когда они в панике бежали из Тихой бухты. Обычно Лилю никакая усталость не брала. А тут вдруг, уже близко к пансионату, она села посреди дороги и сказала, что ей что-то плохо, и в самом деле была бледна. Но через пятнадцать минут ожила и бежала в пансионат впереди всех.

И в день, когда они собирались на вокзал, то одному, то другому ребенку становилось нехорошо, и мама кляла на чем свет стоит здешний климат. По дороге на вокзал, однако, никому из детей плохо не было. Плохо стало почему-то такси — на колесах просели шины, и шофер ругался, что машину перегрузили детьми и вещами. Но машина быстро починилась, и они приехали на вокзал за полчаса до поезда.

Если бы кто-нибудь в этот теплый южный вечер посмотрел со стороны на вокзал и привокзальную площадь, то очень удивился бы: все люди, что толпились здесь, избивали себя. Били себя по щекам, по рукам и ногам, по шее и плечам, по животу и по голове. И при этом подпрыгивали и приплясывали. Одно только семейство Гвилизовых стояло спокойно возле своих вещей да несколько человек рядом с ними.

—  Что это такое творится с людьми? — спросила наконец мама. Как ни занята она была пересчитыванием вещей и детей, не обратить внимание на это массовое самоизбиение было просто невозможно...

—  Комары, — ответил коротко папа, однако с каким-то недоумением в глазах.

—  Но почему же нас комары не кусают? — удивилась мама.

В то же самое время дети стали наперебой говорить, что

пора пройти на перрон. И семейство Гвилизовых двинулось. Тут же на том месте, где только что они пребывали в покое, люди начали подпрыгивать и бить себя. Но папа и мама Гвилизовы этого уже не видели, потому что спешили за очень быстрыми и организованными детьми.

На перрон пришли рано. Однако на поезд чуть не опоздали. А все из-за того, что опять, на этот раз у Глеба, случился приступ слабости, и даже неприкосновенности, потому что, когда папа хотел его взять на руки, чтобы нести в поезд, Глеб закричал, как резаный. И братья, и сестра тоже подняли гвалт: «Не трогай его! Ты же видишь, ему покой нужен! Папочка, пусть он отдохнет!» А потом за пять минут до отправления поезда приступ Глеба прошел, и он сам повез к вагону клетчатую сумку на колесиках, которая топорщилась от банок с вареньем.

В вагоне, не ожидая указаний, дети принялись раскладывать по ящикам вещи.

—  Мама и папа, — сказал Глеб, — пора нам уже развиваться и закаляться. Папа прав: если все время нас опекать, мы

никогда не повзрослеем. Идите в соседнее купе и отдыхайте, А мы устроим здесь детскую коммуну. За порядок отвечаю я,

И папа с мамой ушли в соседнее купе и даже растерялись от полного отдыха.

— Но я даже не посчитала, — сказала жалобно мама.

— Ничего, пусть развиваются, — успокаивал ее папа.

—  А если они не поладят?

—  Вот тогда и вмешаешься.

Мама с надеждой прислушалась, но в соседнем: купе все было тихо и спокойно.

СПАСЕННАЯ НАХОДКА

—  А пол в вагоне не провалится? — спросил испуганно Ивасик.

—  А мы подложим, а мы подложим,— приговаривал деловито Глеб, подсовывая под сумку с колесами чемоданы,

—  А он... там? — забеспокоилась Лиля.

Глеб раскрыл пошире молнию и под кульками с курагой и изюмом, между банкой с инжирным вареньем и банкой с персиковым нащупал камень.

Да, это был тот самый камень, который нашел в море Глеб после ночной грозы с молниями.

Еще когда в Тихой бухте силач, дернувший на себя камень, опрокинулся, потому что камень оказался неожиданно легок, а мальчишка, пинавший камень, зашиб палец, от того что тот стал неожиданно тяжел, Лиля решила, что во что бы то ни стало увезет этот камень домой и станет выступать с ним как фокусница в цирке. И когда началась паника и папа схватил ее за руку и потащил прочь из Тихой бухты, она испугалась, что теперь ей камня не видать: они-то убежали, а придут в бухту другие и куда-нибудь утянут этот камень, или бросят в море, или возьмут себе. Мама тащила за руки Ива- сика и Вову, папа — ее и Глеба, вещи же бросили на пляже. И тогда Лиля выдернула руку у папы, увернулась от него и бросилась назад на пляж, вроде бы за вещами. Прежде всего она схватила, конечно, сумку, потом наклонилась к камню — о, счастье, камень как раз был легкий. Мгновенно она впихнула его в сумку, кое-что из брошенных ими вещей напихала сверху, а то, что не поместилось, ткнула в песок и под лавку. Так пропали купальник, плавки, панама, очки, косынка и кремы — до них ли было Лиле, если она больше всего в эти минуты боялась, что хитрость ее обнаружится? Все шло, однако, блестяще. Папа уже бежал навстречу. Он ухватил ее за руку, и вскоре они нагнали своих. Потом все выбились из сил и пошли медленнее. Сумку Лиля из рук не выпускала. Они зашли уже за Ящерку, когда сумка вдруг отяжелела и плюхнулась наземь. И тут же плюхнулась на сумку Лиля и так испугалась, что побледнела. Мама бросилась к Лиле, а та только лепетала:

—  Сейчас, сейчас я... Только немного посижу.

Папа принялся обмахивать ее шляпой.

—  Не волнуйся, мамочка,— сказал он дрожащим голосом. — Девочка просто перекупалась. А потом, мы так бежали. Сумасшедший день. Да еще сумасшедшая ночь — они же сидели в грозу на подоконнике до поздней ночи.

— Бедная моя доченька,— сказала любовно мама.

Вова сильно нахмурился. Он-то нисколько не верил Лиле: конечно, она побледнела, но взгляд у нее был острый, а вовсе не расслабленный. «Я все расскажу маме»,— подумал он, но не знал, что рассказать.

Глеб стоял мрачный, потом вдруг сказал:

—  Пока Лиля приходит в себя, я, можно, сбегаю в бухту?

—  Не смей! Умоляю! — закричала панически мама.

—  Не смей, кому я сказал! — закричал и папа.

—  Я знаю, он за камнем, — проворчал Вова.

И тут родители подняли такой крик, что, когда в этом гаме Ивасик сказал спокойно Глебу: «Камень у Лили в сумке»,— кроме Глеба, услышал Ивасика только Вова. От ужаса, что папу и маму не послушали, Вова так надулся, что плечи его взъехали вверх, а глаза вытаращились. «Я все расскажу маме!» — готов уже был он вскричать, когда Глеб оттащил его в сторону и зашептал:

— Молчи, Вова! Разве ты не понимаешь, это же клад. Ты не слышал, как женщина говорила: «Клад нашли!»? Это клад, Вова. Мама сама убедится. Только пока ей лучше не говорить.

—  А кто отдаст маме клад? — спросил недоверчиво Вова.

—  Конечно, ты. К Новому году.

—  О чем вы там шепчетесь? — подозрительно спросила мама.

—  Да так...

Ивасик молчал. «Молнии тоже бывают разные,— думал он.— Из тех молний, что принесла вчера ночью Лиля, сделался листик. А этот камень, может, сделался из другой молнии. Когда он хочет взлететь в небо, он делается легким, а когда...» — Но он недодумал.

—  Мне уже хорошо, — сказала вдруг Лиля и подхватила свою сумку. Папа хотел взять из рук Лили сумку, но его отвлек каким-то умным вопросом Глеб. И, умно отвечая на умный вопрос, папа забыл про Лилю и сумку. Так Лиля и не выпустила из рук сумку с камнем.

Естественно, в пансионат они камень втаскивать не стали. Во-первых, почти каждый день приходила уборщица. Во-вторых, они ведь и сами не знали, что это за штука. Вова, например, одно твердил:

— Это мина. Всё расскажу маме. Вы глупые дети, никого не слушаетесь. Взорвется, и всё.

Зарыли камень в дальнем углу парка. Организовали караул — на всякий случай, чтобы камень куда-нибудь не исчез. Особенно волновались, когда садовник стал окапывать кусты. Изобразили из себя натуралистов, крутились возле, расспрашивали садовника о его ремесле. Даже помогали ему пропалывать и копать. Садовник очень удивился, когда на другой день в другом месте никто из них даже не подошел к нему.

—  Всё на один день! Всё на один день! — бормотал обиженный садовник.

Только Ивасик появился возле садовника. Но, вместо того чтобы помогать, принялся растаскивать из кучи мусора ветки. Он долго думал, правильно ли он делает и не нужно ли веткам сначала сгореть, а потом уже превратиться в молнии, но ведь в природе, думал он, садовников не бывает — значит, превращаются ветки в молнии как-нибудь по-другому.

А Вова продолжал зудеть, что их камень — это все-таки мина. Что ни говори, он действовал на нервы. Глеб подумал- подумал и куда-то исчез.

На другой день в пансионат въехала машина саперов и начала миноискателями прощупывать и проверять пансионатский парк. Проверили, и старший лейтенант закричал:

—  Где этот мальчик, который нас вызвал? Я ему уши надеру за такие шуточки! Причудилось, что ли? Никаких снарядов и мин тут и близко нет.

—  У нас никогда нигде не было мин,— бормотал расстроенный директор пансионата.— Что за мальчик? Какой мальчик? У нас тут много мальчиков, но таких хулиганов нет,

клянусь своими детьми! Это хулиган с улицы. Уезжайте спокойно, товарищи воины.

—  С ума посошли! — возмущался старший лейтенант.— То в Тихую бухту вызывают, кому-то с перегрева почудился там снаряд. То в пансионат.

—  Солнце в этом году вредное,— сказал директор пансионата. — Слишком много пятен и повышенная радиация. И вот — то солнечные удары, то ливневые грозы, а то и вовсе хулиганство.

Саперы уже садились в свою машину, когда к ним подбежала Лиля.

—  Товарищ старший лейтенант! — бойко крикнула она, прикладывая ладошку к лохматой своей голове. — Оставьте, пожалуйста, бумагу.

—  Какую бумагу? — очень удивился старший лейтенант.

—  Как положено: «Проверено. Мин нет».

—  Ты что, девочка? — удивился еще больше старший лейтенант и потянулся к виску уже не для того, чтобы отдать честь, а чтобы покрутить пальцем, но понял, что это несолидно, и рука у него опустилась.

—  Товарищи воины, а правда? — вмешался вдруг директор.— В самом деле, у кого-нибудь опять сделается солнечный удар, кто-нибудь сплетню зловредную пустит, а мы к вашему заключению — пожалуйста: «Проверено. Мин нет».

И, поглядывая на директора так, словно это у него солнечный удар, старший лейтенант написал на принесенной ему фанерке: «Проверено. Мин нет».

К вечеру строгий Глеб ввел, кроме дневных, ночные дежурства — с их балкона был виден угол парка, где они зарыли камень. Как раз он сам дежурил, когда в «квадрате наблюдения* мелькнул человек и юркнул в кусты. Все четверо выскочили за дверь. По лестницам неслись так, что Ивасик два раза упал, а Вова зашиб пальцы. Но никто не плакал — не до того было. Они подбежали как раз в тот момент, когда один мужчина другому передавал через забор какой-то тяжелый сверток.

—  Стой! — закричал Глеб. — Стрелять буду! — и поднял игрушечный револьвер.

Младшие братья кричали:

—  Грабители!

—  Воры!

А Лиля недолго думая вцепилась в сверток. Сверток упал, развернулся, в нем были белые и синие джинсы. Грабители убежали, но джинсы, снятые с чьей-то веревки на балконе, были спасены, и наутро всем детям Гвилизовым объявили в столовой благодарность. Больше всех гордился, конечно, Вова. Он так гордился, что камень ему показался уже совсем не нужен.

Поэтому, когда за день до отъезда всё младшее поколение собралось на экстренное совещание — решить, что делать с камнем, Вова сказал равнодушно:

—  Да пусть лежит зарытый. Это совсем и не клад, я знаю.

—  Еще чего! — возмутилась Лиля. — Не ты спасал камень, не тебе о нем и решать.

—  А если взорвется? — вспомнил из вредности старую свою версию Вова.

—  Проверено: мин нет! — хором ответили ему сестра и братья.

—  Лиля, — сказал дрогнувшим голосом Ивасик, — пусть он будет твой и мой, этот камень, хорошо?

—  Не твой, не мой и не ее! — решительно сказал Глеб. — Он принадлежит науке, этот так называемый камень.— И произнес он это таким голосом, что Лиля и братья замерли.

Подойдя к двери, Глеб посмотрел, не стоит ли кто-нибудь в коридоре, слушая их от нечего делать, как это частенько бывает на отдыхе. Вслед за ним выглянули и младшие. И пока Глеб не оглядел коридор, не закрылся потом изнутри и не отошел в глубь комнаты, все молчали.

—  Ну? — не выдержала Лиля, но и тогда Глеб не сразу взялся рассказывать, словно бы приглядывался к ним, стоят ли они того.

—  Помните грозу ночью? — сказал он наконец.

—  Молнии! — воскликнул Ивасик.

—  Дождь хлестал во все стороны! — добавил Вова.

—  «Глаз» и зеленая молния,— подытожила Лиля.

Глеб помолчал.

—  Кто знает, что такое метеориты? — спросил он.

—  Лиля у нас метеор,— вспомнил мамину шутку Вова, но Глеб оставил шутку без внимания.

—  Метеоры — это то, что мы видим, а метеориты — это то, что падает с неба. В действительности же это одно и то же — небесные камни.

—  Наш камень! — вскрикнула Лиля.

Но и ее восклицание Глеб пока что оставил без внимания.

—  Сихотэ-Алинский метеорит взорвался в воздухе и осколками выпал в тайге,— продолжал он.

—  Наш камень! — прошептал на этот раз Ивасик.

—  Откуда они, эти метеориты? — недоверчиво спросил Вова.

—  С неба, Вова, из космоса, — ответил Глеб. — Есть метеорит весом шестьдесят тысяч килограмм. А на месте падения Сихотэ-Алинского метеорита сделан заповедник. Чтобы изучать.

Вредный Вова заметил тут же:

—  Вот и нужно отвезти камень туда, где ты его взял, и устроить заповедник.

Ивасик и Лиля сердито взглянули на брата, а Глеб покачал головой:

—  Если бы ученые заметили, что был метеорит или, правильнее сказать, болид, они бы уже тут как тут были! А так его или в море унесет, или кто-нибудь необразованный на нем станет колоть орехи. Очень даже просто! А то еще в частный дом утащат и в ограду вцементируют. Тогда его уже никакая наука не найдет!

—  Но дело даже не в этом, — медленно и значительно сказал Глеб. — Дело в том, что, возможно, этот камень с... — Он открыл дверь, выглянув в коридор и, вернувшись, потребовал: — Поклянитесь, что сохраните тайну!

—  Клянемся, — сказали хором младшие.

—  Ты отдельно поклянись, — подозрительно поглядел Глеб, на Вову.

—  Почему отдельно? — запротестовал тот.

—  А потому.

—  А если я не хочу отдельно?

—  Тогда выйди за дверь.

Вова тяжело задумался: с одной стороны, трудно это было — не рассказать маме о чем-то серьезном, что-то таить от нее, с другой — ему и любопытна была Глебова тайна. И к тому же боялся он, вдруг Глеб в самом деле откроет что-нибудь величественное и тогда все они прославятся, мама будет ими гордиться, а Вову только жалеть.

—  Да клянусь, клянусь я, — сказал он ворчливо.

Но и после этого Глеб не сразу выложил им свою догадку. Сначала он спросил, видел ли кто-нибудь метеорит, который бы каждые десять минут изменял вес. Хотя никто из младших вообще не видел метеоритов, но на этот вопрос они дружно ответили: «Нет». Слышали ли они когда-нибудь о зеленых молниях?

—  Зеленый луч бывает,— сказала Лиля.

—  Но не молния, — оборвал ее Глеб. — Слышал ли кто-нибудь когда-нибудь о темных, нераскаленных метеоритах? И, может быть, Лиля скажет, что за глаз она видела в небе? И, пожалуйста, натуралистически подробно!

—  Ну, он был продолговатый...

—  А зрачок у него бегал вокруг глаза,— вдруг перебил Вова.

Ивасик и Лиля дружно рассмеялись, но Глеб одобрил:

—  Молодец, Вова! Ты можешь стать большим ученым, если не зароешь дар своей наблюдательности в землю.

—  Как мы камень, — прошептал Ивасик.

—  Нет, мы его не оставим зарытым,— торжественно пообещал Глеб. — Терпение, ребята, еще несколько вопросов. Почему вы сказали «глаз», а не «звезда», например, или та же «молния»?

—  Молния освещает, а глаз не освещал,— объяснила Лиля.

—  Как же вы его рассмотрели?

—  Он сам светился, — сказал Вова.

—  Светился, но не освещал? — допытывался Глеб. — Если окно светится, то оно и вокруг освещает, правда же?

—  А глаза светятся, но не освещают, — опять сказал Вова, и опять Глеб на него посмотрел с одобрением.

—  Так вот, это был не глаз, а... инопланетный корабль.

И камень наш не метеорит, а...

—  Каменное письмо, — прошептал Ивасик.

— Может быть, письмо, может быть, исследовательский зонд, а может быть, осколок,— сказал Глеб.— Потому что сам корабль, наверное, взорвался. Как Тунгусский феномен, назовем это так!

Младшие сидели пораженные. Даже о Тунгусском «феномене» не расспрашивали. И, когда Глеб поставил на голосование вопрос, что делать с камнем, все четверо единогласно проголосовали за то, чтобы половину банок с вареньем, заготовленных мамой на отдыхе, спрятать в парке, а вместо них поместить в сумку на колесиках камень, хорошенько его замаскировав. На вокзал выехать заранее, имея в виду, что камень периодически утяжеляется, во время вынужденных остановок разыгрывать приступы слабости или чего-нибудь еще, а вернувшись домой, спрятать камень где-нибудь в квартире. До лучших времен, как сказал Глеб.

КАМЕНЬ СТАНОВИТСЯ ОБЫКНОВЕННЫМ

Как давно уже ясно было всем друзьям, знакомым и соседям, в семье Гвилизовых было четыре «заковыристых», мудреных ребенка. Чего стоили бедным родителям «исследования» Глеба, фокусы Лили, фантазии Ивасика и упрямая ревнивость Вовы — это и передать невозможно. Не исключено, что мама и папа тоже когда-то исследовали, фокусничали, фантазировали, упрямились и хотели быть взрослее, чем они есть, но теперь все их жизненные силы уходили на то, чтобы — раз-два-три-четыре — не спускать глаз с мудреных детей, отвечать на их заковыристые вопросы, зарабатывать деньги на эту ораву, кормить их, обстирывать, лечить и отдыхать от них хотя бы во сне. И всем этим предстояло маме и папе заниматься, наверное — раз-два-три-четыре-восемь-семнадцать,— наверное, еще лет двадцать. Так что родителям было уже не до фокусов.

Но был в семье еще один не простой, очень даже не простой человек — бабушка Нина, которую для простоты и краткости дети звали просто Ниной, но, конечно, с очень большой буквы. Главная заковыристость бабушки Нины состояла в том, что она видела насквозь своих заковыристых внуков и даже любила в них эту заковыристость, любила в нее проникать и торжествовать, что ничто не укрывается от ее зоркого, соколиного, как говорил Глеб, взгляда.

Ее-то и боялись больше всего, возвращаясь домой, Глеб и младшие.

И, конечно же, Нина сразу увидела, что внуки и внучка что-то удумали, замыслили, затеяли, натворили, предприняли и учинили. Но ее сбили с толку искореженные в чемоданах туфли, белье и одежда, измятые так, что уже не разгладить. Она решила, что фокусы внуков на этом и кончились. После такой порчи добра ее уже не удивило, что не только хозяйственный Вова, но и все остальные взяли на себя полностью уборку в своей комнате — еще бы, конечно, теперь стараются! Так что камень был благополучно задвинут в самый угол под старинный огромный диван, на котором спала Лиля, и замаскирован всякими игрушками. Да и вытащи его, этот камень, бабушка вдруг из-под дивана, что бы она нашла особенного или странного в нем — у ее внуков и не такое водилось!

Ну а маме и папе было теперь уж вовсе не до их комнаты: работа, транспорт, магазины, дом, в котором даже семижильная бабушка управиться одна никак не могла.

А вскоре настал сентябрь. Младшие братья пошли в первый класс. У Вовы не получались прямые палочки. А Ива- сик никак не мог хорошо считать — внимание его постоянно рассеивалось. Просто прибавить два к двум он никак не мог.

— Чего два? — спрашивал он. — Два яблока, или. может, два кубика, или два пионера?

—  Ой, да не все ли тебе равно? — выходила из себя Лиля. — Ну пусть два яблока и еще два яблока.

—  Большие или маленькие?

—  Как ты не понимаешь?! Просто яблоки. А может, два яблока и две груши — сколько всего фруктов?

—  Два яблока и две груши!

—  Я думала, ты отличником будешь, а ты, как дурачок. Учись у Вовы. Вовик, сколько два плюс два?

—  Четыре.

—  А что ты складываешь? — спросил с любопытством Ивасик.

—  Копейки или рубли. Потому что копейки все одинаковые, а яблоки стоят по-разному. Ну, конечно, поторговаться нужно.

—  Да,— сказала, покачав головой, Лиля,— уж фокусником никто из вас не станет, это точно: тут надо считать быстро и в уме!

Лиля представляла, как выходит на арену цирка или на какую-нибудь сцену. Нет уж, она не будет ассистенткой «маэстро». Она сама будет фокусником-иллюзионистом. Ей вообще не надо ассистентов. Раз-два-три — смотрите, цилиндр с моей головы, ничего в нем нет; тех, кто не верит, просим пройти на сцену и убедиться. На Лиле фрак, а волосы распущены, как у Аллы Пугачевой. И вот она начинает вытаскивать букет за букетом из цилиндра, сцена уже завалена. Кто не верит, просим убедиться. Не верить невозможно — аромат от цветов перебивает запах тигров и лошадей, хотя неизвестно, что лучше. И вот Лиля из-под цветов поднимает камень. Раз- два-три — опля, камень перелетает из руки в руку, скользит по спине, снова в руке, как мяч у гимнастки, вверх по руке, на плечо. Только не пропустить миг, когда камень тяжелеет! Тогда она кладет его на пол и — пожалуйста, кто-нибудь может из публики поднять камень? Не то чтобы играть им, как она играла, а хотя бы поднять. Первыми не выдерживают, конечно, мальчишки: подумаешь, девчонка какая-то; да одним пальцем! Выскакивает первый, пыхтит, а камень ни с места. Второй, третий. Вызывают ученого Мишку, но и он тоже не

может. Тогда — прошло как раз столько времени, сколько нужно — и она снова играет с камнем, как с мячом, и гремит туш, и светящимися буквами вспыхивает: «Девочка-силачка Лиля Гвилизова!» И когда схлынут аплодисменты, овации, восторженные крики и еще кто-нибудь попробует поднять снова неподъемный камень, она попросит тишины и скажет:

— В этом нет никакой ловкости и никакой силы, как нет и каких-нибудь сверхъестественных явлений. Это просто инопланетный камень, и в этом его волшебство и загадка!

Так мечтала Лиля. А уж Глеб да Ивасик — те еще больше мечтали о всяких делах, связанных с необыкновенным камнем.

Но вот беда, вот штука — камень вдруг стал обыкновенным — он перестал тяжелеть и легчать. Глеб даже заподозрил, что камень подменили, и устроил допрос, но рассудительный Вова сказал:

—  Ты же сам сделал метку — свою, Особенную, в тайном месте — вот и посмотри, там ли твоя метка.

Глеб посмотрел — метка была на месте.

Вова и сам проверил и тут же предложил камень выбросить:

—  Чего он теперь? Камень как камень! Никакого волшебства и необыкновенности.

Вове давно не по себе было, что в доме лежит каменюка, а мама не знает. Однажды он даже решился нарушить клятву и рассказал маме, что «тот самый, ты же помнишь, ну, с моря который тащили камень, ну еще дядька поднять не мог, помнишь же, ну помнишь же?!» — что этот самый камень лежит в детской комнате под диваном. От того, что он нарушает клятву, от раскаяния и в то же время от решимости все открыть маме он был красный и глаза у него казались больными. Ничего мама, конечно, не вспомнила, ни о каком камне, но пошла послушно в детскую за Вовой. Надо же было, чтобы именно в этот день с утра Глеб рассматривал камень, а когда послышались шаги, поспешно сунул его совсем в другое место, в раскрытый шкаф. Так что, когда мама следом за Вовой стала заглядывать под диван, ничего там не было.

Вова глазам своим не поверил и, хоть диван был претяжелый, все же отодвинул его — всякая мура там лежала: хлопушки» игрушечная железная дорога, елочные украшения. Камня не было.

—  У тебя жар, мой мальчик, — сказала с нежной обеспокоенностью мама и уложила его в постель.

Ничего из его благородной попытки открыть маме глаза не получилось. Пришлось Вове удовольствоваться безотказной нежностью мамы.

И вот теперь камень оказывался обыкновенным, и Вова надеялся, что хоть теперь его выкинут из дому. Как бы не так!

—  Уже то, что камень стал обыкновенным,— необыкновенно,— сказал внушительно Глеб.

-— Конечно же! — подхватил Ивасик.— У меня, у меня тоже — на море из молний получались листочки, а здесь они совсем засохли!

—  Можно же, например, вынести в сарай,— предложил уклончиво Вова. — И если надо, там делать записи и опыты.

—  Опыты делать нельзя, — опять возразил Глеб. — Можем испортить камень. Мы же не знаем, что это такое. Еще раз поклянитесь, и ты, Вова, в особенности, что не предадите наш камень! А там посмотрим, подумаем.

Клясться Вова не стал, уперся, и все тут:

—  Надоели мне ваши клятвы! Подумаешь, командир нашелся! Пожалуйста, бейте и выгоняйте! Не хочу я клясться, понятно?

Но — смирился.

Камень засунули снова под диван и больше не тревожили. Разве что залезет под диван Лиля и попробует, не «ожил» ли их камень. Следом за ней с фонариком залезут Ивасик и Глеб. Посмотрят, посмотрят да и вылезут.

А дальше и вовсе дел стало столько, что камень почти забыли.

РАЗДВОЕНИЕ ЛИЧНОСТИ

Глеб был отличником в школе, а кроме того, занимался в кружке юных натуралистов и тренировался в бассейне.

Лиля всерьез занялась фокусами. Но уж на этот раз фокус она придумала настоящий. Никаких платков из рукавов, никакой подмены двух шариков четырьмя или даже шестнадцатью! Она решила подменить себя саму!

И вот однажды в класс пришла в Лилиной форме в общем- то Лиля, но без длинных волос, а наоборот, вся обстриженная, обхватанная ножницами чуть не до самой кожи, и сказала:

—  Давайте, ребята, знакомиться, меня зовут Лена. Лиля уехала по срочному международному делу, а меня попросила позаниматься пока без нее.

—  Какая ты Лена? — закричали возмущенные ребята. — Ты Лилька-фокусница!

—  Лиля правда фокусница,— сказала она. — А я Лена. А что мы похожи, так это потому, что нас искусственно вывели из одной клетки.

—  Именно что вывели! — закричал классный острослов. — А надо было держать в клетке, чтобы ты нам мозги не пудрила.

Но Лиля-Лена разложила тихонько учебники и начала готовиться к уроку, чего раньше никогда не делала. И ребята удивились и усомнились: может, и в самом деле это не Лиля, а какая-нибудь двойняшка ее.

Вошла их учительница Лидия Леонидовна, поздоровалась. Лиля встала и поздоровалась вместе со всеми.

—  Лиля Гвилизова, что это у тебя с головой? — удивилась Лидия Леонидовна.

—  Вы меня? — спросила тихим голосом Лиля.— Только я не Лиля, а Лена. Лиля пока уехала...

И класс хором докончил:

—  ... по международным делам.

—  Ну что же, Лена,— сказала с нажимом учительница. — Ты, наверное, и урок не выучила — у Лили это случалось.

—  Нет, я выучила. — И она ответила урок так подробно,

как никогда не отвечала Лиля, и гораздо скучнее, чем отвечала та.

И другие учителя только диву давались — Гвилизова, упорно поправлявшая их, что она Лена, а не Лиля, отвечала все четко, полно и скучно. Так что уже и педагоги как-то начали сомневаться — может, в самом деле у Лили Гвилизовой есть сестра-близнец: не может же девочка так перемениться во всем своем поведении и даже в восприятии учебного материала.

Лидия Леонидовна позвала на урок школьного врача. И школьный врач сказала ей, что, конечно, это Лиля, но у девочки, возможно, психическое заболевание — раздвоение личности.

Вечером Лидия Леонидовна пришла к старшим Гвилизо- вым и поведала им о подозрении, высказанном школьным врачом.

Однако и мама, и папа, и Нина дружно рассмеялись.

—  Это она еще не разошлась, — сказала бабушка Нина. — Дома она еще и не то вытворяет. В школе у нее только раздвоение, а дома растроение и расчетверение. Если уж по науке, то ее матери надо героя давать за многодетность. Потому что каждый из младших Гвилизовых стоит троих, а то и четверых нормальных детей.

В это время в комнату вскочил какой-то индеец в боевом уборе и с дикими воплями.

—  Это ваш мальчик? — спросила вежливо Лидия Леонидовна.

— Возможно,— сказала беззаботно и рассеянно мама.

А Нина, пристально посмотрев, сказала:

—  Да это наша... раздвоенная.

—  Вы не беспокойтесь, Лидия Леонидовна,— произнес, откашлявшись, папа. — Они у нас, знаете ли, развиваются...

—  Ах, послушайте, возможно, ваша девочка больна душевно...

Но папа и мама знали свою дочь, не говоря уж о бабушке, которая и в самом деле заволновалась бы, если бы Лиля перестала фокусничать.

Учительница ушла, не зная, что и думать.

А Нина решила, что, поскольку сейчас ее внуки в семье дочери в самом что ни на есть естественном своем состоянии, она сможет съездить к другой своей дочери и другим своим внукам, которые, хотя и не причиняли никаких хлопот своим родным, но тоже могли рассчитывать на привязанность бабушки Нины.

Так-то вот случилось, что в самый решающий миг проницательной Нины не было на ее посту в незаурядном семействе Гвилизовых.

ЯВЛЕНИЕ НОМЕР ТРИ

Началось с того, что в доме по ночам что-то скрипело и потрескивало. Мама говорила: «Крысы, что ли, завелись?» — и повсюду разложила отравленные шарики.

Ивасик же однажды послушал и сказал:

—  Это же камень скрипит!

Глеб вытащил камень из-под дивана, а в нем трещина.

—  Ну вот, еще и треснул! — сказал презрительно Вова.

—  Он же почти у батареи лежит — рассохся, наверно,— решила Лиля.

Глеб рассердился и на себя, и на всех, что так неудачно положили камень. Камень полили теплой водой и перетащили на другое место.

Прошло, наверное, дня три. Было совсем раннее утро, да еще воскресенье. Все спали. Ивасику снился чудной сон — что из молнии образовался маленький человечек и ходит по их комнате, все трогает и посвистывает, а иногда подходит и смотрит на него. Ивасик проснулся, но глаз открывать не хотелось. Однако посвистывание так явно слышалось. Ивасик открыл глаза и что-то увидел, испугался и закричал. Что-то исчезло.

—  Спи, Ивасик, это плохой сон,— пробормотала Диля.— На бок повернись.

Ивасик так и сделал. Только славный сон, который ему снился до плохого, не возвратился.

Второй раз Ивасик проснулся от того, что кто-то сосал палец на его руке. Было уже совсем светло, Ивасик проснулся как следует и поэтому не испугался и даже не удивился, что его палец сосет маленькое чудовище. Такого чудища он еще никогда не видел, даже на картинках в Глебовых книжках.

— Глеб! Лиля! Вова! — прошептал он.

Вова сначала сонно взглянул и повернулся на другой бок. Но уже в следующий момент сел на кровати и уставился на странного зверушку.

—  Откуда взял? — спросил он хриплым со сна голосом. — Опять у мамы не спросился?

—  Тсс! — сказал Ивасик, хотя зверушка не обращал на них никакого внимания.

—  Ну и ну! Явление номер три! — шепотом воскликнула проснувшаяся Лиля.— Какой он необыкновенный!

Что да, то да — это было необыкновенно уродливое существо.

Ростом сантиметров пятьдесят, не больше. Именно ростом, потому что существо стояло на ногах, а не на четырех конечностях. И у него были ручки, хотя и очень короткие, и этими ручками оно держалось за руку Ивасика и сосало палец на Ивасиковой руке.

—  Ивась, ты руки мыл? — прошептал Глеб, который понимал не больше других, что здесь, собственно, происходит, но все равно чувствовал, что он старший и должен давать руководящие указания.

Ивасик не ответил, разглядывая физиономию того, кто сосал его палец. Физиономия была довольно плоская, с большою шишкой лба, с носом, хотя и горбатым, но незаметно переходящим в рот. Ноздри же сидели не под носом, как у людей, а сбоку, и на них находила складка. Рот тонкогубый и широкий, почти до ушей. Глаза, сейчас прикрытые, поставлены косо. Верхушка головы почти плоская. И вся физиономия в каких- то бледных толстокожих складках. И на голове эти же складки. И на всем тельце. Ни одного волосика, но невероятное количество складок, очень подвижных. И ушная раковина тоже походила на большую круглую подвижную складку. Эта

складка была сейчас, похоже, самой подвижной, то открывая, то закрывая ушное отверстие и даже приподнимая и поворачивая его. И подвижные складки шли по всей спине, слегка наклоненной к Ивасикову пальцу. У существа была шея, и довольно длинная и подвижная, но она как-то не отделялась от спины. На этой спине было три горба — один на уровне головы, прямо напротив шишки лба, другой — над маленькими ручками и третий — почти перед самым хвостом. Да, у существа был хвост, небольшой, но толстый и мясистый, сужающийся к концу. На хвосте и на двух предыдущих горбиках были мягкие гребни. Подбородка не было — шея начиналась почти ото рта.

—  Дети, что там у вас? — спросила, появляясь на пороге, мама.

Буквально за секунду до ее появления существо, распластавшись чуть не в лепешку, юркнуло под диван.

—  У нас ничего, — хором ответили дети.

—  Мы сейчас с папой идем на базар — я вам советую подремать до нашего прихода. Если встанете до нас, попейте молока — оно на столе в кухне.

Едва мама вышла, существо появилось из-под дивана и побежало к Ивасику. Ивасик сразу же протянул палец, а Вова сказал:

—  Смотри, откусит! А на хвосте у него может быть жало!

—  Какой ты все-таки вредный, Вова! — посетовала Лиля и, осторожно протянув руку, прикоснулась к существу. — Он тепленький! — сказала она с восторгом.

А существо так и пошло, так и пошло складками, но от пальца Ивасика не оторвалось.

—  Значит, теплокровный, — заключил Глеб, — если теплый.

—  Ну, мы уходим, — сказала мама, еще не войдя в дверь, и тогда Ивасик быстро втащил существо под одеяло к себе.

Честное слово, все время, пока уже одетая мама объясняла, что именно купят они с папой на базаре, и каким транспортом вернутся обратно, и где взять чашки, а где молоко, и какие надеть рубашки и носки, и что следует, а чего не следует в их отсутствие делать, маленький незнакомец сидел тихо-тихо под одеялом. Но едва папа и мама захлопнули за собой входную дверь, он высунул свою странную морду из-под одеяла, а Глеб, пытливо вглядываясь в него, вздохнул:

—  Кто же он такой?

—  Верблюд трехгорбый? — предположил Вова.

Глеб только покачал головой.

—  Обезьянка? — спросила Лиля, но сама же и поправилась: Обезьяны волосатые, и хвосты у них не такие.

Глеб взял с полки «Жизнь животных», и три головы, чуть не сталкиваясь лбами, принялись рассматривать иллюстрации. Ивасик тянул голову издали, не решаясь потревожить существо. Господи, каких только животных не разглядывали на картинках ребята: и носатый морщинистый лев с тонковитою чёлкой на лбу, и енотиха, державшая на руках своего младенца точь-в-точь, как держат младенца человеческие мамы, и кенгуренок с усатыми губками, выглядывающий из сумки на животе у кенгурихи, и обезьяна, вся в меховой шубке, особенно пушистой вокруг лица, уцепившаяся рукой и ногой за дерево, а другими рукой и ногой жестикулировавшая, и светящиеся глаза какого-то ночного животного, и летающие без крыльев зверьки.

Время от времени кто-нибудь восклицал, оглядываясь на уродца:

—  Глеб, наверное, он утконос. У него хвост почти совсем утконосый!

—  Или кенгуру! Чуть-чуть короче хвост!

—  Глеб, может, носорожик? Точь-в-точь кожа!

—  А может, тушканчик?

—  Или бобёр!

Наконец Глеб захлопнул книгу и пробормотал:

—  Тут не такая книга нужна. Я знаю, какая книга нужна — она у одного парня в школе у нас есть. Говорил же я маме, что и мне такая книга нужна...— и обвел глазами младших. — У меня есть гипотеза, что этот, как его...— Он махнул в сторону уродца и вдруг замер.

Все уставились следом за ним на зверушку, но никто ничего не увидел. Глеб тихонько подошел к уродцу — он уже не сосал Ивасиков палец, а вроде как дремал, уткнувшись зажмуренными глазками в ладонь Ивасика. Глеб подошел и тихо поднял руку. Ивасик даже испугался — не хочет ли брат ударить его питомца. Но Глеб растопырил пальцы и осторожно опустил руку чуть ниже. Складки на голове уродца зашевелились, и вдруг на его темечке открылось что-то блестящее.

— Глаз! — сказал срывающимся голосом Глеб. — Даю честное научное слово, у него третий глаз!

СВОБОДНАЯ БУКВА

Что за день пережили Гвилизовы-младшие, пряча своего найденыша от глаз родителей! И не только пряча, но и теряясь в догадках, в открытиях, планах и расчетах!

—  Я знаю, кто это! — восклицал то и дело кто-нибудь из них.

Но никто, даже Глеб, не знал. Он выпросил у знакомого по школе мальчика книгу, ту самую, о которой говорил. Это была книга про доисторических животных. В одних только названиях можно было потеряться: диплодоки, всяческие завры, эупаркерии, игуанодонты, орнитомимы, лептоцератоп- сы и так далее, и так далее.

—  Это ископаемое животное! — твердил восторженно Глеб.

Если по-честному, то их уродец, хотя и напоминал всяческих древних животных из этой книги,— ни на кого не был похож в точности. Ни на одного. Но Глеба это привело в еще больший восторг.

—  Это новый вид ископаемого животного! — твердил он.

—  Ты, что ли, его выкапывал? — вдруг грубо спросил обычно тихий и добрый Ивасик.

—  Нужно же научно мыслить! — воскликнул с папиной интонацией Глеб.— Ископаемые — значит, которые жили в доисторическую эпоху.

—  Жили! Исторические! — с еще большей обидой воскликнул Ивасик.

Вова, который в обычное время по-настоящему любил только маму, в минуты, когда кто-нибудь обижал Ивасика, становился вдруг преданным братом.

—  Ты тоже, что ли, исторический? — сказал он Глебу.— Ты тоже, что ли, ископаемое?

—  Меня удивляет такой ненаучный подход! — с достоинством заметил Глеб. — При чем тут мелочные обиды, когда мы даже не знаем, откуда оно взялось!

—  Из молнии,— после минутного замешательства сказал Ивасик.

А Лиля, ничего не говоря, вдруг нырнула под диван и вытащила оттуда... ровно разломанный камень, полый внутри.

—  Из камня, вот откуда, — сказала она.

—  Как же он там помещался? — удивился Вова.

—  А как ты, такой здоровый, помещался у мамы в животе? — ответил Глеб и вдруг закричал: — Не прикасаться к камню! Вова, гони коробку из-под железной дороги! Лиля, тащи из маминого ящика стерильную вату! Мы предъявим науке такое... такое, что куда там нобелевским лауреатам!

—  Кого предъявим? — спросил подозрительно Ивасик.

—  Может быть, Глеба? — подхватил ехидно Вова.

—  Вы ведете себя, как дети, — сказал презрительно Глеб. — Мы имеем дело с научным фактом огромного значения, а вы... Мы должны все это... вместе с этим... предъявить естествоиспытателям.

—  Если все естествоиспытатели такие, как ты...— хмуро начала Лиля.

—  Естествопытатель, — с удовольствием вспомнил Лилино слово Вова.

—  ...Так уж лучше не надо,— закончила свою мысль Лиля.

—  Например, в научно-исследовательский институт, — думал вслух Глеб.

—  Не дам! — крикнул Ивасик. — Мы видели с Вовой, мы на дерево лазили — они опыты над животными делают!

—  В зоопарк?

—  Ты же сам говоришь, — возразила Лиля, — ископаемое, доисторическое. Почем они знают, что с ним делать?

—  Не дам! — снова крикнул Ивасик.

— Ты, как собственник, и о науке совершенно не думаешь, — сказал Ивасику Глеб. А Лиле: — А ты знаешь, что с ним де-

лать? Ты уйдешь в школу, он вылезет на улицу, и его...

—  Собачья будка... — прошептал в ужасе Ивасик.

—  Не бойся, бррат ,— сказал горячо Вова. — У него же нет шкуры — собачникам он не нужен.

—  А на крокодиловую кожу? — подал мысль Глеб, не со зла, а просто истины ради.

Ивасик то бледнел, то краснел.

—  Я знаю, что нужно,— сказал он. — Нужно ему дать имя и сделать ошейник — тогда не имеют права трогать.

—  А что, имя — это неплохо,— согласился Глеб.— Только оно должно быть научное.

Честно говоря, Глебу и самому не хотелось отдавать найденыша — заберут, а потом и не вспомнят, кто совершил открытие. Неплохо прежде бы самим что-нибудь угадать в этом уродце. Следовало бы, конечно, посоветоваться, но если бы здесь был какой-нибудь Даррелл. Опять же, может, тот же Даррелл, когда где-нибудь в тропическом лесу или, скажем, на Амазонке выслеживает и ловит звереныша — это одно, а если ему принесут дети Гвилизовы какого-то не то варана, не то геккона, то он, очень может быть, даже и не оценит. Надо подумать...

Но тут новое соображение пришло ему в голову:

—  Исследователи и натуралисты семьи Гвилизовых, кто скажет, чем замечательна наша фамилия? Ну! Ну же! Смелей! Гви-ли-зо-вы!

—  Царь Гвидон? — подал робко голос Ивасик.

—  Царь Гвилиз! — передразнил его Глеб.— Ну что? Никто не может ответить на мой вопрос? Следите за мной по буквам: «Г», «В», «И», «Л» — Глеб, Вова, Ивасик, Лиля.

—  У меня две буквы: ли,— возгордилась Лиля.

—  Какая буква остается?

—  «Зов»! — выпалил Вова.

—  Ну, «ов» — это окончание фамилии в русском языке. «3» остается. Свободная буква «3». Пусть это и будет его буква. Завря — согласны?

—  Гвилизавр, — нашлась Лиля.

—  А вдруг мама родит ребеночка?

—  Пусть тогда Овиком называет — это уже не наша забота.

—  И тогда, если он из нашей семьи и у него есть имя, его никто не имеет права тронуть, правда же? — обрадовался Ивасик.

—  А что значит — завр? — спросил подозрительно Вова.

—  Значит «ящер»! Ну и что? Твое имя означает «владеющий миром». Что, ты им владеешь? А Лилино имя — Лия, означает «тёлка».

Младшие засмеялись.

—  А Иван — вообще «благодать». Так что теперь Ивасик — благодасик.

—  А как он будет свое имя знать? — забеспокоился Ивасик, поглаживая свое чудище.

—  А как знают домашние животные?

—  Он не животное! — обиделся Ивасик.

—  Мы все животные! — успокоил его старший брат.— Но вот разумный ли наш Завря? И он или она?

Все это время Завря мирно спал. Но третий его глаз («сторожевой» — сказал Глеб) время от времени расширялся, потом снова затягивался пленкой и уходил в складку.

КРЕМ «ВОСТОРГ»

—  Значит, камень совсем не инопланетный,— сказал после долгого раздумья Глеб.

—  А глаз? А утки? А тяжесть? — тремя голосами откликнулись младшие.

—  Корабль инопланетный, возможно, был, — вздохнул Глеб, — и зонды исследовательские он запустил. Но камень наш, теперь уже ясно, не имеет к этому никакого отношения. Его наверняка принес шторм. А в нем оказалось яйцо древнего неизвестного науке животного из породы ящеров.

—  А чего же камень был то тяжелый, то легкий?

—  Это загадка древнего мира. Ее, возможно, удастся разгадать, когда наш Завря вырастет.

— Ого, а если он вырастет с дом! — сказал со сладким ужасом Вова.

—  Если вырастет, — хлюпнул носом Ивасик. — Он же ничего не ест!

Действительно, это ведь было живое существо, а не кукла или плюшевый медвежонок. И палец Ивасика, который время от времени тихонько посасывал Завря, был не больше, чем соской — что из него можно было высосать? Целый день они провели в спорах и разговорах, и только сейчас до них дошло* что их найденыша надо кормить и неизвестно, чем. То один* то другой шли на кухню и под всякими предлогами притаскивали оттуда то морковь, то капусту, то сырую картошку. Они и кусочками резали овощи, и в детской мясорубке их перемалывали, и на терке терли — все бесполезно. Завря никак не реагировал ни на какие овощи.

—  Возможно, он плотоядное,— предположил Глеб.

И, помолчав некоторое время в раздумье, не вырастет ли из Заври опасный хищник, ребята бросились на поиски животной пищи.

Перед Заврей были выложены кусочки мяса сырого и вареного, шпроты, килька, колбаса. Даже муху и таракана притащили они Завре. Завря не обратил на все это ни малейшего внимания.

—  Возможно, он древнее млекопитающее,— изрек тогда Глеб и объяснил для младших: — Ну, молоком материнским вскармливается.

У соседей Лиля выпросила бутылочку с соской, заправила ее по указанию брата разбавленным молоком, но тщетно пихали соску в рот Завре — он с отвращением выплевывал соску и молоко.

—  Дети! — крикнула мама.— Что за возня, что за аппетит к ночи? Помните: «Завтрак съешь сам, а ужин отдай врагу».

—  Мама говорит: «Заврю съешь сам», — в панике прошептал Ивасик.

—  Не Заврю, а завтрак, — раздраженно успокоил Глеб.

—

Вы меня слышите, вредно есть на ночь, — наставляла из соседней комнаты мама.

—  Да-да, мамочка, — отвечали дети, поспешно поедая натащенные продукты, а несъедобное заталкивая в целлофановый пакет, чтобы утром выбросить по дороге в школу.

Еще несколько раз выскакивали то Глеб, то Лиля на кухню — «Пить, мама, хочется» — и тащили Завре на пробу то крупу, то макароны, то муку. Замусорили только весь пол и под окрик родителей: «Да угомонитесь вы наконец сегодня? Завтра же рано вставать», — затихли.

Утром Ивасик занемог. Температуры, правда, не было, а горло у него и всегда-то было красное («Как лапы у гуся», — говорила бабушка Нина), но уж очень у него были больные, измученные глаза, и мама без колебаний оставила его дома.

Уходя в школу, Глеб, Лиля и Вова шепнули ему:

—  Наблюдай тут!

—  Попробуй ему дать яйцо!

—  Смотри, чтобы он не удрал!

Привыкли давать указания — сами-то спали всю ночь, а Ивасик до утра волновался и охранял сон Заври.

Но на этом волнения не кончились.

Возвращаясь из школы, Лиля увидела на окне Ивасика, который размахивал руками. Лиля ворвалась в квартиру:

—  Заболел? Умер? Что с ним?

Ивасик замотал отрицательно головой. Не тратя времени на слова, он залез под диван и вытащил оттуда пустой тюбик из-под маминого крема «Восторг».

—  Вот — Завря высосал!

—  А ты где был? Сторож мне тоже! — обрушилась на него Лиля.

Примчался Глеб с Вовой — каждому Ивасик показывал пустой тюбик.

—  Заврик! Завренька! Завря! Маленький! Иди сюда! — ползали на четвереньках сестра и братья возле дивана.

И найденыш выполз из-под дивана и смешно, на цыпочках, слегка наклоняясь вперед, пробежал по комнате, шевеля всеми своими складочками, посверкивая всеми тремя глазами, ворочая ушами и при этом не то поскрипывая, не то посвистывая, вполне весело.

—  Ничего себе, умирающий! — сказал Вова.

—  Смерть может наступить внезапно, — сурово молвил Глеб.

Ивасик схватил и прижал к себе Заврю, словно оберегая от опасностей и равнодушных слов. Он положил его к себе под одеяло и опять всю ночь спал кое-как, то и дело прислушиваясь, жив ли его уродец.

СНАБЖЕНЦЫ

Ничего, однако, с Заврей не случилось. Пострадала только мама. Она никак не могла понять, почему у нее закончились сразу все кремы. Мама купила новые, но они тоже куда- то исчезли. После того как Завря ликвидировал мамины кремы,

Гвилизовы вытрясли свои копилки, продали марки, и еще неделю Завря был обеспечен своим «детским питанием».

Но вот иссякли все деньги, все кремы, и было решено пойти на хитрости и унижение.

Сначала Глеб предложил маме свои услуги: он ей купит — с колько? — десять, двадцать, тридцать кремов!

— Столько не нужно, — сказала мама, — хватит и пяти. Спасибо, милый, добрый мальчик.

Вова уже хотел крикнуть: «Подумаешь, я тоже могу купить», — но, вспомнив, что замышляется обман, ничего не сказал, а взглянул на Глеба и даже удивился, заметив, какой тот красный и несчастный. Вова-то думал, что только ему трудно говорить маме неправду.

И все-таки Глеб мужественно скормил купленные кремы Завре, а маме наврал, что деньги потерял. При этом у него был такой несчастный вид, что мама к большому неудовольствию Вовы приголубила Глеба:

—  Пустяки, мой мальчик, потерял, и ладно. Не нужно так переживать. Какая все-таки у тебя восприимчивая натура!

Вова просто разрывался между желанием заслужить такую же мамину нежность и пониманием, что лучше уж пусть без нежности, но и без обмана.

Пришла очередь Лиле хитрить, унижаться и жертвовать. Сколько уж лет она коллекционировала пишущие ручки. На дни рождения, на Новый год, 8 Марта, а иногда и Первого сентября она обязательно получала от всех, кто хотел ей сделать подарок, пишущие ручки. И каких только ручек у нее не было: и крохотные, как узенький карандаш, и такие большие, что в трех пальцах их и удержать было почти невозможно, и деревянные, и пластмассовые, и металлические, и трехцветные, и даже одна семицветная, и с баллончиками, и с золотым пером, и всякие иностранные, и с игрушечной рыбкой, плавающей в прозрачном кончике ручки, и с розочкой, и даже со звоночком. И вот теперь собрала она свою замечательную коллекцию ручек и пошла ее распродавать в школе. Она даже аукцион устроила в заранее намеченный день:

—  Один рубль десять копеек! Один рубль десять копеек — кто даст больше?.. Раз, два... Один рубль сорок копеек, один рубль сорок копеек. Один рубль сорок копеек — раз, один рубль сорок копеек — два, один рубль сорок копеек — три... получите вашу ручку...

Домой Лиля вернулась всего с двумя ручками — японской и с золотым пером. И то за этими ручками обещали прийти.

Ночь она проплакала, вспоминая свою коллекцию, а на другой день отправилась в магазин «Ландыш» за кремами. Некоторые женщины подходили и говорили: «Дайте «Ладу», «Дайте «Бархатный», «Дайте «Молочко». И еще много слов мелькало: «Восторг», «био», «для рук», «после бритья». Это даже обеспокоило Лилю: что же выбрать? У прилавка толпились. Но в конце концов и она протиснулась к прилавку, увидела ГРУДУ бумажек с мелкими буквами и принялась их читать одну за другой. Оказывается, кремы-то все были разные: и для увядающей кожи, и для нормальной, и для сухой, и увлажняющие, и со всякими веществами, цветами и травами. И «Молочко* тоже было разное: с экстрактом облепихи, например. Ее толкали, шутили: «Девочка, тебе еще рано кремы», «Не мешайте ей — она учится читать», «Девочка, отойди, не мешай взрослым». Но она продолжала изучать бумажки с описанием кремов. Наконец остановилась на тех кремах, на которых было написано «питательный», и на «Молочке» двух сортов.

Лиля принесла домой столько кремов, что братья вздохнули с облегчением: теперь, казалось им, можно быть спокойными несколько месяцев. Лиля даже маме выделила пару кремов — «от дочери и сыновей», и долго еще все сослуживцы мамы удивлялись, как она сумела воспитать таких внимательных детей.

Однако в конце концов исчезли и эти два выделенных Лилей маме крема. Их детеныш оказался прожорливым, и теперь уже Ивасику и Вове предстояло добывать пропитание Завре. Они решили просить милостыню. Для верности пошли в самый большой универмаг. Вова встал у самого прилавка, а в стороне поставил Ивасика, чтобы тот учился. Вова видел такой фильм и всё сделал по фильму.

— Подайте, ради бога, нищему копеечку, — загнусавил он,

Сначала он сказал это совсем тихо, и на него не обратили

внимания. Вроде и не шумно было в универмаге, а каждый

слышал только соседа. Но у Вовы был сильный голос, и он

крикнул во всю мочь:

—  Подайте, Христа ради, нищему копеечку!

Возле него начал толпиться народ.

—  Съемки кинофильма, что ли?

—  Какие съемки? Мальчик одет по-современному!

—  Мальчик, ты что, с ума сошел?

—  Вызовите «скорую помощь»!

—  Он на спор, да, мальчик?

Сквозь толпу протиснулся милиционер и взял его за руку:

—  Пройдем со мной в милицию.

В милиции Вова расплакался, что совсем не входило в его намерения,— он ведь, по его представлениям, был уже совсем взрослым парнем. Все, кто был в это время в комнате милиции, стояли вокруг него.

—  Я не для себя, я для мамы. Мы у нее все кремы, ну, забрали — я хотел ей кремы купить. Я потому и стоял, где кремы.

Милиционер за столом опустил ручку, чтобы писать.

—  Я никогда больше не буду, честное слово, дяди милиционеры. Только маме не сообщайте, а то я сбегу из дому!

—  Отпустите его! — распорядился старший.— И смотри, мы тебя запомнили.

Опрометью бросился Вова из милиции. Уже на улице его догнал милиционер и дал ему два рубля:

—  Купишь маме кремы. И смотри, чтобы больше я такого нищего нигде не видел. Ты же октябренок, правда? Неужели тебе не стыдно?

Немного отбежав от милиции, Вова остановился и огляделся — где-то наверняка должен был его ждать Ивасик, не мог же он сбежать. Но Ивасика не было. Вова даже вернулся к милиции. Ивасика нигде не было. Вова заглянул в универмаг — Ивасика не было и там. «Сбежал, — подумал Вова. — Или...» И он заспешил домой, забыв даже кремы купить. У подземного перехода послышался ему знакомый голос. Чей-то

смех, а голос, похоже, Ивасика. И в самом деле, между решеткой и тумбой стоял Ивасик, а рядом с ним человек пять парней и девушек.

—  Твоей маме нужны кремы? — спрашивал Ивасика веселый парень, и попутчики его улыбались. — Сколько же ей нужно кремов?

—  Чем больше, тем лучше,— отвечал с полной доверчивостью Ивасик.

—  А почему ей нужно так много кремов? — продолжал расспрашивать веселый парень.

—  Для еды, — сказал Ивасик, уже забыв, что просил он деньги на кремы якобы для мамы.

—  Подожди, — вмешалась девушка. — Может, ты перепутал. Может, маме нужен кондитерский крем?

—  Не мешай ему, — попросил веселый парень.

—  Так-так, — вмешался его товарищ,— и красивая она, твоя, мама?

—  Мама-то? — Он все забывал, что речь идет о маме. — Ну, конечно.

—  А какие глаза?

—  Ну, разные — их ведь три, — ответил добросовестно Ивасик, который опять уже думал о Завре.

Вся компания дружно расхохоталась.

—  Ребята, мы опаздываем,— сказала девушка.— Давайте мальчику кто сколько может, ему для его красивой мамы кремов нужно много — тем более что она не только мажется кремами, но еще и ест их.

Конечно, это были студенты — нищая и щедрая публика: они выскребли все из карманов. И домой Ивасик и Вова вернулись с кремами.

«ОНИ ЕЩЕ И СВИСТЯТ»

Конечно, Ивасик и Вова перенесли больше, чем Глеб и Лиля. Но оказалось, что могли бы и не стараться. Пока они добывали деньги для кремов, Завря выбрался из детской комнаты — и это при том, что Глеб, ссылаясь на свои опыты и занятия, собственноручно вставил в дверь детской английский замок! — нашел в ванной тюбики с зубной пастой и сейчас, развалившись на диване, сосал мятную пасту, а рядом уже валялся пустой тюбик из-под «Поморина».

Полдня Ивасик сидел над своим другом, боясь, не заболеет ли тот. Но нет — все было в порядке.

—  Древность полна загадок,— изрек по этому случаю Глеб.

Стали английский замок не просто захлопывать, но еще и поворачивать в нем ключ. Однако через два дня, вернувшись из школы, они застали Заврю с тюбиком сапожного крема в коротких ручках и рот его уже был коричневый от высосанного крема.

И снова тревоги — и снова Завре хоть бы что.

—  Ты заходил в детскую? — спросила как-то вечером папу мама. — Как они только живут в этом запахе? По-моему, у них пахнет всем, даже сапожным кремом!

—  Ничего, пусть развиваются,— сказал, не отрываясь от газеты, папа.

Глеб долго думал над феноменальным поведением Заври. А потом сказал маме, что хочет сам сходить за продуктами, голбасы он, которую велела взять мама, правда, не купил — зато принес несколько тюбиков с пастой-сыром. Конечно же, Завря с огромным удовольствием высосал сыр. Лиля хотела уже выбросить тюбик, но Глеб остановил ее. Он провел ряд опытов. Наливал воду в тюбик — Завря не пил ее. Насыпал в тюбик муки — Завря муку выплевывал. Потом Глеб размешивал в воде муку, пока не получалась паста, и напихивал в тюбик — Завря съедал эту «пасту» с завидным аппетитом.

Братья и сестра занялись опытами всерьез. Чего только не превращали они в пасту: яички и манную кашу, суп и мясо, пудру и детскую присыпку. Завря ел всё. Животик его раздулся, и он, продолжая быстро бегать по комнате, придерживал живот маленькими руками. Ивасик уже страдал. Он прекратил опыты угрозой, что все расскажет маме и папе, если они не прекратят напичкивать всем подряд Заврю.

Ничего, однако, с Заврей не случилось. Он оказался воистину всеядным. Всеядным, но не всякоядным. Он мог есть все, что угодно, но только из тюбика!

И ведь он рос. Рос и умнел.

Все мысли братьев и сестры были заняты Заврей. И они не заметили, как над ними сгустились тучи.

Должны были бы, конечно, понимать, что, если уж начали плохо учиться, к ним станут приглядываться, мама начнет расспрашивать в школе и у знакомых, не замечают ли они у ее детей каких-нибудь нездоровых наклонностей. Так и получилось. И тут раскрылось то, о чем они уже совершенно забыли.

—  Лиля, где твои ручки? — спросила однажды вечером мама.

—  Вот,— протянула вперед руки Лиля.

Но мама даже не улыбнулась.

—  Ты собираешься поступать в торговое училище или открывать капиталистическое предприятие? — Голос у мамы дрожал. — Неужели, — продолжала мама, — ты совершенно не ценишь наших подарков?

Лиля не выдержала:

—  Как же не ценю? Я продавала по самым высоким ценам!

—  Разве дело только в деньгах? Я думала, ты умная девочка. Ведь эти ручки... мы выбирали, ловили, привозили откуда только могли. Я всегда знала, что ты фантазерка. Но я думала, ты добрая, отзывчивая девочка. Неужели тебе этот спектакль дороже нашего уважения и нашей любви?

Лиля молчала, опустив голову, и мама удивилась, какое упрямое, не соглашающееся лицо было у дочери.

—  Мама, не сердись на нее, мы после тебе все объясним, — попробовал заступиться за Лилю Глеб.

—  А я не только на нее сержусь,— сказала мама, глядя холодными глазами и на Глеба.— Это ведь ты, кажется, говорил, что потерял деньги на кремы. А между тем вы завалили тюбиками из-под кремов весь мусорный ящик, не так ли? Как ты это объяснишь?

—

Я не могу объяснить, — пробормотал Глеб.

—  А я считала, ты все на свете можешь объяснить,— сказала с печальной иронией мама.— Но ведь и в самом деле, всего труднее объяснить вранье, особенно маме, которая, если бы вы ее попросили, сама дала бы деньги на кремы или что там вам нужно...

—  Мамочка, — начал было Вова.

Но мама и на него взглянула так, словно не узнавала его:

—  А ты, оказывается, попрошайничаешь, милостыню просишь, «ради бога». И даже в милиции успел побывать, как постыдный попрошайка. Господи, что же с вами творится, дети! Ведь раньше, глядя на вас, мои знакомые говорили: «Вот что значит большая, дружная семья!» А теперь говорят: «Нет уж, с теперешними детьми дай бог одного-двух воспитать!»

—  Нас осуждают, а сами говорят «дай бог», — пробормотал обиженный Вова.

—  Я... я тоже просил милостыню, но я не скажу зачем, — выпалил Ивасик.

—  Дожила, — молвила мама и пошла к дверям. Но от порога обернулась и крикнула с возмущенными слезами: — Они еще и свистят маме вслед! Гадкие дети! Как только не стыдно! Прекратите сейчас же! В доме не свистят даже такие дети, как вы!

Но свистели-то не они. Свистел из-под дивана Завря.

СПИРАНТО

Завря рос, и громче становился его голос. Впрочем, не голос — голоса у него как раз не было. Завря шипел, свистел и скрипел. И, чтобы скрыть его присутствие в доме, теперь постоянно шипели, свистели и скрипели Глеб, Ивасик, Вова и Лиля.

—  Что за ужас! — сказала мама.— Папа, что с ними творится? То они побираются, то лгут, то торгуют, а теперь еще и шипят, как змеи. Я этого не вынесу!

«Пусть развиваются»,— хотел сказать папа, но опомнился и обратился к детям:

—  Объясните мне, что все это значит!

—  Мы записались в кружок, как его... этого... аспиранто, — сказал, запинаясь, Глеб.

—  Во-первых, «эсперанто», а не «аспиранто», — сказал, осуждающе качая головой, папа. — Тебе-то, как будущему ученому, следовало бы знать. «Эсперанто» — международный язык. Что касается «аспиранто»... А ну-ка возьми, дорогой, энциклопедический словарь и посмотри оба слова.

И, сделав знак братьям и сестре, чтобы они шумели, заглушая Заврю, Глеб поплелся к полке, на которой стоял энциклопедический словарь.

—  «Эсперанто, — бубнил он, — искусственный... язык... на

лексике... спирант... фрикативный согласный звук. — И вдруг закричал: — Так вот же, этим мы и занимаемся! Щелевые согласные: «С»!, «3»! «Ф»! «X»! Эсперанто — это уже старо, папочка. А вот спиранто — это такой язык, такой язык! Но я тебе о нем после следующего занятия расскажу!

Конечно, в последующие дни Глеб вел себя, как начальник. Лиля, Ивасик и Вова шипели, свистели, хрипели, фырчали, кормили Заврю, скрывали его, а Глеб сидел себе, обложившись книжками о разных языках. Но ведь ему и в самом деле нужно было рассказать папе о том языке, который они вместе с Заврей только что придумали. И младшие терпели — а что еще оставалось им делать!

Зато ровно через неделю Глеб «выдал». Он прочел папе, самому папе, целую лекцию о языках. Не о каких-нибудь там английском, французском или хотя бы даже японском — это, заявил Глеб, обыкновенные голосовые языки. Глеб рассказал о таких языках, про которые, наверное, и папа никогда не слышал. Например, про язык шепота — маленькие черные люди на нем говорят, и еще племя с острова, где выращивают знаменитый чай.

— Подумаешь, язык — я тоже могу шепотом! — заявил Вова.

Но Глеб не обратил на замечание Вовы никакого внимания. Он ведь был только в самом начале своей лекции о редкостных языках. О языке жестовом — когда руками разговаривают. О языке прикосновений — им говорят меж собой слепоглухонемые. Есть, сказал он, языки музыкальные — ноты в нем обозначают буквы. Есть языки щелкающие и свистовые. Свистит, например, человек в долине, свистит да и свистит себе. А на горе человек тоже начинает свистеть. Никаких слов на таком расстоянии не услышать, а свист они оба слышат прекрасно. Вот, поговорили, и человек внизу вдруг пошел в другую сторону, потому что тот,. с горы, свистом сказал ему: «Не ходи туда — там дорога завалена камнями. Возвратись и иди по другой дороге». Или щелкающие языки — на нем бушмены в Африке разговаривают. Папа, если бы даже захотел, не мог бы ничего сказать на таком языке, потомучто мы привыкли говорить на выдохе, а бушмены щелкают на вдохе.

—  Прекрасно, мой сын,— сказал прочувствованно папа. — Но зачем это все вам? Не едете же вы с экспедицией в Африку?

—  Дело не в Африке, папа,— сказал, покачав головой Глеб.— Дело в том, что если бы у людей не существовал язык жестов, которым говорят друг с другом глухонемые, то мы не смогли бы говорить с обезьянами.

Младшие братья даже рты раскрыли.

—  А... зачем нам разговаривать с обезьянами? — растерялся даже папа.

Глеб укоризненно взглянул на него:

—  Но, папа, уже прошло время, когда смотрели на природу и даже на животных как на нечто неодушевленное, которым нечего нам сказать.

—  Да-да, — кивнул растерянно папа.

—  А потом, пойми, папа, мы ведь не знаем, с какими инопланетянами встретимся. Возможно, у них будет голосовой аппарат, как у шимпанзе — трубка с постоянным диаметром, так что количество звуков, которые они могут произнести, будет очень ограничено, и тогда, вероятнее всего, они будут пользоваться, скажем, языком жестов. А возможно, их голосовой аппарат будет так устроен, что им будет доступнее язык музыки или язык свистов. Древние ящеры, кстати сказать, шипели и свистели, и, если бы от них произошли разумные...

—  Так, значит... — начал с расширенными глазами Ивасик, но Глеб не дал ему закончить.

—  Так что, — сказал Глеб громче, чтобы заглушить возможные слова рассеянно-задумчивого Ивасика,— так что, папа, неизвестно еще, на каком языке будут говорить инопланетяне...

—  Ты, значит, думаешь, — заговорил и Вова, и на этот раз Глеб уже не выдержал и толкнул его с одной стороны, а с другой стороны ткнула Вову Лиля. Хорошо хоть, папа и мама, обескураженные речью Глеба, ничего не заметили.

—  В каком же кружке вы занимаетесь своим, э-э... спи- ранто? — спросил, откашлявшись, папа.

—  В... в биологическом,— запнувшись, ответил Глеб.

—  Все четверо занимаетесь? — спросила тоскливо мама, которой почему-то не нравились шипение и свист.

—  Я, я не записался! — не выдержал Вова маминой тоски.

—  Пусть развиваются,— сказал обреченно папа.

ОПЕРАЦИЯ «ПРИКРЫТИЕ»

Каждый день теперь что-нибудь «оказывалось». Оказалось, что никакие защелки, никакие плотно закрытые двери с некоторых пор не удерживают Заврю в детской комнате. Пока ребятня была дома, он никуда и не пытался выходить. Но в одиночестве, видно, скучал. Возвращаясь из школы, они заставали Заврю и на кухне, и в коридоре, и даже в спальне родителей. А когда его пытались загнать в детскую, Завря начинал удирать — бежал на цыпочках, наклонившись вперед, как ребенок, который больше умеет бегать, чем ходить, смешно взмахивал ручками и очень весело посвистывал и хрюкал.

—  Завря, а если мама с папой тебя застанут, испугаются и выгонят? — грустно говорил своему любимцу Ивасик.

Забавно было смотреть, как приходят в движение складки на ушах Заври, как останавливается он возле Ивасика и вглядывается в него, словно постигая сказанное, а потом берется ручками за его руку и вовсю принимается скрипеть и посвистывать.

—  Надо быть послушным, — внушал ему Ивасик, и опять складки на ушах Заври приходили в движение, сходились и расходились, и опять он вглядывался в Ивасика, и шипел, и скрипел, и свистел, и хрюкал.

—  Ты совсем не понимаешь осторожности.

И в самом деле, совсем он потерял всякую осторожность, их Завря. Однажды выскочил из детской навстречу Ивасику

в столовую, а там как раз была мама. Ивасик едва успел оттеснить Заврю за дверь в детскую.

После этого на братско-сестринском совете Гвилизовых- младших было решено осуществить операцию «Прикрытие». Благо, приближался день рождения Ивасики и Вовы. У Гви- лизовых было заведено: именинники сами выбирают себе подарки. И вот в квартире появились надувные крокодилы и черепахи в полчеловечьего роста, громадные заводные лягушки, прыгающие через всю комнату, роботы, с сухим щелканьем передвигающие руками, ногами и поворачивающие голову. Первые дни мама ахала, когда на нее вдруг прыгала механическая лягушка или опускался на голову воздушный змей. А потом уже и внимания не обращала. Папа, правда, сорвался однажды и гаркнул на детей:

— Заберите в свою комнату всю эту дрянь.

Зато Завря был в восторге. Он катался на заводном роботе, таскал за собой надувных крокодилов и черепах, улепетывал от механической лягушки. Но улепетывал, конечно же, шутя, потому что видно было — прекрасно понимает: всё это игрушечное. Слыша непрекращающуюся возню с визгом и писком в детской комнате, папа и мама, хотя, наверное, они были терпеливее всех пап и мам на земле, дергали запертую на крючок дверь и умоляли, и требовали: дать хотя бы минуту покоя. Так что неизвестно, была ли это операция «Прикрытие» или совсем наоборот.

Чтобы «прикрыть» Заврю, Глеб еще вот что придумал. Он стал таскать домой из юннатского кружка животных — на день, на два. Притащил в клетке морскую свинку. Завря сразу сообразил, что это-то уже живое, и такое живое, которого он еще не видел. Долго сидел он перед клеткой, и, пока сидел неподвижно, свинка не обращала на Заврю ни малейшего внимания. Однако вскоре Завря стал как бы подражать свинке, воспроизводя ее попискивание, и тогда свинка забеспокоилась: принялась бегать по клетке, время от времени замирая и вытаращиваясь на Заврю. Она так беспокоилась, что ребята решили набросить на клетку одеяло. Завря пытался одеяло сдернуть, но его отвлекли. Ночью, однако, раздались визг и писк отчаянные.

—  Что, что такое?? — вскричала в соседней комнате мама.

—  Ничего, пусть закаляются, — сонно сказал папа. — Я хотел сказать: развиваются.

Какое уж тут развитие, разве что закалка! Потому что Завря умудрился раздвинуть прутья клетки и вытащить бедную свинку. И хотя он не причинил ей никакого вреда, свинка визжала, словно ее терзают, а потом сделалась как мертвая.

—  Глубокий обморок! — констатировал Глеб, Ивасик в сердцах отвесил хороший шлепок Завре, а Завря даже и не понял, а только озадаченно почесал третий свой бугор на спине.

—  Нельзя его бить по этому месту — возможно, он им думает.

Братья так удивились, что у Вовы, державшего в этот момент недвижимую свинку, раздались руки, и свинка шмякнулась на пол и слабо зашевелилась.

— Ротозеи! — сказал сурово Глеб. — Нам же так животных давать не станут!

Он подобрал свинку и дал ей понюхать нашатырного спирта.

В то же утро свинку унесли, а вечером Глеб принес мартышку. Спрыгнув с плеча Глеба, мартышка подскочила к Завре и залепила ему такую пощечину, что тот отлетел. Не тратя времени, мартышка отскочила в угол и спряталась за дверью. Завря побежал к двери, не заметив мартышку, а та вдруг выскочила из-за двери, и, схватив Заврю под коленки, опрокинула его. От неожиданности Завря засвиристел, как милицейский свисток, а потом кинулся за мартышкой. Мартышка — на стол и вот уже раскачивается на люстре, а если Завря поворачивается к ней спиной, успевает соскочить и поддать сзади Завре. Удирая от Заври, мартышка прихватывала в свое кругокомнатное путешествие то механическую лягушку, то надувную черепаху, а то и что-нибудь поувесистее, а потом ловко швыряла это вниз, в Глеба, Лилю, Ивасика, Вову или Заврю. Скоро в ход пошли и подушки, потом из подушек полетели перья, из вазы полетели цветы

и полилась вода, пришел черед красок и учебников, и скоро комната напоминала поле боя в ветреный, дождливый и снежный день. Наконец, шалунья была поймана и под возмущенный свист Заври унесена обратно в юннатский кружок. Но дурные примеры заразительны, и, когда отдувающийся Глеб с сопровождающим его Вовой вернулся домой, из-за двери детской комнаты под коленки им бросился Завря и, дернув за ноги, опрокинул их друг на друга. При этом посвист Заври был очень похож на заливистый смех.

— Операцию «Прикрытие» прекращаем,— сказал, потирая шишку на голове, Глеб.

НИНА ПРИЕХАЛА

В воскресенье утром, когда младшие Гвилизовы отсыпались за всю учебную неделю, от порога вдруг раздался громовой голос бабушки Нины:

—  Что это еще за чудище?!

У порога стояла собственной персоной грозная Нина, а прямо перед ней, усевшись, как на треножник, на ноги и короткий мощный свой хвост, взирал на нее с большим любопытством Завря.

—  Тише, Нина, — прошипел старший внук, — папу и маму разбудишь.

—  Завря, на место! — крикнул на своего любимца, как на собаку, перепуганный Ивасик.

Но Завря только покосился на него и снова уставился на бабушку.

—  Мать и отец ушли на базар, — презрительно сказала Нина. — Это вы день в ночь превращаете. Я вас еще раз спрашиваю, что это?!

—  Это саламандра!

—  Игуана!

—  Ископаемый ихтиозавр!

—  Завря с другой планеты!

Все это выпалили почти одновременно младшие Гвилизовы.

—  Откуда?

— Из моря!

— Из камня!

—  Из молнии!

—  Из кружка!

—  Вранье! — отрезала бабушка.

Теперь Гвилизовы-младшие молчали. Зато вовсю рассвистелся Завря.

—  Что он говорит? — спросила подозрительно Нина.

—  Он говорит: «Добро пожаловать. Мы все по тебе соскучились», — нашлась Лиля.

—  Это правда? — обратилась Нина к Ивасику. — Да-да, скажи мне ты, самый порядочный из всех этих бузотеров.

—  Правда, ба, он так и говорит.

—  Это он или она?

Внуки переглянулись растерянно.

—  Не знаете, натуралисты сопливые! Почему оно без штанов?

—  Нина, у него же хвост,— сказала Лиля.

—  Хвост! Собаки вон в цирке тоже с хвостами, а небось одеты как положено. Как его звать?

—  Завря.

—  Подойди, Завря, ко мне. Поближе. Ты уж прости, я свистеть, как хулиганье, не умею. Впрочем, возможно, ты приличный человек. Хоть и уродец. Ну, сколько мне ждать? Подойди, я сказала.

И, к удивлению младших Гвилизовых, Завря подошел, опустил голову и уставился на бабушку теменным глазом.

—  Почему оно без очков? — спросила строго старшего внука Нина. — Оно косит третьим глазом.

Хотя, как это можно определить в отношении третьего глаза, никто бы не мог сказать. Бабушка и сама, видно, усомнилась в своем утверждении, потому что, откашлявшись, вдруг гаркнула сразу на всех:

—  Разберите мои вещи! Халат и тапочки мне!

Тапочки, между прочим, притащил ей Завря.

—  Я же говорил, он все понимает, — сказал Ивасик. — Он мыслит

— Интерресно только, чем, — сказал скептически Вова.

—  За что берется, когда думает, тем и мыслит, — сказал с бухты-барахты Глеб.

И вдруг Завря маленькой своей ручкой взялся за горб на спине. И все рассмеялись. Даже бабушка. Но она же первая и сказала:

—  Ну, .хватит веселиться! Ножницы мне, мелки, сантиметр и швейную машинку!

К вечеру Завре были готовы трехштанинные брюки, теплый наконечник на хвост, шерстяные перчатки на ноги и теплая, с тремя капюшонами на три Завриных горба, куртка.

Самое поразительное, что родители, застав Заврю на кухне возле бабушки Нины, ничуть не удивились. Бабушка Нина, кажется, даже разочаровалась — она ожидала громов и молний, с которыми она бы уж, на радость внукам, оправилась.

Полюбуйтесь на этого красавца! — вынуждена была Нина обратить особое внимание на Зверю. — Правда, урод, каких свет не видывал?

—  У нас тут и не такое бывало, — сказала, вздохнув, мама. — Я рада, что ты приехала, Нина, — Мама, как и дети, звала бабушку Ниной. — Как тебе гостилось? Как там племянники? Как они себя ведут? Чем занимаются?

—  Прекрасные дети! — сказала горячо Нина. — Не то что наши архаровцы! Оба занимаются языками.

—  Какими?

—  Английским, испанским и немецким.

—  А наши — спиранто, — сказала невесело мама. — Кроме Вовочки. — И она положила ласковую руку я» плечо счастливому Вове.—Что же, послушные у них дети?

—  Безукоризненные! — сказала с чувством бабушка. — Точные, как часы! Чистота и дисциплина! Разумные и порядочные! Эти дети знают, чего хотят!

—  Мы тоже знаем, — обиделась Лиля.

—  Молчать, когда говорят старшие! — рявкнула бабушка и нахмурилась, заметив, что никто ее то испугался.— Важ далеко до этих детей, как до неба! Оки отличники! Аккуратисты! За целый день можно то сделать им одного замечания!

—  Вот и жила бы там, — опять вздохнула мама. — А мы уж тут несли бы свой крест! Жила бы там спокойно к горя не знала.

—  А езжала бы ты сама туда, — сказала вдруг сердито бабушка, — я и так там целых два месяца проскучала!

Между тем папа разглядывал разряженного Заврю.

—  Кстати, мама! — сказал он бабушке. — Мечы за три года так и не дошила брюки и куртку, а этого зверюгу за полдня разодела. Мне ты уже год обещаешь беляши нажарить, а его импортным сыром из тюбика потчуешь.

—  Не узнаю тебя, — сказала отцу, посмеиваясь, бабушка. — Кажется, и ты не последний кусок хлеба доедаешь, не последние штаны донашиваешь Стыдно такому умному человеку на такие пустяки внимание обращать Лучше скажи, какого оно роду племени? — ткнула она, не глядя, пальцем в Заврю.

—  Кто бы оно ни было, — сказал обиженно папа, — по- моему, не к чему было его наряжать в штаны.

—  А если ему холодно? — сказал дрожащим голосом Ивасик.

—  Ничего, пусть закаляется,— буркнул папа.

—  Пусть развивается! — закончили за него хором дети.

УЧЕНЫЕ РАЗГОВОРЫ

Это было похоже на то, как если бы запершиеся в доме готовились к приходу бандитов: вооружались, устраивали тайники и заграждения, наконец приготовились, открыли дверь — а никто и не собирался нападать. Дети прятали Зав- рю, свистели, чтобы скрыть его свист, врали, чтобы накормить его втайне от взрослых, а мама и папа, оказалось, его уже видели. «Этот ящер из Глебова кружка» — называли они его, ничем не выделяя из других юннатовских питомцев. Глеб даже усомнился в папиной образованности и развитии. Ведь вот он, Глеб, каких только книг не смотрел за это время: и Большую Советскую Энциклопедию, и «Жизнь животных» в шести томах, и «Жизнь человека», и «Палеонтологию», и «Детскую энциклопедию», и энциклопедию «Радость познания» в четырех томах, и многое-многое другое, и ни одного животного, подобного Завре, не обнаружил в десятках просмотренных книг. Конечно, больше всего походил Завря на кого-нибудыиз древних динозавров: на цератозавра, антроде- муса, стегбцеруса, протоцератопса, тарбозавра, дромицейоми- ма, стегозавра да и на других. Не зря они его и назвали Зав- рей. И в то же время он был отличен от всех них. Он был похож на них, как человек на кенгуру. А папа не видел, не хотел или не мог видеть необычности, поразительности Заври! Глеб терялся в догадках, кто же все-таки Завря, а папа считал его обычным, разве что безобразным зверюшкой

Однажды в гости к папе пришел Густав Иванович Густодым — самый умный человек в городе, как называл его папа. Если у вас не складывался кроссворд из-за двух-трех редкостных, малоизвестных слов, если вы тщетно искали в словарях нужное слово или правильное произношение, если вы забыли автора и название книги, из которой и помнили-то всего несколько фраз, если заходил спор на какую-нибудь научную тему или было непонятно какое-нибудь научное открытие или замысловатая гипотеза — именно он, Густодым Густав Иванович, называл нужное слово, автора и наименование, разрешал спор, объяснял открытие и трактовал гипотезу. Он знал чуть ли не все о сверхпроводимости, о ресурсах земли и прогнозе погоды, о кристаллах и земном магнетизме, о цивилизациях и световых волнах, о каменном веке и бытовой технике, об автомагистралях и бактериях, о растительном и животном мире. И вот, как бы между прочим, Глеб ввел в столовую, где сидели папа и Густав Иванович, Заврю. При этом Завря с трудом сдерживался, чтобы не бежать, как он привык, взмахивая ручками, на цыпочках, чуть наклонившись вперед, так что три его горбика были, как три вершины на горном хребте — одна ниже другой. Глеб чуть не опоздал со своим показом, потому что на углу стола меж папой и Густавом Ивановичем уже стояла шахматная доска и папа протягивал Густо- дыму руки с зажатыми в них пешками — для выбора,

—  Мой ход, — сказал Густав Иванович, вытянувший белую пешку, и оглядел поле шахматного боя.

Легкий посвист Заври привлек папино внимание.

—  Полюбуйся, Густав, на Глебова уродца, — сказал он, указывая на сына и Заврю.

—  Любопытно, любопытно, — промямлил Густав Иванович, однако оглянулся не раньше, чем двинул вперед пешку. Неужели какие-то деревянные фигурки были для него интереснее невиданного Заври?

К счастью, папа не торопился сделать свой ход. Конечно, его интересовал не Завря, а любимый сын Глеб, но именно Завря давал возможность папе поговорить о Глебе.

—  Должен тебе сказать, Густав, — молвил папа, притворно водя рукой над фигурами,— натуралист растет! — Он кивнул на Глеба.— Наискользейшая, холодная, как мертвец, живо-

тина, какая-то метровая ящерица, черт возьми,— на этот раз папа кивнул на Заврю,— не вызывает у Глеба ни малейшего отвращения, ничего, кроме любознательности.

Бабушка Нина, проходившая мимо, фыркнула:

— Ничего себе, похвала!

Но Глеб обиделся.

—  Завря теплокровный, — сказал он насупившись. — И скользкий, папа, не больше, чем ты.

Замысловато перебирая пальцами над доской, словно заранее примеряя возможные комбинации, Густодым невпопад сказал:

—  Молодец, Глеб! — И вопросительно посмотрел на папу: что же тот не делает свой ход?

К счастью, папа не хотел так быстро возвращаться к шахматной доске.

—  Густав, — сказал он,— обрати внимание на эти три горба и теменной глаз.

—  Ммм, любопытный атавизм, иначе говоря, реверсия, — сказал Густав Иванович, обратив наконец просвещенный свой взгляд на покачивающегося перед ним Заврю. — Реверсия — тебе понятен этот термин, дорогой мой натуралист Глеб? Атавизм, реверсия — появление у некоторых организмов признаков, характерных для их далеких предков. Откуда же вы взяли, молодой человек, сей любопытный экземпляр?

—  Из кружка, — ответил папа.

—  Из камня, — перебил его Глеб.

—  То есть ты хочешь сказать, дорогой мой Глеб, это произведение искусства, ваших умелых рук? — сам рассмеялся своей шутке Густодым.

—  Да нет же, — заторопился с ответом Глеб, каждую секунду боясь, не открывает ли он слишком много, но в то же время достаточно ли он раскрывает, чтобы многоученый Густав Иванович мог объяснить самому Глебу, с каким таким чудом-юдом они столкнулись. — В море, понимаете, был камень, а в камне яйцо...

—  А в яйце Зверь Горыныч! Остроумно, мой друг, но сказок в жизни не бывает.

—  Но я не выдумываю, Густав Иванович. Правда — в море! Правда — камень! Правда — яйцо!

—  Нет-нет, я не смеюсь, я верю, морские черепахи в самом деле откладывают яйца.

—  Но это не черепаха, уж никак не черепаха!

—  Ну, черепахи тоже бывают разные. Черепаху матамата не спутаешь, знаешь ли, с галапагосской, а каймановую с горбатой.

В немом изумлении смотрел Глеб на уважаемого Густодыма: как бы ни отличались друг от друга двести десять видов современных черепах, однако, как было известно даже Глебу, не было среди них ни одной, лишенной панциря. А ведь у Заври панциря не было. Глядя на обескураженного Глеба, Густодым рассмеялся — но вполне ли искренне?

—  Итак, ты твердо знаешь, что это не черепаха, — уже неплохо!

—  Не черепаха, конечно. Но кто же? — простодушно спросил Глеб.

—  Молодой человек устраивает мне экзамен. Ну что же. Попытаемся угадать, а заодно проверить и натуралистическую сметку молодого человека. Итак, дитя варана?

—  Ну что вы?! — оживился Глеб. — Хотя бы на хвост посмотрите! А язык? — Он довольно бесцеремонно разинул Завре рот, так что тот попятился и больно толкнул Глеба хвостом.

—  Впрочем, я подзабыл, — сказал Густав Иванович, поглядывая то на шахматную доску, то на Заврю. — Геккон? Зублефар?

Глеб задумчиво помотал головой — его несколько удивляли безответственные заявления «самого умного в городе человека».

—  Игуана? Агама? — продолжал уже нервно Густав Иванович.

—  Густав Иванович, я не устраиваю вам экзамена, мы сами не знаем, — признался Глеб.

Это, видимо, успокоило гостя.

—  Не ломай голову, мой юный друг, — сказал он уже другим, легким и уверенным голосом. — И не провоцируй меня на

поиски ответа там, где ответ ясен с самого начала. Знаешь такие детские задачки: «Что кушал слон, когда пришел на- поле-он?» Или «Пять шагов вперед, шесть шагов назад, как звали отца Марии Алексеевны?» Ясно? А теперь вспомни, что сказал твой отец, когда ты вошел с этим зверушкой в комнату?

—  «Уродец»?

—  У-род! Урод — знаешь ли ты, что это такое? Цитирую. На память. По Далю. «Урод — телесно искаженный, безобразный, нелепый». Запомни: ис-ка-женный! По академическому словарю: «Уродливый — имеющий отклонения в своем развитии, строении*. От-кло-не-ния! Говоря научным языком, ваше чудище — мутант, особь с внезапно возникшими наследственными изменениями.

—  Однак о же, дорогой Густав, именно мутанты дают новые виды на эволюционном древе жизни! — вмешался для поддержания разговора папа.

—  Да, одна удачная мутация на миллион неудачных. Именно одна на миллион, а то и на миллиарды мутаций дает удачный поворот. Все остальные губительны. Иначе бы мы не боялись повышенной радиации, способствующей мутациям. Но я продолжаю свою мысль, друг мой Глеб. Представь, что к тебе привели двухголовую собаку и просят определить, что это за класс, отряд, семейство. Ты говоришь... правильно, маммалиа, то есть млекопитающее, подкласс — териа, то есть звери, отряд — стыдно, друг Глеб, не помнить — карнивора, то есть хищные, и, наконец, семейство — канидэ, то есть собачьи, вид — канис, -собака. А тебе возражают: разве собаки двухголовы? Двухголовая собака остается, однако, собакой. Ее уродство не делает ее новым видом. В средние века в Европе над такой собакой был бы произведен суд, и уродку казнили бы сожжением на костре как нарушившую божественные установления. То же сделали бы, друг Глеб, в средние века и с твоим питомцем.

Из соседней комнаты выскочил Ивасик и бросился к брату, отнимая у него Заврю. А Густав Иванович продолжал как ни в чем не бывало:

—  Зато в Китае над вашим уродцем никакого громкого суда даже и устраивать не стали бы, ни в чем бы его не обвинили, он просто бы тихо исчез,— Густав Иванович сделал жест по шее и вверх,— как оскорбляющий глаз человека, который ценит в мире прежде всего гармонию и прекрасное.

Ивасик, глянув с отвращением на Густодыма, исчез с Заврей в соседней комнате, а Глеб рискнул возразить:

—  Но...— сказал он.— Но, Густав Иванович, когда Мендель открыл законы наследственности, исследуя горох, то профессор Нагель как раз исключением и уродством счел данные по гороху. А если бы не счел исключением, законы наследования признаков открыты были бы на полвека раньше!

Папа гордо выпрямился — он был доволен эрудицией сына. Но Густаву Ивановичу, видимо, наскучил этот разговор, а может быть, ему просто нечего было сказать. Он только поправил Глеба:

—  Не Нэгель, а Нэгели! — И повертев в пальцах фигуру, заметил: — Н-да, шахматы пора бы и новые купить. Твой ход, дражайший!

И папа подчинился, подвинул фигуру. Глеб вошел в комнату, где, оскорбленный за друга Заврю, бормотал со слезами на глазах Ивасик:

—  Урод! Сам ты урод густодымный!

—  Ничего,— сказал Глеб. — Я ему показал! — И прибавил задумчиво: — Может, Густав Иванович слишком много знает, чтобы понять нашего Заврю — кто он и откуда взялся.

СПРОСИ ЕГО

Это Глеба интересовал вопрос, кто такой Завря и откуда взялся. Для Ивасика такого вопроса не было. Кто такой Завря? Да Завря же! Как Глеб — Глеб, а Лиля — Лиля. Откуда Завря взялся? Да из молнии же, конечно! Ивасика только интересовало, почему из молнии получаются такие разные вещи: и ветки с листиками, и камень, из которого потом вылу- пилоя Завря.

Главное же, что занимало Ивасика,— как бы кто не обидел его любимца. В школе Ивасик вообще сидел как на иголках — ведь Завря без него оставался несколько часов, мало ли что может случиться за это время! Конечно, бабушка Нина приглядывала за Ивасикиным любимцем. Л вернее, Завря и сам не отходил от Нины, таскал ей тапки, подавал что нужно по хозяйству, и это тоже Ивасику трудно было сносить, потому что он хотел быть самым главным и любимым существом для Заври.

Они даже играли, честное слово, бабушка Нина и Завря. Нина идет со стопкой тарелок, Завря выныривает из-за двери, хватает Нину за ноги, сам же подхватывает и тарелки, и бабушку, а она, вместо того чтобы рассердиться, только пальцем стучит по лбу — мол, дуралей и есть дуралей.

— Ну, погоди, заяц! — говорит она. — Ну, погоди, я тебя подловлю!

И в самом деле, «подловила». Завря шел как будто бы и далеко от нее, и Нина на него не смотрела, как вдруг Завря полетел кувырком — оказывается, Нина подцепила его сзади за ногу шваброй. Завря свистит и бабушка хохочет, а Ивасик сердится:

— Что стар, что мал, — ворчит он. — Плохо ведешь себя, мой дорогой, — пеняет он Завре. — Придется с тобой не разговаривать. Полчаса.

Завря вдруг вцепился своими ручками в Ивасика и засвистел, защелкал, зашипел и забулькал.

—  Просит прощения, — сообщил Ивасик. — Говорит, больше не будет.

—  А, по-моему, он говорит: «Оставьте меня в покое», — засмеялась Лиля.

—  Ну хорошо,— сказал Ивасик Завре. — Только больше так не балуйся.

—  Подожди, — вмешался Глеб. — Он-то тебя понимает, это так. А ты что, в самом деле знаешь, что он хочет сказать?

—  Он не «хочет сказать» — он говорит.

—  Он-то говорит, да ты-то не понимаешь,— вмешался Вова.

Ивасик пожал плечами.

Глеб смотрел пытливо на Ивасика, а Лиля — на Заврю.

—  Кушать! — хлопнула бабушка в ладоши.

И первым за стол полез Завря. Он получил свои тюбики с первым, вторым и третьим, но время от времени, отрываясь от тюбика, свистел, шипел и щелкал.

—  Что он говорит? — строго вопрошал Ивасика Глеб.

—  «Вкусный суп», — переводил Ивасик.

—  Да выдумывает он всё! — кричал ревниво Вова.— Я тоже так могу переводить.

—  Переводи, — пожал плечами Ивасик.

А Глеб приказал тоном старшего брата:

—  Переводи ты, Вова!

—  Завря говорит, суп слишком густой в тюбике! — придумал Вова.

—  Это правда, Ивасик?

—  Завря говорит, что надо было суп смешать с котлетой.

Теперь подключилась к разговору и Лиля:

—  Спроси, Ивасик, сколько тюбиков второго он съест?

Завря подпрыгнул и переливисто свистнул.

— Он сказал, три.

—  Это я и сама поняла, — сказала задумчиво Лиля. — У него свист, как «р», прокатился.

—  Всё вы выдумываете, — сказал убежденно Вова и сделал вид, что вылазит из-за стола, но вылазить все же не стал, а, не забывая делать презрительную мину, смотрел то на одного, то на другого.

—  Спроси его, что он хочет делать после обеда,— говорил Ивасику Глеб.

—  Спроси его, во что он больше всего любит играть,— перебила Лиля.

—  Да спрашивайте его сами,— сказал им Ивасик. — Он-то вас понимает. Это вы только свой язык знаете.

—  А я? Я учу английский,— сообщил Вова.

—  Погодите! — сказал Глеб. — Так нельзя. Так получается неразбериха и никакой научности. Опыт надо ставить планомерно. Завря нас понимает, это же мы всегда знали. И вот забыли даже это. А, между прочим, собаки и кошки тоже многое понимают.

—  Ни я, ни Завря больше с вами не разговариваем! — обиделся Ивасик.

А Завря ничуть не обиделся. Было видно, что ему чрезвычайно интересно. Кроме того, он обожал собак и кошек, за которыми наблюдал из окна. И, отойдя от окна, он, бывало, еще долго ходил на четвереньках, подражая то кошке, то собаке и выделывая хвостом всякие кошачье-собачьи штучки.

—  Подумаешь, оскорбили, — сказала и бабушка. — Собака — что же тут плохого? Да вы и сами-то все щенята!

—  Породистые, — вставил Вова, он любил иногда пошутить для разнообразия.

—  Породистые — чепуха! — решительно сказала бабушка. — Породистые все зазнайки! Вы у меня, слава богу, дворняжки!

Глеб нахмурился — ему не нравилось, что разговор все время уходит в сторону от естественнонаучного.

— Завря нас понимает, это установлено, — повторил он, поднимая вверх палец, чтобы вернуть разговор в научное русло. — Но вот понимает ли его Ивасик, это надо еще установить.

—  А зачем это устанавливать? — удивился Ивасик.

— Для науки! — сказал решительно Глеб.

—  Для дела,— прибавила загадочно Лиля.

СКОЛЬКО МЫ РАЗЛИЧАЕМ БУКВ

К ужину Нина не могла дозваться детей. Они проводили «опыты». Запись вел Вова. Глеб «оформил» его «младшим научным сотрудником» и установил зарплату — двадцать копеек за вечер работы.

Ивасик отсылался в коридор. Глеб задавал условия, Лиля следила за чистотой и объективностью эксперимента.

—  Слушай меня внимательно, Завря! — говорил Глеб. — А ты, Вова, подробно записывай, пора бы уже научиться писать быстрее. Итак, Завря, когда войдет Ивасик, скажи ему, чтобы он пошел на кухню и принес оттуда кружку в красный горошек...

— Стоп! — говорила Лиля.— А если Ивасик сделает не то, откуда мы будем знать, не понял он Заврю или Завря сказал ему что-то другое? И к тому же, Глеб, ты слишком громко распоряжаешься — если дверь из столовой в коридор открыта, Ивасик тебя прекрасно слышит.

Вова по собственной инициативе сходил и проверил: двери были плотно закрыты, а Ивасик сидел в коридоре и там ничего не было слышно за визгом ребятишек, игравших на лестнице. Однако Ивасик сообщил:

—  Да я уже знаю. Завря сказал мне, чтобы я принес с кухни эмалированную кружку.

—  Ты подслушивал, бррат! — вскричал возмущенный Вова. И бросился в комнату. — Он знает! Он подслушивал.

Ивасик шел следом.

—  Я не подслушивал,— сказал он.— Но ведь Завря свистит. А ты сам рассказывал, Глеб,— помнишь? — как человек свистит на горе, а тот, внизу, все слышит.

Лиля пошла в коридор и проверила слова Ивасика — что говорят голосом, из коридора было не слышно, а свист слышался резко.

—  Мне вообще ваш опыт не нравится,— сказал, хмурясь, Ивасик.— Почему вы не верите мне? Почему не верите Завре? Что мы, жулики, что ли?

—  Папа верно говорил, у тебя нет естественнонаучного мышления,— сердился Глеб.— При чем тут жулики? Наука на честное слово не верит! Нужен опыт!

—  Ладно, хватит опытов, у меня идея,— сказала Лиля.

— Да подожди ты со своей идеей! Ивасик, сообщай, что

говорит Завря. А ты, Вова, записывай.

—  Завря спрашивает, почему вы так кричите.

—  Да не выдумывай ты, бррат!

—  Вова, пиши!

—  Пусть Ивасик уйдет на улицу, там уж за машинами даже свиста не услышишь.

—  А вот услышу.

—  Давайте проверим, услышит или нет. Это уже будет настоящий опыт!

—  Ти-хо! — скомандовал Глеб, обрывая гам.— Тихо, что вы, в самом деле, все галдите! Объясни, Ивась, как ты научился понимать Заврю.

—  Почем я знаю. Ты же вот тоже научился понимать человечью речь, хотя сначала ничего не понимал.

—  Когда это Глеб ничего не понимал? — сказал укоризненно Вова.

—  Когда был младенцем.

—  Ты задаешь сложный вопрос,— сказал важно Глеб.— Мозг растет у младенца и обучается.

Ивасик подумал:

—  Может, у меня тоже еще растет мозг?

—  У тебя растет, а у меня нет? — обиделся Вова.

—  Глеб,— нашелся Ивасик,— а как же мама понимала Вову, когда он совсем непонятно говорил?

—  А ты — понятно? — опять обиделся Вова.

—  Да тихо же! Никакого исследования не дадут провести! Конечно, у мамы мозг уже не растет. Но она понимает, потому что мама.

—  А я — друг.

—  Мама-завр,— вставил Вова, который все еще обижался.

—  Вова, я тебя уволю с младшего сотрудника — от одна морока.

—  Ой, как вы надоели мне все,— сказал Вова, но вмешиваться перестал.

—  И потом,— продолжил свою мысль Глеб,— Вова же говорил такие же слова, как все русские, только своими бу вами.

—  Так и Завря,— кивнул Ивасик.

—  Ну-ну! — прикрикнула Лиля.

— Так и Завря,— повторил Ивасик.— Он говорит такие же слова, как и мы,— а откуда ему знать другие слова, правда же? Такие же самые слова только своими буквами...

—  Звуками,— поправил старший брат.

—  Ну, звуками, только у него звуки не звучат, а свистят и щелкают.

—  Все равно звуки, только фрикативные.

Глеб задумался и стал расхаживать по комнате, обдумывая что-то. Завря побежал за ним, наклонившись вперед, но при этом заложив ручки за спину, как Глеб. Младшие Гвилизовы расхохотались.

—  Что я хочу сказать? — молвил Глеб.— Мы не с того начинаем. Прежде всего на эксперименте надо проверить, разумей ли вообще Завря.

—  Может, тебя, Глеб, проверить? — обиделся за своего друга Ивасик. — Так и знай, мм с Заврей в твоем опыте участвовать не будем.

—  Не слушай его, Завря, мм сыграем в интересную игру — обратился к самому Завре Глеб. И ни до кого не дошло в пылу споров и мыслей, что Глеб сам обращается к Завре, уверенный, что тот его поймет и отзовется и что это и есть самый точный опыт.

Складки на ушах Заври зашевелйлись, он подвинулся ближе к Глебу, наклонил голову, гребешки на его темени раздвинулись, и сверкнул третий глаз. Потом Завря поднял голову и уставился своими большими раскосыми глазами на Глеба, а длинный его рот собрался в трубочку и вытянулся вперед — так Завря улыбался.

По команде Глеба все, и даже Ивасик, стали стаскивать на середину комнаты чемоданы, ящики, диванные подушки, из которых Глеб соорудил что-то вроде лабиринта, но так, что посредине была дыра, которую видел Завря.

— Это настоящий эксперимент,— сказал важно Глеб. — Я читал о нем вчера, только с утра забыл.

Младшие выжидательно молчали. Глеб показал Завре тюбик с его любимым сыром, а потом потихоньку двинулся в дальний край лабиринта и вышел в соседнюю комнату. Завря тут же раздвинул чемоданы и подушки и побежал следом за Глебом в соседнюю комнату.

— Ну и эксперимент, — сказала презрительно Лиля. — Теперь ты понимаешь, Глеб, кто из вас разумный, а кто нет: ты или Завря. Если бы ты вечно не думал о своих экспери

ментах и законах, ты бы давно заметил, что Ивась играет с Заврей в самые настоящие прятки. А то — подумаешь! — ширма и лабиринт. Квартира-то у нас — хо-хо какой лабиринт, а Завря Ивасика не раз находит!

—  А если,— сказал задумчиво Вова,— если намотать паклю на обруч, поджечь ее и показать Завре, чтобы он быстро прыгнул сквозь горящий круг.

—  Еще чего! — возмутился Ивасик.— Ты вот сам прыгни, Вова.

—  Да,— сказала Лиля,— собаки прыгают, потому что они умные, а кошки нет — у них не хватает извилин.

— Собаки прыгают от любви,— сказал задумчиво Ивасик. — А кошки гордые — они прыгать не станут.

—  Вот и давайте проверим,— стоял на своем Вова,— гордый Завря или нет.

—  Только бессовестные люди проверяют на опытах любовь, — сказал убежденно Ивасик.

—  Ну, так будем опыт делать? — спросил невозмутимо Вова, и тогда Ивасик не выдержал и дал ему затрещину. Вова заорал во все горло, Глеб растащил братьев, а Лиля даже не обратила внимания.

—  Замолчите, надоели,— сказала она.— Ивась, лучше помоги мне. Завря, иди сюда, Завря. Завренька, назови себя, скажи: «Завря».

Завря свистнул и фыркнул.

— Он сказал,— подтвердил Ивасик.

—  Скажи: «Иди».

Завря щелкнул.

—  Скажи: «Идите».

Завря щелкнул и свистнул.

—  Скажи: «Принесите чашку».

Завря фыркнул, щелкнул, свистнул и полусвистнул-полущелкнул, а потом пошипел.

Вова сидел, подперев щеку кулаком.

—  И ты все это понимаешь? — спросил он недоверчиво Ивасика.

—  А кто же его поймет, если не я? — достойно ответил Ивасик.

Что же у Заври — четыре только звука? — нетерпеливо спросила Лиля.

—  Да нет, это только кажется, что четыре,— отозвался Ивасик. — Завря же по-разному свистит, щелкает, фыркает, шипит и скрипит. Ну вот «с» и «з» не различишь, конечно. А вот «д» и «т» — по-разному. — Ивасик попробовал воспроизвести звуки Заври.

—  Ничего у тебя не получается,— злорадно сказал Вова.

—  Я, конечно, говорить, как Завря, не могу. Но уже различаю, как он говорит. Вот вы попробуйте без голоса говорить буквы — может, и вы поймете.

—  Естественно, — подтвердил Глеб,— мы различаем столько букв, сколько умеем говорить. Кто из вас скажет, сколько в русском алфавите согласных?

Все молчали растерянно.

—  Что ли, двадцать? — молвил нерешительно Вова.

—  Возможно, — откликнулся небрежно Глеб. — А в кабардинском языке аж восемьдесят. И мы их не различаем, потому что не говорим.

—  Ты умный, — сказал сокрушенно Вова.

—  Он скоро станет такой умный, как Густав Иванович, — съязвила Лиля. — А вообще-то мы все остолопы, кроме Ива- сика. Столько времени щелкать и свистеть, чтобы скрыть Зав- рины звуки, и ни-че-гошеньки не понять, не научиться за столько времени! Вот тебе, Глеб, и «спиранто»! Ты же у нас такой ученый, такой умный-преумный, а тоже ничего не сообразил!

—  Я был занят происхождением Заври, — обиделся Глеб. — Я изучал морфологические особенности его строения!

—  А! — махнула пренебрежительно Лиля и бросилась к окну, будто именно там надеялась что-то найти. — Нет, я буду не я, — обернулась от окна и хлопнула себя ладонью в тощенькую грудь Лиля, — уж я буду не я, но научусь говорить по-завриному!

«Кому же и научиться, как не ей», — подумал каждый из братьев. Уж если она даже раздваиваться умела, то она могла и не говорить «я буду не я» — это-то как раз для нее проще

простого. А уж что она скорее разучится говорить по-человечьи, чем не научится языку Заври, в этом не усомнился бы ни один человек, знающий Лилю Гвилизову.

ОЧЕНЬ УМНЫЙ ЧЕЛОВЕК, СОЛНЫШКО

Заканчивалась третья четверть, самая ответственная, как говорили педагоги. Но Глеб, Лиля, Ивасик и Вова, вместо того чтобы готовиться к контрольным, заняты были собственным учеником. Впрочем, в этом обучении было непонятно, кто учителя, кто ученики.

Глеб, большой специалист по красивым фразам, не только сказал, но и потребовал, чтобы Вова записал такую фразу:

—  Завря должен писать и читать, если мы хотим, чтобы он стал цивилизованным существом.

—  Ка-аким? — даже заикнулся Вова. — Гвилизованным?

—  Цивилизованным! — поправил Глеб. — Цивилизация — это мировая культура. Ребята, а может, наш Завря создаст гвилизацию — вот будет здорово: новая цивилизация, которая вышла из семейства Гвилизовых! Но для этого все равно надо уметь писать и читать.

Оторвавшись от «журнала научных записей», Вова сказал со вздохом:

—  Кошки вон не пишут, не читают и без всякой гивили- зации поживают — это рифма, да? И без «журнала записей», — прибавил он потише, чтобы Глеб не услышал.

О «журнале записей» Глеб не услышал, зато рассказал про несчастных детей, которые почему-нибудь в первые годы жизни оказались среди одних только животных и животными воспитывались и после не могли ничего говорить и даже ходить не могли научиться, вообще ничему человеческому уже не могли научиться, были «животнее» животных.

—  А Маугли? — возразила Лиля. — А Ромул и Рем, которых воспитала волчица, а они потом Рим образовали?

—  Сказки! — сказал презрительно Глеб. — Красивые ле-

генды и ничего больше! Воют себе потом по ночам на луну, вот и все эмоции!

—  Они по своим животным мамам скучают,— сказал дрожащим голосом Ивасик.

—  Ну да, как наш Вова.

—  Мама не животное, — вскочил возмущенный Вова и бросил ручку об пол и закричал: — Я все-все расскажу маме!

Насилу его успокоили.

И вдруг За вря, который сидел неподвижно и светил на них то одним теменным, то двумя лицевыми глазами, за- свистел-защелкал-зашипел, а Ивасик перевел:

—  Он спрашивает, что это такое — животное.

—  Будешь уметь читать — все узнаешь,— строго сказал Завре Глеб, побежал к своему секретеру, вынул книгу и прочел: — «Лишь благодаря языку стала возможна история человечества. И теперь встают перед моим взором герои Гомера («Ну это такой греческий певец»,— быстренько прибавил от себя Глеб), я слышу жалобы Оссиана («Тоже, наверное, певец»), хотя тень певца и тени героев давно уже исчезли с лица Земли... Все, что думали мудрецы давних времен, что когда-либо измыслил дух человеческий, доносит до меня язык. Благодаря языку мыслящая душа моя связана с душой первого, а может быть, и последнего человека на Земле».

—  Почему — последнего? — испугался Ивасик.

—  Если будет атомная война, — вставил Вова.

—  Но, если человеческий язык будет сильный, войны не будет,— пояснил, уже Вове, Глеб и прибавил: — А ты говоришь, кошка! Кошка за войну не отвечает, ей можно быть глупой. Запиши, Вова!

—  Я уже поназаписывал на сорок копеек,— проворчал тот.

—  А ты запиши себе на носу.

Честное слово, Завря засмеялся — уж этот-то посвист его все они умели различать.

—  Запиши да запиши, — все-таки проворчал Вова.— Лучше бы Заврю как следует учили писать!

А вот это, кстати сказать, было совсем не просто — научить писать Заврю. Начать хотя бы с того, что Завря не мог так держать ручку, как люди,— руки у него для этого были слишком выгнуты локтями наружу, никак не писались у него буквы сверху вниз, как положено в чистописании и вообще в написании.

—  Так пусть он пишет снизу вверх! — сообразил рассудительный Вова.

Дело пошло. Пошло, но не совсем. Завря сливал буквы. В слоге «МА» наружная черточка «М» и первая черточка «А» были у него одной общей черточкой. И поэтому слово «МАМА» писалось у него так, что оно от слияния черточек загибалось вверх и было неразборчиво — узор какой-то, похожий на иностранное слово NANA, слитое верхушками букв.

Бросились покупать кубики с буквами — уж кубики-то не слепишь, не сольешь, как буквы на бумаге. Долго растолковывали Завре, как сложить имя Ивасик из кубиков-букв, складывали и читали ему протяжно, переводя пальцем с кубика на кубик, упрашивали;

— Ну же, Завренька, сложи сам!

Ни в какую.

А отошли, измучившись, вернулись — у Заври человечек из кубиков-букв выстроен. Не сразу разглядели-сообразили, что человечком-то из шести кубиков выстроено имя Ивасик, только справа налево и снизу вверх;

К

ИСА

ВИ

— Ну чего, пусть так и пишет ,— сказал Вова, — справа

налево и снизу вверх.

—  Не знаю, — усомнился Глеб, — конечно, арабы пишут справа налево, но мы же его не арабскому письму учим. И ведь у них строчки все же, как и у нас, читаются сверху вниз. А тут снизу вверх.

—  Если книжку с конца писать, так и будет, — заступился за друга Ивасик.

— Пусть писать — мы бы его читали и переводили на правильное письмо. Но читать-то как же он будет?

— Наоборот!

Возник спор — мнения разошлись.

— Рразберемся! — твердил свое Вова.

Но разобраться было совсем не просто. Почему, например, Завря, когда писал на бумаге, все буквы сливал между собой черточками или верхушками, а «Р» писал непременно отдельно? Почему он то, поддаваясь уговорам, писал слева направо, как это положено, а то, упрямясь, опять справа налево, но при этом строчки неизменно начинал снизу страницы и вел вверх? Десятки «почему»! А то, что Завря кубики-буквы никогда не выстраивал в линию, но всегда громоздил их один на другой в фигуры-слова, но и тут сохраняя порядок снизу вверх и справа налево? Из собственного имени он вообще такую фигуру сделал, что как она только не рассыпалась — для этого, правда, ему пришлось нагромоздить после «В» три буквы «Р» вместо одной, а в самом верху, изображая, видимо, его голову, красовался последний кубик с буквой «Я». Иногда в своей «школьной» тетради — да что там иногда, очень часто — Завря писал только согласные, из гласных же признавал лишь «И», «Ы» и «Я».

— И ничего особенного, — удивлялся непонятливости

братьев и сестры Ивасик.— Что говорит, то и пишет. А вы, что ли, по-другому? Что ли, вы у кабардинцев услышите их восемьдесят согласных?

—  У кабардинцев — мне все равно. А Заврины звуки я должна различать,— твердо сказала Лиля.

—  Сначала научись их говорить, — посоветовал Вова.

И Лиля тренировалась, и тренировался Завря, и тренировался Глеб.

А потом как-то принес Глеб в дом кубик Рубика. Все вдоволь повертели его, пытаясь разбросанные по разным сторонам цвета собрать каждый на одну сторону. У Глеба получалось, у Вовы — нет. Ивасик и Лиля почему-то вообще мало заинтересовались игрушкой. А часа через два кубик забросили и забыли про него. Но не забыл Завря. На каждом малом цветном квадратике он написал букву — все согласные, некоторые и по два раза, и три свои гласные: «Ы», «И», «Я» — как на азбучных кубиках. А потом подбежал к Глебу с кубиком, повертел-повертел его туда-сюда и с тихим свистом-сме- хом протянул. Глеб занят был какой-то книжкой и отмахнулся от Заври:

—  Ну, намазюкал! Зачем испортил кубики? Чем Рубика вертеть, учился бы писать лучше. А то только и знаешь: играть.

Иногда на Глеба нападало такое ворчливо-назидательное настроение.

Но Лиля вгляделась и сказала:

—  По-моему, здесь что-то написано. Ивасик, правда же?

Ивасик подошел, смотрел минуты две, а потом прочел:

—  «ЗВРЯГВИЛЗ». Постойте, где здесь продолжение? Ага: «ВЗКМНЯ». Понятно? Он же подряд пишет и без гласных почти. Получается: «Завря Гвилизов из Камня».

—  Врешь! — от неожиданности грубо воскликнул Глеб.

—  Если я вру, читай сам: тут еще на четырех сторонах чего-то написано.

Все бросились читать и расшифровывать — насилу расшифровали: «Завря Гвилизов из Камня, читает, пишет, очень умный человек, Завря милый, солнышко».

—  Ничего себе, — сказал Глеб, — написать такое послание на кубике Рубика — такое дело изобретателю Рубику не придумать! Завря, а напиши: «Глеб великий ученый».

—  И «Лиля циркачка и фокусница»!

Миг — трун, трун, трак-трак, прк-прк, и Завря навертел. Прочли, расшифровали — точно.

—  А ведь ему еще и года нет,— сказала Лиля.— Он просто гениален.

Трик-трак, трик-трак, и Завря навертел и это.

—  Жаль, что никто, кроме нас, прочесть не может,— молвил не без издевки Вова.

Но на него так дружно накинулись сестра и братья, что он сказал примирительно:

—  А чего ему глупым быть, если у него три мозга?

—  Откуда ты знаешь, что три?

—  У него же три горба,— похлопал Заврю по горбикам Вова. — А у нас только один. — Он хлопнул себя по голове.

—  Ну, умен! — сказала насмешливо Лиля. — У верблюда, по-твоему, Вова, тоже три мозга?

—  У Заври правда три мозга,— тихо сказал Ивасик.

—  В конце концов у нас тоже левый и правый мозг, — задумчиво молвил Глеб.

—  А может быть, у него даже шесть мозгов! — воскликнул с восторгом Вова.

МАШИНА БЕГАЕТ НА ВЕРЕВКАХ

Пришлось купить несколько кубиков Рубика.

Завря моментально выкручивал на них фразы. Научился даже пустые квадратики вставлять между словами, вот только гласными по-прежнему пренебрегал. Ничего, теперь все же разгадывать его ребусы-головоломки стало легче. Но уж что бы он ни писал, где-нибудь, хоть в начале, хоть в конце, хоть посредине, вставлял обязательно: «Завря Гвилизов из Камня, очень умный человек, солнышко». Разумеется, без запятых и почти без гласных букв. Да, Завря считал себя их братом и вообще человеком. То, что у него хвост, а у них хвоста нет, что у него три глаза, а у них два, что у него три горба, а у них ни одного, ничуть не разуверяло его в том, что он человек и их брат. Он, между прочим,— знали бы родители! — маму считал не только их, но и своей мамой, папу называл папой, а Нину считал даже больше своей бабушкой, чем их. «Нина»,— называл он ее на своем щелкающем языке, и бабушка его понимала — она неизменно оборачивалась на два его щелканья, обозначавшие «НН».

Вот так вот, «Завря — человек» и все тут. И, очень возможно, он был прав. Уж коли он жил и рос с ними, разговаривал, хоть и непонятно, но человеческими словами и даже писал почти по-человечески, кем же он и был, как не Зав- рей-человеком!

Итак, Завря писал все понятнее и понятнее, и все быстрее читали его ребята Гвилизовы. Но фразы у него все-таки были очень странные:

«Машина бегает на веревках-ногах — так и муха на потолке».

«По окнам проходят головы — ноги в подвале».

Ивасик только один и понимал такие фразы и объяснял нетерпеливо:

—  Это Завря видит троллейбус за воротами, а колес из-за ворот не видно, вот он и думает, что троллейбус по проводам, как муха по потолку, на двух ногах бежит-катится. А когда мимо окон проходят люди, Завря же только головы видит, а ноги-то, он понимает, где-то внизу, а я ему недавно о подвале рассказывал.

—  Вы понимаете или не понимаете?! — закричала вдруг Лиля.— Он же ничего, кроме дома, не знает! Он же, как в тюрьме, живет, наш Завря! Он же никогда за всю свою жизнь даже во дворе не был!

—  Нно зимой же было холодно, — растерянно возразил Ивасик.

—  Зимой-зимой! Но уже давно не зима! Вы уже и сами не замечаете, что вокруг вас делается!

Все обернулись к окну. Даже Завря. В самом деле, какая там зима — была настоящая весна. Розовым облаком круглились цветущие жердёлы, белыми облаками — цветущие вишни. В желтом пуху цветов выглядывали из-за соседнего дома ветви тополей. И первые листочки на тополях, на фруктовых деревьях сами были как золотистые цветы — топорщились, нежились и блестели на солнце.

—  Но что же это будет, если Завря покажется на улице? — беспокойно спросил Ивасик.

—  В зоопарк его заберут, вот что! — решил Вова.

—  Как... в зоопарк? — побледнел Ивасик.

—  Или в мединститут для вскрытия.

—  Как... вскрытия? Не имеют права — он же наш.

—  Имеют!

—  Не выдумывай, Вова! — прикрикнул Глеб. — Но вот о чем следует подумать, так это об инфекциях. Завря у нас домашний. И любая уличная инфекция может оказаться для него смертельной...

—  Те-те-те-те-те,— передразнила старшего брата Лиля. — Ах-ах, он домашний! А вы? Вы что, тоже домашние? Или, входя к Завре, вы проходите дезинфекцию? Скажите, что просто трусите: как бы чего не вышло!

—  А если Завря убежит? — чуть не плача, воскликнул Ивасик.

—  Так что, теперь ему никогда не дышать свежим воздухом?! Тогда уж сдайте его в настоящую тюрьму. Да вы просто стесняетесь появиться на улице с Заврей: я вижу вас насквозь!

—  Неправда, я не стесняюсь! — крикнул Ивасик.

—  Как хотите, а я с ним рядом по улице не пойду, — заявил Вова.

—  Его не убьют? — продолжал терзаться Ивасик.

—  Скандал, во всяком случае, будет,— молвил Глеб. — Но попытка — не пытка.

ЧТО БЫВАЕТ НА УЛИЦЕ

Впереди шли Ивасик и Лиля. Между ними Завря. Ивасик судорожно-крепко держал Заврю за ручку. Завря потихоньку подергивал руку, пытаясь ослабить хватку Ивасика. Но Ивасик еще судорожнее сжимал его пальцы в своей руке. Лиля же почти и не сжимала Заврину руку — она «держала» его при себе разговором. Но то ли Ивасик уж очень крепко сжимал его ручку и при этом, может, даже выворачивал ее, то ли впечатлений было уж очень много у Заври, только он, казалось, даже и не слышит Лилю, хотя та говорила очень четко и раздельно и даже задавала вопросы, на которые Завря не отвечал. Он вертел головой, набычивался, распахивая теменной глаз, потом, наоборот, задирал голову, прижмуривая теменной и посверкивая двумя лицевыми.

Вова шел сзади, делая вид, что он не имеет к этой странной троице никакого отношения. Глеб занял пост сбоку, наблюдая и записывая, как воспринимают Заврю встречные. А надо сказать, ничего особенного и не было. Никакого скандала. И даже никаких особых зевак, а тем более толпы и сенсации.

Кто-то из встречных тихонько засмеялся, а, пройдя, оглянулся.

Детский голос сказал громко:

—  Мама, мама, а что это?

И мама спокойно, словно каждый день видела такие существа, как Завря, объяснила ребенку:

—  Это такой зверушка, из Южной Америки, видишь, он совсем ручной и слушается своих хозяев. И пальцы в рот, как ты, не берет, чтобы не наглотаться микробов.

«Из Южной Америки, — покачал головой немало озадаченный Глеб. — А не хочешь, из прошлого миллионолетия? Из другой эпохи?»

А следующий ребенок даже и спрашивать у своего дедушки не стал.

—  Смотри, дедуля, — сказал ребенок,— какой Горыныч! Вот, дедушка, слушайся меня, а то станешь тоже таким!

Вот и все впечатления от Заври на улице. Правда, на улице тихой, спокойной, да еще в то время, когда все на работе, а проходят по улице только бабушки и дедушки с детьми да еще домохозяйки за продуктами, а это такой народ, который ничем не удивишь.

Что же это, в самом деле, думал растерянно Глеб, которому и записывать-то было нечего! Папа и мама совсем не удивились Завре, потому что считали, будто у их детей, а также в юннатском кружке может быть что угодно. Густав Иванович Густодым тоже не удивился — он столько знал, что уже ничему не удивлялся. А теперь оказывалось, что и встречные ничуть не удивляются Завре — они, кажется, тоже считали, что и на улице все может быть — даже трехгорбый ящер в курточке и штанах! Неужели и какой-нибудь путешественник, идущий по джунглям или по Сахаре-Рассахаре, не удивился бы, встретив Заврю в штанишках?

Зато Завря — Завря был ошарашен, потрясен. Особенно ревом упавшего мальчишки. Бабушка уже подняла малыша, ужё отряхивала его локоть и коленки, а ее внук все еще захватывал и захватывал раззявленным ртом воздух, все закидывал и закидывал голову, все закатывал и закатывал глаза. На минуту вообще показалось, что или он уже раздумал плакать, или потерял сознание. И вдруг мальчонка взорвался визгом. Визг перешел в низкий, но тоже мощный рев, потом в гудение, всхлипывания и писк. Завря по очереди зажмуривал один глаз за другим, а складки возле ушей шли у него веером. Эти складки как бы опадали в изнеможении, когда мальчишка, оборвав рев, снова набирал воздух для очередного визга. При этом Завря начинал так же закидывать голову и хватать ртом воздух, изредка косясь на очаровавшего его мальчишку, точно ли он повторяет заправку воздухом ревуна. Мальчик вдруг перестал захватывать ртом воздух, выпрямился и сказал обыкновенным удивленным голосом:

— Бабушка, оно меня дразнит!

Но это было неправдой. Завря искренне восхищался и, как только мог, подражал. Правда, визжать и реветь он не мог, потому что у него, как объяснял Глеб, не было голосовых

связок! Мальчишка, наверное, показался восхищенному Завре магом и волшебником. Возможно, по сравнению с этим мальчишкой-ревуном даже любимые Гвилизовы показались ему существами бесталанными и невзрачнымй. Во всяком случае, поспешно уводимый от обиженного мальчишки Ивасиком и Лилей, Завря время от времени останавливался, закидывал голову, закатывал все три глаза, разевал свой длинный рот и начинал порциями втягивать воздух? Он даже порывался вернуться, когда мальчишка решил, видно, возобновить рев. Но блеска исполнения у мальчугана уже не было — так, несколько жалких рулад и выдувание из бубнящего рта слезливых пузырей: бу-бу-бу.

Другое чудо уже привлекло внимание Заври — светофор. Честное слово, Завря попробовал тут же устроить светофор из своих трех глаз, но только теменной глаз зажегся подобием красного света, два лицевых глаза по-прежнему были неопределенного желто-зеленого блеклого цвета. Только после того, как Завря попробовал сам изобразить светофор, он обратился к Ивасику с щелкающим вопросом: «Что это такое? »

—  Это указатель, куда можно двигаться,— ответила вместо Ивасика Лиля. Сама она все еще не умела говорить по-заври- ному, но уже неплохо понимала его. — Видишь, на этом светофоре зеленый сигнал, а на этом красный — значит, сюда идти можно, а сюда — нельзя.

Зажегся желтый кружок — Завря снова защелкал.

—  Сейчас переменится, — объяснила Лиля, — в эту сторону будет теперь можно идти, а в эту нельзя.

Теперь уже не Ивасик и Лиля вели Заврю, а Завря тащил их за собой, все время щелкая и шипя:

— А это что? А это что?

Дорожные знаки в просвете улиц и на обочинах совершенно очаровали его.

Дома вечером он вывесил возле своего угла круглый щит с «кирпичом» — мол, сюда нельзя, здесь проезд закрыт. А когда Ивасик, поглядев на этот щит, послушно повернул вспять, Завря выставил круглый зеленый знак — мол, можно,

можно, для тебя всегда зеленый свет! У входа на кухню Завря повесил квадрат с вилкой, ложкой и тюбиком, чтобы никто уж не сомневался, чем занимаются на кухне. Перед кладовкой — знак тупика. Но больше всего его поразил знак свободного перехода — шагающий зеленый человечек. Он так был занят увиденными на улице дорожными знаками, что начал их рисовать прямо на кухонном столе, на клеенке, выдавливая для этого, как краски художник, еду из своих тюбиков — суп, пюре и кисель. За что и схлопотал от бабушки Нины затрещину.

НОВЫЙ ДУДАЧ

А скандал все-таки произошел, и тогда, когда сестра и братья совсем перестали опасаться.

— В субботу гуляли они, как обычно. И вдруг — что это такое? — ту-у — пу-пу, ту-у — пу-пу! — недалеко, в парке играл духовой оркестр, словно кто-то болыной-больной гудел и вздыхал, а маленький, но не такой уж и маленький, нежно причитал. И теплый весенний день, и облака цветущих деревьев, и нежные молодые листочки — все это словно сливалось в один круг и медленно-медленно обращалось и кружилось. И Завря вдруг вырвал свои ручки из рук Ивасика и Лили, вскочил на ограду парка, прыгнул вниз и бросился к музыкантам. И вот тут-то, может, потому, что Завря соскочил в парк откуда-то сверху, как рысь соскакивает с ветки дерева, а может, потому, что бежал он один, без Ивасика и Лили — бежал на цыпочках, наклонившись вперед и вытянув широкий, короткий хвост, — в парке поднялся визг и переполох. Визжала чья-то нервная мамаша, задудели не в лад трубачи из духового оркестра. Кричала какая-то девочка:

— Обезьяна! Мама, поймай!

— Милиция! Милиция! — кричал кассир с каруселей.

Слабонервный трубач бросил свой инструмент и кинулся

наутек. Завре только того и нужно было. Короткой своей лапкой схватил он трубу, сунул в рот да как дунет — загудел, как слон в джунглях.

Подоспевшие Гвилизовы попытались отнять у него трубу — не тут-то было, он свистел, щелкал, шипел. От волнения даже Ивасик не мог монять, что говорит Завря. А Завря уже снова схватил в большущий свой рот мундштук трубы и снова загудел на весь парк, а может быть, и на весь район города. Вокруг ужасались, любопытствовали, восхищались, поражались, бежали к эстраде и от нее.

—  Что, что там происходит? — кричали те, что бежали на переполох.

—  Фантомасы!

Вокруг эстрады мальчишки кричали:

—  Давай, гуди громче!

—  Ха-ха-ха!

—  Смотри, он тебе по башке даст!

И вдруг новые звуки прорвались сквозь гудение Заври — двузвучная сирена дежурной милицейской машины и сразу, тут же, заливистые милицейские свистки. Завря бросил трубу, но не потому, что испугался и решил бежать, а потому, что новый инструмент его очаровал еще больше, чем труба. Завря поторопился навстречу милиции. Он свистел и щелкал вполне миролюбиво, но при этом уже дергал свисток из рук милиционера. Испуганный милиционер замахнулся на него дубинкой, и с воплем Глеб, Лиля, Ивасик и Вова бросились кто к милиционеру, кто к Завре. Лиля щелкнула языком, затрещала, свистнула и снова щелкнула. До этого, как она ни старалась, у нее все не получалось говорить по-завриному, она даже плакала от досады. А тут, с испуга, у нее сразу получилось.

— Перестань! — крикнула она по-завриному Завре.

И тот опомнился наконец, даже заметил переполох вокруг себя и уже не пытался отобрать у милиционера свисток, а взялся ручкой своей за руку Ивасика и что-то щебетал и щелкал ему.

Народу все прибывало. Новые подбегающие спрашивали:

—  Что тут такое? Что случилось?

И те, что стояли с краю толпы и сами ничего не видели, охотно объясняли:

—  Хулиганы!

—  Новый дудач!

—  Тигр-людоед сбежал из цирка — сейчас его свяжут!

—  Инкассатора ограбили!

—  Сумасшедшие из психбольницы сбежали!

Милиционер между тем пытался завернуть Завре руки за

спину, но они были для этого слишком короткие.

—  Вы ему так руки сломаете,— предупредил мрачно Вова.

—  Его нельзя трогать,— неуверенно бормотал красный, как рак, Глеб.— Это научное открытие, эксперимент.

—  А, так ты тут главный? — обернулся к нему лейтенант милиции.— Виталий, забирай их всех в отделение, там разберемся.

А Лиля поглядывала по сторонам, примериваясь, как бы задать стрекача с Заврей. Но люди теснились со всех сторон, и никакого прохода не было.

В это время в расступившуюся вдруг толпу въехал прямо на велосипеде паренек. Впрочем, это только в первую минуту можно было подумать, что паренек. Просто это был очень худенький, очень стройный и очень небольшого роста мужчина. И даже не молодой — его волосы, смолоду, видно, черные, сейчас были уже пегие от частой седины. У него были красивые пушистые усы, а глаза ярко-голубые. Но главное не это. Мало ли на свете худеньких, стройных, голубоглазых, усатых мужчин. Главным было другое — позади него на велосипеде восседала в штанишках и курточке черная обезьяна с красивым узким носиком, блестящими глазами, пышными бакенбардами и хохолком на макушке, похожем на маленькую черную корону.

— Завря! — крикнул маленький мужчина, очень ловко и красиво соскакивая с велосипеда, причем руль велосипеда тотчас перехватила обезьянка и сделала несколько быстрых кругов по площадке, оттесняя ряды любопытствующих.

На свое имя Завря оглянулся и замер. Ивасик-то видел, что замер Завря, уставившись на обезьянку, но в публике сказали понимающе:

—  Хозяина боится.

Между тем маленький мужчина обратился к милиционеру:

—  Что он тут наделал, мой Завря?

—  Это же Дуров,— сказал кто-то в публике.

—  Что ты такое говоришь — Дуров давно умер,— возразили ему.

—  А усы? Из династии Дурова, точно!

—  Это дрессировщик Сергеев, а это его артисты,— вмешался третий голос.

—  Так что он тут наделал, наш Завря?

—  Что наделал? — смутился милиционер. — Да хулиганил он, ваш артист.

—  Прошу вас подробнее, у нас будет с ним об этом особый разговор.

—  Схватил трубу, гудел,— неуверенно молвил милиционер.

—  Как, Завря,— без разрешения? — строго и удивленно спросил Сергеев.

Завря закрутил головой, задвигал сразу чуть не всеми своими складками и засвистел-защелкал.

—  Ему очень понравилась труба, нашему Завре,— объяснил милиционеру Сергеев.

Ивасик и Лиля не просто переглянулись — они вытаращились друг на друга, потому что именно это прощелкал-про- свистел Завря.

—  А вы: «Из камня, из камня», — прошептал Вова. — Он из цирковой группы сбежал, да, Глеб?

Глеб молчал.

—  Прошу прощения, что я отпустил нашего Заврю с младшими ассистентами,— сказал Сергеев, а Лиля заморгала и закусила губу.— Больше это не повторится.

—  Но мы должны составить акт, товарищ дрессировщик.

— Простите, нет времени, срывается репетиция и концерт. Дези, вашу ручку, мадемуазель, и поблагодарим публику за внимание! Оп-ля!

И, ухватившись черной ручкой за белую руку Сергеева, обезьянка, не отрывая руки, закувыркалась и даже заулыбалась, хотя зубы были длинноваты и желтоваты для такого изящного создания.

Милиционеры смеялись и восхищались вместе со всеми. А Глеб уж и не знал, радоваться ему или привычно огорчаться. Конечно, Сергеев был знаменитым дрессировщиком, и в его группе были не только обезьяны и тигры, но и моржи, и яки, и даже птицы. Но пусть он был знаменитым-раззна- менитейшим, однако стоило ему появиться, и никто уже не смотрел на Заврю. Неужели и в самом деле люди удивляются только тому, чему уже готовы удивиться? А чтобы удивились Завре, нужно по меньшей мере рассказать все, начиная с грозовой ночи над морем, с камня, который то становился тяжелым, то легчал. Но ведь, возможно, рассказу бы даже и не поверили, потому что люди верят тому, чему уже готовы поверить. Эх, если бы... Но Глеб не успел додумать. Сергеев

посадил Заврю и обезьянку на велосипед, а сам пошел рядом, придерживая руль. Глеб, Лиля, Ивасик и Вова шли следом, и все расступались перед ними и переговаривались, Глеб сам слышал, что Завря — это дрессированный крокодил, хотя где, спрашивается, такой крокодил, у которого три горба и который ходит на задних лапах! Между тем Завря соскользнул с седла на раму, ручками вцепился в руль, а ноги его как раз дотянулись пальцами до педалей. Мужчина помогал Завре держать равновесие и править рулем, обезьяна вскочила на плечи Завре, мальчишки, которые всё бежали следом, закричали:

—  Это Сергеев со своей группой!

—  Ура!

—  А я сразу подумал!

Наконец все зеваки отстали, и тогда Ивасик решился спросить:

—  Товарищ дрессировщик, откуда вы узнали, что его зовут Заврей?

Сергеев улыбнулся:

—  Ну, в парке вы так кричали все вчетвером: «Завря! Завря!», — что не расслышать было просто невозможно. Ну, а чтобы не было никаких осложнений, я решил сделать вид, что ваш Завря из моей группы дрессированных зверей.

—  А как вы поняли, что сказал вам Завря? — спросил недоверчиво Вова.

—  Ну, это было и без слов понятно.

— А мы уж думали, что Завря и правда из цирка.

—  А кстати: что, если вашему Завре да и кому-нибудь из вас попробовать выступать в цирке?

Ивасик растерянно заморгал, Вова удивился, а Лиля крикнула:

—  А что, можно?!

Глеб пожал Сергееву руку:

—  Мы подумаем и потом скажем вам. Спасибо, что помогли нам в трудной ситуации.

—  В самом деле, подумайте, — сказал, уже садясь на велосипед, знаменитый дрессировщик Сергеев. — Занятия и дисциплина вашему питомцу не помешают. А то он у вас еще

чего-нибудь натворит, и тогда, смотришь, какая-нибудь слабонервная женщина или суровый мужчина того и гляди стукнут его чем-нибудь.— И прибавил, подмигнув: — Думаете, в зоопарках железные клетки охраняют публику от зверей? Наоборот, ребята!

И уехал.

ИВАСИК УМЫВАЕТ РУКИ

Совещание в семействе Гвилизовых было бурное.

— А почему нет?! Почему нет?! — кричала возбужденная Лиля. — Почему Завре не участвовать в цирковой программе?

—  Завря еще маленький,— отбивался Ивасик.

—  А деньги платить будут? — деловито интересовался Вова.

—  Конечно, будут! И еще какие!

—  Я знаю! — крикнул Лиле Ивасик. — Ты давно только и мечтаешь стать выступательницей! Хочешь быть фокусницей? Вот и выступай! А Завря тут при чем?

Это было правдой. Лиля, наверное, всегда хотела быть фокусницей, вообще циркачкой. Только не знала об этом, пока родители не повели их в цирк и она не увидела фокусника. А уж фокусничала-то, как говорит бабушка Нина, с пеленок. Лиле нравилась всякая выдумка, всякие переполох и смех, всякие удивление и неожиданности. Она хотела делать сама эти неожиданности, загадки и разгадки. Глебовы загадки природы казались ей скучными так же, как его будущие разгадки. Если бы вдруг с неба прилетели инопланетяне, это бы ей, конечно, понравилось, но еще больше бы понравилось, если бы она сама как-нибудь сумела взлететь в небо, в самый космос и вернуться оттуда, будто инопланетянка.

Ду-ю-ду.

Я из пушки в небо уйду.

Вместе с Глебом ходила Лиля смотреть кинофильм «Воспоминание о будущем». Глеб сидел как вкопанный и что-то записывал. Лиле же было даже скучно: что это за инопланетяне, которые не могли как следует заявить о себе — столько веков, и одна путаница! Когда же папа, прочитав газету, сказал, что все эти чудеса, показанные в кинофильме, просто подделаны под инопланетные, Лиля пришла в восторг. Некоторое время, засыпая, она все думала, как бы еще что-нибудь подделать, да так, чтобы уже окончательно запутать скучных ученых. Потом увидела новую цирковую программу: под куполом цирка летали, все в блестках и серебряной чешуе, воздушные гимнасты — и опять «заболела» цирком, воображала себя воздушной гимнасткой и, очень размечтавшись, даже воздушной балериной. А что? Превратилось же спортивное парное катание в танцы на льду! И даже в воде теперь танцуют — как это называется? И когда они нашли прошлым летом камень, который становился то легким, то тяжелым, прежде всего Лиля подумала, конечно, о цирке: как с помощью такого камня можно устроить невероятное представление. Потом вдруг появился Завря — это уж был фокус так фокус! И вообще Зав- ря все больше нравился Лиле — такой смешной, такой прекрасно-безобразный, такой веселый и неутомимый, ну прямо будто он был родным сыном Лили. Или, вернее, так, словно он был сыном Ивасика и ее, только Ивасик был мамой, а она папой, а еще лучше не папой, а бабушкой Ниной. Потому что папа был немного скучным, хотя об этом своем наблюдении и впечатлении Лиля не говорила никому, даже братьям — так, знала про себя, и всё. И побаивалась, как бы не стать с годами похожей на папу. Лучше бы папа и мама были ее детьми, она бы уж сумела их немного растормошить и научить любить жизнь и всякие неожиданности. Так вот частенько размышляла Лиля, глядя с удовольствием и удовлетворением на Заврю и мечтая, как будут они с Заврей выступать в цирке. Для этого и язык Заврин учила, раз уж у него нет голосовых связок и он не может разговаривать по-лилиному. Но так даже лучше, опять думала она, никто и не догадается, что Завря разговаривает — так, шипит что-то, свистит и щелкает, а между тем она и Завря во время цирковых фокусов будут все подсказывать друг другу. Но это казалось так далеко, когда-ни-

будь в будущем. И вот вдруг на них с Заврей обращает внимание сам Сергеев, знаменитый и прославленный, и сам предлагает им с Заврей выступать в цирке! Но все это может лопнуть из-за трусливого, как какая-нибудь мамаша, Ивасика! Правда, за Лилю Вова. А за кого, интересно, Глеб? Угораздило же Лилю родиться после него, а не вперед, теперь он старший — и всего-то на год, а вот командует, и приходится подчиняться. Да, в очень большой степени дело зависело от Глеба. Ивасик, наверное, тоже понимал это, потому что воскликнул:

—  Глеб, скажи им!

И Глеб сказал:

—  Цирк нежелателен — это может нарушить чистоту эксперимента.

—  Эксперимент! — с осуждением воскликнула Лиля.

—  А ты лучше? — крикнул Ивасик.— Какие вы все-таки все: эксперимент, цирк! А на Заврю вам наплевать!

—  Как это наплевать! Как это наплевать! — разом выпалили трое других, но дальше их голоса разделились.

—  Ты думаешь, Ивасик, Завря так и просидит возле тебя всю жизнь? — размахивала руками Лиля. — Ты думаешь, это очень интересно сидеть возле тебя всю жизнь? А там ему бы аплодировали тысячи людей, он бы стал знаменитым!

—  Ты хочешь быть знаменитая,— был непримирим Ивасик.

—  Ты думаешь, бррат, это очень честно — не только самим сидеть на шее у родителей, но еще и Заврю им содержать? — бубнил Вова.

—  Ты-то сам, Вова, будешь в публике, а он — прыгай? Эгоисты! — отбивался Ивасик.

—  Когда я говорю о чистоте эксперимента,— солидно сказал Глеб,— я думаю прежде всего о Завре.

—  О себе и науке! — вставил Ивасик.

—  Прежде всего о Завре, — настойчиво повторил Глеб. — Аплодисменты, фокусы и кувыркания — дальше этого твои мечты не идут, Лиля? Это что, женская ограниченность? Между тем за нашим Заврей...— он сделал значительную пау-

зу,— тайна. Может быть, мирового значения! Когда Завря вылупился из камня, я думал, он чудом сохранившийся, законсервированный в окаменевшем яйце потомок древнего ящера. И хотя ни в одной — я повторяю: ни в одной! — книге, ни в одном палеонтологическом справочнике такого динозавра, таких рептилий, как наш Завря, я не нашел, хотя бы приблизительно таких, я все же думал, что вполне могло быть больше форм динозавров, чем обнаружено их отпечатков, костей и скелетов. Прошлое, думал я, еще не до конца открыто! Да так оно и есть! Но все оказалось гораздо сложнее и загадочнее. Когда я узнал, что Завря разумен, понимает членораздельную речь, способен обучаться письму ^ тут я задумался по-настоящему. Ведь разумных ящеров на Земле не было!

—  А может, были? Мы только не знаем?

—  Если были бы разумные ящеры, была бы и культура. А от культуры остается побольше, чем следы и кости. Ума без культуры не бывает.

—  А дельфины?

—  Нет, если ум довольствуется тем, что есть, и только приспосабливается, а не познает и творит, это не разум.

—  Так кто же Завря?

—  Не знаю.

—  Пусть он будет человек, — сказал примирительно Ивасик.

—  Людей и так хватает, а вот Завря один-единственный, уникальный.

—- Очень ему это нужно!

— Ну, до чего ограниченные! Ничего им не надо. А вот Завря вырастет и спросит вас!

Пусть Завря единственный-разъединственный, — вмешалась в разговор Лиля.— Но прежде всего он жи-вой. Если он не будет жить полнокровной жизнью, что же, будет он развиваться, скажи, Глеб? Он будет, как музейный экспонат. Что вы все — о науке, о человечестве? А Завре — жить.

—  Конечно, он должен зарабатывать, — вроде как согласился Вова.

—  Ты-то зарабатываешь?

—  Я ребенок.

—  И он ребенок!

—  Дело не в заработке!

—  Глеб, — сказала проникновенно Лиля,— если ты будешь держать Заврю взаперти, ты же ни-че-го не узнаешь.

И держали взаперти, и не держали взаперти — все равно никто ничего о Завре не знает. Уж на что Густав Иванович...

—  Но Сергеев — не Густав Иванович и не наш папа. Сергеев — он же все о зверях должен знать. Даже эту, как ее, зоопсихологию. Когда он увидит, какой он, наш Завря, уж он и в Академию наук, и куда угодно обратится. Он же специалист по зверям.

—  Завря не зверь.

—  Ну все равно.

—  А как ему, все рассказать, что ли, Сергееву?

—  Не поверит!

Нет, сначала сделать представление, а потом объяснить!

—  Уже всё решили? — подал голос Ивасик.— А вот мы с Заврей еще Не решили!

—  А ты спрашивал? А ты спрашивал у Заври?

—  Спрашивал!

—  Ничего ты не спрашивал — мы бы видели. Спрашивай, чтобы мы слышали!

—  Пожалуйста! Завря, слушай меня внимательно!

Впрочем, Завря и до этого слушал внимательно. Никто на

него не смотрел во время спора. Но он то смотрел во все глаза, во все свои три глаза, складки на нем двигались, как на лошади, которую донимают слепни.

—  Завря! — продолжал Ивасик. — Ты хочешь рядом во всякими зверями лазить по ступенькам, прыгать через огонь, бегать в трусиках по кругу, не спать по вечерам, слушаться дрессировщиков и смешить всякого, кто заплатит рубль?

Ивасику казалось, что он нарисовал ужасную картину. Но Завря зашипел и щелкнул, и даже Вова понял, что он сказал «хочу».

— Ну, ваше дело, — сказал Ивасик. — Делайте что хотите! Я умываю руки.

КАКИЕ РАЗНЫЕ ЛЮДИ

Но это только так говорилось: «умываю руки». В действительности, наоборот, Ивасик так расстроился, что не только умываться, даже зубы на ночь чистить не стал. И плакал в темноте. Завря, который, похоже, видел и в темноте, ничего понять не мог. До сих пор он наблюдал только того, плачущего на улице мальчика, но так и не понял, что тот делает и почему. Потому что Завря не плакал и плакать не умел. Потому что Глеб, Лиля, Ивасик и Вова тоже никогда не плакали при нем. А теперь непонятным образом вел себя в постели его любимый, ненаглядный Ивасик. Ивасик старался плакать неслышно, но сморкаться-то все равно приходилось. И по тому, как тихо лежали в темноте остальные, похоже было, что никто из них тоже не спит.

Наутро Ивасик был такой распухший и красноглазый, что мама сочла его больным и не пустила в школу. Все остальные мрачно молчали. Так и ушли в школу. А когда вернулись из школы, Завря рассвистелся, расщелкался. Ивасик прятал глаза.

—  Ну что ж, переведи,— сказал ему Глеб.

— А что тут переводить? — сказала Лиля.— Все и без перевода ясно. Завря не хочет огорчать мамочку-Ивасика и в цирке выступать не будет.

— Эх, ты, бррат! — сказал Ивасику Вова.

По Ивасик не раскаялся.

Напрасно Завря выделывал всякие смешные штуки — в доме было необычайно тихо. Каждый вроде бы занимался своим делом. Подошло время обычных прогулок, но все будто забыли об этом. Лиля собралась и ушла куда-то. Вова отправился в магазин за продуктами. Глеб, наверное, и в самом деле увлекся научной книгой. Ивасик страдал вместе с Заврей и больше, чем Завря, но идти гулять с Заврей без братьев и сестры боялся.

Наступил следующий день. Мама опять оставила Ивасика дома, потому что, хотя у него и была нормальная температура, но он был, как сказала мама, что-то не в своей тарелке.

Ивасик пытался мужественно преодолеть тоску и растерянность, взялся играть с Заврей, но не зря у Заври были три глаза, а возможно, и три мозга — он тоже понимал, что Ивасик «не в своей тарелке». Игры не получилось. Все равно Ивасик решил держаться и ничего не бояться и все делать так, словно на него не обиделись сестра и братья: не для себя же он старался, а для Заври! Не хотят все вместе гулять — пусть, он сам с Заврей пойдет.

Ивасик проверил, все ли на Завре чистое. Повторил раздельно несколько раз, что Завря на улице должен вести себя хорошо и во всем -слушаться Ивасика. Завря щелкал и шипел, что означало: «Хорошо». Наконец вышли. И тут Завря так обрадовался, что наклонился вперед и ринулся своими большими шагами, на цыпочках, бегом по улице, а потом по бульвару. Ивасик едва поспевал за ним, однако делал вид, что это не погоня, а просто спортивная разминка. Но он уже задыхался, а Завря темпа не сбавлял.

Ивасик остановился и крикнул:

—  Я ухожу! Дальше побежишь один!

Но Завря разошелся — считал, что Ивасик просто шутит. Он ухватил своей мощной ручкой Ивасика и потащил за собой.

—  Смотрите, смотрите! — закричала девчонка. — Ящерица мальчика за руку тащит.

— Милиция! Милиция! — закричала ее мама.

Только тут Завря остановился — он, конечно, вспомнил историю в парке; наверное, даже и он тогда немного испугался.

Теперь уже Ивасик, взяв Заврю за ручку, быстро провел его на другую улицу и чуть что напоминал ему: «Смотри, Завря, милицию вызовут!», хотя понимал, что так не воспитывают — нельзя пугать детей всякими бармалеями и фоками, тем более врачами и милицией.

Между тем и на той улице, куда свернули Ивасик и Завря, все обращали на них внимание. Почему-то, когда они гуляли втроем, этого не было. А тут — кто во что горазд. Один кричал:

—  Смотрите, крокодил Гена!

Другой прибавлял:

—  Крокодил Гена с Тотошей!

Какой-то капризный ребенок гнусавил на всю улицу:

—  Я хочу такую лошадку! Такую лошадку хочу! Хо-чу, хо-чу! — и тыкал пальцем в Заврю и уже начинал подвывать от капризности. И бабушка капризного ребенка, вместо того чтобы утихомирить своего дитятю, ругалась:

—  Ходят тут всякие! Уже по улице спокойно пройти нельзя!

Хотя ни Завря, ни Ивасик ни ее, ни ее внука не трогали.

Мальчишки и девчонки постарше Ивасика шли за ними следом и тоже приставали:

—  Мальчик, что он у тебя ест?

—  Как ты его дрессируешь, пацан?

—  Он все ест, — отвечал вежливый Ивасик, — даже косметические и сапожные кремы.

—  Ха-ха-ха! Вот это да! А людей он не ест? — смеялись подростки, считая, что Ивасик шутит.

—  Боюсь! Боюсь! — визжала маленькая девочка, но при этом не трогалась с места — верно, ей нравилось бояться.— Я боюсь! Он меня укусит.

—  Почему без намордника? — наступал на Ивасика ее отец. — Не имеешь права без намордника выводить!

А за поворотом какой-то старик хекнул на всю улицу:

—  Хе, посмотрите лохнесское чудище!

Ивасик не был таким многознающим, как Глеб, но даже он знал, что лохнесское чудовище — водяное, а старику хоть бы что — лохнесское, и все тут.

Из тех мальчишек, которых всегда опасался Ивасик, кто- то вопил:

—  Да я знаю! Знаю! Пускай он не морочит голову! Это никакое не чудище, это переодетый! — и порывался дернуть Заврю не только за одежду, но и за кожу.

А Ивасик ведь не знал, как поведет себя Завря, если его ущипнуть — может, и не почувствует, а может, как даст лапой или хвостом.

—  Не трогай! — кричал Ивасик жалким, тоненьким голосом.

И кто-то из взрослых поддерживал:

—  Не лезь к нему, мальчик, он же к тебе не лезет. Впервые, не как-нибудь там вообще, а поражаясь и удивляясь, думал Иваснк о том, какие же разные на свете люди и дети.

Были люди добрые и добрые дети. Они смеялись добро. И спрашивали, нельзя ли погладить Заврю. И предлагали Ивасику для Заври конфеты, орехи и булочки. И как его звать, спрашивали. А главное, добрые понимали, какой он милый, их безобразный Завря.

—  Какой хорошенький! — говорили они.

Были люди подозрительные и недоброжелательные. Они могли говорить то же самое, что добрые люди, но совсем другим тоном:

—  Это робот! — говорили они так, словно Ивасика нужно было тут же арестовать за обман, а Заврю разломать. А ведь когда не раздраженные, а добрые предполагали, что Завря робот, в их голосе было восхищение.

—  Ходят, дурачат добрых людей! — говорили недобрые. — Лучше бы шли вкалывать!

Хотя Ивасик был еще маленький и работать его никто бы не пустил.

—  А у тебя, мальчик,— спрашивали такие люди,— есть разрешение водить по улицам животное? Оно у тебя зарегистрировано в милиции?

—  Может, оно вообще заразное!

—  Скоро уже гадюк по улицам пускать будут!

—  Мало, что собаки и кошки везде гадят, голубей и ворон везде поразвели, так теперь вообще каких-то гадов в штанах водят!

—  А потом удивляются, почему всякие болезни к людям пристают!

—  Тараканов расплодили!

—  Моль все пожрала!

—  А москиты!

Хотя как раз там, где бывал Завря, никогда не было ни москитов, ни комаров, ни тараканов — это заметили в доме, и прежде всех, конечно, бабушка Нина. И на улице, когда они гуляли, никогда возле них не было ни комаров, ни москитов. Если они подходили под фонарь, вокруг уже не кружились стаи мошек. Даже мух не было там, где находился Завря. Даже пчел и ос. И Завря ничем не болел. Возможно, его и микробы не трогали. Но что скажешь на улице крикливому человеку, да если еще он старше тебя! От крикливых людей Ивасику становилось как-то тревожно, нехорошо. Не в крике, конечно, дело. Пока кричат, еще можно терпеть, а если начнут такие вот недобрые действовать? Раз они такие, ни во что хорошее не верящие, они же и жестокие могут оказаться. И не успел он об этом подумать, как — бац! бац! — по нему и по Завре ударили твердые комки земли. Завря даже не понял ничего, да и кожа у него, по всей видимости, была толстая и прочная — он только заоглядывался, задвигал складками, зашипел-защелкал: «Что? Что такое?»

Бац! бац! — еще по одному комку земли попало в них. И тут же кто-то из мальчишек вступился за них с Заврей.

— Не трогай! Не трогай их, чего тебе надо? — наступали заступники на хулиганов.

А потом случилось — Ивасик сначала даже не понял что. Это Лиля откуда-то сбоку налетела, как вихрь, на обидчиков. Она не стала убеждать: трогай — не трогай, хорошо — нехорошо. Она сразу начала дергать, толкать, тормошить и колошматить обидчиков. И сразу Ивасику стало легко и спокойно: за Лилей они с Заврей были как за каменной стеной. Вова стоял настороже. Если кто-нибудь из драчунов заходил к Лиле со спины, Вова спокойно дергал его за рубашку и придерживал, чтобы тот не мешал Лиле устанавливать справедливость.

—  Хватит! Еще хуже сделаете! Бежим! — скомандовал Глеб.

И они убежали.

ДВОЙНОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ

На ступеньках дома они быстренько привели себя в порядок. В дом вошли, как после обычной прогулки. Но в комнате, конечно же, началось обсуждение происшедшего.

—  Видали, как я им дала! — гордо говорила Лиля.

Однако Глеб ее не поддерживал:

—  Мы не должны были лезть в драку! Мы не должны были привлекать к Завре и к себе внимания.

—  Попробуй не привлекать! — сказала Лиля.— Это же не кошка! И что же, смотреть, как хулиганы издеваются? Надо же их воспитывать!

—  Блестящее воспитание! — сказал с иронией Глеб.

—  Заврю и бррата могли побить,— вставил свое веское слово Вова.

Ивасик молчал.

Спор продолжался, правильно или неправильно поступила Лиля, с ходу налетев на хулиганов. Ивасик долго молчал, а потом сказал:

—  Надо идти к дяде Сергееву. Пусть лучше Завря будет в цирке, чем каждый пристает.

Так вот получилось, что Ивасик сам согласился. Но никто не крикнул «ура». Теперь, когда ничто им не мешало пойти в цирк и поговорить с Сергеевым, каждый сомневался. Ну, даже не сомневался, но как-то грустно было — ведь это значило начать новую жизнь, а им и так неплохо было, никто не вмешивался в их дела с Заврей, он был только их и больше ничей. Даже Лиля сказала:

—  Может, подождать?

—  Нет уж,— со вздохом, но непреклонно сказал Ивасик.— Я не хочу, чтобы каждый хулиган или какая-нибудь сумасшедшая тетка могли оскорблять Заврю. А то и хуже!

—  М-может, просто попросим у родителей денег и посмотрим для начала цирк? — даже Вова сомневался.

—  Заврю, по-твоему, пропустят без билета? — покачал головой Глеб.— Нет уж, надо решать окончательно: либо мы идем к Сергееву, либо не идем.

—  Нуу, подождем несколько дней,— попросила Лиля, которая до этого была всех решительнее и вообще ничего не боялась, а теперь вроде испугалась — да ведь и в самом деле, именно ей, если Сергеев их возьмет, предстояло работать с Заврей на арене цирка. Когда исполнение мечты близко, всегда хочется немного помедлить.

—  Ну что ж, можно и подождать,— согласился Глеб, на которого все смотрели.

Но именно Ивасик опять со вздохом и тихо, но уверенно возразил:

—  И нечего ждать. Завтра же и пойдем. Сразу и посмотрим, и договоримся.

Завря участия в споре не принимал, но живо оглядывал всех, и складки его быстро-быстро шевелились.

В цирке Завря притих. Он то отвлекался на звуки настраиваемого оркестра, но даже не порывался туда, потому что тут же переключался на детишек, которых было в цирке сотни — в шортиках и в юбочках, в бантиках и в очках, в платьицах и брючках, с сумочками и с шариками, с булочками и с мороженым, тихих и шумных, веселых и капризных. Завря и вслушивался, и вглядывался, и даже внюхивался. В цирке и в самом деле пахло необычно: духами, опилками, зверями, кожей, железом, резиной.

Но вот вспыхнул новый цветной свет, оркестр заиграл громко и слаженно, и на арену двинулись циркачи и циркачки — в блестящих одеждах, улыбающиеся. Каждый приветствовал зрителей, как умел,— одни кувыркались, другие строили пирамиды, которые тут же распадались, третьи посылали воздушные поцелуи.

Началось и само представление. Завря то сидел совсем тихо, то начинал свистеть и щелкать так быстро, что даже Ивасик не понимал его. Ах, представление было замечательное! Но с ближних рядов смотрели больше на Заврю, чем на арену цирка. Смотрели пока молча. Только перешептывались.

Но вот стали готовиться к выступлению дрессировщик и звери. Подвезли к проходу решетки и быстро скрепили их между собой, так что получился железный коридор. И железными решетками огородили арену. По арене ходил Сергеев, пробуя прочность ограды. Между тем в железный коридор впускали зверей, разгораживая их друг от друга. Завря не знал, куда и смотреть. На что, на кого именно смотрел Завря, можно было угадать по его движениям. Медведь в клетке потягивался и, выгибаясь, перебирая лапами по решетке, как физкультурник по шведской стенке, тянулся все выше. И Завря тоже перебирал ручками по воздуху и выгибался на своем стуле. Львица, набок высовывая язык и прихватив стенку клетки большою мягкой лапой, лизала железо. И Завря, тем же мягким движением как-то сбоку обхватив Ивасика, принялся сосать железную пуговицу на его курточке. Кто-то из детей тыкал в него пальцем:

—  Смотрите! Смотрите! Он тоже лев?

А взрослые солидно говорили:

—  Он развлекает публику, пока готовят арену.

Но Завря уж слишком отвлекал. Началась программа Сергеева, а зрители всё больше смотрели не на арену, а на Зав- рю. И звери на арене тоже были рассеянны — они тоже смотрели на Заврю, и Сергееву по нескольку раз приходилось повторять приказание. А главное, в публике всё громче разговаривали, указывая на Заврю:

— Это из группы Сергеева. Он сейчас выйдет. Это нарочно так сделано. Эти, что с ним, тоже из группы Сергеева. Да вы что — клоун! Это тоже дрессированное животное. Сейчас будет его номер? Видели афишу: «Новый аттракцион дрессировщика Сергеева». Вот этот и есть новый аттракцион!

Слышал ли эти разговоры Завря, неизвестно. Он сидел, вцепившись ручками в спинку кресла, стоявшего перед ним. На всякий случай Ивасик и Лиля придерживали Заврю — он ведь был такой эмоциональный, в любую минуту, казалось им, мог сорваться с места.

Но нет. Завря так и просидел, уставившись на арену, только весь передергивался и шевелил складками — наверное, мысленно повторял движения артистов.

Программа закончилась. Глеб, Ивасик, Лиля, Вова и Завря продолжали сидеть — они ведь ждали Сергеева, который обещал подойти после представления. Почти все проходившие мимо задерживались возле них и спрашивали:

—  Это у вас кто? Как он называется?

Глебу нравились эти вопросы. Если сейчас задают их дети и не знающие зоологии взрослые, то рано или поздно задастся таким же вопросом какой-нибудь ученый!

В зале было уже полутемно, когда появился Сергеев.

—  Простите, что заставил вас ждать. Нужно было распорядиться относительно моих артистов. Как вам понравилась программа? Как она понравилась Завре? Что же, пройдем в служебные помещения? А там, смотришь, попробуем и репетировать. Прикинем, что можно сделать.

ПРОГРАММУ ПОДГОНЯЮТ ПОД ЗАВРЮ

С Заврей что оказалось трудно? — он хотел представлять всё и всех.

Он хотел, как пудели, прыгать сквозь горящие обручи, крутиться в вальсе по арене. Он хотел, как лошади, так идти на задних ногах, чтобы едва-едва не падать передними. Он хотел закручиваться и раскручиваться на канате. Он хотел расхаживать по проволоке, удерживая равновесие взмахами огромного веера. Ему хотелось, чтобы именно через него прыгали тяжелые львы, едва не задевая его животом. Ему нравилось не просто скакать на яках, но прыгать при этом с одного кончика острого рога на другой. Сколько раз замирали ребята от страха за него, а ему хоть бы что. Их Завря оказывался на редкость ловким циркачом. Даже очередные номера норовил объявлять Завря и убирать арену вместе со вспомогательными рабочими.

Сергеев долго присматривался к нему. Нет, животные его не боялись, и он не боялся их. Можно было бы его взять в группу дрессированных животных, но так забавно было смотреть, когда Завря нарочно раскачивался на проволоке и падал, но тут же хватался за нее и уморительно взбирался обратно.

— Быть вашему Завре клоуном-комиком,— сказал наконец Сергеев и, видя удивленные и даже разочарованные лица ре-

бят, пояснил: — Комик — это универсал. Он должен уметь работать на любом снаряде виртуозно, он должен уметь буквально все.

И начал снова приглядываться к тому, что и как делает Завря.

А потом принялся отрабатывать программу.

Это было невероятно — всю программу подгоняли под Зав- рю. Побаивались только недисциплинированности Заври, помня, как он ворвался в оркестр, потрясенный звуком трубы.

—  Неукротимый, я скажу вам, нрав у вашего питомца,— говорил в таких случаях Сергеев.

Ивасик страдал, как страдают родители, о детях которых говорят, что они избалованы и невоспитаны.

—  А вдруг, наоборот, сробеет перед публикой? — сомневались циркачи.

—  В том-то и дело, что он непредсказуем,— отзывались другие.

—  Глеб, они говорят, Завря непредсказуем,— что это такое? — тихо спрашивал Ивасик.

—  А ихние звери предсказуемы? — отвечал вместо Глеба обиженный Вова.

—  Звери предсказуемы,— объяснял Глеб.— Потому что их программа построена на выработке рефлексов. Но чем выше развит мозг, тем сложнее поведение и труднее точное предсказание.

—  Если бы их животные были бы уж так точно предсказуемы, для них, наверно, не делали бы таких оград,— ворчал Вова.— А циркачи! Почему они так уж в своих циркачах уверены? Они что, тоже на рефлексах, как звери, что ли?

—  У артистов цирка,— отвечал Глеб,— дисциплина и кол- ле-кти-визм. Нужно быть сумасшедшим, безумным, чтобы нарушить программу.

—  Тебя что-то не поймешь,— проворчал Вова,— то, чтобы нарушить программу, надо быть сильно развитым, то, наоборот, сумасшедшим.

—  Я читал в какой-то книжке у Глеба,— вдруг вмешался Ивасик, который обычно в «научных» спорах участия не

принимал,— что если, как ее, теорема, что ли, нет, теория не очень сумасшедшая, то, может, и неправильная.

— Не сумасшедшая, а безумная,— поправил Глеб.— Это о физике. А цирк — не сумасшедший дом и не Академия наук.

Но Сергеев, хоть и говорил о неукротимом нраве Заври, доверял ему, кажется, больше, чем они, приемные родители. Он доверил Завре даже группу змей, с которыми вообще работал только сам, без ассистентов. И голубей доверил.

Дело в том, что животные прекрасно слушались Заврю, хотя он и говорил с ними не на языке дрессировщика, а своим шипением, щелканьем и свистом. Сергеев наблюдал с удивлением, и это очень обнадеживало Глеба, который согласно кивал, когда Сергеев строил планы, как бы и куда повезти Заврю на серьезное обследование, потому что Сергеев признавал, что даже для него, серьезно изучавшего зоопсихологию, или попросту говоря, психологию животных, Завря удивителен и необъясним.

ГОЛУБИ В КУБЕ

Очень нервничали они все перед премьерой. Кроме Заври. Ивасика и Лилю взяли ассистентами Сергеева. Но ведь они еще ничего не умели — даже Лиля. А когда на сцене были хищники, их вообще отгоняли в проход. Собственно, они были ассистентами не Сергеева, а Заври — они нужны были на крайний случай. Но ведь и непонятно было, когда уже нужно вмешиваться. Завря часто придумывал во время репетиции что- нибудь новое, и Лиля с Ивасиком были как на иголках: нарушение это программы или нет? Глеб, который считал себя, хоть и сидел в зале, главным объяснителем да и руководителем, громким шепотом вразумлял их:

— Это не нарушение — это импровизация!

И вот наступил день премьеры. Афиши были вывешены за неделю, и на них был изображен Завря рядом с Сергеевым и дрессированными животными. У афиш останавливались,

спорили, что это за зверь — Завря. Даже в часы пик в транспорте говорили о новой цирковой программе — что знаменитый Сергеев придумал что-то особенное, невероятное. Уже за три дня до премьеры билетов в кассах не оставалось. Было написано: «АНШЛАГ».

За пятнадцать минут до начала представления Дирк был полон. Все спешили занять места. Все боялись пропустить момент появления необыкновенного артиста. Наконец вспыхнули прожекторы, направленные на проход от кулис к арене и на саму сцену. Заиграл оркестр, и вдруг сквозь музыку послышался свист. Глеб, сидевший с Вовой в публике, весь подобрался, но нет, кажется, ничего: свист не вносил разлад в музыку, он как-то ловко в нее вплетался.

Начался парад — всё, как обычно, только рядом с артистами, обгоняя их, а иногда вскакивая на парапет, бежал Завря, изображая всех и каждого: гимнасток, идущих упругим шагом, гимнастов, кувыркающихся на ходу, даже слона, движущегося вперевалочку. Зал хохотал и аплодировал, и сквозь этот смех слышался пронзительный свист-смех самого Заври. Кто-то из мальчишек в зале свистнул в ответ. Завря откликнулся точно таким свистом. И покатились вперемешку аплодисменты, смех, свист. Вдобавок Завря то и дело соскакивал с парапета, подбегал к особенно понравившимся ему свистунам и обнимал их — особенно горячо тех, кто в испуге от этих объятий визжал. Так что, когда к аплодисментам, смеху и свисту прибавился визг, это уже было настоящее столпотворение. Ребята Гвилизовы были как на иголках: не пора ли вмешиваться? Но вот артисты, заканчивая парад, двинулись за кулисы, и Завря бросился за ними.

Да, никогда не думали Ивасик, Лиля и Глеб, что будут так волноваться за своего воспитанника. Но Сергеев, хотя тоже был настороже, считал, что все идет как надо.

На квадратном турнике вертелись и перескакивали гимнасты. Едва они заканчивали, к турнику бросался Завря и крутился на своих коротких ручках и, крутанувшись, вспрыгивал на перекладину и бежал по ней, и будто бы сваливался, и даже хвостом пытался цепляться, хотя хвост его совсем не

был приспособлен для этого, а потом все же взбирался на турник и снова бежал поверху.

—  Смотри, смотри, папа,— кричал малыш,— он на хвосте по турнику бегает!

А Ивасик вздыхал тяжело:

—  А меня уже в голове все вертится и мелькает.

—  А ты говорил, дома его держать,— торопливо, чтобы не очень отвлекаться, шептала ему в ответ Лиля.— Он же, как в тюрьме, был дома. Видишь, сколько ему движения требуется!

Четыре гимнаста держали на плечах шесты, а две гимнастки прыгали с одного шеста на другой. И Завря тоже прыгал. И на ходулях бегал вслед за артистами и даже свалился с ходулей, но так ловко, что и Лиля с Ивасиком не поняли, нечаянно или нарочно.

Эквилибристы выехали на арену, оседлав свои велосипеды, как вздыбившихся коней, на одних задних колесах и при этом не держась за руль. Что они только не выделывали со своими велосипедами! И так же мастерски, только очень смешно, катался Завря, приспособившись даже править ногами рулем, а руками вертеть педали. Зрители то и дело разражались аплодисментами и свистом.

Подошла очередь дрессированных животных. Сам Сергеев ушел в тень — можно сказать, что он ассистировал Завре. Под свист Заври тигры выстраивали пирамиду, на которую легко взбегал Завря, посверкивая своей пупырчатой кожей и чешуйчатым, специально придуманным для него комбинезоном. Львы, притворно рыча и кровожадно зевая, прыгали на барабаны и, повинуясь свисту и шипению Заври, поднимали передние лапы, опираясь на задние ноги и хвост. Змеи- удавы, шипя и свистя, как сам Завря, свивались, вытягивались крученым столбом, опадали, проныривали в кольца друг друга, раскачивали Заврю, а в заключение он съехал по их спинам, как со скользкого холма, и сразу же рассыпалась змеиная горка, и змеи покачались, приподнимаясь на хвостах, как бы раскланиваясь, и уползли в свою клетку.

Но, оказалось, это еще не все. Под грохот барабанов на

арену выкатили огромный черный куб. Ивасик аж рот раскрыл. «А ты и не знал?» — прошептала Лиля, прежде чем присоединиться к Завре. Она делала вид, что помогает Завре накрыть черный таинственный куб парчовым покрывалом, но больше раскланивалась, чем помогала.

Сергеев внес поднос с горящими свечами. Свет в зале погас. Зрители затихли. Раздавалась только быстрая дробь барабанов. И вот в руке у Заври горящая свеча. Завря обходит с нею вокруг куба, потом приподнимает покрывало и кидает свечу в куб. Кидает, как кидают какой-нибудь там мяч или камешек, словно это не горящая свеча. Вот в его ручке еще одна свеча, и она следует за первой. А грохот барабанов медленно нарастает. Лиля ввозит на арену клетку с голубями и делает реверанс. Однако никто не видит ее реверанса — все зачарованы странной игрой Заври со свечами. Одну за другой кидает Завря свечи в куб — десять, двадцать, может быть, тридцать. Барабаны умолкают. Розовый луч прожектора высвечивает Заврю так, что он весь сверкает и переливается. Завря взмахивает ручками и начинает стягивать покрывало. И что же? А ничего: черный куб как стоял, так и стоит, только щели на углах его светятся. И это удивляет больше всего — неужели брошенные свечи продолжают гореть, не потухли? Завря медленно-медленно начинает поднимать черный куб. Луч прожектора переходит на клетку с голубями, она открыта, но голуби не вылетают, они словно тоже прикованы взглядом к Завре; вернее, не к Завре, его ведь едва-едва видно, а к тому месту, где в это время Завря поднимает черный куб, а под ним проступает другой, светящийся. Завря опускает в сторону черный куб, который едва виден, а на его месте остается сиять светом собранный в куб свет погасших свечей. Да потому что это не свечи горят — свечей там уже и нет. И тут снимаются с места голуби, они летят в руки к Завре, и он опускает их в сияющий куб. Голуби порхают, но почему-то вылететь за пределы сияющего куба не могут. Или это стекло? Но вот Завря вдвигается в сияющий куб, и ровно половина его освещена, а половина во тьме. Потом он отодвигается, и весь уже в темноте. Голуби стайкой продолжают колыхаться в сияющем кубе. И — что же это напоминает Глебу? Да вот же, рассказ Лили о «глазе» в грозовую ночь над морем — сам «глаз» светился, но свет вокруг него не распространялся.

Завря вскидывает обе ручки вверх, и сияющий куб вместе со стайкой голубей в нем начинает подниматься вверх, да так и зависает под куполом, и в нем тихой снежной стайкой вьются голуби.

Остолбеневший Ивасик перевел взгляд на Лилю. Конечно, Лиля могла изобразить что угодно, но Ивасик слишком хорошо знал свою сестру, чтобы понять: она не притворяется, она поражена так же, как он. А за нею стоял Сергеев — он был тоже глубоко поражен, это Ивасик увидел совершенно точно. И тогда Ивасик прислонился к барьеру, возле которого простоял, не шелохнувшись, все это время, сполз по барьеру на корточки, сел на пол, зная, что на него сейчас не смотрит ни одна живая душа, и почему-то расплакался.

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

В тот вечер Сергеев ни о чем не расспрашивал их. Зато Вова и Глеб набросились с расспросами на Ивасика и Лилю.

—  Что такое? Что за номер был у вас с Заврей? Почему вы меня не предупредили? — спрашивал Глеб.

—  Это что — стеклянный был ящик, что ли? А как Завря вдвинулся в него? Наверное, ящик не стеклянный, а целлофановый? А на чем ящик кверху поднимался? На веревках, да? — На Вову даже и не похоже было, чтобы он столько вопросов задавал.

Между прочим, Ивасик и Лиля молчали, и отвечать на вопросы Во вы стал Глеб:

—  Эх, Вовик, тебе всё веревки! А самолет, по-твоему, тоже на веревках вверх поднимается? А ты видел, как в передаче об изобретателе вёдра выше дома прыгали? Как говорится, невероятно, но очевидно. Это — я имею в виду Заврин цирковой номер — мог быть тот же электромагнитный удар, правда же? — И Глеб, что уж совсем было на него не похоже, смотрел при этом вопросительно на Лилю.

Но Лиля ни на кого не смотрела.

—  Какая я циркачка! — сказала она вдруг с болью.— Только реверансы и умею делать да юбку в блестках за краешки держать!

—  Ну, циркачкой сразу не становятся,— сказал разумно Глеб.— Учиться же надо. Всему учиться надо.

—  А Завря! — сказала Лиля.— Он вот ничему не учился. Сидел-сидел в закрытой комнате... Ты говоришь, Глеб, электромагнитный удар. Но у Заври-то он откуда? И не было никакого ящика — ни стеклянного, ни целлофанового — это был просто свет, куб из света, вот что это было.

—  Это был гипноз,— определил Вова.

—  Ну уж только не для меня! — сказала гордо Лиля.— Я, может быть, нуль без палочки в цирковом искусстве, но загипнотизировать меня пусть кто-нибудь попробует — я сама кого хочешь заморочу!

Кто стал бы с этим спорить! Все молчали. Молчал и Завря — не свистел, не щелкал, не скрипел.

— Фокус такой должен был быть,— продолжала Лиля,— с черным кубом и голубями, но обыкновенный: знаете, как фокусник прячет или глотает, а потом все это совсем в другом месте оказывается. Вот, мол, смотрите, здесь было, вы сами видели, а теперь ничего нет. И свечки, и голуби должны были из куба исчезнуть. И вот свечки-то исчезли, а свет остался. И поднялся. И голуби не могли из него вылететь и поднимались вместе с куском света.

—  Бррат, что это было? — обратился уже к Ивасику Вова.

Ивасик, потупленный, только плечами пожал.

—  Завря, расскажи нам, что ты сделал! — сказал строго, как старший брат, Глеб, хотя уж он-то как раз почти совсем не различал свистящей речи Заври.

Все уставились на Заврю. Он медленно поднял голову и звонко щелкнул два раза.

—  Не знает! — хором перевели его ответ Ивасик и Лиля.

Ивасик думал, что уж ему-то, наедине, Завря все объяснит. Но и ему тоже Завря сказал свое удивительно короткое, не то задумчивое, не то настороженное «не знаю». А потом и вообще перестал отвечать на этот вопрос.

Да и некогда было. Представления в цирке давались каждый день, иногда и по два раза в день. Достать билеты в цирк в эти дни было труднее, чем на французскую эстраду, которая как раз гастролировала в городе. Мало того, сами французы в день, свободный от выступления, попросили у администратора цирка контрамарки и остались представлением очень довольны, только были уверены, что Завря — это клоун, переодетый человек. После представления они обнимали Сергеева, Заврю и Лилю, похлопывали по плечу:

— О, сэ бье, прэкрасно, уи, травести, камуфляж, завр, клоун!

Многие взрослые тоже так считали, Вова и Глеб сами слышали:

—| Пусть они детям голову морочат! Мартышки, и то так не могут. Это переодетый карлик, лилипут. Но вообще очень зрелищно!

А вот дети и слышать не хотели разговоры, что Завря переодетый человек. А главное, кроме немногих, капризных, избалованных или запуганных, теперь уже никто из них не боялся, а считал за честь, если Завря бросался их обнимать. А делал он это, как уже известно, с величайшим удовольствием.

Вообще, в цирке Завря был очень веселый и очень изобретательный. Только вот того номера своего с кубом света, в котором вились голуби, никогда не повторял. Вообще отказался от номера со свечами и птицами. И Сергеев не стал настаивать.

Легенда об этом номере ходила по всему городу, но, так как Завря этот номер больше не повторял, то постепенно очевидцам, которые рассказывали о нем, перестали верить. Расспрашивали, любопытствовали, пересказывали, но не верили.

А Завре было все равно, верят или нет. Он вовсю веселился сам и веселил других в цирке.

Но вот дома Завря стал часто, ну, что ли, задумываться. Иногда вдруг просил Ивасика вечером после цирка не идти домой, а погулять.

— Ну и пойдемте все вместе,— говорила Лиля.

Завря в ответ выдавал какую-то щелкающую трель и нежный свист, что означало: «Один Ивасик». Ивасик знал, что мама будет переживать, а когда они с Заврей вернутся, пересчитывать их и ругать, но отказать другу не мог.

И они уходили с Ивасиком, и забредали на окраину города в холмах и рощах, и спускались в старые кварталы, где были узкие, темные улочки. Завря иногда останавливался и подолгу разглядывал все вокруг и вдали, если даль была открыта. И молчал, даже когда Ивасик его спрашивал о чем-нибудь, не то не слыша вопроса, не то не желая отвлекаться от своего созерцания.

Потом они возвращались домой. И от этих непривычно поздних прогулок Ивасик спал как убитый. И он не заметил, когда однажды ночью Завря пропал. Пропал и все. Проснулись, а его нет. Думали, он шутит, спрятался. Звали, искали. А потом обнаружили, что наружная дверь открыта. И записку нашли: «СНРВ». Прочли, как и положено, справа налево, получалось, может быть, «ВЕРНОСТЬ», но скорее всего — «ВЕРНУСЬ».

—  А может, «ВЕРНИСАЖ»,— сказал умный-преумный Глеб, который недавно водил Заврю на художественную выставку и объяснял ему, что они попали на вернисаж.

—  Никакой не вернисаж,— сказал тогда Вова, которого иногда раздражало многознание старшего брата,— я бегал, смотрел название: просто «Художественная выставка».

—  Вернисажем, Вова, выставка бывает только один день — день ее открытия.

И Завря так раздельно, что понял даже Глеб, повторил тогда по-своему: «Вернисаж».

Бросились Гвилизовы-младшие в музей, кое-как объяснили сторожу, что они ищут Заврю, циркового артиста, дрессированное животное. Тот долго не хотел понять, потом не хотел пускать, потом вызвал кого-то из работников, хотя было еще не-

рабочее время. Их впустили, но Заври в музее не оказалось. Вернулись, мрачные, домой. Вова пытался всех успокоить.

—  Написал «вернусь», значит, вернется. Долго ли он без своих тюбиков просуществует? Вернется как миленький.

Но Ивасик не слушал его.

—  Я знал! Я знал! — рыдал он.— Ваш проклятый цирк! Я говорил: не нужно! Сдался он вам, этот цирк! Завря такой доверчивый — его кто угодно мог увести, запереть где-нибудь! Пропадет Завря — тогда я вообще не хочу быть вашим братом!

—  Хватит кричать,— сказала Лиля.— Искать надо.

ПРОПАЛО ТО, НЕ ЗНАЮ КТО

А где искать?

Обегали те места, где любил гулять с Ивасиком Завря. Даже расспрашивали во дворах и у ворот, не видел ли кто зверушку в штанах. На них смотрели, как на шутников. «Обезьяна, что ли?» — переспрашивали. Но не то что Заври, даже и вообще никакой зверушки в штанах не видели.

Вернулись домой, спорили — обращаться к кому-нибудь за помощью или искать самим. Но Ивасик в этих спорах участия не принимал он был в отчаянии. Спорили остальные. Лиля не хотела никого вмешивать, считала, что сами найдут.

—  А Сергееву что ты скажешь? У него представление с Зав- рей объявлено, — резонно замечал Глеб.— И потом, Сергеев умный человек — он понимает загадку Заври. Он ведь обещал в Москве показать Заврю такому профессору, который не станет, как Густав Иванович, говорить, что это курица-петух и вообще ошибка мутации.

—  Допоказывали,— всхлипнул Ивасик.

—  Надо в милицию заявить,— решил Вова.

—  Как же, интересно, ты в милицию заявишь: пропало то, не знаю кто?

—  Пропал цирковой артист!

— По имени Завря, по фамилии Гвилизов, две ноги, две

руки, три горба и один хвост!

Сергееву все равно надо было сообщать — пошли к Сергееву. Сергеев предложил объявить вечером зрителям о пропаже Заври, особенно попросить помощи у ребят. Кроме того, он тут же позвонил в газету и дал объявление, и еще в милицию сообщил.

Представление вечером дали по той программе, которая была до Заври. Уже со второго номера начались свист и крики: «Заврю! Заврю!» И тогда вышел на арену Сергеев и сказал: — Наш цирковой артист (так и сказал: «Цирковой артист»), любимый нами и зрителями (так и сказал: «Любимый») Завря Гвилизов (он назвал Заврю Гвилизовым! А они- то еще шутили невесело: «Две руки, две ноги, один хвост — цирковой артист Завря Гвилизов»!) — потерялся. Мы не знаем, где он. Это большая потеря не только для его близких, но и для цирка. Это большая потеря для всех нас и для науки. Признаемся вам, мы и сами не знаем, кто такой Завря. Люди теперь уже понимают, что животные гораздо разумнее, чем это думали раньше, а кое-кто из равнодушных и жестоких эгоистов думает еще и теперь. Но Завря — это уже нечто большее, чем просто развитое животное. Он — загадка даже для близких его. Он загадка и для нас, работавших с ним почти месяц. Помогите нам найти Заврю! Сообщайте все, что вам удастся узнать!

И бросились юные любители цирка и животных на поиски Заври.

Каждый день десятки ребят приходили в цирк и просили срочно вызвать Сергеева — обнаружены, мол, следы Заври. Но каждый раз это оказывалось что-нибудь другое. Только один раз Гвилизовы-младшие и Сергеев решили, что это все-таки был Завря. Да, двое мальчиков, поднявшихся на исходе ночи, чтобы ехать затемно на рыбалку, похоже, действительно видели Заврю.

Проходя по безлюдным улицам, мальчики вдруг услышали плеск воды и легкий свист. В бассейне фонтана «У двух львов», в предрассветном сумраке и тусклом свете редких фонарей,

они увидели, показалось им, какую-то огромную рыбу — поблескивала кожа, раскрывался, посвистывая, длинный рот, всплескивало что-то вроде хвоста. Когда же подкрались они ближе, то заметили короткие лапки и решили, что это крокодил, сбежавший из зоопарка. Но, заметив их, рыба-крокодил выскочила из бассейна и пустилась наутек. Причем один из мальчишек уверял, что были на ней моркрые штаны, хотя и хвост тоже был. Впрочем, это уже и не рыба была, и даже не крокодил, а скорее маленький кенгуру, только не прыгающий, а бегущий, и бежал он так стремительно, что не успели ребята оглянуться, а его уж и след простыл. Впрочем, след-то как раз остался — мокрые короткие следы ног без пяток. Между следами большие промежутки, словно существо бежало огромными шагами. Мальчишки посмотрели, нет ли поблизости милиционера, но вообще никого на улице не было в этот предутренний час.уи, обсуждая происшедшее, они побежали на электричку. На^1 рыбалке они, конечно, рассказали о ночном своем происшествии, но над ними дружно посмеялись: знаем, мол, эти рыбачьи байки! Но, когда вечером во дворе они решились повторить свой рассказ, без особой, правда, надежды, что им поверят, одна девочка вспомнила вдруг о пропаже из цирка чудо-зверя. Тут же все ребята со двора побежали в цирк, как раз шло представление, но они дождались Сергеева. Несмотря на поздний час, Сергеев с Гвилизовыми и с теми мальчишками, что видели Заврю, и со всеми их друзьями бросились к фонтану, даже собаку-ищейку с собой прихватили. Но собака ничего искать не стала, хотя ей и дали понюхать Заврину одежду. Во-первых, за день всё уже затоптано было, а во-вторых, Ивасик объяснил им удивленно:

— Вы разве не знаете? У Заври же нету запаха! Вообще нету!

И Сергеев очень удивился й задумался, а Глеб бросился записывать это в журнал наблюдений. Хотя, по мнению Ивасика, кому теперь нужен был этот журнал! Уж не Ивасику во всяком случае.

— Он же шесть суток не ел, — объяснял Ивасик своим непонятливым собеседникам.— Он же только из тюбиков может есть! А где он возьмет тюбики?

—  Может, украл из какого-нибудь продуктового магазина!

—  Да, украл! Давно бы уже известно было. Он голодает, может, уже умирает!

—  Но он же купался в бассейне!

—  Наверное, утопиться хотел от голода.

—  Ну да! — закричали мальчишки.— Так умирающие не бегают!

—  Хорошо бежал? — со слабой надеждой спросил Ива- сик.

—  Как спринтер!

Но все равно Ивасик терял надежду. Он уже и не ел почти — сидит за столом с убитым видом и катает хлебные шарики. Бабушка Нина пообещала, что она его собственными руками высечет, а заодно и Заврю, когда тот найдется.

А на восьмой день мама получила письмо в конверте, надписанном ее собственной рукой — в этом она могла бы поклясться. И что же было в письме? Какая-то абракадабра — дорожные знаки, путаница линий, обрывки слов, написанных то там, то сям, кое-где и вообще вертикально.

—  Глеб, хотя бы ты можешь мне объяснить, что это такое? — закричала мама, очень обиженная тем, что она ничего не понимает.

Тотчас все четверо были возле нее — это уж всегда в их доме: стоило позвать одного, как возникали все четверо.

—  Это же мое письмо тебе,— ответила вместо Глеба Лиля. — Помнишь, мамочка, ты мне давала надписанные тобой конверты, когда я ездила в пионерский лагерь еще в первом классе?

—  Что ты мне голову морочишь, Лиля? — рассердилась мама.— Ты что, до сих пор в первом классе? Я это так называемое письмо получила только что! И что, спрашивается, здесь написано? Это же какая-то обезьяна здесь упражнялась! Опять твои шуточки, Лиля?

И мама уже хотела порвать рассердившее ее письмо, но Ивасик кинулся к ней и вырвал листок.

—  Это Завря! — вскричал он.— Мы с ним играли в эти конверты. Лиля же всего два письма тогда написала, а конверты остались. Я ему объяснял, для чего конверты. Это он написал!

Мама покачала головой и отправилась стирать. А четыре головы сомкнулись над листком бумаги.

—Это не Завря,— сказала Лиля.— Здесь все слова написаны, как положено.

—  Они не написаны — они нарисованы,— заметил Вова.

— Смотрите, здесь написано: «ППА ЗЕМЛЯНЕ ЦЕНТРА ЦЕНТРА!» — прошептал Глеб.— Это обращение инопланетного центра к землянам!

—  А что значит: «ППА»?

—  Это «Т» так написано т. Окончание слова. Может, «МЕТА» или «БЕТА».

—  Письмо от Заври. Это его подпись: «СНРВ». Он и нам такое слово оставил, — говорил Ивасик, для которого Завря был важнее всех сообщений инопланетян.

—  Но «СНРВ» — возможно, совсем не означает «вернусь», — рассуждал взволнованный Глеб. — Наверное, Завря — связной, и это его иноземное имя. Да, очень-очень возможно. Он скрывал от нас, кто он, притворялся озорником. Может, «СНРВ» — его аббревиатура.

—  Чего-чего? — переспросил Вова.

—  Ну, первые буквы нескольких слов: АТС, например.

—  А у него каких слов буквы?

—  Откуда я знаю! Я перебираю варианты.

— А-а,— сказал Вова, решивший больше не переспрашивать.

А Глеб продолжал:

—  Возможно, Завря и ушел, потому что ему дали такое указание и задание.

—  Но ведь он же из камня вылупился,— все-таки не выдержал Вова. — Разве так с разведчиками бывает? Какой же это связной, если он еще, может, ребенок!

—  Это он такую форму принял: вылупившегося. А потом в своем номере с кубом света рассекретился, и его временно отозвали.

—  А чего он в бассейн лез? — у Вовы все-таки был очень трезвый и критический склад ума, и он никак не мог сдержаться и не перебивать Глеба.

Но Глеб не обращал на него внимания. Он продолжал, расхаживая по комнате:

—  Я же говорил, что мы имеем дело с межпланетными контактами! Может, этот камень сам вышел на меня.

—  Как это — вышел? Без ног?

—  Я в переносном смысле. Вышел на меня для связи. Обнаружил себя, чтобы приковать мое внимание. Да, если быть очень наблюдательным...

—  Это базар! — вдруг сказала Лиля, внимательно, так и этак рассматривая листок бумаги.

Братья уставились на нее в полном недоумении.

—  Это базар,— повторила она.— Знаете, с какой стороны? — «со стороны техникума. Смотрите, вот это автобусная остановка, а это... «Инопланетный центр, инопланетный центр»! — вдруг передразнила она Глеба.— Знаете, что такое «Центра»? Это «Центральный рынок»! Там у входа два раза написано.

Почему же в письме не «рынок», а только «центра» написано?

— Да потому, что дальше деревья скрывают!

— А «земляне»?

Афиша. И не «та»: бета-мета, а конец слова «группа». «Группа ЗЕМЛЯНЕ» — большая афиша, не помните, что ли? Во Дворце спорта выступают.

—  Мог бы полностью «группа» написать,— проворчал Вова.

—  Как видел, так и нарисовал.

—  Едем! закричал Ивасик.— Может, он и сейчас там.

—  Да, нужно ехать на место происшествия,— согласился Глеб, под обычной значительностью пряча некоторое смущение, что Лиля оказалась проницательнее его.

—  Да что вы всё «ехать да ехать»! Раз он не разведчик, сам придет, — молвил Вова, которому немного надоела суета последних дней.

Но, когда сестра и братья выскочили за дверь, двинулся, пожав плечами, вслед за ними.

Они обежали базар. Да, Лиля была права, на этой приба- зарной площади день или два назад был Завря — все совпадало. Они даже нашли место, с которого он смотрел. Но, кого они ни расспрашивали, никто здесь не видел Заврю: ни вчера, ни позавчера, ни два дня назад.

—  Завря! Завря! — жалобно взывал Ивасик, стоя на этом месте.

—  Нужно посмотреть почтовый штемпель,— сказал вдруг Вова.

Бросились домой, к конверту. А штемпеля-то и не было на конверте.

—  Что это значит? — оторопело спросил Ивасик.

—  А то и значит, что он, наверное, сам бросил его в почтовый ящик.

Установили дежурство у почтового ящика. Круглосуточное. И никаких результатов — только жильцов и почтальоншу пугали.

—  Да не надо его сторожить! — чуть не плача, сказал Ивасик. — Вот увидите, если мы не будем сторожить, он быстрее объявится.

СРАЖЕНИЕ У САРАЯ

И правда, через день они вынули из ящика новое послание Заври.

—  Ну, что там? — спросила бабушка Нина, которой, честно говоря, было не по себе, что пятый их «ребенок» больше недели скитается где-то, наверное, голодный.

Но что в письме, сказать было трудно. Во всяком случае, на этот раз письмо было цветное и красочное.

-  Он не у меня стянул фломастеры? — забеспокоился Вова.

Но никто ему не ответил — все пытались понять, что изобразил на этот раз Завря.

Судя по соборному куполу, это опять был базар, но теперь уже непонятно, с какого места смотрел на него Завря. Рисунки были явно с натуры, но увиденной так, словно на глазах у Заври были шарообразные очки.

Кто из ребят не знал базарной площади! И трамвайный путь с кольцом у скобяного магазина, и собор с золотыми куполами, и ворота с будочкой контролера, и там, за воротами, ряды шумных торговцев. Все это Завря нарисовал, но, как уже было сказано, так, словно на глазах у него были шарообразные очки. Прямо из соборного купола торчал квадратный голубой дорожный знак с красной поперечной чертой. Сквозь колокольню просовывалась бабушка с мешком яблок, причем яблоки еще плавали и сбоку, над головой бабуси, а между яблок летели два сизых голубя. Трамвайный путь обрывался у автомата газводы, а стакан стоял на голове вагоновожатого. Не забыл Завря нарисовать и пузырьки, и даже саму газированную воду, вот только пузырьками почему-то играли две странные бородатые не то кошки, не то ящерицы. Сама же вода то ли стояла возле столба со знаком перехода, то ли висела на столбе, а там, где поперек дороги обычно бывает белая «зебра», Завря написал: «ШПЧК».

—  Он сумасшедший, — сказал папа, который тоже рассматривал послание.— Или у него расстроился центр зрения и каждый глаз видит свое.

—  Особенно третий, — сказал серьезно Вова.

— Вот и решетка тут во всю длину, — растерянно прибавила Лиля.

В самом деле, прутья решетки занимали почти весь рису-

нок-послание, и никто не мог сообразить, что это такое, где такое на базаре. Догадался Ивасик:

—  Да это же решетка для стока воды!

А какая еще? Другой решетки на баразе никто и припомнить не мог. Решетка эта, однако, явно очаровала Заврю. Мало того, что она занимала огромное место на рисунке. Сквозь нее Завря нарисовал солнце, но только гармошкой, и облака, и еще арбузную корку, которая плыла между облаков, как кораблик. Воробей сидел на решетке и как бы чистил перышки — оттопырил крыло и сунул клюв себе под мышку, только крыло было не крыло, а кленовый лист, это точно был кленовый лист, потому что на нем видны были жилки и даже несколько капель воды. И потом, крыло не бывает зеленым.

—  Очевидно, ему нравится базар,— с умным видом сказал Глеб.— Надо установить круглосуточное дежурство на базаре.

—  Нет! — вдруг твердо сказал Ивасик. — Если мы ему мешаем, пусть живет сам.

—  Но он же шлет нам письма,— попробовал убедить его Глеб.

—  Это не письма — это рисунки. Он, наверное, решил стать художником.

—  Его надо искать. Он же ничего не понимает еще, хотя и умный.

—  Не буду искать,— уперся Ивасик. — Я уже помешанный стал. А он... Если он ничего не чувствует, не понимает, как тяжело другим, значит, он никогда не станет хорошим человеком. Он эгоист, пусть живет сам.

Вова сказал:

—  Ну, и правильно. Сколько можно сходить с ума. Соскучится, сам вернется. Я бы так еще и в угол его поставил.

Я тоже больше искать не буду.

И вечером, когда Глеб и Лиля пошли снова на поиски, два младших брата легли спать. Вова тут же и заснул, а Ивасик заснуть не мог, слышал, как ни с чем вернулись старшие, слышал, как тихо они говорили, чтобы не разбудить их с Вовой, потом и они заснули, но Ивасик еще долго не мог заснуть, а если засыпал, ему снились кошмары, и он просыпал-

ся и готов был сам, среди ночи, один идти на поиски Заври. Но сдержался. Утром он сел вместе со всеми завтракать, но и куска проглотить не мог.

—  Мое терпение лопается, — сказала грозно Нина. — Даю этому трехштанному хулигану еще один день, а потом я сама пойду его искать. И пусть он только попробует не найтись — я его так отхожу шлепанцем, что он забудет, как бегать!

Совершенно нелогичная, между прочим, речь, подумал Глеб, как это можно отхлестать того, кто не нашелся. Но почему-то она убеждала вопреки логике. И даже Ивасик смог поесть. И еще полчаса был спокоен. А потом снова начал терзаться и мучиться, но делал это мужественно, без слов и слез.

А днем, часа в два вдруг вскочил и с криком: «Он зовет меня, он свистит!» — бросился на улицу.

—  Совсем спятил! — крикнул Вова, но побежал за ним.

Лиля и Глеб кинулись следом.

—  Ты слышала что-нибудь? — на бегу спросил Глеб.

Лиля помотала головой.

—  Галлюцинации... слуховые.

Следом за ними, как была, в драных удобных тапках, бежала бабушка Нина. Тапки были без задников и сваливались с ног. Тогда Нина их сняла, взяла в руки и бежала босиком.

На перекрестках Ивасик не останавливался, а метался, как бы угадывая, куда лучше бежать. После третьего поворота Лиле показалось, что и она слышит свист. Но на улицах все было так спокойно, что она не поверила себе. Через минуту, однако, свист стал явен, но не очень-то он был похож на Заврин свист. Да еще и визг, и лай слышались. Ивасик уже не метался, а бежал все быстрее, так что даже стремительная Лиля, тренированный Глеб и крепкий Вова отстали от него. Видели только, как он вбежал в железную калитку. Через несколько секунд все остальные тоже втиснулись скопом в эту калитку.

И сначала даже растерялись. Заври во дворе не было. В углу двора на ящиках, подтащенных к сараю, стоял пожилой дядька в майке и спортивных штанах и тыкал в маленькое

окошко сарая палкой. Тощая женщина в сарафане тянула к нему бутылки.

—  Плесни хлорофосу! — говорила она озабоченно. — Я сейчас за хлоркой сбегаю.

На крыше сарая лежал мальчишка и никак не мог протиснуть сквозь щель в крыше булыжник.

—  Проломи крышу-то молотком! — советовала ему толстая женщина и протягивала молоток.

Какая-то старуха подбежала с ведром и плеснула из ведра под дверь сарая.

Раздался собачий визг, и мальчишка с крыши крикнул:

— Я попал в нее! Давайте мне камни!

И в это время хрупкий Ивасик так дернул ящик, что дядька, уже плеснувший в сарай из бутылки, полетел вместе со своей бутылкой и ящиками наземь. В воздухе сладко запахло хлорофосом.

—  Завря, держись! — крикнул Ивасик, и в ответ из сарая послышались знакомые свист и щелканье.

Мальчишка с крыши швырнул камень в Ивасика, но тот даже не почувствовал боли.

—  Что вы делаете?! — кричал Глеб неизвестно кому.

Лиля уже влезла на крышу сарая и тащила оттуда визжащего мальчишку. Вова дрался с другим мальчишкой. Бабушка Нина направо и налево шлепала теток своими дырявыми тапками.

В это время в калитку с улицы вбежала крашеная женщина и закричала:

—  Что они вам сделали? Как вам не стыдно? Неужели у вас жалости нет?!

—  Бандитка! — орала на нее толстуха. — Это ты хулиганье наняла? Мы вас под суд отдадим! Собачница проклятая! Из-за своей псарни людей со свету сжить готова! Вызовите милицию! Смотри, я не только твоей гавке, я тебе голову проломлю, чтоб ты сдохла со своими животинами!

—  Дайте ключ! — теребил крашеную женщину Ивасик. — Дайте ключ от сарая.

На двери сарая висел огромный замок.

—  Вы же дети! — заплакала вдруг женщина. — Там же щенята! Им же больно, как и вам!

—  Тетя, мы же за вас,— тормошил ее Ивасик.

—  Мало тебе собак! — заорал на женщину, поднимаясь с земли, дядька. — Мало тебе кошек! Так ты еще в сарай какую-то гадину посадила!

—  Милиция! Милиция! — кричала старуха.

—  Кричи-кричи! — сказала ей бабушка Нина.— Тебя же первую, подруга, и посадят, что ты цирковых артистов изводишь!

—  Каких еще артистов?

—  Обыкновенных, советских,— сказал Вова, вытирая разбитый в кровь нос. — В цирк ходить надо и газеты читать! Их уже какой день разыскивают, а вы их тут чуть не прикончили.

—  Ой-й! — сказала толстуха.— Да что же я тут прохлаждаюсь, когда у меня уже тесто подходит.

—  Э-э! — сказал дядька.— Вы тут как знаете, а я на работу опаздываю.

Мгновение — и двор опустел.

Все еще плача, женщина отворила сарай. К Ивасику бросился Завря, чуть не сбив своего друга с ног, схватил его ручкой за руку и потащил в сарай. Остальные уже стояли там над собакой и щенятами. Собака была мокрая и от этого особенно тощая. Она вся дрожала. Нога ее была разбита в кровь и, когда женщина попыталась поднять ее на ноги, бессильно подломилась. За нею, скуля, жались щенята. Пол в сарае был залит чем-то. Сильно пахло керосином и хлорофосом.

Только сейчас заметил Ивасик, что шкура Заври чем-то разорвана или прожжена у плеча...

—  3-здесь им ос-ста-ваться нельзя,— впервые в жизни заикаясь, сказал Глеб.

И, везя на тачке собаку и ее щенят и поддерживая обессилевшего Ивасика, во главе с шлепающей своими драными, без задников тапками бабушкой Ниной, странная процессия двинулась к дому Гвилизовых.

ВОПРОСЫ, НА КОТОРЫЕ СТЫДНО ОТВЕЧАТЬ

Дома прежде всего принялись обрабатывать раны собаки и Заври.

Не обращая внимания на боль, Завря, свистя и щелкая, допытывался:

—  Что они хотели сделать с собакой?

—  Что такое «убить»?

—  Почему они хотели ее убить?

—  Разве можно убивать?

—  А меня тоже могут убить? А Ивасика?

—  Почему женщина плакала?

—  Это плохие люди? С ними никто не захочет рядом жить?

—  Что такое суд? Зачем он?

И опять, словно не понял:

—  Что они хотели сделать с собакой и щенками?

Стыдно было отвечать на эти вопросы.

Ивасик тоже спрашивал: где был Завря, когда ушел из дому. Завря отвечал рассеянно. То оказывалось, что он был где-то совсем близко от них, то, наоборот, далеко. Не сразу Ивасик понял, что днем Завря в самом деле бывал где-то неподалеку и даже наблюдал за ними с чердака, а ночью уходил бродить. Иногда Завря бродил и днем, но тогда очень прятался. Тот красочный рисунок базара Завря действительно сделал Вовиными фломастерами по памяти, а видел он базар в тот раз из-за водосточной решетки, из-под земли. Понять, как он попал под водосточную решетку, было решительно невозможно, уж очень рассеян был теперь Завря и отвечал с пятого на десятое.

—  Но почему, почему ты убегал от нас, Завря?

Как ни старался Ивасик, он не мог удержаться от этого юпроса. Но и на этот вопрос Завря отвечал рассеянно. Один раз он сказал: «Не знаю». В другой: «Мне мешали твои глаза». В третий: «С одного места смотреть надоедает». И опять Ивасик не выдержал и спросил:

—  А ты знал, Завря, как мне плохо было, как я боялся за тебя?

—  Тебе было плохо? — переспросил Завря.— Как — плохо? Как собаке и щенкам?

—  Может, даже хуже, — сказал Ивасик.

И тогда Завря сказал:

—  Мне стыдно. Я не подумал. Я, наверное, болел.

И оказалось, так и было. Завря в самом деле болел — только он еще не знал этого и лишь потом догадался.

Первые два дня после возвращения Завря отказался от еды. А когда на третий бабушка Нина насильно усадила его за стол, Завря, всё думая о чем-то, рассеянно протянул ручку к хлебу, взял его и отправил в рот.

—  Он жует! — сказал шепотом Глеб.

И сначала никто даже не понял Глеба, ведь все они были немного не в себе от событий последнего времени. Потом Ивасик нахмурился, наклонился к Завре и засунул палец ему в рот.

—  У Заври зубы!

Бедному Завре пришлось раз десять раскрывать рот и терпеть, пока ощупывают его зубы. Его просили съесть то одно, то другое. И неохотно, и очень медленно, но все-таки терпеливо Завря жевал и жевал. Он уже не нуждался в тюбиках, которые наловчились готовить ему в семье. Немудрено, сказал Глеб, что Завря был болен и даже ушел из дому, не так это просто — вырасти сразу двум десяткам зубов, от этого можно занемочь и даже испортить нервы и характер. Так что, если подумать, нет ничего удивительного, что их Завря совсем невеселый стал.

—  Это не от зубов,— сказал Ивасик,—а от мыслей.

—  Еще бы! — воскликнула Лиля. — Эти живодеры запросто могли его убить.

—  Он не о себе. Он о щенках.

Завря взял Ивасика за руку и подержал. А потом вылез

из-за стола и ушел к собаке и щенкам, которых целый день вылизывал.

—  У него целебная слюна,— предположил Вова.

—  У тебя, может, тоже целебная, да ты щенков вылизывать не будешь, — заметила Лиля.

—  Мы могли потерять Заврю. И уже никто никогда не узнал бы, кто он. Надо его везти в Москву, к профессору.— решил Глеб.

—  А собака с щенками?

—  Вы все еще дети, и не понимаете, что Завря уникален. Собак много, а Завря один.

—  Один, один, — проворчал Ивасик. — А мы?

—  Да не в том смысле один. Короче, надо ехать в Москву и как можно скорее!

—  Посмотрим, — задумчиво молвил Ивасик, словно именно он был старшим, а не Глеб.

ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ

Сначала Завря учуял запах воды, не похожей на водопроводную. Пахло не одной только водой, но и какими-то растениями, и гнилью. И, кроме того, в самом воздухе тоже была водяная пыль, не похожая, однако, на дождь, который Завря уже знал и любил. Завря быстро добежал до воды. Лишь на мгновение он остановился возле двух камней с каменными лапами, каменными хвостами и каменными мордами, похожими на головы собак и на собственную голову Заври. Меж пальцами каменных лап и в изгибе каменных хвостов росли, как мелкие влажные толстенькие волосы, маленькие зеленые растения.

— Мох или плесень, — объяснил Завре Ивасик. — Вырастают от воды на камнях.

Но камни с лапами и мордами и даже мох не были Завре так интересны, как вода. Она приподнималась из своего ложа, сверкала отшлифованным камнем под зеленоватыми фонаря-

ми. И свет этих фонарей словно катился по выпуклой водяной поверхности, катился то мелкой рябью, то извилистыми лучиками.

Завре было и страшно, и удержаться не было сил. Он соскользнул в воду, вода все выше взбегала по нему, пока он не уперся пальцами ног в скользкое каменное дно, оттолкнулся и всплыл. Вода пахла листьями, травой, вода пахла птичьим пухом. Как мягко, скользко и прохладно было в воде! Как нагревалось ответно прохладе тело, и быстрей и свежее становилась Заврина кровь. Завря то плавал, перебирая ручками, то бегал в воде. Хвост его отдыхал. Завря чувствовал, как хорошо его хвосту в воде, как блаженно ему плыть в водяной невесомости, как устал, оказывается, его хвост балансировать в воздухе, чтобы удержать Заврю на задних ногах.

Так рассказывал Завря Ивасику о том, как он плавал в фонтане у двух каменных львов, которые словно потому и отвернули свои каменные головы, что упоенный Завря то и дело обрызгивал их водой из бассейна. Получалось так, что это была самая счастливая в жизни Заври ночь.

В тот же вечер Ивасик сказал:

—  Ни в какую не в Москву — мы поедем В Тихую бухту, на море.

И даже Глеб не решился ему возразить.

—  А если он уплывет и не вернется, наш Завря? — только и сказала Лиля.

—  Ничего, вернется, мы дождемся.

—  А собака с щенками?

—  Что-нибудь придумаем. Нужно скорее ехать.

Но легко сказать: ехать быстрее. Словно они взрослые люди и у них есть деньги, словно не они маму и папу, а мама и папа слушаются их. Хорошо хоть бабушка Нина взяла их сторону.

—  Послушай, сынок, — сказала она их папе.— Трудно — не трудно, а надо ехать.

—  Куда, интересно? — удивился папа. — К Нептуну в гости? Путевок, мама, у нас нет. А если бы и были, никто бы нас на порог не пустил с вашим Заврей.

—  Разобьем палатку, — непреклонно сказала Нина.

—  А есть что будем? Вместе с тобой нас семь человек.

И еще наш приемыш, у которого нет ни свидетельства о рождении, ни даже собачьего паспорта. Ты представляешь, во сколько такое путешествие нам обойдется? Не говоря уж о том, что нас ни в поезд, ни в самолет не впустят с таким чудищем, как Завря. Тогда уж нанимай зоопарк, чтобы вместе с ним отправиться к морю. Может, с крокодилами и Заврю провезешь незаметно.

—  Ах, ах, какой ты остроумный! — сказала насмешливо Нина. — Если не хочешь, можете оставаться вдвоем, а я с детьми и Заврей отправляюсь в путешествие.

—  То есть как это, это что такое это? — От волнения мама даже затараторила невнятно.— Что это ты, Нина, как это, Нина? Да я умру от волнения за детей! Нет уж, вы там все потеряетесь, и Вовочка без меня не поедет, правда, Вова?

Вова расплылся:

—  Конечно, не поеду! Потому что мы поедем все вместе!

Сейчас Вова не думал ни о Завре, ни о науке, а только о

том, что ему очень хочется, чтобы мама поехала на побережье, чтобы она целый месяц не ходила на работу, а отдыхала и единственной ее работой было бы пересчитывание детей: «Раз, два, три — Вовочка, четыре — Ивасик», а может быть, еще и «пять — Завря». Впрочем, она Ивасика и то не всегда называла, но уж Вову обязательно, потому что хорошо знала, что он ждет, чтобы она его назвала отдельно. И пусть бы от воздуха и беззаботности мама то и дело засыпала на пляже.

—  Мы поедем все вместе, вот увидите, — повторил Вова убежденно.

—  Опять двадцать пять! — хлопнул себя по коленкам папа. — Где, спрашивается, деньги, где разрешение на провоз и содержание Заври?

—  Скажем, что это собака, — решила Лиля.

—  Ну да, конечно, а то, что у нее, простите, шерсти нет и третий глаз торчит на макушке — это ее личное дело, так?

—  Подождите, пусть Вова скажет, — вмешался Ивасик.

—  У нас ведь нет этой — экспуляции? — наморщился

Вова. В отличие от Глеба он был не в ладу с мудреными иностранными словами.

—  Что ты городишь, Вова? Что за экспуляция? Популяция, что ли?

—  Нет, эта — пулуатация.

— Эксплуатация?

—  Ну да, конечно. У нас же задаром никто не работает? А сколько раз выступал Завря? На него только все и бежали! Пусть заплатят!

—  Неудобно как-то! — поежился Глеб.

—  Это мы еще должны платить, что нас взяли выступать ! — горячо поддержала Глеба Лиля.

—  Ну, как хотите! Пусть Завря здесь болеет и погибает. Ему, может, море необходимо^ если его камень там был!

—  Нужно просто попросить, а не требовать, — вставил Ивасик.

—  Своих зверей они кормят, возят, а нашего Заврю кормим мы,— продолжал невозмутимо Вова.— Пусть заплатят на питание.

— Замолчи! — крикнул обиженный Ивасик.

—  Подождите, дети, — сказал папа. — Вы хоть знаете, как получают деньги, зарплату? Обязательно должен быть какой- то документ. Зарплату платят по ведомости, а ведомость составляют по штатному расписанию и принимают на работу людей взрослых, с паспортами и трудовыми книжками.

—  А теперь могут с двенадцати лет работать, — вспомнила Лиля.

—  Но тебе-то исполнится двенадцать только через пять дней.

—  А Завре, может, вообще уже пятнадцать лет,— предположил Вова. — По-ихнему.

—  Вова, да перестань же болтать чепуху — что у тебя, свидетельство о рождении Заври есть? Кто он вообще такой, Завря? Может, это робот или шпион. Где его документы, скажите мне! Господи, да представьте себе одну его роспись в платежной ведомости.

— Мама, наш папа бюрократ, да? — громким шепотом

спросил Вова. Совершенно чисто и верно сказал он это слово.

Все надулись от сдерживаемого смеха. Но Нина сдерживаться не стала — она рассмеялась так громко, что стекла в окнах зазвенькали.

—  Мать! Какой пример ты подаешь внукам! — воскликнул обиженный папа.— Смейтесь-смейтесь,— сказал он остальным. — Не стесняйтесь! Времена уважения к отцам прошли. И когда отец не может обеспечить звонкой монетой развлечения своих детей, они развлекаются, звонко смеясь над ним!

—  Прости, папочка! — взмолился Ивасик.— Мы, правда, глупо смеемся. И думаем только о себе. Но и ты, папа, тоже.

—  Что — тоже? — насторожился папа.

—  Ты прости, папочка, но ты тоже думаешь только о себе. Ну еще о нас. А нужно — о Завре.

—  Благодарю за инструкцию,— папа поклонился, развел руками и ушел в ванную.

А делегация младших Гвилизовых отправилась к Сергееву.

И все оказалось точно так, как говорил папа: Завре трудно было заплатить, потому что он не был человеком и неизвестно, был ли подходящего возраста. Но, конечно, Сергеев придумал, что сделать. Во-первых, через пять дней Лиле исполнялось двенадцать лет, и дирекция цирка заключила с ней самый настоящий трудовой договор на несколько выступлений. А во-вторых, все артисты цирка решили сделать одно, сверхпоследнее выступление в городе в пользу Заври, бездомных собак и юннатских кружков. А Завря понял только, что хотят помочь собакам, которым некуда деться и нечего есть, и вместе с художником цирка, Глебом, Лилей, Ивасиком, Вовой и ребятами из юннатского кружка принялся рисовать для последнего выступления группы Сергеева плакаты и лозунги: «СОБАКА — ДРУГ ЧЕЛОВЕКА», «НИ ОДНОЙ БЕЗПРИЮТНОИ СОБАКИ», «СПАСИТЕ НАШИХ МЛАДШИХ БРАТЬЕВ». Каждый рисовал свой лозунг. Лучше всех, оказалось, рисует Вова. А Заврины рисунки, это все признали, походили на какие-то ребусы. Но они были очень красочные и веселые, и всем понравились.

И вот наступило последнее выступление группы Сергеева.

Опять дрессированные животные поражали всех. Опять всех смешил Завря. Сколько бы с ним ни репетировали, он всегда придумывал во время выступления что-нибудь новенькое. На этот раз он сделал вид, что нападает на дрессированных собак, бросал в них деревяшками, а они бросали обратно, направлял на них струю воды, а они выхватывали у него шланг и обливали его, а он от них убегал и прятался в зале.

А последним номером значилась танцующая лошадь. Очень- очень красивые были лошадь и наездница. И лошадь, и наездница сверкали. Над головой лошади были высокие разноцветные перья, и над головой наездницы тоже сверкало высокое перо. Подолом ее лилового, с золотом платья, как попоной, покрыт был круп лошади. Лошадь танцевала танго, старательно переступая ногами вбок. Она кружилась в вальсе и даже, с трудом, но красиво, шла на задних ногах. Ей много аплодировали, так что наездница выехала на лошади еще раз, и лошадь сделала невероятный поклон. И опять зрители аплодировали, но уже слышались крики: «Заврю! Заврю!» Крики становились всё сильнее, зрительный зал уже слитно скандировал:

— За-врю! За-врю!

И тогда на арену галопом на четвереньких выскочил Завря, тоже в попоне и с перьями, правда, не на макушке, где был его третий глаз, а где-то над носом. На его покатой спине восседала в длинном платье, в блестках и перьях Лиля. Ручки у Заври было гораздо короче ног, и от этого галоп его был ныряющий, прыжки огромные, и, если бы не ловкость Лили, она бы давно слетела с его спины. Завря танцевал по-лоша- диному танго и вальс, кланялся, а потом поднимался «с трудом» на «задние ноги», и Лиле, чтобы удержаться на нем, приходилось быть настоящей акробаткой.

В зале хохотали так, что на улице у цирка даже трамваи останавливались. В заключение Завря оседлал Лилю, и та, путаясь в своем длинном подоле, увезла его с арены.

ОГОРОЖЕННОЕ МОРЕ

И вот они ехали к морю на поезде и занимали половину всех купе в спальном вагоне. Между прочим, и вещей у них было столько, что они едва разместились в четырех купе: огромные рюкзаки с тушенкой и сгущенкой, спальные мешки, палатки, керогаз, керосин, железная посуда, не говоря уже о купальниках, одежде и обломках Завриного камня.

Ехали они полдня, ночь и еще день. У поезда встретил их «рафик» — Сергеев созвонился со здешним спортивным обществом, и они прислали свою машину, чтобы отвезти Гвилизо- вых к морю. Впрочем, палатки разбили они, не доезжая до моря, посреди цветущих полян. Уже темнело и, хотя всем им не терпелось, в Тихую бухту решили идти с утра.

Всю ночь Завря был беспокоен, при свете луны было видно, как раздуваются его ноздри, как сверкает теменной глаз. Он пробовал освободиться от обнявшего его Ивасика, но Ива- сик только крепче обнимал его.

—  Ну что, что, Завренька? — шептал Ивасик.

Завря молчал.

Утром двинулись к Тихой бухте. Впереди шагали Лиля и Вова, за ними Ивасик с Заврей, следом Глеб с камнем в большой сумке, и завершали эту процессию папа с мамой. Нина, конечно, осталась готовить еду и сторожить палатки.

Завря был возбужден, крутил головой, все складки на нем ходили волнами. Но ведь и все остальные тоже были взволнованы.

Между тем на дороге было пустынно. Это удивляло ведь раньше с самого раннего утра по этой дороге шли курортники к Тихой бухте. На всем ближайшем побережье не было лучшего пляжа и более тихого моря.

—  Ленивые стали курортнички! — бодро воскликнул папа.

— И хорошо! — так же бодро откликнулся Глеб.— Мы

успеем кое в чем разобраться, пока они нежатся в своих постельках!

—  Смотрите, человек идет! — крикнула Лиля.

Все приложили руки козырьком к глазам, прикрываясь от раннего яркого солнца. В самом деле, навстречу им шел человек, но не от бухты, а от соседнего виноградарского совхоза.

Когда они поравнялись, папа спросил:

—  Вы нам не объясните, почему так безлюдна эта дорога к бухте? Может, проложили другую дорогу? Или какой-нибудь карантин? Мы только ночью приехали и разбили палатки в поле. В прошлом году, помню, на этой дороге всегда было людно? — так многословно спрашивал папа, и быстрой Лиле было неудобно за него.

Но прохожий с удовольствием выслушал вопросы и с удовольствием на них ответил:

—  Там теперь шлагбаум и сетка. Бухта огорожена. Построили исследовательскую станцию.

—  Да что вы говорите! — воскликнул с удовольствием папа. — Уж не дельфинарий ли решили сделать в бухте?

Завря в нетерпении дергал Ивасика за руку, но Ивасик теперь с интересом прислушивался.

—  Насчет дельфинов не скажу,— отвечал прохожий.— Какие-то метеориты в бухте обнаружили. Аномальные.

—  Что еще за аномальные? — дернул Глеба за руку Вова.

—  Ненормальные, значит, — ненаучно ответил Глеб. — Отстань, Вова.

—  Говорят, не такие уж и большие камни, но с излучением каким-то. С какими-то не такими свойствами. Люди болтают, еще в прошлый год, летом какие-то ребятишки, шпана, такой камень выловили и куда-то задевали. Потом искали этих мальчишек — может, они уже и заболели от этого камня.

Вова в ужасе так широко раскрыл глаза, что даже прохожий заметил:

—  Что, парень, любишь страшные сказки? Мои ребята тоже как начнут об этих камнях воображать — и уроки учить некогда. Так что эти камни изучают, как этот, как его?..

—  Тунгусский метеорит, — подсказал Глеб.

—  Вот именно. Так что вы зря идете: загородили Тихую бухту ученые в этом году.

—  А этих... каких-нибудь крокодилов, ящеров не находили? — с замирающим сердцем спросил Глеб.

—  Вот этого не слышал. У нас же все-таки не Африка. И не Англия, где Несси водится.

Дальше Глеб не слушал. Он почти побежал в гору, к седловине, с которой уже видно Тихую бухту. Но не пробежал он и ста метров, как вскрикнул и выронил сумку с камнем.

—  Затяжелел? — догадалась о камне Лиля.

Переглянувшись, все бросились к сумке. Только ни о чем

не подозревающий прохожий пошел дальше по своим делам. Каждый из семейства Гвилизовых пытался поднять сумку. И, если бы не крик Ивасика, никто бы, наверное, не заметил, что Заври уже нет рядом. Огромными шагами он бежал к уже открывшемуся морю. Он прямо-таки стлался по дороге. Туловище его. и хвост казались ракетой, сбоку взмахивали ручки, как крылышки, а ноги, мощные его ноги так быстро отталкивались от земли и сменяли друг друга, что почти сливались в какой-то полукруг. Ивасик и Лиля бросились следом. Но где уж им было догнать! Шлагбаум посреди дороги, охранник, бегущий наперерез — ничто не задержало их.

Уже приближался кусок берега, огороженный вместе с водой железной сеткой. Прямо на эту сетку бросился со всего маху Завря, не пробил ее, бросился еще и еще раз — сеть порвалась, Завря, обдираясь, вскочил в дыру и вдруг упал.

—  Завря! — отчаянно вскричал Ивасик, бросаясь к нему.

Завря не шевелился.

ОГОРОЖЕННЫЙ ЗАВРЯ

Невеселый оказался этот отпуск у семейства Гвилизовых. Сотрудники исследовательской станции, обосновавшейся в бухте, сказали ребятам, что Завря жив, но в глубоком анабиозе.

— Анабиоз — это такое состояние организма, когда нет никаких признаков жизни, но организм не умер. Вроде летаргического сна, — объяснил братьям и сестре Глеб.

Заврю перенесли в помещение, где лежали камни, очень похожие на тот, который в прошлом году сестра и братья увезли с собой и из которого вылупился Завря.

—  Может быть, там тоже заврики? — шепотом спросила Лиля.

—  Уже бы давно вывелись, — возразил Вова.

Ивасик попробовал подойти к. Завре и вдруг понял, что Не может — словно спотыкается о что-то невидимое. Этого Ивасик не мог уразуметь. Он так же не понимал, что его не пускает, как не понимает непроницаемости прозрачного стекла муха.

Научные работники станции хотели подойти к Завре — и так же уперлись в нечто невидимое.

—  Эге! — сказали они — Да тут, не иначе, силовое поле.

И, очень довольные чем-то, принялись расставлять свои

приборы и смотреть на экраны, на которых ничего, кроме зигзагов, не было.

Глеб тоже был доволен, он тоже смотрел на эти экраны, слушал непонятные речи ученых, а Ивасику только сказал:

—  Вот тебе и голуби, вот тебе и куб света!

Словно Ивасику было какое-то дело до таких далеких теперь цирковых фокусов Заври, который в настоящее время лежал почти как мертвый, и к нему даже невозможно было подойти.

Но Ивасик столько ходил вокруг, что нашел место, в которое мог входить, чтобы оказаться возле Заври. И каждый раз теперь находил он такую лазейку, хотя всякий раз она оказывалась в другом месте и только он мог в нее пройти.

—  Завря, Завренька,— взывал он к своему неподвижному другу, но ни звука не слышал в ответ.

Зато «заговорили», как выражались сотрудники станции, камни. Или еще по-другому ученые выражались.

—  Ну, что, работают? — спрашивал, входя, кто-нибудь из них.

—  Работают! — отвечал другой.— Вот только для чего и

как, совершенно непонятно. Вообще непонятно всё это!

Глеба такие разговоры сердили: что, спрашивается, непонятно? Над Тихой бухтой год назад потерпел аварию инопланетный корабль. Прежде чем взорваться, инопланетяне в слоистой, псевдокаменной упаковке выбросили своего младенца, а заодно системы ограждения и еще чего-нибудь.

Сказать правду, Глебу странно было, что их Завря, который сосал Ивасиков палец, таскал бабушке Нине тапки, да тапком же иногда и хлопала его Нина, что их безобразный уродец — пришелец из иных миров. Кто бы подумал, что именно так произойдет встреча разумов. Если бы не куб света, в котором стайкой вились голуби, Глеб вообще бы никогда, ни- когда... А что никогда? Почему-то великих вещей всегда ждешь не с той стороны. Но он хоть понимал, что тут что-то не так. А Густав Иванович? А папа? А прохожие на улице? Люди, думал философски Глеб, готовы только к такому чуду, которое тут же кто-нибудь авторитетно подтвердит, или же к чуду, которое на каждом шагу будет кричать, что оно чудо.

Слова переполняли Глеба.

—  Мы могли бы так и не узнать, кто Завря! — сказал он Ивасику.

—  Иля ты знаешь, кто ты? — загадочно ответил Ивасик.

—  Я все же сделал великое открытие! — сказал тогда Вове Глеб.

Но Вова был разочарован: что за великое открытие — Завря! Вот мама — другое дело. Но ее никто и не думает открывать. Потому что видят и думают: раз видят, то знают. А что они знают? Вот болен Вова, плохо ему — она только возьмет его за руку, и сразу хорошо: без всякого лекарства и компрессов. Это чудо или нет? От мамы идет какое-то невидимое сияние. Когда улыбнется — это вроде как открыл утром глаза, а всюду солнце. Или, например, сердится. Другие сердятся — неприятно, конечно, но даже сходства никакого нет. Глаза ее становятся такие темные и больные, что Вове совсем нехорошо делается. Единственное, что портит маму,— ее суетливость. Ведь это унижает прекрасную маму. Ей нужно просто быть н не суетиться — и тогда она не может не излучать нежности

и счастья. И почаще останавливать взгляд на Вове, и почаще дотрагиваться до него. А Завря... Конечно, он уже привык к Завре, и он даже сочувствовал Завре, что мама к нему совсем равнодушна. Но, слава богу, Завря этого не понимал.

Постепенно все как-то успокоились, кроме Ивасика. Ивасик почти не отходил от Заври.

—  А вы знаете, — сказал он однажды ученым.— Завря растет.

—  Может быть, худеет? — не поверили ему. — Как можно расти, ничем не питаясь? Это противоречит законам природы.

Но законы природы Ивасика не касались. Он был уверен, что не ошибается, что Завря становится больше, а как да что, это уж было дело природы. Раз растет, значит, жив, значит, не нужно терять надежды.

У мамы и папы кончался отпуск. Вова, конечно, уехал с мамой, а Лилю, Ивасика и Глеба ученые со станции взялись отправить домой позже. Бабушка Нина не знала, что ей и делать, но, поскольку трое из четырех внуков остались на станции, она осталась с ними. И скоро все сотрудники станции звали ее просто Ниной и слушались почти во всех жизненных спорных вопросах. Она стала на станции снабженцем и поваром. О Завре Нина не беспокоилась.

—  Впадают же в спячку медведи, замерзают лягушки — значит, и твоему Завре пришла пора отдохнуть, — урезонивала она Ивасика.

—  Я знаю, он не умер,— соглашался Ивасик. — Но вдруг я уже состарюсь, а он всё будет спать. А очнется и испугается.

— А ты что, так и просидишь возле него всю жизнь?

— Посмотрим.

И Нина удивилась, поняв, что Ивасик теперь кажется гораздо взрослее Вовы, хотя родились они в один день, Вова всегда быстрее рос и был крепче, да и сейчас сантиметра на четыре и килограмма на три обгонял Ивасика. Но уж очень суров и серьезен был теперь ее самый хрупкий внук.

И даже когда он однажды сказал начальнику группы:

«Завря оживает, — и объяснил: — У него кожа другого цвета становится», даже и тогда Ивасик не радовался, не ликовал, а был серьезен и насторожен.

И настал день, когда Завря действительно очнулся.

—  Завря, Завря! — позвал потихоньку, чтобы не напугать, Ивасик.

Завря посмотрел на него, но не засвистел, не обрадовался, смотрел так же, как на всё остальное вокруг — внимательно, но без всякого чувства.

Ивасик и призванная на помощь Лиля посвистели и пощелкали, но Завря, внимательно посмотрев на них, опять не откликнулся.

—  Он разучился разговаривать!» — горестно воскликнул Ивасик.

—  Возможно, он еще не пришел в себя,— сказали ему исследователи. — Возможно, у него выпадение памяти — это бывает после сильных потрясений.

—  Нет, это камни. Это камни разучили его!

—  Разучили, так научим. Чего ты расхлюпился? Родитель, называется, — сказала решительно Лиля.

О ЧЕМ РАССКАЗАЛИ КАМНИ

Завря все больше оживал, если можно так выразиться. Он уже много двигался. Он все рассматривал. Он купался в море. Ивасик очень испугался, когда Завря впервые вошел в море. В крайнем случае, сказали Ивасику, поднимут в воздух вертолет, и Завря никуда не денется. Но Завря даже и не двинулся вглубь. Он бегал, подгребая ручками, по мелководью, так что нос его, три глаза, три горба и хвост были на уровне воды, а сам он весь под водою.

Каждый день теперь Завря купался. Несколько раз отплывал он подальше, но ненадолго и неизменно возвращался на берег. Ходил он и вдоль моря по берегу — скорее, уж не ходил, а бегал. Но останавливался, недовольный, если следовали за ним. Одному Ивасику разрешалось сопровождать его, хотя по- прежнему Завря молчал и, похоже, даже не помнил, кто такой Ивасик.

Прошло какое-то время, и Завря заговорил: засвистел-защелкал. Но сколько ни вслушивались Ивасик, Лиля и Глеб — это не были прежние, «человеческие» слова. Вскоре Лиля и Глеб перестали прислушиваться к Заврику. Глеб даже сказал:

—  Завря впал в младенчество, он произносит неосмысленные звуки.

Ивасик оказался терпеливее. Он все вслушивался и вслушивался в Заврино «бормотание», а, выслушав, подолгу говорил с Заврей по-старому: то голосом, то свистами и щелканьями. И тогда отрешенный взгляд Заври останавливался на нем, и волны морщин проходили по коже его лица, его шеи и плеч. Но так и не услышал Ивасик в ответ ни одного знакомого слова.

Лиля приносила Завре его рисунки и записки, его послания. Опять волна морщин пробегала по лицу Заври — но нет, Завря явно не узнавал своих творений.

— Эти камни совсем отшибли ему память, — жаловался Ивасик.

Так оно, видно, и было. Но вместе с тем Завря все осматривал, до всего дотрагивался и все свистел, шипел и щелкал. Однажды, когда он подошел к Нине и начал быстро и сосредоточенно дотрагиваться до ее лица, шеи, рук, она не вытерпела и хлопнула его кухонным полотенцем. И — право, чудо! — Завря вдруг засвистел-засмеялся, как прежде. Но сколько потом ни смешили его, что ему ни показывали, как с ним ни заигрывали — нет, больше он не засмеялся.

Но Ивасик приободрился. Раз уж Завря засмеялся, значит, рано или поздно вспомнит и все остальное, решил он. И опять старательно говорил он с Заврей, и опять слушал, как щелкает и свистит тот.

—  Хлеб! — говорил Ивасик сначала голосом, а потом шипением и щелканьем, и показывал хлеб, и даже ел сам и кормил Заврю.

—  Ивасик! — говорил он голосом, а потом фырканьем, свистом и щелчком и указывал на себя.

Завря смотрел внимательно, а потом принимался за собственную тарабарщину. А ученые всё записывали: и речи Ивасика, и лепет Заври, и излучение камней, которые «работали» все активнее.

В часы, когда Завря спал, на станции начинали воспроизводить все то, что услышали и записали днем. Глеб, стараясь вникнуть, обязательно присутствовал при этом. Ивасик раза два тоже приходил, но, едва умолкал магнитофон и включались компьютеры и мониторы, Ивасик переставал что-нибудь понимать, по одним экранам бежали зигзаги и молнии, по другим нескончаемые ряды цифр. Зигзаги и молнии еще напоминали Ивасику что-то светлое и согласное — прошлогоднюю радость, такую прекрасную догадку, что всё в мире от молний. Но Завря был не от молний, и листик распустился на ветке, которая тоже не была молнией и они не понимали с Заврей друг друга, и потому все эти зигзаги и цифры казались Ива- сику бесполезным занятием.

Но однажды Ивасику торжественно объявили, что Заврин лепет — отнюдь не тарабарщина, а речь, но еще непонятная. Однако есть и ключ к этой речи — камни и их излучение, пульсация их излучения, зигзаги и кривые, все эти ряды цифр показывают связь между собой, соответствие. Похоже, что камни обучают Заврю, разговаривают с ним и переводят ему слова Ивасика.

Теперь уже Ивасик не меньше, чем все остальные, ждал, когда ключ к речи Заври и камней будет подобран, вычислен, найден, угадан. И этот день настал. Говорил Ивасик, говорил Завря, говорили «камни», а компьютеры работали переводчиками. Впрочем, когда Ивасику сказали: «Говори, спрашивай», он так растерялся, что сначала вообще не мог вымолвить ни слова, а потом не нашел ничего лучше, как спросить:

—  Завря, у тебя не болит голова? — но тут же поправился. — Завря, ты помнишь меня?

Завря ответил сразу на оба вопроса.

—  У меня не болит голова. Немного помню. Недавно немного помню. Ты хороший человек.

—  Завря, а ты помнишь, как ты говорил про себя: «Завря хороший человек, солнышко»?

И Завря засвистел-засмеялся, и радостно засмеялись все вокруг, слушая, как разговаривают друг с другом на человеческом и еще неведомо чьем языке Ивасик и Завря.

Но дальше стали открываться такие поразительные вещи, что уже не до смеха было.

Начать с того, что не подтвердилась ни одна догадка Глеба, или, вернее сказать, подтвердились сразу обе.

Да, Завря был землянин, потомок древних, вымерших на Земле ящеров. И в то же время он был инопланетянин.

Дальнейший рассказ Заври был так странен, что этот рассказ долго еще потом обсуждали и объясняли себе и друг другу все слушавшие в тот день Заврю.

В то время как ящеры на Земле стали гибнуть, в нашей

Вселенной уже существовали высокоразвитые цивилизации. Они наблюдали планеты, где уже возникла жизнь, но при этом никак не вмешивались, ибо пути развития жизни на разных планетах, в разных условиях неповторимы и даже самый развитый разум не может предвидеть, во что и как она разовьется. Иные формы жизни приводили к возникновению разума, и каждый разум был так же уникален и неповторим, как породившая его жизнь. И не было, сказал Завря, во всей Вселенной ничего важнее этих особенных путей развития разных цивилизаций. И те цивилизации, что уже высоко развились и знали и умели так много, что могли бы направлять едва возникшие цивилизации, раз и навсегда наложили на это запрет. Потому что совсем не нужно, чтобы цивилизации повторяли друг друга, ибо нечего тогда будет поведать им друг другу, когда встретятся они наконец.

Но случается, что жизнь и разум в каком-нибудь уголке Вселенной стоят на краю гибели и, если нет уже у них ни одного пути к спасению, бывает тогда, что могущественная космическая цивилизация спасает гибнущий вид разума, поселяет его представителей на подходящую планету и, выживших и окрепших, возвращает на прародину.

Среди бесчисленных ящеров, населявших Землю в те далекие времена, зародился и разумный вид. Существовал этот, довольно мелкий по тем временам вид, в двух природных стихиях: в прибрежных лагунах, на мелководье, и на суше, так что три глаза ему были очень кстати, от своих же громадных предков получил этот вид в наследство не один головной мозг. Эти мозговые наросты, развиваясь в сложных условиях, сдавили, сузили пищевод и желудок, так что была у Завриных предков и особая забота — предельно измельчать пищу и не очень наваливаться на еду — есть понемногу. Когда вымирание ящеров стало необратимым, пришельцы из иных систем спасли Завриных предков, и выпестовали, и вернули далекого их потомка Заврю вновь на Землю.

—  И много таких планет, где космические цивилизации спасают гибнущие виды разумных? — спросили Заврю.

—  Камни говорят: да. Это большая планетная система.

—  Как зоопарк Даррелла,— прошептал Глеб. — Как Джой Адамсон, спасающая гепардов и львов. Сохранить и возвратить природе то, что может исчезнуть навсегда.

—  А... а как ты сделал куб света? А как тяжелел и легчел камень? — спросил Ивасик.

—  Я не знаю, — сказал, подумав, Завря. Камни заработали сильнее, и Завря прибавил: — Это просто чудеса. Чтобы обратить внимание разумных на подкидышей, их «снабжают» чудесами.

—  Ну, а та цивилизация — какая она?

— Камни не говорят, — ответил Завря. — А я не знаю. Я ведь родился здесь, на Земле.

ЭПИЛОГ

С этого дня, словно выполнив долг — передать людям послание далекой цивилизации, Завря стал все быстрее и полнее вспоминать, что было с ним с того дня, как вылупился он из камня под диваном в семействе Гвилизовых. Он снова был нежно привязан к Ивасику, он опять обожал, когда хлопала его, шутливо сердясь, тапком или вьетнамкой бабушка Нина. Он с удовольствием плескался в море, которое было таким теплым, «бархатным», как он с удовольствием повторял слова Нины и в доказательство тащил бархатный лоскут, подаренный ему ею же. Он заново учился читать и писать по- русски. И снова болтал, по-своему безголосо, на человеческом языке. Но уже и тот, свои, инопланетный, преподанный ему камнями язык не забывал и обучал ему всех желающих, так что это даже называли «Заврин семинар».

Лиля охотно с ним бегала, и плавала, и устраивала всякие состязания. Втайне она надеялась, что, когда ученые оставят Заврю в покое, они вернутся с ним в цирк. Ну и что же, что он с иной планеты, из сапьенспарка, как говорили на станции то есть из заповедника для исчезающих разумных, — все равно прежде всего он землянин, а все разумные честные земляне должны работать. А есть ли прекраснее работа, чем у циркача и циркачки?

Бабушка Нина так освоилась на научно-исследовательской станции, что, похоже, считала всех этих ученых своими родными внуками, потому что, как говорила она, все они такие же выдумщики и «причуды», как урожденные Гвилизовы. Кому же и следить за их здоровьем и разгадывать их фокусы, как не ей?

Мама, папа и Вова писали втроем письма. Вова — вот так штука! — скучал не только по братьям, но и по Завре, а мама даже писала: «Целую вас, доченька Лиля и сыночки Ива- сик, Глебушка и Завренька!» Завря безумно радовался этим словам! А папа писал: «Ну как там наш воспитанник? Не случайно, я думаю, именно мы, Гвилизовы, предоставили кров и защиту анонимному пришельцу с иных планет, что именно мы, люди, склонные к научному мышлению, угадали его феномен». Папа, конечно, уже забыл, что ничего необычного, кроме уродства, он не разглядел в Завре, так же как Густав Иванович Густодым. Но что верно, то верно — он стойко терпел присутствие в доме свистящего, щелкающего и очень подвижного Заври. А главное, конечно же, папу интересовал не столько Завря, сколько его любимый Глеб. «Как там наш неутомимый натуралист? — спрашивал в письме папа.— Не теряй, сынок, времени, тебе выпало счастье жить и работать рядом с большими учеными — постигай их научное мышление, закаляйся и развивайся».

Конечно же, Глеб времени не терял, учился работать с компьютерами, слушал научные споры, наблюдал Заврю — в общем всячески развивался. Но он и закалялся. Глеб не забыл своих зимних занятий в бассейне — он теперь умел подолгу оставаться под водой, расчетливо распоряжаться своим дыханием.

Было часов пять теплого августовского дня. Глеб нырял и нырял, уплывая все глубже. Тишина под водой была удивительная, с тонким звоном и шорохом проходили над Глрбом волны. И под Глебом были тоже волны — только неподвижные, песчаные. Редкие кустики придонных растений колебались своими плавучими веточками. Но что это? Странное существо размером, наверное, с котенка, плывками-бросками, как лягушка, проплыло мимо Глеба. Это не родич Заври — Глеб это увидел совершенно точно: нос его был больше похож на клюв и по спине шли высокие гребни. «Значит, значит...» — только и успел подумать Глеб. Воздуха ему уже не хватало, и Глеб пробкой выскочил на поверхность. Он поспешно хватал ртом воздух и ужасно боялся, что существо за это время уплывет, спрячется куда-нибудь.

Так и оказалось. Сколько ни искал в тот день гребешковую ящерицу Глеб, она как провалилась куда-то. Но теперь Глеб знал, что Завря не был единственным подкидышем Земле. Еще одно, по крайней мере, существо, тоже из древних ящеров и, быть может, разумное, было сброшено в ту прошлогоднюю грозовую ночь в Тихую бухту — наверное, так же, как Завря, зародышем, защищенным каменной оболочкой.

Теперь надо было только обо всем рассказать на станции. Теперь нужно было не успокаиваться и искать.

Редактор В. В. Безбожный

Художник Д. А. Брюханов

Художественный редактор 3. А. Лазаревич

Технический редактор Г. Я. Грамотенко

Корректоры Л. Г. Мирная, Н. В. Пустовойтова

Сдано в набор 19.12.88. Подписано в печать 01.03.89. Тираж 30 000 экз. Цена 75 к.

Content

Суханова Наталья Алексеевна Подкидыш

ГРОЗА НАД МОРЕМ

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО

СТРАННЫЙ КАМЕНЬ

ОБРАЗЦОВО-ПОКАЗАТЕЛЬНЫЕ ДЕТИ

СПАСЕННАЯ НАХОДКА

КАМЕНЬ СТАНОВИТСЯ ОБЫКНОВЕННЫМ

РАЗДВОЕНИЕ ЛИЧНОСТИ

ЯВЛЕНИЕ НОМЕР ТРИ

СВОБОДНАЯ БУКВА

КРЕМ «ВОСТОРГ»

СНАБЖЕНЦЫ

«ОНИ ЕЩЕ И СВИСТЯТ»

СПИРАНТО

ОПЕРАЦИЯ «ПРИКРЫТИЕ»

НИНА ПРИЕХАЛА

УЧЕНЫЕ РАЗГОВОРЫ

СПРОСИ ЕГО

СКОЛЬКО МЫ РАЗЛИЧАЕМ БУКВ

ОЧЕНЬ УМНЫЙ ЧЕЛОВЕК, СОЛНЫШКО

МАШИНА БЕГАЕТ НА ВЕРЕВКАХ

ЧТО БЫВАЕТ НА УЛИЦЕ

НОВЫЙ ДУДАЧ

ИВАСИК УМЫВАЕТ РУКИ

КАКИЕ РАЗНЫЕ ЛЮДИ

ДВОЙНОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ

ПРОГРАММУ ПОДГОНЯЮТ ПОД ЗАВРЮ

ГОЛУБИ В КУБЕ

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

ПРОПАЛО ТО, НЕ ЗНАЮ КТО

СРАЖЕНИЕ У САРАЯ

ВОПРОСЫ, НА КОТОРЫЕ СТЫДНО ОТВЕЧАТЬ

ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ

ОГОРОЖЕННОЕ МОРЕ

ОГОРОЖЕННЫЙ ЗАВРЯ

О ЧЕМ РАССКАЗАЛИ КАМНИ

ЭПИЛОГ