Сергей Васильевич Лукьяненко

Z: Кваzи. Кайноzой

Серия «Миры Сергея Лукьяненко»

© С. Лукьяненко, 2016, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2020

КваZи

Глава первая

Дознание и наказание

Симпатичный был двор, чистенький и ухоженный. Новенькая детская площадка с мягким покрытием под горками и качелями, клумбы с обилием цветов, декоративный прудик, скамейки под старыми зелёными деревьями, в углу двора оборудовано место для курения: пластиковая будка, закрытая с трёх сторон от ветра. Неужели жильцы и впрямь ходят туда курить, с балконов и подъездов? Особенно зимой? Да не поверю!

Но по всему выходило – жить в доме с таким двором должны добрые, весёлые люди. На площадке с качелями должна звонко галдеть детвора, на лавочках судачить о своём, вечном, старики, а посреди двора сидеть, умываясь, толстая рыжая кошка.

Ладно, не обязательно рыжая. Пусть будет чёрная.

– Звук был нехороший, – сказала консьержка.

– Нехороший – это какой? – уточнил я. – «Уэ-уэ-ээ?»

Консьержка вздрогнула. Невысокая, крепко сбитая – такие не склонны к пустым истерикам. Да и возраста ей было за сорок, и, судя по всему, она много чего повидала.

– Нет, не настолько нехороший, – сказала она. – Бум!

– Бум? – Я посмотрел на неё с иронией.

Консьержка надула щеки и выдохнула:

– Пух!

Это и впрямь немного походило на выстрел.

– Откуда слышали? – спросил я.

– Из окна донеслось. – Консьержка показала вверх, на балкон третьего этажа. Балконная дверь была открыта. – Я тут, у ограды… – Она замялась.

– Курили, – кивнул я.

– Нам нельзя далеко от подъезда отходить, – стала оправдываться консьержка. – Я тут стояла, тихо было, и вдруг – «пух»! Я поднялась. Это профессора квартира…

Что-то у неё дрогнуло в лице при этих словах. Ничего криминального, пожалуй. Либо интрижка, но вряд ли «профессор» будет крутить роман с немолодой и некрасивой прислугой. Либо просто неприязнь. К профессору? Нет… но как-то с ним связано…

Ладно, отложим на потом.

– Не открывает?

Консьержка замотала головой:

– Не открывает! А он на работу не уходил. Жена… ушла с утра, а он остался.

Ага. Понятно. Жену профессора она не любит. Что ж, это бывает.

– Жена ушла до «бум-пух»? – спросил я.

– До, – с явным сожалением признала консьержка.

– И кто там с ним ещё остался?

– Никого.

Версия у меня уже вырисовывалась. Очень неприятная версия.

– Итак… подозрительный звук вы услышали… – я посмотрел на часы, – сорок семь минут назад.

– Много, – вздохнула консьержка.

– Виктор Аристархович? – уточнил я.

– Виктор Аристархович, – кивнула консьержка, и лицо у неё стало совсем уж страдающим. – Квартира двадцать четыре.

Похоже, у консьержки уже сложилось своё мнение о произошедшем. А я привык доверять мнению таких женщин, что ещё в лес за грибами-ягодами ездили.

– Будьте внизу, – сказал я. – И если что… позвоните.

Она кивнула и спросила:

– Может, дворника позвать?

– Позовите, – разрешил я, вошёл в подъезд и стал подниматься по лестнице. Этаж невысокий, обойдёмся без лифта, зато проверим обстановку.

Подъезд был хороший, как и дом. Все чисто, на подоконниках цветы, никакой грязи, никаких окурков и граффити на стенах. Живут приличные люди, и детей хорошо воспитывают… хотя нет, вот одна, пусть и закрашенная, но проступающая надпись на стене: «Кваzи – МРАЗИ!»

С содержанием я был согласен, но все-таки портить стены нехорошо.

Дверь двадцать четвертой квартиры тоже была приятной. Металлическая, конечно, но облицованная снаружи деревянным шпоном. Два замка. Глазок. Все как положено.

Если честно, то у меня уже было достаточно информации, чтобы вызвать команду зачистки. Но то, что случится после её приезда, меня не устраивало.

Я снял с пояса рацию.

– Денис Симонов, дознаватель смертных дел. Нахожусь на вызове, адрес – Последний переулок, дом два, двадцать четвертая квартира. Мне кажется, что я слышу слабые стоны и призывы о помощи! – громко сообщил я, прижав тангенту. – Принимаю меры по проникновению в квартиру.

Прежде чем опомнившийся диспетчер успел что-то сказать, я вернул рацию на пояс и достал пистолет.

Нет ничего нелепее, чем пытаться выбить пулей замок. Результатом может стать то, что дверь намертво заклинит. Или то, что пуля отрикошетит тебе в голову. Но выбора у меня… выбора у меня…

Я секунду всматривался в дверь. Потом толкнул её стволом.

Дверь плавно открылась. Она была не заперта, просто аккуратно притворена.

Повезло. Очень интеллигентный был человек Виктор Аристархович. Оставить дверь открытой, когда собираешься застрелиться, – это очень, очень культурный поступок.

– Виктор Аристархович! – на всякий случай крикнул я в полутёмную квартиру. – У вас дверь открыта! Можно войти?

Тишина.

Да, видимо, консьержка все правильно услышала, а моя догадка верна.

Я вошёл, держа пистолет перед собой. Налево… направо… в прихожей чисто. Кстати, на самом деле очень чисто, все на своих местах. То ли жена у профессора чистюля, то ли хорошая домработница. Ставлю на домработницу.

Из прихожей вело несколько дверей.

Одна в туалет. Чисто.

Другая по коридорчику в кухню. Тоже чисто, только пахнет горелым кофе. Электрическая плита была хорошей, отключилась сама, но кофейник потемнел и пластиковая ручка слегка оплавилась.

Ну, теперь-то уж никаких сомнений.

Из кухни шла вторая дверь – в гостиную. Я осторожно заглянул туда. Шторы задёрнуты, полумрак.

Но – чисто.

Поворачиваясь налево-направо и прислушиваясь, я двинулся через гостиную. Беззвучно работал телевизор на новостном канале. Дверь в коридор, ещё один туалет (чисто), дверь в спальню – чисто. Маленький холл, оттуда дверь в прихожую и ещё две двери. Какая затейливая планировка, можно кругами бегать, в казаки-разбойники играть. Ненавижу такие квартиры.

Дверь… Ещё одна спальня. Детская? Нет, взрослая. Супруги предпочитали ночевать в разных спальнях? Тоже мне, аристократы хреновы…

Ну и последняя дверь…

Ещё не открыв её, я почувствовал запах – слабый смешанный запах пороха, крови и чего-то остро-пряного. Очень хорошо знакомый мне запах.

Я перебросил пистолет в левую руку, правой вытащил из ножен мачете. И толкнул дверь ногой.

Тут было посветлее, зато кровью и дерьмом воняло чудовищно.

Профессор Виктор Аристархович стоял у раскрытой двери на балкон, рядом с внушительным, но опрокинутым креслом, слегка пошатываясь и подёргивая склонённой на плечо головой. У всех у них головы поначалу держатся неустойчиво, что прямо-таки намекает и провоцирует. Одет профессор был простецки – старые мятые штаны и синяя клетчатая рубашка, на спине порванная и тёмная от крови. При моём появлении профессор начал медленно поворачиваться.

– Что ж ты в сердце себе стрелял, дурик, – приближаясь к нему, сказал я. – В башку надо было. И мне работы меньше, и сам бы не мучился.

Профессор, конечно же, не ответил. Если он и мучился, то сейчас никаких эмоций на бледном сером лице не осталось. Ну, кроме голода, конечно. Запавшие мутные глаза сфокусировались на мне, окровавленный рот жадно оскалился. Я почему-то представлял Виктора Аристарховича пожилым, но он умер совсем молодым, не больше сорока. Увидев меня, профессор негромко застонал: «Уэ-э-ээу» – и попытался пройти прямо сквозь стол. Стол был крепкий, массивный, с кожаной столешницей и тяжеленными тумбами по бокам. Разумеется, профессор пройти не смог, но продолжал упорно топтаться на месте, протянув ко мне руки.

Поначалу они тупы как дерево.

– Ничего не поделаешь, ты на меня напал, я вынужден был защищаться, – сообщил я, поднимая пистолет. Что-то меня тревожило. Что-то здесь не так…

– Уууу-эээ! – тоскливо взвыл профессор, будто его мёртвый мозг был способен сообразить, что приближается настоящая и окончательная смерть. Окровавленный рот раскрылся ещё шире.

Окровавленный!

Я рванулся влево, разворачиваясь и гадая, что в меня сейчас вцепится – пальцы или зубы.

Но пока все было в порядке.

Второй действительно оказался тут. Пожёванный, истерзанный, окровавленный мужчина лет тридцати, мой ровесник. Горло у него было перегрызено, рубашка порвана и живот поеден. Мужчина ворочался в луже темной крови, сучил ногами, елозил по скользкому паркету руками и неотрывно следил за мной. Потом его рот с томительной неизбежностью открылся, и мужчина провыл:

– Эу-эу-уэ!

Вовремя я вошёл. Он только собирался вставать. Так что же получается – профессор был не один… выстрел пришёлся ему в сердце… а вот и пистолет на полу, в крови.

Какая-то ерунда получается.

Убийца застрелил профессора и стал дожидаться, пока тот восстанет и загрызёт его?

Кажется, случалось когда-то где-то что-то подобное на почве страсти.

– Теперь уж совсем без вариантов, – сообщил я профессору, подходя ближе к столу. Виктор Аристархович засуетился, опустил одну руку и принялся скрести ею о столешницу, будто подгребая ко мне.

Я размахнулся и одним ударом мачете снёс ему голову.

Повернулся и направился к мужчине, уже вставшему на четвереньки. Очень удобно, если честно.

– У-у-э? – протянул мужчина.

Я примерился и отрубил голову и ему.

Вот и все.

Мир стал чище.

Хотя уборку в кабинете придётся делать капитальную. Хорошо, что ковров нет.

Я спрятал пистолет и снова взял рацию – она уже вторую минуту вибрировала на поясе.

И услышал шорох за спиной.

Их тут что, трое было?

От растерянности я словно затормозил, повернулся плавно и неспешно.

В балконных дверях стоял, разглядывая учинённое мной побоище, грузный немолодой мужчина в мятом старомодном костюме. Вначале, глядя против света, я принял его за человека.

А потом увидел голубовато-серую кожу.

Это был кваzи. Это был чёртов кваzи!

Мгновение мы смотрели друг на друга.

Потом все понеслось очень быстро, как оно и бывает в таких случаях.

Я выпустил рацию и схватился за рукоять пистолета. Кваzи перепрыгнул через стол, одной рукой схватил меня за запястье правой руки, с мачете, другой рукой – за левое запястье, не давая вытащить пистолет. Мы молча боролись, он был силён, как и положено их породе, но я был слишком зол и напуган, чтобы уступить.

Головой я изо всей силы ударил его в лицо, одновременно коленом – в пах. Кваzи отпрянул, долю секунды колебался, а потом бросился к балконной двери. Я, упав на одно колено, выпустил две пули ему в спину, но, нажимая на спуск, уже понимал, что промажу.

А кваzи, не оборачиваясь, перемахнул через перила и полетел вниз.

Когда я выскочил на балкон, кваzи как раз выбегал со двора. Его грузная фигура мелькнула и исчезла за углом соседнего дома.

Мне хватило ума не стрелять. Ну и, конечно же, не прыгать. Я не кваzи, чтобы шутя сигать с десятиметровой высоты…

Я посмотрел вниз – там ли консьержка. Но её у подъезда не оказалось.

Проклятье!

– Гражданин следователь! – донеслось от дверей квартиры. – Гражданин следователь, у вас всё в порядке?

– Я не следователь, я дознаватель! – пряча пистолет в кобуру, откликнулся я. – Всё в порядке.

Вернувшись к тому месту, откуда я стрелял в кваzи, я прикинул угол. Все было в порядке, пули ушли в небо, а не улетели в окна соседних домов. Благослови, Господи, низкую застройку в центре и вколоченные в подкорку рефлексы.

– Виктор Аристархович… – тоскливо воскликнула консьержка, оказавшись в дверях кабинета. – Ах, Виктор Аристархович, как же вы так! Зачем же вы так…

Я покосился на неё и решил, что она совершенно искренна. За её спиной маячил дворник – молодой таджик с лопатой в руках. Лопата была штыковая, хорошо наточенная, и я кивнул таджику с одобрением.

– Вы не видели этого, второго? – Я катнул голову носком ботинка.

– Нет! – Консьержка замотала головой. – Нет, нет! Он не входил! Вот как супруга профессора вышла, я всё время на месте была. Никто не входил!

– У вас же есть камера в подъезде? – уточнил я. – Не волнуйтесь, посмотрим, как и что…

– Я его видел, – сказал таджик, сглатывая. Русский язык у него был чистый, видимо, вырос парень уже в Москве. – Он рано-рано через двор проходил, я мусорные баки вывозил.

Я снова посмотрел на консьержку.

– Я с семи на смену заступила, – поспешно сказала она. – А ночью сегодня не было сменщицы, но дверь подъезда закрыта, разве что впустил кто из жильцов…

– Вас никто ни в чём не обвиняет, – сказал я. – Разберёмся. А пока покиньте место происшествия.

Только после того как консьержка и дворник, все ещё нёсший лопату наперевес, вышли, я позволил себе снова взять рацию.

* * *

Полицейский участок у нас маленький, потому что мы расположены в центре. Конечно, тут тоже живут люди, да и офисов-магазинов вокруг полно. Но всё-таки с окраинными спальными районами не сравнить. Работы меньше, персонала, соответственно, тоже. Да и те, кто есть, занимаются большей частью ворами и мошенниками.

Зато дознаватель по смертным делам один.

Это я.

– Денис, ты понимаешь, что ты у нас единственный дознаватель по смертным делам? А?

Я посмотрел на начальника участка и кивнул:

– Да, Амина Идрисовна. Я понимаю.

Если начальник полицейского участка женщина – это уже плохо. Если это женщина восточная – совсем ужасно. Не потому, что женщина или восточная женщина чем-то уступает мужчине на такой работе. Нет, не уступает. Но чтобы доказать всем и вся, что ты можешь командовать несколькими десятками суровых мужиков, женщине (а тем более восточной женщине) приходится долго и старательно всем доказывать, что у неё тоже есть яйца, причём стальные и весом в пуд. А к тому моменту, когда ни у кого вокруг нет в этом и тени сомнений, жёсткость становится привычкой и образом жизни.

– Так какого хрена у тебя, капитан, из двадцати выездов на смертные случаи – тринадцать обезглавленных трупов?

– Это опасная работа, Амина Идрисовна, – очень неудачно сказал я.

– Ах, опасная? – с подозрительным сочувствием воскликнула подполковник Даулетдинова. – Да что ты говоришь? Очень страшно было, да?

Красивая ведь тётка, в самом соку ещё. Муж есть. Трое детей – когда родить-то успела? Интересно, дома тоже она командует? Или дома всё, как положено, муж – господин?

– Амина Идрисовна, я виноват, – вздохнул я. – Ну посудите сами, ничто не предвещало… Консьержка заподозрила, что профессор застрелился. Я тоже так подумал, вошёл, соблюдая осторожность… профессор уже встал, но я только потянулся за сетью, а на меня набросились сзади! И профессор сразу ускорился, вы же знаете, он поел, а они как поедят – быстрые…

– Я вижу, что ты врёшь, – сказала подполковник с презрением. – Хотя не во всём… Ты и впрямь о втором не подозревал. Но ты мог успеть их обездвижить. Не сомневаюсь.

Я вздохнул.

– Ты хороший человек, Денис, – неожиданно сказала Амина Идрисовна, и я напрягся. – Мне очень не хочется тебя увольнять. Но на тебя было уже три заявления от кваzи.

– Два! – поправил я.

– Три. С тем баскетболистом. С мальчиком, которого сбила машина. И вот сейчас, с профессором и его убийцей.

– Когда успели-то, – пробормотал я, лихорадочно соображая.

– Днём, ты ещё и в участок не успел вернуться. – Начальник нахмурилась, её явно тоже смутила скорость реакции кваzи. – Там на месте никого не было, когда ты восставших укоротил?

– Ни одной живой души, – ответил я.

– Очень, очень всё плохо, – сказала Амина Идрисовна, прогуливаясь по кабинету. Я сидел, как провинившийся школьник, и следил за ней краем глаза. – Норма окончательной смертности при задержании восставших – двадцать процентов. У тебя шестьдесят пять. Тебя надо увольнять. В лучшем случае – в лучшем, Денис! – могу отправить тебя на бумажную работу. Устроит?

Я молчал. Не стала бы она заводить такой разговор лишь для того, чтобы сообщить об увольнении или переводе. Время не стала бы тратить, будь всё решено.

– И никаких вариантов? – спросил я, не поднимая глаз.

– Будешь работать в паре, как во всех нормальных участках.

Это было неприятно. Но это было меньшее из зол.

– Если так необходимо… – Я вздохнул. – У нас штатное расписание забито, с кем же я буду…

– Это тебя пусть не волнует, – ответила начальник. – К счастью, кваzи сами предложили вариант. – Она нажала кнопку на селекторе и скомандовала: – Пусть Михаил Иванович войдёт.

Дверь кабинета открылась, и внутрь вошёл, очевидно, Михаил Иванович.

Немолодой, грузный, в старом пиджаке с широкими лацканами.

С кожей серо-голубого оттенка.

Кваzи.

Тот самый, в которого я стрелял сегодня утром.

У меня внутри всё похолодело.

– Михаил Иванович, познакомьтесь, это Денис Симонов, наш дознаватель по смертным делам, – сказала Амина Идрисовна. – Очень старательный сотрудник.

– Я заметил, – сказал кваzи, протягивая мне руку. – Михаил Иванович.

Никаких эмоций у него на лице не было. Ну и откуда им там быть, у кваzи. Ни иронии, ни злости, ни злорадства.

– Михаил Иванович только сегодня прибыл из-за МКАДа, – продолжала Амина Идрисовна. – У него очень хорошие рекомендации, он… Михаил Иванович, вы же были сотрудником правоохранительных органов до… в прошлой… в прошлом?

Приятно видеть, что наша суровая начальница может замяться.

– В прошлой жизни, до смерти, я был участковым, – сказал Михаил Иванович. – В маленьком городке Мышкине, в Ярославской области.

Он так и продолжал стоять с протянутой для рукопожатия рукой, глядя на меня.

– Денис Игоревич! – с нажимом произнесла начальник.

Я встал и протянул кваzи руку.

– Денис Симонов, капитан, дознаватель смертных дел, – сказал я.

И пожал руку мертвяку, в которого сегодня безуспешно стрелял.

Рука Михаила была крепкой (неудивительно) и горячей (само собой). У кваzи нормальная температура тела – тридцать семь целых девять десятых градуса. А ещё они в полтора-два раза сильнее среднестатистического человека.

– Я уверен, что мы сработаемся, – сказал кваzи. – Зовите меня просто Миша.

– Непременно, – ответил я и улыбнулся. – Зовите меня просто Дениска.

Мы смотрели друг на друга, крепко сжав ладони.

– Очень мило, – с сомнением сказала начальник. – Я рада. Тогда, возможно, вы закончите дело, которым с утра занимался Денис? В качестве вживания в обстановку… простите, Михаил Иванович!

– Ничего страшного, – ответил кваzи, не поворачиваясь к ней. – У меня нет предубеждений к слову «жизнь». Это ведь только слово. Пойдёмте, Дениска?

– Пойдём, Мишка! – сказал я.

И так, держась за руки, мы вышли из кабинета нашей суровой восточной начальницы. Я широко улыбался, Михаил смотрел на меня.

В коридоре участка никого не было.

Мы отошли от дверей на два шага и остановились.

– Ну? – просто спросил кваzи.

– Если ты хоть кому-то скажешь хоть единое слово… – прошептал я.

Увы, он ждал продолжения. Пришлось продолжить.

– Я тебя зарою, нежить.

– Мёртвого не так легко убить, юноша, – сказал Михаил Иванович, старый кваzи, только утром приехавший в Москву из земель мёртвых.

– Я умею, – сообщил я.

Он пожал плечами.

А в следующую секунду я оказался прижатым к стене, и ноги мои не доставали до пола с полметра. Старый мёртвый участковый держал меня одной рукой, сгребя в кулак форму так, что затрещали лацканы, а от рубашки полетели пуговицы.

– Убить кваzи – это тебе не детей несмышлёных обезглавить, Денис, – холодно сказал он.

Впрочем, холод мне, конечно, только почудился. Не умеют мёртвые ни любить, ни ненавидеть.

– Вниз посмотри! – прохрипел я.

Он опустил взгляд.

Дуло моего пистолета почти упиралось ему в подбородок, а палец лежал на спусковом крючке.

– Третий раз я не промахнусь, – сказал я.

– Скорее всего, – согласился кваzи.

И разжал руку.

Я рухнул, больно стукнувшись пятками и едва не прикусив язык. Зато устоял. И даже пистолет держал более-менее точно нацеленным.

– У нас есть два варианта, – спокойно сообщил кваzи. – Первый – я иду обратно и сообщаю подполковнику Даулетдиновой, что сегодня утром наблюдал, как ты без всякой необходимости обезглавил двух восставших, вместо того чтобы обездвижить их и передать нам для возрождения. Ты убил двух потенциально разумных существ, капитан.

– Это надо доказать, – прошептал я.

– Кваzи не лгут, и это всем известно, – сказал Михаил Иванович. – Второй вариант – мы отбрасываем взаимные предрассудки и неприязнь, после чего начинаем…

– Жить заново? – вставил я максимально язвительно.

– Я хотел сказать – работать с чистого листа, – ответил кваzи. – Но твой вариант тоже годится, спасибо.

Он замолчал.

Я тоже заговорил не сразу.

– Сколько вам лет, Михаил?

– Можно просто Миша. Я умер в две тысячи семнадцатом, мне было шестьдесят четыре года. Возвысился я очень быстро, буквально через неделю. Так что, если отсчитывать от человеческого рождения, мне семьдесят четыре.

– Так вы из самых первых, Михаил?

Он кивнул. И продолжил ждать.

– Мне тридцать лет, – сказал я. – Когда всё началось, я был двадцатилетним сопляком, вокруг которого мир сошёл с ума. И я видел… много чего видел. Я вас ненавижу. Что восставших, что возвысившихся. Все вы одна порода – нежить.

Михаил Иванович продолжал стоять и смотреть мне в глаза.

– Это чтобы не было недопониманий, – уточнил я.

– Так какой вариант мы выберем? – терпеливо спросил кваzи.

– Не надо тревожить подполковника, – сказал я. – Она хорошая тётка.

– Полагаю, мы сработаемся, – сказал мёртвый участковый. – Работа в паре даёт массу способов для достижения взаимопонимания.

Я кивнул.

Работа в паре даёт ещё и массу способов для убийства партнёра.

Но этого я, конечно же, говорить не стал.

– Мы вместе. Мы справимся, – сказала Ольга. – Обязательно. Дениска!

Я смотрел на неё не отрываясь. Голова плыла, и не от удара – от безумия происходящего. Хотелось сидеть на месте и не двигаться…

Ольга размахнулась и дала мне пощёчину.

Почему-то я закашлялся. Потом потёр лицо и сказал:

– Дожили. Год как поженились, а жена уже бьёт меня…

– Ты как? – спросила Ольга.

– Ничего. Уже ничего, – сказал я, встал с пола и осторожно выглянул в окно.

На улице было пусто.

Тогда я повернулся и посмотрел на то, что лежало на полу.

Проще всего было сказать «посмотрел на труп человека, которому моя жена кухонным ножом отрезала голову».

Но это было бы не совсем верно. Мертвецом этот молодой парень, наш ровесник, был и раньше. Вот только труп шёл к нам, издавая какие-то невнятные булькающие звуки, то ли завывая шёпотом, то ли постанывая. Глаза у него были пустые, но следили за нами. Ноги разъезжались, но он не падал. Половина лица у него была не то разбита, не то объедена… даже не хочется думать кем.

Но когда я бросился к нему и попытался оттолкнуть, восставший мертвец одним ударом сбил меня на пол. И пока я лежал, слегка оглушённый, он начал наклоняться надо мной…

Вот тут-то Ольга его и убила окончательно. Схватила сзади за волосы, запрокинула голову назад – и несколькими движениями отрезала голову. Тем самым здоровенным острым ножом, что забрала утром на кухне ресторана. Из перерезанного горла прямо на моё лицо потекла какая-то густая жижа, похожая на почти свернувшуюся кровь…

– Как ты думаешь, не заражусь? – вытирая лицо полотенцем, спросил я.

Ольга пожала плечами. Кто мог ответить на этот вопрос? Да никто.

– Ты его… резко так. – Я понял, что не могу сказать «убила».

– Я с пяти лет на охоту с отцом ходила.

– Но там звери.

– И это не человек.

– Стыдно, – сказал я. – Я должен быть защитником, а не ты…

– Дениска, ты всё сделал правильно. Нож был у меня. Ты его отвлёк, я его прикончила. Мы вместе. Вдвоём мы справимся.

Я смотрел на Ольгу и думал про то, что не знал свою жену по-настоящему. Говорил мне отец: «Когда женишься до двадцати, то женишься не на женщине, а на своих фантазиях».

Но знаете что?

Эта женщина оказалась лучше моих фантазий.

– Мы справимся, – сказал я и улыбнулся. – Мы банда!

Ольга тоже улыбнулась и сразу посерьёзнела.

– Денис, обещай мне одну вещь. Если меня укусят, или что-то ещё… Ты меня убьёшь. Ладно? Чтобы я не превратилась вот в такое…

Я ответил не сразу, и она продолжила:

– Я тебе это обещаю.

Сглотнув вставший в горле ком, я кивнул:

– И я обещаю. Но мы выберемся. До Москвы недалеко. По радио говорят, что за МКАДом всё спокойно.

– Обязательно выберемся, – кивнула Ольга. – Ради него.

Мы посмотрели на кровать.

Сын спал крепким младенческим сном.

Народ у нас в отделении сдержанный. Про Михаила все уже знали и все старательно делали вид, что ничего особенного не происходит.

Впрочем, что тут особенного?

Мало ли в Москве кваzи? Тысяч пятьдесят, пожалуй. Большинство живут в своих районах, на Юго-Западе и на Люберецких Полях, но и среди людей их много. Да и в тех случаях, когда мне не удавалось убить восставших, а приходилось привозить их в отделение, за ними приезжали кваzи.

Я даже здоровался с ними. Даже жал руки. Надо соответствовать высоким стандартам московской полиции. Мы выше предрассудков, мы выше гендерного, расового или витального неравенства.

Но работать в паре с кваzи!

– Денис, давайте определимся, как мы друг друга зовём, – сказал Михаил.

– Давайте, – идя через участок и кивая встречным, ответил я. – Например, я буду вас звать Геной.

– Почему Геной? – искренне поразился Михаил.

– Ну вы же предлагаете выбрать друг другу какие-то прозвища, позывные? Вы будете Геной, я – Чебурашкой.

– Я предлагаю решить, на «ты» или на «вы» мы разговариваем, – терпеливо пояснил Михаил.

– А… – протянул я. – Вы старше, надо бы к вам обращаться по имени-отчеству. Но мы же теперь партнёры, это может быть неудобно в рабочей обстановке. А кто вы по званию?

– У нас нет полиции в вашем понимании, – сказал Михаил. – И званий нет. Я – личный инспектор Представителя.

– О! – потихоньку ускоряя шаг, сказал я. Не нравилось мне, как на меня поглядывали сослуживцы. Слишком много плохо скрытой иронии. Ни для кого в участке моё отношение к восставшим и кваzи не секрет, много будет сегодня разговоров… – Так вы птица высокого полёта, Михаил! Но звания у вас нет, как же вы будете…

– Я был майором полиции и формально остаюсь в этом звании, – сказал Михаил. – Вас устроит такой вариант, капитан Симонов?

Ну надо же! Если это и не эмоции, то что-то максимально к ним близкое.

– Устроит, Миша! – воскликнул я, останавливаясь и кладя руку на плечо кваzи. – Будем на «ты»!

Торжествовал я всего секунду. Михаил кивнул и похлопал по плечу меня.

– Замечательно. Я на это и рассчитывал, Денис.

Он меня подловил! Этот кусок тухлого мяса понял, что я выберу любой вариант, который не выберет он… и подловил меня. Как ребёнка, которому говорят «нет-нет, не надо идти спать!». Как собачку, которой протягивают таблетку – потом отдёргивают руку, потом снова протягивают, потом снова отдёргивают… пока глупая собака не хватает и не проглатывает горькое лекарство.

– Только не бросай меня в терновый куст, – сказал я. – М-да.

Мы вышли из участка, я молча направился к своей машине, кваzи так же молча обошёл её и сел на переднее сиденье.

– Что предлагаешь делать, партнёр? – спросил я дружелюбно.

– Продолжать расследование смерти профессора Виктора Аристарховича Томилина.

– Причина смерти – отсечение головы, произведённое дознавателем Денисом Симоновым, – ответил я.

– Я говорю о первой смерти.

Вздохнув, я завёл мотор и сказал:

– Он был застрелен грабителем. Квартира богатая… сам видел. Грабителя видел дворник, и его записали камеры наблюдения. Очевидно, грабитель дожидался в подъезде, пока жильцы уйдут, но не заметил, что вышла лишь жена Томилина. Он вскрыл дверь, вошёл, наткнулся на хозяина и выстрелил. Но грабитель просчитался, профессор восстал очень быстро и покарал своего убийцу.

– Как быстро восстал профессор?

– Быстро. Двадцать пять минут, минимальный срок, в первом классе учат.

– Верно. И грабитель, прекрасно знающий, что жертва может восстать, полчаса рылся в вещах? Подпустил к себе медленного, голодного восставшего? После чего, погибнув, тоже восстал за минимальный срок, как раз к твоему приходу?

– Маловероятно – не значит невозможно, – упрямо сказал я.

Кваzи даже не стал ничего отвечать в ответ на такую очевидную глупость.

Я вздохнул и выехал со стоянки. Москва, конечно, нынче не так забита автомобилями, как раньше. Скажем прямо – на дорогах просторно. И бензин дорог, и места для двадцати миллионов человек внутри МКАДа не так много, чтобы позволять всем ездить на личном транспорте.

И все же в Пушкаревом переулке оказался небольшой затор, сквозь который мы и поползли к Трубной, чтобы развернуться к Сретенке.

– Я не столь хорошо знаю Москву, – неожиданно сказал кваzи, – но мне кажется, что от участка до места преступления – одна минута пешком. Может быть, две. Куда ты собрался ехать?

– На работу к его жене. То есть вдове. Минут за двадцать доедем, – ответил я.

– Зачем?

– Её оповестили о смерти мужа, но она сказала, что не сможет вернуться раньше окончания рабочего дня. Довольно странное поведение, верно?

Михаил удовлетворённо хмыкнул. Мы выехали на Сретенку, и он спросил:

– А ты уже знаешь, о чем хочешь её спросить?

– Есть мысли, – уклончиво ответил я. – А пока лучше ответь ты, Михаил.

Кваzи вздохнул:

– Ценю твою сдержанность. Я ждал, когда ты спросишь.

– Считай, что спросил.

– Я прибыл в этот дом, потому что у нас имелась информация о готовящемся преступлении.

Вот как! Нет, понятно, что совпадений не бывает, а значит, одно из двух – либо сам Михаил убийца, либо он знал о возможном убийстве. Но приятно, что хоть в этом он не темнит.

– Откуда информация?

– Информатор пожелал остаться неизвестным, – быстро сказал Михаил.

Ясно. Врать кваzи не умеют, но уклоняться от вопросов могут запросто.

– Но ты ему… или ей… доверяешь?

– Доверяю всецело и абсолютно, – сказал Михаил с какой-то даже торжественностью в голосе. – Информация была верна, но я не успел. К сожалению, я не успел…

– А что так?

Михаил вздохнул. Нет, стоп, он не вздохнул, он изобразил вдох! Кваzи, конечно, тоже дышат, но у них всегда ровное дыхание, лишь при очень больших нагрузках немного учащается.

– Пробка.

– Пробка? – воскликнул я. – Никаких неожиданных встреч, звонков и рукотворных препятствий?

– Увы. Случайность.

– Что-нибудь ещё, что может помочь в поисках убийцы? – спросил я.

Некоторое время Михаил размышлял. Потом покачал головой:

– Нет. Все остальное к этому убийству не относится.

Ответ был уклончивый, но лучше, чем ничего.

Мы ехали по Садовому кольцу, где тоже начиналась традиционная вечерняя пробка. Потихоньку темнело.

Да уж. Пробки, бич больших городов. Пробки убивают. После катастрофы число машин в личном пользовании упало раз в пять. И всё равно пробки остались! Как мы вообще куда-то ехали и доезжали раньше?

– А как там у вас, в Питере? – спросил я.

– У нас пробок нет. Мы редко пользуемся персональными автомобилями.

– Но у вас ведь живут живые.

– Двенадцать с половиной процентов, – кивнул Михаил. – Но они тоже предпочитают метро и велосипеды.

– У вас зима теплее, – буркнул я. Конечно, я видел по телевизору сюжеты из столицы не-живых, все эти толпы кваzи на велосипедах, аккуратными рядками едущие по Невскому… Но когда говоришь с кваzи, нормально так говоришь, как с человеком, а потом представляешь толпы мёртвых велосипедистов – то дрожь пробирает от этой картины.

Впереди мелькнула буква «М», и я прижался к обочине. Сказал:

– Пожрать не успел. Будешь?

Михаил помедлил, глядя на меня. Потом кивнул:

– Да. Кваzи-бургер.

– Знаю.

Я вышел из машины, забежал в «Макдональдс», беззастенчиво махнув удостоверением, пробился сквозь толпу подростков к кассам.

– Чизбургер и кваzи-бургер. Большую колу, большую воду.

На меня не ворчали, даже молодёжь. Всё-таки за последние десять лет уважение к полиции и армии сильно возросло. Со своей добычей я вернулся в машину, вручил Михаилу его суррогат, распаковал свой, и мы медленно двинулись в правой полосе.

Я жевал свою котлету с сыром, запихнутую в безвкусную булку, и краем глаза косился на Михаила. Тот ел кваzи-бургер – лук, зелень, огурцы, помидоры и баклажан. Запихнутые в точно такую же булку, как у меня.

– Тебе никогда не хочется мяса? – спросил я.

– Ты же знаешь, что все кваzи – вегетарианцы.

– Знаю. Я спрашиваю про желание.

– Мы своё мясо уже съели, – ответил Михаил. Помедлил, потом кивнул: – Да, это прозвучало грубо. Извини. Но мы вегетарианцы, и нам не хочется ни мяса, ни рыбы, ни сыра.

Он снова стал жевать, но когда мы проехали с квартал, внезапно сказал:

– Мне иногда хочется молока. Я попробовал. Вырвало.

– Соевое? – предложил я.

– Гадость. Но я пью его. С искусственным мёдом. Тоже гадость. Я чувствую любые химические примеси. Даже следы фосфатных удобрений на этом листке салата… хотя его долго и хорошо мыли. У себя мы стараемся есть только органически выращенные овощи.

На мгновение мне даже стало его жаль. Но тут он добавил:

– Но при этом отравить меня крайне сложно. Я могу есть человеческие яды ложками, мне они не повредят. И мясо тоже не убьёт. Всего лишь будет отторгнуто.

Отторгнуто… Как деликатно сказано… Я снова покосился на Михаила и спросил:

– А скажи тогда… напарник. Твой дурацкий костюмчик – тот самый, в котором ты возвысился?

Кваzи оглядел свой пиджак, будто первый раз в жизни. Отряхнул какой-то волосок с лацкана. Сказал:

– Нет. Тот был запачкан и порван. Но в провинции много маленьких городков и много заброшенных магазинов. Я всегда выбираю одно и то же. Это привычка.

– Это не привычка, это косность, – сказал я с неожиданной злостью.

– Косность, – согласился кваzи. – Мы не способны к развитию, это правда. Я смотрю старые фильмы, читаю старые книги и ношу старую одежду. Плата за возвышение.

– Может, тогда не стоит считать это возвышением? – сворачивая к институту биохимии и паркуя машину, сказал я.

– Возвыситься можно и с самого дна, Денис, – мягко ответил кваzи. – Если ты какое-то время просуществовал беспамятным кровожадным зверем, то нынешнее состояние становится очень привлекательным. Несмотря на минусы.

Мы вышли из машины. За спиной шумело Садовое, здание института было уже полутёмным, хотя, судя по отдельным светящимся окнам, кто-то ещё работал.

– Не понимаю его жену, – сказал я. – Как можно остаться на работе, зная, что муж погиб?

– Ну ведь она уже ничего не может изменить, – с укором сказал Михаил. – Вот я её вполне понимаю.

Через секунду до меня дошло.

– Чёрт! – воскликнул я. – Чёрт, чёрт, чёрт!

Несмотря на серовато-голубую кожу, женщина была красива. Может быть, потому, что возвышение застало её в самом расцвете сил и красоты – где-то на грани тридцати лет. Кваzи, кроме цвета кожи, внешне не отличались от своего человеческого облика и не пользовались косметикой. Так что это была её внешность. Природная.

А вот тёмно-серый брючный костюм, красные туфли и красная блузка, прекрасно гармонирующие с серовато-синей кожей, – это уже её личный вкус.

– Примите мои искренние соболезнования, Виктория… э…

– Андреевна, но это не важно, – ответила женщина-кваzи. – Просто Виктория.

– Мы предпочитаем короткие имена, – кивнул Михаил.

Они с Викторией обменялись взглядами. Виктория кивнула. Мы сидели в холле, вокруг маленького столика. Институт, к моему удивлению, выглядел не унылым функциональным научным учреждением, а очень не бедным и очень современным. Такие вот уютные уголки отдыха в холлах, с хорошими кофейными автоматами, причём бесплатными, великолепный ремонт, приятные и хорошо подобранные краски, хорошая кожаная мебель, красивые шторы на окнах. Нет, лаборатории тоже выглядели очень современно, но у нас обычно не жалеют денег на аппаратуру, зато на всё остальное не обращают внимания. А тут, похоже, старались создать впечатление домашнего уюта, чтобы сотрудники не стремились уйти с работы.

На стене висела огромная доска объявлений – со старой стенгазетой (такие сохранились почему-то только в научных заведениях), где поздравляли женщин с 8 Марта, с объявлениями от профсоюзного комитета, с предложениями летнего отдыха для семейных сотрудников в Евпатории, с графиком работы секции «Юный биохимик» и прочей ненужной информацией. И впрямь, не институт – а второй дом…

– Вам звонили из отделения… – продолжил я.

– Понимаю, вы удивлены тем, что я не бросила работу и не вернулась домой, – спокойно ответила кваzи. – Но у нас идёт важный эксперимент, моё присутствие необходимо. Виктору уже ничем не помочь, а он был предан работе и поймёт меня. Уверена.

Я нахмурился. Что она несёт…

– Виктор и Виктория, очень красиво, – неожиданно сказал Михаил. – Вы были женаты до вашего возвышения?

– Нет, мы впервые познакомились уже здесь, в институте, три года назад, – ответила Виктория. – Но вы правы, Виктор считал это знаком. Люди склонны к маленьким суевериям.

– У него были враги? – спросил Михаил.

– Не более чем у любого молодого талантливого учёного. Но это не те враги, которые пускают пулю в сердце. Мне сказали, что его застрелил грабитель?

Михаил кивнул.

– А потом он восстал и убил грабителя? – продолжала Виктория.

– Всё так, – сказал Михаил.

– Можно сказать, что справедливость восторжествовала, – произнесла Виктория. – В этом есть высшая логика. Грабитель хотел его убить, а в результате погиб сам и навсегда.

– Наверное, вы не дослушали сообщение, – предположил я. – Потому что со справедливостью вышло… не очень.

Виктория приподняла одну бровь. Очень человеческим и очень ненатуральным жестом.

– Когда дознаватель вошёл в квартиру, там было уже двое восставших, – сказал я. – Дознаватель был вынужден применить оружие. Они мертвы. Окончательно мертвы. Им отрубили головы.

– Как? – спросила Виктория. И моргнула. Лицо у неё стало глупое, как у обычной живой женщины.

– Мачете.

– Я не об этом, идиот! – закричала Виктория. – Как, как, как это произошло? Почему это произошло? Это неправильно, так не должно было произойти!

– Преступление не может быть правильным по определению, – сказал Михаил.

Виктория мгновенно успокоилась.

– Вы правы. Но это очень печально. И очень несправедливо. Виктор был очень талантливый учёный. Это огромная потеря.

Разумеется, она не выглядела страдающей. Удивительно было то, что она вообще повысила голос и принялась ругаться. Кваzи, которая любила мужа? Чушь. Она могла его любить после смерти и возвышения только в одном случае – если они были знакомы раньше.

А они не были.

Она могла любить секс. Банально любить секс так, что после смерти и возвышения эта черта её личности стала основной. Кваzи развиты односторонне – то, что было для тебя главным при человеческой жизни, останется твоей единственной целью на грядущую вечность. Вот Михаил был полицейским, и, похоже, хорошим. Он стал полицейским-кваzи, пусть они и называют эту работу иначе. Мелкий политик, мэр провинциального городка, после возвышения стал гениальным политиком – и превратился в Представителя, главу всех кваzи России. Он остановил войну между живыми и мёртвыми, точно так же, как её остановил в Германии лидер партии зелёных, а в Штатах – губернатор Калифорнии.

Виктория могла любить секс или семейную жизнь и выйти замуж за человека. Но смерть этого человека не должна её тронуть. Человек для неё был бы лишь винтиком в механизме, который легко заменить.

Да если даже она его и полюбила! Хорошо, допустим, что смыслом её новой жизни была любовь. Так убивать-то зачем?

Что-то не сходится.

Ничего не сходилось!

– Вся наша работа теперь надолго остановится, – с явным разочарованием говорила Виктория. – Пока мы найдём того, кто заменит Виктора, пока он войдёт в курс дела…

Так вот оно что. Противно, но не преступно. Она переживает, что её покойный муж не сможет продолжить свою работу.

– Сочувствую, – продолжал тем временем Михаил. – А над чем он работал?

– Никаких глупостей из разряда «излечить всех восставших», если вы об этом. – Виктория поморщилась. – Рядовые скучные исследования вируса ветряной оспы. Ищем новые лекарства. Через пять лет, если повезёт, эти разработки дадут неплохую прибыль.

– Зачем её лечить-то, – сказал я. Не нравилась мне эта женщина, и дело было не в том, что она кваzи. – Зелёнкой помазать – и пройдёт. Все болели когда-то.

– Дети переносят легко, взрослые – крайне тяжело, – пояснила Виктория. – Лекарство востребовано.

Михаил покивал. Спросил:

– Можем мы посетить ещё раз вашу квартиру? Тела уже увезли… ещё раз соболезнуем. Но вдруг что-то осталось незамеченным?

– Пожалуйста. – Виктория небрежно взмахнула рукой. – Я, вероятно, сегодня останусь ночевать на работе. Будет очень одиноко в пустой квартире. У нас тут хорошие комнаты для отдыха…

Её уже явно не волновал мёртвый муж. И то, что мы будем делать в квартире, – тоже. Она не боялась, что мы там что-то найдём.

– А я ведь вначале подумал, что вы как-то причастны к смерти мужа, – сказал я неожиданно для самого себя.

Михаил посмотрел на меня, но ничего не сказал.

– Как? – спросила Виктория. Она уже начала было привставать, но при моих словах села снова. – Насколько я понимаю, убийство произошло после моего ухода. Уже когда я была в институте.

Я кивнул.

– Здесь моё пребывание постоянно контролируется. – Виктория указала взглядом на потолок, на поблёскивающую линзу камеры. – Я никуда не выходила из здания. Допустим даже, что это я наняла убийцу. Но разве могла я уговорить его остаться наедине с мёртвым телом и послужить восставшему кормом?

– Если мы продолжим это занятное теоретизирование, – сказал я, – то вы могли нанять человека: убить вашего мужа, а потом что-то найти в квартире. Мы выяснили его личность, это преступник, уже дважды сидевший за грабёж. Он застрелил вашего мужа…

– И стал что-то искать, прекрасно зная, что мёртвый вот-вот восстанет? – Виктория улыбнулась. – Нелепо. Он бы отрубил трупу голову или хотя бы связал мёртвого. Восставшие поначалу слабы и неповоротливы. Зачем же служить кормом?

– Да, – сказал я, глядя на Викторию. – Это и впрямь нелепо. Никто не согласится на такую смерть.

Михаил встал.

– Простите моего коллегу за его предположение, – сказал он. – Денис не очень доверяет нам. Что, конечно же, нелепо. Простите за беспокойство. Наши соболезнования.

– Всё в порядке, – сказала Виктория, вставая.

Встал и я. Что-то было не так, что-то было неверно.

Но у меня не было никаких доказательств, никакого мотива и никакой связи между убийцей и Викторией.

– Было очень приятно с вами познакомиться, – внезапно сказал Михаил. И поцеловал Викторию в губы.

Женщина-кваzи вздрогнула и отшатнулась от мужчины-кваzи.

Михаил облизнул губы. Язык у него тоже был синий.

– Очень необычно, – сказал он. – Не могу сказать сразу, что это за вещество. Но я полагаю, оно было на ваших губах с утра? С того момента, как вы, выйдя за дверь, поцеловали нанятого вами… или, правильнее сказать, соблазнённого вами человека в губы, впустили в квартиру и ушли? Сколько у него было минут, прежде чем его разбил паралич? Пять, десять? Пятнадцать? А потом он был в сознании? Видел, как ваш мёртвый муж встаёт и бредёт к нему, чтобы начать питаться?

Виктория одной рукой схватила тяжёлое кожаное кресло, вздёрнула в воздух и обрушила на голову смешного старого полицейского.

Будь он живым – она бы его убила. Даже если бы он успел прикрыться руками.

Но они оба были кваzи, и Михаил отбил удар.

Виктория бросилась прочь из холла. Я кинулся за ней, выдёргивая пистолет из кобуры.

– Не стрелять! – крикнул Михаил, проносясь мимо меня. Фалды старого пиджака развевались за его спиной. – Не смей, дурак!

Я опустил пистолет и, сжимая перед собой двумя руками, побежал следом за ними.

Михаил догнал Викторию у лестничного пролёта. Прыгнул, повис на спине, сбил – они закувыркались вниз по лестнице. Грохот от удара черепов о ступеньки был такой, что меня передёрнуло. Даже в падении кваzи пытались разбить друг другу головы – единственный по-настоящему уязвимый орган.

А потом Михаил сломал ей шею.

Услышав мерзкий влажный хруст, я всё понял и замедлил бег. Не хватало мне повторить такое падение… я после него не встану, я после него восстану…

Доставая на ходу наручники – специальные, усиленные, для кваzи, я спустился к Михаилу. Тот сидел, придерживая подёргивающееся тело Виктории. Свою пару наручников он уже надел ей на ноги. Молча поймал мою, сковал кваzи руки.

Потом мы минуту сидели и ждали. Я тяжело дышал и сожалел о том, что не курю. Михаил просто смотрел на кваzи. Он и впрямь был хорошим полицейским – он смотрел на неё с сочувствием.

Потом шея Виктории хрустнула и вправилась. Она открыла глаза. Посмотрела на нас. Подняла руки и изучила наручники. После чего сказала:

– В этом больше нет нужды.

– Ничего, поносите немного, – сказал я. – Зачем? Зачем вы это сделали?

Женщина-кваzи смотрела теперь только на меня. Потом улыбнулась и спросила:

– Вы когда-нибудь любили?

– Доводилось, – сказал я.

– Я не могла больше смотреть, как мой любимый человек старится, – сказала она. – Теряет форму, привлекательность, ясность ума… Когда-нибудь он стал бы кваzи… но вот таким… старым и нелепым… – Она презрительно посмотрела на Михаила. – В то время как настоящая, полноценная, высшая жизнь – рядом. Надо лишь умереть, пройти неприятный этап… и воскреснуть. Вечно молодым.

– Вечно мёртвым, – шёпотом сказал я.

– Вечно молодым, – повторила Виктория и замолчала.

– «Любимых убивают все, – сказал Михаил и рывком поднял Викторию со ступенек. – Но не кричат о том. Трус поцелуем похитрей. Смельчак – простым ножом».

– Стихи пишете? – поинтересовалась Виктория.

– Это Оскар Уайльд, дура дохлая, – сказал я. Покосился на Михаила. – И дело не в том, что дохлая, а в том, что дура.

Михаил потёр правый бок, очень натурально вздохнул.

– Рёбра болят. Три ребра, а они почему-то дольше всего срастаются. Денис, вызовите опергруппу, пожалуйста.

Ночная Москва красива. Когда-то я думал, что навсегда разлюбил ночь.

Ничего, привык понемногу…

– Куда тебя отвезти, Михаил? – спросил я.

– В гостиницу «Ленинградская», конечно, – сказал Михаил. – Где ещё остановиться честному кваzи?

– Ты шутишь, что ли? – мрачно спросил я.

– Пытаюсь. Получается?

Я пожал плечами:

– Не знаю. Как-то не расположен к шуткам сейчас. Напиться хочу.

– Везёт тебе, – кивнул Михаил. Достал мобильник и стал кому-то звонить.

Я не слушал. Я думал, что, наверное, он всё-таки и впрямь шутит.

Мы остановились у гостиницы рядом с шумящей вокзальной площадью. Как раз протяжно гудел, отправляясь, бронепоезд Москва – Казань, идущий сквозь мёртвые земли, где даже кваzи не чувствуют себя в безопасности среди толп восставших.

– Не думай только, что мы стали друзьями, – сказал я. – Ты всё равно такой же, как она. Нежить.

– Я и не думаю, – покорно согласился Михаил.

Мы выбрались из машины, я поколебался – и пожал ему руку. Горячую даже жарким летним вечером. По улице громыхал, приближаясь, трамвай.

Самый опасный вид транспорта, об этом ещё Булгаков писал. Раз – и голова с плеч. Кваzи может быть сколь угодно силён, но если он поскользнётся и упадёт под трамвай…

– Завтра нам обещали дать квартиру, – сказал Михаил. – Я некоторое время буду работать в Москве.

– Уже понял, – кивнул я. – Нам?

Трамвай приближался. Я быстро оглянулся. Где здесь камеры… попаду я в кадр или нет, и будет ли понятно, что я не удерживаю кваzи, а толкаю под трамвай…

Но Михаил вдруг завертел головой, уставился на гостиницу.

– Папа! – Из дверей гостиницы вдруг выскочил мальчишка – маленький, лет десяти, бросился к Михаилу. – Папа, всё в порядке?

Трамвай проехал мимо.

Михаил неловко обнял мальчика – я заметил, что он прижимает его к левому боку.

– Конечно, в порядке. Разве со мной может что-то случиться?

Я отвёл глаза. Ребёнок-кваzи. Какой ужас. Хуже не бывает.

А потом я посмотрел на них снова.

Мальчик был живой. Розовощёкий, раскрасневшийся, с любопытством смотревший на меня.

Я не прав. Бывает и хуже.

Но почему именно сегодня?

– Это Денис, мой новый напарник, – сказал Михаил. – Он хороший и живой.

– Привет, – сказал я. – Ну и пока! Спешу, дома ждут.

И нырнул в машину так позорно быстро, словно за мной гналась толпа восставших.

Дома я разулся, стягивая ботинки ногами – в руках был пластиковый пакет из супермаркета. Прошёл на кухню, оставляя на полу влажные следы, носки пропотели за день. Сел за стол, привалился к стене, достал из пакета бутылку водки. Свернул крышку и глотнул прямо из горла.

Жидкое забвение потекло по телу.

Я сидел и смотрел на стену напротив. На фотографию, где Оля стояла у окна, держа на руках младенца. До апокалипсиса оставалось три месяца, Оля улыбалась, и мой девятимесячный сын улыбался тоже.

– Вот ведь как бывает, – сказал я и сделал ещё один глоток.

В пустой квартире не было никого, чтобы мне ответить. Да я и не ждал. Я прекрасно научился говорить сам с собой за десять лет.

Жизнь тем и хороша, что один собеседник у тебя всегда найдётся.

Глава вторая

Небо и ветер

В июне месяце в Москву всегда приходит буря. Несколько раз подступает к городу, заставляя метеорологов объявлять штормовое предупреждение, и развеивается.

А потом накатывает в полную силу.

Не знаю, собиралась ли буря разыграться сегодня или просто играла с городом. Но ветер дул нешуточный. По небу неслись плотные низкие облака, полные воды, но пока ещё не пролилось ни дождинки.

– Я сам пойду, – сказал я Михаилу.

– Почему не вместе? – поинтересовался он.

– Справлюсь.

Мы стояли у мусоропровода, откуда вела дверь на маленький технический балкон. Двадцать первый этаж. Шестьдесят метров над землёй.

– Я не разобьюсь, если что, – напомнил Михаил, придержав меня за руку.

Я покрутил пальцем у виска.

– То есть разобьюсь, – признал Михаил. – Но выживу. В смысле – восстановлюсь. Со временем.

– Тогда мне чего бояться? – спросил я. – Разобьюсь – восстану – возвышусь. Делов-то.

– У тебя в завещании указана кремация, – сказал Михаил. – Не восстанешь.

– Тогда и биться не буду. Пусти!

– Но почему именно ты? Ты вчера много пил. Я чувствую запах.

– У тебя загар неправильный, – объяснил я. – Не надо им сейчас тебя видеть.

Михаил подумал и отпустил руку.

– Разумно. Иди.

Я толкнул дверь и неторопливо вышел на балкончик.

Ого!

Вот это ветрила!

Будь у меня шляпа – она бы улетела.

Будь у меня крылья – я бы сам улетел.

А будь мозги – рванул бы обратно.

Балкончик был узкий, но длинный, метра четыре. Он соединял лифтовую площадку с мусоропроводом и дверь на лестницу. То есть в случае пожара жильцам предстояло петлять при спуске: выбегать на балкон, впуская в горящее здание свежий воздух, и снова нырять в огонь.

Как-то глупо. Впрочем, у нас тут не пожар.

Вначале я посмотрел вниз. Там стояли несколько патрульных машин, пожарная машина, «скорая». И зеваки, куда же без них. И телевизионщики. Ну ещё бы…

Я помахал рукой всем сразу.

Потом повернулся.

Девчонки стояли на старой облупленной тумбе в углу балкона. Вначале я решил, что это просто какой-то ларь. Потом понял, что это старая швейная машинка «зингер». Древняя! Ей же лет сто! Кто такой антиквариат выкидывает?

– Привет! – сказал я громко и дружелюбно. – Ветрено сегодня!

Одна девочка гордо отвернулась. Другая неуверенно кивнула. Было девчонкам лет по пятнадцать-шестнадцать. Они держались за руки, крепко, аж пальцы побелели. И прижимались к стене.

Ту, что кивнула, хорошенькую и рыженькую, звали Юля. Она училась в десятом классе. Неприветливую, коротко стриженную брюнетку звали Аня. Она училась на первом курсе технического колледжа. Подружками они были ещё с детского сада.

Плохо.

– Девчонки, только один вопрос! – крикнул я. – Вы не беременны?

Теперь и Аня посмотрела на меня. С искренним возмущением.

– Объясняю суть вопроса, – пояснил я. – Если вы восстанете и возродитесь, будучи беременными, то вы останетесь беременными навсегда. Понимаете, какой это ужас?

– Мы не беременны! – с возмущением выкрикнула Юля.

– Мы не проститутки! – поддержала её Аня.

Я присел на корточки. Во-первых, скрываясь от ветра. Во-вторых, такая поза должна их расслабить. В-третьих, из такой позы можно очень резко рвануться вперёд, но вряд ли они это понимали.

– Хорошо! – крикнул я. – Тогда второй вопрос. Если можно! Как звать эту сволочь?

Девчонки переглянулись.

– А вам зачем? – с надрывом воскликнула Аня.

– Надо же знать, кто такой дурак.

– Он не дурак! – сказала Юля. Внезапно посмотрела вниз и испуганно отвела глаза. Хорошо, хорошо…

– Он нас обеих любит! – поддержала Аня. – И не может выбрать! А мы подруги, мы не будем друг друга предавать!

– А зачем предавать? – удивился я. – Он вам обеим нравится? Вы подруги? Ну и живите втроём.

На мой взгляд, это было прекрасное предложение, хотя детский омбудсмен мог бы его и оспорить.

– Он женат! – с надрывом воскликнула Юля. – Сказал, что любит нас, но не может жену бросить!

– Вот козёл, – согласился я искренне. Понятное дело, что мужик просто пытался отвязаться от влюбившихся малолеток, при этом сильно их не травмируя. Но перестарался. – Девчонки, у вас сигареты есть?

Девчонки переглянулись.

Юля достала зажигалку.

Аня – мятую пачку сигарет, которую ей никто не должен был продавать по возрасту.

– Вам бросить? – спросила Аня.

– Уронишь! – возмутился я. Встал, подошёл к девчонкам (обе напряглись), взял сигареты и зажигалку. Снова сел, но уже поближе. – У меня дочка в вашем возрасте тоже со взрослым парнем встречалась…

По возрасту у меня не очень-то получалась дочка-ровесница Юли с Аней. Но в пятнадцать лет все взрослые на одно лицо.

– И что? – с подозрением спросила Юля.

– Что-что… Дура, вот что! По ней полкласса сохло, а она за учителем бегала… Два месяца в слезах ходила.

– А потом?

– Потом? С другим познакомилась. Двадцать два года, студент МИМИ.

– Мими? – удивилась Аня.

– Московский институт молекулярных исследований, – на ходу придумал я. – Мимишный парень.

Вот это уже лучше. Обе улыбнулись. Тут как на рыбалке – подкормка, крючок, подсечь, вытащить.

– Девчонки, слезли бы вы, а? – попросил я. – Посидим, покурим, поговорим.

Аня и Юля переглянулись. Прыгать они уже не хотели. Может, и с самого начала не хотели, просто завели друг друга в силу свойственной полу и возрасту эмоциональности.

– Не будете нас держать? – спросила Аня.

– Не буду, – пообещал я.

Аня неловко переступила на тумбе. Попыталась присесть, тут налетел порыв ветра, она пискнула и прижалась обратно к стене.

– У меня ноги затекли! – в панике закричала она. Юля схватила её за плечи и сама пошатнулась.

– Стоп-стоп-стоп! – воскликнул я, вставая. – Давайте помогу.

Они уже не спорили.

Я крепко взял обеих за руки. Потянул вниз.

Юля аккуратно спрыгнула на балкон.

Аня пошатнулась и стала оседать в сторону перил.

– Твою мать! – завопил я, хватая девчонку обеими руками.

– Держите меня, держите! – в панике закричала Аня. В полуприседе она балансировала на краю ветхой поскрипывающей тумбы, всё сильнее и сильнее заваливаясь в сторону края. Я бы её легко вытащил, но ветер навалился мне на спину и теперь толкал к девчонке…

Дверь хлопнула. Михаил в два прыжка оказался возле нас. Одной рукой рванул на себя Аню, другой придержал меня. Мы все вместе рухнули на грязный балконный пол, покрытый голубиным помётом и старыми сплющенными окурками.

Юля рыдала. Аня хлопала глазами, засунув в рот палец.

– Вот же дурёхи, – сказал я с чувством. – Держите свою отраву.

Аня вытащила изо рта палец, сменила его на сигарету и лихо запалила ту с фильтра.

Я вздохнул, вытащил у неё изо рта сигарету и затушил.

Буря, похоже, решила сегодня пройти стороной. Тучи всё так же неслись над городом, временами проливаясь короткими холодными ливнями, но ветер ослабел.

– Ты берёшь на себя больше, чем требуется, – сказал Михаил. Я снова был за рулём, он сидел рядом. К его старому костюму добавилась помятая фетровая шляпа, которую он предусмотрительно оставил в машине. – Надо было дождаться переговорщика, девчонки не собирались прыгать.

– Их бы сдуло, – сказал я. – А ещё их было двое. Двое друг друга быстро заводят, и в хорошем, и в плохом.

– Тоже верно, – согласился кваzи.

– Тебе помочь с переездом?

Он немного подумал.

– Да, спасибо. Вещей у нас не много, но ведь положено делать новоселье.

– Кем положено?

– Людьми, – ответил Михаил.

– А… – Я остановился возле участка. – Ты считаешь себя человеком?

– Одной из трёх разновидностей. Люди. Восставшие. Кваzи.

– Восставшие, на твой взгляд, тоже люди?

Михаил заколебался, прежде чем ответить.

– Промежуточный этап. Куколка. У насекомых это обычное дело – личинка, куколка, взрослая особь – имаго. Можно найти много параллелей. Личинки обычно хищники, имаго – часто вегетарианцы.

– А восставшие – куколки?

– Это грубое сравнение.

– Не поспоришь. – Я вылез из машины. Михаил, придерживая шляпу, следом. – То есть ты против убийства восставших?

– Я вообще против убийств, – ответил Михаил. – Кого бы то ни было. Только если нет иного выхода.

– Стая восставших идёт на человека. Твои действия?

– Я их остановлю.

– Их много. Даже кваzи не могут управлять большой толпой. Стая идёт на человека, у тебя пулемёт, твои действия?

– По ситуации. – Михаил повернулся и пошёл в участок.

Я пошёл следом.

Всё-таки он нежить, и забывать об этом нельзя.

В помещении было прохладно – жара сегодня упала, а кондиционеры, похоже, отрегулировать никто не спешил, так и работали на полную мощность. Народа оказалось не много. Две заплаканные тётки делились с молодым лейтенантом из дежурной части своими бедами. Судя по лицу лейтенанта, ему эти беды казались не огромными и неслыханными, а мелкими и банальными. Ирина из регистрационно-разрешительной оформляла какие-то бумаги худощавому мужчине интеллигентного вида. Наверное, выписывала разрешение на очень большую и страшную пушку.

– У тебя ведь есть свой кабинет? – спросил Михаил.

– Да, разумеется… – Я покрутил головой. – Вон там.

Дверь заедала и открылась с трудом. Через маленькое окошко с трудом проникал свет с улицы, я щёлкнул выключателем, с недовольным гудением загорелись старые люминесцентные лампы.

Я сел за стол, Михаил напротив. Кабинет сразу оказался полон. Кваzи провёл пальцем по столу, посмотрел на палец, покачал головой. Спросил:

– Как подполковник Даулетдинова тебя терпит?

– Я хорошо работаю, – сказал я. – А бумажками занимаюсь два раза в месяц. Ну или раз. От рассвета до заката. А у тебя был кабинет в Питере?

– Вроде бы был, – сказал Михаил. – Но у нас… у нас всё по-другому.

– Вы ухитряетесь обходиться без многих официальных структур, – кивнул я. – Как?

– Мы все знаем свою цель и своё место.

Дверь хлопнула, заглянул Александр – пожилой майор из следственного. Сказал:

– Дуй-ка к царице, дознаватель.

– Что стряслось? – насторожился я.

– Много будешь знать… – туманно ответил он. Скорее всего, сам не знал. Видимо, сидел у подполковника, когда той вздумалось меня вызвать, а то с чего бы оказался на побегушках.

– Яволь, – сказал я. Александр был немец, чьи предки переехали в Россию ещё во времена Петра Великого.

– Вазелин готовь, – посоветовал Александр и закрыл дверь.

Кажется, он все-таки что-то знал.

– Почему царица? – спросил Михаил.

– Потому что Шамаханская.

– Но она же Даулетдинова!

Я развёл руками. Кто может предсказать, как и откуда возьмётся прозвище? Да никто.

– А зачем вазелин?

Я посмотрел на Михаила с подозрением.

– Нет, я понимаю смысл выражения, – успокоил он меня. – Но, во-первых, твой начальник – женщина, поэтому смысл меняется на совершенно противоположный…

– То, что она женщина, не помешает ей употребить меня и с вазелином, и без вазелина, – вздохнул я, вставая.

– Во-вторых, вчера и сегодня ты хорошо поработал и к тебе не должно быть претензий…

– Михаил! – с чувством сказал я. – Претензий ко мне не будет, когда я помру. Да и то, только если не восстану.

– Я иду с тобой, – решил кваzи.

Спорить я не стал.

Выйдя из кабинета, я запер дверь, и мы отправились к царице. При виде кваzи она погрустнела.

– Я вас не вызывала, Михаил Иванович. Вы можете пока… отдохнуть?

Положение кваzи в нашем отделении, без сомнения, было очень туманным и плохо регламентированным. Похоже было, что Даулетдиновой позвонили сверху. Причём с самого верху. И велели назначить Михаила мне в напарники и оказать всяческое содействие.

Любопытно!

– Спасибо, Амина Идрисовна, – вежливо сказал он. – Но мне было бы очень полезно понаблюдать за тем, как идёт работа с личным составом.

Видимо, против этого Даулетдиновой возразить было нечего.

– Денис, кто вчера производил досмотр задержанной Виктории Томилиной?

Прежде чем я прокрутил в памяти вчерашний вечер и пришёл к неутешительному выводу, что мы вообще не проводили досмотр задержанной, сдав её на руки опергруппе «как есть», кваzи сказал:

– Я её осмотрел, Амина Идрисовна.

– Что у неё было с собой?

– Ничего, – невозмутимо ответил Михаил. – На ней был обтягивающий деловой костюм. Женщины редко носят что-то в карманах, для этого есть сумочки.

Подполковник непроизвольно бросила взгляд на шкаф, где, вероятно, и стояла её сумочка.

– В ушах серёжки, серебряные, в виде листиков. На шее цепочка с медальоном, тоже листок, очевидно – комплект. На правой руке обручальное кольцо, белое золото с маленьким бриллиантом, примерно одна десятая карата, но чистой воды. На левой руке браслет с подвесками, серебро и кристаллы Сваровски. Всё.

– Вы очень наблюдательны, – похвалила его Даулетдинова. – Мужчины редко так хорошо запоминают украшения.

Она явно была растеряна, кваzи выбил у неё почву из-под ног.

– Что-то случилось? – поинтересовался Михаил.

– Она сбежала.

– Как – сбежала? – воскликнул я. Михаил молчал, ожидая продолжения.

– Когда её привезли для оформления в изолятор временного содержания, оказалось, что наручники у неё сняты. Она сбила с ног наряд и убежала.

– Расстёгнуты? – спросил Михаил.

Даулетдинова нахмурилась. Взяла со стола какой-то листок, прочитала.

– Нет… да… Сняты, и лежали на полу машины. Нет, не расстёгнуты.

– Кваzи могут вытащить руки из любых наручников, – сказал Михаил. – Надо всего лишь сломать кости. Это больно, требует времени на восстановление, но возможно. Патрульные не читали инструкцию по перевозке задержанных кваzи?

– Мы нечасто арестовываем кваzи! – заступилась за патрульных подполковник. – Чаще перевозим восставших…

– Кваzи не ангелы, мы тоже совершаем преступления, – невозмутимо сказал Михаил. – Если в человеческой жизни была склонность к преступлениям, то она проявится и в кваzи-жизни. Надо внимательно читать инструкции, мы направляли их в ваше министерство внутренних дел.

Подполковник вздохнула.

– Я сообщу об этом. Что ж… хорошо, что это не вина Дени… не наша вина. Денис, почему вы так напряжённо смотрите на своего напарника?

– Восхищаюсь его профессионализмом, – сказал я. – Нам помочь в поисках Виктории?

– Этим уже кто только ни занимается! – махнула рукой Даулетдинова. – Идите. Займитесь отчётами.

– Я лучше обход сделаю, – сказал я. – У меня на участке сорок три бабушки и двадцать восемь дедушек, которых надо почаще проверять.

– Сделайте обход, – согласилась Даулетдинова, из чего я понял, что она серьёзно смущена ситуацией. Не загнать меня заполнять бумажки – это что-то неслыханное!

Покинув кабинет начальника, Михаил двинулся было к моему, но я подхватил его под руку.

– Позвольте пригласить вас на прогулку, Михаил. Чудесная погода, надо больше дышать воздухом.

За окнами громыхнуло.

– Как угодно, Денис, – согласился кваzи. – Вы что-то хотели спросить?

– Да-да-да, – ускоряя шаг и заставляя Михаила поторопиться, пробормотал я. – Скажи мне, напарник, любимец богов… Как ты врать научился?

– Я не врал.

– Хо-хо-хо! – голосом пьяного Санта-Клауса воскликнул я. – Ну да! – Дверь участка хлопнула за нами, и я продолжил, хотя и тише: – Ты не проводил досмотр. Я не проводил досмотр. Ты соврал!

– Осмотр должен был провести ты, – ответил Михаил. – Моя вина в том, что я недоглядел за тобой.

– Но ты соврал! А кваzи не врут!

– Это кто вам сказал? Кваzи?

Я остановился, в упор глядя на напарника.

Михаил вздохнул. Я уже понял, что это у него был отработанный приём невербального общения.

– Да, мы не врём. Но я и не соврал. Я сказал то, что царица хотела услышать…

– Это нам она царица!

– Я сказал подполковнику, что осмотрел Викторию. Я и осмотрел её, очень внимательно. Но осмотр не равен досмотру.

– Ты лжец! Ты формалист и крючкотвор! – воскликнул я в полном восхищении. – Ты настоящий полицейский старой школы!

И вот тут он неожиданно улыбнулся.

Наверняка так же искусственно и рассудочно, как и вздыхал. Но улыбнулся.

– Куда уж старее. Я при Сталине родился, при Хрущёве в школу пошёл, при Брежневе работал, при Путине на пенсию вышел. И я прекрасно понимаю, что нашей вины в случившемся нет. Виктория не отмычкой наручники открыла, она сломала себе руки и ноги и вытащила из браслетов. Если и есть вина, то моя – надо было предупредить тех ребят.

– Но зачем ей сбегать? – спросил я. – По всей вашей логике: совершил преступление – прими наказание. Верно?

– Если на почве любви, то да, – согласился кваzи.

– Значит, тут не любовь.

– Или не та любовь. Или не только любовь. Будем объезжать старичков?

– Поедем ещё раз на место преступления.

Михаил посмотрел на часы – старомодные, стрелочные, в позолоченном корпусе.

– Я должен был выписаться из гостиницы и переехать.

– Тогда иди, я сам.

Михаил покачал головой:

– Нет, неправильно. Я заберу вещи и сына. Покатается с нами.

– Тоже неправильно.

– Выбор невелик. Я за руль, надо привыкать к вашему движению.

– Ну рискни, – сказал я. – Только учти, это тебе не велосипед.

Я посмотрел на Ольгу и покачал головой:

– Не верю! Ты водишь машину. Ты плаваешь как рыба. Ты умеешь стрелять. Ты на гитаре лучше меня играешь!

– А на велосипеде ездить не умею, – сказала жена.

Всегда есть шанс узнать о близком человеке что-то неожиданное. Даже после двух лет семейной жизни.

Мы стояли посреди спортивного магазина. Тут было чисто, его никто не громил. Казалось, что продавцы и покупатели просто куда-то вышли на минутку. Два собранных горных велосипеда стояли посреди зала, притягивая взгляд.

– На велосипеде можно проехать по просёлку, – сказал я. – Мы к вечеру будем в Москве.

– Мы не знаем, что там сейчас, в Москве, – устало ответила Ольга. – И я никогда не ездила на велосипеде. Упала в детстве, напоролась на железку… помнишь, ты спрашивал про шрам на плече? И больше никогда не садилась.

– Я тебя научу, – сказал я.

– С младенцем на велосипеде? – Ольга рассмеялась, и я понял, что спор окончен. – Нет, нет и нет. Давай попробуем по дороге на машине. Будем объезжать заторы по обочине.

– Ага, тут к нам и набегут, – сказал я. Развёл руками: – Хорошо. Давай попробуем. Но велосипед…

– Тут не о чем говорить. Пусть на нём мертвяки ездят, – отрезала Ольга. – Возьми бейсбольную биту… может, тут ножи есть…

Сын захныкал во сне.

– Какая же я дура, что перестала кормить грудью. – Ольга принялась укачивать сына. – Еда всегда с собой, чистая и подогретая…

– И тут тоже не о чем говорить, – вздохнул я. – Я поищу, может, есть туристическая плитка. Подогреем воду, разведём смесь.

Ольга кивнула, глядя сквозь стеклянную дверь на улицу. Там было пустынно. Пока пустынно – мы уже убедились, что восставшие мертвецы чуют живых.

– Соберу всё, что может пригодиться, – сказал я.

Вещей у них было не много. Большой чемодан и сумка с ноутбуком у Михаила, маленький чемодан у его сына. Они погрузили вещи в багажник – я попытался помочь мальчику, но тот помотал головой и с натугой забросил чемодан в багажник сам.

– Мы вчера так толком и не познакомились, – сказал я. – Меня зовут Денис.

– Знаю, папа сказал, – ответил живой мальчик. – Меня зовут Найд.

– Найд? Венгерское какое-то имя? – предположил я.

– Нет, это домашнее. Прозвище такое. Папа у меня кваzи, мамы нет. С чего имени быть обычным?

На это я не нашёлся что ответить. Сел вперёд, Михаил за руль, мальчишка со странным именем Найд забрался назад. Повозился там и спросил:

– У вас есть совместные школы?

– Совместные? А… да. Есть. Конечно.

– Найд, – негромко сказал Михаил. – Три правила.

– Никуда не забегаю, смотрю внимательно, вопросы задаю потом, – с шумным вздохом сказал Найд, и я понял, откуда Михаил перенял свою манеру имитировать эмоции.

Мы поехали обратно к участку и Последнему переулку, Михаил вёл неторопливо, очень аккуратно, но как-то ухитряясь ни разу не встать на светофоре.

– Будем исходить из того, что у Виктории имеется какая-то неизвестная нам страсть, – сказал он. – Страсть в смысле «цель». В эту цель входило возвышение её мужа…

– Она могла планировать только то, что он восстанет, – заметил я. – Как скоро он возвысится – вопрос спорный. По Земле до сих пор шесть миллиардов восставших ходят, а возвысившихся – сотня миллионов.

– Сто четыре миллиона шестьсот тысяч, – поправил Михаил. – Давай всё-таки исходить из того, что она хотела иметь рядом кваzи, а не восставшего.

– Это логично, – согласился я.

– И эта неизвестная нам страсть не связана напрямую с личностью Виктора, – продолжал Михаил. – Иначе после его смерти она покорно приняла бы задержание и наказание. Но Виктор безвозвратно умер, а страсть осталась.

– Другой мужчина? – предположил я.

– Лучше будем говорить «цель», иначе ты сбиваешься, – решил Михаил. – Нет, не думаю.

– Нам бы очень, очень сильно помогло, если бы мы оба знали то, что знаешь ты, – невинно заметил я.

– А именно?

– Почему ты прибыл на место преступления?

– У меня была информация…

– Это я слышал. Кому грозила опасность – человеку или кваzи? Почему ситуация была столь важна, что в Москву направили тебя, челове…

Я запнулся. Мальчишка сзади тихо хихикнул.

– Найд! – строго сказал Михаил.

Я страдал молча.

– Слушаю дальше, Денис.

– Почему направили тебя, кваzи из ближнего круга Представителя? Должно было случиться что-то очень важное, чтобы Представитель отослал прочь руководителя своей тайной полиции.

Теперь настал черёд молчать Михаила.

– Интернет – великая сила, – сказал я. – Я вчера не только пил.

– У нас нет тайной полиции, – заявил Михаил.

– О да. У вас и обычной нет. Но есть кваzи, которые выполняют эту работу. Если с молотка снять ярлычок, им всё равно можно забивать гвозди.

– Денис, я не могу ответить на эти вопросы, – сказал Михаил.

– Тогда скажи, насколько общество кваzи однородно?

– Мы разные.

– Я понимаю. Общее ли у вас видение будущего? Одинаково ли вы смотрите на взаимоотношения с людьми? На чём основана власть Представителя?

Найд ёрзал на заднем сиденье. Ему очень хотелось влезть в разговор, но он молчал.

– На эти вопросы, наверное, я дам ответы, – решил Михаил. И начал говорить, аккуратно подбирая слова: – Являясь разными личностями, мы по-разному видим своё будущее. В настоящее время основной является выдвинутая Представителем идея космической экспансии. Мы гораздо лучше людей переносим условия космических полётов и иных планет. Мы можем оставить Землю человечеству, как колыбель, а сами покорить Солнечную систему и двинуться к звёздам. Учитывая, что срок жизни кваzи неопределённо велик, мы малочувствительны к радиации и ряд других факторов – это привлекательная идея. Взаимоотношение с людьми тоже видится нам по-разному. Войны никто не хочет, но есть серьёзные опасения. Они имеют основания. Власть Представителя основана на том, что он гениальный политик, мастер взаимовыгодных компромиссов и общих интересов.

– Ну, сказал ты много, но не сказал ничего, – подытожил я. – Это и так все знают.

Михаил остановил возле дома покойного профессора и посмотрел на меня.

– Да. Но что поделать… Найд, ты остаёшься в машине. Мы отойдём на полчаса-час.

– Я возьму планшет, – сообщил мальчик.

– Три правила поведения в Сети, – сказал Михаил.

Мальчишка закатил глаза и произнёс:

– Не называть личной информации, не знакомиться, не говорить о живых и мёртвых.

Михаил подумал и добавил:

– И ничего не покупать.

Знакомая консьержка при нашем появлении засуетилась, оторвалась от стола, за которым пила чай. Я махнул ей рукой, показывая, что вставать и подходить не надо.

Сами справимся.

Дверь в квартиру Томилиных была открыта и завешена крест-накрест красно-жёлтыми заградительными лентами. Я нахмурился. До сих пор эксперты работают? Или…

Видимо, мысль о Виктории, которая могла оказаться настолько наглой или настолько глупой, что вернулась домой, появилась у нас одновременно. Михаил ловко поднырнул под ленты и оказался в квартире. Я двинулся следом, расстёгивая кобуру.

Но всё было в порядке. В кабинете, разложив на письменном столе чемоданчик с пробирками, пакетами и реактивами, стояла одетая в белый одноразовый комбинезон поверх формы Анастасия – эксперт из нашей лаборатории. Она аккуратно опускала пинцетом в пробирку какой-то волосок.

Наше появление её ничуть не удивило. Кивнув, она закрыла пакет, подписала его и отправила в чемоданчик.

– Царица послала? – спросил я, застёгивая кобуру.

– Привет, Денис. Да. Она сказала, что вы наверняка сюда приедете.

Анастасия у нас работает недавно, сразу после института. Я от её поколения теряюсь. С молодёжью, вроде тех двух девчонок, в сознательный возраст вошедших уже в изменившемся мире, нормально общаюсь. С ровесниками, кому за тридцать, тоже без проблем. А вот с этими, двадцатипятилетними, чей мир опрокинулся и в без того сложном отроческом возрасте, теряюсь. И с юношами, и с девушками. Как-то они иначе на мир смотрят. Не как мы, не как молодёжь. К восставшим и кваzи относятся вроде бы нормально, куда лучше, чем я. К современной жизни адаптировались будь здоров.

Но их что-то изнутри гложет. Фантомные боли какие-то. Наверное, о том мире, когда можно было сесть в электричку, выехать за город и разбить там палатку у тихой речки. Или поехать через всю Европу на машине, останавливаясь в случайных городишках. А то и отправиться куда-нибудь… ну, допустим, в Африку или Азию. В Азию! Ха-ха! В Китай! Или на Килиманджаро взобраться.

Они всё это получить не успели и уже никогда не получат. А могли. Даже если не собирались, то знали, что всё это возможно. Пляжи Гоа, Великая Китайская стена, египетские пирамиды…

Те, кто помладше, на это уже и не рассчитывали, им это словно мечта в Крестовом походе поучаствовать или с Робин Гудом в Шервудском лесу поразбойничать. У них и не болит.

– Нашли что-то интересное, Анастасия? – спросил Михаил. Ну надо же, он весь наш состав в лицо знает.

– Ничего особенного, Михаил. – Анастасия взяла ещё один пакетик, скальпель и принялась вырезать фрагмент кожаной столешницы. – Всё выглядит именно так, как в рапорте Дениса. Мне только кажется, он мог бы и увернуться от восставших. Но я не оперативный сотрудник, и это не моё дело. А что вы хотели посмотреть?

– Компьютер, бумаги… – сказал я.

– Жёсткий диск уже изъяли, часть бумаг – тоже. – Анастасия пожала плечами. – Смотрите сами. Мне ещё на четверть часа работы. Царица велела всё по полной программе запротоколировать.

Мы с Михаилом переглянулись. Я кисло поморщился.

Да, непонятно, что теперь тут искать. Это только в кино попавший в тупик следователь приезжает на проверенное и осмотренное место преступления, после чего находит там самый важный документ, незамеченную гильзу или отпечаток пальца.

В жизни такого не бывает.

Для порядка и из упрямства я всё же порылся в столе, натянув протянутые Анастасией перчатки. Проглядел какие-то оставшиеся бумаги, посмотрел на своём планшете пару мелких флэшек, валявшихся в мусоре, пролистал книжки со стола.

Ничего ценного тут не было.

Было немного рабочей переписки – судя по ней, моложавый профессор занимался именно тем, о чём нам говорили, – ветрянкой. Было немного финансовых документов, из которых следовало, что профессор человек не бедный, но и богачом его не назвать. На флэшках нашлась коллекция старой японской анимации, включая запрещённый по закону о нравственности хентай. Ну, как по мне – невелико прегрешение.

Ежедневник с плохонькими стихотворениями. Похоже, покойный баловался любовной лирикой.

Книжка вульгарно-философских рассуждений о восставших с пометками Томилина. Может, вирусолог он был и великий, но подчёркнутые рассуждения мне показались банальными.

По хорошей привычке, которой меня научил один старый сотрудник, я достал бумагу из подающего лотка принтера и перевернул. Так и есть, для черновой печати профессор использовал оборотную сторону напечатанных листов. На десяти первых я обнаружил исчирканный правками черновик статьи «Моя жена – кваzи», довольно любопытной сама по себе, но никаких сенсаций не содержащей. В основном рассуждения о том, как хороши кваzи. Может, уже и опубликована где-нибудь… Я мельком глянул на текст, испытывая некоторую неловкость – покойный профессор действительно любил свою кваzи-супругу, заказавшую его смерть.

Впрочем, она ведь тоже любила его. По-своему. Насколько это возможно для мёртвых. Как писал бедолага Томилин – «не знаю, что было для неё большей страстью – я или наука, наверное, она не воспринимала нас раздельно».

Листы я сложил пополам и спрятал в карман пиджака, чтобы поглядеть на досуге. Не по работе, просто из болезненного любопытства: что испытывал человек, делящий постель с нежитью?

Михаил побродил по кабинету, потом на время скрылся в спальне, в ванной комнате, на кухне… Ему перчатки не требовались, кваzи не оставляют отпечатков пальцев.

– Царица что-то конкретное говорила? – спросил я у Анастасии. Та тоже заканчивала, паковала все образцы.

Девушка покачала головой:

– Нет, Денис. Сказала, что ей не нравится это дело, особенно после бегства Виктории.

– Не боялась, что кваzи сюда придёт?

Анастасия посмотрела на меня с удивлением.

– И что? Задержать я её не смогу, и пробовать бы не стала. А нападать на меня – зачем это ей?

– Так ей и бежать смысла не было, – заметил я.

На мгновение мне удалось её смутить. Потом Анастасия похлопала себя по поясу через хрустящий белый комбинезон.

– Обойма с разрывными. Остановит любого кваzи. На время.

Я неохотно кивнул.

Говорю же – не понимаю это поколение…

– Ничего интересного, – сказал вернувшийся Михаил. – Вы закончили, Анастасия?

Ответить она не успела. Из прихожей послышался шорох запретительных лент, топот ног, и в кабинет вбежал Найд.

– Папа, там две машины, безопасность, – быстро сказал он.

– Никуда не выбегать! – жёстко сказал Михаил, взял Найда за плечо и задвинул себе за спину. – Про телефон забыл?

– Папа, у меня деньги кончились!

Судя по взгляду, брошенному Михаилом на балконную дверь, он сейчас размышлял, не повторить ли вчерашний прыжок. С мальчишкой на руках, к примеру.

Может быть, он был способен на такое. Но нас с Анастасией он вытащить бы никак не смог.

– Почему у тебя всегда есть уважительный повод для нарушения запретов? – риторически спросил Михаил.

Ленты в дверях с треском порвались. Те, кто бежал за Найдом, не церемонились. Первый вбежавший в кабинет, в строгом костюме свободного кроя и с пистолетом в руке, имел лицо, невозмутимостью могущее поспорить с кваzи. Но когда вместо одного мальчишки, вбежавшего в подъезд перед носом, он обнаружил ещё и трёх взрослых – спокойствия у него поубавилось. Он начал было приподнимать оружие, потом опустил. Следом вбежали ещё двое – без оружия, зато с азартом на лицах.

– По какой причине вы гонитесь за ребёнком с оружием? – спросил Михаил.

– Кто вы такие? – вопросом ответил первый ворвавшийся. – Поднимите руки!

Руки мы поднимать не стали.

– Капитан Денис Симонов, двадцать девятое отделение полиции города Москвы, – сказал я. – Я повторю вопрос своего коллеги. Почему вы преследуете ребёнка с оружием в руках?

Дураком вбежавший не был. Он направил ствол в пол и сказал:

– Капитан Владислав Маркин. Госбезопасность. Покажите удостоверение.

Я неспешно достал корочки, протянул капитану. Кивнул на Анастасию.

– Лейтенант Анастасия… э…

– Анастасия Деева, – подсказал Михаил.

– Анастасия Деева, эксперт-криминалист. Михаил Иванович. Инспектор от Представителя кваzи.

– Документы у Михаила Ивановича есть? – спросил гэбэшник мрачно.

– Есть, – ответил тот, не порываясь ничего достать. – Я повторю вопрос: почему вы подвергали опасности моего сына Найда?

– Здесь место преступления, – хмуро сказал гэбэшник. – По нашим данным, тут могла появиться преступница. Кваzи. Увидев ребёнка, направляющегося сюда, я достал оружие, чтобы защитить его в случае опасности.

– Кваzи ребенка не обидят, – сказал Михаил. – Это совершенно исключено.

Владислав наконец-то спрятал оружие. Неохотно вернул мне документы.

– Недоразумение… коллеги. Я в курсе, что это вы произвели здесь зачистку, Денис Симонов.

– Я оборонялся от восставших, – твёрдо ответил я.

Гэбэшник улыбнулся уголками губ.

– Ну да, конечно. Итак, я понимаю, что вы вели это дело… в какой-то мере… но теперь оно передано госбезопасности. Спасибо за помощь. Все мы делаем одно общее дело. Попрошу вас вернуть собранные улики и покинуть территорию.

Вслед за этой троицей подтянулись ещё несколько человек. Судя по внешности и одежде – эксперты. В разговор они не лезли, самый пожилой даже махнул рукой Анастасии – вполне дружески и, кажется, с узнаванием. Может, в институте ей курс читал.

– Простите, не могу, – упёрся я. В общем-то ничего мы не нашли, да и собранные Анастасией волоски и соскобы особой ценности не имели. Но когда это бывало, чтобы полицейский легко отдавал своё дело гэбэшникам! – У меня нет таких предписаний.

Владислав спорить не стал. Порылся в кармане пиджака, достал сложенный вчетверо лист бумаги, протянул мне.

Жутким канцелярским языком, который был надёжнее любых печатей, в бумаге от министерства внутренних дел сообщалось, что дело об убийстве профессора Томилина передаётся в государственную службу безопасности и всем сотрудникам органов внутренних дел предписывается оказывать полное содействие ГСБ. Впрочем, печати на документе тоже были. А подписан он был меньше часа назад.

– Выглядит настоящим, – сказал я, чтобы оставить за собой последнее слово. – Анастасия, нам придётся…

– Подождите, – внезапно сказал Михаил. – У меня тоже есть бумага.

Точно так же, как Владислав, он достал из пиджака сложенный лист. Владислав со скепсисом открыл его и начал читать. Выражение его лица изменилось.

– Согласен, – сказал Владислав. – У вас постановление министерства внутренних дел, визированное госбезопасностью, по которому вы ведёте дело на своё усмотрение. Это конфликт интересов… и юридический казус, поскольку моё предписание выдано позже.

Михаил кивнул.

– Поэтому единственное, что я могу предложить, – сказал Владислав, – это всем нам вместе проследовать в управление. Там и будем разбираться, кто прав, чьи бумаги в данный момент действительны, а чьи – нет. Не уверен, что разбирательство будет быстрым. Но два-три дня – и всё разъяснится.

Михаил протянул руку, забрал свою бумагу и сказал:

– Хорошо, вы меня убедили. Считайте, что никаких постановлений у меня не было. Мы покидаем место преступления. Но я прошу вас занести в рапорт мой протест.

– Официальный? – спросил Владислав.

– Как вам будет угодно, – сказал Михаил, помолчав мгновение, и я понял, что кваzи сдался.

– Не смею вас больше задерживать, – с улыбкой сказал безопасник. Протянул руку, потрепал Найда по голове. – А ты чего дёру дал, парень?

– Вы такие страшные, я испугался, – мрачно ответил Найд.

Владислав совершенно искренне рассмеялся.

– Верно, мы такие. Доброй ночи, господа и дамы. Не забудьте передать нам всё, что вы для нас собрали. Макаров, собери у коллег плоды их неурочной работы!

Уже возле самой машины я не выдержал. От резких слов, учитывая присутствующего Найда, сдержался. Но все-таки сказал:

– И ты так это спустишь, Михаил?

– Если не заметил – уже спустил, – ответил кваzи.

– Но ты мог все-таки попытаться…

Михаил очень натурально вздохнул:

– Чего ты хотел, Денис? Чтобы я тряс бумагами и корочками, поругался с человеческой госбезопасностью, но все-таки оставил при нас собранные улики? А потом мы помчались бы в какую-нибудь тайную лабораторию? И вот все отношения испорчены, коллеги Владислава висят у нас на хвосте, министра поднимают с кровати, он орёт в телефон на Даулетдинову, та берёт нас за шкирку… Ради чего? Ради бесполезных улик? Мы ничего не нашли. Верно, Анастасия?

– Верно, – поддержала его эксперт. – Я приключения люблю, но не дурацкие.

– Зачем по пустякам-то ссориться? – как-то очень взросло рассудил Найд.

Я поднял руки.

– Хорошо, хорошо, хорошо. Мы сдались.

– Мы не сдались, Денис, – сказал Михаил. – Мы узнали, что этим делом интересуются в самых высоких инстанциях. И убедились, что ничего не упустили при первом осмотре.

– Мальчики, хватит ссориться, – попросила Анастасия. – Вы меня до дома не подбросите? Я недалеко живу, в Марфино.

– Только Михаила с сыном вначале завезу, – сказал я. – И хоть в Марфино, хоть в Митино… А вас на Переяславку, Михаил?

Кваzи удивлённо посмотрел на меня. Я ухмыльнулся и пояснил:

– Там служебные квартиры, сам когда-то жил. Садитесь.

Михаил сел рядом, Найд с Анастасией на заднее сиденье. Я вёл машину и слушал их разговор.

– Давай знакомиться, – предложила девушка. – Меня можешь звать просто Настя.

– Меня – Найд.

– Это, наверное, значит «найдёныш»?

Всё-таки удивительное поколение. Я бы постеснялся так в лоб спрашивать, тем более ребёнка. А Найд к вопросу отнёсся как к должному.

– Точно. Меня папа нашёл, когда был апокалипсис. Ну, тогда он мне папой не был, конечно.

– Понятно, – сказала Анастасия, словно человеческие дети, воспитанные разумными мертвецами, – самое обычное дело. – Так, значит, вы живёте в Питере?

– Зимой в Питере, а летом в деревне, в Репино.

Я покосился на Михаила. Тот сидел спокойно, бесстрастно слушая разговор.

– А там не страшно?

– А я один не хожу, – объяснил Найд. – У меня друзья есть, кваzи.

– Мальчишки? – Голос Анастасии дрогнул.

– Ну, мальчишки… и девчонки. Им на самом деле уже много лет, но они… ну…

– Понимаю, – мягко сказала Анастасия.

Я чуть сильнее, чем надо, нажал на тормоз, машина резко затормозила перед светофором. Сказал:

– Извините.

– Мне тоже очень жаль детей-кваzи, – сказал негромко Михаил. – Беда не в том, что они не развиваются физически, хотя это тоже печально. Но они, как и взрослые кваzи, односторонни. Как правило, им интересны только детские занятия. Игры. И это та вечность, к которой они приговорены.

– Никто не доказал, что вы будете существовать вечно, – заметил я.

– Конечно, Денис. Конечно. Но мёртвые не стареют.

– В этом доме? – спросил я, останавливаясь.

– Пятнадцатый, – кивнул Михаил. – Да, здесь. Спасибо, напарник. Найд!

– Сейчас! – отозвался Найд. Он что-то показывал Анастасии на планшете. – Вот наш клан. «Не-мёртвые», через дефис. Ты не думай, у нас там полно живых. Я, ещё один мальчишка из Калуги, дядька из Варшавы…

– Найд, я не очень люблю танковые сражения, – рассмеялась Анастасия. – Но спасибо…

– Да ты попробуй!

– Найд! – громче повторил Михаил. Открыл дверцу, выбрался из машины. Протянул мне руку.

Я молча пожал горячую ладонь.

Как бы там ни было, этот старый мёртвый полицейский спас человеческого ребёнка. И значит, он оставался моим коллегой. Даже в смерти.

Некоторое время мы ехали молча, потом Анастасия спросила:

– Вы с ним поладили?

– Нормально работает, – ответил я.

– Да я про другое, Денис. Все знают, что вы восставших не любите.

– Он – кваzи.

– Конечно, это совсем другое дело, – сказала Анастасия. То ли серьёзно, то ли с иронией. Не поймёшь их, молодых.

Жила Анастасия в старом, наверное, ещё при Советском Союзе построенном доме. Большой тихий двор, в беседке сидела компания молодёжи, слышался негромкий смех и разговоры.

Я остановил машину, заглушил мотор.

– Спасибо, Денис, – сказала Анастасия. – А то мой кот заждался.

– В смысле – животное? – уточнил я.

– Знаете, а вы мне иногда напоминаете кваzи, – сказала Анастасия, помолчав. – Да, домашнее животное, породы кошачьих. Я одна живу, мама и брат… они отдельно.

– Хорошо, когда кто-то есть, пусть даже отдельно, – сказал я. – Извини, хотел пошутить, а вышло глупо.

Анастасия улыбнулась.

– А хотите выпить чая?

Я подумал секунду и кивнул:

– Да. На самом деле – очень хочу. А вы тоже хотите?

– Давай на «ты»? – предложила Анастасия. Посмотрела мне в глаза. – Да, хочу. Давно уже.

Я открыл бардачок и достал термос. Открутил крышку, налил чай.

– Давай на «ты». Держи! Только стакан один куда-то затерялся, придётся по очереди.

– Нет, – сказала Анастасия дрогнувшим голосом. – Ты все-таки не кваzи. Ты какая-то особая порода, Денис Симонов.

Она открыла дверь и вышла из машины. Я посидел, глотая тёплый чай и глядя на дом. Вот зажегся свет – на пятом этаже.

– На работе я пью только чай, – сказал я вслух, завинтил термос обратно и завёл машину.

Не стоит ждать от жизни слишком многого. Тогда меньше придётся разочаровываться.

Глава третья

Актёр и Приют

Михаил стоял у внутреннего барьера и внимательно смотрел на тёмные башни Химок. Большинство домов давным-давно стояли с выбитыми окнами, потемневшие и облупившиеся. Но кое-где в рамах поблёскивали стекла. Я знал, что ночами там даже горит свет.

Барьер на МКАДе двойной. С внутренней стороны дороги и с внешней. Поначалу по МКАДу даже не ездили. Тогда он был ещё не именем собственным, а аббревиатурой. МКАД – Московская кольцевая автодорога.

Потом, когда всё более-менее устаканилось, движение по двум полосам всё-таки открыли. В основном для грузового транспорта, ну и по спецпропускам. Режиму безопасности это не мешало, наоборот. Я слыхал, что пару раз какие-то особо ловкие восставшие проникали за внешний барьер – и их с удовольствием размазывали по асфальту водители грузовиков.

Но последнее время на московский периметр никто не нападал. Поселения кваzи за МКАДом задерживали восставших и отводили в резервации. Впрочем, пулемётные гнезда на вышках, сооружённых на фундаментах старых надземных переходов через МКАД, остались. И пограничники с собаками – тоже.

Но сами барьеры, которые второпях сооружали из решёток и колючей проволоки, превращать в неприступные стены не стали. Не оказалось в этом нужды. Так что через двойные решетчатые заборы, между которыми лежали десять полос автодороги, прекрасно просматривалось Замкадье – обитель кваzи и восставших.

Ну и некоторых особо упёртых людей.

– Там, в Химках, большая община, – сказал я. – К примеру, в тех двух высотках, видишь? Начиная с пятого этажа – все жилые. У них и электричество от Москвы подведено. И по отдельным зданиям тоже есть общины. Живут как-то. От восставших отбиваются помаленьку, помощи не просят. Ну и там старая трасса на Питер и к аэропорту, хорошо, что рядом люди живут…

– Я знаю, – сказал Михаил. – Мы приглядываем за этой общиной. Восставшие чуют людей и идут к Химкам со всех сторон. Мы их перехватываем. Всем польза – восставшие попадают в резервации, нам меньше хлопот с поисками, Москве – меньше нападений.

– То есть вы ловите восставших на жителей Химок? Как на живца? – поразился я.

– Ну да. Мы за всеми человеческими общинами в провинции приглядываем и помогаем. По мере сил.

Я неохотно кивнул. Разумная политика, что спорить.

– Мне кажется, что сейчас эти барьеры работают в большей мере в обратную сторону, – предположил Михаил. – Не позволяют людям выходить наружу.

– Ну зачем же кому-то выходить из безопасного города? – деланно удивился я.

Михаил искоса посмотрел на меня, сказал:

– У людей разные интересы. Говорят, некоторые выходят из Москвы и устраивают сафари. Охотятся на восставших. Не слыхал?

– Доходили какие-то слухи, – кивнул я, глядя на Замкадье. – Ты же сам сказал, у людей разные интересы. Если человек хочет – он всегда найдёт способ удовлетворить своё хобби.

Михаил кивнул и продолжать не стал.

Я тоже сменил тему разговора:

– Нормально вчера устроились?

– Да, неплохо. Найд нашёл в квартире старый аквариум. Хочет завести рыбок… Денис, почему ты думаешь, что они поедут здесь?

– Он поедет через ленинградский пропускник, – сказал я, проигнорировав «они». – Вот увидишь.

– Но почему? Поездка в Питер на машине – хороший предлог, можно пристать к каравану, а потом съехать с дороги… но у Москвы десять выездов.

– Пойдём, – сказал я. – Вон машина, похожая на ориентировку…

Михаил ещё раз посмотрел на Замкадье. Пробормотал:

– Очень странно видеть всё это с другой стороны…

Мы спустились с насыпи к площадке перед пропускником, где как раз заканчивали формировать полуденный караван на Питер. По спецразрешению можно было выехать и в одиночку, но дураков в Москве мало. Все предпочитали выезжать группами – в восемь утра, в полдень, в шесть вечера. Четыре стареньких колесных БТР охраны, машина «скорой помощи» и две бронированные полицейские машины должны были сопровождать целую кавалькаду – полсотни фур и три десятка легковушек.

То, что между Москвой и Питером существовало автомобильное сообщение, объяснялось отчасти традицией, отчасти сохранившимися вдоль трассы человеческими поселениями (через большую часть, конечно, проходила железная дорога), а отчасти – человеческим упрямством. Никаким восставшим нас не запугать.

Сейчас все, готовящиеся к выезду, стояли на бетонированной площадке, когда-то бывшей парковкой огромного молла. Скучающие дежурные ходили между машинами, бегло оглядывая шины, проверяя, залит ли полный бак бензина.

– Вон тот белый седан «рено» на краю площадки, – сказал я.

– Да, номер сходится, – подтвердил Михаил.

Я с такого расстояния номера разглядеть не мог. Обидно, что у мёртвого зрение лучше, чем у меня.

Мы прошагали мимо дальнобойщиков, суровых ребят с табельными мачете на поясах, и подошли к старой «реношке». Дальнобойщики поглядывали на Михаила – неприязненно, но молча. Водитель «рено» курил, ожидая осмотра машины. Выглядел он совершенно спокойным, даже умиротворённым. Полноватый дядька лет сорока, с залысиной и рыхлым лицом.

– Альберт Ефремович! – позвал я.

Мужчина обернулся, посмотрел на меня. Кивнул. Он меня знал, и я его тоже. Спокойствие и умиротворённость покинули лицо мужчины, сменившись усталостью и безнадёжностью.

Нет, честное слово. Настолько разительная смена эмоций – только актёр мог бы и изобразить. Потом мужчина посмотрел на Михаила – и к его выражению лица добавилась ещё и тоска. Актёр!

Впрочем, Альберт Ефремович и был актёром МХАТа. Ведущим актёром.

– Далеко собрались? – спросил я.

Альберт Ефремович бросил и затоптал сигарету. Сказал досадливо:

– Эх, ну что вам не сидится, товарищ капитан? Неужто дел в городе мало?

– Альберт Ефремович… – сказал я укоризненно.

– В Питер, – безнадёжно, но упрямо сказал мужчина.

Я заглянул в машину. Нахмурился.

– А маму одну оставили? Она же хворала у вас последний год…

Альберт Ефремович вздохнул.

– Не надо, товарищ капитан.

– Симонов моя фамилия, – подсказал я. – Откройте багажник.

– Помню, что Симонов, – сказал мужчина. – Слушайте, а давайте как в старом телешоу? Я вам контрамарку на премьеру – а вы не открываете багажник?

– Альберт Ефремович… – сказал я. – Вы великий актёр. И человек хороший. Но сейчас вы поступаете неправильно.

И тут из его глаз покатились слёзы. Непритворные. Он подошёл к багажнику, открыл его.

Я заглянул внутрь. Там лежали одеяла – и под ними что-то слегка шевелилось.

– Лучше я, – внезапно сказал Михаил и потянулся к одеялам.

Но актёр его опередил. Наверное, ему было неприятно, что это сделает кто-то другой. Он резко наклонился и сдёрнул одеяло.

Старушку-мать Альберт Ефремович связал, очевидно, сразу после смерти. Связал очень крепко, по рукам и ногам.

Но восставшие, когда они чуют рядом человеческую плоть, проявляют удивительное упорство и находчивость.

У старушки и зубов-то почти не оставалось в её восемьдесят пять лет. Но она всё-таки перегрызла-пережевала крепкую верёвку. И стоило сыну сдёрнуть одеяло – одним рывком приподнялась, вцепилась ему в руку, тряся жиденькими седыми прядками волос, принялась грызть.

Актёр завопил. Он стоял, оцепенев, и кричал – а старушка с урчанием жевала его запястье.

Первым опомнился Михаил.

– Отпусти его, – сказал он. – Отпусти. Отпусти!

Я нащупал на поясе ножны, но доставать мачете не стал. Михаил склонился над старушкой и смотрел ей в глаза. Актёр кричал, не делая попыток вырваться. Со всех сторон к нам бежали люди – и дежурные с дубинками, и охрана, достающая пистолеты, и дальнобойщики с мачете…

Выбирать приходилось быстро. Я выхватил одной рукой пистолет, другой – корочки, которые поднял вверх. Выстрелил в воздух и крикнул:

– Всем стоять! Не приближаться! Полиция! Ситуация под контролем! Всем стоять!

– Отпусти! – громовым голосом сказал Михаил.

Старушка выпустила окровавленную руку Альберта Ефремовича и, издавая хнычущие звуки, улеглась обратно в багажник. Михаил достал из кармана пластиковые хомутики и быстро стянул ей руки. Потом всунул в рот пластиковый кляп и завязал шнурки-фиксаторы.

Восставшая ему не противилась. Они не всегда подчиняются кваzи, могут и взбунтоваться, но для этого их должно быть много.

Актёр рыдал, баюкая руку.

– Будьте мужчиной, – сказал я. – Ну укусила. Ничего страшного. Вы же знаете, что зараза так не передаётся. Точнее – она и без того во всех есть. Пока не помрёте – не восстанете.

– Я хотел её спасти… – прошептал актёр. – У нас дача… в Клинском районе…

– Знаю, – сказал я. – Потому вас тут и ждал. Что вы собирались делать?

– Жить, – безнадёжно сказал актёр. – Дожидаться… пока мама возвысится…

– Это может занять десятилетия, – мрачно сказал я. – А может, и не все возвышаются. Мы же не знаем до сих пор ни черта… Но дело не в этом, Альберт Ефремович. Имеется документально зафиксированная воля вашей матушки…

Нас уже окружили со всех сторон. Но Михаил захлопнул багажник, а его ледяное спокойствие остудило горячие головы… как и мой пистолет, наверное. Подошёл молодой парень, врач из «скорой». Косясь на багажник, открыл свой докторский чемоданчик и принялся обрабатывать актёру руку. Он, кажется, не узнал Альберта Ефремовича. Куда катится мир! Лучший Гамлет последнего десятилетия, ему в Лондоне рукоплескали, а королева-кваzи наградила рыцарским званием!

– Я не хочу, чтобы она уходила… насовсем… – прошептал актёр. Из него будто воздух выпустили, он весь как-то сдулся, даже ростом меньше стал. – Я так её люблю…

– Это её воля, – сказал я мягко. – Она хотела умереть по-христиански. Мы отвезём её в храм… там всё сделают. Всё, что положено.

– Вы тоже верующий, да? – с тоской спросил Альберт Ефремович. – Ну скажите мне тогда, что она права! Скажите, что так надо, что её ждёт жизнь вечная…

– Я неверующий, – ответил я. – И что кого ждёт – не мне судить. Но в моём завещании указана кремация.

– Знаете, а я вашего князя Мышкина люблю, – неожиданно сказал Михаил. – Больше всех других ролей. Критики Гамлета превозносят, Кутузова, Путина… А я восхищаюсь Мышкиным.

– Правда? – поразился актёр и посмотрел на Михаила с интересом. – Вы не врёте? Меня за эту роль только ленивый не ругал…

Доктор закончил перевязывать ему руку, рана была пустяковая, и отошёл. Видимо, на крепкой верёвке старушкины зубы окончательно затупились.

– Мы, кваzи, не врём, – мягко сказал Михаил. – Пойдёмте, Альберт Ефремович. Нам нужно будет составить вашу явку с повинной. Я думаю, что удастся отделаться штрафом за нарушение воли покойной. Нервный срыв, вы человек эмоциональный, тонкой душевной организации…

Приобняв актёра за плечи, он повёл того к нашей машине. Я остался караулить «рено» с восставшей в багажнике. Люди помаленьку расходились, только сержант-полицейский всё вертел в руках моё удостоверение и хмурился. Хотелось ему к чему-нибудь придраться…

Я присел на багажник, посмотрел на мелкие пятнышки крови на асфальте. Затёр их подошвой.

Надеюсь, Михаил догадается попросить контрамарку.

В магазине спортивных товаров не было бейсбольных бит. Зато там был ледоруб.

Восставшего я ударил по голове раз десять, хотя уже после второго удара он рухнул и разжал зубы. Ольга даже не стала дожидаться, пока восставший перестанет дёргаться на асфальте, открыла бутылку минералки и стала промывать рану. Кровь шла обильно, от газированной воды пенилась, и казалось, что её вытекло какое-то чудовищное количество.

У восставшего из расколотого черепа вылезли сероватые мозги и сочилась густая тёмная жидкость, на кровь не очень-то и похожая.

– Мне конец, – сказала Ольга. – Мне конец, Денис.

У неё даже голос не дрожал. Она отбросила бутылку, достала пузырёк перекиси и опрокинула над раной. Сказала:

– Надо было не снимать куртку. Надо было не снимать…

Восставший напал на нас совершенно неожиданно, едва мы вышли из магазина. Спрыгнул с балкона третьего этажа, судя по хрусту – сломав ноги, но до Ольги дотянулся. И сразу же впился ей в руку. Густая чёрная шевелюра, острая бородка – он изрядно походил на Троцкого, вот только курносый, совсем не еврейский нос мешал сходству. Если бы он не укусил Ольгу, я бы непременно отметил иронию судьбы, что привела этого человека к окончательной смерти от ледоруба…

– Оля, перестань, – сказал я. – Мы не знаем, как передаётся эта зараза. Помнишь того парня, на заправке? Он же явно был укушен, он врал, что это порез. И ничего, живой, только сволочь…

– Значит, не сразу, – ответила Ольга. – Значит, пройдёт какое-то время и я превращусь в монстра.

– Мы не знаем! – крикнул я ей в лицо. – Мы ничего не знаем! Мне лицо залило кровью того покойника! И на губы попало, да, попало! Если это был вирус в крови – я бы заразился!

– Может, он должен попасть в кровь? Как СПИД? Может, не сразу действует…

– Мы не знаем, Оля, – повторил я. – Мы ничего не знаем…

Тело на асфальте вздрогнуло. Чуть-чуть шевельнулось. Я отступил на шаг, посмотрел, и меня передёрнуло от омерзения – сероватые сгустки мозгов втягивались обратно в проломленный череп. Этого не могло быть, это противоречило всей человеческой физиологии, но мозги, будто черви, вползали обратно. Сломанная и неестественно выгнутая нога восставшего дёрнулась и медленно приняла вполне нормальное положение.

– Ты видишь? – спросил я.

– Он восстанавливается, – прошептала Ольга. – Эта тварь оживает!

Я вынул нож:

– Похоже, есть только один надёжный способ – отрезать голову.

– Давай я, – сказала Ольга.

– Мне тоже надо учиться, – покачал я головой. – Залей рану ещё чем-нибудь. Антисептиком посыпь. И перевяжи. А я с этим разберусь…

Ольга спорить не стала. Внимательно оглядела улицу (я заметил, что теперь она осматривает и балконы, и крыши). Сказала:

– Хорошо. А потом ты понесёшь сына. Если я… лучше, чтобы он был у тебя.

Мы обедали в пирожковой «Пир Пирата» в торговом центре на Третьем кольце. Пирожковая была заточена под семейный отдых, основными посетителями тут были родители с детьми, посмотревшие кино и решившие перекусить перед походом за продуктами. Обстановка была соответствующая – пиратская. И роспись на стенах, и лестницы-канаты под потолком, и нос старинного корабля, вылезающий из стены и вытянувший бушприт на ползала… Раскрашенный под капитана Джека Воробья аниматор развлекал несовершеннолетнюю публику. В общем – не то место, где полицейский дознаватель в форме и пожилой кваzи в старомодном костюме смотрятся завсегдатаями.

Скажу честно – мы скорее выглядели как аниматоры, готовящиеся сменить самого невезучего и самого обаятельного из пиратов.

Но тут были самые лучшие пирожки в Москве. И я, наплевав на условности, привёз сюда Михаила, когда тот предложил пообедать.

Обслуживали нас корректно. Москва, конечно, не Питер. И не толерантный Париж или Лондон, где кваzи – как грязи. Но и у нас с топорами за кваzи никто не гоняется.

Я заказал пирожки с мясом и горячий бульон. Михаил – картофельные и капустные пирожки, после чего поинтересовался:

– Там точно не будет животных белков?

– Жарим на растительном масле, – ответила жующая жвачку молоденькая «пиратка»-официантка с затейливым пирсингом на щеке: сотней, не меньше, крошечных светодиодов. Когда девушка говорила, светодиоды вспыхивали, рисуя абстрактные узоры. – Кваzи их любят.

– Бери-бери. Разве что червячок в капусте попадётся, – сказал я.

– Червячка я как-нибудь переживу, – ответил Михаил.

Официантка возмущённо посмотрела на меня:

– Нет у нас червячков в капусте.

Светодиоды на её щеке окрасились красным и запульсировали.

– Я шучу, – извинился я. – Шикарный пирсинг.

– Спасибо. – Она снова посмотрела на Михаила. Щека окрасилась зелёным и розовым. – Возьмите овощной взвар. Очень вкусно. Даже не вегетарианцы берут.

Михаил взял.

Сейчас мы съели по первому пирожку, Михаил одобрительно кивнул, я размышлял, будет ли уместно выпить пива. Решил, что всё-таки нет, но пообещал себе взять реванш вечером.

– Это хорошее место, да? – спросил Михаил, оглядывая зал. Дети галдели, родители ели. Большинство взрослых пили пиво. Оно тут очень неплохое.

– Для родителей с детьми – идеальное, если ты об этом, – сказал я.

– Спасибо. Да, я об этом. – Михаил помолчал, вращая пальцами стакан на столе. – Мне довольно трудно быть отцом живому ребёнку, Денис. Те вещи, которые вы, живые, понимаете интуитивно, мне приходится постигать логически.

– А у тебя своих не было? – спросил я.

– Был сын, была дочь, – коротко ответил Михаил, и я понял, что их уже нет. – Но очень давно. Мне и дедушкой-то быть поздно.

– Тебе в земле пора лежать, – очень невежливо сказал я.

– Ну да. Однако мир изменился… Так вот, спасибо. Мне порой трудно понять, что ребёнку хорошо, а что – нет… У тебя ведь был сын?

– Да. Погиб в самом начале…

– Соболезную.

Я кивнул. За его словами не могло быть настоящих чувств, и Михаил знал, что я это знаю, но он всё же счёл нужным это сказать…

– Ровесник Найда, – сказал я. – Был бы ровесник. Только он в Ольгу пошёл, в жену… совсем светленький. Ему и года не исполнилось… А зачем ты изображаешь из себя отца мальчику? Ты ведь его не любишь. Нет, я понимаю, ты его спас во время катастрофы. Но потом? Почему не передал в человеческую семью на усыновление?

Михаил ответил не сразу.

– Кто такой хороший полицейский, Денис?

Я пожал плечами.

– Ну я, например.

– А без шуток?

– Ну, есть основные принципы, – сказал я. – Защищать людей. Не брать взяток. Руки с мылом мыть перед едой.

Михаил кивнул:

– Тоже годится. Но основное – справедливость. Хороший полицейский не может предотвратить все преступления и исправить все ошибки. Но он должен добиваться того, чтобы справедливость восторжествовала. Хотя бы в том, что зависит от него.

– Допустим, – сказал я. – Ты хороший полицейский, надеюсь, что и я тоже. А при чём тут мальчик Найд?

– Справедливость заключается в том, – рассудительно, будто ребёнку, объяснил Михаил, – чтобы я был ему отцом. Насколько могу – хорошим отцом. И то, что я не могу по-настоящему его любить, ничего не меняет, поскольку я должен стремиться к справедливости.

Я посмотрел на него и покачал головой:

– Жаль, Михаил, что ты не человек. Мы бы могли подружиться.

– А мы и так уже подружились, – ответил кваzи.

Я засмеялся и глотнул бульона.

– Нет, извини. Ты мой напарник, так сложилось. Ты хороший полицейский, я хороший полицейский, и это накладывает свой отпечаток. Но мы не друзья и никогда ими не станем. Точно так же, как ты не можешь стать Найду настоящим отцом.

Михаил задумался.

– Это неправильно. Найд считает меня отцом. А ты можешь считать меня другом. В чём разница, если я веду себя как хороший отец и хороший друг?

Я почесал затылок, вздохнул.

– Блин, хороший вопрос, как бы тебе ответить…

Джек Воробей суетился у соседнего столика, пытаясь вовлечь толстого веснушчатого мальчишку в игру. Пацан не втягивался. Ему хотелось есть пирожки. Я взял со стола салфетку, аккуратно скомкал и запустил Джеку Воробью в затылок. Аниматор начал озираться в поисках агрессора. Толстяк, видевший моё движение, захихикал. Я заговорщицки подмигнул мальчишке, тот подмигнул мне. Джек Воробей, утратив к нему интерес, двинулся по залу, явно выслеживая напавшего на него шалопая.

– Это не было хорошим поступком, – укоризненно сказал Михаил.

Я промолчал.

– Твои действия должны были мне что-то продемонстрировать и привести к пониманию моей неполноценности, – продолжал Михаил задумчиво. – Я подумаю. Но ты всё равно не прав.

Я махнул рукой:

– Оставь, Михаил. Будем считать, что ты меня переспорил и победил. А Найда сюда приведи. На следующей неделе как раз начнутся девятые «Пираты», дети их обожают. Говорят, правда, что Джонни Депп там почти не играет, он как стал кваzи, так очень разборчив в ролях, в основном его компьютерный аватар. Но какая разница, если он ведёт себя точно так же, как настоящий?

Михаил жевал бутерброд, размышляя о чём-то. Потом спросил:

– Скажи, то, чем мы занимались всё утро, это и есть твоя основная работа?

– Это ещё самая интересная её часть, – признался я.

– Ты заслуживаешь большего, – сказал Михаил с укоризной. – Ты хороший полицейский.

– Ну, так если заслуживаю и если мы друзья – колись, – предложил я. – Зачем ты прибыл в Москву, что расследуешь на самом деле.

– Это всё очень сложно, – ответил Михаил.

– А ты как-нибудь простенько.

Михаил колебался. Кажется, он и впрямь был готов к какой-то откровенности.

И тут у меня заиграл телефон.

– Как я ненавижу сотовую связь! – воскликнул я, доставая трубку. – И начальство!

Только на вызов царицы у меня стояла старая песня «Наша служба и опасна, и трудна».

– Михаил рядом? – спросила она, не здороваясь.

– Да…

– Дуйте к храму, быстро!

– Какому храму? – не понял я.

– К большому! Где приют Лазаря Вифанийского!

Связь прервалась.

– По коням, – сказал я, вставая. – Пирожки дожуёшь по дороге.

– Что случилось? – спросил Михаил, вставая.

– Не знаю. Но какая-то гадость, нутром чую.

Всем традиционным религиям случившееся десять лет назад сильно подпортило карму. Трудно говорить про «чаю воскресения мёртвых», когда ожившие покойники ходят вокруг и пытаются тебя сожрать. Невозможно обещать гурий в раю, когда мёртвому хочется гурий сожрать. И с сансарой как-то неудобно получается, разве что признать наш мир миром голодных духов.

Но человек – существо гибкое, а вера его – ещё гибче.

Все приспособились. Так или иначе.

И с миром восставших и кваzи тоже стали взаимодействовать.

Так или иначе.

Под храмом Христа Спасителя, где когда-то были автостоянки, зал церковных соборов и трапезные залы, десять лет назад открылся огромный госпиталь. Поначалу там пытались лечить восставших. В том числе молитвами и святой водой, если уж честно. А потом… потом госпиталь превратился в приют Лазаря Вифанийского, где содержались и содержатся восставшие. Те, у кого остались родственники среди людей.

Родственники, желающие держать своих восставших поблизости, а не отдавать их кваzи.

И готовые за это платить. Или скажем деликатнее – делать пожертвования храму.

Сейчас там было, наверное, тысячи полторы восставших. Опасное заведение, но оно уже стало частью городской традиции, да и церковь крепко за него держалась, как за визитную карточку своих добрых дел. Поэтому у приюта помимо врачей и санитаров была хорошая охрана (а также, по слухам, система экстренного затопления, способная за полторы минуты превратить храм в бассейн).

На полпути мы влипли в затор. На полноценную пробку он не тянул, но мы едва ползли. Я мрачно смотрел на велосипедистов, едущих по своим велодорожкам, и вспоминал, что раньше тут было четыре полосы для автомобилей, а не две. Очень хотелось достать из бардачка сирену, прилепить на крышу и рвануть, распугивая велосипедистов.

Но Даулетдинова сказала «быстро», а не «немедленно». Так что за такую инициативу я рисковал получить изрядный нагоняй.

Что же могло случиться в приюте?

Самое вероятное – восставшие вырвались на свободу. Но как это могло произойти? Там работают опытные смотрители.

Восставшие схватили кого-то? Ерунда, уж если схватили – так сразу растерзали, и весь вопрос в том, восстанет их обед из мёртвых или не сможет возродиться. Существовал определённый уровень повреждений тела, после которого человек не восставал. В первую очередь, конечно, должен был сохраниться мозг. Ну и тело хотя бы процентов на сорок-пятьдесят. Без сердца и лёгких восставали редко, хотя случалось всякое. Существовала даже инструкция о том, как отбиваться от восставших в безнадёжной ситуации: для того, чтобы восстать, и для того, чтобы не восстать… Для желающих продлить земное существование советы сводились к тому, что надо как можно быстрее умереть от потери крови, подставляя нападающим для укусов крупные артерии. Мёртвых восставшие уже не глодали, почти мгновенно утрачивали к ним интерес.

Так что же тогда произошло?

Район вокруг храма был уже оцеплен. Чтобы не вступать в пререкания, я бросил машину на набережной, и мы, достав удостоверения, прошли сквозь оцепление.

У самого храма нас остановила вторая цепь – и тут уже пришлось пререкаться. Мы были не в тех чинах и не из этого района, моя должность дознавателя никого не впечатлила. Но здесь сработала бумажка с печатями, которую достал Михаил.

И у самого храма мы наконец-то увидели знакомые лица.

Как ни странно, это был наш вчерашний собеседник, капитан Владислав Маркин. Ничего себе! Капитан ли он на самом деле, если командует на серьёзном происшествии такой толпой народа? А рядом с ним – наш эксперт, моя несложившаяся партнёрша по чаепитию, Анастасия! Они о чём-то энергично спорили, точнее – спорила Анастасия, а Маркин качал головой и пытался её успокоить.

Судя по тому, что одета Анастасия была совершенно не по форме – блузка и шорты, явилась она не с работы. Я бы даже сказал, что она прибежала прямо из дома в домашней одежде, сменив тапочки на босоножки и даже не глянувшись в зеркало. Для женщины это несомненный подвиг.

Но какого кваzи она вообще здесь делает? Её работа – пробирки, скальпель и газоанализатор!

– Всё те же лица, – внезапно сказал кто-то, хватая меня за локоть. – Хорошо хоть ребёнка не притащили. Что вы здесь делаете?

Это был пожилой гэбэшник, которого я вчера счёл экспертом вроде Анастасии. Сегодня я уже не был в этом так уверен – на мужчине был бронежилет, а за спиной – короткоствольный дробовик.

– А вы-то? – высвобождая руку, спросил я. – А она-то?

– Она-то понятно, – туманно ответил гэбэшник. – Но вы зачем явились?

– Что происходит? – спросил Михаил.

Поколебавшись, гэбэшник кивнул:

– Идите к шефу. Пусть он объясняет.

Михаил сразу двинулся дальше, а я задержался на секунду, посмотрел гэбэшнику в глаза. Тот вздохнул и негромко сказал:

– Захват заложников.

В полном недоумении я двинулся следом за кваzи. Захват? Заложников? Бред! Восставшие не захватывают людей в заложники. Восставшие нас жрут!

При нашем приближении и Анастасия, и Владислав замолчали. Капитан возвёл глаза к небу и даже развёл руками. Анастасия понурилась и отвела взгляд.

– Доброе утро, капитан Маркин, – сказал Михаил. – Что происходит?

– Всем хотелось бы знать, – ответил капитан. – Но это закрытая информация.

– Слушайте, Маркин. – Я оттеснил Михаила. – Здесь захват заложников, понимаю, это ваша прерогатива. Но, черт возьми, как?

– Откуда вы знаете? – резко спросил капитан.

– Птичка на хвосте принесла.

– Я этой птичке клюв начищу, – выругался Маркин. – Да, это наш вопрос, покиньте зону оцепления. Не заставляйте выводить вас силой.

– Это Виктория! – выкрикнула Анастасия. – Это Виктория, Михаил! Она захватила заложников!

– Кваzи захватила людей в заложники? – судя по всему, Михаил был шокирован.

– Восставших! – резко сказал Маркин. – Ваша психованная беглая кваzи напала на приют. Она освободила восставших, а людей выпустила.

– Всех? – уточнил я.

– Да, всех, – мрачно сказал Маркин.

– Ну так всё решается очень просто, – обрадовался я. – Про систему затопления не врут? Или ядовитый газ, разъедающий мёртвую плоть?

Анастасия почему-то посмотрела на меня очень недобрым взглядом. Михаил вздохнул и ответил вместо Маркина:

– Врут, конечно. Там не затопление и не газ. Там магнетроны. Весь приют – одна огромная микроволновка.

Я обалдел. Никогда не подозревал, что церковь настолько идёт в ногу со временем. Магнетроны! Ёшкин кот!

– Да не верю! – воскликнул я невольно.

– Это из старых военных запасов, – холодно сказал Михаил. – Разрабатывали какое-то оружие на страх супостатам. В боевых условиях против живой и мёртвой силы оказалось не очень эффективно, это больше рассчитано на технику. Но кто-то додумался использовать как системы безопасности в институтах, изучающих восставших, и к… – Он неприязненно посмотрел на Маркина и не закончил фразу. С тем же осуждением в голосе добавил: – Конечно, церковь тоже для своей лечебницы выпросила.

– Церковь ничего не выпрашивает, Михаил, – мягко поправили его. – Церковь просит.

Поп подошёл неслышно, будто опытный спецназовец. Да он такое впечатление и производил – немолодой, но очень крепкий, без свойственной попам полноты.

Одет он был в рясу неожиданно белого цвета. Я как-то привык к тому, что наши попы ходят в чёрном. Хотя у них вроде есть какое-то белое духовенство и какое-то чёрное… может, в этом дело.

– Включайте свои магнетроны, отче, – как можно вежливее сказал я. – И пусть Господь упокоит несчастных. Он их уж заждался, полагаю.

Священник мягко улыбнулся, будто я был ребёнком, сморозившим чушь.

– Ваше Высокопреподобие, – сказал Маркин, – извините, их сейчас уведут…

– Не надо, Слава, – сказал поп.

Ух ты! Да они знакомы, похоже!

– Протоиерей Пётр Меленков? – спросил неожиданно Михаил. – Руководитель седьмой канцелярии?

– Бедренец Михаил Иванович? Особый инспектор Представителя? – тепло спросил поп.

Я почувствовал себя лишним.

И поэтому немедленно вклинился в разговор:

– Простите, что вмешиваюсь. Я, конечно, простой полицай, в высоких материях не силён. Но с каких пор кваzи могут шантажировать людей, взяв в заложники восставших?

Михаил, Пётр, Владислав и Анастасия молча уставились на меня.

Почему-то мне стало неудобно.

– Я имею в виду, что не станет же она их убивать, – сказал я. – Кваzи относятся к восставшим как к детям. Это всем известно!

– Есть люди, которых ничуть не смутит необходимость убить ребёнка, – сухо ответил Владислав.

– Ладно, допустим, – неохотно сказал я. – Эта Виктория – совершенно психованная… даже для кваzи. Извините, Михаил. Допустим. Но мы не ведём переговоров с террористами. Кваzи – так кваzи, восставшие – так восставшие. Почему спецназ не начинает… э…

– Не начинает что? – ласково спросил Протоиерей. – Освобождение заложников?

– Да, глупость сморозил, – честно признал я.

И впрямь. Как освобождать полторы тысячи восставших, мечтающих сожрать своих освободителей? Они и сами по себе смертельно опасны, это ведь не новенькие, неуклюжие восставшие, эти просидели в заточении десяток лет, они быстры и неутомимы, их очень трудно убить. А уж когда их направляет воля кваzи, то отправлять в подвалы храма спецназ – это только кормить восставших.

– Тогда уж простите, но вот вам мнение простого полицейского, – сказал я. – Включайте магнетроны. Пока эта сволочь не бросила восставших на штурм. Это чахлое оцепление, – я демонстративно огляделся, – полторы тысячи хорошо выдержанных восставших не удержит. Вы даже огнемёты не подтянули, даже танки! Мы рискуем получить вспышку в центре Москвы. Вспышку первой категории!

Я понимал, почему вокруг нет бронемашин и сотен солдат. Паника в центре Москвы – это не шутка. Я только ждал, когда они начнут возражать и объяснять, в чём я не прав. А они почему-то молчали. Все. И поп в белой рясе, и наглый госбезопасник, и кваzи. Только Анастасия почему-то всхлипнула.

– Он прав, – неожиданно сказал Михаил. – К моему глубокому сожалению – он прав. Включайте свои магнетроны, Ваше Высокопреподобие.

Лицо Петра исказилось как от боли. Он покачал головой.

– Полторы тысячи душ…

– Когда вы вывели танки своей бригады на МКАД, вы не колебались, полковник Меленков, – сказал Михаил. – Вы убили сотни тысяч восставших и десятки тысяч людей. Но спасли миллионы живых людей.

Вот тут я понял, кто передо мной, сглотнул и подавил желание вытянуться по стойке «смирно».

Протоиерей покачал головой:

– Полковника Меленкова давно уже нет.

– Но вам придётся его позвать, Ваше Высокопреподобие, – сказал Михаил. – Простите, но это решение принять можете только вы. Я, со стороны кваzи, готов засвидетельствовать, что это был единственный возможный выход.

– Толик, – сказала вдруг Анастасия. – Моего младшего брата зовут Толик. Ему десять лет. Он… он там. Мама там. И он там. Когда… если он превратится в кваzи, он все равно останется ребёнком. Навсегда.

Она посмотрела на меня, глаза её были сухими.

– Наверное, Денис прав. Наверное, другого выхода нет.

Вот почему она примчалась к храму. Вот что значили её вчерашние слова про мать и брата, которые «отдельно».

– Вы слышали их мнение, – с каким-то облегчением произнёс Владислав. – Ваше Высокопреподобие, я к нему присоединяюсь.

Я посмотрел на бывшего полковника, чьим именем собирались назвать площадь в центре Москвы, но потом так и не назвали – говорят, по его настоятельной просьбе, человека, которого прочили в президенты, но который внезапно исчез отовсюду. И увидел в его глазах растерянность и страх.

Он боялся. Боялся второй раз совершить то, что однажды уже сделал. Убить полторы тысячи уже мёртвых… лишив их шанса однажды обрести разум и вернуться пусть к искажённой, уродливой, но всё же жизни…

Как в нём все это сочеталось?

Военное прошлое. Уход в религию. Церковная карьера.

И чем же он так нагрешил, что ему вдруг послано такое испытание?

А ещё говорят, что Бог каждому посылает лишь тот крест, который тот может вынести…

– Михаил, ты можешь нейтрализовать влияние Виктории на восставших? – спросил я.

– Мне для этого необходимо оказаться рядом, – ответил он.

– А на расстоянии?

– На расстоянии я смогу сдержать одного-двух… Если она бросит против меня хотя бы десяток – восставшие меня растерзают.

– Она на главном посту охраны, там всё просматривается с камер, – сказал Пётр. Но в голосе его послышалась надежда. – Электропитание автономное, хватит на трое суток.

– Совсем нет возможности подобраться поближе? – очень по-деловому спросил Михаил.

– Можно что-то придумать. Инспектор Бедренец, не стоит ли позвать ещё кваzи?

– Не все кваzи одинаково эффективны в управлении восставшими. У вас ведь были кваzи в персонале?

– Трое, – кивнул Протоиерей.

– Они умели управляться с восставшими. Но они не справились. Нет, Михаил, не будем плодить сущности сверх необходимого.

– Одному тебе всё равно не справиться, – сказал я.

– А я и не сомневался, что ты пойдёшь, – ответил Михаил. – Владислав, вы поможете нам с оружием и бронежилетами?

Владислав кивнул. Сказал, сморщившись:

– Но своих людей не дам. У меня прямой запрет на вход в здание…

– Ваших людей не надо, – сказала Анастасия. – Я пойду с ними.

Она обвела нас дерзким взглядом, будто ожидая споров. Но никто не спорил. Владислав только окинул её придирчивым взглядом, будто оценивал требуемый размер бронежилета.

– Ваше… э… высокопреосвященство… – начал я.

– Высокопреподобие, – поправил Пётр. Его лицо расслабилось, стало спокойным и собранным. – Да, конечно. Я пойду с вами, вам нужен проводник. Всё, что можно сделать снаружи, сделает мой помощник.

Хорошо выдержанный восставший – это не полуобглоданный труп, обретший способность двигаться и желание жрать живую плоть. Все съеденные и повреждённые части тела со временем регенерируют. Половину тела восставшие регенерируют за два-три года, если их, конечно, кормить. Это уже не прежняя плоть, она бледно-сероватая, но в принципе и у людей бывает такой цвет кожи. В их жилах медленно течёт густая псевдокровь, в которой нет эритроцитов, но которая прекрасно переносит кислород. В капилляры эта мерзость протиснуться не может, но восставших это не смущает. Если пищи нет – они впадают в летаргическое забытьё, в котором могут находиться годами. Уморить голодом, насколько я знаю, за десять лет так никого и не удалось. Обычно восставшие двигаются медленно, даже не очень координированно, но когда чуют пищу – обретают стремительность движений.

В общем-то они не многим отличаются от кваzи. Тоже сильны и выносливы. Только разума нет и не вегетарианцы.

Я застегнул бронежилет, поднял и закрепил твёрдый кевларовый воротник. Зарядил дробовик.

Снарядились мы все одинаково. Для противостояния восставшим никто не придумал ничего лучшего, чем многозарядный дробовик с крупной дробью, пистолеты с тупоконечными пулями, имеющими высокий останавливающий эффект, и мачете – как последний довод. Автоматы, гранаты – это всё от лукавого. Огнемёт эффективнее, конечно, но восставшие боли не чувствуют и могут долго сражаться, сгорая заживо.

Команда, конечно, у нас собралась удивительная. Протоиерей, кваzи, полицейский офицер и девушка-эксперт.

– Если бы мы были в компьютерной игре, – сказал я, – то вы могли бы немножко колдовать, Ваше Высокопреподобие.

Протоиерей проверил магазин в дробовике и сухо сказал:

– В компьютерных играх колдуют маги, а священники исцеляют и призывают божественную силу. Насчёт исцеления я вам ничего не гарантирую, а молюсь с утра и так непрестанно.

Признаюсь – я не нашёлся что ответить.

Мы стояли в бойлерной, расположенной где-то на границе между помещениями собственно храма Христа Спасителя и подземными помещениями приюта. Шумела вода в трубах, щелкали какие-то реле. Десяток молчаливых полицейских, караулящих здесь, прятали глаза. Они останутся в относительной безопасности, а мы пойдём навстречу полутора тысячам голодных восставших.

– Эта дверь ведёт в нижнюю бойлерную, а оттуда – в помывочную, – сказал Протоиерей, указывая на крепкую железную дверь, запертую изнутри на замок и внушительный засов. – В помывочной нет видеокамер, нас заметят не сразу.

– Почему нет? – удивился Михаил.

– Настояло общество защиты прав восставших, – объяснил Протоиерей. – Среди пациентов ведь есть несовершеннолетние.

– О Господи, – вздохнул я.

– Если вас утешит, я тоже считаю это глупостью, – ответил Пётр. – Но в данный момент это нам на руку. После помывочного зала мы выйдем в пятое отделение, пройдём мимо палат… – говоря, он водил пальцем по разложенной на шатком пластиковом столике схеме. – Потом лаборатория микробиологии, кухня…

– Кухня? – Меня охватил нервный смех.

– Так её называют. Потом коридор, комнаты персонала и главный пост охраны.

– Скажите, а чего требует Виктория? – поинтересовался Михаил. – То, что она отпустила людей, – обнадёживающий признак. Быть может, если мы пойдём на её условия…

– Она требует вертолёт с заложниками, которым обещает сохранить жизнь и позволить выпрыгнуть с парашютом, личные вещи покойного мужа и три миллиона рублей.

Я присвистнул и покрутил пальцем у виска.

– Да, любопытно, – сказал Михаил задумчиво. – Возможно, у нас тоже бывают психические расстройства. Значит, три миллиона рублей…

– Что-то тут не то, – сказал я. – Идиотское требование в ряду вполне разумных… отвлекает внимание от того, что ей действительно нужно?

– Проще всего будет спросить у неё самой, – сказал Протоиерей. – Идёмте, братья и сёстры.

Михаил двинулся вперёд – и мы не стали с ним спорить.

За железной дверью был короткий коридор. За ним – гулкая железная лестница, ведущая на четыре пролёта вниз. Там – ещё одна дверь.

– С Божьей помощью начнём… – сказал Протоиерей.

Михаил провёл по кодовому замку ключ-картой (нам всем выдали по экземпляру). Замок мигнул зелёным, заблокировать допуск Виктория то ли не смогла, то ли не сочла нужным. Я понадеялся, что не смогла. Потом Михаил осторожно открыл дверь, и мы вошли в ещё одно помещение с трубами и котлами, уменьшенную копию верхней бойлерной.

Здесь тоже никого не было. Негромко, успокаивающе гудела автоматика.

– Восьмой этаж, полёт нормальный, – сказал я. Протоиерей укоризненно посмотрел на меня. Я заметил, что дробовик он держит уверенно, так, будто готов в любую секунду палить. Видимо, все те переживания, которые делали для него невозможным хладнокровное убийство не способных сопротивляться восставших, ничуть не мешали схватке с монстрами лицом к лицу.

Ещё одна дверь, совсем уж коротенький коридор, скорее – тамбур, и мы оказались в помывочном зале.

К счастью, тут тоже никого не было. Ни моющихся, ни сохнущих, ни взрослых восставших, ни несовершеннолетних.

Но картина была ещё та!

Я, конечно, никогда здесь не был. И не представлял, как осуществляется массовая помывка агрессивных созданий в таких заведениях.

Оказалось – очень механизированно.

Небольшой зал. Воздух был влажным и тёплым. Под потолком шла круговая рельса с цепной передачей, волочащей по рельсе торчащие вниз металлические штыри. Сейчас она была выключена, но я живо представил, как всё это лязгает в процессе работы. На штырях крепились металлические ошейники, сейчас расстёгнутые. Пол был решётчатый. В разных местах зала торчали трубы с душевыми лейками и форсунками.

Вот здесь, вероятно, начиналось движение – кто-то, скорее всего – кваzи, пристёгивал к штырям десяток восставших. Отходил в сторону. Цепи с грохотом тащили штыри, пристёгнутые к ним восставшие волей-неволей шагали под струями воды, бьющими со всех сторон… Тут вот, похоже, их поливало из щели в потолке мыльной водой или пеной… Тут снова прополаскивало… А тут они шли мимо широких вентиляционных решёток, из которых дул горячий воздух. Пять минут – и цикл помывки завершён. В час можно вымыть полсотни восставших, за день полтысячи, за три дня – весь контингент.

Ну, в реальности, конечно, всё шло медленнее. Вряд ли их мыли чаще, чем раз в неделю.

С этим ужасающим технологизмом совершенно не сочеталась роспись стен – грубоватая, сделанная потускневшими от горячей воды красками, но периодически обновляемая (часть картин была совсем блёклая, часть новенькая, яркая). Изображены были умиротворяющие пейзажи. Леса, поля, реки, море… Ни одного человека или животного. Неужели это как-то работает, успокаивает восставших?

– Я думал, тут всюду кресты и иконы, – не удержался я.

– Пробовали, не помогает, – с каким-то отчаянным весельем ответил Протоиерей. – Денис, я понимаю, что вы ёрничаете от нервов. Расслабьтесь, вам не обязательно верить в Бога и не обязательно демонстрировать мне своё неверие.

– А вы-то в Бога верите, господин полковник? – спросил я. – После всего, что случилось в мире?

– Не важно, верю ли я в Бога, – ответил Пётр. – Важно, чтобы Он верил в меня.

– Бедные, бедные… – прошептала Анастасия, озираясь. Но совсем тихо, кажется, никто, кроме меня, стоящего рядом, её не услышал.

Я ничего не сказал. Я понимал, что она представляет свою мать и своего брата, прикованных к этой железной грохочущей хрени и идущих под струями воды, словно машина в автомойке.

Из помывочной мы вышли в длинный ободранный коридор. Настолько запущенный и ободранный, что Протоиерей виновато сказал:

– Содержание приюта стоит огромных денег.

– Я знаю, я плачу за брата и маму, – резко ответила Анастасия.

– Оплачивают лишь треть пациентов. А они после мытья возбуждённые, царапают стены…

Царапины были глубокими. Сквозь всю штукатурку, до бетона.

Может быть, польза мытья преувеличена?

Ещё одна дверь послушно открылась перед Михаилом. Мы уже как-то слегка расслабились от тишины и отсутствия противника – и первый попавшийся нам восставший заставил вздрогнуть.

Это была девочка лет четырнадцати. Когда была живой, то была очень хорошенькой. Но сейчас коротко остриженные волосы и бледная кожа делали её внешность жуткой.

Что вполне отвечало поведению.

С урчанием и клацаньем зубов девочка побежала к нам по длинному коридору, в котором до этого бесцельно слонялась. С обеих сторон коридора были стальные двери, сейчас открытые. Но, похоже, больше тут никого не было, девочка неслась на нас одна.

И было это так нелепо и ужасно, что мы замерли, глядя на её приближение.

– Стоять! – сказал Михаил, выставив вперёд руку. – Стоять!

Девочка начала тормозить. Её утробное урчание и стук зубов сменились тихим поскуливанием.

– Стоять! – повторил Михаил.

Девочка встала, покачиваясь. На ней были пижамные штаны и рваная рубашка. Обувь, похоже, восставшим не полагалась.

– Сядь! – сказал Михаил.

Девочка взвизгнула, будто от боли, и села на бетонный пол.

– Она очень сильная, – сказал Михаил, и я понял, что речь не о несчастной маленькой восставшей. – Как же я не почувствовал сразу…

Он наклонился над девочкой и стянул ей руки и ноги пластиковыми хомутиками. Положил на пол, провёл ладонью по коротко стриженным волосам.

– Лежи. Не шевелись. Спи.

Уснула она или нет – не знаю. Но лежала тихо, даже когда мы проходили мимо.

– Тут где-то уже есть камера наблюдения, – печально сказал Пётр. – Боюсь, нас заметили… Виктории необходимо лично отдавать восставшим приказы?

Михаил покачал головой:

– Нет. Словесное проговаривание лишь помогает более чётко оформить мысленный приказ.

– Так вы всё-таки телепаты! – торжествующе сказала Анастасия. – Вы же отрицаете это!

– Мы не телепаты, – запротестовал Михаил. – Мы не читаем мысли. Мы можем управлять восставшими, но все – в разной мере. И мы не знаем, как это работает. Может быть, феромоны.

– А может быть, фермионы, – невесело пошутила Анастасия. Оглянулась на девочку. – Батюшка, а всё-таки дырявые одежонки – нехорошо.

– Они рвут любую одежду за неделю, – ответил Пётр. И тут же вздохнул: – Прости, девочка. Но мы и впрямь не так богаты, как думают в народе.

– Приближаются, – внезапно сказал Михаил. – Я чувствую… – Он вдруг снял с плеча дробовик. Помедлил секунду и добавил: – Если их больше пяти… нет, больше четырёх… стреляйте.

Их было два десятка.

Два десятка восставших вынеслись из дверей лаборатории микробиологии. Я увидел их и порадовался только одному – что среди них не было детей.

А потом мы начали стрелять.

Даже Михаил не пытался воздействовать на восставших своими феромонами или фермионами. Пожалуй, единственное, чем от нас всех сейчас воняло, – это страхом.

Восставшие были сильными, крепкими и, похоже, недавно хорошо отобедавшими. Часть неслась на нас скачками на четвереньках, часть бежала – хорошо так, по-спортивному. А двое перемещались прыжками от стены к стене под самым потолком.

Никогда не думал, что это возможно.

В прыгунов по стенам я даже не стал целиться: увидел, что по ним работают Пётр и Михаил. Я принялся палить вдоль коридора, в основную массу восставших. С секундным запозданием принялась стрелять и Анастасия. Кажется, она вначале искала в толпе знакомые лица.

Дробь не убивала восставших, боли и страха они не чувствовали. Но попадания нарушали в мёртвых телах что-то заменяющее им жизнь. Одному восставшему кучно пришедшимся зарядом дроби разнесло всё лицо – и он закрутился на месте, слепо молотя руками и сбивая соседей. Другому выстрелом перебило колено, он упал и пополз. Остальные замедлили свой бег.

Пётр тремя выстрелами начисто разнёс одному из прыгунов голову. А вот это уже всё, окончательно и бесповоротно. Тело какое-то время будет существовать, может быть, даже пытаться ползать, а потом окончательно сдохнет.

Михаил всадил в своего прыгуна уже четыре заряда дроби. Но так и не добил – голова была цела, ноги и руки действовали, он приблизился совсем уж опасно близко.

Я выхватил мачете и, когда тот прыгнул уже не от стены к стене, а на нас, ударил его по голове. Странно, но хотя я и Пётр были ближе, но восставший прыгал на Михаила. На кваzи, который не являлся для него пищей, а был хозяином!

Разнести восставшему череп – не проще, чем человеку. Но я бил от души, а к моему удару добавилась сила его прыжка. Восставшему развалило голову напополам, от макушки к шее. Он рухнул к моим ногам, забился в агонии, скребя руками пол. Я ещё раз ударил мачете, теперь – по шее. Голову пинком отправил в наседающих восставших – один из них ловко поймал её, остановился, не то осматривая, не то обнюхивая. Увы, этот деликатес его не заинтересовал. Я воткнул мачете в затихающее тело под ногами и снова взялся за дробовик.

Восставшие были совсем уже близко. Их остался десяток.

Двумя последними патронами я удачно уложил двоих – одному снёс голову, другого остановила дыра в животе, даже для восставшего это было слишком сильное повреждение.

Рядом грянуло ещё несколько выстрелов, и нападавших осталось пятеро. Времени менять магазины не было – Пётр принялся стрелять из пистолета, несколько раз выстрелила и Анастасия. Я вынул из тела под ногами мачете и изготовился к рукопашной.

– Стоять!

Михаил чуть вышел вперёд.

– Стоять! Сесть! Сесть!

Оставшиеся на ногах восставшие, поскуливая, уселись. Те, кто был ранен, тоже попытались сесть.

– Ко мне! Всем идти ко мне! – Михаил, как гамельнский крысолов, зашёл в одну из пустовавших камер (всё-таки называть эти бетонные каморки палатами я не мог). – Ко мне!

Восставшие смирились.

Кто-то шёл, кто-то полз, кто-то дёргался, пытаясь выполнить приказ. Михаил загнал всех восставших в камеру, несколько самых израненных затащил туда же за руки и за ноги. Потом закрыл стальную дверь. У неё был электронный замок, но снаружи имелся и простой засов. Его Михаил и задвинул.

Только после этого я понял, что так и стою с мачете наизготовку. Вытер его о грязную пижаму убитого мной восставшего. Без головы, неподвижный, тот казался жалким и несчастным. Я вдруг осознал, что совершенно не запомнил его лица. Мужчина? Да, вроде бы мужчина. А вот какого возраста, какой национальности, какой внешности – ничего не отложилось в сознании. Он с равным успехом мог быть молодым негром или пожилым белым.

Впрочем, будем честными до конца, это могла быть и женщина-кореянка средних лет.

Ничего не запомнилось.

– В какой-то момент давление на них ослабло, – сказал Михаил, поворачиваясь к нам. – Иначе бы я не остановил последних.

Я подумал, что если бы последние восставшие не остановились, нас бы ждала жестокая рукопашная. А учитывая, что раненые потихоньку подтягивались к нам – наши перспективы были очень туманны.

– Идёмте, – сказал Пётр.

Мы осторожно приблизились к двери, откуда вырвалась толпа восставших. Микробиологическая лаборатория? Я представил, что там творится. Слон в посудной лавке – и тот оставит меньше разрушений, чем два десятка восставших…

Но, к моему удивлению, в лаборатории царил идеальный порядок.

Белые стены, стеклянные шкафы, рабочие места с кучей хрупкого лабораторного стекла, безумное количество каких-то устройств – сложных, компьютеризированных, выглядящих как антураж фантастического фильма.

– Ну ничего себе, – сказала Анастасия, озираясь. – Вы тут неплохо всё обустроили, Ваше Высокопреподобие. Кажется, я понимаю, на что шли мои деньги.

Пётр опустил глаза. Для немолодого человека с его биографией это было равносильно тому, что он покраснел.

– Вы решили всё-таки полагаться в большей части на науку, а не на веру? – продолжала Анастасия.

– Вера и наука друг другу не противоречат, – ответил Пётр. – Да и что тут такого…

– Ну да, ну да, – саркастически сказала Анастасия. – Электронный микроскоп, масс-спектрометр, биореакторы, термостаты, дилюторы, системы термодесорбции… Да у нас в университете хуже было…

Она вдруг подошла к какому-то прибору, посмотрела на дисплей. С удивлением сказала:

– А ведь тут работали. Пять минут назад ещё работали.

– Все эти дурацкие требования вертолёта, заложников, денег – это для отвлечения внимания, – неожиданно сказал Михаил. – Мы дураки. Ей нужен был не приют и не заложники. Ей нужна была хорошая лаборатория, где она могла бы что-то делать несколько часов, а потом уйти…

– Как – уйти? – спросил я.

– А как бы уходил ты? – ответил Михаил вопросом.

– Она выпустит всю толпу, – сказал я не задумываясь. – Погонит их наружу. И в панике – уйдёт. Без всякого вертолёта.

– Где бы она ни была – всё управляется с поста охраны, – сказал Пётр. – Теряем время!

И мы бросились за ним.

Дальше всё было как в тумане. Мы пробежали через «кухню» – правильнее, впрочем, было бы назвать это помещение курятником или виварием. Там, в клетках, нервно кудахтали, ожидая своей незавидной судьбы, бройлерные цыплята и пищали крысы, в мутной воде аквариумов плавали сонные карпы. Одна клетка была поломана, крыс внутри не наблюдалось, зато пятна крови присутствовали. Воняло омерзительно, как в театре зверей, куда меня водили в детстве родители.

Надо же, рацион у восставших весьма разнообразный…

По помещениям охраны бродили двое восставших. Какие-то дезориентированные и медлительные. Наверняка Михаил мог их подчинить, но у нас не было времени.

Мы их расстреляли.

Не окончательно, впрочем. Через полгода восстановятся.

А потом мы ворвались в центральный пост охраны. К нашему удивлению, дверь не была закрыта, экраны наблюдения работали. Виктории, разумеется, тут не было.

Пётр замер перед стеной с экранами, изучая их. Впрочем, главное оказалось понятным с первого взгляда. Вся толпа восставших, все полторы тысячи (без той малости, что обезвредили мы), медленно двигалась по коридорам. Серая река, текущая к главному входу в приют.

– В толпе уйдёт, – сказал Михаил. – Когда они все повалят наружу… Пётр, отсюда можно включить вашу микроволновку?

– Да нет тут никаких магнетронов, – раздражённо сказал Протоиерей. – Это всё слухи и выдумки жёлтой прессы: затопление, ядовитый газ, магнетроны. Мы их не оспариваем, чтобы не волновать людей попусту.

– Сейчас восставшие попрут наружу, и люди будут реально взволнованы, – сказал Михаил.

– У входа, там тоже пост охраны… – Пётр помедлил. – Там есть возможность вручную включить аварийную изоляцию. Упадёт бетонная плита, заблокирует выход.

– Я пойду, – сказал Михаил.

– Ты не заметил, что восставшие бросались в первую очередь на тебя? – спросил Пётр.

– Заметил. Виктория дала им такую установку. Она понимала, что если придут её брать, то в группе помимо людей будут кваzи.

– В общем-то это хорошо, – неожиданно сказал Протоиерей. – Это её ошибка, а нам она даёт шанс. – Он помолчал и поправился: – Городу это даёт шанс.

– Мы все пойдём, – сказала Анастасия. Она не отрывала взгляда от экранов. Пыталась найти в шаркающей ногами, медленно идущей толпе своих родных?

– Всем не надо, – сказал Пётр. – Более чем достаточно двоих.

Он помедлил секунду, потом улыбнулся:

– Впрочем, чего это я… Достаточно и одного.

Наверное, это здорово, твёрдо знать, что впереди – жизнь вечная.

Или хотя бы в вечную жизнь верить.

Глава четвертая

Замкадье и Москва

Я закончил отчёт. Дважды перечитал написанное. Распечатал и переписал ещё раз. Нашёл три грамматические ошибки и четыре пунктуационные. В пунктуационных я не был уверен, но на всякий случай исправил и их. Потом распечатал текст ещё раз и расписался.

У Даулетдиновой был пунктик на почве грамотности. Она могла вернуть отчёт, нормальный хороший отчёт, исчирканный красной ручкой и с припиской «Вы нерусский или учились в девяностые?» Вот не зря говорят, что самые яростные поборники русского языка получаются из знающих его в совершенстве нерусских. И ведь даже не возразишь ничего, сама Даулетдинова язык учила в Махачкале, причём именно в девяностые.

Вот что ей стоило пойти не в полицию, а в педагогический институт? Была бы министром образования…

– Денис.

– Михаил? – со вздохом спросил я, поворачиваясь.

Кваzи, уже минут десять терпеливо дожидающийся, пока я освобожусь, посмотрел на часы. Часики у него были старые, механические. Если бы кваzи были способны на позёрство, то я бы решил, что это часть его образа, вместе с потёртыми костюмами и старомодными галстуками.

– Ты хочешь проветриться.

Я наморщил лоб.

– Погоди-ка. Мне показалось, что я не услышал в твоём предложении вопросительной интонации.

– Её там и не было. Я не спрашивал, я информировал.

– «Что, мама, замёрз? Нет, хочешь кушать», – со вздохом процитировал я древний анекдот.

Впрочем, возможность прикрыться кваzи с его особыми полномочиями от бумажной работы была слишком соблазнительна.

Я занёс отчёт царице (повезло, её в кабинете не было) и пошёл за Михаилом. Когда во время задания кто-то гибнет, то количество отчётности вырастает на порядок. Повезло, конечно, что погибший не был полицейским. Но зато он возглавлял церковное подразделение, занимавшееся восставшими, а это тянет как минимум на генеральский пост.

Даже в машине я старался не задавать вопросов, надеясь, что Михаил сам снизойдёт до объяснений. Старался, пока не понял, что мы едем к Склифу.

– Да ладно, – сказал я. – Только не говори мне, что Пётр выжил и в реанимации.

Михаил косо посмотрел на меня.

– Чёрный юмор, – согласился я. – Мне очень его жаль. Он вообще герой как-никак. Но работа такая, поневоле черствеешь и прикрываешься бронёй иронии от потери боевых товарищей.

– У вас двое погибших в отделении за десять лет, – сказал Михаил. – И то лишь один погиб от восставших. Не сваливай на восставших своё дурное воспитание.

– О Господи, – вздохнул я. – Ещё мне кваzи мораль не читали. Мне жаль Петра! Мне очень его жаль!

– Ты ведь не веришь в Бога, – сказал Михаил.

– Да. Нет. Не верю. Это фигура речи.

– А он всё-таки искренне верил, хотя я поначалу сомневался, – сказал Михаил.

– Он был в таких чинах, и ты сомневался? – поразился я.

– Ты бы знал, Денис, как много людей отстаивают и защищают то, во что на самом деле не верят.

Я пожал плечами. Переспорить кваzи – всё равно что переспорить кого-нибудь в интернете.

– Так зачем мы в Склиф? – спросил я.

– Мы не в Склиф, – наконец-то пояснил Михаил. – Там ближайшая вертолётная площадка, к тому же там подхватим врача, это удобно. Наши сообщили, что нашли группу людей под Вологдой. Похоже, движутся с северов, откуда-то из-под Архангельска. Надо их встретить, выяснить, кто и что. Для этого нужны кваzи и человек.

– Вертолёт ваш? – спросил я.

– Наш, – останавливая машину, сказал Михаил.

Впрочем, я это уже и сам понял. Никакой особой раскраски на древнем Ми-2 не было, но на наших вертолётах, даже лёгких, всегда было оружие. Хотя бы пулемёт в открытой двери.

Только кваzи позволяли себе повсюду передвигаться безоружными.

– А зачем там врач? – спросил я, когда мы пошли к вертолёту. При нашем появлении пилот включил двигатели, и винты дрогнули, начиная раскручиваться.

– Вдруг придётся эвакуировать раненых? – спросил Михаил. – Как я понимаю, они шли долго. Очень долго. И с боями.

У меня вдруг возникла неожиданная и нелепая мысль.

– Уж не хочешь ли ты сказать, – спросил я, – что они не имели контактов с цивилизацией со времён катастрофы?

– Хочу, – просто ответил Михаил.

Пятьсот километров – расстояние немалое, на пределе дальности для старичка Ми-2. Да и для любого другого вертолёта, если уж на то пошло.

Я осознал это где-то через полчаса после взлёта и спросил Михаила, перекрывая грохот моторов:

– А как обратно? Как обратно-то полетим?

– У колонны есть бензовозы, – ответил Михаил. – А если не поделятся горючкой, то нам подвезут из Вологды, там есть форпост. В крайнем случае будем добираться пешком.

Кажется, он не шутил. Уточнять я не стал – сосредоточился на пейзаже за окном.

Вертолёт летел над дикими землями, где обитали только восставшие. Дремали в сонном забытьи, бродили по полям и лесам, охотясь на мышей, кошек, одичавших собак и прочую живность. Впрочем, говорят, несмотря на восставших, в стране расплодилось множество зайцев, лис, волков. Восставшие оказались для них куда меньшим врагом, чем живые люди.

Временами мы пролетали над возделанными полями. Иногда они были безлюдны, иногда на них работали восставшие под присмотром кваzи. Конечно, ни о каком животноводстве речи идти не могло. Но простейшие работы по вспашке полей и уборке зерновых восставшие могли выполнять. Всё, что требовало интеллектуальных усилий, приходилось на долю кваzи, но в сельском труде хватает однообразной механической работы. Можно использовать трактор или культиватор. А можно – восставших, если вы способны ими управлять.

Неужели и впрямь эти люди десять лет не имели контактов с внешним миром? Отсиживались где-то в глухомани?

Нет, не могу поверить. Чушь собачья! Есть телевидение, остались спутники-ретрансляторы на орбитах. Вокруг крупных городов (Вологде не повезло, но многие-то города уцелели) работает мобильная связь.

Радио!

В конце концов – обычное радио существует! На всяких длинных-коротких волнах. К моменту катастрофы интернет его почти вытеснил, но потом в годы хаоса и паники оно возродилось и стало модным. Люди должны были слушать радио.

А самолёты? Конечно, их летает меньше. Но они летают, их видно!

Хотя… на Севере наверняка есть районы, над которыми воздушных трасс не пролегает. Север у нас такой, суровый. Там и восставшие-то чувствуют себя неуютно. Всю зиму лежат в летаргии в снегах, лишь когда потеплеет, начинают слоняться в поисках добычи.

Ладно, долетим – разберёмся.

Пилотировала вертолёт кваzи. Совсем ещё подросток, лет шестнадцати, наверное. Удивительно, что в таком юном возрасте она интересовалась не мальчиками и нарядами, а мечтала летать.

А вот врач был человек. Сутулый, с бородкой и залысиной, несмотря на молодость, в очках и с кожаным саквояжем – я подумал, что когда он состарится, то вполне сможет играть Айболита без грима. В начале полёта он сидел напряжённо, будто Айболит на спине орла, потом расслабился. Спросил меня:

– Это вы были в приюте, когда там восставшие вырвались?

– Мы, – признался я.

– С вами ещё священник был, погиб?

– Погиб, – кивнул я и подумал, что манера общения кваzи заразительна.

– Жалко человека, – сказал врач. – Окончательная смерть… без надежды возвыситься.

– А вы хотите после смерти возвыситься? – спросил я.

– Конечно, – хладнокровно ответил доктор.

– Вон, под нами толпы тех, кто десять лет бродит и остаётся без разума, – заметил я.

– Кому-то везёт, кому-то нет, – согласился доктор.

Петру, если исходить из этой точки зрения, не повезло. Он пробрался в комнату охраны, откуда смог заблокировать вход. Но выйти уже не успел. Восставшие и впрямь отвлеклись на Михаила, но то ли их было слишком много, то ли приказ Виктории уже ослаб – часть всё-таки бросилась на Петра. Немаленькая часть – несколько десятков.

Пробираясь к посту охраны, Пётр без колебаний застрелил несколько восставших. Но когда дверь была заблокирована, он отбросил оружие и не защищался. Его растерзали, а когда прибыли другие кваzи и общими усилиями восставших загнали по палатам, то Петру восставать уже было не из чего.

Но самое гнусное, с моей точки зрения, было то, что Викторию мы не поймали.

Она ушла через тот самый «никому не известный» ход в бойлерной, через который прошли мы. Выпустила на охранявших проход полицейских два десятка восставших – и в суматохе ушла.

Виктория наперёд рассчитала все наши действия и пропустила нас мимо себя, выжидая в маленькой кладовке при помывочной вместе со своими безропотными рабами. А потом ушла, когда мы доблестно сражались у лаборатории.

Не знаю, что думал по этому поводу Михаил. Я бы рычал, ругался, плевался и колотил кулаками по стене. Он остался спокоен, только остаток вчерашнего дня вообще не хотел разговаривать.

– Михаил, ты не в курсе, а мать и брат Анастасии не пострадали? – спросил я.

Кваzи кивнул:

– В курсе. Они не пострадали.

– Хоть что-то хорошее, – сказал я. – Жалко было бы девчонку.

– Они были в той толпе, что растерзала Петра.

Я не выдержал и грязно выругался. В конце концов, девочку-пилота можно было не смущаться.

– Меня больше тревожит поведение Виктории, – сказал Михаил. – Так цинично и безответственно использовать восставших – это за гранью морали!

– Ага, – возмутился я. – А нападать на людей – нормально?

– Фактически она сама никого не убила, – заметил Михаил. – Только организовала убийство мужа, бросила киллера на съедение, взбунтовала приют… Но сама никого не убивала! В её поведении есть какая-то логика.

– Простая логика, – сказал я. – Поверь, пока она сама, лично, не прикончит кого-либо, причём муж тут не считается, искать её будут… как бы сказать… энергично, конечно, но без экзальтации. Но если бы она убила кого-то, тем более – если из наших, вся полиция стояла бы на ушах.

– Ты хочешь сказать, она не щадит людей? – заинтересовался Михаил. – Всего лишь играет в психологические игры, чтобы отсрочить свою поимку?

Я кивнул.

– Интересная идея, – сказал Михаил и замолчал до самого конца полёта.

Это был не караван. Это был караванище!

Мы сделали два круга над машинами, прежде чем приземлиться метрах в ста. Караван почему-то шёл не по дороге, хотя та выглядела вполне прилично, лишь кое-где ржавели брошенные при катастрофе машины, а чуть в стороне, по заросшему бурьяном полю.

Десяток джипов – начиная от «УАЗов» и «хаммеров» и кончая «лексусами», – я чуть не прослезился, честное слово, давно не видел японских машин на ходу. Япония, увы, в катастрофе погибла вся, там ни одного человеческого поселения не осталось, только на Хоккайдо был небольшой посёлок кваzи.

(Вот удивительно, две великие азиатские страны, Япония и Китай. С точки зрения обороны от восставших Япония куда предпочтительнее. Но Китай, хоть население и сократилось в три раза, безжалостно вычистил всех восставших (кваzи там тоже не щадили, как я понимаю) и продолжил существовать, хоть им и приходилось постоянно гасить эпидемические вспышки. Как был фабрикой всего мира, так ею и остался, даже рис и рыбу ухитрялся экспортировать. А Япония сгинула. Говорят, что-то в менталитете японцев помешало им безжалостно расправляться с восставшими родственниками…)

Помимо джипов – они составляли голову колонны – в ней был десяток автобусов, несколько грузовиков, забитых всяким скарбом, полсотни мотоциклистов, десяток бензовозов, две машины «скорой помощи», два эвакуатора, несколько военных фургонов защитного цвета и три бронемашины.

– Не шарахнули бы «Иглой», – сказал я озабоченно. – В своё время этой дряни столько наклепали…

– Их вчера облетали на вертолёте, они не стреляли, – успокоил меня Михаил. – Давай. Ты идёшь первым, если всё нормально – сообщаешь, мы с доктором подходим.

Я кивнул, сунул в карман кителя рацию и выпрыгнул из вертолёта. Винты остановились, моторы стихли, наступила тишина.

Колонна тоже тихо стояла в поле, только из одного автобуса доносился негромкий на таком расстоянии блюз. С музыкой едут, однако…

– Если что – считайте меня идиотом, – сказал я и пошёл навстречу колонне. Хотелось достать платок и начать им размахивать в знак мира. Но, во-первых, платок у меня был красный, клетчатый, а во-вторых, не очень свежий.

Блюз доиграл до конца (это был нестареющий «Виват, виват рок-н-ролл» Чака Берри), зазвучал новый – «Единственный шанс» Эрика Клэптона.

Кто-то в караване был любителем старой классики.

Наконец-то и мне навстречу вышли несколько человек.

Первым шагал здоровенный мужик в косухе, разукрашенный татуировками на всех открытых частях тела. На поясе у него болтался топор, имелся и пистолет, и нож, и ещё куча всякого железа.

Рядом с ним шли два крепких парня, похожие на предводителя так, как могут быть похожи либо братья, либо дети. По возрасту проходили оба варианта. Третьим был малыш лет восьми, чуть азиатской внешности, но при этом похожий на старших. У малыша тоже был здоровенный нож на поясе, болтающийся у самой земли, будто кавалерийская сабля. Одеты все были в джинсы, кожу и многочисленные татуировки. Лишь у маленького из татуировок был только узорчатый крест на щеке.

– Привет! – крикнул я, приблизившись. – Я – Денис Симонов, капитан полиции из Москвы!

Все четверо замерли.

Предводитель опустил руку на рукоять пистолета.

А не пальнут ли сейчас по москвичу-полицейскому?

Москвичей в России не все любят, да и к полиции отношение…

– Москва жива! – торжествующе закричал предводитель. Вскинул свой ствол и принялся палить в небо. – Москва жива, русичи!

И тут начался полнейший бедлам. Из-за машин высыпали люди – их было больше сотни. Все вооружённые.

Сотни стволов принялись палить в воздух. Гремели выстрелы охотничьих ружей, сухо щелкали пистолеты, раздалось несколько коротких очередей из автоматов. Но восторженные вопли перекрывали стрельбу.

– Братушка! Дениска! Капитан полиции! Из Москвы-матушки! – Предводитель стиснул меня в объятиях. От него пахло потом, кожей, порохом и настоящим мачо. Барахтаясь в его руках и стараясь не задохнуться, я подумал, что будь я женщиной – забеременел бы от одного такого объятия. – Жива, жива Россия!

– Жива… – простонал я. – Откуда вы… братушки?

– С Севера мы, – просто ответил предводитель. Чуть отпустил меня, но продолжал держать за плечи на вытянутых руках. Осмотрел внимательнее. Облобызал в щёки. – Знак нам был год назад. Самолёт мы в небе увидели. Поняли, что мир-то жив!

– Жив, хоть и не весь, – признал я, озираясь.

Вблизи караван выглядел ещё живописнее. Часть машин была поставлена на самодельные высокие колёсные базы. Все увешаны «кенгурятниками», причём шипастыми, явно рассчитанными на то, чтобы давить толпы восставших. Бока машин прикрыты мощными самодельными решётками, наподобие тех, что в Гражданскую войну каратели цепляли на самодельные бронетранспортёры.

Серьёзно они подготовились к походу.

– Тятенька Денис, – раскосый малыш деликатно подёргал меня за полы кителя, – а в Москве и правда есть зоопарк со слоном?

– А… – Я чуть не поперхнулся от неожиданного вопроса, но попытался ответить в тон. – Есть, малец.

Малыш просиял и от волнения затеребил в ножнах свой тесак.

Я обвёл взглядом караван и идущих ко мне людей. Сколько восторгов читалось на их лицах!

– Цирк ещё есть, даже два, – зачем-то сказал я.

– Но мертвяки-то по земле ходят, – вздохнул предводитель. Вдруг смутился, протянул мне руку: – Совсем мы одичали, братушка. Максим я, Божьей волей наставник и отец нашей общины.

– Почему-то было у меня предчувствие о твоём имени, – кивнул я. – Реки, братушка Макс, а как так сложилось, что вы не знали о творящемся на свете белом? Ибо по поведению вашему мнится мне, что так оно и есть.

Максим слегка нахмурился. Наверное, не стоит пытаться злоупотреблять старинными словами.

– Да как же нам узнать было? – Он развёл руками. – Жили мы в глухомани, как апокалипсис начался, так совсем от мира оторвались.

– А радио? – спросил я.

Максим громогласно рассмеялся.

– Радио? Да кто ж его слушать бы стал, зараза ведь по радиоволнам и интернетам от человека к человеку шла!

Я молчал, осмысливая.

Максим прекратил смеяться. Помрачнел. Взял меня под руку и отвёл на несколько шагов от своих родичей. Шёпотом спросил:

– Что, не так?

– Не так, – негромко ответил я. – Ни при чём тут радио.

– Эпик фейл, – пробормотал Максим и потёр переносицу. – А мы все приёмники и компьютеры сожгли… Ничего?

– Бывает, – сказал я. – Не бери в голову, братушка. Лучше скажи – врач вам нужен? У нас в вертолёте доктор есть, и ещё кваzи…

– А кваzи – это кто? – с подозрением спросил Максим.

– Это тот, кто переболел и выздоровел, – мрачно соврал я. Для начала хватит с него и такой информации. – Вы не думайте, они не опасны.

– Так это ж отмороженные, – расслабился Максим. – Знаем, знаем. У нас пяток есть таких. Странноватые ребята, но к мертвякам подход имеют. Ты нас за дикарей-то не считай!

Я кивнул. Что ж, одной проблемой меньше. Не начнут палить в Михаила.

– А доктор нам позарез как нужен! – продолжил Максим. – Жена младшая у меня рожает, двойню, боимся, что не справимся.

– Да ты не скучал в дороге, братушка, – сказал я. – Поможем. Если найдётся керосин для вертолёта, то через пару часов твоя жена будет рожать в лучшем роддоме Москвы.

* * *

Рана у Ольги заживала. Мы посыпали её антибиотиком, ещё один Ольга пила в максимальной дозе. Может быть, это помогало. А может, слюна у восставших была целебная – к концу второго дня, когда стало ясно, что Ольга не собирается бросаться на меня или сына, я даже рискнул так пошутить. Ольга косо посмотрела на меня, но ничего не сказала. Её паника почти прошла, хотя на ночь она просила привязывать её веревкой к батарее – когда мы ночевали в доме, и к дереву – когда остановились в лесу.

– Если это не микроб или вирус, – сказал я, – то в чём же дело? Мы же видели, что мертвецы восстают.

Мы сидели в придорожной кафешке. Из неё было хорошо видно окрестности, ещё там нашлась масса продуктов и работающая плита с газовым баллоном. Главное было не открывать холодильники – из них несло тухлятиной. Единственного восставшего, который бродил кругами по кафешке, я забил ледорубом и отсёк голову. Я вдруг понял, что мне нравится это делать, а ещё – что это у меня отлично получается.

На восставшем был грязный поварской передник, так что еду пришлось готовить самим.

– Возможно, сам возбудитель не убивает, – предположила Ольга. – Он ждёт в организме, пока человек умрёт. А уже потом мёртвый восстаёт.

– Тогда почему столько восставших?

– Каждый день умирает масса народа, – сказала Ольга. – И каждый, восстав, превратился в кровожадного хищника. Растерзал тех, кто рядом. Те восстали. Растерзали ещё группу людей…

Я кивнул. Это было вполне возможно.

– Но это, в общем, даёт человечеству шанс, – сказал я. – Когда мы приспособимся к этому… ну, неприятно, конечно… но появится обычай немедленно отсекать покойнику голову.

– А некоторые уроды будут, наоборот, тыриться в тёмные углы, чтобы там помереть и превратиться в монстров, – предположила Ольга.

– Да ну, брось, – глядя на деловито топающего по кафешке сына, сказал я.

– Люди ко всему приспосабливаются, – сказала жена. Она тоже смотрела на ребёнка. – Видишь, он привык к тому, что мы всё время куда-то идём, что нет игрушек, что спим где придётся… Он привык, что нельзя громко плакать, Денис! И к мысли, что можно умереть и стать монстром, люди привыкнут. Кое-кто сочтёт это вполне приемлемым. Решит – поброжу монстром, вдруг потом лекарство найдут и снова оживу…

– Буйство фантазии, – рассмеялся я и поцеловал Ольгу в лоб.

Лоб был прохладный. Рана от укуса действительно заживала.

– Сейчас люди отовсюду идут к большим городам, – сказал я. – Это будут наши форпосты. Мы укроемся в городах, построим стены. Будет тяжело, но мы справимся. И отвоюем наш мир обратно.

– Вот уж у кого буйство фантазии! – рассмеялась Ольга. И тоже поцеловала меня в лоб.

– Поняла? – спросил я.

– Вначале я решила, что ты ищешь у меня новую эрогенную зону. Но потом поняла, что проверяешь, нет ли жара, – усмехнулась Ольга.

Я снова глянул на сына.

Тот стоял у стеклянной двери кафешки и смотрел на улицу. А по улице ковылял к дверям, к сыну, улыбающийся во весь рот старичок. Такой древний и морщинистый, что я даже не сразу понял, мёртвый он или живой.

Похоже было на то, что живой.

Но кухонный нож в руках у старичка мне очень не понравился.

Я вскочил, подбежал к двери, подхватил сына на руки, передал подоспевшей Ольге. Отступил от дверей.

Старичок толкнул дверь и ввалился внутрь. Да, он явно был живой. От него несло дерьмом, мочой и алкоголем. Это ж надо, в таком возрасте напиться и не помереть!

– Избавим младенца от страданий! – воскликнул старичок. Глаза его перебегали с ребёнка на меня, потом на Ольгу, потом снова на ребёнка. – Избавим?

Мы молчали. Таких психов мы ещё не встречали.

– Принесём жертву Сатане? – внезапно предложил старичок.

– Отойдите, – сказал я Ольге.

– Может, не надо? – спросила Ольга. – Он же восстанет чудовищем…

– Так он уже чудовище, – сказал я.

– Денис…

– А если бы он наткнулся на заблудившегося ребёнка? Или наткнётся, если мы просто уйдём?

– Избавим? – с жалобной ноткой повторил старик и икнул.

Ольга молча отошла от двери.

А я снял с петли на поясе ледоруб.

Машину Михаил водил хорошо, хотя и с той стариковской основательностью, которая молодых людей бесит. В возрасте люди либо начинают ездить неспешно, по принципу «куда уж мне торопиться», либо, напротив, водят агрессивно и быстро, мотивируя это опытом и тем, что «чего уж мне бояться».

У кваzи, очевидно, то же самое. Михаил предпочитал не спешить.

– Из меня не очень хороший гость для новоселья, – сказал я. – Да и какое это новоселье? Ты приехал в Москву в командировку. Решишь свои дела – уедешь.

– Может быть, я останусь, – сказал Михаил.

– Личный помощник Представителя решил эмигрировать в человеческие края? – с сомнением спросил я.

– Найд. Я не уверен, что ему правильно жить среди нас.

– О как. – Я покосился на Михаила. – Почему?

– Он воспринимает кваzи как единственно правильную форму жизни. Как высшую расу. А обычных людей – как неполноценных существ. Пока это каким-то образом укладывается у него в голове, но начнётся подростковый возраст, и всё станет совсем плохо. У нас были случаи… дети, выросшие среди кваzи, кончали с собой, чтобы восстать в правильном, как они считали, виде.

– И тебя это пугает?

– Конечно. Человеческая жизнь отлична от нашей, но она имеет и свои недостатки, и свои преимущества. Вы слабее нас. Часто тратите время на ерунду. Но зато способны заниматься чем угодно, пробовать и искать, менять свой род занятий, взгляды и убеждения. Мы не меняемся. Я буду рад, когда Найд станет кваzи, но пусть вначале он проживёт свою человеческую жизнь. Поймёт, что ему нравится, чем он станет заниматься вечность.

– Вечность, – презрительно сказал я. – Не уверен, что Вселенная с тобой согласна.

– Ну разумеется, мы тоже конечны, – легко согласился Михаил. – Может быть, и у нас есть срок жизни, просто он очень долог. А если даже и нет, то нас можно убить. Рано или поздно какой-то несчастный случай подстережёт каждого. Но с точки зрения обычного человека мы бессмертны.

– Потому что уже мертвы.

Михаил помолчал, потом кивнул, не отрывая взгляда от дороги.

– Да. Клетки нашего тела видоизменились. Это не жизнь в обычном понимании этого слова. Совершенно другие механизмы обмена энергии, восстановления, передачи нервных импульсов. Но это и не смерть. Это то состояние, для которого в человеческом языке не было подходящего слова.

– А сейчас есть?

– Конечно. Кваzи. Кваzи-жизнь.

Я не стал спорить. В чём-то он был прав.

– Ну, это хороший поступок, – сказал я. – Правильный. То, что ты хочешь поселить мальчишку среди людей. Ты ведь в какой-то мере жертвуешь собой, своей карьерой.

– Ненадолго, – ответил Михаил. – Сколько я ещё ему буду нужен? Ну пять лет. Ну десять. А дальше он сам выберет, где и как ему жить.

– Гормоны подскажут, – усмехнулся я.

– Да, это тоже было доводом, – сказал Михаил. – Я заметил, что он начал заглядываться на девочку, живущую по соседству.

– На кваzи? – воскликнул я с содроганием.

– Да. Она его ровесница… в каком-то смысле.

– Это отвратительно, – сказал я. – Да, ты абсолютно правильно поступаешь… Но я всё-таки повторю, я не очень хороший гость.

– Дело не только в новоселье, – сказал Михаил. – Сегодня у Найда день рождения. Он ещё не успел познакомиться ни с кем из ровесников.

– И поэтому я выбран гостем?

– Ты в том числе. Я ещё Анастасию позвал, ей полезно сейчас отвлечься.

Я огляделся, припоминая район.

– Останови за тем перекрёстком.

– Зачем? Там запрещена стоянка.

– Ничего, мы полицейские, номер машины в базе данных.

– Всё равно, подавать дурной пример…

– Там магазин. Я же не могу явиться на день рождения без подарка. Или ты предложишь подарить мальчику пистолет?

– Он был бы не против.

Я покосился на Михаила, но так и не понял, была ли это шутка или констатация факта.

Магазинчик, возле которого мы остановились, не был магазином детских товаров, это был супермаркет электроники. Но и Найд не в том возрасте, когда дарят игрушки. Интересно, сколько ему исполняется? Девять, десять, одиннадцать?

Моему сыну исполнилось бы десять.

Этой осенью. Если бы он остался жить.

В магазине я быстрым шагом прошёл вдоль полок. Взял пластиковую коробку с творением трудолюбивого китайского гения – наручные часы-телефон-плеер, в общем – всё в одном, разве что кофе не варит, но ребёнку кофе вредно. Многофункционально, красиво и дёшево.

Наверняка у Найда что-то такое есть. Ну и ладно, дорого внимание.

Так что Михаилу долго ждать меня не пришлось.

Кваzи открыл дверь своим ключом, мы вошли. И оказалось, что мы уже не первые гости.

На кухне с чашкой чая сидела Анастасия, в лёгком сарафане и босоножках. Я подумал, что форма ей всё-таки не идёт, гражданки должны носить «гражданку». Найд в здоровенном фартуке, разукрашенном аляповато-яркими фруктами и овощами, колдовал у плиты – помешивал что-то в огромном казане. Пахло пряностями, и пахло довольно вкусно. Судя по тарелкам с сыром и салатами на столе, мальчик сам занимался подготовкой своего дня рождения.

– Извини, – сказал Михаил, обращаясь к Анастасии. – У северян не оказалось авиационного керосина. Пришлось ждать, пока подъехала машина.

– Ничего, Миша, – демонстративно меня игнорируя, сказала Анастасия. – Мы с Найдом чудесно проводим время. Только он отказывается принимать мою помощь.

– Я сам готовлю, – твёрдо ответил Найд. – Папа не умеет.

– Умею, – без особой убеждённости сказал Михаил.

– Ничего ты не умеешь. Ты слишком технично подходишь к процессу.

– Держи. – Я протянул мальчику коробку. – Считай, что она завёрнута в красивую бумагу и приложена открытка. Хэппи бёздей, пусть бегут неуклюже, и всё такое прочее.

– Спасибо! – Найд радостно схватил коробку. И, к моему удивлению, добавил: – Я о таких мечтал!

Может быть, он был просто очень воспитанный мальчик, а может быть, и впрямь Михаил не понимал всю прелесть для ребёнка ненужных гаджетов.

– Я прекрасно готовлю, – снова сказал Михаил. – И я составил план ужина… – Он вдруг запнулся. – Забыл купить алкоголь.

– Да ничего страшного, – ответила Анастасия. – Попьём чая. Если чая нет, то у Дениса найдётся, он всегда с собой возит термос.

Вот же мстительная девушка!

– К чему вам испытывать неудобства, – возразил Михаил. – Я схожу. В доме есть маленький магазин, там продаются спиртные напитки.

– Это совершенно не нужно. Я вообще не пью! – возразила Анастасия.

– И я точно так же, – саркастически добавил я.

– Неправда, – сказал Михаил укоризненно. – Я же чувствую запах. Вы, Анастасия, вчера пили сухое вино, «шардоне». Потом коньяк. А вы, Денис, пили водку.

Анастасия вспыхнула. Хотя, на мой взгляд, если бы она после вчерашнего дня не напилась, то разницы между ней и кваzи не было бы никакой.

– Ну вот сами скажите, разве он может готовить вкусную еду? – рассудительно сказал Найд, убавляя нагрев плиты. – Кваzи – ходячие газоанализаторы. Он специи на весах отмеряет!

– Я вкусно готовлю, – обиженно сказал Михаил.

– Ладно, я сам схожу, – решил я. – Видел этот магазинчик. Настя, вам вина купить или чая?

– Я схожу с вами, – решила Анастасия. – Выберу. Меня разоблачили, но вино себе я сама выберу.

– Но это неправильно! – запротестовал Михаил. – Я вас пригласил в гости!

– Вино с собой принести – хороший тон, – сказала Анастасия. – Вы же всё равно в нём не разбираетесь.

Мы торопливо вышли, чуть ли не толкаясь в дверях. Лифт стоял на этаже. Когда мы поехали вниз, Анастасия негромко сказала:

– Какой позор. И чего я, дура, заявила, что вообще не пью?

– Куда страшнее другое, – сказал я. – При Михаиле, оказывается, и пукнуть тайком нельзя.

Анастасия прыснула от смеха. Потом строго посмотрела на меня:

– Денис, скажите, вы специально стараетесь произвести самое худшее впечатление?

Я подумал немного.

– Да. Наверное, да.

– Зачем?

– Вы молодая, красивая и умная, – сказал я. – Ну зачем нам завязывать роман? Он будет недолгим, а я потом впаду в депрессию и совсем сопьюсь.

– Да с чего вы решили… – возмущённо воскликнула Анастасия. Потом нахмурилась. – Продолжаете эпатировать?

Я пожал плечами.

– Вам придётся «завязать со мной роман», как вы изволили выразиться, товарищ капитан, – сказала Анастасия.

– С чего бы вдруг? – спросил я.

– Вы не железный, – сказала Анастасия и внезапно прильнула к моим губам.

Нет, я вовсе не был против.

Я этого хотел не меньше, чем она.

Мы целовались, пока лифт не дошёл до первого этажа и двери не разошлись. За дверью обнаружился дедок с пакетом продуктов в одной руке и тростью в другой. Обнаружив нас целующимися, он развеселился так, будто сам участвовал в процессе.

– Кхе-кхе! – жизнерадостно сказал он. – Эх, молодость! Романтика!

– Да уж какая романтика, дедушка, – сказал я, выходя. – Просто учил коллегу делать искусственное дыхание.

– Ты ей непрямой массаж сердца покажи. – Дедок оказался из тех, кто за словом в карман не лезет. – Продолжи обучение коллеги. Кхе-кхе!

Мы выскочили из подъезда, причём у меня возникло смутное дежавю. Что-то подобное было в восьмом классе, когда я целовался с девчонкой из параллельного.

Только тогда я и впрямь чувствовал себя смущённым.

Вдоль дома мы шли совершенно чинно, по-деловому, не разговаривая. Лишь возле дверей магазинчика Анастасия сказала:

– А ты понял, что Михаил старается нас свести?

– Что? – От неожиданности я остановился.

– Он специально нас двоих позвал. И в приют нас обоих взял, хоть уж я-то там была совсем на птичьих правах. Кваzи пытается нас свести!

– Зачем? – Я развёл руками. – Устраивает мою личную жизнь?

– Ты же заметил, у него пунктик такой есть, о правильности всего сущего.

– Он это называет справедливостью, – поправил я.

– Не важно. Вот он решил, что его напарник несправедливо одинок. И заметил, что ты мне нравишься. И начал нас сводить.

Я поразмыслил. Выходило довольно убедительно.

– Тебя это не смущает? – спросил я.

– Ничуть. Кваzи – они как явление природы. А если закон тяготения или направление ветра меня устраивают, то я к ним претензий не имею.

Покачав головой, я придержал дверь, пропуская Анастасию в магазин. Он был совсем маленький, но с неплохим выбором всего. Включая алкоголь.

– Я буду вино, – сказала Анастасия. – Краснодарское «шардоне», хороший год.

– Я тоже вино, – согласился я, поглядывая на бутылку шотландского виски. И цена была неожиданно приличной, и виски неплохой, пусть и бленд. Поперёк этикетки, которая не менялась со старых времён, шла наклейка с надписью: «no animals, no revived, no quazi».

Ну почему стоит только раз поцеловаться с девушкой и все твои привычки летят ко всем чертям?

Блюдом, которое готовил Найд, оказалось карри. В общем-то я так и предполагал. У вегетарианцев, будем откровенны, выбор еды не слишком велик.

В отличие от кваzи Найд, впрочем, с удовольствием ел сыр. Я втайне мечтал о куске мяса или хотя бы колбасе (впрочем, и виски вспоминался тоже).

Но карри был вкусный.

Мы сдвинули бокалы. У меня и Анастасии было налито вино, у Михаила – вода, у Найда – лимонад.

– Если вы не против, то я скажу пару слов первым, – сказал Михаил.

Мы против не были.

Кваzи мгновение помолчал. Потом произнёс:

– Десять лет назад я воскрес из мёртвых и у меня появился сын. Не знаю, что на самом деле более важно. Я помню этот миг очень хорошо. Я внезапно осознал себя. Вспомнил, кто я. Вспомнил, как погиб… впрочем, не важно. Удивился тому, что у меня ничего не болит. И дело даже не в том, как я погиб: в старости у тебя всё время что-нибудь немного болит. А тут я чувствовал себя молодым и сильным. Даже лучше, чем в молодости. Я был в каком-то незнакомом помещении. Потом я поднял взгляд и увидел маленького мальчика, ему ещё и года не было. Солнце садилось, его лучи били в окно, мальчик был тёмным силуэтом… только светлые волосы светились от солнца. На самом деле он был испуган, голоден и хотел спать. Но не плакал, а просто смотрел на меня. Так у меня появился сын. С днём рождения, мальчик мой.

– Спасибо, папа… – Найд привстал и поцеловал Михаила в щёку. Снова сел, явно смущённый.

Я смотрел на Найда.

Так, значит, сегодня не настоящий его день рождения. Десять лет назад Михаил его где-то подобрал. Стал кваzи как раз в тот момент, когда наткнулся на светловолосого малыша, и это спасло мальчику жизнь…

Бокал в моей руке вдруг задрожал и несколько раз звякнул о бокал Анастасии.

К счастью, она это приняла за чоканье и воскликнула:

– С днём рождения, Найд!

– С днём рождения, – выдавил я из себя, осушил бокал и посмотрел на Михаила.

Кваzи смотрел на меня спокойно и грустно.

– Здорово, что вы переехали в Москву, – сказал я деревянным голосом. – Тебе здесь понравится.

– Я бы хотел остаться в Питере… – протянул Найд. – Ну да здесь тоже ничего. Только людей мало.

– Людей здесь много, – поправил Михаил. – Кваzи мало.

– Ну да, – поморщился Найд.

– Михаил, можно тебя на минуточку? – спросил я, вставая.

– Да, конечно.

Мы вышли из кухни, где в связи с малочисленностью сидели за праздничным столом. Михаил молча пошёл впереди, мы зашли в маленькую комнату, которую, похоже, занимал Найд – валялась разбросанная одежда, стоял в углу чемоданчик, на столе лежал подключённый к заряднику планшет. Я прикрыл дверь, повернулся к Михаилу. Шёпотом спросил:

– Ты ничего мне сказать не хочешь, кваzюк поганый?

– Всё, что я мог сказать, ты уже услышал, – так же тихо ответил Михаил.

– Найд… – Я запнулся, но всё-таки продолжил: – Найд мой сын?

Михаил поморщился, будто от боли.

– Я не знаю…

– Как это ты не знаешь? Ты ведь сейчас для меня всё это рассказывал!

– Да. Для тебя.

– Где, где ты его нашёл?

– Я не знаю этого места. Первые дни после возвышения сознание ещё путается. Там были восставшие, их было много. Я ещё не понимал, что могу ими управлять. Я бежал, уносил ребёнка. Прятался. Это было где-то в Подмосковье… В твоём личном деле есть запись беседы с психологом…

– Ты и её читал? – Я едва сдержался от того, чтобы не ударить Михаила. Впрочем, какой с того толк…

– Иначе бы я сейчас эту историю не рассказал. Я пытался найти родственников мальчика, когда всё более-менее наладилось. Читал социальные сети, обращался в службы поиска. Было несколько похожих историй, но это оказались чужие люди.

– Я не обращался в службы поиска. Я знаю, что Ольга погибла, а сын… – Я замолчал.

Михаил кивнул:

– Психологу ты сказал, что не видел его гибели, но шансов выжить у него не было.

Я закрыл глаза. Постоял, мысленно считая до десяти. Успокаиваясь.

– Да, Михаил. У него… у него не было шансов. Ни у Ольги, ни у него. Это не Найд. То есть Найд – не он.

Михаил испытующе смотрел на меня.

– Ты уверен?

Я несколько раз глубоко вдохнул.

– Уверен. Не хочу рассказывать, но уверен. Извини, что вспылил. Извини за «кваzюка». То, что примерно совпадает возраст… и что он был светловолосым в детстве… это ерунда, это совпадение.

– Денис, я хотел предложить тебе сделать генетический тест.

– Глупость. – Я замотал головой. – Чудес не бывает. Так ты специально прибыл в Москву, чтобы со мной встретиться?

– В Москву я прибыл по другому делу. А вот в отделение – специально. Когда ты набросился на меня в квартире профессора, я взял твоё личное дело. Прочитал…

– И решил, что судьба нас таким образом свела. – Я усмехнулся. – Нет, Михаил. Судьба посмеялась над тобой. И надо мной.

– Да, я понимал, что вероятность мала, – признал Михаил. – Но у меня была надежда, что ты не всё рассказал психологу. Да и если даже это не так…

– И что тогда?

Михаил опять замешкался.

– Я занимаюсь опасным расследованием. Очень опасным, Денис. Смерть профессора и даже безумное нападение на приют – только верхушка айсберга. Вполне возможно, что мне никакая вечность не грозит, меня убьют. И тогда… Я подумал, что даже если Найд не твой сын в полном смысле этого слова с точки зрения биологии, то сама схожесть обстоятельств… тем более если бы мы работали вместе и стали друзьями… может быть, ты усыновил бы его.

– Из всех безумных идей о человеческих отношениях, которые мне доводилось слышать, это самая – слышишь, самая – безумная идея! – воскликнул я. – Если бы я хотел иметь новую семью – я бы давно женился! Если бы хотел усыновить ребёнка – давно бы усыновил! Да если бы даже мы с тобой стали лучшими друзьями, какой из меня вышел бы отец для подростка? Холостой алкаш-полицейский с нерегулярными подругами, развлекающийся на работе отрубанием голов живым мертвецам? Ну ты и заботливый папаша, кваzи…

И тут до меня всё допёрло окончательно.

– Так ты поэтому стараешься нас с Анастасией свести вместе? – воскликнул я. – Создаёшь полноценную семью, куда можно будет сбагрить приёмного ребёнка, если тебя убьют?

Если можно себе представить смущённого кваzи, то Михаил был им.

Я начал смеяться.

Всё напряжение последних дней, арест и побег Виктории, захват приюта, братушки, на апокалиптических автомобилях едущие к Москве, признавшаяся в любви Настя, безумная вспышка надежды от тоста Михаила и горькое разочарование, когда я заставил себя подумать о происходящем, – всё это вдруг меня отпустило. Я смотрел на Михаила, чей безупречный интеллект кваzи породил столь безумный план, и хохотал.

– Михаил, человеческие отношения – не твоя стихия, – сказал я, отсмеявшись. – Уж поверь. Спасай мир, лови преступников. Отмеряй специи на весах. Налаживай отношения ваших и наших. Но в дела, касающиеся эмоций, не лезь.

– Я только хотел лучшего для Найда, – обиженно сказал Михаил. – Я серьёзно озабочен происходящим. Я расскажу тебе кое-что… наверное, уже завтра, но расскажу. Вероятность моей гибели достаточно высока, и Найд…

– Да успокойся ты. Он большой и умный мальчик. Если что, обещаю позаботиться, чтобы ему нашли хорошую приёмную семью.

– Спасибо, Денис. Твои слова только укрепляют меня в мысли, что ты – хороший человек, и моя идея изначально неплоха.

Я снова засмеялся. В этот момент дверь приоткрылась, и в комнату осторожно заглянул Найд. Спросил:

– А что вы тут делаете?

Смотреть на него по-прежнему было больно. Но уже немного.

– Твой папа рассказал мне анекдот, – сказал я. – Очень смешной, но не детский, извини.

– Подумаешь, – надулся Найд. – Там Настя скучает. Вы плохой кавалер, Денис.

– Ужасный, – подтвердил я. – Пойдём, Михаил. Мне кажется, твой сын на самом деле не столько заботится о Насте, как ждёт торта и свечек. Или ты про торт забыл?

– Я же сам покупал, а я такие вещи не забываю, – заявил Найд.

Машину я оставил Михаилу. Во-первых – выпил, во-вторых – пусть ездит по Москве, это ему не экологически чистый велосипедный Питер. Мы вышли вместе с Анастасией, ещё в лифте я заказал с телефона такси. Настя ничего не говорила, и я вызвал одну машину.

– Подождёшь минутку? – попросил я. – В магазин загляну…

Она кивнула, я забежал в магазинчик. Продавец при виде меня улыбнулся и потянулся за бутылкой виски. Спросил:

– Угадал? Вы на неё с такой нежностью смотрели.

– Было дело, – признал я. – Но не угадали. Я не только на неё с нежностью смотрел.

Когда я вышел из магазина с пакетом, такси уже остановилось у подъезда. Настя посмотрела на меня и спросила:

– Чай кончился, капитан Симонов?

– Нет, чай есть, – ответил я. – Я купил шампанского.

Анастасия задумчиво смотрела на меня, а я вспоминал анекдот про поручика Ржевского, у которого «иногда прокатывает».

– А шоколад у тебя есть, капитан? – спросила она наконец.

– Нет. – Я повернулся обратно к дверям магазина. – Мне говорили, что пить шампанское с шоколадом – вульгарно.

– Такое искушение… – сладким голосом сказала Анастасия. – Отправить тебя за шоколадом, а самой уехать на такси.

– Это будет справедливо, – признал я, помедлив.

– Но ведь так я накажу и себя саму… – продолжила Анастасия. – Поехали ко мне, Денис. У меня есть коробка хороших конфет. Я научу тебя пить шампанское с шоколадом.

– Даже не сомневаюсь, что мне понравится, – согласился я.

Можно сколько угодно сопротивляться, придумывать себе правила и запреты, но жизнь всегда берёт своё. Пока ты жив – жизнь сильнее тебя.

Глава пятая

Вера и кваzи

Нельзя сказать, что в Москве были какие-то гетто для кваzи. Не так и много их у нас было, чтобы возникли настоящие этнические районы, вроде традиционно мусульманского Бутово, или малороссийской Капотни, где приютили немногих уцелевших после жуткой гибели Киева и Днепропетровска.

Но исторически те немногие кваzи, что предпочитали жить в Москве, селились на Юго-Западе. То ли здесь к ним лучше относились, то ли климат больше нравился.

Здесь и находилась единственная на всю Москву (включая замкадовские анклавы) церковь кваzи.

Мы поехали туда с самого утра. В отделении на меня уже явно махнули рукой и негласно предоставили в полное распоряжение Михаила. Так что едва я вошёл в двери (ровно через три минуты после Анастасии, с которой мы вместе доехали до работы, но войти предпочли по отдельности), как Михаил взял меня в оборот и мы отправились на Нежинскую улицу, где в сквере имени Анны Герман и стояла лет пять назад отстроенная кваzианская церковь. По архитектуре она напоминала традиционные православные церкви, только вместо креста купол венчала буква Z. Нижняя горизонтальная линия, из никелированной стали, насколько я помнил, обозначала «базис» – обычных людей. Диагональная, из чернёного металла, символизировала восставших, их тяжёлый и горестный путь к возвышению. Ну а верхняя горизонтальная, золотая, конечно же, принадлежала кваzи.

Мы оставили машину на Нежинской, на парковке у дома номер восемь – монолитной двадцатичетырёхэтажки, с осыпавшейся кое-где «кирпичной» облицовкой. На стенах здания проглядывали закрашенные надписи. Кое-где явно угадывалась латинская «z». Похоже, не все жители были рады соседству.

– Что главное в любой религии? – спросил Михаил.

– Вера, – пожав плечами, ответил я.

– Во что?

Я посмотрел на него с подозрением.

– В Бога, конечно.

Михаил покачал головой:

– Неверно. Слишком велико для осмысления. Любая религия в первую очередь дарит веру в бессмертие. В перерождение, в воскрешение, в загробную жизнь.

– Ты кваzи. Ты не можешь постичь таинство духовной жизни, – сказал я. – Это я тебе как атеист говорю.

– Но я прав, – упрямо сказал Михаил. – Религия – это опиум для народа.

– Ты не просто кваzи, а ещё и коммунист, – злорадно констатировал я. – Хороший коммунист – мёртвый коммунист, как говорили наши американские партнёры… А что в таком случае религия для кваzи? Вы и так бессмертны. Как бы.

– Я и сам долго пытался понять. – Михаил подхватил меня под руку, и мы пошли к скверу. Со стороны можно было подумать, что воспитанный сын переводит старенького папу через дорогу. Во всяком случае, я надеюсь, что подумать можно было именно так.

В наши дни не так часто встретишь мужчин, прогуливающихся под ручку, это где-то в девятнадцатом веке осталось, в эпоху джентльменов и сударей. Ну или в Лос-Анджелесе или Амстердаме. Это Холмс с Ватсоном могли идти по Бейкер-стрит под ручку, обсуждая очередное преступление.

Но старомодность Михаила, пусть даже нарочитая и старательно культивируемая, сделала его жест неожиданно естественным.

– Мы не нуждаемся в мечтах о вечной жизни, поскольку получили её, – продолжал Михаил. – Мы не нуждаемся в отпущении грехов, поскольку не грешим… в большинстве своём. Мы не нуждаемся в утешении, поскольку без страстей нет и печалей. Мы не нуждаемся в заповедях, поскольку все они исходят из понятной и полезной логики человеческого общежития. Так зачем нам церковь?

Я подумал и сказал:

– Для понтов? Чтобы всё как у людей?

К моему огромному удивлению, Михаил воскликнул:

– Правильно! Именно поэтому. Мы прекрасно сознаём определённую ущербность своего существования. Конечно, мы не роботы, у нас есть эмоции, но они очень ослаблены и урезаны. Кто-то способен на любовь, кто-то подвластен ненависти, кто-то может быть грустным, а кто-то весёлым. Но то, что ты назвал таинством духовной жизни, а я предпочту назвать религиозным чувством, нам чуждо. Всем. Абсолютно.

– Ничего не понимаю, – сказал я. Навстречу нам прошла парочка кваzи, мужчина и женщина, глянувшие на нас с любопытством. – А зачем вам тогда церковь?

– Как ты и сказал. Чтобы «как у людей». Мы пытаемся восстановить ту часть человеческой жизни, которой лишились. Пусть даже не имеем в этом необходимости.

– По мне – так глупо, – сказал я.

– Мы же всё-таки люди, – сказал кваzи.

Я не стал спорить с этим сомнительным тезисом.

– Ну и для чего ты тащишь меня в церковь кваzи, если тебе самому чуждо кваzианство?

– Мне чуждо, – согласился Михаил. – Ну так я и в человеческой жизни в Бога не верил. А вот Виктория посещала эту церковь регулярно.

– А! – воскликнул я, прозревая. – Это очень, очень интересно. Она могла получить здесь убежище? Может быть, она тут скрывается?

– Вот мы и посмотрим, – добродушно сказал Михаил.

У входа в церковь, как и положено, тусовались нищие. Правильные церковные нищие, не из тех бабушек, что на самом деле экономят каждую копейку, но никогда не протянут руку за милостыней, или тех замотанных бытом женщин, что ежедневно натягивают тришкин кафтан зарплаты на большую семью, а профессиональные нищие, которые за подаянием ходят как на работу. Две опрятно-бедные бабушки и одноногий мужчина пьющего вида. У мужчины на груди висела нарочито неграмотная табличка «Потирял ногу в апакалипсисе, работать ни магу, памагите кто может кваzи ради». Видимо, имелось в виду, что ногу ему съели восставшие, и потому каждый честный кваzи должен жертвовать страдальцу.

Как по мне – так ногу он потерял по пьяному делу, а работать не стал бы, даже отрасти у него три ноги.

Но Михаил с серьёзным лицом бросил каждому из нищих по монетке, склонив голову, осенил себя буквой Z, сверху вниз наискосок, как полагалось из каких-то хитрых соображений.

На самом деле я не такой профан, как можно подумать, и кое-что о делах кваzи знаю…

Я решил, что зюкаться не стану ни в коем случае. Перекреститься, входя в человеческую церковь, я бы мог, из вежливости. Мы же соблюдаем всякие странные обычаи, входя в чужой дом, – заношенные тапочки надеваем, невкусный чай пьём, вонючих котов гладим. Но в церкви кваzи креститься было бы неуместно, так что я просто на миг склонил голову и придал лицу серьёзное выражение.

В самой церкви всё оказалось на удивление привычно. Был иконостас с совершенно обычными иконами, и свечи, и запахи благовоний. Некрасивая женщина в платке продавала в церковной лавке всякую мелочёвку – книги, журналы, свечи, образки. Женщина, кстати, была обычным человеком.

– Первый раз у нас? – сурово спросила она меня. – Папаша вас привёл?

По степени гостеприимства и терпимости она ничуть не отличалась от рядовой прихожанки человеческой церкви.

– Первый раз, – сказал я.

– Вы живой, – с лёгким обвинительным уклоном сказала женщина.

– Да, верно. Быть живым – моё ремесло. Это плохо?

– Что вы! – возмутилась женщина. – Наша церковь открыта и для людей, и для кваzи!

Михаил внезапно пихнул меня локтем в бок, и я проглотил вопрос про восставших.

– Нам две свечки, – попросил Михаил.

– Какие?

– Большие, за пятьдесят рублей.

Женщина сразу подобрела.

– Кому ставить будете? – спросила она. – Вас я тоже раньше не видела…

– Я в Питере жил, – сообщил Михаил.

Женщина совсем просветлела.

– Ах, Питер! Я так мечтаю отправиться туда в паломничество! Вот ваши свечи. В Исаакиевском соборе, говорят, бывают такие службы…

– Сдачи не надо, – сказал Михаил, протягивая ей сто рублей, чем вверг в лёгкий ступор и прервал мечты о паломничестве. – Можем мы увидеть отца Иоанна?

– Я позову, – поколебавшись миг, сказала женщина. – Подождите.

В ожидании священника мы прошли по церкви. Приглядевшись, я понял, что иконы здесь всё-таки своеобразные. Помимо Христа, которого в кваzианстве чтили как и в христианских религиях, здесь попадались иконы Симеона Богоприимца с сыновьями, разумеется – Лазаря Вифанийского, а также несколько сложных, сюжетных, напоминающих более картины, икон на тему «Пробуждения от сна смертного». Вначале я даже поразился количеству и качеству этих икон, но, поразмыслив, понял, что достаточно двух-трёх живописцев-кваzи, чтобы при их таланте и работоспособности обеспечить все церкви Москвы и Питера.

– Вы искали меня, братья мои? – негромко спросил появившийся из придела священник. Одеяния его точно, на мой взгляд, копировали православные. Сам священник был среднего роста, очень тощий, со впалыми щеками, острым подбородком, ушастый, с лицом какой-то геометрической, пятиугольной формы. Ко всему ещё он был в маленьких круглых очках, что для кваzи – которым он, несомненно, являлся, достаточно странно.

– Отец Иоанн? – Михаил, только что поставивший свечку у иконы «Воскресение Христово», подошёл к нему. Я торопливо поставил свою свечку у иконы Андрея Первозванного, воскрешающего какого-то ребёнка, и тоже подошёл к священнику.

– Вы не мой прихожанин, – мягко сказал отец Иоанн. – Но мы здесь рады каждому новому лицу.

– Я пришёл не по делам веры, – ответил Михаил. – Меня зовут Михаил. Я некто вроде следователя. А мой товарищ, Денис, полицейский. Вам нужны документы?

Священник торжественно покачал головой. Воскликнул:

– Зачем? Кто будет лгать в храме Божьем?

– Тот, кто не считает это храмом? – не удержался я.

Отец Иоанн посмотрел на меня укоризненно и горестно покачал головой.

Мне стало неловко.

– Извините моего коллегу, – сказал Михаил. – Конечно же, мы не собираемся лгать. Вы могли бы рассказать нам про одну вашу прихожанку…

– Викторию, – вздохнул отец Иоанн.

– Да.

– Я понял, понял, – закивал Иоанн. – Это ужасно… Бедная девочка!

Михаил нахмурился.

– Поясните, отец Иоанн.

– Она терзалась из-за предстоящего ей нравственного выбора, – пояснил Иоанн. – Увы, я не знаю, что именно было причиной её душевного разлада. Но она постоянно советовалась со мной. Интересовалась, возможно ли причинение многим людям страданий ради дальнейшего всеобщего счастья.

– Ну, знаете ли! – не удержался я. – Тайна исповеди, всё такое прочее, но тут речь идёт о терроризме!

– И откуда мне это было знать? – Отец Иоанн с иронией посмотрел на меня. – Порой меня часами мучают разговорами о страшных прегрешениях, а в итоге оказывается, что речь шла о супружеской измене или карьерном росте.

Он, конечно, был прав.

– А если бы она сказала, что собирается прикончить мужа и захватить в заложники толпу восставших, вы бы сообщили нам? – всё-таки уточнил я.

– Да я бы сам её, дуру, к вам притащил, – невозмутимо ответил священник.

– Хорошо, деталей вы не знали, случившееся стало неожиданностью, – терпеливо сказал Михаил. – Но хоть что-нибудь интересное и необычное о Виктории вы можете рассказать?

Отец Иоанн задумался.

– Как вам сказать… ревностная прихожанка, без экзальтации и фанатизма, но догматы знала… Вы хорошо знаете нашу религию?

– Да, – ответил Михаил.

– Умеренно, – сознался я.

– Ничего сложного в общем-то. – Отец Иоанн улыбнулся. – Мы базируемся на христианской основе и не спорим с основными догматами. Христианство и само основано на факте воскресения. И случаи такового неоднократно фиксировались. И Спаситель, и пророки неоднократно демонстрировали чудеса восстания из мёртвых.

– Но не такого же! – опять не удержался я. – Может, я и атеист, но обещан был и Судный день…

– Был, – с улыбкой сказал отец Иоанн.

– И второе пришествие… – продолжил я.

– Состоялось, – кивнул священник.

– И впрямь, – сказал я. – Как же мы не заметили.

– Вам надо почитать «Великое откровение», – сказал отец Иоанн. – Или хотя бы наш журнал для неофитов «Лазарь». Хотите, я вам оформлю льготную подписку?

– А как насчёт восставших, которые ходят по земле и жрут живых? – возмутился я.

– В этом проявляется порча человеческой природы, привнесённая грехопадением, – торжественно сказал Иоанн. – Именно эта порча приводит к мытарствам восставших, которые не сразу приходят к нормальному состоянию кваzи, а терзают себя и окружающих. Чем больше было грехов – тем дольше период мытарств.

Я замолчал и попытался представить себе покойного Протоиерея Петра, который дубасит отца Иоанна по голове чем-нибудь тяжёлым. Ну хоть бы и кадилом.

Потом я с ужасом понял, что Пётр был столь неординарной личностью, что, несмотря на свой высокий церковный чин, мог бы затеять с Иоанном диспут. А может быть, даже в чём-то с ним согласиться.

– И Виктория во всё это искренне верила? – спросил Михаил.

– Конечно. И всегда молилась за скорейшее возвышение восставших, за установление мира и любви между людьми, восставшими и кваzи.

– Вы знаете, где Виктория сейчас? – продолжал расспросы Михаил.

– Увы! – вздохнул отец Иоанн. – Если узнаю – непременно сообщу. Но я почти уверен, что она здесь больше не появится. Виктория прекрасно понимает, как я отнесусь к её действиям.

Михаил молча протянул ему визитку. Сказал мне:

– Пойдём, Денис.

Я покосился на мило улыбающегося отца Иоанна и сказал:

– Знаете, то, что вы говорите, это такое безумие…

– Любая религия со стороны кажется безумной, – согласился священник.

– Вы бы вышли из храма, посмотрели на жизнь вокруг, – укоризненно сказал я. – Может, задумались бы о чём.

– Молодой человек, я прожил долгую человеческую жизнь, – ответил отец Иоанн. – Я был православным священником, выдвигался в президенты, строил ракету. Можно ещё сказать, что я был врачом, бандитом, ментом, профессором, шутом. Кем я только ни был! И жизнь увидал во всех её проявлениях, не сомневайтесь.

Так что мой призыв пропал втуне.

Мы вышли из церкви, и я негромко сказал Михаилу:

– Вот же… в президенты он выдвигался!

– Да, было что-то такое… – отмахнулся Михаил. – Личность примечательная, тебе с ним спорить бесполезно. Кончится тем, что сам станешь сюда на службы ездить. Но мы приезжали не зря.

– Вот как? – удивился я. – Врёт батюшка? Скрывает Викторию?

– Нет, конечно. Но мы узнали очень неприятную вещь – она идейная. Более того, Виктория уверена, что творит добро. Это очень, очень плохо, Денис. Враг, который работает за деньги, ради власти, ради славы – уязвим. Даже враг, которым движет ненависть, имеет слабые места. А вот враг, который искренне считает, что он тебя облагодетельствует, который тебя любит – это очень серьёзно.

Я кивнул. Резон в словах Михаила был.

– Хорошо, – сказал я. – Тогда будем считать, что вводная часть окончена и ты наконец-то решил мне рассказать о происходящем. Согласен? Да, нет, опять отложить?

– Давай присядем, – сказал Михаил.

Мы уселись на одну из скамеек. Народа в сквере было не много.

– У нас, кваzи, есть разные взгляды на дальнейшее сосуществование с людьми, – произнёс наконец Михаил.

– Не сомневаюсь.

– Основная масса, разумеется, считает правильным мирное сосуществование. Когда всё нормализуется, восставшие будут помещены в резервации, где будут спокойно дожидаться возвышения, и наши культуры смогут существовать гармонично и счастливо.

– Эту часть можно опустить, – сказал я. – Как и утопии о покорении космоса силами кваzи.

– Почему утопии?

– Потому что по большому счёту космос никому не нужен. На Земле могут прекрасно жить миллиарды людей, куда больше, чем ныне. Нас, людей, гонит в космос любопытство и страсть к экспансии. А она порождена в первую очередь коротким сроком жизни и интенсивным размножением. Вы не размножаетесь вообще, а любопытство вам свойственно куда менее, чем людям. Может быть, когда-то, в далёком-далёком будущем, наберётся достаточно кваzи, чтобы начать покорять космос. Но это всё далёкая перспектива.

– Ты прав, – сказал Михаил, помолчав. – Это очень далёкая перспектива. Скорей уж нас может выгнать за пределы Земли неприятие людей. Что тоже возможно. Хорошо, теперь о других. Есть кваzи, которые выступают за раздел зон влияния и полную изоляцию.

– Она и так есть.

– Частичная. А они предлагают решить проблему полностью. Кваzи, к примеру, будут жить в Северной и Южной Америке, люди в Европе и Азии, в Африке создадим заповедник для восставших, в Австралии – зону для тех, кто хочет смешанного сосуществования.

– Не самый плохой вариант, – согласился я.

– И есть радикалы. Они есть всегда и везде, как ты понимаешь. Радикалы считают, что человеческое общество никогда не примет наше существование. Что его необходимо уничтожить. Что вы всегда будете уничтожать восставших и ненавидеть кваzи.

– Мы уничтожаем восставших только потому, что они нам угрожают, – сказал я.

Михаил выразительно посмотрел на меня.

– Чёрт, – выругался я. – Да, у нас тоже есть радикалы. Я один из них! Но заметь, я кваzи не убиваю. К геноциду не призываю. И вообще ваши радикалы рехнулись! Они что, всерьёз хотят убить всех человеков? Как?

– Ты плохо меня слушал, – сказал Михаил.

Я подумал.

– Понял. Не всех людей, а только существующее общество. Хрен редьки не слаще! Вы – порождение людей. Слепок человеческой личности на момент смерти. Вы не способны развиваться.

– Ну не совсем так.

– Не способны развиваться в широком смысле слова. Астроном-кваzи может совершенствоваться в своей профессии, но он никогда не станет сантехником или композитором. Допустим, ваши радикалы каким-то образом разрушают человеческую цивилизацию. Что мы получим? Дикарей, живущих в первобытном или феодальном обществе? Ну да, для кваzи мы станем неопасны. Но ведь и такие люди после смерти останутся дикарями.

– Верно. Теперь пофантазируй, как можно избежать этого противоречия.

– Ну… – Я развёл руками. – Дикари, но развитые? Умные, но дикари?

Мимо нас прошагала стайка девочек в том возрасте, когда с мальчишками уже не играют, а с юношами ещё не гуляют. Одна из девчонок, глядя на Михаила, что-то сказала подружкам, девчонки захихикали, принялись оглядываться.

– Дети… – сказал я, глядя им вслед. – Хотите перехватить контроль над образованием? Воспитывать в духе любви к кваzи и радостного ожидания перехода в лучшее состояние?

– Не «хотите», – поправил Михаил. – Радикалы хотят.

– Ну да, – сказал я. – Годам к двадцати-двадцати одному, допустим, человек осваивает базовый запас знаний и определяется с будущей профессией. Чтобы род человеческий не прервался, к тому же возрасту можно успеть родить одного-двух детей. А то и трёх, если требуется. А дальше юноши и девушки дружными рядами подвергаются эвтаназии и превращаются в кваzи.

– Зачем эвтаназия? При правильном воспитании – молодые люди совершают торжественное самоубийство.

– Ну да, – сказал я. – Логично. Но не проходит по двум причинам.

– Перечисли.

– Первое – чтобы не обременять общество новыми толпами восставших, должен быть известен механизм возвышения восставших до кваzи.

– Допустим, что это известно, – сказал Михаил.

– Так, – сказал я, опуская взгляд. – Допустим, значит…

Если честно, то у меня не было сомнений, что этот механизм кто-то знает. Может быть, он известен учёным, нашим и кваzи. Может быть, властям. Может быть, даже Михаил это знает.

– Хорошо, – сказал я. – Вторая причина, основная. Мы, люди, не позволим. Даже те, кто согласен после смерти стать кваzи, предпочтёт прожить долгую полноценную человеческую жизнь. И своим детям мы желаем того же. Война? Не выход, ядерное оружие под контролем людей, числом мы вас превосходим, пехота из восставших никакушная.

– Каким способом можно обойти это препятствие? – спросил Михаил.

Я хмыкнул.

– Понятное дело, каким. Уничтожить всех взрослых, воспитание детей передать кваzи. Какие-нибудь интернаты, где мудрые сильные кваzи учат детей, а дети мечтают поскорее вырасти и перейти в состояние кваzи. Восставшие, кстати, при этом совсем не нужны, детям явно не понравится мысль десятилетиями скитаться без разума. Но если есть путь ускоренного возвышения…

– Допустим, что есть, – вздохнул Михаил.

– Давай без «допустим».

– Есть, – сказал Михаил.

– Почему это хранят в тайне? – требовательно спросил я.

– Несколько причин. Но главное – потому что правительства людей резко против. Подумай сам, если это сделать, если восставшие превратятся в кваzи, то мы мгновенно станем главенствующей культурой на Земле.

В таком плане я ситуацию не рассматривал. А ведь это действительно было так! Чёртова политика…

– Значит, уничтожить всех взрослых, не затрагивая детей. Потом превратить всех восставших в кваzи. Кваzи собирают вместе всех детей… кстати, непременно будет множество жертв…

– Выделяются несколько территорий, на которых живут только дети и воспитатели-кваzи. Насколько я знаю, радикалы наметили для этих целей Кубу, Сардинию, Крым, Новую Зеландию, Формозу.

– Как можно прицельно убить только взрослых? – спросил я.

И тут же понял, что я знаю ответ.

– Догадался? – спросил Михаил.

– Профессор Томилин, – сказал я. – Вирус ветрянки?

– Варицелла-зостер, – сказал Михаил. – Для детей заболевание не опасно. Для взрослых – наоборот. У нас появилась информация, что под руководством Томилина пытаются модифицировать вирус, сделать его смертельно опасным для взрослых людей. Я прибыл в Москву, чтобы прояснить ситуацию… но не успел.

– Но профессор погиб, – сказал я.

– Возможно, он успел создать культуру. Не зря Виктория что-то делала в лаборатории приюта, верно?

– Зачем же она его убила?

– Я полагаю, что он начал сомневаться в своей работе, – сказал Михаил. – То ли понял, куда ведут исследования… Виктория могла использовать его втёмную. То ли вначале поддался её убеждениям, а потом передумал. В любом случае она решила превратить его в кваzи, в надежде, что профессор полностью перейдёт на её сторону.

– Это плохо, плохо, плохо! – сказал я в панике.

Нет, меня пугало в первую очередь не то, что какой-нибудь чихнувший в метро гражданин завтра наградит меня смертельной ветрянкой. Все мы когда-нибудь умрём. Даже кваzи с их самомнением – всё равно умрут. И гибель человечества меня не пугала, ведь скажем честно – человечество не погибнет, оно лишь изменится.

Но когда я представил себе, как по всей Москве умирают взрослые, а команды кваzи собирают рыдающих перепуганных детей и везут куда-нибудь в Крым или на Сардинию…

– Эй, – сказал Михаил. – Я не из плохих парней. Я на твоей стороне. На стороне людей, если угодно.

Я посмотрел ему в глаза. Михаил твёрдо встретил взгляд из-под своей старой мятой шляпы.

– Потому что это справедливо? – спросил я.

– Да. Потому что никто не вправе решать за других, жить им или умереть.

– Нам надо найти эту тварь, – сказал я. – Как можно быстрее. И уж извини, дальше я буду вправе решить, жить ей или умереть.

– Всё ещё сложнее, – сказал Михаил. – Это только часть проблемы.

– Только часть? – воскликнул я. – Ну так говори!

– Нам надо не просто найти Викторию. Организация радикалов вела работу по нескольким направлениям. Есть и другие учёные, разрабатывающие вирусы, чья летальность зависит от возраста человека. Мы просто их не знаем. Это могут быть учёные-кваzи и учёные-люди, заинтересованные тем или иным образом. Надо найти Викторию и вытянуть из неё правду о всей организации. Контакты, руководство…

– О Боже, – сказал я. – Всё?

– Нет. – Михаил снял шляпу, поправил тулью. Он казался очень смущённым. – Ваши власти… они тоже что-то знают. Или догадываются. Или готовятся к любому ходу событий. В России, США, Китае, Шотландии ведутся разработки бактериологического оружия, убивающего восставших и кваzи. Поэтому мы не рискуем обратиться к человеческим властям и сообщить о происходящем – по нам могут нанести упреждающий удар.

– Прекрасно, – сказал я. – Вы убьёте всех взрослых. А мы – всех кваzи и восставших. Дети унаследуют чистый прекрасный мир, без идиотов.

Я встал.

– Ты куда? – спросил Михаил.

– К отцу Иоанну. Быстренько позюзюкаюсь, или как там у них называется обряд, аналогичный крещению?

– Никак, они признают крещение в любой христианской конфессии. А назюзюкаться ты сможешь дома.

– Почему ты сразу мне не сказал? – требовательно спросил я.

– Приглядывался к тебе.

– А зачем сейчас сказал? Я теперь ночами спать не буду!

– Меньше пей, сон наладится, – ответил Михаил и тоже встал. – Пошли. Время ещё терпит, я сознательно сгустил краски. Во-первых, я не думаю, что Томилин добился желаемой эффективности вируса. Во-вторых, перед применением вируса радикалы активизируются. Им же потребуется создать огромное количество оперативных групп, чтобы спасти как можно больше детей, прежде чем тех растерзают восставшие родители. Пока признаков активизации радикалов нет.

– Сколько среди кваzи радикалов? – резко спросил я.

Михаил отвёл взгляд.

– Ну?

– Тридцать-сорок процентов, – ответил Михаил. – Конечно, подавляющее большинство не в курсе происходящего. Но они поддержат тех, кто выпустит вирус.

– И ещё «болото», те, кому всё равно, – сказал я. – Их ведь тоже процентов тридцать-сорок.

– Я бы сказал – пятьдесят, – поправил Михаил.

– Поздравляю, ты в меньшинстве.

– Если ты не радуешься мысли одним махом уничтожить всех восставших и всех кваzи, то ты, мой друг, тоже, – сказал Михаил.

– Порадовался бы, – сказал я. – Ещё как. Если бы это хоть что-нибудь изменило.

К Москве мы подходили с севера. Точнее – мы подходили к Долгопрудному. Хотелось надеяться, что и в столице, и в прилепившемся к ней городке смогли справиться с катастрофой.

Дмитровское шоссе было пустынно. Кое-где попадались брошенные машины, как правило – разбитые, видимо, в панике, или с кончившимся бензином. Я втайне надеялся, что на дороге будут какие-то посты, может быть – армейские патрули. Но, видимо, все силы стянулись к городу.

– Всё будет нормально, – сказала Ольга. После того как стало ясно, что её рана заживает, а сама она и не думает обращаться в монстра, у неё прибавилось оптимизма. – Дойдём до Долгопрудного – и на метро в Москву…

– На метро? – удивился я.

Ольга рассмеялась.

– А ты не слышал эту историю? Когда-то студенты Физтеха решили пошутить на первое апреля. Выпустили стикеры со станцией метро «Физтех». Раздали всем студентам. И те, когда ездили в метро, во всех вагонах наклеивали стикер, продолжая серую ветку. Заклеили все вагоны! Причём так аккуратно, что пассажиры решили, будто и впрямь построили или строят новую станцию. Даже на схемы метро этот розыгрыш попал!

– Жалко, что только шутка, – сказал я, оглядываясь на Ольгу. – Давай я?

Ольга несла сына в слинге. Он не спал, серьёзно и молча взирал на мир.

– Своя ноша… – отозвалась Ольга. – Посёлок… зайдём?

Я посмотрел на указатель с надписью «ШОЛОХОВО». Дорога шла по окраине посёлка, мы так или иначе в него должны были зайти… если, конечно, не делать крюк.

– Вроде тихо, – согласился я.

– Есть хочется, – сказала Ольга. – И посидеть. Просто посидеть в кресле, вытянув ноги…

– С бутылкой пива, – поддержал я. – Или бокалом коньяка.

Ольга рассмеялась.

– Ну разошёлся! Первый и последний раз, когда я тебя видела с бокалом, – это на свадьбе. И то, ты даже шампанского не выпил…

– Я выпил, – обиделся я. – Весь бокал выпил. Ну не люблю я спиртное, мне своей дури хватает…

Наверное, нас так расслабила близость Москвы. А может быть, то, что мы уже сутки не встречали восставших. Появилось ощущение, что всех их перебили, а может, они сами перемёрли…

На самом деле они просто стягивались к крупным городам. К Москве в первую очередь, конечно. Инстинкты, или что там у них осталось вместо разума, гнали восставших к местам скопления людей.

У нас, очевидно, тоже разума не осталось.

И мы вошли в Шолохово. Обычную подмосковную деревню с населением в сотню-две человек, место обитания столичных дачников. Аккуратные домишки в один-два этажа, по меркам Подмосковья – небогатые, зелень… И тишина.

По тихой зелёной улице мы стали углубляться в посёлок.

Где в Москве может укрыться кваzи? Церковь – проверена. Три гостиницы, где кваzи традиционно останавливались, – проверены. Десяток вегетарианских ресторанов – проверены.

В последнем из ресторанов, модном заведении с названием «Зелёные друзья» на Пречистенке, мы и пообедали. Михаил жевал салат из огурцов с помидорами, заедая его хлебом. Я съел гороховый суп и ковырялся в ризотто с белыми грибами.

– Ей надо где-то спать, – сказал я. – Беда в том, что в Москве полно мест, где можно поселиться без документов. Частные квартиры, дешёвые гостиницы «на час».

– В Москве ещё есть парки, скверы и подвалы, – добавил Михаил. – Ориентировки на Викторию разосланы. Она это понимает. Я бы на её месте ни в какие гостиницы не совался. А она не глупее меня.

Я кивнул. Большой город Москва. И кваzи пусть и небольшая часть населения, но не настолько редкая, чтобы на каждого обращали внимание.

– Вот если бы по телевидению показать её портрет, – вздохнул я.

– Лишняя паника, – ответил Михаил. – Ориентировка есть в гостиницах, у всех полицейских, у вахтёров и частных охранников. Её портрет в системе опознания камер наружного наблюдения.

– Тогда я не понимаю, как она скрывается, – сказал я. – Обычно, когда объявлен «Перехват», преступника ловят за сутки.

– Она кваzи, – сказал Михаил. – Гляди.

Он отложил вилку, на мгновение замер. Потом слегка опустил и выдвинул вперёд нижнюю челюсть. Нет, ничего карикатурного, никакого франкенштейновского монстра. Но лицо сразу изменилось. Шире открыл глаза, чуть наморщил лоб, изменив наклон бровей. Потом руками помял уши и приплюснул их. Убрал руки – уши распрямляться не спешили.

– И долго ты проходишь с такой рожей? – спросил я.

– Да сколько угодно, – ответил Михаил.

Я отвёл взгляд. Снова посмотрел на Михаила.

В первую секунду мне показалось, что рядом сидит совсем незнакомый кваzи.

– У нас же другая структура тканей, – сказал Михаил, будто извиняясь. – Мы не оборотни, конечно. Но если обычный человек может скорчить гримасу и удержать её несколько минут, то мы способны так ходить днями и неделями. А ещё причёска, лёгкий грим, походка, одежда… Ты, конечно, Викторию узнаешь, если приглядишься. Но на первый взгляд она будет казаться совсем другой женщиной. Если хорошо затонировать кожу, ты даже не поймёшь, что это кваzи, а не живая женщина.

– Температура, – сказал я.

– Да, её не изменить. Если бы все камеры наружного наблюдения были оборудованы ещё и тепловизорами, было бы легче. Но таких камер от силы два десятка.

– Вообще не знал, что такие есть на улицах… – пробормотал я и подцепил из ризотто ломтик гриба. Внимательно осмотрел, попробовал. – Тогда всё совсем безыдейно. Патрульные её не опознают, автоматика из толпы не выделит… Слушай, да убери ты эту физиономию!

– Извини, забыл, – сказал Михаил, расслабляя мышцы и обретая прежний облик. – Заметь, я ведь назвал самые простые способы. А есть ещё старые добрые методы – татуировки, контактные линзы, вата под щёки, подкладывание под одежду подушечек, корсеты, бинтование… Она может выглядеть мужчиной, понимаешь? Живым мужчиной.

– Ты меня успокоил, – сказал я. – И как будем её искать? Может быть, всё-таки стоит сообщить соответствующим структурам?

– Денис, неужели ты полагаешь, что капитан Маркин просто так занялся убийством профессора? – спросил Михаил.

– Понятно, – сказал я. – Шпионские страсти.

– Я не шпион. – Михаил, казалось, даже чуть обиделся.

– Ну агент. Признай тот факт, что люди и кваzи де-факто существуют как разные государства на одной территории. В прошлом году в Штатах, помнишь, какие тёрки были? Между президентом от живых и президентом от мёртвых? Чуть новую гражданскую войну не начали. Восток против Запада.

– Джордан президент от кваzи, а не от мёртвых, – поправил Михаил. – А искать мы Викторию всё-таки будем. У нас есть преимущество перед Маркиным и его ребятами.

– Какое?

– Я – кваzи, – сообщил Михаил.

– Да ты что! А я как-то даже не замечал! – саркастически произнёс я. – И что? Нюхом её учуешь?

– Мы не пахнем, наш след даже собаки плохо берут. Дело в том, Денис, что я знаю ещё ряд мест, где бывают наши. Не хотел бы там появляться, но… – Михаил промокнул губы салфеткой. – Ты доел?

Я посмотрел на ризотто. Ломтики грибов сиротливо проглядывали из риса. Наврали, что ризотто с белыми грибами, в основном тут были шампиньоны.

– Да что-то аппетита нет.

– Ну извини, – сказал Михаил. – В следующий раз зайдём в обычный ресторан. А сейчас прогуляемся пешком, после обеда полезно.

Поскольку Михаил явно ожидал вопросов, я промолчал. Мы расплатились (увы, отсутствие в меню мяса никак не сказалось на цене) и вышли из ресторана, оставив машину на стоянке. Повинуясь внезапному порыву, я позвонил Насте, но она не брала трубку. Выждав вежливые три звонка, я спрятал телефон. Михаил терпеливо ждал. Мы прошли полтора квартала по Пречистенке, завернули направо, на Померанцев переулок. Двинулись в сторону сквера Тургенева.

– Я понимаю, ты специально не хочешь ничего спрашивать, – сказал Михаил. – Это твой протест против моих недомолвок.

Я пробурчал что-то невразумительное.

– Но ты ведь тоже многое мне недоговариваешь, – укоризненно заметил кваzи. – Тема очень болезненная и неловкая для нас обоих, но ты не допускаешь, что Найд…

– Нет, – сказал я. – Я не буду проводить никаких исследований. Он – не мой сын. И мы не касаемся больше этой темы.

– Очень странно, – сказал Михаил. – Но как хочешь. Тебе жить.

– Куда мы идём? – спросил я.

– Дом номер три, возле сквера. Центр постмортальной психологии.

Я покосился на Михаила, но он был вполне серьёзен.

Центр постмортальной психологии оказался небольшим помещением в полуподвальном этаже старого пятиэтажного здания. Я припомнил, что когда-то здесь был магазин под названием «Лавка жизни». Теперь здесь висела строгая черно-белая вывеска «ЦПП», без расшифровки аббревиатуры.

Какая-то ирония в этом присутствовала.

– Ты предполагаешь, что, не рискуя больше появиться в церкви, Виктория кинется в объятия психологов? – спросил я.

– Можно сказать и так, – туманно ответил Михаил.

Мы вошли в ЦПП.

Помещение было небольшим. Маленький холл, свежеотремонтированный, с тем же строгим дизайном – белые стены, чёрная мебель. Стойка приёмной, за которой сидела миленькая черноволосая девушка. Живая. За её спиной висели какие-то дипломы в рамочках, большие черно-белые постеры с фотографиями старинных церквей и соборов. Под потолком беззвучно работал телевизор, демонстрируя старые фильмы с Чарли Чаплином.

Несколько дверей вели в другие помещения.

– Добрый день, – сказала девушка с мягким малороссийским акцентом, встала, дружелюбно улыбнулась. Бейдж на её блузке, расстёгнутой ровно настолько, чтобы поманить взгляд крепкой молодой грудью, содержал только имя: «Оксана». – Берите анкеты, заполняйте…

Взгляд её остановился на мне.

– Вы сопровождающий, верно?

– Да, – согласился я. – Это моя работа в последнее время.

Михаил, к моему удивлению, анкеты взял. Уселся за столик, снял шляпу, достал авторучку и принялся заполнять листы аккуратным разборчивым почерком. Я мельком глянул – обычные, одинаковые в любом заведении анкеты. Имя-фамилия, год рождения, место жительства, место работы… Учитывая специфику, здесь ещё была дата смерти и дата возвышения – последнее время дискутируется вопрос, не добавить ли эти пункты во все анкеты и документы с целью борьбы с дискриминацией кваzи. Но вопрос как-то всё время замыливается в правительстве и остаётся там же, где и закон о разрешении гомосексуальных браков. Это Россия, детка. У нас тут подлинная демократия, в том смысле, что исполняется воля большинства.

– Может, и мне заполнить анкету? – пошутил я.

У Оксаны округлились глаза.

– Да, но как вы… То есть можно, конечно… А на какой эффект вы рассчитываете?

Она совсем смутилась.

– Представьте себе, что я ничего не знаю о вас, – сказал я и улыбнулся. – Ну и расскажите о вашем центре.

Девушка покосилась на одну из дверей. Видимо, размышляла, не вызвать ли начальство.

Но я улыбался, был одет в штатское, и Оксана решила справиться сама.

– Наш центр постмортальной психологии оказывает услуги для кваzи, связанные с изучением глубин их психики, изменений по сравнению с прижизненным состоянием, вырабатывает рекомендации по духовному развитию, оказывает консультационные услуги по отдельным вопросам, – оттарабанила она.

– Здорово! – похвалил я. – А каким образом?

– Мы используем одобренную Минздравом методику психологической консультации с использованием разрешённых медицинских препаратов новейшего поколения, – так же заученно сказала Оксана.

Ментовская струнка во мне сразу же зазвенела при словах «медицинских препаратов».

– На меня не подействуют? – с просительной улыбкой произнёс я.

Оксана прыснула.

– Ну что вы! Не при жизни.

– Вот анкета. – Михаил протянул Оксане заполненные бумаги. Та быстро проглядела их, спросила:

– Вы хотите первый сеанс прямо сейчас?

– Да.

– Полторы тысячи за первичный приём, семьсот пятьдесят рублей за сеанс, – сказала Оксана. – Товарищ будет вас сопровождать?

– Да, – твёрдо сказал Михаил.

– Двести пятьдесят за сопровождающее лицо. Фото и видеосъёмка разрешена за дополнительную плату.

– Не надо. – Михаил покачал головой. – Я готов.

Оксана вышла из-за стойки. Всё, что скрывалось за стойкой, у неё оказалось столь же привлекательным, как и доступное взгляду ранее.

– Марина Абрамовна! – Девушка постучала и приоткрыла ту дверь, на которую косилась. – Пациент, Михаил Иванович Бедренец. Первичный приём.

– Пусть проходит, – грубоватым голосом отозвалась Марина Абрамовна.

По контрасту с красавицей Оксаной глава центра постмортальной психологии оказалась женщиной крепкой, кряжистой, немолодой и непривлекательной. Над верхней губой угадывались плохо депилированные усики. В кабинете Марины Абрамовны, несмотря на работающий воздухоочиститель, крепко пахло табаком, а на столе вызывающе стояла небрежно прикрытая пепельница.

– О работе нашего центра осведомлены? – бросив на меня беглый взгляд и не сочтя достойным внимания, спросила Марина Абрамовна. Бейджа она не носила, но табличка на её столе утверждала, что Марина Абрамовна – доктор медицинских и психологических наук, а также нейропсихолог.

– Вполне, – ответил Михаил.

– Первый раз?

Михаил кивнул.

– Ну пойдёмте тогда, не будем попусту болтать… – Марина Абрамовна поднялась и двинулась сквозь кабинет плавно и неотвратимо, будто морской буксир через акваторию.

Пройдя через приёмную, мы вошли ещё в одну дверь. Оксана уже вернулась на своё место, одарив нас на прощание дежурной улыбкой.

Новое помещение центра оказалось длинной комнатой без окон, с узкими кушетками, разделёнными свисающими с потолка занавесками. Мне вспомнился кабинет «электросна» в ведомственном пансионате, куда я как-то честно отходил десять дней. Лежишь себе с электродами на веках, чуть-чуть пощипывает кожу…

Но здесь никаких аппаратов, придуманных ещё в таинственные и эпические времена СССР, не было. Только кушетки с белыми простынками на них и один-единственный стеклянный медицинский шкафчик.

– Встаньте на весы, назовите мне вес, снимайте ботинки и пиджак, закатайте один рукав до локтя, ложитесь на любую кушетку, – велела Марина Абрамовна.

Михаил послушно выполнил все указания. Весил он восемьдесят два килограмма, мне показалось, что для его телосложения это многовато. Но кваzи чуть тяжелее людей при одинаковых габаритах.

Директор центра тем временем достала из шкафчика одноразовый шприц, большой стеклянный флакон с желтоватой прозрачной жидкостью, набрала кубиков пять.

– Что это? – спросил я.

– Инновационный медицинский препарат, – сухо ответила директор. Подошла к Михаилу, склонилась над ним и ловким движением вколола шприц.

Кровь у кваzи не такая, как у людей. Она густая, очень плохо идёт через иглу. Но Марина Абрамовна всё-таки убедилась, что попала в вену, и только дождавшись появления в шприце тёмного облачка, принялась вводить раствор.

– Эта жидкость называется хлористый калий, – внезапно сказал Михаил. – Применяется в медицине уже сотню лет. Для людей такое быстрое введение смертельно. У кваzи… у кваzи… вызывает иные эффекты…

Марина Абрамовна застыла со шприцем в руке. С возмущением спросила:

– Так вы все знаете? А зачем же платили?

– Для наглядности… – непонятно сказал Михаил. Поморщился. – Жжётся… немного.

– Оно и должно жечься, – сказала Марина Абрамовна. Покосилась на меня. – Теперь полежите немного, Михаил, препарат начнёт действовать минут через десять.

– Как влияет хлористый калий на кваzи? – спросил я.

Мария Абрамовна посмотрела на меня с изрядным сомнением, будто решала, стоит ли что-то объяснять.

Я молча достал и продемонстрировал полицейское удостоверение. Доктор разных наук сразу преисполнилась готовности к сотрудничеству и чтению лекций:

– Вызывает временную активацию некронейронов вентромедиальной префронтальной коры.

– А доступнее?

Марина Абрамовна казалась очень смущённой.

– Это зона эмоциональной оценки морали. Сочувствие, сострадание, сопереживание… совесть.

– Эмпатийность, в общем, – блеснул и я умным словом.

Наверное, я употребил его не совсем верно, потому что врач поморщилась.

– Ну… можно сказать и так.

– Но кваzи же нельзя назвать бесчувственными или лишёнными сострадания, – сказал я.

– Нет-нет, конечно! – быстро сказала Марина Абрамовна. – Но они… как бы вам сказать… они рассудочно моральны. Вот представьте себе, к примеру, что тонет корабль. И вы можете спасти либо пять человек, либо одного. Ваше решение?

– Глупый вопрос, – сказал я. – Пятерых, конечно.

– Хорошо. А вот та же самая ситуация, но шестой человек тоже лезет в шлюпку. У вас пистолет. Если вы не застрелите шестого – то шлюпка потонет. Ваши действия?

– Останусь сам, – выкрутился я.

Марина Абрамовна улыбнулась:

– Допустим, это невозможно. Тогда погибнут все, только вы можете управлять шлюпкой. Что вы сделаете?

– Не знаю, – сказал я.

– Но ведь ничего не изменилось. Вы и так убивали человека, оставляя его на корабле, и спасали пятерых.

– Это другое, – сказал я.

– Для нас – нет, – произнёс с кушетки Михаил. – Для любого кваzи ситуация однозначна.

– Все дело в вентромедиальной префронтальной коре. – Марина Абрамовна оживилась, перейдя на любимую тему. – Это словно эмоциональный контроль над логикой. Обычная логика тоже требует от человека помогать другим людям, но логика не видит разницы между «бросил умирать» и «убил». Тут работает то, что Фрейд называл «супер-эго».

– То есть кваzи могут стать… людьми? – поразился я. – Ну то есть мёртвые-то они останутся мёртвые, но будут человечными?

– Это временно, – сказал Михаил со вздохом. – Это на четверть часа. И эффект слабеет от раза к разу, в итоге сходя на нет…

Он перевёл взгляд на меня – и я вздрогнул. Взгляд был живым. Будто в нём включилось что-то, заработало, проснулось.

– Ты, наверное, задаёшься вопросом, зачем мы ходим в такие вот центры… Да для того же, что и в церковь. Чтобы почувствовать себя живыми. Чтобы ощутить что-то, стоящее выше нашего разума. Это как голод. Тот голод, что мы ощущаем, когда восстали. Только тот голод проходит, а этот – нет…

Кваzи замолчал.

– Вы же ничего не помните после возвышения… – пробормотал я.

– Голод помнят все. Только о нём не говорят. – Михаил перевёл взгляд на Марину Абрамовну. Та отступила на шаг. – Женщина-кваzи. Молодая. Могла называть себя Викторией. Могла притворяться мужчиной, но это вряд ли, вблизи вы бы поняли.

Он достал из кармана старенький мобильник и показал врачу фотографию Виктории.

– Вчера. Короткая стрижка, ярко-рыжие волосы. Назвалась Марией Незваной, – чётко, почти по-военному отрапортовала доктор. – У нас была первый раз.

– Вы были на её сеансе?

– Нет, это не обязательно.

– Запись вели? Аудио, видео?

– Ну что вы! – Марина Абрамовна явно обиделась. – У нас с этикой очень строго…

– Хоть что-то она говорила? – с надеждой спросил Михаил.

Мария Абрамовна всплеснула руками.

– Да как все! Как все, ничего особенного! Что перед ней серьёзные проблемы, что ситуация заставляет её предавать своих, что она хотела бы попробовать взглянуть на проблему с нашей… с человеческой точки зрения… Я понимаю, это немного наивный взгляд, но очень часто ваши приходят именно за этим…

– Она сказала «предавать своих»? – уточнил Михаил. – Вы уверены?

Мария Абрамовна кивнула.

– Тогда подождите снаружи, – сказал Михаил. – Подготовьте копию её анкеты. А я хочу остаться с товарищем.

Директор центра с неожиданным проворством выпорхнула из кабинета.

– Ты что-то понял о Виктории? – с сомнением спросил я.

– Возможно, – сказал Михаил, глядя на меня. – Надо ещё разобраться. Но для этого мне не нужно было колоться самому. Я хотел посмотреть на другую проблему с иной, с человеческой стороны.

– Какую проблему?

– Проблему Найда.

– Ты опять за своё, – вздохнул я. – Нет никакой проблемы.

– Она есть. Вероятность того, что он твой сын, очень велика. Ты уклоняешься от однозначного ответа, значит, не знаешь точно, погиб он или нет. У тебя нет другой семьи. Ты до сих пор страдаешь от потери жены и сына. Я не могу логически понять, почему ты отказываешься от генетического анализа. Поэтому я сделал то, что зарёкся когда-либо делать, – инъекцию хлористого калия.

– Решил посмотреть на проблему с человеческой точки зрения, – кивнул я. – Понятно. Хорошо, я тебе всё объясню.

– Я слушаю, Денис. – Михаил с надеждой посмотрел на меня.

– Во-первых, я боюсь надеяться на чудо, – сказал я. – Выяснится, что ты ошибся, и будет ещё хуже.

– Не в твоём характере, – сказал Михаил. – Если бы ты сказал это раньше, я бы поверил. Но сейчас… сейчас я немного лучше понимаю тебя. Человек всегда надеется на чудо. Человек чудом живёт, потому что ни для чего другого жить не имеет смысла.

– Да, ты прав, – подтвердил я. – Меня бы это не удержало. Поэтому – во-вторых. Как ни странно, но я с тобой подружился, старый мертвяк. Ты славный напарник и хороший друг. Ты воспитывал этого мальчика как родного сына. И если вдруг окажется, что я – его отец, то это никому не нужный шок. Понимаешь? Я, тьфу-тьфу, импотенцией не страдаю. Будут у меня дети. А это – твой ребёнок.

– Спасибо, – сказал Михаил. – Если бы мои слёзные железы функционировали как человеческие, я бы сейчас прослезился от умиления. Только знаешь что?

– Что?

– Хорош трендеть, – сказал кваzи. – Никакой я тебе не друг, и даже будь лучшим другом – ты бы проверил, кто тебе Найд. Пусть даже не для того, чтобы забрать себе. Просто чтобы знать. Не ври мне больше, тупой живой полицай!

– Ладно, – сказал я. – Сейчас.

Я подошёл к шкафчику, открыл его.

Мне повезло – среди стоящей там ерунды нашлась стойка с герметически закрывающимися пробирками и рулончик стерильной ваты. Уж не знаю, для чего они там стояли. Скорее всего, просто для антуража.

Я открыл одну пробирку. Клочком ваты потёр себе нёбо и бросил его в пробирку. Потом смачно харкнул туда же. Закрыл пробирку и протянул Михаилу со словами:

– Тьфу на тебя.

Михаил помолчал. Потом, не вставая с кушетки, взял пробирку из моих рук и кивнул.

– Спасибо, Денис. Я очень рад, что ты всё-таки согласился.

– Анализ покажет, что Найд не является моим сыном, – сказал я. – Так что лучше купи мне бутылку вискаря в качестве компенсации за назойливость.

– Почему ты так уверен? – спросил Михаил. – Ты всё-таки видел, как погиб твой сын?

– Нет! – выкрикнул я. – Я не видел! Но ребёнок был не от меня, понятно?

Я вышел в коридор и закрыл дверь. Покосился на Оксану – слышала она мой возглас? Судя по любопытному взгляду – слышала.

Интересно, что она подумала.

В кармане затренькал телефон. Я достал его – звонила Настя.

Должно же быть в жизни что-то хорошее, кроме нависшей над всеми людьми угрозы, безрезультатных поисков и копания в старом грязном белье?

– Да, Настя, – отворачиваясь от Оксаны, будто это придавало разговору большую интимность, сказал я в трубку. – Я звонил, хотел предложить встретиться.

– Денис, сегодня не получится! – Голос Насти звенел от волнения. – Денис, Денис, ты не представляешь, что случилось!

– Что? – спросил я с подозрением.

– Мама и братик! Они возвысились! Их сегодня могут выписать из приюта, они вернутся домой!

– Я ужасно рад, – растерянно сказал я. – Да, я правда рад…

– Денис, я сейчас бегу в приют, – сказала Настя. – Потом созвонимся, хорошо? Завтра? Я уже убегаю. Завтра, хорошо?

– Хорошо, – сказал я. – Завтра.

Настя прервала связь.

Я спрятал телефон, посмотрел на Оксану.

– Не ладится? – спросила она.

– Не то слово, – сказал я. – Скажите, а что вы делаете вечером?

– Варю мужу борщ, – улыбнулась Оксана.

– Везёт же некоторым, – вздохнул я. – Скажите моему спутнику, что я подожду на улице.

Выйдя из центра постмортальной психологии, я огляделся. Погода стояла замечательная, редкий случай для московского лета.

Должно же быть в жизни что-то хорошее.

Кроме самой жизни.

Глава шестая

Драный Лис и картошка

До вечера было ещё далеко, но возвращаться в отделение ради пары часов работы не хотелось.

Тем более – ради пары часов бумажной работы.

Михаил вышел из машины в центре. Сказал, что ему надо поразмыслить и, может быть, нанести пару визитов. По тону всё было понятно, он хотел остаться один, но я всё же уточнил, потребуется ли моя помощь. Помощь не требовалась, и я, оставив кваzи, поехал домой.

Лето – хорошая пора, даже в мегаполисе, даже в Москве. Конечно, так, как раньше, город не пустеет, далеко не все могут позволить себе выехать на природу, слишком мало пока ограждённых заповедников и курортов. Но всё-таки народа поменьше.

Я завернул в переулок рядом с домом. На другой стороне подходил к «зебре» ребёнок лет десяти – даже непонятно было, то ли симпатичная коротко стриженная девочка, то ли хорошенький длинноволосый мальчишка. Можно было успеть проехать, но я остановился. Дети вечно носятся через дороги не глядя, завернёт за мной слишком резко какой-нибудь лихач, раз – и одним восставшим на свете больше.

Ребёнок понял, что я его пропускаю, побежал через дорогу – вприпрыжку, как умеют только дети. Кажется, это всё-таки был мальчик. Пробегая мимо машины, улыбнулся мне и отсалютовал рукой.

Я невольно улыбнулся в ответ. В мальчишке кипела жизнь – юная, ликующая, бьющая через край. У него не было спокойного могучего рассудка кваzи, их обострённых органов чувств, не было их немыслимой выносливости и совершенной регенерации.

Но он был живой.

А кваzи – мёртвые.

Бедолага Найд, которого Михаил так настойчиво предлагал мне в сыновья, был кем-то посередине между людьми и кваzи. Я был уверен, что Найд не побежит вот так вприпрыжку через дорогу, а остановится и внимательно проверит безопасность движения. И незнакомому водителю, без особой нужды пропускающему его, улыбаться не станет. Кваzи его спасли, но сделали похожим на себя…

Сзади нетерпеливо загудели. Я сообразил, что всё ещё стою на повороте, пялюсь вслед незнакомому мальчишке, будто извращенец какой-то, а за мной уже две машины. Выругался сквозь зубы и дал по газам. Едва вступившая на переход женщина от греха подальше отступила назад и что-то неодобрительно выкрикнула вслед.

Но всё-таки даже это не испортило мне настроения, будто взмахнув рукой, незнакомый мальчик щедро поделился со мной своей жизнерадостностью.

Я припарковал машину у подъезда, вышел, всё ещё улыбаясь. Открыл кодовым ключом дверь и вошёл в подъезд. Я живу в старом доме, подъезд в нём маленький, консьержа нет – его банально некуда посадить. Даже видеокамеры в подъезде нет.

Так что когда меня обхватили сзади рукой за шею, чётко проведя приём на удушение, зрителей моему позору не было.

Я захрипел, пытаясь вдохнуть, несколько раз ударил локтём назад. Но меня держали крепко, умело.

С нечеловеческой силой.

Впрочем, через мгновение чужая рука немного расслабилась и женский голос прошептал мне на ухо:

– Ты один, капитан Симонов?

Вопрос, пожалуй, был риторический. Но я предпочёл ответить:

– Да.

– Это хорошо, – сказала Виктория (ну а кто же ещё?). – Скажи, Драный Лис по-прежнему работает с тобой?

– Кто? – поразился я.

– Бедренец. Инспектор Представителя. У нас его зовут Драный Лис.

– У кого это «у нас»? – Я понимал, что случайно зашедший в подъезд человек мне не поможет. Что справиться с Викторией один на один может только другой кваzи. Но всё-таки тянул время.

– У нас, у кваzи, – терпеливо ответила Виктория. – Вижу, что работает… Слушай меня внимательно, капитан Симонов. Слушай внимательно, понимай правильно и запоминай надолго.

Ух ты!

Во-первых, она, похоже, не намерена меня убивать!

А во-вторых, она образованная женщина.

– Слушаю, понимаю, запоминаю, – сказал я.

– Не верь Драному Лису. Не верь кваzи. Всё не так, как кажется.

– Хорошо, – сказал я. – Я тебе не верю.

– Правильно, – подтвердила Виктория. – Мне тоже не верь. Я на вашей стороне, но не верь.

– Если ты на нашей стороне, то верни вирус, – сказал я.

Рука на моей шее дрогнула.

– Михаил рассказал про вирус, – пояснил я. – Это тоже неправда?

– Это часть правды, – сказала Виктория. – Ты не понимаешь.

– Так объясни. Я смышлёный, я пойму.

Виктория размышляла. Потом сказала:

– Нет. Все слишком сложно. Найди капитана Маркина. Скажи, что я сдамся лично ему. Вот… тут мой телефон. – Мне в карман джинсов сунули шуршащий клочок бумаги. – Лично Маркину. В безлюдном месте. Ты, если хочешь, будешь свидетелем. Больше никого не надо. И ни в коем случае не должен присутствовать Драный Лис.

– Ага, – сказал я. – Здорово. Человек против кваzи. Ты порвёшь на части и Маркина, и меня.

– Маркина порвать не так-то просто, – ответила Виктория. – Но в любом случае решать вам.

Она замолчала.

Взял паузу и я. Стоял спокойно. Ждал. Готовился вцепиться в руку Виктории, присесть и попытаться перебросить её через себя, срывая захват.

Так что миг удара по голове я пропустил.

Вот я стою, готовясь к схватке.

А вот уже полулежу, привалившись к стене подъезда под почтовыми ящиками.

В глазах плыли цветные пятна, в ушах звенело.

Чем же она меня так приложила?

Неужели собственным лбом?

– Живой? – поинтересовалась кваzи. – Найдётся рядом работающая больница, провериться?

Надо же, какая заботливость!

– Живой, – прохрипел я. – Не беспокойся. Обойдусь.

– Без Бедренца, – повторила Виктория, чуть склонившись надо мной. – Запомни…

Она даже не забрала пистолет у меня из кобуры. Но к тому моменту, когда я пришёл в себя настолько, что смог достать оружие и доковылять до двери, Виктории уже и след простыл. На улице было пустынно и мирно.

– Что сказать-то хотела? – потирая затылок, пробормотал я.

Сотрясения, кажется, не было. Ударила меня Виктория сильно, но очень аккуратно. Гуманно.

Впрочем, всё, что кваzи хотела до меня донести, было вполне понятно.

Во-первых, она готова к переговорам и даже к явке с повинной.

Во-вторых, она не доверяет Бедренцу и зовёт его обидным прозвищем Драный Лис.

В-третьих, она продемонстрировала свою добрую волю тем, что не убила меня.

К сожалению, у всего этого могла быть и ещё одна причина – занимающийся её розыском Маркин так ей мешает, что она придумала план его устранения. А заодно решила вбить клин между мной и старым кваzи…

Драный Лис.

Ну надо же!

Был бы «Хитрый Лис», был бы «Старый Лис» – я бы не удивился.

Но почему «драный»?

– Слушай, понимай, запоминай… – пробормотал я. – Не верь, не бойся, не проси. Всегда одно и то же…

Я вернулся к лифту и нажал кнопку своего этажа. Вообще-то на третий этаж я обычно поднимаюсь пешком, считая это полезным физическим упражнением. Но сейчас почему-то хотелось полениться.

Дома я сунул голову под струю холодной воды и постоял так секунд десять. Потом вытер голову полотенцем, прислушался к ощущениям.

Да ничего не изменилось!

Тогда я достал из аптечки пару таблеток ибупрофена, запил их стаканом воды и уселся перед телевизором. Полистал каналы. По «России-24» рассказывали о новом агрокомплексе в Вологодской области – обнесённой забором территории, надёжно очищенной и защищённой от восставших, где вольно пасутся коровы, давая замечательное молоко. По детскому каналу «Карусель» шёл старый дурацкий фантастический фильм про двух пацанов, попавших то ли в будущее, то ли в прошлое, то ли на другую планету – я так и не понял. По Первому тянулось одно из тех бесчисленных дневных ток-шоу, которые смотрят только домохозяйки и пенсионеры. Старенькая, но отчаянно молодящаяся актриса сочувственно кивала, выслушивая свою собеседницу: тоже актрису, но молодую, одну из бесчисленных «восходящих звёзд». Речь шла о мужчинах. Молодая актриса объясняла, что в человеке ей важна личность, а не внешность или какие-то особенности. Я нутром почуял, что сейчас она признается в любви к кваzи, ну или хотя бы скажет что-то вроде «не важно, живой или мёртвый, лишь бы уважал меня как личность», и выключил телевизор.

Драный Лис!

Не говорить Михаилу про встречу с Викторией.

Сообщить Маркину о её предложении.

Я вынул из кармана листок. Он был вырван из ежедневника, на нем чётким каллиграфическим почерком было написано два номера. Один – телефон Маркина. Значит, и сама могла с ним связаться, но предпочла посредника. Вторым был номер Виктории. Рядом с ним была приписка: «Телефон будет включаться на полторы минуты в 9.00, 15.00, 21.00».

Понятно. Не хочет, чтобы запеленговали. Небось и батарейку из телефона вынимает.

Включив в собственном мобильнике фонарик, я рассмотрел листок в ярком свете. Увы, каких-нибудь вмятин от написанного на другой странице, вроде адресов или телефонов, не обнаружил. Такое случается разве что с Шерлоком Холмсом.

Я подумал и набрал номер Михаила.

Его телефон был выключен.

Тогда я набрал его домашний номер.

– Алло?

Это был Найд.

– Привет, – сказал я. – Это Денис Симонов. Скажи, Михаил дома?

В трубке повисла тишина.

– Алло? – недоуменно повторил я.

– Нет, он заходил, но потом снова ушёл, – ответил Найд.

И опять замолчал.

– Чёрт его побери! – выругался я, внезапно понимая, с чем связано молчание. – Извини, Найд.

– Ничего, – ответил мальчишка. – Денис?

– Да?

– Вы правда мой отец? Биологический?

– Не знаю. Нет. – Я даже не заметил, как встал с кресла и принялся расхаживать по комнате. – Твой… Михаил ошибается. Нет, ты не мой сын.

– Он обычно не ошибается, – сообщил Найд. – Ни в чём.

– В этот раз ошибся.

– Вы не думайте, я не напрашиваюсь, – сказал Найд. – Мне… ну просто интересно. Не про вас! Про… – Он запнулся.

– Найд, поверь мне, что… – Теперь настала моя очередь замолчать. – Найд, всё очень сложно.

– Почему сложно? Либо да, либо нет, – рассудительно сказал мальчик. – Либо я ваш сын, либо не сын. Михаил сказал, что сегодня сделает анализ.

– Найд, я завтра к вам заеду и мы поговорим, – я отчаянно хотел закончить разговор. – Договорились?

– А сегодня?

– У меня дела. Работа.

– Хорошо, – смирился Найд. – Завтра. Тогда возьмите фотографию, ладно? Мамы.

Я прервал связь.

Нет, вначале я сказал: «Ладно».

А потом отключился.

И с чувством произнёс:

– Драный Лис!

Минуту я держал телефон в руке и смотрел на него, будто на бомбу – рванёт или нет?

Найд не стал перезванивать.

Может быть, решил, что всё уже сказано и разговор закончен. Он очень логичный мальчик, совсем как кваzи.

Тогда я глянул ещё раз на бумажку и набрал мобильник капитана Маркина.

Я стоял у окна и смотрел на танк.

Старый танк времён Второй мировой войны.

Надо же. Никогда не знал, что в этом посёлке музей легендарного «Т-34».

Честно говоря, рад был бы и не узнать.

Ну что нам стоило пройти мимо?

– У них какие-то проблески разума, – сказал я. – Может быть, коллективный разум?

Домик, в котором мы укрылись, увидев первых восставших, стоял совсем рядом с музеем. Здесь было чисто и пусто. Ни людей, ни оружия, ни даже еды – перед уходом хозяева всё выгребли. Серьёзным укрытием дом послужить не мог, но, похоже, мы на некоторое время спрятались. Если восставшие нас и чуяли, то локализовать точно пока не могли.

Как же они ориентируются? По запаху? Звуку? Зрению?

Восставшие сходились к нам со всех сторон, так целенаправленно, что это и впрямь походило на разумное поведение.

Уже потом я понял, что все было совсем наоборот. Здесь, в музее, жители посёлка долго держали оборону. Может быть, огромное количество танков подсознательно вызывало у них доверие, надежду справиться с врагом?

Увы, эти танки давно уже были не на ходу. Это были всего лишь экспонаты. Восставшие ворвались в музей и перебили его защитников. А потом, насытившись, разбрелись во все стороны – совершенно хаотично, не выбирая направления.

Мы совершенно случайно миновали кольцо расходящихся восставших и явились как раз в эпицентр недавней бойни. Так что когда восставшие нас почуяли и стали возвращаться – они появились со всех сторон. То, что выглядело разумом, являлось как раз его отсутствием.

Но мы этого не понимали. Ни я, ни Ольга.

– В любом случае надо бежать, – сказал я. – Они медленные. Проскочим.

– Вон тот быстрый, – сказала Ольга. Голос у неё стал совсем спокойный.

Я посмотрел на восставшего без левой руки, ковылявшего между танками. Из порванного в клочья рукава торчала какая-то нелепая бурая культя. Отрастает у него рука, что ли? Похоже, что отрастает.

Но ковылял восставший и впрямь очень бодро. Казалось, что он вполне способен и на бег. При жизни он был молодым и спортивным, может быть, поэтому?

– Прорвёмся, – сказал я, взвешивая в руках нож. Ледоруб по-прежнему висел у меня на поясе, но прихваченный из кафешки тесак казался удобнее. Он был дешёвый, но хорошо заточенный и здоровенный, как мачете. – Я бегу впереди, если кто-то кидается, отсекаю голову. Вы за мной.

– Ну надо же. Герой, – сказала Ольга. Она была спокойна, так спокойна, что я, никогда не сталкивавшийся с женскими истериками, не понял, что внутри она давно уже кричит и бьётся в припадке паники. – Денис, ты можешь делать что угодно, но мы останемся. Москва рядом. Сюда придёт помощь.

– Ольга, это не укрытие, – успокаивающе сказал я. – Мы прорвёмся. Верь мне.

– Я не побегу. Мы укроемся в музее. Смотри, там окна узкие, как амбразуры. И двери должны быть крепкие. Это же военный музей. Там должны быть очень крепкие двери.

– Почему тогда они открыты? – спросил я.

До музея и впрямь было совсем недалеко. И выглядел он внушительно. И восставших между нами и музеем не было. Пока ещё не было.

– Никто не успел добежать, – сказала Ольга. – А мы успеем. Мы закроемся и пересидим. Они уйдут.

– Они не уйдут, – сказал я. – Как только увидят нас – будут искать лазейку. Будут ломать двери и окна. Рано или поздно прорвутся.

– Нет, – сказала Ольга. Она прижимала сына к себе, тот не спал, но молчал, словно понимал серьёзность происходящего. Только смотрел на меня. Будто просил о чём-то.

То ли согласиться с Ольгой. То ли, наоборот, переубедить её.

– Ольга…

– Мы остаёмся, – твёрдо сказала жена. – Я решила.

Может быть, была виновата усталость. Может быть, уходящее время, последние секунды, пока восставших не было рядом.

– Ты не можешь решать за сына, – сказал я. – Хочешь – оставайся, а мы убежим. Поняла?

Ну она же не могла на это согласиться. Верно?

Мы бы убежали.

А потом я извинился бы за резкий тон.

– Это ты не можешь решать за моего сына, – сказала Ольга, и лицо у неё побелело.

– Очень даже могу, – сказал я. – Это наш сын. Общий.

– Не твой, – сказала Ольга.

– Как это – не мой?

– Это мой сын. И Андрея.

– Какого Андрея?

– Помнишь, я встречалась? Андрей. Из банка.

– У вас же всё было несерьёзно, – пробормотал я. – И ты же с ним перестала… встречаться… когда мы познакомились…

– Не сразу, – сказала Ольга, глядя мне в глаза. – Я между вами выбирала. Забеременела от него, но он сказал, что жениться не намерен. Пришлось выбрать тебя. Извини. Но это не твой ребёнок, и ты не имеешь права рисковать его жизнью.

Я молчал. Было так тихо, что даже в ушах звенело.

Только зачем-то завывал однорукий восставший, бродящий среди танков.

– Уэ-э-э! Уэ-э-э!

Вот зачем он это делает?

Других зовёт?

– Ты извини, но так часто случается, – сказала Ольга.

Я переложил тесак в левую руку и очень спокойно дал Ольге пощёчину.

Она замолчала. Смотрела на меня, будто не веря в произошедшее.

Мы даже не ругались никогда.

Ребёнок на груди у Ольги тихо захныкал.

– Мы убежим отсюда, – сказал я. – Выберемся на дорогу, нас никто не догонит. А там… потом поговорим. По паспорту ты моя жена, а он – мой сын, ясно? И я буду решать, что нам делать. Так тоже часто случается.

– Денис… – сказала Ольга.

– Потом, – сказал я. – Времени нет. Я впереди, ты за мной. Поняла?

Ольга кивнула.

– Не урони… своего сына, – добавил я.

Может быть, я зря добавил это слово. «Своего». Порой любое слово может стать очень гадким.

– Пошли, – сказал я, подталкивая Ольгу к двери. Она послушно шла. – На счёт три. Раз, два… три!

Я распахнул дверь, и мы выбежали на бетонную площадку, где навсегда застыли старые танки.

– За мной! – крикнул я, побежав прямо на однорукого восставшего. Тот уже увидел нас и бодро двинулся навстречу. И впрямь очень шустро, пешком от такого не убежишь…

Первым ударом я отсёк ему уцелевшую руку.

Вторым – голову.

Старый поварской тесак оказался на удивление удобным для рубки гнилого мяса.

– Не отставай! – приказал я Ольге и побежал между танками.

Она и не отставала. Несколько секунд, пока мы бежали, а восставшие со всех сторон меняли направление и двигались к нам.

Но когда я обернулся в следующий раз, уже преодолев половину расстояния до автострады, Ольга уже бежала в противоположную сторону.

К музею.

– Ольга! – крикнул я. – Стой! Назад! Ольга!

Было уже поздно. Восставшие уже были за спиной, между мной и женой. Их там было десятка два.

И с боков тоже прибывали новые. Большая часть – медленные, но некоторые такие же подвижные, как обезглавленный мной однорукий.

Ольга обернулась только в дверях музея. Посмотрела на меня. Приподняла руку – то ли прощаясь, то ли извиняясь. И захлопнула тяжёлую дверь.

К ней почти никто не шёл. Так, ковыляла пара калек.

Наверное, настоящий герой в этой ситуации должен был прорваться к музею. Подумаешь – десяток-другой восставших.

Прорваться…

Постучаться…

Поговорить с женщиной, только что признавшейся, что она тебя предала…

Впереди, отрезая меня от дороги, были только двое восставших.

Одному я вонзил в голову ледоруб. Окончательно убить это его не могло, но он закрутился на месте, схватился за рукоять, пытаясь вырвать оружие, будто занозу.

А второго я просто обогнул. Не было времени махать тесаком, сзади приближались.

В решетчатой ограде была рваная дыра: кто-то протаранил забор на автомобиле, выезжая с территории музея. Я выбежал на дорогу, обернулся.

Почти все восставшие следовали за мной. Кто медленно, а кто и быстро.

По крайней мере я уведу их от Ольги. Способны ли они запомнить, что в музее осталась и другая добыча?

Надеюсь, что нет.

Плохо то, что я уже не забуду то, что услышал.

Встречу капитан Маркин назначил в кафе-мороженом. Странное место для приватного разговора госбезопасника и полицейского, но может быть, в этом и был смысл?

Уже стемнело, и кафе было заполнено. В основном молодыми парочками, шепчущимися о своём, глупом и прекрасном. Попадались и люди постарше, но это в основном были замотанные мамы с детьми или воскресные папы с отпрысками. Мы сели на открытой площадке, выполненной в модном ретростиле конца двадцатого века – разнокалиберные зонтики с логотипами американских напитков, бармен, одетый как «браток», с фальшивой золотой цепью и в малиновом пиджаке. Официантки тоже были одеты чуть более вольно, чем ожидаешь увидеть в таком кафе, – слишком короткие юбки и вызывающе цветные колготки. Впрочем, можно считать, что это южное приморское кафе, там всё ярко.

По телеэкранам беззвучно шли какие-то шоу тех времён, мелькали лица старых забытых ведущих и певцов. Негромко играла музыка – тоже какая-то старая песня:

Не прячь музыку, она опиум,

Для никого, только для нас.

Давай вечером умрём весело,

Поиграем в декаданс.

Убей меня, убей себя, ты не изменишь ничего,

У этой сказки нет конца, ты не изменишь ничего…[1]

Была какая-то ирония в том, насколько современно звучала эта древняя песня. Неспешно поедая ложечкой ванильное мороженое, я рассказал капитану Маркину о встрече с Викторией – и отдал листок бумаги.

Маркин покивал. Своё мороженое он ел сосредоточенно, будто выполняя задачу большой государственной важности. Сложно, наверное, им в наши дни – бойцам невидимого фронта. Агентуру среди кваzи не заведёшь, приходится работать дистанционно. Видимо, из-за тёплой погоды Маркин был в светлом льняном костюме. Без пиджака при его работе не походишь – пистолет-то надо прятать.

– Я всё понимаю, Денис, – сказал Маркин и облизал ложечку. – Все мы понятны. Даже Виктория.

– Но? – спросил я.

– Но! – без улыбки подтвердил Маркин. – Но я не могу понять, почему ты её послушался и ничего не сообщил Бедренцу.

– Она на этом настаивала, – сказал я.

– Почему? – спросил Маркин. Взгляд у него был очень серьёзным.

– Я не люблю кваzи.

– Знаю. Потому и говорю с тобой начистоту. Кваzи ты не любишь, имеешь на то все основания. Но товарищеские отношения для тебя очень важны. Ты не мог просто так утаить от напарника информацию.

– Михаил мне не товарищ.

– Напарник. Это даже несколько больше.

Я подумал, выскребая ложечкой липкую сладость со дна вазочки.

– У меня появились на это основания. Личные.

– На нашей работе нет ничего личного, – сказал Маркин.

– Но я не на вашей работе, – заметил я.

– Верно. Однако я хотел позвать тебя в свою команду.

Я позволил себе иронически посмотреть на Маркина.

– Пусть тебя не смущает, что мы в одном звании, – сказал Маркин. – Это формальность.

– Буду в вашей команде – вернёмся к разговору, – ответил я.

– Хорошо, – легко согласился Маркин. – Что тебе рассказал Бедренец?

Я пожал плечами.

– Про вирус рассказал?

Валять дурака я не стал.

– Да. У кваzи есть экстремисты, которые хотят уничтожить людей… взрослых людей. Детей воспитать в представлении, что кваzи – высшая форма существования. Переформатировать человеческую цивилизацию под свой вкус.

– Под свой вкус, – усмехнулся Маркин. – Да. Он не соврал.

– Муж Виктории участвовал в создании этого вируса. Полагаю, он был очень близок к успеху. В лаборатории приюта Виктория работала с вирусом… или проверяла его. Как-то так. Ещё Михаил сказал, что люди… что мы тоже разрабатываем аналогичное оружие.

На лице Маркина не дрогнул ни один мускул.

– Михаил сказал, что хочет остановить экстремистов-кваzи. Но он боится обращаться к нашим властям напрямую, чтобы люди в панике не нанесли удар по кваzи.

– Ты ему веришь? – спросил Маркин.

– Не знаю, – ответил я, помедлив. – Хотел бы верить. Но он немного непредсказуем. Даже для кваzи.

– Все мы непредсказуемы, – сказал Маркин. – Хорошо, Денис. Не стану тебя пытать. Попытаемся взять Викторию?

– Она вроде как сдаётся, – осторожно заметил я.

Маркин усмехнулся.

– Все мы сдаёмся… рано или поздно.

Он достал телефон и, не глядя ни на бумажку, ни на часы, ни на экран телефона набрал номер. Я покосился на свои часы – было ровно девять вечера.

– Виктория, я готов вас выслушать, – сказал Маркин через секунду. Помолчал, потом произнёс: – Разумеется. Да.

Я ждал.

– Хорошо, я вас услышал, – произнёс Маркин. – В чёрном пакете, в урне. Постараемся успеть… Да, с Денисом. Никого.

Он спрятал телефон и резко поднялся.

– Пошли. Нам пол-Москвы надо проехать за двадцать минут.

Я тоже встал. Опять играла какая-то старая песня:

У меня есть выстрел для твоих друзей,

Как лекарство ото всех обид,

У меня есть то, что мимо всех дверей,

Я люблю тебя и я хочу, я хочу,

Я хочу тебя убить.[2]

– Девяностые годы были не очень-то добрыми, – сказал я. – Все песни о смерти. Зря их так романтизируют.

– Все хорошие песни – они о смерти, – ответил Маркин.

Насчёт «пол-Москвы» Маркин преувеличил. От силы четверть. Виктория назначила встречу на Юго-Западе. В общем-то ничего неожиданного, всё-таки тут кваzи больше всего, и прятаться ей проще.

Виктория перестраховывалась, будто шпион в старом фильме. Маркину надо было достать чёрный пластиковый пакет из урны поблизости от метро «Проспект Вернадского». Видимо, там нас ожидала инструкция, куда следовать дальше.

– Мне не нравятся эти «двадцать минут», – сказал Маркин, останавливая машину за автостоянкой, у передвижного ларька по продаже печёной картошки. Темнокожая курчавая продавщица скучала за стеклом. Рядом с ларьком и стояла указанная урна. – А что будет дальше? Пакет взорвётся?

Он вышел из машины, даже не озаботившись предложить мне какие-то действия, и пошёл к ларьку. То ли насчёт взрыва он сказал не всерьёз, то ли не боялся умереть.

А ведь это и впрямь был хороший способ избавиться от Маркина!

Я вышел следом. Подходить ближе к урне не стал. Зато увидев женщину с коляской, неторопливо двигающуюся от метро, двинулся навстречу. Ларёк стоял на дурацком месте, пешеходов тут было не много, но всё-таки от метро люди двигались.

– Извините ради Бога! – быстро сказал я, вставая так, чтобы загородить мамашу с ребёнком от урны. – Извините за беспокойство! Вопрос дурацкий, но мне жена велела купить подгузники, а марку не назвала. Вы ведь наверняка разбираетесь…

Женщина, слегка насторожившаяся при моём приближении, рассмеялась:

– Папаша, ну нельзя же так! Все дети разные! Вы лучше жене позвоните.

– Засмеёт, – сказал я, косясь на Маркина, роющегося в урне. Вот смешно будет, если он ошибся и зря копается в мусоре.

– Тогда лучше у продавцов спросите, – предложила женщина. – Дальше по улице, у метро, аптека, там разные есть.

Маркин наконец-то выпрямился с пакетом в руках. Заглянул в него. Позвал:

– Денис!

– Так и сделаю! – прижимая руку к груди, сказал я. – Спасибо! Ещё раз извините!

Когда женщина обнаружила, что приятель незадачливого «папаши» роется в мусорной урне, в её глазах снова появилась подозрительность. Она быстро ускорила шаги, укатывая коляску со своим младенцем.

А я пошёл к Маркину. Ну, проявил себя идиотом перед незнакомкой – что с того? Не привыкать.

– Гляди, – сказал Маркин, демонстрируя мне то, что было в пакете.

Лабораторного вида флакон с прозрачной жидкостью. Он был мало того что закрыт пробкой, ещё и горлышко было залито какой-то упругой пластиковой массой.

– Это то, что я думаю? – спросил я.

Маркин кивнул.

– Как хорошо, что не нашлось алкаша, который швырнул бы поверх пакета тяжёлую бутылку, – сказал я. – А записка?

– Нет никакой записки, – рассеянно ответил Маркин. Бережно спрятал флакон во внутренний карман пиджака. – Знаешь, что это значит?

Я подумал.

– Скорее всего то, что Виктория где-то рядом?

– Верно. – Маркин огляделся, потом спросил: – Ты есть не хочешь? Мне мороженое только аппетит раздразнило. Картошечки, а? С рыбкой солёной?

– С ветчиной, – сказал я и, обогнув Маркина, подошёл к окошку ларька. Ну не хотелось мне принимать еду из рук человека, только что рывшегося в мусорке и откопавшего там смертельный вирус. – Две картошки, пожалуйста. С селёдкой и ветчиной.

– Может быть, попробуете вегетарианскую начинку? – спросила продавщица. – Огурчики? Тофу?

Я посмотрел на неё.

В России не так много негров. Так уж исторически сложилось – рабов, в отличие от США, русские не завозили, климат у нас для уроженцев Африки не самый подходящий, эмигранты всегда выбирали страны побогаче. Удивления, конечно, чернокожий человек не вызывает, но не Нью-Йорк у нас и не Париж. Да и то, в большинстве своём темнокожие россияне – это мулаты разной степени смуглости.

А продавщица была настолько чернокожей и настолько принадлежащей к негроидной расе, насколько это вообще возможно. Чёрная до фиолетового оттенка кожа, курчавые волосы, пухлые губы. Карикатура на негритянку, а не живая чернокожая женщина. Ну словно только что приехала откуда-нибудь из Эфиопии или Уганды, по пути великолепно выучив русский язык с московским акцентом – «огурчики» у неё прозвучали с аканьем, как «агурчики».

– Я потрясён вашими способностями, Виктория, – сказал я.

– Стараюсь, – ответила кваzи.

И впрямь – лучший способ замаскировать серо-голубой цвет кожи, это краситься не в белый, а в чёрный.

Маркин плечом оттеснил меня от окошка. Теперь мы стояли рядом, глядя на Викторию.

– Где настоящая продавщица? – спросил Маркин.

– Я и есть настоящая, – ответила Виктория. – Вчера устроилась. Все документы в порядке. Вы видите, капитан, что я могла бы распространить вирус среди людей без всяких проблем.

– Накапав в соус? – спросил Маркин.

Виктория молча подвинула поближе к окошку маленький увлажнитель воздуха. Из форсунки шёл дымок распылённой воды.

– Убедительно, – согласился Маркин. – В колбе вирус?

– В колбе спирт, – спокойно ответила Виктория. – Можете смело выпить. Это был всего лишь пример для привлечения внимания.

Маркин кивнул, спросил:

– Что вы хотите, Виктория?

– Чтобы вы уничтожили «чёрную плесень». Тогда я отдам вирус.

– Я примерно представляю, что вы имеете в виду, но совершенно не уверен, что это вообще существует, – осторожно ответил Маркин. – И не в моей компетенции принимать такие решения и давать такие обещания. К тому же кроме России есть ещё целый ряд стран, способных разрабатывать… такие вещи.

Виктория кивнула.

– Всем нам приходится исходить из возможного, а не из желаемого, – продолжал Маркин. – Я могу обещать, что ваше сотрудничество будет принято во внимание в суде. И будет учтено при рассмотрении убийства вашего мужа и нападения на приют. Пойдёмте со мной.

Виктория молчала.

– Вам нужно время на размышление? – спросил Маркин.

Кваzи опять кивнула.

– Пока можете всё-таки дать нам по порции картошки, – с непринуждённой улыбкой добавил Маркин. – С любым топпингом, на ваш вкус.

Виктория достала из духовки две завёрнутые в фольгу печёные картошки (при этом ухитряясь не отрывать от нас взгляда).

– Всё случившееся очень печально, – продолжал Маркин. – Но я понимаю, что вы не желали никому зла. Собственно говоря, даже своему мужу. С вашей-то точки зрения ему становилось лучше. Нет, не стану врать, я не принимаю вашу логику! Но все мы желаем друг другу только лучшего. Только не всегда согласовываем свои поступки. А это нелогично, ведь доказано, что искреннее сотрудничество всегда идёт на пользу обеим сторонам. Не будет угрозы со стороны кваzи – не будет ответной угрозы со стороны людей.

Я понимал, что он делает. Да и Виктория, конечно, понимала. Но Маркин апеллировал к логике, которая для кваzи уважаема и бесспорна.

Виктория молча насыпала в разрезанные картофелины какого-то растительного крошева, полила соусом. Кивнула в ответ на слова Маркина.

– Противоречия, которые есть в отношениях между нашими культурами, – продолжал Маркин, – нельзя бесконечно заметать под ковёр. Может быть, случившаяся трагедия послужит тому, чтобы люди и кваzи обсудили ситуацию, спокойно и открыто, как разумные существа?

Вот это он сказал зря. Кваzи не любят, когда мы дистанцируемся от них, не признаём их людьми, пусть и особенными. Это я уже крепко-накрепко понял.

Но мы люди, нам свойственно ошибаться. Маркин не исключение.

– Хорошо, давайте обговорим условия, на которых я сдамся, – сказала Виктория. – Во-первых… – Она на миг замолчала. Потом воскликнула: – Драный Лис!

– Драный Лис? – переспросил Маркин.

Но Виктории уже не было в ларьке. Она выскочила в дверь, на ходу срывая с себя кружевной белый фартук.

Я обернулся.

Михаил Бедренец шёл к нам от метро. Кажется, он даже не успел заметить Викторию, во всяком случае – не ускорил шаг.

– Альфа, гамма! – рявкнул Маркин, бросаясь в кусты, окружающие ларёк. – Она уходит!

Я продираться за ним не стал. Судя по всему, Маркин таки пришёл на встречу не один. То, что ни с кем не связывался, не значило ничего. Похоже, на нём висел маячок и передатчик, и все эти «альфы», «гаммы», вероятно, «беты», а может, и ещё двадцать одна греческая буква, следовали за нами, потихоньку окружая точку встречи.

– Что происходит? – спросил Михаил, подходя ко мне. – Что ты здесь делаешь?

– Задержание Виктории, – сказал я. – Участвую. Позволь вопрос – а ты что здесь делаешь?

– Рассчитывал поговорить с ней, и если разговор не сложится – задержать, – спокойно ответил Михаил. – Жалко, что ты не сказал мне о происходящем загодя.

– Зато ты любишь говорить всё заранее, – буркнул я.

– Понятно, – кивнул Михаил. Поморщился. – Так получилось. Что же касается задержания Виктории – я не хотел брать на него живых.

– Я мог услышать что-то неподобающее? – спросил я, едва удержавшись от вертящегося на языке обращения.

– Это слишком опасно, – терпеливо объяснил Михаил.

– А ты в погоне поучаствовать не хочешь? – спросил я.

– В парке, поздним вечером? Бесполезно. Виктория наверняка приготовила пути отхода.

– У Маркина тут свора мордоворотов, – смело предположил я.

– Не догонят, – равнодушно сказал Михаил. Протянул руку, взял из окошечка картошку. Развернул фольгу. – Вирус у неё?

– Откуда мне знать…

Из кустов, точно так же продравшись напролом, появился Маркин. Как ни странно, он ухитрился не порвать и даже не помять костюм. Кинув на Михаила очень недоброжелательный взгляд, он зыркнул на меня – совсем уж недобро. Спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Каким образом?

– Вытряс информацию у торговца фальшивыми документами для кваzи, – сказал Михаил, откусил кусок картошки, прожевал. – Если ты подозреваешь, что мой напарник мне что-то сообщил, – ошибаешься.

– В Москве есть торговцы фальшивыми документами для кваzи? – удивился Маркин.

– В Москве всё есть. А вот как вы её нашли и зачем потащили на задержание Дениса?

– Она сама назначила встречу. Через Дениса. – Маркин прищурился. – И попросила, чтобы тебя здесь не было.

– Ну и зря не поставили меня в известность, – сказал Михаил. – С каких пор пожелания беглого преступника стали важнее цеховой солидарности?

Гэбэшник живой и гэбэшник мёртвый мрачно уставились друг на друга.

– Есть предположения, куда она ушла? – спросил Маркин.

– Нет, – ответил Михаил. – Увы.

Маркин вяло махнул рукой и, больше не разговаривая ни со мной, ни с Михаилом, полез в ларёк.

– Останешься или поедешь домой? – спросил Михаил.

Я посмотрел на Маркина. Тот уже был внутри ларька. Озирался, всем своим видом изображая служебное рвение.

А может, он и не изображал. Может, и впрямь надеялся что-то найти.

– Поеду домой, – сказал я. – На метро.

– Пошли, – сказал Михаил, скомкал фольгу и бросил в урну. – Вкусная картошечка. В Питере почему-то мало таких ларьков. Всё больше вегетарианская шаверма.

Меня передёрнуло.

– Из чего?

– Соя, – ответил Михаил.

Мы пошли к метро мимо стоянки. Из-за деревьев в нашу сторону направился крепкий молодой человек в костюме, потом остановился, очевидно, прислушиваясь к командам в наушнике, и утратил к нам интерес.

– Зря не сказал мне, – ещё раз укорил меня Михаил.

– Зачем ты обнадёжил Найда?

– Мы поссорились, – объяснил Михаил. – Ты же понимаешь, возраст такой. Перепады настроения. Найд сказал, что был бы у него нормальный отец, вроде тебя – было бы лучше. В этой ситуации мне пришлось сказать, что его мечта может реализоваться.

– Идиот, – сказал я.

– Кто?

– Ты, конечно!

Михаил некоторое время молчал. Потом вздохнул:

– Это всё хлористый калий. Последействие. Некоторая алогичность реакций. Мне всё равно как-то требовалось объяснить ему необходимость генетического теста.

– А тебе не приходило в голову, что в этой ситуации есть два человека? Найд и я? Моё мнение ты спросил?

Михаил вдруг остановился. Кивнул:

– Да. Я не прав. Возьми…

Он сунул руку в карман, вынул и протянул мне запечатанный конверт.

– Это результат анализа на отцовство из лаборатории.

– Уже? – поразился я.

– На дворе не двадцатый век. Анализ занимает меньше часа.

– И… что? – спросил я.

Конверт я взял, но и Михаил его пока не отпустил. Мы так и стояли, держа конверт между собой.

– Не знаю. Я хотел отдать его Найду. Запечатанным. Но ты прав, ты тоже имеешь на него полное право.

– Выбрось!

– Выбрасывай сам. – Михаил разжал пальцы.

Одновременно со мной. Конверт упал нам под ноги.

Мы стали нагибаться и стукнулись головами.

– Чёртова мыльная опера! – выругался я. – Забирай! Открой сам, выбрось, отдай Найду. Делай что хочешь, меня не втягивай!

– Денис, ты не прав! – строго сказал Михаил.

– Почему тебя зовут Драным Лисом? – спросил я.

Михаил вздрогнул. На самом деле вздрогнул, я уверен, а не изобразил живую человеческую реакцию.

– Ну? – спросил я.

Михаил молчал.

Я повернулся и быстрым шагом пошёл к метро.

Михаил догнал меня уже у вестибюля. Остановил, положив руку на плечо.

– Денис. Я объясню, если хочешь. Когда я пришёл в сознание и… и спас ребёнка… Там были восставшие вокруг. Много. Я не понимал тогда, что могу ими управлять, это приходит не сразу. Я был напуган и растерян. Я бежал. Восставшие гнались за мной. Я держал мальчика на руках, он был напуган и плакал. Восставшие пытались его вырвать у меня из рук. Я закрывал его как мог. Подставлял свои руки, поворачивался спиной, боком, бежал. Они рвали меня на бегу, пока я не понял, что могу бежать куда быстрее, чем в жизни. Я выбежал к маленькой группе кваzи… осознавших себя чуть раньше. Они уже понимали, что происходит. Они остановили и отогнали восставших, присмотрели за ребёнком первые дни. Я был весь изодран, на мне живого… на мне целого места не было. Среди тех кваzи был Представитель… он и сказал, что я бежал как лис, как драный лис. Прозвище прилипло.

Я молчал.

Представлял себе, как оживший, ничего не понимающий мёртвый старик бежит по дороге, прижимая к груди плачущего ребёнка. А вокруг беснуются восставшие – и рвут его на бегу.

– Ничего плохого в этом прозвище нет, – сказал Михаил. – Если плохое не вкладывать нарочно.

– Найд – твой сын, – сказал я. – Теперь я окончательно убедился. И закончим на этом.

Я сбросил его руку и нырнул в полупустой вестибюль метро.

По лестнице я поднялся пешком, решив, что дважды в день использовать лифт – путь к старости.

Так что Анастасию моё появление не застало врасплох.

Впрочем, она так и осталась сидеть на коврике у дверей, поджав к груди ноги в рваных дизайнерских джинсах и потягивая белое вино из бутылки. Говорят, что после появления восставших продажи красного вина упали больше чем на треть.

– Я тебя не компрометирую? – спросила она.

– Я же мент, – ответил я. – Меня невозможно скомпрометировать. Можно только скопроментировать.

– Так себе каламбур, – ответила Анастасия и протянула мне бутылку.

Глотнув, я вернул бутылку. Вино было тёплым и кислым. Сказал:

– Не сиди на бетоне. Попу застудишь.

– Застужу! – со злорадной радостью согласилась Настя.

– Всё плохо? – спросил я.

– Мама ходит по квартире и наводит порядок, – сказала Анастасия. – Она вообще-то всегда это любила. Но сейчас она только ходит и убирает. Она нашла твои носки, кстати.

– А я забыл носки? – удивился я.

– Да, забыл. Она их постирала. И не спросила, чьи они. Вообще не спросила, есть ли у меня кто-то. А брат сразу кинулся к своему ноутбуку. Я же ничего в его комнате не трогала, только пыль вытирала.

– Играет? – спросил я.

– Нет. Стёр все игры, чтобы освободить место под новую систему. Скачал образовательные программы по математике. Ему нравилась математика. Но я не знала, что настолько.

Я сел рядом и обнял Настю.

– Ты же понимаешь, – сказала она. – Это значит, что я ничего для них не значила при жизни.

– Неправда.

– Выходит, недостаточно много значила. По сравнению с порядком и математикой.

– Все мы недостаточно много значим по сравнению с порядком, – сказал я, вспоминая Маркина и его манеру выражаться. – Дай им время прийти в себя.

– Они уже никогда не придут, – ответила Настя. – А может, наоборот, уже пришли… Пустишь меня?

– Пущу. Только тебе придётся встать.

– Ноги затекли…

Я помог ей подняться. Мы оказались совсем рядом, Настя заглянула мне в глаза.

– Зачем мы живём, Денис?

– Чтобы быть живыми, – ответил я, отпирая дверь.

Глава седьмая

Дети и динозавры

Завучем в школе номер 57 был мужчина, что вообще-то редкость в нашем эмансипированном образовании. Молодой, в красивых очках, весь какой-то модный, похожий на успешного предпринимателя, а не на учителя. Но на гостеприимстве это не сказывалось – на столе стоял самовар, ставший безумно модным в последние годы, в вазочках лежали конфеты, печенье, зефир.

– У нас очень известная, очень заслуженная школа, – приговаривал завуч, пока мы с Михаилом пили чай. – С долгой и славной историей. Математическое образование у нас одно из лучших в стране, а на самом деле – в мире.

– Наверное, учится много детей-кваzи? – спросил я.

– Кваzи? – Взгляд завуча метнулся к Михаилу. – Да нет, не слишком. К сожалению, дети-кваzи очень редко сохраняют интерес к математике. Но вы не подумайте, у нас нормальная школа, кваzи среди учеников есть и отношения в коллективе дружеские, без всяких… э… предрассудков… хотя преподавателей-кваzи, к сожалению, нет…

– Я просто знаю одного мальчика-кваzи, – сказал я. – Брат моей знакомой. Возвысившись, увлёкся математикой. Можно…

– Конечно, конечно, – обрадовался завуч. – Математика – это та наука, в которой за последние годы кваzи заняли большое… достойное место. Дайте знакомой мою визитку…

Он протянул мне карточку, потом осторожно спросил:

– А вы будете… вдвоём выступать? Обычно приезжал один… специалист…

– Мы вдвоём, – сказал я. – Эксперимент такой. Будет способствовать лучшему усвоению материала.

– Я могу посидеть здесь, – сказал Михаил. – Вообще-то у нас ещё дела, я поехал с Денисом просто за компанию.

– Нет-нет! – быстро сказал завуч. – Это очень правильно, очень хорошо. Выступайте вдвоём. Вы уже читали лекции перед детьми?

– Было пару раз, – признал я.

– У нас младшие классы, с первого по четвёртый, – напомнил завуч. – Вы не поверите, но до сих пор иногда попадаются первоклассники, которые совершенно ничего не знают про восставших, про возвысившихся. Родители почему-то не считают своим долгом говорить с детьми о смерти и воскрешении, думают, что улица сама всему научит, но вы же понимаете, как учит улица… – Он замялся, но всё-таки добавил: – Так что могут быть какие-то комплексы, нестандартные реакции… вы уж не обижайтесь, если что.

– Я вообще ни на что не обижаюсь, – сказал Михаил.

В актовом зале шумели, болтали и вертелись в креслах полторы сотни учащихся младших классов. Может быть, они все и были математическими гениями, раз уж их зачислили в прославленную школу, но вели они себя как самые обычные дети.

На моё появление школьники отреагировали вяло, а вот Михаила встретили восторженным гулом.

Ну или не очень восторженным, поскольку я совершенно явственно услышал произнесённое тоненьким голоском:

– Кваzюк!

Мы прошли на сцену, завуч поднял руку, призывая к тишине.

Зал потихоньку угомонился.

– Дети! Сегодня у нас традиционная ежегодная лекция по смертному воспитанию, – сказал завуч. – Провести её к нам приехал дознаватель… э… смертных дел Денис Симонов. И его коллега, полицейский-кваzи Михаил… э… Бедренец. Тема очень важная, очень деликатная, не со всеми родители об этом говорят, но вы уже большие умные детки и должны… в общем – слово нашим гостям!

Раздались бодрые аплодисменты, сквозь которые опять кто-то пропищал:

– Кваzюк!

Завуч сделал вид, что не услышал.

Я сменил его у маленькой трибуны, завуч и Михаил присели за стол чуть в стороне.

– Дети! – сказал я. – Вы знаете, конечно, что все люди – разные. Пока вы были маленькие, вы на это и не обращали внимания, но потом стали задумываться. Есть среди людей живые, а есть и мёртвые. Но и мёртвые не одинаковы! Тех, кто только что восстал после смерти, мы называем восставшими. Они мало что понимают, напуганы и могут на вас напасть. Поэтому восставших надо опасаться, даже если это ваши мамы и папы или бабушки и дедушки. Но потом восставшие приходят в себя и становятся кваzи-людьми, или просто кваzи. Вот как мой серенький приятель.

Зал отреагировал напряжёнными смешками.

– Скажите, у кого из вас есть мёртвые родственники? – спросил я.

Девочка в первом ряду тут же потянула руку.

– У меня есть мёртвый дедушка, – сказала она и гордо оглядела зал. – Только он совсем мёртвый, он попросил его сжечь. А бабушка ещё живая. Она говорит, что дедушка всегда был дураком, и хочет восстать. Она носит специальный браслет, который просигналит, когда она умрёт. Тогда её надо будет крепко связать и отвезти в больницу.

– Очень правильная бабушка, – сказал я. – Потому что носит браслет.

– А вы мёртвых убивали? – выкрикнули из центра зала. Кажется, тот самый голос, который обзывал Михаила.

– Случалось, – сказал я. – Если восставшего вовремя не передать… в больницу… он становится опасным. Иногда, к сожалению, приходится его совсем убивать.

– Голову отрубать? – продолжал допрос ребёнок. Теперь я его разглядел – пухлощёкий, нагловатый молодой человек лет восьми.

– Верно, – сказал я.

– А кровь идёт?

– Немножко. – Я поморщился. Ситуацию надо было переламывать. – А у тебя есть мёртвые родственники?

– Да, – ответил мальчик. – Мама под машину попала, она теперь в резервации, – и он добавил, уже явно обращаясь к девочке: – В больницу мертвяков не отвозят, они же не болеют. Их выгоняют из города, и они там ходят и на всех бросаются. У-у-у-у! – Он потряс руками со скрюченными пальцами.

– Ну вот, – дождавшись, пока стихнет смех, сказал я торопливо, – мы немного посмеялись, а теперь поговорим о главном. Что надо делать, если вы встретили восставшего?

– Бежать надо! – твёрдо заявил настырный мальчишка. – Быстро и далеко! А потом звонить в полицию. Или просто взрослым рассказать.

– Совершенно верно! – сказал я. – Никогда не пытайтесь разговаривать с восставшими, не позволяйте им дотрагиваться до вас, вообще приближаться. Даже если вы видите, что восставший схватил вашего любимого щеночка или кролика – всё равно надо быстро-быстро убегать!

Зал погрузился в молчание, осмысливая такой ужас – щеночек в руках у восставшего.

– А котёночка? – спросил мальчик и гадко ухмыльнулся.

Я с тоской подумал про классические английские школы, где в ходу были телесные наказания.

– Котёночка тем более, – сказал я. – Восставшие котят не едят.

Неожиданно Михаил встал и подошёл ко мне.

– Не совсем правильно, Денис, – сказал он. – Восставшие едят кошек. Только их куда труднее поймать.

– А вы ели кошек, когда были мёртвый? – спросил мальчик.

– Вполне возможно, – спокойно сказал Михаил. – Восставшие едят любую живую органику. Насекомых, червей, мышей. Но, конечно, упитанный мальчишка им больше по вкусу. Так что я советую при встрече с восставшими не стараться показать себя таким остроумным, даже если на тебя с восхищением смотрит соседка по парте.

Мальчишка стал пунцовым и быстро сел.

– На самом деле, – продолжал Михаил, – смерть всегда волновала людей. Волновала и пугала. Люди гадали, есть ли там, за смертным порогом, что-либо? Или только темнота и пустота? Верящие в Бога надеялись, что после смерти попадут в рай. Или вновь родятся другими людьми, кроме тех, конечно, кто плохо себя ведёт. Те родятся щенками, котятами или дождевыми червяками.

Зал весело зашумел.

– Мультик про Питера Пэна все видели? – спросил Михаил, не теряя инициативы. – Помните, там Питер Пэн говорит, когда его хочет убить страшный Капитан Крюк: «Смерть – это ещё одно большое приключение!»

– Это не в мультике, это в кино! – выкрикнул кто-то.

– В книжке тоже! – немедленно поправили его.

– Так вот, теперь смерть и в самом деле стала большим приключением, – продолжал Михаил. – После неё люди становятся кваzи и продолжают существовать.

– Но это не жизнь? – вдруг очень серьёзно спросила какая-то девочка.

Я тихонько отошёл от трибуны, уступая место Михаилу.

– Нет. Это другое. Если рассматривать наши клетки с точки зрения обычной биологии – они мертвы. В них не идут те процессы, которые бывают у обычных живых существ. Более того, если у вас в организме все клеточки разные – есть клетки кожи, мышечные клетки, нервные клетки…

– Половые! – строго добавила девочка, спрашивающая про жизнь, и гордо оглядела зал.

– И они тоже, – кивнул Михаил. – Сейчас дойдём и до них. Так вот, у нас все клетки одинаковы. Они, конечно, специализуются на том, чтобы выполнять ту или иную работу, но легко могут занять и другое место. Поэтому мы так легко восстанавливаемся после ранений, регенерируем. Но зато и детей у нас не будет, ведь специальных клеточек нет. Поэтому человек должен жить нормальной, хорошей жизнью. Расти, влюбляться, рожать детей и растить их. А потом, после смерти, можно стать кваzи. Это не так, как быть человеком, но тоже хорошо… Что для этого надо?

– Хорошо учиться? – спросила девочка.

– Обязательно. А ещё – опасаться восставших! Потому что они и в самом деле глупые и опасные. Так что запомните, дети, увидел восставшего – убегай! Вы же наверняка учили в детском саду стишок? «Я бабушку и дедушку люблю и обожаю, я бабушку и дедушку ничем не обижаю…»

Но если умер дедушка, я сразу убегаю,

Полицию, полицию скорее вызываю!

Но если моя бабушка упала – не зеваю,

А двери перед бабушкой покрепче запираю!

– радостно продекламировала девочка.

– Всё верно, – сказал Михаил. – Именно это мы с моим другом Денисом и хотим вам напомнить! Теперь можете спрашивать меня о чём угодно, вы же, наверное, нечасто разговариваете с «кваzюком»?

Всё. Теперь зал был его.

Когда мы вышли со школьного двора, я не выдержал и сказал:

– Михаил, я и не подозревал, что у тебя такой талант общаться с детской аудиторией. Им же палец в рот не клади, по локоть откусят.

Михаил покосился на меня.

– Образно говоря, – сказал я.

– У нас есть специальная методичка, – пояснил Михаил. – Как говорить о восставших и кваzи с детьми до пяти лет, до девяти, до пятнадцати… Как говорить со взрослыми мужчинами. Как говорить со взрослыми женщинами.

– Со стариками? Со старухами?

– Конечно.

– Какие же вы расчётливые, – сказал я.

– Да. И мы этим гордимся.

– А это из методички «как говорить с людьми, не любящими кваzи»? – спросил я.

Михаил кивнул:

– Совершенно верно. Я же говорю – ты хороший полицейский. Зря торчишь на этой технической работе.

– Где же ещё можно безнаказанно отрубать восставшим головы… – буркнул я, подходя к машине. – Ты лучше скажи, твой сын успокоился?

– Почему он должен успокоиться? – осторожно спросил Михаил. – Он и не был взволнован.

– Ну раз ты ничего не говоришь о результатах теста, значит, убедились – я к Найду отношения не имею?

Михаил остановился, недоуменно посмотрел на меня. Спросил:

– Как я могу говорить о результатах теста, если конверт в твоём кармане?

– Моём?

– Вчера я положил конверт в карман твоего пиджака, – пояснил Михаил. – Пока мы спорили.

– Карманник, – сказал я восхищённо.

– Только наоборот. У тебя там настоящий склад, гора бумаги.

– Грязные носовые платки, наверное, – сказал я. – Как жаль, что сейчас я в форме. Не могу вернуть конверт сразу. Но верну, не сомневайся.

Михаил только вздохнул. Открыл машину, сел за руль.

– Поехали, капитан.

– Куда?

– Продолжаем искать Викторию, разумеется.

Я сел рядом.

– Вы мне сильно подпортили всю работу, с господином Маркиным. Церковь кваzи нам не помогла, психологи тоже. Мне пришлось пойти на прямой контакт с преступными элементами, причём гарантировать им безопасность… Знаешь, как это неприятно?

– А то тебе при жизни не доводилось идти на компромиссы, – фыркнул я. – Не фарисействуй. У нас работа такая, чтобы поймать большую рыбу – мелкую отпускаем… Что ж ваши правильные кваzи становятся преступниками?

– Мы такие же, как в жизни, только упёртые, – спокойно ответил Михаил. – Если человек при человеческой жизни плевал на закон, ловчил и жульничал – он и в постсмертии будет мошенником. Но я скажу честно, Денис. Я в тупике. Все доступные мне пути я исчерпал.

– Так куда же ты собрался ехать? – спросил я.

– Надеюсь, что ты скажешь, – объяснил Михаил. – Командуй. Ты можешь видеть что-то, незаметное для меня.

– Кваzи… – буркнул я. – Сейчас…

Я взял табельный планшет, открыл информацию по делу и начал рыться в базе данных.

– Родственники? – с любопытством спросил Михаил. – Нет-нет. У Виктории почти не осталось родственников среди живых или кваzи. Только дальние. Но их тоже проверили и предупредили. И бывших друзей тоже.

– Родственники – это хорошо, – сказал я. – И друзья. Но поверь… порой чужие люди куда ближе… Так. Давай-ка на Профсоюзную… что-то мы зачастили на Юго-Запад…

– И куда конкретно? – заводя машину, спросил Михаил.

– Палеонтологический институт.

Михаил нахмурился. Неохотно кивнул:

– Да, помню. Она там работала, при жизни. Недолго.

– Не важно. Это была её молодость. Энтузиазм. Первые научные труды. Защита кандидатской.

– Она же не защитилась.

– Да, не успела, умерла. Но я посмотрел – её научный руководитель до сих пор там работает. Как там говорили классики? Жизнь даёт человеку три радости – семью, друзей и работу. Семьи у Виктории больше нет. Друзей, по сути, тоже. Остаётся работа. Как бы там ни было – палеонтологический институт – это тоже научное учреждение. Там есть кое-какая техническая база, если ей надо продолжать работать с вирусным препаратом. Да и укрыться там проще.

– И с чего бы её несостоявшийся, – Михаил выделил это слово, – научный руководитель взялся помогать бывшей аспирантке? К тому же такой необычной?

– Он сам кваzюк, – сказал я.

Михаил молча вывернул со стоянки.

В кабинет я ворвался громко, вызывающе хлопнув дверью.

Но потом аккуратно прикрыл её за собой, что, боюсь, смазало впечатление.

И прямо с порога сказал:

– Я не сварщик!

Седовласый, хоть и не старый ещё человек за письменным столом поднял голову. И сказал:

– Я тоже не прораб. Я экономист. Занимался международными финансовыми деривативами. Но приходится.

– Но я…

– Да хоть флейтист. Нам нужны сварщики. Ещё нужны плотники, делать опалубки. Очень нужны строители любого профиля.

– У меня жена и ребёнок остались там, за МКАДом, – сказал я. – Направьте меня в отряд, который пойдёт туда.

– Отряды идут в строительные гипермаркеты. Пригоняют технику. Умеешь управлять бульдозером? Или тяжёлым грузовиком?

Я с ненавистью посмотрел на начальника седьмого сектора обороны Москвы, в чей кабинет так бесцеремонно ворвался.

– Вы что, не слышите? У меня жена и ребёнок остались там!

– Тебе повезло, – сказал седовласый. – А мои погибли.

Я осёкся. Помолчал и сказал:

– Я умею убивать восставших.

– Мы все умеем, кто выжил, – сказал мой собеседник. – Я сам отрубил жене голову, когда она восстала. Где твои, юноша?

– В Шолохово. Посёлок такой, там ещё танковый музей… Это рядом совсем!

Седовласый кивнул.

– Знаю. Там сейчас волна восставших, из Дубны и Дмитрова. Ближайшие дни в этом направлении не выбираемся, надо закрепиться в городе. Потом вояки обещают дать конвой.

– Я сам уйду, – сказал я.

Седовласый пожал плечами.

– Что я могу поделать? Уходи. Жалко, ты погибнешь бессмысленно и страшно. А мог бы помочь спасти город, в котором миллионы женщин и детей. Но это твоё право.

– Они забаррикадировались в музее, – сказал я, садясь перед седовласым. – Понимаете? Они там продержатся. Какое-то время. Но их надо спасти. Ведь если кого-то можно спасти – надо это сделать!

Взгляд мужчины смягчился. Я вдруг понял, что он совсем не стар. Ну, лет сорок ему. Может, сорок пять. Просто совсем седой.

– Если ты ко мне прорвался и секретарша до сих пор не вытащила тебя за шиворот, то ты упорный молодой человек, – сказал он. – Обещаю – через три дня будет идти отряд в Дубну. Я включу тебя в состав и попрошу пройти через Шолохово. Тем более музей танков… вдруг что-то на ходу, да? А пока – иди. Поработаешь сварщиком. Если не получится – будешь мешать бетон.

Я кивнул.

– Удивительно, что Людмила Иосифовна до сих пор тебя не вытащила из кабинета, – добавил мужчина, покосившись на дверь.

Я встал.

– Хорошо, я пойду. Только не забудьте! Включите меня в конвой.

– Не забуду. Включу.

– Тогда я пойду, развяжу Людмилу Иосифовну, – сказал я.

Академик, профессор, доктор наук, автор трёх монографий, нескольких сотен публикаций и признанный всем научным сообществом главный в мире специалист по ископаемым сверчкам Александр Павлович Полозков на рабочем месте отсутствовал. Его нынешний аспирант, выглядящий настоящим молодым учёным из голливудского фильма, наморщил лоб, поправил очки, пригладил всклокоченные волосы и сообщил, что «Алпалыч в музее, экскурсию проводит».

– Профессор сам проводит экскурсию? – поразился я. – Наверное, приехали какие-то мировые светила в области ископаемых сверчков?

– Нет-нет, – аспирант досадливо поморщился, – обычная групповая экскурсия. Вы же понимаете, бюджет у нас небольшой, зарплаты тоже. А посетители – это живые деньги. Рассказать про мамонтов или диплодоков может кто угодно. Мы все подрабатываем.

– А вы тоже по сверчкам? – спросил я.

Молодой человек засмеялся.

– Ну что вы! После Алпалыча в палеонтологии с гриллусами, то есть со сверчками, делать нечего. Тем более в нынешнем своём состоянии он может заниматься ими вечно! Зачем кому-то мешать настоящему специалисту? Я по морским протистам фанерозоя, в основном по остракодам и конодонтам.

Я понял, что мы говорим на разных языках, но всё-таки попытался разобраться:

– Так это же не насекомые, да?

– В протистологии не было места аспиранта, – вздохнул юноша. – Но моя дипломная работа в институте очень понравилась, взяли временно сюда, через год перейду. Так бывает. Алпалыч говорит, у него и по ископаемым птицам были аспиранты на передержке, и по бактериальной палеонтологии отстаивались. Иногда, знаете, даже полезно поработать чуть в стороне, интересные результаты получаются!

– Да, интересно тут у вас, – согласился я. – Можем мы пройти в музей, поговорить там с Александром Павловичем?

– Только экскурсии не мешайте, – попросил молодой специалист по фанерозою.

И мы отправились в музейную часть здания.

– «Из зала в зал переходя, здесь движется народ», – с чувством продекламировал я.

Михаил укоризненно посмотрел на меня.

– Жизнь… э… первобытного сверчка передо мной встаёт, – на ходу подправляя стих, продолжил я.

– Не надо глумиться над Лениным, – сказал Михаил. – Между прочим, я коммунист.

– Да ладно! – поразился я. – Извини, вовсе не хотел обижать твои чувства. А почему, кстати, Ленин не восстал?

– Ты же знаешь, восстают только свежие мертвецы.

– Но он же был законсервирован.

– Мумифицирован. Вот и не восстал. – Михаил нахмурился. – А откуда ты знаешь этот стих? Тебе по возрасту не положено.

– У меня родители придерживались левых убеждений, – пояснил я. – Между прочим, это здание историческое, построено при Советском Союзе. Я в детстве был здесь на экскурсии.

– А я вот даже не слышал про такой музей, – признался Михаил. – Зато в музее Ленина, стих про который ты переиначил, я был.

Так я и не смог понять, это он пошутил или сообщил на полном серьёзе.

Палеонтологический музей, построенный вместе с институтом, был на самом деле неплох. Конечно, чувствовался в нём тот странный дух давно ушедшей эпохи – какие-то майолики и витражи с изображением мамонтов и динозавров, кованые решётки с птеродактилями, общая циклопичность постройки. Но музей явно регулярно ремонтировали, несмотря на скудность бюджета, экспонатов в нём тоже было много: начиная от всяческих окаменелостей (наверное, среди них были и те морские существа, которыми занимался юный аспирант) и до скелетов всевозможных древних тварей. Я смутно вспомнил, что многие скелеты привёз в Москву какой-то знаменитый фантаст, работавший палеонтологом. Беляев? Нет, не Беляев, не Стругацкие… Может быть, Головачёв? Нет, фамилия на «ов» заканчивалась, точно помню…

– Ну надо же! – вдруг восхищённо сказал Михаил, разглядывая табличку под скелетом какого-то чудища. – Привезён из Монголии Иваном Ефремовым!

– Точно! – обрадовался я. – Ефремов. А то у меня крутилось имя – то ли Перумов, то ли Дивов! А это Ефремов! Никогда не читал, вот и вылетело из головы.

Михаил посмотрел на меня так, будто я сообщил ему, что не знаю грамоты и развожу огонь при помощи трения. Видимо, в эпоху его молодости Ефремов был популярен.

– Не читай, – сказал кваzи. – Не перегружай голову.

Почему-то стало обидно, и я твёрдо решил почитать этого палеонтолога-фантазёра.

Профессора Полозкова мы нашли в пятом зале, где было самое интересное – скелеты динозавров. Посетители, не слишком многочисленные, в основном здесь и тусовались. По сравнению с моим детством поменялось немногое – добавились голографические проекторы, включавшиеся раз в несколько минут и одевавшие скелеты в призрачную плоть. «Ожившие» динозавры злобно клацали челюстями, вращали глазами, дышали, нюхали. Дети были в восторге, да и взрослые вздрагивали и смущённо хохотали.

А так – особых изменений я не заметил.

Палеонтология – наука неспешная, оперирующая миллионами лет. Что ей четверть века?

Александр Павлович, которого так свойски звали Алпалычем, как раз закончил свою лекцию. Выступал он не перед детьми, а перед группой немолодых женщин. Видимо, какая-то организованная экскурсия. Несмотря на то что он был кваzи, выглядел старенький академик на удивление бодрым и живым. Видимо, любимая работа после возвышения полностью стала смыслом его существования.

А ещё мне показалось, что Алпалыч карикатурно походил на огромного антропоморфного сверчка, предмет своего изучения. То ли у меня воображение разыгралось, то ли способности кваzи к мимикрии подсознательно влияли на профессора. Один в один Мудрый Сверчок из книжки «Буратино» – личико заострённое, глаза большие, навыкате, на лысой голове торчат, будто антенны, две прядки волос.

– И на этом позвольте раскланяться. – Он и в самом деле поклонился женщинам. – Надеюсь, удивительный мир палеонтологии стал для вас ближе и роднее!

Может быть, он и ещё что-то хотел сказать. Но в эту секунду он увидел нас с Михаилом.

И побежал.

Даже в беге старый палеонтолог чем-то походил на своё любимое насекомое – он не то чтобы прыгал, но через каждую пару шагов слегка подскакивал.

– Стойте, Александр Павлович! – закричал я, бросаясь за кваzи. – Стойте!

Но профессор нёсся вперёд, ловко лавируя между стендами, скелетами и световыми проекциями.

Да что ж это делается-то!

Не стрелять же в него!

И без того скандал – полицай гонится за почтенным уважаемым академиком!

К счастью, я был с Михаилом. Как говорится, хочешь поймать кваzи – возьми с собой другого кваzи.

Как и в случае с задержанием Виктории, Михаил легко обогнал меня, догнал академика и бережно повалил на пол под скелетом какого-то летучего птеродактиля или птеранодона. Зал замер, глядя на происходящее. Кто-то из маленьких детей заплакал.

Ну вот, скандал, а то мало нам скандалов…

– Профессор! – закричал я на весь зал. – Простите, но вам не удастся вновь отказаться от вручения государственной награды!

Уже начинавшаяся среди посетителей паника мгновенно превратилась в любопытство.

– Какой награды? – уставился на меня с пола академик.

Михаил помог ему встать, при этом крепко держа под локоток.

– Государственной премии Академии наук в области биологии! – на весь зал объявил я. – За открытие саблезубого сверчка, гриллуса махаройда полосковуса!

Пока Михаил уводил обалдевшего профессора, я повернулся к залу и торжественно объявил:

– Вы уж простите, что мы так всех напугали! Отказывается получать награду! Говорит, что его интересует только наука! Синдром Перельмана! Но настоящие учёные должны быть отмечены обществом!

Общество зааплодировало и начало высказываться в том духе, что я совершенно прав и мудрого академика надо наградить насильно.

– А саблезубый сверчок был большой? – поинтересовался какой-то любопытный мальчик. День какой-то сегодня такой – сплошь любопытные дети! Ещё у Михаила один дома – результатов анализа ждёт…

– Нет, – сказал я, но когда мальчик огорчённо вздохнул – щедро отмерил рукой расстояние в метр от пола. – Не очень большой, но свирепый, его боялись даже тигры!

Сообщив эту удивительную информацию публике (боюсь, их представление о палеонтологии уже никогда не вернётся в норму), я торопливо выскочил из зала вслед за двумя кваzи. В пустынном коридоре взял академика под свободный локоток и мрачно прошептал:

Тятя, тятя, наши сети Притащили мертвеца!

Академик издал печальный вздох и заговорил, быстро крутя головой то к Михаилу, то ко мне.

– Вы не понимаете! Вы ничего не понимаете!

– Хотите сказать, что Виктория к вам не приходила? – спросил я.

– Ну конечно же, приходила! Вы не понимаете её действия! Она же пытается спасти!

– Кого? – спросил Михаил.

– Ну как это «кого»? Их! Людей!

– Спасибо ей от лица всех людей, – сказал я. – А ну-ка рассказывайте, гражданин академик.

Полозков немного успокоился.

– Давайте присядем? Может быть, в кафе, у нас хорошее кафе…

– Идёмте, – согласился Михаил.

– Она не здесь? – уточнил я.

– Вика? Нет-нет, она утром ушла. Куда – не знаю! – Академик был сама общительность. – Она и появлялась-то у меня три раза. Первый раз – когда убежала из милиции…

Эта «милиция» была столь старомодна, что я внезапно поверил ему. Не собирался он больше убегать. И врать, пожалуй, не станет.

Мы спустились в кафе (мимо циклопического барельефа на стене, изображающего эволюцию – от копошащихся в первобытном океане микробов к зубастым динозаврам, а потом и к человеку). У барельефа фотографировались посетители. На нас никто внимания не обращал.

В кафе (а скорее, просто буфете на первом этаже) я заказал кофе, Михаил стакан воды, академик попросил «чайку ромашкового, как всегда». Обычно кваzи не заморачивались вкусовыми изысками напитков, пили либо воду, либо какой-нибудь сладкий лимонад. Но все имеют право на блажь, даже после смерти.

– Рассказывайте, Полозков, – сказал Михаил.

– Вы же про вирус знаете? – спросил академик и покосился на меня.

– Знаем, – подтвердил я.

– Вы замечательно держитесь! – сказал Полозков с уважением. – Так вот, когда Вика поняла, что профессор Томилин непреклонен и отговорить его не удастся, то она решила… э… помочь ему быстрее стать кваzи. Она надеялась, что он избавится от своей ненужной экзальтации и скоропалительных решений. Но она опоздала…

Михаил нахмурился:

– О чем вы, Полозков?

– О вирусе, – с обидой сказал профессор. – О вирусе ветрянки-плюс, который вывел и применил Томилин.

– Где применил? Когда применил? – быстро спросил Михаил.

– За две недели до своей… – Полозков покосился на меня, – гибели. Я не знаю, как именно, но Виктория сказала, что он вывел вирус и использовал его. Инкубационный период двадцать дней… так что через неделю… – Академик вздохнул.

На миг у меня сдавило грудь. Никакой холодок по коже не пробежал, дрожь не пробила, в ушах не зазвенело – в общем, ничего такого красочного, что положено испытать в такой ситуации. Только перехватило дыхание.

Потом я несколько мгновений обдумывал слова Полозкова.

И высказал своё мнение.

– Чушь, – сказал я.

– Полная чушь, – поддержал меня Михаил. – Это Виктория вам сказала?

– Да! – с обидой произнёс Полозков. – Она просила помочь, она пыталась разработать вакцину от вируса.

– Это полная ерунда! – Михаил повысил голос. – Разработку вируса вела Виктория, с помощью мужа, разумеется. Вернее – он вёл по её наущению. Но потом стал колебаться, и тогда она решила перевести его на свою сторону.

– Ну да, она говорила, что вы так считаете, – закивал Полозков. – Но на самом деле – всё наоборот. Это Томилин хотел уничтожить человечество, а она была против!

Мы с Михаилом переглянулись.

– Нет, – сказал я. – Не верю. И не потому, что не хочу верить. Может, Томилин и маньяк, который хотел весь свет угробить. Но как я понял, у них были очень доверительные отношения.

– И что с того? – полюбопытствовал Полозков.

– Она могла помогать мужу. Она могла направлять мужа. Она могла его любить. Она могла его убить. – Я сделал паузу и добавил: – И убила, не считая это окончательным убийством. Но чего точно не могло быть – Виктория не могла подстроить убийство в то время, как вирус был уже выпущен. Профессор ей бы рассказал. Либо заранее, либо сразу, как произвёл теракт. А месть за уже совершенное… это ведь не в ваших правилах, верно?

– Верно, – кивнул Михаил. – Но я всё меньше и меньше понимаю её поведение. Если она против вирусной атаки – ей надо было сознаться и передать все материалы…

– Она боится, что после этого люди нас уничтожат, – тихо сказал академик.

– Она могла передать материалы мне, – сказал Михаил. – Мы бы сами провели работу над вакциной. К чему эта самодеятельность, захват заложников в приюте, беготня по городу? Её поведение – это поведение террориста, который пытается довести до конца изготовление отравы!

– Вика на такое не способна! – возмутился академик. – Поверьте, я её очень хорошо помню, ещё по прошлой жизни. Она не могла так измениться, чтобы всерьёз готовить геноцид!

– Все меняются, – упорствовал Михаил.

– Нет! – твёрдо сказал академик. – Вы не представляете, как она переживала о всех исчезнувших видах. И это не детская глупая романтика… не мечта увидеть живого динозавра…

Полозков с явным неодобрением посмотрел на группу мелких детей, толпящихся возле сувенирной лавочки. Маленький мальчик, нацепив маску динозавра, прыгал и кричал:

Прыг-скок! Прыг-скок! Я весёлый диплодок!

Пожав плечами, я сказал:

– Ну, в мечте увидеть живого динозавра… или ископаемого сверчка… ничего ужасного я не вижу. До чего же, до чего же всем нам хочется, братцы, на ти-рексе, на ти-рексе на живом покататься!

Двое кваzи ошалело уставились на меня.

– Это старая детская песенка, – пояснил я. – Не грузитесь! Так если не о динозаврах, так о ком Виктория переживала? О микробах? Она вроде как на древних простейших специализировалась?

– Она о всех переживала, – пояснил Полозков. – Понимаете ли, наша планета ужасно скудна видами – если сравнивать нынешнее состояние дел и все те организмы, что у нас обитали. А ведь именно многообразие видов – это залог выживания, залог процветания, совершенствования! Быть может, какой-то древний хвощ мог подарить нам… э…

– Бессмертие? – спросил я.

– Кому оно нужно, оно уже есть! – отмахнулся Полозков. – К примеру – высокий интеллект!

– А все эти хвощи и сверчки – они тоже вымерли из-за кометы? – спросил я.

– Кометы? – Полозков противно захихикал. – Ну вот прямо-таки кометы? Вы, наверное, мультики часто смотрите? Летит, значит, комета. Падает на Землю. И бах – динозавры вымирают?

– Что не так? – спросил я.

– Шесть раз подряд? – уточнил Полозков. – И при этом животные массово вымирали миллионы лет?

– Я ничего не понял, – признался я.

Кваzи-академик развёл руками.

– Эх, молодой человек! Как жалко, что в школы вернули астрономию, но так и не ввели палеонтологию! А ведь без знания истории родной планеты нам нечего и мечтать о звёздах!

Он вдруг запустил руку во внутренний карман пиджака и достал очки. Стёкла в них явно были простые, не линзы, но Полозков водрузил очки на нос, мгновенно став ещё более похожим на сверчка, и начал:

– Итак, чтобы вам было понятно. В истории Земли насчитывается шесть массовых вымираний. Насчёт эоцен-олигоценового, конечно, можно поспорить, но я считаю, что гибель одних только палеотериевых, омомиидов, археоцетов – это катастрофа. Не говоря уж о вымирании бентоса.

– Бентоса… – зачарованно повторил я.

– Да! Но даже если не считать эоцен-олигоценовое вымирание, то есть ещё пять. И мел-палеогеновое, когда и вымерли динозавры, вовсе не самое крупное! Ордовикско-силурийское, девонское, великое пермское… Вот уж что было настоящей трагедией!

– А это имеет отношение к городу Пермь? – спросил я.

– Конечно, только опосредованно – города тогда не было, – хладнокровно ответил академик. – Это было двести пятьдесят один миллион лет назад. И вымерло девяносто пять процентов всех видов живых существ! Понимаете? Девяносто пять процентов! Насекомых вымерло восемьдесят три процента видов! Быть может, нашей планете суждено было сотворить разумных насекомых – если бы не Пермь!

Я решил, что как-нибудь надо будет проставиться нашему майору Иванцову, он родом из Перми. Раз уж он спас Землю от разумных сверчков. Опосредованно.

– А потом было ещё триасовое вымирание. А уж потом мел-палеогеновое, когда динозавры… – Академик смешно чпокнул губами: – Чпок-с!

Похоже, к зубастым громадам специалист по ископаемым сверчкам особого почтения не испытывал.

– Ну так… это же кометы? – спросил я. – Астероиды? Пять раз и падали, значит. Или шесть. Четыре больших, один очень большой и один маленький. Чпок-с!

– Ну да, ну да, – искренне веселился Полозков. – Упал, значит, астероид… Они, конечно, падали, было дело. И потом динозавры вымирают… миллионы лет. Да? Не многовато? Либо воздействие на биосферу было такой силы, что все бы вымерли быстро, за несколько веков или тысячелетий. Либо жизнь успела бы приспособиться! Миллионы лет – не годятся! А ещё некоторые динозавры были так любезны, так чувствительны, что начали массово вымирать задолго до падения астероида. Смешно, да?

– Почему же тогда они вымерли? – спросил я.

– Никто точно не знает, – доброжелательно ответил Полозков. – Я вам больше скажу, молодой человек. Мы не знаем точно, как и почему произошла жизнь на Земле. Мы не знаем, как образовалась нефть… да-да, все теории о накапливающемся миллионы лет планктоне и услужливо померших динозаврах – тоже только теории. Мы много чего не знаем!

Михаил вежливо кашлянул:

– Да, очень познавательно, гражданин Полозков. Но совершенно не имеет отношения к нашему вопросу.

– Имеет, – обиженно сказал академик. – Виктория всегда трепетно относилась к жизни. Устроить массовое уничтожение людей, пусть даже для их блага, она никак не могла!

– Вы про «благо» бы помолчали… – не выдержал я. – Хорошо, допустим, не могла. Но и поверить, что Виктория носится по Москве, пытаясь в одиночку на коленке соорудить вакцину от уже выпущенного вируса, я не могу. Это, дорогой академик, версия, пригодная для вас, но не для правоохранительных органов!

– Она очень боится, что кваzи-радикалы повсюду, – пробормотал академик. Покосился на Михаила. – Она очень боится вас. Считает, что вы – один из них.

– Из радикалов? – спросил Михаил.

Академик кивнул.

– Я полицейский, – просто ответил Михаил. – Я не могу быть из радикалов.

– Очень даже можете, если принять как теорию, что всё наше руководство придерживается аналогичных взглядов! – упрямо сказал академик.

Михаил и Алпалыч уставились друг на друга.

Люди в такой ситуации могли бы подраться.

Кваzи мрачно смотрели друг на друга и думали.

– Да, если исходить из посылки о том, что Представитель и всё руководство готовят уничтожение взрослого человеческого населения, то я вполне могу быть радикалом, – неожиданно сказал Михаил. – И тогда я гоняюсь за ней с целью захватить вирус и распылить его.

– Или уничтожить вакцину, – кивнул академик.

– Логично, – сказал Михаил. – Я вполне могу притворяться.

– Тем более что с нашей точки зрения – это вовсе не геноцид, а всего лишь помощь человеческой расе в совершенствовании! – радостно добавил палеонтолог.

– Ничего, что я тут сижу? – поинтересовался я. – Так вы тоже… радикал?

– Нет, что вы. Но я считаю их мотивы разумными и заслуживающими уважения. Просто не считаю нас, кваzи, вправе навязывать что-либо людям против их воли! Поэтому я как мог помогал Виктории…

– Где она? – спросил Михаил.

– Я же говорю – не знаю! Она переночевала у нас, в музее. Первую ночь, как сбежала. Потом ушла. Сказала, что мне лучше не знать, где она будет. Что она сделает всё, что может, чтобы спасти человечество.

Мне стало смешно.

Преступница разыгрывала из себя супергероя. Человечество она спасти хочет!

– Хоть что-то полезное, Александр Павлович, – попросил я.

– Она спрашивала об аппаратуре для микробиологических исследований, но у нас такой нет. – Академик развёл руками. – Я дал ей денег. Предлагал даже карточку свою, но она попросила наличные. Чтобы не отследили.

– Но зачем она приходила второй и третий раз? – спросил Михаил. – Что-то оставляла у вас?

Академик покачал головой:

– Нет.

– Тогда зачем?

– Вы не поверите. – Академик вздохнул. – Ей очень тяжело. У неё ничего не получается, как я понимаю… ещё эти облавы… Она приходила попить чаю. Поговорить.

– О чём? – терпеливо продолжал допытываться Михаил.

– О палеонтологии, – пояснил академик. – О происхождении видов, так сказать. О гибели видов. О моей работе. О том, что нового в науке… Просто поговорить. Она сказала, что ей это помогает расслабиться, что палеонтология для неё – всё… Боюсь, что ничего полезного для вас сказать не могу!

Михаил посмотрел на меня.

Я пожал плечами.

Не похоже было, что академик врал.

– И ещё она сказала, что больше здесь не появится, – сказал Полозков. – Сказала, что вы подбираетесь к ней всё ближе, что ко мне наверняка придут. «Либо один – человек, это ещё хорошо. Или двое, человек и кваzи. Это хуже».

– Не пояснила, чем хуже? – спросил я. – Впрочем, понятно. Если она считает Михаила радикалом… – Михаил при этих словах быстро посмотрел на меня. – Гражданин Полозков, я обязан предупредить вас, что Виктория является подозреваемой и вы обязаны сообщать о её появлении и возможном местонахождении в полицию. В рапорте я укажу, что вы знали о её побеге из-под стражи, но не сообщили о нём. Скорее всего вы будете оштрафованы, а возможно, и приговорены к общественно полезным работам на одну-две недели.

Академик перенёс это известие стоически.

– Я также отмечу тот факт, что вы не сотрудничаете с властями, – сказал Михаил, вставая.

Когда мы выходили из музея, оставив академика грустить над недопитым настоем ромашки, я спросил:

– Не врёт? Не знает про неё?

– По моему ощущению – не врёт, – сказал Михаил. – Он кваzи прямой, целостный. Но вот какую игру ведёт Виктория – загадка.

– Ещё бы знать, какую игру ты ведёшь… – пробормотал я.

Кваzи покосился на меня.

– Ты веришь, что я – радикал, жаждущий уничтожить всё человечество?

– Всё взрослое человечество. Допускаю.

– Это очень неприятно слышать, – сказал Михаил задумчиво.

– Если бы ты был эмоционален в человеческом смысле, то я бы попробовал тебе довериться, – сказал я. – Положился бы на инстинкты. Но ты же в эмоциях деревяшка, как все кваzи. Ты их изображаешь, поскольку понимаешь, где и какие должны быть. Иногда удачно, иногда не очень. Но «прочитать» тебя я не могу.

– Всё равно обидно, – сказал Михаил. – Пусть я даже только «изображаю»… Так что тебе наговорила Виктория при встрече?

– Это был короткий разговор, в котором я выступал больше в роли слушателя, – сказал я и потёр шею. – Она сказала, что вирус – только часть правды. Что она на «нашей» стороне. И чтобы я никому из «ваших» не верил. «Не верь Драному Лису, не верь кваzи». Потом попросила встречи с Маркиным. Мол, готова сдаться ему, но только ему лично. Чтобы тебя ни в коем случае не было… Я позвонил Маркину. Против меня Виктория тоже ничего не имела… В общем, только начался разговор по душам – тут ты и появился.

– Неудачно, – согласился Михаил. – Она бы сдалась вам, или её бы задержал я… Но вместе мы друг другу помешали. Эх!

Мы уже дошли до парковки. Михаил мрачно посмотрел на здание музея. Рубанул воздух рукой. Пожаловался:

– Что-то я упускаю! Поведение Виктории не имеет никакого смысла, ни в том случае, если она преступник, ни в том, если она и впрямь раскаялась и пытается помочь. Но смысл есть! Он обязан быть!

– Знаешь, я столько преступлений видел, совершённых без всякого смысла… – пробормотал я.

Как ни странно, это мгновенно успокоило Михаила.

– Я ещё больше, уж поверь. Но это всё были человеческие преступления. А Виктория – кваzи. У нас с этим проще, мы же одержимы, у нас у каждого идея фикс…

– Кстати, что было идеей фикс у Виктории? – спросил я.

Михаил задумчиво посмотрел на меня.

– Я вначале думал – она такая… кваzи-жена. Ей необходимо быть чьей-то женой, в этом и счастье. А работу мужа разделяет только из любви к нему. Потом я решил, что она фанат науки. Вот и мужа выбрала из этой же среды. Но она же нам потом излагала, как обожала Томилина, как хотела его перевести в состояние кваzи молодым и красивым. Очень вдохновенно рассказывала, лично я – поверил. Но вот сейчас уважаемый академик нам объяснял, какая она фанатка палеонтологии.

Михаил кивнул.

– Так что у неё за мания? – спросил я. – Любовь к покойному Томилину? Интерес к боевой вирусологии? Страсть к вымершим видам животных?

– Ты задал правильный вопрос, – сказал Михаил. – Но я не знаю ответа. Что мы будем делать?

– Делать? – спросил я. – Дай-ка подумаю… Мне сказали, что смертоносный вирус уже выпущен и я скоро умру. От ветрянки. В огромном городе прячется сумасшедшая кваzи, которая не пойми чего хочет и всем излагает разные версии происходящего. Другой кваzи пытается загрузить меня тем, что воспитанный им ребёнок – мой сын… О! Я понял, что буду делать я. Сейчас я отправлюсь в отделение, благо рабочий день в самом разгаре. Возьму из шкафа папку с каким-нибудь висяком. И попробую его расследовать. Потому что делать что-то надо, ты прав.

Михаил ошарашенно посмотрел на меня.

Я развёл руками.

– А ведь верно, – неожиданно сказал он. – У меня сейчас нет никаких идей. У тебя, как я понимаю, тоже. Может быть, нас ждёт конец света. Окончательный. Но пока жизнь продолжается, надо жить.

Я скептически приподнял бровь.

– Даже если уже умер, всё равно надо жить, – сказал Михаил. – Я в твоём распоряжении, напарник.

Глава восьмая

Любовь и мыши

Наверное, в идее заняться служебной рутиной, когда речь идёт о мировой катастрофе, есть что-то нелепое.

Но ведь даже в дни катастрофы жизнь продолжалась!

Карманники вытаскивали кошельки, пекари пекли хлеб, художники рисовали картины, строители строили – и не только заграждения и стены.

Жизнь продолжается. Жизнь всегда продолжается.

Мы ненадолго заглянули в отделение, я порылся в списке дел, не требующих особой срочности, ловко увернулся от попытки Даулетдиновой всё-таки усадить меня за отчёт (пришлось сослаться на Михаила, который не оставляет ни одной свободной минуты), выбрал одно из заявлений и скинул себе на служебный планшет.

И мы поехали во второй Вышеславский переулок в Марьиной Роще.

– Район чужой, – пояснил я по дороге. – Но там дознаватель смертных дел в отпуске. Вот на нас и скинули их текучку. Если что-то срочное, то местные расследуют, а если ерунда – то нам, в рабочем порядке…

– Тут ерунда? – спросил Михаил.

– А кто его знает… Вот, заявление от соседей… – Я включил планшет. – «Я, гражданка Мухлынина, Зинаида Львовна… проживающая…» Вот! «Сообщаю, что проживающая по соседству семья Чаленко являются опасными кваzи. Они регулярно покупают сырое мясо, а также я обнаружила, что в зоомагазине «Дай лапу, друг» у них дисконтная карта и они покупают там регулярно живых мышей, что для кваzи является подозрительным и опасным!!!» Три восклицательных знака, между прочим.

– Мы не едим мышей! – возмутился Михаил.

– Ну мало ли, – искренне веселясь, сказал я. – Может, ты и не ешь, держишься. А они едят. Ночью, под одеялом.

На лице Михаила отразилось искреннее отвращение.

– Я давно замечал, что есть в вас, кваzи, что-то кошачье, – продолжал я. – Но не думал, что дело уже до мышей дошло.

– Денис, мне неприятно.

– Хорошо, хорошо, – согласился я. – Но иногда в моей работе надо проявлять чувство юмора, иначе с ума сойдёшь. К примеру, когда встречаешь кваzи-мясоеда.

Михаил нахмурился:

– Ты всерьёз считаешь, что какой-то кваzи может есть мясо? Тем более живых мышей?

– Да нет, конечно, – успокоил я его. – Но ты же понимаешь, люди бывают разные. И основная масса, особенно из старшего поколения, к вам относится так же, как и я. Неприязненно.

– Мы не едим мяса, – буркнул Михаил и уставился перед собой. Через минуту добавил: – Я иногда вспоминаю, как ел котлеты, шашлыки. Помню, что мне нравилось. Я и выпить мог с удовольствием… в разумных количествах. Но всё это в прошлом. Я не могу есть продукты животного происхождения физиологически. Меня вывернет наизнанку!

Мне вдруг стало неудобно перед Михаилом.

Сознавать, что ты какое-то время бегал без памяти по лесам и полям, жрал червей и мышей, а может быть, и на людей нападал – достаточная причина не есть «продукты животного происхождения». И не желать вспоминать об этом.

– Извини, – сказал я. – Шучу. Ты бы знал, какие сумасшедшие вызовы от сумасшедших бабок у нас бывают. Тут без юмора реагировать – сам с ума сойдёшь.

Мы запарковались возле старенького девятиэтажного дома невдалеке от московской синагоги. Такая блестящая идея заняться каким-нибудь простым и лёгким делом вдруг показалась мне дурацкой. Я даже понадеялся, что подозрительных кваzи в квартире не окажется. В конце концов, рабочий день…

Но дверь открыли через несколько секунд после звонка. Это был молодой мужчина-кваzи, серовато-голубая кожа не позволяла ошибиться, но на всякий случай я уточнил:

– Роман Чаленко?

– Да, это я, – спокойно ответил он. – Проходите.

Потом он увидел Михаила и на миг оторопел от неожиданности. Впрочем, говорить ничего не стал, посторонился, давая дорогу. Выглядел он крайне мирно, мышиных хвостиков у него изо рта не свисало. Одет Роман Чаленко был в старенький спортивный костюм, на ногах у него были тапочки, в общем, если постараться представить себе очень мирного и домашнего кваzи, то он вполне годился.

– Капитан Денис Симонов, – представился я и, поскольку Михаил молчал, добавил: – Капитан Михаил Бедренец.

– Я и не знал, что у нас в полиции работают кваzи, – натянуто улыбнулся Роман.

– Никакой дискриминации, – сообщил я. – Приходите к нам работать, если хотите.

– Нет-нет, спасибо. Я программист. Меня вполне устраивает профессия.

Квартира была маленькой, две комнатушки, кухня, совмещённый санузел, куда вела дверь из прихожей. Ещё в ней пахло.

Мышами.

На самом деле для таких крошечных и симпатичных зверьков мыши – очень вонючие создания.

– У вас тут мыши завелись? – полюбопытствовал я. Чаленко вёл себя очень доброжелательно, прав не качал, документы не спрашивал – хотелось прояснить ситуацию как можно неформальнее.

– Ох… – вздохнул он. – Понимаю… Зинаида Львовна, милая женщина, но… но… Пойдёмте.

Вслед за Чаленко мы вошли в ту комнату, что побольше. У нормальных людей она называется гостиной или не в меру помпезно – «залом». У семейки кваzи это был, скорее, кабинет на двоих.

Жена Чаленко, одетая так же, как он, – в спортивный костюм, сидела за компьютером и задумчиво изучала экран, полный строчек машинного кода. При нашем появлении она повернула голову, криво улыбнулась и снова уставилась в экран. Её серовато-голубая кожа лоснилась в свете монитора.

– Юля, не отвлекайся, мы быстро, – сказал Роман. И извиняющимся тоном добавил: – Вы уж извините, она вся в работе, очень сложная программа и трудно выловить все баги…

– Ничего, – сказал я, озираясь.

Источник запаха сразу стал понятен.

Кроме двух столов с компьютерами в гостиной были только стеллажи вдоль стен. А на стеллажах – клетки и террариумы.

В клетках попискивали и суетились мыши.

В нескольких террариумах лежали сонные толстые змеи.

– Любите животных? – растерянно спросил я.

– Ещё с прежних времён, – ответил Роман. – Соседи порой жалуются на запах, но мне кажется, что на лестничной клетке ничем не пахнет. Мы регулярно проветриваем. Или пахнет?

– Нет, – признал я. – На лестнице не пахнет. Вы… разводите змей и мышей?

– Змеи не ядовитые, – быстро сообщил Роман.

– Ага. – Я кивнул. – Понятно. Как-то необычно. Змеи и мыши. Хищник и корм.

– Они не корм, – сказал Роман. – Они домашние любимцы. На корм я покупаю мышей в зоомагазине.

– Мыши любимые и мыши кормовые, – кивнул я. – Понятно.

Юля Чаленко снова повернулась, оскалилась в улыбке и опять уткнулась в экран.

– Соседка утверждает, что мы едим мышей, – сказал Роман. – Так глупо… Вы же понимаете, Михаил, что кваzи не едят живое…

Михаил кивнул. Он не отрывал взгляда от супруги Чаленко.

– Мы очень заняты… – Я бы сказал, что Роман нервничает, если бы кваzи умели нервничать. – Такая большая сложная работа, надо завтра сдавать… аврал, не везёт…

– Не везёт, – сказал Михаил.

Роман запнулся.

– Мне очень жаль, – сказал Михаил. – Когда вы возвысились?

– Два года назад, – ответил Роман. Покосился на меня. – Возвысился… я был в Солнцево, в резервации номер три… Это Юля меня туда поместила. Довольно дорого там находиться. Но там очень большой процент возвышений, попасть туда считается удачей. Она верила, что дождётся меня. И не дождалась всего два дня. Умерла… у неё был рак. Я тоже поместил её в солнцевскую резервацию… и вот такая удача, она тоже очень быстро…

– Удача, – повторил Михаил. – Что же вы делаете, Роман?

Роман Чаленко молчал.

– Вы друг друга по-настоящему любили, я вижу, – сказал Михаил. – Да, если бы к вам не зашёл другой кваzи…

– Михаил, в чём дело? – спросил я.

– Она не кваzи, Денис, – даже не глядя на Юлю, ответил Михаил.

– Как это «не кваzи»? – Я шагнул к Юле Чаленко.

– Уэ-э-эа! – вдруг завыла женщина-кваzи. Неловко вскочила, отпихивая офисное кресло, то покатилось ко мне на колёсиках, я отбил его обратно ногой. Когда Юля вскочила, куртка от спортивного костюма задралась – и обнажившаяся кожа на животе уже не была серо-голубой. Она была чёрно-серой, изъязвлённой, бугристой.

– Это восставшая! – выкрикнул я очевидное и схватился за рукоять мачете.

– Не трогайте её! Не трогайте! – закричал Роман, раскинув руки и заслоняя Юлю от меня. – Сядь! Сядь немедленно, Юлечка! Молчи! Сядь, смотри в экран!

Постанывая и подвывая, ряженая восставшая попыталась присесть возле компьютера. Едва не упала – Роман успел подставить ей откатившееся кресло.

– В экран! – повторял Чаленко, будто надеялся обратить время вспять. – Смотри в экран! Молчи! Смотри!

– Вы её выкрали из резервации? – спросил Михаил с любопытством. – Как? Взятка?

– Никто не виноват, – пробормотал Роман. – Я её… я её вызвал. Я стоял у ограды. Вы же знаете, любопытные и родственники часто приходят… есть места, где даже можно перелезть внутрь… я стоял и звал… и она пришла… она меня узнала. Я не мог её туда обратно…

– Она вас не узнала, – сказал Михаил. – Не обманывайте себя. Вы хорошо управляете кваzи. Вот и сумели прицельно выманить бывшую жену…

– Она не бывшая!

– Выманить жену к себе, – не стал спорить Михаил. – Роман, что же вы делаете? Вы понимаете всю опасность ситуации, которую создали?

– Она не опасна, не опасна! – горячо сказал Роман. – Я её контролирую! Она хорошо себя ведёт. Я забочусь. Только мыши… а иногда я куриц живых покупаю… Ей становится лучше, она возвысится.

– Здесь она у вас никогда не возвысится, Роман, – сказал Михаил. – Никогда. Её надо вернуть в резервацию.

– Почему не возвысится? Она возвысится! Она умнеет!

– Она не умнеет, вы обманываете самого себя. – Михаил достал из кармана пластиковые хомутики, отстранил Романа и начал спокойно стягивать Юле руки. Та не сопротивлялась – воля кваzи держала её крепче стали. – Как долго она у вас?

– Полтора года, – зачарованно глядя за действиями Михаила, ответил Роман.

– Удивительно. Как вы её удерживали? Вам ведь тоже надо спать.

– Мы спим вместе. Я её обнимаю, я просыпаюсь, если она пытается встать.

У меня по спине озноб прошёл, когда я представил себе эту картину.

– Мыши, наверное, ещё и для того, чтобы отбить запах? – спросил Михаил. – Я-то всё равно чувствую. Запах мёртвого, запах восставшего…

– Она не мертвее нас с вами! – закричал Роман. – Она только в беспамятстве!

– Её метаболизм не завершён, – рассудительно произнёс Михаил. Присел и стал стягивать Юле ноги. – Она уже не человек, но ещё не кваzи. Она хищный зверь, и вы должны это понимать.

– Нет! – закричал Роман и вскинул руки, явно нацеливаясь ударить Михаила по затылку.

Убить так, конечно, кваzи не убьёшь. Но на время вырубить можно.

Что я и продемонстрировал, со всей силы ударив Романа по голове рукоятью мачете. Я ни на секунду не сомневался, что он не позволит Михаилу вот так вот просто увезти восставшую, и был наготове.

Роман рухнул на пол.

– Вы идиот, Чаленко! – крикнул Михаил. – Денис, арестуй его!

Роман слабо шевелился, пытаясь встать.

– Будете сопротивляться, я вас лично порву на клочки! – угрожающе рявкнул Михаил. – Вы позор всех кваzи!

– Я не могу… не могу без неё… – бормотал Роман, пока я стягивал ему руки и ноги – руки спецнаручниками, а ноги пластиковыми хомутиками. Сразу тремя, на всякий случай.

– Не можете – идите работать в резервацию! Там нужны кваzи с таким потенциалом влияния, как у вас! Идиот!

Роман рыдал. Слёзы у кваzи не текут, у них гораздо слабее развиты слёзные железы. Но он именно рыдал, пусть щеки и оставались сухими.

Юля начала тихо поскуливать, глядя на Романа.

– Она что, и впрямь что-то понимает? – поразился я.

– Нет, она индуцирована его реакцией, – сказал Михаил. – Вызывай перевозку. Отправим её обратно в резервацию. А его… его в наше консульство. Пусть у консула голова болит.

Надёжно упаковав сидящего на полу Романа, пусть тот и перестал сопротивляться, я встал, посмотрел на дикую комнату, в которой мы находились.

Мыши для еды.

Змеи… змеи, очевидно, чтобы оправдать покупку мышей. Жрала восставшая от пуза, как энергично ни плодились несчастные грызуны, ей этого явно не хватало.

Надо же – безумная соседка оказалась проницательной, будто мисс Марпл. Придётся писать ей благодарственное письмо.

– Михаил, – сказал я, доставая телефон.

– Что, Денис?

– Сейчас, когда мы их отправим… Мы сядем где-нибудь тет-а-тет. И ты мне расскажешь.

– Что ещё?

– Почему она «никогда не возвысилась бы» здесь. И как вообще возвышаются восставшие.

Михаил посмотрел на меня. Покачал головой:

– Ты не хочешь этого знать.

– Не хочу. Но должен. И ты мне всё расскажешь.

Уехали обе машины – обшарпанный фургончик-перевозка с восставшей, и консульский седан с дипломатическими номерами.

Мы с Михаилом остались у нашей полицейской машины.

– Денис, я прошу тебя не требовать от меня ответа, – сказал Михаил.

– Ты же понимаешь, что я буду требовать, – ответил я. – Хватит. Ты и так всё время темнишь. Но этот секрет ты мне раскроешь… напарник.

Михаил вздохнул.

– Я очень боюсь, что наши отношения после этого уже никогда не будут прежними.

– Да-да. Так сказал Холмсу доктор Ватсон, застёгивая брюки… Не тяни.

Михаил закрыл глаза. Постоял немного так, слегка раскачиваясь. Спросил:

– У тебя-то самого какие-то версии есть?

– Есть одна, но она неправильная. Я думаю, что восставший возвышается и становится кваzи, когда он сжирает человека.

– Почему неправильная? – спросил Михаил.

– В первые недели катастрофы люди гибли в огромном количестве, но никаких толп кваzи не появлялось. Да и вообще… покойный профессор погрыз своего убийцу, но не поумнел.

– Всё верно, – сказал Михаил. – Просто погрызть недостаточно. Восставший должен сожрать мозг. Живой человеческий мозг… хотя бы небольшую часть. Восставшие редко добираются до мозга, они же не понимают, что им на самом деле требуется. Как правило, жертвы умирают с целым черепом, после этого восставшие утрачивают к ним интерес… и убитые восстают. Но иногда восставшие добираются до мозга. Тогда… насколько мы понимаем, одного человека достаточно для возвышения нескольких восставших. В церковной лечебнице в кваzи превратились девять восставших. Это, вероятно, близко к пределу.

Я смотрел на кваzи, с которым несколько дней работал рука об руку. Который воспитывал ребёнка, которого считал моим сыном. Который…

– Вы всё это знаете, – сказал я. – И скрываете…

– Не только мы, но и люди. Ваши власти знают. Учёные, которые занимаются восставшими и кваzи, знают. Но если эта информация станет общеизвестна, то люди и кваzи сойдутся в драке насмерть. Ты же понимаешь.

– Ты монстр, – сказал я. – Ты людоед… чудовище. Все вы чудовища.

– Мы были чудовищами. Восставшие не имеют разума, ими движет только стремление убивать и пожирать…

– Замолчи! – выкрикнул я. – Хватит!

Михаил замолчал.

– Нам не стоит больше вместе работать, – сказал я. – Ищи Викторию. Занимайся своими кваzи-делами, Драный Лис. А я тебя видеть не хочу. У меня своя работа и своя жизнь, ясно?

Михаил молчал.

Я развернулся и пошёл по переулку к метро.

Как всё странно. Тайна кваzи оказалась такой жуткой и… и такой банальной. Как в старых ужастиках, как в фильмах категории «Б», как в нестрашных мультиках, где живые мертвецы гнусаво бормочут: «Мозги! Мозги!»

Всё равно как обнаружить, что вампиры и впрямь существуют и что они боятся чеснока, святой воды и солнечного света.

Мы же привыкли, что всё не так, как считали раньше. О, мы готовы поверить в привидений, вампиров, живых мертвецов. В любые прабабушкины сказки. Но мы хотим, чтобы эти сказки были современными. Чтобы они были вывернуты наизнанку. Наши вампиры будут гулять при свете дня, есть чесночный багет и ковырять в зубах осиновой зубочисткой. Наши мертвецы станут ходячими из-за ужасного вируса, но даже если они и кровожадны, то их вовсе не интересуют чужие мозги.

Может быть, это уже случалось? Может быть, в памяти поколений хранится искажённое страшное знание, что мертвецам нужен живой мозг?

А мы ведь и никакого вируса, что так внезапно обратил наших мёртвых в восставших, не нашли. Вот вирус ветрянки, с которым возился обезумевший профессор, – существует. Вирус какой-нибудь страшной Эболы – тоже. И всегда их прекрасно находили, изучали, даже если справиться не могли. А вирус, поднимающий мёртвых, – не обнаружен! Понятное дело, большинству населения всё равно. Для них и так всё понятно, динозавров убил астероид, нефть образовалась из дохлых динозавров, мертвецов поднял вирус. Не нашли? Ещё найдут!

Но если разобраться, так почему его до сих пор не нашли? Мы же не одичали. Полно научных институтов, крупные города большей частью уцелели. У нас, у американцев, в Европе…

Может быть, нет никакого вируса?

А восставшие – результат проклятия. Заклинания. Гнева Божьего. Пока вирус не обнаружен – можно с полным правом отстаивать любую гипотезу, самую безумную.

…Я вдруг обнаружил, что уже дошагал от метро до подъезда. Сама поездка в метро, кстати, почти не запомнилась. Хотя нет. Точно помню, что люди передо мной расступались, видимо, выражение лица было недружелюбное.

Вирусы. Восставшие. Мозги.

…А ведь это всё значит, что если радикалы-кваzи выпустят свой вирус, уничтожат взрослое население и начнут строить чудесный новый мир, то это будет очень нехороший мир. Вовсе не вся молодёжь, отучившись и размножившись, отдав таким образом «долг обществу», сможет дружной толпой перейти в чудесное состояние кваzи, быстренько миновав неприятное состояние восставшего.

Частью придётся жертвовать.

Часть съедят.

Живьём.

Меня вдруг замутило, так, что я остановился и прижал ладонь к губам.

Не просто живьём – ещё и мозги будут жрать заживо…

В любой утопии найдётся место для пары рабов самому нищему крестьянину. В утопии кваzи, если не брать во внимание массовую гибель взрослого населения, всё выглядело вполне благообразно. Да и массовую гибель вроде как можно в расчёт не брать – ведь все обратятся в кваzи, оживут.

Вот только вопрос цены. Которую придётся заплатить десятой части населения. Нет, не заплатить! Регулярно платить. Причём рассудительные и логичные кваzи никогда не положатся на такую примитивную вещь, как жребий или лотерея. Всё будет научно выверено. «Дети! Учитесь хорошо! Потому что те, кто будет хорошо учиться, станут кваzи и проживут хрен знает сколько! Может быть даже, они будут жить вечно! А тех, кто отстаёт, кто плохо учится, съедят заживо. А теперь открыли тетрадки…»

Хотя нет, такую опасную информацию не станут открывать детям. Они узнают правду, только миновав краткую стадию восставшего и очнувшись в своём кваzи-раю. С окровавленными ртами, над телом растерзанного товарища.

Меня всё-таки вырвало.

Я даже до кустов не добежал. Стоял перед подъездом, и меня тошнило. Выворачивало не пойми чем, я ведь не обедал. Я скрючился в мучительном спазме и то ли кашлял, то ли блевал…

Разумеется, в этот момент не мог не появиться кто-нибудь из соседей. Есть особый закон природы, который отвечает за их появление в самый неудачный момент.

К подъезду подошёл дядя Ваня, тихий одинокий алкоголик неопределенно-пожилого возраста с первого этажа. В руках у него был пластиковый пакет, внутри которого угадывались очертания батона, банки консервов и бутылки.

– Эх! – с чувством сказал дядя Ваня, глядя на меня. – Не пойми из чего проклятую нынче делают…

Он порылся в карманах и протянул мне неожиданно чистый носовой платок. В полной растерянности я взял его и вытер рот. Рефлекторно протянул обратно.

– Себе оставь, – сказал дядя Ваня поморщившись. – У меня ещё есть. Ты, сосед, поосторожнее. Ты ж ещё молодой, это мне скоро в кваzи. А ты закусывай, не пей на голодный желудок. Еда нынче тоже не та, что в моей молодости, разве мертвяки умеют еду растить? Да и противно после них-то. Ешь эту картошку и морщишься… Но всё-таки закусывать надо. Надо!

– Спасибо, дядь Вань, я учту, – пробормотал я.

– Водичкой сейчас рот прополощи, – поучал меня дядя Ваня. – Но пока не пей. Особенно спиртное! Желудок у тебя уставший, ему покой нужен. Вот перед сном рюмку-другую можно. Но без усердия!

Он подмигнул мне и милосердно направился в подъезд.

Как же, наверное, я поднял его самооценку! Капитан полиции, борец с мертвецами, а блюет перед подъездом, позорит, так сказать, честь мундира!

Выкинув носовой платок в мусорку и мысленно отметив, что надо купить несколько платков и подарить дяде Ване, я вошёл в подъезд. С подозрением вошёл, хоть и не ожидал всерьёз встретить здесь Викторию.

Её тут и не было. Только в углу стояла парочка целующихся подростков. Юноша был так увлечён, что вообще меня не заметил (как, очевидно, и дядю Ваню), девушка глянула гордо и вызывающе.

Ну и ладно, ну и гордись. Нам тоже найдётся с кем целоваться.

Я поднялся к себе, отпёр дверь. Принюхался. Пахло чем-то вкусным.

– Кто тут? – позвал я.

Из кухни выглянула Настя, в простом коротком платье и босиком. Глянула почти с таким же вызовом, как девчонка в подъезде.

– Это я. Ты голодный?

– Угу, – неуверенно сказал я. Покосился на чемодан в углу прихожей.

– Ты не против? – спросила Настя. – Я решила пожить у тебя. Недолго. Просто надо свыкнуться, что мама и брат вернулись. Но я могу уйти! Ты не думай, у меня есть куда. Подруги, тётка двоюродная, потом один старлей давно предлагал… – Она замолчала и улыбнулась. – Да всё я вру. У подруг свои дела, тётка старая и в Воронеже, старлей зануда и толстый.

– Какой ужас, – сказал я. – Толстый старший лейтенант. Куда катится этот мир. Оставайся, конечно. Раскладывай вещи.

– Я уже, – сообщила Настя. – Заняла у тебя пару полок в шкафу. А старлей толстый, потому что из управления «К», хакеров в сетях ловит. Ему некогда спортом заниматься, он весь в виртуальном пространстве и не зануда, а обстоятельный… Я сварила тыквенный суп. Он вегетарианский, даже без молока, я подумала, вдруг Михаил зайдёт.

– Не зайдёт, – коротко сказал я.

– Ну и ладно. На самом деле молока просто не было. У тебя совсем ничего нет, в холодильнике мышь повесилась.

Желудок свело спазмом.

– Ох, Настя, не надо про мышей! – взмолился я.

– Хорошо, – с удивлением сказала она. – Ну это просто фигура речи, выражение такое…

– Я знаю. Но не надо про мышей. Потом объясню почему.

Настя пожала плечами.

– Хорошо. В общем, я нашла у тебя бутылок пять разного алкоголя, весь крепкий и невкусный, хотя коньяк я попробовала, но это кошмар какой-то, пить невозможно. Десяток яиц, но их надо есть утром, а не на ужин. Ещё нашла плавленый сырок «Дружба», но он окаменел уже. Немного картошки, но она проросла. Но была чечевица, лук и тыква, я решила сделать суп. Странный набор продуктов.

– Я редко дома ем, – сказал я. – А чечевица, лук и тыква – потому что я сам собирался сделать суп. По субботам я готовлю себе тыквенный суп.

Настя растерялась:

– Правда?

– Люди иногда открываются с неожиданной стороны, – сказал я. – Ну кто бы заподозрил, что я готовлю что-то сложнее бутерброда?

Я снял китель, повесил на крючок.

– Тут был твой пиджак, я его почистила и в шкаф убрала, – неожиданно сказала Настя. – В кармане была статья профессора Томилина, ты из его квартиры прихватил?

– Да, – признался я. – Всё забываю прочитать. Что-нибудь ещё? Ворох записок от любовниц с мольбами вернуться?

– Ну… почти, – сказала Настя.

И отвела глаза.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить слова Михаила и понять, в чём дело.

– Ты нашла конверт в кармане? – спросил я.

– Нет… да… – Настя по-прежнему не поднимала глаз. И я вдруг понял, что её взбудораженность и то, что она выпила паршивого коньяка, – это всё следствие находки. – Он не был запечатан…

– Я не сержусь, – сказал я. – Я сам любопытный до ужаса. Профессиональная болезнь.

– Там заключение генетического анализа, – сказала Настя. – На родство.

Я кивнул:

– Знаю. Могу объяснить.

– Ты не обязан! – быстро сказала Настя.

– Лучше скажу. Михаил настоял. Он считает, что Найд может быть моим сыном. Примерно сходятся возраст и место, где он нашёл мальчика.

– Там фамилий нет, конечно, но я поняла, – сказала Настя.

– Михаил не знал одной печальной вещи, – сказал я. – Моя жена меня обманывала. Ребёнок, которого я считал своим, был от другого человека. Так что никакой анализ ничего не скажет… и слава Богу…

Настя нахмурилась. И посмотрела мне в глаза.

– Нет, – сказал я.

Настя кивнула.

– Да нет же! – воскликнул я. – Чёрт возьми, нет, она сказала… дай конверт!

– Вон же он, на столике… – тихо произнесла Настя.

Я схватил конверт, вытащил листок, развернул.

Уставился в ровные строчки распечатки.

«Анализ проводился стандартным методам по четырнадцати локусам…»

– С чего ты решил, что твой ребёнок – не твой? – спросила Настя.

– Ольга сама так сказала… – прошептал я одними губами.

– Когда?

– Мы… мы были в доме… надо было выбираться, бежать… она решила запереться в музее, там рядом музей был… а я настаивал, что надо прорываться…

– И она сказала, что ребёнок не твой?

– Да.

– Денис… – Настя подошла и осторожно обняла меня. – Поверь, женщины часто врут, когда говорят мужчине, что ребёнок – от него. Но бывает и так, что они врут, когда говорят, что ребёнок от другого. И это случается не реже.

– Зачем, – сказал я. – Ну зачем?

– Она думала, что так безопаснее, – прошептала Настя. – Для ребёнка. И ради того, чтобы его защитить, соврала тебе.

– И что мне теперь делать? – спросил я, будто хоть кто-то в мире мог ответить.

– Вначале – поесть, – ответила Настя.

Суп был вкусный.

Кажется.

Хотя я его делаю по-другому. Не каждую субботу, конечно, это я соврал. Но иногда делаю. Мне нравилось иногда готовить самому. Что-то неожиданное для холостяка.

Я ел суп и смотрел на Настю.

А она смотрела на стену. На портрет Ольги с ребёнком на руках.

– Ты ведь на самом деле никогда не верил в то, что она сказала, – внезапно произнесла Настя. – Иначе не повесил бы эту фотографию.

– Поверил, – пробормотал я.

– Нет, – беспощадно сказала Настя. – Не ври себе, Денис. Тебе хотелось в это поверить, потому что так было… легче. И ребёнок не твой, и жена обманщица. Но ты бы не смотрел каждый день на это фото. Ты на самом деле всё понимал. Но делал вид, что поверил.

– Как-то сложно, – пробормотал я.

– А мы, люди, вообще сложные. Это кваzи у нас простые. Что ты будешь делать?

– Это мой вопрос…

– Да, и ответ тоже твой.

– Не знаю, – сказал я и отложил ложку. – Вкусный суп. Спасибо. Я не знаю, Настя. Тут же проблема… Михаил…

Она нахмурилась:

– Ты думаешь, раз он спас ребёнка, то твоя жена… её…

– Да.

– Может быть, кто-то другой её… убил? – осторожно спросила она. – А он спас.

– Нет, – сказал я. – Не спрашивай почему. Но тут я почти уверен. Это не как с сыном. По-настоящему уверен.

Настя молчала, водила пальцем по столу. Потом сказала:

– Слухи такие ходят… Что восставшие возвышаются, если они убивают человека. В них как бы душа… переходит…

– К сожалению, не так всё романтично, – ответил я. – Тут душа ни при чём. Но… да. Ольгу убил Михаил. А потом обрёл разум и спас сына.

– Как его звали… зовут? – поправилась Настя.

– Найд, – мрачно сказал я.

– Нет, я имею в виду настоящее имя.

Я потёр глаза.

– Самое обычное имя. Александр. Саша.

– Хорошее имя, – сказала Настя.

– Он – Найд, – ответил я. – И этого уже не изменить. Его вырастил старый мертвяк, убивший и сожравший его мать. Что мне с этим делать? Как жить? Да лучше бы…

Рука Насти мягко, но твёрдо легла мне на губы.

– Молчи, – сказала она. – Не надо говорить того, за что будет стыдно. Твой сын жив. Его вырастил другой человек, но не так уж и плохо. И он ещё ребёнок. Он может стать твоим сыном. Или хотя бы ты можешь стать его отцом.

Я молчал.

– Михаил знает? – спросила Настя, убирая руку.

– Нет, он не видел результатов. Хотел, чтобы я принял решение. Но… – Я вздохнул. – Он сказал… Найду. Тот уверен, что я его отец. Видишь ли, он привык, что Михаил всегда прав.

– Он и оказался прав, – кивнула Настя. – Так, Денис. Вытри сопли. Найди фото Ольги. Что-то ещё… что может быть важно для ребёнка. И езжай к ним.

– Я сказал, что не хочу никогда видеть Михаила! – попытался возразить я.

– Ты ошибся. Тебе придётся его видеть. Ради сына. Если хочешь, я сама ему позвоню… только у меня нет номера.

Я протянул Насте свой телефон, встал.

– Пойду соберу… фотки.

– Как он у тебя забит в трубке? – спросила Настя. – Как «Михаил» или как «Бедренец»?

– Как «Мертвяк», – мрачно ответил я.

С первых же часов похода Борис взял надо мной опеку. Уж не знаю, чем я приглянулся этому бравому и грубоватому сержанту, профессиональному вояке, прошедшему и Донецк, и Днепропетровск, и Сирию, и Кипр. Может быть, напоминал младшего брата, про которого он как-то обмолвился. А может быть, его самого – в молодости.

Как ни странно, после школы он год отучился в университете, а уже потом ушёл служить срочную службу и остался на контракте.

– Пять дней – это много, – рассуждал Борис ещё в пути, когда мы тряслись в кунге военного грузовика. – Даже взрослому мужику выжить среди этих тварей нелегко. Но с другой стороны, – он крепко хлопнул меня по плечу, – мать – это мать. Ты не представляешь, на что женщина может пойти ради ребёнка.

Я хмыкнул что-то нечленораздельное.

– Не думай, студент, я тебя насквозь вижу, – продолжал Борис. Достал сигареты, закурил. Остальные вояки посмотрели на него неодобрительно, в кунге курить было не принято, но Борис тут был на особом положении. – С женой у тебя не сложилось, верно? Что-то не так у тебя с ней. Либо ты загулял, либо она… уж не обижайся. Ты за ребёнка волнуешься.

– Да, – сказал я, просто чтобы он отвязался.

– Может, я и жестокую вещь скажу, – продолжал Борис. – Но нам, мужикам, в этом проще. Мы в крови и муках не рожаем. Сунул, вынул и пошёл. Конечно, своя кровь – это святое. Но по большому-то счёту… женщины – они всегда к дитю ближе. А мы дальше.

Выдав эту потрясающей глубины философскую мысль, Борис сделал театральную паузу. Затянулся. И сказал:

– Вот потому, не чувствуя глубинной, природной связи со своими отпрысками, мы, мужики, должны разумом понимать свои обязанности. Воспитывать, защищать… Женщина – на инстинктах. Как животное. Мы – от разума. Как люди. Так уж устроила это мать-природа!

Случись среди нас феминистка, она бы завопила от возмущения. Но феминисток не было, и женщин вообще. Одни мужики.

Не в русской это традиции, чтобы женщины воевали.

– Можно подумать, Борис, будто не бывает матерей, которым на своих детей наплевать, – сказал один из солдат.

– Исключения подтверждают правило! – торжественно заявил Борис. – А Дениске поможем, верно? Правильно он поступает. Вначале испугался, но свой страх преодолел и возвращается!

– Я не испугался, – сказал я.

– Бояться не страшно. – Борис одним дыханием вкурил остаток сигареты, затушил окурок о пол кунга. – Важно страх свой победить. Не ссы, студент. Спасём твоего отпрыска и жену твою спасём. А там уж разберётесь с ней, любите друг друга или как. В безопасности.

Грузовик потряхивало, он постоянно вилял, объезжая застрявшие на дороге машины. Потом остановился. На поясе у Бориса пискнула рация, он нахмурился, поправил наушник в ухе, вслушался в приказ.

– Ну вот и нам работа, – весело сказал он. – Восставшие на дороге. Торопятся, бегут, кушать хотят. Накормим их, ребята.

Ребята, проверяя автоматы, ответили матюками и обещаниями накормить тварей свинцом.

– А ты, значит, на железку свою больше рассчитываешь? – спросил Борис, глядя, как я достаю из ножен мачете. Хорошее, дорогое итальянское «Мату Гроссу». Я считал удивительной удачей, что мне удалось его купить в нынешней Москве.

Борис был опытный солдат. Куда мне до него. Но как я понял, Борис с настоящими, активными восставшими не сталкивался – только с едва поднявшимися, неповоротливыми.

– Да, – сказал я, глядя на лезвие. – Рассчитываю на железку.

Михаил встретил меня на улице. Уже темнело, загорались фонари, но над подъездом лампа почему-то ещё не светила.

Может быть, полумрак был сейчас и к лучшему.

– Привет, – сказал Михаил.

– Привет, – ответил я.

– Нам надо понять, что ты хочешь говорить Найду, – сказал кваzи. – Что можно ему говорить.

– А если я захочу сказать всё? – поинтересовался я.

Он вдруг резко обмяк.

– Ты вправе сказать всё, что считаешь нужным. Это такая странная и сложная ситуация…

– Зачем, ну зачем ты завёл со мной разговор о Найде, кваzюк? – спросил я с болью. – Пусть бы я не знал. И он бы не узнал никогда. Что сейчас изменишь? Кому это нужно?

– Ему нужно, – тихо ответил Михаил. – Для того чтобы знать свои корни. Помнить, что он человек.

Мы помолчали.

– Живой человек… – неловко поправился кваzи.

– Я не стану говорить, что ты убил его мать, – сказал я. – Тем более… с деталями. И ты не говори. Во всяком случае, сейчас. Вырастет, может быть, тогда. Не надо этого ему.

– Спасибо, – сказал Михаил. – Я боялся об этом просить. Тут твоё право. Но ты должен понимать одну вещь. Если ты ему расскажешь, он решит уйти к тебе. Если нет, то вряд ли.

– Понимаю, – сказал я. – Но пока всё будет просто. Восставший убил его мать. Кваzи Михаил спас его и вырастил. То, что восставший и кваzи – одно лицо, ему знать не стоит.

– Денис, я виноват перед вами, но я ведь не сознавал себя… – начал Михаил.

– Знаю.

– Когда мы восставшие – мы кровожадные звери. Машины по убийству, зачищающие всё живое вокруг.

– Знаю.

– Ты сможешь простить того, кто когда-то был зверем?

Я вздохнул.

– Михаил, я и без того считал, что все кваzи когда-то убивали людей. Я только не знал, что это обязательное условие. Я мог с этим смириться, в какой-то мере. Но ты убил мою жену! И никакое беспамятство не сможет изменить этот факт.

– Прости, – ещё раз сказал Михаил. И открыл передо мной дверь подъезда.

* * *

Найд был в своей комнате. Сидел за столом и с кем-то чатился по ноутбуку. Уж не знаю, почему он не вышел – то ли обижался на то, что я приехал не сразу, то ли им вдруг овладело смущение. Я вошёл, прикрыл дверь, сел напротив на хлипкий скрипнувший стул. Принесённую с собой сумку поставил у ног.

– Я сейчас, – сказал Найд, не поднимая глаз.

– Да пожалуйста, – ответил я, глядя на него.

Нет. Ничего, совершенно ничего не находил я в этом подростке от того годовалого малыша, которого когда-то держал на руках.

И никаких внезапных ощущений родства тоже не было.

Но генный тест не врёт.

Найд закрыл ноутбук и посмотрел на меня.

Мы помолчали.

– Странно, да? – сказал Найд.

– Не то слово… – Я попытался добавить «сын», как положено было бы в плохой мелодраме, но слово застряло в горле. – Очень странно.

– Ты извини, я не смогу, наверное, тебя папой звать, – сказал Найд с виноватой ноткой. – Я как-то привык па… Михаила так звать. Он не велит, но что мне его, дедом звать? Или кваzюком?

Я кивнул.

– Про маму расскажи, – снова опуская глаза, попросил Найд.

– Она была очень хорошая, – сказал я. – Сильная. Волевая. Очень любила тебя… и меня. Но тебя больше.

– Почему мы с мамой потерялись? – требовательно спросил Найд. – Ты нас бросил?

Я сжал зубы. Досчитал до трёх.

– Нет. Никто никого не бросал. Но на нас напала толпа восставших. Мама с тобой успела укрыться в здании, а мне пришлось убегать по дороге. У меня не было оружия, восставших было очень много. А потом, когда я смог вернуться, там уже никого не было.

– Ты точно не виноват? – настойчиво уточнил Найд.

– Я мог умереть и стать восставшим, – сказал я. – Но скорей меня бы растерзали в клочки, и я бы насовсем погиб. Их слишком много было.

Найд поморщился.

– Покажешь фото? – спросил он.

– Держи. – Я протянул ему флэшку. Наши руки встретились, и мы оба вздрогнули. Найд торопливо отдёрнул руку и принялся, сопя, впихивать флэшку в ноутбук. – А вот бумажные…

Он бросил флэшку и стал изучать чуть поблёкшие от времени фотографии.

– Мама красивая, – сказал он и бережно положил фотографию на стол. – Я пытался сам найти в Сети, но ничего не нашёл. Так странно!

– У твоей мамы была жуткая нелюбовь к интернету и социальным сетям, – усмехнулся я. – Она порой шутила, что ей надо работать шпионкой, её в интернете нет.

– А кто она была?

– Дизайнер одежды. То есть она училась на дизайнера. Очень мирная женская профессия, придумывала всякие красивые штуки.

– А… – без особого воодушевления сказал Найд.

– Она была очень спортивная, – сказал я. – Смелая. Умела стрелять, куда лучше, чем я в ту пору. У неё был какой-то высокий дан по карате.

– Да? – заинтересовался Найд.

– Ну а работа… вот, возьми…

Я достал из сумки и протянул Найду куртку. Обычную ветровку из ярко-оранжевой синтетической ткани.

– Мамина курсовая работа. Красиво, да?

Найд молча вертел в руках куртку.

– Она вообще-то женская, – извинился я. – Но, по-моему, твой размер. Ты можешь её надевать, если захочешь. Мама её иногда носила.

– Хочу, – сказал Найд.

А потом вдруг уткнулся лицом в куртку и его плечи затряслись от рыданий.

– Найд… – пробормотал я. Неловко потянулся, положил руку ему на плечо. – Найд…

Дурацкое «не плачь» исчезло само собой, не родившись.

– Я тоже порой плачу, – прошептал я.

– Что теперь? – спросил Найд, не отрывая лица от куртки.

– Не знаю, – сказал я.

– Па… Михаил говорит, что всё может быть ещё хуже, – сказал Найд. – Что могут умереть все взрослые, а детей станут воспитывать кваzи. Что вы ловите эту… Викторию…

– Да, – сказал я, мысленно обругав Михаила последними словами. Да, врать детям нехорошо, но и говорить им всё – тоже не обязательно. – Но тебе ничего не грозит.

– Я не хочу, чтобы ты умер, – сказал Найд.

– Постараюсь, – пообещал я.

– Найди её… – Он упорно старался обойтись без обращения. – Пусть она умрёт, а ты будешь жить.

– Всё очень сложно, сын… – сказал я и сам поразился тому, как легко это слово, которое я не произносил десять лет, которое только что упорно не давалось, вдруг слетело с моих губ. – Всё очень сложно. Но я сделаю, что могу. И ты не думай, её ведь все ловят. И Михаил… и госбезопасность… все-все…

– Её поймаешь ты, – сказал Найд. – Или ты, или никто.

– Почему? – удивился я.

Он наконец-то оторвал лицо от куртки. Скомкал её, прижал к животу. Посмотрел на меня.

– Потому что только ты сможешь. Михаил сказал, что ты лучший. Что ты ненавидишь кваzи, но ненавидят многие, а у тебя есть на это право. И только ты сможешь поймать сумасшедшую кваzи.

– Сумасшедшую… – Я подавил нервный смешок. А что, ведь это мысль. Сумасшествие. Отсюда все эти метания, все странности. Но разве можно сойти с ума, будучи мёртвым? Или пройдя через возвышение и обратившись в кваzи – остаться психом, как при жизни? Никогда о таком не слышал… – Не думаю, что она сумасшедшая. Мы просто чего-то не понимаем.

– Про неё? – спросил сын.

– Вообще про кваzи, – сказал я. – Мы, люди, были слишком заняты, когда случилась катастрофа. Вначале тем, что выживали. Потом налаживали отношения с кваzи. Затем устраивали новую жизнь, которая похожа на старую, но совсем другая. Мы никак не разберёмся в самом главном. Кто такие кваzи, кто такие восставшие.

– А кто такие люди? – спросил Найд. – Разве мы в этом разбираемся?

Я пожал плечами.

– Вот я – кто такой? – спросил Найд. – Человек или личинка кваzи?

– Ты мальчик, – сказал я. – Пока ты всего лишь мальчик.

Найд нахмурился:

– Между прочим, обидно!

– О, – сказал я. – Знаешь, как бы я хотел быть всего лишь мальчиком. Не забивать себе голову взрослыми глупостями…

Найд помолчал, потом кивнул. Спросил:

– Как меня зовут?

– Александр, – ответил я. – Саша.

Найд подумал.

– Обычное очень имя.

– Ну не знаю. Македонского и Пушкина устраивало.

Найд пожал плечами, посмотрел на фотографию на столе. Спросил:

– Можно мне её оставить?

– Она твоя, – сказал я.

Скрипнула дверь, и в комнату осторожно заглянул Михаил. Сказал:

– Я не помешаю?

– Смотри, это моя мама! – Найд вскочил и протянул ему глянцевый листок. – Правда, красивая?

Михаил вздрогнул. Совсем по-человечески вздрогнул и отвёл глаза. Потом уставился на фотографию. Медленно сказал:

– Да. Красивая.

Я понял, что у меня нет больше сил находиться здесь. Рядом с сыном и воспитавшим его чудовищем.

– Мне пора… Сашка, – сказал я и встал. – Тут, в сумке, ещё есть фото. И какие-то вещи… мамины и твои.

– Мои? – растерялся он.

– Ну… – Я пожал плечами. – Игрушки. Мишка плюшевый. Не знаю, я подумал…

Он кивнул, глядя на меня.

Я покосился на Михаила – тот всё ещё разглядывал фото.

– Приду завтра, – сказал я. – Если вы не против.

Найд энергично замотал головой, потом сообразил, что это может быть понято неправильно, и закивал.

– Пока, – сказал я. – Пока, сын. Михаил…

Он поднял взгляд на меня.

– Встретимся в участке, – сказал я. – Завтра утром.

– Ты что-то придумал? – спросил кваzи.

– Нет. Но придумаю. Завтра утром. Как обычно.

Я ещё раз кивнул сыну. На миг замешкался, борясь с желанием его обнять. Найд, кажется, тоже пытался разобраться со своими чувствами.

– Пока, – сказал я. – Зайду завтра.

По дуге миновав Михаила, я вышел в прихожую.

Всё странно. Всё так странно.

– Денис…

Михаил быстро и бесшумно догнал меня. Фотография по-прежнему была у него в руке, он протянул её мне – будто мне нужно было на неё смотреть, чтобы что-то вспомнить.

– Денис, это твоя жена?

Я кивнул.

– Она… она не красила волосы в рыжий цвет?

– С какой стати?

Михаил на миг прикрыл глаза. Потом тихо сказал:

– Я возвысился не за счёт матери Найда, Денис. Та женщина… она была рыжеволосой.

Меня будто обухом по голове ударили.

– Я не убивал твою жену, – сказал Михаил.

– Ты уверен? – спросил я. – Ты точно уверен?

Он повторил:

– Я не убивал твою жену. Я её не видел, во всяком случае, когда обрёл разум. С мальчиком… была другая женщина.

– А где Ольга? – глупо спросил я.

– Не знаю. Я монстр, мы все монстры. Но я не убивал твою жену.

Я постоял, пока в голове укладывалось услышанное.

Потом кивнул:

– Завтра в участке. Не проспи, мертвяк.

И пошёл к дороге – ловить такси.

Философы и гуманисты говорят нам, что каждая человеческая жизнь – равноценна. Что для мироздания одинаково важен и одинаково ничтожен каждый. И Бетховен, и Пастер, и Королёв не более и не менее ценны, чем китайский крестьянин, что проводит всю жизнь на рисовом поле, шотландский безработный, каждый день надувающийся «Гиннесом» в пабе, и латиноамериканский наркоторговец, продающий на улицах Нью-Йорка белую смерть.

И мы даже склонны с этим соглашаться, в душе морщась, но кивая и бормоча про то, что каждый человек – целая Вселенная, и каждая жизнь – бесценна, а каждая смерть – непоправима.

Ровно до тех пор, пока на чашах весов оказываются не абстрактные Авиценна и египетский каменотёс, а два совершенно обычных, незнаменитых человека, но один из которых – твой близкий, родной и любимый.

Вот в этот момент весь гуманизм и вся софистика спадают с нас будто шелуха.

Потому что смерть своего ты простить не можешь, а смерть чужого – запросто. Ну хорошо, не запросто. С некоторым усилием и лёгким дискомфортом.

Так уж устроена жизнь.

Наверное, это несправедливо.

Но в этой жизни даже Бог никому не обещал справедливости.

Глава девятая

Ученики и вирусы

Я проснулся под утро, ещё не было и шести. Вчера я вернулся поздно, а лёг вообще за полночь. Но сна уже не осталось ни в одном глазу.

Такое состояние я знал. Если сейчас сделать усилие, то можно и уснуть. Тогда едва проснёшься от будильника и будешь глотать кофе, чтобы мозги нормально заработали. Можно, наоборот, встать, будешь чувствовать себя бодрым и отдохнувшим, но после обеда потянет в сон.

А можно тихо лежать в дремоте, размышляя. И тогда организм сам доберёт нужный ему отдых.

Поэтому я лежал, слушал дыхание Насти, прижавшейся к моему плечу, и думал.

Что мы имеем?

Люди и кваzи. Восставшие не в счёт.

Люди не особенно любят кваzи, хотя многие и собираются ими стать. Кваzи не особенно любят людей (они вообще редко умеют любить), но люди им необходимы.

Среди людей есть спецслужбы и военные. Они не прочь уничтожить кваzи. Кто с радостью и без лишних причин, а кто по необходимости и в порядке самообороны.

Среди кваzи есть экстремисты. Они не прочь уничтожить людей, превратить в себе подобных. Но поскольку сами кваzи не размножаются, то они хотят уничтожить взрослых, а молодёжь воспитывать в почтении к кваzи и с целью размножения.

Обе стороны рассчитывают на биологическое оружие. Оно то ли есть, то ли его нет.

Покойный профессор Томилин работал на кваzи, хоть и был человеком. То ли от любви к Виктории, своей кваzи-жене, то ли идейно – решил, что будущее за кваzи.

Он то ли создал вирус, избирательно убивающий взрослых, то ли пытался создать.

Руководство кваzи, обеспокоенное происходящим, прислало в Москву Михаила Бедренца.

Пока всё понятно и логично.

Но Михаил немного опоздал. Виктория убила мужа – то ли потому, что тот раздумал создавать оружие, то ли для того, чтобы создание оружия предотвратить. Викторию мы разоблачили и задержали, однако ей удалось уйти.

А вот дальше начинается непонятное и нелогичное.

Виктория носится по Москве, прячась и меняя обличья. Она наверняка сумела бы уйти – раз уж способна так хорошо менять внешность и имеет доступ к фальшивым документам. К тому же раз она работает на экстремистов, у неё наверняка есть какие-то друзья, помощники, начальники, резиденты. Хотела бы уйти – ушла, не надо переоценивать проверки на МКАДе.

Но она остаётся в Москве!

Она в одиночку ухитряется захватить приют Лазаря Вифанийского. Возится в лаборатории приюта. А потом в суматохе скрывается, ничего толком не сделав!

Виктория посещает церковь, психологический центр (хотя с тем же успехом можно сказать «наркопритон») и своего старого научного руководителя. Всем рассказывает о своих душевных терзаниях и переживаниях. При этом мотивы действий всем сообщает разные!

Нападает на меня, требует встречи с госбезопасностью и настраивает против Михаила. Но со встречи убегает, причём делает это так ловко, так хорошо подготовив пути отхода, что напрашивается мысль – она и не собиралась сдаваться.

Так зачем же ей это?

Настя что-то пробормотала во сне, повернулась на другой бок. Я осторожно укрыл её одеялом. Не пойму я пока сам, получится ли у нас что-то долгое или нет. Но мне с ней хорошо, потому что она – хороший человек…

А есть ли кто-то, искренне считающий себя плохим? Виктория тоже наверняка считает свои поступки правильными.

Я заёрзал на кровати, нахмурился, глядя на посветлевшие окна. Рассветало. Её поступки правильны, вот в чём дело. Надо исходить из того, что её метания имеют какую-то цель.

Вижу ли я её?

Пожалуй, да.

Виктория тянет время.

Зачем?

Это совершенно не нужно в том случае, если вирус уже выпущен, если люди инфицированы и скоро начнут умирать. Как только станет понятно, что происходит, человечество ударит по кваzи всеми силами. Если у нас тоже есть биологическое оружие против кваzи (а слова Виктории про «чёрную плесень» говорят о том, что есть), то кваzи убьют людей – взрослых людей, а мы убьём кваzи – всех кваzи. И на планете останутся только дети.

Ой, нет. Ещё останутся восставшие. В общем – ничего хорошего.

А если вирус не выпущен, если он в руках у Виктории?

Тоже нет смысла тянуть время.

Если она хочет предотвратить его применение – то надо просто отдать его людям. Или уничтожить. Найти любую муфельную печь и сжечь вчистую. В том же приюте под храмом это можно было сделать.

Если Виктория хочет передать вирус кваzи – не важно, для применения или как страховку от возможной агрессии людей, то ей тоже не стоит болтаться в Москве. Ей надо выбираться в Санкт-Петербург. И она уже много раз могла бы это сделать.

А если вируса вообще нет?

Тем более нечего Виктории болтаться в Москве. Бежать ей надо.

Тогда что остаётся?

Единственный вариант. Вирус существует, но он не у неё. Виктория пытается его заполучить.

Почему же не заполучила?

Не знает, где вирус спрятан?

Но этого ей уже никто не подскажет, тогда оставаться в Москве бессмысленно.

Знает, но не может взять? Пока не может?

И при этом сама не понимает, что с вирусом делать?

Тогда её метания становятся понятны. Она вынуждена дожидаться какого-то момента, когда сможет забрать вирус. Но при этом и колеблется, как поступить. Обсуждает ситуацию с теми, кому симпатизирует, – священником, научным руководителем. Зондирует почву с Маркиным – готовы ли люди разоружиться. Идёт к психологам, чтобы под действием лекарства попытаться посмотреть на ситуацию «по-человечески», для того, наверное, чтобы понять наши действия.

Вряд ли она поверит в то, что люди разоружатся. И Маркин это прямо сказал – не в его власти, не только у России есть оружие… И банальная логика подсказывает, что люди никогда не отказываются от оружия.

США не отказались от ядерного оружия, когда закончилась Вторая мировая война. И когда коммунизм проиграл капитализму – никто из великих держав не разоружился. И даже после катастрофы, когда конфликты между уцелевшими государствами ушли на второй план, ядерное оружие сохранили и даже модернизировали. Все лозунги «давайте запретим и уничтожим ядерное оружие, мы ведь не собираемся его применять» остались только пропагандистскими лозунгами.

Виктория должна была это понять. Если не сразу, то после визита к психологам – уж точно.

– Денис?

Я открыл глаза и посмотрел на Настю.

– Ты не спишь, – сказала она.

– Верно, – ответил я.

– Думаешь про сына?

– Нет, не про сына, – сказал я. – Наверное, я плохой отец. Думаю о работе.

– О том, как поймать Викторию? Ну так это как раз то, о чём тебя Найд попросил… Что-то придумал?

– Есть кой-какие мысли, – уклончиво сказал я. – Поговорю с Михаилом.

– Я сделаю завтрак, – сказала Настя. – Извини, выбор невелик – яичница-глазунья.

– Вполне устраивает, – согласился я.

Сегодня я пропустил Настю вперёд. Пока она шла к отделению, я достал телефон и набрал номер Маркина.

– Денис, – сказал он в трубку вместо «алло».

Голос у него был усталый. Или нет, не усталый, но с той неестественной бодростью, что бывает у человека, сидящего на кофе и стимуляторах, а не только что поднявшегося с постели.

– Владислав, – поддержал я его манеру общаться. – У меня появилась одна мысль, решил поделиться. Конечно, если вы ещё не поймали Викторию.

Маркин фыркнул в трубку.

– Говори, капитан.

– Я думаю, вируса у неё нет. Пока нет. Томилин его где-то спрятал, и она пока не может его забрать. Я бы на вашем месте ещё раз тщательно проверил квартиру профессора и институт, где он работал.

– Если бы ты был на моём месте, капитан, – сказал Маркин, – то ты проверил бы всё ещё в первый день. Как и было сделано.

– Ага, – сказал я. – Почувствуйте себя дилетантом… Ну извини.

– Да ничего, Денис. Мысль неплохая, хоть и запоздавшая. На всякий случай повторюсь – готов взять тебя в команду. Но рыться в профессорских носках и обнюхивать пробирки в институте биохимии тебе не нужно – всё уже сделано. Увы, Денис. Но спасибо, что думал об этом.

– Я, пожалуй, продолжу думать, – сказал я. – Мне понравился процесс.

– Ты ведь наверняка работаешь с Михаилом? – небрежно спросил Маркин.

– В общем – да.

– Тогда просьба, капитан. Будь человеком, приглядывай за ним.

– Хорошо, – сказал я, помедлив.

– Если вдруг придёт в голову ещё какая мысль, или зацепитесь за след, или… вдруг что непонятное… позвони мне, капитан. А я в долгу не останусь, сам понимаешь.

– Капитан, Михаил – мой напарник, – сказал я.

– Понимаю. Потому и прошу тебя по-человечески. Все мы порой ошибаемся, главное – не сделать ошибку в решающий момент.

Маркин отключился.

Я задумчиво спрятал телефон, покачал головой.

«Будь человеком». «Прошу по-человечески».

В общем-то Маркин едва ли не открытым текстом сообщил мне, что в отношениях людей и кваzи назревают серьёзные проблемы.

Как будто сам я этого не видел.

Я двинулся к отделению. Быстро юркнул в свой кабинет, глянул на бумаги на столе. Размножаются они, что ли? Клонированием? Наверняка опять будет несколько про подозрительных соседей (как же мы любим ближних своих), несколько про таинственные стуки и стоны из подвала (изношенная канализация порой издаёт странные звуки), несколько про дискриминацию и преследование (кваzи отстаивают свои права с не меньшим энтузиазмом, чем люди). И всё это, по-хорошему, надо решать. Несмотря на дамоклов меч, висящий над человечеством…

– Я опоздал, Денис?

Я покосился на вошедшего Михаила, потом демонстративно посмотрел на настольные часы. Увы, кваzи вошёл минута в минуту.

– Нет, Михаил.

Бедренец снял шляпу, повесил на крючок. Сел напротив.

– Я много думал сегодня ночью.

– Аналогично, – признался я.

Михаил понимающе кивнул.

– Как Найд? – спросил я.

– Саша спал с курткой своей матери, – сказал Михаил. – Спасибо, что пришёл вчера. И принёс все эти вещи.

– Ты сказал правду? – спросил я. Не уточняя, о чём – это и так было понятно.

– Да. Я не убивал твоей жены.

– Может быть, ты просто не помнишь.

– Если не помню, то я не убил её окончательно, а просто перевёл в состояние восставшей. Но мальчик был с другой женщиной. Вряд ли Ольга отдала бы ребёнка, будь она жива.

Я кивнул:

– Ладно. Не будем об этом, Михаил. Я действительно размышлял о поведении Виктории.

– У неё нет вируса, – сказал кваzи.

– Я пришёл к такому же выводу, – ответил я. – Вирус где-то спрятан, и она не может его достать.

Михаил покачал головой:

– Сомнительно. Либо может достать, либо нет. Одно из двух. Просто вируса ещё нет.

Я нахмурился.

– Он культивируется, – сказал Михаил. – Виктория ждёт, пока созреет вирусная культура.

– Чёрт! – Я кивнул. – Возможно. А что это может быть?

– Обычный термостат с культурой ткани или, к примеру… – Михаил невесело улыбнулся, – лабораторная мышь.

– Я созванивался с Маркиным, – признался я. – Он сказал, что не стоит тратить время на обыск института или квартиры, там всё проверено. Наша безопасность тоже ищет вирус.

– В Москве тысячи мест, где есть термостаты. И десятки тысяч, наверное, где есть мыши. Всякие зооуголки, зоомагазины, любители животных… – Михаил махнул рукой. – Мне кажется, мы на верном пути, Денис. Но теперь нужна хорошая догадка. Это – твоя епархия.

– Что такое епархия? – спросил я, размышляя.

– Да ладно, – Михаил усмехнулся, – не строй из себя тупого мента. Может, ты и равнодушен к делам церковным, но книжки явно читал.

Я фыркнул, но в душе мне было приятно.

– Много было свободного времени, – сказал я. – Пить, к сожалению, всё время невозможно. Чтение – хорошая замена водке… Так что делаем? По зоомагазинам ходим? По приютам для животных? «Не сдавал ли вам покойный профессор на передержку мышь, заражённую смертоносным вирусом?»

Михаил сделал вид, что всерьёз обдумывает это предложение. А может, и обдумывал. Кто их, кваzи, знает.

– Давай всё-таки не будем спешить, – сказал он. – Лучше подумать перед работой, чем приступать к ненужным действиям.

– Позиция лентяя, – восхищённо сказал я. – Уважаю!

– Это чистая логика! – возмутился Михаил. – Приступив к ненужной работе, очень трудно понять её ненужность. В итоге больше времени тратится на выполнение излишних действий, чем на выработку правильного регламента работ.

– Логичная лень! – Я всплеснул руками, вскочил из-за стола. – Михаил, ты придал моей жизни новый смысл. Давай думать.

– Но поскольку тратить время впустую неправильно, то думать надо во время выполнения рутинной и скучной работы, – сказал Михаил. Взял с моего стола рапорты и заявления, начал перелистывать. – Что-нибудь скучное, но полезное для общества.

– Я так не играю, – сказал я. Пошёл к шкафчику, достал с полки свою любимую кружку. – Пойду кофе у девчонок попрошу.

– Вы утром с Анастасией и так пили кофе, – сказал Михаил. – Много кофе – вредно.

– Откуда ты…

– Запах.

– Ах да. Ходячий газоанализатор. – Я кивнул.

– Вот, любопытно… – Михаил отложил листки, оставив в руках один – распечатку е-мейла. Видимо, пришёл на электронную почту или на сайт отделения, а утром мне положили на стол. – Гражданка Файзулина просит взять под стражу её сына Руслана, семнадцати лет, поскольку тот одержим мыслью совершения самоубийства для превращения в кваzи.

– Это в ПДН, – сказал я. – В подразделение по делам несовершеннолетних. Хотя нет, они – до шестнадцати.

– Пишет, что там отказали. И психологи отказали.

– Как это? – возмутился я.

– Потому что на беседах мальчик утверждает, что никаких самоубийств не планирует, кваzи хочет стать «в своё время», производит впечатление жизнерадостного и вменяемого. А мама сама состоит на учёте в психоневрологическом. Видимо, её мнению не доверяют.

– И что мы можем поделать? – Я развёл руками. – Под стражу взять? Бред. Поговорить? Ну так с ним специалисты говорили и ни к чему не пришли. Может, ей всё-таки к врачам обратиться?

Михаил укоризненно смотрел на меня.

– Ладно, – вздохнул я. – Поехали. Поговорим с молодым человеком. Ты ему расскажешь, чего стоит возвышение, и он передумает.

– Я не расскажу, – нахмурился Михаил.

– Тогда возьмёшь ремень и выпорешь. Поехали, в конце концов, отметим в рапорте, что провели предупредительную беседу. А то и впрямь покончит с собой, недоросль, а на нас всех собак навесят. Где он живёт?

– Краснобогатырская, дом один, корпус два. – Михаил подумал и добавил: – Возле Преображенской площади.

– Да знаю я, где это. – Я нахмурился. – Стоп. Как это к нам попало? Не наш район, Михаил. Можем не реагировать.

Михаил некоторое время изучал распечатку. Потом кивнул:

– Ну конечно! Письмо направлено во все отделения полиции города Москвы.

– Пусть министру напишет, – посоветовал я.

– Министру тоже есть копия.

– Тогда в ООН. И в Спортлото. Не наш район, Михаил. Мы не то что не обязаны реагировать, мы даже не имеем на это права!

– Женщина явно в отчаянии, – заметил Михаил.

Я вздохнул, отобрал у него листок, стал проглядывать. Письмо было сумбурным, с массой ненужных подробностей, в основном касающихся того, какой Руслан «славный умный мальчик» – ну понятное дело, это же письмо матери. Я дочитал уже почти до конца, когда царапнувшая сознание фраза заставила вернуться к середине текста.

– Михаил, а мы поедем, – сказал я.

– Да? – Михаил вопросительно приподнял бровь.

– «…круглый отличник, занимается в кружке “Юный биохимик”…»

Михаил непонимающе смотрел на меня.

– В институте, где работал Томилин, на стене висело расписание работы кружка «Юный биохимик».

– Мало ли таких кружков… – сказал Михаил, но явно оживился, насколько это возможно для кваzи.

– «…хотел стать профессором, как его руководитель…»

– Все дети хотят стать профессорами, а не дворниками, – заметил Михаил. Потом кивнул: – Ладно, что это я? Невероятно, но факт. Поехали.

Тесак, которым обзавёлся Борис после первого боя, был куда хуже моего мачете. Но орудовал им сержант с энтузиазмом, заменяющим опыт.

Возле музея нам попался всего один восставший – он сидел на корточках на броне танка и жрал живую ворону. Как он её поймал – ума не приложу, вороны очень умные птицы. Восставший крепко сжимал ворону за голову и каркать та не могла, только дёргалась, когда восставший откусывал у неё куски плоти.

– Ах ты ж, тварь богомерзкая… – сказал Борис и пошёл к восставшему. По виду и остаткам костюма восставший был типичный молодой подмосковный гопник, он и сидел-то в характерной позе. Только вместо семечек у него была ворона.

При виде Бориса восставший засуетился и начал глодать ворону быстрее. Видимо, никак не мог оторваться даже ради более крупной и вкусной добычи.

Сержант убил восставшего пятью или шестью ударами, причём все, кроме первого, были излишни – он отсёк ему голову. Потом Борис добил искалеченную ворону.

Он, конечно, был грубым солдафоном, откровенным мужланом, строил из себя мачо, а его взгляды на прекрасный пол ужасно огорчили бы всех женщин на свете. Но среди толпы восставших мертвецов он был куда лучшим спутником, чем самый тонкий, рафинированный, интеллигентный, политкорректный и толерантный педераст.

Отомстив за бедную птицу, Борис мгновенно успокоился, и мы пошли к музею. Старые танки мёртвыми изваяниями застыли вокруг.

– Если превращусь в такое – убьёшь меня, – сказал Борис. – Понял? Я человеком жил, человеком и умру.

– Хорошо, – пообещал я.

– Я тебя тоже убью, если что. Не сомневайся, – пообещал Борис. Остановился у одного из танков, скептически посмотрел на закаменевшие траки.

– Не на ходу, – сказал я. – Лет как полста.

– Уж не знаю, зачем нам велели этот хлам проверить, – согласился Борис. – Танки-то в Москве и так есть, с горючкой плохо. Видать, просто предлог такой, чтобы ты семью поискал?

– Да, – признался я. – Уговорил начальство.

– Ну и молодец. Настырный. Из тебя мужик выйдет, я сразу понял…

Мы подошли к зданию музея.

– Дверь не выломана, – сказал Борис. – Это плюс. Но она открыта, это минус. Что, Дениска, пошли? Времени нам дали полчаса, конвой ждать не будет.

– Пошли, – кивнул я, оглянувшись на грузовики и БТР, застывшие на шоссе.

Получаса нам хватило. Мы обшарили музей полностью.

Мы не нашли никого.

Ни живых, ни мёртвых. Ни восставших.

Зато Борис обнаружил пустые банки от детского питания. Спросил, с неожиданной мягкостью:

– Может быть, твоя ребёнка кормила? А потом увидела, что восставших нет – и ушла.

– Куда? – спросил я, будто он мог знать.

– Кто знает. Будешь искать дальше.

От шоссе донёсся пронзительный нетерпеливый гудок.

– Пошли, Денис, – сказал Борис. – А то тут бросят. Скажи спасибо, что полчаса тебе выделили.

Я колебался.

– Если хочешь – оставайся, – спокойно предложил Борис. – Я понимаю. Совру что-нибудь. Но как по мне – поехали дальше. Ещё выберешься на поиски.

Посмотрев ему в глаза, я понял – он ни на секунду не сомневается, что искать мне уже некого.

– Пошли, – сказал Борис, обнимая меня за плечи. – Пошли, боец. У меня в кунге спирт заначен. Пошли…

Район Преображенской площади – из тех старых московских районов, где до сих пор полно старой застройки, советских ещё времён. Семья Файзулиных – мама и сын, жили в древнем девятиэтажном здании, из тех, что никак не соберутся снести и расселить жителей. Я думаю, что сейчас это объясняют катастрофой. Раньше находили другие причины.

Но, в конце концов, жизнь в маленькой квартирке старого дома – ещё не повод становиться кваzи, когда тебе всего семнадцать лет. Одно дело – глупая девчоночья выходка, вроде той парочки с их несчастной любовью. Другое – спокойное и рассудочное действие (насколько вообще поступки подростка можно назвать рассудочными). Я был почти уверен, что Руслан Файзулин окажется юным задохликом, с покрытым прыщами лицом, или наоборот – толстым тюфяком в очках. В общем, из числа тех мальчишек, на которых девочки смотрят как на пустое место, а у него же гормоны, ему же целоваться хочется, да и не только целоваться.

Но Руслан оказался высоким красивым парнем с умным, интересным, чуть ироничным лицом. Несмотря на татарскую фамилию, был он светловолосым, европейского типа, разве что широкий овал лица выдавал восточные корни. На таких девчонки вешаться должны.

И мама его, несмотря на странное письмо и учёт в психоневрологическом (а кому из нас он бы помешал? У психиатров больных нет, есть недообследованные), выглядела женщиной хорошей, любящей сына, следящей за собой и домом. Не похоже, что от такой мамы ребёнок готов податься в живые мертвяки. Наше появление её и обрадовало, и смутило. Она принялась предлагать чай с какими-то национальными треугольными пирожками, тут же смутилась – пирожки были с мясом. Руслан отреагировал без такого энтузиазма. Пожалуй, мне он даже собирался сказать что-то ехидное, как и положено в этом возрасте. Но увидев Михаила, тут же присмирел и стал образцово-показательным мальчиком.

А ведь это не просто юношеский бзик, понял я. И не демонстративное поведение, как у тех девчонок. Это и впрямь отношение к кваzи как к высшей форме. Высшей форме жизни, блин…

От чая нам отказаться не удалось. Но, по крайней мере, чай нам принесли в комнату Руслана, вместе с блюдечками сладостей и кувшинчиком молока. Мы с Михаилом сели у стола, второй стул притащил тихий и послушный Руслан, севший на уголок тщательно заправленной (не верю, что сам заправлял!) кровати.

После чего гражданка Файзулина Адиля Айдановна тихонько вышла из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. Только что была, чай разливала, а вот уже её и нет.

Комната Руслана выглядела так, что было понятно – он здесь полновластный хозяин. Компьютер, бардак на столе, среди которого выделялась электронная фоторамка, где менялись какие-то школьные фотки. Везде очень чисто, но вещи раскиданы как попало (представляю, как Адиле Айдановне тут хотелось прибраться, однако она явно ограничивалась мытьём полов и вытиранием пыли), постеры на стенах, включая вызывающе-эротические, с весьма вольно одетыми и ведущими себя девицами.

Ну как можно расстраивать такую маму? Я очень неодобрительно посмотрел на Руслана. Парень, надо признать, смутился и отвёл взгляд.

– Понимаешь, почему мы пришли, Руслан? – спросил я.

– Ну да, – басовито, но с прячущимся где-то совсем рядом фальцетом, сказал Руслан. – Это всё мамины фантазии. Считает, будто я хочу с собой покончить, чтобы кваzи стать. – Он не удержался и посмотрел на Михаила.

С восхищением посмотрел.

– Ты же не станешь мне врать, Руслан? – спросил Михаил.

Руслан засопел, но ничего не ответил.

– Маме врать нехорошо, – продолжил Михаил. – Но про маму врать – ещё хуже.

– Да не собираюсь я суицидничать! – не выдержал Руслан. – Да, я считаю, что быть кваzи – правильно и хорошо! Но ничего я с собой делать пока не буду!

– А когда будешь? – спросил Михаил доброжелательно.

Руслан заёрзал. Уважение к кваzи боролось в нём с осторожностью. Но, видимо, к уважению присоединился подростковый протест, и он с вызовом сообщил:

– Когда все это поймут. Когда люди правильно всё организуют. Чтобы вырос, женился, ну всё такое… а потом – кваzи!

– Это тебе профессор рассказал? – поинтересовался я небрежно. – Виктор Аристархович?

Эффект был потрясающий.

Руслан прямо-таки подлетел с кровати и пулей выскочил из комнаты, хлопнув дверью. Через мгновение громыхнула и дверь квартиры. Раздался голос Адили Айдановны:

– Руслан!

– Чёрт, – сказал я, глядя на свои ноги в стареньких гостевых тапочках. – Он был в кроссовках.

– Стар я уже для этой ерунды, – сказал Михаил, вставая. Подошёл к окну, открыл створку, посмотрел вниз. Вздохнул. – Подожди нас тут, ладно?

– Четвёртый этаж, – заметил я.

– Да вижу… – сказал Михаил, с кряхтением забираясь на подоконник. – Хорошо хоть клумба…

Он исчез за окном, через пару секунд послышался гулкий звук – будто тяжёлый тюфяк уронили.

– Бум, – сказал я, разглядывая полки. Книжки, много книжек. В основном фантастика. Но есть и немножко стихов, и классики – в основном той, что по школьной программе.

Ещё на полках стояла всякая ерунда вроде оловянных солдатиков, кубков и грамот за какие-то спортивные состязания, фигурок динозавров. Может, парень и в институт палеонтологии ходил? Нет, это уже будет чересчур.

Минуты через три входная дверь снова хлопнула, о чём-то быстро заговорила мама Руслана, сын виновато бубнил что-то в ответ. Я не вслушивался.

Прихрамывая, вошёл Михаил, ведя за локоток Руслана. На ногах у кваzи были только носки.

– Тапочки порвались, – пожаловался мне Михаил. – Левый немножко, а правый будто взорвался.

– Некачественные тапочки, – поддержал я его. – Что ж ты, Руслан, убежал не прощаясь? Большой парень, воспитанный. Такая мама у тебя хорошая.

Руслан косился на Михаила и молчал. Похоже, восхищение перед кваzи у него не исчезло, а вот уважения поубавилось.

– Он хороший парень, только юношеский максимализм… – сказал Михаил.

– Дурь у него в голове, – сказал я.

– Чайку горячего? – робко заглянула в дверь мама Руслана. Я сурово посмотрел на неё, и она мгновенно исчезла.

– Спасибо, не надо, – сказал я в закрывшуюся дверь и снова повернулся к Руслану. – Что дуришь, парень? Наслушался Томилина? Ах, умный дядька, профессор, жена – кваzи. Прогрессивный. За эволюцию. Из грязи, да в кваzи… А ты знаешь, дурачок, какова цена?

– Денис! – строго сказал Михаил.

– Знаю, – неожиданно сказал Руслан. И с вызовом посмотрел на меня. – Кваzи – это те восставшие, которые более развитые. Они быстрее возвышаются. Ну и… – Он заколебался. – Они…

– Продолжай, – сказал я.

– Людей едят, – сказал Руслан.

– Готов? – спросил я.

Парень молчал. Потом тряхнул головой.

– Это же не я буду. Это восставший будет. Это эволюция.

– Это каннибализм, – сказал я.

– Вот и неправда, – быстро ответил Руслан. – Восставшие уже не люди. А каннибализм – поедание себе подобных.

– А, так ты образованный… Кого есть будем? – спросил я. – Ты как, среди одноклассников уже приметил ужин? Двоечников, хулиганов?

– Люди и так жрут друг друга, – буркнул Руслан. – Только не буквально. Общество построено на том, что умные и сильные доминируют, а глупые и слабые обеспечивают их существование. Когда-то коммунизм пытался это ликвидировать, но он противоречил человеческой природе. А у кваzи получается правильный коммунизм, потому что балласт не мешает. Преступники, дураки и лентяи послужат возвышению нормальных хороших людей.

Он так увлёкся, что совсем перестал бояться. Теперь Руслан говорил с жаром, с воодушевлением.

– Вы посмотрите сами, какое общество кваzи у себя построили! Питер теперь такой хороший город, я там на экскурсии был, там все на велосипедах ездят, везде чисто, дома шикарные построили и старые отреставрировали, никакой преступности, сплошь учёные и мастера, и заводы там знаменитые, вот мой комп – его в Питере сделали, на заводе «Заслон». Никакая медицина не нужна, кваzи не болеют. И пенсии им не нужны, они уже не стареют. Ресурсы зря не тратятся, так можно и в космос летать, и на Земле построить справедливое общество! Идеальный мир! Настоящий коммунизм!

Он замолчал.

Молчали и мы с Михаилом.

– Парень, то, что ты сейчас описал, не коммунизм. Оно называется другим словом, – сказал Михаил. Голос его оставался спокойным, вежливым, но почему-то мне казалось, что в глубине своей мёртвой души он сейчас рычал от ярости. – И в истории уже пытались строить общество, где больных, глупых и ленивых утилизировали. Есть, правда, не ели. Недоработка. А вот на удобрения перерабатывали, волосами матрасы набивали. Было такое.

– Кто первый Гитлера упоминает, тот и не прав, – сказал Руслан. – Это называется «закон Годвина».

– Знаю, – кивнул Михаил. – Только ведь это ты его упомянул… Значит, хочешь быть кваzи? Не болеешь, не стареешь, из окошка можешь выпрыгнуть? А то, что мы не способны развиваться, ты понимаешь? Хорошо понимаешь? Думаешь, наше общество прекрасно и устойчиво? Да с чего ты взял? Ему и десяти лет нет, мы без сотрудничества с людьми никогда не жили! Думаешь, восставший за тебя всю грязную работу сделает? А ты очнёшься чистенький и разумный? Дурак! Ты очнёшься в тот самый миг, когда жрёшь живого человека! Возвышение мгновенно происходит! Ты этого никогда не забудешь, понял? Думаешь, ты с этим свыкнешься, забудешь?

Он вдруг схватил Руслана за плечи, встряхнул, будто маленького ребёнка.

– Может, это у нас проклятие, может, наказание, может, предохранитель… Только, возвысившись, ты получишь отвращение, омерзение, до судорог, до рвоты, к самой мысли о животной пище. К виду крови и сырого мяса. Знаешь, что среди кваzи хирургов нет? Понял теперь почему? А ты знаешь, что нам не снятся сны? Никакие сны. Никогда. Ни о чём… А ты знаешь, что у нас нет нормальных эмоций? Одна-единственная остаётся. Если ты будешь любить женщину, то перестанешь любить мать. Если ты сохранишь способность грустить, то ты не будешь смеяться. Кем ты мечтаешь стать, парень? Кем ты хочешь стать, когда будешь кваzи?

– К-космонавтом, – выдавил Руслан.

– Никто не гарантирует этого, – продолжал Михаил, по-прежнему встряхивая Руслана за плечи. – Пока ты человек, ты можешь поступать по своим желаниям, вопреки природе, вопреки инстинктам, вопреки предрасположенности. Если ты станешь кваzи – ты будешь только тем, кем ты будешь. Когда я был человеком, я хорошо рисовал. Я думал, что выйду на пенсию и буду рисовать картины, пока глаза видят и руки держат кисть. Сейчас у меня есть всё время мира. У меня зрение в два раза лучше человеческого, у меня руки не дрожат. Но я не нарисую даже яблоко на тарелке. Я – мент! Сыщик! Картины мог рисовать человек. Мне – не дано! Что-то решило за меня, что это не нужно, понимаешь? Эволюция? Какая, к хренам собачьим, эволюция! Космонавтом ты хочешь быть? А будешь садовником. Или программистом. Или рабочим, кирпичи класть идеальными рядами! Не тебе решать! Не тебе, а твоим некронейронам! Нравится, мальчик?

Руслан молчал. Даже на «мальчика» не отреагировал. Твёрдо сжал губы, смотрел исподлобья. Непрошибаемый какой-то…

– И то, что ты так уверен, будто станешь кваzи… – Михаил отпустил Руслана, отряхнул руки, будто выпачкался. – Поверь, такие обычно и становятся кормом. Хотя бывает и хуже.

– Как зовут твою девчонку? – спросил я. Руслан стрельнул в меня глазами, но ничего не сказал. Тогда я взял со стола фоторамку. Одна из девушек на фотках мелькала так часто (хотя порой и в компании с другими), что не заметить этого было невозможно. – Представляешь? Возвысился, а она – нет. И её уже нет. Совсем и навсегда. Ты – за её счёт возвысился.

– Я не знал! – выдавил Руслан. И стало понятно, что его закаменевшее лицо – это не упрямство или бесчувственность, а попытка сдержать истерику. – Виктор Аристархович совсем иначе всё рассказывал…

– Томилин был старый человек с холодным умом, – сказал я. Старым, конечно, профессор не был, просто немолодым. Но с точки зрения семнадцатилетнего – сгодится и «старый». – Талантливый, но бесчувственный.

– Он стихи писал, про любовь…

– Это ничуть не мешает быть бесчувственной скотиной, – подтвердил я.

– Ну, он всё по-другому… – Руслан явно готов был сорваться. – Когда он говорил…

– Где вирус? – спросил я. – Ничего ужасного ещё не случилось. Где вирус, Руслан?

Руслан захлопал глазами. С ужасом спросил:

– Какой вирус?

Мы с Михаилом переглянулись.

– Ты ходил в кружок юных биохимиков, которым руководил Томилин? – спросил я.

Руслан закивал. Зачем-то уточнил:

– Я к поступлению готовился, в университет…

– Томилин рассказал тебе всю эту муть, про счастливое общество кваzи?

– Да, но он всем рассказывал, некоторые ребята спорили…

– Почему ты убегал? – спросил Михаил.

– Его же убили… – Руслан жалобно посмотрел на меня. – Полиция убила…

– Знаю, – сказал я. – Это был я.

Руслан словно стал ниже ростом. Обречённо спросил:

– Вы и меня убьёте?

– С какой стати?

– Но вы же его убили? За эти разговоры, за его гражданскую позицию… а я с ним согласен, – он замешкался, но всё же добавил: – был…

Я вздохнул.

– Если бы даже за такие разговоры убивали, то это делала бы не полиция, а какая-нибудь спецслужба. Суда пока не было, но я могу тебе сказать – профессора убил грабитель. Восставший профессор убил грабителя. Я был вынужден убить обоих восставших.

Михаил скептически посмотрел на меня, но промолчал.

– И себя не переоценивай. Думаешь, кому-то нужно убивать тебя? Да ты нужен пока только своей маме и своей девчонке. Может, ещё паре-тройке друзей. Тоже мне, борец с режимом…

– Что ты знаешь про вирус? – спросил Михаил.

– Вирус, превращающий людей в восставших? Профессор говорил, что его до сих пор не нашли. Что это может быть и не вирус, а прион. Или неизвестный патоген, потому что для прионов такая скорость развития нехарактерна…

Я вздохнул.

– Это мы знаем. Чем профессор занимался? Каким вирусом?

Руслан неловко улыбнулся.

– Ветрянкой. Мы как-то стали над этим смеяться, а он сказал: «Поднимите руки те, кто не болел ветрянкой». Ну, я поднял, ещё трое ребят. Он объяснил, что раз мы не переболели в детстве, то во взрослом возрасте можем очень тяжело заболеть. Поэтому лекарство от ветрянки – важная вещь.

– То есть он делал лекарство? – уточнил Михаил.

Руслан кивнул.

– Ваш кружок занимался в институте?

– Научная секция… Да, конечно.

Вот так.

Случай вывел нас на юношу, общавшегося с главным подозреваемым. Мы и раскатали губу – сейчас всё узнаем…

А узнавать-то было нечего. Кроме того, что Томилин был идейным сторонником кваzи… впрочем, это и так нам известно. Я поинтересовался:

– Сколько вас народа в кружке… то есть в секции?

– Одиннадцать человек, – с готовностью ответил Руслан.

– Старшеклассники? Парни, девушки?

– Парни в основном.

– У Томилина были особо доверительные отношения с кем-либо?

Глаза у Руслана округлились, он нервно хихикнул:

– Вы чего… Томилин не такой! Он ни к кому не приставал!

– Господь с тобой, – сказал я. – Не о том речь! Друзья среди учеников у него были? Любимчики? В хорошем смысле слова, разумеется. Был кто-то, кого он выделял, кому мог бы доверить какую-то тайну?

Руслан честно задумался. Покачал головой:

– Да нет, он со всеми был одинаковый… Меня хвалил часто. Но он не то чтобы сильно откровенничал, только про кваzи любил поговорить…

Я развёл руками. Всё, пас. У меня вопросов больше не было.

– Понятно, – сказал Михаил. – Руслан, мы не можем взять тебя под стражу, чтобы ты ничего с собой не сделал. Переубеждать тебя, боюсь, тоже бесполезно. Насколько я понимаю психологию твоего возраста, чем больше мы тебя станем убеждать в твоей неправоте, тем сильнее ты станешь упрямиться.

Руслан молчал.

– Я тебе только одно скажу: не спеши. – Михаил кивнул мне. – Пойдём, Денис.

Спорить я не стал. Ничего полезного из Руслана не вытянуть, даже если он будет радостно сотрудничать со следствием.

– Пока, парень, – сказал я. – Будь здоров. Живи долго.

Уже открыв дверь, Михаил обернулся и добавил:

– Ты зря ищешь свет на той стороне. Там такая же тьма.

Адиля Айдановна стояла у дверей, держа в руках разорванный тапок, не перенёсший прыжок с четвёртого этажа. Кажется, до неё только сейчас дошло, каким образом Михаил догнал её сына.

– Если у вас есть возможность, – сказал Михаил, обуваясь, – отправьте Руслана в Питер. Пусть поживёт в нашем городе месяц-другой. Я могу дать ключи от своей квартиры и помочь устроиться в школу смешанного обучения.

– Зачем? – тихо спросила женщина.

– Чтобы не путал туризм с эмиграцией. Пусть посмотрит на нашу жизнь повнимательнее, это полезно.

Он протянул Адиле визитку.

– Всего доброго, – сказал я неловко. – Мы поговорили, ну как могли – постарались переубедить…

Женщина кивнула, вертя в руках остатки тапочка. Тихо сказала:

– Он хороший мальчик…

– Все мы хорошие, – сказал я. – Берегите его. Поверьте, ему тоже трудно.

Некоторое время мы сидели в машине. Потом Михаил включил зажигание, спросил:

– Куда поедем? Что будем делать?

– Такое ощущение, что мы были близко, – сказал я. – Ну вот как бы мимо прошли, не то дверь не открыли, не то за угол не заглянули…

– Может, вернёмся к парню? – спросил Михаил. Он явно серьёзно относился к моим догадкам. – Поговорим ещё? Он вроде как пошёл на контакт.

– Руслан ничего не знает, – сказал я. – То есть не так. Руслан, может быть, и знает, но не знает, что именно. Ему нужно задать правильный вопрос, чтобы он ответил. А мы не знаем этого вопроса.

– Проверим остальных юных биохимиков? – предложил Михаил.

– Ещё десять человек… – Я поморщился. – Работы дня на два.

– Тогда позвони Маркину, – небрежно сказал Михаил. – Он ведь наверняка тебя просил ему докладывать о всех новостях?

– Просил, – не стал я отпираться.

– Позвони, расскажи, – велел Михаил. – У него целая команда, им проще всех опросить.

Он вышел из машины, стал ходить вокруг, пиная и осматривая шины. Деликатный.

Я достал телефон, позвонил гэбэшнику и коротко рассказал про кружок, ох простите – секцию, юных биохимиков. Судя по энтузиазму Маркина, тот готов был хвататься за соломинку.

Но я ничего хорошего от его расследования не ждал. То ли мне засели в голову слова Найда, что это я должен поймать Викторию и спасти мир.

То ли я просто устал.

То ли этот умный, красивый, крепкий парень, мечтающий превратиться в ходячий труп, вывел меня из себя сильнее, чем я ожидал.

– О чём думаешь? – спросил Михаил, возвращаясь в машину.

– О сыне, – ответил я.

Михаил кивнул, и машина тронулась.

– Куда? – спросил я.

Он отвечать не стал.

Кваzи вообще не очень любят отвечать на риторические вопросы. Видимо, считают это нерациональным.

Я люблю жаловаться на московские пробки, они и впрямь у нас случаются. Но если честно, то по сравнению с теми пробками, что были в Москве до катастрофы, они ни в какое сравнение не идут.

До школы на Большой Переяславской мы доехали меньше чем за четверть часа. Мы больше ни о чём не разговаривали с Михаилом – я смотрел в окно, он на дорогу.

Только перед тем как выбраться из машины, я негромко сказал:

– А ведь это я виноват. Если бы я не убил профессора, он бы восстал и его можно было допросить.

– Вначале ему пришлось бы скормить живого человека, чтобы он возвысился, – ответил Михаил.

– Поверь, Маркин бы нашёл кандидата, – сказал я.

У входа в школу, метрах в десяти от ограды, тусовалась молодёжь. Большей частью старшеклассники, но попадались и дети лет десяти-двенадцати на вид. Разумеется, они курили. Это было всегда – и во времена моего детства, и во время свирепых антитабачных законов, и после катастрофы. Обязательно найдутся среди подростков нарушители – не потому, что им хочется курить, а из принципа. Моя форма, видимо, их слегка смутила или напугала – большая часть деликатно спрятали сигареты за спину, только один курил открыто и с вызывающим видом.

Но я на сегодня свой долг по вразумлению чужих отпрысков выполнил и перевыполнил, потому прошёл мимо.

Молодой, сам недавно вышедший из школьного возраста охранник, сидящий за столом в вестибюле школы, вопросительно уставился на меня. Моя форма как бы намекала на то, что я явился сюда для исполнения служебных обязанностей.

– Я по личному делу, – успокоил я. – У меня тут… сын.

– Кто?

Я замялся на миг:

– Найд. Найд Бедренец.

Охранник постучал пальцами по старенькой клавиатуре со стёртыми буквами. Кивнул:

– Есть такой. Седьмой «А» класс. Вам срочно? Последний урок кончается через десять минут.

– Подожду, – сказал я. – Можно?

Охранник снова уставился в экран.

– Вы Денис Симонов?

– Да.

Парень пожал плечами:

– Конечно, вы же отец. Тут записано: «родственники – Михаил Бедренец, опекун. Денис Симонов, отец».

Он замялся, видимо, соображая, почему у мальчика фамилия опекуна, а не отца. Потом нахмурился, очевидно, вспомнил, что опекун – кваzи. Но ничего не спросил, сдержался.

– Да, бывают такие сложные семейные обстоятельства… – туманно сказал я, присаживаясь на обитый кожзаменителем диванчик. В нескольких местах диванчик был прорван, торчащий в прорехах поролон кто-то старательно закрасил коричневым фломастером под цвет обивки. – А давно это было записано? Кто отец, кто опекун?

– Три дня назад.

Вот же упрямый кваzюк. Вписал меня родителем, даже когда доказательств ещё не было.

Я сидел на диванчике, размышляя о вероятности и невероятности совпадений. Как-то густо они пошли в последнее время. Мой сын Сашка, оказавшийся Найдом, а потом занимавшийся у Томилина Руслан. Закон парных случаев? Предпочту пословицу «Бог троицу любит». Ещё бы какое-нибудь совпадение, чтобы найти и уничтожить вирус.

Зазвенел звонок – тем впечатавшимся в память звоном, который и нагонял тоску, и радовал в детстве. Через несколько минут начали появляться дети. Горохом ссыпались по лестницам, проносились через вестибюль мимо пустых раздевалок и выкатывались на улицу.

– Что-то не много у вас учеников, – сказал я. – Школа вроде большая…

– Младшие классы уже на каникулах, – пояснил охранник. – А старшим ещё рано, у них экзамены на носу, готовятся.

Ну да, конечно. Это в моём детстве в июне занятия уже заканчивались. Сейчас в школах попроще два месяца каникул, а кое-где и месяцем довольствуются. Ценность знаний возросла, вряд ли только детей это радует.

А потом появился Найд. Он шёл спокойно, без спешки, о чём-то оживлённо болтая с девочкой на голову его выше. На нём была Олина оранжевая ветровка – на уроках, что ли, в ней сидел? Ранец от тащил в руке, так что лямки волочились по полу. Увидев меня, не удивился, попрощался с девчонкой (та бросила любопытный взгляд), подошёл, стал надевать ранец.

– Привет, отец.

– Привет, сын, – ответил я. – Провожу тебя до дома.

– А где Михаил?

– Работает. Отпустил меня пораньше.

Он кивнул.

Мы вышли из школы, миновали отряд юных курильщиков, с энтузиазмом наносящих вред своему здоровью (на мой взгляд, компания минимум наполовину поменялась), и пошли по улице.

– Не получается её поймать? – спросил Найд.

– Дело не в ней, – сказал я. – Ты же понимаешь, почему мы её ищем?

– Вирус.

– Да. В первую очередь – вирус. Она уже натворила бед, но если выпустит этот вирус…

– А он точно у неё?

– В том-то и дело, – кивнул я. – Грамотно мыслишь. Скорее всего не у неё. Скорее всего где-то спрятан, и она никак не может его забрать. Или ещё не готов. Но мы в тупике. Её ищут сотни людей. Может, даже тысячи. И кваzи тоже ищут. Она скрывается, но не убегает из города. Значит, ждёт момента, когда вирус созреет.

– Вы ей предложите амнистию, – сказал Найд. – Что всё ей простят, если она отдаст вирус.

– Если бы хотела – уже выторговала бы амнистию, – признался я. – Всё, что угодно, выторговала бы.

– Значит, у вас нет того, что ей нужно, – рассудительно сказал Найд. – Тогда нужно не предлагать то, чего у вас всё равно нет, а пригрозить отнять у неё то, что ей дорого.

Я даже вздрогнул, так по-взрослому цинично это прозвучало.

– Ну ты даёшь, сын… Сурово.

– Она хочет убить миллиард человек, – спокойно ответил Найд.

– Знать бы, что ей дорого.

Найд пожал плечами. Мол, «моё дело предложить».

– Тебе нравится в этой школе? – спросил я.

– Ничего так. Непривычно только, все старше меня. Я в Питере в пятом классе учился, у нас другая программа.

– Потому что кваzи умнее?

– Дети-кваzи если учатся, то всерьёз, – пояснил Найд. – А если не учатся, то им без толку вообще в школу ходить. Это всё иначе, отец. Трудно сравнивать.

– Но тебе нравится? – спросил я с надеждой. Руслан, с жаром рассказывающий о прекрасном Питере, о чудесном городе мёртвых, стоял у меня перед глазами.

Найд уклончиво пожал плечами.

– Сегодня разговаривал с одним молодым человеком, – осторожно начал я. – Семнадцать лет, а мечтает поскорее стать кваzи. Сложный такой случай…

– Я тоже мечтал, – сказал Найд.

– Да?

Найд искоса посмотрел на меня.

– Я же сказал – «мечтал». Не беспокойся, Денис. Я не спешу.

Меня чуть отпустило, и я улыбнулся сыну. Мы уже подходили к их дому, и я растерянно подумал, а что делать дальше?

Попрощаться, сказать «делай уроки» и поехать домой? Или сказать «иди гуляй» и поехать на работу? Или напроситься в гости и попробовать изобразить заботливого папу? «Давай проверю математику…» Тьфу, только не математику! Историю давай проверю.

– Зайдёшь? – спросил Найд. – Уроки я сам делаю, но мы можем во что-нибудь поиграть.

– В шахматы? – предположил я.

Найд поморщился.

– Я плохо играю в шахматы. Можно в сетке во что-нибудь. Или своди меня в кино. Отцу положено водить ребёнка в кино!

Вот это предложение меня порадовало.

– Давай! Новые «Пираты Карибского моря» как раз начались…

И в этот момент у меня зазвонил телефон.

– Я так и знал! – сказал Найд с грустью, словно ослик Иа-Иа.

Я посмотрел на экран.

«Мертвяк».

– Хочешь, сброшу? – предложил я. – Скажу, что сел телефон.

– Это ведь Михаил?

Я вздохнул и поднёс трубку к уху.

– Да.

– Ты где, Денис?

– У твоего дома. Прямо у подъезда.

– Я сейчас подъеду, – пообещал Михаил. – Сложилась такая ситуация…

Я поглядел на Найда и скорчил грустную физиономию. Найд развёл руками.

– Если ты очень занят… – Михаил помолчал. – Нет, ты нужен. Найду скажи, что в морозилке есть упаковка котлет, пусть пожарит и съест не меньше двух. Живому растущему организму нужен белок. И пусть не сидит в Сети больше часа.

– Уи, мон женераль. Яволь, май фюрер. Слушаюсь и повинуюсь, о господин. – Я спрятал телефон.

– Всё понятно, – сказал Найд с лёгким огорчением. – Но ты же сводишь меня в кино?

– Конечно, – кивнул я. – А тебя Михаил просил…

– Пожарить себе котлеты и не сидеть долго в Сети. – Найд улыбнулся. – Я его хорошо знаю. Он ведь ничего так, правда?

Я кивнул. Найд протянул мне руку, я попытался пожать её – Найд рассмеялся, хлопнул меня ладошкой по ладони и побежал к подъезду. Я смотрел вслед.

Странно, мне было куда проще с ним общаться, когда я не знал, что он мой сын.

Жизнь очень нелогична!

Но порой, только утратив всякую логику, жизнь обретает смысл.

Глава десятая

Старичьё и заложники

Сев в машину, я первым делом спросил:

– Дай догадаюсь! Проблема с ребёнком на Юго-Западе?

Михаил нахмурился, глядя на меня.

– Мы что-то последнее время часто там бываем, – пояснил я. – И постоянно разбираемся с влюблёнными девочками и умными мальчиками. Подумываю сменить работу – пойти в инспекцию по делам несовершеннолетних.

– А, шутка, – понимающе кивнул Михаил. И резко дал по газам.

– Не хочешь спросить, как дела у Найда? – спросил я, пристёгиваясь.

– Зачем? Ты бы сообщил, будь какие-то проблемы.

Я понял, что переиграть кваzи в показном равнодушии не получится. У него всё по-настоящему.

– Ладно, сдаюсь. Что случилось, куда едем?

– Бунт в пансионате для престарелых.

– В каком пансионате?

– Для престарелых. На Рязанском проспекте. Точнее, там два пансионата, мужской и женский, объединённые. «Старушки-веселушки» и «Старики-разбойники».

– Ты ведь шутишь? – спросил я с надеждой.

– Я не умею. При жизни-то чувством юмора не отличался.

– Того, кто придумал название пансионатам, надо пинками гнать от Москвы до Владивостока, – кровожадно сказал я. – Что за бунт? Чего хотят?

– Эвтаназии. И превращения в кваzи.

– Точно не умеешь шутить? – спросил я. А сам лихорадочно думал.

В России никогда не были распространены пансионаты для престарелых. В нашей традиции – в старости жить с выросшими детьми, помогать растить внуков, а то и правнуков. Или отдельно, но всё равно в готовности в любой момент приехать к взрослым детям, напечь пирогов, понянчить внуков, что-нибудь починить, в саду повозиться…

Потом, конечно, принято помереть, желательно быстро, чтобы никого сильно не напрягать. Даже деньги на похороны заранее скопить, из самой нищенской пенсии, чтобы проблем у родных не было. Некоторые ухитрялись даже спиртное на поминки по себе заранее приготовить.

Единственное, что никогда не было принято, – это места на кладбищах выбирать или гроб заказывать. Это всё европейская традиция – кладбище себе выбрать, памятник купить по скидке, оставив место для одной даты свободным. А в России это – плохая примета и не принято.

Были, конечно, пансионаты и дома престарелых, были. Некоторые ужасные, некоторые приличные. Однако попадали туда в основном одинокие, тяжелобольные, алкоголики, бомжи. На людей, которые отца или мать отправили в дом престарелых, смотрели как на конченых подлецов.

Но после катастрофы всё изменилось.

Одно дело – жить со старыми родителями, которые могут в любой момент умереть от старческих хворей. Совсем другое – жить со старыми родителями, которые могут среди ночи тебя загрызть.

Да и у соседей отношение к одиноким старикам-старушкам резко поменялось. Старичок, который сварливо ругается, если ты куришь на балконе и дым несёт в его окно – это неприятно. Старичок, который может наброситься на тебя в подъезде и начать жевать, – совсем другое.

Стали выпускать и внедрять браслеты с датчиками пульса и сим-картой, посылающие сигнал в полицию. Но браслеты сбоили, особенно у старых людей, которым они и были нужнее всего. Старики забывали их заряжать. Или, сняв на зарядку, забывали надеть обратно. Или подсовывали под браслет тряпочку, чтобы «руку не натирал», прикрывая датчик. Кто-то отказывался по религиозным соображениям – да-да, нашлись толкователи, заявившие, что в мире идёт апокалипсис, а браслеты – те самые «метки зверя», которые носить ни в коем случае нельзя. Техника тоже оказалась небезупречной. Массово шли ложные срабатывания, а в случаях по-настоящему важных – сигнал в полицию не приходил или приходил слишком поздно.

Я не сомневался, что рано или поздно ситуацию с браслетами дожмут. Причём не только для стариков, для всех. Отработают надёжную технологию. Воспитают сознательное поколение. Быть без браслета – будет более постыдно, чем прийти в театр без штанов.

Впрочем, если в двадцатом веке нудисты упорно отстаивали своё право ходить голыми, так и в двадцать первом были и будут те, кто откажется носить браслет-сигнализатор.

Но пока ситуация отличалась полным сумбуром.

Ношение браслетов рекомендовалось всем, настойчиво рекомендовалось женщинам после пятидесяти, мужчинам после сорока пяти и людям опасных профессий. С семидесяти лет оно считалось обязательным (но по факту большинство снимало браслет, едва войдя домой).

Стариков, живущих в семьях, по большей части запирали в их комнатах на ночь. (Это даже обыгрывалось в комедиях и телешоу – вроде закрытой бабульки, которой ночью приспичило в туалет, она начинает ломиться в дверь, а перепуганные родные вызывают полицию.)

За стариками, живущими отдельно, стали внимательнее следить соседи. В чём-то это даже было к лучшему, в процессе проверки и в магазин могли сходить, и поговорить.

Ну и пансионаты для престарелых.

Может, мы и не догнали по их числу Америку, где доживать свой век в доме престарелых – давняя практика. Но пансионатов стало ощутимо больше. И качество жизни в них улучшилось. Все теперь понимали, что это вполне реальная перспектива для каждого, да и контингент стариков стал не прежний – одинокий и заброшенный, – их навещали бодрые молодые дети и внуки, всегда готовые устроить скандал или обратиться в надзорные органы.

Но я бы всё-таки понял, взбунтуйся старики в пансионате из-за плохого ухода, невкусного питания или грубости персонала. А вот бунт с требованием эвтаназии…

– Чем угрожают-то? – спросил я.

– Массовым самоубийством, конечно, – ответил Михаил. – Чем они ещё могут угрожать.

– Я боюсь показаться жестоким, – сказал я, – но та ли эта вещь, которой они могут угрожать? В конце концов, окружить этих «Хохотушек-разбойников» кордоном и подождать. Родственников попросить прийти, поговорить с ними. Каждый человек сам решает, что делать со своей жизнью. Не полицейский вопрос!

– Они персонал удерживают у себя, – пояснил Михаил. – Стариков там сотни две. И человеческого персонала – под полсотни. Врачи, медсестры, санитарки, нянечки. В основном женщины. Два охранника.

– Вредное какое старичьё, – согласился я. – Но зачем там нужны мы?

– Почерк не кажется знакомым? – спросил Михаил.

– Есть немного… – Я подумал. – Но с приютом-то было понятнее, приют был нужен как место, где есть лаборатория. Да и боевая сила из такого количества восставших, если бы Виктория решилась на активные действия. А тут что? Даже если все престарелые разом совершат самоубийство – до полноценных, активных восставших им ещё расти и расти. Если полиция или вояки поторопятся, то и заложники не пострадают.

– Это меня и смущает, – сказал Михаил. – Странность этого действия и отсутствие в нём хоть какого-либо смысла для Виктории.

Я вздохнул.

Представил себе Джонни Деппа в образе Джека Воробья (серый цвет кожи ему, кстати, даже шёл, а актёрское дарование после превращения в кваzи только усилилось).

Помимо того что каждому отцу надо хотя бы раз в жизни сходить с сыном в кино, я и сам любил этот бесконечный киносериал.

– Хочешь моё мнение? – спросил я. – Старики валяют дурака сами по себе. Виктория тут ни при чём. Мы едем туда зря.

– Возможно, – согласился Михаил. – Вот только я узнал по своим каналам, что Маркин сорвался в дом престарелых со всей своей бригадой.

Некоторое время мы оба молчали.

– Остановить? – спросил Михаил. – Пока недалеко уехали? Вернёшься к сыну.

– Нет, не стоит, – признал я. – Если Маркин туда едет, то и нам стоит.

Показалось мне или нет, что Михаил приревновал меня к Найду? Кажется, не показалось. Всё же старый мертвяк не был настолько бесчувственным, каким старался казаться…

Михаил включил радио, повёл по сенсорному экрану пальцем, выбирая волну.

– Сам ведь этого хотел, – пробормотал я задумчиво.

– Что? – Рука Михаила застыла.

– Сам хотел радио включить! – сказал я.

Михаил помолчал, потом кивнул, не отрывая взгляда от дороги.

По радио играла какая-то старая песня.

Целым был и был разбитым,

Был живым и был убитым,

Чистой был водой, был ядом,

Был зелёным виноградом…[3]

– Михаил, – спросил я неожиданно для самого себя. – Умирать – страшно?

Кваzи посмотрел на меня. В мёртвых глазах вдруг что-то блеснуло. Что-то почти живое.

– Очень, – мягко сказал он.

– Я так и думал, – вздохнул я.

Пансионат размещался не в лучшем месте. Можно, конечно, поспорить, где в Москве жить хорошо, но Рязанский проспект вряд ли многие отнесут к привлекательным местам. Ко всему ещё и располагался пансионат в двух старых зданиях, отделённых от проспекта чахлым сквериком. И шумно, наверное. И воздух не лучший.

Здания когда-то были либо жилыми домами, либо больничными корпусами. Переоборудовав в пансионат, их соединили стеклянным переходом, к которому пристроили маленький одноэтажный вестибюль.

Сейчас пансионат был оцеплен цепочкой солдат и безопасников в штатском. За оцеплением, как положено, толпился жадный до впечатлений народ. Машины на шоссе тоже притормаживали, водители разглядывали вывешенные в окнах плакаты, некоторые доставали мобильники и фотографировали.

Плакатов было много. Заранее, похоже, рисовали. Часть была на бумаге, часть на картонках, а часть – на белых простынях.

Тексты тоже отличались разнообразием.

«Не хотим умирать в муках!»

«Освободите нас!»

«Мы своё отстрадали!»

«Все будем кваzи!»

«ЭФТАНАЗИЮ!»

Слово «эвтаназия» было написано с ошибкой, но это никого не смущало.

Размахивая удостоверениями, мы прошли через оцепление, при этом я испытал явное дежавю.

Видимо, как и капитан Маркин – тот вначале картинно протёр глаза, красные от недосыпания, потом спросил:

– А где ваша подруга, Симонов?

– На работе, Маркин, – ответил я, стараясь не фиксироваться на «подруге». Ну знает Маркин о нашем романе. Что с того? Ему по службе положено. – Вы же просили помогать, если что, так вот – прибыл.

Маркин усмехнулся:

– Знать бы, кто у кваzи информатор… Не подскажете, Михаил?

– Не понимаю, о чём вы говорите, – пожимая ему руку, сказал кваzи. – Что случилось?

– Старики-разбойники, – мрачно сказал Маркин. – И старушки-веселушки.

– Почему вы думаете, что Виктория в этом замешана?

Маркин мгновение поколебался. Оглянулся, убеждаясь, что рядом никого нет.

– Она мне позвонила. На личный мобильный номер, который никто не знает, кроме жены и детей.

– Это который на две семёрки заканчивается? – спросил Михаил.

– Нет, который на ноль три.

– Не знаю, – признался Михаил. – Позвонила – и что?

– Сказала, что приготовила для нас сюрприз. Что если её не прекратят преследовать, то по Москве таких сюрпризов будут десятки и сотни.

– Могла узнать про бунт и использовать в своих интересах, – предположил я.

– Да, могла бы, – кисло сказал Маркин. – Вот только позвонила она за час до бунта. Тут вроде как всё спокойно было. Я позвонил… и даже послал человека проверить. Тот пришёл, отзвонился мне, что всё в порядке. Вышел из пансионата. И тут началось. Всё явно было заранее обговорено, старики рассредоточили персонал – пошли вызовы в разные палаты, сестры и санитарки разбрелись…

– И старичьё их повязало? – поразился я.

– У них было некоторое количество оружия, – признался Маркин. – В основном пистолеты. Не знаю, может быть, муляжи, или травматика… к счастью, до стрельбы дело не дошло. Персонал связали скотчем и заперли в зале физиотерапии, он в подвале. Из окон повыбрасывали лозунги, принялись звонить журналистам…

В последнем слове было столько неприязни, что будь я журналистом – испугался бы.

– Информация уже прошла?

– На телевидении, слава Богу, всё затормозили. Хотя ругань стоит страшная, директора телеканалов звонят в Кремль, я не знаю, сколько ещё нас смогут прикрывать. А в Сети – да, там уже всё бурлит. «Доведённые до отчаяния нечеловеческими условиями проживания пенсионеры требуют их умертвить…»

– Может, и впрямь так всё плохо было? – спросил я.

Маркин пожал плечами. С какой-то странной неловкостью и вызовом сказал:

– Да не плохо здесь! Обычный пансионат. Не элитный, конечно. Не все мы миллионеры. Но проблем никогда здесь не было. Это же не тюрьма, люди гуляют, навещают родных, к ним дети и внуки приходят… да какое отчаяние, какие ещё нечеловеческие условия! Хороший пансионат. Хороший персонал. Нет, просто кто-то грамотно завёл пенсионеров.

Михаил нахмурился. Я не удержался и спросил то, что уже некоторое время меня волновало:

– Скажи, Михаил, а возможно ли, чтобы кваzи управляли людьми?

– Чушь, – отрезал Михаил.

– Ты уверен? Если Виктория такая сильная в управлении восставшими…

– Нет, нет, нет, – с напором повторил Михаил. – Не надо придумывать нам сверхспособности, которых нет. Мы и с имеющимися-то проблем нахлебались… Маркин, сама Виктория – там?

– Да кто же знает!

Из одного из окон высунулся седовласый, но крепкий старикан. Зорко оглядел окрестности. Помахал рукой людям за оцеплением, что-то неразборчиво крикнул и принялся вывешивать новый лозунг: «#free_quazi».

Толпа поддержала старика разноголосым гулом. Никто ничего толком не понимал, но всем было интересно.

– Они ведут трансляцию в твиттере, инстаграмме, фэйсбуке… – печально сказал Маркин. – Даже в каких-то экзотических социалках времён своей молодости. Лайвджорнал какой-то…

– Требования? – уточнил Михаил.

Маркин явно смирился с тем, что приходится делиться информацией. Может быть, ему просто хотелось выговориться.

– Полная чушь. Требуют принять закон об эвтаназии.

– Допустим, – кивнул Михаил. – А что… сами-то?

– Говорят, что сами боятся или не могут по религиозным соображениям.

Несмотря на всё безумие и трагизм происходящего, я едва не поперхнулся от смеха.

– По религиозным? Значит, стать живым покойником им вера не мешает, заложников брать – тоже, а вот самоубийство совершить…

Маркин мрачно посмотрел на меня, я задавил смешок.

– Подождать естественного хода вещей они не могут? – спросил Михаил задумчиво. – Им же недолго.

– Говорят, что умершие естественной смертью становятся кваzи гораздо позже и кваzи из них тоже некачественные.

– Что за чушь! – возмутился Михаил.

– А ты обидься, – не удержался я.

– Ладно, эвтаназия, – сказал Михаил. – Всё?

– Нет, не всё. Говорят, что власти скрывают способ, как быстро и легко стать из восставшего – кваzи. Поэтому требуют их эвтаназировать, а потом быстренько возвысить.

Маркин и Бедренец уставились друг на друга.

– Что за способ – не уточняют? – спросил Михаил.

– К счастью, нет. Говорят, что власти скрывают.

Я снова посмотрел на пансионат. Да, там и впрямь было несколько плакатов с этой чудесной мыслью, которую граждане повторяют во все времена, во всех странах и на все лады: «ВЛАСТИ СКРЫВАЮТ!»

– Бессмысленная акция, – сказал Михаил.

– У Виктории все поначалу так выглядят, – напомнил Маркин.

– Что в случае отказа? – спросил я.

Маркин пожал плечами:

– Туманно… но в целом сводится к тому, что запрутся вместе с заложниками и умертвят себя. А часть старичков грозятся с оружием в руках прикрывать эту акцию. Сколько потребуется.

– Недолго потребуется, – признал Михаил. – Что ж, только штурм.

– И по всему миру разнесётся история, как жестокие русские спецслужбы атаковали беспомощных стариков? – воскликнул Маркин. – С меня голову снимут за такое! Все мы сядем! Никому мало не покажется!

– Цель, – сказал я. – Не о том сейчас говорим. Цель её надо понять!

– Ты умный, попробуй, – согласился Михаил.

И даже Маркин посмотрел на меня с лёгкой надеждой.

Я закрыл глаза, будто это помогало мне думать.

А может, и впрямь помогало?

Пансионат со стариками.

Бессмысленная, судя по всему, акция.

Но смысл есть всегда. Обязательно есть смысл.

Сделать общедоступной информацию о том, как восставшие становятся кваzи?

Это можно сделать другим путём.

Да и не сильно улучшит образ кваzи такая информация.

Напротив.

Забота о пенсионерах?

Бред.

Тогда что?

Толпа пенсионеров, кем-то (самой ли Викторией?) взбудораженная, требует немыслимого.

Толпа сотрудников спецслужб ходит вокруг, не зная, что делать…

– Когда тебе позвонили? – спросил я. – Владислав?

Он прищурился.

– Виктория позвонила без десяти час.

– Через пять минут после того, как мы вышли от Руслана, – сказал я. – После моего звонка тебе, так?

– Почти сразу, – кивнул Маркин.

– Ты отправил людей выяснять, кто был в секции юных биохимиков?

Маркин на глазах начал бледнеть. Даже красные глаза побелели.

– Не успел, – отчеканил он. – Как раз говорил с помощником, когда на другой телефон поступил звонок.

– Понял, да? – не удержался я от резкой фразы.

– Роман! – выкрикнул Маркин.

Его помощник, тот самый, что возле приюта был с дробовиком, появился будто ниоткуда. Сейчас у него оружия никакого не наблюдалось.

– Кружок юных биохимиков при институте, где работал Томилин, – сказал Маркин. – Всех членов кружка. Задержать.

– Не кружок, – поправил я.

– Они же дети, – рассудительно сказал помощник. – Их задержать можно только с санкции прокурора…

– Взять под охрану! Как угодно сформулировать. Всех и немедленно! Весь кружок!

– Это не кружок, а научная секция, – заметил я.

Маркин свирепо посмотрел на меня, но, видимо, в благодарность за догадку поправился:

– Всю эту чёртову научную секцию! Всю! Всех, кто хоть раз за последний год туда приходил!

– Люди нужны, – заметил помощник.

– Бери сколько нужно, – сказал Маркин. – Всех бери, если надо! Пансионат – отвлекающий манёвр!

Выглядевший до этого неспешным тугодумом, помощник словно испарился.

Я понял, что через час все мальчишки и девчонки, имевшие несчастье заниматься с Томилиным, будут арестованы. Ну или взяты под надёжную охрану, как угодно.

А ещё я прекрасно понял, что мы уже опоздали. И кого-то из детишек не найдут. Интересно, кого? Входит ли в их число наш утренний собеседник? В чём зацепка?

Через мгновение я это понял.

– Маркин… – сказал я. – Пусть поднимают медицинские карты. Пусть в первую очередь берут тех, кто не болел ветрянкой.

Маркин смотрел на меня, и глаза у него были уже и не красные, и не белые, а какие-то безумные, чёрные – так расширились зрачки.

– Томилин не разменивался на лабораторных мышей, – сказал я. – Он сделал вирус и спрятал его в детях. Со дня на день они станут заразными.

– Контагиозными, – мягко поправил меня Михаил. – Вежливо говорить «контагиозными». Поехали, Денис. Одного мы знаем, будем охранять хотя бы его.

– Стоп, – сказал Маркин. – Остановитесь. Никуда вы не поедете, пока здесь сохраняется чрезвычайная ситуация. Я отпустил своих людей, но эту проблему тоже надо решать. Думайте!

– К чёртовой бабушке… к чёртовой старушке-веселушке… – сказал я.

И, отстранив Маркина, пошёл к пансионату.

– Ты куда? Ты что творишь? – выкрикнул Маркин. Но с места не сдвинулся.

– Спасаю твою задницу, – ответил я. Оглянулся – Михаил тоже пошёл за мной. – Не надо, Миша. Это дело живых. Ты для них – плохой пример.

Кваzи поколебался мгновение и остановился.

– Ты пойдёшь, Маркин? – спросил я.

– Я не могу, – твёрдо сказал он. – Иди, Симонов.

Я прошёл мимо солдат внутренних войск. На меня поглядывали, но Маркин что-то выкрикнул и мешать никто не стал. Из окон, особо не скрываясь, поглядывали на меня старики и старухи. Я дружелюбно помахал им рукой, приближаясь к вестибюлю.

Там меня ждали.

Даже открыли запертую стеклянную дверь.

* * *

Накопившиеся отгулы я решил потратить на отдых на природе.

Официально, впрочем, я находился дома. Онлайн-игра, запущенная в автоматическом режиме, гоняла по Вселенной космические корабли, разрабатывала рудники на астероидах и даже приносила мне какие-то маленькие деньги. Как ни странно, но я обнаружил, что во многих онлайн-играх лучшая стратегия – вообще ничего не делать. То ли человечество поглупело, то ли искусственный интеллект поумнел, но в автоматическом режиме моя звёздная империя процветала.

Меня это, впрочем, совершенно не интересовало. Лишь бы создавалась иллюзия того, что я дома, – в то время как я гуляю по подмосковному лесу.

После нескольких дождливых дней установилась тёплая солнечная погода. Ранняя осень в Москве – самое грибное время. А грибов нынче было видимо-невидимо! Я натыкался на целые полянки белых, на подберёзовики и подосиновики в каких-то немыслимых, товарных количествах. Причём червивых среди них практически не было.

Восставшие, пусть их и не много осталось в Подмосковье через два года после Катастрофы, одновременно отпугивали грибников и сжирали червивые грибы.

Заблудиться я не боялся. Навигационные спутники всё так же висели на своих орбитах, навигатор работал прекрасно.

А вот с восставшими всё никак не складывалось.

Наконец, к полудню, пообедав бутербродами с варёной колбасой и уже собравшись двигаться обратно к МКАДу, я наткнулся на полянку, по которой маршировали шестеро восставших. Они шли по высокой траве, то влево, то вправо. Иногда застывали на месте. Иногда присаживались.

Выглядело это так, будто кто-то дёргал марионеток за ниточки.

Разумеется, я понимал, что это значит.

Кваzюк. Какой-то мерзкий кваzюк измывался над восставшими! И пусть у меня не было никакой симпатии к этим тварям, но управляющий ими кваzюк вызывал ещё большую ненависть.

Вот только я его никак не мог увидеть.

Пригнувшись, я сидел в кустах и наблюдал за двигающимися по поляне восставшими. Все они были стариками и старухами, в лохмотьях одежды, со следами давно заживших ран на теле. Конечно же – они почуяли меня, но воля кваzи держала их будто в тисках.

Где же он, этот кваzи…

Наконец я заметил, как шевелится высокая трава в стороне от восставших. Кваzи, наверное, лежал в траве, командуя своим воинством. Это было чертовски опасно, всё-таки полдюжины восставших, да ещё и управляемые разумной тварью…

Но оставить их так я не мог.

Вначале надо было прикончить кваzюка.

Потом разобраться с восставшими.

Я взял мачете поудобнее и пошёл туда, где затаилась тварь. Пока он будет вставать, пока отдаст приказ…

Но кваzи не лежал.

Он стоял среди травы, глядя на свой отряд и водя ручонкой влево-вправо. Ему было года три-четыре. Маленький мальчик-кваzи, обнажённый, только на одной ножке сохранились остатки носка или колгот, кольцом обхватившие голень. Серовато-голубая кожа отблёскивала на солнце.

То ли он недавно возвысился. То ли просто блуждал невесть сколько по лесу, захватывая своей волей восставших. Что он помнил? Что он понимал о происходящем?

Мальчик повернулся и посмотрел на меня. Хорошенький большеглазый мальчик. Кваzи-мальчик.

– Дядя! – закричал мальчик, глядя на меня. На его лице появилась радостная улыбка. – Дядя!

Он потянулся ко мне, в полной уверенности, что я возьму его на руки, унесу его из этого странного места, от этих странных дедушек и бабушек, отведу домой, к маме.

Восставшие старики застыли, глядя на меня жадными голодными глазами.

Я повернулся и побежал.

– Дядя! – кричал мальчик вслед. – Дядя!

Я никогда в жизни не бегал так быстро. Ни до, ни после.

Остановившись в дверях, я разглядывал неожиданных террористов.

Два старика – не назвал бы их особо крепкими, всё-таки это были старики далеко за семьдесят, но высокие, с прямыми спинами. И старушка, невысокого роста, худенькая, с костлявым лицом, но с таким цепким взглядом, что я понял – она тут главная, и её надо опасаться больше всех. К тому же лицо старушки казалось смутно знакомым, хотя я был уверен, что мы не встречались.

– Мир вам, люди добрые! – приветствовал я. – Войти позволите?

– Входи, раз пришёл, – кивнул один из стариков, с лысой, как бильярдный шар, головой. – Только без баловства.

– Годы у меня уже не те, отбаловался, – сказал я.

Видимо, это показалось очень смешной шуткой. Второй старик, сохранивший шевелюру, пусть и совершенно седую, засмеялся кашляющим смехом:

– Годы, кхе-кхе… Годы у него не те! Мне восемьдесят шесть, сынок. Вот у меня – не те годы!

– Вы великолепно выглядите, – сказал я, не кривя душой. Вошёл в вестибюль. – Я бы вам не дал больше семидесяти пяти – семидесяти восьми.

– А он шутник, – сказал первый старик.

Старушка молчала. Смотрела изучающе.

Ох, не нравилась она мне! Если уж женщина ввязывается в какую-нибудь противозаконную деятельность, так она ввязывается по полной. Мужики сплошь и рядом – по дури, и легко их переубедить. А уж если женщина встала на кривую дорожку, так её оттуда увести сложно. Причём это касается и девочек в школе, и старушек в доме престарелых.

Ещё старушка была одета в спортивный костюм. Словно готова была бегать и драться. Ерунда, конечно, ей тоже за семьдесят, но…

Но на поясе у неё висела кобура с пистолетом. И был это, похоже, никакой не травмат, а настоящий старый боевой «макаров».

– Ты только не глупи, парень, – сказала она. – Мы люди старые, у нас кости хрупкие, мышцы дряблые. – Она улыбнулась, продемонстрировав полный комплект пожелтевших, но явно своих зубов. – Поэтому если что – будем стрелять.

– Поговорить я пришёл, – сказал я с обидой. – Что ж вы, бабушка, так невежливо гостя принимаете? Вы бы меня в баньке попарили, за стол усадили, а потом уже разговоры разговаривать будем.

– И впрямь шутник! – обрадовалась старушка. – К тому же хитрый. Меня ещё никто так деликатно бабой-ягой не обзывал. Садись, поговорим.

Я сел напротив старушки за стеклянный столик. Фойе выглядело вполне прилично – много цветов, пара огромных телеэкранов, беззвучно показывающих телеканал «Ностальгия» и «Россия-24». Старики вернулись к наблюдению за оцеплением.

– Меня зовут Денис, – сказал я. – Денис Симонов. Капитан полиции. Дознаватель смертных дел.

Старушка кивнула:

– Славная фамилия… «Приснилось мне, – сказал нам тамада, – что умер я, и всё-таки не умер…»

Она замолчала, выжидающе глядя на меня.

– «Что я не жив, и всё-таки лежит передо мной последняя дорога…» – негромко сказал я.

– Ну надо же, – сказала старушка. Во взгляде её появилось уважение. – Как-то очень неожиданно.

– Фамилия славная, – объяснил я. – Обязывает.

Старушка усмехнулась.

– Ладно, не оправдывайся. Зови меня Валентина. Чтобы у тебя не было лишних искушений – я подполковник в отставке. Стрелять научилась куда раньше, чем ты родился. Так что за свой пистолет не хватайся.

– Подполковник чего? – спросил я.

– А вот это не важно, – сказала она, посерьёзнев. – Ну, что пришёл?

– Прекращайте этот цирк… с пенсами… – сказал я. – Отпустите заложников.

– Нет никаких заложников, – с наигранной обидой сказала Валентина. – Люди здесь работают.

– И могут уйти?

– Кто же уходит с любимой работы до конца смены?

– Валентина, чего вы хотите? – спросил я. – Официально выдвинутые требования я знаю. Но ведь они нереальны.

– Вы думаете? – спросила старушка с любопытством.

– Нельзя разрешить в стране эвтаназию по требованию террористов. Пусть даже это толпа пенсионеров. Никакая страна никогда не пойдёт на уступки террористам, это путь в никуда! И даже если разрешить, что дальше? Вы требуете возвышения. Но в мире миллиарды восставших, которые так и не возвысились за десять лет! Что за лозунг «Власти врут»?

– Думаете, не врут?

– Полагаете, есть волшебный способ мгновенно превратить восставшего в кваzи?

Валентина иронически улыбнулась.

– Так вы… – Я замолчал. – Понятно.

– И вы в курсе? – спросила старушка с любопытством. – Надо же. Когда я уходила в отставку, такую информацию капитанам полиции не доверяли.

– Сейчас тоже не доверяют, – сказал я. – Так сложилось. И что, вы все здесь это знаете?

– Полагаю, что только я, – сказала Валентина.

– И вы… готовы?

Валентина подалась ко мне через стол и заговорщицким шёпотом сказала:

– В моём завещании написано: «кремация».

– Тогда я ничего не понимаю, – признался я. – Вы же тут… главная?

– Мне пришлось перехватить инициативу, – сказала она. – Когда не понимаешь, зачем ведётся игра, стоит повести свою.

– Кто всё затеял? – так же заговорщицки спросил я.

– Директор пансионата. Евгения Курицына. Она с неделю как вела разговоры на эту тему.

– С неделю? – переспросил я. – Понятно. План «Б», как говорится… И что, гражданка Курицына всех убедила?

– Легко. Она такая, очень энергичная, напористая… Ей доверяют.

– Все?

Валентина опять улыбнулась:

– Поймите, капитан, у нас тут скучающий коллектив в ожидании неизбежного. С регулярными переселениями друзей и подруг в резервацию… или крематорий. Несложно убедить человека в том, что неизбежного и неприятного можно избежать.

– Ваша Курицына работает на экстремистов-кваzи, – сказал я. – Ваш дурацкий бунт – просто отвлекающий манёвр. Самое ужасное, что он удался.

– Плохо, но я догадывалась, – признала Валентина. – Единственное, чего мы можем добиться, – медийного шума.

– Вы-то чего хотели? Вы же разумный человек, я вижу!

– «Власти врут», – произнесла Валентина. – Мне не нравится происходящее, но я увидела шанс вывести проблему из тени. Заставить власть признать, что происходит и как возвышаются кваzи.

– На службе не наигрались?

– А хоть бы и так. – Она не стала спорить. – Я бы не стала ничего делать. Но раз сложились обстоятельства, то использовать их не грех.

– Вы играете на руку кваzи!

– Полагаете?

– И вообще провоцируете войну!

– Правда не может провоцировать. Правда приводит к справедливости. Даже если она грубая, неприятная и страшная. Вот вы – готовы отказаться от знания? Забыть, какова цена возвышения? А, капитан?

– Я бы очень многое хотел забыть, – пробормотал я.

– Врёте, – уверенно сказала Валентина. – Память делает нас теми, кто мы есть. Может быть, восставшие вовсе не лишены разума, может быть, они лишены только памяти. И это превращает их в животных… Забыть – пусть даже неприятное, пусть даже ужасное, это сделать шаг назад. От человека – к зверю. Мне не кажется, что вы способны идти этой дорогой.

– Ну спасибо на добром слове, – сказал я.

– Кваzи ведут какую-то свою игру, – сказала Валентина рассудительно. – И наша чудесная директорша работает на них. Но иногда интересы сходятся даже у врагов. Сейчас будет много шума, много расследований, журналисты начнут рыть эту тему. Люди задумаются, а в чём же, на самом деле, тайна возвышения? Пусть правда выплывет наружу!

– И начнётся хаос.

– Порядок всегда рождается из хаоса.

– Но вы не добьётесь того, чего требуете! – в отчаянии сказал я.

– Конечно! – Валентина кивнула. – Я думаю, многие это понимают. Почти все, наверное. Но мы хотим обратить внимание на себя, на те проблемы, которые нас окружают. И поверьте, молодой человек, скоро эти проблемы коснутся и вас! Существование за гранью человеческой жизни – принять или отказаться. Мир с кваzи, поскольку они наше порождение и наше будущее? Или война, поскольку они извратили человеческую жизнь, какой мы её знаем? Человечество едва не погибло, но едва-едва уцелев – стало прятать проблемы, стало изображать, что живёт обычной жизнью. Так нельзя. Пора что-то менять. В этом мы с кваzи сходимся во мнениях.

Я вдруг почувствовал на себе напряжённые взгляды. Обернулся. Два старика стояли рядом, вслушиваясь в наш разговор.

Они явно разделяли мнение Валентины.

– Вы не понимаете, – сказал я безнадёжно. – Да что ж с вами делать, а? Вы не понимаете, чего творите! Хорошо, согласен, люди должны знать правду. В отношениях с кваzи надо что-то менять. Всё верно, согласен! Но не так! Не этим глупым бунтом! Вы не себе подыгрываете, и не всем кваzи, уж если на то пошло. Вы помогаете экстремистам, которые хотят уничтожить весь род людской!

– Кваzи не могут хотеть подобного, – сказала Валентина. – Без нас они – ничто. Конец эволюции. Кваzи не размножаются.

– Они будут выращивать тех, кто будет размножаться, – пояснил я.

– А… – Валентина прищурилась. – Я уловила идею. Но не верю в её реальность.

– Вирусное оружие.

– Логично, – кивнула Валентина. – Но и мы его разрабатывали, с первого же момента появления кваzи. Это война на взаимное уничтожение, капитан. Никто на это не пойдёт.

– Я не знаю, пойдут или нет, – сказал я. – Не знаю, чего на самом деле хотят. Не знаю, на что рассчитывают. Но вот, что я точно знаю – сейчас, в эти минуты, когда все спецподразделения стянули сюда, одна безумная кваzи похищает подростка, который – ходячая биологическая бомба с догорающим запалом.

Лицо Валентины дрогнуло.

– Честное слово, – сказал я. – Не вру. У вас есть дети?

– Есть сын, – усмехнулась она. – Мы не в лучших отношениях, как вы понимаете по моему местопребыванию…

– Поймите, сейчас у какой-то матери забирают сына или дочь. И я не знаю, каким образом извлекают вирус. Может, прокрутив человека в мясорубке.

– Не нагнетайте, капитан, – сказала Валентина. – Вы перебарщиваете.

– Я не нагнетаю! – выкрикнул я. – Вы правды хотите? Вот она, правда! Для того чтобы раскрыть человечеству глаза, может погибнуть какой-то подросток. Или он погибнет потому, что вам всем тут просто скучно? Надоело смотреть сериалы и играть в преферанс? Старички-разбойнички, старушки-веселушки! Вы сами себя вычёркиваете из числа людей, но при этом и кваzи-то стать боитесь!

– Хватит истерить, капитан! – повысила голос Валентина. – Что вы себя ведёте… как старая баба…

Но в её голосе дрогнуло… ну не сомнение всё-таки. Неловкость. Как бывает, когда ты хоть и не согласен совершенно с чьими-то аргументами, но понимаешь, что их тебе высказывают совершенно искренне.

– Я сегодня хотел с ребёнком сходить в кино, – сказал я безнадёжно. – Первый раз в жизни хотел сходить в кино с сыном-подростком.

– Надо же, – сказала Валентина. – А я-то полагала, что это я – плохая мать.

– Он потерялся, в дни катастрофы. Я его два дня назад нашёл. И не сложилось в кино сходить из-за вашего бунта…

– Фильм-то хороший? – спросил лысый старикан.

– Не знаю, не видел.

Старик кивнул. Потом сказал:

– Слушай, Валя. Может, и впрямь – будем заканчивать? Пошумели, погалдели. Вон сколько журналистов сбежалось.

– Да и в интернете все обсуждают, – добавил седой и помахал стареньким смартфоном. – Чего хотели, того добились. А людей удерживать силой нехорошо.

– Ну почему, поварих я бы неделю-другую подержал на воде и хлебе, – злорадно сказал лысый. – Им полезно.

Валентина размышляла. Я ждал.

– Что здесь происходит?

Я обернулся. В вестибюль из прохода в один из корпусов стремительно вошла женщина лет пятидесяти. Видимо, та самая Евгения Курицына. Полноватая, при этом ещё бодрая, энергичная. Рыжеволосая и голубоглазая, в молодости, наверное, была красивой. Хотя настоящий ли это цвет волос и глаз – я бы не поручился. Чувствовалась в лице Курицыной долгая работа многих пластических хирургов. Одета директорша рядового стариковского приюта была в дорогое вечернее платье, совершенно тут неуместное, на локте у неё висела маленькая глянцевая дамская сумочка. Красивая, тоже дорогая, но совершенно не подходящая к платью – чувствовались катастрофические проблемы со вкусом. Рядом с ней шёл мужчина в форме охранника, с пистолетом в руке. Пистолет был опущен, но что-то мне подсказывало, что мужчина умеет быстро его поднимать.

Понятно.

Не весь персонал заперли.

Часть на самом-то деле выполняла приказ Виктории. Уж не знаю, что им было обещано – быстрое возвышение, квартира на Васильевском острове в Питере, медаль «За заслуги перед кваzи». Но именно они и были основным движущим механизмом бунта. А старичьё… так, пушечное мясо.

Ну как в любой революции.

– Надо заканчивать, Женя, – сказала Валентина. – Хватит, наигрались. Всю страну на уши поставили.

Евгения Курицына впилась в меня ненавидящим взглядом.

– Кто это? Что эта милицейская тварь здесь делает? Почему вы его впустили? Отрежьте ему уши и выбросьте наружу!

Я даже как-то остолбенел от этого взрыва эмоций и столь неожиданной кровожадности. И торопливо поднял руку:

– Простите! А что именно надо выбросить наружу? Отрезанные уши или меня?

– Юморист, – презрительно сказала Курицына. – Вертухай с потугами на интеллект… Валя, Игорь, Влад – я вами разочарована!

К моему удивлению, старики явно смутились, да и на фамильярность никак не отреагировали. Как же эта вульгарная истеричная директорша ухитрилась заведовать пансионатом, да ещё и получить такое влияние? Загадка.

Может быть, впрочем, она умела быть разной. А сейчас у неё такая вот агрессивная форма истерики?

– Евгения, давайте поговорим как разумные люди, – сказал я. – Я догадываюсь, что вам наобещала Виктория. Но всё не так, поверьте.

Курицына прищурилась. Потом сказала:

– Оставьте нас. Это приватный разговор.

Валентина безропотно встала и отошла в сторону. Старики последовали за ней. Евгения опустилась напротив, посмотрела на меня с удивительным высокомерием. Спросила:

– Что тебе велели передать?

Я взглядом указал на охранника.

– Со мной, – небрежно бросила Курицына. – Говори.

– Мне никто ничего не велел, – сказал я. – Сам пытаюсь разрядить ситуацию, по мере сил. Виктория, очевидно, обещала вам быстрое возвышение, какой-то пост в правительстве кваzи?

– Допустим, – водя пальцем по столу, сказала Евгения.

– Вы же не знаете, какова цена возвышения…

Евгения громко рассмеялась.

– Я? Я – не знаю? Ты дурак, вертухай.

– Вы знаете, что должно произойти – и это вас не смущает? – спросил я.

Курицына фыркнула.

– Почему это должно меня смущать? Есть люди, интеллектуальные, прекрасные душой и телом, достойные возвышения. Перехода на новую ступень эволюции. А есть биоматериал в человеческом образе. Какая разница, пойдёт он на инъекции стволовых клеток ещё до рождения, на органы для трансплантаций в своей бессмысленной молодости, или, как теперь будет происходить, на возвышение элиты? Это самое правильное применение их никчёмных жизней.

– Так вы идейная… – в полной растерянности сказал я.

– Да!

– Идейная людоедка, – повторил я. – Социал-дарвинистка. Ну ничего себе. Вы хоть понимаете, что вас всех всё равно сейчас арестуют? Так или иначе. По-хорошему или по-плохому. С кровью или без. И то, что вы работали на экстремистов-кваzи, будет известно.

Курицына расхохоталась.

– Какое это имеет значение? Вы потрясающе глупы, молодой человек. Неужели так цепляетесь за уходящий миропорядок, за прогнивший человеческий режим? Да пусть меня арестуют, пусть застрелят и я восстану – какая разница? Я знаю, что лишь выгадываю время. Ещё пара дней, и все взрослые на Земле умрут. А меня возвысят.

Её охранник засопел.

– И тех, кто мне помогает, тоже, – неохотно обронила директорша. – Кваzи обещали. Кваzи не лгут.

В её взгляде была искренняя убеждённость. И почти не было безумия. Разве что самую капельку.

– Вас не смущает даже то, что вас возвысят… за счёт детской жизни?

– Оставьте этот пафос, молодой человек! – Курицына повысила голос. – Какая разница!

– Вы какое-то ректифицированное и концентрированное зло, – сказал я растерянно. – Вы вообще не человек.

Я посмотрел на охранника. Крепкий молодой мужик. Самый обычный человек, коротко стриженный и гладко выбритый.

– Вы же слышали, что она сейчас произнесла, – сказал я. – Ваш наниматель сошла с ума. Вы понимаете, чего она хочет? Вы же не отмоетесь никогда, даже после смерти.

До этого мне казалось, что охранник вообще немой. Он не раскрывал рта, никак не реагировал на разговор.

Но тут он внезапно заговорил:

– Мир изменился, полицай. Надо приспосабливаться.

– Выбрось его наружу, – велела Курицына. – Прострели живот, ноги и выбрось, чтобы лежал у порога и орал.

– Могут начать стрелять, – озабоченно сказал охранник.

– Вытолкни, когда побежит – всади пару пуль в спину и скройся, – сказала женщина с таким торжеством, будто придумала что-то гениальное. – Не успеют. А успеют – какая разница? Возвысишься. Я тебе гарантирую.

– Вставай, – велел охранник, шагнув ко мне. Взял за плечо, будто клещами. Вытащил из кобуры мой пистолет, проверил предохранитель, засунул себе за пояс. – И не дёргайся, хуже будет.

– Не могу придумать, что может быть хуже… – сказал я, покорно вставая.

Охранник повёл меня к двери, подтолкнув в спину стволом пистолета и довольно умело держась так, что я его заслонял от улицы. Негромко сказал:

– Не трепыхайся – тогда выстрелю только в ноги. Сам понимаешь, лучше, чем если в крестец пулю словишь.

– Всё равно умирать, – сказал я, чуть замедляя шаг. Так, чтобы пистолет упёрся мне в спину.

Конечно, ощущение это не из приятных.

Зато начинаешь понимать, где именно пистолет находится. Если человек действительно профессионал, он такой ерунды, как упереть ствол в спину противника, ни за что не допустит.

Но мой конвоир, к счастью, всё-таки профессионалом не был, а только казался.

– Э, ты не скажи, – оживился охранник, будто я затронул очень интересную для него тему. – Большая разница, как проводить последние дни…

Нет ничего глупее, чем заводить разговор с тем, кого собираешься убить или изувечить. И дело тут не в некоем «человеческом контакте», о котором любят рассуждать романисты. Мол, ощутишь симпатию, трудно будет убивать…

Те, кто готов убивать, колебаться уже не станут.

Но разговор отвлекает.

Любой разговор.

Особенно спор.

Я резко развернулся влево, уходя от ствола, левой рукой перехватил запястье охранника, отводя его в сторону, правой – ударил его в кадык.

Надо отдать ему должное, он не выстрелил впустую, и удар в горло тоже выдержал, лишь издал хрипящий звук. Несколько секунд мы боролись, я уводил его правую руку вверх, он колотил меня левой рукой – довольно бестолково, мы были в клинче, и я вертелся, подставляя ему бок.

Вся проблема была в том, что охранник оказался куда сильнее меня при вполне схожих габаритах. Старики стояли остолбенев, видимо, никто из них всерьёз не ожидал стать участником или свидетелем схватки. Курицына истошно визжала, до меня доносились призывы выколоть мне глаза, отрезать руки, ноги и гениталии, а также брань в адрес охранника и угрозы оставить его без возвышения.

Честно говоря, это раздражало сильнее, чем появившаяся в глазах охранника жажда убийства.

Поэтому я быстро освободил одну руку и, пока охранник, перебарывая меня, опускал пистолет, выхватил своё мачете.

Холодное оружие – настолько общий атрибут всех оперативников, особенно имеющих дело с восставшими, что на него и внимания никто не обращает.

Мачете, большой нож, тесак… Я знал одного парня, который ходил с прадедушкиной кавалерийской саблей. Только она была сломана и перезаточена, превратившись в какой-то странный, чуть восточного вида клинок…

Мачете – для восставших. Против людей его не применяют.

Видимо, это сидит в подкорке у всех, даже у бандитов и террористов.

Поэтому когда я коротко размахнулся и отрубил охраннику руку в локте – это произвело впечатление на всех.

Он начал выть, приплясывая на месте и тряся обрубком, из которого била кровь. Я стоял с мачете в правой руке, а левой сжимал отрубленную руку за запястье. Пальцы охранника по-прежнему крепко сжимали пистолет, героически выполняя последний донёсшийся от мозга приказ.

Курицына стала визжать ещё сильнее, хотя мне казалось, что это уже невозможно.

– Ты прав, есть разница, как проводить последние дни, – сказал я охраннику, чувствуя себя персонажем фильма восьмидесятых годов прошлого века.

И с силой пнул охранника в живот.

Тот с грохотом повалился, стал кататься по полу, сжимая обрубок уцелевшей рукой и крича:

– Жгут! Жгут, сволочи! Будьте людьми, жгут!

– Никто ничего не жжёт, – сказал я, глядя на Курицыну. – Просто отрубили по локоть.

…Да, кстати, чуть не забыл.

Того парня, что ходил на задания со сломанной перекованной саблей, в участке прозвали Арагорном…

Курицына прекратила визжать и встала. С ненавистью посмотрела на меня. Вытянула руку, тыча в меня пальцем.

– Вы! Вы, подонки, вертухаи, мужланы, нищеброды, коммуняки!

На «вы» она явно перешла не из-за уважения, просто теперь я для неё стал символизировать что-то большее. Не один полицейский, а весь мир в моём лице. Только при чём тут давно почивший коммунизм – я совершенно не мог понять. Видимо, у дамы давно наболело и даже подгорело.

– Думаете, остановите прогресс? Остановите свободу? – выкрикивала Курицына, будто была на митинге. – Заставите лучших людей терпеть засилье серости и быдла? Вы проиграли, вы уже проиграли, вы все сдохнете, а я буду молодая и красивая, и вечно, вечно, вечно буду жить! А вы все сгниёте, и это убогое старичьё сгниёт, и ты, козёл, сгниёшь!

Это было бы даже смешно, если бы при этих словах Курицына не опустила руку в сумочку и не вытащила оттуда пистолет. Какой-то совершенно незнакомый мне, некрупный, но очень соразмерный, даже изящный.

Ну да, эта женщина слишком себя любила, чтобы пользоваться каким-то древним «ПМ» или чуть менее древним «ПММ», или «стрижом», или даже банальной «береттой». У неё было что-то небольшое, матово-чёрное, хищное и опасное даже на вид.

– Гори в аду! – завопила Курицына наставив на меня оружие.

Два выстрела грянули один за другим. Нет, не «слились в один», потому что Курицына на спуск нажать не успела.

Выстрелила подполковник в отставке Валентина.

Тело директорши рухнуло. Лишившийся руки охранник перестал орать – похоже, что гибель начальницы и то, как именно она погибла, навели его на неприятные мысли.

– Старая стала, – сказала Валентина. – Целилась в руку, попала в голову.

– Так точно, – сказал я. – Дважды промазали.

Голову представительнице грядущей элиты разнесло изрядно.

Как ни странно, она всё равно восстанет. Мёртвое тело затянет почти любые раны.

Но возвыситься ей уже не удастся. Восставшие с сильными повреждениями головы не превращаются в кваzи. Одна радость – они и не агрессивны, обычно сидят и неторопливо возятся в земле, вылавливая своё нехитрое пропитание – жучков и червей.

– И впрямь, – сказала Валентина. – Промазала. Просто удивительно. – Она посмотрела на стариков. Лысый держался за сердце, седой выглядел пободрее. – Мальчики, вы бы пошли выпустили запертых. Валидола приняли. И скажите нашим, что хватит бузить… без того заигрались…

Она подошла к валяющемуся на полу охраннику, достала из-за пояса мой пистолет, протянула мне. Потом стала вытягивать у охранника из джинсов ремень.

– Помочь? – спросил я.

– Иди, сына в кино своди, – отмахнулась Валентина. – И… кто там командует? Маркин?

– Он самый, – кивнул я. – Капитан Маркин.

– Капитан… ха! Скажи Славику, пусть придёт.

Уговаривать меня не пришлось – я выскочил из фойе, превратившегося в поле боя. Маркин на самом деле уже спешил к входу, опередив солдат из оцепления, – и я вдруг понял, почему лицо отставного подполковника Валентины показалось мне знакомым.

– Славик! – крикнул я ему. – Тебя мама зовёт!

Маркин обжёг меня возмущённым взглядом и поспешил внутрь.

А я пошёл к Михаилу, ждавшему меня в отдалении.

Жизнь продолжалась. Не для всех, конечно.

Но это уж дело житейское.

Глава одиннадцатая

Ветрянка и телефон

Гражданка Прилукина, Анна Романовна, сорока семи лет, домохозяйка, в прошлом – работница туристической фирмы, сидела на кухне и рыдала.

Михаил сидел напротив неё и терпеливо ждал. Я расхаживал по квартире – то заглядывал в комнату Милы, ученицы девятого класса, шестнадцатилетней девочки, посещавшей биохимическую секцию профессора Томилина, где возились с ноутбуком ребята Маркина, то возвращался на кухню.

– Милочка такая скромная! Такая воспитанная! – рыдала Анна Романовна. – Она даже с мальчиками не гуляла совсем. Всё в школе или с подружками…

– Не плачьте, Анна Романовна, – терпеливо сказал Михаил. – Возможно, ничего не случилось. Где она могла задержаться?

– В библиотеке? – безнадёжно предположила Анна Романовна. Схватила лежащий на столе мобильник, в очередной раз набрала телефон дочери. Снова зарыдала. Телефон не отвечал.

Весь состав секции юных биохимиков был задержан. Ну или взят под охрану. Как угодно. Весь, кроме Милы Прилукиной и знакомого нам Руслана Файзулина. Их дома не оказалось, телефоны не отвечали.

Из одиннадцати человек только трое, судя по медицинским картам, не болели ветрянкой. Одного потенциального носителя вируса уже изолировали, я даже не пытался узнавать где. Наверняка в помещении высшей биологической защиты.

Впрочем, и всех остальных на всякий случай тоже изолировали.

А вот Милу и Руслана мы взять под охрану не успели.

– Может быть, родственники? – продолжал Михаил. – Бабушки, дедушки…

Анна Романовна махнула рукой:

– Да они все уже… восстали… Разве что двоюродный дядя, Павлик… Так он седьмая вода на киселе, Милочка и адреса-то его не знает…

Михаил всё же записал адрес дяди Павлика, передал его гэбэшникам, не проявившим особого энтузиазма, и продолжил общаться с Анной Романовной.

Судя по её рассказу, Милочка была девочкой-одуванчиком, мечтающей стать учёным, всегда слушавшейся маму и папу и вообще лишённой недостатков. Разве что здоровье у неё было хрупкое, болела часто…

– А ветрянкой не болела? – спросил я на всякий случай.

– Ну как же не болела? Болела, – всхлипывая, сообщила Анна Романовна.

Мы с Михаилом переглянулись.

– Точно? – спросил я. – В медкарте нет.

– Да она и сама не знает, – вытирая слёзы бумажным полотенцем, сказала женщина. – Ей три годика было, соседский мальчик заболел – так мы специально её в гости поиграть привели, чтобы заболела. У маленьких же легко ветрянка проходит, а взрослые тяжело болеют…

Интересно, а что будет, если Томилин ввёл вирус девочке с иммунитетом? Она не заболеет? Или заболеет, но легко? Или умрёт?

Вообще – на что он рассчитывал? Что заражённые дети будут распространять заразу и сами тоже умрут? Большие ведь уже, Руслан так под два метра ростом…

– Жалко, что Томилину в голову не влезть… – сказал я.

– Томилину? Профессору? – напряглась мать. – А он-то здесь… О Господи! Он растлевал мою Милочку? Он её похитил? Он её насилует?

– Да нет, что вы! Он вообще уже мёртв, – вступился я за покойного. – Окончательно и бесповоротно. Мы всего лишь считаем, что ваша дочь могла заразиться в институте. Ветрянкой.

Анна Романовна посмотрела на меня с подозрением, но замотала головой:

– Нет-нет. Ветрянкой она болела…

Из комнаты девочки появился один из гэбэшников с телефонной трубкой в руках. Молча подал мне мобильник.

– Денис, – сказал Маркин.

– Владислав, – ответил я.

– Все мы имеем какие-то скелеты в своих шкафах.

– Ага, – сказал я.

– Надо закрывать чужие шкафы, если случайно их открыл.

– Да я и не собирался заглядывать, – сказал я.

Маркин помолчал. Потом сказал чуть мягче:

– Это личные семейные отношения. И это не было моим выбором. Такой характер.

– Я понимаю, – сказал я. – Точнее, нет. Вообще не понимаю, о чём ты говоришь!

– Хорошо, – решил Маркин. – Можете там не суетиться. Мы, кажется, нашли девочку.

– Где? – быстро спросил я. – Как?

– Её телефон выключен, но это же ничего не значит, – туманно сказал Маркин. – Недалеко от вас. Думаю, в течение получаса всё станет ясно. Вы там не нужны, ждите пока в квартире матери.

Я вернул мобильник и кивнул Михаилу. Тот, похоже, всё понял.

Теперь нам оставалось только ждать.

* * *

…В кафешке «Шашлык-машлык», куда мы зашли перекусить, было не очень-то уютно и пахло пригорелым мясом. Повар у электрического мангала тоже энтузиазма не внушал.

Поэтому я вслед за Михаилом заказал порцию овощей-гриль.

Интересно, что полное вегетарианство и тончайшее обоняние кваzи не мешало им нюхать скоромное.

– Становишься кваzи, – заметил Михаил.

– О Боже мой. Ты пошутил, – пробормотал я. – Причём почти удачно. Нет-нет, я не становлюсь кваzи, я привыкаю к будущему.

Михаил разлил по стаканам бутылку минералки и сказал:

– В любом случае я рад, что с девочкой всё в порядке.

– Аналогично, – сказал я без особой уверенности.

Со скромной девочкой Милой всё и впрямь было в порядке. Хотя когда спецназ выбил одновременно двери и окна, ворвавшись в квартиру её одноклассника, где спецслужбы и запеленговали отключённый мобильник, Мила была не в восторге.

Как и её одноклассник Женя (скорее всего, по мнению своей матери – столь же скромный, занятый учёбой и не интересующийся девочками). Я искренне надеялся, что сегодняшнее происшествие не сделает его импотентом на остаток жизни. Парень молодой, гормоны бурлят, как-нибудь переживёт ту неловкую ситуацию, когда в самый волнительный момент на тебя наставляют десяток стволов суровые мужики в бронежилетах и балаклавах…

Похоже, профессор Томилин выяснил, что девочка Мила всё-таки болела ветрянкой, и заражать её не стал. Из одиннадцати юных биологов – девять в детстве «играли в зелёных леопардов». Не болели только Руслан и ещё один мальчик, с редким патриотическим именем Пулирон, которого задержали и изолировали в Сочи, куда он поехал на шахматный турнир. Был ли юный Пулирон инфицирован или нет, пока было неясно, но, во всяком случае, контагиозным он пока не стал.

– Что мы ещё можем сделать? – спросил я.

Михаил подумал.

– Свои контакты я исчерпал. У тебя есть идеи?

Я покачал головой.

В общем-то одна идея была. Крутилась в голове с момента встречи с Викторией в подъезде. Но больно уж тонкая ниточка…

Достав смартфон, я вывел на экран карту Москвы. Увеличил нужный район, покрутил. Задумался.

Как ни странно, но хвостик у ниточки нашёлся. Вот только та ли это была нить…

– Маркин с нами своей информацией не поделится, – продолжал Михаил. – Так что мы имеем? Раньше Виктория пряталась где-то в городе одна, найти её мы не могли. Теперь прячется вместе с мальчишкой, которого мы по глупости оставили без наблюдения. Нет, Денис. Мы ничего не можем сделать.

– Может, и он… точно так же, как Мила? – с надеждой спросил я.

– Точно так же? Уединился с одноклассником и изучает таинства секса? – Михаил приподнял бровь.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять – он снова пошутил.

– Да ну тебя! – сказал я. – Уединился с одноклассницей. Или пьёт пиво с одноклассником.

– Будем надеяться, – согласился Михаил.

И он, и я понимали, что это не так.

Руслан ушёл из дома после бурного разговора с матерью, до которой дошло, что её ребёнок ввязался в очень неприятную историю. Я не сомневался, что эта тихая, живущая сыном женщина способна превратиться в сурового семейного диктатора.

Ради блага сына, разумеется.

В общем, Руслан выдержал долгий разговор, в ходе которого уверял мать, что становиться немедленно кваzи передумал, что ни к каким заговорам, преступлениям и прочим гадостям непричастен. Но то ли мать на него слишком надавила, то ли взыграло подростковое упрямство – парень хлопнул дверью и ушёл.

А самое печальное, что у подъезда его встретила молодая женщина, поговорив с которой Руслан несколько раз оглянулся на свои окна – и пошёл куда-то в сторону метро с женщиной. Дальше след обрывался. Зафиксировавшая это камера не была оборудована тепловизором, поэтому мы не знали – кваzи или человек встретил Руслана, и Виктория ли это. Облик кваzи меняли слишком легко, чтобы на изображение можно было полагаться.

Но я был уверен, что это она.

– Мы ничего не можем сделать, – сказал я задумчиво. – Что ж. Пойду в кино с сыном.

– Тоже вариант, – сказал Михаил.

– Нет. – Я хлопнул по столу ладонью, заставив повара подозрительно посмотреть на меня. Наверное, он решил, что я расстроен качеством его продукции. В принципе он был прав – если бы не грядущая катастрофа, я бы ему высказал своё мнение о его кулинарных способностях. – Надо. Что-то. Делать.

– Ну? – с надеждой спросил Михаил.

– Все ваши шпионские методы не работают, – пробормотал я. – То ли методы лишь для кино годятся; то ли шпионы из вас, как из мёда – пуля; то ли Виктория лучший шпион, чем вы. Значит… значит, будем работать по старинке.

Михаил нахмурился.

– Ты же участковый был, – напомнил я. – Не забыл ещё, надеюсь, методы оперативно-сыскной работы? Позвони Сашке, скажи, что будешь поздно.

– Кому? – Михаил осёкся. – Ну да. Сейчас.

Я тоже достал смартфон и набрал номер.

– Да, Денис? – сказала Настя.

– Ты не занята? – спросил я. – Впрочем, ерунда. Ты мне нужна.

– Похоже на признание в любви, – сказала Настя.

– Увы, нет, – сказал я. – Ты мне нужна, приезжай к Преображенке.

– Денис, это ты у нас крутой помощник крутого кваzи. А я на работе. Проверяю отпечатки пальцев на украденном утюге.

– Каком утюге?

– Электрическом, с паром. Или тебе фирму надо знать?

– Бросай свой утюг, только выключить не забудь. Ты мне нужна. Царице скажи, что тебя срочно вызвал Бедренец.

– Правда?

– Проверять она не станет, но правда. Приезжай. Дознаватель, агент и эксперт – это сила!

Закончив разговор, я спрятал телефон и обнаружил, что Бедренец смотрит на меня.

– Чего? – спросил я.

– Был такой старый телесериал, ещё советских времён, – сказал он. – Там преступления раскрывали следователь, инспектор уголовного розыска и эксперт-криминалист. «Знатоки». Но ты вряд ли видел.

– А, – сказал я. – Не видел, конечно. Не те у меня годы. Знатоки… Это же вроде телеигра такая была, на деньги? Рулетку крутили… Это как-то связано?

Кваzи вздохнул.

– Нет.

– Интересный хоть сериал? – спросил я. – Стоит найти, посмотреть? Что они расследовали?

– Да ты не поверишь, всякую фигню, – признался Михаил. – Кража рулона сукна на фабрике…

Я подумал немного.

– Ты знаешь, Михаил, а я бы вовсе не отказался, чтобы у нас самым сложным делом была кража рулона сукна.

К вечеру на небо наползли тучи – гадкие, серые, не обещающие дождя, но придающие всему унылый вид. Вообще-то Москва, как и любой большой город, любит ночь, дождь и туман – они скрывают и огрехи городских служб, и дурацкие граффити, и бестолково суетящихся жителей мегаполиса. Но от этой облачности стало только гадко на душе.

– Если вы хотите, чтобы я взяла след, – сказала Настя, – то поторопитесь. А то дождём всё смоет. Тяв-тяв!

Я укоризненно посмотрел на неё.

– Ну а чем я ещё могу помочь? – спросила Настя. – С чем работать-то? Выдернули меня со службы, а у гражданина из дома похитили телевизор, коллекцию музыки и видео объёмом пятнадцать терабайт, модную куртку и утюг.

– Утюг как-то выбивается из ряда, – сказал я.

– Видимо, и преступник понял, что погорячился. Бросил утюг в мусорный бак возле дома… Ну так что вы хотите?

Она обвела взглядом меня и Михаила.

– Это всё его замысел, – сказал кваzи. – Я уже иссяк. Виктория похитила мальчика, предположительно заражённого смертельным вирусом.

Настя сразу посерьёзнела.

– Маленький мальчик?

– Пахать на нём можно. Но это роли не играет. Их надо найти, иначе мы все умрём.

– Как страшно жить, – сказала Настя. – Так что нам делать, Дениска?

– Идти к мальчику домой бесполезно, – сказал я, глядя на клумбу возле дома. Там была заметна вмятина – место, где приземлился выпрыгнувший из окна Михаил. – Ничего нового нам не скажут.

– Тем более, там наверняка сидят люди Маркина, – меланхолично добавил кваzи.

– Все камеры в округе давно уже отработаны, информация считана, – продолжал я. – Остаётся скучная нудная оперативная работа…

Я помолчал, оглядываясь.

Ага.

Вон она, камера, которая запечатлела подъезд и уводящую Руслана женщину. Камера старая, простенькая, даже без поворотного механизма. Так… вот сектор обзора. Вход в метро там… где-то здесь они должны были выйти из поля зрения камеры. А возле метро попали бы в новые камеры, включая инфракрасные, которые чётко выделяют кваzи из толпы людей.

– Где-то на этих вот двадцати метрах, – сказал я, – они свернули. Вряд ли через Большую Черкизовскую… скорее, пошли между домами, параллельно Краснобогатырской…

Стараясь выглядеть абсолютно уверенным, я зашагал вперёд. Михаил и Настя, переглянувшись, пошли за мной.

– Я полагал, что мы будем расспрашивать старушек, глядящих в окна, курильщиков у подъездов, дворников… – сказал Михаил.

– Здорово бы, – сказал я. – Самый лучший метод. Только времени нет.

– Наверняка тут есть веб-камеры, направленные в окна, – сказала Настя. – Если уж хочешь от меня помощи, могла бы поискать…

– Только если на ходу, – сказал я.

Как ни странно, Настя не обиделась. Хотя и пытаться взломать на ходу все точки доступа в районе не стала.

А жаль. Было бы как в голливудском боевике.

Мы прошли несколько жилых домов, разной степени высотности, пересекли улицу Хромова, миновали ещё несколько домов. У одного из домов бабулька раскачивала взад-вперёд коляску-люльку. Такие используют, когда ребёнок совсем маленький. А бабушки твёрдо уверены, что младенцу следует как можно больше спать на свежем воздухе, даже если рядом шумные автострады. Бабушка была во вполне старушечьем платье из линялого цветастого ситца, но на голове вместо платка носила берет. Почему-то это показалось мне хорошим знаком.

Я подошёл к бабушке, достал удостоверение, показал.

– Дайте-ка внимательно гляну, – сурово сказала бабушка. Изучила удостоверение, потом заметила: – Не ваш район!

Вот же какие все у нас юридически грамотные стали!

– Иду по следу опасного преступника, – сказал я. – Сегодня днём, около трёх. Где-то здесь проходил юноша, совсем ещё мальчик, в сопровождении женщины средних лет.

Бабушка пожевала губами. Потом изрекла:

– Не женщина это была, а кваzи. – Она глянула на Михаила и уточнила уже у него: – Кого ищите-то? Парня или тётку?

– Обоих, – сказал Михаил. – Женщина преступница, мальчик в опасности.

– А что ж так, по старинке? – спросила бабушка. Было такое ощущение, что она чётко определила Михаила как главного. – Где же ваши камеры-фигамеры, дроны-клоны?

– Так мы же не мир спасаем, – сказал я. – Кто нам такую технику доверит…

Бабушка с сомнением посмотрела на меня:

– Не мир, значит… Вон туда они пошли.

– Парень шёл добровольно? – уточнил Михаил.

– Добровольно, – кивнула старушка. – Всё жаловался на что-то, возмущался. Она его успокаивала.

Мы двинулись дальше и дошли до следующей улицы. Я посмотрел на табличку и хмыкнул.

– Знаменская улица, – сказала Настя. – Это что-то значит?

– Как думаешь, инспектор, значит? – спросил я Михаила. – Пренебрегаем знаками или нет?

– Ну ты и жук, – сказал кваzи. – Не те у тебя годы, значит, «Знатоков» смотреть?

– Я просто начитанный, – ответил я. – Налево-направо… Пошли направо.

И мы двинулись по улице. Настя, кажется, немного обиделась и ничего больше не спрашивала.

– Ты не обижайся, – сказал я. – Тут много всего случилось… В общем, я был совершенно серьёзен – мальчик заражён вирусом оспы. Ветряной. Но мутировавшей. Вот-вот он станет заразен – и все взрослые вокруг начнут умирать. Я надеюсь, что эпидемию удастся локализовать, если мы не позволим Виктории уйти с вирусом, но… В общем, идём мы так практически от отчаяния. Но я вначале поглядел на карту, пока всё подтверждает мою идею…

– Какую? – заинтересовался Михаил.

– Далеко они уйти не могли. Виктория понимала, что за неё взялись всерьёз. Камеры, дроны… всё прочее. У неё заготовлено убежище поблизости. Но в данном случае убежище должно быть специфическое. Ладно, поглядим.

– Если у тебя заранее была догадка, – нахмурился Михаил, – то нечего было терять время. Сразу бы проверили твоё убежище…

– Не моё, – поправил я. – Лучше проверить… Стоп!

Я остановился, указал на здание кафе-бара с надписью «У Михалыча». Значок «Дружелюбны к кваzи» чётко выделялся на дверях. На открытой веранде, прячущейся за изгородью из вьющихся растений, сидело несколько компаний едоков.

– Это и есть убежище? – спросил Михаил, едва не делая стойку.

– Нет. Но парень из-за всех разговоров и ссор не успел поесть. Виктории, полагаю, тоже было не до обеда. Я думаю, они могли сюда зайти.

Михаил вздохнул, но спорить не стал.

Я первым зашёл на открытую веранду, поймал за руку пробегающую мимо молоденькую официантку с полным подносом тарелок и рюмок.

– Садитесь, я приму заказ! – пискнула она.

– Особая полицейская операция, капитан Симонов, – прошептал я ей на ухо. – Хозяина сюда, быстро.

Глаза у официантки округлились, она растерянно поставила поднос на свободный стол и метнулась в глубину зала, к служебной двери.

Едоки заинтересованно смотрели на меня.

– Ваше? – спросил я ближайшую компанию из трёх немолодых мужиков. Те закивали. – Так берите.

Официантка вернулась в сопровождении невысокого худощавого кваzи, совершенно лысого и чуть лупоглазого. Увидев Михаила, он нахмурился и внезапно стал очень, очень, очень почтителен.

– Ты знаешь, кто я, – сказал Михаил.

Кваzи кивнул, протянул руку:

– Да. Юрий Михайлович, владелец этого заведения… Что-то случилось?

– Ориентировку, прошедшую четыре дня назад, помнишь? – спросил Михаил.

– Виктория? – уточнил Юрий Михайлович и прижал руку к сердцу. – Да, но что…

– Женщина-кваzи с молодым пареньком сегодня обедала у вас?

Юрий Михайлович жестом подозвал официантку. Виновато сказал:

– Я же не в зале. Я в кабинете. Я вообще стихи пишу, а это… так… чтобы деньги были на издание… Машенька, ориентировку на Викторию помнишь?

– Да! – горячо подтвердила та.

– Не появлялась сегодня?

Машенька на миг задумалась.

– Нет… В обед заходила кваzи с парнем молодым, как раз бизнес-ленч закончился, но я им предложила, она сказала, что не надо, взяли капустные котлеты и компот… Но она не похожа! Ростом подходит, а лицо совсем другое!

– Молодая ещё, – виновато сказал Юрий Михайлович. – Простите, может, это и мой недочёт… надо было попросить звать меня в зал при появлении любой кваzи…

– Куда они пошли потом? – спросил я. – Вспомни, девочка. Очень надо! Они на веранде были?

Маша кивнула.

– И пошли… потом… – продолжал я.

– Туда! – Маша вытянула руку. – Вон туда, через Халтуринскую, мимо гимназии… она меня спросила, пройдут ли там на Тюменскую…

– Пошли, – сказал я. – Кажется, я не ошибся.

– Позвольте подарить вам по книжке моих стихов! – виновато предложил Юрий Михайлович. – Новый сборник, я назвал его «Этот бессмертный».

– Живы будем – зайдём, – пообещал я.

И мы двинулись вслед за Викторией и Русланом.

К сожалению – с задержкой в шесть часов.

Борис моему появлению искренне обрадовался.

– Дениска! Студент, ах ты ж… – Он явно хотел добавить что-то грубое, но почему-то сдержался. – Как разыскал-то меня?

– Интернет, – сказал я, переминаясь на пороге. – Наткнулся на твой блог, вспомнил…

– Ты заходи, заходи! – Борис потащил меня в квартиру.

Жил он на окраине Москвы, из окон был виден периметр МКАДа, в просторной трёхкомнатной или даже четырёхкомнатной квартире. Впрочем, для его семьи она была маловата – у Бориса оказалось четверо детей, с воплями носящихся по квартире.

– Надо возрождать человеческий род, – с серьёзным видом сказал бывший сержант. – Валька! Валька, не бей Машеньку!

Я даже не понял, кому была адресована команда – Машеньку, старшую девочку лет восьми, колотили и младший брат, и младшая сестра. Куча мала с визгом и хохотом вывалилась из гостиной.

– Жена в магазин пошла, сразу хулиганить начали, – добродушно сказал Борис.

Он постарел, именно постарел – если десять лет назад мне казалось, что мы почти ровесники, то теперь я понимал – Борису под полтинник. Да и вообще изменился.

– Волос у Вилли вылез, а живот у Вилли вылез ещё больше, – хохотнул Борис, поймав мой взгляд. – Ну да это ничего. Работа сидячая.

– А где ты…

– Вернулся в универ, закончил журфак, – сказал Борис. – На телевидении работаю. Программа «Домашний садик», знаешь?

– Это как устроить маленькую дачу на балконе? – поразился я.

– Ну можно сказать и так. Очень высокий рейтинг, между прочим. Людям-то хочется возиться с зеленью, своими руками что-то выращивать, а мало у кого дачи в охраняемых зонах… А ты, ты-то как?

– Полицай, – сказал я. – Мент. Дознаватель смертных дел.

Улыбка на лице Бориса увяла.

– Головы восставшим рубишь… – пробормотал он. – Значит, не нашёл своих…

– Не нашёл, – подтвердил я. – Да ты же сразу понял, что уже не найти. Только меня, салагу, утешал.

Борис похлопал меня по плечу и повёл на кухню.

Когда пришла его супруга, мы уже ополовинили бутылку водки, закусывая её солёными помидорами из банки. Женщина сурово посмотрела на меня, потом на Бориса.

– Милая, это Денис! – засуетился Борис. – Помнишь, рассказывал? Студент, семью свою искал в Замкадье… Денис, это моя Юлечка.

Юля немного подобрела. Мне были сказаны подобающие случаю слова, я восхитился уютом квартиры, воспитанностью детей и карьерой своего бывшего сержанта. После этого Юля достала из холодильника сыр, огурцы, банку соевой икры. Пояснила:

– Мы мяса не едим, уж извините. Ничего?

– Да ничего, конечно, – виновато сказал я. – Простите меня, дурака, пришёл с пустыми руками.

– Ты не подумай, что я на отбивную не зарабатываю! – запротестовал Борис. – Идейная позиция! В будущем всё равно не станем мяса есть, так нечего привыкать и в этой жизни.

– А, – сказал я. – Понимаю.

Борис отвёл взгляд.

– Я к детям пойду, – пригубив рюмку, сказала Юля. – А вы посидите, мальчики. Только недолго. Боря, тебе через полчаса детей в поликлинику вести, помнишь?

– Разве не в четверг? – удивился Борис и тут же стукнул себя по голове. – Ну да, да, как же я забыл… Конечно! Мы по рюмке ещё…

Выпили мы, конечно, не по рюмке. Бутылку допили.

Но в полчаса уложились, после чего я быстренько распрощался, избавив Бориса от необходимости изображать сборы в поликлинику.

Время сильно меняет людей.

Кого-то к худшему, кого-то к лучшему.

Но меняет неизбежно и безжалостно.

До заброшенных корпусов пятьдесят четвертой городской больницы мы дошли минут через десять.

– Когда Виктория подкараулила меня в подъезде и треснула по голове, – объяснил я по пути, – она забеспокоилась, не слишком ли сильно ударила. Спросила, есть ли рядом «работающая больница». Я как-то сразу не обратил внимания. А потом это меня зацепило. «Работающая!» Зачем уточнять? Забеспокоилась – так спросила бы, есть ли рядом больница. А если уточняет…

– То имела дело с закрытой больницей, – закончила за меня Настя.

– Верно. Больниц-то в Москве в своё время позакрывали много. Что-то укрупняли, что-то закрывали в рамках экономии… ну, экономический кризис, всё такое… Кое-где построили на этих местах дома и офисы. А некоторые так и стоят, рассыпаются. Нет денег ни на ремонт, ни на снос. Я подумал, может, она где-то прячется там… или схрон у неё… глянул по карте – совсем недалеко от дома Руслана есть такая. Если мы исходим из того, что Виктория знала, кто из подростков инкубатор вируса, то могла приготовить рядом лабораторию. Для извлечения.

Настя передёрнула плечами, но ничего не сказала.

– Очень опрометчиво с её стороны, – сказал Михаил. – Но всё бывает. Вызовем подкрепление?

– Сам решай, – сказал я. – Справимся мы с Викторией?

– Я справлюсь, – спокойно ответил Михаил. – Хорошо, проверим вначале сами.

Корпуса больницы оказались ужасны. Уж не знаю, хорошая ли это была больница в те годы, когда она работала, но сейчас несколько кирпичных пятиэтажных зданий с облупившейся жёлтой краской и панельная семиэтажка выглядели не лучше трущоб Детройта или развалин Глазго. При этом окна в зданиях были целы, пластиковые стеклопакеты сопротивлялись времени куда лучше, чем кирпич и бетон. Забор вокруг заброшенной больницы тоже был в порядке – основательные кирпичные столбики с металлической решёткой между ними, всё аккуратно подкрашено и даже подштукатурено. Заборы удивительная вещь – они живут куда дольше, чем дома, вокруг которых построены.

Всё-таки начал накрапывать дождь, совсем мелкий и редкий, но неприятный. Летний дождь должен быть сильным, быстрым, коротким, освежающим город. А это была какая-то унылая, почти осенняя моросень.

– И что будем делать? – спросила Настя. – Блуждать по всем корпусам?

– Не надо блуждать, – неожиданно сказал Михаил. – Смотрите…

Он протянул руку, и, проследив его движение, мы увидели в окнах шестого этажа панельного здания слабый свет. Совсем неяркий. Но стемнело уже достаточно, чтобы быть уверенными, это не отражение на стёклах.

– Могут быть бомжи, – предположила Настя. – Или молодёжь собралась в заброшенном доме, развлечься без взрослых…

– Или ролевики играют в «Тайный город», – сказал я. – Не будем множить сущности. Достанем наши бритвы Оккама…

– И залезем в окна Овертона, – продолжил Михаил.

Нет, он определённо делал успехи в своих попытках пошутить.

Как ни странно, но мы дольше провозились, перебираясь через ограду (обычно в любом заборе есть дырка, даже если это забор сверхсекретного военного завода, но тут мы не сразу нашли выломанный прут), чем забираясь в здание.

Дверь была просто-напросто открыта, лишь слегка притворена. Старая табличка над дверью гласила, что перед нами «Хирургический корпус». Я скорее ожидал увидеть «Инфекционное отделение», но, вероятно, его в больнице не было.

– А фонарики кто-то взял? – поинтересовалась Настя. После чего торжествующе достала из кармана маленький галогеновый фонарик. Я развёл руками и включил лампочку на смартфоне. Михаил негромко сказал:

– Для меня и так достаточно светло.

Вошли мы явно не с главного входа, но почти сразу, через короткий коридорчик, вышли в вестибюль. Здесь всё было куда более разрушено, чем снаружи. Может быть, малолетнее хулиганьё, забираясь в здание, удовлетворяло свою страсть к разрушению на мебели и оборудовании, не трогая окна, чтобы не привлекать внимание?

Стеклянная перегородка регистратуры была вся разбита вдребезги. На стенах виднелись какие-то идиотские граффити. Несколько старых разбитых мониторов, ещё с кинескопами, не вру, валялись на полу. Дряхлые диваны и кресла с дешёвой синтетической обивкой были вспороты, будто кто-то, начитавшись «Двенадцати стульев», искал зашитые в них драгоценности.

– Свинство какое, – пробормотала Настя, водя вокруг тонким лучиком света.

Я подумал, что она права. Вещи имеют право умирать достойно, так же как и люди. Тем более вещи, которые честно служили свой срок. Понятное дело, что при закрытии больницы никому уже не нужен был этот старый хлам, но лучше бы его вывезли на свалку.

– Наверх, – тихо сказал Михаил. И двинулся к лестнице.

Лифты, конечно же, не работали. Мы тихо поднимались по лестнице, в какой-то момент я подсветил пол впереди и удовлетворённо кивнул. Конечно, я не следопыт, не индеец и не Шерлок Холмс. Но то, что люди тут шли, и совсем недавно, было прекрасно видно.

Мы миновали первое и второе хирургическое, рентгенологическое, отделение физиотерапии. Михаил уверенно остановился на пятом этаже возле полуоткрытой двери. Посмотрел на нас.

Я поднял смартфон, кивнул.

«Гнойная хирургия».

Ну где же ей ещё было обосноваться. Там, где имеют дело с инфекциями. Сохранилось какое-то древнее оборудование…

Михаил аккуратно толкнул металлическую дверь. Та открылась, совершенно беззвучно, как во сне. В коридоре было чуть-чуть светлее – свет шёл из конца коридора.

Я достал было пистолет, потом спрятал его в кобуру и извлёк из ножен мачете. Пистолет достала Настя, посмотрела на меня с вопросом. Я кивнул. Да, если надо стрелять – то надо будет стрелять. Я не сомневался, что Настя не дрогнет.

И мы пошли к свету по пустынному коридору, мимо приросших к полу каталок, мимо перевёрнутого стола дежурной медсестры, мимо распахнутых дверей в палаты, где над пустыми койками свисали вывернутые из стен провода и трубки. Кто-то здесь похозяйничал, не мародёрствовал, а тупо крушил всё подряд. Может быть, не любил медицину?

А потом я услышал звук – тихий, но узнаваемый.

Стон.

Михаил на миг замер. И ускорился – рванулся вперёд легко, уже не таясь, будто спринтер на соревновании. Я кинулся следом, непроизвольно заметив, что Настя, молодец, не спешила, держалась позади. Учитывая, что у неё был пистолет – правильное решение.

Вслед за Михаилом мы вбежали в помещение в конце коридора. И так же как он – остановились.

Уж не знаю, зачем в обычной больнице, в хирургическом отделении, пусть даже гнойном, была такая изолированная палата. Но помещение было разгорожено стеклянной стеной, с маленьким тамбуром-шлюзом, где горела фиолетовым светом бактерицидная лампа на стене. За стеной, в маленькой палате с выкрашенными в зелёный цвет стенами, с умывальником и унитазом в углу, лежал на металлической койке (между прочим – застеленной белой простыней) Руслан. Парень был в одних трусах и, судя по пятнам, недавно обмочился. Неудивительно – он то и дело крутил головой и подёргивался в беспамятном бреду…

Рядом с Русланом на тумбочке стояла пластиковая бутыль с водой и электрический фонарь с лампой дневного света.

Ещё один фонарь был снаружи, на столе. Рядом с гудящим автоклавом, какими-то инструментами в лотках, пузырьками и пробирками. Ещё на столе лежал простенький мобильник с пятью пропущенными звонками. Номер звонившего был неопределён. На одиноком стуле был брошен белый медицинский халат.

Вообще эта комната выглядела очень аккуратно прибранной. А судя по шумящему автоклаву, светящейся бактерицидке и шороху вентиляции – ещё и подключённой к электричеству. Я нашёл выключатель, щёлкнул – внутри выключателя что-то подозрительно затрещало, но над головой неохотно, с задержкой, загорелось несколько трубок дневного света. Примерно четверть из имеющихся.

Виктории, разумеется, тут не было.

– Мы опоздали, – сказал Михаил, глядя сквозь стекло на Руслана. – Мальчик заболел. Проклятие! Если бы мы изолировали его утром…

Юноша снова забился на койке. Зашарил рукой, то ли бесцельно, то ли пытаясь найти воду. Зацепил бутылку, та упала на пол, вода струйкой потекла по полу.

Руслан застонал. Звук шёл не от палаты, а от стола – я приподнял лист бумаги, под ним обнаружилась включённая «радионяня» в виде смешной чёрно-белой панды. Глаза панды светились зелёными огоньками.

– Ему плохо, – пробормотала Настя. – Ему же очень плохо…

– Ему не плохо, он умирает, – сказал я. – Настя, проверь всё, попытайся понять – успела Виктория взять пробы вируса или нет…

С трудом оторвав взгляд от Руслана, Настя подошла к автоклаву, глянула на огоньки, стала разглядывать инструменты на столике. Михаил подошёл к стеклу, всмотрелся. Попросил:

– Настя, дай фонарик…

Яркий луч света упал на лицо юноши, тот замотал головой, словно пытаясь его прогнать. Теперь ярко-красная сыпь была видна совершенно отчётливо.

Ветрянка.

Или суперветрянка.

Или смертельная ветрянка.

Или московская ветрянка.

В общем, как-нибудь врачи её назовут.

– Мне кажется, она взяла образцы, – сказала Настя. – Кровь… может быть, ткани. Инструменты стерилизуются. Сейчас тут, наверное, безопасно. Я не знаю, как она работала, но скорее всего – безопасно. Денис, тебе лучше уйти.

– Нам всем надо уйти, – сказал я. – Михаил, звони Маркину, пусть присылает своих ребят, врачей…

Михаил как зачарованный смотрел на Руслана.

Тот снова застонал.

– Может быть, мне стоит войти? – спросил кваzи. – Хотя бы как-то помочь.

– Вам надо искать эту тварь, – сказала Настя. – А войду я.

Я повернулся и увидел, что она надевает медицинскую маску.

– Ты что, думаешь, это защитит? – спросил я. – Ты с ума сошла?

– Наверное, – сказала Настя. – В смысле, наверное – сошла. А защитит ли… не знаю. Но я так не могу!

– Он уже мёртв, – сказал я. – Ты даже не врач!

– Да, не врач, – кивнула Настя. – Поможешь надеть перчатки? Вон в том пакете.

Я выругался. Потом сказал:

– Стоп. Ты никуда не пойдёшь. Один умирающий мальчик, пусть его и жалко, не стоит другой жизни. Если надо – я тебя силой не пущу.

Настя смотрела мне в глаза, но я выдержал этот взгляд. Можно сказать, легко выдержал.

– Мама… – донеслось из радионяни, беспомощно и слабо. – Мама, пить…

– Вот это уже запрещённый приём, – пробормотал я. – Удар под дых. Но я тебя всё равно не пущу… Михаил, да звони же ты!

– Да, да, да, – повторил кваzи и наконец-то достал мобильник. Мы с Настей продолжали стоять, глядя друг на друга.

Потом она сказала:

– Перчатки помоги надеть.

– Перчатки – помогу, – сказал я. – А внутрь не пущу.

– Хорошо, помоги перчатки. И комбинезон. Тут целая стопка одноразовых…

Я как раз помог ей натянуть вторую перчатку, когда мобильник на столе зазвонил. Простецким телефонным звонком, как в старых аппаратах, со времён Белла.

Я нажал на «ответ» и сказал в трубку:

– Что хочешь сказать, тварь?

– Наконец-то ты догадался, – сказала Виктория. – Я уж подумала, что переоценила тебя. Собиралась позвонить на твой номер.

– Что значит «переоценила»?

– Ну когда упомянула про «работающую больницу», – терпеливо пояснила кваzи. – Мне казалось, ты придёшь к правильному выводу раньше. Я уже три часа названиваю… Парень жив?

– Да, – глянув на Руслана, ответил я.

– Хорошо, – сказала Виктория. – Я не хотела, чтобы он умер. Я ввела ему лекарство, которое может помочь… или может убить. Но это всё, что я успела придумать за неделю, над лечением мы не работали. Может быть, парень выживет. Он довольно молод, а ещё лекарство стимулирует иммунитет, и вы всё-таки его нашли, хоть и поздновато… но если не допускать обезвоживания…

Казалось, она уговаривает сама себя. Может быть, так и было.

А ещё, к сожалению, у этого дрянного мобильника был очень громкий динамик. Настя услышала про обезвоживание и стала торопливо натягивать хрустящий синтетический комбинезон.

– Сволочь… – простонал я. – Тварь, почему я тебя не убил, почему…

– Если бы ты меня убил, юноша заболел бы среди людей, а не в изолированной палате, – мягко сказала Виктория. – Началась бы эпидемия. А я не хочу, чтобы люди умирали.

– Тогда зачем… – уже ничего не понимая, спросил я.

– Я не хочу, чтобы и кваzи умерли, – пояснила Виктория. – У вас есть «чёрная плесень» и ваши власти хотят её применить. Теперь у нас есть ветрянка. Равновесие сил. Мой муж… его человеческая натура была слишком агрессивной, слишком бескомпромиссной. Виктор был экстремистом-кваzи, оставаясь ещё человеком. Он выпустил бы вирус на волю или передал бы его тем из нас, кто распространил бы вирус по всему миру. Я надеялась, что, став кваzи, он превратится в более умеренного, но вы всё сломали. Приходится импровизировать. Я не хочу миллиардов смертей. Я хочу спасти всех.

– Денис!

Я опустил руку с телефоном, глядя на Настю в белом балахонистом комбинезоне, с надвинутым на голову капюшоном.

– Не высшая биозащита, – сказала она. Кажется, даже улыбнувшись под маской. – Но что есть…

– Не надо, – сказал я.

– Я ведь человек.

– Я тоже. Но я не иду туда…

– Ты мужчина. Ты по-другому реагируешь, и это правильно.

Настя на миг прижалась губами к моим губам – сквозь маску.

– Не надо… – беспомощно повторил я.

– Иногда так бывает, что от нас уже ничего не зависит, – сказала Настя. – Но ты знаешь, в этот миг становится легко.

Она повернулась и пошла в бокс.

Я застонал. Снова поднёс телефон к лицу. Виктория молчала.

– Как я тебя ненавижу… – сказал я в трубку.

– А мне недоступно это чувство… – задумчиво сказала Виктория. – Но я тебя понимаю. Поверь, мне самой неприятно то, что я сделала, и то, что делаю сейчас. Но миссия, которую я должна выполнить, важнее, чем жизнь двух мальчишек.

Мне показалось, что меня ударили под дых.

– Почему двух? – спросил я, зная, каким будет ответ.

– Потому что Найд у меня.

Я посмотрел на Михаила – он как раз закончил что-то вполголоса бормотать в трубку. Михаил тоже услышал.

– Чего ты хочешь? – спросил я.

Ругаться, угрожать – всё это теперь не имело смысла.

И даже Настя, закрывшая дверь шлюза и входящая в палату, отошла на второй план.

– Выхода из города. Люди Маркина работают хорошо. Но я верю в то, что вы с Михаилом мне поможете. Вы очень хорошо мотивированы.

– Я тебе не верю, – беспомощно сказал я.

– Скажи что-нибудь папе… – донеслось из трубки. Несколько секунд было тихо, потом послышалась возня. Потом Виктория сказала: – Он упрямый мальчик и не хочет быть заложником. Мне придётся сделать ему больно, чтобы он закричал.

– Не надо, – сказал я быстро. – Не делай ему больно. Я верю.

– Выход из города, – сказала Виктория. – Сегодня до полуночи. Иначе Найд умрёт. В качестве дополнительной мотивации – он умрёт болезненно и ему будет очень страшно. И умрёт он окончательно. Я позвоню, Симонов, не теряй телефон.

Я смотрел на Михаила, и в моих глазах, наверное, не осталось ничего, кроме ужаса.

А вот у Михаила – нет. Там ещё было раздумье. Он соображал, так быстро, как могут только кваzи.

– Нам придётся вывести её из города, – сказал я.

– Ты даже не рассматриваешь другие варианты? – уточнил Михаил.

– А ты что, рассматриваешь?

– Кто-то недавно говорил, что жизнь одного умирающего мальчика не стоит другой жизни. Что уж говорить о миллиардах.

Я кивнул:

– Да-да. Ты прав, я говорил. Только не о своём сыне.

– У нас будут проблемы, большие проблемы, – заметил кваzи. – В первую очередь у тебя.

– Не хочешь – справлюсь сам.

– Дай подумать минуту, – попросил Михаил.

Я кивнул. Подошёл к стеклу. Посмотрел на Настю.

Она склонилась над кроватью и поила Руслана из бутылки. Тот жадно пил.

Руслан больше не казался мне славным, но запутавшимся юношей, в силу возрастного максимализма влипшим в дурную историю.

Сейчас я его искренне ненавидел.

Он мечтал стать кваzюком. Он готов был ради этого жрать людей – может быть, не в деталях, но он понимал процесс. Он с жиру бесился, этот парнишка, которому надо было учиться и с девчонками обниматься, а не о превосходстве кваzи над людьми размышлять.

А сейчас он стал источником вируса, опасностью для всего человечества. Хуже того – от него могла заразиться Настя. Из-за него, выносившего в себе вирус, мог умереть Найд.

Нет, не было во мне ни капли благородства и сострадания, никаких возвышенных чувств и мудрости более старшего человека. В семнадцать лет пора уже начинать думать своей головой и отвечать за свои поступки.

Но я уже ничего не мог поделать. Не мог отмотать время назад, не мог остановить Настю.

Единственное, что я мог сделать, что мог попытаться сделать, – спасти сына и остановить Викторию.

– Я всё обдумал, – сказал Михаил. – Денис…

– Да? – глядя на Настю, ответил я.

– Мы не сможем обмануть Викторию. Точнее, сможем, но тогда Найд погибнет. Нам придётся либо остановить её ценой жизни Найда, либо позволить ей уйти в надежде, что она отпустит мальчика.

– Ты о чём?

– Она наверняка потребует вывести её за МКАД вместе с мальчиком. Мстительность кваzи не свойственна, более того – убивать Найда, если мы выполним её требования, глупо и вредно. Так что мы можем поверить её слову. Если выведем – она отпустит мальчика и уйдёт с вирусом. Вот и весь выбор.

– И что выбираешь ты? – спросил я.

– А у тебя есть сомнения?

– Конечно. – Я повернулся к Михаилу. – Ты же его не любишь. Ты разучился любить и дружить, с тех пор как умер. Ты заботился о нём потому, что это «правильно». А что для тебя правильно сейчас? Допустить гибель мальчика или выпустить вирус к экстремистам?

– Справедливость, – глядя мне в глаза, ответил Михаил. – Всегда правильна только справедливость.

– И что для тебя справедливость? Те, кто живёт в Омеласе, и те, кто из него уходит, понимают это слово по-разному.

Михаил стоял, чуть склонив голову в мятой фетровой шляпе, не то раздумывая, не то подбирая слова. За окнами всё сильнее и сильнее шумел дождь.

– Что бы я сейчас тебе ни сказал, – произнёс кваzи наконец, – это ничего не изменит. Ты не знаешь, как я на самом деле думаю. Что я на самом деле чувствую. Как поступлю. Не знаешь, совру я или скажу правду.

– Хоть что-нибудь скажи, – попросил я.

– Ты знаешь, как выйти за МКАД вместе с преступницей, которую ищет вся полиция и спецслужбы Москвы?

– Да, – сказал я. – Знаю.

– Тогда нам надо идти, – кивнул Михаил. – Люди Маркина будут тут с минуты на минуту, а в их решении можешь не сомневаться.

Я кивнул, достал свой мобильник и положил на стол. Вместо него взял мобильник, оставленный Викторией.

– Разумно, – сказал Михаил и положил свой мобильник рядом с моим.

Я легонько постучал по стеклу бокса.

Настя обернулась. Встала, подошла к стеклу. Прижала к стеклу ладонь. Удивительно, но в эту секунду её жест не показался мне пошлым или наигранным – я прижал свою ладонь через стекло.

– Удачи, Денис, – сказала Настя. Движение губ не было видно под маской, а голос раздавался от стола, от весёленькой панды-радионяни. – Не сердись на меня. Я дождусь помощи.

– Настя, может быть, я собираюсь сделать большую глупость… – сказал я. – Тебе лучше рассказать Маркину…

– Не знаю, о чём ты, Денис. Я же тут за стеклом, я ничего не слышу. Я осталась с мальчиком, а вы с Михаилом продолжили погоню за Викторией. Вот всё, что я знаю.

Я кивнул, глядя ей в глаза.

У Насти и у Ольги глаза одного цвета, серо-зелёные. Я только сейчас это понял. Хотя во всём остальном Настя и Ольга совершенно разные.

Но Ольга, наверное, тоже вошла бы в бокс.

Когда ты по-настоящему готов отнять чужую жизнь, надо быть готовым отдать и свою. Потому что за жизнь есть только одна справедливая цена.

Глава двенадцатая

Дознаватель и Инспектор

Из Москвы, как всем известно, ведут десять дорог, десять контролируемых выездов в периметре МКАДа.

Но есть ещё Дмитровское, Щёлковское и Рублевское шоссе. Зоны Замкадья за ними пережили катастрофу наиболее сильно, и эти выезды были попросту закрыты, забаррикадированы. Особенно пострадала в своё время Рублёвка, бывший элитный район, место обитания политиков и богачей. Говорят, что восставшие, которые пытались ворваться в город по Рублевскому шоссе, выглядели особенно ужасно – мужчины в изорванных дорогих костюмах от Бриони и Фиораванти, женщины – увешанные окровавленными бриллиантами… Даже мародёрство здесь процветало несколько лет, отмороженные идиоты выбирались за периметр, чтобы поохотиться на восставших и забрать бумажники и драгоценности. Потом и восставшие стали опытнее и опаснее, и число дураков уменьшилось, и порядок на периметре навели.

Но район Рублёвки уже не восстанавливали.

Вот здесь я и предложил Виктории покинуть город.

Мы с Михаилом сидели в машине рядом с заброшенным торговым центром на выезде. Теперь там осталась какая-то крошечная лавка и бензозаправка на пару колонок. Мы остановились на обочине, дождь всё сильнее и сильнее бил по крыше машины, даже разговаривать приходилось громче обычного.

– Мало кто знает, – объяснил я, – что на Рублёвке осталось одно поселение. Смешанное, кваzи и люди. Какой-то барин с челядью. Упрямые. Они периодически ездят в Москву за покупками.

– Да, я в курсе, – кивнул Михаил.

– Шоссе проходит под МКАДом, поверху всё как положено – колючка, камеры, автоматические турели. А шоссе перекрыто наглухо. Сварные конструкции, стальные двери. Охраны нет, только обычные патрули.

– Так, – подбодрил Михаил.

– Я знаю, как открывается эта дверь.

Михаил хмыкнул.

– Есть у меня такая привычка, – объяснил я. – Если вижу запертую дверку, то пытаюсь найти от неё ключ.

– И всё-таки? Коды регулярно меняются.

– Я работал на стройке, сразу после катастрофы. Здесь как раз и работал. Подумал, что пригодится.

– Но зачем? – спросил Михаил.

Я промолчал.

Зачем рассказывать, что я трижды выбирался из Москвы и пробирался в Шолохово. Бродил по музейному комплексу, среди застывших навеки танков… искал следы.

Не нашёл.

А потом выбирался ещё четыре раза. Когда совсем прижимало, когда становилось так плохо, что темнело в глазах. Искал восставших. Находил… или они находили меня.

И на время отпускало.

Нет, не хотелось мне это рассказывать. Тем более мне казалось, что Михаил и сам об этом догадывается.

– Ты уверен, что готов отпустить Викторию? – сменил Михаил тему разговора. Я покрутил в руках чужой мобильник. Заряд был, хотя телефон садился удивительно быстро, сеть тоже была. Виктория пока не звонила…

– У меня нет выхода. У нас нет. Если она уйдёт, это плохо, но это ведь не конец света. Верно? Виктория как раз из тех кваzи, кто лишь хочет страховки. Паритета. Есть оружие у людей, есть оружие у кваzи. Равновесие сил. В конце концов, СССР и США долго жили в таком режиме.

– Всё так, но только если мы верим Виктории, – сказал Михаил.

Я подумал секунду.

– Верим. Другого выхода нет… Ну когда же она позвонит!

И в этот момент в заднее стекло машины тихонько постучали.

Обернувшись, я увидел две тёмные мокрые фигуры: одну женскую, повыше, другую мальчишескую, пониже. Они прижимались друг к другу, будто мать с сыном, ищущие в объятиях друг друга укрытия от дождя и холода.

Но увы, всё было куда более прозаично и куда менее трогательно.

Женщиной была Виктория. Сейчас она выглядела практически так же, как при нашей первой встрече, только была коротко, под ёжик, пострижена – видимо, чтобы легче надевать парики. На ней была тёмная облегающая одежда, что-то вроде спортивного костюма, но с какой-то пропиткой – дождевые капли сбегали с ткани, будто масло с тефлона. Виктория улыбалась, глядя на меня.

Ну а мальчишкой, конечно же, был Найд. В обычной футболке и джинсах, мокрый и несчастный. На шее у него был какой-то тонкий поводок, конец которого Виктория сжимала в руке.

Я начал опускать стекло.

Передумал и просто вышел из машины под дождь. Михаил молча вышел со своей стороны.

– Извини, предпочла выбросить телефон, – сказала Виктория. – На всякий случай.

Кивнув, я кинул под ноги и свою трубку. Спросил Найда:

– Ты как?

– Нормально, – упрямо ответил он.

– Зачем это? – спросил я уже Викторию.

– Страховка, – пояснила Виктория и улыбнулась. – Это тонкий металлический тросик. Порвать его невозможно, перерезать крайне сложно. А если я резко рвану рукой – мальчишке оторвёт голову.

– Это я понимаю, – сказал я и посмотрел Виктории в глаза. В слабом свете из машины они отблёскивали красным. – Я не про поводок. Ты могла позволить парню ветровку надеть? Он же простынет. Хотела подавить мне на нервы? Так они у меня крепкие. Зато закрадывается нехорошая мысль – может быть, тебе всё равно, может быть, ты не собираешься Найда живым отпускать?

Виктория перестала улыбаться.

– Я не подумала об этом. Я хотела всего лишь оказать психологическое давление. Я его отпущу.

– А гарантии? – спросил я. – Ты выходишь за МКАД, растворяешься в темноте – и что дальше? Мне ждать, что ты отпустишь парня? А если рядом восставшие и они его разорвут?

– Я почувствую восставших.

– Ночью, в дождь? На каком расстоянии? Если он собьётся и пойдёт в противоположную от Москвы сторону? Сколько будет блуждать под дождём полуголый?

Это я, конечно, сказал чушь. Как можно, стоя за МКАДом, спутать направление – над Москвой зарево, которое из космоса видно. Никакие тучи не помешают.

Но Виктория, очевидно, считала людей калеками.

– Что ты предлагаешь? – спросила она. – Гарантии нужны тебе, гарантии нужны мне. Если я отпущу Найда сразу за МКАДом – Михаил меня догонит.

– Он не будет, – сказал я и засунул руки в карманы. Дождь тарабанил мне по голове, струйками стекал за шиворот. – Он пообещает.

Виктория рассмеялась.

– Подожди, – попросил Михаил. Обошёл машину, встал рядом со мной. Я заметил, что Виктория напряглась. – Виктория, я могу гарантировать тебе полное прощение.

– Я не могу, – напомнил я.

– Его полномочия кончаются за МКАДом, – продолжал Михаил. – А мои – только начинаются. Я могу тебе гарантировать, от имени Представителя, что ты будешь прощена, тебя не выдадут людям и не будут преследовать.

– Взамен? – спросила Виктория.

– Верни образцы вируса, отпусти мальчика, – сказал Михаил. Сделал шаг вперёд, протянул руку. – Верни вирус…

– Может быть, что-то одно, Драный Лис? – с иронией спросила Виктория.

Михаил помолчал. Потом сказал:

– Верни вирус. Это будет жестом доброй воли с твоей стороны.

Я коротко размахнулся и ударил Особого Инспектора Михаила Бедренца по затылку.

Черепа у кваzи крепкие, как у людей. А удары они переносят гораздо легче. Но у всего на свете есть предел прочности.

Бедренец рухнул на колени, чуть помедлил – и упал лицом в грязь. Шляпа слетела с него и покатилась под колёса машины.

Найд вскрикнул, рванулся. Этого я боялся больше всего, но рассчитывал на реакцию Виктории. И та не подвела, схватила Найда за плечо, удержала, не дав затянуться удавке.

Я выбросил надетый на руку тяжёлый металлический кастет, склонился над Михаилом. Достал из кармана пластиковые стяжки и начал сковывать ему руки за спиной. Пояснил:

– Это надёжнее наручников, как мы убедились.

Некоторое время Виктория смотрела на это молча, потом сказала:

– Не менее пяти. И на ноги тоже.

Я не ответил. Закончил с руками. Перевернул Михаила, посадил, привалив спиной к машине. Глаза его были закрыты, он тяжело дышал. Я стал сковывать ему ноги.

– Надеялась на что-то подобное, – сказала Виктория. – Но не была до конца уверена, что ты решишься.

– Мы, люди, очень предсказуемы, – ответил я. – Уверен, что ты всё рассчитала.

Виктория кивнула:

– Да. Он бы меня не отпустил.

– Ты его убил? – с ненавистью спросил Найд.

– Не заставляй меня считать тебя глупым, – ответил я. – Кваzи не убить ударом по башке. Полчаса – и очухается.

Найд кивнул и сказал:

– Я тебя презираю.

– Верю, но это не важно. – Я выпрямился и спросил Викторию: – Что ты хочешь сделать с вирусом?

– Отнесу его своим.

– Кто эти «свои»?

– Не самые крайние радикалы, – пояснила Виктория. – Они не будут первыми начинать бактериологическую войну, если тебя это тревожит. Но мы начнём говорить с людьми на равных. Не так, как Представитель. Он слишком мягок, его время ушло.

– Это может кончиться войной, – заметил я.

– Всё и всегда кончается войной, – сказала Виктория. – К сожалению. Но шансы есть. Может быть, мы не повторим судьбу динозавров.

Я кивнул. Сказал:

– Сделаем так. Я довожу тебя до прохода. Открываю ворота. Ты отпускаешь Найда и уходишь. Сама понимаешь, я тебя и днём в городе не догоню, а уж ночью и в лесу…

– Вирус я уношу, – сказала Виктория.

– Вирус ты уносишь, – подтвердил я.

Виктория помолчала, разглядывая путы на руках и ногах Михаила. Видимо, результаты её устроили.

– Не понимаю, в чём подвох, – призналась она. – Хорошо, веди. Ты идёшь впереди. Но вначале – вначале выбрось всё из карманов. В сторону, подальше от Драного Лиса.

Я выбросил.

Мачете. Пистолет. Связку ключей. Швейцарский перочинный ножик. Газовый баллончик. Наручники. Даже носовой платок.

И пошёл впереди.

А что мне ещё оставалось делать?

Хорошо хоть Найд молчал, не то поражённый моим предательством, не то уже не желающий разговаривать.

Под непрерывным дождём мы дошли до МКАДа, до многоуровневой развязки, когда-то забитой машинами, а сейчас пустой. Транспорт, конечно, по МКАДу шёл и сейчас, по двум оставшимся полосам, слышен был шум машин, метались над дорогой огни фар – стационарное освещение было выключено в целях экономии. Но здесь, на тупиковой, никому, кроме сумасшедшего барина, живущего на холмах со своей челядью, не нужной Рублевке, было безлюдно.

Баррикада под МКАДом, наглухо закупорившая Рублёвку, была основательной. Даже не баррикада, а капитальная стена, пробка, заглушка. Сооружение из бетонных плит, со сваренной вместе арматурой, с забетонированными щелями, укреплённое толстенными стальными листами. В первые месяцы никто не знал, чего ждать от восставших. Вдруг они бетон прогрызают… Перестраховывались как могли.

Ворота были одни – массивные, высокие, достаточные для проезда небольшого грузовика. Они стояли на роликах, скользящих по жирно блестящим под дождём рельсам. Тут всё регулярно смазывали – раз в месяц рублевский отшельник посещал Москву, привозил на продажу мёд, зерно и овощи, посещал со всей прислугой кинотеатры, закупался в супермаркетах. Говорят, это походило на цыганский табор или бродячую ярмарку. Нормальный в общем-то дядька, упорный.

Возле ворот в стене был небольшой пульт, прикрытый грубой железной крышкой, и несколько фонарей в решётчатых коробах. Фонари, конечно же, не светили.

– Даже если ты знаешь код, сработает сигнализация, – сказала Виктория.

– Понятное дело, – усмехнулся я. – Но кода я не знаю. Их регулярно меняют… Давай отпускай Сашку.

– Я – Найд, – сказал сын, упрямо глядя на меня.

Виктория размышляла.

Никакого оружия при мне не осталось, она сама провела быстрый, но умелый обыск. Михаил был оглушён и связан. В рукопашной с кваzи мне ничего не светило.

– Поэтапно, – сказала она наконец. Привлекла к себе Найда, сняла у него с шеи удавку.

– Хорошо, – согласился я.

Подошёл к стене, взялся за один из фонарей сбоку от стены и потянул. Он был закреплён всего на одном болте и со скрипом повернулся вверх, вытягивая за собой кабель и открывая небольшое отверстие между бетонными плитами.

– Что это? – растерянно спросила Виктория.

– Технологический лючок. Для доступа во время монтажа ворот. По недосмотру одного из монтажников остался плохо закреплённым.

Я засунул руку глубоко в отверстие. Ощупал железо. Взялся за рукоять лебедки. И принялся её вращать.

Ворота скрипнули и медленно поползли в щель внутри стены.

– Так просто, – сказала Виктория.

Я молча крутил ворот, пока ворота не разошлись сантиметров на тридцать. После этого вытащил руку и сказал:

– Пролезешь?

Виктория посмотрела в мёртвое, пронизанное дождём Замкадье. Кивнула:

– Да. Денис, ты помнишь, как я советовала не верить кваzи? Никому, в том числе и мне?

– Помню, – сказал я.

– Хорошо, – кивнула Виктория.

И легонько толкнула Найда ко мне.

Я поймал сына за плечо, но тот дёрнулся, отпрянул, отступил на шаг. Мгновение смотрел на меня яростным ненавидящим взглядом – а потом рванулся в темноту.

– Он запомнил, где ты выбросил нож, – сказала Виктория. – Так что быстро освободит Драного Лиса… Зря беспокоился, Денис. Он бы не заблудился, отпусти я его снаружи.

Я пожал плечами.

– Счастливо оставаться, – продолжила Виктория. – Но позволь… один вопрос.

– Ну?

– Тебе не приходило в голову, что Драный Лис тебя обманул? Что Найд не твой сын? Что это слишком невероятное совпадение?

– Я видел результат генетического анализа.

– Ты видел бумагу о том, что на двух представленных образцах ДНК совпали контрольные участки генов. Подсказка, Денис Симонов – если разделить один образец на два, то результаты будут точно такие же.

– Зачем это ему?

Виктория покачала головой, будто недоумевая от моей глупости. Повернулась и стала протискиваться в проём ворот.

Я шагнул к «технологическому лючку» и вновь засунул туда руку.

Видимо, Виктория это заметила. Наверное, она решила, что я собираюсь закрыть ворота, защемив её, или сделать что-то подобное. Она мгновенно рванулась обратно, выскользнула из проёма и кинулась ко мне.

А я выхватил из тайника в стене мачете и ударил её по шее.

Глупо таскать с собой оружие, с которым выходишь из города убивать восставших. Я хранил его прямо здесь, у прохода.

Виктория успела отпрянуть и голову ей я не отрубил. Глубокий разрез прошёл снизу вверх, через грудь, по шее. В ране взбухла чёрная густая кровь.

– Браво… – булькающе сказала Виктория, отступая на шаг. Она попыталась было отступить к приоткрытой двери, но у неё стала заваливаться назад голова. Виктория схватила её обеими руками, удерживая на шее. Оскалилась в улыбке.

– Вирус, – сказал я.

– И отпустишь? – ухитрилась спросить она.

– Нет. Ты слишком много чего натворила. И ты обидела моего сына.

Виктория моргнула, будто соглашаясь. А потом бросилась ко мне, одной рукой удерживая полуотрубленную голову, а другую вытянув вперёд.

Думаю, что она не надеялась меня победить и выжить. Просто предпочитала умереть в бою.

Я её понимал.

Поэтому увернулся от рывка и ударил сзади, снова по шее. У меня это самый поставленный удар. Что поделать, специфика работы.

Обезглавленное тело рухнуло.

Я подошёл, присел рядом. Чем в этом плане хороши восставшие и кваzи – кровь у них густая, не бьёт, а вытекает из артерий. Не забрызгаешься.

Обшарив карманы я нашёл маленькую, с зажигалку размером, завинчивающуюся металлическую капсулу. Всего одну.

Неужели это оно и есть?

Культура вируса-убийцы, выращенная в живом человеке?

Вот из-за чего столько грязи и крови…

– А если бы она бросилась убегать?

Я встал и посмотрел на Михаила, вышедшего из темноты.

По кваzюку не поймёшь – нормально он себя чувствует, или же ему больно и обидно от удара по черепушке. Но Михаил был весь перепачкан в грязи, шляпа у него была помята и сидела набоку.

– Пришлось рискнуть, – сказал я. – Извини, что приложил.

Михаил поморщился.

– Я понимаю. Иначе бы она не расслабилась. Но мог бы предупредить!

– Не мог. Я уверен, что телефон непрерывно работал на передачу. Она слышала всё, что мы говорили.

Михаил кивнул, подошёл поближе.

– Да, ты прав. Это очень вероятно. Ещё одна радионяня… Вирус в этой ампуле?

– Думаю, что да, – сказал я, пряча металлическую капсулу в карман. – Что там, как полагаешь? Кровь?

– Соскоб из высыпаний, скорее. Дай посмотреть.

– Не стоит. – Я несколько раз встряхнул мачете, подставил струям дождя, чтобы смыть кровь. – Чего там смотреть. Отрава.

– Маркину надо передать, – предложил Михаил.

– Я передам, – усмехнулся я.

Михаил вздохнул. Виновато улыбнулся. Посмотрел на мачете в моей руке.

– Пат, – сказал я. – Верно?

Михаил кивнул.

– А где Найд? – спросил я.

Только тут Михаил забеспокоился.

– Как – где? Он был с вами.

– Он убежал спасать тебя. Я думал, что это Найд тебя освободил.

– Нет, я перегрыз стяжки… – рассеянно сказал Михаил. – Разминулись, наверное… Может быть, ты дашь мне ампулу? Для сохранности?

– Нет, – повторил я. И взял мачете поудобнее.

– Давно понял? – спросил Михаил, помедлив мгновение.

– Сразу. Ну что это за задание для главы спецслужбы – схватить экстремиста? Вот если цель была доставить что-то важное, что-то такое, чего никому нельзя доверить…

Михаил кивнул.

Снял свою старую шляпу, комкая в руках, подставил лицо дождю. Пробормотал:

– Голова болит… сильно ты ударил… Денис, мне нужен этот вирус.

– Чтобы всех нас убить? – спросил я.

– Нет, Денис. Власть Представителя не безгранична. Мы все знаем о человеческих опытах, мы знаем, что и в России, и в США, и в Европе создано бактериологическое оружие.

– «Чёрная плесень».

– И она тоже. Общество кваzи кажется тебе единым, но это не так. Мы очень разные. Но сейчас все мы одинаково напуганы. Нас уничтожат, если не будет гарантии ответного удара. Либо к власти придут радикалы и используют восставших как пушечное мясо. Поверь, тоже ничего хорошего.

Я пожал плечами:

– Ничем не могу помочь.

– Денис… – Если бы Михаил мог застонать, он бы застонал. – Я не хочу так. Пойми же меня!

– Понимаю, – сказал я. – Но чего ты хочешь? Чтобы я собственными руками отдал тебе смерть человечества? А если твой Представитель решит нанести упреждающий удар?

– Он не захочет!

– Слова. – Я развёл руками. – Только слова.

– Что мне тебе сказать? – спросил Михаил. – Что? Как доказать, что это единственный выход, единственный шанс избежать миллиардов смертей?

– Я не знаю таких слов, – сказал я. – Слова всегда лгут.

Михаил подумал. Спросил:

– Может быть, про Найда?

– Что именно?

– Я отдал его тебе. Но ты же хочешь знать правду?

– Я её и так знаю, – ответил я. – Это Сашка, мой сын.

– С радостью отдаю его тебе, – сказал Михаил. Голос его не дрогнул. – В обмен на вирус.

– Нет.

Михаил снова посмотрел на мачете в моей руке. Покачал головой.

– Виктория не ожидала. А я…

Он не закончил.

– Попробуй, – сказал я.

Михаил Бедренец был стар, но для кваzи это не слишком-то многое значит. Его рефлексы были быстрее, он был сильнее, выносливее, нечувствительнее к боли.

Мы это оба понимали.

Кваzи сделал шаг в мою сторону – и я отметил, как изменились его движения, стали мягче, плавнее, наполненные сжатым рывком, будто готовая распрямиться пружина. Так двигаются профессиональные бойцы. Он и человеком, наверное, неплохо дрался…

В следующий миг из темноты выскочил Найд и, оскальзываясь в грязи, встал между нами. Разве что руки не растопырил, пытаясь остановить.

Что он слышал из нашего разговора?

– Найд… – прошептал Михаил.

Мальчишка, сжав губы, смотрел то на него, то на меня. Потом негромко сказал:

– Я Сашка…

Михаил ссутулился. Только что это было готовое к смертельной схватке существо, превосходящее человека практически всем.

А теперь – просто одинокий старик, мокнущий под дождём.

Одинокий мёртвый старик.

– Мы не выбирали своей судьбы… – прошептал Михаил.

Повернулся и пошёл к полуоткрытой двери в Замкадье. Потом остановился. Снял пиджак. Порылся в карманах, достал какую-то мелочёвку, рассовал по карманам брюк. Подошёл к Найду – тот отступил было на шаг, но остановился. Михаил набросил ему на плечи свой пиджак, пожевал губами, словно намереваясь что-то сказать – и пошёл обратно к двери.

Я смотрел ему вслед. Потом окликнул:

– Кваzюк!

Он повернулся – и я бросил ему металлическую ампулу.

Первый раз мне удалось его по-настоящему удивить.

Бедренец настолько не ожидал этого, что даже не поймал капсулу, летящую ему в руки. Ему пришлось нагнуться и поднимать её с земли.

– Не обмани нас, Михаил, – сказал я, подходя к Сашке и беря его за плечи. – Пожалуйста. Мы все люди, большие и маленькие, живые и мёртвые.

Михаил прикрыл глаза. Кивнул.

И скрылся в узкой щели дверей.

– Я закрою дверь и пойдём к машине, – сказал я. – На тебе сухой нитки нет.

– На тебе тоже, – заметил Сашка.

– Наблюдательный, весь в меня, – сказал я и пошёл крутить лебёдку.

Мне показалось, что Сашка хочет что-то спросить.

Но он промолчал.

Поэтому спросил я:

– Как она тебя схватила?

– Позвонила и сказала, что вы с Михаилом – её заложники. Я вышел, сел на метро, приехал на станцию «Крылатское»…

Всё очень банально.

Я подумал, что никогда не стану уточнять время, когда Виктория выманила его к себе. Потому что если окажется, что Виктория вначале позвонила мне, а уже потом – Сашке, я буду считать себя идиотом до конца жизни.

Когда мы вошли в магазинчик – мокрые и грязные, молодой продавец вытаращил глаза, вскочил и выхватил из-под прилавка здоровенный тесак. Согласен, принять нас за восставших было немудрено. Тем более что, судя по сладковатому запаху в помещении, продавец либо был индусом, совершавшим воскурения Кришне, либо баловался анашой.

– Есть ли у тебя, друг мой, сухая и чистая одежда на мужчину тридцати с небольшим лет и мальчика одиннадцати? – спросил я.

Продавец спрятал тесак и ответил:

– То есть для вас? Ну так осмотритесь, друзья мои. Что из богатств моей скромной лавки послужит вам одеждой?

Я скептически осмотрел полки с консервными банками, картонными коробками и бытовой химией.

– В том углу зала есть полотенца, – сообщил остроумный юноша. – А я, если хотите, налью вам горячего чая. Мне кажется, не помешает.

Уже удаляясь в подсобку, он крикнул:

– Да, где-то рядом с полотенцами есть носки. Дрянь, синтетика, но сухие. Когда вымокнешь – сухие носки самое главное!

– Вытрись насухо и выжми одежду, – велел я Сашке, бросая ему полотенце. – И смени носки.

А сам, оставляя мокрые следы на полу, двинулся в подсобку. Парень заваривал чай в кружках, опустив в обе по два пакетика. Ещё на столе стояла початая бутылка дешёвого коньяка.

– Можно? – спросил я и плеснул в свою чашку. – Ещё бы телефон…

– Кассу открывать не потребуете? – осведомился продавец.

– Я полицейский.

– Ну мало ли… – Парень протянул мне трубку.

Несколько мгновений я стоял в раздумьях.

– Ни одного номера не помнишь? – посочувствовал продавец.

– Догада, – буркнул я. И набрал номер Маркина, который мне когда-то дала Виктория.

– Отнесу мальчику, – сказал продавец и сыпанул в чашку без коньяка сахар. – О, идея. У меня тут одеяло есть…

Он взял со старого дивана клетчатый плед и вышел.

Хороший человек…

– Маркин, – послышалось в трубке.

– Это Симонов.

– Где Михаил? – мгновенно спросил Маркин.

– Ушёл за МКАД. В районе Рублевки.

– С Викторией?

– Нет. Её я нейтрализовал. Найдёте девушку двумя частями на Рублёво-Успенском шоссе у самого МКАДа.

Маркин помолчал. Спросил безнадёжно:

– Вирус?

– Мне кажется, инспектор Бедренец унёс его с собой.

Маркин снова замолчал.

– Что с Настей? – спросил я. – Где она?

– Там же, где и была. В больнице. Мы нагнали туда врачей, привезли оборудование. Нет смысла переводить куда-то.

– Она здорова?

Маркин сделал паузу, прежде чем ответить.

– Я не Нострадамус и не Парацельс. Парнишка ещё жив. У Насти пока признаков заражения нет. Мы не знаем, сколько длится инкубационный период, но он должен быть короткий.

Маркин опять замолчал. Потом спросил:

– Зачем я тебе всё это говорю? Тебя арестовать надо. Ты упустил вирус.

– Меня наградить надо, я уничтожил террористку, – сказал я. – А говоришь ты потому, что хочешь получить меня в свою команду.

Маркин выругался. Потом сказал:

– Езжай домой. Сюда тебя всё равно не пустят, это даже не в моей компетенции… Стой! Как она вас выманила?

– У неё был Найд.

– Твой сын?

Всё-то он знает.

– Да.

– Я понял, – сказал Маркин. Если бы он был роботом, то я бы сейчас услышал, как вращаются у него в голове шестерёнки. – Понятно. Но ты старался? Ты пытался любой ценой захватить вирус?

– Конечно, капитан. Я смог нейтрализовать Викторию, но задержать Михаила не смог. Как я мог предположить, что официальное лицо от кваzи, с рекомендательными бумагами от министра внутренних дел, ведёт какую-то свою игру?

– Угу, – буркнул Маркин. – Просто невероятно… Езжай домой, капитан. Я сам к тебе подъеду.

Я положил трубку на стол, выпил залпом крепкий, пахнущий коньяком чай. Вышел в зал. Сашка сидел на стуле продавца, закутанный в плед, и пил чай из кружки. Его одежда сушилась на включённом тепловентиляторе, что было по меньшей мере пожароопасно.

Продавец возвращался от стеллажей с какими-то пакетиками в руках.

– Чудо современной китайской технологии! – бодро объяснил он. – Кусок полиэтилена, но не простой, а с дыркой для головы! Пластиковый одноразовый плащ-накидка. По акции: берёте один, второй бесплатно!

– Обалдеть, – кивнул я. – Дайте два.

В машине Сашка заснул.

Остановившись перед подъездом и обернувшись на заднее сиденье, я задумался, не понести ли его на руках. Это было бы очень трогательно и по-голливудски.

Но дождь продолжал лить, а открывать дверь подъезда, держа на руках спящего ребёнка, – интересный акробатический номер.

Так что я разбудил Сашку и отвёл домой. Надо было, наверное, поставить его под горячий душ, напоить чаем с малиновым вареньем и дать какого-нибудь парацетамола.

Но мальчишка хотел спать, варенья у меня дома не водилось, а все таблетки я слопал, получив по голове от Виктории.

Так что я довёл его до кровати, помог раздеться и укрыл одеялом. Он уснул мгновенно.

А сам я, взяв сухую одежду, отправился на кухню. Заглянул на одну полку, на вторую, на третью…

Да, Настя была права.

Единственное, что у меня имелось в достатке, – алкоголь.

Теперь придётся менять привычки. Покупать какие-то хлопья, каши… А что там вообще дети едят? Сосиски? Хотя Найд не любит есть мясо…

Я взял бутылку кубинского рома, налил полстакана. Скинул мокрую одежду, засунул в стиралку, переоделся в домашнее. Глотнул обжигающую, пахнущую солнцем и тропиками жидкость. Посмотрел на портрет на стене.

Ольга смотрела понимающе.

Сашка – с лёгким недоумением и даже обидой.

На столе лежали какие-то сложенные листки. Я развернул их. Ах да, черновик статьи профессора Томилина, создателя удивительной московской суперветрянки. Описание его счастливой жизни с женой-кваzи…

Я открыл статью где-то посередине и начал читать.

«Именно тогда, глядя на Викторию, я понял, в чём наша, человеческая, ошибка. Мы считаем восставших и кваzи извращением, болезнью, ошибкой природы. А на самом деле они – новая ступень эволюции.

Долгожданная!

Ожидаемая!

Прекрасная!

С самого своего рождения разум был отравлен страхом смерти. Этот страх заставлял людей безудержно плодиться, совершать злодеяния, строить нелепые и бессмысленные памятники, пирамиды, мавзолеи. Сколько цивилизаций в своём страхе смерти и жажде бессмертия уничтожили себя, впустую потеряли материальные и человеческие ресурсы? Древний Египет, надорвавшийся в постройке пирамид, Империя Великих Моголов, растратившая казну при строительстве Тадж-Махала, жители острова Пасхи, уничтожившие леса ради строительства каменных истуканов.

А сколько преступлений было совершено во имя несуществующих богов, придуманных ради одного лишь – избавиться от страха смерти?

Наверное, человеческая цивилизация должна была переболеть всеми религиозными глупостями, как ребёнок должен переболеть детскими инфекциями. Но как ветрянка безобидна для ребёнка и смертельно опасна для взрослого, так и дурман веры простителен в первом веке, но ужасающ в двадцать первом».

– Вот же сволочь, – сказал я и глотнул рома из стакана.

Томилин писал эту статью недавно. Уже заканчивая работу над своим вирусом. И не удержался – намекнул.

Сволочь – она и есть сволочь. Живая или мёртвая.

Я пролистнул страницу.

«Мне, как и любому вирусологу, прекрасно известно, что никакого Z-вируса, превращающего мёртвых людей в восставших, а потом и в кваzи, не существует. Эта информация не является секретной, с минимальным трудом её можно обнаружить в Сети, прочитать в научных изданиях. Многолетние поиски ничем не увенчались – вируса нет. Только инерция и косность человеческого мышления, только иррациональный страх заставляют основную массу людей по-прежнему повторять бредовые теории о «вирусе» и «болезни».

Люди боятся потерять свою исключительность.

Люди боятся признать, что уже не являются венцом эволюции.

Вершина – кваzи.

Мы – лишь полуфабрикаты, заготовки, нуждающиеся в доработке, отладке и настройке. К счастью, этот мучительный и неприятный этап мы проходим в форме восставших, избавленные от необходимости нравственного выбора и следования устаревшей морали.

Но те из нас, кто пройдёт этот тяжкий путь, обретут полное бессмертие и настоящую свободу существования – в виде кваzи.

Отбор может показаться слепым и безжалостным, но на самом деле он полностью биологически детерминирован. Очевидно, что какой-то наработанный потенциал интеллекта остаётся и в форме восставшего, проявляясь в поведении и приводя особь-восставшего в состояние особи-кваzи. Общеизвестно, что большинство кваzи – это творческая интеллигенция, учёные, люди образованные и занимающиеся интеллектуальным трудом. Жестоко, но справедливо. Современному миру не нужны сильные и глупые особи».

Томилин знал. Прекрасно знал, как восставшие становятся кваzи. И подвёл под это какой-то свой людоедский идеологический базис.

– Ах ты тварь, профессор Томилин, – сказал я. – Как хорошо, что я отрубил твою грязную интеллектуальную голову…

– То есть ты сознаёшься, что сознательно убил восставшего? – спросил Маркин, входя на кухню.

Я посмотрел на него, нахмурился. Сказал:

– Мне казалось, что я запирал дверь.

– Да-да, запирал, не беспокойся, – кивнул Маркин. – Я закрыл снова. Что пьёшь?

Он, кажется, был уже слегка выпивший. Или просто его развезло от усталости и избытка кофеина.

– Ром, – сказал я.

– Пойдёт, – решил Маркин, сел, плеснул себе в стакан. – Что читаешь?

– Статью Томилина. О том, как хорошо быть кваzи.

– А, это та, что мы тормознули перед публикацией… – махнул рукой Маркин. – Знаю… С Настей пока всё в порядке. Ничего обещать не могу. Все мы можем ошибаться. Но врачи надеются, что она не заразилась.

– Спасибо, – сказал я. – Как мальчик?

– Руслан? – Маркин не ответил и выпил ром.

Я тоже выпил не чокаясь.

– Судить тебя не будут, – сказал Маркин. – Но и награждать не за что, Бедренца ты упустил. Хорошо, что у него было письмо из МВД. Ты не крайний, ты честный служака… К тому же действовал ты по моему указанию.

– Да? – вяло удивился я. Перед глазами стоял Руслан – ещё живой и здоровый, красивый умный парень, наслушавшийся гениального профессора. Не обязательно быть восставшим, чтобы убивать после смерти. Иногда это получается и у людей…

– Конечно. Как привлечённый в мою группу. Завтра тебе оформят увольнение из полиции и перевод в госбезопасность. Даже звание сохранят.

– И с чего вдруг такие милости? – спросил я.

– Это не милости. У меня полно ловких ребят, умеющих работать мачете. И у меня достаточно умных ребят, способных понять, когда надо рубить головы, а когда не стоит. Но вот человек, способный принять стратегическое решение… и не выполнить приказ, который я вынужден отдавать… это большая ценность.

Я кивнул. Понятно. Маркин бы и сам отпустил Михаила с образцом вируса – если бы решился пойти наперекор приказу. Но для него это было невозможно. А вот позволить мне самому принять решение он мог.

– Как власть будем делить?

– Никак. На самом деле я не капитан, я подполковник. – Маркин плеснул себе ещё рома. Привалился к стене, закрыл глаза. – И только не надо вставать в позу: «Не хочу, люблю свою работу, я честный опер…» Ты хочешь, ты не любишь свою работу, ты не честный опер. Ты давно перерос то, чем занимаешься. Или ты снова собираешься ездить по квартирам и рубить головы восставшим старушкам?

– Старушек я не трогаю, – сказал я. – И вообще, я с тобой не спорю. Я согласен.

– Вот и славно… – пробормотал Маркин. – Слушай, а что, если я у тебя посплю? Прямо на стуле? Буквально полчаса. А то пока доеду домой, пора будет вставать.

– Это не стул, а табуретка, – сказал я. – Иди в гостиную, там есть удобное кресло. На диван не ложись, я там лягу.

– Найда оставляешь? – спросил Маркин, не открывая глаз.

– Конечно, он же мой сын.

– Молодец, уважаю, – сказал Маркин. – Но Бедренец… хитрый кваzюк… Драный Лис… Мы понимали, что он тоже охотится за вирусом. Но никаких доказательств… формально союзник… Ты не подумай, что я очень расстроен. Не захватили бы кваzи вирус Томилина – создали бы свой, да ещё неизвестно, кто именно бы его создал. Лучше уж Представитель и Драный Лис. Представитель – вменяемый дядька. Политик уровня Черчилля или Путина. Он никакой мировой войны не хочет, у него своя дурацкая мечта о покорении кваzюками, как вершиной эволюции, Вселенной…

– Почему дурацкая? – спросил я.

– Потому что это… – Маркин протянул руку и, не открывая глаз, сгрёб со стола распечатку статьи Томилина, – туфта. Мечты психопата.

Он принялся меланхолично разрывать листы; обрывки, кружась, полетели на пол.

– Не существует эволюционных механизмов, в какой-то момент приводящих к появлению бессмертных неразмножающихся существ… – вялым сонным голосом сказал Маркин. – Это матушке-природе не нужно… даже если принять как гипотезу отсутствие Бога…

– Но Томилин…

– Гениальный вирусолог. Ему бы Нобелевку вовремя дать – может, опомнился бы. Или бабу нормальную, живую… А так… привык возиться со своими вирусами… Знаешь, что такое вирус? Организм на грани жизни. Не живой и не мёртвый. Паразит. Яд, заставляющий живое воспроизводить себя… Так и кваzи. Не живые и не мёртвые. Не способные размножаться. Не способные развиваться. Даже если эволюции это нужно, то кваzи – явно не вершина. Не цель творения…

Он крякнул, сел. Посмотрел на пол.

– Намусорил я у тебя. Пришёл, выпил, намусорил… Так ты меня пустишь в кресло поспать?

– Слушай, Маркин, – сказал я. – Хватит налаживать со мной контакт. Я не Шарапов, а из тебя Жеглов никакой. Зато ты начинаешь напоминать Бедренца, а это меня злит.

Маркин скосил на меня глаза. Крякнул и начал собирать с пола мусор.

– Ты можешь сказать, кто же такие на самом деле кваzи, чего нам от них ждать и что со всем этим делать?

– Пока не могу, – ответил Маркин.

– Понял. Тогда отвали. Я тоже хочу выспаться, но вначале ещё выпью. Мне с утра надо отвезти сына в школу, а потом поехать к Насте.

– Тебя не пустят.

– Меня – пустят, – сказал я, глядя Маркину в глаза.

– Я пригреваю у себя за пазухой наглого, что неплохо, и амбициозного, что куда опаснее, сотрудника… – пробормотал Маркин.

И пошёл в гостиную.

А я остался сидеть на кухне, глядя на фотографию жены и сына.

Где-то в Замкадье шёл дождливыми просёлками, таясь от своих и чужих, мёртвый старый полицейский, пряча в кармане ампулу со смертью, которая должна была предотвратить войну.

Где-то на Рублёво-Успенском шоссе ребята Маркина упаковывали в мешок останки Виктории, которая всю последнюю неделю своего посмертного существования разрывалась между любовью к жизни во всех её формах и смертью, на которую она работала.

Где-то в заброшенной старой больнице, куда сейчас собрали десятки врачей, лежала в изолированной палате Настя и ждала – проснётся или нет в ней смертоносный вирус.

В гостиной мирным крепким сном спал подполковник госбезопасности Владислав Маркин, который знал про кваzи куда больше, чем говорил, а для всего, чего не мог сделать сам, ловко использовал простых полицейских капитанов.

В спальне беспокойно разметался на кровати мальчик Найд, который мог быть моим сыном Александром. Который отныне был им.

Я ещё раз посмотрел на фотографию и закрыл глаза.

Мы – не вершина эволюции.

Мы – люди.

Мы все друг другу братья и сестры, отцы и дети.

Хорошие, плохие, добрые и злые, но – все свои.

И это самое главное в жизни.

Сентябрь 2015 – март 2016 гг.

КайноZой

Глава первая

Путешествие из Москвы в Петербург

Вагон-ресторан был древний. Сделанный ещё в конце двадцатого века – я увидел на стенке вагона потускневшую дюралевую табличку: «Тверской вагоностроительный завод, сентябрь 1999 г.».

Я даже расчувствовался.

Когда этот вагон выпустили, я пошёл в детский сад. Люди готовились праздновать миллениум, не подозревая, что тысячелетие кончится только в 2001 году. Путин ещё не был ни президентом, ни премьером, ни председателем контрольного государственного совета. Восставшие существовали только в Голливуде, ну а про кваzи и речи не шло.

Близившийся к тридцати годам возраст вагон перенёс достойно, хоть в нём всё и было старомодно: маленькие столики с застиранными серовато-белыми скатертями, вместо стульев – жёсткие диванчики на двоих, на столиках – стаканы в мельхиоровых подстаканниках, искусственные цветы в пластиковых вазочках, минералка в стеклянных бутылках. Над окнами висели маленькие телевизоры, где под тихую мелодию крутились рекламные ролики РЖД с ее неполиткорректным слоганом: «Соединяя живых». РЖД никогда не отличалась политкорректностью.

Несмотря на поздний час и убогий интерьер, вагон-ресторан был полон. Существует такая традиция в России – сев в поезд, немедленно начать есть.

Ну ладно, не обязательно есть. Можно закусывать.

Я подошёл к барной стойке, за которой стоял молодой, лет двадцати с небольшим, парень. Взгляд у бармена был таким гордым, будто он не пиво разливал в вагоне-ресторане между Москвой и Санкт-Петербургом, а работал как минимум в «Восточном Экспрессе».

– Будете ужинать? – спросил бармен. Бейджик на форме гласил, что зовут его Володей.

Я скосил глаза на меню. Солянка вегетарианская сборная питерская, котелок сборный томлёный донецкий, кролик тушёный с рисом, рагу из свинины по-лугански, картошка жареная на сковородке с грибами, салат «Московский» из азербайджанских помидоров и узбекского лука…

– Пожалуй, нет, Володя. Два бутерброда с колбасой и бокал «Балтики», – сказал я.

Бармен погрустнел, но налил мне пива и выдал бутерброды. С добычей в руках я прошёл по вагону и остановился у столика, где сидел в одиночестве крупный мужчина с грубым угловатым лицом. Перед мужчиной стоял пустой котелок и почти допитый графинчик водки.

– Свободно? – спросил я.

Мужчина медленно поднял на меня взгляд. Черты его лица были столь рублены, грубы и асимметричны, что мне немедленно вспомнилось несчастное творение доктора Виктора Франкенштейна в исполнении Бориса Карлоффа.

– Вполне, – сообщил мужчина и зачем-то сдвинулся по диванчику к окну, будто решив, что я хочу присесть рядом с ним.

Может, у него уже не первый графинчик?

Я сел напротив. Поставил на стол тарелочку с бутербродами, отхлебнул пива.

– Вы, вероятно, москвич, – предположил мой сотрапезник.

– Угу, – вгрызаясь в бутерброд, буркнул я.

Мужчина понимающе кивнул. Посмотрел в окно, за которым безраздельно царила тьма Замкадья. Сказал:

– Два мира – две судьбы.

– Что? – не понял я.

– Ну… – мужчина развёл руками и словно бы пригорюнился от моей недогадливости. – В Москве – свет на улицах, машины гудят, магазины работают… А повсюду тьма, ужас и опустошение.

– Мёртвые с косами стоят, – поддакнул я.

Мужчина подозрительно посмотрел на меня. Спросил:

– Довольны?

– Чем?

– Всем этим.

– Разве можно быть этим довольным? – удивился я.

Мужчина хмыкнул. Пояснил:

– Вы, москвичи, всю жизнь себя от России-матушки отделяли. Насмехались. Мол, только у вас хорошо. А за Мкадом жизни нет. Ну вот, дождались. Довольны?

– Почему насмехались? – поразился я.

Мужчина скептически улыбнулся.

– А то нет? Тамбовчане – волки тамбовские. Пермяки – солёные уши. Рязанцы – косопузые. Ростовцы – вислоухие.

– Ну так и москвичей по-всякому обзывают, – сказал я. – И вообще, во всем мире у всех прозвища есть. Это ж обычное дело. И внутри страны, и между странами. Да и всё это дело давнее, мало кто сейчас и вспомнит эти прозвища. И не всегда они обидные.

Мой собеседник прищурился:

– Косопузые – не обидно?

– Нет, – сказал я. – Потому что прозвище это, как нетрудно догадаться, пошло от топора, заткнутого за пояс. Дикая Степь рядом была, без топора в путь не отправлялись. Героическое прозвище. Гордиться можно.

Налив себе рюмку, мужчина буркнул:

– Дело давнее… Вот на вас тоже пиджачок косо висит, топорщится!

– Есть такое, – вздохнул я. – Кстати, и слово «топорщится» тоже от топора под одеждой произошло.

– В Питер-то по делам? – спросил он, меняя тему разговора. – Или турист?

– По делам, – признался я.

– Люблю я Питер, – с вызовом сказал мужчина. – Люди там лучше.

– Жалко, что мало их там.

– А кваzи вам не люди?

– Кваzи – они кваzи. – Я допил пиво.

– Вы человеческий шовинист.

– Вы так говорите, будто в этом есть что-то плохое, – ответил я.

Мужчина фыркнул. Спросил:

– А вам не интересно, откуда я?

– Если честно, то нет. – Я посмотрел на часы. – Спасибо за компанию, но мне пора. Приятного аппетита.

Я встал и поправил пиджак. Он действительно сидел на мне очень косо. Пошёл к тамбуру мимо ужинающих людей.

В вагонную дверь глухо стукнули. В перестуке колёс я скорее почувствовал, чем услышал толчок. Потом ещё один.

Будто кто-то тупо бился в дверь, вместо того чтобы повернуть ручку…

На миг я остановился, глядя на дверь.

Ручка задёргалась – вниз-вверх, вверх-вниз. Снова толчок. Теперь такой сильный, что его услышали все, – люди стали поворачивать головы.

Я побежал к двери, откинув на ходу полу пиджака.

Ручка снова дёрнулась и пошла вниз – на этот раз увереннее. Дверь начала открываться.

– Не двигаться! – крикнул я, толкнул обратно на диванчик привставшего и загородившего дорогу пассажира, устремился к двери.

Ручка дошла до низа – и дверь распахнулась от очередного удара.

В проёме дверей стоял восставший.

Свеженький. Молодой парень лет двадцати. Наверное, совсем недавно я бы про него сказал «кровь с молоком» – был он крепким, с пухлыми, не знающими толком бритвы щеками, робкими усиками над губой. Они ехали по соседству с рестораном, в восьмом вагоне, пару часов назад я видел, как они садились – десятка три молодых парней в курсантской форме, будущие военные моряки, шумные и весёлые, в сопровождении двух офицеров постарше. Они несли маленькие чемоданчики с вещами, почти все бодро, с аппетитом жевали шаурму, купленную тут же, у вокзала.

А вот когда я проходил через их вагон – там было удивительно тихо. Я даже отметил мысленно, что дисциплина у курсантов на высоте, сели в поезд – и спать.

Да что же с ним случилось?

Никаких ран на парне не было. Просто умер и восстал? И никто из друзей-приятелей не заметил?

– У-у-у-эээ… – тяжело выдохнул курсант. Форма до сих пор сидела на нём ладно, будто на живом. Значит – даже не успел раздеться и лечь спать.

На какой-то краткий миг я вдруг предположил и тут же уверился, убедил сам себя, что это дурацкий, гадкий, омерзительный розыгрыш. Совсем молодёжь с ума посходила, восставшим притворился! Может, на спор, на слабо, «на американку»; может, от той удали, что кипит в двадцатилетних и во все времена толкает их на глупости.

И эта синюшность ещё недавно розового лица – всего лишь краска из детского набора, эти пустые мёртвые глаза с безжизненно-большими зрачками – глазные капли и немножко лицедейства. Сейчас я схвачу парня за плечо, встряхну, а когда он разразится хохотом – отвешу ему такую плюху, что он её и на пенсии вспоминать будет…

Я даже протянул к курсанту руку – как раз в тот миг, когда его мёртвые глаза неуверенно уставились на сидящую за столом женщину. Красивую, яркую женщину: длинные рыжие волосы, холеное лицо, глаза большие, выразительные, фигура, что называется, роскошная. Одета в чёрное вечернее платье «в пол», скрывающее только то, что надо скрыть, и туфли на каблуках. И это в вагоне-ресторане старого поезда!

Даже то, что сейчас женщина застыла, держа у открытого рта вилку с кусочком жареной свинины из котелка, её не портило.

– Уэээ! – протянул курсант уже бодрее, с воодушевлением. Лицо его мелко задёргалось, руки затряслись. У свежих восставших очень плохо с моторикой.

Нет, это не было глупой шуткой.

Это был восставший.

Пару часов назад, на перроне, он смотрел бы на эту женщину с совсем другим вожделением.

А теперь она для него была всего лишь живой пищей, к которой его неудержимо тянуло. С секунды на секунду восставший ускорится и метнётся к жертве…

Я выдернул из скрытых под пиджаком ножен короткое мачете «Голок» – и рубанул бывшего курсанта по плечу.

– Эээээ! – заворчал восставший, поворачиваясь ко мне. Из глубокого разреза медленно сочилась, пропитывая темно-синюю форму, густая кровь. Движения курсанта убыстрились, заметно лишь для тренированного взгляда – но у меня он очень тренированный. Через мгновение восставший перейдёт в стадию охоты. Как-то удивительно быстро!

Вот тогда я и ударил второй раз, снося ему голову.

Рыжая женщина вскрикнула, когда тело тяжело упало к её ногам. Я заглянул в тамбур – там никого не было, захлопнул дверь, обернулся.

Все посетители вагона-ресторана смотрели на меня. Колёса стучали, женщина кричала, а так – было тихо.

– Кваzи! – крикнул я. – Есть кваzи на территории?

Молчание.

Рыжеволосая перестала кричать. Быстро собралась, молодец.

– Кваzи! – ещё раз позвал я.

Тишина.

Да я и сам прекрасно помнил, что ни одного кваzи в вагоне-ресторане не встретил. Ну что за незадача – поезд идёт в Питер, в их столицу, и никого из разумных мертвяков рядом нет!

Мой недавний собеседник внезапно поднялся и с возмущением выкрикнул:

– Вы убийца! Вы убийца и садист!

– Почему? – удивился я, косясь через мутное дверное стекло в тамбур.

– Восставших надо арестовывать! Их нельзя мучать! Вы специально вначале порезали парня, я видел!

– Да, – признал я. – Специально. В надежде, что это всё-таки глупая шутка и передо мной человек… Эй, Володя, оружие есть?

Бармен полез рукой под стойку и вытащил здоровенный нож. Дверь, ведущая на кухню, приоткрылась, высунулся повар – дядька постарше и покрепче. У него в руках был внушительный тесак. Ну, хоть что-то.

– Я иду в шестой вагон, – сказал я. – Кому по пути – можем прогуляться.

– В случае появления восставших положено изолировать вагоны друг от друга путём закрытия межвагонных переходов, сообщить о происшествии машинисту и начальнику поезда, после чего ждать помощи! – отчеканил бармен.

– Молодец! – сказал я одобрительно. – Вот так и действуй! А я пойду. Желающие присоединиться есть? Желающих присоединиться…

– Пожалуй, воспользуюсь вашим предложением, – сказала рыжеволосая женщина и встала из-за стола. Платье заструилось вдоль её тела.

Я с сомнением окинул её взглядом – с головы до ног. К голове у меня претензий не было. К ногам тоже, но вот туфли…

Женщина сбросила туфли, оставшись в коротких белых носках, потом приподняла платье и кивнула мне:

– Режьте. По колено. Можно чуть выше.

– Да ничего себе! – воскликнул я с восхищением. Оттянул подол – блин, настоящий шёлк, небось платье стоит, как крыло от самолёта. И аккуратно начал вспарывать платье лезвием мачете, предварительно вытерев его о брючину несчастного курсанта.

– Он сумасшедший! – воскликнул мой недолгий сосед по столу. – Нет, ну вы посмотрите, посмотрите, он сумасшедший, он опасен! Где он взял мачете? Ты где взял мачете, признавайся!

– На «скорой помощи» работал, украл у умирающего пациента, – ответил я. Кивнул женщине: – Пошли?

– Сейчас. – Она стоптала отрезанную половину платья, перешагнула, подошла к бармену Володе. Взяла из его рук рюмку – когда налить-то успел и кому? Себе, наверное… Выпила залпом. Потом взяла из его рук нож – бармен не пытался спорить, и, покачивая бёдрами, пошла ко мне между столиками.

Мысленно я ей поаплодировал.

А потом открыл дверь и вышел в тамбур.

Вагон выглядел мирно, как и положено честному купейному вагону на маршруте Москва – Санкт-Петербург. Традиционная ковровая дорожка на полу, приглушённый свет плафонов.

Людей не было видно. Ни живых, ни мёртвых. Вагон слегка потряхивало на стыках рельс, но шёл поезд очень мягко.

– Вам в какой вагон? – спросил я свою спутницу. – Кстати, я Денис. Денис Симонов.

– В пятый, – ответила она. – Меня зовут… зовут Александра. Александра Фадеева.

– Да ну, правда что ли… – пробормотал я, глядя вдоль коридора. – Как вы полагаете, товарищ Саша, он был один?

– Я полагаю, что мне надо в пятый вагон, – ответила она. – И быстро.

– Сын, дочь? – спросил я.

– Дочь и муж. Он собирался её уложить и подойти.

– Понятненько, – сказал я. – Держитесь за мной.

И аккуратно подёргал дверь последнего купе. Та приоткрылась – совсем на чуть-чуть, видимо пассажиры уже закрылись на ночь. Я заглянул в щель.

– Ну? – спросила Александра нервно.

Вначале мне показалось, что лежащие на полках курсанты спят. Торчали из-под простыней руки-ноги, позвякивала на столе ложечка в стакане – привычный, умиротворяющий звук поездов.

Потом я увидел, что высовывающаяся к самой двери голая стопа подёргивается. Равномерно, будто настраиваясь на какой-то беззвучный ритм. Сжались-разжались пальцы. Напряглись крепкие молодые мускулы.

– Плохо всё, – сказал я, прикрывая дверь. – Очень плохо. Идёмте.

– Мертвы? – спросила Александра, быстро идя за мной.

– Восстают.

Я заглянул в ещё одну неплотно закрытую дверь. Один курсант лежал на полу – видимо, упал с верхней полки. Голова у него была вывернута, шея сломана – но тело подёргивалось, потихоньку выправляя повреждения.

– Как? – спросила Александра. – Почему?

– Не знаю, – ответил я. – Видел их на вокзале, бодрые были ребята. Боюсь, моряки чем-то траванулись. Знаете, Саша, я всегда опасался есть шаурму на вокзалах…

– Красивые были ребята, – тихо ответила Александра.

Мы тихо шли по вагону – пока не обнаружили открытое купе. Отсюда, похоже, и вышел незадачливый посетитель ресторана.

Трое его товарищей были внутри.

Один восставал – по телу волнами пробегала дрожь, он уже пробовал поднять голову. Второй стоял на четвереньках. Третий пытался выйти в коридор, но с координацией пока было плохо, его заносило вправо, и он бился головой о косяк. При нашем появлении несчастный издал мычащий звук и в очередной раз приложился лицом.

– Этого не может быть, – сказал я. С силой толкнул восставшего в грудь – тот, взмахивая руками, попятился, наткнулся на стоящего на четвереньках товарища, упал, присев на столик. Полупустая банка консервированных грибов со стуком упала со столика на пол.

– Чего не может? – спросила Александра.

– Все разом восстают! Период поднятия у каждого индивидуальный, кто-то быстро, а кто-то и денёк должен полежать…

Я захлопнул дверь купе. Решил:

– Значит, так. Сейчас мы идём в свои вагоны. Предупреждаем проводников. Катастрофы не случилось, все восставшие, кроме одного, пока здесь. Вагон изолируем, в Питере кваzи возьмут кадавров под контроль. Правильно? Головы пока постараемся не рубить.

Рыжая женщина кивнула, зачарованно глядя на меня. Спросила:

– Так вы когда-то работали на «скорой помощи»?

– Разве я похож на врача?

Женщина нервно засмеялась, пробормотала едва слышно какую-то ерунду:

– Ну, может, мальчик, или в… улке…

– В переулке? Я на доктора не похож и в подворотне, и посреди проспекта, – ответил я.

От нервов многие начинают заговариваться. Я легонько подтолкнул женщину, и мы вышли из вагона мертвецов. По пути я подёргал дверь, за которой было купе проводника, но того, похоже, на месте не было.

Почему-то я и мысли не допускал, что в следующем вагоне мы увидим такую же картину. Если бы смерть была способна выплеснуться за пределы одного вагона – что-то случилось бы и в ресторане, а ведь там никто не умер.

И в седьмом вагоне, действительно, всё было в порядке. Из одного купе доносился смех – живой, радостный. Там сидела компания, человек восемь – сошлись из нескольких купе. На столе, конечно же, был не только лимонад, но вели себя пассажиры тихо.

Как-никак в культурную столицу едут.

– Мужики, кваzи в вагоне есть? – спросил я, заглядывая в купе.

– А ты через полчаса зайди, мы тут все накваzюкаемся… – отозвался один, с хитроватым лицом балагура.

Повернулся.

Увидел мачете в моей руке.

Женщину с обрезанным платьем и кухонным ножом за моей спиной.

Замолчал.

Покачал головой.

Хмель и с него, и с его товарищей слетел мгновенно. Раздалось несколько крепких словечек.

– В соседнем вагоне беда, – сказал я. – Там морячки ехали, курсанты. Полный вагон. Ну и… похоже, траванулись чем-то.

– Совсем траванулись? – спросил кто-то.

Я кивнул. Пояснил:

– Одного пришлось уложить. В ресторане. Он первый восстал. Остальные, пожалуй, до Питера доедут. Но вы будите проводника, запирайте двери в тамбуре. На всякий случай проверьте всё купе… Вдруг ещё кто-то… поел несвежего…

– Не бойся, проверим, – сказал кто-то из мужиков. – Всё будет как надо.

Ребята и впрямь были серьёзные, я сразу почувствовал себя спокойнее. Такие и забаррикадируются, и вагон проверят, и голову, если надо, отрубят.

Мы с Александрой уже выходили из вагона, когда кто-то из компании меня окликнул:

– Много там восстало-то?

– Да уже почти все! – ответил я.

– Так не бывает!

– Знаю, – согласился я.

Мы прошли тамбур и оказались в моём шестом вагоне.

И здесь всё было тихо. Нормальной живой тишиной, а не той, что царила в восьмом вагоне.

Хотя, конечно, это я уже придумываю.

– Всё в порядке, – сказал я. – Идите к семье, товарищ Александра. Вы молодец, восхищён вашей выдержкой.

Она едва заметно улыбнулась.

– А вы здесь едете?

– Да. Второе купе. Извините, внутрь не приглашаю, – я поднял руку и постучал по двери.

– Ничего, – сказала Александра, пристально глядя мне в глаза. Казалось, что она хочет что-то сказать.

Ну, или страстно поцеловать меня – несмотря на мужа и дочь в соседнем вагоне.

Я был бы совсем не против – Александра была очень красивая женщина. Поцелуй за спасение – это ведь романтика, а не измена. Даже её муж должен был бы согласиться, если уж по-честному!

– Граждане, немедленно вернитесь в свои купе, закройте двери, открывайте только официальным представителям РЖД! – гаркнул вдруг под ухом проводник, вышедший из своего купе. Одной рукой проводник заправлял в штаны мятую рубашку, в другой крепко сжимал дешёвое табельное мачете. – У нас… э… технические проблемы… Откуда у вас мачете, гражданин?

– Он его украл, – усмехнулась Александра. Протянула проводнику нож. – Отдайте потом бармену Володе, ладно?

И она пошла по коридору – плавной, манящей походкой. В коротком платье она выглядела ещё лучше.

– Не мог на минуту позже выйти, а? – спросил я проводника, глядя вслед Александре.

– Откуда у вас мачете? – всё настаивал тот на своём.

Я достал и предъявил ему удостоверение:

– Мачете служебное. Идите, обеспечьте изоляцию восьмого вагона с нашей стороны.

– Там всё плохо? – спросил проводник с пониманием.

– Там ещё хуже, – ответил я. Снова постучал в дверь.

Замок щёлкнул, и Найд открыл дверь. Был он в одних трусах, сонный и недовольный.

– Ну па… – начал он. Потом удивлённо посмотрел на оружие в моих руках и в руках проводника. Сон с него тут же слетел. – Что случилось?

– Да обычное взрослое занятие, ножичками меряемся, – сказал я. – Спорим о лучших сортах стали и методах заточки лезвия.

– Папа!

Я кивнул проводнику, вошёл в купе, закрыл дверь. Сел на койку. Спрятал мачете в ножны.

– Что случилось? – спросил Найд, переминаясь с ноги на ногу.

– Ну, – я откашлялся. – Во-первых – я навсегда запрещаю тебе есть шаурму на вокзалах. Поверь, сын, оно того не стоит.

Найд сел напротив, потёр кулаками глаза. Сказал:

– Хорошо. Понял. А шаверму – можно?

– Питерскую, вегетарианскую? Из тушёной капусты с морковкой? Можно.

– Что случилось, пап? – Найд посмотрел мне в глаза.

Я вздохнул.

– Сашка, через вагон от нас ехали морячки, курсанты. Питерские. Может, с экскурсии какой-то возвращались, не знаю… В общем – они потравились всем вагоном. Понемногу восстают.

– Весь вагон? – тихо спросил Найд.

Я кивнул.

– Ты всех убил? – уточнил Найд.

Я вздрогнул.

– С ума сошёл? Нет, конечно. Одного, увы, пришлось. Вагон изолировали. Надо бы кваzи подтянуть, но в принципе опасности нет. Вагонные двери им не выбить.

– Кваzи не любят ездить ночными поездами, – сказал Найд. – Считают это пустой тратой времени. Я… мы… ехали утренним экспрессом.

– Ну, кто-то найдётся, – сказал я. – В общем, ты не волнуйся. Ложись спать.

– Ты же спать не будешь?

Я покачал головой.

– Тогда я тоже, – решил Найд.

– Как хочешь. Но не спать будешь лёжа и под одеялом.

Найд хмуро посмотрел на меня, но всё-таки забрался под одеяло, лёг, глядя на меня. Я пригасил свет, облокотился на столик, глядя в окно.

И впрямь – тьма, пустота, холод. Весна выдалась ранняя, но холодная. И где-то там бродят, добывая себе пропитание, восставшие…

– Я не знаю, хочу ли в Питер, – тихо сказал Найд.

– Сам напросился, Саша. А мог остаться с Настей…

– Нет.

– Или с Маркиным. У него сын – твой ровесник…

– Можно я подумаю? – сонно спросил Найд. – Остаться у чужих людей в Москве и целый месяц ходить в чужую школу. Или поехать в Питер и целый месяц не ходить в школу… Я подумал! Всё-таки лучше в Питер.

Найд уснул через пару минут.

Ещё через четверть часа я тихонько вышел из купе. Зашёл в туалет и вымыл мачете. Потом прогулялся в сторону мёртвого вагона, убедился, что двери туда перекрыты, в тамбуре дежурят проводник, пара крепких мужиков и женщина-кваzи – нашли всё-таки одну. Со стороны вагона-ресторана, как отчитался проводник, тоже всё было надёжно перекрыто и охрана выставлена.

И, как ни странно, меня это успокоило. Настолько хорошо, что, вернувшись в купе, я запер дверь, разделся, лёг и мгновенно уснул.

Я позвонил в дверь ещё раз. Как будто наклеенной на дверь пластиковой ленты с надписью «опечатано» мне было мало. Постоял, глядя на номер квартиры, – винтики, которыми были прикручены латунные цифры, ослабли. Захотелось достать отвёртку и подкрутить. Только зачем?

Тихонько приоткрылась соседняя дверь. Выглянула соседка, я её немного знал. Однажды она застала нас с Олей целующимися в подъезде – и посмотрела столь сурово, с таким неодобрением, будто Ольге было не двадцать лет без малого. Мы тогда не выдержали, захохотали, а Ольга сквозь смех сказала: «Добрый вечер, Марья Захаровна!»

– Добрый вечер, Марья Захаровна, – сказал я.

В глазах тётки мелькнуло узнавание.

– Денис! Ох, Денис, горе-то какое!

Голос у неё сразу изменился. Есть такие женщины в годах, которым доставляет удовольствие сообщать о неприятностях. Кто-то заболел, умер, собака убежала, канализационную трубу прорвало, горячей воды две недели не будет, гречка подорожала – что угодно годится. Причём сочувствие из них прямо-таки сочится, но вперемешку со смакованием, с радостным возбуждением. Наверное, для таких самое большое горе, что они сами по себе попричитать на похоронах не смогут.

Хотя, пожалуй, теперь у них шанс будет. «Ой, горе-то какое, умерла я на той неделе!»

– Знаю, Марья Захаровна, – сказал я. – У всей страны горе. У всего мира. Что случилось-то с Олиными родителями?

– В метро они погибли! – с жадным восторгом воскликнула соседка. – Говорят, то ли мертвяк в вагоне поднялся, то ли показалось, – давка началась, паника, поезд остановился, люди по путям кинулись, топтали друг друга, на кусочки рвали со страху… Там и сгинули. И тёща твоя и тесть. Они на рынок ездили, на Рижский, хотели курочку купить фермерскую, пока продают, побаловать себя напоследок. Так и сказали, уходя…

Соседка осеклась и с жадным любопытством посмотрела на меня:

– А где же Олечка? Где малышка ваш?

Я молчал, глядя на неё.

– Ох, горе-то! – радостно запричитала соседка.

– Марья Захаровна, вы не знаете, может подруги у Оли тут жили какие рядом? – спросил я.

– Нет, она девочка скромная была, тихая, переехали сюда, когда большая уже была, школу заканчивала, – протараторила соседка. – Ни подружек, ни друзей – всё с родителями, всё с книжками, солнышко наше…

Я кивнул и пошёл вниз по лестнице. Мне даже не с кем было разделить своё горе.

Под утро, когда на границе питерской кольцевой поезд незапланированно остановился на разъезде, я проснулся. Снова вышел в коридор, не утруждая себя излишними вещами, – в трусах, с мачете и мобильником. Усталый проводник курил в тамбуре, нарушая все предписания. Поезд расцепляли, извлекая из его середины несчастный восьмой вагон.

Как на мой взгляд – так проще было всем доехать до Московского вокзала, а там бы опытные кваzи спокойно вывели восставших и отправили в резервацию. Но тут уже играли роль соображения совсем другого порядка. Три десятка молодых моряков внезапно умерли и обратились в восставших. Один был ликвидирован безвозвратно. Что ни говори, а ЧП государственного масштаба, власти явно решили подготовить общественное мнение.

– Бедные ребята, – пробормотал проводник, глянув на меня. – Что ж случилось-то?

Я пожал плечами. Версия с несвежей шаурмой, конечно, убедительной не выглядела.

– Вам, кстати, велено из купе не выходить, – добавил проводник. – Начальник поезда сообщил. Просил даже вас запереть.

– Знаю, знаю, хотят наградить, – сказал я. – Прямо на перроне, боятся, что убегу от награды. Хотят вручить именные настольные часы от Министерства путей сообщения в виде маленького чугунного паровоза. В двенадцать часов дают гудок. Шикарная вещь, такую только для особо отличившихся выпускают!

Проводник нахмурился. Недосып явно сказался на скорости его мышления.

– Какой чугунный паровоз?

– Маленький, – я показал руками. – Или вы про модель? «ФД». «Феликс Дзержинский». Впереди на котле вместо красной звезды – циферблат. Но я не хочу брать.

– Здорово, – задумчиво сказал проводник. – А почему не хотите брать?

– Гудят громко, – объяснил я. – Днём ещё ничего, а ночью? И уголь в Москве сложно достать, а паровой котёл, знаете, какой прожорливый?

– Да ну вас, – сказал проводник. – Как вы можете в такой ситуации шутить?

Я посмотрел на вагон, который оттаскивали по путям. Сказал:

– Всё лучше, чем плакать.

– Вы учтите, вас не награждать собрались, – предупредил проводник. – Посетители ресторана написали петицию о том, что вы сознательно убили восставшего. вместо того чтобы принять меры к задержанию. В Питере очень строго к этому относятся, знаете ли.

– Да, в Питере с восставшими всегда обращались хорошо, – согласился я. – Уже два века как. Спасибо. Я, в общем-то, догадывался. Даже знаю этого посетителя.

Дожидаться, пока наш поезд снова сцепят, удалив из него мёртвый вагон, будто ампутировав погибший орган, я не стал. Прошёл в другой тамбур, там никого не было. Подумал секунду.

И позвонил по телефону.

– Проснулся? – спросил Маркин. Голос у него был традиционно бодрый. – Что-то рановато доехал до культурной столицы.

– Восьмой вагон отцепляют.

– Ясно. Почему сразу не сообщил?

– Не хотел будить.

– Спасибо, в итоге меня разбудили, как только я заснул. Ты что творишь, Денис?

– Защищаю невинных.

– Ты ещё добавь: «соблюдаю закон». Почему ты убил восставшего?

– Он собирался кинуться на женщину. Разодрал бы ей горло вмиг.

– Женщина-то хоть красивая? – спросил Маркин.

– А то!

Мой начальник хмыкнул. Спросил:

– Задержать не пробовал? Учитывая твой игривый настрой, уточняю – восставшего задержать не пробовал?

– Маркин, ты же меня знаешь, – сказал я. – Он ускоряться начал. Охотиться. Секунды оставались.

– Едва восстав – ускорился? – с сомнением спросил Маркин.

– Бывает, сам знаешь.

Маркин неохотно сказал:

– Всё бывает… От меня требуют санкцию на твоё задержание. Я, конечно, их послал. Пообещал сам разобраться и наказать.

– Кто требует?

– Кваzи, кто ж ещё… Парень был питерским, в его завещании указано согласие на восстание… Советую позвонить Бедренцу.

Я выразительно помолчал.

– Ты же всё равно едешь в их ведомство, – сказал Маркин. – И всё равно бы с ним встретился.

– Не хочу встречаться в роли просителя.

– Понимаю, – одобрил Маркин. – Но если тебя посадят до выяснения, мне будет очень трудно тебя выковыривать из питерских застенков.

Какой слог! Питерские застенки! Видать, достали Маркина безопасники кваzи…

– Не посадят. Я с Сашкой, что они, мальчишку в застенки бросят?

Маркин на некоторое время замолчал. Потом спросил:

– Ты что, с сыном в Питер поехал?

– Откуда мне было знать, что такое случится? А он очень просился. Скучает он по Питеру, понимаешь?

Маркин вздохнул и повторил:

– Позвони Михаилу. Тем более, раз у тебя сын на руках. А мне пару часов не звони, я отключу телефон и лягу поспать.

Поезд вздрогнул – вагоны снова сцепили. Мне дальше спать не суждено, через полчаса приедем на вокзал.

Я стоял и глядел на экран телефона.

Позвонить или попробовать обойтись без этого?

Формально у кваzи не существовало чиновников, полиции и аварийных служб. В общем – никаких государственных структур, один лишь Представитель – президент, царь, диктатор, считайте его кем угодно.

Такая ситуация, насколько я знал, была в большинстве общин кваzи, лишь в США они упрямо скопировали человеческую государственную структуру, образовав параллельное правительство и даже две партии – некро-демократическую и морто-республиканскую. Одну возглавлял женщино-американец, другую – чернокожий трансгендерный американец – в общем, всё как у людей.

Но в России, как и в большинстве стран мира, кваzи декларировали анархическую форму государственного устройства. Они занимались различными делами, но официально их должности никак не были закреплены – «инспектор» или «посланник» Представителя были той максимальной уступкой, на которую они шли.

Так что формально четыре кваzи, собравшиеся вокруг меня с Найдом, должностными лицами не являлись. Несмотря на одинаковую одежду – небесно-голубые кители, оранжевые брюки и пронзительно-жёлтые береты, несмотря на увесистые резиновые дубинки на поясах и ту характерную «полицейскую» манеру общаться, которая остаётся у нашего брата даже после смерти.

– А я ещё раз повторяю, – сказал я. – На основании чего вы меня задерживаете? Если вы сотрудники органов охраны порядка – предъявите ваши документы.

– Ещё раз объясняю, гражданин, – сказал старший из кваzи (погон у них не было, но все они почему-то носили на груди значки в виде маленьких красных звёздочек; так вот: у троих было по одной звёздочке, а у старшего – три). – На территории кваzи нет органов охраны порядка, поскольку нет и нарушения. Мы обычные жители Санкт-Петербурга, любящие порядок. И мы вас не задерживаем. Мы просим добровольно пройти с нами, чтобы в неформальной обстановке в районном отделении клуба любителей порядка побеседовать на разные темы.

Я вздохнул. Нелепая раскраска формы (которой, конечно же, тоже не было – ну просто случайно оделись «обычные жители» одинаково) вызывала ощущение, что я попал в старую детскую книжку – и спорю сейчас с её вежливыми персонажами.

– Извините, – спросил я. – Ваша фамилия не Свистулькин?

Кваzи выглядел молодо и, возможно, книжку про Незнайку в Солнечном городе не читал.

– Нет, – сказал он. – Фамилия моя Пеночкин, Пётр Пеночкин. А какое это имеет значение?

Я вздохнул. Над вокзалом, как и положено во время прибытия поезда, звучал гимн Санкт-Петербурга:

Несокрушим – ты смог в года лихие

Преодолеть все бури и ветра!

С морской душой,

Бессмертен, как Россия,

Плыви, фрегат, под парусом Петра![4]

Найд подёргал меня за рукав. Я положил руку ему на плечо, бросил:

– Подожди, сейчас… Обычный житель Санкт-Петербурга Пётр Пеночкин, скажите, а если я откажусь пройти с вами?

– Полагаю, нам придётся быть очень убедительными, – сказал Пеночкин. С некоторым даже воодушевлением сказал, с обещанием.

– Со мной ребёнок, – сказал я.

– Ребёнка мы доставим в детский клуб временного содержания, – сообщил Пеночкин. – Не беспокойтесь.

– Папа! – требовательно сказал Найд.

Я достал из внутреннего кармана куртки удостоверение, протянул его Пеночкину. Тот даже смотреть не стал.

– Мы знаем, кто вы, капитан Денис Симонов.

– И это ничего не меняет? – спросил я.

– Усугубляет, – спокойно ответил Пеночкин.

– Отец! – совсем уж резко произнёс Найд.

Я посмотрел на него. Найд мотнул головой, взглядом указывая в сторону.

Повернувшись, я увидел Михаила Бедренца.

Старый кваzи, похоже, стоял рядом уже некоторое время.

Был он, как всегда, в старомодном мятом костюме, в шляпе, при галстуке. Поверх пиджака Бедренец набросил чёрный шерстяной плащ строгого, напоминающего военный, кроя. А может быть, военный, точнее, военно-морской вид плащу придавала бескозырная ленточка, чёрная с золотым якорьком, которую Бедренец скрутил восьмёркой и приколол к лацкану?

– С морской душой, бессмертен… – негромко сказал я.

Бедренец покосился на ленточку. Потом уставился на гражданина Пеночкина. Тот некоторое время стоял спокойно, глядя на Бедренца, потом заёрзал, затоптался, будто ему резко захотелось в туалет.

Бедренец продолжал смотреть на него.

– Я это считаю неправильным, – сказал Пеночкин, опуская глаза.

– Идите, Петя, – мягко сказал Михаил.

Пеночкин и его товарищи молча отошли в сторону.

– Что я пропустил? – спросил я. – Вы теперь телепаты?

– Телепатия антинаучна, – сказал Бедренец строго.

– А живые покойники – очень даже научны, – кивнул я.

Михаил помедлил и протянул мне руку.

Я глубоко вздохнул.

Полгода назад при последней встрече мы стояли с ним у Мкада, у наглухо закрытых ворот на Рублёвку, и собирались друг друга убивать. Ну, точнее он собирался меня убить, а я его – упокоить. Если бы не прибежал Найд…

Я протянул руку и пожал горячую ладонь мёртвого полицейского.

– Не держи зла, – сказал Михаил. Опустил руку в карман, достал и протянул мне свёрнутую восьмёркой чёрную ленту. – Приколи, сегодня весь город их наденет. В память о погибших курсантах.

Я кивнул, понимая наконец-то происхождение ленты на его пиджаке.

– Здравствуй, Саша, – тем временем сказал Михаил, повернувшись к Найду. – Рад тебя видеть. Ты подрос.

– Серьёзно? – удивился я.

– Примерно на полтора сантиметра, – сказал Михаил. Протянул Найду руку, как взрослому.

Тот заложил руки за спину, молча глядя на старика.

– Ты зря на меня сердишься, – сказал Бедренец. – Я всё сделал для твоего же блага.

Найд молчал.

– Нам придётся некоторое время работать вместе с твоим отцом, – рассудительно сказал Михаил. – Мы будем постоянно встречаться. В такой ситуации бойкот малопродуктивен и крайне неудобен для обеих сторон.

Я видел, что сын размышляет.

– Здравствуйте, Михаил, – очень вежливо ответил Найд, пожимая ему руку. – Как существуете?

– Без изменений, – кивнул Бедренец. – Пойдёмте.

И мы двинулись с перрона, сквозь толчею людей и кваzи. В воздухе витал неистребимый вокзальный запах – множества человеческих тел, угля и солярки, самой разнообразной еды. Откуда он берётся, если кваzи не пахнут, на угле и солярке поезда давным-давно не ездят, пищу привозят готовую и запаянную в пластик? Не знаю. Наверное, с девятнадцатого века законсервировался, въелся в вокзальные камни.

– Моё нынешнее положение в правительстве неустойчиво, – тем временем произнёс Бедренец. Он шёл впереди, явно уверенный, что мы не отстанем. – Но я хорошо известен правоохранителям и всё ещё имею достаточно полномочий. А телепатии у нас нет. К сожалению.

– А что случилось с твоим положением? – поинтересовался я. – Ты выполнил миссию в Москве. Тебя на руках должны носить, Михаил.

– Разве ты не в курсе? – удивился Бедренец. – Ты же приехал.

– Меня отправил Маркин. Сказал, что кваzи настаивают на моей командировке в Питер, что есть проблема, по которой мне придётся работать с… с тобой.

– И никаких деталей? – удивился Бедренец. – Я же ему всё подробно написал.

– Он считает, что если я ознакомлюсь с ситуацией на месте, постепенно, то лучше войду в положение дел и добьюсь больших успехов, – неосторожно пояснил я.

– Вот как… – задумчиво сказал Михаил. – Интересная точка зрения…

Мы прошли мимо бюстов Петру I и Ленину, с недавних пор установленных в здании вокзала рядом. Великий русский император и великий русский революционер неприязненно смотрели друг на друга. Ну а что поделать, поставили – терпи.

– Так что случилось? – спросил я.

– Пожалуй, я приму точку зрения твоего начальства и буду вводить тебя в ход дела постепенно, – сказал Михаил. – Сейчас поселитесь, сходим пообедать, потом отведём Александра гулять в парк и поговорим.

– Какой парк? – возмутился Найд. – Я не маленький, меня не надо никуда отводить!

– Но мы же не можем таскать тебя с собой.

– Я к друзьям пойду, – заявил Найд. – Я могу сам о себе позаботиться.

– Это верно, – согласился Михаил. – Друзей у тебя в Питере много, найдёшь, чем заняться… Вот мы и пришли.

Я остановился, глядя на огромную велосипедную стоянку перед вокзалом, на площади Восстания. Сказал:

– Да ладно. Ты, конечно, шутишь.

– У нас не очень принято передвигаться на автомобильном транспорте, – сказал Михаил строго. – Особенно на близкие расстояния. Не стоит выделяться. Я заказал велосипед для тебя, а Найду привёз его собственный.

– Ну нафиг… – простонал я, глядя, как Михаил отстёгивает от креплений замок велосипеда. Правонарушений у них нет, видите ли… но велосипеды всё-таки воруют. – А чемодан?

– Я увезу, – уверенно сказал Бедренец, похлопав по багажнику над задним колесом. – Тут стояло креслице Саши, я его три года возил, ни разу не уронил.

Найд, к моему удивлению, засмеялся и даже погладил свой велосипед по рулю. Потом посерьёзнел:

– Надо седло поднять… и шины ты опять перекачал…

– Я десять лет на велосипеде не ездил, – в панике сказал я. – Михаил, ты серьёзно? Скажи мне, что это шутка? Она удалась! Михаил, ты ведь шутишь, да?

Хорошо, что не было снега.

Я почему-то думал, что нас поселят на Марата, в прошлом несколько раз доводилось там останавливаться. Но мы проехали по Невскому, свернули на набережную Фонтанки. Бедренец, что неудивительно, оказался прекрасным велосипедистом, ноги у него работали быстро и чётко, будто рычаги у паровозных колёс. Незастёгнутый плащ развевался за плечами, кваzи не слишком-то боятся холода.

Найд вообще слился со своим велосипедом воедино. То уезжал вперёд, то отпускал руки и с явным наслаждением ехал без руля, форсил, как это принято у мальчишек. Я вдруг виновато подумал, что ни разу не задался этим вопросом, не предложил ему купить велосипед в Москве, а ведь он в Питере привык к двум колёсам. Впрочем, зимой у нас не особо-то и поездишь.

Ну а я – я тоже ехал. Вцепившись в прорезиненные ручки руля, мгновенно ставшие мокрыми от пота. Изо всех сил крутя педали. Куртка сбилась на поясе вверх, пиджак под ней явно смялся и топорщился, рубашка вылезла из штанов, и поясницу холодил весенний воздух. Нет ничего нелепее, чем ехать на велосипеде в костюме.

Но ведь у Бедренца получалось!

И у всех этих кваzи и людей, что катили по питерским улицам и проспектам на велосипедах – тоже. Некоторые везли детей, многие – вещи. Некоторые были одеты для велопрогулок, но большинство – в самой обычной одежде, и никаких трудностей или смущений это у них не вызывало. Помимо обычных велосипедов я заметил и электровелосипеды, и сегвеи, и моноколёса, и электроскейты, и электросамокаты. В общем – весь набор экологически чистых городских транспортных средств. Для машин даже на Невском осталось только по одной полосе в каждую сторону.

– Ты мог мне хотя бы электрический велосипед подогнать? – спросил я, с натугой успевая за Михаилом.

– Боялся тебя обидеть, – не оборачиваясь ответил кваzи.

– Чем?

– Ты мог решить, что я принижаю твои физические способности.

Наверное, он всё-таки издевался? Или говорил всерьёз?

С набережной мы свернули в переулок имени казахского поэта Джамбула. Здесь, у старого четырёхэтажного дома (впрочем, в центре Питера мало не старых домов) с магазином «Тульские самовары» на первом этаже, Михаил остановился.

– Я буду долго гнать велосипед, – пробормотал я, останавливая своего железного коня. В ногах начали болеть какие-то мышцы, о которых я давно забыл. Хотелось походить нараскоряку. Ощущения в седалище заставляли вспомнить о казни путём посажения на кол. – Нет! Не смогу я целый день на велосипедах ездить, Михаил. Даже на электрических.

Бедренец посмотрел на меня с сочувствием.

– Хорошо, Денис. Я подумаю, что можно сделать. Велосипеды пока оставим в парадном.

Парадное было обычным подъездом, даже не слишком просторным. Квартира оказалась на четвёртом этаже. Лифта, конечно, в этом здании не было. Но я уже не роптал.

Через час мы сидели в кафешке поблизости и завтракали. К счастью, хотя бы в этом вопросе Михаил не стал погружать меня в питерскую атмосферу целиком – кафе не было вегетарианским, мне приготовили яичницу. Найд, заказавший вначале хлопья с апельсиновым соком, тоже попросил омлет – видимо, чтобы дистанцироваться от Бедренца. Но Михаила, конечно, такими глупостями было не пронять.

– Очень рад, что ты стал есть больше белковой пищи, – мимоходом заметил он, чем явно испортил Найду аппетит. – Вам удалось выспаться?

Я кивнул, подцепляя с тарелки желток.

– По телевиденью только и говорят о случившемся, – сказал Бедренец. – Тридцать погибших моряков. Массовое отравление.

– Уже понятно, чем они отравились?

– Да. «Си-Пей». Синтетическое боевое отравляющее вещество, блокирует прохождение нервных импульсов. Убивает мгновенно, через несколько минут начисто разлагается на безвредные составляющие. Официально нигде не производится, неофициально – есть на вооружении спецподразделений всего мира.

Я опустил вилку и уставился на Бедренца. Осторожно спросил:

– Ты хочешь сказать…

– Да, их убили. Отравили весь вагон. Остатки ампулы нашли почти сразу – её забросили в систему кондиционирования вагона. А ты что думал? Мне передали, что ты всем твердил про несвежую шаверму. Из-за этого к тебе и привязались – нельзя же всерьёз нести такой бред.

– Нет, ну про шаурму я шутил… – Я глянул на Найда, тот укоризненно смотрел на меня. – От нервов. Нет, конечно. Я в одном купе банку грибов видел открытую. Решил, что ботулизм.

– Ты подумал, что все они сразу, одновременно наелись испорченных грибов? – скептически спросил Михаил.

– Ну… да. – Я почувствовал себя идиотом.

– Инкубационный период при ботулизме – несколько часов.

– Я не специалист, – огрызнулся я. – Что я мог ещё подумать? Целый вагон военных моряков отравлен боевым ядом? Это шпионский фильм какой-то. Эпохи первой или второй холодной войны. Я, знаешь ли, привык иметь дело с бытовыми смертями. Жена обиделась на мнение мужа о её стряпне и ударила его паштетом, проломив череп. Или двое мужчин выпили, поспорили о влиянии Ницше на развязывание Второй мировой войны и принялись колотить друг друга «Заратустрой» и «Падением кумиров». Или…

– Денис.

Я замолчал.

– Я полагал, что ты едешь в восьмом вагоне.

– Почему?

– В телеграмме из Москвы было так написано. Может, спутали, может, не на ту цифру нажали. «Капитан Денис Симонов прибудет в Санкт-Петербург поездом 054, вагон 8», мне передали из администрации вчера вечером.

Найд быстро поднял голову, посмотрел на меня, но ничего не сказал. Продолжил ковырять омлет.

– Нас хотели убить, – сказал я.

– Полагаю, что убить хотели только тебя, – поправил Михаил. – Вряд ли Александр представляет для них интерес. Но тебя убить хотели очень сильно. Настолько, что не мелочились, решили уничтожить весь вагон.

– Хорошо, что не весь поезд, – машинально сказал я.

– Хорошо, – кивнул Михаил.

Я вспомнил весёлую толпу молодых моряков, толпящуюся у входа в вагон. И как мы с Найдом некоторое время шли рядом с ними, а потом в сутолоке у вагона ещё и остановились – я полез за старомодными бумажными билетами, которые всегда по привычке распечатываю, а Найд ныл, что вагон у нас шестой, он точно помнит, у него на смартфоне билеты есть, только смартфон разрядился…

Со стороны, наверное, выглядело так, будто мы собираемся сесть именно в восьмой вагон.

Бедные курсанты.

– Но это, полагаю, снимает с меня все подозрения? – спросил я. – Можешь передать вашим питерским дружинникам, что я – как цесарка.

– Что? – Бедренец не понял.

– Как жена Цезаря. Вне подозрений.

– Обычно, когда тебе тоскливо, ты довольно удачно остришь, – сказал Михаил. – Но сейчас не получилось.

Я кивнул.

– Понимаю. Можете ещё Сашу допросить.

– Ты про Александру Фадееву, которую упомянул в рапорте товарищ Симонов, папа Александра? – спросил Михаил небрежно.

Пару секунд я обдумывал его слова.

Потом беззвучно выматерился.

– Полагаю, она импровизировала на ходу, – продолжал Бедренец. – Имя взяла твоего сына, потому что это подсознательно вызывало у тебя доверие. Фамилию – другого писателя тех лет. Нагло, но сработало.

– То есть её не было в поезде? – уточнил я.

– Женщина была, её видели. Скорее всего, билет она покупала под именем Ольга Чехова. Скорее всего, тайно вышла из поезда на границе Питера, когда отцепляли восьмой вагон. Ехала она одна, никакого мужа и дочери с ней не было.

– Я ведь даже проснулся, – заметил я. – Вышел в тамбур… с проводником пообщался.

– Не было похоже на то, что в купе кто-то заглядывал в твоё отсутствие? – спросил Михаил.

Я вздрогнул, глядя на Найда. Тот пожал плечами.

– Не знаю, – сказал я. – Как-то и в голову не пришло… Ольга Чехова… Чем-то знакомое имя.

– Старая русско-немецкая актриса первой половины двадцатого века. Гитлер её очень любил, несмотря на русское происхождение. Ещё, говорят, была агентом НКВД. Спроси Маркина, он точно скажет.

– Ну, ты же не хочешь сказать…

Бедренец вздохнул.

– Нет, конечно. Та Чехова давным-давно умерла, шансов восстать у неё не больше, чем у Наполеона. Но если фальшивое имя выбрано не случайно, то это интересный штрих. Любит литературу, однако.

Я подумал немного и кивнул. Перед глазами стояла Ольга Чехова, она же Александра Фадеева. Блин, красивая женщина. Такие не должны быть убийцами. Ладно, такие имеют право из ревности застрелить соперницу или мужа-обманщика! Но уж никак не отравить вагон мальчишек-курсантов!

– Как у тебя-то? – спросил Бедренец мягче.

– Всё нормально, – ответил я.

– Как Настя?

– А что Настя? Тоже нормально. Днюет и ночует на работе. Ты же понимаешь.

– Она хороший, увлечённый сотрудник, но мне казалось, что любовь к тебе для неё важнее, – осторожно сказал Бедренец. – Может быть, это для неё единственная возможность быть рядом с тобой?

Я улыбнулся.

– Если бы даже и так? Неужели ты думаешь, Михаил, что я стал бы жить с мёртвой женщиной, которую когда-то любил?

Старый кваzи посмотрел мне в глаза. Потом покачал головой.

– Нет, Денис. Ты бы не стал.

Глава вторая

Мёртвые и живые

Санкт-Петербург – город с тяжёлой судьбой. Сколько людей положил в сырую невскую землю Пётр I, одержимый идеей построить в России европейский город, – никто не знает, но считается, что не меньше ста тысяч. Для тех времён цифра чудовищная.

Потом был 1905 год и Кровавое воскресенье.

После была революция и десятки тысяч погибших.

Затем – фашистская блокада и полтора миллиона умерших от голода и холода.

Так что столицей кваzи Санкт-Петербург стал удивительно естественно. Нельзя сказать, что во время катастрофы он особенно сильно пострадал. Не Киев, в конце концов, где людей осталось процентов двадцать от населения. Но кваzи стали стекаться в него со всей страны, а живые – уезжать. Без конфликтов, без ссор. Как-то очень спокойно и буднично, будто город ждал этого момента.

– Ну, так зачем ты меня вызвал? – спросил я.

Мы с Михаилом стояли на Банковском мосту, как на мой взгляд – самом красивом в Питере. Мимо шли люди и кваzи, редкие туристы фотографировались у крылатых львов, традиционно обзывая их грифонами. Львы не обижались, они привыкли.

Мы были одни. Найд ушёл. Убежал к своим знакомым-приятелям, унёсся как ветер, едва ли не вприпрыжку. Его ждали друзья живые и мёртвые, а меня – один лишь только Драный Лис.

– У меня большие проблемы, – сказал Михаил. – Да, в общем-то, у всех нас… – Он замолчал на миг. – Полгода назад мы предотвратили войну между живыми и кваzи. Спасибо тебе. Ты наш друг.

Я вздохнул. Полгода назад я позволил Михаилу забрать смертоносный вирусный штамм, способный выборочно уничтожить всё взрослое население мира. Нет, вру. Не позволил забрать. Сам отдал оружие, созданное сумасшедшим гением, профессором Виктором Томилиным. Сохранил, так сказать, баланс между живыми и мёртвыми.

– Когда ты умираешь, – сказал я, – то ты этого не чувствуешь, плохо всем вокруг. Примерно то же самое, когда ты тупой.

Михаил несколько мгновений помолчал, глядя на холодную воду канала. Когда кваzи напряжённо размышляют, то даже самые способные перестают выглядеть живыми. Михаил хотя бы дышал, а некоторые забывают – им не надо делать это так часто, как людям.

– Это смешно, – решил он наконец-то. – Ты хочешь сказать, что, называя тебя другом, я повёл себя как идиот.

– Да.

– Но мы работали вместе. И ты отдал мне вирус, хотя я не стал драться за него.

– Да, – сказал я, глядя в мутноватую от стужи воду.

– Ты вёл себя как друг.

– Я вёл себя как разумный человек. Я вообще чемпион мира по разумным поступкам. Мне не нравится то, каким стал мир. Но и люди, и кваzи нужны друг другу. Если бы вы все вымерли – мы остались бы наедине с восставшими. На них «чёрная плесень» действует?

Вообще-то я знал ответ. Михаил, полагаю, тоже, но ответил он уклончиво:

– Биологически кваzи и восставшие почти идентичны.

– Хорошо, остались бы только люди. Но в разрушенном мире, где всё равно постоянно восставали бы покойники. А к тому, что сейчас происходит, мы приспособились.

– Работает – не трогай, – кивнул Михаил. – Разумный вывод. Но ты всё равно наш друг. Мой друг!

Я вздохнул. Если кваzи что-то себе вбил в голову – то лишить его этого убеждения можно только вместе с головой.

– Так что случилось? – спросил я. – Ты принёс Представителю вирус. Ты должен быть на коне. А у меня сложилось ощущение, что ты… не в фаворе.

– Этот вопрос я проясню позже, – ответил Михаил. – Основная проблема в другом.

Ну вот. Никуда не денешься, я согласился приехать, я встретился с Михаилом, я позволил ему втянуть себя в разговор.

Глупо теперь затыкать уши и напевать «ла-ла-ла».

– И в чём же? – покорно спросил я.

– Появились атипичные восставшие и атипичные кваzи, – сказал Михаил. – С первыми ты уже знаком.

– Встали слишком быстро, сразу рванулись на охоту, – кивнул я. – А кваzи?

– За последние две недели зафиксировано четыре случая нападения кваzи на людей, – сказал Бедренец.

– Удивил, – фыркнул я. – Вот только не надо делать вид, что среди кваzи не встречаются убийцы.

– Да, – согласился Михаил. – Бывают. Но, видишь ли, раньше не встречалось кваzи, которые были бы способны… терзать жертву.

Я посмотрел на него. Вопросительно поднял бровь.

Михаил откровенно мялся. Он вдруг даже снял шляпу и пригладил волосы ладонью. И отводил глаза.

– Терзать можно по-разному, – сказал я. – Вот ты сейчас меня терзаешь своими экивоками. Но мне кажется, что ты имел в виду…

– Да, – сказал Михаил.

– Зубы? – безжалостно уточнил я.

Михаил кивнул.

– Ты хочешь сказать, что какие-то кваzи нападали на людей и… рвали их зубами… – сказал я. – Верно?

Бедренец опять кивнул.

– И?

– Они… ели, – тихо сказал Михаил.

– Как восставшие? Пожирали людей?

– Не совсем, – пробормотал Михаил. – Они даже не ставили своей целью убить. Две жертвы из трёх выжили… их просто искусали… частично погрызли… шрамы останутся.

– Но каждый раз ваши замечательные вегетарианцы не упускали случая проглотить кусок человеческой плоти.

Михаил кивнул.

В голове у меня мешались отвращение, злость и любопытство. Наверное, мой моральный облик достоин сожаления – любопытства было больше.

Все кваzи были когда-то кровожадными тупыми восставшими. Все кваzи возвысились, обрели разум, убив человека и сожрав хотя бы часть его мозга. Это жуткая правда, которую знают немногие.

Но есть вещь, которую знают все, – кваzи вегетарианцы. Очень строгие, они даже молоко пить не могут. Это действительно правда.

И это то, что позволяет нам сосуществовать с живыми покойниками.

Если выяснится, что кваzи способны пожирать людей, подобно своим неразумным предшественникам, то начнётся война.

– Рассказывай, – сказал я. – Только давай уйдём куда-нибудь в тепло. Я живой, я озяб.

У кваzи температура тела выше человеческой. Но холода они не чувствуют. Как сказал однажды Михаил: «Своё отмёрзли».

– Пошли, – кивнул Михаил.

Идти пришлось недалеко. Мы прошли по набережной вдоль канала и на углу с Москательным переулком вошли в дверь старого четырёхэтажного здания. Вроде как в здании располагались университетские корпуса, но за дверью была совершенно не учебная атмосфера – подтянутый вооружённый вахтёр (человек, не кваzи) за столом, казённая, лишённая уюта атмосфера, белый свет ламп (я уже замечал, что кваzи больше любят холодный спектр освещения). Здесь Михаила знали, здесь Михаила уважали. Даже вахтёр, при взгляде на которого хотелось остановиться и отдать честь, не стал меня останавливать – протянул было руку за документами, но Бедренец покачал головой и вахтёр не стал спорить.

– Научный центр, – сказал Бедренец. – Небольшой.

– Твой персональный, – добавил я, озираясь, пока мы шли узкими высокими коридорами. Штукатурка потемнела и кое-где отставала, сказывалась близость воды, вечная питерская сырость. Под вытертым линолеумом поскрипывал старый деревянный пол.

– Практически, – не стал спорить Михаил.

Мы зашли в дверь, за которой оказался кабинет – чуть более обжитой, чем остальное помещение. Тут хотя бы нашлось место для двух орхидей на подоконнике, усыпанных такими яркими цветами, что они казались пластиковыми. Рядом с окном стоял молодой мужчина-кваzи, даже не повернувшийся в нашу сторону. Сотрудник, наверное.

– Настоящие, – сказал Михаил, заметив мой взгляд. – Я всем кваzи советую держать дома орхидеи.

– Потому что они паразиты? – ляпнул я.

– Заблуждение, – ответил Михаил. – Орхидеи – эпифиты. Они используют дерево как опору, а не паразитируют на нём.

Он грузно уселся в кресло, кивнул мне на диванчик, стоящий сбоку от стола, рядом с кулером для воды. Вздохнул:

– Но ход мысли у тебя правильный. Именно поэтому. Я пытаюсь донести до всех кваzи простую мысль – без живых людей мы вымрем… Аркадий!

Мужчина неторопливо повернулся. При жизни он был молод, не старше двадцати с небольшим. Лицо костлявое, лоб низко скошен, глаза чуть асимметричные, курносый, при этом ухи какие-то не по размеру мелкие и оттопыренные. В общем – после смерти он стал выглядеть лучше.

– Аркадий работает аналитиком, – сказал Михаил, не поясняя, аналитиком чего. – Поговорите с ним.

– Рассказывайте, Аркадий, – сказал я, устраиваясь на диванчике поудобнее. Аркадий садиться не стал, просто сделал несколько шагов, вышел на середину комнаты, как ребёнок, готовящийся читать стишок Деду Морозу.

– Пострадавшая – Нелли Селиванова, шестнадцать с половиной лет, – сказал он. – Инцидент произошёл четыре дня назад. Мы не были знакомы. Девушка после школы подрабатывала курьером, она доставила нам почту. Я вышел на вахту, подошёл к ней, забрал конверты, стал расписываться в квитанции. И тут меня… – он запнулся. – Тут со мной что-то произошло. Я наклонился, вероятно, она решила, что я хочу поцеловать руку, но я укусил её в район запястья…

– Стоп! – заорал я. Аркадий послушно замолчал. – Михаил, что за… Что он говорит? Он твой аналитик?

– И по совместительству – одна из жертв, – сказал Михаил.

– Жертва, которая напала на девочку?

Михаил отвёл взгляд. Но ответил твёрдо:

– Он жертва непонятного заболевания. Аркадий, продолжай.

– Я вырвал зубами фрагмент кожи и мышечной ткани, – продолжал Аркадий. – И начал жевать. Мне… мне было вкусно. Я совершенно ни о чём не думал, просто жевал. Девушка стала кричать, бросилась к двери, я её не удерживал. Она выскочила на улицу и упала. Не потеряла сознание, просто растерялась, была в шоке. Я смотрел на неё и жевал, она смотрела на меня и молчала. Прошло две-три секунды, не больше. Потом меня стошнило. Я стал говорить, успокаивать её, извиняться. Побежал за аптечкой. Девочке стал помогать вахтер, Александр, человек. И Зинаида, сотрудница, кваzи. Вместе мы перевязали рану. Я проверил оторванный фрагмент мышцы, надеялся, что в больнице смогут пришить, но там всё было разорвано и раздавлено. Мы вызвали скорую помощь. И полицию. Девушку госпитализировали. С меня после допроса взяли подписку о невыезде. Жизнь девушки вне опасности, врачи обещают полное сохранение функциональности конечности. Но останется некрасивый шрам. Я пытался навестить её в больнице, она отказывается от встречи. Это все имеющиеся факты.

Я перевёл взгляд на Михаила. Потом снова посмотрел на Аркадия. Оба кваzи молчали.

– Зачем ты это сделал? – спросил я.

– Не знаю. В тот момент это показалось мне правильным и естественным. Это походило на кошмарный сон. Или на кратковременное помутнение сознания. Я многократно обдумывал произошедшее, у меня нет никакой рабочей версии.

– Прямо-таки совсем никакой? – уточнил я.

– Признаков отравления или болезни у меня нет, – сказал Аркадий. – Я не находился под чьим-то влиянием, к тому же нет достоверных сведений о гипнабельности кваzи или возможности психопрограммирования. Никаких разумных, логических доводов к нападению у меня не было. Я не испытывал голода. Тем более что в дальнейшем у меня не возникло стремления есть продукты животного происхождения и, судя по реакции организма, – они по-прежнему являются для меня вредными. Единственное, что я могу предположить… – он заколебался, но всё же продолжил. – Я один из первых кваzи. Возможно, с течением времени в наших организмах происходит какой-то сбой, который приводит к немотивированной агрессии. В таком случае я лишь первая ласточка.

– Скажи-ка, ласточка, сексуального подтекста в твоём нападении не было? – спросил я. – Молоденькая девушка, расцветающий… э… цветок… агрессия и секс часто связаны.

– Невозможно, – ответил Аркадий. – Я обдумывал этот вариант, но проблема в том, что мне не нравятся женщины. Я гей. Вот вы мне кажетесь очень привлекательным мужчиной.

Я поперхнулся и закашлялся.

Я, кажется, даже покраснел.

Вот уж чего не доводилось слышать!

– Но у меня уже есть постоянный партнёр, кваzи, – огорчил меня Аркадий. – И сексуальное влечение у нас проявляется куда слабее, чем у людей, – он покачал головой. – Нет, у нас с вами ничего бы не вышло.

– Да твою ж… – простонал я. – Ты ещё что-то можешь сказать?

Аркадий подумал немного.

– Да. Я очень сожалею. Я больше не буду. Если, конечно, это не болезнь.

– А если болезнь?

– Тогда меня необходимо изолировать или уничтожить.

Я снова глянул на Михаила. Тот кивнул Аркадию.

– Спасибо. Ты можешь вернуться к работе. Спасибо за откровенный рассказ.

– Спасибо за доверие, Михаил Иванович, – ответил Аркадий. – До свидания. Я буду у себя в кабинете. До свидания, господин Симонов.

– До свидания… – выдавил я.

А когда дверь за парнем закрылась, уставился на Михаила.

– Что? – спросил тот.

– С ума сошёл? У тебя в помещении разгуливает кровожадный кваzи!

– Атипичный. Он в норме.

– Сейчас в норме! А когда его снова… накроет?

– Если накроет.

– Исходить надо из «если»!

– Так мне и сказали, когда я не дал его арестовать, – кивнул Михаил. – Но я в ответе за своих сотрудников.

– Поэтому ты и в опале, – сообразил я.

– Да, – признался Михаил. – Мы изучаем проблему, и вдруг мой сотрудник набрасывается на человека. А я же его защищаю. Это не добавило мне популярности.

– Кто ещё нападал на людей? – спросил я.

– Пенсионер, бывший скрипач в оркестре. Там всё печальнее, он напал на собственного правнука, ребёнок скончался. Нападавшего попытался убить его внук, но кваzи его опередил.

– В каком смысле?

– Взял нож и отрезал себе голову. Мы крепче людей. Мы на такое способны.

Я отметил этот удивительный факт – у людей, если я не ошибаюсь, подобный фокус лишь однажды проделал пьяный поляк. Но он воспользовался бензопилой.

Однако больше меня насторожило другое.

– Что дед самовыпилился – это молодец. Но… снова ребёнок! Третья жертва?

– Взрослый. Там был небольшой конфликт между человеком, туристом с Дальнего Востока, и кваzи, работавшей в Эрмитаже. Совершенно рядовой конфликт. Турист сфоткал картину со вспышкой. Кваzи сделала замечание, турист начал оправдываться, что забыл отключить вспышку, инцидент был практически исчерпан… и тут кваzи на туриста напала. Три укуса в мягкие части ноги.

– В задницу, короче.

– В задницу, – признал Михаил. – Порвала брюки, вырвала клок мышцы… Кваzи под домашним арестом, турист в больнице, опасности для жизни нет. Видимо помутнение сознания длится недолго.

– Четвёртый случай?

– Шедший мимо кафе кваzи остановился и укусил за руку девушку, пьющую кофе на открытой террасе.

– Миша, вы все в… мягких частях, – сказал я. – Да и мы тоже. Есть какая-то связь между всеми агрессивными кваzи?

– Никакой, – твёрдо сказал Михаил. – Живут в разных местах, не знакомы, никак не связаны. Молодой мужчина-гей, старик, женщина нормальной ориентации, мужчина средних лет нормальной ориентации. Возраст, национальность, профессия, место рождения, время восстания и возвышения – всё разное.

– Признаки воздействия? В первую очередь химия?

– Аркадий же сказал – нет. Покончивший с собой кваzи был подвергнут всем возможным анализам. Никаких следов.

– Где-то в мире ещё происходило подобное?

Я очень надеялся услышать твёрдое «нет». Это позволило бы свести ситуацию к локальной аномалии. Ну мало ли, Питер… место такое.

– Подтверждённой информации нет, – ответил Михаил. – Европейские и американские коллеги неофициальными путями интересовались примерно тем же самым, что и мы: не было ли последнее время зафиксировано необычных конфликтов между кваzи и людьми. Либо у них происходит то же самое, либо они получили информацию и пытаются понять, что у нас происходит.

– Лучше уж второе, – резюмировал я. – Если по всему миру кваzи принялись нападать на людей, то это конец. Но даже если проблема локальна, долго вы информацию в тайне не удержите.

Михаил обречённо кивнул.

– А что про атипичных восставших? – спросил я.

– Отмечаются случаи ускоренного перехода умерших людей в состояние восставших. В одной из больниц восставший поднялся через три минуты после смерти. Во всех случаях восставшие очень быстро переходят в стадию охоты. Ну и… ещё ряд странностей.

– У тебя есть что выпить? – только и сказал я.

К моему удивлению, Михаил открыл ящик стола, достал початую бутылку какого-то незнакомого виски, два стакана. В один плеснул виски, двинулся ко мне.

Я поймал себя на том, что чуть подтянул ноги, готовясь вскочить.

– Я не кусаюсь, – сказал Бедренец.

– Это пока, – едко ответил я, принимая стакан.

Себе Михаил налил воды из кулера. Мы молча чокнулись. Я сделал глоток. Виски был шикарный.

– Да ты разбираешься в напитках, – сказал я, косясь на бутылку. – Зачем он тебе?

– Таких как ты угощать, – Михаил грузно сел рядом. – Денис, я боюсь. Происходит что-то чудовищное.

– То, что ты давно мёртв, но ходишь и разговариваешь – не чудовищно?

– Я не мёртв, – терпеливо произнёс Бедренец. – Я перешёл в иную форму человеческого существования. Мёртв – тот дедушка, что отрезал себе голову, когда понял, что натворил. Мёртв его годовалый правнук. А мы пока живы.

Говорить «надолго ли» я не стал. Меня пронзила другая мысль.

– Найд! Михаил, он же один в городе!

– У нас не расхаживают толпы атипичных кваzи, – сказал Михаил. – Найд прекрасно знает, что среди нас тоже могут быть убийцы, маньяки, сексуальные насильники, он не испытывает к каждому встречному кваzи безоговорочного доверия.

– А он знает, что его давнишний приятель-кваzи может вцепиться в него?

Михаил не ответил.

– Я должен буду предупредить Найда, – сказал я. – Уж извини, но плевать на секретность, ему я это скажу… Михаил, зачем ты меня вызвал? Чем я могу тут помочь?

– Почему ты зовёшь сына Найдом? – внезапно спросил Михаил.

– Я зову его Сашей.

– При нём. А без него называешь Найдом.

– Потому что я не знаю, действительно ли он мой сын, – сказал я. – Ты мог меня обмануть.

– Хорошо, ты мне не веришь, – кивнул Михаил без всякого раздражения или смущения. – Это разумно. Но ты ведь можешь проверить сам…

– Нет.

– Почему?

Вот как объяснить? Тем более что вначале пришлось бы объяснять самому себе. Но я честно подумал и сказал:

– Если я стану выяснять, это будет предательство.

– А может быть, ты боишься узнать, что я действительно тебя обманул, – предположил Михаил.

– Может быть. – Я не стал спорить.

– Поэтому я тебя и вызвал, – сказал кваzи. – Ты не предатель. Даже если подозреваешь предательство, сам в ответ не предаёшь. И ты хороший полицейский. Ты чуешь. Когда не хватает информации – доверяешься интуиции и не ошибаешься.

Я вздохнул, провёл ладонью по лицу. Надо бы побриться.

– Хорошо, Михаил. Я постараюсь помочь. Я на девяносто девять процентов уверен, что мы не удержим ситуацию. Дрожжи уже попали в сортир, скоро оттуда повалят дурнопахнущие субстанции… Но я буду стараться. С одним условием.

Михаил серьёзно кивнул.

– Ты расскажешь мне всё. Действительно всё, что вы знаете о себе, о восставших, о катастрофе. Во-первых, это надо для дела.

– Бесспорно. Договорились.

– А во-вторых, я хочу понять, кто же вы такие.

Михаил сочувственно поглядел мне в глаза.

– Люди, Денис. Мы обычные люди, только мёртвые. В этом и вся беда.

– Хорошие слова, чтобы закончить разговор, – кивнул я. – Давай, всё-таки, я позвоню Найду и попрошу его быть аккуратнее. А потом займёмся вагоном с курсантами.

– Считаешь, это как-то связано?

– Враги у меня есть, – я пожал плечами. – Но такие, чтобы ради меня убить толпу молодых ребят? Это либо ради того, чтобы не пустить меня в Питер…

– Либо в отместку за то, что ты отпустил в Питер меня, – уточнил Михаил.

– В любом случае я хочу найти этих подонков, – сказал я. – И надо же с чего-то начать.

Честно говоря, я не отказался бы от ещё одной порции виски. Но Михаил не предлагал, а спрашивать было неудобно. Так что я встал, всем видом изображая бодрость и готовность работать.

– Михаил, есть смысл говорить с четвёртым кусающимся кваzи? – спросил я.

– Он в коме и не факт, что восстановится, – ответил Михаил. – Рядом оказался добровольный любитель порядка, он применил оружие. Четыре выстрела в голову, даже мы такое не выдерживаем. К тому моменту кваzи, очевидно, пришёл в себя – он пытался оказать раненой женщине помощь, увидев добровольца, поднял руки и не сопротивлялся, но… Ситуация очень похожая на ту, что стряслась с Аркадием, только рядом оказался полицейский. То есть любитель порядка.

– Тут занервничаешь, – согласился я. Наверное, будь я в Москве, я бы поехал общаться с полицейским. Не потому, что надеялся услышать что-то новое, а просто для порядка. По инструкции. Но ничего бы это не дало. – Михаил, а что с восставшими? Ты сказал про «ещё ряд странностей»?

– Идём, – кивнул Михаил. – Хотя нет… подожди.

Он снова полез в стол, но на этот раз достал не виски, а пистолет. Старенький «ПМ», запасную обойму к нему и листок бумаги. Протянул мне. Я молча взял оружие, посмотрел на бумагу – да, как я и ожидал, это было разрешение на ношение и применение в ходе моей командировки.

Михаил ничего не сказал, я тоже ничего не стал спрашивать, просто спрятал оружие в карман куртки.

Мы вышли из кабинета, прошли по коридору, в конце него Михаил отпёр металлическую решетчатую дверь, мы завернули – планировка тут была запутанная, как в любом старом и многократно перестраиваемом здании. Ещё одна металлическая дверь… Я занервничал.

– Не хочешь ли ты сказать…

– Да, нескольких мы держим здесь, – кивнул Бедренец.

Даже для Питера это было чересчур. Но я не стал ничего говорить. Мы вошли в просторную комнату без окон, перегороженную пополам решёткой. С нашей стороны решётку закрывала ещё и мелкая сетка рабица.

За решёткой топтались двое восставших, при жизни – мужчины средних лет. Один выглядел обычным – серовато- зеленоватая кожа, пустой расфокусированный взгляд, бессмысленно-расслабленное лицо. Он был переодет в просторные шорты и футболку, уже изрядно замусоленные и надорванные. А вот второй был странным. Его восставший из мёртвых организм восстановил ткани, но как-то частично. Он был очень худой, кожа казалась дряблой, при движениях кости едва не прорывали её. Вообще кости были самой заметной частью его тела, всё остальное толком не заслуживало внимания. Этого даже не сочли нужным одеть.

– Странный какой, – сказал я. – Останови их, Михаил, хочу разглядеть получше.

Восставшие при моём появлении возбудились, двинулись к решётке. Первый сразу сообразил, что она не поддастся и принялся водить по сетке руками. Глаза его дёргались, неуверенно отслеживая мои движения.

А вот второй был совсем туп. Он шёл вперёд, натыкался на решётку, отшатывался, сдвигался чуть в сторону и снова повторял попытку пройти сквозь преграду.

– Этот вообще кретин, – заметил я. – Михаил, да прикажи им стоять на месте!

– Не могу, – ответил Бедренец.

– Почему? – удивился я. – Надо их разглядеть получше.

– Ты не понял. Не «не хочу». Не могу.

Я глянул на Михаила. Тот кивнул.

– Да-да. Ты не ослышался. Я их не чувствую. И они меня. Не повинуются, не реагируют. Более того, пытаются нападать, как на любой движущийся объект.

– Много таких? – шёпотом спросил я.

– На данный момент таким восстаёт каждый стотысячный. Примерно.

– Процент растёт?

– Да, – признался Бедренец.

– Плохо-плохо-плохо, – пробормотал я. Господи, да что же творится такое! Мало с нас кваzи, которые принялись грызть людей. Ещё и восставшие, не слушающиеся кваzи, появились!

– Это не просто плохо, это катастрофа, – согласился Михаил. – И это ещё не всё. Ты не зря обратил внимание на дистрофичного восставшего. Он не свежий.

– То есть?

– Он выбрался из старой могилы. Периода до Катастрофы.

Вначале я подумал, что он шутит.

Михаил ведь почти умеет это делать. Может у него и нет чувства юмора (известен лишь один эстрадный артист-кваzи, но он и при жизни был профессиональным юмористом, и после смерти продолжал шутить – так же плохо, впрочем), но Михаил старается.

Я представил, как на Земле воплощается старый клип Майкла Джексона «Триллер» – и по всем кладбищам начинают подниматься мертвецы…

– Случай на самом деле уникальный, – сказал Михаил, видимо сообразив, о чём я думаю. – Нам его доставили с Таймыра. Имя установить не удалось, документов не было, но человек, очевидно, замёрз в конце девяностых – начале двухтысячных.

– Как выяснили? – спросил я, глядя на неутомимо шагающего «в решётку» восставшего.

– У него с собой был пейджер.

– Ах ты ж бедняга, – посочувствовал я. – Но четверть века…

– Он вмёрз в глыбу льда.

– Ну прямо Капитан Америка, – сказал я. – Понятно. Замёрз, потом растаял и вирус подействовал на мёртвые клетки, будто на только что умершие.

– Нет. Он находился внутри ледяной глыбы, когда его нашли. Парня прямо во льду и привезли в Питер. Честно говоря, у нас был план его аккуратно разморозить – вдруг оживёт? Но он вдруг открыл глаза и начал подёргиваться прямо внутри ледяной глыбы.

– Значит, вирус существовал и раньше?

Михаил вздохнул.

– Никто и никогда не находил никакого вируса, поднимающего мертвецов. Мы не знаем, почему покойники восстают. И уж тем более непонятно, какой вирус мог подействовать на замороженное тело в толще льда. Вирусу тоже надо размножаться, распространяться по организму, он использует живые клетки. Мёртвые, в том числе и замороженные, с разорванными органеллами, для вируса бесполезны.

– Что возвращает нас к тому, почему мёртвые восстают, – кивнул я.

– А также почему восставшие обретают разум, почему время поднятия мёртвых ускорилось, почему некоторые кваzи становятся агрессивными, почему некоторые восставшие не подчиняются кваzи.

– Я не знаю, за что зацепиться, – признался я. – Я в чужом городе. Ты, как я понимаю, изрядно урезан в правах. Если учёные не смогли понять механизмы восстания мёртвых – я-то что могу поделать?

– Кто-то настолько хотел тебя убить, что отравил целый вагон, – напомнил Михаил. – У нас есть ниточка.

– Фадеева-Чехова, – вздохнул я. – Будем проверять всех женщин, любящих великую русскую литературу? Или всех актрис? О, понял! Всех с писательскими фамилиями. Жалко, что в русской литературе было так много Ивановых…

Мы вышли из комнаты, оставив восставших пускать слюни у решётки. Ну, в фигуральном смысле, конечно. Слюнные железы у восставших практически не функционируют.

– Придумай что-нибудь, – попросил Михаил. – Напрягись. Ты же можешь. Ты живой.

Что-то было в его голосе необычное. Мы шли по коридору, возвращаясь к унылому кабинету с кулером и двумя орхидеями, которые не паразиты, а эпифиты… Я искоса всматривался в Михаила, в его сероватое старое лицо, погружённый в себя взгляд…

Да он же в панике! Он хватается за соломинку, и эта соломинка – майор Симонов.

– Внешность я описал, всё рассказал. Ваши её и так ищут, – я пожал плечами.

– Внешность, тем более у женщины, – вещь переменчивая, – вздохнул Михаил. – Надо найти раньше, чем наши. Напрягись.

– Красивая, держалась хорошо. Если честно, то всё-таки не думаю, что она причастна к убийству – у неё была возможность пырнуть меня ножом или толкнуть в руки восставших.

– Значит, точно красивая, раз защищаешь, – решил Михаил. – И не боялась восставших?

– Ну, вскрикнула разок. А так очень собранная была, говорила разумно. Один раз что-то заговариваться стала.

– Ну-ка? – заинтересовался Михаил.

Мы вошли в кабинет, я сел на прежнее место. Поморщился, вспоминая.

– Я пошутил, что на «скорой» работал и там мачете спёр. А потом, когда предложил вагон изолировать, чтобы в Питере кваzи взяли кадавров под контроль, она спросила – правда ли на «скорой помощи» работал? Я отвечаю, что вроде как на врача не похож. А она какую-то ерунду сказала. Мальчиком меня назвала. И про переулки что-то. Мол, может, мальчик, может, в переулке…

– В улке, – сказал Михаил.

Я повспоминал немного.

– Ну да. Но такого слова нет.

– Есть, Денис. «Кадаврами» врачи «скорой» всегда называли мёртвых. «Мальчиком» звали водителя «скорой помощи». «Улка» – бригада «скорой», работающая на улицах, там обычно нет врача, только опытный подготовленный фельдшер. На врача ты и впрямь не похож, а вот фельдшер из тебя бы вышел. Или водитель.

Можно было сказать, что Михаил оживает прямо на глазах, вот только каламбур выходил уж больно дурацкий.

– Молодец, Денис. Услышав от тебя слово «кадавр», твоя спутница не удержалась от реплики. Судя по знанию сленга, она имеет отношение к «скорой помощи».

– Ты-то откуда знаешь? – поразился я.

– У меня жена была врачом «скорой помощи», – пояснил Михаил. – Пошли! У нас есть ниточка!

– Так может у неё муж – врач «скорой помощи»? – пробормотал я, вставая. – А зачем идти? Интернет отменили?

– За это помещение я спокоен, – ответил Михаил. – А вот за интернет – ни в малейшей мере.

Скорее по инерции я всё же продолжил спорить, идя за старым кваzи.

– Ну и смысл? Если следят, то стоит нам куда-то зайти – поймут, чего искали.

– Поймут, – согласился Михаил. – Но мы к тому моменту будем впереди. На полшага. Но иногда полшага – это очень много.

Первый кваzи, которого я увидел в своей жизни, сидел на броне танка и ел перловую кашу из железной миски.

Меня подобрали в пяти километрах от Мкада. Тогда аббревиатура «Московская Кольцевая Автодорога» ещё не превратилась в короткое ёмкое слово, обозначающее и защитный рубеж, и границу, и транспортную магистраль. Сейчас дети, играя, могут начертить перед собой линию на земле и закричать: «У меня Мкад, ты в меня не попал!» Тогда же защитные сооружения только строились, а охраняла мегаполис армия, полиция и добровольцы.

В те дни поток беженцев, стекающихся к городам (вперемешку с восставшими, которые на них охотились и рефлекторно шли к скоплениям людей), был так велик, что никто со спасёнными не сюсюкал. Никаких психологов, никаких центров реабилитации. Несколько замученных, спящих на ходу врачей, которые в основном проверяли, нет ли на теле спасённых укусов – тогда ещё считали, что укушенный может умереть и превратиться в восставшего.

Меня осмотрели и покормили – сунули в руки пакет чипсов и банку рыбных консервов. Спросили, служил ли в армии, умею ли стрелять, доводилось ли уже убивать восставших. И отправили к временному штабу: большой военной палатке на парковке у строительного гипермаркета. Почему военные не использовали здания и склады вокруг – не знаю. Наверное, какие-то правила.

Возле палатки стояли два танка. У одного люки были задраены. У второго открыты. На башне, возле открытого люка, сидел молодой мужчина в военной форме с серовато-синим лицом и ел из миски кашу.

Я оторопел. Я остановился, глядя на восставшего. Нет, он был какой-то не такой, как остальные. И взгляд был разумный, и вёл он себя как человек. Но цвет кожи… и какой-то общий странный вид… от него будто веяло чем-то нездешним, неправильным.

– Трупак! – сказал я пробегавшему мимо сержанту. – Трупак же!

Тогда это слово было в ходу. Сейчас за него банят в социальных сетях, и вообще лучше выматериться, чем такое сказать.

– Это не трупак, – укоризненно сказал мне сержант. Остановился, утёр пот со лба, достал сигареты. Видимо, рад был возможности поговорить и передохнуть. – Это лейтёха наш, Серёга Ларичев. Ходил с группой на рекогносцировку. Напали трупаки, ребят порвали… Лейтенант как-то отбился, сам в беспамятстве был. Заразился этой дрянью. Но видишь – переболел, пришёл в себя, вышел к нам. Когда организм могучий и воля к жизни велика – никакая зараза тебя не возьмёт.

– Он трупак, – упрямо сказал я. – Вы не понимаете. Я их видел. От смерти не выздоравливают.

Сержант вздохнул. Повернулся к сидящему на танке серокожему человеку. Крикнул:

– Товарищ лейтенант! Что ж вы кашу пустую едите? Может вам тушёнки притащить?

Лейтенант резко покачал головой. Сказал суховатым безэмоциональным голосом:

– Спасибо, боец. После того, что видел, меня на тушёнку не тянет.

И продолжил есть кашу.

Сержант подмигнул мне. Видимо, отвращение спасшегося лейтенанта к мясу было уже известным фактом.

– Может он и говорит, – сказал я, глядя на лейтенанта. – И мясо не ест. Только это трупак.

Я пошёл к штабу, стараясь держать лейтенанта на танке в поле зрения. Не было у меня доверия к этому «переболевшему». Трупак он и есть трупак, я их нутром чую.

Кваzи-людьми их начали называть только через пару недель. А потом – просто кваzи.

Я был уверен, что Михаил поведёт меня в какой-то центр кваzи по учёту населения. Или в управление здравоохранения – есть же здесь живые люди, значит, есть и больницы, и «скорая помощь». А как ещё искать «красивую женщину, предположительно работавшую на “скорой”»?

Но мы, неспешно прогулявшись по центру – мне показалось, что Михаил пытался отследить шпиков и вёл меня не самым прямым маршрутом, прошли по набережной Фонтанки, перешли через мост Белинского и через полчаса оказались в Басковом переулке, возле жилого дома номер 12.

Обычный старый питерский дом, которому лет полтораста. Ну то есть в Москве он стал бы украшением улицы и все восхищались бы тем, какой он дряхлый и облезший, какие у него разные по форме окна, какой красивый подъезд, простите – парадное, жаль, что решёткой перекрыто и надо входить через дверь для прислуги, радовались бы, что ни коммунисты, ни капиталисты по какой-то удивительной причине дом не снесли.

А в Питере таких домов в три этажа – хоть на завтрак ешь.

– Басков – в честь певца? – блеснул я эрудицией.

– Нет, в честь народа в Испании, – ответил Михаил. – В царское время тут находилось их консульство, пока большевики в угоду дружественному испанскому правительству не разорвали с басками отношения.

Всё-таки у кваzи очень плохо с чувством юмора. Я-то пошутил про Баскова, а он мне в ответ начал историческую лекцию читать.

Мы вошли в подъезд – тут был домофон, но, видимо, в городе кваzи отпала нужда держать подъезды запертыми. Да и впрямь, зачем? Алкоголь они не пьют, сексом практически не занимаются, писают очень редко. Вот и отпали три основные причины, по которым живые люди заходят в чужие подъезды.

Поднявшись на второй этаж (подъезд был на удивление светлый, чистенький, подремонтированный), мы остановились перед одной из квартир. Михаил почему-то проигнорировал кнопку звонка и негромко постучал.

Секунд через десять дверь открылась, и мы увидели хозяина – высокого седовласого старика в безукоризненно выглаженных чёрных брюках и белой рубашке. Я даже скользнул взглядом по ногам, но напрашивающихся лакированных туфель не обнаружил, вместо них были старые шлёпанцы. При виде Михаила старик доброжелательно улыбнулся, но на меня посмотрел строго, изучающе.

Я обратил внимание, что звука отпираемого замка не было. Михаил, как выяснилось, тоже.

– Аристарх Ипатьевич, – с укоризной сказал Бедренец. – Вы опять не закрываете дверь!

– Михаил Иванович! – с достоинством ответил старик. – Не приучен я двери закрывать. Не стоит обо мне беспокоиться.

– Отнюдь не о вас я беспокоюсь, но о ваших соседях, – твёрдо сказал Бедренец. – Здоровье ваше хорошее, однако внезапный сердечный приступ никого не щадит. А что как восстанете и пойдёте по соседям пировать?

– Вы зря подозреваете меня в безрассудстве, – старик поднял тощую руку и продемонстрировал выглядывающий из-под манжеты рубашки (безукоризненно чистой, но уже застиранной, лохматящейся нитками) браслет «мёртвой руки». – Умру – сразу же пойдёт сигнал в органы… – Аристарх Ипатьевич посмотрел на меня и уточнил: – К его коллегам!

– Откуда такой вывод? – восхитился я.

– Я старый диссидент, – с гордостью сообщил старик. – Мне ли не знать вашего брата?

– Стрижка, выправка и характерный взгляд… – пояснил Бедренец. – Мы так и будем стоять на пороге?

– Входите, прошу, – старик сделал шаг в сторону. – Вы сами, Михаил Иванович, набросились на меня с претензиями! Поэтому обвинения в негостеприимстве я отвергаю!

Квартира Аристарха Ипатьевича совершеннейшим образом отвечала моим представлениям о жилище старого питерского интеллигента и диссидента. Была она слегка запущена, перегружена старыми книжными шкафами и поставленными одна на другую книжными полками. Узкий коридор (разумеется, тоже уставленный полками) вёл в единственную комнату, где стояли книжные шкафы, узкая кровать (так и подмывало её назвать койкой) и половинка письменного стола. Да-да, именно половинка – стол был древним и изначально столь огромным, что для этой комнаты оказался велик. Так что стол распилили пополам, доведя до нормального офисного размера и с той стороны, где не было ножек, прикрутили металлическими скобами к книжному шкафу. На столе стоял какой-то древний компьютер со здоровенным системным блоком, я даже затруднился опознать его возраст. Умели же раньше делать технику, не то что сейчас.

При нехватке метража квартира имела великолепную кубатуру, поскольку потолки были высотой метров в пять, как и положено в старом питерском доме. На месте Аристарха Ипатьевича я бы как минимум мезонин тут организовал. Правда пришлось бы куда-то девать огромную хрустальную люстру, свисающую с потолка на цепи.

Люстре было лет полтораста как минимум. Наверное, изначально в ней горели свечи.

– Присаживайтесь! – Старик гостеприимно указал на свою кровать.

Мы с Михаилом чинно сели рядом. Я решил называть ночное пристанище Аристарха Ипатьевича всё-таки койкой, а не кроватью – уж больно твёрдая, будто не матрас, а голые доски.

Сам хозяин сел на единственный стул в комнате, прочный, с высокой прямой спинкой. Вопросительно посмотрел на нас.

– Даже чайку не предложите? – спросил Михаил.

– Вам-то уже поздно чаи гонять, – ворчливо ответил старик. – Воды могу налить. Из-под крана, не обессудьте.

Да, что-то это не походило на дружеский приём.

– Аристарх Ипатьевич, я был не прав, – неожиданно сказал Бедренец.

Старик удивлённо приподнял одну бровь. Поглядел на кваzи, будто ожидал, что тот сейчас демонически рассмеётся.

– Драный Лис признал ошибку?

– Иногда я умею это делать, – уклончиво сказал Бедренец.

– И? – уточнил старик.

– Ваша идея о реорганизации системы «скорой помощи» была совершенно справедлива. Кваzи включены в состав каждой бригады в обязательном порядке. Это позволило сократить число безвозвратно погибших до одного-двух случаев в год.

– И стоило ли спорить? – спросил старик, картинно разведя руками. Вздохнул. – Что ж мы тут сидим? Идёмте пить чай. У меня есть замечательный владивостокский мармелад. Даже вам его можно, Михаил Иванович! Он без желатина, на агар-агаре, совершенно, знаете ли, веганский, как молодёжь говорит. И чай у меня особый, с травами, сам собирал прошлым летом.

Вскоре мы уже сидели на кухне, которая была едва ли не просторнее комнаты и пили «особый» чай с «веганским» мармеладом. Мармелад мне действительно понравился, особенно ананасовый с кунжутом (откуда же они на Дальнем Востоке ананасы берут? Из Китая, вероятно). А вот чай был слишком странный. Не люблю, если честно, все эти удивительные домашние сборы, которые у нас так любят. «Ах, чай с чабрецом! Чай с мятой! Со смородиновым листом! С берёзовыми почками! С апельсиновыми корочками, чистый бергамот!»

Чай – он сам по себе хорош. Он должен быть чистый. Хоть чёрный, хоть зелёный.

Но я пил и нахваливал, как из желания порадовать пожилого хозяина, так и из более низменных соображений – получить от него помощь.

Чай, кстати, был в гранёных стаканах, «одетых» в почерневшие серебряные подстаканники. Это вполне подходило и хозяину, и квартире. Как и сливочное масло, которое плавало в банке, наполненной водой – холодильника в квартире вообще не было.

Интересный человек, что говорить. Практически ушедшая натура.

– Маловероятно, Михаил Иванович, что вы с приятелем зашли ко мне выпить чая и признать давнишнюю ошибку, – разлив чай по второму кругу, произнёс старик. – Что вас интересует?

– Мы ищем женщину, которая, предположительно, работала на «скорой».

Я с удивлением посмотрел на Бедренца. Он что, всерьёз? Аристарх Ипатьевич, похоже, к скорой медицинской помощи имел самое непосредственное отношение. Но даже если наша догадка верна, и женщина имела отношение именно к питерской «скорой» – как дедушка её опознает?

– Память у меня уже не та, – сказал старик.

Бедренец хмыкнул.

– Давайте фото, – продолжил Аристарх Ипатьевич.

– Фото нет, есть фоторобот. – Бедренец достал из пиджака и протянул старику распечатку. Я и сам ещё не видел окончательного результата своей получасовой работы со специалистом по созданию фотороботов. Нет, то, что получилось на экране ноутбука, и впрямь очень на неё походило, но любой подобный портрет теперь обрабатывается специальными программами, которые устраняют слишком маловероятные сочетания губ – глаз – ушей, подгоняют первоначальный вариант к типовой человеческой внешности.

Я привстал и посмотрел на распечатку. Фоторобот и впрямь впечатлял. Моя случайная знакомая и, как ни жалко это понимать, безжалостная убийца выглядела как живая. Программа превратила её портрет в реалистичное фото, хоть в паспорт вклеивай…

Стоп, а зачем же тогда мы пришли? В базах данных есть фотографии всех живых граждан… да и неживых тоже. Запусти сравнение – и тебе выбросит сотню наиболее подходящих кандидатов с процентным указанием вероятности совпадения.

– А как же ваши компьютеры? – насмешливо спросил Аристарх Ипатьевич, беря фотографию.

– Пока совпадений нет. Возможно, старые базы, сейчас первую выборку проверяют вручную.

– Живая хоть? – спросил старик.

– Без сомнения, – ответил я, вспомнив её прохладную руку.

Старик отставил плотный листок бумаги на расстояние вытянутой руки и некоторое время всматривался в него. Очки, надо полагать, он считал такой же новомодной забавой, как и холодильник. Удивительно, что компьютер у него стоит на столе, арифмометр или абак были бы уместнее.

– Ну как? – спросил Бедренец.

– Любуюсь, – сказал Аристарх Ипатьевич. – Красивая, зараза. И раньше-то была хороша, а как в зрелость вошла – совсем похорошела. Только рыжие волосы ей не идут. И скулы не её, татарча-татарчой выглядит. Маскировалась, может быть? Что она…

Тут он замолчал и впервые посмотрел на Бедренца с удивлением и даже испугом.

– Да, курсанты, – сказал Бедренец. – Нет, точно мы не знаем, но имеем серьёзные основания подозревать.

– Маша Белинская, – продолжая смотреть на фотку, сказал Аристарх Ипатьевич. – Родилась в одна тысяча девятьсот девяносто втором году. Мать врач-гинеколог, отец – капитан… вначале ВМФ, потом круизный теплоход по Неве водил. Маша совместила родительские мечты. В две тысячи восемнадцатом закончила военно-медицинскую академию имени Кирова. Красный диплом, самые лучшие отзывы. Два года отработала на «скорой», объясняла это желанием лучше научиться неотложной помощи. Потом ушла в клинику, но через год вернулась. После Катастрофы исчезла. Я полагал, что она мертва.

– Вы уверены? – спросил я.

Ответил мне Бедренец.

– Ты не представляешь, какая у Аристарха Ипатьевича память. И какие способности к анализу. И разум в целом.

– Да что разум… – Аристарх Ипатьевич махнул рукой. – Пытаюсь просчитать, по какому принципу закрепляются доминирующие черты личности у кваzи… И ничего не выходит. Принцип-то понятен, но всё равно детали ускользают. Так и не пойму, кем возвышусь после смерти.

– А вы намерены? – спросил я. – Ой, простите, некорректный вопрос.

– Намерен, – просто ответил старик.

Бедренец кашлянул, привлекая внимание.

– Что вы можете сказать о Марии Белинской? Разумеется, сейчас мы поднимем все имеющиеся документы, но вы же знали её лично.

– Поверхностно. Как и несколько тысяч других молодых врачей. – Аристарх Ипатьевич помедлил. – Умная, красивая. Целеустремлённая. Любила классическую музыку и русскую литературу. При этом не домашняя девочка, характер имелся.

– Да уж, – не удержался я.

– Очень доброжелательная, всегда готовая помочь, – продолжал старик. – Не допускаю даже мысли, что она могла бы хладнокровно убить несколько ни в чём не повинных людей. Даже понимая, что те восстанут.

– Люди меняются, – заметил Бедренец. – Это только мы, кваzи, закостенелые и неизменные.

– Нет, нет и нет, – твёрдо сказал Аристарх Ипатьевич. – Я не сомневаюсь, что на фотографии именно она. Но я не допускаю и мысли, что она пошла бы на массовое убийство. Она стала врачом исключительно из желания помогать людям. Понимаете? Для неё клятва Гиппократа не была смешным набором слов из древности. Наверное, она смогла бы убить преступника, чтобы спасти жизнь других людей. Но только преступника и только защищая других. Если вы считаете, что она причастна к убийству – вы ошибаетесь.

– Спасибо. – Бедренец встал. – Тогда мы пойдём, с вашего позволения.

– Позвольте проводить вас до двери. – Аристарх Ипатьевич не стал нас задерживать.

Мы вышли, церемонно попрощались – при этом никаких ритуальных предложений «заходить» не последовало, Аристарх Ипатьевич явно понимал, что наш визит был деловым, а не вызван интересом к его персоне.

Уже внизу в парадном я сказал:

– Интересный дядька. Врач?

– Бюрократ. Чиновник от медицины. Но весьма правильный.

– Такие тоже нужны, – я пожал плечами. – Жаль, редко встречаются. Так что теперь? Будем искать Машу Белинскую, пока у нас есть фора по времени?

– Форы, можно сказать, нет. – Бедренец достал телефон. – Я должен сообщить, что мы выяснили имя подозреваемой.

– И потеряем преимущество, которое получили, – вздохнул я.

– С какой стати? Если Аристарх Ипатьевич сказал, что Мария Белинская не способна на массовое убийство – значит, она неспособна. Либо она никак не причастна к происходящему, либо причастна, но не убивала. В любом случае я выполню свой долг – сообщу её имя. А уж если кто-то зря потратит время на её поиски, моей вины в том нет.

– Ты так доверяешь мнению этого управленца? – поразился я. – Но тогда что нам искать, концов больше никаких нет.

– Ошибаешься, – сказал Бедренец. – Утром будут нам концы.

Но прояснять свою мысль не стал.

Глава третья

Думы о былом

Вечерний Питер стал ещё наряднее и одновременно неуютнее. Виной тому, конечно, была погода – угораздило же Петра I выбрать под столицу империи место с самым гнилым климатом. Но местные, конечно, этого не замечали. Не только кваzи, с них-то какой спрос, они к погоде неприхотливы. Но и живые жители города на Неве на сырость, ветер и низкие тучи не реагировали. Многие шли в рубашках с короткими рукавами, некоторые в бриджах. Повсюду раскрыли зонтики уличные кафе, где, правда, всё-таки светились инфракрасные грелки, играла живая музыка, звучал смех. На Невском, где мы с Найдом договорились встретиться, вообще было не протолкнуться. На каждом углу выступали какие-то самодеятельные актёры, фокусники, прочие массовики-затейники. У отеля «Рэдиссон» двое молодых кваzи виртуозно играли на баяне и балалайке старые хиты Queen и Beatles – никогда бы не подумал, что классическая музыка так хорошо звучит в русской аранжировке. Живой парень подыгрывал им на деревянной дудочке, а старенький лупоглазый кваzи играл на гитаре и пел. Не сразу, но я заметил, что ни у одного из выступающих не стояло рядом шляпы или коробки для денег. Прям коммунизм какой-то. Солнечный город, блин, уже второй раз с утра вспомнился! Но кваzи ведь тоже надо питаться, одеваться, жильё оплачивать, у них есть свои увлечения, которые стоят денег…

Потом я увидел, что временами то один, то другой зритель поднимал мобильник, на миг направлял на музыкантов, нажимал на экран, – и успокоился. Нет, питерские кваzи не освоили искусство жить без денег. Они просто принимали в оплату электронные деньги.

Найд провёл весь день с друзьями-кваzи, и волноваться о нём в нормальной ситуации не стоило бы. Но этой ночью мы едва не стали жертвой террористов, я узнал про «атипичных» кваzи, которые не прочь вновь полакомиться человеческой плотью, а ещё выяснил, что иногда восстают совсем уж древние покойники. А Питер – он же весь на костях! Это огромное кладбище, гекатомба. Если начнут вылезать…

Да нет, не начнут. Все эти жертвы великих строек, революций, войны – они уже давно стали землёй и травой, вернулись в круговорот веществ в природе, как пишут в учебниках. Если что и есть – голые кости в земле. Ведь кости же не могут вылезти? Они рассыпятся. Мёртвые восстают, а скелеты не могут, у них нет никаких мышц, даже мёртвых, они только в мультиках весело пляшут и клацают зубами.

Несмотря на холод, меня пробил пот. Кто знает, на самом-то деле, что возможно в нашем безумном мире? Когда-то мы решили, что дело в вирусе. Нас приучило к этому кино, которое так любили снимать про оживших мертвецов в конце двадцатого и начале двадцать первого века. Может мы, люди, потому и выжили, что смотрели эти дурацкие фильмы и знали, как вести себя с восставшими.

Но потом выяснилось, что вируса никакого нет. И почему наши мёртвые стали подниматься и почему к ним вновь возвращается разум – никто не знает до сих пор.

Может быть, тут объяснение не научное? А мистическое, даже религиозное? И тогда не надо ждать никакой логики в происходящем – завтра из земли полезут кости, соберутся в потрёпанные скелеты, немножко поспорив, где чей позвонок, и пойдут гулять по питерским улицам.

Я покачал головой.

Бред и суеверия!

Даже если законы биологии полетели под откос, законы физики никто не отменял. Хэллоуин отменяется, скелетов не завезли.

Кстати, Хэллоуин, наверное, тут отмечают весело, с размахом…

Я тоже поднял мобильник, навёл на баяниста – на экране отобразилась четвёрка мультяшных скелетов, карикатурно напоминающая великую ливерпульскую четвёрку. Скелеты, совсем как в моих мрачных фантазиях, наигрывали на гитарах и колотили по барабанам. Ниже были стандартные кнопки «доната». Я скинул на счёт музыкантов минимальную сумму – не так уж и на много я их наслушал. Музыканты тем временем отошли в сторону, баянист и балалаечник закурили, лупоглазый музыкант стал им за это выговаривать, те отшучивались.

Я вдруг вспомнил, как Настя позвала меня на концерт знаменитого питерского рок-музыканта. Уже после того, как восстала и возвысилась. Музыкант тоже был кваzи, что, по слухам, резко повысило качество его новых альбомов. Я отказался, конечно. Объяснил, что видеть мертвецов мне приходится по службе, а вот слушать их или нет – это уже мой личный выбор.

Грубо, конечно. Но зато честно.

Квартет уличных музыкантов сменил одинокий пожилой мужчина с гитарой. С улыбкой посмотрел на публику, коснулся струн, запел:

– Каменных рек Пангеи не взять рукой,

Выбор простой: или пан, или мёртвый груз,

Рви свою шкуру, но вспомни, кто ты такой —

Забывай её, забывай её.

Все твои сны – лишь пыль в её кулачке,

Верность своим игрушкам – черта людей,

Здесь же особый случай – жизнь налегке,

Забывай её, забывай её…

Вот уж проблема – забывать. Поэты тем и отличаются от нормальных людей, что выдумывают себе страдания на ровном месте. В жизни и реальных страданий хватает, чтобы их лелеять и пестовать…

– Сам себе загадай, сам себе ответь,

Нужен ли опыт смерти твоей душе.

Даже такая жизнь веселей, чем смерть —

Забывай её, забывай её.

Ты заслужил сполна все сто лет без бед,

А песни бывают с кровью, как и бифштекс —

Вспомни, что небо держится на тебе,

Забывай её, забывай её…[5]

Я развернулся и, мстительно не заплатив музыканту, двинулся к театру Ленсовета, где Найд предложил встретиться.

Честно говоря, я не воспринял всерьёз его слова о том, что он пойдёт в театр. Но, к моему удивлению, Найд действительно вышел из театра с толпой зрителей.

Он был не один. А с девочкой, выглядящей чуть младше него.

С белокурой мёртвой девочкой.

Ой, как плохо-то…

– Здравствуйте, – сказала девочка, глядя на меня.

– Привет! – ответил я, проглотив чуть не выскочившие слова «подрастающее поколение». Это поколение никогда не подрастёт. Девочка стала кваzи лет в двенадцать и столько же лет пребывает в этом состоянии.

– Я Вероника. Мы с Сашкой дружим.

Я кивнул. Найд тоже внимательно смотрел на меня, изучал реакцию.

– Давайте уйдём с дороги? – предложил я. – А то как три тополя… Что смотрели?

– Мы ходили на «Макбета», – ответила Вероника.

– О! – поразился я. – Классика. Серьёзная вещь. Неужели понравилось?

Найд насупился, а девочка-квази улыбнулась:

– Ну, вы же знаете, мне двадцать четыре года.

– Знаю, – сказал я, помедлив. Мы медленно шли в сторону Владимирского собора.

– Вы, наверное, хотите спросить, понимаю ли я серьёзные, недетские вещи, – беспощадно сказала Вероника. – Понимаю. У меня всё довольно сложно, я с одной стороны девочка и всегда ею останусь, а с другой – взрослая женщина. Кваzи-женщина. Я очень любила театр, когда была живой, – это осталось.

Я глянул на Найда. Тот шёл молча, глядя перед собой.

– Мы с Сашей хорошие друзья, – продолжала Вероника. – Но он должен был понять. Он меня звал в кино на «Звёздные войны». А я настояла, что пойдём на «Макбета».

– Дура, – сказал Найд резко. – Я расту. И скоро сам захочу на «Макбета», и на «Отелло», и на всё остальное. Мне и сейчас понравилось, если хочешь знать. А через год… ну или через пять…

– Ты будешь взрослый парень и будешь дружить со своей ровесницей, – сказала Вероника. – Вы станете расти вместе. Ну, или она будет кваzи, но всё равно она будет взрослая, с вот такими вот сиськами и попой!

Вероника показала на себе и рассмеялась.

– Не нужно мне, чтобы с такими сиськами, – твёрдо сказал Найд, но чуть покраснел.

– А это уже будет болезнь, если не нужно, – строго сказала Вероника. – Сашка. Ты чудесный, мы с тобой были друзьями, ими и останемся. Ладно?

Найд молчал. Тогда Вероника добавила:

– Парень у меня есть.

– Кто? – воскликнул Найд, остановившись как вкопанный.

– Мишка.

– Который кваzи? – Найд показал рукой что-то на уровне своего носа.

– Ну да, – ответила Вероника. – Мы с ним взрослые кваzи. В детских телах.

– Это неправильно, – сказал Найд, глядя себе под ноги.

Нас уже обходили со всех сторон, мы стояли прямо посреди тротуара. Но обходили очень вежливо, интеллигентно, даже матерились шёпотом, себе под нос. Питер всё-таки, культура!

– Только это и правильно, Саша, – сказала Вероника, положила руку ему на плечо и чмокнула в лоб. И это было движение взрослой женщины, а не девочки-подростка. – Я пойду сейчас. Но мы обязательно сходим на «Звёздные войны», я их обожаю!

Мы некоторое время постояли, глядя ей вслед. Найд держался, только губы у него чуть дрожали.

– Так оно и бывает, сын, – сказал я.

– Мы так хорошо провели день! – резко сказал Найд.

– Потому что вы друзья. Идём. Нам ещё надо перекусить где-нибудь.

– Я не хочу есть! – воскликнул Найд с прорывающимся в голосе трагизмом. – Я вообще не буду есть!

– Тогда посидишь рядом, пока я поем, – сказал я. – Меня столько раз девушки бросали, что если бы я каждый раз переставал есть – уже весил бы отрицательную массу. Минус пятнадцать – двадцать килограммов.

– Она вовсе мне не девушка, мы друзья, – убеждённо сказал Найд. – Она глупости говорит. Я вовсе не планировал с ней романтических отношений.

– Значит, она об этом думала, – утешил я его. – Посмотрела, как ты вырос, и решила на всякий случай отшить. Женщины!

Найд, насупившись, смотрел на меня. Потом кивнул:

– Давай поедим. Я хочу мяса.

Есть мясо мы пошли в первый же ресторан, который встретили на пути. Это был однозначно мясной ресторан, с игривым названием «Таки стейк!» и улыбчивой гипсовой коровой у входа. Всем своим видом корова демонстрировала радость быть съеденной. Она даже была выкрашена в белый цвет и разделена линиями на мясницкие части с сурово звучащими названиями «кострец», «зарез», «оковалок».

Ресторан был чуть более пафосный, чем полагалось при наших джинсах и куртчонках, но я решил рискнуть. Мы заняли маленький столик у окна, официант мгновенно принял заказ (я попросил «рибай» прожарки «медиум рэйр», Найд был не столь радикален и взял хорошо прожаренный «стриплоин»). Найд получил «натуральный домашний лимонад», а я заказал порцию скотча и бокал вина к мясу.

– Бухать будешь, – неодобрительно сказал Найд.

– Порция виски – это не бухать, – возразил я. – Ну а вино к мясу, так это вообще полезно.

– Полезно пить сок и негазированную воду, – наставительно произнёс Найд.

Вот они, последствия воспитания у кваzи. За рюмку вискаря приходится выслушивать от ребёнка нотацию. Я быстро опрокинул в себя широкий бокал, на дне которого болталось две столовые ложки драгоценного напитка. Благослови Господь суровых шотландских винокуров, которые вынесли всех восставших в считанные дни и сохранили свои заводики!

Найд картинно вздохнул и продолжил пить лимонад. А я, в ожидании ужина, скользнул взглядом по посетителям. Два мужика в костюмах и в распущенных галстуках, то ли бизнесмены, то ли чиновники. Трут что-то о делах, даже стейки свои не доели, зато графин водки уже пустой. Парень с девушкой. Парень волнуется, девушка кокетничает. Компания мужиков и женщин, всем около тридцати, все очень разные, но явно хорошо знакомые, шумные. Одноклассники встретились? Кваzи средних лет, сидит с живой женщиной, едят стейки… Кваzи? Стейки?

– Найд… – сказал я негромко. Но интонацию он понял, сразу напрягся, стрельнул глазами по сторонам. – Если что – держись за моей спиной…

– Ты чего, пап? – спокойно спросил Найд.

– Кваzи лопает мясо, – сказал я, глядя на немыслимое. – Филе-миньон. «Рэйр».

Найд вздохнул и пихнул мне по столу меню, которое официанту не удалось у него забрать.

– На последней странице.

Я опустил взгляд вниз.

Да, на четвертой странице короткого, на два листа, меню был раздел, нарочито безграмотно озаглавленный «Кваzи – без бояzи». Раздел вегетарианских стейков.

– Там соя всякая, капуста, свёкла, – сказал Найд. – Многие такое лопают, ну, они же помнят, как раньше мясо ели, да и выделяться в обычных ресторанах не хотят. Ты чего, папа?

Я махнул рукой, неловко улыбнулся.

Но Найд вдруг напрягся, куда сильнее, чем услышав мой обеспокоенный голос.

– Тебе тоже… сказали?

– О чём?

– Ну… мне Вероника… – Он замялся. – Она сказала, что несколько кваzи сошли с ума. Стали мясо жрать, даже людей покусали. Она предупредила, что если вдруг начнёт странно себя вести или ещё что – надо убегать. Даже от неё. Потому что никто заранее не знает, сойдёт с ума или нет.

Вот так секретность!

Каждая девчонка-кваzи в курсе того, что происходит.

– Что она ещё говорила? Какие ещё странности?

Найд покачал головой. Значит, про древних восставших информация ещё широко не разошлась.

– Вероника всё правильно тебе сказала, – признался я. – Не стоит лишний раз бояться, но если что…

– То убегаю, – согласился Найд. – Понял, не маленький.

Разговор не помешал нам доесть стейки, а Найду – даже попросить себе мороженого. Я взял кофе, хотя предпочёл бы ещё порцию виски. Ещё раз оглядел ресторан. Все ели и пили в своё удовольствие. Кваzи с живой подругой жевал фальшивый стейк. Юноша что-то горячо говорил подруге, та млела от его слов. Два бизнесмена заказали ещё один графин водки.

Никого подозрительного.

– Ты скучаешь по Насте? – неожиданно спросил сын.

– Да, – ответил я.

– А по маме?

Я помолчал. Трудный вопрос. Когда дети начинают задавать трудные вопросы, это значит, что они уже выросли.

– Да.

– Больше, чем по Насте?

– Не знаю. Одинаково. Сашка, на такие вещи невозможно ответить.

– Ты сказал, что не можешь теперь с Настей… жить. Когда она стала кваzи. А с мамой?

– Она умерла.

– Ну и что? – Найд искоса смотрел на меня.

– Она насовсем умерла.

– А если нет? Если она стала как Настя?

– Не знаю. Не могу этого представить.

– Значит, ты по ней больше скучаешь, – сказал Найд. Вроде бы удовлетворённо, но почему-то и с огорчением. – С Настей ты не смог жить, а про маму не знаешь.

– Я бы очень хотел, чтобы она была жива, – сказал я. – Пойдём?

Мы вышли в светлую питерскую ночь. Впрочем, сейчас она не была такой уж светлой, облака и накрапывающий дождик никуда не делись. Мы дошагали до улицы имени старого казахского акына, Найд то забегал вперёд, то вдруг возвращался и брал меня за руку, будто маленький. Уже на лестнице он спросил:

– Папа, я тебе не мешаю?

– Чем?

– Ну… вообще. Жить. С женщинами встречаться.

– Нет-нет, – сказал я, неожиданно смутившись. – Всё в порядке. У меня есть время на личную жизнь.

– Если ты захочешь на ком-то жениться, – продолжал Найд, – то не думай, я не буду против. Я уже большой, я всё понимаю. И я могу пойти в какое-нибудь кадетское училище…

– Ты можешь пойти в угол, – сказал я. – За недоверие к отцу. И вообще кончай кокетничать, как красна девица.

Я отпер дверь, и мы вошли в квартирку, предоставленную нам от щедрот кваzи. Как и большинство квартир в старых питерских домах, она была с высокими потолками, и поэтому, как ни странно, казалась менее просторной, чем была. Ну и сыровато в ней было, если уж честно.

Но кухонька была оборудована неплохо, посуда новая, в холодильнике был запас продуктов – причём не только овощей-фруктов, имелись и яйца, и молоко, и колбаса на завтрак. Сантехника была старовата, но совмещённый санузел сверкал чистотой. В единственной комнате была кровать и раскладывающийся диван, который Найд сразу объявил своим, в телевизор (тоже новенький) кто-то заботливо воткнул флешку с полутерабайтом мультфильмов, комедий и развлекательных программ. Я догадывался, кто такой этот «кто-то», Найд, вероятно, тоже.

И дверь была хорошая, крепкая, стальная, с усиленной рамой. Может быть, со смутных времён конца двадцатого века тут стоит, тогда такая дверь была непременным атрибутом любого жилья.

Я зажёг свет, обошёл всю квартиру, заглянув даже в платяной шкаф. Там имелась самая разнообразная одежда разных размеров, мужская и женская. Видимо, квартиру использовали в самых разных целях. Найд искоса поглядывал на меня, прокручивая на экране телевизора список файлов.

– А если честно, Сашка, ты мне мешаешь, – сказал я, завершив осмотр. Заметил, как у него дрогнуло лицо. – Ты мешаешь мне спокойно убивать свою жизнь. Ты мешаешь мне жить, ни о чём не волнуясь – потому что мне есть за кого волноваться. Особенно теперь.

Я сел рядом и посмотрел ему в глаза.

– Да всё нормально, пап, – неловко пробормотал он. – Зачем волноваться…

– Прошлой ночью кто-то пытался меня убить. Невинные люди умерли. И ты тоже мог погибнуть. За компанию.

– Ничего со мной не будет…

Я вздохнул и взлохматил ему волосы.

– Верю. Как ты отнесёшься к тому, что я пойду немного погулять по ночному Питеру?

– Один?

– Один. Если ты обещаешь закрыть дверь на засов, никуда не выходить, в случае опасности немедленно позвонить мне… мне и Михаилу.

– Ты боишься, что мне с тобой опасно?

Разумеется, он был отчасти прав.

Разумеется, я не собирался это подтверждать.

– Нет. Я отправлюсь на поиски падших женщин, с которыми проведу полночи, танцуя в низкопробных кабаках и употребляя горячительные напитки.

Найда моё заявление не смутило.

– Не тот город, пап. Это тебе надо было в Москве делать.

– Ну надо же. А в моё время говорили – «в Питере пить»… – вздохнул я. – Просто погуляю часок-другой.

– Я посмотрю кино и лягу спать, – сказал Найд. – Не бойся, всё будет в порядке.

– Знаю, – кивнул я.

Достал из куртки пистолет и положил на стол. У Найда округлились глаза.

– Помнишь, как обращаться с оружием?

Мы ходили в тир в Москве, стрелять Найд умел.

– Помню, – сказал Найд зачарованно.

– Людям – вначале в воздух, потом в ноги, в крайнем случае, в живот. Восставшим и кваzи – сразу в голову. И несколько раз.

Найд к пистолету не прикоснулся. Сказал укоризненно:

– Это не понадобится.

– Я знаю. Иначе бы никуда не уходил. Но мне будет спокойнее, если у тебя будет оружие.

Найд некоторое время размышлял. Потом улыбнулся и кивнул:

– А мне будет спокойнее, если у тебя оружия не будет. Много не пей, хорошо?

– Поклёп, навет и оговор, – сказал я. Накрыл пистолет лежавшей на столе книжкой «Санкт-Петербург туристический» – раритетной, напечатанной на бумаге лет двадцать назад. Небось, тоже Михаил притащил. Кто, кроме кваzи, сейчас пользуется дорогими бумажными книгами, когда есть электронные книги и планшеты? Похлопал ножны на бедре: – У меня, в конце концов, всегда есть табельное мачете.

– Пап, возвращайся побыстрее, – сказал Найд. Спокойно, но с ноткой просьбы в голосе, и я даже на миг заколебался.

Только на миг.

– Вернусь. Но ты не дожидайся. Закрой за мной дверь и ложись спать.

– А как же ты войдёшь?

– Я позвоню, – усмехнулся я. – А потом через дверь спою песенку: «Козлятушки, ребятушки…»

Пить я обычно начинал после полудня. Когда уходишь в запой, то нужно соблюдать какие-то правила, иначе пропадёшь.

У меня были сбережения, а финансовая система, как ни странно, окончательно не рухнула. Да и квартира родителей, которую я сдавал, позволяла экономно существовать одному интеллигентному алкоголику.

Вставал я рано, пьянство не способствует хорошему сну. Часов в семь готовил завтрак – иногда кашу, крупами удалось запастись впрок, раз в три дня – яичницу. Первые недели у меня каждое утро болела голова, и приходилось глотать таблетки, потом организм смирился с безостановочным пьянством. Теперь я пил только таблетку поливитаминов, если не забывал, конечно.

Полчаса смотрел новости. Час – другой резался в компьютерные игры. Было такое ощущение, что люди массово мигрировали в сеть. Туда, где их виртуальные аватары мечами и молниями испепеляют орды монстров и не надо бояться настоящих чудовищ.

Потом я открывал какую-нибудь книжку, ставил музыку погромче – и читал до полудня. В двенадцать мешал себе первый «коктейль» из дешёвой водки и лимонада. Дальше чтение шло куда приятнее, мир уходил в сторону, я оставался наедине с Чеховым, Дюрренматтом, Ремарком, Замятиным, Мартином. Мне, в общем-то, было всё равно кого и о чём читать. Даже про живых мертвецов годилось; это было очень смешно, если разобраться.

Часов в шесть, когда бутылка водки кончалась, я ставил себе какой-нибудь фильм. Готовил ужин – если не забывал.

Перед сном выпивал ещё полбутылки.

Если честно, то я решил, что это будет самым приятным способом самоубийства.

Сосед позвонил вскоре после шести, когда я уже вовсю поглядывал на часы. Сегодня я планировал пир – жареную картошку со свининой.

Я остановил фильм, взял со стола купленное неделю назад мачете – настоящий «Мату Гроссу», с таким не страшно и на улицу выйти. Заглянул в глазок.

Сосед был старым, но живым. Хороший дядька, интеллигентный и вежливый. Преподавал в строительном институте, уже несколько лет как был на пенсии.

Я открыл.

– Добрый вечер, Денис, – сказал сосед. В одной руке он держал вместительную сумку. – Позволишь войти?

– Конечно, – я посторонился. – Хотите выпить?

– Нет… – не слишком одобрительно оглядывая квартиру, сказал сосед. Честное слово, я старался держать всё в приличном виде. Даже выносил мусор раз в два-три дня. А на прошлой неделе вымыл пол. – Сердце, знаешь ли… Собственно говоря, я потому и пришёл.

– У меня, кажется, есть валидол, – сказал я. – Или «скорую» вызвать?

– «Скорую» я и сам могу, – сосед улыбнулся. – Нет, я о другом…

Он посмотрел на мачете, которое я держал в руке.

– Ты не мог бы по утрам заходить ко мне? – спросил он. Запустил руку в карман, достал ключи, протянул. – Дверь будет закрыта, но ты открой. Только вначале позвони. Несколько раз. Если я отзовусь или сам открою, то всё в порядке. А если нет… то ты открой.

Мы смотрели друг на друга.

– Я не хочу восставать, – сказал сосед.

– Но ведь есть шанс стать кваzи-человеком, – сказал я. – Говорят, это довольно часто случается. Я могу вызвать полицию, вас отвезут в… в санаторий.

Резервации у границы города, куда свозили восставших в надежде на то, что те возвысятся, сейчас открывали одну за другой. Капотня, Западное Бирюлево, Северное и Южное Бутово…

– Не хочу, – сказал сосед. – Ты лучше… заглядывай по утрам. А это вот… тебе…

Он поставил сумку на пол. Там звякнуло.

– Давно уже не пью, – пояснил сосед извиняющимся тоном. – Полный бар остался. Там и виски есть, и коньяк. Чего ты травишься дрянью всякой…

– Ну… я как-то… – начал я.

– Не хочешь жить, – кивнул сосед. – Я понимаю, правда. Но когда человек не хочет жить – это одно. А когда живёт… – он запнулся, – когда живёт неподобающе – это другое.

Я опустил глаза. Он меня не ругал, не указывал, не просил. Он мне был никто. Чёрт побери, я даже имени его не помнил! Пётр… Павел… Нет, не помню.

– Будешь заглядывать? – спросил сосед.

– Да, – сказал я. – Не волнуйтесь. Мне уже доводилось.

Сосед кивнул. Глянул мельком на экран. С уважением сказал:

– «Любовь и голуби». Жена у меня очень этот фильм любила… Заранее спасибо, Денис.

В тот день я больше не пил.

На следующий вечер, впрочем, надрался.

И ещё один раз через две недели, когда ранним утром сосед не открыл дверь после моего звонка…

Потом я вынес на мусорку гору пустой посуды. Неделю валялся на диване, смотрел в потолок, слушал музыку и пил воду литрами. А потом пошёл записываться на ускоренные полицейские курсы.

За Найда я на самом деле не боялся. Если уж за мной следили, то увидят и как мы вошли, и как я вышел. Проще напасть на меня.

Вот только зачем?

Да, если начало твориться немыслимое, если кваzи нападают на людей и встают древние мертвецы, то в движение пришло множество сил. Человеческие спецслужбы (уж не знал ли Маркин загодя, зачем Михаил меня вытребовал в Питер?), спецслужбы кваzи, всякого рода тайные и полутайные общества – увы, их расплодилось немало. Множество людей и нелюдей хотят узнать новые и старые тайны. Множество людей и нелюдей готовы ради этого убивать.

Но я-то тут причём? Пускай я больше не рядовой участковый дознаватель, а сотрудник госбезопасности. Ничего особенного во мне нет, и занимаюсь я на своём рабочем месте по большей части рутинными делами, ни до чего серьёзного меня пока не допускают. В истории с вирусом суперветрянки мне просто повезло остаться живым. Да и правильно ли я в итоге поступил – до сих пор не уверен.

Зачем кому-то за мной гоняться?

Зачем пытаться убить?

Вот, собственно говоря, по этой самой причине я и решил выйти из дома. Если и впрямь следят, если и впрямь хотят убить – то меньше риска для Найда. Но куда вероятнее, что со мной захотят встретиться и поговорить.

Когда тебя кто-то пытается убить, это значит, что кому-то другому ты очень-очень нужен.

В ближайшей пивной под названием «Пена дней» я занял маленький столик у окна с видом на набережную Фонтанки. Пивная вполне отвечала своему названию. На чёрных досках над стойкой было перечислено два десятка сортов пива, но кран из стойки шёл лишь один. Рядом с краном стояла маленькая статуэтка – чёрная мышка, держащая в передних лапках крошечную швабру. Нос у мышки был потёрт и блестел бронзой.

Я попросил кружку «Невского» – молодой бармен кивнул, опустил руки под стойку – там обнаружилась клавиатура электрического пианино, и довольно прилично сыграл первые такты песни «Что тебе снится, крейсер “Аврора”». Из крана бодро полилось светлое пиво.

– А можно ещё полкружечки… э… «Армейского»? – поинтересовался я.

Бармен ухмыльнулся, подставил кружку поменьше и сыграл «Но от тайги до Британских морей». Пиво полилось из того же крана, но было заметно темнее.

– Обалдеть, – сказал я. – Культурная столица.

– Да уж не Москва, – кивнул бармен добродушно.

С двумя кружками я вернулся к облюбованному столику – и обнаружил сидящего за ним мужчину в деловом костюме, рубашке с расстёгнутым воротом и с распущенным галстуком.

– Всё-таки вы! – восхитился я, садясь напротив и придвигая к незнакомцу кружку «Армейского». – А ваш товарищ? С которым вы ужинали в «Таки стейке»?

– Он в машине подождёт, – вполне трезво ответил мужчина.

Теперь я рассмотрел его получше.

Нет, не бизнесмен. Не сотрудник каких-то спецслужб. И те и другие на самом деле очень узнаваемы – даже если мультимиллионер наденет рваные шорты и футболку, а работник органов отпустит длинные волосы и сделает себе татушки на всю физиономию.

А это был чиновник. Тоже узнаваемый типаж. Ему было под пятьдесят или немного за пятьдесят, это уж смотря какой образ жизни ведёт и какая генетика. Скорее всего, уже перевалило за полвека, но немного. Стрижка аккуратная, щёки гладко выбриты, на усы тоже намёка нет, взгляд ровный и спокойный. Государственный взгляд.

– В графине была вода, – понимающе кивнул я. – Ненавижу пить воду рюмками. А пиво вы будете?

Вместо ответа мужчина пригубил пива и представился:

– Андрей.

– Очень приятно, – сказал я. Мне называть имя нужды явно не было. – Ну, рассказывайте. Предполагаю, что сдал меня Аристарх Ипатьевич, но в принципе это не так важно.

Андрей уважительно посмотрел на меня, сделал ещё глоток, кивнул.

– Очень рассчитывал на вот такой деловой тон. Спасибо, Денис… Давайте сразу к делу. Я представляю определённый круг людей…

– И кваzи, – добавил я.

– Людей и кваzи, – он кивнул. – В большей мере людей, но мы не делаем никакой разницы между различными формами разумной жизни. Нас немного, но мы достаточно влиятельны и информированы. Впрочем, это и так должно быть понятно… Наши с вами интересы в целом совпадают.

– А давайте вы расскажете про свои интересы, а я решу, насколько они совпадают? – предложил я.

Андрей на миг задумался.

– Оправданное недоверие. Ну хорошо. Я буду говорить на примере нашей страны, но ситуация характерна для всего мира. У нас есть контакты, которые позволяют уверенно это утверждать. Итак, сейчас на Земле существуют две разумные расы, причём одна происходит из другой.

– Восставших мы не учитываем, – сказал я.

– Не учитываем, – Андрей поморщился. – Они переходная форма и фактически лишены разума. Мы, люди, самодостаточны. Мы размножаемся, мы разносторонне развиты и способны развиваться и меняться в течение всей жизни. Кваzи иные. Они не способны к размножению, возникают из людей, их сознание ригидно и способно лишь к экстенсивному развитию, но не к изменению поведенческих установок. Но при этом кваzи живут… вас не шокирует, если я назову это жизнью?.. неопределённо долго. Возможно, что они бессмертны.

– Конечно, они ведь уже умерли, – согласился я.

– Они выносливы, сильны, практически иммунны к болезням…

– А как же «чёрная плесень»? – спросил я.

– Денис, ну это же искусственно созданная грибковая инфекция, это другое. К вирусам и бактериям кваzи иммунны полностью. Итак, если смотреть непредвзято, то совместное существование людей и кваzи – благо. Мы получаем жизнь после смерти, доказанную и явную. Кваzи получают постоянный приток новых членов своего общества.

– Есть лишь одно «но», – сказал я.

– Конечно, – Андрей вздохнул. Из-за стойки донеслись первые такты песни «Утро красит нежным светом» – кто-то проявил сепаратизм и заказал кружку «Московского». – Кто-то знает, а кто-то догадывается. Превращение из восставшего в кваzи требует человеческой жертвы. Примерно десять процентов людей должны погибать насовсем, чтобы девяносто возвысились. Крайне неприятная с моральной точки зрения дилемма! Но, несмотря на этот печальный факт, мы, то есть тот круг, который я представляю, считаем эту альтернативу единственно возможной. На данный момент.

– Я как-то общался с женщиной, которой даже нравился подобный ход вещей, – осторожно заметил я.

Андрей сморщился.

– Ой, оставьте это. Она в наш круг не входила. Это крайности, нельзя говорить такие вещи и так себя вести… Есть радикалы среди людей, причём как человеческие, так и мечтающие стать кваzи. Есть радикалы и среди кваzи, опять же – самых разных взглядов. Всё это заслуживает порицания. Мы исходим из реальности, сложившейся на данный момент. Вы ведь и сами так считаете, Денис. Вы отдали кваzи вирус, позволивший им сохранить статус-кво. Вы дружите с Драным Лисом. Ваш сын, в конце концов, воспитывался у кваzи. Он как посредник между нашими цивилизациями.

– Допустим, – сказал я. – Но упомянутая вами моральная дилемма…

– Это лишь вопрос времени, – сказал Андрей резко. – Поверьте. Идут работы повсюду. У нас, у кваzи. Рано или поздно проблема будет решена. Для возвышения восставшим потребуется слопать мышь. Или шимпанзе. Станем их разводить в загонах, как овец. Чёрт с ними, с шимпанзе, зелёные повоют и успокоятся, все хотят бессмертия! Я не стану утверждать, что это вопрос дней или месяцев, но десять – двадцать лет – максимальный срок, который учёные отводят для решения проблемы.

– Учёные даже не знают, почему люди восстают после смерти, – сказал я, пристально вглядываясь в лицо Андрея. – Вирус найти не могут, а вы надеетесь… Ладно, допустим. Я ведь молчу о том, что знаю, выходит, и сам смирился с ситуацией.

– Вот! – обрадовался Андрей. – Правильное слово. Смирился. И мы смирились! Не сравнивайте нас с идиотами, которые под печальную ситуацию подводят социал-дарвинизм. Нам не нравится перспектива, мы хотим её изменить. Но пока это невозможно – надо хранить стабильность общества. Альтернатива хуже, вы же понимаете!

Он встал, не спрашивая меня, прошёл к стойке. Оттуда последовательно донеслись такты «На недельку до второго» и «Мохнатый шмель на душистый хмель».

Я «Балтику» не особо люблю и тоже предпочёл бы эль, но спорить не стал, молча взял кружку.

– Так вот, – вновь усаживаясь напротив, сказал Андрей. – Наши позиции во многом схожи. И, кстати, то, что вы не пострадали в результате ваших действий – наша заслуга. Вы же не думаете, что вас отмазал уважаемый полковник Маркин?

– Я знаю, что его тоже кто-то прикрывал, – осторожно сказал я.

Андрей многозначительно улыбнулся. Отпил эля.

– Так вот. Вы разумный и симпатичный нам человек. Я даже надеюсь, что вы со временем войдёте в наш круг.

– А это, наверное, даёт много интересных возможностей? – поинтересовался я.

– Конечно. К примеру – ускоренное возвышение после смерти. Вряд ли вам хочется невесть сколько лет жрать червей, чтобы возвысившись узнать, что мир ушёл далеко вперёд? Так вот, мы гарантируем возвышение через год, в особых случаях – через месяц.

– Так что вам надо-то? – спросил я. – Я уже понял, что в поезде – это не вы…

– Конечно нет! – возмутился Андрей. – На наш взгляд, смерть человека это не трагедия, а всего лишь беда, ведь все мы рано или поздно восстанем. Но лишить человеческой фазы существования такое количество молодых хороших ребят! Не дать им возможности испытать все радости жизни, оставить потомство. Чудовищно! Не наш способ. Вы уж простите за откровенность, но если бы мы хотели вас убить – мы бы именно вас и убили. Если бы потребовалось убить окончательно – убили бы окончательно. Без дилетантских терактов. Посторонние бы не пострадали… Нет, Денис. Мы узнали о вашем приезде и решили предложить вам совместную деятельность. Считайте это первым этапом вступления в наш круг.

– И что за деятельность?

Андрей покачал головой.

– Ну мы же оба знаем, что происходит? У кваzи появляются агрессивные экземпляры. Некоторые восставшие противятся воле кваzи. Скорее всего, это как-то связано, поскольку началось одновременно.

Про древнего восставшего он, похоже, не знал. Или не счёл нужным говорить. Возможно, это было не важно.

– Допустим, – сказал я. – Ладно, давайте откровенно. Вы правы. Именно ради этого Михаил вытребовал меня в Питер. Но вам-то я зачем нужен?

– А зачем вы нужны Михаилу? – с явным интересом спросил Андрей.

Я пожал плечами:

– Он считает, что я хороший дознаватель. Ну и, наверное, ему нужен надёжный партнёр. Если есть какие-то иные мотивы, то мне они не известны.

Андрей кивнул:

– Всё верно, мы пришли к таким же выводам. Но нам вы нужны ещё и потому, что работаете вместе с Дра… с Михаилом.

– Шпион, – сказал я.

– Двойной агент. Повторюсь, Михаил нам не враг! Просто ситуация опасна и любая информация на вес золота.

– Тогда кто же на меня покушался?

Андрей развёл руками.

– Технически, вероятно, Мария Белинская, хотя это и противоречит её психологическому профилю. А вот чьи интересы она представляет – мы пока не поймём. И чем вы так кого-то напугали – тоже.

– И это тоже причина для вас привлечь меня к себе, – сказал я. Посмотрел на часы.

– За сына не волнуйтесь, – небрежно сказал Андрей. – Квартиру охраняют… Да, и это тоже причина.

– Какие силы вообще действуют в этой истории?

– Человеческая госбезопасность, включая вас, – Андрей загнул палец. – Спецслужба Представителя кваzи, – он загнул второй. – Михаил Бедренец, он сейчас в опале, но можно считать его, с узким кругом соратников, опять же включая и вас, третьей силой. Наш Круг, представляющий интересы серьёзных людей и уважаемых кваzи – четвёртая сила. И, очевидно, какой-то таинственный Икс – потому что никому из перечисленных нет нужды вас устранять. Все мы лишь пытаемся разобраться в происходящем и восстановить статус-кво.

– Может, соседи?

– Зарубежные разведки только наблюдают, у них аналогичная проблема дома.

– Экстремисты?

– Это вполне возможно, – кивнул Андрей. – Человеческие или кваzи. И это, кстати, объясняет агрессию в ваш адрес. Люди могут вас ненавидеть за вирус, отданный кваzи и мешающий их уничтожить. Кваzи-экстремисты – за то, что вирус попал не в их руки, а Представителю, и потому стал оружием сдерживания, а не уничтожения человечества. Вы хороший человек, но умеете наживать врагов. Вам повезло, что и друзья вас находят.

Из-за стойки донеслись жизнерадостные такты песни «На Рижском взморье воздух свеж».

– Все песни какие-то доисторические… – пробормотал я.

– Так новые хуже, – улыбнулся Андрей. – Да и публика здесь в основном кваzи… старые кваzи.

– Вижу, – признал я. – Только не пойму, зачем они сюда ходят. Их же алкоголь не пьянит.

– Привычка, – Андрей пожал плечами. – Они любили пить пиво с друзьями ещё в двадцатом веке. Пьют и теперь. А вы откуда так хорошо знаете старую музыку?

– Я после Катастрофы пару лет просидел дома. Читал, бухал, смотрел старое кино и слушал старую музыку.

Андрей кивнул, вроде как даже с уважением.

– То есть этот паб вас не удивил и разъяснений не потребовал?

– Я читал Виана, – признался я.

– Ну так как? – спросил Андрей. – Мы друзья?

– Что конкретно нужно от меня и что конкретно получу я?

Во взгляде Андрея мелькнуло лёгкое удивление. Впрочем, уважение тоже имелось.

– Ну… Во-первых, конечно, льготная очередь на возвышение после смерти. Во-вторых, помощь в продвижении по службе. В-третьих… вы должны понимать, что мы не разбрасываемся деньгами напрямую, это не наш метод. Но вы получите достойные выплаты. Причём совершенно официально, а это тоже многое значит. И в любых вопросах, когда будут возникать проблемы, мы поможем.

– Льготная очередь для меня и для сына, – сказал я.

– Принято, – кивнул Андрей. – Теперь о том, чего мы от вас хотим. Раз уж Драный Лис так в вас верит, то придётся поверить и нам. Держите нас в курсе происходящего. Причина происходящего в первую очередь. Что планируют делать кваzи, в частности Бедренец. Вообще всё любопытное, выходящее за рамки уже известного.

– Знать бы эти рамки… – вздохнул я.

– Могу ответить на некоторые вопросы.

– Почему покойные восстают? – спросил я тем же тоном, которым агностики вопрошают: «Есть ли Бог?». То есть в полной уверенности, что ответа не последует.

– Воскрешение – генетически заложенное во всех живых организмах свойство.

Андрей ответил так спокойно, что я сделал ещё пару глотков пива, прежде чем поперхнулся и уставился на него. Неуверенно спросил:

– Ч-что?

– У большинства высокоорганизованных живых существ, во всяком случае, мы можем с уверенностью говорить о млекопитающих, птицах и рептилиях, существует спящий локус ДНК, который неофициально называется «Эдем» или «Райский сад». Если этот ген активируется, то после смерти организм подвергается кардинальным изменениям. Клетки уже нельзя назвать живыми, они перестраиваются на анаэробный путь дыхания, утрачивают прежние органеллы и обзаводятся новыми, резко ускоряются репаративные процессы. Новые клетки возникают по всему организму после его смерти и стремительно пропитывают всё тело, замещая и подменяя прежние структуры. Внешняя структура органов более-менее сохраняется.

Андрей отставил пустой бокал, иронически посмотрел на меня. За стойкой очень в тему заиграло «Нам разум дал стальные руки-крылья…».

– Сложнее всего с нервной тканью. Нейроны тоже подвергаются замещению, но пребывают в состоянии полной дезориентации, разума как такого нет, точнее он спит. Но по непонятным, к сожалению, причинам, поступление в некро-организм живой нервной ткани, принадлежащей тому же биологическому виду, вызывает вторую волну изменений, стремительную, почти молниеносную. Работа некронейронов упорядочивается, выстраиваются новые нервные связи. Восставший превращается в кваzи-человека.

Я сидел напротив незнакомого человека, принадлежащего к таинственному «кругу», поздним вечером, в экстравагантном питерском пабе. Вокруг пили и общались люди и кваzи.

А я только что услышал главную тайну. Нет, не так. ГЛАВНУЮ ТАЙНУ.

– Мы долго размышляли, сообщать ли вам эту информацию, – сказал небрежно Андрей. – Разумеется, как и правда о деталях возвышения, эта информация закрыта, причём куда более строго. В итоге решение оставили за мной. Если бы вы торговались, я бы вам ничего не сказал. Но вы сразу согласились сотрудничать, и я считаю, что это нужно поощрить.

Он достал из внутреннего кармана пиджака авторучку, взял со стола салфетку и записал номер телефона. И слово «Круг» – с большой буквы.

– Позвоните, представитесь, скажете, что есть информация для Андрея. Если мне потребуется с вами связаться – я вас найду.

– Не сомневаюсь… – пробормотал я. – Но почему этот… «Райский сад»… активировался? У всех людей на Земле сразу?

– Неизвестно. И зачем он вообще есть в нашем геноме и почему спал тысячи лет – тоже.

Андрей промокнул губы чистой салфеткой, скомкал и бросил на стол.

– Приятно было пообщаться с вами, Денис. Увидимся.

Он вышел первым, я ещё некоторое время сидел, крутя в руках кружку с тёплыми остатками пива.

Потом спрятал в карман салфетку с номером телефона. Ту, которой Андрей промокнул губы, трогать не стал. Хотя, конечно, хотелось. Частицы кожи и слюны, генетический анализ, выяснение личности Андрея, тайный визит в его логово… «Говори всё, что знаешь!»

Будь я героем боевика, так бы и сделал.

А в реальности за мной могли следить, найти человека по фрагменту ДНК – сложная задача даже для спецслужб, «логово» Андрея – обычная квартира, где жена готовит ему борщ, а дочь просит помочь с уроками. И вполне вероятно, что Андрей сказал мне всё, что знал, и всё это чистая правда.

И как мне с этой информацией жить? Что она мне вообще даёт?

Да ничего, пожалуй.

Хоть вирус, хоть ДНК. Результат один.

– Можно присесть к вам, Денис?

Я узнал голос. И поднимая взгляд, уже знал, кого увижу.

Мария Белинская, она же Александра Фадеева, она же Ольга Чехова. Волосы её уже были не рыжими, а иссиня-чёрными, вместо платья она была одета в джинсы и оранжевый свитер грубой вязки. На свитере были вышиты два медведя. Надо же. Бывают свитера с оленями, а бывают и с медведями.

А ещё к свитеру была приколота чёрная ленточка.

– Ну надо же, – сказал я, глядя на ленточку. – Вы скорбите вместе со всеми.

Белинская села на освободившееся после Андрея место. Сказала:

– Я скорблю о Дмитрии Большакове. Все курсанты подписывали разрешение на возвышение, все они станут кваzи. Они не умерли и не умрут. Кроме Дмитрия, которого вы убили.

– Ах вот как, – сказал я. – Значит, убийца я? Надо было позволить восставшему наброситься на людей?

– Всё было под контролем. Я бы его остановила.

Самоуверенность – вещь хорошая. Я даже не стал объяснять ей, как быстры восставшие в фазе охоты.

– Что же не остановили меня?

Мария развела руками. Если она и играла, то делала это очень уверенно.

– Не ожидала от человека такой быстрой реакции. Недооценила.

– То есть вы про меня не знали, мы встретились случайно…

Она вдруг заколебалась.

– Я про вас многое знаю и, конечно же, сразу узнала. А встретились… случайно, наверное. Сама была удивлена, когда вас увидела.

– И вы не собирались убивать меня?

– Хотела бы – убила, – с той же самоуверенностью сказала она. – Была масса возможностей.

Я кивнул, соглашаясь.

– Вам я не враг, – сказала Мария. – На самом деле, вы очень помешали своим вмешательством, но это нелепая случайность. Может быть, вам трудно поверить, но я никому не враг. И об окончательно погибшем курсанте я скорблю. Просто вы цепляетесь за старые представления о том, что такое жизнь и смерть.

– Так вы работаете на кваzи?

– Я… – Опять лёгкая пауза, будто она искренне пыталась найти ответ, который будет правдой, но не даст мне слишком много информации. – Нет. Вы не поймёте. Пока – не поймёте.

– Хорошо, – легко согласился я. – Не пойму сейчас, пойму позже. В любом случае, спасибо за явку с повинной, это обязательно будет отражено в протоколе.

Бармен сыграл «Прощание славянки» и «Что тебе снится, крейсер “Аврора”», посетители за стойкой чокнулись полными кружками.

– Мне не в чем виниться, – упрямо ответила Мария. – Я нашла вас с абсолютно другой целью.

– О как, – сказал я. – И с какой же?

Мария очень смешно наморщила лоб, глядя на меня, будто на несмышлёное дитя.

– Вы на хорошем счету в своей конторе. Вы видели, что произошло в поезде. Драный Лис наверняка поделился с вами последними новостями. Я прошу вас довести до начальства всю серьёзность ситуации. Дальнейшее сосуществование людей и кваzи становится опасным.

– Ну надо же, – воскликнул я. – Никогда такого не было, и вот опять!

– Отнеситесь к этому серьёзнее, Денис. Возможно, мне не следовало с вами встречаться, но я за вас искренне волнуюсь. Берите сына и уезжайте…

– Кто вы такая, Мария? Откуда вы меня знаете?

Что-то у неё в глазах мелькнуло. Что-то болезненное и беспомощное. Лишь на секунду.

– Денис, я искренне надеюсь, что нынешний кризис разрешится максимально мирно и безболезненно. Но эксцессы… они возможны. У меня есть личные причины беспокоиться о вас, которые я не хотела бы раскрывать. Уезжайте. Доложите о случившемся. Если ситуация не будет разрешена в ближайшее время, то всё усугубится. И у горячих голов, в первую очередь человеческих, возникнет искушение разрубить гордиев узел. К вам прислушиваются, так что бейте во все колокола! И не только по служебной линии. Человек, который к вам подсаживался, представляет тех, кто обладает серьёзной властью. Расскажите о происходящем и им тоже.

– Вы о «Круге»?

– Так они иногда себя называют, – кивнула Мария. – Им тоже. Они не представляют государства и организации, они представляют деньги, знания и власть. И потому могут куда больше, чем правительства или спецслужбы.

– Масоны, – усмехнулся я.

– Да как угодно называйте. Но войны и катаклизмы им не нужны, так что мы союзники.

Я кивнул.

– Хорошо. А теперь вставайте, Мария, и мы пойдём.

– Куда? – удивилась она.

– К Бедренцу. Там всё и расскажете.

– Я Драному Лису не доверяю, – она покачала головой. – И ничего более говорить не собираюсь.

– Вы не поняли, Мария. Это не предложение. Это информация – мы пойдём к Михаилу Бедренцу.

Она покачала головой:

– Обидно, Денис. Возможно, нам придётся поговорить позже. Когда вы поймёте, что мне нельзя диктовать условий.

К этому моменту я уже оглядел паб и пришёл к выводу, что охраны у Марии нет. Хороший профессионал всегда способен замаскироваться, но в пабах и ресторанах любой служивый торчит, как бельмо на глазу. Здесь, помимо нас и двух барменов, было-то всего шесть кваzи и две живые девушки. Ах да, ещё мелькала молоденькая девочка-официантка, таская с кухни закуски, по большей части жирные и жареные.

Ни в ком из присутствующих я не видел ничего подозрительного.

– Мария, я верю, что вы не просто красивая, но ещё и смелая, и сильная женщина, – я улыбнулся. – Но я вас могу скрутить и притащить к Михаилу, поверьте.

Она кивнула.

– Да, могли бы.

Мария встала, с явным сожалением посмотрела на меня. И громко воскликнула:

– Помогите! Он пристаёт ко мне!

Все присутствующие, как и полагается, уставились на нас.

Я медленно поднялся. Достал удостоверение, помахал в воздухе.

– Спокойно! Госбезопасность! Действую по согласованию с личным помощником Представителя! Эта женщина подозревается в совершении особо опасных преступлений, и я осуществляю задержание!

Бармен, наливавший мне пиво, даже присвистнул. На его лице был, скорее, восторг. Не каждый день увидишь такую сцену, верно?

А вот кваzи-посетители смотрели на меня мрачно.

– Остановите его!

Да что ж такое? Ей верят, мне не верят?

– Вы можете вызвать полицию! – предложил я, поглядывая на Марию. Та стояла и улыбалась, не делая попытки бежать. – Чёрт побери, вызовите полицию, я прошу! Или что тут у вас вместо неё? Это особо опасная…

Мимо моей головы просвистела тяжёлая пивная кружка, запущенная одним из кваzи. Врезалась в оконное стекло и улетела прямо в Фонтанку. Стекло – вдребезги, кружка цела. Моя голова, к счастью, тоже.

Кваzи двинулись ко мне. Очень по-деловому. И старые, добродушного вида кваzи, умершие своей смертью, и восставшие в виде бодрых дедушек. И молодой лысый кваzи (он и запустил кружкой), видимо, погибший при Катастрофе или иной насильственной смертью. И двое очень интеллигентных кваzи, что до этого пили пиво, держась за руки и нежно поглядывая друг на друга (да, вот такой он, Санкт-Петербург, европейский и толерантный город).

Я не размышлял – не было времени. Я выхватил мачете.

Кваzи-геи немедленно кинулись ко мне бегом. На ходу один схватил с барной стойки кружку, другой подхватил тяжёлый вертящийся стул.

Да какие ж это геи? Геи должны быть жеманными, культурными и с боязливым визгом убегать от всяких разборок! А это какие-то суровые боевые извращенцы!

Мария сокрушённо покачала головой, отступая к двери.

Мне уже не было до неё дела. Я прыгал из стороны в сторону, уворачиваясь от кулаков, кружек и стула и отгоняя кваzи взмахами мачете. Бармены, слава всевышнему, в драке участия не приняли. Один звонил (надеюсь, в полицию), другой увлечённо снимал происходящее на мобильник.

В какой-то момент меня сбили на пол, я даже не понял, кто именно. Гей с кружкой занёс её над моей головой – я извернулся и прямо с пола, лёжа, ухитрился рубануть его по руке мачете. Руку до конца не отсёк, поза всё-таки была неудобная, но надрубил до кости. Кружка выпала – увы, прямо на меня.

Спасло лишь то, что удар получился скользящий, тяжёлая стеклянная кружка задела меня по касательной. Но на мгновение в глазах всё поплыло – и я понял, что сейчас меня забьют. Возможно, что и насмерть.

А может и съедят потом. Кто их знает, этих новых кваzи?

Но когда я пришёл в себя – неживые стояли неподвижно. Кваzи с надрубленной рукой баюкал на груди повреждённую конечность, из раны текла густая чёрная кровь. Точнее – пыталась вытечь и с хлюпаньем втягивалась обратно, будто сопля из носа у маленького ребёнка.

– Вам помочь? – вежливо спросил спутник пострадавшего. Протянул мне руку, другой продолжая держать стул.

Я принял предложенную помощь и поднялся, втайне ожидая, что вот сейчас, на вставании, кваzи махнёт стулом и уложит меня обратно.

Но нет, он помог мне встать и поставил рядом стул.

Спросил участливо:

– Вам нужна медицинская помощь? При жизни я был врачом. Стоматологом, правда, но базовые навыки имею.

– Зубы целы, – сказал я, пошатав их пальцем. – Как ни странно… Зачем вы на меня накинулись?

– Извините, – сказал раненый. – Сам не пойму, что на меня нашло.

– Женщина позвала на помощь, – предположил другой кваzи, совсем молодой при жизни паренёк. Не слишком уверенно предположил.

Я обвёл кваzи взглядом.

Все они, насколько вообще кваzи способны к выражению эмоций, выглядели растерянными и смущёнными.

– У вас есть ко мне претензии? – спросил я кваzи с полуотсеченной рукой.

– Покажите удостоверение, – попросил тот.

Удостоверение нашлось на полу, и я предъявил его снова.

– Претензий нет, вы действовали в рамках закона, – сказал кваzи. – Вы будете подавать иск в мой адрес?

Я покачал головой и подошёл к бармену, снимавшему весь этот беспредел.

– Телефон.

– Я сотру запись, – быстро сказал он.

– А я тебе помогу, – пообещал я. Взял телефон, включил полное стирание контента и протянул бармену. – Приложи пальчик.

Бармен посмотрел на мачете на моём поясе и активировал на телефоне стирание. Пробормотал:

– Ничего страшного, я вчера копию делал.

– Вот и славно, – согласился я. – Извините за инцидент! У вас хорошее пиво и креативная атмосфера! Настоящая культурная столица!

На этой жизнеутверждающей ноте я и покинул бар «Пена дней».

Глава четвертая

Наш временный герой

Михаил пришёл в девять утра. Я как раз закончил жарить яичницу – для себя, и греть молоко для мюслей Найду.

– Открой, если это дядя Миша, – попросил я. Найд поплёлся с кухни в прихожую, загремел замком, я услышал вежливое: «Доброе утро» – которое после секундной заминки сменилось возмущённым воплем: «А это что такое?»

Я выглянул в коридор, держа в руках сковородку с скворчащей на ней яичницей.

Михаил стоял в дверях, протягивая Найду сиреневый школьный ранец. Найд застыл с поднятой рукой, напоминая то ли трезвенника, отказывающегося от выпивки, то ли святого, противостоящего соблазняющей его девице.

– Это твой ранец, – сказал Михаил. – Для школы. Там есть необходимый комплект учебников, тетрадей и пенал с письменными принадлежностями. В школе я обо всём договорился.

Помолчав немного, он добавил:

– Ещё я положил туда яблоко сорта «Кандиль», ты их всегда любил.

– Я что, должен и тут ходить в школу? – воскликнул Найд.

– А почему нет? – удивился я. – Или ты собирался шататься по городу?

Найд замотал головой.

– Нет. С этим ранцем не пойду, он розовый, девчоночий!

– Он сиреневый, унисекс, – сказал Михаил. – И ты его носил год назад.

– Год назад я был маленький! – Найд умоляюще посмотрел на меня.

– Можешь положить учебники в полиэтиленовый пакет, – сказал я. – На кухне найдётся пара.

– Я всё равно уже не успею, – попытался спорить Найд. – Моя старая школа далеко, а в другую я не пойду. И там дождь льёт, я промокну.

– Тебя довезёт машина, она ждёт внизу, – сказал Михаил. – У тебя даже есть десять минут на завтрак.

– Ты приехал на машине? – с недоверием спросил Найд.

Михаил кивнул.

Видимо, это было серьёзно. Найд поник и поплёлся на кухню, к своим размокшим мюслям.

А через четверть часа мы с Михаилом сидели вдвоём. Я пил кофе, он – воду.

– У тебя была бурная ночь? – деликатно поинтересовался Михаил. Я потёр саднящий лоб. Кивнул.

– Расскажешь?

– Всё из-за алкоголя и женщины, как обычно… – Я вздохнул. – Пойдём прогуляемся?

– Тут чисто, – сказал Михаил. Достал из кармана и положил на стол приборчик, похожий на древний мобильник – у него даже была торчащая антенна. Щёлкнул кнопкой включения. На приборчике загорелся зелёный огонёк. – Можно говорить, – повторил он.

– Что ты знаешь про «Круг»? – спросил я.

– Неформальная структура профессиональных управленцев и денежных мешков разных стран. Это одно из их названий. Состоят как люди, так и кваzи, но в меньшей мере. Возможности у них немалые, но они стараются без нужды не пересекаться с госбезом и нашей службой. Даже порой содействуют. – Михаил кивнул. – Вышли на тебя?

– Да. Дружить зовут. Бонусы обещают.

– Чего хотят?

– Чтоб за тобой следил и им докладывал.

– Ну и соглашайся, – хладнокровно сказал Бедренец. – Только не спеши передавать информацию. Я тоже вынужден всё докладывать наверх, а там их люди есть. Нам важно иметь фору в пять-шесть часов.

– Тоже так подумал, потому согласился.

Бедренец кивнул.

– Тогда откуда ссадина? Или не сразу согласился?

– Это куда веселее, – признался я. – После этих бюрократических масонов ко мне подошла Маша Белинская.

И я коротко пересказал ему разговор.

Михаил нахмурился.

– Странно. Ты ей веришь?

– Она сказала, что не собиралась меня убивать. И при этом подтвердила, что знает, кто я такой. Даже некую личную заинтересованность обозначила. Но тогда выходит, что её целью были ребята-курсанты? Зачем? При этом я случайно оказался в соседнем вагоне? Михаил, не верю я в такие совпадения!

– Могла соврать? – по-деловому спросил Бедренец.

– Даже кваzи ухитряются, – глядя ему в глаза, сказал я. – А она человек.

Бедренец кивнул:

– Согласен. В убийстве курсантов я никакого смысла не вижу. Не исключал бы всё-таки версию, что покушались на тебя.

– Может, кто-то решил пополнить ряды кваzи хорошими военными? – спросил я небрежно.

Бедренец замотал головой.

– Нет. Я обдумывал эту версию, но… это же курсанты. Молодые ребята со всем максимализмом юности в голове. Даже если их возвысить ускоренно, они останутся идеалистами, из таких формировать армию против людей, да ещё таким путём – опасно.

Мне понравилось то, что Бедренец не стал с порога отрицать саму возможность такой принудительной «вербовки» или утверждать, что у кваzи нет собственной армии. Ну да, нет. Как и полиции, и спецслужб. Сплошь резервисты.

Но довод был убедительный. Курсанты – не тот контингент.

– Ты не понял, кого она представляет и чего хочет? – спросил Михаил.

Я развёл руками.

– Она лишь сказала, что не имеет отношения к «Кругу».

– Плохо то, что ты не смог объяснить посетителям происходящее и она ушла.

– Нет, Михаил, ты не понял, что на самом деле плохо.

– Объясни.

– Она им велела меня остановить. Они подчинились. Мария управляла кваzи – точно так же, как вы управляете восставшими.

Бедренец заёрзал на стуле.

– Денис, такого быть не может.

– Почему?

– Никогда такого не случалось.

– Раньше и мертвецы не вставали. В вас есть какая-то способность подчинять себе восставших. Ты знаешь, в чём она заключается? Телепатия?

– Да нет же… Не знаю. Есть версия, что это феромоны.

– Тахионы! Ну как можно феромонами передать осмысленный приказ? Есть у вас что-то, какой-то передатчик внутренний. У кого слабее, у кого сильнее. А если есть передатчик, то и приёмник должен быть.

– Одно из другого не следует… – упрямо сказал Михаил.

– Я тебе ещё раз говорю – кваzи ей подчинились. Не раздумывая. Не реагируя на мои слова и документы. Кинулись на меня – и, если бы Мария не ушла или не отдала приказа остановиться, разорвали бы на куски. Ты же видишь, что происходит? Встал древний мертвец, пролежавший десяток лет во льду. Восставшие не подчиняются приказам кваzи. Ну, вот и следующий этап – появились люди, которые могут приказывать вам. Наверняка это связанные события.

Михаил встал, прошёлся по кухне. Поглядел в окно. Налил себе ещё воды. Посмотрел на меня.

– Хорошо, допустим. Что ещё?

– Этот господин, из «Круга»… Он мне объяснил, почему начали восставать мёртвые. И я думаю, ты тоже это знаешь.

– Я знаком с теорией, что потенциальная возможность имелась в нашем ДНК изначально, – после секундной паузы признался Михаил.

– Ну, спасибо за доверие, спасибо, что объяснил это раньше и я не выглядел идиотом.

– Извини. Ты прав, я должен был тебе это рассказать. Раньше.

Бедренец склонил голову. Я некоторое время на него смотрел, потом кивнул:

– Хорошо, извинения приняты. Михаил, ты хочешь знать моё мнение о происходящем?

– Для того и позвал.

– Всё снова возвращается к одному. К тому дню, когда мёртвые стали восставать. Если мы поймём, из-за чего всё началось – сумеем понять, к чему всё движется. Мария говорит, что кризис может усугубиться, и в этом я ей верю.

– Мы с тобой уже ловили женщину в огромном городе.

– И поймали чудом. К тому же там была женщина-кваzи в городе людей. И у неё были связи, зацепки, история – мы знали, куда пойти и кого о ней расспросить. А сейчас нам надо найти живую женщину, которая считалась погибшей. Женщину в городе кваzи, которыми она может повелевать. Да она в любой дом войдёт и велит её прятать! И её будут прятать. Не забывай и про то, что кто-то пытался меня убить. Если это всё-таки не Мария, то кто?

– Хорошо, что предлагаешь?

– Марию пусть ловят ваши спецы. Сообщи всё, что я рассказал, своему начальству. Может из немилости выйдешь.

Михаил неохотно кивнул.

– Что Мария может управлять вами – тоже расскажи. Тебе вряд ли сразу поверят, но когда убедятся – твои акции резко возрастут.

Теперь Бедренец болезненно поморщился, но снова кивнул.

– А потом веди меня к тем, кто занимается историей Катастрофы. У вас наверняка есть такие специалисты.

– Это непросто, – сказал Михаил.

– Что поделать.

Бедренец выключил свою «глушилку», спрятал в карман. Достал телефон, вздохнул. Набрал какой-то номер. Голос его оставался ровным и спокойным.

– Это Михаил Бедренец, семьдесят три – красный – восемь. Соедините меня с Представителем.

Ого…

– Да. Не терпит. Да, я настаиваю. Хорошо, объясню суть вопроса. Мне с напарником нужен допуск…

Я подошёл к окну, посмотрел в серое небо. Лил довольно сильный дождь. Редкие прохожие, кстати, относились к этому вполне философски. Пооткрывали зонты, натянули капюшоны – и продолжали двигаться своей дорогой. Прокатила девчонка на моноколесе, одной рукой махающая в воздухе, другой прижимающая к уху телефон. Дождь серой пылью оседал на её пышных курчавых волосах и наверняка уже заливал за шиворот, но ей будто было всё равно.

– Обещают перезвонить через несколько часов, – мрачно сказал Бедренец, подходя ко мне. Телефон он сжимал в руке. – До Представителя не дозвонился, но они решат вопрос… Ты не думай, это ничего не значит. Представитель – очень занятой человек. А сейчас, в период кризиса…

– Понимаю, – сказал я.

– И вряд ли визит к учёным что-то тебе даст, – продолжил Михаил.

– Тоже верю. Но не могу я сидеть на месте. А болтаться по городу вслепую – глупость.

Михаил кивнул. Лицо у него было мрачное, происходящее жгло его ещё сильнее, чем меня. Тяжело, наверное, когда горячо любимый руководитель на тебя сердит и ты в опале. От этого есть только два лекарства – никогда не огорчать начальство или никогда его не любить.

Телефон у Михаила внезапно заиграл весёленькую мелодию, напоминающую о старых детских песнях. Голос певца, впрочем, был вполне взрослым, но удивительно мягким и лиричным:

Травы, травы, травы не успели От росы серебряной согнуться…[6]

Впрочем, реакция Михаила на эту милую ностальгическую песню оказалась неожиданной. Он вскинул руку с трубкой, рявкнул:

– У аппарата!

Несколько секунд слушал бормочущий голос. Потом отрывисто сказал:

– Придержи информацию, сколько можешь.

Спрятал телефон и посмотрел на меня.

– Поехали, Денис.

– Представитель? – уточнил я.

– Нет. Мой человек в полиции. Учёных пока оставим в покое, Денис. Ещё один из наших начал кусаться.

Я посмотрел в окно. Дождь продолжал идти, медленно и упорно, будто вознамерился вернуть эту местность в состояние болота.

Как они тут живут, ну депрессивный же город при всей своей красоте! Тут и здоровый живой человек кусаться начнёт!

– Зря я не взял калоши, – сказал я.

К счастью, служебная машина, на которой Найда отвезли в школу, уже вернулась, и нам не пришлось ждать такси или седлать велосипеды.

– Лёни Голикова, сто четырнадцать, первый корпус, – сказал Михаил водителю, подтянутому кваzи средних лет. – И можешь в дороге послушать музыку, Игорь.

Водитель кивнул – явно не был любителем пустых разговоров. Достал и надел наушники – крупные, не затычки в уши, а полноценные «мониторы».

– Хорошее имя для помощника, – заметил я. – С историей.

– Я не Дракула, – сухо ответил Михаил.

– А музыку ты велел поставить…

– Чтобы свободнее говорить.

– Ты учти, Михаил, наушники отсекают шумы куда сильнее, чем человеческий голос. Не замечал в самолётах, что стоит надеть ушки – и становится слышно сидящих вокруг?

Михаил покосился на водителя. Громко спросил:

– Игорь, ты меня слышишь? Как едем, по проспекту Стачек или по Западному Диаметру?

Водитель не реагировал.

– Он не слышит, – сказал Михаил. – Так, Денис. Предлагаю не сидеть на попе ровно в ожидании звонка сверху, а заняться горячим следом.

– Рассказывай.

– Елена Виленина, сорок два года… Ты что смеёшься?

– Реальные имя-фамилия? – спросил я. – Елена Виленина?

– Родители часто считают хорошей идеей дать ребёнку рифмующееся с фамилией имя, – сказал Михаил. – Это глупость, конечно, но их право.

– А фамилия, наверное, от ваших, от коммунистов. От Вождя пролетариата, – сказал я. – В-И-Ленин.

– От города Вильно, ныне Вильнюс. Ничего смешного. – Михаил несколько секунд строго смотрел на меня. Потом вздохнул и продолжил:

– …сорок два года, живая. Муж – Андрей Виленин. Тридцать пять биологических, сорок четыре календарных, кваzи. Обратилась в местный клуб любителей порядка с просьбой найти пропавшего мужа. При беседе дружинник обратил внимание на след укуса на её руке. Елена отказывается отвечать и подавать какие-либо жалобы. Но у добровольцев была ориентировка и указание обращать внимание на подобные случаи. Дружинник уверен, что укус – человеческий.

– Кваzи-человеческий.

– Это нам и предстоит выяснить, – кивнул Михаил.

Мы ехали минут двадцать. Михаил несколько раз доставал телефон, хмуро и едва ли ни с упрёком на него смотрел. Потом сказал:

– Ты бы хоть рассказал, как у вас дела.

– У нас?

– У тебя и Александра. Вы стали жить с сыном, это большая перемена в вашей привычной жизни. Ты привык к холостяцкому существованию с излишним употреблением алкоголя, редкими, но беспорядочными половыми связями, свободным времяпровождением. Александр сменил организованную и упорядоченную жизнь в уютном Санкт-Петербурге со строгим и педантичным наставником на вольное существование в шумной безалаберной Москве с плохо контролирующим его неопытным отцом. Это, наверняка, вызвало у вас обоих стресс?

– Да ты издеваешься, Драный Лис! – только и сказал я.

Михаил безмолвно смотрел на меня.

Я понял, что придётся отвечать.

– Мы настолько легко сменили наш образ жизни, – сказал я, – что это просто удивительно. Моё существование… э… излишнее и беспорядочное, крайне нуждалось в организованном влиянии Найда и той неизбежной ответственности, которую накладывает на взрослого человека воспитание ребёнка. Мы приняли взаимные обязательства и ограничили свои прежние потребности. Ведь в этом и состоит настоящая, живая семья, верно?

Михаил мигнул. И отвёл глаза.

– Я боялся, что вам будет трудно.

– Допустим, боялся ты за Найда.

– По большей части. Но я надеялся, что в эти дни с тобой будет и Настя.

– Тоже так думал, – признал я. – Но мы с Найдом и это перенесли мужественно и спокойно, с любовью и пониманием поддерживая друг друга в трудные минуты. Ни единой ссоры, ни одного конфликта.

Я постучал. Никакой реакции не последовало.

Тогда я осторожно приоткрыл дверь и заглянул в комнату.

Найд валялся на кровати, задрав ноги в кроссовках на стенку, руки подложив под голову и глядя в потолок. Шторы были задёрнуты, и в комнате сгустилась полутьма.

– Саша, пойдём ужинать, – сказал я.

– Что ты вламываешься? – выкрикнул Найд, не глядя на меня.

– Я стучал. Долго. Ты же не в наушниках, верно?

– Я задумался. Ты всё равно не должен был входить. Я подросток, я имею право на личное пространство и уединение!

– А я взрослый, – ответил я. – Я не раздумываю. Я имею обязанности по отношению к тебе. В том числе и кормить.

– Я не буду есть, я не хочу! – твёрдо сказал Найд. – А что на ужин?

– Котлеты.

– Мяса я есть не буду!

– Но ты же не кваzи.

– Ну и что? Я вегетарианец. Я имею право на свои убеждения!

– Михаил говорил, что ты ешь мясо. Это нужно для роста и развития.

– Раньше ел, теперь перестал. Это моё личностное развитие и рост.

– Хорошо, но есть всё равно надо.

– Котлеты я не стану!

– Я пожарил тебе постные котлеты, – сказал я. – Капустные. На них даже наклейка была: «Пригодно для веганов, кваzи и употребления во время поста». Они вкусные, кстати. А себе я пожарил нормальные. Но на другой сковороде.

– У тебя две сковороды?

– У меня даже три кастрюли. Сам не знаю, зачем. Поешь, Сашка.

Пока Найд молча, но очень красноречиво размышлял (покачивая в воздухе ногой и сверля взглядом дырку в потолке), я изучал выделенную Найду комнату. За вчерашний день она вошла совсем уж в безобразное состояние. Честно говоря, не припомню ни у себя в подростковом возрасте комнату в таком состоянии, ни у сверстников, даже самых безалаберных. На полу стояли несколько открытых и частично разобранных картонных коробок с вещами – Михаил прислал их из Питера четыре дня назад, Найд заявил, что сам разберёт вещи. На стульях валялись мятые рубашки, футболки, носки и трусы, причём, похоже, что чистая и грязная одежда уже перемешалась. На столе в стаканчике стояла зубная щётка – Найд почему-то отказывался переносить её в ванную. Может быть, это для него означало бы окончательно принятие того, что он живёт со мной в Москве, а не в Питере с Михаилом?

В общем, такой бардак я видел только в голливудских фильмах, где требовалось быстро и чётко обозначить подростковый возраст персонажа. В жизни такого почти не бывает, мало кто любит жить в хлеву.

– Хорошо, – наконец-то решил Найд. – Если капустные, то я поем.

– Только не забудь вымыть руки. – Я смело вступил на минное поле.

Но то ли Найд и впрямь проголодался, то ли Михаил привил ему привычку умываться – тут он спорить не стал. Поплёлся в ванную комнату.

Я пошёл на кухню и стал разогревать котлеты.

Найд вернулся, сел напротив. Придирчиво осмотрел капустную котлету. Понюхал. Откусил. Признал:

– Вкусно.

– Насыпать зелёного горошка?

– Из банки?

– Точно.

– Насыпь, – разрешил Найд.

На кухне было куда светлее, и, открывая банку, я заметил, что глаза у Найда покраснели, а лицо припухло.

– Я очень скучаю по Насте, – сказал я. Уж если заводить тяжёлый разговор, то первым.

– Ты даже не захотел её увидеть! – сразу же вскинулся Найд. Всё верно, болевую точку я угадал. – Она умерла, спасая мальчишку! А ты не хочешь её видеть, даже когда она стала кваzи!

Что мне было говорить?

Объяснять, как именно возвышаются восставшие?

Как теперь я могу её целовать?

Как мы можем смотреть друг другу в глаза?

– Саша, у меня очень сложные отношения с кваzи, – сказал я. – Уж извини. Я признателен Насте. Я очень переживаю о том, что с ней случилось. Но не могу с ней больше встречаться. То есть по работе – могу и буду. Маркин сказал, что возьмёт её к нам, в госбезопасность. А как с женщиной… нет. Ты поймёшь, когда вырастешь.

– Если я влюблюсь в кваzи и захочу жениться – не станешь со мной общаться? – спросил Найд с вызовом. – Убьёшь, как Тарас Бульба сына?

– Сразу ясно, что вы сейчас проходите в школе, – пробормотал я. – Нет, конечно. Ты же не родину предашь, а всего лишь свою человеческую природу. А этим люди занимаются с того момента, как стали людьми. Хочешь – женись на кваzи. Только не кури.

Найд ковырял вилкой распаренную капусту. Потом тихо сказал:

– Если ты их так ненавидишь… ты же не захочешь сам стать кваzи?

– Верно, – сказал я.

– Значит, ты умрёшь, – сказал Найд. – Я вырасту, стану кваzи, буду жить очень долго или вечно. А ты умрёшь. Как мама. Бросишь меня снова!

– Чёрт. – Я поморщился. Вот она, «причина засора». – Ниже пояса удар, Сашка… Я не хочу умирать, поверь! И вовсе не спешу. Но это такой естественный процесс, что поделать. Поколения сменяют друг друга, люди рождаются, живут…

Я посмотрел на Найда и увидел, что тот плачет. Крупные слёзы падали на несчастную веганскую котлету и горошек.

– Саш… Я хорошо посолил, честное слово.

Найд вскочил и на мгновение мне показалось, что он сейчас опять убежит в свою комнату. И ещё дверь стулом подопрёт. Но он подбежал ко мне, обнял, спрятал голову на груди.

– Сашка… – Я обнял его, посадил себе на колени. – Перестань. Мало ли – вдруг я передумаю? Или изобретут какой-нибудь другой способ бессмертия. Я ведь ещё молодой, верно?

– Ты бухаешь. Ты вчера с работы пришёл, от тебя пахло.

– Пивом.

– Неправда.

– Хорошо, я не буду. Молоко, кефир, газировка.

– Ладно, пиво можно… – разрешил Найд и потёрся об меня лицом, вытирая слёзы. – Обещай, что ты всё-таки попробуешь с Настей… дружить?

Я понимал, о чём он думает. Если я смогу принять то, что Настя стала кваzи, то смогу измениться и сам.

– Хорошо, – сказал я. – Когда она сумеет меня удивить, насмешить и растрогать – тут же сделаю ей предложение.

– Ты считаешь, что кваzи на такое неспособны?

– Если честно – да.

– Ладно, – согласился Найд. – Ты пообещал, запомни… Пап, слушай…

– Ну?

– Можно мне нормальную котлету? Она пахнет вкусно.

Я засмеялся, поставил Найда на пол. Переложил котлету на его тарелку. Сказал:

– Только при одном условии.

– Каком?

– После ужина мы наведём порядок в твоей комнате. Мне туда страшно заходить.

– Может, я этого и добиваюсь, – буркнул Найд.

Но улыбнулся.

Михаил смотрел на меня с недоверием.

– Ни единой ссоры, – повторил я.

– Я очень рад за вас, – сказал Михаил. – Я старался, чтобы всё было правильно и хорошо. Но живой ребёнок не должен расти в семье кваzи, тем более в неполной.

– Скучаешь?

Михаил помолчал, потом кивнул.

Машина остановилась у длинного пятиэтажного здания. Одна из «хрущёвок», переживших как вдохновителя своей постройки, так и советское государство, да и вообще государство в прежнем понимании. Странно, ведь много жилья освободилось, а кваzи не склонны жить в просторных хоромах. И всё равно в этом унылом здании продолжают жить люди.

Ностальгия?

Или один из признаков того краха «общества потребления», который сопутствовал Катастрофе?

Водитель снял наушники, вопросительно посмотрел на Михаила.

– Подожди здесь, Игорь, – попросил Бедренец, вылезая.

– Что слушали? – не удержался я.

– «Рамштайн».

– Старые концерты?

– Нет, новые, уже в кваzи-составе. Они поэнергичнее, пободрее, – охотно сообщил водитель.

Покачивая в задумчивости головой, я вылез вслед за Михаилом. Он уверенно двинулся к крайнему подъезду, бросив через плечо:

– Дружинник уже ушёл, но Елена, надеюсь, осталась дома. Задерживать её оснований нет, сам понимаешь.

Я понимал. Перед Катастрофой, из-за разгула терроризма и общемирового кризиса, понятие «прав человека» несколько ужалось, а полномочия полиции и спецслужб несколько расширились. Случившееся, как ни странно, всё отыграло в обратную сторону.

Мы поднялись на третий этаж, Михаил позвонил. Дверь открылась почти сразу, на пороге стояла женщина. Немолодая, но эффектная, ухоженная, с хорошо наложенной косметикой, с неброской, но качественной бижутерией. Одета она была нарядно, как на выход в свет, хоть и своеобразно, в стиле ретро: в цветастой юбке и блузке в горошек. То ли мы её застали в последний момент, то ли она по дому так расхаживает.

– Елена Виленина? – вежливо спросил Михаил. – Мы по поводу вашего мужа…

– Вы нашли Андрюшу? – воскликнула Елена. – Где он, что с ним? Он не ночевал дома, он один, где-то там, в городе…

Она даже заломила руки на груди, что было бы нелепо и театрально в любой другой ситуации. Но к её блузке с рукавом в «три четверти» и плиссированной юбке с принтом из ромашек а-ля «шестидесятые годы двадцатого века» жест подошёл великолепно.

Уважаю женщин, умеющих так подать себя!

– Можно войти? – спросил Михаил, снимая шляпу. Я подумал, что он прекрасно подходит к этой женщине и этой квартире. Они будто из одной эпохи, хотя Елена ему не то что в дочери, во внучки годилась.

– Конечно-конечно. Входите! Нет, не разувайтесь, у нас не принято! Просто вытрите обувь о коврик хорошенько… Вы из полиции?

– Ну вы же знаете, – укоризненно сказал я, – в Санкт-Петербурге, городе культуры и кваzи, полиции нет! Только неравнодушные граждане.

Михаил глянул на меня укоризненно, но говорить ничего не стал. Мы вошли.

Квартирка была маленькая, но очень чистенькая и тоже вся выдержанная в стиле шестидесятых. Наверное, даже не наших шестидесятых, а американских. Мебель из пластика и стекла, яркие постеры на стенах, разноцветье – красная обивка кресел соседствовала с белыми столиками и лимонно-жёлтыми коврами, перламутровые светильники на стенах. Оживший пин-ап. Жалко, королевство маловато, разгуляться негде…

– Красиво тут у вас, – почти искренне сказал я.

– Это всё Андрей. – Елена зарделась. – Он художник, очень талантливый. Работает гейм-дизайнером, но в душе – художник… Что с ним?

– Мы пока не знаем, – сообщил Бедренец. Вслед за хозяйкой мы прошли в гостиную, уселись в кресла. – Но надеемся, что с вашей помощью быстро его найдём.

– Спасибо, – искренне обрадовалась женщина. – Может быть, чая? Или домашнего лимонада?

При словах о лимонаде я едва не поперхнулся. Впрочем, уж если люди живут в образе, то следуют ему до конца.

– Лучше чай, – попросил я. – Горячий. По погоде, знаете ли…

– Я быстренько… – Елена и впрямь энергично двинулась в крошечную кухню. – Чёрный, зелёный? У меня есть замечательный пуэр, если вы любите!

– Обычный чёрный, – попросил я.

– А мне воды, – сказал Бедренец. – Или очень-очень жидкий чай.

Через открытую дверь я видел, как Елена суетится на кухне. Холодильник там был бирюзового цвета, а покрытие на полу – в зелёно-белую клетку.

Мне захотелось надеть тёмные очки с серыми линзами.

– Вы понимаете, мы с Андреем живём душа в душу, – выкрикнула Елена с кухни. – Он никогда не уходил, никогда не ночевал вне дома… после возвращения. Я волнуюсь!

– А давно с ним случилось возвышение? – спросил я.

– Восемь лет назад, – с готовностью ответила Елена. – Он так нелепо умер, это просто уму непостижимо, его убило сосулей! Так неожиданно, среди зимы, мороз стоял и вдруг – бац! У него шапка была хорошая, норковая, я ему на годовщину свадьбы подарила, он мне подарил такую милую шапочку-пирожок, норковую, а я ему мужскую, тёплую. Мы договорились с ним о таком сюрпризе. Так шапку даже не пробило, представляете, но ударило так сильно, что он упал и умер. А уже темно было, переулок не людный, его и не заметили даже, он сам восстал и пошёл к метро! Представляете? Я думаю, что он домой стремился! Мы так друг друга любим, что он, восстав – домой пошёл. Потом его в лагерь отправили, я каждую неделю ходила навещать, молилась, разговаривала с ним. Это и подействовало, он уже через год возвысился, и вот с тех пор мы вместе…

Мы с Бедренцом переглянулись.

Разумеется, к метро убитый «сосулей» Андрей пошёл не потому, что собирался вернуться домой. Нечем ему было соображать о столь сложных материях. Двинулся он к наибольшему скоплению людей с целью поужинать.

Да и молитвы любящей жены тут были ни при чём. Если бы восставшие возвышались молитвами близких… как хорошо и просто бы всё было.

Конечно, Андрей был великолепным семьянином, если это осталось доминантой в его сознании. Но это теперь. В состоянии восставшего он был хищником и не более того.

Елена вернулась с подносом, на котором присутствовали и чайные чашки, и два фарфоровых заварочных чайничка – один побольше, другой поменьше, и вазочки со сладостями, и блестящий медный чайник с кипятком. Никаких пластиковых термопотов и чайников. Только хардкор, только пин-ап.

– Я всё-таки и чёрный, и зелёный заварила, – сказала Елена извиняющимся тоном. – И конфетки хорошие. Наши, питерские.

Яркие широкие браслеты на её запястьях позвякивали, когда она поставила перед нами поднос.

– Скажите, – наливая себе чёрного чая, спросил я, – когда вы видели мужа последний раз?

– Вчера вечером. – Елена опустила глаза. – Я рассказывала вашему коллеге. Мы посмотрели телевизор, мы всегда вечером смотрим сериал…

– Какой? – небрежно поинтересовался Бедренец.

– «Путеводный свет». – Женщина неожиданно смутилась.

– Не знаю такой, – удивлённо сказал Михаил.

– Это самый длинный сериал в мире, – пояснил я. – Шёл полвека, наверное. Если все серии подряд смотреть, то надо полгода у экрана провести. Неужели его снова стали снимать?

– Нет-нет! – Елена смутилась ещё больше. – Мы по интернету смотрим. Старые серии. Так мило… чудесная старая эпоха. Люди верят в Бога, придерживаются норм морали, помогают близким…

– Очень трогательно, – поддержал я. – Сам люблю эти милые шестидесятые! И американские – рок-н-ролл, хиппи, кантри, рок, большие машины… Наши родные шестидесятые – первый сладкий глоток свободы, стиляги, авторская песня… – Меня вдруг осенило: – Маленькие, но уютные квартирки…

Елена закивала. Я верно понял, почему они продолжают жить в этом старом доме. И решил ковать железо, не отходя от кассы.

– Скажите, а откуда у вас укус?

Елена вздрогнула, левая рука её непроизвольно дёрнулась к правому плечу. Несильно, но я заметил. И ещё кое-что заметил…

– Какой укус?

– На правом плече, – сказал я.

Елена медленно закатала правый рукав. Обречённо спросила:

– Вы об этом?

След от зубов на плече выделялся очень отчётливо. Нормальный такой след. С едва-едва намеченным прокусом двумя зубами. Однозначно – человеческая челюсть, крупная, мужская.

– Это… – Елена замешкалась.

– Это не собака, – сказал я. – Если вы это хотели сказать. Это след укуса человека или кваzи. Мужской особи.

Елена болезненно вздрогнула.

– Расскажите нам, как это произошло, – попросил я. – Вы смотрели сериал, пили чай. Говорили о прекрасных старых временах, сожалели, что не довелось родиться в то время…

Елена вскочила.

– Уходите. Я не буду с вами говорить!

– Елена, такое поведение не разумно, – увещевающим тоном сказал Михаил. – У нас иногда случаются такие проблемы. Поверьте, я всё понимаю, я ведь и сам кваzи! Это кратковременный и быстропроходящий психоз. Скоро мы научимся его лечить. Главное – что ваш муж не причинил вам никакого серьёзного вреда…

– Убирайтесь!

– Госпожа Виленина. – Михаил всё ещё пытался до неё достучаться. – Поймите, никто не желает Андрею зла. Но я уверен, он и сам напуган и растерян от произошедшего. А если это повторится? Рядом будете не вы, а кто-то другой…

– Вон! Вон из моего дома! – закричала Елена. Прозвучало это почти как «вон из моего уютного мира».

Она порывисто схватила с журнального столика вазу из цветного муранского стекла и высоко подняла её в руке, в полной готовности обрушить на наши головы.

Мы встали. Вот чего нам ещё не хватало – так это потасовки с разъярённой женщиной.

– Вон! Вон! Вон! – кричала Елена, провожая нас до дверей.

Выскакивая из квартиры, я подумал, что это очень удачно, что у Вилениных не принято разуваться.

Через пару секунд после того, как за нами захлопнулась дверь, мы услышали звон разбитого стекла.

– Как думаешь, это было настоящее муранское стекло? – озабоченно спросил Михаил.

– Да ты что! Ваза стоила бы дороже всей квартиры! Но знаешь, о наши головы она разбилось бы с тем же эффектом, как сосуля о голову Андрея.

– Денис! – осуждающе сказал Михаил.

– Я ничего. Только рассуждаю.

Мы прислушались – за дверью было тихо.

– Думаю, помощь в уборке она не примет, – решил Михаил.

Я кивнул, соглашаясь, и предложил:

– Пошли, напарник. Там у неё было ещё две-три такие вазы.

Мы быстро пошли вниз по лестнице, что, бесспорно, было самым мудрым из совершённых нами поступков.

– Как-то не заладилось у нас, – сокрушался Михаил. – Ты, обычно, хорошо женщин на разговор выводишь. А тут? Ну что за «мужская особь»? Тебе не стыдно?

– Я хотел её разозлить.

– Зачем? – удивился Бедренец.

– Да так, есть одна идейка… – Я покосился на Михаила. – А ты следы заметил?

– Какие?

– Следы под браслетами. Не шрамы, скорее, как странгуляционные полосы или потёртости… в общем, он её вначале связал, потом укусил.

– Плохо, – пробормотал Бедренец. – Все предыдущие случаи помешательства были очень краткими. Кваzи проявлял агрессию, не спровоцированную, но и не рассудочную. Как восставший, будем говорить прямо! Это уже само по себе ужасно, но оправдывало нападавших – они действовали бессознательно. Если же кваzи проявил спланированную и долгую агрессию…

Мы вышли из подъезда.

Бедренец с несчастным видом посмотрел на меня. Спросил:

– Может, всё-таки, вернёмся? Убедим Елену сотрудничать?

Сверху хлопнуло окно – и на наши головы обрушилось ведро воды. Основной поток пришёлся на голову Бедренца, к счастью, прикрытую шляпой, меня всего лишь забрызгало.

Потом послышался торжествующий женский смех и окно захлопнулось.

– Не станет она сотрудничать, Миша, – сказал я. – Хоть сам её кусай.

Бедренец бережно снял шляпу, аккуратно вылил из тульи воду. Спросил:

– Что будем делать? Ситуация, пожалуй, уже не слишком горячая, но особый случай… и социальная опасность.

Я с сочувствием посмотрел на него.

– Ну так как? Московскому гостю оказать помощь питерским правоохранителям?

Бедренец был настолько расстроен, что не стал придираться к ёрническому тону, а просто кивнул.

– Подожди минутку, – сказал я. – Только лучше отойдём…

Мы отошли за угол (и я посмотрел вверх, чтобы убедиться – тут нет окна). Достав смартфон, я открыл карту и придирчиво изучил окрестности.

– Пошли, Мокрый Лис, – сказал я, пряча телефон в карман. – Если я прав, то нам недалеко, можем не дёргать Игоря. Пусть наслаждается новым, энергичным «Рамштайном».

Когда мы подошли к маленькой деревянной церкви на проспекте Народного Ополчения, Бедренец остановился и непонимающе посмотрел на меня:

– Это ещё что?

– Ближайшая церковь, – любезно пояснил я. – Храм Нечаянная Радость.

– Он же православный!

– Ну так и семья Вилениных – не протестанты, несмотря на их увлечение старым американским сериалом. Ты крестик у неё на груди видел? Наш, русский крестик.

– Видел. – Бедренец нахмурился. – Но даже если Андрей остался в традиционной вере… это бывает, да… он сейчас в невменяемом состоянии.

– С чего ты решил?

– Он укусил жену! Он её связывал! Если бы он пришёл в себя, то немедленно заявил бы о случившемся или вернулся домой!

– Так он из себя и не выходил, – заметил я. – Пошли, что стоять… возьмём след.

В церкви было хорошо, как и должно быть в таких местах. Полутьма, тишина, огоньки свечей, сладкий запах ладана. За прилавком крошечной церковной лавки стояла старушка – одна из тех типичных старушек, что к старости начинают энергично воцерковляться. Священника я не увидел, а молящихся было немного – девушка стояла у кануна, молилась за кого-то покойного, и мужчина молча, неподвижно застыл у иконы Спасителя.

Мужчина был кваzи.

Вот же повезло!

Бедренец сразу подтянулся, будто стойку сделал. Я придержал его за рукав, потом сделал страшные глаза, взглядом указывая на шляпу. Мало того, что Бедренец вошёл в храм не перекрестившись, так ещё и в головном уборе. Старушка за прилавком уже закипала, глядя на него.

Михаил быстро стянул шляпу и даже изобразил нечто вроде полупоклона в сторону алтаря. Креститься старый коммунист всё-таки не стал. Вот они, настоящие убеждения, и при жизни, и после! Не то что руководство компартии, в своё время дружно продавшее идеалы, заветы и лозунги, спешно уверовавшее в Господа и Капитал (в Капитал, конечно, куда более искренне).

Я же подошёл к старушке, протянул деньги, взял свечку. Тихо спросил, кивая на кваzи у иконы:

– Давно стоит?

Глаза у старушки оживились. Она подалась ко мне через прилавок и доверительно прошептала:

– С ночи! Прибежал, заполошный, встал у иконы. Храм пора закрывать, а он взмолился, оставьте меня, говорит, мне очень надо…

– И что?

– Батюшка сам с ним остался. Всю ночь в церкви провёл. Всё с ним поговорить пытался, а он молится, молится…

– Какой у вас замечательный батюшка, – искренне восхитился я. – Вы его берегите. А за гражданина кваzи не волнуйтесь, мы сейчас с ним поговорим и домой отведём.

Вначале я подошёл к кануну, поставил свечку. Постоял чуть-чуть, вспоминая своих. Помнится, гремели когда-то в православных кругах баталии на тему – можно ли ставить свечки за упокой восставших или возвысившихся. Я итог не помню.

Но я ставил.

Потом я подошёл к молящемуся мужчине. Выглядел тот неважно, помятым и усталым. Больше полсуток на ногах, тут и кваzи устанет.

– Андрей, позвольте вас отвлечь на минутку… – тихо сказал я.

Кваzи посмотрел на меня, собираясь с мыслями.

– Может быть выйдем из храма ненадолго? – спросил я. – Нам надо поговорить. Потом вернётесь, если захотите.

Андрей неловко кивнул и пошёл за мной. У дверей к нам присоединился Бедренец. Мы отошли немного от храма, присели на скамейку. Я сел посередине. Андрей изучающе посмотрел на меня, потом на Михаила. Потом на небо. Спросил:

– Такой сильный ливень был?

– Да, местами, – сказал я. – Как вы себя чувствуете?

– Плохо, – честно подтвердил Андрей. И тут же уточнил: – Не физически, духовно.

– Долго длилось помрачение сознания? – сочувственно спросил Бедренец.

Андрей нахмурился. Уточнил:

– Вы это мне? Какое помрачение?

– Михаил, позволь мне, – сказал я и взял Андрея за руку. – Мы были у вас дома, ваша супруга очень волнуется.

– Как вы меня нашли?

– Я подумал, что вы нуждаетесь в срочной духовной помощи, – сказал я. – И направитесь в ближайший храм. Я лишь не ожидал, что вы простоите тут всю ночь. Церкви ведь закрывают.

– У нас очень хороший священник, – негромко сказал Андрей. – Я не так часто захожу сюда… знаете, даже в Питере людей шокирует, когда кваzи… но он меня знает и понял, что мне это важно.

– Почему вы так расстроились? – спросил я прямо.

– Вы же в курсе, раз пришли. – Андрей поморщился. – Я её укусил. До крови.

– Заигрались немного? – Я кивнул. – Она затянула со стоп-словом?

– Откуда вы…

– В этом нет ничего плохого, если вы поступаете так по обоюдному согласию, – сказал я.

– Связывать, причинять боль – это плохо, – с мукой в голосе сказал Андрей. – Это дурацкая игра. Но ей… так нравится.

– И вы не можете отказать.

Он кивнул.

– Елена вас попросила её укусить?

– Да. Она часто так просит. Но в этот раз хотела всё сильнее и сильнее… – Лицо Андрея передёрнулось от отвращения. – Я не рассчитал. Я почувствовал… кровь.

У него по лицу прошла какая-то чудовищная гримаса. Губы затряслись, он вдруг вскинул ладонь и провёл ею по рту, будто стирая следы.

И тут меня поразил Бедренец.

Он вдруг встал, мягко, но сильно отодвинул меня, сел рядом с Андреем. Заглянул тому в глаза. Обнял – и прижал к себе, будто ребёнка. Что-то зашептал на ухо. Встряхнул за плечи, снова заглянул в глаза.

Я встал, отошёл от скамейки. Похоже, с ролью психотерапевта в данном случае Бедренец прекрасно справится. Я стоял, смотрел на несущиеся по проспекту машины и думал о том, что для таких вот случаев хорошо бы уметь курить. Достать из кармана пачку сигарет, с суровым лицом пускать дым, думать о бренности всего сущего и многогранности человеческой натуры…

– Добрый день.

Священник подошёл со стороны церкви. Молодой мужчина, маленькая бородка, интеллигентские очки в тонкой оправе. Глаза красные – видно, что ночь не спал.

– Здравствуйте, батюшка, – сказал я.

– С ним всё в порядке? – спросил священник, кивнув на скамейку, где сидели, обнявшись, два кваzи.

– Да. Всё будет хорошо.

Священник помялся:

– Скажите, а пожилой человек…

– Пожилой кваzи, – поправил я. – Он лучше понимает некоторые психологические проблемы. Точнее, некоторые совсем не понимает, а некоторые хорошо понимает… Но вы не волнуйтесь. Он не гомосексуалист, он всего лишь покойник.

Как ни старался священник скрыть облегчение, но оно проступило на лице.

– Спасибо, – сказал он. – Я пытался говорить с Андреем, но он так глубоко ушёл в свои переживания.

– Вам спасибо большое, что оставили его на ночь, – сказал я. – И церковь у вас хорошая, пусть и маленькая, и вы настоящий.

– А вы… – Священник опять замялся.

– Нет, скорее неверующий, – сказал я. – Извините.

– Ничего, бывает, – кивнул священник.

Мы некоторое время постояли рядом, глядя в сторону от скамейки.

– Всего лишь небольшой конфликт с женой, – пояснил я. – Но так случилось, что…

– Не надо, – быстро сказал священник. – Если он захочет, то сам расскажет. У людей должно быть право самим решать, что говорить людям, а что – только Богу.

– Даже у мёртвых людей? – спросил я.

– Живой, мёртвый… Понимаете, для Церкви это не столь принципиально, – сказал священник и неожиданно улыбнулся.

Мы проводили Андрея до дома, но совсем уж близко к подъезду подходить не стали. Мало ли, вдруг любительница милых старых сериалов и супружеских игр со связыванием и укусами по-прежнему караулит у окна?

– А было так похоже, – глядя на уходящего кваzи, сказал Бедренец. – Как ты догадался?

– Следы на руках были характерные, – пояснил я. – И обстановка… уж больно кукольная. Я как вижу такой чудесный домик, сразу ожидаю найти в шкафу скелет. Ну или хотя бы кожаный лифчик, плеть и страпон…

– Что такое страпон? – удивился Михаил.

– Поверь, тебе лучше не знать. Ты человек старой закалки.

Мы двинулись к машине. Бедренец молчал, размышляя о чём-то своём. Потом сказал:

– Кажется, ты первый раз назвал меня человеком.

Глава пятая

Гвардия молодых

Обедать Михаил предложил в пельменной. Видимо, заведение пользовалось популярностью – нам пришлось постоять в небольшой очереди, ожидая, пока освободится столик. Водитель с нами не пошёл, сказал, что живёт недалеко, и отъехал обедать домой. Мы же поскучали четверть часа и вошли внутрь.

В меню оказались не только пельмени самых разных сортов, но и «дружественные блюда» – восточные манты, грузинские хинкали, малороссийские вареники, итальянские равиоли, китайские дим-сам, японские гедза и даже редкий немецкий гость – маульташен.

Разумеется, все блюда имелись и в веганском варианте, допустимом для кваzи. Одних лишь пельменей нашлось четыре вида – с картошкой, грибами, чечевицей и зелёной фасолью.

– Слушай, а все кваzи едят грибы? – заинтересовался я.

– Почему бы нет?

– Ну, мало ли… я как-то читал, что грибы – они посередине между растениями и животными.

– Тоже слышал, – согласился Михаил. – Но я грибы ем. И другие едят.

В доказательство он заказал себе пельмени с грибами и равиоли со шпинатом.

Я его вегетарианство не поддержал. Взял нормальные сибирские пельмени (из трёх сортов мяса) и, поддавшись любопытству, японские гедза с креветками. К тому же в меню было отмечено, что вся прибыль от покупки гедза жертвуется в фонд восстановления Японии.

Наши восточные соседи перенесли Катастрофу очень тяжело. Если китайцы мрачно и безжалостно пресекли и панику, и восставших, то японцы впали в какой-то ступор. Уж казалось бы – всеми своими фильмами и мультиками должны быть подготовлены к любой чертовщине, от Годзиллы до оживших покойников. Но нет, странная смесь из жёсткости и сентиментальности, составляющая суть рядового японца, при виде восстающих близких дала фатальный сбой.

Говорят, что у них погибло почти три четверти населения. И вот уже пару лет как Японию помогают восстанавливать всем миром. В том числе и такими вот акциями: «Часть прибыли от продажи суси отчисляется на восстановление океанариума в Осаке, пострадавшего во время Катастрофы».

К пельменям я хотел было взять кружку пива, но, поколебавшись, заказал пятьдесят грамм водки. Мне принесли холодную запотевшую рюмку. Михаил покосился на неё, но ничего не сказал.

– А ты пробовал выпить алкоголь? – спросил я. – После возвышения?

– Да, – к моему удивлению, ответил Михаил. – Почти все пробовали. Даже некоторые абстиненты, не употреблявшие алкоголь в прошлой жизни.

– Он вас не пьянит, верно?

– Никак не действует, – подтвердил Бедренец. – Вино пьёшь, как кислый сок. Портвейн – как сладкий сок. Водку – как мерзкую горькую микстуру. Того омерзения, что возникает после животной пищи, нет, просто неприятно и глупо. И с большим удивлением понимаешь, что когда-то принимал эту мерзость внутрь.

– Вот умеешь ты сказать тост, товарищ Бедренец, – упрекнул я.

Залпом выпил рюмку.

М-да.

И впрямь ведь – горькая и противная штука.

Торжествующе улыбнувшись Михаилу, я закусил пельменем, некошерно облитым сметаной.

– С мясом и кровью совсем другое, – сказал Бедренец негромко. – Тут непереносимость на всех уровнях, и физиологическом, и психологическом. Если съесть, на самом деле разжевать и проглотить, кусок мяса или выпить стакан молока – то будет мутить, наступит лёгкое отравление. Реакция сродни аллергической, не смертельная, но крайне неприятная. Психологическое отторжение ещё сильнее. Я однажды съел яблоко с червяком. Понял это по рези в животе. Боль прошла быстро, но стоило подумать о случившемся, как я испытывал дурноту ещё много месяцев. Мы даже стараемся не пить соки из пакетов, там, знаешь ли, не очень-то сортируют фрукты. Залетевшая в рот мошка-дрозофила на пару дней выбивает из колеи.

Я непроизвольно посмотрел на соседний столик, где мамаша с ребёнком радостно запивали пельмени яблочным соком. Да, лучше не задумываться, проверяют ли на заводах каждое яблочко на наличие червячка.

– Меня поэтому так шокируют случаи психоза у кваzи, – продолжил Михаил. – Старик, совершивший самоубийство, поступил совершенно правильно с точки зрения нормального кваzи. Но я боюсь, что это было связано не с самим фактом агрессии или попадания мяса в организм, а с тем, что это была плоть его правнука и малыш погиб. Ты ведь разговаривал с Аркадием. Милейший парень, неглупый, увлечённый наукой, – вдруг набросился на девчонку, вырвал у неё кусок мяса из руки, прожевал и проглотил.

– Он ведь опомнился почти сразу.

– Вспомни, что я тебе говорил. Меня мутило ещё несколько месяцев при воспоминании о проглоченном червяке. Аркадий совершенно спокойно рассказывает про недавний инцидент. Да, его вытошнило в туалете… Он даже притащил кусок прожёванного мяса и спросил, нельзя ли его пришить девочке обратно… Был слегка не в себе. Потом чистил зубы и полоскал рот. И пару дней его мутило, весь прыщами пошёл… Но никакого долгосрочного шока, никакого инфернального ужаса. Спокойное логичное обсуждение случившегося. Вот это меня тревожит. Психологический запрет будто начисто сорван и выброшен. Осталась физиологическая реакция и разумное неприятие. Это что же должно было случиться с сознанием, чтобы так всё изменилось? И что ещё может произойти? И почему?

Пельмени давно остыли. Я доедал их почти без аппетита. Что-то мне стало неприятно мясо, почти как нормальному кваzи.

А вот жареные гедза с креветками пошли лучше.

– Странные вы, кваzи, если честно, – сказал я. – Не знаешь, чего от вас и ждать.

Бедренец усмехнулся.

– Не знаешь… А чего от людей ждать – ты знаешь? Может, я и человек старой закалки, и вообще человек в прошлом. И жизнь свою, человеческую, жил в провинции, да ещё и советской. Но насмотрелся много чего. Милейший человек, заслуженный педагог, глава большой семьи, медали от власти получавший за воспитание юного поколения, насилует малолетнюю ученицу, душит её, труп зарывает в сарае, а потом со всеми вместе по лесам ходит, пропавшую ищет, родителей успокаивает… Думаешь, псих? Нет, в своём уме. Три молодых парня, один из армии приехал на побывку, двое старшеклассники, повздорили с бывшим приятелем, избили зверски и повесили на дереве. Не пьяные, заметь! Да и ссора была – тьфу! Родители волосы на себе рвали, в Москву письма писали – не могли наши деточки так поступить, наговаривает милиция… Жена два года потихонечку мужа травила… знаешь, чем? Толчёным стеклом. По какой причине? Пьянство, измена, бил? Нет, просто надоел! Мужик из больниц не вылезал, то язва, то прободение… Случайно врачи поняли в чём дело, лаборантка глазастая в дерьме стекло заметила. Я её потом спрашивал – почему не развелась попросту, по-человечески? Знаешь, что ответила?

– Деньги не хотела делить? – мрачно спросил я. – Или боялась, что детей отберёт?

– Детей в советское время всегда матери отдавали. А делить… какие там деньги-то… «Нехорошо разводиться, – сказала. – У нас в роду никто никогда не разводился, меня бы родители за такое всю жизнь пилили!» Люди. Живые. Советской властью воспитанные…

Я вдруг понял, что обедающие рядом поглядывают на нас. Без восторга поглядывают. Кое-кто и вилки с ложками отложил, потеряв аппетит. Бедренец предавался воспоминаниям слишком уж громко.

– Михаил, давай-ка не будем мешать людям кушать, – потянув его за рукав, сказал я.

У Бедренца зазвонил телефон. Мелодия снова была старая, но незнакомая.

– Это из канцелярии Представителя, – закидывая в рот последний пельмень, быстро сказал Михаил.

Мы вышли из пельменной на набережную Фонтанки. Наш водитель уже вернулся, машина стояла чуть в стороне. Михаил принял звонок, некоторое время слушал, прижимая трубку к уху, потом сказал:

– Спасибо. Да, мы выезжаем.

Он махнул рукой и машина мягко подъехала к нам.

– Всё в порядке? – уточнил я.

– Да, решили вопрос. Состоится у нас визит к учёным мужам. – Он помолчал, потом спросил: – А догадываешься, чем история с отравительницей закончилась?

Я покачал головой.

– Ей условный срок дали, потому что раскаялась, двое детей и характеристики сплошь положительные. И муж на суде выступал, просил не наказывать строго. Они не развелись даже. Продолжили вместе жить и детей воспитывать! Это всё люди. Живые, одной жизнью живущие. А ты говоришь – мы, кваzи, странные!

Напарником и учителем в первые дни работы в полиции у меня был невысокий, сухощавый паренёк по имени Рома. Именно паренёк, ему от силы было лет двадцать. Как я понял, Катастрофа застала его в Москве, хотя сам он был из какого-то дальнего городка в Нечерноземье, куда возвращаться не собирался. Чем он занимался в Москве, где учился, служил ли в армии, я не знал, а он, хоть и любил поболтать, на эти темы не особо распространялся. Я лишь знал, что в разгар общей паники Роман проявил редкостное хладнокровие и умение обращаться с топором, после чего и получил предложение служить в полиции.

Немного наводило на мысль о его прошлом то, что, рассказав в двух словах историю своего поступления на службу, Рома покачал головой и изрёк:

– Ты прикинь? Меня – в менты!

Впрочем, какой бы криминальной ни была юность Романа (сам он, кстати, предпочитал прозвище Ромса, а меня упорно звал Диня), в отделе очистки он работал на совесть. Восставших не боялся, адреса проверял досконально, на начальство смотрел вроде как с иронией, но никогда не хамил и не нарывался. Так, поглядывал с хитрецой человека, который оказался на противоположной стороне баррикад, но ему это неожиданно понравилось куда больше, чем прежняя жизнь.

Полиция только-только начала вырабатывать новые правила работы. Ещё не появилось должности «дознавателя смертных дел», пока была «очистка» – по шесть человек в каждом отделении полиции. Мы работали парами, сутки через двое, что меня вполне устраивало. Проверяли подозрительные или заброшенные квартиры (порой в запертой много месяцев квартире обнаруживалось несколько восставших, тупо бродящих из комнаты в комнату или впавших в ступор и ожидающих добычу у дверей). Впрочем, чаще нас вызывали соседи, услышавшие подозрительные звуки или обратившие внимание, что из квартиры давно никто не выходит. Иногда звонили прохожие, заметившие в окнах подозрительных существ. Не всегда, кстати, это оказывались восставшие. Рожи у людей бывают такие страхолюдные, что и при жизни они выглядят покойниками.

Ромса, устроив мне краткую проверку на умение работать мачете, остался доволен. Оружие тоже одобрил. В полиции как раз начали выдавать служебные мачете, но желающим под расписку оставляли их собственное, более привычное оружие. Помнится, был один чудак с прадедовской кавалерийской шашкой… Впрочем, я об этом уже рассказывал.

Первую неделю мы притирались друг к другу, Роман раздражал меня смесью своей искренней простоты и напускной хитрости, чудовищной необразованностью и совершеннейшим равнодушием к чужим проблемам.

«Кому сейчас легко?» – обычно произносил он, услышав о чьей-то житейской трагедии. И пожимал плечами так, что становилось ясно – он главный страдалец в этом суровом мире.

При этом Роман успел уже обзавестись квартирой в Москве (и мне казалось, что не самыми честными путями), копил деньги на спортивный мотоцикл и любил порассуждать о том, как женится на красивой высокой девушке с большими сиськами. Рост и размер бюста явно были его фетишами – при виде высокой и грудастой женщины он начинал вести себя совершенно неадекватно, скалился в улыбке, рассыпал убогие комплименты и предлагал номер своего «телефончика». Он, кстати, обожал такие уменьшительные словечки: «Хотите мой телефончик?», «Пивасика надо попить», «Диня, глянь, какие у тёлки сисечки!».

В тот день нас вызвали на очередной адрес. Люди, вернувшиеся из поездки к родственникам в Саратов, сообщили, что из соседской квартиры периодически раздаётся стук. Разумеется, они даже не попытались проверить, что там случилось, а позвонили в полицию.

– Думаю я, Диня, что там ремонт затеяли, – рассуждал Роман, пока мы шли к старенькой девятиэтажке. Она была недалеко от отделения, смысла не было требовать служебную машину. – Молоточком тюк-тюк-тюк! А стены в панельках знаешь какие твёрдые? Или шкафчик решили собрать.

– Вот и проверим, – сказал я.

– Нам за это денежки платят, – согласился Роман.

У меня было серьёзное подозрение, что помимо зарплаты Роман не брезгует и мародёрством. Прихватывает из квартир, где никого живого не осталось, деньги и ценности. Но за руку я его ни разу не ловил, да и не был уверен, что стану это делать. Кому сейчас легко? Каждый выживает как может.

Подозрительная квартира была на шестом этаже. Лифт работал, мы поднялись, позвонили вначале бдительным соседям. Никто не открыл. Что ж, они не обязаны нас дожидаться, проинформировали органы – и ушли по своим делам.

– Вот она, нехорошая квартирка, – встав возле двери с номером «50», произнёс Роман.

Заподозрить его в знакомстве с великим романом Булгакова я не мог, поэтому невольно улыбнулся.

– Нечего улыбаться, Диня, – строго сказал Роман. – Тут, можно сказать, место трагедии! Слышишь?

Я прислушался.

Да, за дверью стукнуло. Негромко, но гулко. Будто по трубе колотят чем-то тяжёлым. Пауза. Долгая. Потом ещё один удар.

– Не нравится мне это, – решил Роман. – Эх, топорик бы мой, отобрали топорик…

Он достал выданное в полиции мачете, взял поудобнее. Велел:

– Выбивай дверь, Диня!

Дверь, пожалуй, и впрямь можно было выбить. Обычная старая деревянная дверь. Не надо звать слесаря или спецбригаду.

Я немного подёргал ручку – дверь слегка заходила взад-вперёд. Замок ерундовый.

Главное, влетев вместе с дверью в квартиру, не оказаться в гостеприимных объятиях восставшего.

Решив начать с малого, я отступил на пару шагов и рванулся к двери, ударив её плечом.

Как ни странно, двери этого хватило. Она была закрыта лишь на защёлку, которую вырвало из косяка. Роман крепко схватил меня за плечо, не позволив ввалиться внутрь, я отступил, давая ему возможность ударить.

Но бить было некого. Прихожая – пусто, дверь на кухню – открыта, пусто. Дверь в комнату – заперта.

За дверью тихо и знакомо скреблось.

– Хлопушки-воробышки, – сказал Роман. – Башкой они, что ли, в дверь долбят?

– Не похоже, Роман. – Я старался не произносить его нелепое прозвище. – Эй! Люди! Есть кто живой?

Через секунду из-за закрытой двери послышался тонкий детский голос:

– Да! Да!

Слышно было едва-едва. Между нами, похоже, была не одна дверь.

– Что там у вас? – крикнул я.

– Там мама с папой! Не убивайте их! Не убивайте!

– Твою ж… – Роман выматерился. – Знаю я такую планировку, ручки за неё отрывать строителям… Там две комнаты и тубзик.

– Значит, мама с папой в комнате… бродят, – сказал я.

– А дитё заперлось в сортире.

– Не убивайте их! – ещё раз, едва слышно, крикнул ребёнок.

Мы с Романом переглянулись.

Правила требовали уничтожить агрессивных восставших. Особенно если в опасности кто-то живой. Конечно, если есть возможность восставших связать или иным образом иммобилизовать…

– Вот же проблема, Диня, – обречённо сказал Роман. – Давай, доставай сеть.

– Они активные, – напомнил я. – Может, подмогу вызовем?

– Их положат, никто возиться не станет. Сеть давай!

Почти четверть часа мы готовились, стоя у дверей, в которые скреблись и бились восставшие. Несколько раз из-за дверей снова звал ребёнок, слабее и слабее с каждой минутой. Звал и просил не убивать маму и папу.

Мы справились.

Нам удалось набросить сети на папу, выскочившего первым. Папа был молод, крепок и голоден. Сети бы его долго не удержали, но они дали нам тридцать секунд, за которые Роман огрел молодую, высокую и грудастую – в его вкусе – маму по голове дубинкой. Даже восставшие от хорошего удара на время теряются.

Мы сковали их наручниками, а потом ещё и связали. Мама ухитрилась укусить Романа – он тоже оказался в её вкусе, Роман лишь выругался.

Только убедившись, что восставшие не вырвутся, мы кинулись в ванную комнату.

– Открывайте, это полиция! – крикнул Роман.

Через несколько мгновений дверь открылась. Внутри пряталась девочка лет десяти и мальчик лет пяти. В маленькой ванной комнате было невыносимо душно и жарко от труб горячей воды и полотенцесушителя. Дети провели здесь почти три дня, были обессилены, от жары разделись догола, и Роман молча, с поразившей меня деликатностью, сорвал с крючка банное полотенце, набросил на девочку и лишь потом взял её на руки, бросив мне:

– Мальца бери…

Детям очень повезло, что восставшим не хватило ума дёргать дверь на себя, они лишь скреблись в неё и толкались. Восставшим родителям, на мой взгляд, повезло с детьми ещё больше.

Что заставило Романа рисковать жизнью, но связывать двух оголодавших восставших, я так и не узнал. Было что-то в его жизни, заставившее рисковать собой.

С Романом я после этого работал в паре ещё полгода.

Потом перешёл служить в другое отделение, в центр.

А Роман нашёл-таки себе высокую грудастую блондинку, женился на ней, купил мощный мотоцикл «Хонда» и гонял на нём по Москве, пугая честных граждан рёвом мотора, пока одной осенней ночью не разбился насмерть.

Так разбился, что даже не восстал.

Люди странные, да.

«Лаборатория по изучению проблем Катастрофы» находилась на Васильевском острове, на Галерном проезде. Начался дождь, Игорь молча сосредоточился на дороге.

Неразговорчив был и Михаил. Видимо, разговор в пельменной дался ему тяжело.

Так что ехали молча. Я смотрел в окно и пытался оценить, какие беды предрекала Мария. Почему советовала уехать? Восстанут старые покойники? Вряд ли, пляски скелетов всё-таки для мультиков. Восставшие перестанут слушаться кваzи? Ну… неприятно, но справимся. Михаил не зря за голову хватается, но гибелью человечества это не грозит, мы уже приспособились. Значит, что-то ещё надвигается?

– Надеюсь, по звонку из канцелярии Представителя тебя пропустят… – пробормотал Михаил, глядя перед собой. – Там довольно строго… чужим не доверяют…

Вода по машине текла мутными потоками, дождь усиливался. На улицах горели фонари, такая плотная наползла облачность. Прохожих, велосипедистов и скутеристов, впрочем, всё равно хватало.

Доверие. Вот самое главное, чего нам всем не хватает. Люди не доверяют кваzи, кваzи не доверяют людям. Доверие – производное от правды, а люди не честны друг с другом. Большинство даже не знает, что для возвышения восставшим надо растерзать живого человека и сожрать его мозг. А среди тех, кто знает эту мрачную тайну, почти никто не знает причины, по которой мёртвые восстают. У кваzи, вероятно, то же самое – множество маленьких и больших тайн. Интересно, помнят ли они момент возвышения, точнее – то, что сотворили перед ним, в своём голодном животном беспамятстве? Может быть, помнят как кошмарный сон, который пытаются выдавить из памяти, удалить в бессознательное, как сказал бы Фрейд? Или просто чувствуют, что лучше не вспоминать и не интересоваться, что они делали, будучи восставшими?

Жизнь после смерти, а то и бессмертие – очень заманчивая штука. Конечно, не все готовы платить за неё любую цену, но если можно вообще не интересоваться ценой, то сомневающихся не будет. Поэтому тайна и живёт – лучше не знать, лучше не думать.

А доверие – всего лишь производное от правды…

Люди врали друг другу веками и тысячелетиями. С тех пор, как научились говорить, а может быть и раньше.

Дети врали родителям «я далеко не уходил», а родители врали детям «у нас всё хорошо». И доверяли друг другу, успокоенные, потому что не правда им была нужна, а спокойствие. Жены врали мужьям – «я люблю только тебя», а мужья врали жёнам – «ты у меня единственная» – и, успокоенные, садились ужинать. Царьки врали народу, что заботятся о нём, народ врал царькам, что любит их, и все получали свою порцию фальшивого доверия. Производители врали потребителям, врачи врали больным, писатели врали читателям, полководцы врали солдатам. И все как бы доверяли – но доверия и в помине не было.

Никаких восставших и кваzи нам было не нужно для того, чтобы не говорить правды и не доверять.

Ну так к чему удивляться, что порождения нашей смерти вполне усвоили это умение? Мы так любим повторять, что «кваzи не лгут», хотя понимаем, что под этой правдой скрывается большая ложь. Ведь не сказать лжи – вовсе не значит сказать правду. Опытный разведчик, которого проверяют на детекторе лжи, ускользает из паутины датчиков. «Вы русский шпион? Конечно же нет! (Ведь я на четверть татарин.) Вы прибыли к нам из России? Конечно же нет! (Ведь у меня была пересадка в Германии.) Вы не любите Соединённые Штаты Америки? Конечно же люблю! (Тут замечательная природа.)».

Так и кваzи ускользают от правды, не говоря лжи.

«Ты знаешь, почему мёртвые стали восставать? Нет! (Никто не знает точно, это только теория.) Ты расскажешь как кваzи управляют восставшими? Мне говорили, что это феромоны (Ну да, и такое тоже говорили.)».

Я не могу доверять Михаилу. К сожалению, не могу. Я никогда не буду уверен, сформулировал ли свой вопрос так, что не оставил ему лазейку для лжи.

– О чём ты задумался? – спросил Бедренец.

– Об арифметике и нумерологии, – сказал я. Мы ехали по старым кварталам Васильевского острова, куда-то в сторону порта. К сожалению, это сказывалось на красоте пейзажа – красивый старый Питер исчезал, становился обычным городом.

– Это как?

– О том, что мы с тобой дважды сходились в поединке.

– То есть дрались, – уточнил Бедренец.

– Ну да. Можно сказать и так. Но «в поединке» – торжественнее.

– Да, это случилось при нашем знакомстве, а потом при расставании, – кивнул Бедренец. – А нумерология тут при чём?

– Сакральное число «три», – объяснил я.

– Я понимаю. – Михаил не стал спорить. – Ты имеешь все основания обижаться и не доверять мне. Но поверь, то, что я иногда не рассказываю тебе всего, – это ради твоего же блага. Ты дорог моему старому сердцу, хотя бы потому, что ты – отец Александра.

Я выразительно посмотрел на него.

– Ты первый заговорил патетически, – сказал Михаил, будто оправдываясь.

– Твоё сердце не старое, к вам неприменимо понятие «старость», – сказал я. – И оно не совсем сердце, в нём нет предсердий и желудочков, оно работает по принципу перистальтически-импеллерного насоса, иначе то, что у вас вместо крови, не прокачать. Оно даже не бьётся.

– Оно стучит, – обиделся Михаил.

– Оно не стучит, оно дёргается. Михаил, ты тоже дорог мне. По той же причине – когда-то ты спас Найда. Но не утаивай больше от меня ничего важного!

– Договорились, – кивнул Михаил. – Но с оговорками. Если я пойму, что не имею права дать на твой вопрос честный и полный ответ, я скажу, что не могу отвечать. Но я больше не стану увиливать и жонглировать словами. Либо правда, либо молчание.

– Хорошо, – согласился я, поразмыслив. – Это честно.

Водитель остановился возле длинного дома постройки начала века. Судя по вывескам, это была какая-то поликлиника или больница. Я вопросительно посмотрел на Михаила.

– После Катастрофы и заселения Питера кваzи стало понятно, что у города нет нужды в таком количестве медицинских центров, как при людях, – начал обстоятельно пояснять он. – Однако в больницах имелась неплохая аппаратура и персонал, который можно было привлечь к исследованиям. Поэтому в данном медицинском центре примерно половина помещений продолжает функционировать в прежнем качестве, обслуживая и людей, и кваzи, а половину отгородили, сделали другой вход и открыли там…

– Понятно, – сказал я. – Ещё и подопытные кролики рядом, сами идут.

Михаил моргнул. Сказал:

– Я не могу об этом говорить.

Вылезая из машины, я усмехнулся. Похоже, Михаил считает, что у меня есть какие-то иллюзии по отношению к кваzи, и боится их разрушить.

Да у меня и по отношению к людям-то иллюзий нет…

– А чем вы, кваzи, болеете? – поинтересовался я. – Ну, если не считать таинственную «чёрную плесень», ну так её специально против вас вывели, так? Вы же все повреждения сами залечиваете.

Михаил, тоже выбравшийся из машины, помедлил, но вроде как не решая, говорить ли правдиво, а пытаясь сформулировать короткий ответ. Поправил шляпу. Вздохнул.

– Основная масса наших медицинских проблем носит психологический характер. Но у нас есть и специфические заболевания. Есть проблемы с желудочно-кишечным трактом, есть две аутоиммунные болезни и ещё кое-что по мелочи. Ну и непереносимость животного белка, как ты знаешь.

Век живи – век учись. Я кивнул и вслед за Михаилом направился к широкой двери без вывески, в противоположном конце от дверей медицинского центра. Здесь было как-то уж совсем ветрено и слякотно, поэтому в двери я нырнул с искренним облегчением. Это была приёмная скучного больничного вида, вот только посетителей особо не наблюдалось.

И ещё мне тут были не рады.

Два охранника-кваzи (не знаю, как они сами себя официально называли, но это были именно охранники, с пистолетами на поясе и в полувоенной форме) посмотрели документы Михаила и вроде как претензий у них не возникло. А вот все мои бумаги энтузиазма не вызвали.

Так что через пару минут я, вздохнув, сел на стуле в углу приёмной и стал наблюдать за перепалкой Михаила и охранников.

– Вы удостоверились в его личности? – уже в третий раз спрашивал Михаил.

– Да, – согласился охранник. – Это Денис Симонов, сотрудник госбезопасности из Москвы.

– Вы согласны, что он находится у нас официально и мы вместе работаем над особо важным заданием?

– Да, – опять соглашался охранник.

– Вам звонили из канцелярии Представителя с просьбой допустить Дениса Симонова в центр?

– Звонили.

Начиналась моя любимая часть диалога.

– Мы можем пройти?

– Вы можете. Денис Симонов нет, поскольку вход только по пропускам.

– Вы не подчиняетесь приказам Представителя?

– Подчиняемся.

– Он приказал пропустить Дениса Симонова?

– Да, разрешение было дано.

– Вы удостоверились, что это Денис Симонов?

– Да.

– Он может пройти?

– К сожалению, у него нет пропуска.

Я понял, что сейчас разговор пойдёт по третьему кругу. Кажется, Драный Лис попал в собственный капкан.

– Простите, могу я задать вопрос? – выкрикнул я. – Вы можете повторить точную формулировку моего разрешения на проход?

Серое лицо охранника стало чуть белее. Но ответил он достойно.

– Да, могу.

– Прекрасно, – обрадовался я. – Тогда повторите слово в слово, насколько точно вы помните, формулировку моего разрешения на проход, не упуская никаких значимых деталей.

– Я не обязан, – с достоинством ответил охранник. – Поэтому я игнорирую вашу просьбу.

Что и требовалось доказать.

– Вы нарочно нас задерживаете, – прозрел Бедренец. – Вы получили приказ задержать нас!

Охранники молча смотрели на него.

– Мы ехали полчаса, – заметил я. – Интересно, что можно прятать столько времени? Мы же не с обыском, мы поговорить.

Михаил явно начал выходить из себя.

– Я сейчас же звоню Представителю, – сказал он. – Если вы думаете, что вас прикроет непосредственное начальство… вы же в курсе, что Представитель очень не любит, когда его приказы игнорируют? Козлами отпущения станете вы.

Охранники переглянулись. Видимо, они были в курсе.

– Проводи их к Алексею Владимировичу, – решил один из охранников. Бедренец удовлетворённо кивнул.

Значит, этот Алексей Владимирович и отдал приказ придержать нас в дверях. Охранники решили от греха подальше переложить ответственность на него.

Вместе с охранником мы прошли скучными больничными коридорами, миновали несколько комнат, где кваzи и люди работали с бумагами и компьютерами, потом миновали холл, где стоял столик для пинг-понга и двое живых людей в белых халатах с увлечением перекидывались мячиком. В холле имелась новенькая кофе-машина и шкаф с какой-то снедью.

– Душевно тут у вас, – сказал я. – Ещё нужна комната отдыха с аквариумами и канарейками.

– У нас там попугайчики жако, а не канарейки, – буркнул охранник. – Они лучше. Разговаривают будто люди.

– Прям как кваzи, – согласился я.

Охранник обиделся и замолчал. Ну, во всяком случае, я надеялся, что он обиделся. Нечего было нас мариновать на входе без причины.

Алексей Владимирович оказался заместителем директора по научной работе – во всяком случае, так гласила табличка на двери. Фамилию он носил звучную и аристократическую – Воронцов, впрочем, для Питера это вряд ли редкость.

А вот что меня удивило – заместитель директора был живым человеком.

Охранник даже входить не стал, открыл перед нами дверь и смылся. Господин Воронцов поднялся навстречу, поздоровался с Бедренцом – видно было, что они знакомы, потом протянул мне руку.

– Здравствуйте, господин Симонов. Скажу сразу, я не рад вашему визиту.

– Почему? – поинтересовался я. Воронцов выглядел вполне симпатичным человеком, средних лет, носил очки в тонкой оправе, был одет в хороший, но поношенный тёмный костюм, в мятой рубашке без галстука. Похоже было, что он скорее учёный, чем чиновник.

– Вы вторгаетесь в очень сложные и деликатные области, господин Симонов. Поверьте, лучше бы вам остаться в стороне.

Я пожал плечами.

– С удовольствием бы. Но я уже внутри всего этого дерьма.

Алексей Владимирович пытливо посмотрел мне в глаза. Вздохнул. Сделал приглашающий жест.

– Садитесь, Симонов. И ты, Михаил, не стой, садись. В канцелярии велели быть откровенным, я готов отвечать на вопросы.

– Тогда почему вы нас держали у входа? – спросил я, присаживаясь на старый венский стул. Откуда только в государственных учреждениях берутся эти древние стулья и столы? – Что прятали?

– Ничего не прятали, – поморщился Воронцов. – Пытались убедить начальство отменить ваш визит.

Я решил, что поверю ему. Облокотился на стол, чуть подался вперёд. Теперь всё выглядело не так, что он был в кабинете главным, а я – просителем. Теперь мы были как бы наравне.

– Алексей Владимирович, я не совсем понимаю причину вашей неприязни, – сказал я. – Михаил Иванович может подтвердить, что я вполне достоин доверия. Я не люблю восставших и кваzи, у меня есть на то причины. Но это не мешает моей работе, в ней я исхожу из логики и необходимости мирного сосуществования. И этих чёртовых секретов я уже узнал больше, чем хотел бы. И как мёртвые становятся восставшими. И как восставшие становятся кваzи. Ничего, видите – не бегаю по улице с рассказом о том, что знаю. Но сейчас творится вообще Бог весть что. Мне нужна помощь – чтобы помочь Михаилу, чтобы помочь людям, помочь кваzи…

Воронцов вздохнул. Посмотрел на Михаила. Снял и протёр очки.

– А что рассказывать-то? Вы, похоже, знаете всё то же, что и я. Мы – бессмертны. Люди, звери, птицы, рыбы – все мы потенциально бессмертны. В четвёртой хромосоме у людей есть локус «Эдем». Это спящий ген, который теоретически может активироваться после прекращения жизнедеятельности организма и вызывать его молниеносную перестройку, превращать в восставшего. Мы полагаем, что иногда, очень редко, этот ген активировался раньше, и люди восставали после смерти. Отсюда легенды о живых мертвецах, о зомби. Понятное дело, что одиночный восставший очень быстро уничтожался людьми, ведь заразить он никого не мог. Возможно, подобное случалось и с животными, но такие случаи вряд ли привлекали много внимания. Хотя легенды о всяческих волкулаках…

– Вы нашли ген? – спросил я.

– Нашли, – кивнул Воронцов. – А толку-то? Мы даже не можем его снова «выключить», да и многие ли захотят лишиться надежды на бессмертие? Наши усилия сейчас сосредоточены на втором этапе, на превращении безмозглого восставшего в кваzи-человека. Если это удастся делать без человеческих жертв, то человечество сорвёт джек-пот.

Он помолчал, глядя на разложенные на столе бумаги. Аккуратно сдвинул их, полюбовался стопочкой, снова посмотрел на меня.

– Когда люди только мечтали о бессмертии, то выдвигался целый ряд доводов «против». И перенаселение, если люди не будут умирать. И потеря интереса к жизни. И то, что бессмертные станут чересчур осторожными, дрожащими за свою вечную жизнь. И что ресурсов Земли не хватит для поддержания цивилизации бессмертных. Существование в форме кваzи снимает бо`льшую часть проблем. Кваzи не размножаются. Кваzи увлечены лишь чем-то одним в жизни, но зато увлечены по полной, им никогда не наскучит исследовать космос, крутить гайки или ловить преступников. Верно?

Бедренец кивнул.

– И страх окончательной смерти, как ни странно, у кваzи не появился. Может быть, из-за общего снижения эмоциональности. Может, оттого, что они уже пережили смерть и новой не боятся. Кваzи работают спасателями, полицейскими, исследователями. Порой погибают насовсем. Но они гораздо сильнее и прочнее людей, они могут существовать сотни лет. И у них нет страсти к накопительству, стяжательству, кваzи неприхотливы в еде и довольствуются простыми маленькими домами для жизни. Уровень преступности у них чрезвычайно низок. Всё замечательно!

– Только десять процентов должны быть растерзаны заживо.

Воронцов кивнул.

– Да. И мы ищем альтернативу. Если найдём – всё будет замечательно.

– А если нет?

– Тогда человечество привыкнет и выработает новую мораль, – сказал Воронцов. – Мы проводили исследования, выясняли, какую модель может принять социум. Скорее всего, это будет система наработки баллов в течение жизни. Если ты заслужил, то гарантировано избежишь участи жертвы.

– Участи пищи.

– Участи пищи, – покорно согласился Воронцов. – Если нет, то в возрасте пятидесяти – шестидесяти лет человек участвует в лотерее и либо вытягивает счастливый билетик…

Он замолчал.

– А почему так рано-то? – спросил я.

– Чем старше человек, тем меньшее количество восставших способно на нём возвыситься. После шестидесяти начинается падение по экспоненте.

– Вы понимаете, каким кошмаром станет такой мир? – спросил я.

Воронцов кивнул. Неожиданно резко ответил:

– Ещё как понимаю. Не смотрите на меня, как на монстра! Я понимаю, что с точки зрения чистой логики рано или поздно можно прийти и к тому, что в жертву лучше приносить одного несмышлёного младенца, а не десять стариков. Всё понимаю! Поэтому мы скрываем информацию и ищем способ гуманизировать механизм возвышения.

– Хорошо! – я примирительно поднял руки. – Вы не монстр. Никто не монстр. Просто человечество получило подарок, к которому приложен ночной кошмар.

– Чаще всего с подарками так и бывает, – кивнул Воронцов. – И не откажемся мы от него. Уговорим себя, что кошмар не очень-то и кошмарный. Уж всяко получше, чем неизбежная смерть каждого из нас.

Я решил, что Воронцов мне всё больше и больше нравится.

– Ладно, – сказал я. – Давайте об этом сейчас не будем. Что за ерунда начала происходить?

– Вспышки агрессии у кваzи? – Воронцов как-то обмяк. – Не знаю. Мы исследовали все случаи. С точки зрения биологии никаких изменений не произошло. Просто какой-то сбой… в мозгах. Раньше такого не фиксировалось. Психиатры работают над изучением.

– А если это следующий этап развития? – спросил я безжалостно. – Кваzи пожили мирными вегетарианцами, а потом вспомнили бурную молодость…

– Тогда человечеству крышка. Вымрем, как динозавры, бодро истребляя друг друга.

– Восставшие, которые не подчиняются кваzи?

– Тоже ничего не выяснили, – вздохнул Воронцов. – У нас десяток таких в лабораториях. На команды не реагируют.

– Как-то вы плохо стараетесь, – упрекнул я.

– Ну а как мы можем стараться, если сам механизм контроля до сих пор остаётся загадкой? Контроль возможен через герметичную стеклянную стену – значит, это не феромоны и не химические агенты. Контроль осуществляется через клетку Фарадея – значит, это не электромагнитные волны. Никаких признаков радиации и никаких слабых взаимодействий не отмечается. Контроль требует визуального контакта между кваzи и восставшим, но что это значит – вообще непонятно.

– Восставшие считывают выражение лица кваzи? – предположил я.

– Была версия, – с уважением подтвердил Воронцов. – Но контроль возможен на расстоянии в несколько километров, и через мутные светофильтры – никаких деталей мимики не видно. Мы в тупике, господин Симонов. Помогать я вам готов, но только скажите – чем.

– Я же говорил, никакой полезной информации мы не найдём, – тихо сказал Бедренец.

Но я не сдавался.

– Ладно, вы не выяснили ничего о происходящем сейчас. А как насчёт произошедшего раньше? Почему активировался спящий ген?

– На уровне предположений мы имеем ответ, – против моих ожиданий сказал Воронцов.

– И могу я его услышать?

– Конечно. Покойные начали восставать по всей Земле одновременно. Так что это не мог быть какой-либо вирус, ровно как иной химический или биологический агент. Впоследствии были проверены все физические и астрономические лаборатории. Никаких электромагнитных сигналов, никаких вспышек на Солнце или сверхновых звёзд…

– И слабых взаимодействий, полагаю, тоже не отмечено, – сказал я.

– Совершенно верно.

– Что-то мне это напоминает, – заметил я.

– Догадываюсь. Тот странный фактор, посредством которого кваzи управляют восставшими. Только неизмеримо более сильный. Но, увы, что это такое, мы понять всё равно не можем.

– А когда именно началась Катастрофа? – спросил я. – Нет-нет, дату я не забыл. Первое июня. Но как-то не интересовался точным временем…

– Девять ноль-ноль по Гринвичу, – сказал Воронцов. Судя по тону, он был доволен, что я задал этот вопрос.

Несколько секунд я осмысливал сказанное.

– Ноль-ноль?

– Совершенно верно. У нас есть масса свидетельств из больниц с точно установленным временем смерти и восстания.

– Но умершие поднимаются не сразу. И те, что умерли незадолго до первого июня, тоже восстали…

– Да, конечно. Но именно с девяти часов по Гринвичу люди стали умирать иначе. Многие больные были подключены к мониторам. И врачи, едва зафиксировав смерть, с недоумением отмечали какие-то беспорядочные сокращения сердца, подёргивание мышц, признаки электрической активности мозга. Начинали реанимационные мероприятия…

Он замолчал. Мы оба прекрасно понимали, чем в большинстве случаев завершались эти реанимационные мероприятия.

– Ноль-ноль, – повторил я. – Девять ноль-ноль. Кто-то пришёл на работу, посмотрел на часы, дождался красивой цифры…

– И взмахнул волшебной палочкой? – поинтересовался Михаил. – Да, с определённой долей вероятности Катастрофа – дело рук человеческих. Но это никак не объясняет механизм.

– А девять по Гринвичу – это ведь полдень по Москве? – уточнил я. – Ещё красивее.

– Да, американцы нам это высказывали, – подтвердил Воронцов. – Ну, вы же понимаете, русские всегда и во всём виноваты… Мы ответили, что это ещё и шесть утра в Нью-Йорке. И практически точное время восхода солнца. Очень символично для какого-нибудь сумасшедшего учёного.

Мы помолчали. Я представил себе небоскрёб на Манхэттене. Я там, правда, не был, но любой, кто смотрит голливудское кино, представляет себе место действия. Итак, небоскрёбы, небоскрёбы, пентхаус безумного учёного (пусть он будет богатым, будто Тони Старк). Алеет восход. Или, как говорится, «горит восток зарёю новой». Над небоскрёбами появляется первый солнечный луч. Сумасшедший учёный, держа в одной руке бутылку мерзкого кукурузного виски (или пузырящегося шампанского, если угодно), хохочет и жмёт на кнопку затейливой машины судного дня. Машина испускает во все стороны зелёные и оранжевые лучи…

– Ну фигня же какая-то, – сказал я. – Это даже для комиксов несерьёзно.

Воронцов развёл руками.

В кармане у Михаила заиграл телефон. Он резко встал, достал трубку и отошёл к окну. Тихо заговорил. Я расслышал: «Да. Прямо сейчас. Я захвачу Симонова» – и понял, что наша встреча в институте окончена.

– В любом случае большое спасибо за помощь, – сказал я, вставая. – Вы правда не можете больше ничем мне помочь?

– Оставьте номер телефона, будет что-то – позвоню, – пообещал Воронцов. – Я всегда…

– Спасибо, – сказал я, роясь в карманах в поисках визитки. – Но только учтите… вы всё-таки тут что-то прятали! И если это было важно для расследования, если из-за вас мир погибнет – то я вас найду и убью. Даже если мы оба к тому времени будем мёртвые.

Воронцов так и остался сидеть с полуоткрытым ртом, когда мы выходили. Я люблю оставлять о себе свежее, запоминающееся впечатление.

Глава шестая

Охотничьи записки

– Что тебе приказал Представитель? – спросил я, когда мы миновали вахту и вышли на набережную.

– С чего ты взял, что звонил он? – небрежно спросил Михаил.

– Музыка звонка – «Король мертвецов» группы «Кирит Унгол», – сказал я. – И ты не сбросил звонок, хотя разговор с Воронцовым был тебе интересен. Тут же согласился куда-то ехать. То есть тебе приказали, а приказать тебе могут немногие. Вывод?

– Кваzи не приказывают, – пробормотал Михаил.

– Ага. Кваzи очень убедительно просят. И что сказал самый убедительный из кваzи?

– Меня попросили не пренебрегать повседневной работой. Рядовая проблема, но её нужно решать. Велели тебе заниматься своей работой, а мне – своей.

Я обернулся на здание института. Посмотрел в окно, за которым, по моим прикидкам, был кабинет Воронцова. То ли жалюзи и впрямь дрогнули, то ли зрение подводит.

– Рядовая, значит… Ничего он не прятал. Но ему есть что скрывать. Пока нас держали у входа, профессор Воронцов висел на телефоне, нажимал на все связи и добился-таки своего. Представитель в максимально вежливой форме тебя отозвал.

– Наверное, мне стоило уйти без тебя.

– Ничего бы Воронцов мне одному не сказал. Вроде и неплохой человек, но темнит.

Михаил не стал спорить. Спросил:

– А ты не поможешь? Работы на полдня.

– Вообще-то я собирался сходить в Эрмитаж и в Мариинку… – Я с усмешкой посмотрел на кваzи. – Помогу, конечно. Лучше скажи, откуда ты знаешь группу «Кирит Унгол»?

– В это трудно поверить, но когда-то я был не только живым, но и молодым, – ответил Михаил. – А вот откуда ты знаешь песню тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года?

– Я полон сюрпризов, – признался я.

Но объяснять ничего не стал.

…Клиентов было двое. Немолодая женщина и парень лет восемнадцати. Паспортов я не спрашивал, но фамильное сходство было налицо. Они были напряжённые, казалось, тронь – завопят. Но это нормально.

– Значит, так, – сказал я. – С какой целью вы пошли за Мкад – не моя забота. Грибов собрать, воздухом подышать… за погибшего мужа и отца отомстить…

У женщины лицо даже не дрогнуло, а вот у парня губы плотно сжались.

– На всякий случай напомню, что мстить восставшим бесполезно, – сказал я. – Они безмозглые твари. Они друг за друга не отвечают. Если когда-то один восставший убил дорогого вам человека – других уничтожать бессмысленно.

– Вы же сказали, что это не ваше дело, – заметила женщина.

– Я сказал, что это не моя забота, – поправил я. – А вот дело – моё. Месть плохой советчик. Упокаивать восставших надо с холодным сердцем и спокойным разумом.

– Я вас услышала, – произнесла женщина.

Вздохнув, я выключил музыку – «Кирит Унгол» затих на половине композиции «Смерть солнца», разблокировал двери внедорожника. За Мкад мы вышли через мою лазейку, сто метров прошли пешком, а потом тридцать километров проехали на припрятанном в кустах «Рендж Ровере».

– Хорошо. Идите за мной.

Машина осталась стоять на обочине среди таких же брошенных четыре года назад автомобилей. Некоторые проржавели, но большинство сохранилось на удивление неплохо. Район такой, здесь в основном ездили на хороших дорогих машинах.

Мы зашагали по шоссе, мимо высоких заборов и дорогих домов, укрытых среди деревьев. Я шёл впереди, временами оглядываясь на клиентов. Первое время женщина и юноша не отпускали рукояток мачете. Потом расслабились.

– Здесь никого нет, – сказала женщина.

– Москва близко. Кто к Мкаду ушёл, кого в резервации загнали. Да вы не беспокойтесь, найдём восставших. Я здесь всё знаю.

Мы дошли до здания с вывеской «Теннисный центр» – там я стал идти осторожнее. Здесь восставшие иногда встречались у самой дороги. Их вообще привлекают крупные общественные здания – магазины, стадионы, кинотеатры. Может быть, какая-то память просыпается? Или они чуют, что там бывало много людей?

– Мам, помнишь… – внезапно оживился парень.

– Заткнись, – сказала женщина.

Экипировались они отлично – немаркая и неброская одежда, лёгкие кевларовые бронежилеты – не от пули, от укуса. И мачете неплохие. Если они их собираются выбросить перед возвращением в город, надо будет забрать или приметить место.

– Нам туда, – сказал я.

Парень слегка занервничал, посмотрел на мать, но ничего говорить не стал.

Мы подошли к дверям «Теннисного центра», но внутрь заходить я не стал. Восставшие особенно опасны в помещении. Вместо этого мы обогнули здание слева, лавируя по стоянке между многочисленных автомобилей. Здесь машины были большей частью открыты и раскурочены. Кожаные салоны поросли плесенью. В луже воды валялись побуревшие монетки, яркие банковские карты и пластиковые банкноты, будто кто-то вытряс из бумажника ненужный больше хлам.

– Тут бы «Пикник на обочине» снимать, – сказал я. – Только кому это сейчас интересно? Сейчас всё больше комедии да про любовь. Фантастики и ужасов в жизни хватает.

Обойдя центр, я остановился. Подождал, пока клиенты подойдут ко мне.

– Ну вот, – сказал я. – Как на заказ.

Спортивную форму делают по большей части из синтетики. Она и крепче, и гигиеничнее, что бы там ни говорили сторонники натуральных тканей. У тех ребятишек, что когда-то занимались в дорогом спортивном клубе посреди элитного посёлка, форма была самая лучшая.

Она даже за четыре года не сгнила.

Я насчитал семерых подростков в возрасте примерно от десяти до пятнадцати – хотя возраст восставшего довольно трудно определить на глаз. Они были заторможены и медленно бродили на заднем дворе спортивного центра. При нашем появлении восставшие слегка оживились и даже стали издавать какие-то гукающие звуки. Но, в общем-то, они были в плохой форме и до сих пор нас не замечали.

Спортивная одежда на детях выгорела, истрепалась, но всё-таки была цела, только один парень лишился шорт, а другой – футболки. В прошлый раз на этом месте тусовался десяток подростков, я тогда ещё присматривался, одежда какой фирмы оказалась крепче – как раз собирался покупать себе форму для спортзала. Увы, и «Найк», и «Пума», и «Адидас», и «Боско» перенесли время и непогоду примерно одинаково. Так что я купил себе самую дешёвую форму в «Декатлоне»…

– Мам… – сказал юноша.

Пятеро восставших были мальчишками, девчонок было всего две. Интересно, что означал этот дисбаланс? Может быть, девочки в целом умнее и в большинстве своём успели убежать?

– Вот, – сказал я негромко. – Раз, два… пять, шесть… семь восставших. В указанном районе, не самые опасные. Как заказывали.

– Мама, – сдавленно повторил мой клиент.

– Насчёт возраста у нас никакого уговора не было, – продолжил я. – Можете охотиться. Подстрахую.

Я помолчал и добавил:

– Или можем поехать обратно.

В это место я привозил уже четыре группы желающих «поохотиться». Восставшие подростки обитали здесь постоянно. Довольно необычно, как правило, восставших если и тянет куда-то, помимо скопления людей, то к дому. Может быть, эти подростки спортивный клуб любили больше, чем свои просторные и дорогие двух-трёхэтажные дома?

Все четыре раза «охотники» разворачивались и уезжали обратно.

Старший из подростков начал двигаться быстрее. Вскидывая голову, будто нюхая воздух, двинулся в нашу сторону, встал между нами и остальными.

– Может показаться, что он защищает младших товарищей, – сказал я и положил руку на мачете. – На самом деле он лишь более активен, чем дети допубертатного возраста, и раньше почуял добычу. Ну что, охотитесь, или едем обратно?

– Маша… – сказал вдруг юноша. – Машка, прости, что так долго…

Я обернулся. И увидел, что он плачет.

А женщина не плакала, но неотрывно смотрела на самую младшую девочку в рваном бело-сине-красном теннисном костюмчике. Я мысленно отмотал возраст юноши на четыре года назад, поставил его рядом с девочкой…

Какой же я дурак.

Женщина достала мачете и пошла к подросткам.

Юноша всхлипнул, вынул мачете из ножен и двинулся следом.

* * *

Если Москву от внешнего мира защищают мощные оборонительные сооружения на кольцевой автодороге с многочисленными пулемётными гнёздами и наблюдательными вышками, то Питер обходится проще. Обычная колючая проволока и стеклянные кабинки на расстоянии нескольких сотен метров друг от друга – вот и вся защита.

Ну а какая ещё нужна защита от восставших, если в стеклянных «стаканах» сидят кваzи?

Разумеется, восставшие постоянно двигаются в сторону Питера. Как ни странно, но там живёт немало нормальных людей. Но, приближаясь к периметру, восставшие получают беззвучный приказ – и начинают плестись в сторону ближайшего сборного пункта. Часть доходит, их загоняют в фургоны и везут в резервации. Часть сбивается с пути и начинает снова бродить по округе. Часть вновь пытается войти в город – и снова их отсылают. Самых упорных и примелькавшихся везут в сборный пункт персонально.

Мы выехали из Питера в сторону Эстонии. Вряд ли Михаилу велели что-то делать в этом заброшенном болотистом краю, где на ощетинившихся частоколами хуторах немногочисленные крестьяне упрямо выращивают рожь и пасут коров. Скорее уж его направили куда-то в район Ямбурга. Почти сразу кончился дождь, будто не желая расставаться с полюбившимся городом.

– Так что случилось-то? – спросил я, когда мы миновали последний пост питерского периметра – пожалуй, самый капитальный, двухэтажное здание с зарешеченными окнами, сетчатым забором и даже пулемётчиком на крыше. – Куда тебя дёрнули?

– Тут дачные районы, – сказал Михаил, будто это всё объясняло. – Заброшенные, понятное дело.

– Охотники на восставших, – понимающе сказал я. – Ясно.

Михаил глянул на меня с недоумением.

– Какие ещё охотники… нет, конечно. Мародёры.

Я невольно фыркнул.

– Мародёры? А смысл?

Наш водитель негромко рассмеялся. Точнее – изобразил смех, как это принято у кваzи или плохих актёров в роли Санта-Клауса: «Хо-хо-хо!»

– Денис, я не знаю, изучал ли ты марксизм-ленинизм, – сказал Бедренец. – Судя по возрасту – не должен был.

– Но я любознательный, – сказал я.

– Но ты любознательный, – подтвердил Бедренец. – Так вот, единственное, в чём Маркс был прав безусловно – это в главенстве базиса над надстройкой. В нашем случае это означает, что ни появление кваzи и восставших, ни коренное изменение всей политической и социальной структуры человечества не отменяют желания отдельных индивидуумов к незаконному владению материальными ценностями.

– Это у тебя какой-то Маркс для сельских участковых получился, – съязвил я. – То, что люди не прочь воровать и никакие катастрофы им не помеха, – известно, как минимум, со времён извержения Везувия. Мне интересно, что они воруют на старых дачах? Варенья-соленья? Мятые кастрюли? Старые деньги никому не нужны, машины тоже.

– Действительно не знаешь? – удивился Бедренец. – В Москве, вижу, всё иначе…

– Питер всегда был культурной столицей… – не выдержал и вставил свою реплику водитель.

– Иконы? – предположил я. – Антиквариат? О! Антиквариат на старых дачах! Прабабушкины пузатые комоды, древние зеркала с отслоившейся амальгамой, запылённые хрустальные люстры.

– Хо-хо-хо! – снова не удержался водитель.

– Сдаюсь, – сказал я.

– Возьмём с поличным – увидишь, – ответил Бедренец с явным удовлетворением. Я обиделся и больше спрашивать не стал.

Ещё некоторое время мы ехали по шоссе. Временами накрапывало, потом небо прояснялось. Один раз мы обогнали восставшую, при нашем появлении заковылявшую с дороги в кусты. То ли здесь восставшие были пуганные и осторожные, то ли мои спутники-кваzи отдали ей мысленный приказ.

– Шла Саша по шоссе и сосала сушку, – сострил я.

Восставшая и впрямь что-то жевала, впрочем, у этого «что-то» был маленький лысый хвостик. Крысы – основная пища восставших.

Бедренец посмотрел на меня укоризненно.

Через несколько минут мы свернули с шоссе, на удивление неплохо сохранившегося, и поехали по куда более ухабистой и раздолбанной дороге. Водитель сбросил скорость.

– Тут недалеко уже, дачный посёлок, – пояснил Бедренец. – А насчёт политэкономии… если уж серьёзно… ты помнишь уровень жизни до Катастрофы?

– В общих чертах, – кивнул я.

– Сильно он отличается от нынешнего?

Я подумал.

– Да, в общем, не особо. А что?

– Огромные территории вышли из хозяйственного оборота. Две трети населения превратились в восставших, и ныне единственная польза от них – борьба с грызунами. Большие ресурсы тратятся на строительство заграждений, блокпостов, охрану дорог. И при этом уровень жизни в целом не упал, а в отдельных сферах так даже и поднялся. О чём это тебе говорит?

– Честно? – спросил я.

– Конечно.

– О том, что интенсивное сельское хозяйство и современная промышленность не требуют больших площадей и значительного количества рабочих рук.

– Так, – подбодрил меня Бедренец. – Дальше?

– О том, что значительная часть населения нынче не употребляет в пищу мяса. Я имею в виду не только вас, но и всех поклонников кваzи. А производство мясной продукции очень затратное.

– Отчасти, – сказал Михаил. – И всё?

– Военные расходы упали, поскольку сверхдержавы практически не ведут гонку вооружений.

– Тоже верно. Что-нибудь ещё?

– Две трети… нет, наверное, половина населения Земли были, по сути, иждивенцами. Если они что-то и производили, то это едва окупало их потребление. Толпы офисного планктона, авангардных режиссёров, непризнанных поэтов и писателей, продюсеров, моделей, имиджмейкеров, копирайтеров, брокеров и юристов превратились в восставших или занялись более полезными делами. Многие страны третьего мира фактически обезлюдели, и стало ясно, что они находились на внешнем содержании. Которое прекратилось.

– Вот, – сказал Бедренец. – Дошли до сути. К началу двадцать первого века мир был полон никому не нужных людей, имитирующих полезную деятельность. И оказалось, что человечество прекрасно способно существовать без них.

– Это социальный дарвинизм, – сказал я. – Даже, не побоюсь этого слова, фашизм и нацизм. И расизм. И оголтелый… э…

– Империализм, – буркнул Бедренец. – Да как ни называй. В двадцатом веке развитие науки привело к появлению лишних людей. Вначале человечество сжигало их в топках войн и революций, а потом, набравшись гуманности, различными способами убедило не размножаться – отсюда пропаганда однополых отношений и бездетности, а ещё придумало множество ненужных никому занятий. В нормальном ресторане посетитель заходил в зал, хозяин помогал ему раздеться, сажал его за стол и готовил еду. Хозяину помогали жена и дети – если требовалось. Потом появились официанты и повара, которые бо`льшую часть времени скучали. А в двадцать первом веке в ресторане легко мог быть человек у входа, провожающий клиента к столику, гардеробщик, человек принимающий заказ, человек приносящий воду и напитки, втюхивающий тебе то или иное вино сомелье, шеф-повар, су-шеф и шеф по десертам, несколько простых поваров…

– Понял твою мысль, – сказал я. – Можно не перечислять девушку, продающую цветы, и скучающую у барной стойки проститутку. Впрочем, этих двух можно и совместить.

– В общем, бо`льшую часть материальных потерь никто и не заметил, – подытожил Бедренец. – Ну стало выпускаться не двести типов смартфонов в год, а десяток. Ну в магазине не сто пятьдесят сортов сыра, а двадцать пять. Художников, рисующих оленьим говном по папирусу ручной выделки или делающих инсталляции из разбитого унитаза и огнетушителя, теперь единицы – а были тысячи. Грустят по этому всему только отдельные фрики. Есть лишь одна вещь, потеря которой меня искренне огорчает. И не только меня.

Машина затормозила у полуоткрытых ворот в потрёпанном непогодой и временем дощатом заборе. У ворот висела едва читаемая вывеска: «Садоводческое товарищество “Лени…”».

Полностью название, к сожалению, я прочитать не смог.

– Вас подстраховать? – спросил водитель Бедренца.

– Спасибо, Игорь. Меня Денис подстрахует, – решил Михаил. Повернулся ко мне: – У тебя пистолет с собой?

– Э… – начал я. – Да, конечно.

Пистолет остался в квартире, под раритетным путеводителем по Питеру. Но говорить об этом было как-то неловко.

Бедренец недоверчиво посмотрел на меня.

– Со мной моё мачете, – сказал я. – И пистолет, конечно же. «Макаров». Хорошая вещица, вечная.

– Пошли, – сказал Михаил. Водителю бросил: – Ты на всякий случай этот вход покарауль. Если что… ну, знаешь.

Игорь кивнул, вылез из машины и встал чуть в сторонке от ворот. Крепкий дядька и явно имевший боевой опыт при жизни.

И наверняка с пистолетом.

Вслед за Михаилом я протиснулся в ворота, огляделся.

Ну, дачный посёлок, как его ни назови, всюду одинаков. Проезды, ограды, домики и зелень вокруг. Различаются лишь детали: проезды заасфальтированы, выложены плитами, или это просто утоптанная земля; между участками штакетник или забор выше человеческого роста; домики одноэтажные деревянно-щелястые или шале-бунгало в два-три этажа с башенками; вокруг домиков растут одичалые яблони и лучок с укропчиком на грядке или же разбиты альпийские горки с канадскими клёнами и японскими вишнями.

Этот посёлок был ближе к эконом-варианту. Нет, дома большей частью были в два этажа, но деревянные и старые. Сады тоже запущены, заборчики покосились, дороги отсыпаны щебёнкой и едва угадываются.

– Сдаётся мне, что здесь жила небогатая творческая интеллигенция, – сказал я. – Из числа тех, кто вначале ругал советскую власть, а потом капитализм.

– Верно, – сказал Михаил, не оборачиваясь. Он посмотрел на экран смартфона, где была выведена какая-то схема, кивнул. – Нам туда. Сигнализация сработала поочерёдно в четырёх домах, они шли из дома в дом.

– Да кто они? – спросил я. – Что тут брать-то? Я бы в такой посёлок и не зашёл… – Я быстро поправился: – Если бы был мародёром.

Бедренец посмотрел на меня с подозрением, кивнул и уверенно пошёл по краю дорожки, стараясь не шуметь и особо не светиться. Смирившись, я двинулся за ним.

Вначале мы увидели машину – старый «фордовский» пикап. Машина была пустая и стояла возле ворот одной из дач. То, что это пикап, меня обрадовало. Вряд ли кто-то ехал в кузове, значит, нам противостоит максимум два-три человека.

– Ага, – прошептал Бедренец с удовлетворением. – Крупный зверь попался. Мы его пару лет не можем взять с поличным.

Мы миновали одну за другой три дачи – во всех двери были взломаны фомкой, но аккуратно притворены. В четвёртой дверь оказалась открыта, да и внутри поблёскивали лучи фонарей. День был слишком пасмурный, чтобы работать внутри дома при свете из окон.

– Теперь тихо, – прошептал Бедренец.

– Не учи учёного…

Мы проскользнули в сени. Или пристроенная к дому прихожая в Питере и его окрестностях как-то иначе должна называться? Вестибюль? Какой-нибудь особый такой вестибюль.

Ну, пусть будет летний вестибюль, что мне, жалко что ли.

Мы проскользнули в летний вестибюль дачи, хотя если посмотреть повнимательнее – сени они и есть сени. Ящики и лари со всяким хламом. Маленький стол, на нём початая и надёжно закрытая бутылка водки – древний русский оберег от воров, по преданиям, не мешающий им воровать, но заклинающий не мусорить и не жечь.

На вешалках висела заплесневелая и полусгнившая одежда, на полу стояла древняя обувь. В завалившемся на пол валенке попискивало, похоже, там было целое мышиное гнездо. Это хорошо. Значит, восставших рядом нет.

Михаил беззвучно прошёл через внутреннюю дверь в комнату. Я за ним.

И мы сразу же увидели мародёров.

Их было двое. Мужчина в возрасте хорошо за сорок, лысоватый, в очках, с пузиком, выпирающим из-под расстёгнутой ветровки. Он стоял у старого книжного шкафа с распахнутыми стеклянными дверцами, боком к нам, но был так увлечён грабежом, что нашего появления не заметил. Рядом с ним, спиной к нам, стоял подросток лет пятнадцати, даже не поймёшь, мальчик или девочка. В руках подросток держал мощный фонарь, которым светил на книгу в руках мужчины.

– Вот она, Петя, – произнёс мужчина, развеяв мои сомнения о поле подростка. – Вот она! «Властительница надводная»! Двенадцатый и последний роман Илоны Жемчужной из серии о Дарье Чудиковой и Ктулху. Почти весь тираж погиб в типографии во время Катастрофы.

Он перевернул книгу – сверкнула аляповатая обложка, на которой было изображено очень много щупалец и улыбающаяся блондинка. Прочёл аннотацию:

– «Минуло два года с тех пор, как появившийся из глубин Океана великий Ктулху стал править человечеством, и два года без трёх дней, как простая продавщица ювелирного магазина Даша Чудикова стала его секретаршей по связям с общественностью. Благодаря природному обаянию и искромётному чувству юмора Даши Ктулху не стал уничтожать весь мир. Но станет ли Даша царицею морскою, ведь все боги древнего мира мечтают разрушить их союз? Даша готова сражаться за свою любовь и жизнь человечества. Ктулху фхтагн!»

– Станет, – сказал ломающимся голоском Петя. – Станет она царицею! Я же читал файл. Пап, неужели этот шлак много стоит? В сети он есть!

– Балбес ты, – добродушно ответил ему отец. – Это бумага. Это уникальное первое и последнее бумажное издание! Никто на такое говно нынче бумагу тратить не станет. А коллекционеры мечтают его поставить на полку. Десять тысяч рублей, как с куста.

– Скорее пять, Библиотекарь, – сказал Михаил. – Может и три. Не такая уж и редкость эта романтическая фантастика.

Мародёр подпрыгнул на месте и повернулся к нам. Он оказался не только лысоватым, но ещё и очкариком, что успокаивало.

А вот в руках у повернувшегося к нам Пети обнаружился не только фонарь – теперь бьющий нам лучом света прямо в глаза, но и двуствольное ружьё.

Ненавижу, когда дети берут в руки оружие. У них слишком мало воображения, они не колеблются, когда стреляют.

– Драный Лис! – воскликнул человек, которого Михаил назвал Библиотекарем. Пришёл в себя он на удивление быстро. – Нет, именно десять, у меня конкретный заказ. Петя! Опусти ружьё и не свети гостям в глаза.

– Но папа! – возмущённо воскликнул мальчик, но двустволку и фонарь всё-таки направил в пол.

– Ружьё у нас для защиты от агрессивных восставших, а не для конфликтов с представителями власти, – сказал Библиотекарь. – Всё в порядке.

– Да неужели? – спросил Михаил. – И документы на оружие есть?

– Конечно! – Библиотекарь полез в карман ветровки и протянул Михаилу какие-то бумаги. – Охотбилет, разрешение на оружие, разрешение на выезд за периметр.

– А в чужих домах ты роешься на каких основаниях? – спросил Бедренец.

– На законных! – бодро, блеснув очками, ответил Библиотекарь. – Вот договор переуступки прав на движимое имущество от владельцев и их наследников.

Я вышел вперёд и взял бумаги. Михаил молча смотрел на мародёров.

– Всё, вроде как, законно, – сказал я, проглядывая текст. – Пацан, посвети…

Петя послушно посветил.

– Договор разрешает Андрею Ростиславовичу Мшанину войти в нижеперечисленные дома садоводческого товарищества «Лениздат» и произвести по своему выбору забор движимого имущества, которое будет разделено между Мшаниным А. Р. и владельцами нижеперечисленных домов или их наследниками в пропорции 60 на 40 процентов по результатам соглашения сторон или независимой оценки, если данного соглашения не удастся достичь. Перечислены дома… подпись директора садоводческого товарищества Александра Сидоровича… дата – сегодняшнее утро… всё заверено нотариально. Вроде бы всё правильно.

– Я же тебе говорил, Драный Лис, я чист перед законом! – Мшанин смелел прямо на глазах. – И тот… эпизод… был досадным недоразумением.

– Мы же знаем, что ты поделил бы только всякую ерунду, – сказал Бедренец. – А настоящие сокровища продал бы на чёрном рынке. «Мёртвые души», «Живые и мёртвые», «Живой труп»…

– О, оставьте, Бедренец! – воскликнул Мшанин. – Во-первых, это ничем не обоснованные домыслы. Во-вторых, мода на подобные книги давно прошла. После неё был период советской классической литературы, лауреатов Нобелевской премии, эротической и порнографической литературы, космической боевой фантастики, сентиментальной прозы, русской поэзии начала века. Сейчас в моде романтическая фантастика. Ну и детские книги, конечно, они всегда в цене. Маршак, Барри, Туве Янссон, Агния Барто… «Как на нашей на лужайке пляшут белки, пляшут зайки…»[7] – сами понимаете. Все хотят деткам настоящую бумажную книжку с цветными рисунками. А бумага нынче в цене, книг издают мало, и стоят они неподъёмных денег. Но я, как вы могли убедиться, спасаю ценные книги и честно делю их стоимость с владельцами. Как говорилось в классическом фильме – нет у вас методов против Андрея Мшанина!

Я посмотрел на Бедренца. Увы, Драный Лис выглядел сейчас не хитроумным Глебом Жегловым, а морально устойчивым Володей Шараповым.

Вот почему мне всегда достаётся грязная работа?

– Вижу, вы и впрямь поставили свой бизнес на законную основу, – сказал я. – Законный семейный бизнес.

– Передам по наследству, – кивнул Мшанин.

– Тебе сколько лет, Петя? – спросил я подростка. – Двенадцать?

– Пятнадцать! – оскорбился тот. – Почти шестнадцать!

– Почти не считается, – сообщил я, забирая у него из рук ружьё. – Охотиться и брать в руки оружие ты можешь только с шестнадцати. Случаи нападения восставших рассматриваются в особом порядке, но здесь восставших не было.

– Они могли быть! – воскликнул Мшанин.

– Логично. Однако их не было. Поэтому ружьё мальчик брать не имел права. Но поскольку, как вы сами сказали, восставшие здесь быть всё-таки могли, то вы, помимо нарушения норм обращения с огнестрельным оружием, виновны в создании опасной ситуации для жизни несовершеннолетнего. Полагаю, на лишение родительских прав и помещение молодого человека под опеку оснований хватит. Как думаете, Михаил?

– Думаю, что вполне хватит, – согласился Бедренец.

Мшанин мгновенно потерял свой кураж. Нервно провёл ладонью по вспотевшему лицу.

– Дра… Михаил Иванович… вы же не допустите…

– К моему большому огорчению, – сказал Бедренец, – коллега прав. Очень жаль.

– Лучше сажайте за книжки, – быстро сказал Мшанин. – Полгода. Идёт? За проникновение в чужие дома с целью наживы.

– Не полгода, а как минимум два. И это ещё один довод к лишению тебя родительских прав, Библиотекарь, – сказал я.

– Сразу видно, что у вас нет детей, – возмутился Мшанин.

– О, как раз наоборот. Потому я и знаю, как вас взять за живое, – пояснил я.

– Папа! – воскликнул подросток, мигом утратив напускную взрослость. – Папа, они что, серьёзно?

Мшанин пожевал губами, будто грызя какую-то рвущуюся из души и от сердца фразу. Я смотрел на него с искренним любопытством – в моей практике, как правило, вторая сигнальная система побеждала, и я узнавал много интересного о полиции в целом и о себе в частности.

Но у Мшанина, очевидно, были крепкие зубы, и свой крик души он загрыз и проглотил. После чего натуральным образом облизнул губы и сказал:

– Так. Давайте для начала все успокоимся?

– Я спокоен, как надгробье, – сказал Бедренец. Не только Мшанин, но и я посмотрел на него с удивлением. Драный Лис делал явные успехи на поприще сатиры и юмора.

– Сделка, – сказал Мшанин. – Предлагаю сделку.

– Тебе нечего мне предложить, – сказал Михаил. – Читаю с планшета, берегу лес. Детские книжки мне были нужны раньше.

– Я не о книжках. Ты же в курсе, что появились кваzи, нападающие на людей? Ты должен быть в курсе, Бедренец!

– Где ты, а где сумасшедшие кваzи? – Михаил пожал плечами. – Не лепи горбатого.

– Бедренец, я человек интеллигентный, по фене не ботаю, – с достоинством ответил Мшанин. – Да, иногда делаю ошибки, ну так кто без греха? Повторяю – могу тебе кое-что интересное рассказать о хищных кваzи. Это беда так беда, верно? Что по сравнению с ней пара книжек из заброшенной дачи или ружьишко в руках у мальца?

– Я не… – начал было Петя Мшанин, но глянул на отца и благоразумно заткнулся.

Бедренец посмотрел на меня. Я кивнул.

Полицейская работа – она такая, сходная с политикой. Требует компромиссов. Взаимных уступок. Если ловишь маньяка-насильника, так любого обыкновенного вора или грабителя готов отпустить за информацию. Ну а если ты уже не в полиции, а в спецслужбе, так границы дозволенного становятся ещё эластичнее.

– Всё зависит от того, что ты расскажешь, – решил Бедренец. – Разрешение на вход в дома у тебя есть, а кто держал ружьё – ты или парнишка, я не до конца уверен. Если и впрямь поможешь важной информацией, то придётся считать тебя умным человеком, который не даёт оружие несовершеннолетним.

– Я могу доверять твоему слову? – спросил Мшанин.

– Ты знаешь, что можешь. Я кваzи.

– Ха, – буркнул Мшанин, явно расслабившись. – Кваzи бывают разные… раньше они людей не грызли… Сам я может и немного знаю, а вот ниточку тебе дам. Крепкую. На эту книжку – он потряс «Властительницей надводной» у меня особый срочный заказ. Дамское чтиво, сам понимаешь, а женщины – они упорные, кого хочешь достанут. Я спешку не люблю, да клиент больно хороший, давний. Так вот, я когда у него предыдущий заказ брал, то торговался. Как положено. Для порядка, сам понимаешь. Опасно, говорю. Там надо было идти… неважно, но место трудное. Восставшие там ходят толпами, грызут честных шухартов…

Я фыркнул, услышав, как называют себя питерские мародёры. И впрямь – культурная столица, помнят героя «Пикника на обочине» братьев Стругацких. Спросил:

– Почему не «сталкеров»?

– Сталкеры – это клиенты есть такие, собирают книжки из серии про аномальную зону, – недовольно пояснил Мшанин. – Мы себя зовём шухартами. Так вот, я про восставших говорю, а заказчик усмехается, говорит, ты, мол, не восставших бойся, а кваzи, они тоже кусаются, только быстрее и умнее восставших.

– Идёт утечка информации, – сказал я. – Ничего твоя информация не стоит, шухарт хренов.

– Когда кваzи первый раз напал на человека? – спросил Мшанин. – Я имею в виду – попытался сожрать?

Мы с Бедренцом переглянулись.

– Это государственная тайна, – сказал Михаил.

– Тоже мне, тайна, – презрительно сказал Мшанин. – Среди наших говорят, что две недели назад. Дед-кваzи внучка загрыз, а потом самоубился… Мне про кусающихся кваzи сказали три недели назад, день в день.

– Договорились, – быстро сказал Бедренец. – Рассказывай про своего заказчика.

Мшанин торжествующе улыбнулся.

– Вот это другой разговор. На самом деле – заказчицу, а не заказчика. Интеллигентная женщина, вроде как сама из писательской семьи…

В голове у меня будто щёлкнуло что-то.

– Она навела тебя на эти дачи? – крикнул я. – Именно на эти? Прямо сегодня утром, спешно, езжай и привези «Владычицу надводную»?

Мшанин кивнул, секунду смотрел на меня с недоумением. Потом в его глазах появилось понимание. Он схватил сына и быстро толкнул себе за спину, чем заработал в моих глазах несколько плюсиков к карме.

– Это ловушка. Михаил, звони водиле, пусть гонит сюда, к даче! – я переломил ружьё, глянул на патроны.

– Картечь! – коротко сообщил Мшанин. – Петя, дай дяде полицаю патроны!

Патроны у пацана были в карманах. Просто потрясающая безалаберность. Он выгреб десять и протянул мне. Я глянул. Радовало то, что это был надёжный итальянский «Клевер».

У меня выбора не было, и я тоже распихал патроны в карманы. Глянул на Бедренца – в одной руке у него был пистолет, в другой – телефон. Судя по всему, водитель трубку не брал.

Я открыл дверь в сени, прислушался.

И совсем не удивился, услышав с улицы, совсем рядом, мелодию из какого-то старого кинофильма.

– Михаил, твой Игорь – больше не твой Игорь, – сказал я и запнулся от внезапной догадки. – Что будет с кваzи от пары стволов картечи в грудь, в упор?

Михаил поморщился.

– Очень неприятно, но если не в голову, то не смертельно. Отлежимся и регенерируем. Но я и так смогу его остановить!

– Даже если сердце будет задето?

– Регенерирует. У нас, собственно говоря, сердце не единственный орган по перекачиванию крови.

Взгляд у Бедренца вдруг затуманился, будто он о чём-то глубоко задумался.

– Спасибо, Миша, ты снял груз с моего примитивного сердца, – сказал я.

Поднял ружьё и выстрелил в грудь Бедренцу.

Громыхнуло так, что заложило уши, а под потолком зазвенела простенькая люстра из пыльного синего стекла. Кисло и едко запахло порохом.

– Твою мать! – завопил Мшанин, шарахаясь от меня и едва не сбивая сына.

Бедренец упал как подкошенный. Грудь у него была разворочена, тягучая кваzи-кровь выплёскивалась и пыталась втянуться обратно. Бедренец тускнеющими глазами смотрел на меня.

– С ним-то и я справлюсь, – пояснил я, забирая из его руки пистолет. – А с вами двумя – нет. Держи!

Я протянул пистолет Мшанину. Библиотекарь миг поколебался и схватил оружие.

– Стреляйте во всё, что движется, – сказал я, перезаряжая ружьё и протягивая его Мшанину-младшему. – Кроме меня. Это ваш единственный шанс выжить.

Сам я достал мачете и вышел в сени, до последнего ощущая две пары напряжённых взглядов и три ствола, смотрящие мне в спину.

Они не выстрелили. Хватило всё-таки ума.

Наружную дверь я распахнул пинком, сразу же сместился вбок. Очень не хотелось получить пулю от Игоря и наглядно продемонстрировать разницу между огнестрельным ранением у человека и у кваzи.

Но Игорь, стоящий в паре метров от меня, не стрелял. Пистолета у него я вообще не видел, он был будто какой-то пришибленный. Держал в руках звонящий телефон и недоумённо на него смотрел.

Я ещё в пабе «Пена дней» заметил, что реакция у попавших под управление кваzи заторможена. Словно подавленный разум цепляется за любую возможность ускользнуть от выполнения приказа.

Хуже было то, что за бедолагой-водителем стояло десятка два восставших разной степени помятости. Были тут и крепкие при жизни мужики, и блондинка, при жизни, похоже, потрясающе красивая, и старушка, чья седина и скрюченность придавала ей вид настоящей Бабы-яги, и несколько подростков, и даже двое малышей, мальчик и девочка, едва ли трёх-четырёх лет при жизни.

В общем, боевой отряд выглядел очень разнокалиберным, собранным с бору по сосенке. Или же наоборот? И тот, точнее та, кто собирал эту группу захвата, взял каждой твари по паре? Мужчин как боевую силу, а красивую тётку, старушку, детей – как потенциально трудных для уничтожения, способных вызвать жалость противников.

К счастью, у меня нет никаких комплексов. Я не вижу разницы между живыми мертвецами, какого бы они ни были пола, возраста и внешности.

– За мной! – крикнул я, надеясь, что мародёрская семейка не тормозит и стоит сейчас в сенях. Всё-таки они занимались опасным делом и должны были привыкнуть быстро удирать.

Игорь уронил продолжающий звонить телефон и двинулся мне наперерез. Была в этом какая-то карикатурность, напоминающая романы в жанре фэнтези. Колдун-некромант… нет, кажется, это называется «лич»… и его армия восставших из мёртвых…

Я размашисто взмахнул мачете, Игорь легко ушёл от удара, рассчитанного на тупых восставших, и потянулся к моему горлу рукой. Глаза у него были пустые, бессмысленные, но где-то в глубине зрачков плескался вечный, неутолимый голод.

Рухнув на колени (вот так и зарабатываешь к пенсии артроз, но иначе есть шанс до неё не дожить), я рванул руку с мачете обратно и ударил Игоря в спину и в бок. Кваzи издал негодующий рык, стал наваливаться на меня, я ушёл перекатом, ухитрившись при этом резануть противника по груди. Совсем не смертельно, но неприятно. Восставшие уже двинулись к нам, совсем по-киношному вытягивая руки. Вот если бы они ещё умели говорить и бормотали: «Мозги, мозги», – стало бы совсем страшно…

Игорь, увы, вскочил первым. Навалился на меня, одной рукой прижал к земле, другую занёс для удара. И застыл. Глаза у него стали совсем мёртвые, ничего в них не осталось, даже голода. Будто заснул на ходу или его выключили.

Дважды грохнула двустволка, не дублетом, как я стрелял в Бедренца, а поочерёдно. Первый выстрел бросил на землю подобравшегося ближе всех восставшего, второй разворотил спину Игорю. Тот задёргался, отпуская меня. Я немедля вскочил и кинулся к распахнутой садовой калитке. На улице восставших, к счастью, не было, все оказались возле дома. У калитки меня догнал мальчик Петя, прямо на ходу перезаряжающий ружьё и его папа, в одной руке сжимающий пистолет Бедренца, а другой крепко держащий книгу о Даше, укротительнице Ктулху.

– Быстрее, они сейчас выйдут из-под контроля и начнут охотиться самостоятельно! – прокричал на ходу Мшанин-старший.

Ай да Библиотекарь, ай да сукин сын! Какое чёткое понимание ситуации! Никогда не знал, что книжный бизнес так опасен и столь разносторонне развивает личность!

Мы добежали до пикапа в тот самый момент, когда восставшие окончательно освободились от воли Игоря и кинулись за нами. Те, что посмышлёнее, лезли в калитку, остальные таранили штакетник. Впереди неслись двое малышей-восставших. Библиотекарь кинулся в кабину, его сын – в кузов. Я последовал за ним. Мотор негодующе взвыл, машина рванулась вперёд и стала круто разворачиваться.

– Дави их, пап! – завопил Петя, азартно целясь из ружья в маленьких восставших.

Я дал ему по локтю, картечь ушла в воздух. Вырвал ружьё у парнишки, перезарядил.

Пикап, трясясь на ухабистой дорожке, набирал ход. Восставшие отставали. Их метаболизм, как у гепарда, позволял резкие рывки и ускорения, но очень недолгие.

– Стреляешь ты хорошо, – сказал я обиженному Пете. – И вообще, парень не промах. Но убивать восставших, тем более детей, без нужды не стоит.

– Я оба раза в вас стрелял, но промазал, – сообщил Петя.

– За враньё – ружьё не верну, – сказал я.

Пикап ударом «кенгурятника» распахнул ворота – нас тряхнуло так, что я едва не вылетел из кузова. Мы промчались мимо служебной машины и понеслись к шоссе.

– Видел кого-нибудь, кроме мертвецов? – спросил я. – Женщину? Красивую?

– Только дохлую блондинку, – вызывающе сказал Петя. – Ничё так, но не в моём вкусе.

– Жаль, – вздохнул я. – Она где-то тут была, в засаде.

Паренёк засопел. Потом сказал:

– Вам теперь достанется. Не до красоток будет. Вы же Драного Лиса застрелили.

– Очухается, – сказал я. – На то он и Драный Лис.

Я сел на дно пикапа. Мшанин-старший явно не собирался останавливаться, пока между нами и посёлком издателей не окажется несколько десятков километров. Я его вполне понимал. Расстегнул одну из сумок, заглянул внутрь. Книжки. Хоть Библиотекарь и шёл за конкретной книгой, но и попутной добычей не пренебрегал.

– Ну, хоть скучать не придётся, – сказал я, доставая одну из книг. – Перумов, «Дочь некроманта». Пойдёт.

– Не порвите, она тоже в заказах, – буркнул Петя, усаживаясь рядом. – Интересная?

– Сейчас посмотрим. А сам не читал?

– Нет, – сказал Петя. – У меня эта… дислексия.

Я укоризненно посмотрел на него. Петя Мшанин отвёл глаза.

– Ну дайте чего-нибудь… – сказал он. – Только небольшое.

– Держи, – я протянул ему первую попавшуюся книгу. – Там картинки, втянешься.

Это оказались «Сто лет одиночества» и картинок в них не было. Но, как ни странно, юный Петя вчитался и не выпускал книгу из рук, пока мы не остановились вблизи первого блокпоста питерского Периметра.

А я вначале открыл на смартфоне служебный мессенджер и написал краткий отчёт Маркину. Потом достал из кармана бумажку с телефоном дружелюбного человека Андрея, с которым познакомился в «Пене дней». Некоторое время смотрел на номер. Потом набрал его. Сработал автоответчик, что меня даже обрадовало. Я так же коротко, как и в отчёте начальнику, сообщил о происшествии на заброшенных дачах.

Если таинственный «Круг» сам причастен к произошедшему – то ничего нового они не узнают. Если нет – я чуть-чуть повышу свою значимость и укреплю наше хрупкое и сомнительное сотрудничество.

Глава седьмая

Наказание и преступление

Я ждал Найда возле станции метро «Пушкинская». Он позвонил, когда я ехал на автобусе в центр от питерского Периметра, и спросил, ждать ли ему машину. Пришлось сказать, что водитель приболел и договориться встретиться у метро.

Близился вечер, и Питер плавно переходил в своё вечерне-расслабленное состояние. Открывались кафешки, на открытых площадках загорались инфракрасные лампы, на улицах появлялось всё больше молодёжи – причём не только кваzи, но и нормальной, живой. Компании почти все были смешанные. Вот три живых парня и мертвец. Вот два кваzи и живая девушка. А вот группа молодёжи, где и не угадаешь, кто есть кто, – лица подкрашены в серовато-голубой у живых, выбелены у мёртвых, стрижки одинаково небрежные. Полное торжество толерантности. Жизнь и смерть гуляют под ручку по улицам столицы мёртвых.

Я подумал, что это в итоге оказалось совсем не так плохо, как могло быть. И дело не в том, что Катастрофа прошла самым странным и мирным образом, как она только могла пройти, что улицы городов не превратились в руины, в которых хищные мертвяки охотятся за немногими выжившими. Без всякой Катастрофы всё могло быть плохо. Человечество упорно шло к самоуничтожению – ломало существующие и рабочие социальные модели, придумывая взамен немыслимые и нежизнеспособные, создавало всё новые и новые средства массового уничтожения, конфликтовало, воевало, боролось с плохим – развивая и популяризируя его, поддерживало хорошее – давя и дискредитируя. Всё шло вразнос. Восставшие оказались мёртвой водой, уничтожившей то, что требовалось уничтожить, кваzи стали живой водой, запустившей новое развитие. Конечно, если тебя самого не угораздило попасть в эту мясорубку. Но ведь так, наверное, бывает при любом социальном катаклизме. При революциях, крушении и становлении империй, возникновении новых религий, даже при промышленном перевороте. Всегда мир сгорал и рушился, погребая ни в чём не повинных неудачников под своими обломками – а потом вставал из руин и пепла, благообразный и привлекательный. Кого нынче волнует судьба помирающего с голода луддита или язычника, не принявшего христианство? Да никого. Победитель получает всё, в том числе и право переписать историю на свой вкус. Если спросить этих молодых ребят, выросших уже после Катастрофы, хотят ли они, чтобы всё было «как раньше», что они ответят?

Пальцем у виска покрутят.

Мир адаптировался.

Жизнь после смерти, да ещё и доказанная, гарантированная, – это очень сильный довод. А кваzи – слишком славные ребята, чтобы представить мир без них.

– Пап?

Найд выскочил из толпы, валящей из метро, подбежал ко мне, придерживая болтающийся на одном плече ранец.

– Что-то случилось? – он заглянул мне в глаза.

Я махнул рукой.

– Да ерунда. Думаю о жизни. Почему ты до Пушкинской ехал?

– О жизни – это хорошо, – решил Найд. – Я провожал… приятеля. Не люблю провожать, но надо было.

– Пошли, – согласился я. – Я тоже не люблю проводы.

Найд хмыкнул, мы двинулись от метро в сторону дома.

– Папа, Пушкин был хороший поэт?

– Да. Неужели его не проходят в школе?

– Проходят. Но он как бы главный поэт, а главный и лучший – это разное. А ты как считаешь? Кто лучший?

– Пушкин.

– Ну а серьёзно?

– Мне Маяковский нравится. И Симонов, конечно. Фамилия обязывает.

– Думаешь, они хорошие поэты?

Я пожал плечами. Остановился и нравоучительно произнёс:

Для веселия

планета наша

мало оборудована.

Надо

вырвать

радость

у грядущих дней.

В этой жизни

помереть

не трудно.

Сделать жизнь

значительно трудней[8].

Найд неуверенно кивнул. Я продолжил:

Ты слышишь меня, я верю: Смертью таких не взять. Держись, мой мальчик: на свете Два раза не умирать…[9]

Найд быстро сказал:

– Не надо дальше. Я это стихотворение знаю, оно грустное… Пошли.

– Поэты все лучшие, – сказал я. – Если настоящие. Нельзя сравнивать. Даже с Пушкиным. Главный, конечно, Пушкин. А лучший для каждого свой.

– Наверное, так… – согласился Найд. – Почему все хорошие стихи про любовь и смерть?

– Ну с чего ты такое взял. Ещё про зверюшек: «Зайку бросила хозяйка, под дождём остался зайка…»[10]

– Так это тоже про любовь и смерть.

Я невольно рассмеялся.

– Блин. А ты прав. Тебя не обманешь, Сашка.

Мы пошли дальше.

– Что вы сегодня делали с Михаилом? – спросил Найд, искоса поглядывая на меня.

– Да так, всякое разное. За город съездили.

– Михаил зайдёт к нам?

– Хм. Не знаю, – честно сказал я. – Хочется провести вечер тихо, по-домашнему. Давай возьмём пиццу и посмотрим какое-нибудь кино?

– Давай, – обрадовался Найд.

– А у тебя как в школе дела?

– Ну… с ребятами потрепались. Расспрашивали, как в Москве. Правда ли, что у нас кваzи запрещено по городу ходить без намордников. Вот кто такие слухи распускает, не пойму!

В ресторанчике по пути мы взяли две пиццы – «Мексиканскую», с острым перцем и салями, и «Вегетарианскую», с сыром тофу и баклажанами, на случай, если вдруг зайдёт Михаил.

Подходя к подъезду, я понял, что пицца с тофу была взята не зря.

Нет, это был не Бедренец.

В коротком плаще, с наброшенным на голову капюшоном (опять начало накрапывать, всё сильнее и сильнее), с большим пластиковым чемоданом у ног, возле подъезда стояла молодая женщина-кваzи.

– Настя! – радостно завопил Сашка и бросился к ней.

– Здравствуй, Саша. – Настя обняла его и совсем по-человечески потрепала по голове. – Почему ты без зонтика, ты весь мокрый. Денис, ты понимаешь, что Саша может простудиться?

При жизни Настя относилась к Найду очень хорошо, но после смерти и возвышения стала относиться ещё лучше. Какой-то заместительный эффект, очевидно, после того, как её братишка возвысился и перестал нуждаться в её заботе.

– Здрасте вам! Тоже рад тебя видеть, – сказал я, подходя ближе. В темноте она казалась почти прежней. Почти нормальной. Почти живой.

Только серовато-голубой цвет лица и что-то чужое, нездешнее, в глазах мешали мне обрадоваться. Даже в темноте.

– Добрый вечер, Денис, – вежливо и скучно произнесла Настя.

– Какими судьбами? Не знал, что ты с нашего раёна.

– Это не смешно и нелогично, – сказала Настя. – Меня направил Маркин. Он считает, что тебе нужна помощь эксперта.

– Точно, – сказал я. – Где же в этих сырых каменных джунглях найти судмедэксперта.

– Это…

– Знаю, знаю, – я вздохнул и взял чемодан. Тяжёлый, блин!

– Лучше неси пиццу, я сильнее, – спокойно сказала Настя, забирая чемодан у меня из рук.

Ну кто бы спорил. Кваzи сильнее человека в два – два с половиной раза. Метаболизм другой.

– У нас тут тесновато, – сказал я, отпирая дверь. Щёлкнул выключателем. – Не обессудь.

– Ничего, – обводя взглядом комнату, сказала Настя. – Вы с Найдом на диване, он широкий. Я на кровати. Или мы с тобой можем лечь на диване.

– Я нарежу пиццу, – быстро сказал Найд, забирая коробки. – Тут есть вегетарианская.

Мы с Настей уставились друг на друга, пока Найд возился с ужином.

– Вы меня ждали? – спросила Настя.

– С чего… А! Нет, думали, вдруг Михаил заглянет. Он в курсе твоего визита?

– Маркин ему сообщил.

– А почему мне не сказал?

– Догадайся.

– Чтобы я не протестовал. – Я вздохнул, отошёл от двери. – Извини. Но мне действительно трудно работать с тобой. Давай уж начистоту.

– Давай. Мне с тобой нетрудно работать. Я понимаю твою эмоциональную реакцию и постараюсь не сильно беспокоить. Если хочешь, то мы сейчас поговорим о деле, и я уйду.

– В такую погоду хороший хозяин кваzи из дома не выгонит, – сказал я, глядя в окно. – Оставайся. Только давай вначале поужинаем, я весь день на ногах.

Мы умылись и сели за стол. Настя была одета в бирюзовую блузку, которую я помнил, и лёгкие широкие брюки, которые раньше вроде как не носила. При жизни она бы ранней весной и в дорогу эту блузку не надела, но кваzи не мёрзнут, а блузка ей была хороша. Зато брюки не шли, но, наверное, хорошо скрывали тактическую кобуру на бедре. Я решил, что педалировать эту тему не стану и ограничился вежливым кивком. Найд налил себе молока, а нам с Настей воды. Посмотрел исподлобья.

Он очень переживал, когда Настя умерла. Хоть она стараниями Маркина и возвысилась удивительно быстро (причины Найд, к счастью, не знал), но мальчишке было понятно, что мои отношения с Настей изменились навсегда.

– Я рада вас видеть, – сказала Настя суховато, но искренне. – Меня ввели в курс дела… насколько откровенно я могу говорить?

– Найд в курсе, что стали появляться агрессивные кваzи, – сказал я. – И что некоторые покойники восстают аномально быстро. В этих рамках, полагаю, можно всё обсуждать при нём.

Настя кивнула, с аппетитом откусила кусок пиццы. Я тоже взял один. Пицца была ещё тёплой и довольно вкусной, хотя я бы добавил остроты.

– Папу хотели убить, – сказал Найд. – Целый вагон отравили. Насмерть.

– Собственно говоря, поэтому меня и послали, – сказала Настя. – Маркин полагает, что на этой стороне кто-то слил данные о твоём приезде.

– Хорошо, что номер вагона перепутали, – кивнул я. – Конечно, если покушались и впрямь на меня.

– Никто ничего не путал, – нахмурилась Настя. – Во всяком случае, мне про это не говорили… Но у нас утечки не было, значит – она в Питере. Вот и решили прислать меня.

– Прости, с каких пор ты на оперативной работе?

– Я не на оперативной. Но я кваzи. Я их понимаю. У меня неплохие способности к управлению восставшими. А ещё я теперь сильнее тебя и смогу защитить в случае необходимости.

В дверь позвонили.

– Верно, – сказал я. – Я-то человек мирный и беспомощный. Может быть, тогда откроешь? В целях безопасности меня.

Настя нахмурилась, глядя на меня. Отложила надкушенную пиццу. Пошла к двери – я заметил, как её рука на мгновение потянулась к бедру и вернулась обратно.

Ну вот и хорошо. Мой пистолет, как я видел, до сих пор лежал под путеводителем в углу стола.

– Михаил Иванович? – с удивлением спросила Настя, открыв дверь.

– Что с вами? – негромко произнёс я, не глядя в её сторону.

– Что с вами? – послушно повторила Настя.

Бедренец вошёл в комнату. Найд тихонько ойкнул и будто прирос к стулу.

Я поднял взгляд на Михаила.

Надо сказать, что восстановился он замечательно. Никаких следов от картечи не было на голой стариковской груди, цвет лица тоже остался здоровым, землисто-голубым.

А вот с одеждой всё было плохо. Пиджак на груди был весь разодран и болтался лоскутами, к тому же ещё обугленными от выстрела в упор. От рубашки вообще остались какие-то тонкие ленточки и обгорелые нитки.

Бедренец подошёл к столу и замер, глядя на меня.

– Не нависай, – попросил я. – Пиццу будешь? С баклажанами и сыром тофу. Гадость, зато вегетарианская.

– Там ещё брокколи, – тихонько сказал Найд.

Михаил посмотрел на мальчика, потом снова уставился на меня. Я выжидал.

Бедренец вытянул руку и с глухим звоном высыпал на мою тарелку с десяток свинцовых картечин.

– Выковырял? – спросил я.

– Сама вышла, – ответил Михаил.

– Что-то мало, – сказал я.

– Крупная. На кабана, – пояснил Михаил.

– Извини, какая была, – вздохнул я.

– Это было больно. Очень больно.

– Папа… – прошептал Найд. Он с ужасом смотрел то на меня, то на Михаила.

– Понимаю, – кивнул я.

Несколько мгновений мы с Михаилом продолжали играть в гляделки.

– Спасибо, – сказал Бедренец и сел за свободный стул. – Ты успел в последнюю секунду.

– А вот я ничего не понимаю, – растерянно сказала Настя. – Михаил Иванович, вам нужна помощь?

Бедренец достал из кармана деньги и протянул Найду пару банкнот.

– Саша, будь хорошим мальчиком. Сгоняй ещё за одной пиццей. И купи пару бутылок сладкого лимонада, только не красного цвета. Одну себе.

– У вас всё будет нормально? – с подозрением спросил Найд.

– Да. Я понимаю, как всё это выглядит, но твой папа сегодня спас и себя, и меня.

Найд помялся, потом запихнул в рот кусок пиццы и побежал к двери.

– Надень куртку с капюшоном! – крикнула ему вслед Настя. Но дверь уже хлопнула. Настя вздохнула и неожиданно сказала: – Я его провожу. Вам, наверное, есть о чём поговорить.

Она выскочила вслед за Найдом, схватив его куртку.

– Как ты понял? – спросил Бедренец.

– Библиотекарю дали конкретную наводку на этот дачный посёлок. А тебе – приказ его арестовать, время и место. Надо быть дураком, чтобы не сообразить, что это засада.

– Как ты понял, что меня берут под контроль?

– Без этого вся операция не имела смысла, вдвоём мы бы их в порошок стёрли. Я уже видел, что кваzи могут попадать под чужой контроль. И твой водитель тоже попал. Значит, рядом была наша дорогая знакомая с фамилией литературного критика… или кто-то с аналогичными умениями.

Михаил кивнул. Свернул кусок пиццы в трубочку и запихнул в рот.

– Организм требует энергии? – риторически спросил я. – Как Игорь?

– Жив, – коротко ответил Михаил. – А Библиотекарь и его сын?

– Живы.

Михаил кивнул, выпил воды из стакана Насти, налил ещё. Взял ещё пиццы, пробормотал с набитым ртом:

– Волновался и спешил. Не было времени перекусить.

– День такой, – согласился я. – Можно ещё вопрос?

– Можно. Это крайне неприятное ощущение. Я ничего не чувствовал, кроме глубочайшей внутренней убеждённости, что должен броситься на тебя, оглушить ударом по голове, разорвать мышечные ткани на груди, сломать рёбра и зубами впиться в сердце.

– Господи, Миша, мы же кушаем! – патетически воскликнул я.

– Меня потом стошнило, как всё представил, – пожаловался Михаил. – Но в тот момент это воспринималось моим выстраданным решением, собственным искренним порывом, без всякого внешнего давления или принуждения.

– Вот так себя чувствуют и бедолаги восставшие, когда вы ими командуете, – сказал я. – Я примерно этого и ожидал. Никакого внутреннего голоса, никакого ощутимого воздействия… Но я хотел спросить – почему лимонад должен быть не красным?

– Лимонад? Ах да. Красный до сих пор иногда красят кошенилью. Как и йогурты, и пирожные. А кошениль вырабатывают из жучков. Продукт животного происхождения.

– Думаю, Найд и сам это понимает, он умный мальчик. Ты ешь, ешь…

Я пошёл к гардеробу, открыл, достал оттуда рубашку.

– Тут было немного одежды разных размеров.

– Конечно. Это конспиративная квартира, тут есть разная одежда.

– Возьми, тебе должно подойти. Пиджака нет, но есть толстый свитер. С оленями.

– Обойдусь рубашкой.

Михаил переоделся, с сожалением выбросив в мусорное ведро рубашку и пиджак. Старомодный бумажник он вынул и положил на стол. С отвращением посмотрел на яркую, неформальную рубашку в мелкий цветочек, но надел её, сразу став похожим на пенсионера в отпуске.

– А как там пистолет, что ты у меня забрал? – мимоходом спросил он.

– Я его оставил Библиотекарю. Мы поговорили, он всё мне рассказал, ну, во всяком случае, достаточно многое. Что-то, боюсь, мог придержать для себя, очень уж ушлый дядька. Мы договорились, что он заляжет на дно, но адрес он мне сказал. Я ему и дал твою пушку. Ему нужнее.

– Наверное, да, – согласился Михаил. – Рассказывай.

– Пусть придут Настя и Найд. Не хочу пересказывать по три раза.

– Ты уверен, что мальчику надо это знать?

– Раз уж он во всё это оказался втянут, то почему бы и нет? – спросил я. – Всё равно хочу его записать в кружок «Юный сотрудник госбезопасности».

– Есть такие кружки? – поразился Михаил.

– Один. На Лубянке. Берут только из семей, состоящих на службе, с хорошей успеваемостью и рекомендациями от сотрудников не ниже полковника. Маркин обещал мне подписать бумаги. Там требуется сдать сочинение об антигосударственных высказываниях в семье, простучать на входной двери мотив «С чего начинается Родина» и…

– Петросян, – мрачно сказал Бедренец.

– Я? Да брось, я в шахматы очень плохо играю, куда мне до Тиграна Вартановича…

Бедренец прекратил жевать и некоторое время с любопытством смотрел на меня. Изо рта у него торчала зеленоватая веточка брокколи.

– Денис, я тебе неоднократно говорил, что меня поражают две вещи. Твоя расхлябанность и твоя эрудиция. Причём и то и другое, как правило, проявляются в неуместное время и место. Откуда ты всё это знаешь?

– У меня память, как у слона. Кстати, ты знаешь, что у африканских слонов бивни есть и у самцов, и у самок, а у индийских – только у самцов?

Бедренец махнул рукой и потянулся к пицце. Увы, осталась только «Мексиканская». Он секунду помедлил, потом взял надкушенный кусок из тарелки Насти и отправил в рот. Пояснил:

– Всё равно уже остыла.

Дверь хлопнула, вернулись Найд и Настя. Бежали они, что ли, всю дорогу?

– Мы взяли две готовые пиццы, они уже порезанные, – сказал Найд, ставя коробки на стол.

– Садитесь, – сказал я. – Мы решили вам кое-что объяснить.

– Я едва не сожрал Дениса, – сообщил Михаил. – Он был вынужден в меня выстрелить.

Настя нахмурилась.

– Кваzи, которые набрасываются на людей, делают это не по своей воле, – пояснил я. – Кто-то научился их контролировать. Точно так же, как сами кваzи контролируют восставших.

– Собственно говоря, этого надо было ожидать, – добавил Михаил. – Если есть передатчик, то должен быть и приёмник. Кто-то понял, как мы контролируем восставших, и обратил это против нас.

– Кому потребовалось натравить дедушку на маленького правнука? – спросила Настя. – Или кваzи на человека в музее?

– Может быть, и никому, – сказал я. – Может быть, это просто эксперимент, проба сил. А может быть, там была непонятная для нас причина. Если мы её не видим, это ещё не значит, что её нет.

– Но в случае со мной всё иначе, – сказал Михаил. – Дениса хотели убить моими руками.

– Зубами, – поправил я и удостоился неприязненного взгляда Насти.

– Причём накануне он имел разговор с Марией Белинской, – продолжил Михаил. – Та отрицала свою причастность к отравлению в поезде, а когда Денис попытался её удержать – напустила на него случайных кваzи и ушла. Приказа убивать она явно не отдавала, как только вышла – кваzи пришли в себя.

– Что подводит нас к простому выводу, – подхватил я. – В промежутке между вчерашней ночью и тремя часами дня, когда на нас напали, произошло что-то, потребовавшее моей смерти.

– Полуднем, – поправил Михаил. – В начале первого мне позвонили и направили в дачный посёлок, где мы наткнулись на засаду.

– Не согласна, – быстро сказала Настя. – Вы всё валите в одну кучу. А это могли действовать две разные силы. Одна ищет контакт, другая пытается убить Дениса.

Я подумал и вынужден был кивнуть.

– Бесспорно лишь одно, – сказала Настя. – Тот, кто направил вас в посёлок, имеет отношение к покушению.

Михаил покачал головой.

– Приказ отдал Представитель, – пояснил я. – Товарищ Бедренец верит в руководство. Товарищ Бедренец гневно отвергает клевету в адрес Представителя.

– Дело не в том, что я отвергаю, – неохотно сказал Михаил. – Слишком сложно. У Представителя имеется масса способов помешать нам. Он мог запретить тебе приезжать в Питер – основания имеются. Или посадить нас в тюрьму. Или уничтожить менее подозрительным способом. Направить в ловушку, прекрасно понимая, что любые планы могут рухнуть, и мы останемся живы – не его метод. Поверьте, Представитель никогда не полагается на случай. И вообще, он хочет, чтобы мы ушли с Земли и поселились на Марсе.

– Тоже мне, Илон Маск, – насмешливо сказал я. – Но я согласен, для Представителя слишком ненадёжный подход. Тогда надо выяснить, кто подбросил ему идею послать тебя на задание.

Михаил глянул на часы и сказал:

– Завтра. Попробую выяснить.

– Вместе попробуем, – поправил я. – Полагаю, что имею на это право.

Бедренец неохотно кивнул.

– Михаил, вы позволите взять у вас анализ крови? – спросила Настя.

– Никаких психотропных средств во мне ты не обнаружишь, – предупредил Михаил. – Мы проверяли всех, кто попадал под контроль. Но пожалуйста, бери.

Настя пошла к своему чемодану. Похоже, он был набит не только и не столько одеждой. Михаил стал засучивать рукав рубашки.

– И насчёт Библиотекаря, – сказал я. – Мы с ним поговорили, когда въехали в город. На женщину по имени Маша он работает уже пару лет. Добывал для неё самые разные книги, большей частью научные, иногда беллетристику. Кто такая – не знает, контакт имел только по телефону, причём односторонний, она звонила сама. Это его, кстати, всегда удивляло. В общем-то клиенты у него так не шифруются, он же не наркотики продаёт и не оружие, а где достал книги, клиенты знать не обязаны. Говорит, покупатели у него были самые разные, в том числе и высокопоставленные. Даже…

– Это к делу не относится, – сказал Михаил. – Ребёнку нужны книжки для развития, а если их уже не печатают…

– Дед! – возмущённо воскликнул Найд.

– Замнём вопрос, – сказал я. – Три недели назад он добыл для Маши несколько книжек. В старом железнодорожном депо. Ремонт вагонов, устройство систем вентиляции и кондиционирования…

Настя, подошедшая к Михаилу со шприцом, негромко выругалась. Потом склонилась над Михаилом и вонзила ему иглу в вену. Тот даже не вздрогнул. Сказал:

– Улика, конечно, косвенная. Но думаю, что ни один суд после этого её не оправдает.

– Тогда Маша и упомянула про кусающихся кваzи. Была какая-то возбуждённая, будто навеселе. Фразу Библиотекарь посчитал неудачной шуткой, но когда услышал об агрессивном дедушке и происшествии в музее – задумался. Вчера рано утром от Маши поступил ещё один заказ, на книжку, которую отпечатали перед самой Катастрофой. Она и упомянула, что экземпляры могут найтись у сотрудников издательства или типографии, возможно, в дачном посёлке. Очень торопила. Говорила, что подарок на день рождения. Библиотекарь вроде как заподозрил неладное, но деньги были обещаны хорошие. Он взял сына и поехал в посёлок. А тут и мы. И всё завертелось.

– Очень всё странно, – сказала Настя, вынимая иглу. Разумеется, никакими дезинфицирующими салфетками она перед уколом не пользовалась, и к ранке после не прикладывала. У кваzи кровь из царапин и места уколов не идёт, слишком густая, микробы им не страшны. – Диверсию на транспорте, выходит, планировали давно. А тут вы с Сашкой! Совпадение?

Я развёл руками.

– За что купил, за то продал. Мне не показалось, что Библиотекарь врёт. Он, в общем-то, мужик умный и напугался изрядно.

– Ему хватит ума не встречаться с Машей, если та позвонит и спросит про книжку? – неожиданно спросил Михаил.

– Разумеется. Он книжку-то прихватил, но сразу сказал, что даже трубку брать не будет, если Маша позвонит.

– Так значит, ему не хватило ума отключить телефон, номер которого Мария знает? – уточнил Михаил.

– Блин, – сказал я. – Блин, блин, блин. Михаил, но это уже паранойя, какие у неё должны быть возможности, чтобы отследить сотовый?

– Да не больше, чем повлиять на Представителя и завести нас в ловушку.

Я достал мобильник. Выбрал внесённый несколько часов назад номер Библиотекаря, набрал.

– Выключен или недоступен? – спросил Михаил.

– Нет, – слушая неторопливые гудки, сказал я. – Просто не берёт.

Я ждал полминуты, прежде чем включился автоответчик.

– Вы позвонили в вольную библиотеку «Приватир»! – бодро произнёс голос Библиотекаря. – К сожалению, сейчас я не могу подойти к телефону. Если вы хотите сделать заказ или осведомиться о поступлении книги – говорите после сигнала! Помните – информация должна быть свободной, и она предоставляется вам исключительно в осведомительных целях!

Я сбросил звонок. Потом открыл «Яндекс» и заказал такси.

– Ты знаешь, где этот хренов капер лёг на дно? – спросил Михаил.

– Да, – мрачно ответил я. – Миша, скорее всего, он просто спит. Да и вообще он уже всё сказал, что знал.

– И всё-таки нам надо проверить, как он там. Поехали.

Я покачал головой.

– Нет. Мне надоело в тебя стрелять. Если там Маша, то ты помешаешь. Если её нет, то помощь мне не нужна.

Бедренец кивнул. На его лице появилось что-то вроде мучительной гримасы. Кажется, даже, непроизвольной.

– Ты прав. Но и здесь нам оставаться без тебя опасно, – он кивнул на Найда. – Если я опять…

– Может быть вызвать ваших сотрудников? – предложила Настя.

– Они почти все кваzи, – с сожалением сказал Михаил. – И опять же… если мы принимаем гипотезу о связях Маши с нашей безопасностью… Езжай один. Скорее всего, у Библиотекаря всё в порядке, он осторожный и хитрый. Но проверь! Мы с Настей будем ждать в пиццерии за углом и присматривать за подъездом. Александр закроется в квартире и впустит нас, только если мы придём с тобой.

– Или с другим живым человеком, – сказал я. – Ну… если что.

– Папа, – тревожно сказал Найд.

– Держись мой мальчик: на свете два раза не умирать… – Я помедлил. – Хотя это правило и устарело. Но звучит по-прежнему хорошо, правда?

Маркин положил передо мной на стол лист бумаги. Спросил:

– Это что?

– Анкета, – сказал я. – Моя. Заполненная. Четырнадцатая страница.

– Догада! – восхитился Маркин. – А это что?

– Галочка, – сказал я. – В пункте девяносто четыре, в графе «Нет».

– То есть ты отказываешься от возвышения.

Я вздохнул и без разрешения сел напротив начальника.

– Да. В здравом уме и в ясной памяти. Но, в общем-то, это тавтология. В пункте девяносто три я поставил «Да», что означает: «Я отказываюсь от восстания из мёртвых и прошу уничтожить моё мёртвое тело после смерти». К чему следующий пункт об особых условиях возвышения?

– Дело в том, дорогой Денис, что уничтожить твоё мёртвое тело мы можем только пока оно мёртвое. Если же ты восстал – то обращение с тобой регулируется Конституцией и Международным Пактом о правах восставших, который Россия подписала.

Я кивнул.

– Так что перед тобой маячит перспектива провести десятилетия в состоянии восставшего, – продолжил Маркин. – Пожирая червей и крыс в огороженном загоне за Мкадом, рядом с сотнями тысяч таких же ходячих мертвецов.

– То ли дело уютный спецзагон, куда каждый день вталкивают осуждённых на смерть преступников, – сказал я. – Я понимаю, Владислав. Но ответ мой будет «да, да» и «нет, нет». А что сверх этого, то от лукавого.

– Ты же неверующий.

– Можно и неверующему оставаться человеком.

Маркин вздохнул. Вернул листок в папку с моим личным делом. Сказал:

– Дурак ты. У тебя сын растёт. А жизнь – она прекрасна и удивительна, глупо от неё отказываться…

– Я могу идти?

Маркин махнул рукой.

Дурашливо щёлкнув каблуками, я развернулся.

– Ты ещё передумаешь, – сказал Маркин мне вслед. – Ты думаешь, Денис, что ты такой смелый, непреклонный и с моралью твёрже моржового хера. А на самом деле…

– Что «на самом деле»? – спросил я, не поворачиваясь. – Смерти не видел?

– Жизни ты не видел. Но однажды ты ко мне подойдёшь и попросишь своё личное дело. Все приходят, рано или поздно. И я дам тебе переписать четырнадцатую страницу. Даже не стану ничего спрашивать и многозначительно улыбаться. Но это обязательно произойдёт, если ты не ухитришься угробить себя слишком быстро.

Таксист был говорливым. Обычный молодой парень, живой, подрабатывающий вечерами.

– У меня и «Яндекс-такси», и «Убер», и «Гетс», и ещё три такси-агрегатора, – рассказывал он в дороге. – Мониторю все заказы, стоит специальная программа, всё сравнивает и выбирает лучшее. Сам написал, кстати. Вот обкатаю программу как следует, выложу в инете, буду продавать.

Похоже, он немного стеснялся того, что занимается частным извозом.

– Не упусти момент, – сказал я. – А то появятся такси с автопилотом, не успеешь заработать.

– Ещё не скоро, – уверенно сказал парень. – Одно дело машину по улицам водить, другое – с клиентами работать. Вот садится ко мне человек и говорит: «Я хочу попасть в такой бар, где можно снять девчонку-кваzи, и не профессионалку, а любительницу живых мужиков». Какой робот сумеет его правильно отвезти? А я сумею. Ну а если надо профи, тоже подскажу.

– Да, робот тут не помощник, – согласился я.

Парень бросил на меня быстрый взгляд в зеркало.

– Это не противозаконно, если что. Это, может, в Москве запрещено. А у нас нет. Потому что если девушка при жизни нуждалась в сексе, то, став кваzи, она не способна поменять свои вкусы.

– Мне-то что? – пожал я плечами.

– Ну я ведь вижу, что вы москвич и работаете в органах.

– Мачете, – понимающе кивнул я.

– Носить мачете не запрещено, – сказал парень. – По манере разговора понятно. У меня отчим в органах работал, я на него и его дружков насмотрелся. Нет, отчим толковый, я его даже папой зову, ему приятно. Но полиция – она отпечаток накладывает.

– А сам чем занимаешься? – спросил я. – В свободное от работы водителем и написания программ время?

– На космическую программу кваzи работаю, – с гордостью сказал парень. – Считаю всякое разное.

– Ну и скоро они на Марс полетят?

Парень рассмеялся.

– Не очень. Бо`льшая часть технологий и инфраструктуры – она у людей. Если бы всё человечество способствовало – через пару лет могли бы первый корабль отправить. А так – сплошная масковщина…

Юркий «гольф» уже миновал Ушаковский мост и ехал по Приморскому проспекту. Вечер и дождь были нам в помощь – движение по проспекту было слабое. Впереди уже сиял «Лахта-центр», неизменный источник раздражения коренных питерцев. Будь их воля – ничего выше Адмиралтейства до самой Москвы бы не построили.

– А вы бы хотели, чтобы кваzи улетели на Марс? – спросил я, в полной уверенности, что юноша возмутится.

– Сложный вопрос, – против ожиданий ответил тот. – С одной стороны, нет, конечно. С другой – если у них будет свой мир, а у нас свой, то всем станет легче. И вообще интереснее жить, если знаешь, что после смерти попадёшь в другой мир.

– Этим вопросом обычно занимается религия.

– Я в Нарнии всякие не верю, – сказал парень. – Я материалист и атеист. Я верю в торжество человеческого разума во всех его проявлениях.

– У-э-э, – проворчал я негромко и кровожадно.

Парень вздрогнул и покосился на меня. С обидой сказал:

– Смеяться над восставшими нехорошо.

– Да я и не смеюсь. Но в их «проявлении» разума немного.

– Период, когда мы восстаём, но ещё не возвысились, это необходимое испытание и очищение разума, – убеждённо сказал парень. – Чем меньше ты отягощал при жизни карму, тем быстрее этот этап минует.

Вот это был материализм и атеизм высшей пробы! Фантастический атеизм! Это даже не традиционная Церковь Кваzи, это что-то новое, дремучее и самобытное.

– Вам приходилось убивать восставших? – неожиданно спросил парень.

– Всякое бывало.

– Вы же понимаете, что лишили кого-то полноценной жизни?

– Когда живой преступник нападает на людей, полиции тоже приходится стрелять. Даже если это хороший в целом человек, выпивший лишнего или впавший в состояние аффекта.

– Оно, конечно, так, – согласился парень. – Я не осуждаю. Но убитый человек восстанет, возвысится и снова будет жить. А убитый восставший умирает навсегда. Есть разница. Знаете ведь, вчера в поезде трагедия случилась? Вижу, что знаете, ленточку носите… Молодые ребята, офицеры, будущие подводники. Ужасно, конечно, но они все восстанут и будут работать с кваzи над их космической программой.

– Какая связь между подводниками и космосом?

– Да самая прямая, это же не звёздные войны, там не пилоты нужны, чтобы за джойстик дёргать и «пиу-пиу» по вражеским кораблям. Те, кто готов жить в маленьких помещениях, где за стенкой смертельная среда, – куда полезнее для колонизации Марса. Тем более они молодые, мотивированные, смелые. Представитель уже сказал, что кваzи приложат все усилия для их быстрейшего возвышения и реабилитации. Но один-то погиб насовсем. Какой-то полицейский его убил.

– Может, это я был? – предположил я задумчиво.

– Шуточки у вас, – сказал парень с обидой. – Ага, вы убили, а я с вами заговорил. Таких совпадений не бывает. По теории вероятности.

– Как раз по теории вероятности всё что угодно может быть, – возразил я. – Например, в соседнем вагоне мог ехать человек с секретным заданием. Увидел, что целый вагон полёг, и решил, что хотели его убить. Но в целом я ваше мнение разделяю. За совпадением обычно стоит непонятая закономерность.

Мы уже подъезжали к «Лахта-центру», сияющим кристаллом заслонившему полнеба.

– Всё может быть, – с сомнением признал водитель. – Вот, приехали… Вам к казино или к ресторану?

– Мне к входу в офисы.

– Ночь же.

– Работа такая, – вздохнул я. – Полицейская.

– Выемка документов? – предположил парень.

Я загадочно улыбнулся и вылез из машины.

Жилые комплексы в небоскрёбе «Лахта-центр», конечно, были. Но совсем немного, и стоили они так, что никакой самый удачливый книжный вор не мог их себе позволить.

А вот маленький офис на тридцать втором этаже Библиотекарь снимал. Разумеется, никакого отношения к его основному полузаконному бизнесу тот не имел. То ли для прикрытия, то ли благоразумно подумывая о легализации, Мшанин владел через подставных лиц маленькой издательской фирмой, печатающей книги «по требованию». Если кто-то хотел осчастливить мир своим шедевром в бумажном виде или не мог раздобыть редкую книгу и хотел получить репринт, то фирма «Лучший подарок» была готова отпечатать ему всё, что угодно. Разумное дело, если разобраться.

Санкт-Петербург – город большой, бизнес в нём и раньше никогда не спал, а уж после Катастрофы и появления кваzи ночь в нём стала довольно условным понятием. Нет, конечно, большинство людей и кваzи предпочитали работать днём, но и ночью в вестибюле было многолюдно.

Милая живая девушка за пропускным столом глянула на мой паспорт и прощебетала:

– Офис «Лучшего подарка» открыт, я должна осведомиться, ожидают ли вас.

Это в мои планы не входило, и я наудачу спросил:

– Скажите, а господин Мшанин не оставлял распоряжения, кого можно к нему впускать в любое время?

Девушка посмотрела на экран и огорчённо покачала головой.

– Нет. Я должна позвонить.

Пришлось некоторое время подождать, после чего девушка извиняющимся тоном сказала:

– Мне очень жаль. Но часы не приёмные, и хотя господин Мшанин в офисе, но я не могу вас впустить.

– К нему вечером кто-нибудь заходил?

– Боюсь, что не могу вас проинформировать.

Я молча достал и положил перед ней удостоверение сотрудника госбезопасности.

– Санкт-Петербург – город кваzи, – сказала девушка, глядя на корочку с двуглавым орлом.

– И находится в России, – заметил я.

– Это верно, – согласилась девушка. – Нет, посетителей не было.

– Тогда я пройду в офис, если вы не против.

– Вы сейчас на службе?

– Мы всегда на службе, – пафосно сказал я.

– Тогда вам нужен ордер…

– Но данный визит неофициальный. Просто хотел показать, что мне можно доверять. Я не вор, не шпион конкурентов…

Видимо, она нажала на какую-то кнопку, поскольку к нам подошёл один из охранников.

– Витя, проводишь господина Симонова, сотрудника органов государственной безопасности, в офис тридцать два – шестнадцать? – мило улыбаясь, произнесла девушка.

Витя, крепкий кваzи средних лет, одетый в голубую форму корпоративной полиции «Газпрома», кивнул.

Да что ж за невезение.

Я огляделся. В фойе было ещё три охранника – двое мужчин-кваzи и живая женщина лет сорока, невысокая и плотная, как и все охранники – с резиновой дубинкой на поясе.

– А могу я попросить другого сопровождающего? – как можно деликатнее спросил я.

Лицо «Вити» не дрогнуло, а вот милая девушка посмотрела на меня с отвращением. И со всей прямотой двадцати лет спросила:

– Вы не хотите, чтобы вас сопровождал кваzи?

– Нет, что вы, – сказал я, подпустив в голос возмущения и обиды. – Дело не в этом. Я бы хотел, чтобы со мной пошла женщина. Понимаете… тут очень деликатный вопрос… господин Мшанин сегодня вдрызг разругался с женой… забрал ребёнка, пошёл ночевать на работу… Лида мне позвонила, попросила поговорить с мужем, уговорить вернуться. Но сами понимаете, тут лучше прийти с женщиной, чем с мужчиной.

Если бы у меня была хоть одна разумная идея, почему другу семьи, взявшему на себя неблагодарную роль среди ночи примирять супругов, лучше идти на разговор с женщиной-охранником!

По-моему, пытаться мирить ругающихся супругов вообще не стоит, только с обеих сторон отгребёшь. Пусть этим занимаются психологи, им за это хоть деньги платят. А уж идти сразу после ссоры… и брать с собой чужую тётку с дубинкой…

Бред собачий!

Но я искренне смотрел девушке в глаза, ожидая понимания.

– О, – сказала девушка. – Конечно… Лида, да?

Охранник кивнул. Спросил:

– Позвать?

– Лучше попроси её проводить господина Симонова.

Я ни секунды не сомневался, что как только отойду от стойки приёмной, девушка позвонит в службу безопасности и сообщит про странный частный визит московского гэбэшника. Ну и пусть. Мне было важно, чтобы сейчас вместе со мной не шёл кваzи.

Лифт, как и положено в подобном пафосном здании, был огромным и роскошным, с полом из карельской берёзы и отделанными гранитом стенами. Это ж сколько лишнего веса приходится таскать моторам. А всё человеческое тщеславие. Кваzи бы обошлись голой металлической кабинкой…

Кажется, я начинаю размышлять как кваzи. Может, это заразно?

Охранник Лида стояла рядом, с любопытством поглядывая на меня. Где-то на уровне десятого этажа спросила:

– Вы действительно из госбезопасности?

– Так точно, – сказал я.

– У нас что-то не так? – по-деловому поинтересовалась Лида.

– Не знаю пока, – сказал я. – Скажите, а мог кто-то незамеченным пройти в этот офис?

– Всё пишется, – коротко ответила Лида.

– Понятное дело. Но мог кто-то войти в один офис, а зайти в другой?

– Конечно. Мы же не всех провожаем, просто сейчас время ночное. У нас тут не ГУЛАГ, у нас офисы. Можно даже в ресторан на крыше пойти, туда лифт прямой, но лестницы-то никто не закрывает, взял да спустился. Или пойти в офис, где круглосуточная работа и приём. И не дойти. Или пиццу понести в один офис, а потом заглянуть в другой. Вы беспокоитесь за человека или содержимое офиса?

Хорошая девочка. Всё ловит на лету.

– За человека.

– Почему с Витей не пошли?

Ей я врать не стал. Это была серьёзная умная женщина, пережившая Катастрофу взрослой. Наверное, даже если бы я сказал, что не люблю кваzи, она бы поняла.

– Там может быть небезопасно для кваzи, – сказал я.

Лида хмыкнула, внимательно на меня посмотрела и кивнула.

Мы вышли на тридцать втором, миновали ещё один маленький стол приёмной (видимо, по причине ночного времени за столом никого не было) и прошли по коридору. Миновали большой «открытый офис», где в своих стеклянных выгородках днём трудился офисный планктон, несколько отдельных кабинетов, ещё один коридор с частыми дверями – видимо, множество мелких офисов. У двери с номером «32–16» и табличкой «Частный издательский дом “Лучший подарок”» Лида остановилась и посмотрела на меня.

Я прислушался.

Тихо.

Потрогал ручку двери.

Заперто.

– Откройте, – попросил я.

Лида поколебалась, потом сняла с пояса магнитную карточку и приложила к двери. Замок щёлкнул.

Носком ботинка я слегка приоткрыл дверь. Внутри было темно. Слабый свет из коридора делал нас превосходно видимыми из офиса, но не позволял ничего рассмотреть внутри. Вздохнув, я открыл дверь и вошёл.

Офис был небольшой, в одну квадратную комнату. Окно плотно закрывали жалюзи. На диванчике лежал мальчик Петя, накрывшись каким-то пледом, из-под которого торчали трогательно тощие, но уже изрядно волосатые руки и ноги. В кресле, запрокинув голову, сидел Мшанин, на столе перед ним, рядом с закрытым ноутбуком, поблёскивали снятые очки.

– Мертвы? – тихо спросила Лида, снимая с пояса дубинку. Я только хотел спросить, чем ей поможет резиновая палка, если мертвецы сейчас восстанут, но Лида щёлкнула какой-то кнопкой у основания дубинки – и вытащила из неё, как из ножен, тонкий стальной клинок. А неплохое снаряжение у «Газпрома»!

Я осторожно подошёл к диванчику. На полу возле диванчика лежала раскрытая книжка. В глаза бросилась строчка: «…жизнь снова наладилась, работа пошла, как прежде, и никто больше не огорчался из-за того, что утратил бесполезную привычку спать».

– Как же так… – растерянно и довольно громко сказала Лида.

– А! Кто здесь! – внезапно вскинулся из кресла Мшанин. Зашарил по столу руками в поисках очков.

Мальчик Петя заворочался и что-то пробормотал. Кажется, фигурировали слова «рано», «школа» и «нафиг».

– Лида, отбой тревоги, – сказал я с облегчением. – Всё в порядке. Андрей Ростиславович, гуд ивнинг, бон суа, бона сера.

– Что вы тут делаете? – нацепив наконец-то очки, воскликнул Мшанин. – Что происходит? Как вы вошли?

– Извините, недоразумение, – официальным тоном произнесла Лида и, окинув меня укоризненным взглядом, попыталась за локоть потащить к дверям.

– Андрей Ростиславович, нам надо поговорить, – сказал я. – Лида, всё в порядке, можете нас оставить.

– Всё в порядке? – зачем-то придавая голосу басовитости, спросила Лида у Мшанина.

Тот несколько секунд хлопал глазами, глядя то на неё, то на меня. Потом сказал убитым голосом.

– Да, да. Всё в порядке. Это мой… э… товарищ. Мы поговорим немного.

– Ну… как знаете. – Лида ещё раз с обидой посмотрела на меня и вышла. Мшанин включил маленькую настольную лампу. Посмотрел на диванчик.

– Спит Пётр Андреич, – успокоил я его. – Утомил господин Маркес его молодой здоровый организм.

– Зачем вы пришли? – Мшанин заёрзал в кресле, потянулся. – Я только задремал! Выпил две таблетки мелатонина, посмотрел идиотское ток-шоу и попытался уснуть… Господи, времени-то всего полдвенадцатого! Я десять минут как уснул! Знаете, как плохо просыпаться в быстрой фазе сна?

– Почему не брали трубку? – ответил я вопросом.

– Слушайте, Симонов, я что, на идиота похож? Я выключил телефон, вынул батарею. Мне не нужно, чтобы меня отследили.

– Мы беспокоились.

– Офис не на меня, про эту сторону моей жизни никто не знает. Я сегодня первый раз пришёл сюда не как посетитель, а с доверенностью на право работы. Днём здесь сидит совершенно другой человек и принимает заказы…

Мшанин, покряхтывая, встал, ещё раз поглядел на диванчик, убедившись, что с отпрыском всё в порядке. Дошёл до маленького столика в углу, включил капсульную кофе-машину. Поглядел на меня неприязненно, но всё же спросил:

– Будете кофе?

– Буду.

Пока машинка тихо урчала, прокачивая кипяток сквозь капсулу с кофе, Мшанин, позёвывая, сказал:

– Нет, мне даже отчасти приятно, что вы обо мне беспокоитесь. Драный Лис и московский майор волнуются о моей судьбе… Но что бы мне угрожало?

– Сами же выключили телефон.

– Перестраховка, – пожал плечами Мшанин. – Я вам всё уже рассказал. Я Библиотекарь. Я добываю книжки. Большей частью честно. Этот заказ взял у женщины по имени Маша. Как я понимаю, она вам знакома, так? Пусть даже вас заманили в ловушку с моей помощью, зачем меня похищать или убивать? Я всё, что знал, уже рассказал. Никто не убивает бесцельно, месть – привилегия девятнадцатого века… Ищите эту сволочь. Я уже купил билеты, мы утром с сыном улетаем на отдых в Крым.

Я кивнул, принимая из его рук чашку с кофе. Сказал:

– Отчасти вы правы. Но вы живой свидетель, вам Маша заказывала книги. В том числе и по устройству вентиляции в поезде.

Мшанин мрачно посмотрел на меня. Детали происшествия пока широко не распространились, смертельное отравление могло быть вызвано чем угодно. Но полагаю, Библиотекарь был достаточно умён, чтобы задуматься и о такой версии. Он спросил:

– Как там Драный Лис?

– Всё в порядке. Он же кваzи. Поблагодарил за помощь.

– Я думал, он вас с дерьмом смешает за нападение. – Мшанин покачал головой. – Так Драный Лис действительно испытал приступ помешательства?

– Да.

– Кто-то разработал оружие против кваzи, – сказал Мшанин. – К гадалке не ходи. Возможность свести кваzи с ума, чтобы он набросился на людей… Какой кошмар. Что творится в мире, я в ужасе!

– Давайте я вас провожу в Пулково, – сказал я. – Понимаю, тут большое здание, охрана… Но сейчас ночь. Только в аэропорту это не имеет особого значения. Да и охрана там более жёсткая. Подремлете на лавочке…

– Мы можем пойти в бизнес-зал, – ворчливо сказал Мшанин. – Нет, искренне благодарю за предложение помощи, но, право же, не стоит.

Я выжидающе смотрел на него.

– Хорошо, хорошо, – сдался Мшанин. – Всё равно уже не уснуть. Петя!

Юноша заворочался. Я встал, подошёл к двери. Приоткрыл её, выглянул в коридор.

Увидел высокий женский силуэт, мелькнувший в конце коридора. То ли услышав звук открываемой двери, то ли почувствовав мой взгляд, женщина обернулась – и мы с Машей посмотрели друг на друга. Потом она бросилась бежать в сторону лифтов.

Я опустил глаза.

Под дверью офиса стояла прозрачная пластиковая коробка с суси и сасими. Рядом – двухлитровая бутылка колы. Причём диетической, тьфу, мерзость. Но больше всего мне не понравился мобильник, прикрученный к бутылке колы скотчем.

Я захлопнул дверь, метнулся внутрь. Заорал:

– Ложитесь! За диван! Бомба!

Едва проснувшийся мальчик Петя отреагировал на удивление адекватно – соскочил с дивана, отодвинул его от стены и съёжился между диваном и стенкой. А вот Мшанин уставился на меня с изрядным сомнением.

– Это же «Лахта-центр»! Сюда бомбу не пронести, здесь датчики на входах!

Воротца анализаторов на входе и впрямь были, и, как я помнил, вполне себе работающие, а не отключённые по лени охранников. Но…

– Это газовая бомба, – сказал я. – Там яд. Как в поезде. Тут есть самоспасатели? Окно можно открыть?

Мшанин замотал головой.

– Пистолет! – потребовал я.

Мшанин не стал спорить и протянул мне оружие Бедренца.

– Звони охране, – сказал я, снимая пистолет с предохранителя. – Скажи, что тут, предположительно, химическая бомба. У них должны быть изолирующие противогазы.

– Зачем оружие? – спросил Мшанин, хватая трубку. – В газ стрелять будете, что ли?

– Если бомба взорвётся, я выстрелю в окно. Сквозняком всё будет высасывать в коридор.

– Или затягивать в комнату!

– Как повезёт, – признался я. – Звони!

Глава восьмая

Дочь капитана

Бедренец смотрел на меня с искренним удивлением.

– Денис, ты хоть понимаешь, что ты идиот?

– Михаил…

– Ты открываешь дверь, видишь на пороге бомбу и удаляющуюся преступницу. Да, я понимаю, что обезьяньи инстинкты требуют немедленно убегать. Желательно даже прятаться. Но делать это в комнате с единственным выходом, на пороге которой лежит бомба? Почему ты не перепрыгнул через эти тухлые сасими и не кинулся за Машей? Шансов уйти из зоны поражения было больше на порядок. На два порядка!

Мы сидели в служебном помещении охраны – просторном зале с экранами, демонстрирующими пустые коридоры и офисы. Газпромовские полицейские, и живые, и кваzи, носились туда-сюда как ошпаренные. Видимо, происшествие и впрямь было нерядовое.

Бомбу унесли через пять минут после того, как Мшанин позвонил в охрану. Пришли двое кваzи, даже без противогазов – да и на что им противогазы, на них яды практически не действуют. Сейчас творение японской кухни вместе с интернациональной «колой» было надёжно закрыто в герметичном стальном контейнере (мобильник на всякий случай срезали и унесли на проверку). В такие контейнеры, «бомбоящики», прячут подозрительные объекты на станциях метро и в других общественных местах, они способны выдержать взрыв трёх килограммов тротила и абсолютно герметичны. У охраны такая бронированная капсула, как выяснилась, тоже имелась.

Нас троих доставили вниз, усадили на диван и укутали в дурацкие пластиковые одеяла из теплоотражающей плёнки. Все мои попытки объяснить, что я не в шоке, не замёрз, работаю в спецслужбе и должен преследовать преступника, разбивались о непреклонную заботу охранников. На мне поправляли одеяльце, успокаивали и просили не нервничать.

Только когда через час приехали Бедренец и Настя, меня всё же избавили от навязчивой заботы. Мшаниных отвели в сторону, где их продолжали расспрашивать охранники, что Библиотекарю явно нравилось не больше, чем мне. Зато я был вынужден выслушивать отповедь Михаила.

К сожалению, вполне заслуженную.

– Я не мог оставить Мшанина с ребёнком…

– Если бы ты просто крикнул им «бегите», этого было бы достаточно. На что ты рассчитывал? Что дверь герметична?

– Я хотел выбить окно. Ветром бы выносило…

– Всё бы втягивало из коридора в комнату! – Михаил страдальчески посмотрел на меня. Он где-то успел разжиться новым пиджаком и белой рубашкой и снова выглядел привычно-старомодно. – Ты физику не учил в школе? Окна не бил в детстве? Впрочем, здание бы ты обезопасил, но себе и Мшаниным устроил гарантированную газовую камеру!

– Михаил, но бомба не взорвалась! – я помедлил и сказал. – Может, там вообще бомбы нет. Может, это просто суши и кола…

– Суси, – поправила Настя. – В японском языке нет шипящих.

– Значит, парселтанг японцам недоступен… – вздохнул я. Пояснил: – Парселтанг – это змеиный язык из «Гарри Поттера», он сплошь шипящий.

– Клоун, – ещё раз выругался Михаил. – Была там бомба. Мобильник разобрали. Три грамма взрывчатки. Хватило бы разорвать бутылку. Так что… я полагаю, там не просто водичка с кофеином и сахаром…

– Там даже сахара нет, она диетическая… – ляпнул я. Михаил посмотрел на меня так, что я тут же заткнулся. – Извини. Это нервы. Я всегда начинаю глупо шутить, когда меня пытаются убить.

– Что бы я сказал Александру? – спросил Бедренец. – Ты испугался за чужого мальчишку, верно? Который, кстати, грозил тебя застрелить. А о своём сыне подумал? Я тебе поверил. Я разрешил тебе в одиночку поехать к Библиотекарю. Ожидал разумного поведения! А ты?

Я непроизвольно зевнул.

– Михаил, да, я балбес. Вместо того чтобы гнаться за Белинской, я совершенно непрофессионально попытался укрыться от бомбы. Признаю. Но сейчас уже два часа… полтретьего ночи. Или мы пытаемся всё-таки поймать Марию, или я еду спать. Заодно Найда успокою.

– Я уже ему позвонила и успокоила, – сказала Настя. Посмотрела на Михаила. Они будто о чём-то беззвучно говорили, хоть я и знал, что кваzи не телепаты. – Принесу кофе.

Она пошла к охранникам. Там, где есть полицейские или охранники, – есть и кофе. В хорошем автомате, который сам мелет зёрна, в капсульной машине, в древней джезве, стеклянном френч-прессе или итальянской гейзерной кофеварке. Ну или растворимый в банке, на худой конец. Полицейские и кофе – они лучшие друзья.

– Тут же всё в камерах, – сказал я. – Неужели она ушла?

– Ушла, – подтвердил Михаил. – Но её отследили.

– Взяли?

– Сам возьму. За ней следят, она никуда уже не сбежит.

– Михаил, ты же знаешь, это работа не для кваzи. Мы с тобой уже бегали по городу за опасной дамочкой, но та была мёртвая и опасная для людей. А эта – живая и опасная для кваzи. В группе захвата должны быть люди.

Бедренец молчал.

– И я один из немногих, кому ты всё-таки можешь доверять, – напомнил я. – Могу сказать волшебное слово.

– Ну скажи.

Я задавил порыв назвать одно из многих очень даже волшебных, но совсем не подходящих для ситуации слов.

– Пожалуйста.

– Ты хороший полицейский, Денис, – сказал Михаил негромко. Я вдруг почувствовал, что сейчас он говорит от души – уж не знаю, какая там душа у кваzи, но что-то, наверное, есть? И говорит то, что ему давно накипело. – Как бы ты ни ёрничал, какая бы ненависть тебя ни сжигала. Но ты знаешь, что до`лжно делать – и делаешь. Мы с тобой в этом похожи. Поэтому ты и кинулся к гражданским, вместо того чтобы убегать. Была бы под дверью граната – ты лёг бы на гранату.

Я не стал спорить. Я считал, что он не прав. Или не совсем прав. Но я не стал спорить, потому что сказал волшебное слово и очень надеялся, что оно сработает.

– Но сейчас ты не полицейский. Ты работаешь в человеческой спецслужбе. Неважно, чем человек занимается в спецслужбе – ведёт разведку, ловит иностранных шпионов, проверяет крупных чиновников. В любом случае у спецслужбы другие законы, не полицейские. Вначале выполняй задание, а потом спасай невиновных, будь они хоть дети, хоть старики, хоть беременные женщины.

– Ты возьмёшь меня на задержание? – спросил я в лоб.

– Почему ты считаешь это правильным? После своего фиаско?

– Потому, что я живой, – сказал я. – И – нет, я говорю не про управление кваzи. Маша могла меня убить в поезде, ударить ножом в спину. Могла взорвать бомбу под дверями офиса. Но она этого не сделала. Она почему-то не хочет меня убивать, неужели ты не видишь?

– А за городом?

– Михаил, мы слишком много о себе мним. Это была засада на Библиотекаря. Может быть, на тебя. Но меня там не ждали. Не знаю, где Мария сидела и командовала атакой, но твой Игорь меня бы убил. Она его остановила. Понимаешь?

– Игорь сказал, что ничего не помнит с определённого момента. Что им овладела ярость, он хотел убивать живых, дрался с тобой…

– А потом отключился.

Михаил кивнул. Нахмурился.

– Вот и я о том, – пояснил я. – Она его остановила.

Вернулась Настя, принесла чашку кофе, протянула мне. Я глотнул. Растворимый. Но крепкий и сладкий.

Я выпил кофе, будто лекарство, глядя на Михаила.

– Хорошо, – сказал Бедренец. – Поехали. Это выглядит чертовски нелепо, но, возможно, ты прав.

В большом городе всегда было легко затеряться. Даже в современном, где повсюду натыканы видеокамеры, отслеживается движение всех машин и перемещение всех мобильников. Конечно, можно изменить внешность – кваzи способны на это в достаточно больших пределах, а человеку на помощь могут прийти грим, маски, накладки на тело, особая одежда, воздействующая на компьютерные системы: мало кто знает, что определённые принты на рубашке или платье сводят нейросети с ума.

Тут важно, как рыбе, – не попасть на крючок. А если уж попадёшь, то рано или поздно тебя выудят.

Камеры отследили Марию через всё здание «Лахта-центра». Она успела выйти, но её идентифицировали при посадке в такси. Отследили сигнал мобильника. На Крестовском острове она вышла из такси в точке, где не было ни одной камеры, а сигнал мобильника исчез. Но через три минуты в машине, двигающейся по направлению к Петропавловской крепости, заработал новый мобильник, с давным-давно не использовавшейся сим-картой. Машина притормозила на Ординарной улице, а мобильник двинулся в сторону неработающего по ночному времени метро – где камеры снова увидели Марию. Она была в большой, не по размеру куртке с надвинутым на голову капюшоном, но ни обувь, ни джинсы не изменились. У метро Мария села в такси, и снова отключила телефон, но камеры уже зафиксировали машину и отслеживать начали мобильник водителя – до момента, когда Мария вышла на 11-й линии Васильевского острова. А через десять минут на верхних этажах дома 58 снова был зафиксирован сигнал её мобильника.

Всё это рассказал мне Бедренец, пока мы ехали в машине – слава Богу, не с Игорем, а с другим кваzи за рулём.

– Водителя такси допросили, он просто подвёз клиента. Водителя машины, который подвозил её с Крестовского, пока ищут, – закончил Бедренец. – Он, похоже, выбросил свой телефон и рванул куда-то за город.

– Готов поставить сто к одному, что водитель – кваzи, – сказал я. – И он сам не понимает, почему взялся подвести голосующую женщину, потом отдал ей свою куртку и рванул из города. Если бы это был сообщник, то она бы сменила внешность получше.

– Согласен, но его найдут, – сказал Бедренец. – Всё, Мария добегалась. Квартал оцеплен. К утру она всё расскажет.

Я поморщился. Не люблю такой категоричности, да и Михаилу она обычно не свойственна.

Квартал и впрямь был оцеплен, причём люди стояли на расстоянии прямой видимости друг от друга. И, кажется, это всё были живые.

– Откуда столько людей? У вас же «нет полиции»? – спросил я, глядя на молодые лица. За оцепление нас пропустили, лишь бдительно проверив документы. Несколько случайных ночных прохожих болтались за линией оцепления, снимая происходящее на мобильники. Им не мешали, видимо, в связи с полной безнадёжностью этого.

– Добровольцы. По большей части – курсанты и офицеры.

– Ага, – сказал я удовлетворённо. Этим достаточно было лишь намекнуть, что ловят преступника, убившего целый вагон курсантов, чтобы получить сто процентов добровольцев.

Мы остановились рядом с выходящим на 11-ю линию старым семиэтажным домом вполне приличного вида – эркеры, балкончики, фасад хорошо отреставрирован. Подворотня, впрочем, была тёмной и грязноватой.

Здесь оцепление даже не пробовало скрываться. Я насчитал человек двадцать в прямой видимости. Некоторые открыто держали оружие. Кваzи было всего двое или трое, будто мы и не в Питере.

– Не взяла бы заложников, – выбираясь из машины, сказал я. – Постучит в дверь к соседям, приставит пистолет к виску…

Михаил пожал плечами. Встал, глядя вверх, на одно из окон седьмого этажа. Окно было тёмным, а вот мы в светлой питерской ночи были как на ладони.

– Она должна понять, что выхода нет.

– Я готов пойти и поговорить с ней, – предложил я.

– Нет уж, Денис. Пойдут профессиональные переговорщики. Скажи спасибо, что я вообще взял тебя на задержание.

Честно говоря, на что-то другое я особо и не рассчитывал. Человеку, который трижды упускает преступника, вряд ли доверят переговоры о сдаче.

– Долго их ждать?

– Сейчас подъедут. Представитель попросил дождаться его людей.

– Понятно, – пробормотал я. – Ну… ему виднее, конечно…

У Михаила зазвонил телефон. И это была не древняя мелодия группы «Кирит Унгол», а самый обычный звонок.

Он достал трубку, глянул на экран, явно намереваясь сбросить вызов. Но вдруг замер. Потом осторожно поднёс трубку к уху.

– Да.

Настя посмотрела на меня и вдруг начала энергично жестикулировать, показывая то на дом, то на Михаила. Наверное, слух кваzи позволил ей услышать голос. Но я понял и сам.

– К вам поднимутся люди… что?

Михаил слушал довольно долго. Потом произнёс:

– Как я могу вам доверять?

Видимо, ответ был ожидаемым. Что-то вроде «никак, а разве у вас есть выбор?». Потому что Михаил вздохнул и сказал:

– Хорошо. Сейчас он поднимется.

Он прервал связь. Посмотрел на экран, опустил руку с телефоном. Сказал, не глядя на меня:

– Да, это Мария. Ты уже понял, верно? Она хочет говорить с тобой и только с тобой. У неё флакон отравы, если она её просто выбросит из окна – все живые в квартале полягут. Во всяком случае, она так говорит. У тебя есть пять минут на то, чтобы подняться в двадцать шестую квартиру. Гарантирует тебе безопасность. Мария попросила дать вам полчаса на разговор, а потом просит меня позвонить ей. Обещает, что убегать и прятаться больше не станет.

Он замолчал на мгновение, потом добавил:

– Я ей не верю.

– Я тоже, – сказал я. – Но мне кажется, что мы не верим в разное… Двадцать шестая, значит?

– Через подворотню, первый подъезд налево, тебе откроют.

Я кивнул.

– Пистолет вернуть? – спросил Бедренец.

Пистолет у меня забрали ещё газпромовские охранники. Отдали не мне, а Михаилу. В этом была некая справедливость, в конце концов, оружие совершило круг и вернулось к хозяину.

– Да нет, не надо, – сказал я. – В конце концов, у меня же есть мачете.

Подворотня и впрямь была грязновата и пахуча. Стыд и позор местным дворникам. Я прошёл во двор, повернул налево. У подъезда стояли два молодых парня. Живых. У одного было на поясе мачете, другой держал в руках автомат Калашникова. Ого, как серьёзно.

– Доброе утро, ребята, – сказал я.

– Ещё ночь, – поправил тот, что с автоматом. В ухе у него был наушник, смотрел он на меня не очень дружелюбно, но явно был предупреждён о моём появлении.

– Тогда доброй ночи. А когда утро-то начнётся? Когда рассвет?

Вот теперь на меня посмотрели как на идиота. Но парень всё-таки ответил:

– Ну… через час, наверное…

– Полчаса, – сказал тот, что с мачете, глянув на часы.

Я всегда подозревал, что люди, предпочитающие холодное оружие, более эрудированны, чем любители огнестрела. Я тому живой пример.

Впрочем, скорее всего у парня просто были умные часы с включённым астрономическим циферблатом.

– Ясно, – сказал я. – Ну что, впустите?

Парень с автоматом открыл мне дверь и сказал:

– Последний этаж. Лифта нет.

– Почему? – удивился я.

– Дом перестроен, это была чёрная лестница для прислуги.

Ох уж мне эти старые питерские дома!

Я молча двинулся по узкой лестнице. Стены были выкрашены тёмно-зелёной краской, ступеньки облуплены. Светодиодные лампочки под высокими потолками казались тут совершенно неуместными и, будто сознавая это, светили едва-едва. Сквозь узкие оконца с грязными стёклами свет вообще не пробивался.

Тут даже двери в квартиры были не на каждом лестничном проёме. На втором дверь была, на третьем она была наглухо заколочена едва ли не со времён Великой Отечественной, на четвёртом выглядела новенькой, но судя по мусору – давно не открывалась. Видимо, часть квартир имели выход и в парадный подъезд.

«Вот парадный подъезд, по присутственным дням…» трам-пам-пам…

Я дошёл до верха, на миг остановился отдышаться. Вверх вели ещё полпролёта, видимо, на чердак, но всё было наглухо перекрыто железной решёткой и горой хлама, среди которого угадывались велосипеды со снятыми колёсами, старые лыжи и санки, холодильник «ЗиЛ-Москва» без дверцы и старинный несгораемый шкаф. Узкие окошки выходили на внутренний двор, дверь на площадке была только одна, узкая и высокая.

Полуоткрытая.

Я осторожно постучал по двери. Тишина.

Нет, я не мог удержаться. Ну в кои-то годы оказаться в Питере!

– Кто стучится в дверь ко мне? – громко сказал я. – Он с мачете на ремне!

Увы, слегка искажённые, но бессмертные строки Маршака, повествующие о трудностях почтового сообщения в доинтернетную эпоху, тоже отклика не вызвали.

Я толкнул дверь и вошёл.

Квартира была симпатичная. Не законсервированная древность, как у Аристарха Ипатьевича, и не какой-нибудь ультрасовременный дизайн с голым кирпичом и элементами умного дома (такое, как ни странно, очень любят устраивать в старых домах). Обычная квартира, только планировка странная – чувствовалось, что выгорожено из части огромной квартиры. Большая гостиная, сразу направо от двери – маленькая кухня, со стоящими на подоконнике цветами и пряными травами в горшках – очень по-женски. Ещё одна дверь – наверное, совмещённый санузел. В гостиной стояла старинная изразцовая печь, кажется, даже действующая. По стенам висели фотографии морской тематики, в шкафах тоже хватало морских сувениров: раковины, куски коралла, старинный (или под старину) медный компас… Крыша была лучше всего – потому что это была именно двускатная крыша над гостиной, с большим мансардным окном. Изнутри крыша была обшита деревянными панелями, потемневшими от времени, но я сразу представил, как тут должно быть чудесно, когда идёт дождь, капли барабанят по крыше и по стеклу.

Окно, кстати, было открыто. Под ним стояла стремянка. На третьей ступени стремянки неожиданным натюрмортом стояла бутылка шампанского и два бокала.

Ну надо же.

Я пожал плечами, ухитрился зажать в одной руке бутылку (за горлышко) и бокалы (за тонкие высокие ножки) и полез в окно.

Мария Белинская сидела на крыше в паре метров от окна. Смотрела на восток. Тучи разошлись, будто и не лил дождь весь прошлый день. Было достаточно светло, чтобы крыши Санкт-Петербурга лежали под нами разноцветным ковром, пробитым шпилями церквей, иглой Адмиралтейства, редкими жилыми новостройками. «Лахта-центр» сиял вдалеке огромным, плохо огранённым драгоценным камнем.

– Признай, Денис, что он портит горизонт, – сказала Мария.

– Как по мне, так это ваши питерские заморочки, – сказал я, осторожно усаживаясь между окном и Белинской. Крыша была покрыта оцинкованным железом, влажным после ночи. – В любом старом городе должны быть высотные элементы. «Огурец» в Лондоне, Эйфелева башня в Париже, Останкинская башня в Москве…

– Москву уже ничем не испортишь, – равнодушно сказала Мария. – Такое же ужасное зрелище, как Нью-Йорк, только труба пониже и дым пожиже.

– Как угодно, – сказал я, примостившись понадёжнее и открывая бутылку. – Не бывал, сравнить не могу. Сейчас будет «бах», не упади.

– Сам не упади.

Бутылку удалось открыть аккуратно, без всякого «баха». Пряча пробку в карман (всё-таки культурная столица, нечего мусорить), я спросил:

– Почему именно крыша? Хотела уйти или прыгнуть?

– Хотела вспомнить детство, – спокойно ответила Мария. – Когда была подростком, мы часто лазили по крышам. Это в Питере популярная забава. Иногда удавалось пройти поверху десяток домов. Кое-где перешагивать, кое-где прыгать… дети не верят в смерть. Хотя насчёт уйти – ты тоже в чём-то прав.

– Неужели крышу не контролируют?

– Почему же не контролируют? Я вижу трёх снайперов. Они смотрят на нас. А если посмотришь вверх и на два часа – там висит квадрокоптер с выключенными огнями. Не уверена, что боевой, скорее наблюдательный.

– У тебя зрение как у кваzи, – сказал я, наклоняя бутылку. Осторожно налил бокал, протянул Марии. Та взяла не глядя. Я наполнил ещё один бокал. Бутылку зажал между колен. Спросил: – Ну так что? Сдаёшься?

– Я же сказала Бедренцу, что не буду убегать, – равнодушно ответила Мария.

– Уже хорошо. Может заодно объяснишь, что именно ты творишь?

– Я говорила. Пытаюсь помочь людям и кваzи. Я хочу только добра.

– Если бы каждый, кто говорил мне, что хочет только добра, давал мне по рублю… – Я задумался. – Пожалуй, у меня было бы рублей десять.

– Смешной ты человек, Симонов, – сказала Маша. Глотнула шампанское. – Ладно. У нас есть пятнадцать минут. Можем поговорить.

– Ты заложила бомбу и убила курсантов?

– Я их не убивала. У меня отец был капитаном, я бы никогда…

– Знаю я, кто твои родители. Ты заложила бомбу? – с напором спросил я.

– Да. Но это…

– Понимаю-понимаю. Это не смерть, это всего лишь переход из одной формы существования в другую… Любой убийца со времён Катастрофы говорит одно и то же, вот только сам не хочет менять «форму существования».

– Долгий и бессмысленный спор. Ты не понимаешь кваzи, а судишь их. На этот разговор у меня уже нет времени. Я не убийца.

– А тот старичок-кваzи и его правнук? Ты к этому не причастна?

Мария молчала. Потом негромко сказала:

– Это случайность. Я очень сожалею. Очень. Это трагедия, и вина на мне.

– Хорошо, хоть в чём-то мы согласны, – сказал я. Глотнул ещё шампанского. Нечасто я его пью, даже в голову ударило. Может, от бессонной ночи? – Простой вопрос – почему ты меня не убила? В поезде, в пивной, за городом, в офисе? Четыре раза у тебя была возможность меня убить, но ты останавливалась. Я не моряк, мы с тобой незнакомы. Почему?

– Сам-то что думаешь? – глядя на восток, спросила Мария. Горизонт светлел, но рассвета пока не было.

– Только одна женщина в мире могла бы колебаться в такой ситуации, – сказал я. – Ну, не считая моей мамы, конечно.

– Ольга, – понимающе сказала Мария, и я вздрогнул.

– Да. Но ты не она.

– Уверен? – насмешливо спросила Мария. – Одиннадцать лет как-никак…

У меня неожиданно заныло в груди. Сердце, что ли? Да ну на фиг…

– Не надо со мной играть, – сказал я. – Человек может измениться, но не настолько. И мы знаем, кто ты. Маша Белинская, закончила Военно-медицинскую академию, самые лучшие отзывы, считалась пропавшей после Катастрофы. Но ты… ты знала Ольгу?

– Она была моей подругой, – сказала Мария. – Лучшей. Единственной настоящей.

Я подумал, что мне почему-то неприятно это слышать. Ольга была уже в прошлом, жизнь нас развела, и в общем-то Мария ничего особенного не сказала… но я вдруг поймал себя на том, что в моём представлении Ольга исчезла в тот день раз и навсегда. Насовсем. У неё больше не должно было быть подруг, друзей, любовников – никого. Это было совершенно мерзкое, отвратительное убеждение, я сам себя за него ненавидел, но знал, что оно есть. Что оно жило во мне десять с лишним лет.

– Мы встретились в Вышнем Волочке через месяц после Катастрофы. Так получилось – я бежала в сторону Москвы, она в сторону Питера. Мы были вместе почти год. Тяжёлый год. Сам знаешь, что тогда творилось. Потом добрались до Питера. А потом… потом ещё два года.

– А потом? – тихо спросил я. Я думал о том, что Ольга была в Питере, когда я был в Москве и искал её. Даже в те годы связаться не составило бы труда. Она не захотела. Почему? Из-за того, что с ней уже не было Сашки? Или из-за Ольги?

– Потом случилась беда. Её не стало, а я… я – вот.

– Ты… уверена?

– Да, – Мария посмотрела на меня. – Более чем. Абсолютно уверена. Я не хочу это вспоминать, но я должна была тебе сказать. Ради неё. Ольга тебя любила. По-настоящему.

Я кивнул. Потом спросил:

– Сашка?

– Когда мы встретились, она его уже потеряла, – сказала Мария. – Надеялась, что он выжил. Просила меня, если вдруг она погибнет, а я выживу, найти его. Я искала. Я не нашла. Думала, что малыш погиб. Но я рада, что ты нашёл. У тебя получается встречать хороших людей… это особый дар… Тот же Бедренец – он ведь очень славный, хотя и закоснелый. – Мария посмотрела вниз. – Девушка-кваzи рядом с ним – твоя подруга, верно?

– Бывшая.

– Всё не можешь принять новый мир. – Мария улыбнулась. – Это плохо. Тебе придётся понять, что мир изменился.

– Ты всё равно чего-то не договариваешь, – сказал я.

– Я сказала всё, что тебе нужно знать. Мой совет и просьба, если угодно. Считай, что это и от меня, и от Ольги. Бери сына и вали куда-нибудь в глухомань. Когда начнётся – у вас будет шанс выжить. Это мой подарок тебе. Будет ещё два. – Она улыбнулась, пристально глядя вниз. – Но ты их откроешь позже.

– Да что начнётся, чёрт тебя возьми? – рявкнул я. – Тоже мне, пифия, туманные пророчества и страдания мирового масштаба, ни одного слова прямо! И у людей, и у кваzи есть оружие друг против друга, все боятся войны, это как ядерное сдерживание, хреново, но никто первым не начнёт! Я тебе не верю, ни в чём не верю! На кого ты работаешь?

– Ты же умный дядька, я про тебя всё разузнала. – Мария засмеялась. – Ты уже должен кое-что понимать. Боишься сложить два и два? Хорошо, скоро тебе станет понятнее, обещаю. Налей шампанского.

Она посмотрела на мобильник, кивнула.

– И побыстрее.

Я налил, пристально глядя на Марию. Чтобы рвануться вниз, к гребню крыши и дальше, к асфальту, ей потребуется чуть-чуть привстать.

Я был абсолютно уверен, что успею её перехватить.

Мария залпом выпила шампанское. Поколебалась, потом бросила бокал. Тот не разбился – покатился по крыше, помедлил на краю – и замер.

– И красивого жеста у меня не вышло, – сказала она, покачав головой. – Сваливай из города, Денис. Прошу тебя.

На горизонте чуть-чуть зарозовело.

– Восход, – сказал я.

И в этот момент у Марии зазвонил телефон.

– Удачно, – сказала она, поднося трубку к уху и глядя на встающее солнце. – Прощай, дознаватель смертных дел.

Отвечать на звонок она почему-то не спешила, только смотрела на восток.

И тут я понял.

– Брось! – крикнул я, привставая.

Телефон зазвонил второй раз.

И взорвался.

Не знаю, три грамма взрывчатки там было или больше, а если даже три – то какая именно. Взрывчатка бывает разная.

Этого заряда хватило, чтобы разнести ей голову.

Во все стороны брызнуло красным, белым, серым – всем тем, что всего мгновение назад составляло личность Марии Белинской. Тело рухнуло на крышу, будто марионетка с обрезанной ниточкой.

Грязно ругаясь, в первую очередь на себя самого, потом на пунктуального Бедренца, а лишь потом на Машу, я стянул куртку, обтёр своё лицо. Потом посмотрел на то, что было Марией Белинской.

Марией Белинской, кваzи.

Густая красная кровь пузырилась и пульсировала в разбитом черепе. Кожа медленно бледнела, приобретая серовато-голубой оттенок.

Кваzи, кваzи, кваzи!

Она выглядела как человек и вела себя как человек. Она ела мясо и пила алкоголь.

Но она была кваzи, способной управлять не только восставшими, но и другими кваzи!

Видимо, ускоренно поднимать восставших или выводить их из-под контроля обычных кваzи она тоже могла.

Я встал. Дошёл до окна, только тут понял, что сжимаю в руке бутылку. Как я её не выронил, вытираясь? Вылил остатки шампанского на руки и вымыл лицо. Наклонился над окном.

Там стояли двое с автоматами и двое в штатском.

Вроде как люди.

Хотя… теперь уже не уверен.

– Спускайтесь с поднятыми руками! – скомандовал автоматчик.

– Сам-то понял, что сказал? – спросил я. Повернулся спиной и начал спускаться.

Кондиционер в кабинете не справлялся, сидящий за столом немолодой грузный мужчина отчаянно потел и смотрел на меня с неодобрением. Может быть, ему хотелось холодного пива. Или придумать себе занятие в другом помещении, с лучшей вентиляцией. А он на работе и должен со мной возиться. Китель мужчина снял и повесил на спинку стула, но рубашка на нём пропотела под мышками и на жирном пузе.

– Симонов, значит, – печально сказал мужчина, листая мои бумаги. – Хорошие отзывы из училища… Симонов… «Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины…»

– Не родственник, – сказал я скромно. Если мне попадался человек, помнивший поэта Симонова, то обычно следовала одна из трёх цитат: «Ты помнишь, Алёша…», «Майор привёз мальчишку на лафете…» или «Если дорог тебе твой дом…».

Продолжить стихи никто и никогда не пытался. Люди обычно помнят только первую строчку. Но я привык улыбаться и кивать. Я даже в ответ на «Бьётся в тесной печурке огонь…» улыбался и кивал, хотя это Алексей Сурков. Чёрт побери, я как-то даже в ответ на «Пришёл король шотландский, безжалостный к врагам…», названное стихотворением Роберта Бернса, улыбнулся и кивнул, хотя это Стивенсон в переводе Маршака, и не знать этого – стыд и позор.

– Не родственник, – сказал мужчина с некоторым разочарованием. – Симонов, чего ты в дознаватели смертных дел рвёшься? Скажи как на духу.

– Хочу принести пользу родине, – ответил я.

– Вот только не надо вещать, как на митинге, – поморщился мужчина. – Я бы тебя на повышение двинул. Ты умный парень, чего тебе с бытовухой возиться… Восставших ненавидишь? Я их тоже не люблю!

– «Мы никогда не мстили мертвецам»[11], – сказал я скромно.

– Ну так зачем тогда? Только честно!

– У меня в Катастрофе погибли жена и сын, – сказал я. – Я спасся. Я… умею выживать среди восставших. – Неполиткорректного слова «мёртвых» я старательно не произнёс. – Но своих спасти не смог. Мне надо снять эту тяжесть с души. Чтобы спать спокойно. Я должен поработать на передовой, чтобы потом идти дальше.

– Поэт всё-таки. – Мужчина крякнул, достал бутылку с минералкой, налил себе стакан. Вода явно была тёплой, но выпил он с удовольствием. – Будешь?

Я покачал головой.

– У меня родители погибли в Катастрофе, – сказал мужчина. – На даче были, когда всё началось… Скажи, Симонов, ты не собираешься мстить восставшим? Или кваzи?

– Нет, – сказал я.

– Докажи. Объясни мне, почему ты, с твоей биографией, сможешь беспристрастно работать с восставшими.

– Восставшие ничего не соображают, – сказал я. – Ими руководят инстинкты. Мстить им – зачем? Достаточно надёжно изолировать.

– Чтобы не превратились в кваzи?

– Тоже не имеет смысла. Кваzи не агрессивны. Ну, не более чем люди.

– Но многие считают, что они наши конкуренты. Что рано или поздно сотрут нас с лица Земли. Они вроде как не размножаются, но говорят, что кваzи и не умирают.

– Кваzи слишком другие, – сказал я. – Дело не в цвете кожи, конечно. И даже не в том, что они прочные. У них мозги работают по-другому, они все на чём-то зациклены, однонаправленны. Не способны развиваться и испытывать эмоции. Это не конкуренты, это совсем другой вид. Вот будь кваzи точно такими, как мы, только быстрее, сильнее и умнее – с ними пришлось бы воевать. Не на жизнь, а на смерть. А с такими, как они есть, мы можем сосуществовать.

– Логично, – признал мужчина. Задумался.

– Товарищ подполковник, – сказал я. – Извините, что не в своё лезу… у вас кондиционер явно сломался.

– Три дня как заявку отправил, – кивнул мужчина.

– Давайте я попрошу Витю Павлова к вам зайти? Лейтенант из второго отдела. Он до того, как в училище пойти, работал мастером по ремонту кондиционеров. Нам в комнате наладил за полчаса.

Мужчина крякнул.

– Какой ты шустрый, Симонов… Ладно, зови своего Витю. Я подумаю о твоём назначении.

К семи часам совсем рассвело, на улицах было полно народа. В переулок Джамбула мы въехали все вместе – я, Бедренец и Настя. Ну и водитель, конечно, в Санкт-Петербурге я ни разу не видел Михаила за рулём.

Нас выгнали с места гибели Белинской. Выгнали, можно сказать, с позором. Меня – за то, что не смог спасти Марию. Михаила – за то, что позвонил и привёл в действие взрыватель. Настю – за то, что пыталась прорваться на место происшествия и ругалась с охраной.

Напрасно я потрясал своими бумагами, напрасно Бедренец ссылался на свой высокий статус и грозился позвонить Представителю. Кончилось тем, что предводитель кваzи сам ему позвонил и устроил такой разнос по телефону, что Михаил стал серее обычного.

Оцепление распустили, с нас собрали объяснительные, а на месте происшествия остались работать оперативники Представителя, те самые, которых как бы и нет. В общем – неравнодушные кваzи и люди, самостоятельно возложившие на себя груз обязанностей по поддержанию порядка в городе.

Удобно это у них устроено. Идеологи анархизма, от Прудона до Бакунина с Кропоткиным, были бы счастливы. Наверное, служебную ведомость несуществующих спецслужб у них составляют тоже на общественных началах. И деньги за общественную работу получают в неофициальном порядке. Но, я уверен, точно так же неофициально платят налоги, ибо кваzи в массе своей предельно законопослушны.

Ехали мы в молчании, уставившись в окна машины, будто провинциалы, впервые попавшие в Питер. Водитель тоже молчал, только высадив нас, сказал виноватым тоном:

– Михаил Иванович, мне позвонили, сказали, что отзывают. Вам, наверное, другого водителя выделят, или Игорь вернётся.

– Хорошо, – ответил Бедренец, выбираясь из машины. – Спасибо.

Всем нам было прекрасно понятно, что другого водителя у него не будет. Драный Лис окончательно впал в немилость у начальства.

– Зайдём? – спросил я, глядя на кваzи.

– Мои вещи всё равно у тебя, – ответила Настя.

– Если ты ещё не засыпаешь… – деликатно сказал Бедренец.

Я пожал плечами. Какой уж тут сон. Перед глазами до сих пор была Мария Белинская. До и после.

Разумеется, я не стал писать в объяснительной, что она была кваzи. Только про взрыв, после которого, пребывая в состоянии шока, спустился в квартиру, наорал на сотрудников и пошёл умываться в ванную комнату.

Откуда, впрочем, нашёл время послать краткое сообщение Маркину – с одной-единственной, но неотложной просьбой.

– Пошли, – сказал я. – Найд уже должен был проснуться.

Найд действительно проснулся. Едва я позвонил в дверь, как услышал громкий возглас:

– Кто?

У меня даже не нашлось сил сказать что-нибудь про коня в пальто или ленинградского почтальона.

– Папа. С Михаилом и Настей. Всё в порядке…

Договаривал я уже при открытой двери. Найд распахнул дверь и прижался ко мне. Я даже не сразу понял, что в опущенной руке он крепко сжимает кухонный нож.

– Почему ты не звонил? – спросил Найд через мгновение, отстранившись. Я вздрогнул – мне показалось, что на щеке у него засохшая кровь.

Потом я понял, что это томатный соус от вчерашней пиццы.

– Будить не хотел.

– Ты что, думал я спал?

Я задумчиво посмотрел на Найда. Он был в пижаме и босиком.

– Если честно, то надеялся, что спал.

– Ну, спал, – виновато признался Найд. – После того, как Настя позвонила и сказала, что всё в порядке и вы скоро приедете, уснул. А когда проснулся, то увидел, что вас нет и звонков не было.

– Умойся, – сказал я. – И ножик положи, пожалуйста. Можешь нарезать хлеб, потом положить.

Найд кивнул, с подозрением глядя на меня. Спросил:

– А где твоя куртка?

– Продал, чтобы купить тебе «Азбуку», сынок… – сказал я. – Да просто изгваздал за ночь, выбросил. Давно хотел купить себе новую.

Найд умчался в ванную, мы вошли в комнату. Я посмотрел на остатки засохшей пиццы на столе.

– Ну что, моя командировка, похоже, заканчивается, – бодро сказал я. – Михаила от дела отстранили, мне тем более ничего не светит. Впрочем, преступница тоже уничтожена. Может, вернёмся в Москву последним «Сапсаном», Настя?

– Я бы по музеям походила, раз уж оказалась в Питере, – с любопытством глядя на меня, сказала Настя.

– Хорошее дело, – сказал я. Вздохнул, демонстративно прислушался к плеску воды в ванной. – Но мальчику надо учиться, а тут он совсем от рук отобьётся. Мы, наверное, соберём вещи и…

– Денис, – сказал Михаил.

Я запнулся, посмотрел на него.

– Денис, что там произошло? О чём вы говорили с Марией?

Я помедлил и сказал ту половину правды, которая была больнее, но безопаснее.

– Мария не убила меня потому, что узнала. После Катастрофы она встретилась с Ольгой. С моей женой… бывшей женой. Они вместе скитались несколько лет. Ну, помните, пока всё успокаивалось, пока восстанавливались связи между городами… Они… вроде как подружились. Ольга говорила ей про меня и про Найда.

– И что с твоей женой? – спросил Михаил.

– Мария сказала, что она мертва. Окончательно. Я не думаю, что она врала. Я даже уверен, что она точно это знала. Слишком точно. Говорить про это Найду я пока не хочу, молчите при нём, ладно?

Из ванной донеслись не слишком музыкальные напевы. Найд всегда что-то мурлычет, когда чистит зубы.

– Мои соболезнования, Денис, – сказала Настя. И взяла меня за руку.

Умом я понимал, что это не настоящие эмоции, это правила поведения, которые кваzи помнят и соблюдают. И сочувствие Насти – оно рассудочно и спокойно, как всё у кваzи. Но меня, наверное, давно не держала за руку женщина, которую я любил – пусть и в прошлом. Я не стал отдёргивать руку и только сжал покрепче губы, чтобы не затряслись. Пальцы у Насти были горячие, слишком горячие для человека, но даже это меня сейчас не волновало.

– Мои соболезнования, – тоже кивнул Михаил. – Боюсь, это прозвучит эгоистично и лицемерно, но я счастлив, что не я был причиной смерти твоей жены.

Я посмотрел на старого нелепого полицейского, который даже после бессонной ночи не развязал галстук и не снял пиджак. Кивнул.

Мне тоже было легче знать, что не он убил Ольгу.

– А теперь скажи остальное, – попросил Михаил.

– Ты о чём?

– Я же тебя неплохо знаю. Ты давно понимал, что Ольга мертва. И твоя реакция, твоё состояние сейчас – они говорят о куда большем шоке. Что ты скрываешь?

– Михаил, отвали от него! – вдруг повысила голос Настя. – Ты чурбан бессердечный. Ничего он не скрывает!

Я глубоко вздохнул. Хлопнула дверь ванной – Найд вышел, уже одевшийся и вроде бы вполне удовлетворительно умывшийся. С тревогой посмотрел на Настю.

– Всё хорошо, Сашка, – сказала Настя. – Дед Миша сейчас уходит.

Но старый кваzюк не собирался так легко сдаваться. Бедренец покачал головой, посмотрел на Найда, на Настю. Снова уставился на меня:

– Денис, – сказал он. – Я раздавлен, растоптан и унижен. Я уволен, в конце концов. И я чувствую, дело не в том, что я плохой сотрудник. Может быть, наоборот, в том, что я… – Он замялся. – Правильный. Я готов уйти. Но я хочу довести до конца это дело. Ты что-то понял, говоря с Марией. Скажи мне. Пожалуйста.

– Для того, чтобы всё тебе рассказать, я должен тебе доверять, – тихо сказал я.

– Расскажи хоть что-то. Прошу тебя. Я многое от тебя скрывал, многое недоговаривал. Но теперь ты знаешь всё, что знаю я. Помоги мне, Денис.

– Сашка, сделай кофе, – попросил я. Сын кивнул и пошёл к плите. По пути взял пульт и включил телевизор. Заработал новостной канал.

– …подтвердил информацию о том, что зафиксировано несколько случаев нападения кваzи на людей, – говорил диктор. У него был тот особый голос, которым дикторы рассказывают о природных катаклизмах, террористических актах и повышении пенсионного возраста. – Это явление не носит массового характера, и вспышка агрессии длится не более минуты. Но министерство рекомендует всем людям и кваzи учитывать возможность спонтанной агрессии, меньше времени находиться наедине и не допускать конфликтных или провоцирующих ситуаций. По мнению экспертов, такими факторами могут быть ссоры, громкие звуки, секс и телесный контакт иного рода…

– Пап, а как это – иного рода? – заинтересовался Найд.

– Понеслось говно по трубам… – глядя в телевизор, сказал я. Забрал у Найда пульт и выключил звук. Диктор продолжал что-то говорить. Мельком показали Библиотекаря, который что-то рассказывал, сидя за столом перед журналистами.

– События сегодняшней ночи утаить было невозможно, – произнёс Михаил. – Денис, я не знаю, как доказать тебе, что мы на одной стороне. Но это правда.

Настя и Михаил ждали. Я некоторое время смотрел на Михаила, потом кивнул. Сказал:

– Люди, восставшие, кваzи… Это не весь ряд. Мария тоже была кваzи, но особенной. Она выглядела как человек, она вела себя как человек. Но когда её череп разлетелся на кусочки… как выглядит плоть кваzи я знаю прекрасно. Вот поэтому она и могла командовать другими кваzи. Точно так же, как вы командуете восставшими, которые ниже вас по развитию, так и она командовала вами.

Найд, возившийся с кофейником, посмотрел на меня, но ничего не сказал.

– Наверное, за теми восставшими, что не подчиняются или восстают слишком быстро, тоже стоит она. Или такие как она. И спятившие кваzи, кидающиеся на людей, – их рук дело.

– Но зачем? – воскликнула Настя.

– Может быть и незачем. Тренировка. Попытка осознать свои силы, научиться ими управлять.

– Если ты не ошибся, – сказал Михаил, – то это очень плохо.

Я кивнул.

– Да. И я не ошибся. Мы пытались понять, что за сила, из существующих на нынешний день, замешана в происходящем. Человеческие и кваzи-власти, человеческие и кваzи-спецслужбы, теневые правительства… вроде этого «Круга». А всё проще. Новый игрок. Супер-кваzи. Ещё один эволюционный шаг.

– Папа, но что в этом плохого? – спросил Найд.

– Ответишь? – спросил я Михаила.

– Управление восставшими – это как управление машинами, – сказал Бедренец. – У них нет своего разума, это не шокирует людей. Если же кваzи способны управлять другими кваzи… это пугает. Что следующее – кваzи сумеют управлять людьми?

– А ещё мы слишком отличаемся от людей, – сказала Настя, глядя на меня. – У нас есть сильные стороны, но есть и слабые. Мы мономаны, мы увлечены чем-то одним. Мы не развиваемся. Не можем иметь детей. Наша внешность нас выдаёт. Кваzи могут быть частью общего человечества, но не могут стать отдельной цивилизацией. А такие, как Мария… Даже если она осталась бесплодной, то всё равно выглядит не другим видом человека, в чём-то ущербным…

– Она стала сверхчеловеком, – резюмировал Бедренец. – С точки зрения большинства – если кваzи станут такими, то они станут сверхлюдьми.

– В общем – война, – кивнул я. – И не дай Бог, если к таким кваzи вернётся ещё и способность к деторождению!

Настя нахмурилась.

– Но про это пока не знают, – напомнил Бедренец. – Только мы… и другие супер-кваzи, если они вообще есть.

– И те, кто вскрывал тело Марии, – добавил я. – Думаю, Представитель уже в курсе… Михаил! У тебя есть его прямой номер?

– Представитель велел ждать вызова и самому не звонить.

– А вот мне – не велел. – Я протянул руку. Михаил поколебался мгновение, потом разблокировал и отдал мне телефон.

– Какой номер?

– Последний входящий.

Найд принёс мне чашку кофе. Я сделал вид, будто не заметил, что он налил полчашки и себе. Набрал номер, отхлебнул крепкого горького напитка.

– Михаил, что во фразе «не звонить» было тебе не ясно? – произнёс голос в телефоне.

Удивительно, но несмотря на резкость фразы, тон был очень дружелюбным, располагающим. Сразу хотелось извиниться.

– Здравствуйте, Представитель, – вежливо сказал я. – Это не Драный Лис. Это Денис Симонов. Тот, кто отдал вам вирус суперветрянки, может быть, помните? Мы не знакомы лично, но мне кажется, что тот поступок должен вызывать у вас симпатию.

– Доброе утро, Денис, – всё тем же дружеским тоном сказал Представитель. – Конечно же, я знаю вас и ценю то, что вы сделали для народа кваzи. К сожалению, у нас сейчас очень напряжённая ситуация, время для разговора не лучшее.

– Как раз сейчас нам очень необходимо встретиться и поговорить, – сказал я. – Вчера было рано, а вот завтра будет поздно.

– Хорошо, – сказал Представитель. Он, похоже, не тратил лишнего времени на споры и уточнения. – Вы в предоставленной вам квартире? Я отправляю за вами машину.

– Я буду не один, – сказал я.

– Понимаю. До встречи, Денис.

Я вернул телефон. Зачем-то посмотрел на наручные часы, будто на экране телефона их не было. И сказал:

– У вас есть время умыться и быстро что-нибудь съесть. Мы едем в Зимний.

– «У вас»? – повторил Михаил.

Я вздохнул.

– А я предпочту потратить это время на звонок одному питерскому знакомому из несуществующего международного круга влиятельных людей. И в порядке доброй воли рассказать о произошедшем. Скорее всего, они и так уже всё знают, но немного поддержки при случае мне не помешает.

Глава девятая

Мир и война

Не знаю, почему Представитель решил устроить свою резиденцию именно в Зимнем дворце, да ещё и в Малахитовой гостиной, где когда-то заседало Временное правительство России. И как он выпросил у сотрудников Эрмитажа и функционирующих ещё в ту пору городских властей этот зал – тоже ума не приложу.

Музейные работники – они же совершенно особые люди. Даже когда они становятся кваzи, то почти все возвращаются к прежней работе. У них как при жизни мономания, так и после смерти. Им платят крошечные зарплаты, они половину выходных и отпусков проводят в своих музеях, но стоит только покуситься на какой-нибудь зал или экспонат – всё, начинаются петиции, протесты, голодовки и жалобы.

Но Представителю они помещение в Эрмитаже выделили, что по уровню невероятности близко к восстанию покойных.

Впрочем, Представитель особо не шиковал. Весь его управленческий аппарат разместился в Малахитовой гостиной и Белой столовой. Аналогия была столь прозрачна, что первое время его называли «Временным Представителем».

Но нет ничего постояннее временного. Теперь он был просто Представитель, говорящий от имени всех кваzи России и ряда сопредельных государств. В США был свой кваzи-президент, в Германии кваzи-канцлер, в Китае кваzи вообще права голоса не имели и все как один состояли в коммунистической партии. У нас Представитель от государственных функций всячески дистанционировался, при каждом удобном случае подчёркивал, что он российский гражданин, несколько раз в году бывал в Москве на приёме у президента – в общем, вёл себя так, что даже чрезвычайно бдительная к двоевластию и сепаратизму российская власть не имела повода придраться. В бюрократических бумагах он значился «министром по делам кваzи-живущих». Однако если говорить начистоту, Представитель был именно президентом мёртвых, благоразумно не требующим президентских почестей и прав. Совершенно рядовой и неприметный человек, при жизни бывший мелким чиновником в провинциальном городе, стал де-факто вторым по влиятельности в государстве.

Симпатичная живая секретарша провела нас анфиладой комнат в один из самых знаменитых залов дворца. Больше всего это походило на приватную экскурсию – мы прошли мимо нескольких групп туристов, среди которых выделялись две китайские экскурсии, беспрерывно фотографирующие полотна и залы, миновали несколько охранников, нырнули в служебный вход – охраны там не было, но секретарша открыла старинную дверь электронным ключом, и вошли в Малахитовую гостиную.

На самом деле она вовсе не зелёная, как можно подумать из названия. Малахитом в ней отделаны только колонны и отдельные декоративные элементы – вазы, камины, пилястры. Основными цветами тут были белый и золотой, стены из белого мрамора и пышная позолота. Я раньше здесь не был и с любопытством огляделся, ища ту самую малахитовую стенку, в которой растворилась героиня сказа Бажова, оставив на полу драгоценности.

Увы, похоже Бажов в Зимнем дворце тоже не был. Малахитовой стенки не наблюдалось. Вот и верь после этого писателям…

Ладно. Будем считать, что стенку снесли от греха подальше. К чему царям такие стенки, сквозь которые могут шастать сверхъестественные сущности?

Наша странная компания в этих интерьерах выглядела неуместно. Михаил в старомодном костюме, мнущий в руках шляпу, Настя – одетая слишком по-деловому, я с мачете – которое даже не потребовали сдать, и Найд с рюкзачком, куда он запихнул куртку «на случай, если дождь пойдёт».

У одного из высоких окон, выходящих на Неву, торжественный интерьер гостиной был нарушен. На роскошный паркет был постелен ковёр (впрочем, если приглядеться – это был настоящий восточный ковёр ручной работы, может быть, даже антикварный). На ковре стоял письменный стол (не компьютерный, слава Богу, но и никак уж не творение мастера Габса), на столе ноутбук и аккуратно сложенная стопка бумаг. Кресло было кожаным, большим, удобным, но тоже не подходящим к дворцовым интерьерам.

А вот кваzи, сидящий в кресле перед столом, Зимнему дворцу вполне соответствовал. Кожа его была скорее серовато-бирюзовой, чем серо-голубой. Может они с течением времени мимикрируют под окружающие интерьеры? Всё-таки Представитель бо`льшую часть времени проводил на работе, в Малахитовом зале.

Представитель был в деловом костюме, но галстук был надет очень свободно, пиджак небрежно свисал со спинки старинного стула. Бледно-голубая рубашка-оксфорд, на руке дорогие, но не помпезные часы «Улисс Нардин». В общем – правительственно-бюрократический дресс-код. Я вдруг заметил, что выглядывающие из-под брючин носки у него неожиданно яркие, выламывающиеся из общего цветового ряда. Маленькая отдушина делового человека, надеть трусы и носки безумной раскраски…

Это было трогательно. Ничего не могу с собой поделать, это действительно была такая умилительная, почти человеческая деталь!

И никаких пауз Представитель делать не стал. Не воспользовался возможностью ещё несколько секунд изучать открытые на ноутбуке документы, черкануть подпись на бумаге, в общем – продемонстрировать нам, как он занят и как неуместен наш визит.

Он поднялся – я отметил, что Представитель чуть выше меня ростом, довольно узкоплеч и не слишком спортивен, если это слово вообще применимо к кваzи. У него даже живот слегка нависал над ремнём, что для кваzи редкость. Знакомое по телевизору узкое скуластое лицо оказалось неожиданно дружелюбным и симпатичным.

– Михаил… – Он протянул руку Бедренцу, и тот пожал её с такой торопливостью, будто не рассчитывал на рукопожатие. Больше Представитель ему ничего не сказал, но посмотрел с таким грустным укором, как я смотрю на Найда, когда тот отчебучит что-нибудь совсем уж немыслимое.

Потом Представитель повернулся к Насте.

– Анастасия… мне очень приятно с вами познакомиться, вы героическая женщина с большим сердцем.

Анастасии он чуть церемонно поцеловал руку, и, кажется, ей это понравилось.

Следующим внимания Представителя удостоился Найд.

– Саша… – Представитель протянул ему руку, пожал как взрослому. Никаких похлопываний по плечу, потрёпываний по голове и прочих жестов взрослого, толком не умеющего общаться с подростками. – Я обычно не приветствую, когда дети участвуют во взрослых разговорах. Но ты имеешь право здесь быть. Ты – сын двух миров, двух народов. Твоя судьба крепко связана со всем происходящим. Будь как дома, потому что это и твой дом.

Найд, похоже, смутился.

– Денис… – Вот теперь настала и моя очередь. Представитель несколько секунд смотрел мне в глаза. У него был очень человеческий взгляд. – Вы именно такой, каким я вас представлял. Не держите зла, пожалуйста. Мы не выбираем нашу судьбу.

Он помолчал мгновение, потом протянул руку и чуть тише добавил:

– Мои соболезнования.

Итак, он знал, что мне сказала Мария. Нас слушали на крыше? Или в квартире?

Скорее всего, везде. И он счёл нужным поставить меня в известность.

– Нам надо поговорить, – сказал я.

Представитель жестом указал на старинный диван и кресла в сторонке, возле камина.

– Как-то неудобно, – сказал я.

– Это не музейные экспонаты, – махнул рукой Представитель. – Это имитация. Было бы кощунством сидеть на музейной мебели. Садитесь, друзья. У меня очень плотный график, но мы будем беседовать столько, сколько нужно.

Мы расселись на диване, Представитель сел в кресло напротив. Появилась ещё одна женщина-кваzи в строгом деловом костюме.

– Лена, воду, чай и кофе, – попросил Представитель. – Кофе покрепче, Денис не спал всю ночь.

Лена кивнула и удалилась. Представитель вопросительно посмотрел на меня.

– Вы знаете о супер-квази, – сказал я.

– Сделать этот вывод было нетрудно, – кивнул Представитель. – Если мы можем управлять восставшими, а кто-то начинает управлять нами, то мысль о следующем витке развития напрашивается.

– Чем они отличаются от вас? – спросила Настя.

– Вскрытие в процессе, – сказал Представитель. Найд ожидаемо поморщился, услышав это. – Пока мы считаем, что изменения незначительные. Бо`льшие способности к адаптации внешности, бо`льшие способности к невербальному контролю, бо`льшая гибкость сознания. Скорее количественный, чем качественный скачок. Но мы даже механизмы мимикрии плохо знаем, а уж то, как работает наш мозг – тайна за семью печатями. Приходится исходить из предположения, что некоторые кваzи эволюционировали, но сколько их – большой вопрос.

– А причина? – спросила Настя.

Представитель развёл руками.

– По какой причине мёртвые стали восставать? Мы не знаем. Может быть, это была вспышка на Солнце, запустившая спящие гены? Может быть, чей-то неудачный научный опыт? Или, напротив, удачный? Или инопланетный разум ставит на человечестве свои эксперименты? Мы не знаем, мы бредём во тьме. Вдруг неизвестный нам фактор повторился снова и вызвал появление супер-кваzи? Или произошла спонтанная мутация? Мы ведь даже не знаем, действовала ли Мария в одиночку. Если да, то происшествия прекратятся, хотя бы на время.

– Исходить надо из того, что она такая не одна, – сказала Настя. – Что есть и другие. Или появятся.

– Совершенно верно, – сказал Представитель. – Я хотел бы предложить вам участвовать в изучении тела Марии. Вы кваzи, поэтому возражений не будет. Но вы работаете на центральную власть, а значит, мы поделимся информацией с живыми.

– Разумно, – сказала Настя. – Спасибо.

Я был уверен, что она хотела потребовать доступа к телу Белинской, и то, как легко она его получила, её обезоружило.

Вернулась Лена и ещё одна секретарша. Они несли подносы с чаем, кофе, водой. Перед Найдом поставили целую вазочку конфет. Найд скорчил презрительную физиономию, мол, «вы что, меня за ребёнка считаете», но едва секретарши отошли – запустил в вазочку руку.

– Не стесняйся, – сказал Представитель добродушно. – Как по мне, так питерский шоколад вкуснее московского. Впрочем, ты это и сам знаешь…

– Представитель, я сознаю свою вину… – начал Бедренец.

– Ты не виноват, – прервал его Представитель. – Михаил, ты многое сделал для народа кваzи, и это перевешивает любые твои ошибки. Но ты же сам понимаешь, что стал объектом зависти и травли. Тему аномальных восставших вёл ты. И агрессивных кваzи – тоже ты. При этом твой же сотрудник набросился на человека! Я всё равно прикрывал тебя сколько мог, разрешил вызвать Симонова, а что в итоге? Трагедия в поезде. Вспышка безумия в пивном ресторане. Нападение в садовом товариществе, попытка теракта на территории «Газпрома» – а ты же понимаешь, каковы их возможности? И в итоге – ты не сообразил, что в руках у Марии такой же телефон, как и использованный в качестве детонатора! Звонишь и убиваешь главного и единственного свидетеля происходящего!

– Представитель, никто не мог предположить… – вмешался я.

– Погодите, Симонов! – Представитель чуть повысил голос, но я вдруг почувствовал себя глубоко неправым. – Позвольте мне закончить. Спасибо! Михаил, я понимаю, что ты делал всё, что в твоих силах. И никто на твоём месте не справился бы лучше. В конце концов, твоё решение вызвать Симонова чем-то настолько встревожило Марию, что его попытались убить. Но сейчас на меня давят со всех сторон. Обвиняют в том, что я прощаю все ошибки своему любимчику. Что ты потерял квалификацию, что ты предвзят, что ты некомпетентен, даже в том, что ты коррумпирован или работаешь на экстремистов! Молчи, я понимаю, что это не так. Но мне надо погасить эти обвинения. На некоторое время ты отстранён. И я буду тебя публично критиковать и всячески выказывать своё недовольство. Понимаешь?

Бедренец кивнул. Опустил голову.

– Не переоценивай мой авторитет и мои возможности, – уже спокойнее сказал Представитель. – Я лавирую между нашими экстремистами, которые мечтают о войне с человечеством – да, о настоящей войне, между нашими пацифистами, которые сами себе отказывают в праве на независимое существование, между денежными мешками из «Круга» – им вообще на всё наплевать, были бы деньги! Власть всегда и везде в мире была компромиссом между различными силами. В России этот компромисс традиционно неустойчив, а уж когда появились мы… Над моей мечтой увести кваzи в космос, создать колонию на Марсе насмехаются все, кому не лень. А это ведь единственно разумный путь. Нам не страшна радиация, мы можем жить при марсианском давлении и температуре, пользуясь лишь лёгкими дыхательными масками. Если бо`льшая часть кваzи переселится на другую планету – напряжение в обществе спадёт…

Он замолчал. Досадливо махнул рукой. Я и сам с иронией относился к мечте Представителя о космической экспансии, но сейчас готов был ему поверить – это единственный шанс сохранить мир между людьми и кваzи.

– Так что прости, Миша, но ты некоторое время будешь в опале, – сказал Представитель. – Когда ситуация утихнет… если утихнет… я найду способ тебя реабилитировать.

– Я понимаю, Представитель, – сказал Бедренец. – Простите, что не оправдал доверия.

– Всё в порядке, – сказал Представитель. – Я тебе верю, это главное.

Он перевёл взгляд на меня.

– Мария говорила о том, что мир стоит на пороге войны, – сказал я.

– Верно, – кивнул Представитель. – Её жизнь была тому причиной, и её смерть, надеюсь, послужит лекарством.

– Информация об агрессивных кваzи просочилась в СМИ, – напомнил я.

– Знаю, – кивнул Представитель. – Я сам поручил организовать утечку и предоставить журналистам самую красочную информацию. Через несколько часов я выступлю с официальным заявлением.

Я непонимающе смотрел на него. Бедренец тоже выглядел растерянным. Настя нахмурилась… так по-человечески, так знакомо…

– Шила в мешке не утаить, – сказал Представитель. – Или, как говорят немцы, Was wissen zwei, wisst Schwein.

– То, что знают двое, знает свинья, – зачем-то перевёл я.

– Информация уже распространялась, – сказал Представитель. – Думаешь, почему тебя так легко отпустили в Питер, Симонов? А простые кваzи в Питере не слыхали о происходящем, как считаете?

– Мне… друг говорил, – вступил в разговор Найд. – Что кваzи… дурят.

Представитель кивнул:

– А ведь подобные случаи происходили не только у нас. Стоило ли дожидаться, когда наш президент или немецкий кваzи-канцлер объявят об опасности? Если бы у живых возникло ощущение, что мы скрываем проблему – тут действительно недалеко было бы до войны. После облавы на Белинскую удержать распространение слухов было невозможно. Поэтому мы и работаем на опережение. Да, некоторые мёртвые восстают атипично быстро. Да, некоторые кваzи спонтанно становятся агрессивными. Ситуация взята под контроль, но надо соблюдать повышенную осторожность. Надо реализовывать целый комплекс мер. Живым в Питере следует переселиться в места компактного проживания, в Москве так же следует поступить кваzи. В малых городах кваzи лучше работать вахтовым методом, осуществляя контроль за восставшими, но минимально контактируя с живыми. И конечно же, радикальная программа переселения должна быть ускорена. Маск в Штатах наконец-то получит полноценное финансирование. Нам тоже выделят необходимые ресурсы. Да, это дорого, это испытание для всего человечества. Но мы справимся. Первые группы колонистов могут быть отправлены уже к концу года. За десять-пятнадцать лет большинство кваzи сумеют переселиться на Марс. Мы будем строить орбитальные города. Мы колонизируем Луну. На Земле останется минимальное количество кваzи – контролировать восставших, поддерживать работу космодромов, осуществлять дипломатические функции и обеспечивать торговлю. Космос может многое дать Земле.

– И космос будет для мёртвых, – сказал я.

– Космос сам по себе мёртв! Мёртв, опасен и бесконечен, – сказал Представитель. – Покорить его силами живых невозможно. Земля наш общий дом, наша ласковая колыбель. Но вырастая из колыбели, меняя своё тело на более прочное, очищая разум от инфантильных стремлений к стяжательству, излишнему комфорту, тщеславию, суевериям и лишним эмоциям – мы сможем шагнуть к звёздам. Все мы! Все, рано или поздно.

– Все ли? – уточнил я.

– Рано или поздно – все, – твёрдо сказал Представитель. – Никому не придётся жертвовать собой, чтобы другие возвысились. Учёные найдут решение. Род человеческий так устроен – когда он о чём-то мечтает, он этого добивается. Мы мечтали о бессмертии, придумывали религии, дающие нам утешение и надежду, создавали лекарства, позволяющие прожить на год-другой дольше, но нужно было радикальное решение – и оно появилось.

Представитель подался вперёд в своём кресле, вытянул руки – будто пытаясь нас обнять.

– Да, есть моральная проблема, есть несправедливость. Как всегда в истории человечества. Но и эту проблему решим! Главное – начать. Верно?

– Верно, – поколебавшись, сказал я. – Но вы уверены, что власти живых пойдут вам навстречу? Нужны колоссальные ресурсы. Построить тысячи ракет, переправить на Марс миллионы кваzи! Придётся всю инфраструктуру Земли поставить на военные рельсы. Ввести мобилизационную экономику. Тут военный коммунизм или Великая Отечественная раем покажутся!

– Будет нелегко, – признал Представитель. – Но так это и есть война – война против самоубийственной войны живых и кваzи. Придётся потерпеть, но ради будущего. Ради счастливого нового мира. Утром я говорил с нашим президентом, он понимает ситуацию. Европейский канцлер полностью со мной согласна. Кваzи-президент склоняется к правильному пониманию ситуации, ну все мы знаем, что у американцев свои амбиции и на всё своё мнение, но иного выхода просто нет… Если все кваzи выступят сообща, если власти живых нас поддержат, то мы горы своротим!

– А как насчёт экстремистов? – спросил я. – Наверняка среди кваzи найдутся те, кто предпочтёт поделить земную территорию, а не осваивать марсианскую? А среди людей те, кому не улыбается двадцать лет вкалывать без отдыха ради кваzи?

– Им всем придётся передумать, – сказал Представитель и в голосе его прорезался холод. – Или умереть насовсем. И тут, я полагаю, мы будем солидарны и действовать совместно. Кстати, надеюсь, что вы и Михаил в первую очередь. Вы понимаете всю опасность противостояния и всю ценность взаимовыгодного сотрудничества. Понадобится специальная структура по противодействию экстремизму и терроризму. Я бы хотел, чтобы с нашей стороны её возглавил Бедренец, а с человеческой – вы, Симонов.

– Я человек подневольный, – сказал я. – Меня начальство и в Питер-то лишь по вашей просьбе отпустило.

– Полагаю, что если я попрошу вашего президента, то контора Маркина вас отпустит, – улыбнулся Представитель. – Даже если вы в итоге станете Маркину начальником.

Ого. Вот это карьерный рост! Я посмотрел на Найда – тот сделал большие глаза. Видимо, просёк фишку. Папа из простого полицейского стал сотрудником спецслужбы, а теперь может стать большим начальником.

– Ну допустим, власти официальные согласятся, – сказал я. – Чего уж тут. А как насчёт неофициальных?

– Вы про «Круг»?

– Я про ту власть, частью которой «Круг» является. Не знаю, как там они называются, если они вообще себя как-то называют. Масоны, Союз Девяти, тайное мировое правительство. Мы же с вами не дети, мы понимаем, что истинная власть не любит телеэкраны.

Представитель понимающе кивнул.

– Истинная власть любит только власть. Ей наплевать на войну и мир, и то и другое не имеет никакого значения. Но править разрушенной планетой им не хочется. И бессмертие им тоже нужно. Я уже говорил с людьми из «Круга», нам удалось прийти к взаимопониманию. Большие потрясения, большие стройки, большие интриги, как следствие, большие деньги – это то, к чему у них сохраняется стойкий интерес. Стабильные надгосударственные структуры не станут нам мешать. У них будет свой интерес в происходящем.

Помолчав, Представитель взял бокал с водой, выпил в два глотка. Сказал:

– Такая картина происходящего, друзья мои. Повторное возвышение послужит не войне, а миру. Жаль, что из-за нелепых действий Марии пострадали невинные люди, но в итоге всё будет хорошо. Вы согласны?

– Да, – сказал Бедренец.

– Согласны, – сказала Настя.

Найд посмотрел на меня.

– Вы очень убедительны, Представитель, – сказал я. – И что же теперь нам делать?

– Михаила я прошу отдохнуть, – Представитель улыбнулся. – Напишите подробный отчёт о событиях этих дней, обязательно со своими выводами – я очень ценю ваш анализ, вы знаете. Если можно, то к сегодняшнему вечеру, хорошо?

Михаил кивнул.

– Анастасия, полагаю, захочет ознакомиться с нашими исследованиями – я дам ей полный допуск, и потом вернуться с докладом в Москву. Впрочем, если вы решите остаться поработать у нас… – Представитель многозначительно замолчал. – Что же касается вас, Денис… Вы старались, вы приложили максимум усилий к тому, чтобы разобраться в этом деле. Не ваша вина, что Мария покончила с собой. Вы не могли предполагать, что она супер-кваzи. Я отмечу вашу отличную работу… и, если вы не против, представлю вас к награде. Мы не часто награждаем живых орденом Лазаря, но вы его заслужили.

– Большая честь, – тихо сказал Михаил.

– Конечно же, сделайте полный отчёт о произошедшем, – продолжал Представитель. – Расскажите честно и беспристрастно всё, чему стали свидетелем. Пусть ваш живой человеческий голос подтвердит мои слова. И господам из «Круга», конечно же, всё сообщите. Мы ни с кем не конфликтуем, мы открыты для сотрудничества. В итоге случившаяся трагедия принесёт всем мир.

Он встал и будто по команде появились две секретарши – стали убирать подносы и чашки. Я придержал свою и допил остывший кофе. Найд по-деловому сгрёб из вазочки конфеты и спрятал горсть в карман.

– Заказать вам билеты в Москву? – спросил меня Представитель.

– Спасибо, я уж сам как-нибудь, – сказал я. – У меня же командировка, отчётность, то да сё. Думаю, что мы вечером на «Сапсане» махнём домой. А пока пройдёмся ещё по музеям.

Представитель с улыбкой обвёл Малахитовый зал взглядом.

– Да нет, Эрмитаж – это слишком пафосно, – сказал я. – И Саша тут много раз был. Мы по каким-нибудь другим пройдёмся. Может, в Кунсткамеру?

Найд скривился. Я его понимал, я тоже не люблю смотреть на заспиртованных уродцев.

– Тогда в музей космонавтики, – сказал я. – Раз уж мы сегодня говорили о звёздах. Или в музей связи. Найдём чем заняться, в общем.

Представитель понимающе кивнул:

– Не сомневаюсь. Питер – он сам по себе как музей. Здесь каждая улица, каждый дом интересны…

Я пожал его горячую крепкую ладонь.

Амина Идрисовна Даулетдинова, подполковник полиции и начальник нашего участка, имела уважительное прозвище Царица и неприятную манеру докапываться до самой сути вопроса.

– Я вполне понимаю, что произошло, – сказала она. – Ты выстрелом выбил замок, что вообще-то случается только в кинопродукции Голливуда, а не в реальной жизни. Ворвался в квартиру, которую только что проверял вместе с участковым. И обнаружил, что хозяин квартиры подвергает пыткам связанного восставшего, которого во время проверки прятал в гардеробе. После этого ты, вместе с подоспевшим участковым, произвёл задержание, а связанного восставшего сдал под протокол прибывшей перевозке.

– Не совсем верно, – заметил я.

– Да? И что не так? – Даулетдинова приподняла бровь.

– Я не стрелял в замок. Это глупо и ничего бы не дало. Я выстрелил три раза вокруг замка, чтобы при ударе дверь сломалась. А замок целенький остался. Так и торчал в дверной раме.

Даулетдинова пристально посмотрела на меня. Спросила:

– За исключением этого – всё точно?

– Совершенно точно! – молодцевато сказал я.

– Хватит изображать из себя служаку, – поморщилась Амина Идрисовна.

– Если к моим действиям есть какие-то претензии…

– Претензий нет. Более того, мне придётся учесть твои героические действия по защите восставшего при рассмотрении жалобы… по случаю инцидента с подростком.

– Подросток никогда не смог бы возвыситься, – сказал я. – При подобных ранах головы, восставшие обречены на многолетнее мучительное существование, пока не умирают с голода. Ну и ещё он напал на меня, да.

Царица поморщилась.

– Я приведу твои сегодняшние действия как доказательство, что у тебя отсутствует предвзятость к мёртвым, – неожиданно доброжелательно сказала она. – Но ты должен ответить на один вопрос.

Я молчал.

– Как ты узнал, что подозреваемый действительно убил любовника своей жены, позволил тому восстать и теперь, незаконно удерживая у себя, подвергает пыткам?

– Услышал звук из шкафа, – сказал я. – Я же написал в рапорте.

– Валентин Антонович уверяет, что никаких звуков не было.

– Я потом услышал. Когда мы уже выходили, был смутный звук. Участковый первым шёл, не услышал, а я позади. Пока спускались, я всё думал, что мне звук напоминает. Внизу уже сообразил – и назад!

Амина Идрисовна покачала головой.

– На фотографии у восставшего такой резиновый кляп во рту, что он и мычать не мог. Капитан, я одобряю твои действия. Убить в порыве ревности – свойственно человеку. Но измываться над восставшим, который ничего не соображает, – это поступок маньяка. Таких людей надо изолировать от общества… Объясни, как ты понял, что вас обманывают?

Дальше валять дурака не имело смысла. Царица вцепилась в меня, как бультерьер в крысу.

– В ходе беседы подозреваемый употребил в отношении потерпевшего фразу «уплыл куда-нибудь на край света».

– Ну и?

– Потерпевший в юности действительно ходил пару лет на торговых судах.

– Он мог это знать. Он же выяснил, с кем изменяет его супруга.

– Достаточно давний факт биографии. Ныне подозреваемый был уважаемым бизнесменом, никак не связанным с морем. В ориентировке, однако, указывались многочисленные татуировки морской тематики на теле пропавшего. В достаточно интимных местах. Чтобы запомнить морское прошлое жертвы и ляпнуть про «уплыл», подозреваемый должен был реально видеть жертву. Причём раздетым догола.

Амина Идрисовна едва заметно зарделась. Всё-таки она была восточная женщина.

– Довольно… хлипкие основания для того, чтобы врываться в квартиру.

– Я на этой его фразе насторожился и обратил внимание на интонацию. Она была не просто удовлетворённая. Мстительная. И такая… предвкушающая… ожидание у него было в голосе.

Даулетдинова кивнула:

– Понимаю. Но я бы, наверное, решила, что он убил соперника, расчленил и уничтожил тело. Заподозрить, что он после убийства держит восставшего дома и пытает… это надо как-то по-особому относиться к мёртвым… наверное…

Она задумчиво посмотрела на меня.

– Я стараюсь ответственно выполнять свою работу, – сказал я.

– Иди, Симонов, – после паузы сказала Даулетдинова. – Постарайся меня не разочаровать.

Питерская погода решила меня удивить. Небо голубое, прозрачное, чистое. Ярко, почти по-летнему, светило солнце. Людей, живых и мёртвых, на улицах было столько, будто они вышли праздновать его появление.

Найд, улыбаясь, запрокинул голову, глядя вверх. Сказал:

– Вот я это так люблю…

Бедренец несколько секунд смотрел на него, потом поднял руку, глянул на свои старые механические часы.

– Денис, я должен заняться отчётом. Я постараюсь сделать всё максимально быстро, чтобы успеть проводить вас.

– Да уж надеюсь, – сказал я. – Давай, анализируй.

Михаил кивнул. Потом повернулся к Найду – и вдруг прижал его к груди, на секунду замер, отпустил. И быстрым шагом пошёл направо по набережной.

– Куда он? – растерянно спросил Найд.

– В Летний сад, – сказал я. – Ищет свою дверь в лето.

– Чего с ним?

Я и сам был озадачен. Глядя на торопливо идущего Бедренца, я вдруг почувствовал, что не понимаю его. Всегда понимал, с самой первой, весьма неудачной встречи. А вот сейчас – нет.

– Дед тебя когда-нибудь раньше обнимал? – спросил я.

Найд наморщил лоб.

– Ну да… Он говорил, что телесный контакт очень важен для развития… Пап, ты его дедом назвал?

– Надо же как-то называть это старое недоразумение, – пробормотал я. – Настя, тебе не кажется странным его поведение?

Настя, наклонив голову набок – болезненно знакомым, прежним движением, смотрела на уходящего Бедренца.

– Немного. Он старается очеловечиться.

– Удачно получается, – хмуро сказал я. – Поедешь изучать останки?

Женщина, которую я любил живой, кивнула. А потом нахмурилась.

– Ты меня гонишь?

– Нет.

– Если вы не против… – Она заколебалась. – Мне всё равно предстоит провести в Питере некоторое время. Я бы прогулялась с вами. Если вы не против.

Она посмотрела мне в глаза.

– Как все расчувствовались-то… – сказал я вполголоса, пытаясь скрыть удивление.

– Пап…

– Да пошли, – сказал я. – Что мне, жалко? Город не мой личный, погода хорошая. Возьмём мороженое, нам нормальное, Насте из соевого молока. Поговорим о работе.

– Была бы я живой, стукнула бы тебя по башке, Денис Симонов, – сказала Настя. Прищурилась. – Ты чем-то озабочен, нет?

– Какие могут быть заботы, когда выглянуло солнце и нам совсем нечего бояться? – воскликнул я. – Пошли в Зоологический музей! Он же тут рядом, через мост. Мы не пойдём в Кунсткамеру, где толпятся китайские туристы, провинциальные тётушки и шумные подростки. Мы пойдём в тихий, мирный, даже самую капельку скучноватый Зоологический музей.

– Денис, если бы я не была рядом с тобой с самого утра, я бы решила, что ты выпил, – сказала Настя.

Я ухмыльнулся.

– О! Это интересное замечание. Но дело-то, если хорошенько подумать, совсем не во мне, Настя… Пошли, что мы тут торчим, туристам селфиться мешаем! Слева мы наблюдаем Адмиралтейство, за спиной у нас остался Эрмитаж, впереди Дворцовый мост…

– Денис, с тобой точно всё в порядке? – спросила Настя.

– Не совсем, – признался я. – Очень не люблю тупить. А я в Питере только и делал, что тупил. Ещё в поезде начал, если честно. Обычная судьба москвича в городе на Неве, что поделать!

Мы пошли через мост. Найд поглядывал на меня с любопытством, но ничего не говорил. А вот Настя выглядела озабоченной – насколько это вообще возможно для кваzи.

– Тебя что-то завело во время разговора с Представителем, – задумчиво сказала она. – Словно ты понял, где и в чём ошибся.

– Есть такое, – признался я. – Но не во время разговора, а ещё раньше… О! Глядите, какой чудесный кораблик с туристами! Давайте дружно помашем им!

– Денис. – Настя взяла меня за руку. – Объясни, что произошло. Ты понял что-то связанное с этим делом?

– Бинго, – кивнул я.

– Могу я помочь?

Я заколебался. Искушение сказать «да» было велико.

– Настя, беда в том, что ты ничем не можешь помочь.

– Понятно.

– Нет. Не потому, что ты… кваzи. Считай, что я собрал пазл, но в нём не хватает одной детали. Я её то ли потерял, то ли не нашёл. А хвастаться пазлом без квадратика в центре не получится.

– А вдруг я помогу его найти?

Я отвернулся.

Настя сейчас вела себя почти как раньше. Почти как живая. И от этого мне становилось ещё хуже.

– Давай просто гулять, – сказал я. – Получать удовольствие от самого красивого города России. Будем вести себя как семья на отдыхе.

Найд недоверчиво глянул на меня, потом воскликнул:

– Мороженое! Если уж семья на отдыхе, то мороженое обязательно.

Тележка с мороженым нашлась метрах в десяти от выходившей на набережную скромной двери с вывесками «Зоологический институт» и «Зоологический музей», рядом с ещё одной дверью – в кассы музея. Я купил Найду разноцветный фруктовый лёд, который он упорно предпочитал нормальному мороженому, Насте, как и грозился, мороженое из заменителей молока, «пригодное для веганов и кваzи», себе – обычный пломбир. Ещё вчера мысль грызть мороженое на влажном ветру мне и в голову бы не пришла, но солнце сделало город куда дружелюбнее.

– Вкусно, – глядя на Неву, сказала Настя. – Я уже и не помню, когда ела мороженое в последний раз.

– Доедим, а потом в музей, – сказал я. – Толпы вроде как нет, все идут в Кунсткамеру. Всем хочется смотреть на диковинки и уродства, а нас тянут древние кости и мумии.

– Он часто такой бывает? – спросила Настя у Найда, кивая на меня.

– Не-а, – ответил Найд, явно наслаждаясь ситуацией. – То есть пару раз такое было, когда он что-то сообразил, но ещё не до конца.

– А что будет, когда сообразит? – продолжала любопытствовать Настя.

– Тогда лучше куда-нибудь спрятаться, – очень серьёзно ответил Найд.

Настя кивнула. Бросила в урну обёртку от мороженого и сказала:

– Ладно, если что – прячемся. А пока смотрим на зверей.

Зоологический музей в Питере, хоть и самый старый в России (ну а как же иначе, он отделился от Петровской Кунсткамеры), но Московскому, на мой взгляд, уступает. Про всякие Лондоны – Берлины – Нью-Йорки говорить не стану, но подозреваю, что там тоже побогаче.

Но кое-что в питерском музее бесспорно мирового уровня. Мы прошли полупустыми залами (одна школьная экскурсия, одна китайская), направляясь к залу мамонтов и остановившись лишь посмотреть на чучело пингвина-альбиноса. Табличка утверждала, что оно единственное в мире.

– Мало того, что пингвин, так ещё и альбинос, – философски сказал Найд. – Вот же угораздило.

Я подумал, что пингвина угораздило не родиться пингвином или альбиносом, а попасться на глаза зоологу. И что с людьми ровно так же. Беда не в том, кем родишься, а с кем поведёшься. Но грузить Найда этой философией не стал. Мимолётно огляделся. Нет, не похоже, что за нами кто-нибудь следовал. Конечно, я не великий специалист, но и кваzи в массе своей не шпионы.

– Пошли к мамонтам, – сказал я.

– Почему именно туда? – спросила Настя.

– Во-первых, потому что это самый крутой зал в этом музее, а что касается мамонтов – так и во всём мире. Во-вторых, потому что мамонты вымерли, а мы ещё нет. А в-третьих… В-третьих, надеюсь, меня там дожидается один умный собеседник, с которым я в своё время недостаточно серьёзно поговорил.

– Если его там не будет? – не стала уточнять детали Настя.

– Тогда я буду искать другого умного собеседника. Нам, дуракам, всегда приходится искать умных, чтобы спасти мир.

Зал мамонтов и прочей плейстоценовой фауны был огромным, но так обилен экспонатами, что казался загромождённым и маленьким. В центре, в стеклянном кубе, высилось чучело Берёзовского мамонта, гордость и символ музея. Если уж говорить честно, было это не совсем чучело, а реконструкция, но посетители в такие детали не вдавались и радостно позировали на фоне жившего почти пятьдесят тысяч лет назад великана.

– Я тут два раза был с экскурсией, из школы, – похвастался Найд.

– Прекрасно, тогда ты можешь самостоятельно осмотреть экспозицию, а не скучать, слушая взрослые разговоры.

Найд посмотрел на меня с возмущением, но всё же отправился разглядывать скелеты носорогов и медведей.

– И где твой умный собеседник? – спросила Настя.

Я пожал плечами. Маркин – человек с очень большими возможностями, но не всесильный. Может быть того, кого я попросил найти и отправить в Питер, вообще нет в Москве…

И тут из-за скелета Таймырского мамонта вышла нелепая тощая фигура старенького кваzи – в очках на вытаращенных глазах, редкими пучками волос на лысом черепе, в расстёгнутом потёртом пиджачке, топорщащимся на спине, будто сложенные крылья. Кваzи был так тощ, что могучие кости мамонта его полностью загораживали.

– Алпалыч! – закричал я радостно. – Какая удивительная и неожиданная встреча! Но почему, почему вы не у мумии Берёзовского мамонта, как мы договаривались?

Александр Павлович Полозков, палеонтолог и специалист по ископаемым гриллусам, то есть сверчкам, возмущённо вскинул голову, сверкнув в мою сторону фальшивыми линзами очков. Как и у всех кваzи, зрение его стало совершенно нормальным, но очки он продолжал носить.

– Денис Симонов, избавьте меня от этих ваших гэбистских шуточек! – нервно выкрикнул он, приближаясь. – Меня спозаранку вытаскивают из кровати, сажают в самолёт и говорят, что я лечу в Питер на встречу возле мумии Березовского! Это возмутительно!

– Берёзовского мамонта, – поправил я. – Символ музея, между прочим. Если кто-то упустил слово «мамонт» и букву «ё», то это вовсе не моя шутка и я тоже возмущён. Я вообще считаю, что буква «ё» крайне важна в русском языке.

Палеонтолог недоверчиво посмотрел на меня, но кивнул. Приблизился своей прыгающей походкой, с любопытством посмотрел на Настю.

– Сударыня… простите за резкий тон… я не очень люблю все эти ужасные силовые структуры…

– Я тоже из них, – сказала Настя. – Извините. Меня зовут Анастасия, я из Москвы и я работаю… в органах.

Полозков всплеснул руками. Спросил:

– А мальчик?

– Ну что вы. Это мой сын. Он у меня ещё маленький.

Полозков кивнул. Вздохнул. Спросил:

– А Драный Лис? Я ожидал увидеть и его…

– Михаил Иванович занят. Отчёт пишет.

– Хорошо, – таким тоном, будто он не верил ни единому моему слову и считал, будто Бедренец прячется в чучеле шерстистого носорога, сказал Полозков. – Что вам от меня надо? Зачем вы вытащили меня из Москвы?

– Вы очень помогли нам в розыске Виктории, Александр Павлович…

– Я не помог! Я ничем вам не помог, надеюсь! И моя совесть чиста – ведь это вы, вы её убили!

Когда Полозков повышал голос, то против всех ожиданий он не срывался на фальцет, а начинал басить. Впечатление это производило удивительное. Впрочем, сверчкам тоже свойственно издавать звуки, никак не сочетающиеся с их скромной внешностью.

– Да, Викторию убил я, – признал я очевидное. – После нескольких совершённых ею убийств. После того, как она захватила в заложники моего сына и едва не убила меня. И учтите, дорогой Александр Павлович, она тоже была агентом спецслужбы. Только не человеческой, а кваzи. А я был рядовым полицейским.

Полозков сбавил тон.

– Я понимаю. Извините. Но Виктория всегда была такой… щепетильной в вопросах морали. Гуманной. Ценящей жизнь во всех проявлениях. Для меня невообразимо то, что с ней сталось… – Он вздохнул. – Что вы от меня хотите, Денис?

– Александр Павлович, вы умный и эрудированный человек. Я убеждён, вы знаете какие-то вещи, которые даже не считаете нужным упоминать…

– Постойте-постойте! – Полозков поправил очки. – Вы меня назвали человеком?

Я кивнул.

– Ценю, – сказал Полозков. – Продолжайте.

– Мне кажется, что я разобрался в кризисе, который сейчас бушует. Но мне не хватает ряда деталей. Возможно, какие-то крохи вашей эрудиции…

– Вот только не надо льстить! – снова вспылил Полозков. – Я не политик, не следователь, я скромный палеонтолог. Я занимаюсь крайне узкой областью научных знаний.

– Вы умеете мыслить! – твёрдо сказал я. – И видите мир в развитии. На протяжении миллионов лет. А это то, чего мне не хватает.

– Спрашивайте, – вздохнул Полозков.

– Я вначале объясню ситуацию. Некоторое время назад стали появляться аномальные восставшие. Они не подчинялись кваzи…

– Знаю.

– Некоторые кваzи…

– Проявляют агрессию. Знаю.

– Я выехал в Питер по просьбе Бедренца. Соседний вагон подвергся химической атаке, погибли молодые ребята, офицеры-подводники.

– Знаю, – кивнул Полозков. – Простите, а то, что они подводники – важно?

– Полагаю, что да. За терактом стояла молодая женщина, Мария Белинская. Я принимал её за живую, но как выяснилось – она была кваzи.

– Была, – сказал Полозков. – Полагаю, её больше нет с нами?

– Нет.

– И вы, вероятно, присутствовали при этом.

– Да, но…

– Анастасия! – Полозков наставительно поднял руку. – Я хочу отметить, что находиться рядом с этим мужчиной небезопасно для женщины-кваzи. Ничего плохого не хочу сказать, но мне кажется, Денис, что у вас есть серьёзные проблемы с женщинами!

– Это не у меня с ними проблемы, а у них со мной, – пробормотал я. – Поверьте, я не убивал Белинскую. Я стал свидетелем её самоубийства… в некотором смысле.

– Всё равно это неспроста, – не унимался Полозков. – Ваше неприязнь к кваzи, особенно к женщинам-кваzи, она ощущается…

– Он нормально относится к женщинам-кваzи, – сказала Настя. – Я бы его иначе не любила.

Даже я вздрогнул. А Полозков смутился. Спросил:

– Как вы могли принимать кваzи за живую женщину, Денис?

– Она была не совсем обычной. Она выглядела как человек и вела себя как человек.

Полозков снял очки. Спрятал в карман. Поморгал. Потом спросил:

– Кваzи второго порядка?

– Ну, можно и так сказать. Суперкваzи.

– С разносторонними интересами? С полноценными эмоциями?

Я кивнул.

– Невероятно, – произнёс Полозков. – И она погибла?

– Да. Но я полагаю, что есть и другие, подобные ей.

– Она причастна к странностям с восставшими и кваzи?

– Почти наверняка. Она могла управлять кваzи, как вы управляете восставшими. А восставших могла поднимать ускоренно и блокировать от влияния обычных кваzи.

– Господи, но зачем кому-то приказывать кваzи укусить человека? – воскликнул Полозков. – Это же провокация чистейшей воды! Разжигание розни!

Он замолчал. Потом кивнул и удовлетворённо произнёс:

– Ага. Понял. Именно для этого и поднимали. Но что вы хотите узнать от меня?

– Про генный локус «Райский сад» вы знаете? – спросил я в лоб.

– Слышал что-то, – Полозков явно почувствовал себя неуютно. – Одна из теорий…

– Профессор…

– Да, самая убедительная теория. – Он снова достал очки и нацепил на нос. – Пожалуй, единственная достойная обсуждения. Даже подтверждённая, хотя это и не моё дело. Что вы хотите спросить?

– Почему вымерли динозавры?

– Э… – Полозков уставился на меня.

– Ну вы же не могли не рассматривать такую гипотезу. Хотя бы научного интереса ради.

– Увы, это всё недоказуемо и непроверяемо…

– Александр Павлович… – сказал я укоризненно. – Вы мне сами рассказывали о пяти или шести массовых вымираниях видов. Помните? Девонское, пермское, мел-палеогеновое… Не ждёт ли нас кайнозойское?

– Хорошая у вас память, – вздохнул Полозков. – А у нынешних студентов…

– Все и всегда думают, что причиной гибели целых видов живых существ может быть вирус, астероид, оледенение, иная массовая смерть… А что если причиной гибели стало бессмертие? Восставшие сверчки выжирают начисто свою кормовую базу – и медленно умирают. Восставшие динозавры тупо сжирают друг друга…

– Насекомые не восстают, – сказал Полозков. – Не наговаривайте. У них нет локуса бессмертия.

– «Слышали что-то», да? – с укором спросил я. – Полозков, почему я вас не арестую, как вы думаете?

– Почему? – с вызовом спросил Полозков.

– Потому что мне симпатично ваше упрямство. Я понимаю, что вы защищаете.

Профессор достал клетчатый носовой платок и протёр им абсолютно сухой лоб. Мёртвые, знаете ли, не потеют.

– Денис, но вы же понимаете, что если станет известно, что случай с людьми не первый… – жалобно произнёс он. – Если до всех дойдёт, что некоторые виды уже становились бессмертными и в результате вымирали сами и уничтожали всё вокруг…

– Все, кто вымирал, были лишены разума, – сказал я. – Так ведь? А мы разумны. И живые, и кваzи. Мы можем что-то сделать. Мы можем приспособиться к этому дурацкому бессмертию. Откуда оно вообще взялось?

– А откуда взялись мы? – спросил Полозков. – Мать-природа ничего не отбрасывает. Никакие варианты. Бессмертие вполне возможно, вопрос лишь в том, нужно ли оно для развития и сохранения вида? Существуют медузы, которые теоретически бессмертны. Алеутский морской окунь, несколько видов черепах, моллюсков… в Северной Америке растёт сосна, которой пять тысяч лет… Мы, люди, связаны пределом Хейфлика – наши клетки могут делиться лишь пятьдесят раз. Но есть и спящий локус бессмертия. «Райский сад»… из которого мы изгнаны. Иногда природа включает этот механизм и смотрит, что получится. Пока ничего путного не вышло.

– Вы так говорите о природе, словно она разумна, – сказала Настя.

– Нет, это я так, фигурально… – смутился Полозков.

– Но почему сразу у всех людей? У всего вида? – спросил я.

Полозков развёл руками:

– Я вам могу рассказать что-то о динозаврах. Даже о мамонтах кое-что. О сверчках многое могу рассказать. Про бессмертие… ну, вы вроде сами всё знаете, что и я… А вот как это работает, почему реакция так глобальна – это не ко мне, простите. Зачем вы меня вызвали, Денис? Что именно хотите спросить?

– Теория о том, что вымирания видов были связаны с появлением бессмертных существ – она широко распространена?

– Не думаю, – признался Полозков. – От коллег не слышал. Сам такими мыслями практически ни с кем не делился.

– Вот и расскажите, с кем поделились.

Полозков как-то сразу обмяк.

– Но это был просто разговор…

– С кем?

Полозков с несчастным видом посмотрел на Настю.

– Пойду, посмотрю, что там Сашка делает, – сказала Настя и отошла в сторону.

Я стоял и смотрел на палеонтолога.

– С Викторией мы говорили об этом, – признался Полозков. – Довольно долго обсуждали. Незадолго до того, как вы… как она…

– Хорошо, но мало, – сказал я. – Это всего не объясняет. С кем ещё?

– Но я… я не могу, я обещал…

– Понимаю. На самом деле вы уже почти ответили, Александр Павлович. Но я бы хотел услышать.

– А если бы я не приехал? – вдруг спросил Полозков. – Если бы меня не отправили в Питер, или если бы что-то случилось по дороге?

– Алпалыч, дорогой, ну так это тоже было бы ответом, – улыбнулся я. – Говорите, и я оставлю вас в покое. Можете сразу отправиться домой.

– Ну уж нет, – неожиданно сказал Полозков. – Раз уж выбрался – у меня тут хватает и друзей, и научных интересов… Хорошо, ваше дело. Вам с этим разбираться, хотя я ума не приложу, что вы станете делать!

Я выслушал Полозкова.

Пожал ему руку.

И отошёл, оставив нахохлившегося, засунувшего руки в карманы брюк старичка посреди мамонтового зала. В него как раз входила шумная, гогочущая и ахающая экскурсия школьников.

Настя и Найд стояли возле скелета пещерного медведя. Найд что-то вполголоса рассказывал, явно войдя в роль экскурсовода.

– Ну что, поделился с тобой умный собеседник ценными сведениями? – спросила Настя.

Я кивнул. И честно признался:

– Да. Теперь я понял всё, но совершенно не представляю, что мне с этим делать.

– Повторюсь – могу я помочь? – спросила Настя.

Я внимательно посмотрел на неё и кивнул.

– Возможно. Предлагаю закончить экскурсию по замечательному музею и съесть ещё мороженого.

Настя пожала плечами, Найд кивнул куда более одобрительно.

Мы вышли из царства вымершей фауны, и я направился к лотку. Продавщица – нестарая и розовощёкая, встретила меня добродушным вопросом:

– Деток в музей водил?

– Не слишком ли взрослая дочка? – ответил я.

Продавщица покосилась на Настю и признала:

– Слишком. Да нынче же оно всё не понятно, кому сколько лет, кто первую жизнь живёт, кто вторую… Пломбир, лёд и веганское?

– Ага, – сказал я, задумчиво глядя на ассортимент.

Вернувшись, я раздал мороженое. Настя, развернув стаканчик, откусила немного и спросила:

– Ну так как? Принимаешь помощь?

– Да. Теперь да, – кивнул я, глядя на неё как зачарованный. Невольно рассмеялся, хотя весёлого в происходящем было совсем мало.

– Что не так? – нахмурилась Настя.

Я достал телефон.

– Ты сама поймёшь. Я пока позвоню Михаилу.

Настя, с любопытством глядя на меня, откусила ещё мороженого.

– Настя… – вдруг позвал её Найд. Глаза у него округлились от удивления. – Настя… ты ешь пломбир!

Глава десятая

Помни и живи

К обеду у Зимнего народа прибавилось. Наверное, и в самом музее было больше посетителей, но и вокруг стало многолюдно. В саду Эрмитажа галдели ребятишки, группа французских туристов шумно разговаривала на арабском, поедая в кафе шаверму, несколько мамаш выкатили коляски с младенцами, вышли на свет старички и старушки. Почти все живые, кваzи не слишком-то любят бесцельное времяпровождение. Прогулка для них – это перемещение из точки А в точку Б с какой-то целью, а не просто блуждание по городу.

Но всё-таки несколько кваzи тут было. Двое беседовали, один рисовал что-то на маленьком мольберте. Надо же, кваzи-художник…

Мы сидели в саду Эрмитажа на скамеечке возле фонтана. Ждали Бедренца. Настя то и дело поглядывала в смартфон, используя тот в качестве зеркала.

– Ничего не чувствуешь? – спросил я.

Она покачала головой. Сказала:

– Но я съела мороженое. Настоящее. Из молока.

– Может быть, там заменитель молока, – попытался утешить её Найд. – Говорят, молоко часто подделывают. Пальмовый жир…

Настя покачала головой.

– Нет, дружок. Это было молоко. И меня не стошнило. Денис, что это значит?

– Ты же сама догадываешься, – сказал я. – Иначе не смотрелась бы в зеркало.

– Становлюсь… супер-кваzи?

Я кивнул.

– Ничего не чувствую, – призналась Настя.

– Ты стала говорить по-другому, – сказал Найд.

– Как?

– Живее… – Найд опустил глаза. – Извини.

– Что за… – Настя осеклась.

– Хотела выругаться? – понимающе спросил я. – Вот-вот.

И тут, наконец, появился Бедренец. Он быстрым шагом шёл от набережной, и ещё издали я ощутил, что в нём что-то не так, непривычно. Вроде бы то же самое лицо, движения…

Михаил был без шляпы и пиджака. На нём была ветровка, куда более уместная при такой погоде. И джинсы вместо брюк.

Удивительно, как меняет облик человека одежда, если ты привык видеть его в одном и том же. Я однажды не узнал своего командира, под чьим начальством служил почти год, впервые увидев его в гражданке.

Я встал, помахал Михаилу рукой, он в ответ не сделал никакого жеста, но направился к нам. Подошёл – и первым делом схватил меня за плечи.

– Что ты со мной сделал?

Сбросив его руки я молча посмотрел Михаилу в глаза. Он посмотрел на Настю, прищурился. Спросил:

– Тогда кто и как?

– Я полагаю, что Маша Белинская, – сказал я. – Когда мы были на крыше, она вас видела. И что-то такое мне сказала… про два подарка, которые я получу. Как я теперь понимаю, она имела в виду вас. Вы теперь второе поколение кваzи. Суперы. Продвинутые. Способные управлять обычными. Заставлять восставших подчиняться только вам. И, очевидно, изменять свой внешний облик в гораздо большей степени.

– Не чувствую ничего такого, – сказал Бедренец недоверчиво, невольно повторяя слова Насти.

– Видимо, это проявляется не сразу. Но хоть что-то необычное ты чувствуешь?

– Эмоциональность, – сказал Михаил после короткой паузы. – Я зол, скажу честно. Я растерян и немного напуган, думаю обо всём сразу… Как после инъекции хлористого кальция, только оно не проходит. Я чувствую себя живым, и мне страшно.

– Извини, – искренне сказал я. – Это была не моя идея. Почему ты переоделся?

Бедренец засунул руки в карманы ветровки. Постоял так, покачиваясь с ноги на ногу. Потом сказал:

– Ты бы знал, как меня достало носить пиджак! Я и китель-то носить не любил. А костюм надевал только на свадьбу, на день милиции и на похороны. Включая свои. Шляпу вообще ненавидел при жизни. Мне Представитель дал, когда я его встретил. Сказал: «Тебе пойдёт, Драный Лис». И я почему-то сразу с этим согласился. И с прозвищем, и со шляпой… Чего ты хочешь?

– Ещё раз поговорить с Представителем. В силу открывшихся обстоятельств.

Михаил беспомощно развёл руками. Сел рядом с Найдом – тот, против обычного, не стал отстраняться, а смотрел на Бедренца с живейшим интересом.

– Ты же слышал – он не хочет со мной общаться. Я вовсе не уверен…

– Дай телефон.

На этот раз, взяв трубку, Представитель поинтересовался:

– Симонов?

– Как догадались? – восхитился я.

– Михаил не стал бы звонить. Что вы хотите?

– Продолжить разговор.

– Через час у меня прямой эфир, Симонов. Я постараюсь найти для вас время вечером.

– Представитель, я знаю, что произошло и кто виноват. Нам надо вместе решить, что делать. Прямо сейчас.

Представитель тяжело вздохнул. Рассмеялся.

– Вы удивительно упорный человек, Денис. Хорошо. Вы где находитесь?

– Рядом с Эрмитажем. В саду, возле фонтана.

– Я к вам спущусь, – просто сказал Представитель. – Засиделся за работой, два дня из помещения не выхожу. Не уходите никуда.

Вернув телефон Бедренцу, я несколько секунд размышлял. К тому, что Представитель сам выйдет к нам из Зимнего, я не был готов. Надо было кое-что решить.

– Саша, – сказал я. – У меня к тебе огромная просьба. Пойди погуляй. Я дам деньги, может быть сходишь в кино…

– Разговор серьёзный будет? – спросил Найд. – Или опасный?

Я покачал головой. Потом покивал.

– Всё сразу. Но мне будет спокойнее, если ты будешь в безопасности.

– Папа, – очень серьёзно ответил Найд. – Мне кажется, в безопасности я буду где-нибудь рядом.

Настя рассмеялась.

– Я всё-таки попрошу тебя уйти, – сказал я.

Найд покачал головой и спокойно сказал:

– Я уйду, а потом вернусь. Ты меня не увидишь, но я буду рядом.

Плохо. Но, похоже, он не шутил.

– Я очень расстроюсь, – вздохнул я. – Сашка, я нечасто тебя прошу о чём-то серьёзном. Сейчас прошу. Как отец сына. Как мужчина мужчину. Сходи в Кунсткамеру. Или в Эрмитаж. Или постой у речки. Один час, хорошо? Мне нужен час для серьёзного разговора.

Найд посмотрел с обидой, но встал и, забросив рюкзачок на одно плечо, пошёл прочь.

– Обиделся, – сказал Михаил. – Не хочешь рассказать, зачем тебе так срочно понадобился Представитель?

– Не люблю два раза рассказывать одно и то же. – Я покачал головой. – Но если кратко – нам надо решить, что делать. Потому что Белинская была права, если всё вскроется полностью – начнётся резня между людьми и кваzи. Я бы хотел это предотвратить, сам понимаешь.

Михаил вздохнул, но спорить не стал. Мы сидели молча, глядя через струи фонтана на уходящего Найда. Тот шёл не оборачиваясь. Да, обиделся.

– Денис, я должен тебе сказать. – Михаил на миг замолчал. – Это касается Александра. И тебя, конечно. В прошлом году, действуя из самых лучших побуждений, я создал проблему…

– Ты ничего не должен говорить, – ответил я. – Все проблемы между мной и моим сыном мы решим сами.

– Извини, – сказал Михаил. – Я хотел как лучше. Для всех.

– Я понимаю, – легко согласился я.

Михаил явно хотел продолжить разговор. К счастью, к нам подъехал Представитель.

Именно подъехал.

На моноколесе.

Он по-прежнему был в костюме, только воротник рубашки расстегнул. Моноколесо под ним искрилось светодиодами, едва слышно жужжал гироскоп. Ловко соскочив с колеса, Представитель прислонил его к скамейке и глянул на нас с молодой и озорной улыбкой.

Михаил смотрел на своего начальника так, словно тот появился на ходулях, с красным клоунским носом и надувной кувалдой в руках.

– Подумал – почему бы и нет? – произнёс Представитель. – Каждый раз, как смотрю на молодёжь, которая на этих штуках рассекает по улице, становится завидно. Одолжил у секретарши. Оказывается, это совсем не сложно.

Он сел между мной и Настей, кивнул Михаилу – совсем не удивившись, что тот не занят составлением отчёта. И спросил:

– Ну так что вы хотите мне рассказать?

– Знаете, чего я больше всего не люблю? – вопросом ответил я.

– Кваzи? – предположил Представитель.

– Нет. Глупо не любить законы природы. Больше всего на свете я не люблю совпадений.

– Хм. – Представитель улыбнулся. – Странно. Ведь только удивительное совпадение помогло вам встретить потерянного сына, верно?

– И тем не менее, – сказал я. – Дело в том, что совпадения в чистом виде в жизни встречаются очень редко. Как правило, за каждым совпадением стоит целая цепочка совершенно не случайных событий. В обычной жизни это можно игнорировать, но для человека, так или иначе занимающегося детективной работой, верить в совпадения глупо и непрофессионально. Хотя совпадения крайне полезны – если понимать, что они чем-то обусловлены, то можно разобраться в происходящем.

– Например? – искренне заинтересовался Представитель.

– Я полон примеров, как дворовая собака блох, – похвастался я. – Ну вот, например, прямо в лаборатории Михаила Ивановича на миг сходит с ума сотрудник-кваzи. Ну какова вероятность, что этот редкий случай, какие по пальцам можно пересчитать, произойдёт почти что на глазах человека, назначенного расследовать эти происшествия? Но если не совпадение, то что? Смотрим последствия. Бедренец попадает под раздачу, его, несмотря на все заслуги, отодвигают от дел. И вот уже совпадения нет. Классическая полицейская ситуация, детективу, расследующему дело наркоторговцев, подсовывают героин, у следователя, разбирающегося с агрессивными кваzи, проявляет агрессию сотрудник. В обоих случаях опасный человек, способный чему-то помешать, скомпрометирован. А уж если и без того надо, чтобы некоторые кваzи бросались на людей, – так два зайца убиты одним выстрелом.

– Логично. – Представитель, глядя мне в глаза, побарабанил пальцами по колену, кивнул: – Вероятно, вы правы. Михаила подставили.

– Дальше, – продолжал я. – Михаил просит меня приехать и помочь в расследовании. Начальство меня отпускает и сообщает в Питер номер вагона, в котором я буду ехать. По дороге в соседнем вагоне срабатывает химическая бомба, и все, кто там находился, умирают и восстают. Какова первая мысль? На меня покушались. Боялись моего приезда, и только чудо меня спасло. Но есть одна проблема – исполнительница теракта искала документацию по системам вентиляции задолго до моей командировки. Значит, я не был целью.

– Тогда выходит, что это всё-таки совпадение! – воскликнул Представитель.

– Не обязательно. Давайте восстановим правильную последовательность событий. Готовится теракт. Его объект определён – курсанты-подводники. По какой-то причине моё начальство не может или не хочет предотвратить трагедию. А вот направить меня в соседнем вагоне, с тем чтобы я увидел всё своими глазами, прочувствовал, воспринял как опасность для себя, – может.

Представитель нахмурился:

– Денис, вы хотите сказать, что ваше руководство допустило гибель людей и рисковало вами…

– Ничего не хочу сказать. Всего лишь пытаюсь убрать случайность, потому что случайностей не бывает. Идём дальше. Исполнитель теракта – женщина-кваzи, причём кваzи второго порядка. Она выглядит как человек, ведёт себя как человек, при этом легко управится с восставшими. Пока всё логично, если мы примем, что кому-то нужно спешно получить слаженную команду мотивированных кваzи, готовых к пребыванию в замкнутом пространстве, тяжёлым внешним условиям, опасностям. То есть, как это ни странно звучит, команду колонистов для Марса. Все разговоры об экспансии в космос пока лишь разговоры, но выходит, кто-то знает, что сейчас во всём мире начнутся проблемы с обычными кваzи, и единственным выходом будет ускорить космическую программу. Видите, у нас выстраиваются в один ряд и происшествия с агрессивными кваzи, и убийство курсантов? Одна деталь не лезет ни в какие ворота. Почему террорист – женщина, знавшая мою жену? Немыслимое совпадение!

– То есть вы считаете, Денис, что Марию Белинскую для теракта выбрали нарочно?

– Да.

– Но зачем?

– Чтобы она меня не убила. Я должен был стать свидетелем произошедшего, участником, но не жертвой. Нужен был кваzи, эмоционально со мной связанный и сочувствующий.

Представитель кивнул:

– Но разве то, что Мария Белинская, как вы сказали, «эмоционально с вами связанная», оказалась редчайшим примером супер-кваzи, – не является столь же странным совпадением?

Настя за спиной Представителя кивнула, соглашаясь с ним.

– Нет, – сказал я. – Не является, если мы предположим, что её возвысили из обычной женщины-кваzи нарочно. Именно по той причине, что ей предстояло столкнуться со мной. Возвысили и привлекли к делу.

Бедренец откашлялся за моей спиной и сказал:

– Денис, ну это уже просто теория заговора какая-то. Даже паранойя. Кому и зачем было так важно втянуть тебя в происходящее? И что вообще, по-твоему, происходит? Да, и в конце концов, если даже Белинская была дружна с твоей женой – почему она должна была тебе симпатизировать?

– Не симпатизировать, а ощущать свою вину, – сказал я. – Ты не понял, Миша? Она возвысилась на Ольге. Стала кваzи, когда сожрала свою подругу.

– О, Господи… – прошептала Настя, прижимая ладонь к лицу.

– А происходит вот что… – Я посмотрел на Найда через струи фонтана. – «Райский сад», вероятно, активируется у людей не в первый раз. Все легенды об оживших мертвецах, вампирах, оборотнях – именно отсюда. Но, как правило, восставшие и даже возвысившиеся проживали не слишком долгую жизнь. Они были сильнее обычных людей, но люди рано или поздно брали числом. Оживших мертвецов пронзали осиновыми кольями, сжигали, разрезали на куски и зарывали на перекрёстках дорог – у вас есть свои пределы регенерации, без головы никто не выживет. Кваzи умны и могли скрываться, но вы слишком непохожи на живых. Пока кто-то из восставших и возвысившихся не просуществовал достаточно долго, чтобы стать кваzи «второго порядка», неотличимым от обычных людей. Ваши способности повелевать восставшими – они же не понятны науке. Бесспорно, это какое-то физическое воздействие, но которое пока не могут определить. Телепатия, условно говоря. Видимо, продвинутые кваzи могут влиять непосредственно на людей. Активировать в них «Райский сад». Вот этот кваzи «второго порядка» и запустил процесс у всех людей на Земле. В один миг и у всех сразу. И произошла Катастрофа.

– Зачем разумному кваzи это делать? – не сдавался Михаил. – Должно быть понятно, что мир рухнет!

– А затем, что один кваzи или даже горсточка в мире людей – это изгои. Объекты изучения в лучшем случае. Но вот если рухнет вся цивилизация, если повсюду появятся восставшие, начнётся паника и смертоубийства, а потом вдруг придут кваzи и всех спасут… Особенно если ты так здорово проявил себя. Организовал растерянных, не понимающих, кто и что они теперь, кваzи. Направил их защищать людей и помогать им. Вышел на переговоры с властями и предложил сотрудничество. Тогда ты уже не изгой. Не опасная аномалия. Ты глава нового разумного вида. Его Представитель.

Михаил молчал. Настя застыла, глядя на меня.

Представитель улыбался.

– Если я правильно понимаю, то вы обвиняете меня, Денис? Считаете, что это я мысленным усилием активировал локус «Райский сад» по всей Земле? С целью править новой расой, новым человеческим видом?

– Совершенно верно, – кивнул я. – Вы всё правильно поняли.

– Ненаучно и недоказуемо, – сказал Представитель. – Начнём с того, что я – обычный кваzи, а не эти ваши супер-кваzи. Я не ем мяса, я выгляжу как кваzи…

– Выглядеть вы можете как угодно, – ответил я. – Насчёт мяса не знаю. А вот шоколад едите, сами сказали Найду.

– Шоколад – это какао-бобы, Денис! Растение!

– Какао-бобы не сортируют от насекомых, Представитель. Это просто нереально. В любом шоколаде до пяти процентов белка и хитина насекомых. Кваzи ведь даже колу и лимонад красного цвета не пьют, там краситель кошениль, который делают из насекомых.

Представитель рассмеялся и покачал головой:

– Я не ем шоколад. Не сбивайте меня с толку. Я похвалил мальчику конфеты, потому что любил их раньше… Да что за ерунда, Симонов! Я не обязан перед вами оправдываться. Вы несёте бред!

– Дорогой Представитель, к чему несвойственные кваzи эмоции? – спросил я. – Ваша убедительность всем известна. Докажите мою неправоту рациональными логичными доводами.

К моим ногам подкатился маленький резиновый мячик, синий в красную полоску. Следом за ним подошёл малыш лет трёх, серьёзно оглядел нас, несколько секунд изучающе смотрел на моноколесо, потом неуклюже взял свой мячик и, не произнося ни слова, удалился. Представитель с доброй улыбкой посмотрел ему вслед. Все мы молчали, пока ребёнок не отошёл.

– Хорошо, – ответил Представитель. – Если принять вашу историю, то зачем мне возвышать других кваzи, зачем натравливать их на людей? Самому себе пакостить?

– Проблема в том, что кваzи и люди научились жить вместе, – сказал я. – Ваше уникальное положение безусловного лидера кваzи становится ненужным. Кстати, если следовать официальной версии, то откуда у обычного, доселе ничем не примечательного человека, после возвышения взялся такой замечательный дар убеждения? Все кваzи подчинились вам будто загипнотизированные. Никто не задался вопросом: «А почему командует именно он?» Всё очень просто. Они подчинились вам, потому что были обычными. А вы – супер-кваzи. И всё было прекрасно ровно до того момента, как выстроенное вами параллельное государство не стало излишним. Люди и кваzи вместе живут не только в Питере. Есть конфликты, но они преодолеваются. Разница уже не больше, чем между людьми разного цвета кожи или вероисповедания. Ещё чуть-чуть – и ваше уникальное дарование станет никому не нужным. Что делает в такой ситуации нормальный правитель? Развязывает маленькую войну. Или, если он умнее, балансирует на грани войны, чтобы сплотить свой народ. Вы создали кваzи-радикалов, точнее – раскачали имеющихся, поддержали их и получили ожидаемую реакцию от людей. Теперь вы тот кваzи, который удерживает радикальные круги от войны. Все события прошлого года в Москве, вся беготня Виктории – следствие того, что она действовала по вашему приказу, но подсознательно с ним боролась, пыталась противостоять вашей воле. Вы получили оружие, но самоубийственная война в ваши планы действительно не входила. Увы, напряжённость спала. Люди и кваzи продолжают интегрироваться, воевать никто не хочет. И вы решили разогреть ситуацию до той степени, чтобы разделение между людьми и кваzи стало казаться единственным выходом! Вы подняли Марию до состояния супер-кваzи. Убедили, уж не знаю, словами или внушением, выполнять ваши приказы. Возможно, что и не её одну, да и не только в России. По всей Земле начались выплески агрессии со стороны кваzи. Восставшие стали нестабильны, и роль кваzи для их сдерживания упала. Кваzи больше не нужны людям, более того – опасны. В такой ситуации у людей не остаётся выхода, кроме как поддержать ваш безумный план колонизации Марса. Да и для кваzи, перепуганных тем, что они в любой момент могут наброситься на людей, этот план становится единственным выходом. Всё! Вы снова на коне. Вы – спаситель и людей, и кваzи. Вы поведёте свой народ в космос, оставив людей плодиться, размножаться и поставлять вам новых подданных. Это дело долгое, но куда вам спешить? У вас же впереди вечность. Я даже не знаю, сколько вам лет на самом деле, Представитель. Может быть, вы ходите по Земле столетия? Тысячелетия? Может быть вас называли Каином? Или Вечным жидом? Может быть, вы были настоящим Дракулой или Тангейзером? Что вообще значит время для бессмертного? Может быть, вы хотите стать повелителем Вселенной?

– Потрясающая фантазия, – холодно сказал Представитель. – Впечатлён. Но это всё – ваша фантазия. Подогнанная под реальные факты. В отношениях людей и кваzи кризис, но я нашёл способ его преодолеть. Да, мы улетим в космос. Мы заселим Марс. Мы достигнем звёзд. И я буду править звёздами, хорошая идея, спасибо. А вы, Денис Симонов, проживёте свою человеческую жизнь, потом вас зароют в землю – и забудут.

Он грустно покачал головой. Посмотрел на Бедренца.

– Прости, старый друг. Твой московский товарищ, очевидно, устал и заработался. Проследи, чтобы его отправили в Москву. Мне очень жаль, что тебе пришлось выслушать весь этот бред.

– Мне тоже очень жаль, Представитель, – сказал Бедренец. – Но вы знаете, я никогда не носил шляпу. До тех пор, пока вы не надели её мне на голову. И мне почему-то стало казаться, что это прекрасная идея.

Кажется, Представитель впервые обратил внимание на то, как одет Драный Лис. Он нахмурился:

– То есть ты веришь в этот вздор?

– Мне кажется, что это правдоподобная версия, Представитель, – с заминкой ответил Бедренец. – Я вспоминаю все годы нашего общения. И вынужден признать, что вы обладаете неестественным даром убеждения. Начиная с того, как вы собрали и организовали первых кваzи. Вы словно заранее знали всё, что мы сможем делать. Учили нас контролировать восставших. Предупреждали об опасности невегетарианской пищи. Разъясняли границы возможного для наших организмов. Это странно, Представитель. И версия Дениса разъясняет все без исключения странности.

Представитель всплеснул руками.

– Замечательно. Не мне тебе говорить, Михаил, что любой настоящий бред строго логичен, если принять за факт изначальную неверную посылку. Денис представляет меня каким-то Агасфером, каким-то, прости господи, Кощеем Бессмертным и из этого выводит целую теорию! И ты готов в это всё поверить!

– Опровергни его, Представитель, – сказал Бедренец, и в его голосе послышалась надежда. – Я очень хочу, чтобы ты опроверг его слова.

– Хорошо, – Представитель вздохнул. – По словам Дениса, я сознательно возвысил Белинскую, зная, что она не причинит ему вреда. Потом приказал ей провести серию терактов – натравить кваzи на людей, заблокировать ряд восставших от управления. А потом приказал отравить целую группу курсантов в поезде, в котором ехал Симонов, прекрасно зная, что она его не тронет. Зачем? Посылать на задание террориста со связанными руками? А если бы Денис понял, что та виновата, – Белинская не смогла бы ему противостоять? Ну это же совершенно нелогично, это полная чушь! Игра в поддавки!

Бедренец молчал. Потом спросил:

– Денис, ты можешь ответить?

Я вздохнул:

– Могу. Я слишком сильно разозлил Представителя, когда задержал Викторию и отнял у неё вирус.

– Ты же его отдал мне, – сказал Бедренец. – Ты в итоге помог.

– Вот это, наверное, было унизительнее всего, – сказал я. – Вместо чистой победы – подачка. Вместо противостояния – игра в поддавки. Оказаться зависимым от чьей-то доброй воли, получить желаемое из жалости. Отвыкли вы от этого, Представитель.

– И поэтому послал на акцию женщину, неспособную тебя убить, причём до того, как тебя направили в Питер! – Представитель посмотрел на Бедренца. – Теперь ты видишь, что это бред?

– Когда смерть была для нас наказанием? – спросил Бедренец.

– Именно, – я рассмеялся. – Вы бы не стали специально посылать в Москву убийц, да и смерть для вас – лишь краткая остановка в пути. На самом деле ничего из сделанного вами не преследовало лишь одну цель. Вы послали Марию, потому что она знала меня в лицо, следила за моей жизнью, мучилась своей виной. Вы предложили Бедренцу вызвать меня в подмогу. Вы же намекнули московским спецслужбам, что в поезде с курсантами готовится какая-то провокация. Маркин отправил меня в путь в соседнем вагоне – просто на всякий случай, приглядывать. Того, что случилось, он не предвидел, конечно. Но на всякий случай сообщил, что я еду в вагоне с курсантами. Перестраховался, решил, что если и впрямь готовится что-то серьёзное, это остановит провокаторов. Вы приказали Марии поднять восставших ускоренно и всех разом. Началась бы бойня. Вы ожидали, что я ринусь в бой, и меня либо сожрут…

– Вас сожрёшь, Денис… – процедил Представитель. – Вы сами кого хотите сожрёте.

– Либо я перережу едва поднявшихся восставших и попаду в тюрьму как убийца. Возможно – пойду на корм восставшим. Мне почему-то кажется, что вам нравился этот вариант. Скандал вышел бы ужасный. Теракт, бойня в поезде, массовое убийство, маньяк из госбезопасности. Тут все бы принялись вопить, что люди и кваzи не способны существовать вместе. Но всё пошло немножко не так. Мне захотелось пива, я пошёл в вагон-ресторан. Мария меня увидела, занервничала. Она выполнила приказ, но один из восставших поднялся первым, я его убил, а дальше… дальше действовал не так, как вы планировали. Не перерезал всем глотки, а заблокировал вагон. Думаю, вы переоценили мою ненависть к восставшим. Вам пришлось импровизировать. Вы продолжили нагнетать ситуацию. А Мария тем временем отбилась от рук. Стратегически она ваш план поддерживала, а вот в деталях всё больше и больше сомневалась. Кстати, почему вы используете женщин-кваzи? На них проще влиять? Или это чисто эстетический выбор?

Представитель вздохнул и встал.

– Всё, Симонов. Я вас выслушал. Спорить с вами бесполезно, вы не откажетесь от своего бреда, вы уже втянули в него окружающих. Но я вынужден с вами распрощаться и продолжить работу. А вы можете отправляться к своему начальству и компостировать им мозги.

Я развёл руками.

– Не могу этого допустить, Представитель. Никак не могу.

– Да? – удивился Представитель. – И что же вы собираетесь сделать?

* * *

Зима в Москве тёплая. Кто говорит, что климат изменился, кто грешит на мегаполис, греющий небо миллионами человеческих тел и всем, что им нужно для жизни.

А вот снег в Москве грязный, и в этом точно заслуга мегаполиса: десятков ТЭЦ, сотен котельных, тысяч ресторанов с грилями и мангалами, миллионов машин.

Мы стояли на берегу Москвы-реки и смотрели на грязный белёсо-серый лёд. Он ещё лежал, хотя даже самые отмороженные рыбаки перестали дырявить его лунками и самые безбашенные гуляки прекратили пересекать реку по льду.

– Восставший, – сказала Карина, девчонка рослая, крепкая и грубоватая. В участке она работала водителем, мы ехали из Крылатского, когда за мостом машину остановил отчаянно машущий шарфом старичок. Было в старичке что-то доисторическое. Вспоминался какой-то кинофильм, где пионер, размахивая красным галстуком, тормозил поезд, перед которым лопнули рельсы…

– А может, и живой, – предположил я.

Старичок мялся рядом. Поглядывал то на нас, то на реку.

Посередине реки была полынья. В полынье кто-то неуклюже и неспешно барахтался. Подымалась временами рука, цеплялась за лёд, соскальзывала…

– Следов нет, – сказала Карина. Достала пачку сигарет, нервно закурила. – Дед, ты не видел, кто это? Шёл кто по льду?

– Нет, как увидел – уже топ! – горячо воскликнул дед. – Что ж вы не спасаете-то?

– Это восставший, дед, – сказала Карина, всасывая полсигареты одной затяжкой. – Течением принесло. Ничего, притопнет, по дну дойдёт. Или к берегу вынесет.

– Вы ж должны восставших спасать! – возмутился дед.

– Лёд плохой, – сказал я. – О живых думать надо.

Дед что-то возмущённо забухтел.

Я прижал ладони ко рту и закричал:

– Эге-гей! Ты живой? Ответь, если живой!

Руки всё так же механически царапали лёд.

– Восставший, – уверенно подытожила Карина. – Спасибо, дедушка. За бдительность.

– А если живой? – неуверенно сказал дед. – Сил уже нет крикнуть, бывает такое…

Я снял мачете и протянул Карине.

– Что ты собираешься делать? – воскликнула она.

– Глупость, – сказал я. – Я большой специалист по глупостям. Не менее двух-трёх в день.

Лёд был таким грязным, что ложиться на него было противно. Я прошёл метров десять, прежде чем всё-таки лёг – под ногами стало скрипеть. Дальше я полз, временами поднимая голову и пытаясь оценить расстояние.

Лёд скрипел и шёл волнами.

Лёд был мокрым.

Лёд был грязным.

Какой же он был грязный, твою же мать, какие мы, люди, свиньи, грязные свиньи, да нет, свиньи куда чистоплотнее нас…

Там были окурки, банки, бутылки. Был использованный презерватив – нашли время и место, зимой на льду трахаться! Была лужа грязного машинного масла, это-то откуда? Была порванная книжка стихов неизвестной мне поэтессы.

Потом воды на льду стало совсем много, и я посмотрел в серое лицо подростка, барахтающегося в полынье.

Тьфу ты, пропасть… Восставший.

Я начал пятиться по льду.

Глаза подростка неотрывно смотрели на меня. Губы беззвучно шевелились.

Я остановился.

В глазах не было голода. В глазах был ужас.

Я продвинулся вперёд ещё на метр. Вытянул руку. Поймал парня за ладонь. И начал отползать от полыньи, таща подростка из воды.

Лёд под ним ломался трижды. Я тащил его к берегу, а полынья ползла за нами, раскрываясь жадным голодным ртом.

– Твою же мать, твою же дуру мать, шевелись! – ругался я.

Парень слабо дёргался. Рука была холодна как лёд.

Может, всё-таки восставший?

Потом в мою ногу вцепилась чья-то рука. Я почувствовал табачный запах. Карина отчаянно ругалась матом и тащила меня. Потом отпустила, я протащил парня по льду, она взяла его за другую руку, и мы поползли к берегу. Там суетился неугомонный дед, бегали какие-то мужики с досками и бухтой троса. Но мы уже доползли до твёрдого льда.

Мы содрали всю грязь со льда, от полыньи тянулась чистая белая полоса. Вся дрянь, что накопилась за зиму, была теперь наша.

– Какого… какого ты его тащил! – кричала Карина, вставая. – Восставший же, восставший, блинский блин, ты что, Дениска?

– Спасибо… – вдруг пропищал восставший. И тонко, с подвыванием, заплакал. Если бы он не сказал своё волшебное слово, я бы точно решил, что это мертвяк.

– Живой! – восхитилась Карина. – Денис, да он живой! Эй, сухое тащите!

Мы выволокли подростка на берег. Ему было лет пятнадцать, он был прыщав и посерел от холода. И впрямь, с первого взгляда типичный восставший. Парня подхватили, поволокли к дороге, где уже остановилось несколько машин, содрали одежду, стали растирать водкой, кутать в скинутые куртки…

– Могли бы и нам принести, – глядя вверх, к дороге, сказала Карина. И заразительно засмеялась. – Нет, мне же за руль ещё. Денис, ну ты реально псих! Как понял, что он живой?

– Мёртвые не боятся, – сказал я. – А у него ужас был в глазах.

– Разглядел же, – восхитилась Карина.

– Так я, знаешь, какой офигительный специалист по страхам и ужасам? Я ведь всего боюсь. – Я стащил форменную куртку и встряхнул, сбрасывая часть грязи. – Пойдёмте к машине, коллега. Может быть, нам в отделении нальют?

В отделении нам не налили, разумеется. Но вечером я налил Карине сам, и следующие три месяца мы были очень близки – пока наш короткий роман не выдохся сам собой, тихо и мирно. Я даже гулял на её свадьбе.

Я посмотрел на фонтан, на мамаш и бабушек, на беседующих кваzи и на того, молодого, что сидел с мольбертом. Жаль, что они тут. Потом посмотрел на малыша, играющего в мячик, – и тот почувствовал взгляд, поднял на меня глаза. Я улыбнулся, и он, успокоенный, снова побежал по дорожке, неловко пиная мячик.

Быстро.

Я должен быть очень быстрым. Как кваzи. Как супер-кваzи. Если бы Представитель маскировался под человека – всё было бы очень легко. Один короткий порез – и густая, нечеловеческая кровь выдала бы его. Но ему не нужно маскироваться, это время прошло одиннадцать лет назад, когда он каким-то мистическим образом пробудил спящие гены бессмертия у всех людей на Земле.

Конечно, если я не сошёл с ума. Если действительно прав я, а не Представитель.

Значит, он должен испугаться. По-настоящему испугаться за себя, за свою жизнь, за свои грандиозные планы.

– Я самый лучший в мире специалист по страхам и ужасам, – сказал я. – И раньше был хорош, а в последнее время вообще наловчился. А ещё я специалист по глупостям!

Бедренца я ударил ладонью в грудь, отшвыривая от себя, – просто чтобы он не наделал глупостей, не попытался меня удержать. Ударил, уже вскакивая, сверху вниз – и сбил со скамейки, одновременно правой рукой хватая Представителя за плечо.

Тот даже не удивился и даже не попытался вырваться. С улыбкой продолжал стоять, глядя на меня, лишь мышцы под моими пальцами напряглись, закаменели. А чего ему бояться? Кваzи в два раза сильнее и куда быстрее обычного человека, они регенерируют после заряда картечи в грудь…

Левой рукой я работаю мачете почти так же хорошо, как и правой.

Наверное, я переученный левша.

Лезвие сверкнуло тёмной молнией, когда я вырвал мачете из ножен. Чуть-чуть недоверия появилось в глазах Представителя – и сменилось болью.

Я отрубил ему кисть правой руки, зацепил бок, пропоров дорогой итальянский пиджак, – и оставил длинную, хоть и неглубокую рану на ноге.

– Это за мою жену, сука, – сказал я, подтягивая Представителя к себе, – и ударил головой в лицо, расквасив нос. – Это за всех, кого сожрали и растерзали!

Настя закричала.

Представитель наконец-то начал сопротивляться.

Не обращая ни малейшего внимания на обрубленную руку (кровь стянулась вокруг раны тугой багровой каплей, на глазах застывая и формируя культю), Представитель пнул меня коленом в пах и ударил здоровой рукой. Я отлетел в сторону, но ухитрился удержаться на ногах.

Вокруг уже был сущий ад.

Мамаши вопили, хватая детей и укатывая коляски. Кваzи остолбенев смотрели на происходящее. Какой-то паренёк поднял телефон и снимал происходящее.

В общем, всё нормально. Погром заказывали?

– Я тебя порежу на салями, – пообещал я, приближаясь. – Думаешь, ты первый кваzюк, которого я почикал? Беги, зайчик. Беги.

Только бы он не побежал. Только бы не принялся спасаться – добрый, чудесный Представитель, на которого напал сумасшедший Денис Симонов.

Потому что у меня нет, нет, нет никаких железных доказательств.

И если Представитель это осознает – он убежит или выдержит ещё одну-другую атаку, прежде чем меня оттащат или убьют. Ничем не проявив себя.

Он должен испугаться, но не побежать. Он ведь не привык подчиняться или уступать.

Я крутанул мачете в руке, перекинул из левой руки в правую, оскалился – надеюсь, это была злобная ухмылка. И быстрым шагом пошёл к Представителю, видя краем глаза, как тянется ко мне сзади поднявшийся Михаил. Но как-то медленно тянется, словно колеблется, словно даёт мне время…

– Убить его! – закричал Представитель, протягивая в мою сторону искалеченную руку.

Я ничего не ощутил. Но вроде бы Михаил говорил, что он тоже ничего не почувствовал, когда напал на меня.

Просто трое кваzи, сидевших у фонтана, синхронно вскочили (юноша опрокинул мольберт) и кинулись ко мне. А со стороны Зимнего неслись три симпатичные девушки – секретарши Представителя.

Да с чего я, дурак, решил, что он придёт один?

И с чего я решил, что его девушки-секретарши – люди? Они тоже кваzи второго порядка!

Впрочем, неважно.

Представитель продемонстрировал свою сущность.

– Убить всех… – Он не успел отдать приказ. Уж не знаю, что Представитель хотел сказать: «всех присутствующих людей» или вообще «всех людей», – кулак Насти, до этих пор сидевшей будто в оцепенении, врезался ему в челюсть, и сила кваzи вступила в короткое противоборство с прочностью кваzи. Уж не знаю, какие ньютоны и килограммы на квадратный сантиметр нужно было бы подставить в уравнение, но ньютоны победили. Зубы Представителя брызнули изо рта, голос сменился нечленораздельным воплем, он отшвырнул Настю в сторону.

В следующий миг Михаил отбросил меня в сторону. Только поднимаясь, я понял, что он убрал меня с линии выстрела – одна из бежавших секретарш, далеко вырвавшаяся вперёд, на ходу палила из пистолета. Секунду Михаил стоял, оглядываясь, потом подхватил с земли литую чугунную урну – и швырнул её в подбегающую девушку. Секретаршу снесло в сторону вместе с пистолетом.

А дело-то налаживается!

– Представитель, вы арестованы! – вдруг закричал Бедренец. – Не сопротивляйтесь, не усугубляйте свою вину!

Интересно, он и впрямь может арестовать Представителя? Как у них всё запутано, у кваzи.

Бедренец и Представитель сцепились – тот и не подумал, разумеется, «не сопротивляться». Кажется, Представитель был ошарашен тем, что Михаил ему не подчиняется, но ничуть не запаниковал.

С мачете наперевес я встретил первого из атакующих кваzи. Это явно был бизнесмен, человек серьёзный и обеспеченный, даже после жизни не утративший интерес к дорогим рубашкам с запонками и шёлковым галстукам.

Я рубанул его по голове, мысленно извинившись перед своим мачете. Черепа и у людей-то крепкие…

Этот кваzи не был бойцом и от удара не уклонился. С расколотым черепом он рухнул мне под ноги. Восстанавливаться будет несколько дней.

Что-то противно чмокнуло, и у меня вдруг резко заболела правая рука. Я едва не выронил мачете и вновь перехватил его в левую руку. Опустил глаза – рукав ветровки был порван, торчащие клочья ткани набухали кровью. Зацепили.

В меня палили обе оставшиеся секретарши, остановившись за пределами досягаемости Бедренца, – и одна из них ухитрилась-таки попасть. Но, видимо, пистолеты не были слишком уж привычным им оружием, они безбожно мазали.

– Настя! – крикнул я.

Не знаю, чего я от неё сейчас хотел. Чтобы она накостыляла девицам? Она вообще-то может. Она хорошо умеет и драться, и стрелять. У неё же должен быть пистолет, наверное.

Но Настя просто повернулась к девушкам – и те прекратили стрелять. Стояли, застыв, целясь в меня, но не нажимая спусковые крючки.

Я отвлёкся от них и встретил второго кваzи. Этот был боец получше: уклонился от первого удара, скользящим ударом задел мне раненое плечо, – я взвыл от боли не хуже восставшего и взмахом мачете распорол кваzи живот. Тот остановился, посмотрел на окровавленное пузо – и неожиданно рухнул. В обморок, что ли, упал? А они это умеют?

Но и парнишка-художник, бежавший ко мне, зашатался и осел на землю.

Я обернулся. Девушки-секретарши тоже рухнули. Настя медленно развернулась, слабо улыбнулась. Она их вырубила. Усыпила.

– Спартак чемпион! – злобно выкрикнул я, кидаясь на помощь Бедренцу. Тот продолжал «бодаться» с Представителем – они вроде как держали друг друга за плечи, временами слегка толкаясь и неотрывно глядя друг на друга, но настоящая их борьба происходила где-то в ином месте, невидимая глазу, но от этого не менее яростная.

– Папа!

Я обернулся – от Невы бежал к нам Найд. Вот чертёнок, час ведь ещё не прошёл…

И тут я увидел то, от чего у меня всё застыло внутри.

Отовсюду к нам шли кваzи.

На ходу некоторые подбирали палки и булыжники. У других в руках были арматурины и ножи.

В пределах видимости их были даже не десятки, а пара сотен. Питер – столица мёртвых.

Представитель захохотал, не отрывая взгляда от Бедренца. Я увидел, что голова Михаила медленно клонится, он клюёт носом, словно вот-вот уснёт. А Настя уже сидела на земле, даже не делая попыток встать.

Я побежал к Представителю, сжимая мачете для последнего удара.

В этот раз я расслышал выстрел. И почувствовал куда лучше. Пуля ударила меня в правое бедро, я крутанулся на левой ноге и рухнул. Мачете отлетело куда-то в сторону, противно звякнув на камнях.

– Пап! – Найд упал на колени рядом, попытался меня поднять. Его рюкзачок тяжело стукнул о камни.

– Всё норм, – пробормотал я. – Сейчас папа встанет… А ты беги. Беги быстро!

Найд смотрел куда-то мимо меня. Потом протянул руку, что-то нащупал и встал. В руке у него было моё мачете.

Я повернул голову. Интересно же, на что он там смотрит.

Сбитая броском урны секретарша шла к нам, сжимая в руке пистолет. Лицо её было спокойно-равнодушным, как положено всем приличным кваzи, и ангельски красивым. Только свороченная набок челюсть немного её портила.

– Не подходи, – сказал Найд.

Представитель снова рассмеялся. И сказал:

– Убей мальчишку у него на глазах. Потом женщину и старика. Потом его.

– Не подходи, – повторил Найд. Выкрикнул: – Не подходи!

Секретарша ускорила шаги. Ну что за сволочь, почему он зомбирует исключительно таких красивых девиц?

Представитель снова рассмеялся. Я вдруг понял, что мир уже давно плывёт и двоится. Это что же такое получается, я помру от потери крови, меня даже убить не успеют? Вот вся эта спешащая, деловитая толпа подчинённых воле Представителя кваzи даже не успеет меня растоптать живым?

А потом, одновременно, случились сразу две вещи.

Бедренец медленно, с усилием поднял руки, сдавил с боков голову Представителя. Представитель закричал, из глаз его хлынула густая кровь.

Найд бросил мачете. Запустил ладонь в рюкзачок и вытащил оттуда пистолет Бедренца. Навёл на секретаршу, держа двумя руками. И дважды, словно бы даже не целясь, выстрелил.

«Вечно пропускаю всё веселье», – успел я подумать, падая в темноту.

Вначале было слово.

Только потом был свет.

Слово было короткое, бранное, грубое, которое при детях не произносят и в книжках не печатают. Свет был ярким, режущим.

Слово сказал я, а свет был сам по себе.

Я открыл глаза.

Потолок. Белый. И лицо надо мной. Увы, не ангел, совсем не ангел.

Владислав Маркин.

Я ничего не чувствовал.

У меня ничего не болело.

И эмоций никаких не было совершенно.

У живых людей такого не бывает.

– Слава, ты козёл, – сказал я. – У меня в завещании указана кремация. Я не хотел восставать. И возвышаться ускоренно – тоже!

Маркин кивнул:

– Узнаю балбеса. Симонов, с чего ты взял, что умер?

– Не чувствую ничего.

– В тебя вкатили столько обезболивающего, что твою мочу можно наркоманам продавать. Живой ты, дурак.

– А… – сказал я. – Чёрт. Неудобно получилось.

– Ты почему не сообщил, кого подозреваешь и что собираешься делать? Ты, псих чёртов, ты напал на Представителя кваzи!

– Я напал на того, кто виновен в смерти миллиардов людей.

– Это если он и впрямь был самым главным, – кисло сказал Маркин. – Взяли бы живым, знали бы точно.

– А что с ним?

– Бедренец раздавил ему череп. А потом… в общем, шансов регенерировать у Представителя не было.

– Ясно, – сказал я. – Ну извини. Так получилось. Можешь меня расстрелять.

– Как мне этого хочется, – вздохнул Маркин, вставая. Я уже настолько пришёл в себя, что различил больничную палату, увидел вставленные мне в руки трубки, моргающие индикаторы больничной машинерии.

– Маркин…

– Ну?

– Почему ты отправил меня в Питер именно в том вагоне?

– Я? Я даже не знал, каким поездом ты едешь.

– Чёрт… – Я замотал головой. – Нет, совпадений не бывает…

– Тебе билеты заказали из администрации Представителя.

– А. – Я помолчал. – Понял. Никакой телеграммы, выходит, вообще не было… Да какие нынче телеграммы, кто ими вообще пользуется… Бедренцу сказали, что была, чтобы он сказал мне, чтобы я решил… Понятно.

– Ты о чём?

– Ничего-ничего, – сказал я. – Извини, я подумал о тебе хуже, чем следовало. Хотя у меня остаётся очень серьёзный вопрос. Ты допрашивал Полозкова, и он рассказал тебе свою теорию о вымирании видов.

– Ну и?

– Почему я не знал?

– Потому что тебе не положено это знать. Теория – она теория и есть.

– Но именно на эту теорию опирался Представитель, продвигая отлёт кваzи с Земли.

Маркин присел рядом. Вздохнул:

– Это и впрямь хороший выход, Денис. Теперь осуществлять его будем не в пожарном порядке и без полной эвакуации всех кваzи. Но так будет лучше. Для всех.

– Вы давали возможность Представителю сделать свой ход, – сказал я. – Вы догадывались.

– Не надо лезть в вопросы, которые выше твоего уровня допуска, – сказал Маркин, помолчав. – Ничего точно мы не знали. Я рад, что ты жив. И что твой сын, которого ты имел глупость с собой взять, не пострадал.

Я не стал спорить. Попросил:

– Позови остальных.

– Уверен, что ты кому-то, кроме меня, нужен? – ворчливо спросил Маркин. – Ладно… лежи.

Кажется, первым хотел войти Бедренец. Но в результате короткой возни в дверях они вошли втроём – Михаил, Настя и Сашка. Сашка молча обнял меня и застыл, согнувшись у кровати. Михаил и Настя неловко стояли рядом.

– Замечательно выглядите, – сказал я. – Вы как? Я боялся, что тебя засадят в тюрьму, Миша.

– Кто же посадит нового Представителя? – сказала Настя.

– А, – понимающе протянул я. – Как у вас всё просто в престолонаследовании. Завалил альфу – и стал главой стаи.

– Вот видишь, он в хорошей форме, – спокойно сказал Михаил. – Если Денис начинает отпускать тупые шуточки – за него можно быть спокойным. Денис, нас пустили буквально на несколько минут. Говорят, что тебе нужен отдых. Ты не против, если Сашка поживёт у меня, пока ты в больнице?

– Ты как, сын? – спросил я.

Сашка поднял заплаканное лицо.

– Ты точно не умрёшь?

– Теперь уже и не знаю, – вздохнул я. – Но про пистолет, который ты взял без спроса, мы ещё поговорим… Так что, поживёшь у Михаила?

Сын явно колебался.

– Настя, если ты пока остаёшься в Питере, вы могли бы оба у меня остановиться, – сказал Бедренец.

– Поживём у Михаила Ивановича, Саш? – спросила Настя.

Сашка обрадованно кивнул. Михаил осторожно коснулся его плеча. Сын вслед за ним пошёл из палаты – в дверях остановился и едва заметно подмигнул мне. Я скорчил страшную рожу.

– Я выпросила пару минут, – сказала Настя.

– Ага, – я неловко повернулся. Нога начала болеть. – Извини, что ничего не сказал заранее. Чистая импровизация. Я не ожидал такого… размаха. А ты меня удивила, когда дала по зубам Представителю.

– Я не сразу поняла, как влиять на других кваzи, – сказала Настя. – Вначале перестаралась… слишком сильно на них надавила. И сама ослабела, и Бедренца чуть не усыпила. Но когда он убил Представителя – все сразу остановились. Такая истерика была… Девушка, в которую Найд стрелял, ползала в крови, голосила, просила прощения…

– Сашка. Моего сына зовут Александр. Найдом его звал Михаил, пока не нашёл меня.

Настя кивнула. Неловко поправила на мне простыню.

– Всё так странно. Я действительно чувствую себя живой. Как прежде. Я понимаю, это ничего не значит…

– Мы поговорим ещё об этом, – сказал я. – У нас будет время. А сейчас я, наверное, усну. Они и впрямь меня накачали лекарствами.

– Я пойду, – быстро сказала Настя. – Отдыхай. Ты сейчас похож на восставшего в процессе подъёма. Боюсь, что ты завоешь и попробуешь меня укусить.

– Да, ты стала опасно похожа на человека, – согласился я, улыбнувшись. – Даже шутишь.

Она повернулась, глянула на меня – и я заглянул в её глаза, с опаской и осторожностью, боясь увидеть там что-то, чего не должно быть у человека. Но там была только тревога и смятение. Я большой специалист по этим делам.

– Скажи Сашке, что ты меня удивила и насмешила. И даже немного растрогала. Именно так и передай.

– Хорошо, – Настя удивилась, но кивнула. Взгляд её скользнул по тумбочке рядом с кроватью. – Денис, тут какие-то бумаги в файлике и ручка. Наверное, Маркин забыл. Отнести ему?

Я молчал секунд десять, прежде чем ответил.

– Да, только дай на секунду.

Руки слушались плохо, и Настя придержала бумагу передо мной. Анкетный лист был чист и не заполнен. На этой странице было всего два пункта, 93-й и 94-й, в которых долго и витиевато формулировались мои посмертные предпочтения.

Я поставил галочку в графе «Нет» на 92-м вопросе. И ещё одну, в той же графе, в пункт 94, за привилегию, которую многие выгрызали бы с кровью, в прямом и переносном смысле.

– Отнеси Маркину, – попросил я. – Скажи, что на большее он может не рассчитывать.

Если я и впрямь кому-то нужен – меня подождут. Ждать тоже надо уметь.

Я знаю.

Я в этом – большой специалист.

Примечания

1

Г. Самойлов. «Опиум для никого».

2

А. Васильев. «Прирожденный убийца».

3

А. Васильев. «Прирожденный убийца».

4

Чупров О. «Державный град, Возвышайся над Невою…» – гимн Санкт-Петербурга.

5

Медведев О., Кайнозой.

6

Песня «Травы» из кинофильма «Анискин и Фантомас», музыка Владимира Шаинского, текст Ивана Юшина, исполнитель Геннадий Белов.

7

Приписывается Агнии Барто.

8

Маяковский В., Сергею Есенину.

9

Симонов К., Сын артиллериста.

10

Барто А., Война.

11

Симонов К., Английское военное кладбище в Севастополе.

Content

Сергей Васильевич Лукьяненко
Z: Кваzи. Кайноzой

КваZи

Глава первая Дознание и наказание

Глава вторая Небо и ветер

Глава третья Актёр и Приют

Глава четвертая Замкадье и Москва

Глава пятая Вера и кваzи

Глава шестая Драный Лис и картошка

Глава седьмая Дети и динозавры

Глава восьмая Любовь и мыши

Глава девятая Ученики и вирусы

Глава десятая Старичьё и заложники

Глава одиннадцатая Ветрянка и телефон

Глава двенадцатая Дознаватель и Инспектор

КайноZой

Глава первая Путешествие из Москвы в Петербург

Глава вторая Мёртвые и живые

Глава третья Думы о былом

Глава четвертая Наш временный герой

Глава пятая Гвардия молодых

Глава шестая Охотничьи записки

Глава седьмая Наказание и преступление

Глава восьмая Дочь капитана

Глава девятая Мир и война

Глава десятая Помни и живи

Примечания