Антон Леонтьев

Ее настоящая жизнь

Можете всегда положиться на убийцу в отношении затейливости прозы.

Владимир Набоков. «Лолита»

Он едва не опоздал на поезд. Нина, волнение которой с каждой минутой нарастало, теребила перчатку все сильнее (а на ней, как и полагалось порядочной барышне конца сороковых, были изящные лайковые перчатки) и не знала, что ей делать: зайти в поезд или остаться на платформе нью-йоркского Пенсильванского вокзала?

Буквально за минуту до отправления, когда Нина приняла уже решение, что в поезд на Пенн-cтейшн не сядет, потому что он изменил планы (хотя как он мог изменить – ведь все было решено за него заранее!), он наконец-то появился. Невысокий, изящный, франтоватый, такой старосветский, со смешным ярким платком вокруг шеи, с новеньким, явно недешевым, желтым кожаным пижонским чемоданом.

Шумно вздохнув, Нина услышала свисток кондуктора, который затем обратился ней:

– Мэм, мы сейчас отправляемся. Разрешите вам помочь?

Но еще до того, как он сумел прийти ей на помощь (у Нины имелся чемодан, далеко не новый и уж точно не такой шикарный, как у него, а купленный на распродаже за полтора доллара, по цене для второй половины сороковых годов более чем приличной), раздался вкрадчивый, тихий, низкий голос:

– Я помогу. Ведь вы не возражаете, мадемуазель?

Нина, резко обернувшись, увидела, что свою помощь ей предложил он. Наконец-то они встретились лицом к лицу! Они за прошедшие недели уже встречались, но Нина не сомневалась в том, что он не заметил ее, а если случайно и увидел, то явно не запомнил – она к каждой вылазке тщательно готовилась и разрабатывала для себя всякий раз новый имидж.

Видела она его и на скамейке в Центральном парке, где он, читая что-то высоколобо-литературное, точнее делая вид, исподтишка наблюдал за сновавшими там и сям школьницами.

Или, в его понимании, нимфетками.

Хотя, конечно, далеко не каждая школьница подходящего возраста была для него нимфеткой – его разглагольствования, написанные ввергавшим в экстаз русским (ну, или английским, в зависимости от того, какой авторский вариант романа был под рукой), Нина за прошедшее время выучила наизусть на обоих языках.

А если не в Центральном парке, то около своей холостяцкой квартирки на Манхэттене (ну да, тогда, в конце сороковых, там можно было снять холостяцкую квартирку-студию в Верхнем Истсайде за невероятные двенадцать долларов в неделю! Пусть и тех долларов, но расскажи сегодня кому-либо, ведь не поверят).

Впрочем, рассказывать Нина об этом никому не собиралась. Разве что доктору Дорну.

А если не в холостяцкой квартирке, то в бакалейной лавке напротив. Или на почте. Или в магазинчике писчебумажных принадлежностей. Или в книжном бутике в соседнем квартале.

Да, книги он любил, но помимо этого он любил еще и нимфеток, и Нина дала себе слово: если за то время, которое она неотступно следовала за ними по пятам, она увидит, как он попытается предпринять в отношении любой девочки какие-либо действия, пусть даже самого невинного характера, наподобие мимолетного разговорчика, мелкого презента или даже доброй улыбки, она вмешается и даст ему по его старосветскому барабану.

Нет, не пытался, хотя подолгу смотрел вслед тем девочкам, которые, видимо, подпадали под им же самим изобретенную категорию нимфеток.

Все это время Нина обращала внимание на то, чтобы ее слежка не бросилась ему в глаза. Чтобы случайно с ним не столкнуться. Не попасться на мелочах. Не раз и даже не два она оказывалась в ситуациях, которых хотела бы избежать, но все прошло без проблем, и она не сомневалась, что он ее не заметил.

Теперь же, стоя прямо напротив него, Нина сомневалась в этом. Отчего он проявил такую галантность и решил вдруг продемонстрировать свою приторную старосветскую учтивость, при помощи которой, как она опять же прекрасно знала из английского оригинала или авторского русского перевода, он и очарует свою будущую, падкую на подобные дешевые эффекты и стосковавшуюся по твердому мужскому плечу хозяйку в доме 342 по Лоун-стрит в городке Рамздэле, штат Нью-Гэмпшир, куда, как Нина точно знала, и лежал его путь?

Он был привлекательнее, чем она всегда представляла его, при желании его можно было даже назвать смазливым. Однако его высокий лоб и небольшой, словно срезанный, подбородок в сочетании с легко вьющимися пепельно-черными, на висках уже начинавшими седеть волосами производил демоническое впечатление.

То самое впечатление, которое позволяло этому субъекту, которого она, если использовать столь неприятный автору и выдумавшему этого типа словесный штамп, ненавидела всеми фибрами своей души, и позволило в скором будущем завоевать трепещущее сердце тридцатипятилетней вдовы, матери двенадцатилетней девочки.

Девочки, которую замерший перед ней бонвиван, литературовед и по совместительству педофил именовал светом своей жизни, огнем своих чресел. Ну, и так далее, по авторскому тексту…

Девочку, которую ему предстояло растлить и продолжать это делать на протяжении многих месяцев, точнее даже года с лишком, – и, следуя опять же словам того, кто создал и его, и девочку, которой он разбил всего лишь жизнь (разбить сердце глупышке предстояло другому чудовищу, еще более опасному и мерзкому, которое стоявший перед ней субъект потом и застрелит).

Девочку по имени Лолита.

Все эти сумбурные мысли промелькнули в увенчанной стильной шляпкой, несколько смахивавшей на суповую тарелку, головке Нины в течение долей секунды, однако она поняла, что он ждет ответа.

Не столько кондуктор, сколько он. Франт, профессор литературы и по совместительству (хотя, вероятнее, единственно и прежде всего!) растлитель малолетних. Тот самый носитель угукающе-рычащего псевдонима Г.Г., через который, опять же по словам его собственного творца и создателя Лолиты, словно через маску, горели два гипнотических глаза.

А взгляд этих темных глаз, глубоко посаженных, обрамленных густыми черными нависшими бровями идеальной формы, у Г.Г. был действительно пронизывающий. И в этот момент его глаза уставились на Нину.

Понимая, что дольше медлить нельзя, потому что это только возбудит ненужные подозрения и привлечет к ней внимание, Нина, звонко расхохотавшись, заговорила по-английски с намеренно утрированным итальянским акцентом (этого языка, насколько она помнила, Г.Г, хоть и родившийся во французской части Швейцарии, не знал).

– Ах, синьор, вы очень любезны! Да, будьте так добры! Мне в Конкорд, а вам?

Она прекрасно знала, что Г.Г. намеревался сойти в Рамздэле.

Г.Г. галантно подал ей свою столь не походившую на писательскую, короткопалую, волосатую и какую-то даже обезьянью руку (в то время как кондуктор подхватил и ее собственный чемодан, и багаж Г.Г., который вручил ему еще и свой билет), на которой тускло сверкнул пижонский перстень-печатка с перевернутой восьмеркой, символом математической бесконечности, столь подходивший к пижонскому желтому туристическому рундуку, и произнес:

– Ах, я сойду раньше. Навещаю одного старого профессора в Нью-Гэмпшире.

Ну да, куда там! Врать Г.Г., как отлично знала Нина, был мастак. Ехал он, если следовать тексту автора, в сонный городок (ильмы, белая церковь – что за чарующий пейзаж!) в Новой Англии, на Восточном побережье США, вовсе не для того, чтобы работать над своей многотомной антологией шедевров французской литературы (которая к моменту его ареста будет почти готова), а исключительно для того, чтобы, поселившись у доме обедневших родственников университетского коллеги по фамилии Мак-Ку, иметь возможность быть как можно ближе к двенадцатилетней дочери семейства.

Рай для педофила.

Они оказались в поезде, и Нина, продолжая разыгрывать экспрессивную итальянку (что, по собственному разумению, получалось достаточно плохо), продолжала тараторить:

– Ах, друзья! Это так важно для человека, синьор! Я к ним сейчас и еду. Потому что у нас, в Италии, друзья – это основа всего…

Г.Г. галантно распахнул стеклянную дверь купе, предлагая Нине пройти туда, но та заявила:

– Ах нет, у меня место где-то дальше!

Не хватало еще ехать бок о бок с Г.Г. и вести с ним светскую беседу, зная, что все его мысли заняты тем, как бы побыстрее оказаться в Рамздэле, в доме семейства Мак-Ку, и начать подбираться к двенадцатилетнему ребенку.

Монстр, что и говорить.

Впрочем, монстр, который и не подозревал, что за время его поездки дом Мак-Ку сгорит, девочку вместе с матерью ушлют куда-то прочь, а Г.Г. сбагрят на руки подруге миссис Мак-Ку, проживающей в доме 342 по Лоун-стрит.

Матери Лолиты.

– Как жаль, мадемуазель, – произнес монстр с легкой воздушной улыбкой на своем вычурном, жеманном и столь же фальшивом, как он сам, английском. – Тогда желаю вам всего наилучшего. Вам и вашим друзьям!

В этот момент поезд, издав мощный гудок, плавно отправился в путешествие из Нью-Йорка в крупнейший город штата Нью-Гэмпшир Манчестер через столицу штата Конкорд с двухминутной остановкой в замшелом местечке Рамздэль.

Ничего подобного желать Г.Г. Нина на намеревалась, хотя вообще-то должна была бы. Вместо этого экспрессивно воскликнув всенепременное «чао», она стала совать кондуктору свой билет, желая у того узнать, где же ее место, хотя прекрасно знала, где оно.

Чувствуя, что ее сердце колотится как бешеное, Нина наконец отвернулась от Г.Г. Она радовалась тому, что на этом ее общение с исчадием ада наконец завершилось, причем раз и навсегда, но вдруг услышала его вкрадчивый безупречный английский, пусть и со смешным акцентом:

– Но мы ведь с вами встречались, мадемуазель, не так ли?

Это был даже не вопрос, а утверждение.

Нина медленно, как в кино (точнее, в данном случае, конечно же, как в книге), разворачиваясь, воскликнула:

– Ах, синьор, если бы я столкнулась с таким привлекательным мужчиной, то непременно запомнила бы это!

Она явно нарывалась на комплимент, ведь Г.Г., следуя неписаному кодексу галантности, должен был бы заметить, что и он сам не забыл бы такую эффектную даму. Но милая улыбка с лица Г.Г. уже исчезла, уступив место угрюмому выражению, от которого у Нины душа ушла в пятки.

А он, пронзая ее взглядом темных глаз из-под по-обезьяньи нависших бровей, заметил:

– Уверен, что мы сталкивались в Нью-Йорке. Быть может, и не раз. У меня память на лица завидная…

Вот что значит – не заметил! Очень даже заметил, что Нина вела за ним слежку.

Девушке сделалось страшно, хотя она знала, что Г.Г. здесь, в поезде, не посмеет ничего предпринять.

Не оставалось ничего иного, как обратить все в шутку. Пригрозив Г.Г. пальцем утянутой лайковой перчаткой руки, Нина заявила:

– Ах, синьор явно положил на меня глаз! Но я замужем и верна своему супругу. Он у меня подлинный сицилиец, очень ревнивый!

Тонкие губы Г.Г. дрогнули в сардонической усмешке, и Нина увидела крепкие желтоватые зубы совратителя Лолиты.

Настоящие волчьи клыки.

– И ваш очень ревнивый муж, мадемуазель, точнее, конечно же, мадам, отпустил вас одну в гости к друзьям? Вот они какие, эти сицилийцы!

Понимая, что Г.Г. ловко поймал ее на противоречиях, Нина воскликнула:

– Ах, синьор, как вы можете обо мне подобное думать! Я навещаю сестру моего мужа!

Г.Г. ухмыльнулся еще шире:

– Вы же только что сказали, что друзей, мадам…

Снова поймал! Ведь знала она, что Г.Г. опаснее барракуды, так нет, сама нарвалась на общение с ним.

Хотя могла бы сидеть в соседнем купе и исподтишка наблюдать за ним, не привлекая внимания.

Но дело все в том, что внимание она и так к себе уже привлекла – еще в Нью-Йорке.

Поэтому, снова пригрозив Г.Г. пальчиком, Нина заметила:

– Все дело в моем плохом английском! Да, да, синьор, вижу, вы со мной заигрываете! Но, уверяю вас, ничего не выйдет.

Г.Г., вдруг вновь превратившись в саму учтивость, заявил:

– Ваш английский бесподобен, мадам. Но прав ли я, что слышу в нем некоторые славянские нотки? Знаете, я был некоторое время женат на польке…

Ну конечно, был женат – когда жил в Париже, пялясь в саду Тюильри на тамошних нимфеток. И не только в Тюильри.

– От синьора ничего не ускользнуло! Да, моя мамочка – тоже полька!

Г.Г. пробормотал:

– Этим-то и объясняется, что на итальянку вы ничуть не похожи, мадам. Я вырос в Швейцарии и в отеле моего отца повидал множество «макаронников»…

О жителях Италии Г.Г. был явно далеко не самого высокого мнения.

Тут он внезапно снова превратился в гончего пса, заявив:

– И все же уверен, что мы с вами в Нью-Йорке сталкивались…

Ну да, еще бы! Нина давно поняла, что надо ретироваться как можно быстрее.

– Синьор, повторяю, я замужем, и эти дешевые приемы со мной не работают. Наверное, мы в самом деле сталкивались – только что, на Пенн-cтейшн! Желаю вам хорошо провести время в Рамздэле!

О, он проведет там незабываемое время, только совсем иначе, чем планировал сам Г.Г. – и даже его литературный создатель!

Г.Г., вздрогнув, уставился на нее:

– Мадам, я вам точно не говорил, куда еду… Откуда вы знаете?

Нина и сама это поняла, потому что сказанное сорвалось с языка случайно, но она легко выкрутилась: вырвала у проводника из руки билет, который ему до этого вручил Г.Г., и, отдавая его владельцу, чинно произнесла:

– Вот здесь написано, синьор! Всего вам наилучшего!

Оказавшись в своем купе, Нина в изнеможении плюхнулась на место у окна и, радуясь тому, что никого, кроме нее, в купе нет, положила ноги на соседнее сиденье.

Барышни конца сороковых так наверняка не делали, но она ведь и не была барышней из конца сороковых, а просто пробралась сюда, чтобы…

Чтобы помешать Г.Г. встретиться с дочерью вдовы с Лоун-стрит. С девочкой по имени Лолита.

Г.Г, этому мерзавцу, проходимцу и растлителю нимфеток.

Гумберту Гумберту, злому гению романа Владимира Владимировича Набокова «Лолита».

О путешествиях из нашего мира в другие, не менее реальные, в основе которых лежали литературные произведения, Нина узнала несколько лет назад совершенно случайно. Началось все в книжном магазинчике провинциального российского центра, где она училась в аспирантуре (которую, несмотря на все пертурбации, все же окончила, защитив степень). Магазинчик под названием «Книжный ковчег» в ходе разнообразных приключений перешел от своего прежнего владельца к Нине.

Причем магазинчик этот, как она узнала, был не просто вместилищем ряда занимательных, старинных и даже раритетных книг, а представлял собой своего рода портал. Отчасти временной, но в первую очередь между мирами: тем, который был ее родным, и иными реальностями. Параллельными вселенными, населенными не зелеными человечками, не кровожадными «чужими» и не ангелоподобными существами, не ведающими смерти и горя, а литературными героями.

Каждый из миров, куда она получила доступ, был в определенной мере слепком того или иного литературного произведения. Однако течение событий в этом литературном мире, абсолютно реальном и ничуть не настоящем, хоть и вписывалось в общих чертах в канву того или иного романа, рассказа или даже поэмы, но не следовало ей слепо, а часто во многом отличалось от того, что Нина читала на страницах того или иного произведения.

Литературная вселенная жила по своим собственным внутренним законам, и часто события в ней принимали совсем иной поворот, чем тот, который был знаком ей если не со школьной скамьи, то с университетской.

Ну, или из опубликованного в интернете текста.

Именно поэтому ей и удалось в свое время, оказавшись в «Братьях Карамазовых» Достоевского, пусть и не помешать убийству злобного похотливого старика Федора Павловича, но спасти его старшего сына Дмитрия от каторги и доказать, что убийцей сладострастного старче не являлись ни братья Карамазовы, ни приблудный лакей Смердяков. Нина вывела подлинного душегубца на чистую воду и передала его в руки правосудия. Правда, при этом сама на время превратилась в подозреваемую в убийстве погрязшего в плотском грехе старшего Карамазова, пытавшего склонить ее … гм… к действиям явно не самого невинного характера.

А потом, очутившись в «Анне Карениной» Льва Толстого, она спасла главную героиню не только от смерти под колесами поезда, но и от участи стать жертвой изощренного убийства. А заодно разоблачила банду великосветских отравителей[1].

С этого все и началось. Потом последовали и иные приключения, не менее головокружительные и занимательные, – и там же, во время этих вояжей в параллельные литературные вселенные, Нина и познакомилась со своим (пока еще) пусть и не мужем, но, во всяком случае, с человеком, которого она любила и который любил ее.

Он упорно называл себя доктором Дорном, Евгением Сергеевичем, в честь одноименного персонажа чеховской «Чайки», хотя таковым и не являлся. Но был при этом героем иного произведения, причем персонажем из плоти и крови, получившим возможность перемещаться из литературного мира в наш точно так же, как Нина могла перемещаться из нашего в литературный. Персонажем какого именно произведения он был, доктор Дорн, несмотря на их близкие взаимоотношения, Нине так и не раскрыл, и это ее угнетало больше всего.

Что Женя скрывал?

Если, конечно, он вообще был Женей… А ведь, вероятно, нет, не был.

Впрочем, в последнее время она все реже могла перемещаться по литературным мирам. Хотя ее способности с каждым разом все совершенствовались.

В самом начале она могла отправляться только в тот мир, который сам выбирал ее, открывая туда дверь – деревянную, темно-синюю, с ручкой в виде разинутой львиной пасти. Эта дверь вела в те миры, которые ее выбирали. Выбирали, чтобы она что-то в них изменила и докопалась до истины, которая, как ни парадоксально это звучит, ускользнула от внимания автора данного литературного произведения. Потому что он создавал свой роман, а то место, куда попадала Нина, было все же не романом, а реальностью, живущей и развивающейся по своим собственным законам.

И мир хотел равновесия, а для этого требовалось найти истинного убийцу, разгадать тайну, спасти невиновного – а зачастую и то, и другое, и третье. Ну, или в иных комбинациях.

Нина с большим удовольствием делала это – как, например, тогда, когда в «Ревизоре» вычислила, кто после легендарной финальной сцены укокошил ножом в спину прибывшего в губернский город N настоящего чиновника по особым поручениям.

Со временем Нина перешла на новый уровень и смогла не только проникать в те произведения, которые были интересны ей, но и открывать дверь обратно, в свой мир, в любой момент, а не тогда, когда тайная миссия в литературной вселенной, ей изначально неясная, была наконец выполнена.

Это, как поведал ей Женя, то есть доктор Дорн, который не был таковым и упорно скрывал от Нины, несмотря на их отношения, из какого произведения пришел в наш мир, и был признак высшего литературного пилотажа.

Они путешествовали вдвоем, но всего пару раз, и Нина быстро сделала вывод, что тандем-вояжи в знаменитые (ну, или не очень) произведения – не слишком полезны для их и без того непростых отношений.

Тем более что у каждого из них были свои литературные предпочтения.

И лишь сравнительно недавно Нина перешла на самый высокий уровень, подвластный только единицам из посвященных в тайну «Книжных ковчегов», кои, замаскированные под букинистические магазинчики, были разбросаны по всему миру.

Она проникала в произведение, которое выбрала сама, зная, что в любой опасный момент (потому что, если покалечишься или умрешь в литературном мире – это будет по-настоящему: уже никогда и нигде не воскреснешь) сможет материализовать дверь, через которую уйдет обратно в свой мир. Причем выполняла она при этом не то неясное ей задание, которое было важно для этой самой отдельно взятой литературной веселенной, а то, которое выбрала для себя сама.

Как и в этот раз – ведь в «Лолиту» Владимира Набокова, одно из своих любимых произведений, не исключено что самое любимое, она пришла для того, чтобы помешать встрече утонченного, но от этого не менее мерзостного педофила Гумберта Гумберта с Лолитой.

И, уничтожив тем самым весь сюжет романа, спасти в реальном, пусть и параллельном, мире от кошмарной судьбы бедную девочку, которой предстояло в возрасте неполных восемнадцати лет (наверняка с кошмарными психическими травмами!) выбраться из замкнутого круга многолетнего сексуального рабства, выйти замуж за добродушного увальня, ветерана Корейской войны, и умереть в канун Рождества при своих первых родах.

…Сбросив с ног лакированные туфли, Нина закрыла глаза и задумалась. Дверь дернулась, и Нина, испуганно вздрогнув, решила, что вездесущий Г.Г. сподобился нанести ей визит вежливости из соседнего купе, дабы продолжить допрос, но вместо этого узрела уже знакомого ей контролера.

Обменявшись с ним любезностями и продемонстрировав свой билет, Нина снова осталась одна. Может, она слишком много на себя взяла, заявившись с собственной миссией в «Лолиту»?

Ведь здешняя литературная вселенная не призвала ее, и выходило, что никакого дисбаланса в том, что сделал мерзавец Гумберт Гумберт (Г.Г.!), а после него еще больший мерзавец Клэр Куилти (К.К.!), которого убил крайне ревнивый (прямо как ее выдуманный сицилийский супруг) этот самый Г.Г., и не было.

Но этот дисбаланс все же был – потому что события в данной литературной вселенной, развиваясь так, как придумал это автор, разрушили жизнь дурочки Лолиты, а помимо нее и прочих детей, которых растлевали Г.Г. и его антипод и, вероятно, зеркальный двойник К.К.

Да, дисбаланс, вне всякого сомнения, был, и с самого первого прочтения «Лолиты» он заставлял Нину думать над тем, как бы сложилась судьба Лолиты, девочки пусть и не ангельского характера, но вполне обыкновенной и уж точно ничуть не распутной, как все время пытался внушать читателю Г.Г., если бы она не встретилась с Гумбертом – а вернее, конечно, он с ней.

Сокровенное желание устранить этот дисбаланс, пусть и путем уничтожения ткани романа, в итоге и привело Нину в этот мир.

В мир «Лолиты» – и мир Гумберта Гумберта, который ехал в заштатный городишко Рамздэль в соседнем с ней купе, чтобы после своего прибытия, уверенный, что делать ему там нечего (дом-то родителей его потенциальной жертвы сгорел дотла, видимо, как писал он, а точнее, автор Набоков, от демонического пожара, бушевавшего всю последнюю ночь в жилах Г.Г.), весьма нехотя посетить мать Лолиты, сдававшую комнату, и, уже собираясь возвращаться в Нью-Йорк, узреть в саду Лолиту – и остаться там.

Испоганив тем самым жизнь и самой Лолите, и ее безмозглой матери Шарлотте, погибшей позднее под колесами автомобиля хоть и не напрямую от руки Г.Г., но по причине его преступных действий, да и еще много кому.

Ну нет, раз уж она тут оказалась, то обратно не вернется. Хотя могла бы – потому что при ее повторном проникновении в один и тот же роман все предыдущие изменения в литературной вселенной исчезли бы, и все вернулось на круги своя. По этой причине, исправив течение того или иного романа, точнее не романа, а событий в возникшей из его текстуры параллельной вселенной, Нина никогда более не наведывалась туда ни при каких обстоятельствах.

Иначе пришлось бы все начать заново.

Она провела в «Лолите» уже почти два месяца (хотя, вернувшись, как водится, узнает, что миновало всего семь минут), и это были два месяца ее жизни – пусть и в параллельной вселенной!

Решить, как она остановит Г.Г., было самым простым – и в то же время самым сложным. Проще всего, и в этом Нина не сомневалась, было бы его элементарно ликвидировать. Ведь она, пользуясь сведениями, разбросанными по роману Набоковым, сумела разыскать на Восточном побережье США и университет, в котором Гумберт Гумберт преподавал европейскую литературу, и узнала, что у Г.Г. «срыв» и он «приходит в себя», а потом вышла на психиатрическую клинику, где тот подлечивал свои порядком потрепанные старосветские нервы (жаль, что не преступную душу!), и, наконец, застукала героя на холостяцкой квартире в Нью-Йорке, где тот явно размышлял, что же ему теперь предпринять.

И как реализовать свою преступную страсть к нимфеткам.

К вояжу в «Лолиту» Нина готовилась давно, практически все время с тех пор, как стала одной из посвященных в тайну «Книжного ковчега», понимая, что для путешествия в 1947 год в США надо будет подтянуть не только свой весьма позорный английский.

Ведь о каком немыслимом количестве логистических мелочей ей пришлось думать! О подлинных долларах той эпохи, о поддельных, но выглядящих как настоящие водительских правах штата Нью-Йорк, выданных на имя Нины Дорн (пусть она все еще Арбенина – но ее доктор уже сделал ей предложение руки и сердца, причем три раза… и трижды она отвергала его, так как он упорно отказывался говорить, из какого произведения он родом), об одежде, о тонкостях съема квартиры, о поездке на железной дороге, о содержимом дамской сумочки, о темах для светской беседы на политические и отвлеченные темы, о…

Да просто обо всем!

Немудрено, что понадобилось столько времени, прежде чем Нина решилась.

Решилась остановить Г.Г.

Только вот как? Убить его? Ну да, это не так уж сложно – купить в лавке револьвер, застрелить Гумберта Гумберта в его холостяцкой квартирке-студии (той самой, в Верхнем Истсайде, за двенадцать долларов в неделю – по ценам 1947 года) – и, будучи уверенной, что этот мерзкий педофил никогда больше не доедет до Рамздэля, уйти через свою дверь в свой мир.

Но, как ни крути, она станет убийцей, пусть даже убийцей отвратительного типа из литературной вселенной. Стрелять-то придется по-настоящему и из подлинного револьвера! И в живого, пусть и крайне гадкого, человека.

Ну, можно ему подсыпать яд. Заразить коронавирусом. Ударить дубиной из-за угла. Столкнуть на рельсы нью-йоркского сабвея. Или даже нанять гангстера, чтобы тот пырнул Г.Г. ножом в проулке.

В любом случае на ней будет кровь этого монстра, с чем Нине придется жить. А жить с кровью Г.Г. на руках она уж точно не хотела.

Поэтому пришлось разрабатывать иные, бескровные, варианты.

На самом дне чемодана Нины лежала компактно упакованная солидная порция кокаина, купленная ею в литературном Нью-Йорке за реальные деньги – ее-то она и намеревалась подсунуть Г.Г., а потом стукнуть в полицию, чтобы он загремел на солидный срок в тюрьму.

Потому что, когда он оттуда выйдет (если этому мерзкому растлителю детей вообще суждено будет выйти из тюрьмы), Лолита уже превратится в молодую женщину и не будет вызывать у него интереса.

Конечно, он тогда обратит свое внимание на иных нимфеток, но по крайней мере Лолита будет спасена.

…Осторожно выйдя из своего купе, девушка прошлась по коридору мерно покачивающегося поезда и словно невзначай заглянула в соседнее.

Г.Г., деливший купе с пожилой, спящей у окна дамой, за благополучие которой, по причине ее дряхлого возраста, Нина могла не беспокоиться, строчил что-то в записную книжечку в переплете из черной искусственной кожи, с тисненным золотом годом (1947) и лесенкой в верхнем правом углу – причем делал это наверняка, как писал автор, самым бесовским из своих почерков.

Нина-то знала, что этому криминальному дневнику Г.Г. доверял свои самые сокровенные и наиболее похотливые мысли и что мать Лолиты, обнаружив эти записи и прочитав их, напишет письмо, выбежит в слезах на улицу, чтобы бросить его в почтовый ящик на дороге, – и попадет под колеса автомобиля.

А Лолита, сделавшись сиротой, попадет в лапы Гумберта, уже считавшего, что он попался и ничего хорошего ему не светит.

Г.Г. был так увлечен своими наверняка премерзкими и, вне всяких сомнений, порнографическими мыслями, что Нина, чувствуя, что в ней все закипает, могла несколько мгновений наблюдать за тем, как он строчит карандашиком, высунув от усердия язык.

Тут Гумберт вдруг поднял взгляд – и подозрительно уставился на Нину. Та же, чувствуя, как кровь прилила к лицу, приветливо помахала ему и быстро вернулась к себе.

Вечерело. Взглянув на изящные наручные часики (купленные, как и все на ней, за исключением нижнего белья, в 1947 году, – от тогдашних дамских рейтуз Нина все же решила отказаться), девушка поняла, что пора действовать.

То, что Г.Г. запомнил ее, было, конечно, весьма плохо, но поправимо. Она ведь намеревалась, как и он сам, сойти в Рамздэле… вот только после их обмена любезностями в поезде он тотчас кинется к ней выяснять, что же она тут делает, если уверяла, что едет в столицу штата город Конкорд.

Но Нина в любом случае, даже если бы они не завели друг с другом беседу, переоделась бы и покинула поезд в новом обличье, чтобы не привлекать внимания Г.Г.

А так как она это внимание уже привлекла, требовалось усилить маскировку.

Вынув из чемодан сверток, Нина отправилась в туалет. Причем в мужской.

Она уже опробовала это одеяние несколько раз, поэтому ей понадобилось всего несколько минут, чтобы избавиться от своего яркого экстравагантного дамского наряда, нарочно выбранного для того, чтобы привлечь внимание к одежде, а не к лицу, и перевоплотиться в невысокого, облаченного в широкий пиджак с накладными плечами мужчину с щеточкой усов (накладных!) и в низко надвинутой на глаза коричневой фетровой шляпе.

Шагнув обратно в тамбур, Нина онемела, заметив около двери Г.Г. Девушка чуть было не попятилась обратно, желая запереться в кабинке, но заметила, каким равнодушным взглядом скользнул по ней растлитель Лолиты.

Маскировка удалась!

Нина заспешила в свое купе, но тут раздался знакомый ей низкий голос с чарующим акцентом, круживший голову дамам (и, что ужаснее всего, наивным девочкам!):

– Сэр, вы потеряли!

Нина обернулась и увидела, что Г.Г. держит в руках розовую ленточку – аксессуар из дамского наряда, который, свернутый и затянутый, находился в бумажном пакете в руках Нины.

– Спятили, что ли? Не мое! – буркнула Нина, прикладывая все усилия, чтобы сымитировать бруклинский акцент. И, не вступая с Гумбертом в опасные дискуссии, быстро ушла прочь.

Не желая, чтобы он приперся к ней в купе (и, что хуже всего, осведомился, куда делась попутчица сэра, эффектная итальянско-польская дама), Нина, воспользовавшись тем, что Г.Г. по зову природы (или по требованию гадких сексуальных вожделений, что было более вероятно с учетом его недавних дневниковых записей) заперся в туалете, быстро схватила свой чемодан и перешла в соседний вагон.

Поезд прибыл в Рамздэль без опоздания. Нина, качнув головой, отвергла попытки проводника вагона, где она пряталась, помочь сэру с багажом и лихо выпрыгнула на платформу, в то время как знакомый ей проводник подавал Гумберту его пижонский желтый чемодан.

Поезд, запыхтев, вновь пришел в движение, а Г.Г. завертел головой – явно ожидал, что его будет встречать мистер Мак-Ку, у которого он намеревался снять комнату.

А заодно растлить, если подфартит, его двенадцатилетнюю дочку.

Нина быстро направилась к приземистому деревянному зданию вокзала (в Рамздэле она за эти два месяца была целых три раза и неплохо ориентировалась в городке, столь точно описанном Набоковым: ильмы, белая церковь), зашла за угол и принялась наблюдать за Г.Г.

Тот, оставшись на перроне в гордом одиночестве (в Рамздэле вместе с ними вышли еще три человека), беспокойно ходил туда-сюда, явно ожидая, что мистер Мак-Ку вот-вот подъедет и отвезет его к себе в дом.

Который сгорел прошлой ночью.

Нина когда-то думала, что имеет смысл предотвратить пожар в доме Мак-Ку и тем самым помешать воцарению Гумберта в доме матери Лолиты, но тогда велика была вероятность того, что ошалевший от присутствия в доме другой девочки Г.Г. начнет домогаться уже ее.

И Нина спасет Лолиту, но поднесет Г.Г. на блюдечке с голубой каемочкой иную безвинную жертву. А жертв больше быть не должно – Нина это твердо решила.

За исключением, конечно же, наркодилера Г.Г.

Г.Г. ждал около получаса, а когда уже окончательно стемнело, поплелся к зданию вокзала, чтобы попытаться дозвониться из будки в тот дом, которого больше не существовало.

Потерпев, как и следовало ожидать, полное фиаско, явно озлобленный, Гумберт со своим пижонским чемоданом отправился в расположенный неподалеку мотель. Нина, зная, как будут развиваться события, по крайней мере в романе Набокова, не спускала с Г.Г. глаз. Потому что события в романе – это одно, а происходящее в литературной вселенной того же произведения – совсем другое. И всегда возможны неожиданности.

Таковых, к счастью, в тот майский вечер не произошло. Нина, дождавшись, пока Г.Г. запрется в своем бунгало, поселилась рядом. В регистрационную книгу она записалась как Юджин Дорн – поверх выполненной изящной чернильной вязью строчки: «Профессор Г. фон Гумбертсон, Колумбийский университет, Нью-Йорк».

Точно: пижон и задавака!

В ту майскую ночь, душную и беспокойную, Нина плохо спала – то и дело просыпалась, уверенная, что у ее кровати стоит Гумберт Гумберт с топором в косматых обезьяньих лапах, на одной из которых поблескивает пижонский перстенек со знаком математической бесконечности.

Утро – прямо как в сказке – было вечера мудренее, и, прильнув к пыльной, давно не стиранной занавеске, Нина стала свидетельницей того, как прикативший на громыхающем автомобильчике с откидным верхом всклокоченный мистер Мак-Ку, дико извиняясь, ввел весьма разочарованного Г.Г. в курс дела, поведав о пожаре и о том, что его дочь с матерью и младшей сестренкой отправились восвояси. И предложил Гумберту завезти того к миссис Гейз, готовой сдать порядочному тихому жильцу комнатку в своем доме на Лоун-стрит.

О, если бы он знал, что Г.Г., может, и тихий, но крайне непорядочный! Но ведь не знал…

Однако занимали Нину вовсе не тайные страсти Гумберта, изменить которые не мог никто, даже врачи из ее родного двадцать первого века. Нину интересовал его пижонский новенький желтый чемодан, сиротливо стоявший на веранде, – мистер Мак-Ку и Г.Г. отправились в здание мотеля, где наличествовал кофейный автомат.

Проследив за тем, как они удаляются, Нина быстро вынула из своего чемодана тяжелый пакет с кокаином (интересно, что тоже с клеймом, своего рода криминальной товарной маркой в виде знака математической бесконечности – прямо как на перстне Г.Г.: случайность?) и вышла из номера.

Сейчас или никогда!

Но тут-то и проявилась та самая неожиданность, к которой она не была готова и о которой в романе Набокова не было ни слова: чемодан Гумберта был заперт на кодовый замок.

Напрасно Нина старалась открыть его – ничего не выходило. Не ломать же! А ведь так легко было бы сунуть в чемодан пакет с кокаином, позволить мистеру Мак-Ку подвезти Г.Г. к дому Шарлотты Гейз и из телефона-автомата на вокзале позвонить шерифу с сообщением, что новый жилец по Лоун-стрит, 342, – прибывший из Нью-Йорка аферист, выдающий себя за профессора, и явно заморский гангстер, хранит в своем чемодане большую партию наркотиков.

И все, Г.Г. отправляется на долгие-долгие годы за решетку!

Пришлось отступить, и Нина, еще недавно уверенная, что уже через час окажется снова дома, причем у себя дома, поняла, что в идиллическом Рамздэле ей придется подзадержаться.

В ее пользу говорило то, что она знала, куда отправится мистер Г.Г., приняв извинения мистера Мак-Ку и выпив с ним кофе, – и где ей следовало его поджидать.

Прихватив с собой небольшую, также купленную на распродаже сумку, в которой покоился пакет с кокаином, Нина быстрым шагом направилась на Лоун-стрит: благо, городок был крошечный. Вот и он – дом Шарлотты и Лолиты Гейз, совершенно такой, как описал его автор: дощатый, беленый, потускневший от старости, скорее серый, чем белый, выглядящий далеко не самым презентабельным образом.

Сбоку виднелся заброшенный, заросший, зачарованный сад – тот самый, Эдемский, в котором сейчас возлежала Лолита.

Вообще-то, опять же по роману, фамилия Шарлотты и соответственно Лолиты была вовсе не Гейз, а всего лишь созвучная ей: Гейз была выбрана душеприказчиком Г.Г., занимавшимся опубликованием записок педофила после его кончины от закупорки сердечной аорты в тюрьме накануне открытия процесса – и после смерти самой Лолиты.

Хотя, естественно, и записки педофила Г.Г., и предисловие душеприказчика, как и сам роман целиком, написал Владимир Набоков. Но это в ее мире.

А в этом, где царили свои правила и ни о каком русско-американском писателе Набокове никто не знал, потому что здесь его элементарно не существовало, фамилия матери и дочери была именно что Гейз.

Нина отошла на приличное расстояние, так как не желала привлекать внимание соседей. Наконец она увидела, как к дому семейства Гейз подкатила развалюха мистера Мак-Ку, из который выбрался все еще смущенный водитель. На манер лакеев первоклассных отелей он потащил за профессором фон Гумбертом, явно пребывавшим не в самом радужном расположении духа, его новенький пижонский желтый чемодан.

Новенький пижонский желтый чемодан с кодовым замком.

Нина знала, что на данном этапе вмешиваться опасно и глупо. Встрече Г.Г. и Лолиты уже не воспрепятствовать. Если бы Нина не пребывала еще в образе мужчины, она могла бы притвориться, скажем, учительницей Лолиты и еще до прибытия Гумберта попросить ее мамашу вызвать девочку из сада и…

И что? Увести своенравную девочку невесть куда, главное, подальше от катившего в автомобильчике мистера Мак-Ку к ним на Лоун-стрит Г.Г.?

Вряд ли Лолита стала бы ее слушать.

Не поджигать же дом Шарлотты! Хотя почему нет, это ведь мысль… Пусть лучше Шарлотта и ее дочка останутся без крова над головой, чем в их дом въедет этот жилец.

Педофил Гумберт Гумберт.

Ну нет, поджигать дом – это тоже далеко не самый невинный поступок. Кто может гарантировать, что во время учиненного ею пожара никто не пострадает и, более того, не погибнет? И что пожар не перекинется на соседские постройки? Да и как быстро поджечь дом, пусть и деревянный: под рукой у нее нет ни канистры с бензином, ни даже спичек.

Кроме того, Г.Г. уже зашел в дом, и его рандеву с Лолитой неизбежно.

Нине не оставалось ничего иного, как, изображая праздно шатающегося прохожего (и чувствуя на себе подозрительный взгляд дряхлой соседки из дома напротив, старушки Визави, которая внимательно наблюдала за ней сквозь отодвинутую портьеру, но тотчас исчезла, едва Нина посмотрела в ее сторону), остановиться у невысокого забора со стороны сада и прислушаться к тому, что там происходило. Она ничего не видела, но зато отлично слышала громкие голоса.

Женский, хриплый, прокуренный – восторженный (мать Лолиты):

– Вот и мой сад, который вы наверняка хотите увидеть!

Ну да, в книге Г.Г. в данный момент искал предлог, чтобы смыться из этого пресного городка навсегда и избавиться от явно уже положившей на него взгляд хваткой вдовушки.

Мычание – мужское, недовольное (реакция Гумберта).

А потом долгая пауза. Нина закрыла глаза: она знала, что произошло в этот момент, в эти самые секунды.

Гумберт Гумберт, словно пораженный солнечным ударом, увидел Лолиту и понял, что останется в этом страшноватом доме навсегда – и рано или поздно овладеет этой несчастной девочкой.

И снова голос Шарлотты:

– Это была моя Ло. А вот здесь, месье, мои лилии!

И снова голос Гумберта, на этот раз восторженный, дрожащий и какой-то хрустальный:

– О да! Они чудные, чудные, чудные!

Все пока что как в романе В. В. Набокова.

Дальше пошел разговор про плату в неделю и режим питания семейства Гейз, чего в романе Набокова, конечно, не было. Г.Г. соглашался буквально на все.

Еще бы – он ведь был в подлинном экстазе, уже пускал слюни. И причиной того были вовсе не чудные, чудные, чудные лилии в саду Шарлотты Гейз.

Причиной была двенадцатилетняя Лолита.

Нина быстро осмотрелась и, прижав к себе сумку, в которой находился пакет с кокаином, быстрым шагом направилась к крыльцу дома Шарлотты Гейз. В данный момент – это ей было известно из романа – в доме находились сама веселая вдова, ее дочка, экономка Луиза. Ну, и теперь еще новый жилец, месье профессор Гумберт из Европы.

Дверь дома Гейзов была приоткрыта. Наверняка в сонном Рамздэле запирать двери в 1947 году считалось дурным тоном.

Что было ей только на руку.

Девушка осторожно толкнула дверь, которая распахнулась с противным и, что ужаснее всего, громким скрипом. Прихожую, в полном соответствии с романом Набокова, украшали гроздь дверных колокольчиков, белоглазое деревянное чудище мексиканского производства и…

Вообще-то Нина ожидала увидеть репродукцию «Арлезианки» Ван Гога, но она висела в прихожей гейзовского дома в романе, а в реальной жизни – в параллельной литературной вселенной – там можно было увидеть другое произведение Ван Гога – знаменитую «Звездную ночь».

Вот чем действительность отличалась от выдумки гениального автора.

Однако подобные, пусть и забавные, мелочи занимали Нину в данный момент мало, потому что ее взгляд приковала к себе вовсе не репродукция шедевра Ван Гога.

Она смотрела на пижонский желтый чемодан Г.Г., стоящий прямо под «Звездной ночью».

Нина осторожно осмотрелась по сторонам – в крошечной прихожей никого не было. Пронзительный голос хозяйки, сопровождаемый восторженным гудением Гумберта Гумберта, слышался из сада, а на кухне, сопя, возилась экономка, которая, однако, оттуда никак не могла видеть того, что происходило в прихожей.

Чемодан, естественно, был все еще заперт. Нина склонилась над ним, размышляя, как же его вскрыть. Или положить пакет с кокаином около чемодана? Ну нет, так еще решат, что им приторговывает предприимчивая и вечно нуждающаяся вдовица Шарлотта.

На изящном резном комодике сбоку Нина заметила массу всяких безделушек и в том числе большие острые ракушки. А что, если попробовать одной из них вскрыть чемодан?

Она уже протянула руку, чтобы взять ракушку, когда раздался топот и со стороны сада, вверх по лестнице, солнечным вихрем пронеслась девочка.

Лолита.

Та самая нимфетка, по которой уже начал сходить с ума Гумберт Гумберт.

Так как лестница располагалась в другой части коридора, а Лолита, только что получившая нагоняй от матери, даже не смотрела в сторону прихожей, Нину девочка не приметила. Однако девушка, быстро отдернув руку от комодика, поняла, что момент сейчас тоже неподходящий, придется ждать другого.

Голос Шарлотты раздался где-то под боком. Хозяйка, продолжая расхваливать свой далеко не самый комфортабельный дом, звала «дорогого месье профессора Гумберта» пройти в ее гостиную и «отпить чашечку настоящего английского чаю».

Вот уж с кем Нина встречаться никак не желала, так это с Шарлоттой и Г.Г.

Поэтому она столь же быстро, как и проникла в дом 342 по Лоун-стрит через открытую дверь, ретировалась обратно. Сбежала по ступенькам и зашагала прочь.

И только в этот момент заметила, что неподалеку припаркован известный ей по старым фильмам длинный автомобиль с мигалкой и надписью Sheriff. А тот, кому принадлежало это внушающее трепет авто, угрожающе возвышается у капота – засунув руки за пояс с солидных размеров кобурой, расставив ноги в зеркально блестящих кожаных сапогах, медленно перемалывая массивной челюстью жвачку. Несмотря на то что день был хоть и жаркий, но не солнечный, он был в темных очках. И явно поджидал ее.

Местный шериф.

Или все же не ее? Нина, чувствуя, что ее начинает колотить, постаралась взять себя в руки. В любой момент она может вызвать дверь, свою дверь, деревянную, лакированную, темно-синюю, с ручкой в виде разинутой пасти льва, и сбежать из мира «Лолиты» в свой собственный.

Бросив, однако, при этом несчастную девочку на растерзание мерзавцу Г.Г.

Поэтому она сделала вид, будто неожиданное появление шерифа ее никак не касается, и, покинув территорию участка семейства Гейз, едва ли не бегом направилась в противоположную сторону.

И как он тут только оказался? Ни о каком шерифе в романе Набокова слова не было – но это ведь роман, а тут реальная жизнь конкретного городка, где, вне всяких сомнений, имелся свой шериф.

Нина заметила легкое колыхание занавески в доме напротив. Ну да, конечно же, соседка, старушка Визави, как титуловал ее Г.Г., бдительная особа, которая, торча все время у окна, наблюдала за происходящим, заметила подозрительного чужака, который к тому же проник в дом Шарлотты Гейз, и тотчас позвонила шерифу.

И отчего в 1947 году у всех жителей затрапезного Рамздэля уже имелись телефоны?

Чувствуя, что она начинает успокаиваться, и сбавляя шаг, Нина поняла, что шериф прибыл не по ее душу, – и в этот момент до нее донесся грозный мужской голос:

– Сэр! Прошу вас задержаться!

Понимая, что уйти от бдительного стража порядка не получилось, Нина остановилась: эти сакраментальные слова могли быть обращены только к ней, потому что Лоун-стрит была абсолютно пустынна.

И никакого другого прохожего, которому шериф мог адресовать обращение «сэр», в поле зрения попросту не было.

А пытаться скрыться от вооруженного и наверняка умеющего отлично управляться с огнестрельным оружием шерифа было бы неразумно.

Быть подстреленной или, еще того хуже, застреленной местным шерифом Нине не хотелось.

Поэтому, развернувшись, Нина следила за тем, как шериф неторопливо, явно демонстрируя свою власть и превосходство, приблизился к ней, цокая коваными подошвами своих сияющих сапог.

– Доброе утро, сэр! – произнес он весьма дружелюбно, что, однако, в сочетании с его каменным, не выражавшим ни единой эмоции лицом производило угнетающий эффект.

Нина сдержанно кивнула и ответила:

– Доброе, шериф. Могу ли я знать…

И поняла, что говорит как женщина, а ведь она играла роль мужчины! Поэтому, закашлявшись, произнесла на две октавы ниже:

– Извините, у меня простуда. Так чем я могу вам помочь?

На будто высеченной из гранита физиономии блюстителя американского порядка появилась легкая улыбка, впрочем, моментально исчезнувшая.

– Сэр, думаю, что не вы можете мне помочь, а я вам. Вы ведь кого-то разыскиваете?

Нина лихорадочно размышляла, что же ей делать. Ну да, уйти обратно она могла в любой момент, и это успокаивало.

Даже из тюремной камеры в участке шерифа.

– Можно и так сказать, шериф.

Нина решила, что не будет ни оправдываться, ни выдавать больше информации, чем следовало.

И выказывать свое волнение тоже не будет.

Вот только попробуй тут не выдай волнения, когда над тобой навис этот словно сошедший со страниц романа провинциальный американский шериф.

Ведь и в самом деле – сошедший!

Шериф замялся, потому что тот, кого он именовал сэром, вел себя явно не так, как воришка или бандит.

– Так могу я чем-то помочь вам, сэр? Например, отвезти вас к дому, который вы, судя по всему, ищете…

Нина усмехнулась и ответила низким тоном:

– Сегодня такой чудный день, хотя и не солнечно, но уже тепло. Так что я лучше прогуляюсь.

И уставилась прямо в зеркальные стекла очков шерифа.

Тот, переминаясь с ноги на ногу, произнес:

– Вы знакомы с миссис Гейз?

– С чего вы взяли, шериф?

Тот ответил:

– Вы только что вышли из ее дома, сэр. Я видел это собственными глазами.

В его голосе прорезались стальные нотки.

– А разве я пытаюсь это отрицать, шериф? Я просто хотел донести до вас мысль о том, что для того, чтобы побывать в доме миссис Шарлотты Гейз, вовсе не обязательно быть с ней знакомым, не так ли?

Назвав мамашу Лолиты по имени, Нина подчеркнула, что да, с той знакома.

Шериф, молча уставившись на Нину, спросил:

– Сэр, могу ли я поинтересоваться, когда вы прибыли в Рамздэль?

– Конечно, шериф. Вчера вечером, скорым из Нью-Йорка. Вот, кстати, и мой билет!

Нина вытащила из кармана пиджака билет, по счастью все еще лежавший там.

Шериф, однако, продолжил, не уделяя билету ни малейшего внимания:

– А можете ли вы также сообщить, сэр, к кому вы пожаловали в Рамздэль?

Нина, усмехнувшись, ответила:

– Могу, но не вижу к тому ни малейшей причины, шериф. В конце концов, я ведь могу просто приехать в ваш милый городок, чтобы прогуляться по вашей прелестной Лоун-стрит и отбыть обратно в Нью-Йорк. Пусть это странно, но законом не возбраняется. И вы, как представитель закона, не можете не знать этого. Мы ведь живем в свободной стране, а не в каком-нибудь Советском Союзе, которым правят сумасшедшие коммунисты!

Шериф все еще молчал, и Нина видела, как у него заходили желваки – ответы сэра его явно не удовлетворяли, но он не знал, как поступить.

Главное – не терять головы в критических ситуациях! А таковых во время путешествий в литературные вселенные у Нины было множество.

Не эта первая, не эта последняя.

Наконец, шериф, приблизившись к Нине, явно принял решение и спросил:

– Сэр, могу ли я спросить, что у вас в сумке?

Нина инстинктивно отступила и сразу же осознала, что делать ей этого явно не следовало, потому что это только подтвердило предположения шерифа: чужак, побывав в доме миссис Гейз, что-то там стащил!

Ведь предположить, что Нина наведалась в дом Гейзихи (как в своем дневнике фамильярно титуловал мамашу Лолиты бесстыжий Г.Г.) вовсе не для того, чтобы что-то стащить, а, наоборот, чтобы что-то подложить, он элементарно не мог.

– Мои вещи, шериф.

Секунда молчания, и тихий, но более чем грозный голос шерифа:

– Могу ли я посмотреть, что это за вещи, сэр?

Ну да, шериф не сомневается, что этот прибывший из Нью-Йорка чужак (вор-гастролер?) обокрал мамашу Лолиты.

Только что красть у веселой, хронически нуждающейся в деньгах вдовицы – репродукцию «Звездного неба» Ван Гога, что ли?

– Нет, не можете, шериф.

Нина смолкла, и шериф произнес:

– Тогда прошу вас проехать со мной в участок, сэр. Это сущая формальность, уверяю вас!

Ну да, сколько людей слышали это – и потом оказались в кутузке на долгие-долгие годы.

В кутузку, в особенности американскую, да еще образца 1947 года, Нина попадать на намеревалась – ведь ее целью было засадить туда мерзавца Г.Г., который в данный момент наверняка уже начинает подбираться к Лолите.

– Не вижу для этого оснований, шериф!

Рука шерифа переместилась с пояса на кобуру, и представитель правопорядка произнес:

– А как насчет этого основания, сэр?

Нина вздохнула. Ну ладно, проедет с шерифом, если повезет, то он ее отпустит восвояси, а нет, так она через свою дверь уйдет обратно.

Жаль, что в этот раз ничего не вышло! Значит, придется снова вояжировать в роман Набокова. А ведь так хорошо все начиналось…

Но главное – не терять головы и не уходить обратно раньше времени.

Нина вздохнула:

– Что же, шериф, аргумент более чем убедительный. Так как мне скрывать нечего, то я охотно проеду с вами в участок. Вы ведь предложите мне кофе?

Не терять голову и не лебезить – тогда все будет нормально.

Ну, или нет.

Эскортировав ее к своему автомобилю, шериф распахнул заднюю дверцу, и Нина заняла место в его зарешеченной части.

Она заметила, как старушка Визави, наблюдавшая за этой сценой, явно удовлетворенно кивнула головой и наконец-то задернула занавеску.

А по Лоун-стрит пронесся на ярко-красном велосипеде вихрастый рыжий мальчишка, управляющий своим транспортом при помощи ног и с упоением грызущий большое сочное зеленое яблоко.

Затормозив на мгновение перед автомобилем шерифа, мальчишка, переложив яблоко из одной руки в другой, показал Нине малиновый язык, а потом унесся прочь.

Девушка снова вздохнула. Ну да, мальчишка, грызущий яблоко и показывающий ей язык, был непременным атрибутом всех ее литературных приключений, своего рода повторяющимся элементом, ее личным знаком качества.

Шериф же, перед тем как захлопнуть дверцу, произнес:

– Сэр, еще раз прошу продемонстрировать мне содержимое вашей сумки!

Ну да, показать шерифу пакет с кокаином и загреметь лет на двадцать в тюрьму штата Нью-Гэмпшир? Можно, конечно, заявить, что сэр заходил к Гейзихе, чтобы забрать наркотики у курьера, мсье Гумберта, но ведь Шарлотта в два счета опровергнет эти наветы.

– Можете попросить, шериф. Но я вам не покажу.

Шериф снова усмехнулся:

– Ну, в участке придется, сэр. А как насчет ваших документов, их вы тоже не продемонстрируете?

Нина вынула из кармана пиджака водительское удостоверение на имя Юджина Дорна и протянула его шерифу. Тот, повертев удостоверение, сказал:

– Что же, мистер Дорн, добро пожаловать в Рамздэль.

И, похоже, это был не сарказм и не ирония, а полная гостеприимства фраза провинциального шерифа.

Тут взгляд Нины упал на нашивку на рубашке шерифа. Она имела дело с шерифом по имени Джон Шейд.

Нина громко рассмеялась.

Шериф в непонимании уставился на нее:

– Сэр, что-то не в порядке?

– О, шериф Шейд, все отлично, просто отлично! Ну что же, поедем к вам в участок?

Они тронулись в путь, а Нина все еще продолжала улыбаться. Ну да, шериф Джон Шейд – это своего рода литературный экивок. Ведь Джон Шейд – центральный персонаж другого, по мнению многих высоколобых экспертов, лучшего романа Набокова, «Бледный огонь».

Итак, мир одного романа причудливым образом переплелся с другими.

Тем временем они катили по Рамздэлю (ну да, точно, ильмы и белая церковь, причем не одна), и Нина, все еще иронизируя по поводу имени шерифа, попыталась сконцентрироваться над тем, как ей выкрутиться.

Похоже, никак. Потому что те три, или сколько там, фунта кокаина, которые она не без проблем приобрела в Нью-Йорке, окончательно убедят шерифа Шейда в том, что он имеет дело с опасным преступником.

А если он еще попутно выяснит, что сэр вовсе не сэр, а леди, а водительские права поддельные…

М-да.

Оставался один выход: дверь!

Поэтому, приняв решение, которое ей не так уж нравилось, точнее, совсем даже не нравилось, но в сложившейся ситуации было единственно верным, Нина успокоилась. Вот окажется в участке, попросит разрешения посетить уборную…

И уйдет там через свою дверь в родной мир.

Поэтому ей не оставалось ничего иного, как наслаждаться панорамой весеннего Рамздэля, одновременно планируя новое путешествие в мир «Лолиты». Нужно будет учесть ошибки первого вояжа и…

…В этот момент (они были уже в центре типичного провинциального американского городка) вдруг ожила рация. Шериф, перебросившись с кем-то парой слов, вдруг резко взял с места и, включив сирену, рванул вперед.

Из разговора Нина поняла, что речь о каком-то ЧП, судя по всему, произошедшем в данный момент и требующем присутствия шерифа.

Автомобиль, подпрыгнув на пригорке, свернул на соседнюю улицу, и Нина заметила небольшое столпотворение перед импозантным зданием из красного кирпича под вывеской «Индустриальный банк Рамздэля».

Индустрии как таковой в этом медвежьем углу не было, а вот «Индустриальный банк» имелся. Шериф, въехав на тротуар, бросил Нине, даже не обернувшись к ней:

– Сидите здесь и ждите. И без глупостей, я вас все равно найду.

– А что случилось? – произнесла Нина. И в этот момент со стороны банка послышалась пальба.

Шериф Шейд, кажется, даже не уловил ее вопроса. Он вытащил оружие и направился в сторону банка. Нина же, наблюдая за ним и за всеобщей суетой, поняла: речь шла об ограблении местного банка.

Конечно, в романе Набокова в день прибытия Гумберта Гумберта в Рамздэль никакой банк не грабили (а может, и грабили, просто Г.Г. не соизволил упомянуть об этом в своем повествовании, или просто сие событие прошло полностью мимо его похотливого сознания, ослепленного встречей с Лолитой).

Но ведь она была не в литературном произведении, а в параллельной вселенной, базирующейся на романе, но живущей по собственным законам! К подобного рода отклонениям от текста знакомых произведений Нина уже давно привыкла: эти тексты были своего рода фундаментом и скрепой, однако события в литературной вселенной развивались в соответствии с собственной логикой и по иным, автору неизвестным законам.

Пальба усилилась, к зданию банка с противоположной стороны улицы подлетели, визжа тормозами, еще несколько полицейских автомобилей.

Нине сделалось не по себе. И что она вообще тут делает?

Вопрос был правильный – вот именно, что?

Но не могла же она вызвать дверь в свой мир прямо в автомобиле шерифа? Хотя не исключено, что могла, просто никогда еще подобного не проделывала…

Нина без всякой надежды толкнула дверцу автомобиля, не сомневаясь, что та заперта, – и убедилась, что дверь, без проблем поддавшись, приоткрылась.

То ли шериф в спешке забыл ее запереть, то ли в Рамздэле было не принято закрывать не только двери домов, но и двери автомобилей, даже принадлежащих представителям закона.

Недолго думая, Нина выпорхнула на свободу. Зеваки теснились на противоположной стороне улицы, и все таращились в сторону банка, где, судя по всему, завязалась перестрелка. На припаркованный в отдалении автомобиль шерифа никто не обращал внимания.

Поэтому Нина, закрыв дверцу и не забыв прихватить с собой сумку с пакетом кокаина, а также оставленное шерифом на переднем сиденье водительское удостоверение на имя Юджина Дорна, нырнула в соседний проулок и, набирая скорость, побежала как можно быстрее прочь.

Когда через несколько минут она убедилась, что заблудилась в лабиринте задних дворов, ей стало ясно: придется, как это ни печально, уходить обратно, так и не выполнив миссию.

Заметив большой бак для мусора, Нина решила избавиться от пакета с кокаином. Стоил он немало, но не тащить же эту мерзость с собой в свой мир!

Приоткрыв крышку мусорного бака, Нина пропихнула внутрь пакет – и вдруг налетела на что-то, растянувшееся на асфальте.

Вероятно, на какие-то шланги или палки.

И только присмотревшись, поняла, что это были не шланги. И даже не палки.

А чьи-то ноги.

Завернув за мусорный бак, Нина заметила прислонившегося к нему с обратной стороны человека, вся грудь которого была в крови.

В руке этот субъект сжимал пистолет, а на голове у него была уродливая резиновая маска.

В ужасе отшатнувшись, Нина испытала желание уйти обратно немедленно – и заметила в стене, на расстоянии нескольких метров, образовавшуюся там темно-синюю лакированную дверь с ручкой в виде разинутой пасти льва.

Ее дверь. В ее мир.

Понимая, что путь назад свободен, Нина осторожно присмотрелась к раненому с пистолетом.

Она уже поняла, кто это: налетчик, который пытался ограбить банк и, получив ранения в ходе перестрелки, которой она только что стала свидетельницей, умудрился бежать.

Но далеко он не ушел и скончался от кровопотери, прижавшись к мусорному баку.

То, что он скончался, Нина поняла, когда, пересилив страх и отбив пистолет ногой в сторону, дотронулась до руки субъекта.

Теплая, но пульса уже нет.

Тут девушка заметила, что налетчик полусидит-полулежит на большой сумке, из которой выглядывают пачки долларов.

Значит, ему удалось не только уйти от полиции, но еще и прихватить с собой добычу. Жаль только, что налетчику она уже не потребуется.

Нина уставилось на уродливую маску, являющуюся шаржированным изображением человеческого лица, и внезапно поняла, на кого похожа эта резиновая харя.

На Гумберта Гумберта.

Решение созрело в одно мгновение. Бросив взгляд на свою дверь, Нина пробормотала:

– Извини, но не сейчас. Я передумала. Задержусь еще…

И когда через пару секунд снова посмотрела в том же направлении, то увидела только грязноватую кирпичную стену безо всякой двери.

То, что маска грабителя походила на лицо Г.Г., было своего рода знаком, в этом Нина не сомневалась.

И она поняла намек: настала пора действовать.

Первым делом Нина осторожно стащила с головы мертвеца гротескную маску – и ее взору предстала физиономия молодого блондинистого парня, практически еще даже подростка, с большим фиолетово-багровым родимым пятном в форме уродливой кляксы вокруг левого глаза.

Понятно, почему юный бандит натянул маску – с таким родимым пятном его бы в два счета отыскали.

Налетчика Нине было жаль, но тут уже ничего не поделать – он сам выбрал свою судьбу, и оказать медицинскую помощь ему она уже никак не могла.

А если бы и могла, то вряд ли медицина эпохи 1947 года могла поставить его на ноги.

Те самые ноги, о которые она, пытаясь избавиться от кокаина, и споткнулась.

Нина знала, что времени у нее в обрез, ведь сбежавшего налетчика наверняка уже ищут.

Хотя, не исключено, и нет, потому что грабителей могло быть несколько – а даже если и один, то полиция и бравый шериф Шейд могли все еще не скумекать, что тому удалось уйти.

Медлить в любом случае было опасно.

Но Нина и не намеревалась медлить.

Поэтому, оттащив мертвеца в сторону, она собрала разбросанные по асфальту пачки долларов, запихнула их обратно в сумку, положила туда же маску и пистолет.

А потом взглянула на покойника:

– Мне очень жаль, но тебе ведь все равно?

С этими словами Нина подхватила его под мышки и вздернула вверх. Ей повезло, что грабитель был невысокий и тщедушный – по телосложению примерно такой же, как и Гумберт Гумберт.

С большим трудом навалив покойника на край мусорного бака, Нина спихнула тело внутрь и, испытывая угрызения совести, прикрыла крышку.

Она делала это во благо Лолиты и прочих детей!

А затем, повесив тяжелую сумку на плечо, она быстрым шагом направилась прочь. Вот если ее сейчас схватит полиция или она наткнется на шерифа Шейда…

Однако не наткнулась. И даже весьма благополучно выбралась из лабиринта задних дворов, попав на знакомую ей Мейн-стрит.

А оттуда было уже рукой подать до мотеля, где Нина, запершись у себя в бунгало, быстро переоделась, снова превратившись из мужчины в женщину.

Шериф ведь, несмотря на весь переполох с ограблением банка, будет искать ее – точнее, не ее, конечно, а уже не существующего Юджина Дорна.

И в два счета установит, что такой снял бунгало в мотеле.

Пусть ищет Юджина Дорна, ведь его он ни за что теперь не найдет.

Нина покинула бунгало в том же обличье, в котором путешествовала на поезде, и смело прошла мимо автомобиля шерифа, припаркованного у входа в мотель.

Шерифу требовался неприметный усатый тип в сером костюме и коричневой шляпе – к таковому она не имела ни малейшего отношения.

Потому что мистер Юджин Дорн исчез окончательно и бесповоротно.

Нина знала, что ей следует соблюдать осторожность, снова оказавшись на Лоун-стрит. Шериф ею не заинтересуется, а вот Г.Г., если увидит, сразу заподозрит неладное.

Поэтому на этот раз она подошла к дому Шарлотты с другого конца улицы – и как раз вовремя, чтобы заметить, как вдовица вместе со своим новым квартирантом, месье Гумбертом, садится в крошечный красный автомобильчик.

Проводив взором сладкую парочку, Нина посмотрела в сторону дома старушки Визави. Не хватало еще, чтобы она снова вызвала шерифа, заприметив на улице незнакомую особу.

Но старушки в окне не было, видимо, она выполнила дневную норму по поимке бандитов, что не исключало того, что она все равно вела наблюдение за соседскими домами.

Поэтому на этот раз Нина решила проникнуть в дом Гейзихи со стороны сада, из окна бдительной старушки не просматривавшейся. Там располагался и почтовый ящик – тот самый, мчась к которому Шарлотта должна была спустя несколько месяцев попасть под колеса автомобиля и скончаться на месте.

Теперь уже не попадет.

Заборчик был хлипкий, невысокий и чисто номинальный, поэтому преодолеть его не составляло ни малейшего труда.

Шествуя по запущенному саду и натыкаясь то на теннисную ракетку Лолиты, то на ее же не самые чистые носки, то на огрызок яблока, брошенный нерадивой девчонкой прямо на грядки чудных, чудных, чудных лилий (явно чтобы досадить матери, которую двенадцатилетняя пигалица обожала доводить), Нина все боялась того, что наткнется на сам предмет страсти Г.Г.

Что тогда она сделает? Скажет девочке, чтобы та, если квартирант матери будет приставать к ней, дала ему кулаком промеж глаз?

Ну, наверное, что-то в этом роде.

Осторожно открыв дверь небольшой террасы (которая, как и входная дверь, не запиралась), Нина убедилась, что в доме никого нет: Лолита наверняка была у подруги, а экономка то ли уже ушла, то ли еще не пришла, то ли отправилась за покупками.

А мадам с месье укатили проводить время друг с другом.

Нина поднялась по скрипучей лестнице на второй этаж, без труда отыскала комнату Г.Г. и, заметив распахнутую пасть наконец-то открытого пижонского желтого чемодана, принялась действовать.

Ей понадобилось всего несколько минут, чтобы схоронить пистолет и маску в недрах чемодана (предварительно, конечно, тщательно протерев их далеко не самым чистым полотенцем из ванной, удаляя собственные отпечатки пальцев) и запихнуть сумку с пачками долларов глубоко под кровать Гумберта.

Так-то лучше! И даже никакой кокаин не понадобился.

Покинув дом Шарлотты тем же путем, Нина ощутила небывалое облегчение.

Получилось!

И вздрогнула, заметив коренастую афроамериканку с массой бумажных пакетов, которая как раз подходила к дому Гейзихи, – экономка Луиза вернулась.

Сожалея, что ей так толком и не удалось рассмотреть Лолиту (видела она ее краем глаза всего какую-то долю секунды, когда девчонка вихрем взлетала по лестнице), Нина поняла, что ее миссия, в сущности, завершена.

Ну, или почти.

Она отправилась к запримеченной еще во время одного из своих путешествий в Рамздэль телефонной будке на одной из соседних улиц, откуда позвонила в местную полицию (номер у нее был уже наготове).

Сказала она не то, что намеревалась по своему старому плану, однако не сомневалась, что ее слова моментально произведут эффект.

– Вы же ищете банковского налетчика? – прохрипела она через платок, когда на другом конце сняли трубку. – Так вот, его зовут Гумберт Гумберт, он только вчера приехал в город, но уже успел напортачить. Он все еще в Рамздэле, снял комнату у миссис Гейз, в доме 342 по Лоун-стрит.

И еще до того, как на нее обрушился град вопросов, она отсоединилась.

Нина не отказала себе в удовольствии, притаившись на небольшом зеленом холме, поросшем, конечно же, ильмами, понаблюдать издалека за тем, как не далее как через десять минут к дому Шарлотты подкатили сразу несколько полицейских автомобилей.

Сама же Шарлотта с месье Г.Г. вернулась только через пару часов – и когда она, явно в романтическом настроении, выгрузилась из своего красного авто, их уже ждали.

Гумберта Гумберта, ошалевшего, бледного, трясущегося, ничего не понимающего, арестовали прямо там, на тротуаре, на глазах всех соседей (Нина не сомневалась, что востроглазая старушка Визави была в восторге от подобных сенсационных событий), и права ему зачитал шериф Шейд, после чего усадил Г.Г. на заднее сиденье своего автомобиля.

И только когда Гумберта Гумберта увезли прочь, к дому в компании трех других девочек подошла Лолита – и Нина, наконец-то сумев издалека разглядеть ее, увидела, как дочь увела в дом находящаяся на грани истерики Шарлотта.

Что же, Шарлотте не суждено теперь было стать жертвой кошмарного несчастного случая, а Лолите – оказаться развращенной квартирантом матери, сделавшимся позднее ее отчимом.

Г.Г. Нине было не жаль – ни капельки. Ему теперь не отвертеться: что бы он ни говорил, что бы ни утверждал, улик было предостаточно. В том, что он отправится в тюрьму за участие в ограблении банка на долгие-долгие годы, Нина не сомневалась.

Конечно, она подтасовала улики, но тут было не до сантиментов. Важно было сделать так, чтобы Гумберт Гумберт не только не добрался до Лолиты, но и не пускал слюни в отношении прочих нимфеток.

Теперь, судя по всему, он сам станет для кого-то тюремной нимфеткой.

Причем на эти самые долгие-долгие годы.

Нина заранее изучила юридическую сторону дела. За хранение наркотиков (как изначально планировалось) Г.Г. получил бы солидный срок, но теперь она навесила на него ряд иных, гораздо более серьезных преступлений.

Но даже если во время налета на банк кого-то убили, то электрический стул, бывший некогда в ходу в штате Нью-Гэмпшир, Г.Г. не грозил. Как и на всем Восточном побережье, смертная казнь тут была не в почете даже в 1947 году. Последний раз приговоренного к смерти отправили на тот свет в 1939 году. И после фактически восьмидесятилетнего моратория смертную казнь в штате благополучно отменили в 2019-м, о чем Г.Г., естественно, знать не мог, зато об этом была прекрасно осведомлена сама Нина.

Поэтому она не сомневалась: Гумберт Гумберт получит по заслугам, хотя бы и не по своим, за преступления, им еще не совершенные, но которые он бы непременно совершил. И пусть посидит долгие годы в тюрьме, помечтает о Лолите, которая вырастет, не потеряет мать, благополучно влюбится, выйдет замуж, родит ребенка, не исключено, что не одного, и превратится из нимфетки в молодую привлекательную женщину. И будет счастлива долгие годы – те самые, которые Гумберт Гумберт проведет в тюрьме.

В конце концов, он ведь сам, вынося себе приговор в своих высокопарных и лицемерных записях (которые в ее мире были известны как роман Набокова «Лолита», а в литературной вселенной, из этого романа развившейся, как мысли и чаяния самого Г.Г.), приговорил бы себя к тридцати пяти годам за растление и оправдал бы себя во всем остальном.

Вот ведь скот!

Не исключено, что он и в самом деле получит тридцать пять лет тюрьмы, только не за растление, а за ограбление банка: недаром же эта цифра возникла в романе.

Так что пусть посидит, подумает. К тому времени, когда он выйдет на свободу (если этому вообще суждено случиться!), Лолита сама будет уже не только матерью, но наверняка даже и бабушкой.

Чувствуя себя более чем великолепно, Нина осмотрелась по сторонам и вошла в проулок. Закрыла глаза, сконцентрировалась – и, открыв их, увидела в стене проулка свою дверь.

Положив руку на прохладную бронзу ручки в виде разинутой пасти льва, Нина привычном движением легонько повернула ее по часовой стрелке, одновременно толкая дверь от себя…

Сейчас она сделает шаг во тьму и окажется в недрах «Книжного ковчега» – своего «Книжного ковчега», в своем мире.

Нина была до такой степени уверена, что все случится так же, как происходило уже столько раз, что сначала даже не поняла, в чем дело.

И только покрутив ручку двери, которая не поддавалась, поняла: дверь отчего-то не открывалась!

Опешив, Нина отошла в сторону и уставилась на дверь. Это же ее – или не ее?

Конечно, ее, потому что кто вообще мог бы вызвать дверь, кроме нее самой?

Поэтому, решительно подойдя к двери, девушка снова дернула ее, да с такой силой, что у нее заболели пальцы.

Дверь не открывалась.

А когда Нина хотела было толкнуть ее плечом, понимая, что это просто глупо – что-то не желает выпускать ее из этого мира, дверь просто-напросто у нее на глазах исчезла.

Испытывая нечто вроде легкой паники, которая с каждым мгновением грозила перерасти в панику серьезную, Нина заставила дверь возникнуть еще раз, но и теперь ничего не изменилось: как она ни крутила, ни дергала, ни рвала ручку, как ни барабанила в дверь, та не поддавалась и не желала открываться.

А затем опять пропала.

Заметив автомобиль, свернувший в проулок с соседней улицы, Нина сделала вид, будто самым заинтересованным образом изучает закопченную кирпичную стену, при этом напряженно думая над тем, что же произошло.

Возможностей было как минимум три.

Первая: механизм портала вдруг отчего-то перестал функционировать. И если это так, то она застряла в мире «Лолиты» невесть насколько. Не исключено, что навсегда!

Но это, несмотря на весь трагизм, внушало определенную надежду, что сбой рано или поздно будет устранен смотрителями литературных порталов – и дверь откроется.

Плохо, но с перспективой на улучшение.

Вторая: она по какой-то ей самой неведомой причине потеряла возможность открывать свою же собственную дверь.

Если это так, то это плохо, даже очень плохо. Может, это реакция портала на то, что она хоть и избавила данную вселенную от монстра Г.Г., но сделала это нечестным и, как ни крути, преступным путем?

И что же ей теперь делать – идти к шерифу Шейду с повинной и заявлять, что Гумберт ни в чем не виноват, это она ему подсунула улики? И что в мусорном баке лежит тело настоящего налетчика?

Если это так, то она скорее предпочтет застрять в этом мире и жить в нем, как все, чем вызволять Г.Г. из кутузки. И отправляться туда самой – вряд ли шериф ее за подобное признание по головке погладит.

А отдуваться за мерзкого Г.Г. тридцать пять лет ей не хотелось.

Плохо, и без перспективы на улучшение.

Третья версия: дверь не выпускает ее, потому что она не до конца выполнила миссию. Так случалось и раньше, когда она вообще еще не могла вызывать дверь сама: та возникала только тогда, когда Нина выполняла то, что требовалось и о чем она в начале литературного путешествия не имела ни малейшего представления.

А вот сейчас очень даже имела, и все выполнила, и дверь сумела вызвать, но…

Выходит, может, представление и имела, но не обо всем? И выполнила, но опять же не все?

Хорошо, хотя и трудно.

Изменить две первые коллизии она была не в состоянии. А вот попробовать разрешить третью она могла!

Нина решила сконцентрироваться именно на третьей гипотезе. Итак, дверь не выпускает ее, потому что она не довела миссию до логического завершения.

Но ведь Г.Г. арестован! Или его оправдают? Или он сбежит? И от нее требуется предотвратить это?

Но даже если его оправдают, даже если он сбежит, вряд ли Шарлотта пожелает возобновить с ним знакомство и, пуще того, допустить его до своей дочери.

Хотя кто знает…

Бредя по улицам Рамздэля, Нина продолжала размышлять. Ощутив голод, она поняла, что уже ужас как долго ничего не ела. Поэтому, завидев одно из местных заведений (с неизменным объявлением на стекле о поиске расторопной официантки) под названием «У Дорис», зашла туда и, заказав у хрестоматийной подавальщицы, являвшейся одновременно и владелицей, хрестоматийные блинчики с хрестоматийным малиновым джемом, а также хрестоматийную большую чашку хрестоматийного черного кофе, уже предвкушала подлинное, а вовсе не хрестоматийное гастрономическое наслаждение.

Потому что в прошлых десятилетиях и в особенности веках, как успела убедиться много раз Нина, все было гораздо вкуснее.

И уж точно гораздо дешевле!

Быстро справившись с первой порцией блинчиков, Нина, испытывая угрызения совести, впрочем, не такие уже большие, заказала вторую, и в этот момент заметила приземистого и полного пожилого мужчину с ежиком седых волос и обвисшими щеками, сидевшего за соседним столиком. Расплатившись и оставив щедрые чаевые, он был препровожден официанткой до двери едва ли не с поклонами.

– До завтра, Дорис! – произнес он, и официантка заулыбалась:

– Да, доктор Куилти, ждем вас завтра!

Поперхнувшись блинчиком, Нина долго и нудно кашляла, встревоженная официантка даже подлетела к ней, желая узнать, все ли в порядке.

Знаками показав, что все нормально, Нина вылетела в дамскую комнату и уставилась на свое отражение в засиженном мухами зеркале.

В это заведение она наведалась не потому, что ей хотелось есть. Ну, и поэтому тоже. А потому, что здесь за соседним столиком трапезничал доктор Куилти.

Доктор Айвор Куилти, один из двух местных дантистов.

А по совместительству дядя Клэра Куилти, то бишь К.К., того самого драматурга, который отбил у Г.Г. Лолиту и увез ее на калифорнийское ранчо, где (среди прочих подростков женского и мужского пола) вместе со своими дружками-извращенцами использовал в качестве сексуальной рабыни, а потом, когда она ему надоела, недолго думая вышвырнул прочь.

И если Г.Г. отправился за решетку на тридцать пять лет, то племянника доктора, который, как аккуратно намекалось в романе, был вполне в курсе предпочтений шалуна-родственника, следовало бы запихнуть туда на сто тридцать пять.

А лучше всего на тысячу сто тридцать пять лет и два месяца!

Вернувшись к столику, Нина пожелала расплатиться и, дав официантке Дорис более чем солидные чаевые, словно невзначай спросила:

– Это ведь был доктор Куилти?

Та мечтательно закивала головой:

– Да, доктор к нам каждый день заходит! Заказывает блинчики с ежевичным джемом и шоколадный соус со сливками!

Меню для дантиста, надо сказать, так себе. Нет, к такому доктору Куилти Нина ни за что не пошла бы зубы лечить.

Этот доктор Айвор Куилти (или, как насмешничал Набоков, ай-да-вор Куилти) наверняка покрывал своего паскудного племянника Клэра – и, не исключено, даже сам принимал участие в растлении малолетних, посещая где-то в Калифорнии ранчо Дук-Дук, на котором содержались в качестве рабов несчастные дети и подростки.

Дук-Дук для посвященных: цинично-мерзостное трах-трах.

– У него же племянник имеется… Он еще пьесы пишет…

Ну да, и одна из пьес называлась «Маленькая нимфа». Все они, эти К.К. да Г.Г., страсть как тащились от маленьких нимф.

Нина уже поняла: от нее требовалось остановить не только Г.Г., но и К. К. Потому как, запихнув в тюрьму Гумберта Гумберта, она спасла одну Лолиту, а избавив этот мир от Клэра Куилти, она спасет множество других, пусть и безымянных, ребят.

Дорис закивала головой и, закатив глаза, прошептала:

– Он тоже время от времени, когда навещает своего дядю, к нам заходит. Такой восхитительный мужчина! Такой известный, богатый, солидный!

И такой преступный! Г.Г. был отдельно взятым педофилом, что само по себе, вне всяких сомнений, ужасно, а вот К.К. был не только педофилом, но и организатором и, вероятно, куратором целой разветвленной сети педофилов.

Нина поняла свою задачу и постаралась припомнить то немногое, что было в романе о Клэре Куилти. Ему-то она в отличие от сладкоречивого Гумберта особого внимания не уделяла, а, как выходит, зря!

– Он ведь не в Рамздэле живет? – спросила Нина. – В Нью-Йорке?

И добавила еще три долларовые банкноты поверх без того уже царских чаевых.

Всезнающая Дорис, раскрасневшись, немедленно ее просветила:

– И там тоже. И еще у него есть собственное ранчо в Калифорнии! Говорят, там фантастически богатая обстановка и есть не только собственный бассейн, кажется, даже не один, но и искусственный водопад! О, как бы я хотела там побывать!

Нина не стала говорить несчастной провинциальной дурехе, что ей лучше бы никогда не бывать на этом кошмарном ранчо.

Ранчо, где растлевают детей.

И ей уж точно лучше не знать, чем занимаются там в бассейнах, кажется, даже не одном, и под этим самым искусственным водопадом.

Фантастическими мерзостями, пакостями и преступлениями.

В романе ранчо принадлежало какому-то секс-подельнику К.К., а в реальности – ему самому. Или, не исключено, К.К. элементарно врал, заявляя, что ранчо его, чтобы возвысить себя в глазах окружающих.

Нина отчего-то не сомневалась, что справедливо было именно последнее предположение.

– Однако по большей части он живет и пишет пьесы в своем роскошном доме-замке в Паркингтоне. Это тут недалеко, милях в тридцати от Рамздэля…

Ну да, Нина тотчас вспомнила финальную сцену поездки Г.Г. в провинциальный замок к К.К., где после фантасмагорической схватки, которая, по мнению некоторых набоковедов, была плодом воспаленной, так и не пережившей потери Лолиты, фантазии Г.Г., тот застрелил своего врага К.К., являвшегося, по сути, его сиамским близнецом, зеркальным отражением, доппельгангером, только более успешным, жестоким и нахрапистым.

И сексуально привлекательным.

– А живет он ведь на улице Гримма, так ведь? – произнесла Нина, припоминая топографию романа Набокова. Но словоохотливая Дорис была не в курсе.

Нина же поняла, что ей понадобится автомобиль.

Возиться с прокатным автомобилем она не стала, просто купив неприметную черную развалюху за двести сорок долларов.

Нет, еще раз – что за цены были в 1947 году?

Пробираясь по извилистому шоссе, Нина имела предостаточно времени, чтобы обдумать план действий. Никаких особых ухищрений, никаких ложных улик и никаких подстав на этот раз.

Потому что – и в этом она не сомневалась – в замке К.К. и без этого окажется предостаточно улик, изобличающих его криминальную деятельность.

Проехав по странному, словно сказочному, мосту и миновав ужасно похожую (случайно ли?) на фаллос меловую скалу, Нина увидела обитель Клэра Куилти, которую тот построил на свои театральные гонорары, – замок ужаса на улице Гримм, огромное деревянное строение с крайне безвкусной, прямо в стиле новорусских нуворишей, невероятно уродливой башней.

Окна замка ужаса горели красным и желтым, подъездная аллея была запружена дорогими новехонькими автомобилями. К.К. вел более чем активную светскую жизнь, и Нина не сомневалась, что, если она просто так пройдет в дом, никто не задаст ей ни одного вопроса и уж точно не остановит.

Да, никто и не подумал ее остановить, когда Нина прошла в непомерных размеров холл. Первым, что она увидела, была груда бутылок, а также валявшийся прямо на лестнице пурпурный дамский лифчик.

Судя по всему, в замке ужаса К.К. дым стоял коромыслом и шла вечная вечеринка – примерно так же, как у Льюиса Кэрролла в Стране чудес имело место постоянное чаепитие у Безумного Шляпника.

Только вот у К.К. происходило вовсе не невинное чаепитие, а бесстыжая оргия – в этом Нина сумела убедиться, открыв дверь в первую попавшуюся комнату и немедленно ее снова захлопнув.

Убедившись, что почти в каждой из комнат происходит какая-то мерзопакостно-сексуальная кутерьма, Нина в одной из спален оттащила бородатого, пузатого, похожего на мифического сатира старика от молодой анемичной девицы, явно еще подростка, и, надавав явно упившемуся вдребезги развратному старцу пощечин, спустила его в чем мать родила с лестницы.

Девица же, явно тоже подшофе, заливалась горькими слезами и все протягивала к двери руки и звала сатира обратно. Набрав в ванной ледяной воды в грязный бокал, Нина выплеснула ее в лицо девице и заявила:

– Одевайся и немедленно уходи отсюда!

Девица, икнув, уставилась на нее стеклянным взглядом – она была не только пьяна, но еще и под воздействием наркотиков.

Уложив ее спать на кровать с грязным шелковым бельем, под опереточным балдахином, Нина заперла дверь ключом, который забрала с собой (не хватало еще, чтобы на девицу кто-то посягнул, пока та спит!), и продолжила обыск в замке ужаса.

В каждой из комнат ее ожидало шокирующее открытие. Да, К.К. давал вечеринку, на которой собрались преступники и извращенцы. В коридоре мимо Нины проплыл наконец и сам хозяин, модный драматург Клэр Куилти: с серым лицом, с мешками под глазами, с растрепанным пухом вокруг обширной плеши, облаченный в халат цвета фуксии, на поясе которого побрякивала связка ключей.

Он то ли не обратил внимания на Нину, то ли факт ее присутствия был ему безразличен – возникнув, как привидение, Куилти столь же неожиданно исчез.

Проводив его взглядом, Нина толкнула дверь, которая вела в башню, и поняла, что та заперта. Задумавшись, девушка последовала вслед за К.К., помня, что на поясе его халата болталась связка ключей.

Раз в этом замке ужаса заперта одна из дверей, то за ней наверняка находилось что-то важное.

К.К. она отыскала в одной из комнат – он мертвецким сном спал в кресле, громко храпя. Приблизившись к нему, Нина попыталась стянуть с пояса связку ключей, однако ничего не получалось. Пришлось склониться над К.К. и потянуть за пояс его халата цвета фуксии.

Драматург, перестав вдруг храпеть, открыл один глаз и посмотрел на Нину. Та же, даже не успев испугаться, уставилась на него и произнесла:

– Я тебе снюсь. Продолжай спать!

И К.К., повинуясь ее приказу, послушно закрыл глаз и продолжил храпеть. Нина сняла с его пояса связку ключей и, стараясь не греметь ими, вернулась к закрытой двери.

Прошло достаточно много времени, пока она, перебирая все ключи, наконец-то обнаружила тот, который подошел. Как водится в подобных ситуациях, это был один из последних ключей.

Дверь бесшумно поддалась, и девушка прошла по винтовой лестнице в темную комнату уродливой башни, в которой то ли не было окон, то ли они были плотно занавешены.

Шаря по стене рукой, она наконец наткнулась на выключатель, и, щелкнув им, зажмурилась. А когда снова распахнула глаза, поняла, что находится в своего рода архиве.

Вдоль стен тянулись полки, на которых покоились серые папки. Нина наобум вытащила одну из них и от испуга уронила на пол – папка содержала ряд черно-белых глянцевых фотографий крайне непотребного содержания.

Убедившись, что и в других папках находятся порнографические фотографии, Нина не смогла сдержать вздох – практически на всех снимках были запечатлены несовершеннолетние обоего пола.

Понимая, что обнаружила то, что ей требовалось, Нина, прихватив несколько папок, вышла в коридор, а потом, вернувшись в спальню, где оставила спать девушку, стала будить ту.

Девица кочевряжилась, не желая подниматься, тогда Нина, как уже делала, облила ее ледяной водой.

Та, наконец-то проснувшись, принялась браниться, а Нина заявила:

– Одевайся немедленно! И уходи!

Девица, зевнув, заявила:

– Некуда мне идти! Родители меня выгнали, да я их знать не хочу. Это и есть мой дом!

Нина, бросив ей валявшуюся на ковре одежду, повторила:

– Одевайся. Значит, пойдешь со мной. Давай, собирайся, потому что сейчас сюда нагрянет полиция!

Упоминание полиции заставило девицу шевелиться, и уже через пару минут она, зевая и взирая на Нину исподлобья, была более или менее готова.

Проводив ее к своему автомобилю, припаркованному на достаточном расстоянии от дома (к тому времени зарядил нудный дождь, который грозил перейти в ливень), Нина сказала:

– Жди меня здесь. Я тебе помогу.

Девица, по-прежнему зевая, ответила:

– Клэр тоже так говорил.

Нина, строго посмотрев на нее, ответила:

– Я тебе не Клэр. Кстати, как тебя зовут?

Девица, рассматривая себя в зеркало заднего вида и поправляя свои растрепанные волосы, ответила:

– Ада. Правда, дурацкое имя? Ну, мои родители настоящие идиоты! Назвали меня в честь своего ресторана!

Ну да, у девицы было имя героини еще одного романа Набокова, самого объемного, который Нина любила менее всего.

Вернувшись в замок ужаса, Нина, уже не направляясь наверх, подняла изящную трубку телефона и, отыскав в валявшейся рядом телефонной книге номер полиции Паркингтона, когда ее соединили, затараторила:

– Полиция? Меня пытаются убить и изнасиловать! Приезжайте немедленно, прошу вас! Я в доме драматурга Клэра Куилти, он обманным путем заманил меня сюда. Это на улице Гримм! Только приезжайте немедленно, иначе…

А затем разложила порнографические фотографии, обнаруженные ею в запертой комнате, прямо на полу холла – так, чтобы они сразу бросились в глаза полицейским.

Потому что за устройство пусть диких и неприличных, но все же законных вечеринок никто покарать К.К. не мог, а вот когда полицейские увидят фотографии, на которых запечатлены мечты педофила…

Быстро вернувшись к своему автомобилю под проливным дождем, Нина села рядом с безмятежно спящей Адой и уставилась на ярко горящий во тьме замок ужаса.

Полиция, несмотря на разыгравшуюся непогоду, не заставила себя ждать. Автомобиль с сиреной подкатил к замку ужаса, из него выпрыгнули два дюжих полицейских. А через достаточно долгий промежуток времени, в течение которого Нина задавала себе вопрос, все ли она сделала верно и не заодно ли местные служители порядка с К.К., те вытащили из дома самого драматурга: с заведенными за спину руками, в наручниках и распахнутом халате цвета фуксии, под которым ничего не было.

Наблюдая за тем, как полицейские сажают задержанного в автомобиль, Нина поняла, что добилась своего: теперь К.К. не отвертеться.

Получается, что ее миссия выполнена – она покарала не только Г.Г, но и его брата-близнеца К.К.

Интересно, сидеть они будут в одной тюрьме?

Заниматься в этой параллельной вселенной было, по сути, больше нечем, однако Нина посмотрела на продолжавшую спать в ее автомобиле Аду.

С ней ведь тоже надо было что-то делать.

Под потоками воды, низвергающимися с черного, прорезаемого разрядами молний неба, Нина осторожно поехала обратно в Рамздэль: не хватало только угодить в ДТП. А по пути ей встретилась вереница полицейских автомобилей – явно вызванная по рации подмога, которая следовала не куда-нибудь, а, без всяких сомнений, в замок ужаса.

Похоже, на скамье подсудимых грозило очутиться не только одному К.К., но и ряду его гостей.

Ливень был таким мощным, как будто силы ада, откуда и пришли в этот мир и Г.Г., и К.К., ревели и стенали из-за того, что двух прислужников сил тьмы удалось вывести из игры. Поэтому, припарковавшись на обочине шоссе, Нина не рискнула ехать дальше и, чувствуя внезапную сонливость, прикорнула на сиденье.

Она могла вызвать дверь и уйти к себе тотчас, вероятно еще даже в замке ужаса, но ведь надо было что-то делать с Адой!

И она понятия не имела, что именно.

Однако одно было ясно: девицу надо увезти как можно дальше от замка ужаса К.К. и сделать так, чтобы она не оказалась в руках полиции.

Все, кто угодно, только не Ада.

Дав себе слово, что поспит недолго, а потом они поедут в Рамздэль, до которого было рукой подать, Нина закрыла глаза, а когда открыла их, поняла, что уже наступило утро.

Причем утро сверкающее, солнечное, великолепное. Ночная гроза исчезла, словно ее и не было. Оставив все вокруг умытым, прозрачным, поющим.

Нет, пело не весеннее утро, а Ада, которая уже проснулась и занималась тем, что расчесывала шикарным гребнем свои длинные светлые волосы.

Заметив, что Нина проснулась, она произнесла:

– Его я утащила у К.К. У него в доме масса всяких занятных вещиц. Думаешь, он будет на меня сердиться?

Вспомнив, что в замке ужаса К.К., вне всяких сомнений, масса более чем занятных вещиц, Нина ответила:

– Думаю, что нет. У него теперь совершенно иные заботы!

Ада же, улыбнувшись, произнесла:

– А ты ведь не одна из них, так ведь? Я ведь подумала, что ты забрала меня с собой, чтобы… Ну, ты сама понимаешь… А ты вроде бы нормальная!

Нине сделалось страшно жалко эту, по сути, еще девочку, которой на своем веку пришлось повидать и пережить немало ужаса.

– Так куда мы едем? – спросила Ада и добавила, не дожидаясь ответа: – И вообще, мне хочется есть!

Нина поняла, что тоже голодна, и, заводя мотор своей колымаги, произнесла:

– Мы едем к Дорис, которая готовит замечательные блинчики!

Официантка, как сразу поняла Нина, была в растрепанных чувствах: глаза у Дорис покраснели, словно она долго плакала, и руки дрожали. Хотя блинчики, как всегда, были пальчики оближешь.

– Что-то случилось? – произнесла Нина, и официантка шмыгнула носом:

– Ах, у доктора Куилти сегодня ночью племянника арестовали! Об этом все только и говорят. Говорят, что у него в особняке в Паркингтоне обнаружили такое!

Нина не стала говорить Дорис, что скоро, не исключено, арестуют и самого доктора Куилти, который был не только ай-да-вор, но еще и ай-да-педофил.

Не драть тому больше чужие клыки, не вычищать кариес, не ходить каждый день к Дорис, обжираясь столь вредными для зубной эмали сладостями.

Вряд ли таковые будут подавать в местной тюрьме.

Отведя Дорис в сторону, Нина произнесла, указывая на объявление о поиске дополнительной официантки, на которое обратила внимание накануне:

– Вы же ищете девушку, которая работала бы у вас?

Дорис, вздохнув и отвлекаясь от тяжелых мыслей, кивнула, и Нина, указывая на за обе щеки поглощавшую блинчики Аду, сказала:

– Так возьмите на работу ее!

С сомнением посмотрев на Аду, Дорис спросила:

– Не похожа она на ту, кто умеет работать в кафе…

– Уверяю вас, похожа. У ее родителей имеется ресторан, так что она в курсе, что к чему.

Дорис, посветлев лицом, произнесла:

– Ну, это уже что-то. Только сразу говорю, что комнаты я не сдаю! У нее есть где жить?

Озарение пришло немедленно, и Нина уверенно заявила:

– Думаю, что да. У миссис Гейз на Лоун-стрит 342. Она ведь сдает у себя комнату? Думаю, что теперь исключительно для молодых девиц!

А затем, вернувшись к блаженно попивавшей кофе Аде, сказала:

– Ты ведь работала у своих родителей в ресторане?

Та хмыкнула:

– И не только у них! Если бы ты знала, где и кем еще!

Нина, выложив из портмоне триста долларов, заметила, как сверкнули глаза и затрепетали ноздри Ады.

– Вот смотри, это теперь твои!

– Ты не врешь? – заявила та, протягивая руку к деньгам.

Нина строго ответила:

– Не вру! Но с условием!

Ада вдохнула и отдернула руку:

– Так и знала, что не бывает таких хороших людей. Что я должна делать, с кем сексом заниматься? С тобой, с твоим хахалем, с вами обоими?

Осмотревшись по сторонам, Нина быстро сказала:

– Ты говори потише, прошу тебя! Условие простое – если ты возьмешь деньги, то обещаешь мне, что завязываешь с прошлой жизнью. Ты же сама понимаешь, что ни к чему хорошему она не приведет. Работать будешь здесь, у Дорис, я уже договорилась, а затем мы съездим к миссис Гейз, и я сумею убедить ее, чтобы она сдала тебе комнату, хотя могу себе представить, что в данный момент о квартирантах она и думать не желает. Но ей ведь нужны деньги!

Ада, уставившись на нее, молчала, а Нина продолжила:

– Только если ты примешь мои условия, то обратного пути к твоей прежней жизни не будет. Но ведь ты и сама не хочешь возвращаться в этот ад, Ада?

Та, взглянув на нее, причем уже не как подросток, а как умудренная жизнью женщина, каковой, по сути, она и была, ответила:

– Ну почему же? Там ведь были и занятные моменты, и много роскоши, и встреча с очень влиятельными людьми…

Однако, кладя руку на банкноты, девушка заявила:

– Но ты права, я все время мечтала о том, чтобы появился ангел и забрал меня из этого кошмара. И надо же, он и появился. Ты! Кстати, ты ведь не сказала, как тебя зовут! И вообще, почему ты это делаешь?

Нина, усмехнувшись, поняла, что правильно оценила ситуацию – нет, рецидива у Ады не будет, и она, желая забыть о том кошмаре, в котором жила по злой воле чужих людей, точно не вернется к нему.

– Делаю я это потому, что это единственно верное. А зовут меня Нина. Ну что, еще по порции блинчиков, а потом я отвезу тебя к миссис Гейз?

Убедить Шарлотту было гораздо проще, чем ожидала Нина. Она-то думала, что та в свете ареста своего квартиранта, месье Г.Г., и слышать ничего не пожелает о новой жилице, однако, вняв убедительному шуршанию банкнот, миссис Гейз, которая, как верно писал Набоков, являла собой крайне слабый, несколько мутноватый раствор Марлен Дитрих, во время их делового разговора непрестанно куря вонючую сигарету в бирюзовом мундштуке, сказала:

– Что же, сдам комнату вашей кузине, но только с условием, что она будет помогать мне по хозяйству. Потому что Ло так неряшлива, а Луиза столь нерасторопна!

Гейзиха томно вздохнула, и Нина поняла, что финансовый аргумент – самый весомый.

– Только никаких мужчин! – заявила Шарлотта тоном настоятельницы монастыря. – Я этого не потерплю, да и хватит пока с меня всех этих мужчин, в особенности подозрительных иностранцев. И вообще, у меня малолетняя дочка!

Столкнуться с Лолитой Нине снова не повезло – та была в школе.

Нина энергично кивнула головой:

– Мэм, вы так правы!

А сама подумала, что еще накануне мэм, готовая с головой и в одежде прыгнуть в омут чувственных приключений с месье Гумбертом, и думать ничего не хотела о своей малолетней дочке.

Не вышло.

Смягчившись, Шарлотта пустила в потолок кольцо сигаретного дыма и сказала:

– Ах, милая моя, вы, надо сказать, пришли как раз вовремя. Мне ведь так нужны деньги… Знаете, воспитание непоседливого ребенка в наши дни так дорого… А Ло так прожорлива!

Сгребая деньги, которые в качестве трех первых недельных взносов вручила ей Нина за свою кузину, она добавила:

– Вы буквально спасли меня, милая моя!

Нина не стала просвещать жадную Шарлотту, что и в самом деле спасла ее – от смерти под колесами автомобиля. А также ее непоседливую и прожорливую Ло, являющуюся самой обыкновенной здоровой девочкой двенадцати лет от роду, – от горькой судьбы.

– Рада это слышать, мэм! Ну, тогда моя кузина может вселиться в свою комнату прямо сейчас?

Тепло попрощавшись с Адой, которая уже считала ее свой закадычной подругой и в считаные минуты сумела растопить сердце подозрительной Дорис, лихо обслужив нескольких клиентов в кафе, Нина поцеловала ее в щеку и произнесла:

– Ну, мне пора…

Ада произнесла:

– Так ты уезжаешь? Но ведь мы увидимся?

Нина знала, что нет. Потому что если она вернется в «Лолиту», то все вернется на изначальные позиции, и месье Гумберт со своим пижонским желтым чемоданом въедет к ничего не подозревающей Шарлотте.

Но знать об этом Аде было вовсе необязательно.

– Да, обещаю тебе, что вернусь. Просто у меня сейчас дела в… в Канаде, причем надолго. Но рано или поздно я приеду в Рамздэль и навещу тебя!

Вздохнув, Ада, облаченная уже в форменную одежду кафе Дорис (они находились там, потому что смена Ады должна была вот-вот начаться), произнесла:

– Ну да, как и надлежит ангелу, ты полетишь дальше.

Нина протянула ей ключи от автомобиля.

– Это – мой прощальный подарок.

Не веря своему счастью, Ада подозрительно спросила:

– А как же ты в Канаду поедешь?

– Об этом ты не беспокойся. А мне же обещай, что больше не свернешь с правильного пути.

Ада, бросив на нее полный трагизма взгляд, ответила:

– Я ангелов не обманываю. Потому что не дура, понимаю, что такой шанс бывает раз в жизни. И я уже давно не ребенок, понимаю, что в мире много зла. Но есть и добро!

Она порывисто обняла Нину и прошептала:

– Думаю отчего-то, что мы больше не увидимся. Потому что ангелы дважды не прилетают. Но если у тебя получится снова спуститься с небес на грешную землю, то заходи, буду очень рада!

Послышался грозный окрик Дорис:

– Ада, к пятому столику, клиент уже готов сделать заказ!

Поцеловав в щеку Нину, Ада, на глазах которой сверкали слезы, удалилась, а Нина, чувствуя, что и сама готова расплакаться, зашла в дамскую комнату.

Сполоснув лицо, она схватилась обеими руками за грязноватую раковину, закрыла глаза и сконцентрировалась.

А когда открыла их, то увидела свою дверь, лакированную, темно-синюю, с ручкой в виде разинутой пасти льва, возникшую в стене.

Она сделала все, что могла. И вывела из обоймы не только Г.Г., но и К.К., при этом спасла не только Лолиту, но и Аду.

Делать ей здесь больше нечего.

Она плавно повернула ручку двери – и поняла, что та по-прежнему не поддается.

Отступив на шаг, Нина заметила, как дверь исчезла, но не стала вызывать ее снова.

Волнения на этот раз не было, как и страха тоже. Одно из двух: или сбой в работе портала до сих пор продолжается, что маловероятно, потому что это затронуло бы не только ее, но и всех прочих, посвященных в тайну «Книжных ковчегов», или…

Или ее миссия в «Лолите», несмотря на все, что ей удалось сделать, до сих пор не подошла к концу.

И дверь поэтому-то и отказывается ее выпускать.

Снова схватившись за края раковины, Нина уставилась на себя в зеркало. Г.Г. и К.К. на скамье подсудимых и наверняка сядут в тюрьму, в этом сомнений быть не могло. Лолита жива и будет жить, так же как и ее мамаша Шарлотта. Ада работает теперь официанткой и – в этом Нина не сомневалась – найдет свою дорогу в новой жизни и точно не вернется к прежней.

Так в чем же тогда дело?

Как ни старалась, Нина не могла понять, что же от нее еще требуется. Она сделала все, что можно, спасла всех, кого можно было спасти, а с учетом Ады даже и тех, о ком не имела ни малейшего представления и кого в романе Набокова элементарно не было.

Тут в дамскую комнату проследовали две смеющиеся молодые женщины, и одна из них произнесла, обращаясь к другой:

– …и после этого мы поедем в Калифорнию, там у него тетка живет. Ей от мужа досталось такое шикарное ранчо под Сан-Хосе! Нам надо поддерживать с ней контакт, тогда она нам его завещает…

Нину как током ударило. Ну да, конечно, ей снова был знак – ранчо в Калифорнии!

То самое ранчо Дук-Дук, на котором происходят кошмарные вещи и где суждено было побывать Лолите и стать секс-рабыней драматурга – и, увы, не только его.

Ну, теперь уже не суждено.

Но это не отменяло того, что ранчо, обставленное с вызывающей роскошью, имеющее бассейн, причем не один, и даже искусственный водопад, несмотря на арест Г.Г. и даже К.К., все еще продолжало служить местом заточения несчастных подростков, которым там приходилось переживать то, о чем Нине и думать не хотелось.

Поэтому, вернувшись в кафе, Нина дождалась, пока Ада подаст заказ и сможет минутку передохнуть, и снова подошла к ней. Та, увидев ее, просияла:

– О, ты вернулась! Надо же, как быстро! В Канаду слетала?

Отведя ее в сторону, Нина тихо произнесла:

– Скажи, ты ведь была на этом ранчо?

Лицо Ады окаменело, она прошептала:

– А тебе это зачем?

Нина честно ответила:

– Хочу сделать так, чтобы всех, кто замешан в этих ужасах, накрыли.

Ада вздохнула:

– Ну точно ангел. Только там все схвачено. Это не так, как в особняке К.К., ранчо посещают и полицейские чинуши, и высокопоставленные политики, там даже сенатор какой-то важный ошивался, причем, кажется, даже и не один. И местная полиция там на прикорме, они получают на лапу и помалкивают в тряпочку.

И добавила:

– Там одну дурочку, которая хотела обратиться к властям, убили и в пустыне закопали!

Встрепенувшись, Нина произнесла:

– Они кого-то убили?

Поежившись, Ада ответила:

– И, думаю, даже не одну эту дурочку. У них там время от времени получается, что кто-то умирает – от передозировки, от слишком усердных секс-игр, во время ссоры. Так они всех там в пустыне и закапывают!

Нина, взяв девушку за руку, произнесла:

– И где именно? Пустыня же большая…

Ада, едва не плача, произнесла:

– Ах, я не хочу думать об этом, не хочу… Мне надо только одно – забыть об этом…

А потом тихо добавила:

– Но их надо покарать, ты в этом права. Давай я тебе нарисую план ранчо и его окрестностей. Они там своих покойников за одним холмом хоронят…

Быстро набросав на салфетке план, Ада вручила его Нине, и до них донесся голос Дорис:

– Ада, ко второму столику, клиент уже нервничает!

Обняв Нину, Ада сказала:

– Ну, мне пора. Не хочу, чтобы уволили в первый же день работы.

Нине тоже этого не хотелось.

– И будь осторожна, потому что они и ангела убьют, если что. Это ведь не люди, а исчадия ада!

Нина, сворачивая салфетку с планом, ответила:

– Исчадия ада ангелам не помеха. Кстати, мне очень неловко, но не могла бы ты вернуть мне ключи от автомобиля? Он мне понадобится. А ты вот возьми, тут двести долларов…

Ада тотчас сунула ей в руки ключи и решительно отвергла предлагаемые деньги:

– Ни за что и никогда! Они тебе нужнее. Только обещай мне, что будешь предельно осторожна. И вообще, мне, может, с тобой поехать? Я ведь там все как свои пять пальцев знаю…

Нина, потрепав ее по щеке, ответила:

– Нет, ангелам помощники не нужны. У тебя новая жизнь, и ты обещала мне, что к старой не вернешься. Я сделаю все сама.

Вздохнув, Ада проронила:

– Но ты, если заехать, вернее, залететь ко мне не сможешь, так все равно дай весточку. Буду очень рада!

Пообещав, что так и сделает, Нина отправила Аду ко второму столику, а сама вышла из кафе, села в автомобиль и отправилась через всю страну на Западное побережье, в Калифорнию.

По пути, занявшему без малого неделю, она жила в мотелях, где, вероятно, если бы она не вмешалась, жили бы и Г.Г. с Лолитой, колеся по США. У нее была возможность обдумать план, поэтому, когда она после незабываемого переезда прибыла, наконец, в легендарный штат у Тихого океана, то имела очень четкое представление, что ей надо делать.

Деньги у нее заканчивались, однако кое-какие запасы еще имелись. Поэтому, наведя справки и разыскав одного из лучших частных детективов в Лос-Анджелесе, Нина выложила перед ним свои последние сбережения и сказала:

– У меня пропала сестра, и я точно знаю, что в последний раз ее видели живой на ранчо Дук-Дук. Это там, в пустыне, в сторону Сан-Франциско…

Детектив, как две капли воды походивший на Хамфри Богарта в роли частного сыщика из «Мальтийского сокола», произнес:

– Ага!

Нина же продолжила:

– Вижу, вы тоже кое-что слышали об этом ранчо. Там происходят гнусные вещи…

Детектив, кинув себе в рот еще одну резинку, произнес:

– Мисс, в этом мире сплошь да рядом происходят гнусные вещи…

Нина посмотрела ему в лицо и сказала:

– Это все, что у меня есть. Причем это не так уж мало, и я знаю, сколько вы обычно берете за свою работу, мистер. Мне надо, чтобы ранчо Дук-Дук перестало существовать, а все те, кто причастен к происходящим там гнусностям, понесли наказание и сели на скамью подсудимых.

Детектив, усмехнувшись, заявил:

– Ну, об этом ранчо много слухов ходит. В том числе и о том, что его покрывают и шишки из полиции, и политики. Думаю, так просто к ним не подобраться, а на шалости, которые там, опять же по слухам, происходят, все закрывают глаза.

Положив перед ним план ранчо и его окрестностей, которые она перерисовала с салфетки на большой лист бумаги, Нина сказала:

– Если под шалостями вы имеет в виду оргии с несовершеннолетними, то спешу поставить вас в известность, что на ранчо еще и убивают людей. И хоронят их в пустыне, вот за этим холмом.

И она ткнула пальцем в середину листа.

Подавшись вперед, детектив, с которого слетел налет незаинтересованности, произнес:

– Там убивают людей? Откуда вам это известно?

Нина ответила:

– Из хорошо осведомленного источника. Причем в пустыне похоронен не один человек и не два, там целое кладбище! Это разве не зацепка?

Поднявшись, детектив прошелся по своему кабинету и, повернувшись к Нине, произнес:

– Это очень дурно пахнущее дело, мисс. Очень!

Та же ответила:

– Вот поэтому, мистер, я и обратилась к вам. Вы же в подобных делах мастак, не так ли?

Она знала, что так.

И добавила:

– Вы ведь возьметесь за него? По вашей реакции вижу, что возьметесь. Потому что благодаря ему вы станете не только знаменитым, но и богатым!

И детектив, усмехнувшись, кинул себе в рот еще одну резнику:

– Ну, одного меня тут не хватит, тут нужна еще и пресса. Но есть у меня на примете один прыткий репортеришка…

Вместе с этим прытким репортеришкой, оказавшимся хоть и молодым, но крайне оборотистым, к тому же с самого начала положившим на Нину глаз, они побывали незадолго перед закатом в пустыне, около холма, откуда открывался вид на расположенное в нескольких милях ранчо Дук-Дук.

Детектив прихватил с собой лопату, и практически сразу они наткнулись на что-то, закопанное в песке.

На чей-то скелет.

Репортер, присвистнув, сдвинул на затылок шляпу и произнес:

– Ого! Дай-ка мне!

И, схватив лопату, воткнул ее рядом, она во что-то ударилась – это тоже оказался скелет.

– Да здесь как на раскопках в Египте! – заявил он в благоговейном ужасе. А Нина, которой было не по себе, несмотря на присутствие двух мужчин, один из которых (детектив) был вооружен, с тоской посмотрела на ранчо и спросила:

– Так что, мои сведения подтвердились?

Репортер, лихорадочно раскапывая то одну яму, то другую, ответил:

– Более чем! История рванет так, что разнесет всех в клочья! Ну что же, нам нужны доказательства, и мы их добудем. Так, где мой фотоаппарат?

История – и в этом репортер оказался прав – рванула так, что разнесла всех в мелкие клочья. После сенсационной статьи-разоблачения о массовом захоронении в пустыне, где избавлялись от мертвецов с ранчо Дук-Дук, а также показаний нескольких свидетелей, бывших секс-пленников ранчо, которых удалось разыскать в Лос-Анджелесе, последовала целая вереница арестов.

Три сенатора, четыре муниципальных депутата, ряд бизнесменов, федеральный судья, два заместителя шефа полиции, масса актеров и режиссеров, в основном малоизвестных, из близлежащего Голливуда – и даже одна дама, мадам Дамор, ушлая эксцентричная операторша, которая снимала все происходившие на ранчо мерзостные делишки на камеру и клепала потом гадкие фильмы, распространявшиеся за огромные деньги в кругу посвященных.

Детектив, который помог Нине, в самом деле стал не только известным, но и богатым: он вознамерился писать книгу, права на которую были куплены одним из голливудских гигантов.

Репортер, неплохой, в целом и общем, малый, быть может, несколько тщеславный, также высоко взлетевший, явно подбивал клинья к Нине, поэтому пригласил ее в один из лучших ресторанов Города ангелов и, положив свою ладонь на руку Нины, под французское шампанское и устрицы сделал ей нечто, похожее на предложение.

Высвободив свою руку из-под его ладони, Нина мягко сказала:

– Ты хороший парень, но…

Репортер промямлил:

– Но чем я тебя не устраиваю? Я сейчас уже чертовски много зарабатываю, а буду еще больше! У меня такие ослепительные перспективы…

Нина еще мягче заметила:

– Вот я и не хочу их разрушать. Тебе, одинокому герою чернильницы и пишущей машинки, не требуется жена. Ты – знаменитость, герой светских хроник, у тебя должны быть постоянно меняющиеся любовницы, а не верная супруга. Иначе это разрушит твой великий талант!

Нина, конечно, сгущала краски, но тщеславный парнишка принял все за чистую монету.

– О, ты в самом деле так считаешь? – произнес он мечтательно, уже напрочь забыв о том, что только что предложил Нине выйти замуж. – Мне нужна не жена, а постоянно меняющиеся любовницы?

Он взглянул на Нину, а та, подозревая, что начать он хочет с нее, сказала:

– Решать, конечно, тебе, но я не успела сказать тебе, что покидаю Лос-Анджелес.

Репортер хоть и вздохнул, но скорее патетично, чем огорченно:

– Ах, как жаль! Ты ведь мой добрый ангел, Нина! Но ты ведь заглянешь сюда еще как-нибудь?

Нина, допивая шампанское, которое и правда было великолепным (на это репортер денег со своих выросших гонораров не пожалел), ответила:

– Ангелы дважды не прилетают. Но я постараюсь, хотя обещать не могу.

Она знала, что после этого вечера они никогда больше не увидятся. Каждый жил не только в своей временной эпохе, но и в собственной вселенной.

Поэтому, мирно расставшись с явно задумавшимся о череде сменяющихся любовниц репортером и даже поцеловав его напоследок в щеку, Нина поняла, что теперь-то дверь точно должна открыться!

Потому что если она не откроется, то Нина не будет знать, что ей тогда делать.

Впрочем, в таком случае она всегда может вернуться к репортеру и принять его предложение руки и сердца – в том, разумеется, случае, если оное все еще будет действительно.

Гарантий на что было не так уж много.

Тем же душным вечером, собрав кипу вырезок о скандальных арестах, задержании завсегдатаев инфернального ранчо Дук-Дук и освобождении ряда малолетних секс-пленников, которые содержались в его подземных лабиринтах, Нина бросила в почтовый ящик письмо для Ады, адресовав его в дом Шарлотты Гейз на Лоун-стрит, 342, в Рамздэле, штат Нью-Гэмпшир.

И положила среди вырезок последнюю двадцатку, которая у нее осталась. Автомобиль барахлил и явно намеревался в самое ближайшее время испустить свой бензиновый дух, но Нина не сомневалась, что Ада сумеет заработать себе на собственный.

Что же, ее миссия была выполнена, и делать в мире «Лолиты» ей больше ничего не требовалось. Она могла снова вызвать дверь – и попробовать открыть ее.

Ничего?

Нина поняла, что должна поставить финальный аккорд. Тот самый, который для развития событий был уже не так важен, но требовался ей самой.

Той же ночью, заехав на автомобиле, который все еще тянул, но издавал странные клокочущие звуки и не мог ехать быстрее, чем тридцать миль в час, на бензоколонку, Нина высыпала в руки расторопному подростку груду оставшейся у нее мелочи, которая ей теперь больше не требовалась, и произнесла:

– Мне нужно две… Нет, три… Нет, лучше четыре канистры бензина – с собой!

После того как канистры были погружены в багажник, Нина села за руль, повернула ключ зажигания – и убедилась, что ее машина, судя по заунывному безрезультатному тарахтению, досрочно отошла в автомобильный мир иной.

– Ну милый, давай же! Ты меня через всю Америку провез, довезешь и двадцать миль до ранчо! – взмолилась Нина.

Но автомобиль, продолжая выть, упорно не желал заводиться.

– Мэм, у вас проблемы? – обратился к ней подросток с бензоколонки, и Нина усмехнулась.

Можно и так сказать.

И снова попробовала обратиться к своему железному коню. На этот раз по-другому.

– Заклинаю тебя «Кристиной» Стивена Кинга – давай, езжай!

И едва она упомянула адский, требовавший человеческих жертв автомобиль с женским именем из одноименного романа короля ужасов, ее собственный, вдруг фыркнув, после нового поворота ключа зажигания завелся и, мерно гудя, как ни в чем не бывало покатил с бензоколонки в направлении ранчо.

Вот что значит сила литературы!

Припарковав автомобиль перед запертыми воротами пустого ранчо, Нина потрепала руль и произнесла:

– Спасибо тебе. Думаю, ты бы мог растопить сердце неприступной «Кристины». Так что бывай!

Ей померещилось или ее собственный автомобиль издал некое подобие элегичного вздоха?

Нет, скорее просто запоздалые выхлопы из трубы вылетели.

Ворота были на замке, но в этот раз Нина была вооружена – в отличие от того случая с дилетантским проникновением в дом Гейзихи в Рамздэле.

С помощью заранее прихваченных массивных кусачек она избавилась от металлической цепи, на которой висел огромный замок, и толкнула ворота ранчо.

Те, визгливо и истерично скрипнув, словно обругав ее за то, что Нина намеревалась предпринять, распахнулись.

Она прошла на территорию калифорнийского ранчо ужаса. Когда-то, совсем недавно, здесь происходили кошмарные вещи, и Нина была уверена, что дух зла продолжал витать над этим местом.

Для того чтобы его изгнать, она, своего рода литературный экзорцист, и прибыла сюда.

В мистическую чушь она не верила, как и в то, что ранчо – или автомобиль – обладает душой.

Но в том, что зло было реально, она могла убедиться великое множество раз. Причем не фантастическое, потустороннее зло, а человечье, творимое тут и там. Даже в параллельной литературной вселенной.

На ранчо Дук-Дук.

Втащив по очереди все четыре канистры с бензином, Нина вошла в темный, выглядевший столь угрожающе, но ее ничуть не пугавший огромный дом, вернее, небольшой дворец.

Вся эта вызывающая роскошь, посреди которой насиловали детей, была по-прежнему там, и Нина, открутив крышку первой канистры, подняла ее и стала поливать фешенебельную гостиную бензином.

Стивена Кинга она не очень-то любила, но если ее автомобиль был, судя по всему, в восторге от четырехколесной убийцы «Кристины», то она сама вела себя как герои из знаменитого романа про вампиров, высосавших подчистую целый городок: чтобы уничтожить зло, требовалось вернуться в его логово и предать скопище скверны всеочищающему огню.

Инквизиторы знали, что делали.

Нина обильно полила и первый, и второй этаж бензином, разбрызгивая его по украшенным узорчатыми обоями стенам, по гобеленам с голыми наядами и совокупляющимися с ними сатирами, по крайне непристойным картинам, по хрустальным люстрам и даже по гигантской, походившей на затаившегося в подводной пещере спрута громаде рояля.

Зачем на порноранчо рояль?

Наверное, чтобы заниматься на его полированной спине черт знает чем.

И черт, вероятно, в самом деле знал.

Чувствуя, что ее одежда пропиталась бензином, и даже волосы резко пахнут, Нина зашла в одну из шикарных ванных комнат и, открыв кран, тщательно умылась.

Вода была тепловая, затхлая, словно пахнущая мертвецами.

Теми самыми, что покоились, до того как были извлечены полицией, за соседним холмом.

Вытерев волосы кособоко висевшим на золоченой перекладине полотенцем, Нина покинула ранчо, не забыв прихватить обнаруженную ею на одном из столиков массивную, кажется платиновую, зажигалку.

Вообще-то она прихватила с собой два коробка спичек, но так даже лучше.

В свете полной луны, стоя перед раскрытой – подобно беззубой пасти – дверью дворца ужаса, Нина заметила инициалы на зажигалке.

«C.Q». То есть Клэр Куилти.

Тот самый, который, как она узнала из газет с Восточного побережья, недавно был приговорен к тридцати пяти годам тюрьмы.

А вот Гумберту Гумберту не повезло – он в самом деле еще до процесса скончался. Но не от закупорки сердечной аорты, как в романе Набокова, а во время потасовки в тюрьме, где дожидался процесса: кто-то, желая отобрать у старосветского щеголя его пижонский перстень-печатку с перевернутой восьмеркой, сгоряча пырнул «профессора» ножом, и Г.Г. умер на продавленной койке в вонючем тюремном госпитале.

Ни одного, ни другого Нине было ничуть не жаль.

Они понесли наказание за то, что сделали – или должны были сделать, если бы она не вмешалась.

Ранчо, конечно, не было виновато в том, что послужило местом для всех этих сексуальных мегасвинств, но Нина знала, что поступает правильно.

Только огонь может уничтожить спящих вампиров, и только огонь может извести зло, которое затаилось в этом роскошном доме.

Щелкнув зажигалкой, Нина увидела огонек пламени. Оно, однако, тотчас погасло, хотя ветра не было – стояла идеальная ночь полной луны.

Идеальная ночь для того, чтобы уничтожить скверну, подпалив ранчо Дук-Дук.

– Сопротивляешься? – спросила Нина, когда, чиркнув зажигалкой, увидела, что пламя и на этот раз не возникло.

И посмотрела на раскрытую беззубую пасть входной двери дворца.

Ну да, зло сопротивлялось.

– У меня есть еще спички. Два коробка! – заявила Нина и чиркнула зажигалкой в третий раз.

Пламя выскочило невероятно длинным языком, едва не попав ей в лицо. Нина отбросила от себя зажигалку, та, клацая, приземлилась на бензиновый след, который вел из внутреннего дворика в дом, и огненный шнур, весело гудя, резво поскакал вовнутрь.

Нина посмотрела на мертвецки-белую, нереально огромную, какой она бывает только в пустыне, луну, похожую на око гигантского чудища, и пошла прочь.

У ворот она задержалась, обернувшись, – в темноте было отлично видно, что пламя уже вовсю бушует на первом и на втором этажах дворца, пожирая его изнутри.

Выйдя со двора, Нина прикрыла ворота, которые на этот раз скрипнули жалобно, как будто умоляя ее.

Дело было сделано.

Усевшись за руль своего автомобиля, Нина попыталась завести его, но, как ни пыталась, ничего не вышло. И даже упоминание стивенкинговской «Кристины» в этот раз уже не могло ничего изменить. Автомобиль твердо решил не заводиться. Нина вышла из него, закрыла дверцу и на прощание произнесла (огонь к тому времени уже охватил весь дом, вырвался наружу и перекинулся на пристройки):

– Спасибо тебе за все. Вижу, что ты мужественно сам выбрал для себя участь. Тебе придется тоже сгореть, но, думаю, ты к этому готов. Передавай привет «Кристине»!

Автомобиль фыркнул – хотя наверняка это было гудение пламени, уничтожавшего адское ранчо Дук-Дук.

Бредя по ночному шоссе в направлении уже знакомой ей ближайшей бензоколонки, Нина размышляла о том, что в романе ранчо тоже сгорело (там вообще удивительно много чего горело!), как будто инфернальный огонь, пожирая изнутри и Г.Г., и К.К., перекидывался то и дело на то, что их окружало.

А вот в реальности ранчо спалила она сама. И была этим страшна горда, даже еще больше, чем арестом всех этих мерзких персонажей, к которым она была причастна.

И почти так же, как спасением Лолиты и Ады.

Красное марево от горящего ранчо было видно даже с бензоколонки, куда Нина, решив пробежаться трусцой, прибыла примерно через два часа, в самый глухой час летней ночи.

Все тот же знакомый ей парнишка, встретив ее, произнес, озадаченно глядя на пламенеющий горизонт:

– Там может только ранчо гореть, ну, то, которое накрыли…

Нина подтвердила, что это так.

– Ну, значит, дотла сгорит, потому что никто тушить его не приедет. А если и приедет, то все уже к тому времени дотла выгорит.

Нина снова подтвердила, что это так.

Парнишка, подозрительно уставившись на нее, добавил:

– А ведь вы на автомобиле приезжали и четыре канистры бензина у меня купили. А ваш автомобиль сломался?

Нина опять подтвердила его слова.

– А четыре канистры бензина вам на что, мисс? И вообще, от вас бензином за милю разит, мисс. Вы что… ранчо подожгли?

Нина улыбнулась и, на этот раз предпочитая не удовлетворять любопытство болтливого подростка, сказала:

– А вот это я тебе не скажу. Где у вас тут дамская комната?

И, беспрекословно получив ключ от явно робеющего подростка, Нина удалилась туда.

Она вовсе не собиралась умываться, потому что не сомневалась, что подросток тотчас брякнет по телефону шерифу или в полицию и сообщит об очень странной мисс.

Мисс, которая подожгла ранчо Дук-Дук.

А неизбежное и, судя по всему, скорое рандеву с местным Джоном Шейдом в ее планы отнюдь не входило.

Девушка зажмурилась, открыла глаза – и почти с облегчением заметила, что в стене возникла ее дверь, темно-синяя, лакированная, с ручкой в виде распахнутой пасти льва.

А что, если она снова не сумеет уйти? Ну, значит, тогда придется ломать голову над тем, что же еще ей надо выполнить в этой вселенной.

С трепетом, как никогда раньше, она подошла к двери, дотронулась до ручки, повернула ее – и, почти уверенная, что ничего не получится, к своему большому удивлению, увидела, как дверь начала растворяться.

Получилось!

Из-за другой двери, двери дамской комнаты, раздались громкие голоса, и кто-то крайне грозно произнес:

– Мисс, выходите немедленно! Думаю, у нас есть о чем поговорить!

Усмехнувшись, Нина как можно шире распахнула дверь, ее дверь, увидев спасительную тьму, в которую и ступила…

…оказавшись в тайной комнате своего «Книжного ковчега». Бегом выбежав оттуда, она задвинула крепившуюся к стене на шарнирах книжную полку, которая скрывала доступ к порталу, и глубоко вздохнула, все еще не веря, что оказалась дома.

После скольких, собственно, месяцев отсутствия?

Взглянув на громко тикающие часы, висящие над винтовой лестницей, ведущей на первый этаж, где и располагался магазинчик (квартира, где она обитала, как и книжная полка, скрывавшая портал, располагались на втором этаже небольшого особняка, обладательницей которого Нина и была), она облегченно вздохнула, хотя знала это с самого начала.

Семь минут!

Часы показывали почти половину одиннадцатого. Нина помнила, что ушла вечером, только вот какого дня?

Хорошо, что тут же, у спуска на первый этаж, висел календарь с рекламой ее «Книжного ковчега».

Ну да, стояла первая половина августа, и Нина, чувствуя, что очень рада оказаться дома, хотя почти привыкла к миру «Лолиты», прошла в большую просторную кухню, где горел свет.

Вот именно, почти.

После возвращения домой после литературных путешествий у нее был ритуал – выпить чашку горячего сладкого чая, и девушка не намеревалась отступать от него и сейчас.

Нет, похоже, что это была не только одна из самых долгих, но и самая сложная миссия! Что бы она говорила шерифу или тому, кто только что требовал от нее выйти из дамской комнаты одинокой бензоколонки в калифорнийской пустыне, если бы дверь снова не поддалась?

«Да, сейчас, только руки вымою»?

Рассмеявшись, Нина в превосходнейшем настроении (впрочем, оно после завершения путешествия всегда у нее было превосходное) прошла на залитую светом кухню – ну да, свет она опять же, как водится, оставила тут гореть, потому что уходила и возвращалась обратно всегда вечером или ночью.

И остолбенело уставилась на свою любимую большую чашку с дымящимся чаем, которая стояла на столе.

Нет, чай она никогда не готовила до путешествия, всегда после возвращения, считая, что иначе провоцируешь трудности – ну что поделать, требовались же ей какие-то собственные, пусть и ужасно глупые, суеверия!

Может, она в этот раз поступила иначе, и поэтому-то дверь так упорно и не желала открываться?

Нет, не поступила – все было как обычно.

Но кто же тогда приготовил за семь минут ее отсутствия в этот августовский день чашку горячего ароматного чая для нее?

– Добрый вечер, Ниночка! – услышала она знакомый голос и все равно вздрогнула – увидела у плиты высокого мужчину с седоватой бородкой клинышком и в таинственно посверкивающем чеховском пенсне.

Это и был доктор Дорн, ее доктор Дорн, человек, которого она любила и который упорно не желал делиться с ней тайной своего происхождения.

И говорить, из какого же литературного произведения он пришел.

Но от этого она доктора Дорна, своего доктора Дорна, любила не меньше, а, вероятно, даже больше. Раз не говорит, значит, у Жени на то свои причины, причем весомые.

И наверняка он не был доктором Дорном, Евгением Сергеевичем, а присвоил это имя, позаимствовав его у чеховского же персонажа из «Чайки».

Хотя таковым сам не являлся – Нина когда-то тайно от Жени побывала в «Чайке» и убедилась, что подлинный доктор Дорн – не ее, тот и выглядел иначе, и по характеру был совершенно другим человеком.

Этот вопрос довлел над их пусть и не самыми простыми, но сердечными отношениями, но в этот момент Нина была ужасно рада видеть доктора Дорна, ее доктора Дорна, или просто Женю (и пусть в реальности у него другое имя, хотя, спрашивается, в какой реальности?). После завершения этого утомительного, долгого, но такого классного путешествия Нина была крайне рада видеть своего любимого.

Но все равно не понимала, откуда он тут взялся – семь минут назад, когда она уходила в мир «Лолиты», его в «Книжном ковчеге» не было: доктор, подобно легендарному коту, гулял сам по себе, то исчезая, то появляясь, и Нина давно приучила себя не задавать вопросов.

Ответов все равно не было.

Ведь время он проводил не у другой женщины, а в других литературных вселенных.

Хотя ведь и там у него вполне могла иметься другая женщина, причем даже и не одна!

Нет, и о чем она только думает?

– Добрый вечер, Женя! – ответила она и, подойдя к доктору, своему доктору, поцеловала его.

Отметив, что ее любимый доктор выглядит усталым и встревоженным.

– Спасибо за чай! – произнесла она, прекрасно зная, что задавать вопросы не имеет смысла: доктор на них ответа не даст, и они только в очередной раз поссорятся.

Если захочет, сам ей все расскажет. А вот если нет…

Значит, у доктора, ее доктора, будет одной тайной больше.

– Я вот и пирожных тут прихватил, – произнес он, подавая ей на тарелочке замечательные кондитерские изделия, от которых у Нины тотчас слюнки потекли.

Откуда он их только принес – явно не из близлежащего супермаркета! А судя по всему, из литературной вселенной, откуда, как и она сама, вернулся обратно в «Книжный ковчег».

Прихватив при этом пирожные – для нее.

Интересно только, из какой?

Вообще-то все, что она пыталась принести с собой из литературного мира, за исключением одежды, которая была на ней, исчезало, как только она переступала порог портала.

Причем именно что своего портала – ведь это был ее «Книжный ковчег».

А вот у доктора Дорна, который отчего-то мог приносить с собой все, что ни пожелает, в Москве имелся собственный – она там бывала и убедилась, что выглядит он совершенно иначе, представляя собой огромный книжный магазин, где, однако, в подсобном помещении находилась неприметная дверь, за которой и располагался портал для путешествий в литературные вселенные – портал ее Жени.

Но так же как через этот портал входить и выходить мог только он, – или тот, кого портал пропускал еще, – через ее портал входить и выходить могла лишь она сама.

Ее саму портал Жени, к примеру, не пускал, хотя она пару раз и пыталась.

А вот он вполне себе мог шастать через ее – что за неравноправие такое, собственно?

Да и литературные персонажи вообще-то не могли проникать из своих миров в этот, а вот доктор Дорн, ее доктор Дорн, таковым, собственно, не являвшийся, вполне себе мог.

Как всегда, он от всех отличался. За что она его и любила, причем так сильно!

– Отлично, большое спасибо! – ответила Нина и, схватив одно из пирожных, тотчас отправила его в рот.

Изумительно! Принесенные из литературной вселенной пирожные-безе сохранили свой небывалый вкус. Там все было вкуснее, правда, также и калорийнее – не следовало бы ей объедаться сладким.

Однако, не вытерпев, Нина тотчас взялась за второе пирожное.

– А как твое прошло? – спросила она, пытаясь вспомнить, как долго не видела Женю.

Ну да, несколько месяцев, причем не тех, которые она провела в «Лолите» (ведь в ее мире прошло всего семь минут!), а несколько месяцев в этом самом ее мире.

Он где-то пропадал, занимаясь тем, о чем упорно не хотел ей поведать, и Нина уже смирилась, что расспросами тут не поможешь.

Но все равно спросила – хотя бы из чистой вежливости.

Ну, и, конечно, из любопытства.

– Ты чай-то пей, а то остывает, – произнес доктор Дорн, посверкивая стеклами своего чеховского пенсне, и Нина, едва сдержав вздох, поняла: нет, и в этот раз он ей ничего не скажет, хотя сам пожелает узнать мельчайшие подробности ее литературного путешествия.

Неужели все мужики такие – даже из литературных миров?

– Тебе ведь тоже налить? – произнесла Нина, прекрасно зная, что доктор предпочитает кофе.

Но, слушая ее рассказы, обычно пьет заодно с ней чай.

– Нет, не надо, – ответствовал тот и нахмурился.

Нина, отказавшись от мысли взять еще одно пирожное, прошла к столу, села на табуретку и, помешивая чай заботливо предложенной доктором Дорном, ее доктором, ложечкой, не удержалась:

– Я же вижу, что что-то случилось, Женя! Только не говори, что все в порядке, все равно не поверю. И не переводи разговор на мое путешествие. Я о нем потом как-нибудь поведаю, потому что все прошло занятно, сумбурно, но вполне успешно. Даже, можно сказать, более чем. Гумберт Гумберт до Лолиты не доберется теперь никогда!

Некое подобие слабой улыбки возникло на лице доктора, и он сказал:

– Ну, там, куда ты попадаешь, Ниночка, всегда все в порядке. В отличие от моих вояжей…

Продолжая помешивать чай в чашке, девушка решительно произнесла:

– Женя, тебе нужна помощь, и не отказывайся ее принять. Или ты мне не доверяешь?

Звучало почти так же, как сакраментальное «Ты меня уважаешь?», да и суть, вероятно, была примерно та же.

Доктор, взяв с тарелочки пирожное (хотя обычно никогда себе такого не позволял, дозволяя Нине слопать все то, что принес из своего путешествия, в одиночку), надкусил его и тщательно прожевал, явно о чем-то размышляя.

Нина, отпив чай, не торопила его. Потому что это все равно ни к чему бы не привело.

Наконец, прожевав пирожное и посмотрев на нее так, что девушке стало не по себе, доктор, ее доктор, вдруг произнес:

– Мне нужна твоя помощь, Ниночка.

Девушка почувствовала, что начинает мелко дрожать. Если Женя решился-таки попросить ее о помощи, значит, дело плохо.

Не исключено, даже очень плохо.

Однако реагировать на эти его слова эмоциями явно не стоило, потому что беде это точно не поможет.

– Давай я сделаю тебе кофе, а ты садись, – велела девушка, и доктор, который обычно во время их бесед после ее очередного возвращения всегда стоял, согласно кивнул.

Это-то и озаботило Нину больше всего. Поэтому, снуя около кофеварки, она размышляла над тем, что же произошло.

И чем она может помочь Жене.

Наконец, подав ему чашку с дымящимся черным, обжигающе горячим (какой он только и пил) кофе, Нина поставила рядом тарелочку с его же пирожными.

Вообще-то предназначенными для нее самой, но в данной ситуации она была готова отдать их все Жене, лишь бы…

Лишь бы он только заговорил!

И доктор, ее доктор, отхлебнув кофе, сняв пенсне, отчего сразу стал выглядеть старше и беспомощнее, именно это и сделал.

– Кофе, как всегда, отличный, Ниночка. Намного лучше того, что подают в…

Он явно хотел назвать литературный мир, в котором кофе был не так хорош, однако удержался и взглянул на девушку.

В его взгляде было столько муки и отчаяния!

Взяв его руку в свои ладони, девушка произнесла:

– Ну Женечка, не молчи!

Доктор, кивнув, осторожно высвободил свою руку, водрузил на нос пенсне и промолвил:

– Да, я все расскажу, тем более думаю, что у нас не так уж много времени. Они могут в любой момент нагрянуть сюда, разыскивая меня.

– Кто они, Женя? – требовательно спросила Нина. – Сюда никто просто так не может нагрянуть, это мой «Книжный ковчег»!

Доктор, вздохнув, ответил:

– Ну, «Книжный ковчег», положим, и твой, Ниночка, а ведь портал их!

Нина поняла, о ком идет речь – о смотрителях всех порталов, своего рода надзорном органе, который осуществлял контроль за всеми порталами в России и тесно сотрудничал с такими же структурами в других странах.

Личности то было малоприятные, без чувства юмора и крайне опасные.

Но только в том случае, если они без предупреждения заявлялись к хранителю того или иного портала, потому что их визит никогда хорошим не заканчивался.

Пощады они не ведали, и Нина на семинарах и курсах повышения квалификации для хранителей порталов слышала разнообразные жуткие истории о том, как они отобрали портал у одного хранителя, увели с собой другого (после чего его, разумеется, никто и никогда больше не видел, по крайней мере в нашем мире) или блокировали портал третьего – да, такое право у них было.

Не только право, но и возможности, в том числе технические.

В общем, литературная полиция – точнее, литературное КГБ. Ну, или, как их еще называли, со ссылкой на высасывающих энергию монстров из «Гарри Поттера»: литературные дементоры.

– Ну, если ко мне литературные наши дементоры и пожалуют, то предложу им чая. Или кофе. Или, Женечка, и то и другое. Пирожные ведь у нас уже имеются – спасибо тебе! Хотя понимаю, что они предпочитают скорее кровь или жизненный эликсир!

Нина старалась приободрить доктора, но это у нее не получилось, потому что тот без малейшей тени улыбки произнес:

– Понимаешь, Ниночка, мне больше не к кому идти. Понимаю, что подвергаю тебя большой опасности, и вообще, это была глупая затея. Думаю, мне пора…

Он поднялся, явно желая удалиться – то ли через портал, то ли через дверь на первом этаже, но Нина едва ли не силой усадила его обратно на табуретку.

– Женя, ты ведь сам не любишь ненужного драматизма, так что будь добр придерживаться собственных правил. Никуда ты не пойдешь, пока не расскажешь, в чем дело. И мы обязательно что-нибудь придумаем. И никто, слышишь, никто не посмеет сюда заявиться!

Нина прекрасно знала, что если это литературное КГБ решит заявиться, то спрашивать у нее разрешения никто не будет – просто заявятся, устроят обыск и, чего доброго, отберут лицензию на использование портала или даже закроют его.

Но просто так она сдаваться не собиралась!

Да и не просто так, собственно, тоже.

Доктор, посмотрев на нее через стекла пенсне, вздохнул и, явно приняв решение, достал из кармана своего пиджака и выложил перед ней небольшую книжицу. Нина, взглянув на нее, поняла, что книжка на французском – этим языком она владела плохо, хотя и старалась пополнить свои знания, ведь они могли пригодиться для очередного литературного путешествия.

А вот свой английский она в походах по литературным мирам заметно улучшила.

– Тебе что-нибудь говорит это имя? – И доктор Дорн указал на обложку.

Нина, прочитав не только имя автора, но и броское название произведения, перевела взгляд на своего любимого.

– Это ведь парижский профессор, литературовед, кажется, который специализируется на том, что каждый год выдает на-гора очередной бестселлер, в котором разбирает то или иное знаменитое произведение, доказывая, что в нем на самом деле было все не так?

Доктор кивнул и, убрав книжку в карман, сказал:

– Не только литературовед, но также психотерапевт и криминалист.

Нина вспомнила, что как-то просматривала одну из подобных книжиц, в которой речь шла о том, что Клавдий вовсе не убивал отца Гамлета, и сам принц Датский был вовсе не таким, каким его все представляют, и что… В общем, французский профессор, специалист по так называемому, им же самим и изобретенному, литературному деконструктивизму, брал тот или иной шедевр мировой литературы, выворачивал его наизнанку, используя малейшие зацепки в тексте, якобы разбросанные автором (или объявляя таковыми любую фразу и какое угодно предложение), представлял все действие, вроде бы абсолютно ясное и всем известное, в совершенно новом свете, шокирующем и полностью все меняющем.

Однако после прочтения этого одного, добротно написанного, но рассчитанного явно на эпатаж интеллектуалов, а также на большие продажи и, как следствие, солидный гонорар, литературоведческого исследования новых бестселлеров парижского профессора Нина не читала: зачем ей деконструировать шедевры, если она могла запросто проникнуть в любой из них – и сама изменить их ход.

Но в чем парижский профессор был прав, так это в том, что в литературной вселенной, базировавшейся на том или ином произведении, все было иначе: автор описывал одну из возможностей, а таковых было великое множество. И, как в настоящей жизни (а кто мог утверждать, что жизнь в литературной вселенной была менее настоящая, чем в том мире, откуда пришла Нина и где заумный парижанин настрочил литературоведческий трактат?), вариантов развития сюжета имелось множество – и даже то, что изначально казалось невероятным, было реальным.

– Он ведь тоже хранитель портала? – спросила Нина, уверенная, что это так. Ведь откуда еще профессор мог знать подноготную того или иного шедевра и презентовать его публике в этом мире, что вообще-то было строжайше запрещено и подвергалось всяческим карам со стороны литературного КГБ.

А в Париже было свое литературные КГБ – парижское. Но от этого не менее строгое и зловещее. Только называлось оно в среде тамошних хранителей порталов иначе, наверняка с учетом французской специфики. Как, собственно, именовалась главная французская спецслужба?

Вспомнить Нина не могла. МИ-6 – это Англия. Моссад – Израиль. ЦРУ – Соединенные Штаты. А вот Франция…

Впрочем, неважно. Суть-то одна.

Потому что если знаешь правду, то не болтай – враг ведь не дремлет. Пусть и литературный.

Доктор же, качнув головой, ответил:

– В этом-то и дело, Ниночка, что нет! Парижский профессор наверняка очень хотел стать хранителем и определенно имеет представление и о том, что они существуют, и как они работают, однако лицензии у него нет – и, по имеющимся у меня сведениям, он не совершил ни единого путешествия в литературные миры через портал, хотя страстно этого желает!

Нина, посмотрев на доктора Дорна, ответила:

– Тогда не понимаю, откуда он черпает информацию для своих новых книг, которые каждый год выдает. Или он просто выдумывает, не имея представления о том, как все обстоит в реальности – в литературной реальности, я хотела сказать…

Доктор Дорн, поднявшись с табуретки, прошелся по кухне и, взглянув за окно, в сгустившуюся августовскую тьму, произнес:

– Ты сразу добралась до сути проблемы, Ниночка. Если бы парижский профессор, как и прочие непосвященные, просто публиковал альтернативную версию того или иного известного литературного произведения, как это делают прочие исследователи, включая тех, у которых нет ни одного академического звания, то это было бы полбеды. Но дело в том, что он публикует не просто выдумки, своего рода умозрительные интеллектуальные прогулки по такому вот литературоведческому «Форту Боярд», а разглашает, по слухам, подлинные сведения из литературных миров – которые, как ты сама знаешь, разглашению не подлежат!

Попивая чай, Нина заметила:

– Ну, если это так, то французского профессора кто-то снабжает информацией, причем строго конфиденциальной. Тот, кто имеет доступ к литературному порталу и может путешествовать. Нет, Женя, скажу честно, не завидую я этому информатору! Потому что литературное КГБ ему жару задаст!

Нина рассмеялась, а доктор только нахмурился еще больше. И тут ложка выпала из рук девушки, с бряканьем приземлившись на полу кухни.

– Женечка, только не говори…

Она в ужасе взглянула на доктора Дорна, ее доктора, и завершила страшную фразу, от которой у нее побежали мурашки по телу:

– Только не говори, что этот информатор – ты!

Доктор, строго сверкая стеклами чеховского пенсне, отчеканил:

– Ниночка, я и не говорю. Потому что это не я. Ты ведь мне веришь?

Конечно же она верила – разве она могла иначе?

– Женя, это я просто пошутила! Извини меня, прошу тебя…

Он прервал ее излияния:

– Нет, ты снова затронула центральную проблему, Ниночка. Потому что парижского профессора кто-то снабжает конфиденциальной информацией, не подлежащей разглашению. Этот кто-то знает, что так поступать нельзя, но все равно это делает, принимая в расчет преследования со страны литературных дементоров. И этот кто-то не только очень умен, но и очень подл! Потому что…

Он снова снял пенсне и взглянул на оторопевшую девушку.

– Потому что он все представил так, как будто этим информатором являюсь я. Имеется масса электронных сообщений, направленных парижскому профессору и перехваченных хранителями, подписанных доктором Дорном на скверном английском. Причем отправленных с электронного ящика с моим именем, о существовании которого я даже и не подозревал!

Нина заявила:

– Женечка, тебя подставили! Они ведь никак не могут смириться, что…

Она прикусила язык, потому что об этом они предпочитали не говорить, – но этот момент был краеугольным в их отношениях.

Доктор же, усмехнувшись, взял с тарелочки пирожное, откусил сразу половину и, жуя, произнес:

– Ну, говори же, Ниночка! Ты ведь снова права. Меня подставили не потому, что кто-то ненавидит меня. А потому, что я идеальная жертва. Ведь я – пришелец, чужак, изгой, «другой». Я ведь в отличие от всех вас обитатель не этого мира – реального, а беженец из мира литературного! При этом не менее реального, чем ваш. Ведь я, как и ты, и все другие, из крови и плоти…

Он с наслаждением отправил в рот вторую половину сочного пирожного.

Нина, вскочив с табуретки и обняв доктора, ее доктора, ее любимого доктора, пусть и в самом деле пришельца из литературной вселенной, причем из какой именно, он упорно молчал, поцеловала его в редеющую макушку.

– Женечка, ну что ты такое говоришь! Я так тебя люблю, и для меня это не имеет никакого значения…

Доктор, отстранив ее, с легкой, но такой странной улыбкой заметил:

– То, что ты меня любишь, причем любишь по-настоящему, Ниночка, сомнению не подлежит. Как и то, что я тоже люблю тебя. И это в самом деле не имеет значения. А вот все остальное…

Нина с размаху села обратно на табуретку, понимая, что доктор прав. Ее доктор.

Или все же не ее?

Ведь что она, в сущности, знала о нем? Ровным счетом ничего!

Словно читая ее мысли, доктор сказал:

– Ведь что, Ниночка, ты знаешь обо мне? Ровным счетом ничего! Но то, что знают все, так это то, что я единственный известный обитатель литературной вселенной, который перешел в этот мир…

Нина возразила:

– Ну, это, положим, не так. Помнишь, во время той кутерьмы, когда мы познакомились, имелся еще один литературный пришелец, окопавшийся в нашем мире и желавший убить меня…

Доктор же продолжал:

– Исключение только подтверждает правило. Тот преступник понес наказание по всей строгости литературного закона. Литературное КГБ, которое забрало его с собой, уж точно не стало с ним церемониться. И не только по причине того, что он пересек границу портала, а из-за тех ужасных преступлений, которые он натворил в разных мирах, в том числе и в нашем.

И тотчас поправился:

– В твоем, Ниночка. Я хотел сказать – в твоем!

Девушка порывисто возразила:

– Женечка, и в твоем тоже. Этот мир ведь стал и твоим!

Доктор упрямо качнул головой:

– Так думают далеко не все, Ниночка. Точнее, за исключением тебя, наверное, только я сам. Да и я, вероятно, тоже не считаю этот мир своим…

Он смолк, и Нина слышала, как в полной тишине тикают часы – тик-так, тик-так, тик-так…

Словно отсчитывая последние секунды их отношений, которые переживали, судя по всему, самый сильный кризис с момента их знакомства.

– Женечка, но какое это имеет значение? – вскричала Нина, а доктор ответил:

– Для тебя – никакого. А для всех остальных – огромное.

И тихо добавил:

– Хотя ведь и для тебя наверняка тоже огромное, не так ли, Ниночка?

И снова это невыносимое: тик-так, тик-так, тик-так…

Девушка, чувствуя, что у нее на глазах слезы, заявила:

– Ну почему мы сейчас говорим об этом, Женечка? Кстати, может, тебе просто поведать всем правду и рассказать, откуда ты пришел?

Тот упрямо качнул головой, и Нина взмолилась:

– Ну почему нет? Почему ты скрываешь?

Может, потому, что в литературном мире, откуда он бежал, он совершил преступление? И, не исключено, даже и не одно?

– Нет, Ниночка, мы об этом уже много раз говорили, и я ничего никому говорить не буду. На то есть свои причины. И вообще, я не обязан ни перед кем оправдываться, доказывая свою невиновность. Но тут, у вас, меня изначально считают потенциально способным на любую пакость только по той причине, что я, хоть и такой же, как ты, все же иной!

Нина закричала:

– Я так не считаю, Женечка!

Правда не считала?

Он, вздохнув, произнес:

– Увы, Ниночка, и ты тоже считаешь. Правда, не так, как другие, но все равно, постоянно расспрашивая меня о моем прошлом, доказываешь мне: принять меня таким, какой я есть, ты не можешь. Вернее даже, не хочешь!

Он опять поднялся с явным намерением уходить, и Нина, вскочив с табуретки и перегородив дверной проход, безапелляционно заявила:

– Пусть и считаю, на это у меня, как и у тебя, Женечка, есть причины. Но это не значит, что я такая же, как и все. Я ведь готова тебе помочь здесь и сейчас. В отличие от всех остальных. Весь вопрос в том, готов ли ты принять мою помощь?

Доктор, стоявший уже напротив нее, смотрел Нине в глаза, и девушка не отводила взгляд. Да, в их взаимоотношениях было много недосказанностей, обид и разочарований, но от этого она любила доктора Дорна, своего доктора, только сильнее.

А вот он ее?

Тот же, вдруг широко улыбнувшись, подошел к Нине и поцеловал ее. Причем так страстно, как уже давно не целовал.

Ну да, они ведь были каждый в своем литературном мире и виделись урывками.

Может, зря?

– Значит, поможешь? – спросил он. И Нина, в ответ целуя его не менее страстно, после долгой паузы, во время которой для них не существовало ни единого иного мира, кроме этого, в котором не было никого, кроме них самих, с готовности подтвердила:

– Помогу!

И, подтолкнув доктора Дорна обратно к табуретке, сказала:

– Ну а теперь продолжай свой рассказ! Ты ведь знаешь, кто подлинный информатор, который сливает конфиденциальные сведения парижскому профессору?

Доктор Дорн, уже не хмурясь, а улыбаясь, с аппетитом прикончил принесенные им для Нины пирожные и ответил:

– В этом-то и суть, что нет. Хотя есть у меня пара зацепок, которые я в последнее время и прорабатывал.

Ага, вот чем объяснилось его долгое и частое отсутствие!

Отсутствие, которое явно не пошло на пользу их отношениям.

– А парижский профессор? – спросила Нина. – Он знает?

Доктор повел плечами.

– Он знает, что информацию ему поставляет доктор Дорн. А кто для всех доктор Дорн? Это я!

У Нины на языке вертелась фраза о том, что, если бы доктор, ее доктор, сообщил всем, и ей тоже, кем является на самом деле, это, возможно, все упростило бы и даже сняло с него обвинения… Но она так и не решилась сказать это вслух.

– И вообще, Ниночка, моя подлинная сущность не имеет отношения к сливу информации!

Не имеет, с этим Нина была согласна, но заставляет всех думать, что ему есть что скрывать – и что он способен на любое преступление.

Всех, кроме нее самой.

Кроме нее самой?

– Но тогда кто? – спросила Нина, не желая снова вступать в бесплодную и столь опасную для их отношений дискуссию.

И доктор Дорн усмехнулся:

– Если бы я знал, то сам бы вывел на чистую воду информатора, который использует мое имя, подставляя меня под удар наших литературных дементоров. А они ведь ведут меня, Ниночка, и рано или поздно схватят…

Нина резко заявила:

– Как схватят, так и отпустят! Я не допущу, чтобы с тобой что-то случилось, Женечка!

Хотя сама понимала, насколько наивно звучали ее слова. Тех, кто оказывался в руках литературных хранителей, никогда больше не видели.

Ни живыми, ни мертвыми.

О том, что происходило с несчастными, ходили разнообразные жуткие слухи. И все сходились в том, что в лучшем случае их отправляли в своего рода ссылку в какой-то кошмарный литературный мир (коих было великое множество, взять того же Стивена Кинга!) – без возможности выбраться оттуда.

В лучшем случае.

А в худшем? Думать об этом не хотелось.

Нина знала, что не допустит ничего подобного в отношении доктора, ее доктора. Однако тут стенаниями и пустым сотрясанием воздуха помочь было нельзя, требовалось действовать.

И она была к этому готова.

– Дело в том, что они работают над тем, чтобы лишить меня возможности переходить через портал, Ниночка. И у них это получается. В последний раз я едва сумел открыть дверь, и дело вовсе не в том, что я не завершил свою миссию, а в том, что они используют свои технические возможности, чтобы запереть меня там, как в тюрьме.

– Но это же незаконно! – заявила девушка.

И доктор усмехнулся:

– Ну, для них я и сам вне закона. Ты же знаешь, как обо мне многие думают, в особенности среди власть предержащих в сфере литературных порталов: выскочка, шпион, предатель.

Нина знала. И доктор привел еще самые невинные выражения.

– Ты не можешь ходить, Женя, а я могу. Итак, что ты сумел выяснить?

Доктор, снова достав из кармана пиджака книжку парижского профессора, хлопнул ею о кухонный стол.

– Это – его первая, и, думаю, искать надо именно в этом литературном мире. Я пытался, но к однозначному результату не пришел…

Нина снова посмотрела на название произведения и сказала:

– Значит, Женечка, эстафету приму я. Тем более что тебе уже опасно перемещаться через портал.

– А тебе не опасно? – резонно спросил он.

И Нина заявила, прочитав французское название книжицы парижского профессора:

– Не опаснее, чем всегда. Итак, с чем мы тут имеем дело? Ага, «Так кто же все-таки убил Роджера Экройда?».

И сама же дала на это ответ:

– Ну ничего себе вопрос! Имеется в виду знаменитый детектив Агаты Кристи? Ну, тот, что в одночасье сделал ее звездой детектива в середине двадцатых годов прошлого века? И все потому, что она использовала запрещенный и до нее никем из авторов детективов не применявшийся литературный прием – убийцей является рассказчик, который ведет повествование от первого лица, и в случае с миллионером Роджером Экройдом это провинциальный английский доктор Джеймс Шеппард. Так в чем же проблема?

И сама же дала ответ:

– Нет, подумать только, получается, что убийцей Роджера Экройда был все же не рассказчик доктор Шеппард? Тот самый, которого в сенсационном финале романа разоблачил мудрый сыщик Эркюль Пуаро. Но как такое возможно?

Доктор – ее доктор, а не какой-то там убийца доктор Шеппард – ответил:

– Похоже, в этом-то все дело. И парижский профессор, которому я якобы сливаю конфиденциальную информацию из литературных миров, приходит в своей книжке к совершенно однозначному выводу – нет, доктор Шеппард вовсе не убийца, хотя в романе его не только разоблачает Эркюль Пуаро, доктор и сам сообщает об этом шокированному читателю.

Нина, глубоко вздохнув, хотела задать вполне логичный вопрос: если не доктор Шеппард, который вел повествование в романе (точнее, конечно, по сюжету в своих записях, отосланных потом в качестве признания Пуаро), то кто же тогда, и посмотрела на доктора Дорна, который понял, какая мысль ее занимает.

– Ниночка, думаю, тебе даже не придется путешествовать в мир детектива Агаты Кристи, чтобы узнать, к каким выводам пришел парижский профессор. Потому как его логика остра, блестяща и безупречна – на мой взгляд, уж слишком безупречна. Создается впечатление, что кто-то использует его в своих целях, спрашивается только, в каких?

И, постучав пальцем по обложке книги, добавил:

– Ну, ты готова не сходя с места разгадать интригу книги-разоблачения парижского профессора? Просто подумай хорошо – и ты придешь к единственно возможному выводу касательно того, кто же на самом деле убил Роджера Экройда. Только, боюсь, к выводу хоть и сенсационному, но глубоко ложному…

Нина, обожавшая детективы, отлично помнила содержание «Убийства Роджера Экройда», хотя не читала его уже много лет.

– Женечка, извини, но почему надо исходить из того, что убийство совершил не рассказчик-доктор? Какие для этого имеются основания, кроме этого, рассчитанного на сенсацию литературного разоблачения?

Доктор, ее доктор, заявил:

– Правильно, что сомневаешься. Здоровый скепсис еще никому не повредил. Итак, ты ведь помнишь, как в романе доктор-рассказчик обеспечил себе алиби?

Нина кивнула:

– Ну да, он убил ударом кинжала в горло Роджера Экройда, который в его же присутствии получил письмо от своей любимой женщины, покончившей накануне с собой, потому что тот же самый доктор Шеппард шантажировал ее фактом отравления мужа и перегнул палку, а потом включил принесенный с собой диктофон, на котором был записан голос покойного, спрятав его в кресле, и просто ушел. Домашние слышали из-за двери голос покойника и считали, что он все еще жив, тем самым обеспечив алиби доктору, который ну никак не мог его убить, потому что покинул особняк, когда тот был жив, по крайней мере в представлении всех прочих. Доктор же, выйдя из особняка Экройда, совершил очередную пакость: натянул сапоги, украденные у пасынка покойного, с которым тот был на ножах и поссорился в день убийства, и проник через им же самим оставленное открытым окно кабинета Экройда, намеренно оставляя следы обуви этого самого пасынка, чтобы все решили – он и прикончил отчима из-за финансовых разногласий. Осталось только одно – после обнаружения тела, но до прибытия полиции получить возможность забрать диктофон из кабинета жертвы. И доктор совершил гениальный ход: зная уже утром, что он прикончит Экройда вечером, попросил находившегося у него на приеме стюарда трансатлантического парохода занести записку какому-то пациенту, а потом, перед отъездом в Ливерпуль с железнодорожной станции, отзвониться доктору и сказать, что ответа на эту, ненужную, в сущности, записку не будет. Речь ведь шла не о записке и ее содержании, а о факте звонка. Потому что доктор, обитавший в коттедже со своей старшей, крайне любопытной, сестрой Каролиной, своего рода местной мисс Марпл, заявил во всеуслышание, что ему только что звонил дворецкий из особняка Экройдов, обнаруживший тело своего хозяина и просивший его прийти. Доктор со своим неизменным вместительным чемоданчиком понесся сломя голову в особняк, где, конечно, перепуганный и сбитый с толку дворецкий, никуда, естественно, не звонивший, под давлением доктора выбил дверь в кабинет хозяина, увидел тело и побежал звонить в полицию. А тем временем доктор преспокойно спрятал диктофон, единственную улику против него самого, в специально прихваченный чемоданчик и принялся радостно ждать полицию.

Доктор кивнул головой и сказал:

– Отлично! Именно эту цепочку событий потом и восстановил Эркюль Пуаро, придя к выводу, что убийцей может быть только рассказчик, то есть доктор Шеппард. И позволил тому покончить с собой, приняв смертельную дозу снотворного, с условием, что он допишет свое признание, отошлет его Пуаро, за что тот сделает так, что обвинения со всех прочих подозреваемых, в первую очередь с пасынка Роджера Экройда, снимут, и будет хранить молчание об истинной роли преступного доктора Шеппарда – и все ради его сестры, которая наверняка не вынесла бы вести о том, что ее брат, солидный деревенский врач, оказался подлым шантажистом и убийцей.

Нина пожала плечами и подтвердила, что это так.

– А как доктор Шеппард сумел проделать трюк с диктофоном? – спросил ее доктор. И Нина ответила:

– Ну, у него имелись записи с голосом Экройда, надиктовывавшего деловые письма, и он, спрятав диктофон за креслом в кабинете после убийства, завел им же самим присоединенное к диктофону устройство, которое включило запись не сразу, а спустя некоторое время. Некое подобие таймера, ведь доктор сам писал, что любил слесарничать, и у него дома имелась мастерская, где он возился со всякого рода механическими прибамбасами.

Ее доктор усмехнулся.

– Ну да, доктор сам об этом писал, это правда. В этом мире – в романе «королевы детектива». А в том, литературном, в своих записях, которые он делал, думал, что сумеет запутать случайно оказавшегося на месте событий Пуаро и затем опубликовать историю неудачи Пуаро. Так, кстати, называется российский сериал по этому роману с Сергеем Маковецким в роли преступного доктора и Константином Райкиным в роли великого усатого детектива. Доктор ведь и не предполагал, что Пуаро выведет его на чистую воду…

Нина пожала плечами, а Дорн заявил:

– Все это так, но что, если я, побывав в литературной вселенной, базирующейся на этом романе, сообщу тебе, что в реальности у доктора Шеппарда в его коттедже, где он обитал вместе со своей сестрой Каролиной, была лаборатория, хоть и крошечная, только вот вовсе не слесарная, а химическая?

Нина уставилась на своего доктора и наконец промолвила:

– Что ты хочешь сказать? Что он там не мог собрать таймер для диктофона?

Дорн рассмеялся:

– Именно так, Ниночка! Не мог. Это в романе, то есть своих записях, он якобы был большой мастак в области техники, а вот в единственно верной литературной реальности он ничего в ней не смыслил и уж точно не мог собрать столь передовой для 1926 года, а именно в сентябре этого года происходит действие романа, приборчик, чтобы заставить диктофон выключиться после своего ухода из кабинета, где он до этого прирезал хозяина.

Ничего не понимая, Нина проронила:

– Но если так, то как он мог использовать диктофон со встроенным собственными руками таймером для того, чтобы обеспечить себе алиби? А, понимаю, он его заказал кому-то другому!

Доктор качнул головой:

– Я проверял – это в романе Кристи в 1926 году диктофон можно было снабдить таймером, а в реальном 1926 году такое с технической точки зрения было еще невозможно!

Еще больше запутываясь, Нина воскликнула:

– Но если доктор ничего не понимал в технике, то почему сам себя очернял? И почему тогда совершил признание в убийстве, которое, как ты пытаешься донести до меня, он не мог совершить, потом даже покончил с собой и отправил рукопись с признанием Эркюлю Пуаро?

Доктор весело заметил:

– Как всегда, зришь в корень, Ниночка. Да, почему, собственно? А, вот, подожди…

Доктор, ее доктор, вынул из другого кармана мобильный и показал ей экран, на котором Нина увидела фотографии нескольких листов отпечатанной на машинке рукописи – конечно, по-английски, со знакомым текстом.

Это был текст романа «Убийство Роджера Экройда».

– Нет, Ниночка, это текст не романа, а записок и финального признания доктора Шеппарда, которое тот… вот, посмотри еще на одно фото, которое мне удалось сделать… Доктор, как и было оговорено, накануне своего самоубийства направил это уже покинувшему деревню Кингз-Эббот, где разворачивались все события, «мистеру Эркюлю Пуаро, Уайтхейвен-меншнс, Лондон».

Нина с большим любопытством взглянула на фотографию конверта с машинописной надписью и живо поинтересовалась:

– Ты что, с Пуаро, выходит, общался? Круто!

– Не с ним, он был как раз в Египте, а с его верной секретаршей, мисс Лемон. И тайком сделал прихваченным в 1926 год смартфоном несколько фото. Так что бросается в глаза?

Нина, внимательно рассмотрев фотографии страниц машинописной рукописи доктора Шеппарда, сказала:

– Ну, литера «z» западает…

Но она понимала, что доктор, ее доктор, имел в виду далеко не это.

Потом ее осенило, и девушка закричала:

– Я точно помню, что в последней главе доктор ставил нас, то есть читателей, в известность, что у него болит рука и что он писал всю ночь, завершая свои записи, чтобы отослать рукопись Пуаро, потом принять убойную дозу снотворного и отойти в мир иной. А ты показываешь мне страницы рукописи, напечатанной на машинке!

Дорн торжествующе ухмыльнулся:

– Вот именно, Ниночка! Мне это тоже бросилось в глаза. Доктор Шеппард однозначно писал свои записи от руки, и в его доме никакой печатной машинки не было. Так, спрашивается, как же он тогда сумел перепечатать огромный текст своих записей, сделанных от руки, за пару часов, которые были в его распоряжении после ночного разговора с Пуаро, в ходе которого тот изобличил доктора как убийцу, и до своего самоубийства – доктора ведь нашли отравившимся снотворным уже следующим утром!

И Нина от себя добавила:

– Причем перепечатать на машинке, которой в распоряжении доктора Шеппарда изначально не было.

И, с азартом, ощущая, однако, обжигающий холодок, бегущий по спине, добавила:

– Думаю, что пришла к тому же выводу, что и ты, Женечка. Доктор не мог сконструировать таймер и оснастить им диктофон. Доктор соответственно не мог создать себе алиби. Доктор не мог убить Роджера Экройда. Доктор не мог написать признание, к тому же на пишущей машинке, которой у него элементарно не было.

И, наконец, в потрясении проронила:

– Доктор Шеппард не мог покончить с собой!

И доктор Дорн с веселой улыбкой резюмировал:

– Поэтому, Ниночка, весь вопрос не только в том, кто убил Роджера Экройда, потому что его убил кто угодно, только не доктор Шеппард, а в том, кто убил самого доктора Шеппарда, предварительно выставив его козлом отпущения, причем так искусно, что на эту удочку попался даже всезнающий месье Эркюль Пуаро!

Чувствуя, что ее охватило небывалое волнение, Нина спросила:

– Неужели доктора Шеппарда, который ни в чем, выходит, не виноват, убили? Но если это так… То это ужасно!

Доктор кивнул, подтверждая ее слова, Нина же продолжила:

– Его наверняка лишил жизни тот же убийца, который виноват и в гибели Роджера Экройда!

Доктор, посмотрев на нее, произнес:

– Необязательно, но вполне вероятно, Ниночка.

– Не сомневаюсь, что это так! – воскликнула девушка и уставилась на своего любимого доктора:

– И ты думаешь, что этот… этот истинный убийца имеет отношение к сливаемой информации и к публикациям парижского профессора?

Доктор снова кивнул:

– А вот в этом я как раз не сомневаюсь. Поэтому-то и отправился в литературную вселенную, чтобы выяснить, что к чему, но особо, надо признаться, не преуспел. Потому что нет у меня детективного чутья. Такого, как у тебя, Ниночка!

Нина, ощущая, что у нее начинает покалывать в пальцах – верный признак того, что ей страсть как хочется немедленно вызвать дверь и отправиться в литературную вселенную «Убийства Роджера Экройда», чтобы узнать в том числе, кто же его в самом деле убил, но в еще большей степени – кто же убил доктора Шеппарда и теперь старается очернить доктора, ее доктора, и только ее, поняла: нового литературного путешествия не избежать!

И это притом что она столько месяцев пробыла в «Лолите» и намеревалась сначала отдохнуть, прийти в себя, заняться, в конце концов, насущными делами.

Но насущное дело ее было помочь доктору, ее доктору, и узнать имя убийцы, который, подставив и, как теперь выясняется, убив доктора Шеппарда, столь ловко и, надо признать, талантливо оклеветал того, что ни у кого в течение последних без малого ста лет, прошедших с момента публикации легендарного детективного романа Агаты Кристи, не возникало сомнений в том, кто же убил Роджера Экройда.

Предыдущий вояж занял всего семь минут!

Значит, она вполне может потратить новые семь минут, чтобы окунуться с головой в мир «Убийства Роджера Экройда» и узнать, кто же на самом деле отправил того к праотцам.

Тем более что с великим Пуаро она всегда хотела встретиться, но до сих пор не доводилось. Хорошо, что она в последнее время усовершенствовала свой французский!

Хотя и на английском Пуаро говорил вполне сносно.

И найти с великим бельгийцем общий язык у нее получится.

С великим бельгийцем, который, несмотря на все свое благоговейное отношение к серым клеточкам, так и не докопался до того, кто же убил… Роджера Экройда, доктора Шеппарда и, не исключено, еще кого-то другого.

Но кто?

– Ты хочешь знать, кто убийца? – произнес доктор, и Нина поняла, что задала терзавший ее вопрос вслух. – Так ты мне сама и скажи, Ниночка! Возможно, даже переходить в соответствующую литературную вселенную не понадобится…

Посмотрев на него в сомнении, Нина заявила:

– Ну, если бы все было так просто, то отчего ты, Женечка, все же туда смотался и, как сам признал, так ничего толком и не выяснил?

Она вообще-то хотела мягко пожурить доктора, а вышло, что обвинила его в некомпетентности.

Доктор Дорн ответил:

– Потому что, Ниночка, я – это не ты. У тебя на такие дела нюх, а у меня, увы, нет.

Смущаясь, Нина быстро начала размышлять вслух:

– Хорошо, если исходить из версии о существовании неведомого и, что важнее, до сих не пойманного убийцы, подставившего доктора Шеппарда, то вырисовывается следующее: кто-то послал Пуаро рукопись с финальным признанием доктора, то ли заменив последнюю главу, то ли сочинив ее самостоятельно. И переложив всю вину на доктора, которого потом той же ночью и убил, заставив принять смертельную дозу снотворного.

Дорн, склонив набок голову, с явным восхищением внимал ее рассуждениям:

– А это значит, что этот кто-то имел возможность не только заполучить рукопись доктора Шеппарда, которую тот наверняка хранил под замком у себя в доме, но и ночью, что немаловажно, каким-то неведомым образом заставить его принять яд!

И тут Нина не выдержала:

– А кого все-таки парижский профессор разоблачил в роли якобы истинного убийцы?

Дорн заметил:

– Ты на верном пути. Продолжай, Ниночка. Тебе вовсе не обязательно читать его разоблачение, чтобы понять, кого он презентовал изумленной общественности в качестве подлинного злодея. Итак…

Нина, воодушевленная, повторила:

– Итак… Вероятность вмешательства какого-то совершенно постороннего человека исключается. Убийца должен был иметь доступ к дому доктора Шеппарда, причем в том числе и ночью. Женат доктор не был, о любовнице в романе ничего не говорится. Значит…

Прозревая, она сказала:

– А если зайти с обратного конца и предположить, что это все же доктор дописал до конца рукопись, а потом, отдав ее на перепечатку на машинке, покончил с собой… Почему, собственно, и нет? И что он сам действительно оклеветал себя, причем оклеветал добровольно. И, более того, что он в самом деле покончил с собой, а не был кем-то убит той, если не изменяет память, ночью в конце сентября…

– И к какому выводу ты пришла? – спросил иронично доктор Дорн. И Нина ответила:

– Как ни парадоксально, к тому же, что и в случае моей предыдущей версии, когда речь шла об убийце, подменившем финал рукописи доктора. Потому что если доктор сам себя очернил, то он мог сделать это ради того человека, который был ему очень дорог. Жены у него не было, любовницы тоже, по крайней мере в романе. Ну, думаю, любовника тоже, хотя кто его знает? Но даже если и были, то ради них, уверена, он бы на такое не пошел. Не принес бы в жертву не только свою репутацию, но и жизнь!

И, торжествующе посмотрев на своего доктора, она отчеканила:

– Тут вырисовывается только одна фигура. Которая могла убить доктора ночью, имея доступ к его дому, вероятно подав ему стакан теплого молока или травяного чая со смертельной дозой снотворного. Или, если доктор все же добровольно пошел на суицид, то сделать это он мог только ради нее.

Глядя Дорну в глаза, она добавила:

– Сестра доктора Шеппарда Каролина!

Тот, расхохотавшись, хлопнул ладонью по лежащей на кухонном столе книжке парижского профессора.

– Так и есть! Здесь наш французский друг собирает улики, указывающие на то, что истинная убийца Роджера Экройда не доктор Шеппард, а его сестра Каролина, деревенская мисс Марпл. Ты догадалась об этом, не читая сей опус. Феноменально, Ниночка! Ты и нужна, чтобы найти убийцу!

Нина же возразила:

– Но мы ее нашли, так ведь? Каролина то ли убила брата, то ли он покончил с собой, спасая ее от неизбежной смерти на виселице, не все ли равно. Она виновата! Так почему же ты ведешь речь о том, чтобы найти убийцу?

Доктор Дорн, водружая на нос пенсне, ответил:

– Потому что я не уверен, что Каролина Шеппард убийца – как Роджера Экройда, так и своего брата. Кто-то умело манипулирует парижским профессором, заставляя его, а вместе с ним и нас, в это поверить.

– Ты уверен? – протянула с сомнением Нина. – Так ведь все хорошо складывается. Каролина вполне могла знать, отчего умер муж соседки, ею отравленный. И шантажировать то ли в одиночку, то ли вместе с братом-врачом эту соседку. А когда та, доведенная до отчаяния, решила покончить с собой и написала разоблачительное письмо своему возлюбленному Роджеру Экройду, прикончить его. Кстати, Женечка, эта Каролина случайно не увлекалась техникой?

Доктор усмехнулся:

– Представь себе, да. Брат возился в своей химической лаборатории, а у нее мастерской в доме не было, но она была известна тем, что чинила обитателям тамошней деревни Кингз-Эббот автомобили, пылесосы, будильники…

– Будильники… – повторила медленно Нина. – Значит, могла вполне изобрести еще не придуманный таймер для диктофона и прирезать Роджера Экройда – одна или на пару со своим братом, который если и был посвящен в ее махинации, то явно играл вторую скрипку. Наверняка как старшая сестра она его подавляла и играла роль матери…

Доктор рассмеялся:

– Ну, ты прямо как парижский профессор вещаешь, он любит объяснять все с весьма сомнительной точки зрения кухонного психоанализа. Так можно любому какое угодно преступление припаять. Да, не исключаю, что Каролина Шеппард причастна к преступлениям, но она – всего лишь исполнитель, а не скрывающийся за ним мозг. А нам нужен именно он!

Вставая, Нина произнесла:

– Ну, или она. Истинным убийцей вполне может быть и дама. Ну что же, ты заинтриговал меня, Женечка. Поэтому не стоит терять ни минуты…

Доктор Дорн заботливо произнес:

– Ты не устала, Ниночка?

– Устала. Но отдыхать не намерена, тем более не смогу, зная, что тебе в спину дышат наши литературные дементоры. Итак, я отправлюсь туда, в деревушку Кингз-Эббот, прямо сейчас – и узнаю, кто убил Роджера Экройда. Ну и, конечно же, доктора Шеппарда!

Доктор, понимая, что перечить Нине, принявшей решение, смысла не имеет, тоже поднялся с табуретки.

– Через семь минут вернусь, Женечка, и тогда все изменится!

– Ниночка, я думаю, мне надо с тобой… – начал он, но девушка резко заявила:

– Нет, ты останешься здесь. Потому что сам сказал, что, может статься, еще и не выберешься оттуда. А вот я уйти смогу. И не пытайся переубедить меня, лучше помоги собрать экипировку…

Они прошествовали в большую комнату, очень похожую на хранилище театрального реквизита: длинные вешалки с нарядами разных эпох, коробки с туфлями и шляпами, шкаф, забитый чулками и нижним бельем, и даже целая коллекция зонтиков.

Роясь в этой собранной большими усилиями коллекции экипировки для путешествий в литературные миры, Нина бормотала:

– Ага, конец двадцатых, Британская империя. Думаю, вот это подойдет. Но синее или красное? Ты как считаешь?

Она показал доктору Дорну оба платья, а тот, привлекая к себе Нину, поцеловал ее:

– Прошу, родная, будь осторожна. Потому что, как не устает повторять месье Пуаро, тот, кто убил один раз, убьет и во второй. А тот, кто, как этот зверь, убил дважды или больше, не постесняется нанести снова…

Чмокнув его в щеку, Нина заявила:

– Ну, убить меня не получится, это я тебе гарантирую. Тем более что всегда смогу вызвать дверь и уйти обратно. Ладно, возьму оба! Подай мне, пожалуйста, вон ту картонку со шляпами. И пальто надо тоже выбрать, все же осень. Думаю, вот это, с каракулевым воротником, будет соответствовать эпохе. А пока я буду переодеваться, достань, прошу тебя, из сейфа английские фунты соответствующего периода времени. Они там по годам разложены…

Через четверть часа все было завершено. Крутясь перед большим зеркалом, Нина поправляла шляпку и пыталась понять, как лучше завязать шарфик.

– А тебе идет, – произнес доктор Дорн, протягивая ей сумочку. Раскрыв ее, Нина помимо пачки нужных банкнот увидела небольшой револьвер.

– А это еще зачем? – спросила она, хмурясь, а доктор заявил:

– Чтобы защищаться, Ниночка. Я же сказал, что ты имеешь дело с человеком, на совести которого несколько убийств. Думаешь, он, если что, тебя пощадит?

– Женя, не возьму. Никогда оружие с собой не беру, ты же отлично знаешь. Уверена, что справлюсь и без него.

Она отдала револьвер кусающему губы доктору, ее доктору. А затем, закрыв сумочку, взяла большой клетчатый зонт и добавила:

– Ну, вроде бы все. Давай, что ли, на дорожку присядем…

Потом, после этого обязательного ритуала, Нина прошла к открывающейся книжной полке, за которой скрывалась тайная комната.

Тайная комната с ее дверью.

На пороге комнаты она обернулась, посмотрев на сгорбленную фигуру доктора, ее доктора, и поняла, что любит его больше всего на свете.

И обязательно узнает, кто же убил Роджера Экройда и заодно доктора Шеппарда, а теперь пытается подставить ее Женьку.

– Будь осторожна, Ниночка! – проронил он, в волнении протирая пенсне, а она, потянув на себя ручку двери, произнесла:

– Через семь минут увидимся, Женечка. Ты поставь, что ли, чаю. И без меня глупостями не занимайся!

Это была их коронная фраза, которую они адресовали друг другу перед очередным путешествием.

Звучащая обычно задорно, она в этот раз приобрела какой-то новый, зловещий и даже печальный смысл.

Доктору, ее доктору, кем бы он ни был, требовалась помощь – и она сделает все, что от нее зависит, чтобы вытащить его из этой передряги.

И сверх того тоже!

На глазах доктора, ее доктора, Нина заметила слезы и, чувствуя, что и сама вот-вот расплачется, толкнула дверь и прошла в закуток, завершавшийся гладкой кирпичной стеной.

Девушка зажмурилась, сконцентрировалась – открыла глаза и увидела свою дверь, лакированную, темно-синюю, с ручкой в виде разинутой пасти льва.

А что, если дверь ее не впустит?

Она, не колеблясь, нажала на ручку – и та, плавно поддавшись, провернулась. Нина распахнула дверь и шагнула во мглу…

…и ощутила, что сверху на нее льется нудный холодный дождь. Осмотревшись по сторонам, Нина поняла, что перемещение состоялось и теперь она находится в каком-то подобии старого английского парка.

Приглядевшись, она оцепенела. Нет, не в парке, а на кладбище, о чем свидетельствовали разнообразные, в основном старинные, позеленевшие, истертые, поросшие мхом кресты и надгробия.

Обернувшись, Нина поняла, что шагнула в эту литературную вселенную из двери склепа. Та, со скрипом дернувшись, захлопнулась, обдав Нину затхлым могильным амбре.

Чувствуя, что ветер, перемешанный с дождем, хлещет ей в лицо, Нина раскрыла зонтик – не зря же прихватила его с собой.

И двинулась по зеленой, но уже начинающей жухнуть траве кладбища вдоль неровных рядов захоронений. Неподалеку ее взору предстала небольшая, но импозантная часовня.

Отчего дверь вывела ее на кладбище? Нина уже давно поняла, что случайностей при путешествиях не бывает, и то место, в котором ей суждено перешагнуть границы привычной реальности и мира литературного, имеет для ее миссии большое значение.

Тут, задев каблуком криво лежащую и ею не замеченную могильную плиту, она едва не полетела вперед – хорошо, что зонтиком успела зацепиться за землю.

И едва не приземлилась на свежей, судя по вывороченной земле, нескольким одиноким венкам из увядших лилий и новенькой темно-красной гранитной плите, могиле.

На ней было по-английски начертано: «Джеймс Гуго Шеппард, доктор медицины, родился 31 августа года 1888-го, умер 27 сентября года 1926-го. Возлюбленному младшему брату от безутешной старшей сестры. Покойся с миром – ты вверил себя безмерной милости Господней».

Нина, охваченная суеверным ужасом, несколько раз перечитала эту эпитафию, позабыв об усиливающемся дожде. Значит, она попала сюда вовсе не до разоблачения убийцы, а уже после – и после смерти доктора Шеппарда, который, судя по всему, был убит.

Выходит, и с Пуаро повидаться не придется, потому что тот наверняка уже отбыл восвояси, решив больше не выращивать в живописной деревушке Кингз-Эббот на юге Англии тыквы, а вернуться в Лондон, в свою шикарную современную квартиру в новомодном жилом комплексе, куда доктор Шеппард и послал ему свою рукопись с признанием.

Или кто-то, убив доктора Шеппарда, сделал это за него.

– Не находите, что эпитафия весьма странная? – раздался вдруг мелодичный женский голос за спиной Нины, и та, подпрыгнув от страха, обернулась.

Около нее, ранее ею не замеченная, стояла женщина средних лет, не красавица, но весьма миловидная, облаченная во все черное, с заплаканными глазами.

Неужели сестра доктора Каролина – и его предполагаемая убийца?

Однако доктору, судя по всему, было около сорока, а этой особе чуть за сорок, она никак не могла быть его старшей сестрой, причем, как в случае с Каролиной Шеппард, старше брата на много лет.

– Добрый вечер, – произнесла особа, горестно улыбаясь. – Вы знали Джеймса?

Нина, уже разработавшая тактику, как реагировать на подобные вопросы, ответила:

– Кое-что читала об этом запутанном деле…

Ну да, роман Агаты Кристи! Читала – как и миллионы, нет, вероятно, за прошедшие почти сто лет с момента публикации даже миллиарды любителей детективов.

Которые все как один ужасались развязке и ничуть не сомневались в том, что убийца Роджера Экройда – рассказчик доктор Шеппард.

Тот самый, который покоился на кладбище деревушки Кингз-Эббот, прямо у нее под ногами.

Дама, качнув головой, опустилась перед могилой доктора, и Нина заметила у нее в руках крошечную фиалку в мини-горшочке.

– Меня зовут Ганнет, Фелиция Ганнет, – произнесла дама, и Нина, лихорадочно перелопачивая свою память, вдруг поняла: ну да, в романе имелась такая мисс Ганнет, местная старая дева, большая сплетница, хотя калибром и поменьше, чем Каролина Шеппард. Не то что второ-, а даже третьестепенный персонаж, который, как в любом романе, нужен для того, чтобы заполнять маловажные сцены, ввернуть парочку шуток и вообще разбавить круг основных действующих лиц.

Только в романе это была глуповатая, явно пожилая женщина, типичная старая дева и деревенская сплетница, не игравшая никакой роли в расследовании, а лишь маячившая то тут, то там на нарративном горизонте, а тут, в реальности, – пусть и немолодая, но далеко и не старая, приятная и, как поняла Нина, любившая покойного доктора Шеппарда.

Осторожно поставив горшочек с фиалкой на могилу доктора, мисс Ганнет сказала:

– Знаете, я ведь любила Джеймса. И он меня тоже. Вас удивляет, что я, не имея чести знать вас, мисс, открываю вам свои сердечные тайны? Ну, в нашей связи, исключительно платонической, не было ничего предосудительного. Я ведь даже, чтобы не навредить врачебной карьере Джеймса, перестала быть его пациенткой и перешла ко второму нашему врачу, доктору Хамбли. Мы, два увядающих цветка, сплелись в яркий осенний венок…

Она вздохнула и добавила:

– Мы ведь даже строили планы на будущее, мечтали в начале следующего года сыграть свадьбу. Но она об этом и слышать не хотела.

– Она? – переспросила Нина, и мисс Ганнет подтвердила, меланхолично убирая опавшие листья с могилы любимого человека:

– Ну да, его сестра, Каролина. Конечно, она в свое время заменила Джеймсу мать, так рано умершую, но это вовсе не значит, что она могла командовать им до седых волос. Причем не до своих, а до его. А Каролина командовала! И, конечно же, пронюхав о нашей любви, старалась во что бы то ни стало помешать нам. Потому что она не могла позволить себе потерять брата, который во всем ее слушался и финансово ее обеспечивал. Ужасная, опасная женщина!

Которая убила своего брата в том числе и потому, что не хотела допустить его свадьбы?

Поднявшись, мисс Ганнет вздохнула:

– Вижу, что надоела вам своими откровениями. Извините меня за это, но я все не могу поверить, что Джеймса больше нет…

– Ничуть не надоели, – сказала Нина, раскрывая свой зонт над головой мисс Ганнет. – И если я что и вижу, так это то, что вы любили своего Джеймса. Кстати, у вас ведь имеется здесь булочная или кондитерская? Разрешите пригласить вас на чашку чая?

Заведение под названием «Синяя птица», располагавшееся не так далеко от кладбища (вся деревушка Кингз-Эббот была крошечной, словно игрушечной), показалось Нине смутно знакомым – нет, бывать она в нем не бывала, но читала о нем.

И только когда опрятная официантка подала им отличный крепкий чай вместе с тающими во рту желто-розовыми баттенбергами, вспомнила – ну да, эта кондитерская имелась в романе Кристи «Объявлено убийство», причем в совершенно иной деревушке.

Но это в романе, а в реальности эта самая кондитерская имелась здесь, в Кингз-Эббот.

Мельком взглянув на свежие газеты, которые посетители могли читать во время неспешного чаепития и поглощения разнообразных сладостей, Нина заметила дату: «14 октября 1926 года». Значит, с момента смерти доктора Шеппарда миновало около трех недель.

– Ах, вы так добры ко мне, мисс! – произнесла мисс Ганнет, держа в руках чашку с горячим ароматным чаем. Нина отметила про себя, разглядывая ее, что могла понять, почему доктор Шеппард выбрал ее: красота не явная, бьющая на эффект, а меланхоличная, пробирающая до сердца.

Понимая, что настало время представиться, Нина произнесла:

– Меня зовут Нина Дорн. Да, имя не английское, как и мой акцент, я из России. Мои родители бежали вместе со мной от революции и осели в Лондоне. Я – секретарша месье Пуаро. Эркюля Пуаро.

Не хватало только, чтобы мисс Ганнет объявила, что месье Пуаро все еще пребывает в деревне, но она ответила:

– Ах, все о нем только и говорят! Я с ним ни разу не общалась, только видела несколько раз на улице. Напыщенный тип с опереточными усами, как у провинциального парикмахера. Но Каролина Шеппард по нему с ума сходила. Да и с Джеймсом он постоянно общался. Причем был последним, кто видел Джеймса живым, – они о чем-то говорили, а на следующе утро Джеймса нашли мертвым! Отравление «Вероналом»!

Уж не подозревала ли мисс Ганнет в убийстве доктора Шеппарда самого великого Пуаро? Какой поворот сюжета! Впрочем, ведь в последнем романе с участием Пуаро Агата Кристи применила именно этот прием и сделала сыщика убийцей – правда, убийцей серийного маньяка, остановить которого иначе было просто нельзя.

Но вряд ли этот же трюк имеет место сейчас, ведь доктор Шеппард, судя по всему, был не убийцей, а жертвой.

– Все твердят, что Джеймс, взбудораженный последними событиями, ну, я имею в виду смерть миссис Феррар, убийство мистера Экройда, расследование месье Пуаро, по ошибке принял слишком большую дозу «Веронала». Но я так не считаю!

Ее слова, полные горечи и боли, так не вязались с милой обстановкой кондитерской: почтенная деревенская публика, портрет королевской четы над весело потрескивающим камином, потрясающе вкусный десерт и сенсационный цейлонский чай 1926 года.

– Думаете, что это… самоубийство? – произнесла Нина, осторожно выговаривая последнее слово, и мисс Ганнет фыркнула.

– Если бы вы знали Джеймса, то сразу отмели бы эту мысль, мисс Дорн! Потому что он очень любил жизнь, был таким веселым и добрым человеком…

Возникла пауза, и мисс Ганнет, отпив из чашки и поставив ее на блюдечко, бросила беглый взгляд по сторонам и понизила голос:

– Нет, мисс Дорн, Джеймс с собой, конечно же, не кончал. И несчастным случаем это тоже не было, он ведь был опытный врач и никогда бы не проглотил вместо одной таблетки сразу десять, а именно такую дозу «Веронала» нашли в его желудке…

Нина заметила, что на глаза мисс Ганнет навернулись слезы.

– Но что тогда? – подтолкнула она собеседницу к откровению, однако та, бросив на Нину проницательный взгляд, ответила вопросом на вопрос:

– А что вы делаете у нас в Кингз-Эббот, мисс Дорн?

Нина замялась, и мисс Ганнет, говоря еще тише, прошептала:

– Вас ведь прислал месье Пуаро? Потому что он сам остался не удовлетворенным результатами своего расследования? Потому как никто толком не знает, чем оно завершилось и кто убил Роджера Экройда!

Нина, кивнув, сказала:

– Месье Пуаро сейчас по крайне важному делу в Египте, поэтому я собираю для него кое-какую информацию. Но больше сказать не могу…

Мисс Ганнет словно прорвало:

– Ну да, понимаю, вы ничего сказать не можете, но я и так все понимаю. Ведь сначала все были уверены, что Роджера Экройда убил его пасынок, Ральф Пейтен, никчемный, надо сказать, молодой балбес. Джеймс был так добр к нему, что помог ему скрываться от полиции, когда Ральф почти сошел с ума от страха, и устроил его под видом больного в психиатрическую лечебницу в Кранчестере, это тут, в девяти милях…

Нина кивнула – в романе это было доказательством того, что доктор, готовя пасынка на роль козла отпущения, намеренно подбивал его прятаться от полиции, навлекая на парня подозрения.

А в реальности?

– И теперь все твердят, что Джеймс только усугубил ситуацию, ведь если бы Ральф пришел в полицию сразу, то никто бы его не заподозрил. Какая чушь, скажу вам! Потому что я скажу вам то, чего никто не знает и что Джеймс наверняка по доброте душевной утаил от месье Пуаро: Ральф Пейтен – наркоман, причем со стажем, и Джеймс устроил его в лечебницу не просто так, а чтобы тот смог победить свой недуг.

Нина с интересом уставилась на мисс Ганнет, которая, быть может, была не такой пожилой и глупой, какой она представала в романе, но явно большой сплетницей, бывшей в курсе разного рода деревенских грешков и тайн.

– Ральф Пейтен – наркоман? – воскликнула Нина. И на ее слова обернулись сразу несколько посетителей кондитерской.

Мисс Ганнет, нервно дернувшись, сказала:

– Ах, прошу вас, мисс Дорн, не надо говорить так громко. Вы же знаете, как люди обожают обсуждать чужие беды. Ну да, Ральф наркоман, и Джеймс всего лишь пытался помочь ему, и, не исключено, терапия бы возымела успех, но месье Пуаро забрал Ральфа из лечебницы, а потом умер Джеймс, и Ральф, конечно же, не пожелал продолжить курс. Еще бы, теперь он унаследовал практически все состояние своего ужасно богатого дяди и, как выяснилось, был тайно женат на горничной!

Нина припомнила перипетии знаменитого романа.

– Ну, вы только подумайте, на горничной! Правда, из хорошей, хотя и обедневшей, семьи. Но теперь, когда она наконец превратилась в богатую леди, она быстро прибрала все к рукам. И рискну предположить, что слабовольный муж-наркоман ей весьма выгоден, поэтому Урсула не заинтересована в продолжении лечения, ведь так она получила полный контроль над деньгами своего супруга, которые тот унаследовал от покойного Роджера Экройда!

Убийца если не наркоман Ральф Пейтен, то его деловитая и, судя по всему, оборотистая супруга, леди-горничная?

– Так кто же все-таки убил Роджера Экройда? – вернула Нина мисс Ганнет к теме их беседы, и та горестно вздохнула. И, помолчав, добавила:

– Судачат, что… Что это Джеймс убил его, а потом, разоблаченный месье Пуаро, покончил с собой. Но скажите, что это не так. Прошу вас, мисс Дорн, скажите!

На них снова посмотрели.

Настояв на том, чтобы расплатиться за все самой, Нина вышла вместе с мисс Ганнет на улицу: уже темнело, но дождь прекратился.

Мисс же не унималась:

– Месье Пуаро послал вас, потому что сомневается в виновности Джеймса? Я ведь слышала от Каролины, что месье Пуаро получил рукопись Джеймса, в которой изложены все события. И что, это уже не Каролина мне сказала, якобы на последних страницах Джеймс признается в убийстве Роджера Экройда!

Она почти кричала – хорошо, что улочки деревушки были пустынны.

– Я же предупредила, что не могу вам ничего сказать… – заметила Нина – ей было очень жаль мисс Ганнет, которая, и в этом не было сомнений, страстно любила покойного доктора Шеппарда.

– Но зачем тогда вы здесь, мисс Дорн? Если дело закрыто, то отчего месье Пуаро направил вас сюда?

Вопрос был резонный, и Нина, взяв свою новую подругу под руку, сказала:

– Хорошо, скажу вам следующее: да, имеются кое-какие нестыковки, и месье Пуаро велел мне собрать новые сведения.

Мисс Ганнет, всхлипнув, издала глубокий вздох.

– Мои молитвы услышаны! О, эти злые люди, которые считают Джеймса убийцей! Они просто не знали его!

Не знали – и не любили, как любила сама мисс Ганнет.

– Так что это за нестыковки? – пожелала узнать мисс Ганнет, в которой всепобеждающий инстинкт мангусты взял верх над всепоглощающей любовью.

Нина строго посмотрела на нее и ответила:

– Этого я вам поведать, увы, не могу. Лучше скажите, если Роджера Экройда убил не… не Джеймс Шеппард, то тогда кто?

Мисс Ганнет, хмыкнув, ответила:

– Да мало ли кто, мисс Дорн! Например, тот же Ральф Пейтен – наиболее вероятный кандидат в убийцы вполне может оказаться таковым. Ну, или его супруга, леди-горничная. Могла убить и племянница, Флора Экройд, такая из себя раскрасавица и недотрога, а по слухам, когда она жила с матерью в колониях, крутила романы с женатыми мужчинами, а потом их шантажировала, обеспечивая себе и своей никчемной матушке безбедное существование. Ее матушка, жена покойного брата мистера Экройда, вряд ли убила бы сама, но точно могла помочь дочери осуществить зловещий план. Ну, Флора у нас высоко взлетела, вышла замуж за лучшего друга покойного мистера Экройда, майора Блента. Неплохой человек, но, по слухам, причастен к каким-то темным делам в Кении. Там то ли кого-то застрелили, то ли ограбили… Они еще тут, но вскоре уезжают в Африку. Имеется и этот пронырливый дворецкий, Паркер, уж слишком он любезный, вполне может быть причастен к чему-то преступному. Наконец, экономка в особняке Экройда, теперь, конечно, в особняке Ральфа Пейтена, эта расфуфыренная мисс Рассэл, вся из себя такая снежная королева, а выясняется, что у нее имеется взрослый внебрачный сын, к тому же какой-то уголовник и наркоман!

Она, подтверждая свое реноме заправской деревенской сплетницы, наконец вздохнула, завершив потрясающую тираду, которой представила собеседнице целую галерею подозреваемых. Нина, сжав локоть мисс Ганнет, произнесла:

– А вот как вы считаете: кто убил Роджера Экройда?

И тихо добавила:

– И вашего жениха, доктора Шеппарда?

Мисс Ганнет, указав на опрятный старинный домик, сказала:

– Вот здесь я и живу. Хотите зайти на чашечку чая? Вам ведь наверняка и комната понадобится, а у меня как раз Лавандовая спальня стоит пустая…

Нине невеста доктора Шеппарда была симпатична, однако селиться у нее она не намеревалась – во-первых, сведет с ума своей болтовней, во-вторых, будет докучать вопросами, в-третьих, станет только мешать расследованию.

Расследованию того, кто убил Роджера Экройда и Джеймса Шеппарда, а также подставил другого доктора – ее Женю.

Но как источник информации мисс Ганнет была бесценна.

– Нет, благодарю, я остановлюсь в «Трех кабанах», – сказала Нина, припомнив, как называлась единственная в деревне гостиница.

Мисс Ганнет ее поправила:

– В «Трех оленях», вы хотите сказать?

Ага, вот и очередное отличие реальности от романа – местная гостиница называлась «Три оленя», а не «Три кабана».

– Да, извините, перепутала, конечно же в «Трех оленях».

Мисс Ганнет наморщила свой очаровательный, но несколько длинноватый носик.

– Ах, не советую! У них такие отвратительные перины, а еда – сплошная катастрофа. А вот моя Клара готовит так, что пальчики оближешь…

Ну да, и на вкусной калорийной пище 1926 года поправишься в неделю на десять кило! Так что, вернувшись обратно через семь минут, обратишь доктора, своего доктора, в бегство одним внешним видом.

– Благодарю, но месье Пуаро мне строго запретил селиться у кого-то. Это может помешать расследованию!

Мисс Ганнет ахнула, и этот аргумент явно убедил ее.

– Так вы не только улики собираете, а и расследование ведете! А сам месье Пуаро к нам пожалует? Может, это только версия для простачков, что он в Египте, а он сам инкогнито здесь! Помните, как в «Собаке Баскервилей», где Шерлок Холмс направил на болота доктора Ватсона, сам остался якобы по неотложному делу в Лондоне, но инкогнито прибыл туда и, никем не узнанный, вел дело?

Нина усмехнулась:

– Уверяю вас, сравнение хромает. Потому что разве можете вы представить себе месье Пуаро инкогнито – для этого ему придется сбрить свои знаменитые усы, а на это он, уверяю вас, не пойдет никогда, даже ради какого угодно расследования!

И вспомнила, что все же пошел – в том же финальном своем деле, где сам и выступил убийцей убийцы.

Но это было не в 1926 году, а много десятилетий спустя, когда Пуаро, глубокий и тяжелобольной старик, и так знал, что ему осталось чуть-чуть, и спешил поставить все точки над «i» и помочь пусть незаконным, но эффективным образом восторжествовать справедливости и избавить мир от крайне опасного монстра.

Мисс Ганнет, о финальном деле Пуаро, естественно, не имевшая ни малейшего представления, рассмеялась фальцетом:

– Ах, он скорее умрет, чем сбреет свои усы!

Ну да, в последнем романе сбрил усы – и в самом деле умер.

– Вы уходите от ответа! – заявила Нина, по-прежнему сжимая локоток невесты доктора Шеппарда. – Вы ведь назвали массу имен, но так и не поведали, кого подозреваете сами. А вы ведь подозреваете, не так ли?

Мисс Ганнет смутилась и, помолчав, произнесла:

– Понимаете, если все разложить по полочкам, то убить и Джеймса, и мистера Экройда, и, не исключено, миссис Феррар, и даже ее мужа мог только один человек, а именно…

Она смолкла, уставившись через плечо собеседницы так, как будто там возникло привидение, и Нина услышала малоприятный скрипучий голос:

– Любезная Фелиция, какая, однако, неожиданная встреча! Ты что, гуляешь под дождем? Смотри, двустороннюю пневмонию заработаешь и в два счета на кладбище окажешься!

Раздался кхекающий сухой смех, и Нина, обернувшись, заметила высоченную мужеподобную особу неопределенных лет, но явно уже немолодую, облаченную в черный дождевик и с огромным красным зонтом, увенчанным угрожающим, похожим на кинжал, стальным наконечником.

– Добрый вечер, Каролина, – поджав губы, произнесла мисс Ганнет, и Нина поняла: она столкнулась лицом к лицу со старшей сестрой доктора Шеппарда.

Той самой, которая, согласно версии французского профессора, убила брата.

Судя по выражению лица мисс Ганнет, та придерживалась той же версии: Нина видела, как глаза невесты доктора метали молнии, и она явно сдерживала себя, чтобы не надерзить сестре покойного доктора.

Вот кто, по ее мнению, был виновен в смерти ее любимого Джеймса.

И Нина поняла, что это вполне правдоподобный вариант. Каролина Шеппард, возвышавшаяся перед ней, словно скала, была малоприятной, явно себе на уме и, вероятнее всего, безжалостной особой, которая ради достижения собственных целей, не исключено, очень даже криминальных, наверняка пошла бы по трупам.

В том числе и по трупам Роджера Экройда и своего брата?

– А ты сама тоже прогуливаешься? – ответила в тон Каролине мисс Ганнет. – Сама сыграть в ящик не боишься, милая Каролина?

Вульгарное, более подобающее мелкому уголовнику, чем почтенной сельской старой деве, выражение, как поняла Нина, было специально выбрано, чтобы досадить милой Каролине.

И досадило, как она заметила по вспыхнувшим и погасшим за стеклами пенсне водянисто-сизым глазам сестры доктора Шеппарда.

Причем пенсе у нее, как с большим неудовольствием отметила Нина, как две капли воды походило на пенсне доктора, ее доктора.

– Ах, любезная Фелиция, все мы смертны. И самое забавное, что все мы неожиданно смертны!

Это был уже не вызов, а прямая угроза.

Нина включилась в разговор, заметив:

– Ну да, один русский писатель об этом целый культовый роман написал. Вот идет, скажем, важный литератор, поскользнется на разлитом нерасторопной служанкой подсолнечном масле, упадет на рельсы – и трамвай ему голову отрежет!

О «Мастере и Маргарите» в 1926 году в провинциальной английской деревушке никто, конечно же, еще понятия не имел, как, вероятно, и сам автор, роман еще не начавший, но Нина не смогла удержаться от того, чтобы не осадить надменную Каролину Шеппард.

Надменную и такую зловещую.

Та же, бросив на нее оценивающий взгляд сквозь до боли знакомое Нине пенсне, процедила:

– Мисс, судя по акценту, вы не уроженка Британских островов. Разрешу себе предположить, что вы беженка из коммунистического ада, которую наш король милостиво принял у себя.

– Да продлит Господь дни его величества! – весело поддакнула Нина. А Каролина кисло добавила:

– И вообще, у нас в Кингз-Эббот никаких трамваев нет! Их даже в Кранчестере нет, так как же кто-то может тут упасть на рельсы? Между прочим, у нас в деревне прислуга на редкость работящая. Взять хотя бы мою Энни…

Нина, понимая, что Каролина намеренно доводит ее сравнение до абсурда, с улыбкой возразила:

– Но вы же бываете в Лондоне, мисс Шеппард, а там трамваи есть! Как и нерасторопная прислуга…

Каролина, с шумом закрывая зонтик, отрезала:

– Я в Лондон не езжу!

Да, не только зловещая, но и явно способная на любую пакость – в этом Нина уже не сомневалась.

– Но как же, ведь ты там недавно была, милая Каролина? – выдала мисс Ганнет. – Тебя видели садящейся на лондонский скорый на нашей железнодорожной станции…

Каролина, усмехнувшись, заявила:

– Ты меня с кем-то спутала, любезная Фелиция!

Нина не сомневалась: врет. Да, похоже, к Каролине Шеппард надо было присмотреться внимательнее, она вполне могла укокошить не только Роджера Экройда, но и родного брата.

– А вы, я вижу, Лондон знаете как свои пять пальцев? – произнесла Каролина, вперяя взор водянистых глаз в Нину. – И вообще, разве мы знакомы? Вы назвали меня по имени, мисс…

Нина очаровательно улыбнулась. Похоже, настала пора задействовать тяжелую артиллерию.

– Мисс Нина Дорн, в самом деле беженка из коммунистического ада, которую его величество король приютил у себя. И по совместительству – личный секретарь месье Эркюля Пуаро, который просил меня передать вам привет, если я вас увижу.

И поправилась:

– Извините, я владею английским не так хорошо, как вы верно заметили, мисс Шеппард, не если, а когда я вас увижу. Ведь он первым делом посоветовал обратиться мне именно к вам, к сестре своего покойного друга, доктора Шеппарда!

Нина с удовлетворением отметила, что Каролина побледнела, а на виске у нее забилась сиреневая жилка.

Испугалась, да еще как. Но если невиновна, то чего бояться – порадовалась бы привету от месье Пуаро, так нет, на этой особе лица нет.

– А он сам… – хрипло произнесла Каролина и прокашлялась: – Месье Пуаро тоже прибыл?

Помолчав, чтобы дать Каролине возможность перепугаться еще больше, Нина ответила:

– Месье Пуаро в данный момент пребывает в Египте, выполняя поручение государственной важности по личной просьбе его величества короля. Того самого, который приютил таких, как я, беженцев из коммунистического ада.

И, сделав еще одну драматическую паузу, добавила:

– В деле об убийстве мистера Экройда открылись новые обстоятельства! И месье Пуаро прибудет сюда сразу же, как только обстоятельства позволят ему сделать это и покинуть Египет. Я же пока подготавливаю, так сказать, почву для его приезда. Ведь общественность так и не узнала, кто убил Роджера Экройда!

На лице Каролины застыла гримаса паники, и Нина была довольна произведенным эффектом.

Что же, Каролина теперь в курсе того, что она прибыла по ее душу, но так даже лучше.

– А что за новые обстоятельства? – пролепетала она, и Нина веско заметила:

– Об этом месье Пуаро сам поставит общественность в известность, когда соблаговолит пожаловать обратно в Кингз-Эббот. Но ведь это в ваших интересах, мисс Шеппард, не так ли?

Каролина, порозовев, заявила:

– О, несомненно, мисс Дорн! Могу ли я пригласить вас на чашечку чая в «Синей птице»?

Мисс Ганнет с торжеством провозгласила:

– Любезная Каролина, мы только что оттуда! Мисс Дорн такая душка и все мне рассказала!

Ну да, невеста покойного шпыняет сестру покойного, которую ненавидит, изобретая на ходу невесть что. Нина поняла, что стала свидетельницей рождения очередного слуха.

– Ах как жаль! Ну, тогда, быть может, зайдете ко мне в гости, мисс Дорн? Друзья месье Пуаро – мои друзья!

Каролина явно не отказывалась от затеи выкачать из Нины эти самые несуществующие новые факты. Сведения, которые были важны для нее.

Потому что она и была убийцей Роджера Экройда и доктора Шеппарда?

Нина же, посмотрев на Каролину, сказала:

– Благодарю вас, непременно загляну. Но не сегодня. У меня масса дел.

Это был не намек, а финальная фраза разговора. Каролина, вспыхнув, закусила губу, а Нина, глядя ей в лицо, спросила:

– Так кто же, по-вашему, убил Роджера Экройда?

Ей была интересна реакция Каролины, и она осталась ею довольна: сестра доктора, снова побелев, вцепилась в рукоятку зонта и прохрипела:

– Убийца, кто же еще?

Мисс Ганнет принялась звонко хохотать, а Нина, пожелав Каролине доброго вечера, вместе с невестой покойного доктора направилась прочь.

Когда та скрылась из виду, мисс Ганнет, скорчив постную, столь похожую на Каролинину мину, точь-в-точь ее голосом, с ее интонациями и даже с тем же стеклянным взглядом продекламировала:

– Могу ли пригласить вас на чашечку цейлонского чая с мышьяком, милочка? И с кексиками, посыпанными цианистой пудрой. И с канделябром по затылку. Вы, милочка, будете до смерти довольны!

Настал черед Нины звонко хохотать, после чего она с восхищением заметила:

– Ну точно она! Вам только на сцене выступать.

Явно польщенная, Фелиция вздохнула:

– Джеймсу так нравилось, когда я копировала голос и повадки Каролины, он так задорно смеялся…

И заплакала. Нина прижала ее к себе, зная, что говорить что-то в утешение просто глупо.

Как бы она себя вела, если бы у нее забрали доктора – ее доктора Дорна?

Даже думать об этом не хотелось.

На пороге своего дома мисс Ганнет произнесла:

– Знатно вы с ней разделались, мисс Дорн. Такого Каролина вам не простит, я же отлично ее знаю.

Нина ответила:

– Я прибыла сюда не для того, чтобы заслужить прощение мисс Шеппард. Думаю, знаю, какой ответ вы хотели мне дать, когда я спросила вас о том, кто же убил Роджера Экройда. И вашего жениха, доктора Шеппарда…

Мисс Ганнет усмехнулась:

– Да, вариант только один, и я поняла это практически сразу: это Каролина! Только вот доказать ничего нельзя, она слишком ловка…

И всхлипнула.

Нина, потрепав ее по плечу, сказала:

– Ну, месье Пуаро, я вам обещаю, позаботится об этом.

Или не Великий Усач, а она сама.

Мисс Ганнет, порывисто обняв ее, произнесла:

– Ах, приходите ко мне пить чай при случае, милая мисс Дорн! Разрешите мне абсолютную бестактность? Думаю, что да! Можно я буду называть вас Ниной? Меня зовут Фелиция!

В чем, в чем, а в проницательности и знании местных реалий мисс Ганнет, то есть Фелиции, отказать было нельзя. В гостинице «Три оленя», холл которой венчали три препарированные оленьи головы (Нине было ужасно жалко несчастных зверушек, но о защите животных в 1926 году никто еще не помышлял), перины были жесткие и неудобные, а еда, что утром, что днем, что вечером, малоудобоваримая, пресная и невкусная.

Однако судя по тому, как активно сновала прислуга, поднося добавку, даже эта пища пользовалась большим спросом у явно не избалованных кулинарными изысками многочисленных постояльцев сего почтенного заведения, основанного, как гласила табличка над тремя оленьими головами, в 1888 году.

В год рождения доктора Шеппарда, как автоматически отметила Нина. Был ли это знак или случайность?

Она не знала.

Еще не знала, но была уверена, что непременно узнает.

Помимо отвратительной, но всем, кроме нее самой, пришедшейся по вкусу еды, в «Трех оленях» имелись еще газеты месячной давности, надменная хозяйка и говорливая кухарка. Единственным утешением было то, что чай подавался превосходный – но утешением это было небольшим.

Поэтому после своего первого (но, как понимала Нина, не последнего) завтрака в «Трех оленях» она решила отправиться в разведку боем.

Нет, к Каролине она наведываться не намеревалась, несмотря на то что та пригласила ее, личную секретаршу Эркюля Пуаро, к себе в гости.

На чаек.

Девушка помнила, что говорил доктор, ее доктор: Каролина – идеальная кандидатка в убийцы Роджера Экройда и своего брата, доктора Шеппарда.

Уж очень идеальная.

Бродя по улочкам Кингз-Эббот, Нина пришла к выводу, что согласна с Дорном. Ну да, особой Каролина была более чем неприятной, так что даже хотелось, чтобы она оказалась убийцей. Но у любого убийцы, даже у маньяка наподобие Джека Потрошителя, был мотив.

А какой мотив был у Каролины Шеппард?

В голове у Нины вспыхнула, но тотчас погасла какая-то важная мысль. Что-то относительно мотива Каролины? Нет, каким-то странным, непостижимым образом это было связано именно со знаменитым, так и не разоблаченным убийцей лондонских проституток Джеком Потрошителем.

Неужели Каролина могла быть причастна и к этому? Хотя нет, вряд ли, ведь когда еще имели место эти убийства, в каком, собственно, году? Наверняка много десятилетий назад, когда Каролина, если даже уже родилась, была еще девчонкой.

Но кто сказал, что убийцей проституток не могла быть девчонка?

Нина вспомнила, с какой важностью Каролина подчеркивала тот факт, что в Лондоне не бывала.

Неужели она напала на след – и Каролина Шепард, эта сухая и надменная старая дева, убила не только Роджера Экройда, доктора Шеппарда, но и несчастных лондонских шлюх?

И ее, Нины, миссия заключалась именно в разоблачении Джека Потрошителя – в этом случае, конечно, Каролины Потрошительницы?

Нет, абсолютно невероятно, абсолютно!

Или все же не так абсолютно?

Каролина никак не могла быть причастна к этим кровавым злодеяниям – но почему тогда Нине пришел в голову этот легендарный серийный убийца?

Нина поняла, что ноги привели ее к большому импозантному особняку из желтого камня.

Вывеска гласила, что она находится перед коттеджем под названием «Королевская лужайка». Ну да, в романе там обитала миссис Феррар, возлюбленная Роджера Экройда, отравившая своего супруга-алкоголика, к тому же ее поколачивавшего. О том и проведал доктор Шеппард, начав ее шантажировать, что и положило начало интриге, завершившейся убийством доктором Роджера Экройда, жившего в особняке под названием «Папоротники».

Вот только Роджера Экройда, как теперь отлично знала Нина, доктор Шеппард не убивал.

Но убивала ли деревенского миллионера сестра доктора Каролина?

Заметив в окнах обширной гостиной движение, Нина поняла, что в доме кто-то обитает, и, изучив почтовый ящик, заметила знакомые имена.

Роджер Экройд, капитан Ральф Пейтен и миссис Ральф Пейтен.

Ну да, она снова столкнулась с отличием действительности от романа – выходило, что и сам ныне покойный Роджер Экройд (так кто же его, черт побери, все-таки отправил на тот свет?), и его наследник и племянник, и жена оного, леди-горничная, проживали в «Королевской лужайке», а не в «Папоротниках».

Размышляя о том, знак ли сие и влияет ли это каким-то неведомым образом на ее расследование, Нина поняла, что следует нанести визит.

Раз уж она все равно тут оказалась. Потому что нельзя концентрироваться только на одной версии – что убийцей являлась Каролина.

Потому что у домашних Роджера Экройда было гораздо больше причин для убийства, чем у сестры местного доктора.

В особенности у его непутевого племянника, унаследовавшего дядюшкины миллионы. А как, собственно, по книге Роджер Экройд нажил их?

Напрягая память, Нина припомнила – ну да, Роджер Экройд был крайне успешным фабрикантом вагонных колес.

Интересно, а в реальности он тоже на этом разбогател?

Нина стукнула дверным молотком в дверь, и та через несколько мгновений открылась – и Нина увидела строгую, утянутую во все черное даму средних лет с гладкой прической.

Наверняка экономка мисс Рассэл, та самая надменная особа, о которой вела речь мисс Ганнет, ну, та, у которой внебрачный взрослый сын-наркоман, к тому же связанный с криминалом.

И чем не кандидатка в убийцы?

Только почему дверь открыла именно экономка, а не горничная? А, ну да, ведь горничная теперь из разряда прислуги перешла в хозяйки.

Интересно, как мисс Рассэл относится к тому, что ее бывшая подопечная стала ее работодательницей?

Вряд ли, судя по кислому выражению лица, с большим восторгом.

– Доброе утро, – произнесла Нина, вступая в холл, – меня зовут Нина Дорн, и я – личный секретарь месье Эркюля Пуаро!

При упоминании имени легендарного сыщика массивная мисс Рассэл как-то даже уменьшилась в размерах, с нее даже слетела спесь.

Неужели боится только одного упоминания Пуаро?

Ну да, являясь мамашей сына-преступника, к тому же наркомана…

Ну да, это же по роману, а вдруг в реальности у нее не сын, а дочь. И она не представительница криминального мира, а, скажем, монашка!

– Да, мисс? – произнесла в некотором испуге экономка, и Нина, довольная произведенным эффектом (нет, что ни говори, а приятно пользоваться чужим именем, которое в этой деревушке, похоже, нагоняет ужас), спросила:

– Могу ли я поговорить с капитаном Пейтеном?

До того как мисс Рассэл смогла дать ответ, откуда-то сбоку раздался звучный женский голос:

– Увы, мисс Дорн, не можете. Моего супруга нет дома.

Обернувшись, Нина увидела статную, красивую, явно породистую особу в дорогом наряде, со сверкавшим на руке крупным бриллиантом.

Ну да, жена племянника покойного Роджера Экройда, леди-горничная, некогда Урсула Борн, а теперь миссис Ральф Пейтен.

Жена новоиспеченного миллионера.

Сделав легкое движение рукой, на которой сверкнул этот самый массивный бриллиант, она произнесла:

– Можете идти, мисс Рассэл!

Та, все еще с неким испугом взирая на Нину, видимо по причине того, что имела дело с секретаршей самого Эркюля Пуаро, выходит, произведшего на нее неизгладимое впечатление, замешкалась, и супруга племянника повысила голос, повторив:

– Можете быть свободной, мисс Рассэл!

Экономка, вспыхнув, удалилась. Нина про себя отметила – лихо же, однако, бывшая горничная, теперь, судя по всему, заправлявшая всем и вся в особняке миллионера, обходилась со своей бывшей начальницей.

Интересно, она ее оставила работать, потому что ей доставляло тайное садистское удовольствие командовать той, которая еще недавно командовала ею самой?

Но если так, то отчего мисс Рассэл, судя по всему особа расторопная, сама не ушла?

Сплошные вопросы.

И не исключено, что, получив на них ответы, Нине суждено было узнать, кто же убил Роджера Экройда.

– Рада познакомиться с вами, мисс Дорн! – одарив ее милой, но какой-то неестественной улыбкой, произнесла супруга миллионера, подплывая к ней и протягивая руку с бриллиантом. – Уже наслышана о том, что великий Эркюль Пуаро прислал к нам в деревню свою личную секретаршу…

Ну да, с момента прибытия Нины в Кингз-Эббот прошли считаные часы, а все уже в курсе.

Собственно, ей это было только на руку.

– Ну что же мы стоим в холле? Пройдемте в гостиную, прошу вас!

Вслед за хозяйкой Нина проследовала в просторную гостиную, обставленную богато, но без особого вкуса.

Интересно, обстановка осталась еще от покойного Роджера Экройда? Или это уже новая, заказанная супругой его племянника-миллионера?

Той самой, которая до недавнего времени батрачила в этом богатом особняке в роли горничной, а теперь всем тут заправляла.

Нине пришла на ум злая поговорка о грязи и князе.

– Садитесь, прошу вас, мисс Дорн! – вещала тем временем Урсула Борн, теперь, конечно, Урсула Пейтен. – Не желаете ли чаю?

Господи, чай тут был первостатейный, но неужели все свое пребывание в Кингз-Эббот ей придется пить только его?

– А кофе у вас не найдется? – произнесла девушка. И хозяйка, заверив ее, что найдется, тотчас отдала распоряжение, вызвав колокольчиком все ту же мисс Рассэл: велела ей приготовить для мисс Дорн кофе.

– Как же рада познакомиться с вами! – продолжила хозяйка, указывая гостье на глубокое кресло. Опускаясь в него, Нина заметила стоящую рядом небольшую стеклянную витрину, в которой тускло посверкивали разного рода драгоценные безделушки.

В романе именно там доктор Шеппард заметил витой тунисский кинжал, который прихватил, чтобы ткнуть им в горло Роджера Экройда.

И Нина, к своему ужасу, заметила в витрине витой, явно восточного происхождения, остро заточенный кинжал.

Вряд ли новые хозяева дома положили орудие убийства Роджера Экройда обратно в витрину! Значит, в реальности его убили чем-то другим?

Но, интересно, чем?

Проследив за ее взглядом, все еще прикованным к витрине, Урсула заметила:

– Ну да, покойный дядя моего супруга обожал покупать на аукционах всякого рода ценные безделушки. Не понимаю, как можно отвалить за какую-нибудь вещицу тысячу фунтов!

– Например, за этот кинжал… – произнесла Нина, и Урсула, никак на сказанное не реагируя (а обязательно бы отреагировала, будь то орудие убийства!), кивнула, только заметив:

– Ах, ну, его привез когда-то из Марокко и подарил дяде моего мужа его лучший друг, майор Блент, который путешествует по миру…

Ага, не тунисский кинжал, а марокканский – еще одно различие!

Хозяйка же добавила:

– Майор Блент и его молодая супруга все еще гостят у меня, однако в самые ближайшие дни намерены отбыть.

По ее тону Нина поняла, что Урсула крайне рада этому факту.

Мисс Рассэл внесла на серебряном подносе кофейник и две фарфоровые чашечки и принялась разливать ароматный кофе, от запаха которого у Нины сразу улучшилось настроение.

Чай чаем, однако как она хотела кофе!

– Разрешите без долгих церемоний, мисс Дорн, задать вам вопрос, который, как я знаю, занимает всю нашу деревушку: так зачем вы прибыли в Кингз-Эббот – неужели чтобы помочь великому Эркюлю Пуаро завершить расследование убийства дяди моего мужа?

Рука мисс Рассэл дрогнула, и она пролила кофе на столик из красного дерева. Хозяйка, не повышая тона, но от этого еще гораздо более зловеще, протянула:

– Милая мисс Рассэл, будьте впредь осторожнее. Эта мебель эпохи королевы Анны!

Экономка, руки которой, как отметила Нина, заметно дрожали, вытерла столик, поклонилась и вышла.

Лицо у нее пылало.

Урсула Пейтен, подавая Нине чашку с кофе, сладко произнесла:

– Ах, прислуга – это отдельная история! Причем хорошая прислуга, мисс Дорн! Вы ведь наверняка в курсе, что еще недавно я сама ходила в прислугах, но эти времена, к счастью, миновали раз и навсегда.

И, поднося к губам свою чашку, она пошевелила пальцем, на котором вспыхнул массивный бриллиант, более чем явный символ ее нового социального статуса.

Кофе оказался так себе, и Нина даже расстроилась, пожалев, что не заказала все-таки чай, который тут, похоже, все умели готовить превосходно.

Интересно, можно ли попросить теперь чаю? Или хозяйка обидится?

Та же, попивая кофе, вкус которого, судя по всему, ей не претил, произнесла, сверля зелеными глазами Нину:

– Я ведь права, предполагая, что великий Эркюль Пуаро прислал вас, так как, покинув нашу деревушку, все еще ведет расследование убийства Роджера Экройда, дяди моего мужа?

Нина неопределенно пожала плечами: она не собиралась отвечать на вопросы Урсулы, так как сама пришла сюда, чтобы задавать их.

– Понимаю, – протянула хозяйка несколько разочарованно, – на ваших устах лежит печать молчания. Или как принято выражаться в подобных случаях, мисс Дорн?

Урсула была явно разозлена тем, что гостья не желала делиться информацией, и Нина отчего-то поняла, что этой особе в рот палец не клади – откусит.

В особенности палец с бриллиантовым перстнем.

Поэтому сама задала вопрос:

– А ваш супруг, миссис Пейтен, он в отъезде? Наверняка по делам, ведь так? Он же унаследовал от вашего дяди его… его бизнес?

Кто знает, может, в реальности Роджер Экройд нажил свои миллионы вовсе не на вагонных колесах, а на чем-то совершенно ином!

– Ах, – вздохнула Урсула, продолжая попивать кофе, – фабрику дяди Роджера я решила продать, потому что ни я, ни мой Ральф в делах подобного рода все равно ничего не смыслим. А за нее предлагают более чем солидную цену, однако договор еще не подписан. Думаю, что мы сумеем выбить еще больше.

Нина обратила внимание не столько на то, что Урсула была нахрапистой и явно знающей толк в получении прибыли леди-горничной, сколько на ее заявление, что именно она решила продать фабрику.

Не ее муж, которому фабрика (чего, интересно?) принадлежала, а его хваткая супруга.

Урсула же, поставив чашку на столик из красного дерева, вздохнула:

– От личной секретарши великого Эркюля Пуаро все равно ничего утаить нельзя. Не исключено, что вы все это уже знаете, мисс Дорн… Это для всех мой муж уехал по делам и будет отсутствовать много недель, а в действительности…

Она снова вздохнула и добавила:

– Мой муж наркоман, причем со стажем. Увы, это так. И сейчас он снова помещен в лечебницу, чтобы избавиться от своего недуга! Раз и навсегда!

Ну да, а пока муж помещен в лечебницу, судя по всему психиатрическую, все дела прибрала к рукам леди-горничная.

И кто сказал, что это не мотив для убийства Роджера Экройда, племянник которого втайне от своего дяди женился на ней: сначала убрать старика, потом молодого супруга – и из нищей прислуги превратиться в миллионершу!

А доктора Шеппарда, который вполне мог докопаться до истины, просто-напросто убрать!

В том, что Урсула Пейтен была способна на убийство, к тому же не одного, а даже нескольких человек, Нина ничуть не сомневалась. Ради денег, причем, судя по ее большому бриллианту и шикарному одеянию, очень больших денег, она была способна на все.

– Как жаль, – проронила Нина, – значит, поговорить с вашим мужем о деле об убийстве его дяди у меня не получится? А навестить его в лечебнице не выйдет – он где, в Кранчестере?

Урсула, явно недовольная ее расспросами, усмехнулась и ответила:

– Моему мужу врачи прописали абсолютный покой и никакой свези с внешним миром. Даже я сама не могу его посещать, мисс Дорн!

– И как долго это продлится, миссис Пейтен? Когда завершится курс лечения вашего супруга?

Улыбка на лице Урсулы исчезла, и она заявила:

– Курс лечения очень долгий, мисс Дорн! Очень! Боюсь, что поговорить с моим мужем у вас не выйдет!

Нина поняла, что попала в цель. Итак, ушлая Урсула изолировала своего супруга, наследника миллионов покойного дяди, от мира и, наверняка заполучив доступ к его деньгам, вела сказочную жизнь.

А что, если ее супруг вскоре последует на тот свет за своим дядей? К примеру, покончит с собой в лечебнице для наркоманов, – ведь наследницей всех миллионов Роджера Экройда станет тогда леди-горничная, сидящая перед ней?

Покончит с собой – или будет убит!

В этот момент в гостиной абсолютно бесшумно появился невысокий субъект с залысинами, крайне пресным выражением лица и крошечными, бегающими из стороны в сторону черными глазами.

– Милостивая госпожа, на телефонной связи мистер Хэммонд, он просит переговорить с вами немедленно, – прошелестел он, и Урсула, поднимаясь, произнесла, снова одаривая Нину очаровательной улыбкой:

– Благодарю вас, Паркер. Ах, это мой поверенный, которого муж унаследовал от своего покойного дяди вместе с его миллионами. Вы извините меня, мисс Дорн…

И удалилась.

Нина посмотрела на постного субъекта – значит, это и есть дворецкий Паркер, тот самый, который сыграл важную роль в расследовании романного убийства Роджера Экройда.

К тому же, как она помнила, «темная лошадка», шантажист, связанный с криминальными кругами.

И откуда в идиллической английской деревушке столько лиц, имеющих отношение к преступному миру?

Впрочем, это в романе Паркер мог быть подозрительным фруктом, в реальности же дворецкий мог оказаться безобидным субъектом и ревностным прихожанином местной церкви.

В это Нина отчего-то верила с трудом – точнее, вообще не верила.

Дворецкий, поклонившись, намеревался ретироваться, но Нина задержала его вопросом:

– Паркер, и как вам живется при новых хозяевах?

Тот на мгновение осклабился, показав редкие желтые зубы, и снова принял вид чинной благодетели.

– Мисс, я крайне доволен своим местом и очень рад, что миссис Пейтен оставила меня на прежнем месте после того… – Он облизал красным языком тонкие губы. – После того, как убили предыдущего хозяина…

Внимательно взглянув на этого типа, который наверняка был в курсе всех тайн и сплетен «Королевской лужайки», Нина проронила:

– Вы ведь слышали, кто я?

Дворецкий почтительно кивнул.

– Я – личный секретарь Эркюля Пуаро. Вы ведь имели честь быть знакомым с ним? Он вывел вас на чистую воду…

Ну да, сыщик в романе докопался до грешков Паркера, например до того, что он промышлял шантажом своих хозяев.

Весь вопрос в том, отчего оборотистая Урсула, которая наверняка знала о повадках дворецкого, забрав бразды правления в особняке в свои руки, все же оставила его служить, а не выставила вон?

Он же для нее крайне опасен! А Урсула не из тех людей, которые смиренно терпят угрожающую им опасность.

Может, Паркер знал о каких-то криминальных тайнах Урсулы или, не исключено, ее запертого в психиатрическую лечебницу мужа – и они были вынуждены оставить его на прежней должности, платя при этом еще за молчание?

Например, относительно их истинной роли в убийстве Роджера Экройда и, кто знает, и доктора Шеппарда?

Дворецкий, судорожно сглотнув, отчего его кадык задергался, вставил:

– Мисс, не понимаю, о чем вы ведете речь! Я с мистером Пуаро говорил всего пару раз…

Нина перебила его:

– Но этого ведь было вполне достаточно, чтобы он раскусил вас, Паркер, ведь так? Учтите, следствие по факту убийства вашего прежнего хозяина, Роджера Экройда, еще не закрыто. Так вы ведь в курсе, кто его убил?

Если Паркер и был в курсе, то явно не намеревался делиться этой информацией с Ниной. Он, поклонившись, только молчал. Нина поняла, что от дворецкого, который был не только «темной лошадкой», но и тертым калачом, она ничего не добьется.

Послышались голоса, в гостиную вошла юная красавица, практически скандинавская богиня: золотистые волосы, синие-пресиние глаза, ослепительно-белая кожа и тонкие черные брови.

Это была Флора Экройд, племянница покойного, точнее, теперь уже Флора Блент, потому что она вышла замуж за лучшего друга Роджера Экройда, майора Гектора Блента, которого Нина сразу же узнала по военной выправке, красно-медной коже и пшеничным усикам.

– О, как же я рада, что мистер Пуаро прислал вас! – подходя к ней, произнесла Флора. – Это значит, что он продолжает расследование, ведь так, Гектор?

Тот, почтительным кивком приветствовав Нину, глухо произнес:

– Ведь мы до сих пор так и не знаем, кто убил Роджера…

Флора, взяв своего супруга за руку, сказала:

– Ты, как всегда, прав, Гектор! За что я тебя люблю, так это за твою практичность!

Несмотря на свой загар, майор, казалось, покраснел еще больше и уставился щенячьими глазами на прелестницу Флору.

Та же, откинув свои золотистые локоны, продолжила:

– Мисс Дорн, почему месье Пуаро сам не приехал?

Майор Блент кашлянул, и девица поправилась:

– Ах, извините, я не хочу, чтобы вы превратно это поняли – как будто мы недовольны тем, что пожаловал не он сам, а прислал вас…

Майор Блент прогудел:

– Не исключено, что маленький бельгиец тоже присутствует в Кингз-Эббот, только тайно.

Флора расхохоталась:

– Ах, как в «Собаке Баскервилей»!

Нина подумала о том, что слышит это сравнение с «Собакой Баскервилей» уже во второй раз – отчего-то все исходили из того, что Эркюль Пуаро прячется где-то под рододендроновым кустом, желая установить, кто же убил Роджера Экройда.

Ну, если не под рододендроновым кустом, то за тисовым деревом!

Нина прояснила ситуацию:

– Месье Пуаро сейчас в Египте, на крайне важном задании государственной важности. Поэтому прислал сюда меня…

Майор Блент же, поглаживая свои усы, в раздумье сказал:

– Я, когда говорил по телефону с бюро месье Пуаро, имел дело с некой мисс Лемон. Но вы ведь не мисс Лемон?

Нина быстро нашлась:

– У месье Пуаро две секретарши: мисс Лемон работает в Лондоне, я же выезжаю туда, куда меня пошлет месье Пуаро.

Ее так и подмывало задать вопрос: зачем это майор Блент звонил в бюро Пуаро?

Флора, сверкая своими синими глазищами, так похожими на норвежские фьорды, в которых в свое время утонул наверняка не только майор Блент, заявила:

– Гектор, не будь занудой! Месье Пуаро обещал мне лично, что разоблачит убийцу дяди, и он сдержит свое слово.

Снова раздались голоса, и к ним присоединилась еще одна пара: не первой свежести худая дама, вся состоявшая, казалось, из костей, браслетов и ожерелий, и молодой брюнет со здоровым румянцем во все лицо, несколько полноватый, но весьма привлекательный, который говорил без умолку.

– …и поэтому, дорогая миссис Экройд, я могу вас уверить, что в таком случае надо оспаривать завещание, требуя, чтобы и ваши интересы, как вдовы брата покойного мистера Экройда, а также интересы Флоры, я хотел сказать миссис Блент, племянницы брата мистера Экройда, были учтены, ведь капитан Пейтен, как ни крути, хоть тоже его племянник, но сын всего лишь его сестры, а не брата, как Флора, я хотел сказать, миссис Блент…

От трескотни этого молодого человека у Нины тотчас голова пошла кругом, и не только у нее одной: от нее не ускользнуло, что при появлении этого молодчика майор Блент заметно напрягся.

Миссис Экройд, мамаша Флоры, закатив глаза, прошептала, брякаясь на диван:

– Ах, милый Джеффри, что бы мы без вас делали! Нюхательной соли, мне плохо! У меня снова мигрень разыгралась, я сейчас умру!

Но никто и не подумал нестись за нюхательной солью, и даже Нина поняла: миссис Экройд обожает подобные драматические сцены, на самом деле будучи на редкость здоровой и расчетливой особой.

А вот молодой румяный болтун был, очевидно, секретарем покойного Роджера Экройда, Джеффри Рэймондом.

Только если его работодатель скончался почти месяц назад, что его секретарь все еще делает здесь?

Похоже, прилежно окучивает миссис Экройд, которая из его рук получила хоть и не нюхательную соль, но бокал воды.

Мамаша Флоры, все еще стеная, вдруг уставилась на Нину и произнесла:

– Вас ведь прислал месье Пуаро?

И, не дожидаясь ответа, истерично заявила:

– Пусть месье Пуаро наконец-то разоблачит козни этой мерзавки Урсулы! Это ведь она убила бедняжку Роджера!

Флора быстро заявила:

– Мама, прошу тебя!

Однако, судя по тону, она была не шокирована заявлением своей мамаши, а скорее озабочена тем, чтобы Урсула Пейтен, в чьем доме они, собственно, и проживали, не услышала этих крамольных слов.

Миссис Экройд заявила:

– Дочка, я говорю правду, и ты это сама знаешь! Тут в деревне болтают, что убийцей бедного Роджера является этот милый доктор Шеппард! И все потому, что доктор умер вскоре после бедняжки Роджера! А я в это не верю, доктор Шеппард всегда так внимательно меня слушал и прописывал пилюли от несварения желудка! Ты же знаешь, какое у меня нежное пищеварение!

Переход от убийства деверя к проблемам пищеварения был смешон, однако для миссис Экройд весьма типичен, как сделала для себя вывод Нина.

Эта особа всегда вела речь исключительно о своих проблемах: и в отношении наследства, и в отношении пищеварения.

Майор Блент подал голос:

– Гм, кандидатура Шеппарда выглядит убедительной, он всегда казался мне субъектом себе на уме и весьма скользким…

Три человека – Флора, миссис Экройд и Джеффри Рэймонд – с явным осуждением уставились на него, отчего майор залился краской.

Нина поняла: бедолага, которому в семье отведена роль даже не второй, а десятой скрипки.

– Гектор, как ты можешь! – произнесла миссис Экройд уже совершенно будничным голосом, видимо забыв, что только что кончалась от мигрени.

Флора же сухо заметила:

– Доктор Шеппард уж точно не убивал дядю Роджера.

А Джеффри Рэймонд поддакнул:

– Потому что его убила Урсула, мы ведь все это знаем!

Миссис Экройд деловито спросила:

– Гм, а точно Урсула, а не безвольный Ральф? Потому что если убила Урсула, то нам это ничего не даст, ведь так, Джеффри? Ее, может, и отправят на каторгу или даже вздернут на виселице, но Ральф как был основным наследником состояния Роджера, так им и останется…

А румяный Джеффри подхватил мысль мамаши Флоры:

– А вот если убийцей окажется именно Ральф, хотя бы и в паре с Урсулой, что нам только на руку, то тогда мы сможем без проблем опротестовать завещание мистера Экройда, потому что по британским законам убийца не может быть наследником своей жертвы. И тогда все миллионное состояние моего покойного хозяина отойдет вам, миссис Экройд, и тебе, Флора!

Лица этой троицы осветило сияние чужих миллионов, а майор Блент сухо поправил:

– Не Флора, Рэймонд, для вас исключительно миссис Блент!

Нина поняла: эти трое упорно работают над тем, чтобы повесить убийство Роджера Экройда на Ральфа Пейтена, а еще лучше, на него и Урсулу, чтобы потом законным путем наложить лапу на состояние Роджера Экройда, которое унаследовал его племянник и которым теперь распоряжалась его ушлая супруга, леди-горничная.

Флора же заявила:

– Гектор, не будь таким занудой! Нам надо что-то предпринять, и одного твоего звонка мистеру Пуаро недостаточно!

Майор, посмотрев на Нину, возразил:

– Хотя бельгиец и отвечал весьма туманно, намекая, что для него дело закрыто, он все же прислал свою прелестную секретаршу…

Настала пора Нины зардеться, что не ускользнуло от сердитого взгляда Флоры.

– Мисс Дорн, мы все ценим ваше присутствие в Кингз-Эббот, но вы же понимаете, что нам нужен месье Пуаро!

Мисс Экройд перебила дочку:

– Флора, деточка, какая разница, кто выведет на чистую воду эту преступную парочку! Главное, чтобы Ральф оказался замешанным в махинации этой горничной, и тогда умница Джеффри поможет нам опротестовать завещание!

Румяный Джеффри кивнул, подтверждая свое полное согласие со словами миссис Экройд.

Майор Блент, нервно теребя свой пшеничный ус, попытался возразить:

– Но дело в том, чтобы найти и покарать истинного убийцу старины Роджера, а не засадить в тюрьму или, чего доброго, отправить на виселицу Ральфа и Урсулу. Да, она мне тоже не по душе, однако мы же не можем посылать на верную смерть невиновных только ради того, чтобы получить доступ к миллионам старины Роджера.

Троица с таким явным осуждением уставилась на него, что майор пристыженно смолк. А Нина поняла: очень даже могут.

Более того, только того и жаждут, чтобы избавиться от двух человек, которые стоят между ними и миллионами Роджера Экройда.

Чем не мотив для убийства?

Майор Блент, желая прервать тягостную паузу, обратился к Нине:

– Так кого подозревает месье Пуаро? Вы ведь в курсе, не так ли, мисс Дорн?

Все четыре человека уставились на Нину, и та произнесла:

– У меня совершенно четкие инструкции от месье Пуаро, не позволяющие говорить об этом…

Миссис Экройд простонала:

– Ах, пожалейте мои бедные нервы! Кажется, снова мигрень начинается. Дайте же мне нюхательной соли!

И опять никто и не подумал выполнить ее просьбу.

Тут в гостиную вернулась Урсула, и мизансцена мигом изменилась. Джеффри, сияя, тотчас бросился к ней, желая обсудить составление каких-то договоров. Флора, взяв под руку своего супруга-майора, чинно удалилась, не удостоив Урсулу внимания, а миссис Экройд крайне проворно для страдающей приступом мигрени особы подскочила с дивана и последовала за дочерью и ее мужем, одарив Урсулу крайне злобным взглядом.

– Обсудите это с мистером Хэммондом, Джеффри, – прервала излияния секретаря Урсула, и тот, застыв на мгновение с раскрытым ртом, тотчас ретировался.

Проводив его взором, Урсула произнесла:

– Что же, мисс Дорн, вы имели сомнительное счастье пообщаться с моими милейшими родственниками? Ну, точнее с родственниками моего мужа, не моими!

Нина ничего не ответила, но Урсуле ее реакция и не требовалась, потому что она продолжила:

– Думаете, я не знаю, что они меня ненавидят? Что распускают грязные слухи о том, что это я убила мистера Экройда, чтобы через Ральфа заполучить доступ к его миллионам.

– А это не так? – спросила ровным тоном Нина. И Урсула вспыхнула.

– Конечно же не так! Я не убийца, клянусь вам! И Ральф тоже не убийца!

Нина спросила:

– Но тогда кто?

Урсула, усмехнувшись, ответила:

– Да любой из этой инфернальной троицы. Нет, даже не трио, а адского квартета, не стоит сбрасывать со счетов и Гектора Блента. Да, он единственный, кто относится ко мне если не дружелюбно, то хотя бы с почтением, а эти трутни живут в моем доме, позволяют мне оплачивать их счета – и делают все возможное, чтобы отправить меня на виселицу!

Нина поняла, что Урсула права. Но говорила ли она правду, когда отрицала свою причастность к убийству Роджера Экройда? Ведь именно благодаря кончине дяди мужа она из разряда горничных перешла в статус леди.

А ради этого много кто может пойти на преступление – во всяком случае, из особ наподобие Урсулы.

– Сами посудите, мисс Дорн, Флора себе на уме, о ней тоже много чего говорят, вроде бы со своей мамашей, старой каргой миссис Экройд, они, живя в колониях, намеренно выбирали в жертвы почтенных женатых мужчин, которые влюблялись в красавицу Флору, совершали необдуманные поступки, писали идиотские письма, а обе дамочки потом шантажировали несчастных, ведя необременительную жизнь за чужой счет. Тут ведь они тоже ведут необременительную жизнь – за мой! Но я им уже четко дала понять, что я этого не потерплю, поэтому они очень скоро покидают Кингз-Эббот.

Да, инфернальное трио ненавидело Урсулу, но та платила им той же монетой.

– Так что и Флора, и даже старая перечница миссис Экройд, которая далеко не такая хрупкая, какой вечно себя изображает, вполне могли ткнуть в горло мистеру Экройду ножом, похищенным на кухне!

Ага, не тунисским кинжалом его убили, и даже не марокканским, а обычным ножом с кухни.

– Или возьмите, к примеру, Джеффри. Веселый добрый малый, который всегда готов оказать вам услугу и знает массу шуток. Но мистер Хэммонд навел для меня о нем справки – Джеффри в свое время едва не выкинули из Кембриджа за то, что он подделал подпись на чеке. Так что он пройдоха еще тот. Крутится вокруг Флоры, но тут ему ничего не перепадет, так как майор Блент начеку, поэтому Джеффри переключился на ее мамашу. Почему бы, собственно, и нет? Поэтому в его кровных интересах, чтобы и Флора, и ее мать унаследовали миллионы Роджера Экройда, – и он мог изначально так планировать и убить своего хозяина! А потом жениться если не на Флоре, так на ее мамочке, которая от малыша Джеффри и его румянца во всю щеку без ума.

Что верно, то верно.

И она добавила:

– Наконец, майор Гектор Блент… Он мне симпатичен более всех, однако он заодно с ними. Вообще-то он из разряда бывших жертв Флоры и ее мамочки: почтенный муж, с легкостью скомпрометированный и готовый платить за молчание вертких шантажисток. Денег у него вроде бы не так много, так что не понимаю, отчего Флора выбрала именно его, но не исключено, что статус супруги известного военного нужен ей в качестве ширмы для своих шахер-махеров. А Гектор от нее без ума, что можно понять, она ведь чертовски привлекательна, однако на его месте я бы Флоре не доверяла…

Нина вдруг поняла: если кто и был влюблен в этого флегматичного военного, то отнюдь не скандинавская богиня Флора, а леди-горничная Урсула.

Пути любви неисповедимы!

Урсула тяжело вздохнула, и Нина спросила:

– Вы ведь любите Гектора?

Вздрогнув, Урсула уставилась в витрину с безделушками, ничего не отвечая, и это было красноречивее всего.

– Вот мой вам совет, миссис Пейтен: разведитесь со своим мужем и убедите майора бросить Флору. Потому что и вы со своим Ральфом и его дядюшкиными миллионами счастливее не станете, а Флора в итоге запутается в интригах и преступлениях, которые так ее манят. И вместе с собой запутает и майора Блента…

Урсула подняла на нее взгляд, и Нина поняла, что имеет дело с прежней леди-горничной: циничной, хваткой, насмешливой.

– Ах, у вас богатая фантазия, мисс Дорн! Могу ли я еще чем-то вам помочь?

Ее явно выпроваживали из «Королевской лужайки».

– Да, скажите мне, кто убил Роджера Экройда?

Урсула, зеленые глаза которой таинственно вспыхнули, проворковала:

– Это лучше вы мне скажите, мисс Дорн, это ведь вы первая рука месье Пуаро. Кстати, передавайте ему привет! Извините, но меня ждут неотложные дела!

Она, послав Нине чарующую улыбку, указала ей на холл:

– Вас ведь провожать не надо, выход сами найдете? Было приятно поболтать с вами!

Нина прошла к двери, открыла ее – и, обернувшись, вдруг поняла, что в холле никого нет. Ни Урсулы, ни мисс Рассэл, ни даже бесшумно ступающего Паркера.

Поддавшись внезапному импульсу, Нина вернулась в гостиную и подошла к витрине, в которой покоился витой тунисский кинжал.

Нет, не тунисский, а марокканский – тот самый, которым в романе закололи Роджера Экройда.

Приподняв крышку витрины, Нина вынула кинжал и, крайне осторожно проведя пальцем по острому лезвию, едва не засунула его в свою сумочку.

Но нет, так же нельзя – просто красть ценные вещицы в чужом доме.

Поэтому, осторожно положив кинжал на место, Нина опустила крышку витрины, все еще борясь с непреодолимым желанием забрать его.

И отчего у нее это чувство вообще возникло?

Чтобы не поддаться ему, она едва ли не бегом направилась к выходу.

Но при этом бросила быстрый взгляд через большое окно, выводящее в сад, и заметила у входа в беседку, около пруда, две фигуры.

Которые, как она могла поклясться, прошмыгнули туда, словно затевая что-то предосудительное.

Выскользнув в сад, Нина быстрым шагом направилась к беседке. Она сама не знала, для чего рассматривала кинжал, которым Роджера Экройда уже никак не могли убить.

Может, потому, что им могли убить кого-то другого?

Хотя объяснение было иное: ей требовалось вернуться в гостиную, чтобы затем заметить то, что происходило в беседке.

Осторожно приблизившись к беседке с обратной стороны, Нина постаралась рассмотреть сквозь стебли вьющейся розы, оплетавшей беседку, что же происходит внутри.

И заметила Флору, которая с большой чувственностью целовалась – но не со своим мужем, майором Блентом, а с Джеффри Рэймондом.

Ну что же, Урсула тайно сходила с ума по майору, а Флора пылала страстью к румяному секретарю.

А кого бы выбрала она сама – бравого пожилого майора, за которым как за каменной стеной, но такого пресного? Или румяного молодого секретаря, которому нельзя доверять, но с которым жизнь кажется фейерверком?

– Джеффри, ты думаешь, у нас получится? – услышала Нина шепот Флоры.

Интересно, что именно?

– Флора, крошка, думаю, все должно выгореть! Потому что план отличный!

Какой такой план?

– Джеффри, а что делает здесь эта подозрительная особа, которую прислал Пуаро?

Ага, теперь они завели речь о ней самой!

– Думаю, она не говорит нам всю правду. Или вообще не говорит правду.

Флора тихо рассмеялась и снова поцеловала секретаря.

– Ну да, ты сколько в своей жизни врал, мой птенчик, что за милю чувствуешь ложь. Думаешь, ее не Пуаро прислал?

Нина похолодела.

– Ну, возможен, конечно, и такой вариант, однако не думаю. Скорее она из полиции. А Пуаро они взяли в качестве прикрытия.

Флора кивнула:

– Да, это весьма похоже. И еще этот ее идиотский акцент, хотя на английском она говорит весьма живо. Думаю, просто имитирует…

Нина еле сдержала улыбку.

Двое снова начали целоваться, а девушка, ничуть не ощущая укоров совести из-за того, что подглядывала за этой интимной сценой, все размышляла, что же они затевают.

Насытившись ласками, Флора произнесла:

– Мне пора. Потому что Гектор стал крайне подозрителен.

– Думаешь, он что-то подозревает?

– Ну, мой милый, он же видит, какие взгляды ты на меня бросаешь! А Гектор пусть и тугодум, но не идиот.

Джеффри ответил:

– Ну, я думал, что мои авансы в отношении твоей мамочки усыпят его бдительность.

– Я тоже, но ты не перебарщивай. А то мамочка еще в самом деле вообразит, что ты от нее без ума.

Нет, вот ведь циничная парочка!

– Так когда, Флора? Думаю, тянуть больше нельзя…

Притянув к себе молодого человека, Флора властно закрыла его говорливый рот поцелуем.

– Запомни, что команды здесь отдаю я, Джеффри. Ведь тебе, плохому мальчишке, такое нравится…

И снова последовали обжиманцы и целованцы.

Нине было неловко и даже противно наблюдать за этим, но она ведь подсматривала и подслушивала только ради того, чтобы понять, что же затевает преступная парочка.

В том, что она преступная, Нина ничуть не сомневалась.

– Скоро, Джеффри, нам осталось ждать уже совсем недолго. И все миллионы дяди Роджера наконец будут нашими!

Наконец? Значило ли это, что после первой попытки – убийства Роджера Экройда – что-то пошло не так и план по завладению огромным состоянием жертвы не удался?

И теперь Флора и Джеффри намеревались претворить в жизнь новый.

Точнее, в смерть.

– А об орудии убийства подумала?

Ну да, речь шла об убийстве – только вот кого?

– Не только подумала, мой нетерпеливый птенчик, но уже и выбрала. Ты помнишь этот марокканский кинжал из витрины? Ну, тот самый, который Гектор подарил дяде несколько лет назад? Уверена, что это то что надо!

Нине стало не по себе. Не случайно же ее так влекло к этому кинжалу, совсем не случайно!

Джеффри рассмеялся:

– Отличный выбор!

– Запомни, птенчик, у меня все отличное! Но теперь нам точно пора, а то Гектор будет меня искать…

Нина стремглав помчалась через сад обратно в гостиную, быстро раскрыла крышку витрины и, вынув оттуда тунисский, нет, марокканский кинжал, запихнула его в сумочку.

И вовремя, потому что в гостиную вошла мисс Рассэл. Она с подозрением уставилась на Нину, а та от неожиданности выпустила крышку витрины, которая с глухим стуком упала вниз.

– Мисс, я так поняла, что вы покинули нас. Могу ли я чем-то вам помочь?

Нина же, проходя мимо нее, ответила:

– Просто кое-какие вещицы в витрине привлекли мое внимание. Интересная у вас коллекция!

И, пожелав экономке хорошего дня, была выдворена ею через входную дверь «Королевской лужайки».

Чувствуя, как сильно у нее стучит сердце, Нина зашагала прочь, прижимая к себе сумочку, в которой покоился тунисский, да нет же, марокканский кинжал.

Которым еще никого не убили, но явно намеревались.

По пути, словно нарочно, она налетела на Каролину Шеппард, которая с большой плетеной корзиной шествовала с рынка. Нина попыталась обогнуть сестру доктора, да так, чтобы та ее не заметила, однако было поздно.

– Ах, мисс Дорн, какая неожиданная приятная встреча! Как у вас дела, как вам наша деревушка?

Нина едва не выпалила, что тут убийца на убийце и убийцей погоняет, однако сдержалась. Каролина же, сама любезность, источала комплименты и похвалы в адрес месье Пуаро, как будто переродилась – и от вчерашней мегеры не осталось и следа, перед Ниной стояла милая и добрая деревенская старая дева.

Однако она знала, что это далеко не так. Далеко.

– Так когда вы намерены заглянуть ко мне, мисс Дорн? – с приторной улыбкой вопросила Каролина. – Быть может, прямо сейчас? Я такие вкусные тминные булочки испекла.

Нина, сославшись на то, что занята, причем очень, попыталась отделаться от привязчивой старой девы, но не тут-то было.

Каролина явно не намеревалась сдаваться, желая затащить ее к себе домой. Нина же решила, что в гости к Каролине не отправится, по крайней мере сейчас.

И вообще, она ведь сама могла решать, кого ей посещать, а кого нет.

Так толком и не смирившись с тем, что Нина не отправится вместе с ней в ее коттедж, где она проживала вместе с братом, доктором Шеппардом, впрочем, ныне покойным, Каролина протянула:

– Ну, если не сегодня, дорогая мисс Дорн, так обязательно завтра, дайте мне слово!

Пришлось в самом деле дать, чтобы старая дева отвязалась.

Это вовсе не значило, что Нина на самом деле намеревалась навещать ее, однако чего же она боялась?

И сама же дала себе на это ответ: она боялась Каролины Шеппард.

«Бабушка, а отчего у тебя такие большие зубы?»

– Вот и славно, – заявила Каролина, расплываясь в улыбке и показывая действительно крайне большие зубы, – я так этому рада, мисс Дорн. Потому что друзья месье Пуаро – мои друзья!

Или враги?

Каролина явно была не прочь поболтать на рыночной площади, но Нина, извинившись, буквально побежала обратно в «Три оленя» и даже в конце улицы обернулась, отчего-то уверенная, что Каролина шествует за ней.

К счастью, нет.

В гостинице к ней, едва она только там оказалась, ринулись двое мужчин: высокий полный и низкий худой. Высокий произнес:

– Ах, вы ведь мисс Дорн из Лондона, прибывшая к нам по поручению месье Пуаро?

Земля в Кингз-Эббот, как поняла Нина, беспрерывно полнилась слухами.

Но было ли это для нее хорошо – или плохо?

– Инспектор Рэглан из Кранчестера, – представился он с улыбкой, и Нина вспомнила: в романе это был противный и вечно не доверявший Пуаро полицейский чин, причем, насколько она помнила, мелкий и нудный.

А в реальности он был большой, добродушный и очень приятный.

Сопровождавший его мужчина, морщась, словно от зубной боли, уставился на Нину, и инспектор Рэглан произнес:

– А это мой коллега, инспектор Дэвис из Кингз-Эббот.

А вот он вообще-то должен был быть высоким, добродушным и положительно настроенным по отношению к Пуаро – однако Нина сразу почувствовала неприязнь, которую излучал этот служитель закона.

По книге крупный, а в реальности – мелкий.

Инспектор Рэглан тем временен продолжал:

– Я вот по делам снова в Кингз-Эббот, и мы тут встречаемся с коллегой…

Упомянутый коллега, снова морщась, произнес весьма пискляво:

– А вас прислал Пуаро? И зачем, если позволите спросить?

Нина поняла, что ни самого гениального бельгийского сыщика, ни тех, кто с ним был связан, чин местной полиции не жаловал. В то время как его коллега из полиции близлежащего города был настроен к сыщику более чем благожелательно.

Но ведь в романе все было наоборот!

Но какое это, собственно, имело отношение к жизни – верно, никакого!

Добродушный инспектор Рэглан заметил:

– Значит, старина Пуаро все еще ведет расследование?

А его мелкий коллега безапелляционно заявил:

– Нечего тут вести расследование, ведь оно завершено!

Нина с любопытством уставилась на него – и кто же, с точки зрения полиции, убил Роджера Экройда?

– У нас все под контролем! – продолжил местный инспектор. – И вмешательство сыщиков-любителей только все портит. Потому что лучше полиции все равно никто с преступным миром не справится!

Он не скрывал, что неблагожелательно относится не только к Пуаро, но и к Нине, и та поняла, что с этим Дэвисом надо держать ухо востро.

Его городской коллега, благодушно усмехнувшись, сказал:

– Ну, не будь таким занудой, Джордж… И вообще, ты ведь прекрасно знаешь, что следствие по делу о смерти мистера Экройда еще не завершено.

Ага, еще не завершено! Значит, убийца так и не найден?

Местный полицейский, раскрасневшись, пискнул:

– Полиция уже почти готова произвести арест!

Его городской коллега хмыкнул, и Нина поняла – тот явно не верил в то, что Рэглану было известно имя убийцы Роджера Экройда.

Просто местный чинуша пыжился, строя из себя крутого полицейского, у которого все под контролем, в действительности являясь весьма смешным и некомпетентным типом.

Типом, однако, который держал в кулаке деревушку Кингз-Эббот.

Инспектор из Кранчестера, посмотрев на Нину, добавил:

– Ну, если Джордж говорит, что убийцу вот-вот схватят, значит, так оно и есть!

Нина была уверена, что уловила в его голосе иронию. Дэвис же, на глазах наливаясь кровью, отчеканил:

– И вообще, мисс, нечего соваться в дела, которые вас не касаются!

Мило ему улыбнувшись, Нина ответила:

– Инспектор, смею вас заверить, что я и не суюсь. Просто прибыла в вашу очаровательную деревушку, потому что…

Она замолчала, пытаясь изобрести причину. Да, в самом деле, отчего можно было приехать в этот медвежий угол, если не затем, чтобы докопаться до истины, узнав, кто же на самом деле убил Роджера Экройда?

Оба инспектора смотрела на нее, ожидая ее слов, и Нина выпалила:

– Потому что у вас такой чудный воздух! И вообще, я навещаю свою хорошую подругу Каролину Шеппард!

Городской инспектор проницательно усмехнулся, явно не поверив ее словам, а вот местный недалекий коллега, попавшись на эту удочку, тотчас принялся петь осанну Каролине.

Инспектор Дэвис, прервав его словоизлияния, заметил:

– Джордж, думаю, мы не можем более задерживать мисс Дорн. Нам ведь пора к тебе в участок…

Он многозначительно кашлянул, и местный инспектор заявил:

– Учтите, мисс, мы скоро произведем арест, возможно даже не один! Потому что, помимо убийств, в нашей милой деревушке творится еще черт знает что! Взять, к примеру, эти наркотики…

Его городской коллега громко кашлянул и, потянув за локоть болтливого Дэвиса, произнес:

– Ну, нам в самом деле пора, Джордж!

Оставив озадаченную Нину в холле гостиницы, оба инспектора удалились. Девушка попыталась собраться с мыслями. О каких таких наркотиках вел речь болтливый и недалекий инспектор Дэвис?

Ну, муж леди-горничной, Урсулы, находился на излечении от наркотической зависимости в том же самом Кранчестере. Внебрачный сын экономки, надменной мисс Рассэл, был тоже наркоманом.

Да, что-то уж слишком много наркоманов на отдельно взятую крошечную деревушку!

Нина вспомнила, что в старых сентябрьских газетах, лежавших в «Трех оленях», читала за завтраком в «Дейли баджет» занятную статью о тайной торговле наркотиками в Англии.

Только какое отношение все это имело к убийству Роджера Экройда?

Сделав однозначный вывод, что никакого, Нина отправилась к себе в номер, чтобы немного отдохнуть.

А во второй половине дня ее навестила мисс Ганнет, с которой они прогулялись по деревушке, а затем заглянули к ней на чай.

Отлично проведя вторую половину дня, Нина уже в темноте возвращалась обратно в «Три оленя». Погода снова испортилась, зарядил дождь, сделалось ветрено и холодно.

Итак, что же она узнала? Например, то, что Флора Экройд, теперь, после своего замужества, Флора Блент, состояла в предосудительной связи с секретарем покойного Роджера Экройда Джеффри Рэймондом.

И что они планировали убийство с помощью тунисского, нет, марокканского, кинжала, по-прежнему покоящегося в сумочку Нины.

Только вот кого они намеревались убить?

И не убили ли они до этого уже иную жертву – самого Роджера Экройда?

Нина как раз проходила мимо кладбища, когда из бокового проулка ее вдруг ослепили фары автомобиля. Остановившись, она решила пропустить большой черный автомобиль, который медленно катил мимо нее.

А ведь те, кто уже однажды убил, могли совершить и новое преступление. Она не знала наверняка, убивали ли уже Флора с Джеффри, однако они намеревались убить.

Что примерно одно и то же.

Автомобиль, замерев на повороте, не давал Нине перейти на обратную сторону улицы, поэтому она обогнула его – и в этот момент вдруг почувствовала, что кто-то схватил ее за горло и потянул в раскрытую заднюю дверцу автомобиля.

Девушка закричала, однако чья-то мускулистая рука закрыла ей рот, и она ощутила сладкий одурманивающий запах, от которого голова шла кругом, – кто-то явно желал приложить ей к лицу тряпку, пропитанную хлороформом.

Нина попыталась укусить того, кто напал на нее, боковым зрением заметив, что из-за руля остановившегося автомобиля к схватившему ее субъекту подбегает второй (лица его она не видела, он был в плаще и низко надвинутой на лоб шляпе), и поняла, что с двумя мужчинами ей явно не справиться.

А помочь ей никто не мог, потому что на улице около кладбища в этот вечерний час никого не было.

Нина замычала, потому что рот у нее был закрыт рукой в перчатке, отчаянно замотала головой, не желая, чтобы ей в лицо сунули тряпку с хлороформом, и стала отбиваться от нападавшего сумочкой.

Это не помогало.

И тут она вспомнила, что в сумочке у нее кинжал – тунисский, да нет же, марокканский! Из последних сил сумев-таки открыть сумочку, Нина схватила кинжал – и всадила его в руку нападавшего.

Раздался приглушенный вопль, и ее немедленно отпустили. Подоспевший на подмогу шофер, явно растерявшись, замер на месте, и Нина кинулась наутек, оставив нападавших мокнуть под усиливающимся дождем.

Влетев в холл «Трех оленей», она вдруг поняла, что снова попала в чинный мир английской деревушки, где никогда ничего не происходит: горел яркий свет, весело болтали постояльцы, сновала чинная прислуга.

Все было в полном порядке.

– Мисс, вам требуется помощь? – ринулся к ней один из слуг и в ужасе уставился на руку Нины. Та только сейчас сообразила, что все еще держит в ней кинжал.

Не тунисский – марокканский!

И что ей делать – вызывать полицию? Тогда придется иметь дело с инспектором Дэвисом, который ее явно невзлюбил, как, впрочем, и она его тоже.

Да и вряд ли следовало ожидать, что нападавшие будут мокнуть под дождем, ожидая приезда полиции, – наверняка уже смотались прочь, не оставив и следа.

И противный инспектор авторитетно заявит, что ей все померещилось – или, чего доброго, еще уверится в том, что она все выдумала, лишь бы выставить его и подведомственную ему деревушку Кингз-Эббот в невыгодном свете.

Потому что в его деревне никого, конечно же, не пытаются похитить!

– Так с вами все в порядке, мисс? – повторил слуга, и Нина приняла решение: ни в какую полицию не обращаться, по крайней мере в местную. Если уж и подключать кого-то, то не этого чванливого тугодума из Кингз-Эббот, а соображающего приятного коллегу из Кранчестера.

Но не сейчас.

– На улице нашла, – заявила Нина, вертя кинжал, как будто это была пуговица. – У вас перед входом лежал. Случайно не ваш?

Слуга уверил, что нет, не его. И вообще у них в «Трех оленях» такого отродясь не было.

Пряча кинжал в сумочку, Нина хмыкнула:

– Ну что же, если кто-то все же будет искать, направляйте ко мне. И не могли бы вы принести мне в номер вашего сенсационного чаю?

Только заперев дверь своего номера (и трижды это перепроверив), задвинув на окнах шторы и крошечными глоточками попивая уже принесенный сенсационный чай, Нина ощутила, насколько напугана – вся дрожит.

Ее намеревались похитить и, не исключено, убить!

Но кто и почему?

Нет, напала на нее явно не Каролина Шеппард, это были двое мужчин, причем, она уверена, имеющие отношение к криминальному миру.

К криминальному миру, которого в идиллической деревушке Кингз-Эббот просто не было и быть не могло.

Ну почему же не могло: тут людей убивали как мух, взять того же Роджера Экройда, доктора Шеппарда…

Отчего-то Нина вспомнила и прочие смерти – миссис Феррар и ее мужа, который был наркоманом…

Ее словно током ударило – что-то в самом деле много тут наркоманов! А ведь именно об этом и вел речь болтливый инспектор Рэглан. И об этой проблеме писала британская пресса.

Сев в кровати и подложив под спину большую подушку, Нина принялась размышлять. Она явно на что-то вышла и перешла кому-то дорогу, но кому?

О том, что в деревню пожаловала личная секретарша Эркюля Пуаро, знали наверняка уже все – в том числе и убийца Роджера Экройда.

Только какое отношение ко всему этому имели наркотики?

Этот вопрос Нина себе уже задавала – утром. И пришла к выводу, что никакого. А теперь, вечером, после неудавшегося похищения, была готова изменить свою точку зрения.

Имелась какая-то связь, но она еще не могла понять, какая именно. Недаром же два инспектора, что местный, что городской, встречались, чтобы обсудить эту проблему.

Так кто же все-таки убил Роджера Экройда?

Нина сама не заметила, как уснула, прислонившись к подушке, а глаза открыла от стука в дверь. Заметив тусклые лучи бледного октябрьского британского утра, Нина посмотрел на часы: как долго она, однако, проспала – наверняка стресс сказался!

Еще бы, ведь не каждый день ее пытались похитить – вообще-то еще никогда.

Стук повторился, и Нина, осторожно подбежав босиком к двери, спросила:

– Кто это?

Может, это похитители вернулись, чтобы довести до конца начатое?

– Мэм, ваш завтрак! – раздался женский голос, и Нина перевела дух. И все же, соблюдая осторожность, ответила:

– Да-да, поставьте его около двери, я сейчас заберу…

До нее донесся звук опускаемого на пол подноса.

Значит, это не трюк похитителей, а подлинная горничная, которая принесла ей в постель завтрак. Вообще-то она его не заказывала, но, вероятно, его автоматически доставляли тем постояльцам «Трех оленей», которые не спускались к завтраку вниз.

А Нина, проспав, не спустилась.

Поэтому, повернув замки, Нина осторожно открыла дверь – и заметила рыжеволосую миловидную, хотя и явно глуповатую девицу в униформе, с наколкой на голове, возившуюся с подносом, на котором возвышался пузатый чайник и тарелка с чем-то горячим и ароматным.

– Внесите мне в номер, прошу вас, – сказала Нина, пропуская рыжеволосую горничную к себе, и та, повиновавшись, поставила поднос на стол, пожелала постоялице доброго дня и удалилась.

Нина, не забыв запереть дверь, опустилась на стул и сунула в рот горячую сдобную булочку.

Нет, если она будет поглощать калорийную еду из прошлого в таких количествах, то ни к чему хорошему это не приведет.

Однако, уверив себя, что у нее все еще стресс, Нина быстро прикончила одну булочку, а потом приступила к другой, разрезав ее и обильно сдабривая маслом и джемом.

Как же, однако, вкусно!

Она налила в чашку ароматного чая и хотела было уже сделать глоток, как вдруг заметила на боку чайника какие-то белые крупинки.

Поставив чашку обратно на блюдце, Нина внимательно изучила чайник. И, приподняв крышку, убедилась, что и на внутренних стенках осели какие-то белые крупицы, похожие на остатки непонятного порошка.

И уж точно не заварки и отнюдьне сахара!

Подцепив пальцем эти крупинки, Нина изучала их на свету, а потом тщательно вымыла руки под краном.

Интересно, что это такое?

Что бы это ни было, пить чай ей расхотелось. Может, на кухне просто плохо вымыли чайник? В это Нина не верила.

А что, если это яд?

Чувствуя, что у нее урчит в желудке, Нина вдруг перепугалась – а что, если эту неведомую субстанцию добавили не только в чай, но и в масло, и в джем – а она уже их налопалась?

Быстро одевшись, Нина спустилась вниз и, отыскав главного официанта, произнесла:

– Где та рыжеволосая горничная, которая подала мне в номер завтрак?

Тот свистнул, и к ней привели запыхавшуюся девицу – однако, хоть, чего отрицать было нельзя, с рыжими локонами, но совершенно другую, нежели та, которая всего несколько минут назад притащила ей завтрак – невысокая, плотно сбитая, дурноватая.

С отравленным – в этом сомнений уже быть не могло! – чаем.

– Нет, я имела в виду иную! – заявила Нина. – У вас ведь имеется еще рыжеволосая горничная?

Главный официант развел руками:

– Мэм, Мэри – единственная!

Нина продолжала настаивать, даже описала ту горничную, которая только что навестила ее, но главный официант, к которому к тому времени подключился и хозяин «Трех оленей», в один голос уверили ее: такая девица у них не работает, никогда не работала.

Нина не знала, верить этим типам или нет. Ведь ее пытались отравить, и сделала это рыжеволосая девица, которая подала ей завтрак.

Завтрак с чаем, приправленным ядом. Ну, или наркотиками.

Наркотиками?

Так ничего и не добившись, Нина вернулась к себе и, чувствуя, что в горло кусок не лезет, решила прогуляться, не забыв при этом прихватить сумочку с кинжалом.

С марокканским кинжалом, уже спасшим ее от похищения.

Нина не сомневалась: посреди бела дня, на заполненных людьми улицах, никто на нее снова не нападет, но все равно прижимала сумочку к себе, внимательно всматриваясь в лица тех, кто проходил мимо нее.

Итак, за последние двенадцать часов ее пытались похитить, а потом отравить. Или, не исключено, усыпить при помощи наркотиков, чтобы потом опять же похитить.

Это было ужасно – с одной стороны. А вот с другой – очень многообещающе. Потому что это значило: ее расследование кому-то мешает, что было сигналом: она на верном пути.

Но при чем тут эти чертовы наркотики?

Прошатавшись по деревушке, погруженная в размышления Нина услышала, как часы бьют полдень. Ну да, именно на это время она и договорилась о ланче у Каролины Шеппард.

Ужасно хотелось есть, ведь она толком и не позавтракала, перекусив последний раз в гостях у мисс Ганнет.

Но если она и будет что-то вкушать у Каролины, то чай уж точно пить не станет!

Оказавшись около опрятного коттеджа, Нина взялась за дверной молоток, однако дверь распахнулась сама – и Нина увидела улыбающуюся Каролину Шеппард, явно ожидавшую ее.

– Проходите, милая моя! Как же я рада вас видеть!

Девушке отчего-то пришла на ум сказка про ведьму, завлекавшую к себе путников, а потом без промедления отправлявшую их в печку.

Каролина – надо отдать ей должное – была гостеприимной хозяйкой, но, когда она взялась за чайник, явно желая наполнить чашку гостьи, Нина воскликнула:

– Нет, никакого чая!

Каролина, лукаво посмотрев на нее, произнесла:

– Ах, вы, как и месье Пуаро, пьете только какао? Или жуткий наисладчаший смородиновый ликер? Он у меня тоже имеется!

Она вернулась с крошечной изящной бутылочкой, но Нина заверила, что нет, не пьет.

И только проследив за тем, как Каролина сама наслаждается чаем, который налила себе из чайника, Нина переменила решение и позволила себе попробовать этот напиток.

Убедившись, что чай, как и везде в Кингз-Эббот, просто великолепен.

Главное, чтобы он не был приправлен наркотиками.

Каролина болтала без умолку, однако при этом весьма ловко ввертывала разнообразные вопросы, и Нина поняла: та пригласила ее к себе, чтобы выкачать информацию и узнать о том, как же продвигается расследование.

Поэтому Нина решила огорошить ее вопросом:

– Говорят, что у вас в деревне существует проблема наркотиков?

Рука Каролины дернулась, и она едва не пролила себе на блузку чай.

– О, кто это говорит, милая моя? Нет, поверьте, наркотики – это нечто от нас страшно далекое. Это в Лондоне, как недавно писали в газете, полно наркоманов, а у нас, в нашей деревушке, их нет и подавно!

Нина возразила:

– Но капитан Ральф Пейтен сейчас в клинике, лечится от наркотической зависимости. Да и покойный муж покойной миссис Феррар был, по слухам, тоже наркоманом…

– Он пил! – заявила со знанием дела Каролина. – Причем по-черному!

А потом, поставив чашку на блюдечко, произнесла:

– Впрочем, вы правы, милая моя… Да, похоже, у нас в деревне имеется эта проблема, я припоминаю, что и Джеймс в свое время о этом говорил.

Джеймс – ее брат, доктор Шеппард.

Не исключено, ею же самой и убитый.

Это был первый раз, когда Каролина вспомнила его во время разговора.

– И что же он говорил? – пожелала знать Нина, но Каролина отмахнулась:

– Ах, я уже толком и не помню…

Девушка не сомневалась: Каролина врала. Отлично помнила, только почему-то не желала ей сообщать.

Но почему?

Однако, пользуясь подвернувшейся возможностью, Нина продолжила:

– Вам ведь наверняка недостает Джеймса…

Каролина поднялась и, подойдя к окну, после долгой паузы произнесла:

– Я так его любила… Он был моим младшим братом, причем я после трагической, столь ранней, смерти его матери и моей мачехи исполняла, можно сказать, ее роль – я ведь намного старше Джеймса…

Нине не терпелось узнать, отчего же умерла мачеха Каролины и мать Джеймса Шеппарда, но она, разумеется, не стала этим интересоваться.

Или Каролина мачеху и убила?

– Как жаль, что так все получилось, – продолжила Нина. – Ведь ваш брат, которого я не имела чести знать, был так молод, полон планов…

И хотел вскоре сочетаться браком с мисс Ганнет, вырвавшись наконец из-под домашнего надзора вездесущей Каролины.

– Мой сводный брат. Да, собственно… Его мать вышла замуж за моего отца, отставного полковника, когда мне было уже… впрочем, неважно сколько! Но это не имело никакого значения, Джеймс и я были неразлейвода! – заявила Каролина, и Нина поняла, что не верит ни одному ее слову.

Ни одному.

– Ему никто не требовался, кроме меня. И мы жили душа в душу!

Доктор хотел наконец сбросить с себя оковы старшей сводной сестры, которая довлела над ним, запрещая ему, скоро как сорокалетнему мужчине, вести личную жизнь – и в памяти Нины отчего-то снова всплыл год рождения доктор Шеппарда.

1888.

Отчего, собственно? Ну, три восьмерки, разве это о чем-то говорит? Похоже, да, но она все еще не могла понять, о чем именно. И даже если и говорило, то как это могло вывести ее на след того, кто убил и доктора, и Роджера Экройда?

Хотя не исключено, что та, кто убила и одного, и другого, стояла перед окном и предавалась воспоминаниям.

– Я слышала, что ваш брат был помолвлен и намеревался жениться… – произнесла осторожно Нина. И Каролина фыркнула:

– Ах, это все Фелиция Ганнет сплетни распространяет! Ничего подобного, могу вас уверить, все это нелепые фантазии фрустрированной старой девы, вовремя не отхватившей себе мужа.

Ну да, милочка, как и ты сама, поэтому-то и вцепилась в своего сводного брата, словно клещами.

– …Ну да, вообразила, что Джеймс был в нее влюблен, а я ведь знаю, что Джеймс любил только меня!

Нина мягко возразила:

– Но ведь вы его сестра…

Каролина, надвинувшись на нее, сверкнула водянистыми глазами, и девушка подумала: если эта мужеподобная особа вдруг решит что-то сделать с ней в пустом доме, то она вряд ли сможет ей противостоять.

Тем более что сумочка с марокканским кинжалом осталась висеть на вешалке в прихожей.

– И что из этого, милая моя? Кто вообще сказал, что Джеймсу требовалась жена? Ему было и так хорошо со мной, своей сестрой!

Нина была уверена, что доктор Шеппард не разделял этой более чем странной точки зрения. И подумала, что Каролина могла убить брата вовсе не для того, чтобы свалить на него вину за убийство Роджера Экройда, тоже по каким-то причинам совершенное ею, а только лишь затем, чтобы он не женился и не ушел из дома.

А так доктор Шеппард был всегда с Каролиной – его большая, перетянутая черным крепом фотография, изображавшая привлекательного моложавого мужчину с легкой сединой и трубкой во рту, висела над камином.

Всегда.

При этом он покоился на местном кладбище – покончивший с собой. Или убитый.

Убитый своей собственной сестрой?

– Вижу, что эта Ганнет уже вам все уши прожужжала. Не верьте ей! Она, не исключено, и втюрилась в Джеймса, он ведь был привлекательным мужчиной, не спорю, но у него был вкус! И он бы никогда и ни за что не выбрал себе Фелицию!

Нина не стала говорить, что мисс Ганнет весьма миловидная дама, причем определенно с характером – и вполне могла привлечь внимание доктора Шеппарда.

Потому что в понимании Каролины для ее брата существовала только одна женщина: она сама.

– Она вообще много болтает, милая моя!

Ну да, можно подумать, что сама Каролина болтала мало.

– И явно настраивает вас против меня. Не знаю, за что она так уж меня невзлюбила…

А за что сама Каролина невзлюбила мисс Ганнет? Ну, понятно за что – за то, что та намеревалась пойти с ее братом под венец.

Сестра доктора Шеппарда тем временем продолжала:

– У нее странные теории, она всюду сует свой длинный нос. А это всегда чревато тем, что его могут прищемить.

Она усмехнулась, и Нина поняла, что Каролина сама с большим удовольствием прищемила бы мисс Ганнет нос.

Просто с огромным.

– Или взять эту болтовню об убийствах в нашей деревушке! Везде и всегда кого-то убивают! В конце концов, люди умирают каждый день просто так!

Нина возразила:

– Ну, просто так никто не умирает. Мы ведь уже беседовали с вами на эту тему при нашей первой встрече. Даже кирпич просто так никому на голову не падает.

Каролина, сладко посмотрев на нее, ответила:

– Ну почему же, милая моя, падает! Закон всемирного тяготения, открытый сэром Исааком Ньютоном, вы ведь слышали о таком?

Нина подтвердила, что слышала.

– Но я о другом, мисс Шеппард. Ведь если кирпич оказался в воздухе, то, значит, кто-то его бросил, не так ли?

Каролина улыбнулась еще слаще:

– Кирпич ведь и сам может спланировать на голову несчастному. Идет человек, и бац, ему падает на голову кирпич, и человек тотчас умирает. Не повезло!

– А что, если этот кирпич кто-то намеренно сбросил?

Каролина поджала губы:

– Ах, такого в нашей милой деревушке отродясь не случалось.

Ну да, тут случались вещи и похлеще – например, убийство Роджера Экройда.

Или доктора Шеппарда.

Нина, понимая, что Каролина явно не желает принять ее точку зрения на проблематику падающего кому-то на голову кирпича, сменила тему:

– Слышала, что у доктора была своя лаборатория…

Каролина, уставившись на нее, заметила:

– Вы много слышали, мисс Дорн. Фелиция опять наболтала?

Нина уверила ее:

– Нет, месье Пуаро сказал…

Упоминание великого сыщика разрядило ситуацию, и Каролина мечтательно вздохнула:

– Ах, такой галантный джентльмен! И он так ценил мои советы и сведения! Ведь я много чего знаю…

– Даже имя того, кто убил Роджера Экройда? – спросила Нина.

Каролина, усмехнувшись, ответила:

– Не исключено, что даже и это!

Было бы весьма логично, если бы она поделилась информацией со своей гостьей, но Каролина Шеппард и не подумала делать это.

Или потому, что в действительности ничего не знала – или потому, что сама и была убийцей.

– Хотите посмотреть на лабораторию Джеймса? Ну давайте я вас провожу!

Она провела Нину в небольшую комнату в задней части коттеджа, где та заметила склянки, колбы, перегонный куб.

Да, это была не слесарная мастерская, а крошечная химическая лаборатория. Что означало одно: доктор Шеппард никак не мог произвести манипуляции с диктофоном.

И, следовательно, не был убийцей.

– Говорят, что ваш брат увлекался слесарным делом…

Каролина, закрывая дверь лаборатории, парировала:

– Кто говорит, эта ужасная сплетница Ганнет? Говорю же я вам, не верьте ей! Джеймс в технических вопросах был полным профаном. И у нас в Кингз-Эббот все знают: если что-то сломалось, то надо обращаться ко мне. Ведь я, оставшись без родителей еще девочкой, причем без средств к существованию, да к тому же с младшим братом, тогда еще сущим ребенком, на руках, была вынуждена научиться многому, в том числе и чинить вещи.

Нина кивнула – что же, все сходилось. Если кто и мог манипулировать с диктофоном, то никак не Джеймс Шеппард, а его сестра.

И только она.

– Но что это мы все о наших прозаичных делах, милая моя? Как поживает месье Пуаро? Какие дела ведет?

Нина пересказала ей содержание двух рассказов и одного романа о Пуаро, и Каролина, явно увлеченная этими историями, охала да ахала.

Когда они вернулись за стол, Нина не удержалась:

– И все же, кто убил Роджера Экройда? Вы ведь знаете, но не хотите мне сказать. Но меня прислал ваш друг месье Пуаро, мне вы можете довериться.

Каролина, качнув головой, заявила:

– Ах, все только и хотят знать, а я все задаюсь вопросам – отчего?

Не найдясь что ответить и поняв, что Каролина ей не назовет имя (не могла же она назвать свое собственное!), Нина стала прощаться. Старая дева все пыталась оставить ее у себя, снова начала предлагать чай, но Нина категорически отказалась.

Кто знает, что Каролина бросит в чайник, если отправится на кухню готовить новый чаек?

– Ну, заходите еще! – произнесла она, раскрывая перед Ниной дверь. – Я жажду услышать о новых делах месье Пуаро!

Нина была рада, что сумела вырваться из этого дома сказочной ведьмы – ведь та, может, и намеревалась посадить ее в печку, но не сумела сделать это.

Шествуя по улице, Нина оказалась около кондитерской «Синяя птица» и через окно заметила за одним из столиков Флору с Джеффри.

Они, совершенно забыв о чашках и пирожных, стоящих перед ними, углубились в беседу.

Нина отчего-то подумала, что они разрабатывали план убийства.

Она повернула голову – и заметила на противоположной стороне майора Блента, который, как и она сама, через окно внимательно следил за воркующей парочкой, нервно теребя пшеничный ус.

Узрев Нину, он дернулся, а девушка, подойдя к нему, произнесла:

– Сегодня отличный денек, майор, не так ли?

Тот фальшивым тоном бодро заявил:

– Вот именно, мисс Дорн, вот именно! Поэтому-то я и решил прогуляться – в моем возрасте, знаете ли, важен моцион.

Но его взгляд то и дело беспокойно обращался к зданию «Синей птицы».

– Майор, – улыбнулась Нина, – разрешите сделать вам комплимент: вы в отличной физической форме.

Тот же, вздохнув, погладил усы и ответил:

– Мне все это говорят, но это ничего не меняет в том факте, что моя жена почти на сорок лет меня младше…

И он снова бросил беспокойный взгляд на окна кондитерской.

Взяв его за руку, Нина сказала:

– Позвольте гигантскую бестактность, майор: вы ведь любите Флору?

Тот отнюдь не вспылил, а просто обреченно кивнул головой.

– Сильно любите?

Он снова трагически кивнул, и Нина продолжила:

– Тогда отпустите ее. Потому что вы не сумеете сделать ее счастливой.

Майор ничего не ответил, глядя в тротуар.

– Понимаю, вам очень тяжело, но это пройдет. Посмотрите по сторонам, ведь, не исключено, есть человек, которому вы небезразличны…

Майор в изумлении воззрился на нее, и Нина улыбнулась:

– Нет, это не метафора, майор. Думаю, что миссис Пейтен очень ценит вас…

Майор, нахмурившись, произнес:

– Я в отличие от моей жены и ее матери также очень ценю миссис Пейтен. Однако она дама замужняя, а прелюбодеяние – грех!

И снова уставился на окна кондитерской.

– Ну, майор, все же мы живем в 1926 году, и в наше время имеются разводы. Зачем мучить и себя, и других, если ничего не получается? Это так, дружеский совет, не более. И разрешите добавить от себя: Флора вас не любит. И не она нужна вам.

Еще до того, как майор Блент сумел что-то возразить, Нина попрощалась с ним и, оставив его наблюдать за женой и ее, как он предполагал, молодым румяным любовником (который в действительности был сообщником в разработке убийства с помощью марокканского кинжала, покоившегося теперь в ее сумочке), отправилась в «Три оленя».

Там, запершись у себя в комнате, она попыталась систематизировать полученные сведения. Ей казалось, что она нащупала еле различимую в окружавшем ее тумане тропинку, однако она все еще понятия не имела, кто убил Роджера Экройда.

Может, права Каролина, заметившая, что не все ли равно, кто его убил?

Не исключено, что и все равно, но если его убила Каролина, то Нина была полна решимости заставить ее понести за это наказание.

Как и за убийство своего брата и, не исключено, других жертв.

Нина задремала и пришла в себя от стука в дверь. С гулко бьющимся сердцем она вскочила с кровати и сипло спросила:

– Кто там?

– Мисс, вас к телефону! – раздался мужской голос. И Нина, не сомневаясь, что это уловка бандитов, вернувшихся, чтобы похитить ее, вынула из сумочки марокканский кинжал и приблизилась к двери.

– И кто меня спрашивает? – произнесла она требовательно. И голос ответил:

– Из особняка мистера Экройда. То есть теперь капитана Пейтена…

Приоткрыв дверь, Нина, сжимая в другой руке кинжал, была готова в любой момент использовать его для спасения своей жизни, но заметила уже знакомого ей лакея.

Похоже, никто не намеревался на нее нападать, но, не исключено, злодеи поджидали ее в коридоре или на лестнице.

– Хорошо, скажите, что я сейчас подойду…

Нина не знала, как поступить – идти или нет? А что, если ей кто-то в самом деле звонил из особняка покойного Роджера Экройда – и этому кому-то требовалась ее помощь?

Заслышав за дверью голоса, Нина снова открыла дверь и увидела двух пожилых леди в сопровождении священника, которые как раз направлялись вниз. Следуя за ними, Нина, уверенная в том, что с учетом такой компании на нее никто на лестнице не кинется, прошла в холл и, оказавшись у стойки, заметила лежащую на ней трубку массивного черного допотопного телефонного аппарата.

Ну, или для 1926 года весьма современного.

В холле было полно людей, и Нина, уверившись, что никто напасть на нее элементарно не сможет, поднесла трубку к уху.

– Нина Арб… Я хотела сказать, Нина Дорн!

В трубке что-то щелкнуло, и до нее донесся тихий мужской голос:

– Мисс Дорн? Это Паркер, дворецкий из «Королевской лужайки».

Ага, Паркер!

– Мне надо с вами поговорить и сообщить нечто крайне важное, имеющее отношение к смерти мистера Экройда. Я все время молчал об одном событии, которое представлялось мне несущественным, но теперь, в свете одного сегодняшнего происшествия, приобрело совершенно иное значение. Я теперь точно знаю, кто убил мистера Экройда!

Чувствуя, что у нее трясутся колени, Нина сказала:

– Так что вам стало известно, Паркер?

Звонивший заговорил еще тише:

– Это долгая история и крайне невероятная. Сейчас я говорить не могу, миссис Экройд требует меня к себе. Давайте встретимся сегодня в девять вечера у церкви. Там, под колокольней…

Еще до того, как Нина смогла что-то возразить, Паркер отключился.

Перезванивать в «Королевскую лужайку» Нина не стала – если она пожелает переговорить с дворецким, это вызовет только массу вопросов.

Да и Паркер явно не мог долго беседовать по телефону.

Но что ему стало известно и чему он был свидетелем? Нина отчего-то не сомневалась, что это имеет отношение к плану нового убийства, разрабатываемому Флорой и Джеффри.

Но каким образом это связано с убийством Роджера Экройда?

Вот это ей дворецкий и намеревался сообщить.

Еле дождавшись, пока часы покажут четверть девятого, Нина, закутавшись в плащ и прихватив зонт (снова лил дождь) и, конечно же, марокканский кинжал, отправилась к церкви.

Туда она подошла ровно тогда, когда часы начали бить девять. И вспомнила, что в романе именно этот факт и помог Пуаро в разоблачении убийцы, которым для него был доктор Шеппард.

Тот в своих записях сообщил, что вышел из особняка Экройда без десяти девять, упомянул затем, что мимо церкви прошел, когда было девять, в то время как ему на преодоление небольшого расстояния между «Королевской лужайкой» и кладбищем понадобилась бы всего пара минут, но никак не десять. Из чего Пуаро сделал вывод, что доктор это время потратил на то, чтобы, натянув сапоги Ральфа Пейтена, пролезть через окно кабинета уже мертвого – заколотого доктором до своего ухода – Роджера Экройда, как следует наследить, выбраться обратно и отправиться домой, под крылышко заботливой Каролины.

Вот так великий сыщик попал впросак!

Нина осмотрелась в поисках Паркера, однако около церкви никого не было. Ну да, он же хотел встретиться с ней под колокольней…

Прохаживаясь с раскрытым зонтом под колокольней, Нина размышляла. На ум ей вдруг пришла занятная мысль: если Пуаро прав и убийца – все же доктор Шеппард, то зачем тому вообще требовался звонок, чтобы наведаться в особняк к Экройду?

Ну, для чего требовалось наведаться туда, понятно: чтобы спрятать диктофон, с головой изобличавший доктора. Ему нужен был любой более или менее благовидный предлог, чтобы первым ворваться в кабинет покойного и, отослав Паркера звонить в полицию, изъять громоздкую улику.

Это-то как раз и понятно, но ведь так как Паркер никому не звонил (по крайней мере, в романе!), а звонил случайный пациент доктора, стюард с трансатлантического парохода, тотчас после этого уехавший на скором поезде прочь, то для чего вообще был нужен звонок?

Ведь доктор мог просто соврать, что ему кто-то звонил, не громоздя всю эту сложную конструкцию и не втягивая в дело ненужного свидетеля, потом его и сдавшего с потрохами Пуаро. Доктор мог сказать, что ему позвонили, и никто не сумел бы доказать, что звонка не было.

Ну конечно, жившая с ним в особняке Каролина могла бы заявить, что звонка не было, но ведь, следуя логике парижского профессора, Каролина была с братом заодно, то есть могла без всяких проблем утверждать, что звонок от Паркера все же был.

Чувствуя, что напала на что-то крайне важное, Нина вдруг подумала о том, что Паркер не звонил не только доктору Шеппарду, но и ей самой…

А если это так…

В этот момент раздался подозрительный свист, и Нина, повинуясь больше инстинкту, чем разуму, отскочила прочь.

Зонт выбило у нее из рук, да с такой силой, что ее саму отбросило в сторону. И Нина увидела, что с колокольни на то самое место, где она стояла мгновение назад, рухнул массивный камень.

Нина тотчас вспомнила свой разговор с Каролиной о том, что и кирпич просто так на голову не падает.

Ну да, не падает, и к тому же не кирпич – это был солидный кусок старинного надгробия, которое уж никак не могло оказаться на колокольне и свалиться на нее сверху.

Его кто-то элементарно сбросил ей на голову! Точнее, хотел сбросить, но просчитался – и только зонт спас ей жизнь.

А если бы эта каменная махина свалилась на нее, то размозжила бы ей череп, и сейчас у колокольни лежал бы ее труп.

И в идиллической деревушке Кингз-Эббот произошло бы очередное убийство.

Отойдя на порядочное расстояние от колокольни, Нина все всматривалась в черную мглу, силясь разглядеть, есть ли там кто-то наверху или нет?

И кто вообще мог проникнуть на колокольню?

Например, тот, у кого был от нее ключ. Впрочем, его всегда можно украсть у викария.

А можно ничего и не красть, а, пользуясь своим статусом члена церковного совета, просто снять его со связки, висевшей безо всякого присмотра, и…

И отправиться бросать кому-то на голову могильную плиту. Впрочем, не кому-то, а ей, Нине.

– Каролина? – крикнула во тьму Нина, но ответа, конечно же, не последовало.

Впрочем, отчего она решила, что убийца, в данном случае, к великому счастью, несостоявшаяся, Каролина Шеппард?

Только потому, что они вели сегодня утром странную беседу о падающих на голову кирпичах?

Вероятно, и поэтому тоже.

Но ведь звонил и приглашал ее сюда, на тайное рандеву, дворецкий Паркер, а отнюдь не Каролина, – только был ли это вообще Паркер?

В том, что говорила она с мужчиной, Нина не сомневалась. Но был ли это голос дворецкого, она сказать не могла.

А решила так, потому что он сам ей представился.

Оставалось одно: узнать у самого Паркера – и заодно удостовериться, где он сейчас находится. Потому что, если в начале десятого его нет в «Королевской лужайке»…

Значит, он вполне мог только что, заманив ее сказками о крайне важной информации, сбросить ей на голову могильную плиту.

И чуть не убить.

Нина бросилась под дождем в особняк Роджера Экройда. Ну, точнее, теперь Ральфа Пейтена. А если уж выражаться абсолютно корректно: в особняк леди-горничной Урсулы Пейтен.

Время для визитов, к тому же необъявленных, было крайне неподходящее – но если тебе на голову бросают тяжеленную могильную плиту, то тут уж не до этикета.

Нина гулко забарабанила в массивную дверь, через пару мгновений в холле вспыхнул желтый электрический свет, и на пороге возникла закутанная в розовый фланелевый халат мисс Рассэл.

– Где Паркер? – произнесла Нина, перешагивая в холл. – Он дома?

Мисс Рассэл, щурясь, проронила:

– Не понимаю, в чем дело, мисс? Что-то случилось?

Появился облаченный в домашний сюртук майор Блент, который, завидев Нину, отослал экономку и произнес:

– Мисс Дорн, на вас лица нет! В чем дело?

Нина, не желая посвящать его во все подробности попытки убийства, ответила:

– Понимаю, что мой визит крайне неуместен, но мне нужно переговорить с дворецким Паркером, причем немедленно! Почему, я сообщу вас позже, сейчас нельзя терять ни секунды!

Потому что не только она сама, но и Паркер вполне мог добежать до особняка и, прошмыгнув через черный вход, уже улечься в кровать, изображая совершеннейшую невинность.

Майор Блент, не тратя времени попусту на ненужные расспросы, быстро налил ей в бокал виски.

– Нет, я не хочу! – начала Нина, но майор, грозно посмотрев на нее, скомандовал:

– Пейте, мисс! Это поможет! Когда меня в Южной Родезии чуть не растерзал лев, я тоже был не в себе. Прямо как вы сейчас…

А что, если в виски какая-то гадость?

Но Нине уже было все равно, и, опрокинув в себя обжигающий алкоголь, девушка вдруг почувствовала себя значительно легче, даже мандраж, охвативший ее, прошел.

Все-таки не каждый день ее пытаются убить!

А тем временем вернулся майор Блент, с насупленной миной ведя за собой смертельно перепуганного Паркера.

Тактично оставив Нину наедине с дворецким, майор удалился. Девушка же, посмотрев как можно строже на Паркера, сурово произнесла:

– Ну и на что же вы надеялись, Паркер?

Дворецкий, лицо которого было покрыто потом, уставился на нее и прошептал:

– Мэм, я не понимаю, что вы имеете в виду…

Ну да, конечно, не понимает! Как же иначе-то!

Нина как можно более сухо продолжила:

– Думаю, отлично понимаете, Паркер. Вам же ясно, что я обращусь в полицию и вам придется отвечать по всей строгости закона?

Дворецкий, вздрогнув, уставился на нее:

– Мэм, но я действительно не понимаю!

Нина же требовательно произнесла:

– Паркер, вы сами решили это затеять или вас кто-то надоумил? В ваших же интересах говорить правду, только правду и ничего, кроме правды!

Дворецкий, уже справившись с охватившим его страхом, заявил:

– Мэм, о чем вы ведете речь?

Нина воскликнула:

– О том, Паркер, что вы только что пытались убить меня!

Дворецкий, сверкнув глазами, с явной обидой произнес:

– Мэм, мне крайне обидно, что вы считаете меня способным на подобный ужасный поступок. И разрешите поинтересоваться: где вас только что пытались убить?

– Паркер, не валяйте дурака! Вы отлично знаете, что, заманив меня телефонным звонком к церкви, сбросили на меня с колокольни могильную плиту! И это было каких-то пять минут назад!

Полностью успокоившись, Паркер ответил:

– Мэм, клянусь всем святым, что вам я не звонил. И вообще, я сегодня из дома не выходил. А и пять, и десять, и пятнадцать минут назад я был у мистера Рэймонда, принимал его поручения на завтра. Хотите переговорить с ним?

Нина, закусив губу, хотела.

Паркер, приведя румяного секретаря, предоставил его в распоряжение Нины, и тот подтвердил: да, Паркер был у него, причем и пять минут назад, и десять, и пятнадцать.

Могла ли она верить этому более чем подозрительному типу, который, как она теперь знала, вместе с Флорой затевал убийство?

Но то, что они затевали одно убийство, не значит, что они пытались осуществить другое.

Заметив на себе насмешливый взгляд Джеффри Рэймонда, Нина сухо поблагодарила и отпустила его. Тот, явно сгорая от любопытства, все же был вынужден удалиться из холла, сделав это с огромным сожалением.

Паркер же, взирая на нее со странной снисходительной усмешкой, произнес:

– Мэм, уверяю вас, я к этому непричастен!

Что же, выходило, что это именно так. Или и секретарь, и дворецкий лгали, потому что были заодно? И румяный Джеффри отдал бледному Паркеру приказ заманить ее к церкви и убить?

Но если так, то она не сможет ничего доказать – они ведь заодно и будут придерживаться своей версии до последнего!

Паркер, кашлянув, произнес:

– И вообще, мэм, смею дать вам совет: если вы говорите, что вам кто-то звонил, то вы ведь можете, обратившись на телефонную станцию, узнать, откуда был звонок. Насколько я в курсе, они в состоянии проследить это…

– Благодарю вас, Паркер! – заявила Нина, не понимая, чего ей следует ожидать от этого совета дворецкого: то ли он говорил правду, стараясь ей помочь, то ли толкал на ложный след, желая запутать.

Тут появилась облаченная в форму горничной девица, заявившая:

– Мистер Паркер, вас немедленно требует к себе миссис Экройд. У нее снова разыгрался приступ ревматизма… Ой!

Нина, сначала не обратившая внимания на прислугу (она отлично понимала, что делать ей в «Королевской лужайке» больше нечего: взбудоражив весь особняк, она должна была ретироваться), вдруг уставилась на эту девицу, которая прижалась к стене.

Потому что перед ней стояла та самая миловидная рыжеволосая горничная, которая принесла ей в «Трех оленях» чай невесть с чем.

Узнала не только она горничную, но и горничная ее – на лице девицы застыла испуганная мина.

Нина, уставившись на нее, произнесла:

– Вы ведь недавно навещали меня в гостинице, милая моя? И даже пытались убить!

Паркер, переключив внимание на рыжеволосую горничную, требовательно произнес:

– Глэдис, это так? Ну, отвечай, Глэдис Джоунс! Чего ты молчишь?

Рыжеволосая Глэдис, дрожа всем телом и будучи крайне близка к истерике, в самом деле молчала.

Подойдя к ней, Паркер как следует тряхнул ее за плечи.

– Глэдис Джоунс, ты вторая горничная в особняке капитана Пейтена, а замешана, как оказывается, в крайне сомнительных делишках! Тебе же понятно, что нам придется немедленно вызвать полицию?

Паркер и сам был замешан в крайне подозрительных делишках, однако Нина была благодарна ему за то, что, используя пусть и не самые джентльменские формы поведения, он заставил вторую горничную, уже пустившую слезу, наконец-то выдавить из себя:

– Но я ведь не знала, мистер Паркер! Меня он просто попросил! Попросил оказать ему услугу, принять участие в розыгрыше…

И, захныкав, закрыла лицо руками.

Паркер толкнул ее в небольшую каморку, в которой включил свет, дернув за свисающий с потолка длинный шнур, подождал, пока Нина не присоединится к ним, а затем продолжил допрос с пристрастием:

– Глэдис Джоунс, слезами горю не поможешь. Итак, говори все начистоту!

Ну да, запугивать несчастных глупых дурочек он явно умел. Наверное, сказывалась многолетняя практика дворецкого.

Глэдис, подняв полные слез глаза на Нину, прошептала:

– Мэм, мне так жаль! Если бы я знала, что за всем этим стоит, я бы ни за что не согласилась. Но он сказал, что это всего лишь розыгрыш, мэм! И что мне надо, проникнув через черный ход в «Три оленя», подать вам на подносе завтрак. Он мне сам его всучил…

Нина бесстрастно произнесла:

– Кто он, Глэдис?

Та замотала головой, а Нина, посмотрев на Паркера, который явно почуял для себя возможность новой аферы с шантажом, произнесла:

– Крайне вам благодарна, Паркер, вы мне очень помогли. И, кстати, не премину воспользоваться вашей идеей с телефонной станцией. Не смею вас больше задерживать.

Дворецкий, уставившись на нее, произнес:

– Мэм, я очень рад помочь вам. Но, думаю, мне не стоит уходить…

Нина настояла на своем:

– Паркер, вы мне очень помогли, но теперь вас требует к себе миссис Экройд. А вы знаете, что заставлять ее ждать неблагоразумно. Благодарю вас, Паркер!

Дворецкий, по физиономии которого было понятно, что он желал остаться и выбить из Глэдис Джоунс сведения, которые потом при помощи нехитрого ремесла шантажа можно было бы обратить в звонкую монету и шуршащие банкноты, был вынужден ретироваться из каморки.

Нина, оставив дверь намеренно приоткрытой, так, чтобы можно было видеть холл и любого, кто решил бы их подслушать, дождалась, пока Паркер исчезнет, и продолжила ласковым тоном:

– Глэдис, я обещаю вам, что в полицию обращаться не буду. Но только при условии, что вы скажете мне правду! Причем прямо здесь и сейчас!

Девица, продолжая хныкать, выдавила из себя:

– Точно не обратитесь, мисс? А то меня уволят, да и родители головомойку устроят!

Теряя терпение, Нина заявила:

– Глэдис, так кто вас подбил на этот, как вы говорит, розыгрыш?

Как выходило, явно не бледнолицый Паркер. Но кто тогда этот «он»? Румяный Джеффри? Благообразный майор Блент? Находившийся в лечебнице Ральф Пейтен? Еще кто-то, ей незнакомый?

Вздохнув, горничная заявила:

– Это все он, мисс. Ну, втюрилась я в него, он ведь такой красавчик! Хотя я и знала с самого начала, что он связан с преступным миром, мэм. Однако от этого голову и потеряла!

Она снова заплакала, и Нина, испытывая, как и Паркер, желание как следует тряхнуть девицу, заявила:

– Кто он, Глэдис?

Та, столь же быстро успокоившись, как и начав реветь, ответила:

– Мэм, но вы мне обещали, что в полицию не обратитесь. Я дико извиняюсь за то, что произошло.

Нина так свирепо взглянула на девицу, что та, снова ойкнув, выпалила:

– Это Чарльз, мэм. Чарльз Кент. Ну, он тут время от времени к мисс Рассэл, нашей экономке, заходит. Она всем его своим племянником представляет, но у нас шепчутся, что он – ее сынок. Причем, судя по тому что она мисс и замужем не была, внебрачный!

Глэдис хихикнула, а Нина воззрилась на девицу. Уж вот это имя она услышать явно не ожидала.

Однако все сходилось – Чарльз Кент в романе был мелким уголовником, наркоманом, темной лошадкой…

– И это все, что ты можешь сказать мне, Глэдис? – произнесла требовательно Нина, и девушка с облегчением кивнула:

– Мэм, если бы я знала, что Чарльз затевает…

Нина верила этой недалекой особе. Ну да, молодой прохвост окрутил ее, а потом использовал в своих низменных целях.

Только вот отчего Чарльз Кент решил отравить ее? Не исключено, что он же и звонил ей и, представившись дворецким Паркером, заманил к церкви, чтобы попытаться довести до логического завершения то, что не получилось утром в «Трех оленях».

Ответ на этот животрепещущий вопрос мог дать, разумеется, только сам Чарльз Кент, и Нина даже уже имела представление, как ей его найти.

Поблагодарив Глэдис и в очередной раз заверив ее, что привлекать полицию не намерена, Нина назидательно подвела итог:

– И от дружбы с Чарльзом Кентом вам лучше отказаться. Каким бы он ни был красавчиком, он только вовлечет вас в криминал. Вы меня поняли, Глэдис?

Та, кивая, уверила, что поняла, но Нина что-то в этом сомневалась – и отчего некоторых так и тянет к мерзавцам?

Отчего-то она подумала о своем доктора Дорне.

Глэдис упорхнула, а Нина заметила ту, которая ей, в сущности, и требовалась: экономка мисс Рассэл вновь появилась в холле и, поджав губы, взирала на нее.

– Мисс Дорн, если вам требуется переговорить с моей прислугой, то прошу ставить меня в известность!

Нина сбила с нее спесь, парировав:

– Мисс Рассэл, все же это прислуга не ваша, а капитана Пейтена. Ну, или, если на то пошло, миссис Пейтен, ведь так?

Та скорчила крайне кислую мину, а Нина огорошила ее вопросом:

– Где сейчас ваш сын, мэм?

Та, побледнев, заявила:

– У меня нет сына!

Нина продолжила наступление:

– Мисс Рассэл, давайте не будем играть в прятки. У вас есть сын, причем незаконнорожденный, что, разумеется, исключительно ваше дело. Вы представляете его здесь, в «Королевской лужайке», своим племянником, и это тоже ваше дело. Меня подобные вещи не занимают, вы просто должны сказать, где он сейчас!

Мисс Рассэл поджала губы.

Нина вздохнула:

– Ну, как хотите. Значит, позвоню сейчас инспектору Дэвису, с которым у меня крайне хорошие отношения, и…

Ну да, инспектору, который ее на дух не переносит, – о чем надменной мисс Рассэл знать, конечно же, не требовалось.

Это возымело успех, потому что экономка, на глазах которой вдруг блеснули слезы, произнесла:

– Ах, умоляю вас, мисс Дорн, не делайте этого! Мой мальчик и так сбился с пути истинного…

Ну да, пытался ее убить, используя глуповатую горничную из особняка, где работала его мамаша, в своих преступных целях.

– Если он что-то и сделал, то не со зла, просто у него… проблема с наркотиками. Однако мы прикладываем усилия, чтобы он ее переборол! Но ему нужны деньги, причем регулярно, и много, мисс…

Нине в самом деле было жаль и мисс Рассэл, и даже ее непутевого сына, но это вовсе не значило, что он имел право пытаться ее отравить или шандарахнуть по голове могильной плитой, сброшенной с колокольни.

– Ну что же, сделаю все возможное, чтобы не вовлекать в это дело полицию, мисс Рассэл. Но обещать этого не могу. Итак, где я могу его найти?

Та быстро назвала ей адрес в близлежащем Кранчестере, и Нина сказала:

– И прошу вас его не предупреждать о нашем разговоре – я говорю на полном серьезе, мисс Рассэл. Мы ведь договорились?

Та, уверяя ее, что так и будет, порывисто произнесла:

– Только без полиции, мисс Рассэл, потому что у инспектора из Кранчестера и так на Чарльза зуб…

Понимая, что ей это только на руку, Нина ответила:

– Как я уже сказала, обещать ничего не могу. Желаю вам хорошего вечера!

И покинула «Королевскую лужайку».

Быстро добравшись до «Трех оленей», Нина долго лежала без сна в постели, перебирая полученные сведения. Итак, ее появление в идиллической деревушке, где убили Роджера Экройда (да и не только его!), уже привело к определенным последствиям. Как брошенный в воду камень (ну, или могильная плита с колокольни!), ее вояж привел в действие скрытый от глаз механизм, и волны побежали по поверхности затянутого ряской деревенского пруда.

Пруда, в котором, судя по всему, обитал крокодил-людоед.

Нина то и дело просыпалась среди ночи, еле дождалась следующего утра и первой спустилась вниз. С большим аппетитом позавтракав в одиночестве, она заказала себе такси и отбыла в расположенный в девяти милях от Кингз-Эббот заштатный городок Кранчестер.

Когда такси выплюнуло ее около трехэтажного дома из закопченного кирпича, Нина ощутила смутную тревогу – и нащупала марокканский кинжал, лежащий в сумочке.

На душе все равно было неспокойно.

Поднявшись на последний этаж, она заметила табличку с нужным именем и постучала в дверь.

А что, если Чарльза Кента нет дома? Впрочем, часы показывали начало девятого, и Кент явно не относился к категории ранних пташек, – так что она сделала все правильно, навестив его с утра.

Дверь распахнулась. Нина увидела на пороге в самом деле заспанного привлекательного, хотя и выглядевшего болезненно, молодого темноволосого субъекта – и поняла, что он вполне мог вскружить голову такой деревенской дурочке, как горничная Глэдис.

– Вы кто такая? – спросил субъект не очень-то вежливо, явно намереваясь закрыть дверь.

И Нина заявила:

– Меня к вам ваша матушка прислала.

Чарльз Кент, глаза которого алчно блеснули (он явно рассчитывал на то, что ему доставили курьером очередное денежное вливание), сразу же намного более любезным тоном продолжил:

– Доброе утро, мисс! Проходите, конечно же! Только у меня тут небольшой беспорядок…

Небольшой беспорядок следовало бы назвать великим хаосом, однако Нине было не до этого. Заметив на столе медицинский шприц, Нина опустилась на сомнительный колченогий стул и сказала, прижимая к себе сумочку с марокканским кинжалом:

– Итак, мистер Кент, отчего же вы решили убить меня?

Тот недоуменно уставился на нее, а потом, вдруг словно прозрев и явно ее узнав, вздрогнул.

– Только не пудрите мне мозги! Я ведь в курсе всего, мистер Кент. И состою в отличных отношениях с инспектором Рэгланом.

А вот это была сущая правда! Ну, или почти.

Чарльз Кент, плюхнувшись на продавленную софу, которая, судя по скомканному грязному белью, служила ему одновременно и кроватью, сразу ощетинился.

– Значит, вы точно не от матери. Наврали мне! Денег не притащили?

Нина, на всякий случай запустившая руку в сумочку, нащупала рукоятку марокканского кинжала, что придало ей уверенности, и ответила:

– Как я понимаю, вы ведь сделали это из-за денег, мистер Кент?

Тот уставился на нее, а Нина заявила:

– Ну говорите же! Или мне прийти сюда с инспектором Рэгланом? Повторяю, он мой хороший друг…

Чарльз Кент, чертыхнувшись, заявил:

– Чего вы от меня хотите? И вообще, если что-то хотите знать, то платите!

Заметив дрожащие руки молодого наркомана, Нина произнесла:

– От меня вы не получите ни пенни, потому что спустите их на наркотики, а этого я приветствовать никак не могу. Вы, подобно вампиру, сосете кровь из собственной матери, мистер Кент. Пока есть возможность, вам лучше лечь в клинику!

Вскочив, тот начал бегать по комнате.

– Не вам меня учить, мисс, это же моя жизнь, а не ваша!

Что правда, то правда.

– А мать мне сама деньги дает, так почему же не взять?

Ну да, дает, после того как он расскажет ей очередную душещипательную историю.

– Ваши взаимоотношения с вашей матушкой, мистер Кент, меня мало занимают. Все же советую вам подумать о клинике. Поверьте, ваша наркотическая зависимость до добра никого не доведет: ни вас самого, ни вашу матушку. Итак, мне привести сюда инспектора или вы сами все расскажете?

Чарльз, снова бухнувшись на софу, ответил:

– Ну, вы же та особа, которая остановилась в «Трех оленях»? Как вас зовут…

Он вскочил и стал рыться в груде вещей на столе, выудив, наконец, записку.

– Нина Дорн, – прочитал он.

– Как меня зовут, мистер Кент, мне отлично известно.

Ну, точно Нина и не совсем Дорн, но какая разница! Вот выйдет замуж за своего доктора – и тогда вне всяких сомнений станет Дорн!

– Что я вам такого сделала, что вы решили меня отравить, подослав эту глупышку Глэдис?

Облизав тонкие губы, Чарльз Кент заявил:

– Вас я знать не знаю и в глаза не видел. Просто мне нужны были деньги, а меня попросили об услуге!

Ага, об услуге – так теперь называется попытка отравления?

– И кто попросил, мистер Кент?

Тот, вздохнув, заявил:

– Какой-то тип. Он тоже отирается здесь, в Кранчестере, в одном притоне…

– Имя, мистер Кент! – потребовала Нина. И тот развел руками:

– Понятия не имею! Он подвалил ко мне, спросил, не хочу ли я заработать. Я сказал, что хочу. Кто же не хочет, мисс? Он уже был в курсе, что у меня мать работает в «Королевской лужайке» в Кингз-Эббот. Ну и заявил, что я получу целых пятьдесят фунтов, если сделаю так, чтобы вам в чай попал один порошочек…

Нина смотрела на этого молодого наркомана, который рассказывал ей о том, как планировал убить ее за пятьдесят фунтов стерлингов.

Впрочем, даже если бы за сто или за тысячу, – разве это что-то изменило бы?

– И вы, как я вижу, согласились? – произнесла Нина иронично.

И Чарльз Кент, не улавливая подвоха, подтвердил:

– Ну а вы бы за пятьдесят фунтов не согласились бы?

Нина поняла: если бы она сказал, что нет, то этот субъект ей не поверил бы.

– Причем у него весь план уже был разработан. Он знал, где вас найти и что надо сделать. Ну, я не дурак, сам это исполнять не стал, привлек малышку Глэдис. Шепнул ей на ушко пару ласковых слов, потискал в темном уголке, и она была готова ради меня на все…

Чарльз Кент был отвратительным субъектом, по которому тюрьма плакала.

– Мистер Кент, я хочу услышать имя вашего заказчика! – перебила его Нина. И он осклабился:

– Говорю же вам, что видел его в первый раз. Но, судя по всему, он явно свой в определенных кругах, потому что и в притон доступ имел, и знал, кто я такой… И вообще, у него был поднят воротник плаща, а на глаза была надвинута шляпа!

Нина не знала, стоит верить Кенту или нет.

– Учтите, я могу запросто свести вас с инспектором Рэгланом, и тогда…

Она сделала драматическую паузу, но Чарльз только заявил:

– Но я вам правду говорю, мисс! А, вспомнил, у него на руке печатка была такая занятная, когда он мне деньги отсчитывал. На ней перевернутая восьмерка была изображена – не понимаю, что это вообще означает…

Перевернутая восьмерка – математический символ бесконечности, о чем малообразованный наркоман Чарльз Кент, конечно же, понятия не имел.

Тут Нину как током ударило – ведь у Гумберта был точно такой же перстень, только двадцать лет спустя! И тот же знак, что и на пакете с кокаином, который она намеревалась подсунуть Гумберту, – тоже двадцать лет спустя! Но что же получается… но времени размышлять над этим удивительным фактом не было.

– И это все? Молодой или старый? Какой у него был голос, мистер Кент?

И вообще, мужчина или женщина?

Но Чарльз ничего толком сказать не мог – освещение в притоне было плохое, призрачное, да и такими деталями алчный молодчик, заполучивший пятьдесят фунтов за попытку убийства, не интересовался.

– Он уверил, что с вами ничего не случится. И что после того, как вы потеряете сознание, вас заберут!

Ну хорошо, если это вообще правда, то кто-то пытался не отравить ее, а, усыпив, вероятно наркотиком, похитить.

Ее едва не похитили накануне.

Больше из Чарльза Кента ничего выжать было нельзя, и Нина, еще раз велев ему настоятельно подумать о лечении от наркозависимости в клинике, покинула его негостеприимную квартирку.

Спускаясь по грязной лестнице, Нина услышала голоса и заметила открытую дверь одной из квартир, на пороге которой стоял большой чемодан, а на нем восседал милый светловолосый мальчик лет трех. Когда Нина проходила мимо, то он повернул голову, девушка рассеяно улыбнулась ребенку… и вдруг окаменела.

Вокруг левого глаза малыша расплылось родимое пятно в виде кляксы.

Нина остановилась как вкопанная, вспомнив, что недавно видела уже подобное родимое пятно – только не у ребенка, а у молодого мужчины.

У грабителя банка в Рамздэле, у которого она стянула маску и пистолет, подбросив их Г.Г. и тем самым сумев спасти Лолиту.

Только было это не в 1926 году в Англии, а в 1947 году в Америке.

– Джек, ты где, стервец? – раздался из квартиры визгливый женский голос, и ребенок, покорно поднявшись с чемодана, побежал по коридору на зов.

Ну да, мальчику сейчас три, а вот через двадцать один год он будет возраста того самого молодого грабителя, нашедшего свою смерть около мусорного бака на задворках одной из улиц после налета на банк.

Пройдя вслед за малышом в квартирку, Нина увидела еще несколько чемоданов и баулов и растрепанную, молодую еще, однако болезненного вида женщину.

– Вам что надо? – уставилась на нее хозяйка квартиры.

И Нина, снова бросив взгляд на малыша Джека, возившегося с паровозиком, того самого малыша, который через двадцать один год превратится в юного бандита и будет смертельно ранен после налета на банк, произнесла:

– Я из общества помощи нуждающимся…

То, что в этой квартире нуждались, было видно невооруженным глазом.

Мать Джека, смахнув длинную седеющую прядь, зло заявила:

– Ах, вы одна из тех дам-зазнаек из высшего общества, которые решили, что имеют право поучать нас, низшие слои, как нам надо жить? Премного благодарна, миледи, но вы бы лучше денег дали!

Нина, раскрывая сумочку, в которой лежал тунисский, да нет же, марокканский кинжал, спросила:

– Сколько?

Мать Джека уставилась на нее, а Нина, поддавшись внезапному импульсу, спросила:

– Вы ведь уезжать собираетесь?

Женщина уже более миролюбивым тоном ответила:

– Мисс, извините меня, просто мой муж умер, работу я потеряла, родственники от меня отвернулись. Вот я и решила, что нам с малышом Джеком тут больше делать нечего, поедем мы искать счастье в Америку! Вещи вот собираю, отсюда в Ливерпуль, а оттуда на «Орионе» в Нью-Йорк!

Ну да, на «Орионе», где работал стюард, посетивший доктора Шеппарда в день убийства Роджера Экройда.

– А вы уверены, что вас в Америке ждет счастье? Вас и вашего сына? – спросила Нина, уже сейчас зная, что это будет не так.

Женщина снова ощетинилась:

– Миледи, а что вы предлагаете, если нам жить не на что и перспектив в этом Кранчестере никаких нет?

Нина ответила:

– Езжайте в Лондон. Там вы найдете и работу, и жилье. Так будет лучше для вас и вашего сына!

Слыша, что говорят о нем, маленький Джек, уже держащий в руках игрушечный пистолетик, подбежал к матери, и та, прижав его к себе, со слезами произнесла:

– Он ведь для меня все! А дети его тут дразнят. Ну и что, что у него это родимое пятнышко? Он что, из-за этого банки грабить станет?

Может, и станет. Не исключено, что не в Америке, а в Англии, но рискнуть вполне стоило.

Достав из сумочки пачку купюр, Нина подала их оторопевшей женщине.

– Это мне? – спросила она в растерянности, явно не веря своему счастью.

А Нина строго сказала:

– Это вам – вам и Джеку.

Мать мальчика, пытаясь считать купюры, уронила их, и они разноцветным конфетти разлетелись по полу коридора. Джек, смеясь, принялся их собирать.

Уж лучше пусть сейчас в деньгах купается, чем потом, во время ограбления банка, с пулевым ранением в животе.

– Сколько же тут? – спросила в ужасе женщина.

А Нина, сама не зная, ответила:

– Во всяком случае, достаточно, чтобы начать новую жизнь – вам и Джеку. Берегите и себя, и его, и уделяйте ему внимание. А будут проблемы, обращайтесь в Лондоне к месье Пуаро, он живет в Уайтхейвен-меншнс. Месье Пуаро вам обязательно поможет. Запомнили?

Мать Джека, шевеля губами, повторила: месье Пуаро, Уайтхейвен-меншнс. А потом бросилась целовать Нине руки, называя ее «вашим сиятельством».

Нина же, мягко отстранив ее, присела перед Джеком и, протянув руку, сказала:

– Ты ведь подаришь мне свой пистолет?

Мальчик послушно вложил ей в ладонь игрушечный пистолет, не зная, что двадцать лет спустя будет палить из настоящего.

Теперь уже, вероятно, не будет.

– Молодец, Джек. И обещай, что никогда больше не будешь играть с пистолетами – ни с детскими, ни со взрослыми. Обещаешь?

Мальчик кивнул, и Нина, потрепав его по голове, поняла, что оказалась в этом доме не только для того, чтобы переговорить с Чарльзом Кентом, но и чтобы спасти Джека, вероятно даже, только за этим. Воспользовавшись тем, что его мать пересчитывает неожиданно свалившееся на нее богатство, Нина быстро вышла из квартиры.

Оказавшись на свежем воздухе, она пошла по улицам городка, раздумывая, как же теперь поступить. Судьбу юного Джека она изменила и была этому крайне рада, но расследование это никак не продвинуло. Сведений было негусто, и то, что у заказчика ее отравления, точнее, по всей вероятности, ее похищения, имелась печатка с изображением знака бесконечности, помочь его найти могло только при крайне счастливом стечении обстоятельств.

Заметив небольшую кондитерскую, как две капли воды похожую на ту, что имелась в Кингз-Эббот, только под названием «Призрачный пес», Нина зашла в нее и, заказав чаю и две сдобные булочки, погрузилась в размышления.

Но даже чай, как всегда великолепный, как и везде в 1926 году, не помог ей прийти к каким-то определенным выводам.

Тут она увидела полицейского в форме, заглянувшего в кондитерскую, чтобы переброситься парочкой слов с хозяином, и внимание Нины привлекла вывеска на противоположной стороне улицы, которую она до сих пор не замечала.

«Полиция».

Рассматривая это как знак, девушка, расплатившись, вышла из кондитерской и направилась туда. И спросила, может ли она переговорить с инспектором Рэгланом.

А что, если он отбыл по делам? Или вообще в отпуске?

Но оказалось, что инспектор Рэглан был на работе и даже мог без промедления принять ее.

Когда Нину провели в небольшой заваленный бумагами кабинет, ее приветствовал громогласный добродушный местный инспектор:

– Ах, мисс Дорн, какая неожиданная встреча! Ну, личная секретарша великого Эркюля Пуаро в моем скромном логове, разрешите предложить вам стул!

После того как поток комплиментов иссяк, инспектор спросил:

– У вас ко мне какое-то дело или вы просто решили навестить меня в моей берлоге?

Нина ответила:

– Вам ведь наверняка хорошо известны представители преступного мира Кранчестера, инспектор?

Тот, усмехнувшись, проницательно взглянул на нее и ответил:

– О, вы мне безбожно льстите! Однако не буду скрывать, что обладаю кое-какими сведениями. Ну, не только Кранчестера, мисс Дорн, но и всего нашего графства.

Нина, чувствуя, что она на верном пути, заявила:

– А могу ли я спросить: если бы кто-то пожелал найти мужчину неопределенного возраста, который носит печатку с изображением знака бесконечности, что бы вы сказали?

Потерев подбородок, инспектор Рэглан ответил:

– Что навскидку не могу вспомнить знакомого мне субъекта, который обладал бы подобным аксессуаром. Похоже, речь идет о преступнике-джентльмене, а ведь я больше имею дело с асоциальными типами. А они, поверьте мне, мисс Дорн, печаток со знаком бесконечности не носят!

Нина вздохнула, потому что рассчитывала на совершенно иной ответ. Отчего-то она не сомневалась, что инспектор немедленно сообщит ей имя владельца сей занимательной печатки.

Но такое бывает только в романах – а она ведь была не в романе, а во вселенной романа, которая ничем не отличалась от суровой действительности в любой другой вселенной.

Где подобные случайности были маловероятны.

– Но если хотите, я могу прошерстить нашу картотеку, навести справки у коллег.

Нина сказала, что будет крайне ему благодарна, а инспектор, посмотрев на нее, заметил:

– Не могу удержаться от вопроса: отчего вам нужен обладатель сей печатки, мисс Дорн?

Та быстро ответила:

– О, это не моя идея, а исключительно месье Пуаро. Он попросил меня найти того человека, который ее носит…

– Гм, мисс Дорн, я думал, что великий сыщик сейчас в Египте, выполняет крайне ответственное и абсолютно конфиденциальное правительственное задание…

Ну да, ведь она сама наплела такое.

Нина мило улыбнулась:

– Месье Пуаро дал мне из Египта телеграмму. И вы же сами знаете, что он замыкается, подобно устрице: задавать вопросы смысла не имеет.

Инспектор, снова усмехнувшись, сказал:

– Ну да, маленький бельгиец себе на уме. Ну что же, хорошо, мисс Дорн, дайте мне день-два, и вы получите результат относительно владельца этого странного перстня. Но не могу обещать, что он будет положительный.

Нина, заверив, что очень благодарна инспектору, чтобы поддержать беседу, произнесла:

– Не хочу отвлекать вас от работы, ведь у вас наверняка много дел…

Тот вздохнул:

– Пожаловаться на их отсутствие не могу, это правда. Мы вместе с Дэвисом из Кингз-Эббот прикладываем все усилия, чтобы выйти на банду наркоторговцев, которые облюбовали наши места.

Судя по его нерадостному тону, эти усилия пока что успехом не увенчались.

– Могу ли я еще чем-то помочь вам, мисс Дорн? – произнес инспектор, и Нина медленно произнесла:

– В самом деле, можете, инспектор. К кому надо обратиться на телефонной станции, чтобы узнать, откуда звонили в определенное место?

Расхохотавшись, Рэглан заявил:

– Это задание вам месье Пуаро тоже из Египта телеграфировал?

Сделавшись серьезным, он заметил:

– Ну, любому желающему такие сведения, конечно же, не выдаются, однако вы правы, такое возможно…

Нина с улыбкой продолжила:

– Инспектор, мой вопрос заключался в том, к кому надо обратиться, чтобы получить подобные сведения…

Тот, сверкнув глазами, заявил:

– Понимаю, почему Пуаро выбрал вас в свои секретарши, мисс Дорн. Вас интересует телефонный звонок в Кранчестере?

– Нет, в Кингз-Эббот, инспектор.

– Гм, ну, тогда нам надо проинформировать коллегу Дэвиса…

Вспомнив малоприятного коротышку, Нина сказала:

– Думаю, у нас нет ни малейших причин отвлекать инспектора Дэвиса от насущных дел, связанных с поимкой банды наркоторговцев, ведь так?

Рэглан, хохотнув, сказал:

– Ну, вообще-то так делать нельзя, но ради месье Пуаро я, так и быть, закрою глаза на подобное. Кроме того, вам повезло – телефонная станция, обслуживающая Кингз-Эббот, находится в Кранчестере, то есть на моей территории. Так что Дэвиса в самом деле спрашивать не понадобится. Так что, если вы сами не скажете…

Нина горячо заверила инспектора, что не скажет.

Тот, взяв трубку телефона, куда-то брякнул, и Нина услышала, как он произнес:

– Это Рэглан, доброе утро. Как дела у супруги? А, понимаю… К тебе сейчас заглянет мисс Дорн, она от меня. Так что будь добр, окажи ей услугу и сообщи все, что ей требуется. Да, да, пусть останется между нами. Ну, привет супруге!

Положив трубку, Рэглан произнес:

– Вообще-то я злоупотребляю служебным положением, мисс Дорн, но чего не сделаешь ради великого сыщика! Кстати, на телефонной станции можно проследить звонки, сделанные в течение последних четырех недель. Так что если речь идет об ином временном отрезке, то тут ничего, увы, поделать нельзя.

– Звонок был сделан вчера! – заявила Нина. И инспектор ответил:

– А, ну тогда это не составит труда. Вы знаете, где располагается телефонная компания?

Нина, естественно, не знала, и Рэглан, подведя ее к висящему у него в кабинете крупномасштабному плану Кранчестера, объяснил, как из полицейского управления добраться туда пешком.

Уже спустя полчаса Нина говорила с долговязым меланхоличным типом в черном костюме, какой-то шишкой телефонной компании графства, который, выслушав Нину, меланхолично произнес:

– Так когда именно и куда звонили?

Нина, чувствуя, что у нее сильно забилось сердце, заявила:

– Вчера во второй половине дня, в гостиницу «Три оленя» в Кингз-Эббот…

Тип в черном костюме, позвонив по телефону, отдал распоряжение и, пока его подчиненные собирали сведения, предложил Нине чаю.

Она с радостью согласилась, чтобы тотчас убедиться, что в 1926 году этот напиток не всегда был божественным, имелось и исключение – гадкое пойло в кабинете шишки телефонной компании!

Не желая его обидеть, все же тот оказывал ей большую услугу, Нина мужественно пила сей жидкий, подозрительного цвета напиток из большой чашки.

Хозяин кабинета, заботливо пододвигая к ней уродливые сдобные изделия в корзиночке, произнес:

– Моя супруга обожает печь. Попробуйте, это очень вкусно!

Нина едва не сломала зуб об одно из этих сдобных изделий, оказавшихся абсолютно пресным и безвкусным, однако жевала, давясь крошками, а когда хозяин кабинета заботливо поинтересовался, вкусно ли это, отчаянно закивала головой.

На что только не пойдешь, чтобы узнать, кто же убил Роджера Экройда!

Наконец появился мелкий клерк, с поклонами подавший своему боссу папку. Тот, раскрыв ее, произнес:

– Ага, ну что же, вот и выписка из схемы телефонных соединений. По большей части звонили из «Трех оленей», что вполне логично, однако поступали звонки и туда. О каком именно времени мы ведем речь?

Нина попыталась вспомнить, когда именно ее пригласили к телефону. Отчего-то она думала, что звонок будет один, но такое опять же бывает только в романе.

Но она была не в романе!

Хозяин кабинета подал ей лист бумаги, на котором были напечатаны все поступившие вчера в «Три оленя» телефонные звонки, и Нина принялась их просматривать. Причем телефонные номера были снабжены именами тех, на кого они были зарегистрированы.

Отчего-то она надеялась, что натолкнется на знакомое имя. Например, на «Королевскую лужайку». Или на коттедж Каролины Шеппард.

Однако из «Королевской лужайки», и это было бесспорно, в «Три оленя» вчера не звонили, значит, Паркер ее не обманул. И Каролина Шеппард тоже не делала этого, хотя наверняка могла бы брякнуть и не из своего коттеджа, а из другого места.

В интересовавшие Нину тридцать минут в «Три оленя» поступило четыре звонка. Один междугородний, из Лондона. Один от некой миссис Гонории Гейз из Кингз-Эббот, из аптеки и из паба.

– Миссис Гейз? – переспросила девушка. Просто однофамилица Шарлотты, или ее троюродная английская кузина, или тетушка? Интересно, не соседка ли это Каролины, к которой та заглянула, чтобы принести баночку сливового джема и заодно позвонить?

Занятно, что тоже Г.Г. – это знак свыше?

Нина почувствовала разочарование – продвинуться она продвинулась, однако что ей это дало? Вероятно, что-то и дало, но она пока не могла толком сказать, что именно.

Звонок из Лондона она могла, вероятнее всего, отбросить. Звонок из аптеки и паба можно было проверить, но вряд ли Нина могла узнать что-то стоящее, если кто-то воспользовался тамошним аппаратом, к тому же без ведома владельцев.

Оставалась лишь миссис Гейз.

– Вы ведь работаете на мистера Пуаро? – задал ей вдруг вопрос хозяин кабинета. – Ах, моя жена обожает отчеты о его делах, выпускаемые капитаном Гастингсом! И над чем сейчас работает великий сыщик?

Ну да, это ведь в ее мире романы о великом сыщике Эркюле Пуаро и его нерасторопном помощнике капитане Гастингсе сочиняла Агата Кристи, а вот в этой вселенной дела были не выдуманными, а вполне настоящими, и в свет они выходили из-под пера самого Гастингса.

– Он в Египте, на крайне важном правительственном задании, – сказала Нина, уже сама начиная верить в эту ложь.

Интересно будет, если Пуаро сейчас и в самом деле в Египте на крайне важном правительственном задании!

Настала пора прощаться, и Нина, поблагодарив оказавшего ей помощь типа, покинула его кабинет. Она уже спускалась по ступенькам здания телефонной компании, когда ей в голову пришла невероятная мысль.

Она стремглав вернулась обратно и, даже забыв постучать, ворвалась в кабинет шишки телефонной компании.

– А можете ли вы для месье Пуаро проверить еще звонок? – произнесла она.

И хозяин кабинета, сияя, ответил:

– О, для месье Пуаро хоть десять! О каком временном интервале идет речь?

Помня, что реконструировать звонок можно будет только на четыре недели назад, Нина принялась судорожно считать. Сколько же времени с тех прошло…

Выходило, что ровно четыре недели!

– Речь идет о звонке из «Королевской лужайки»… Вечером пятницы 17 сентября…

Тип нахмурился.

– Ну, не обещаю, что мы сможем это узнать, зависит от времени звонка…

– Около десяти вечера! – заявила Нина.

Речь шла о звонке в особняк Роджера Экройда, убитого тем же вечером, о том самом звонке, который позволил, по мнению Пуаро, доктору Шеппарду под благовидным предлогом заявиться в особняк и вовремя спрятать диктофон. Звонок, который был, по убеждению Пуаро, сделан с железнодорожной станции уезжавшим прочь пациентом доктора, стюардом трансатлантического лайнера. Тот звонок, который доктор выдал за звонок из «Королевской лужайки».

И тот звонок, который, как поняла Нина за мгновение до того, как могильная плита, сброшенная кем-то с колокольни, едва не пришибла ее, вовсе доктору и не требовался – ведь если, уже следуя версии парижского профессора, он действовал заодно со своей сестрой Каролиной, то ему не требовалось дурить ее и при помощи сложной комбинации добиваться того, чтобы ему кто-то позвонил, дабы сорваться с места и, утверждая, что это был дворецкий Паркер, обнаруживший тело своего хозяина, понестись в особняк Роджера Экройда, чтобы вовремя замести следы.

Звонок доктору в таком случае требовался как предлог, но не как реальный факт, – он мог спокойно выдумать его, и все тут!

А если Каролина убила Роджера Экройда без помощи и вовлечения в это преступление своего брата-доктора, то этот звонок вообще не мог иметь место, так как смешал бы ей все карты.

И диктофон, которого вообще-то быть не могло, она всегда была в состоянии забрать, проникнув через открытое окно в кабинет Роджера Экройда после того, как тот выполнил свою функцию, и без звонка.

Тут тип из телефонной компании, словно что-то вспомнив, заявил:

– О, ведь в тот вечер в «Королевской лужайке» убили мистера Экройда!

Нина заверила его:

– Вы оказываете неоценимую помощь месье Пуаро. Он обязательно пришлет автограф вашей супруге!

Если что, она сама накарябает автограф Пуаро и отошлет его жене этого типа!

Воодушевленный ее обещанием, босс отдал новое распоряжение своим подчиненным и спросил:

– Вы ведь выпьете со мной еще чаю?

Пришлось пить, да к тому же грызть кошмарную выпечку его жены, поклонницы Эркюля Пуаро.

На этот раз долго мучиться не пришлось – подчиненный пришел без папки и сообщил:

– В указанный временной интервал звонка из «Королевской лужайки» в Кингз-Эббот не было…

Нина, обхватив чашку, задумалась. Ну да, не было, потому что Паркер никому не звонил. И звонка, как она сама и думала, быть не могло, потому что это противоречило реальным событиям, имевшим отношение к убийству Роджера Экройда.

– Мне очень жаль… – произнес явно расстроенный хозяин кабинета. – Месье Пуаро наверняка желал не это услышать…

Нина ответила:

– О, как раз это! Месье Пуаро крайне вам благодарен. То, что звонка не было, это отлично, просто хорошо…

Но в распутывании клубка местных интриг ей явно не помогало.

И тут Нину осенило, и она любезно произнесла:

– А можете оказать месье Пуаро еще одну услугу и проверить еще один звонок? Клянусь, последний!

Босс телефонной компании благодушно заявил:

– Ах, ну конечно же!

Как хорошо, что в 1926 году никто и понятия еще не имел о защите данных и частной жизни клиентов!

Нина, глядя на подобострастно взирающего на нее подчиненного и чувствуя, что волнуется, отдала распоряжение:

– Проверьте, прошу вас, был ли звонок с узловой железнодорожной станции Кингз-Эббот в тот же день, пятницу, 17 сентября, в районе десяти вечера. И если был, то по какому номеру звонили?

Это должен был быть тот самый звонок, который и изобличал доктора Шеппарда как убийцу Роджера Экройда, – звонок уезжавшего на экспрессе стюарда трансатлантического парохода, сказавшего доктору, что ответа на переданную им пациенту записку не будет.

Что и позволило – в романе – доктору выдать этот звонок за звонок от Паркера и помчаться туда прятать в свой саквояж диктофон.

Диктофон с таймером, которого в 1926 году просто не могло быть.

Но, может, в 1926 году в ее мире, но не в этом?

Нина похолодела и от волнения, сама того и не заметив, сгрызла всю ужасную твердую сдобу, испеченную супругой босса телефонной компании.

– Вижу, мисс, вам понравилось. Если хотите, моя дражайшая вторая половина охотно даст вам рецепт этой выпечки…

– Всенепременно! – заявила Нина. – Месье Пуаро большой любитель эксклюзивной выпечки и будет крайне рад.

Хозяин кабинет зарделся от счастья.

Появился подчиненный, на этот раз снова с черной папкой, и Нина замерла от волнения. Он протянул папку боссу, тот же, даже не раскрывая, вручил ее Нине.

– Прошу вас, мисс Дорн! А моя скромная помощь в расследовании мистера Экройда будет потом упомянута в записках капитана Гастингса?

Капитан Гастингс, по крайней мере в романе, пребывал в данный момент на своем ранчо в Аргентине, но Нина не стала этого говорить, дабы не расстраивать славного человека, пусть и с женой, которая не умела печь.

Нина боялась заглянуть в папку. А что, если она все же увидит, что имел место звонок в коттедж доктора Шеппарда?

Звонок был, причем всего один, что с учетом позднего часа было неудивительно, но – и у Нины сразу отлегло от сердца – звонили отнюдь не в коттедж доктора Шеппарда.

И тем самым было документально доказано, что доктор Джеймс Шеппард не убивал Роджера Экройда.

Потому что без звонка у него не было алиби, но оно доктору и не требовалось, потому что Роджера Экройда убил кто-то другой.

Но кто?

Не исключено, что тот, кому и был сделан звонок с железнодорожной станции. Только, как убедилась Нина, это было не чье-то имя, ей знакомое, а название: аптека «Золотой клюв».

Кто-то в десять вечера звонил в аптеку?

И тут ее как током ударило.

Она извлекла из сумочки список звонков, последовавших вчера в «Три оленя». Причем так неудачно, что в спешке выронила на пол тунисский кинжал, изъятый ею из витрины в «Королевской лужайке».

Да нет же, марокканский!

Поймав изумленные взгляды обоих мужчин, Нина, ловко подхватив кинжал, элегантным жестом засунула его обратно в сумочку и пояснила:

– Крайне важная улика, которую я переправлю месье Пуаро!

Взгляд подчиненного остался скептическим, а вот взгляд босса при упоминании имени Пуаро сразу потеплел. Мысленно вознеся молитвы святому Эркюлю (есть ли вообще такой?), Нина развернула искомый список и убедилась: да, один из четырех звонков, которые поступили вчера в «Три оленя», тот самый звонок, когда кто-то, прикинувшись дворецким Паркером, выманил ее к церкви с явным намерением убить, последовал из аптеки «Золотой клюв».

Вывеска аптеки в Кингз-Эббот, куда Нина вернулась из Кранчестера, опять же на такси, в самом деле представляла собой огромный золотой клюв.

Заметив, что невысокий, облаченный в белый халат человечек с круглой лысой головой и в больших очках, явно аптекарь, обслуживает за прилавком почтенную пожилую матрону, Нина сделала вид, что изучает полки с пузатыми склянками, заполненными разноцветными пилюлями.

Когда посетительница наконец удалилась, аптекарь устремился к Нине, любезно приветствуя ее:

– Добрый день, мисс! Кажется, вы у меня еще не были? У меня отличная память на лица!

Нина, посмотрев на этого слащавого, такого с виду безобидного, отчасти даже карикатурного типа в белом халате, холодно произнесла:

– Дорн. Нина Дорн.

Звучало почти как «Бонд. Джеймс Бонд».

Впрочем, на лучащемся лице аптекаря не дрогнул ни один мускул, и он пропел:

– Крайне рад знакомству, мисс Дорн. А меня зовут Захария Осборн, я владелец этого скромного заведения, которое было основано моим прапрадедом, тоже Захарией Осборном!

Нина вздрогнула, уставившись на аптекаря. Потому что в романе Кристи «Вилла “Бледный конь”» тоже имелся такой вот безобидный аптекарь, причем также звавшийся Захарией Осборном, и он, как выяснялось в финале, был главой корпорации по убийству людей, зарабатывавшей на этом бешеные деньги.

Случайность или нет?

В романе аптека располагалась не в деревушке Кингз-Эббот, а в Лондоне, но то в романе, а в реальности все было иначе.

Но значило ли это, что, как и в романе, этот смешной аптекарь тоже был главой преступного синдиката и инициатором множества убийств?

Например, убийства Роджера Экройда?

Ведь именно ему звонили с железнодорожной станции в десять часов вечера, спрашивается – зачем?

Ответ на этот вопрос мог дать сам сияющий маленький аптекарь или тот, кто ему звонил, стюард трансатлантического парохода, до которого просто так добраться было нельзя.

И кстати, что стюард трансатлантического парохода вообще делал в провинциальном Кингз-Эббот?

Это был вопрос, который в романе Агаты Кристи никого не занимал, а Нина подумала, что если получит ответ на этот вопрос, то, не исключено, узнает, кто же убил Роджера Экройда.

И, посмотрев на коротышку-аптекаря Захарию Осборна, вдруг поняла, что, вероятно, уже это узнала.

Но если аптекарь и был причастен к убийству, причем не только Роджера Экройда, но и доктора Шеппарда, который наверняка знал этого типа и мог что-то заподозрить или узнать, а также к попытке убийства самой Нины, то он был не только гениальным актером, но и обладал стальными нервами, потому что никак не выдал себя.

Впрочем, являясь главой целой шайки, он ведь наверняка должен был уметь держать себя в руках и скрывать свои эмоции.

Целой шайки?

И тут словно пелена упала у Нины с глаз. Ну да, ведь она сама уже удивлялась, что в идиллической британской деревушке сталкивается со сплошными наркоманами. Кингз-Эббот ими так и кишел: Ральф Пейтен, Чарльз Кент, миссис Феррар, ее покойный муж…

И оба инспектора, Рэглан и Дэвис, занимались сейчас как раз поисками наркоторговцев, которые обосновались где-то в этих милых местах.

И Нина не сомневалась: глава этой банды стоял перед ней и по-доброму взирал на нее сквозь свои круглые очки.

В романе аптекарь Захария Осборн был главой шайки убийц, а в реальности – главой шайки убийц и наркоторговцев.

Выходило, что реальность была еще хлеще романной выдумки!

– Так чем я могу вам помочь, мисс Дорн? – Аптекарь смотрел на нее таким чистым и прозрачным взором, что Нина на мгновение засомневалась: а правильно ли она подозревает этого человека в столь страшных делах?

Девушка, понимая, что ходить вокруг да около смысла не имеет, тем более если мистер Осборн – убийца и действительно глава шайки, то он все и давно про нее знает, ответила:

– Я личная секретарша месье Пуаро!

Аптекарь как смотрел на нее чистым взором, так и продолжал смотреть. А потом учтивым тоном добавил:

– А это кто?

Нина еще больше засомневалась в своих подозрениях, не исключено, абсолютно нелепых. Ведь может статься, аптекарь невиновен, ведь она подозревает его только на том основании, что в романе у убийцы и главы шайки киллеров было точно такие же имя и фамилия.

Но ведь то в романе!

– Месье Пуаро – знаменитый частный детектив. И он занимается расследованием убийства Роджера Экройда.

И снова ноль реакции. Не может же быть, что этот аптекарь-коротышка вообще ни на что не реагирует?

– Ах, я слышал, конечно, однако практически не знал мистера Экройда. Мы же, смею заметить, вращались в совершенно разных кругах, хотя и обитали в одной и той же деревушке…

Гм, не поспоришь…

Нина, не выдержав, произнесла:

– Но доктора Шеппарда вы ведь знали?

Наконец-то на лице аптекаря возникла хоть какая-то реакция. Он, чуть сморщившись, кивнул:

– Ну конечно же, доктора Шеппарда я знал. Какой был хороший врач! Так жаль, что имел место этот нелепый несчастный случай!

Нина подумала, что уж кто-кто, а Захария Осборн никаким образом не имел возможности той роковой ночью подсунуть доктору смертельную дозу «Веронала».

В отличие от Каролины.

Нет, на правильном ли она пути?

– Так что вы желаете приобрести, мисс Дорн? Например, эти таблетки от кашля? Новые, патентованные, американские! Или, к примеру…

Он зажурчал, демонстрируя свой неподдельный аптекарский профессионализм, а Нина, не слушая эти разглагольствования, все думала и думала.

Можно, конечно, спросить, с какой стати ему звонил стюард с трансатлантического парохода в день убийства Роджера Экройда, но она не сомневалась, что получит от этого забавного человечка более чем исчерпывающий ответ.

Стюард ведь, в конце концов, мог просто ошибиться номером!

Мог. Но тогда бы он перезвонил по нужному номеру еще – но ведь не сделал этого? Может, у него монет нужного достоинства не оказалось?

Но даже если так, то как объяснить тот факт, что из аптеки звонили в «Три оленя»? Выходило, что это именно Захария Осборн выманил Нину к церкви, где ее едва не убили.

Однако голос по телефону был явно не его – у аптекаря он несколько писклявый, с запоминающимися переливами, а тот, кто тогда говорил с ней, вещал тихо, апатично и размеренно – как настоящий дворецкий.

Посмотрев в направлении прилавка, Нина заметила на нем массивный черный телефон. Ну что же, выходило, что любой посетитель, отослав мистера под благовидным предлогом в глубь аптеки, например чтобы принести какое-то редкое снадобье, мог быстро снять трубку, набрать номер – и позвонить в гостиницу.

Да, все могло быть именно так…

Чем дольше вещал аптекарь Захария Осборн, тем сильнее Нина убеждалась в том, что ошиблась. Не может этот безобидный субъект быть убийцей и главой шайки убийц. И уж точно он не имел отношения к смерти Роджера Экройда.

Испытывая даже чувство вины, она позволила себе навязать аж целых четыре упаковки этих самых таблеток от кашля и прошла с мистером Осборном к прилавку, где тот заботливо упаковал их для нее.

Расплатившись, Нина поняла, что в «Золотом клюве» ей больше делать нечего. Нет, аптекарь не имел ко всему этому ни малейшего отношения.

Ее взгляд упал на громоздкий кассовый аппарат и на лежавший около него буклет – и Нина окаменела.

Это было расписание трансатлантического лайнера «Орион», курсировавшего между Ливерпулем и Нью-Йорком.

– В Штаты собираетесь? – произнесла Нина, получая от мистера Осборна свою покупку, и наконец-то на его лице возникла хоть какая-то реакция: улыбка на мгновение, всего на мгновение, исчезла, а глаза заметались.

Он явно не ожидал этого вопроса и испугался его!

Но чего бояться человеку, который решил сесть на пароход и отправиться в Нью-Йорк? Вот именно, ровным счетом ничего – если, конечно, это не связано с деятельностью шайки наркоторговцев.

Потому что кто еще мог иметь к ней отношение, как не местный аптекарь!

– Ах, что вы, мисс Дорн! Куда же мне, бедному аптекарю, еле сводящему концы с концами, деться из Кингз-Эббот? А этот буклет у меня кто-то забыл…

Интересно, кто – не тот ли самый стюард, на показаниях которого и строилось обвинение доктора Шеппарда в убийстве Роджера Экройда?

Аптекарь мистер Осборн лучился улыбкой, а Нина уже не сомневалась: он элементарно лгал.

Итак, ему почти удалось провести ее, но именно что почти. Покидая аптеку, Нина уже не сомневалась, что Захария Осборн имел отношение к убийству Роджера Экройда и доктора Шеппарда.

И, вероятно, еще много к чему.

Поэтому оттуда она прямиком направилась в полицию и, потребовав возможность переговорить с инспектором Дэвисом, получила ее.

Тот в отличие от своего коллеги из Кранчестера заседал в обширном кабинете. Визитом Нины он был удивлен и, как она сразу поняла по выражению его физиономии, не очень-то доволен.

Даже не предложив ей присесть, он отрывисто заявил:

– Мисс Дорн, у меня крайне много важных дел! Так что могу уделить вам всего пять минут.

Девушка, не обращая внимания на эти несносные манеры, быстро изложила суть дела и подвела итог: аптекарь Захария Осборн и есть убийца Роджера Экройда, а помимо этого, глава шайки наркоторговцев.

Инспектор отреагировал фырканьем:

– Какая несусветная чушь, мисс Осборн! Захарию Осборна я отлично знаю, да его все у нас в Кингз-Эббот знают. Никакой он не убийца и не наркоторговец!

И с явным удовольствием снова протянул:

– Какая несусветная чушь!

Нина же настаивала:

– На то вы и полицейский инспектор, чтобы проверить сообщенные вам факты. А они все же заслуживают некоторого внимания…

Инспектор Дэвис, раскрывая дверь своего огромного кабинета, в раздражении заявил:

– Ну да, а в следующий раз вы придете ко мне и заявите, что Роджера Экройда убил я! Желаю вам отличного дня, мисс Дорн, и не забивайте свою прелестную головку вещами, которых не понимаете!

Кипя от негодования, Нина покинула полицейский участок и только на улице сообразила – ну да, инспектор Дэвис так выгораживает аптекаря по одной просто причине: он с ним заодно!

Как все просто – ведь наркоторговцам, тем более обосновавшимся в провинции, требуется, выражаясь современным языком, «крыша», и таковой являлся инспектор Дэвис, который к тому же занимался поисками этих самых наркоторговцев – немудрено, что это расследование до сих пор не увенчалось успехом.

Проходя мимо одного из магазинчиков, Нина заметила современные, в двадцатые годы двадцатого века начинавшие победоносное шествие по планете разнообразные средства бытовой химии в ярких привлекательных упаковках.

Но занимали ее, конечно, не столько эти самые средства бытовой химии, сколько броская вывеска фирмы, которая производила их.

«Роджер Экройд Компани».

Ага, теперь стало ясно, на чем заработал свои миллионы покойный мистер Экройд: вовсе не на том, что штамповал, как в романе, вагонные колеса, – а на бытовой химии! Отрасль была новая, быстро растущая, приносившая большую прибыль.

И, с учетом своей специфики, связанная с химическим производством, которое можно, если что, использовать и для изготовления наркотиков?

Нет, самого Роджера Экройда она в подобных гешефтах не подозревала, а вот, к примеру, Захарию Осборна…

Но разве он был связан с компанией Роджера Экройда?

Ответ на этот вопрос мог бы дать инспектор Дэвис, но Нина знала, что он никогда не сообщил бы ей правды.

Так кто же мог ей помочь?

Инспектор Рэглан из Кранчестера!

Приободрившись, Нина поняла, что если отправится к нему, то должна презентовать незыблемые факты, а таковых у нее пока что не было.

Поэтому, прежде чем звонить или даже вновь ехать к инспектору Рэглану, она должна была получить неопровержимые улики. Которые, и в этом она не сомневалась, находились в аптеке «Золотой ключ».

Чувствуя себя заправской бандиткой, Нина поняла: иной возможности, как нанести туда визит без приглашения и устроить обыск, у нее не было. Но как ей сделать так, чтобы Захария Осборн не вертелся у нее под ногами?

Шествуя мимо «Синей птицы», Нина вспомнила, как попивала чай и поглощала здесь сладости с мисс Ганнет.

Ну конечно же, вот кто ей нужен!

И уже четверть часа спустя она сидела в уютной гостиной домика невесты доктора Шеппарда и, попивая любезно предложенный хозяйкой потрясающий чай, излагала все, что ей стало известно.

Утаив, впрочем, кое-какие моменты, не столь важные, как, к примеру, то, что на Эркюля Пуаро она вовсе не работала и вообще пришла сюда из другой вселенной.

Вряд ли это способствовало бы укреплению доверия между ней и мисс Ганнет, которая внимательно выслушала ее рассказ и заявила:

– Нина, вы докопались до истины, клянусь вам! Захария Осборн – именно тот, кто нам нужен! Он и убил Роджера Экройда и моего Джеймса…

Ее голос дрогнул, и Нина поняла, что поступила абсолютно верно, обратившись к мисс Ганнет.

– Фелиция, но нам нужны улики, с которыми я обращусь к инспектору Рэглану!

Энергично закивав, мисс Ганнет сказала:

– Да-да, кранчестерский инспектор не чета нашему Дэвису. Потому что он, и в этом вы совершенно правы, милая моя, наверняка связан с Захарией Осборном.

Воодушевленная ее словами, Нина продолжила:

– Улик наверняка полно, потому что аптекаря до сих пор никто не подозревал и вообще не обращал на него ни малейшего внимания. Да и к тому же если у него в доме химическая лаборатория, где он производит наркотики, то это будет самая надежная улика!

Мисс Ганнет затряслась от возбуждения:

– О, как бы нам только туда проникнуть? Я Захарию Осборна знаю плохо, потому что человек он вроде бы любезный и веселый, однако нелюдимый, к себе никого не подпускает, ни с кем не общается, в гости никогда не зовет…

Нина, посмотрев на мисс Ганнет, ответила:

– О, я уже кое-что обдумала. Вы, Фелиция, ведь обладаете бесспорным талантом копировать чужие голоса? А что, если…

Она замялась и продолжила:

– А что, если вы позвоните аптекарю и, копируя чей-то голос, выманите его из дома, причем на несколько часов, а мы же, пользуясь его отсутствием, произведем там обыск?

Нина не исключала, что подобное весьма криминальное предложение возмутит старую деву, но та с энтузиазмом воскликнула:

– О, какая отличная идея, Нина, как же я сама до такого простого решения не додумалась!

Взглянув на нее, Нина продолжила:

– Только надо решить, кем вы представитесь, чтобы заставить Захарию Осборна покинуть свою аптеку…

Мисс Ганнет, подумав над этим, заявила:

– Думаю, что нашим инспектором Дэвисом, тем более что его голос Захарии должен быть отлично знаком. Позвоню ему, велю приехать, скажем, в Кранчестер, и ждать там в кафе…

– «Призрачный пес», – подсказала Нина, вспомнив название кондитерской, в которой попивала чай.

Мисс Ганнет засияла:

– Отлично! И велю ему ждать, пока я, то есть инспектор Дэвис, не приеду. И пусть ждет хоть три часа кряду – у нас будет предостаточно времени, дабы устроить шмон!

Вульгарное выражение явно доставило старой деве огромное удовольствие, и мисс Ганнет даже раскраснелась от накативших на нее чувств.

Нина же произнесла:

– Но как мы проникнем в «Золотой клюв»? Ведь рассчитывать на то, что мистер Осборн, следуя деревенской традиции, оставит дверь своего дома незапертой, мы вряд ли можем…

Мисс Ганнет рассмеялась:

– Тоже думаю, что он ее запрет, тем более у него там так много ценных вещей! И еще больше тех, которые должны быть надежно скрыты от чужих глаз. Однако, милая моя, ключи практически всех домов в нашей деревушке делаются у одного и того же слесаря, и открою вам страшную тайну: одним и тем же ключом можно открыть практически любой дом!

Нина не замедлила похвалить смекалку мисс Ганнет:

– Месье Пуаро будет в восторге, когда я ему поведаю о том, как вы нам помогли!

Старая дева, раскрасневшись еще больше, была явно польщена.

– Думаете, месье Пуаро снова приедет к нам и, быть может, даже навестит меня? Потому что во время своего первого пребывания он все время заходил к Каролине Шеппард, а со мной не общался…

– Вне всяких сомнений! Как только завершит свое дело крайней государственной важности в Египте, так сразу отправится прямиком в Кингз-Эббот.

Мисс Ганнет, взяв трубку телефона, отыскала в телефонном справочнике Кингз-Эббот номер аптеки и, зажмурившись, сказала:

– Так, мне надо войти в образ и настроиться…

И набрала номер. Когда Нина услышала на другом конце приглушенный голос Захарии Осборна, то мисс Ганнет голосом инспектора Дэвиса отчеканила:

– Осборн, это вы? Говорит инспектор Дэвис!

На том конце послышалось изумленное восклицание.

– Вы ведь узнали меня, Осборн? Так вот, у меня к вам крайне важное дело…

Завершив телефонный разговор, мисс Ганнет положила трубку на рычаг и хихикнула:

– Поверил, причем без малейших сомнений.

Испуганно взглянув на Нину, она добавила:

– Или вы думаете, что получилось недостаточно убедительно?

Нина горячо заверила ее:

– Вы были неподражаемы, Фелиция! Если бы я не знала, что это вы говорите, то тоже не сомневалась бы в том, что со мной ведет беседу этот грубиян Дэвис. У вас настоящий талант!

Старая дева опять зарделась:

– Мне это и Джеймс тоже говорил, причем неоднократно. Ах, милая моя, мы выведем на чистую воду его убийцу, этого подлого мистера Осборна!

Уже стемнело, когда они приблизились к «Золотому клюву». Аптека, погруженная во тьму, производила зловещее впечатление. Нина подошла к основному входу, но мисс Ганнет качнула головой:

– Нет, так нас может увидеть случайный свидетель. Лучше воспользуемся черным ходом…

Оказавшись у двери с обратной стороны аптеки, надежно укрытой от глаз посторонних, мисс Ганнет вынула из кармана плаща (снова накрапывал дождь) ключ от собственного коттеджа.

– Пришлось долго искать, так как я им и не пользуюсь…

Нина с волнением следила за тем, как старая дева поднесла ключ к замочной скважине – а что, если Захария Осборн заказал особые замки?

Не заказал, потому что ключ, войдя без малейших проблем, щелкнув, повернулся – и мисс Ганнет торжествующе распахнула дверь черного хода.

– Вы просто душка! – заявила Нина, целуя мисс Ганнет в щеку. – Теперь я понимаю, почему ваш Джеймс был от вас без ума!

Они прошли в аптеку и, оказавшись в подсобных помещениях, попытались сориентироваться.

Нина толкнула одну из дверей – и оказалась в помещении без окон, в котором что-то кипело и пыхтело. Это была действующая химическая лаборатория. Мисс Ганнет, зачарованно глядя на колбы и перегонные кубы, спросила:

– Он тут свои пилюли и микстуры производит?

Взгляд же Нины был прикован к груде небольших свертков, покоившихся на одном из столов. Осторожно взяв один в руки, она попыталась определить, сколько же он весит.

Но дело было даже не в весе, а в том, что эти свертки как две капли воды походили на тот, что она приобрела двадцать лет спустя в Нью-Йорке с целью подложить его Гумберту Гумберту.

Сверток с кокаином.

Причем на каждом из пакетов имелось клеймо в виде математического знака бесконечности.

Осторожно надорвав упаковку, она увидела мелкий белый порошок и дотронулась до него пальцем.

– Это мука? Или сахарная пудра? – произнесла явно далекая от подобных вещей мисс Ганнет. И Нина отрицательно качнула головой:

– Наркотик. Думаю, синтетический кокаин. Тот самый, который, как я теперь понимаю, Захария Осборн при помощи своего наркокурьера, стюарда на трансатлантическом лайнере «Орион», регулярно переправляет в Америку. А что, придумано гениально!

И это объясняло, что стюард с «Ориона» делал тогда, в день убийства, в Кингз-Эббот: он навещал аптекаря, дабы забрать у него очередную порцию наркотиков, перед тем как отправиться в новый рейс.

В страхе уставившись на пакеты, мисс Ганнет произнесла:

– Господи, нам надо немедленно вызвать полицию!

Осторожно запаковав пакет с кокаином (или, впрочем, иным наркотиком), Нина ответила:

– Мы это обязательно сделаем, только обратимся, конечно же, не к инспектору Дэвису. Не сомневаюсь, что он обо всем в курсе и, что называется, в доле.

Продажные полицейские, работающие на мафию, имелись не только в метрополиях, но, как оказалось, и в идиллических английских деревушках.

И не только в романах.

Нина первым делом отправилась в ту часть здания, которую занимал магазинчик, – и убедилась, что расписание «Ориона», лежавшее около кассового аппарата и привлекшее ее внимание, бесследно исчезло.

Значит, от Захарии Осборна не ускользнуло, что она проявила к буклету повышенный интерес, – и он его убрал. Если бы это не имело криминальной подоплеки, то аптекарь прятать бы его точно не стал, а оставил бы лежать на месте.

Но ведь не оставил.

Нина взяла трубку стоящего на прилавке телефона – и убедилась, что гудков нет. Так и есть, это всего лишь декорация, а не работающий аппарат.

Что означало: никто из посетителей, пользуясь отлучкой аптекаря, элементарно не мог позвонить отсюда без его ведома в «Три оленя».

А значит, звонившим мог быть только сам Захария, так как Нина не сомневалась: в недрах дома, куда посетители, конечно же, доступа не имели, наличествовал еще один телефонный аппарат.

Осмотрев лабораторию и магазинчик, они разделились – и принялись обыскивать двухэтажное обиталище Захарии Осборна. В спальне аптекаря мисс Ганнет наткнулась на старый фетровый чемодан, до краев заполненный пачками стофунтовых купюр.

У старой девы даже руки тряслись, когда она, суя Нине под нос эти сокровища, бормотала:

– Я ни разу в жизни такой банковский билет в руках не держала, а у мистера Осборна их тут столько… Тут же многие тысячи!

Нина кивнула, не сомневаясь, что это только вершина айсберга: наверняка в ином тайнике или на банковских счетах у ушлого аптекаря имелись даже не тысячи, а миллионы, заработанные с помощью производства и распространения наркотиков.

О чем вполне мог узнать Роджер Экройд – и стать кандидатом в жертвы убийства.

Нина прошла в кабинет Захарии и обратила внимание на то, что там, как она и предполагала, имелся большой черный телефонный аппарат.

Причем работающий телефонный аппарат.

Все сходилось – если кто-то из «Золотого клюва» и звонил в «Три оленя», что было фактом доказанным, то сделать это мог только сам Захария Осборн.

И никто иной.

Однако внимание Нины привлек не только телефон, обнаружить который она рассчитывала, но также массивная пишущая машинка, возвышающаяся на столе из мореного дуба.

Подойдя к ней, Нина осмотрела ее, а потом дотронулась до клавиши с литерой «z».

Та западала.

Что ж, и это теперь стало ясно: машинописную рукопись, завершавшуюся признанием доктора Шеппарда в убийстве Роджера Экройда, месье Эркюлю Пуаро отослал вовсе не сам доктор, а тот, кто перепечатал ее на своей машинке, заменив финал.

Аптекарь Захария Осборн.

Сделав еще несколько открытий (ящичек с бриллиантами, шкаф, забитый дорогущей одеждой, еще один чемодан с деньгами в кладовке и целых четыре пистолета в отделении для носков), искательницы приключений, чувствуя, что устали, приняли решение завершить обыск.

– Милая моя, а теперь ко мне пить чай! – непререкаемо заявила мисс Ганнет, когда они шествовали по темным пустынным улицам Кингз-Эббот, быстро удаляясь от аптеки ужаса.

Мысль была дельная, и Нина, выпив аж три чашки чая и не сумев устоять перед пирожными, слушала воркование мисс Ганнет и думала над тем, как же теперь поступить.

Звонить в Кранчестер инспектору Рэглану было поздно, вряд ли он на работе. Значит, придется подождать до утра…

…Проведя крайне беспокойную ночь в «Трех оленях», то и дело ворочаясь, Нина, не завтракая, прибежала к мисс Ганнет, которая первым делом усадила ее за обильно накрытый стол.

– Но я хотела сразу же от вас позвонить в Кранчестер… – начала Нина, но старая дева заявила:

– Никаких но, милая моя! Как учил мой покойный отец, сначала завтрак, потом все остальное.

И налила Нине в чашку ароматного чая.

Когда, чувствуя, что безобразно переела, Нина наконец-то встала из-за стола, мисс Ганнет протянула ей трубку телефонного аппарата.

– Говорите с инспектором лучше вы, у вас это отлично получается…

И Нина набрала номер.

Рассказывать обо всем по телефону она не стала, а попросила инспектора приехать к мисс Ганнет в Кингз-Эббот, что тот немедленно и сделал: его крошечный черный автомобиль припарковался около дома старой девы меньше чем полчаса спустя.

Потчуя гостя непременным чаем с имбирными кексами, мисс Ганнет предоставила Нине возможность в подробностях (впрочем, без некоторых ненужных деталей!) поведать инспектору о результатах их изысканий.

Инспектор, внимательно слушая Нину, делал кое-какие пометки, а когда она наконец замолчала, со вздохом произнес:

– Мои дорогие леди, вы оказали правоохранительной системе Британской империи неоценимую услугу!

Мисс Ганнет зарделась, Нина же улыбнулась.

Инспектор продолжил:

– Да, теперь все сходится, Захария Осборн является главой шайки наркоторговцев, за которой мы вели безуспешную пока что охоту…

Нина добавила:

– И, как я уже сказала, ваш коллега инспектор Дэвис причастен ко всему этому…

Рэглан снова вздохнул:

– Даже среди полицейских инспекторов имеются предатели, я этого не отрицаю. Что же, значит, Дэвис…

Его лицо нахмурилось, инспектор продолжил:

– Леди, вы сами знаете, что проникать в чужой дом вы не имели права и что улики, добытые подобным путем, судом к рассмотрению приняты не будут…

Мисс Ганнет заголосила:

– Но как же так? Ведь все и так очевидно, у него там как минимум два чемодана, набитых деньгами…

Инспектор жестом призвал ее к молчанию:

– Закон суров, но это закон. И мы не можем вести борьбу с преступниками, сами прибегая к преступным методам, к тому же несостоятельным в зале суда.

И, расхохотавшись, заявил:

– Но, черт побери, ловко вы Захарию Осборна надули, заставив его поверить, что его сообщник Дэвис вызывает его в Кранчестер! Интересно, сколько он там проторчал, пока не понял, что никто на встречу не придет?

Снова сделавшись серьезным, он заметил:

– Однако вы добыли крайне важные сведения, и судебной системе вовсе не обязательно знать о вашей вчерашней вылазке в дом аптекаря, леди. Но обещайте, что подобное больше не повторится! Потому что это может закончиться трагически, причем в первую очередь для вас. Думаете, если бы Осборн вдруг вернулся, он бы вас пощадил?

Нина знала, что нет.

Инспектор крайне сурово посмотрел на Нину и мисс Ганнет, и те поклялись: никогда!

– Благодарю вас за чудесный чай, леди, но теперь мне пора в Кранчестер. Потому что я задействую все свое влияние, чтобы еще сегодня получить ордер на арест Осборна и на обыск в его аптеке. С моим коллегой Дэвисом будет сложнее…

И, снова окинув дам строгим взором, произнес:

– Итак, вы выполнили свою роль, леди, однако теперь все в руках профессионалов. Потому что Осборн, поняв, что проиграл, может прибегнуть к крайним мерам. А вы сами сказали, что у него дом набит оружием. Так что настало время для вас затаиться…

И он отдал распоряжения:

– Вы, мисс Ганнет, запретесь у себя в коттедже, никуда не будете выходить и ничего не станете предпринимать, пока я не позвоню и не приеду.

Посмотрев на Нину, он сказал:

– Вы, мисс Дорн, немедленно отправитесь в «Три оленя» и запретесь в своей комнате… Хотя нет, вас там уже пытались убить! Поэтому сядьте в холле, там у них удобные кресла, где всегда народ, почитайте журналы. А я или заеду, или позвоню – причем не верьте, если кто-то прибудет от моего имени, я заеду за вами сам!

И, вставая, подвел итог:

– Леди, не знаю, что бы полиция Британской империи без вас делала! Но теперь мне пора – и помните, о чем мы договорились!

Он обвел их строгим взглядом, и Нина и мисс Ганнет клятвенно заявили, что сделают все в полном соответствии с его распоряжениями.

Когда инспектор отбыл, Нина засобиралась. Обняв мисс Ганнет, она произнесла:

– Ну вот видите, Фелиция, вы оказались правы – ваш Джеймс непричастен к убийству Роджера Экройда. И доктор не кончал с собой, а был убит. Только вот как?

Длинноватый нос мисс Ганнет затрясся от негодования:

– Знаете, милая, кто постоянно бегает в аптеку? Якобы потому, что такая хворая, а в действительности потому, что, не исключаю, состоит в предосудительной связи с Захарией Осборном! Каролина Шеппард!

Нина поняла, что все встало на свои места, и сказала:

– Ну да, она, будучи заодно с аптекарем, и убила своего родного брата, который представлял опасность для ее любовника, по совместительству – главы шайки наркоторговцев. Каролина дала брату отравленное питье, а Захария напечатал его признание на своей пишущей машинке с западающей литерой «z» и отправил его от имени вашего доктора месье Пуаро.

Мисс Ганнет всхлипнула, а Нина, погладив ее по руке, сказала:

– Но все это в прошлом. Инспектор Рэглан их арестует, и этому ужасу будет положен конец. А доброе имя доктора Шеппарда будет восстановлено.

Расставшись с мисс Ганнет, Нина отправилась в «Три оленя». День был в отличие от предыдущих погожий, хотя и холодный. Подставив солнцу лицо, Нина думала, что разгадала шараду и узнала, кто же убил Роджера Экройда.

И что, собственно, теперь она может вызвать дверь и…

Однако Захария Осборн и Каролина Шеппард не были еще арестованы – и вот когда инспектор Рэглан уведет их в наручниках, тогда она и уйдет в свой мир.

Да и сначала надо будет окончательно попрощаться с мисс Ганнет.

Следуя указаниям инспектора, Нина повернула к гостинице и тут вспомнила о марокканском кинжале, лежащем у нее в сумочке.

Поэтому, развернувшись, она направилась в «Королевскую лужайку». Ведь, убедив мать мальчика с родимым пятном не ехать в Америку, где ее сын стал бы грабителем банка и нашел верную смерть, она предотвратила как минимум одну смерть.

Оставалось предотвратить и другую.

Дверь ей открыл Паркер, который, завидев Нину, явно оробел. Та же, вступая в холл особняка Роджера Экройда, произнесла:

– Паркер, вы мне здорово помогли. Однако советую вам от имени месье Пуаро забыть о ваших методах работы. И перестать шантажировать своих хозяев!

Паркер, посеревший и трясущийся, ничего не ответил, но Нина поняла, что он урок усвоил.

И она снова сделала доброе дело.

Но в «Королевскую лужайку» она прибыла вовсе не за этим.

– Миссис Пейтен нет дома, – доложил ей Паркер, несмотря ни на что играя роль вышколенного дворецкого, но леди-горничная Нине и не требовалась.

Бросив взгляд в гостиную, она заметила двух голубков, Флору и Джеффри, которые, стоя у окна с видом на террасу, вели беседу.

Они-то ей и требовались.

– Можете быть свободны, Паркер, – сказала Нина, – я переговорю с миссис Блент и мистером Рэймондом.

И, помня о привычке дворецкого подслушивать, назидательно добавила:

– Без свидетелей!

Паркер с непроницаемым лицом удалился, а Нина прошла в гостиную. Флора и Джеффри, завидев ее, смолкли, и на их лицах девушка заметила немой вопрос: «А эта-то зачем сюда пожаловала?»

Подойдя к витрине, в которой до недавнего времени покоился марокканский кинжал, Нина произнесла:

– Доброе утро, миссис Блент, доброе утро, мистер Рэймонд. Ах, какие у вас тут, однако, прелестные безделушки! Но скажите, разве вы еще не хватились тунисского, пардон, марокканского кинжала?

Судя по вытянувшимся от этого вопроса лицам Флоры и Джеффри, хватились.

Того кинжала, которым они намеревались совершить убийство. И Нина уже не сомневалась: жертвой должен был стать майор Блент.

Взирая на сладкую парочку, Нина произнесла:

– Месье Пуаро обо всем в курсе. И повторю еще раз: обо всем! Поэтому и попросил меня изъять кинжал из витрины, на что вы, думаю, закроете глаза, ведь так?

Флора покачнулась, причем явно не в инсценированном – вполне реальном – припадке дурноты. Джеффри, подхватив ее, истерично произнес:

– Что вы наделали? Флора, бедняжка, так напугана…

Нина жестко произнесла:

– Речь не о том, что наделала я, а о том, что намереваетесь наделать вы, миссис Блент и мистер Рэймонд. Повторю в третий и последний раз: мистер Пуаро обо всем в курсе. В частности, об убийстве, которое вы затевали и которое намеревались осуществить с помощью тунисского, снова пардон, марокканского кинжала. Так что апеллирую к вашему благоразумию, если не к вашей совести, которой у вас нет: забудьте о своих криминальных планах!

Флора всхлипнула, а Джеффри, подтащив ее к дивану, стал растирать ей виски.

В гостиную военным шагом вошел майор Блент.

– Рэймонд, что вы, черт побери, делаете с моей женой? – рявкнул он.

Нина, понимая, что сладкая парочка теперь уж точно ничего не предпримет и что ей удалось предотвратить еще одно убийство, удалилась, оставив майора и любовника его легкомысленной супруги выяснять явно непростые отношения.

Вернувшись в «Три оленя», Нина сделала все в точности как велел инспектор Рэглан: устроившись в холле, в одном из удобных кресел, она принялась листать дамские журналы 1926 года.

Было жутко занятно.

Время тянулось бесконечно долго. Подали ленч, потом обед, но Рэглан все не объявлялся. Наконец, утомленная долгим ожиданием и приключениями последних дней, Нина даже задремала в кресле и очнулась оттого, что один из слуг почтительно тряс ее за плечо.

– Мисс Дорн, вас просят к телефону!

Стряхнув сон, Нина подошла к стойке и, подозрительно осмотрев сновавших вокруг постояльцев (ее взгляд при этом упал на три оленьи башки и цифру 1888), тихо произнесла:

– Нина Дорн слушает.

Раздался знакомый голос инспектора Рэглана:

– Все удалось, операция начинается. Однако мисс Ганнет и вам опасно оставаться в Кингз-Эббот. Ее я уже забрал, сейчас заеду за вами, будьте готовы!

И через пару минут Нина увидела черный автомобильчик инспектора, вывернувший с соседней улицы. Мисс Ганнет, сидевшая на заднем сиденье, помахала ей затянутой в перчатку рукой, и Нина, кивнув сидящему за рулем инспектору, опустилась на сиденье рядом с ним.

– Значит, все удалось? – произнесла Нина, когда они покинули Кингз-Эббот и, трясясь по полям, затарахтели в сторону Кранчестера.

Инспектор ответил:

– Было непросто, но у меня имеется знакомый судья, который выписал ордер на обыск у Осборна. Мои ребята уже взяли его в оборот, однако вам от греха подальше лучше все же переехать в другое место…

Мисс Ганнет с заднего сиденья восторженно заявила:

– О, милая моя, если бы не вы, то мы бы так и не узнали, кто убил Роджера Экройда!

Нина отмахнулась:

– Ах, Фелиция, без вас и вашего таланта имитировать голоса нам бы не удалось выманить Осборна из аптеки и устроить там шмон.

И, заметив, что они проскочили поворот на Кранчестер, спросила:

– А куда мы, собственно, едем?

Инспектор Рэглан, держась за баранку и не глядя на нее, ответил:

– Туда, куда надо, мисс Дорн!

Что-то неуловимо переменилось в его тоне, и Нина вдруг испытала страх. И подумала о том, что ведь, в сущности, не только инспектор Дэвис, но и инспектор Рэглан мог быть связан с шайкой наркоторговцев…

Но еще до того, как эта ужасная мысль успела окончательно оформиться, рука мисс Ганнет с заднего сиденья прижала к лицу Нины пропитанную хлороформом тряпку, и девушка потеряла сознание.

В себя Нина пришла словно от толчка и, встрепенувшись, поняла, что сидит на стуле в большом помещении, больше похожем на склад или ангар, частично заполненный химическим оборудованием и с большим количеством аккуратно сложенных у стены одинаковых невзрачных пакетов.

Готовых для отправки в Америку пакетов с наркотиками.

Девушка попыталась подняться со стула, но не смогла: ее щиколотки и заведенные за спинку стула запястья были связаны.

– Вы пришли в себя, мисс Дорн? – услышала она знакомый голос и заметила аптекаря Захарию Осборна, приблизившегося к ней. На этот раз он был не в белом халате, а в дорогом пальто с меховым воротником.

Ну, что он мог позволить себе такие вещи, Нина теперь знала: у Осборна имелись чемоданы, набитые деньгами, которые аптекарь заработал на наркоторговле.

Нина осторожно двинула ногой и поняла, что ее собственные вещи – сумочка и пальто – были небрежно брошены рядом.

Сумочка, в которой находился тунисский кинжал – да нет же, марокканский!

– Как видите, мистер Осборн, – ответила ему в тон Нина, осторожно двигая ногой, насколько это было возможно, так, чтобы ослабить путы на щиколотках. И одновременно начиная сжимать и разжимать связанные руки – так можно было ослабить веревки.

Аптекарь добродушно засмеялся:

– Ну наконец-то вы в наших руках, мисс Дорн! А то один раз похитить вас не удалось, да и убить у церкви тоже не вышло. Но бог любит Троицу!

Ритмично сжимая и разжимая руки, Нина заявила:

– А ваши сообщники, инспектор Дэвис, инспектор Рэглан и мисс Ганнет, тоже здесь?

То, что инспектор Рэглан был на довольствии Захарии Осборна, Нину хоть и шокировало, но не удивило. А вот милая, несчастная мисс Ганнет…

Ну да, милая, несчастная мисс Ганнет, так прилежно игравшая свою роль.

Захария Осборн снова засмеялся:

– О, этого тщеславного тупицу Дэвиса вы зря подозреваете, нам такие идиоты не нужны. Нам требуются только умные, а это не то качество, коим эволюция наделила бедолагу инспектора Дэвиса.

И крикнул:

– Мисс Дорн желает вас видеть, дорогие мои!

Инспектор Рэглан, нагло ухмыляющийся, и невинно выглядящая мисс Ганнет вступили в помещение.

Инспектор произнес:

– Ну да, Дэвис такой дуралей, что мне все это время доставляло огромное удовольствие водить его за нос, подсовывая фальшивые улики, уводящие в сторону от аптеки Захарии!

Нина, чувствуя, что путы с рук вот-вот спадут, заявила:

– Но вы же полицейский инспектор!

Рэглан вздохнул:

– Плохо оплачиваемый полицейский инспектор, мисс Дорн. И если Британская империя не заботится о своих служащих, то я решил найти дополнительный заработок.

С Рэгланом было все понятно, и Нина перевела взор на мило улыбающуюся мисс Ганнет.

– Но вы-то почему заодно с ними? – крикнула она в лицо старой деве. – Понимаю, они использовали ваш талант имитировать голоса. И это вы, а не Паркер, мне звонили, причем не из своего дома, а из аптеки…

Мисс Ганнет усмехнулась:

– Да, я. Милая моя, вы своим внезапным появлением смешали все карты. Тем более что Рэглан установил: никакая вы не секретарша Пуаро!

Захария Осборн, приблизившись к Нине, произнес:

– Кто вы, мисс Дорн? Если, конечно, вы вообще мисс Дорн…

Веревки с запястий спали, но Нина не изменила положения, чтобы ее похитители ничего не заподозрили.

Они ведь похитили ее не для того, чтобы поговорить по душам, – вернее, может, и для этого тоже, но главным образом для того, чтобы потом ликвидировать.

Ни малейших иллюзий на этот счет Нина не испытывала.

Она помнила о кинжале в сумочке. О марокканском кинжале – наконец-то она смогла это запомнить!

Понимая, что с несвятой троицей ей одной не справиться, Нина решила тянуть время:

– Фелиция, но даже если они купили вас на корню, как вы могли поддаться? Они же убили вашего любимого доктора, а вы с ними заодно!

Нину как током ударило: так, может, мисс Ганнет и убила, а вовсе не Каролина, как та же мисс Ганнет пыталась все время ей внушить?

Несвятая троица, заговорщически переглянувшись, разразилась циничным смехом, и Нина поняла: они смеются над ней.

Над ее несообразительностью.

Мысли в критической ситуации заработали с небывалой быстротой и четкостью. Нина принялась анализировать имевшиеся в ее распоряжении факты. То и дело в мозгу вспыхивали отдельные картинки: пишущая машинка с западающей литерой «z», могила доктора Шеппарда, пенсне Каролины, три головы оленя с числом 1888, расписание «Ориона», химическая лаборатория…

Тут все встало на свои места, и Нина вдруг поняла, что наконец-то смогла увидеть картинку целиком. Потому что видела до этого элементы пазла, но не могла представить, что же на нем запечатлено.

А теперь могла.

Теперь она знала, кто убил Роджера Экройда, и это знание пугало ее.

Пугало очень сильно.

Взглянув на круглое лицо аптекаря, Нина сказала:

– Значит, вы и есть глава все этой изощренной преступной организации, зарабатывающей деньги на производстве, экспорте и продаже наркотиков? Ну, наверняка и на прочих иных гнусностях…

Захария Осборн улыбнулся:

– Фелиция любезно устроила вам экскурсию по моему домику, в котором часто бывала и о тайнах которого отлично знает. В то время как я сам, прекрасно понимая, что никакой инспектор Дэвис меня в Кранчестер не вызывает, отправился в паб, чтобы дать вам возможность устроить у меня шмон…

Мисс Ганнет хихикнула, то ли радуясь услышать столь любезное ее слуху старой девы вульгарное выражение, то ли испытывая гордость оттого, что ей удалось околпачить Нину.

И тому, что та дала себя околпачить.

А Нина прекрасно понимала, что дала – еще бы, повелась на всю эту слезливую мелодраму: несчастная невеста на могиле жениха с трогательной фиалкой в руке, под дождем, вся в слезах.

Как же мисс Ганнет внутренне над ней хохотала – и не только мисс Ганнет.

Нина, усмехнувшись, заявила:

– Я вам не верю, мистер Осборн. Вы, конечно, играете определенную, причем, думаю, в самом деле немаловажную роль в этой криминальной корпорации, центр которой находится в идиллической деревушке Кингз-Эббот, что весьма умно, ведь в Лондоне вами бы давно занялся Скотленд-Ярд, но вы отнюдь не шеф!

Инспектор Рэглан подал голос:

– Ну а как насчет меня, мисс Дорн? Я ведь как-никак полицейский инспектор…

– Плохо оплачиваемый полицейский инспектор. Нет, вы в иерархии стоите еще ниже, чем мистер Осборн.

Выступив вперед, мисс Ганнет усмехнулась:

– Еще не так давно Британией на протяжении шести десятков лет правила королева, так что пришло время равноправия между мужчинами и женщинами. И шефом криминальной организации вполне может быть дама!

Осторожно разминая за спинкой стула затекшие руки, освобожденные теперь от веревок, Нина ответила:

– Думаю, Фелиция, вы в иерархии на самом деле стоите выше мистера Осборна и инспектора Рэглана, не исключено, что вы заместитель шефа, но не шеф. Так не хотите ли меня ему представить? Ведь не сомневаюсь, что шеф тут и внимает нашей беседе. И что я похищена, привезена сюда и оставлена в живых по приказанию вашего шефа!

Мафиози такой прыткости от своей жертвы явно не ожидали.

Воцарилось молчание, которое нарушил нерешительный голос мисс Ганнет:

– Ну, милая моя, это же так просто, наш шеф – Каролина.

Нина усмехнулась:

– Каролину вы ненавидите, ведь так, Фелиция? Но она, думаю, к этому не имеет вообще никакого отношения. Главой преступной организации, разместившейся в Кингз-Эббот, главным бенефициаром от продажи наркотиков и иных преступлений, совершаемых вами при полном попустительстве и поддержке инспектора Рэглана и прочих продажных полицейских чинов, является иной человек. И я знаю теперь, кто именно.

Снова возникла пауза, и Нина поняла, что несвятая троица с благоговением и даже страхом взирает на нее, свою пленницу.

Набрав в легкие воздуха, Нина сказала:

– И, если поразмыслить, это может быть только один-единственный человек. Тот, кто был вхож к Роджеру Экройду и имел возможность использовать принадлежавшие тому химические предприятия и лаборатории для тайного массового производства наркотиков или для кражи компонентов для производства. Тот, кто был вынужден убить Роджера Экройда, когда правда всплыла наружу. Тот, кто мог, используя свои положение и статус и, что важнее всего, не навлекая на себя ни малейших подозрений, распространять наркотики среди жителей деревни и близлежащих селений и городков: этим то и объясняется такой высокий процент наркоманов в Кингз-Эббот! Тот, кто держал все под неусыпным контролем, причем не только вас, инспектор Рэглан, и вас, мистер Осборн, но и вас, Фелиция. Тот, кто решил, что после расследования Пуаро настало время сойти со сцены и, инсценировав собственную смерть, уйти в тень. Доктор Шеппард!

И вслед за этим Нина громко произнесла:

– Доктор, вы же здесь, я это знаю! Так что же вы прячетесь – выходите! Буду рада лично познакомиться с вами.

Скрипнула дверь, раздались шаги, и перед Ниной возник невысокий, с благородными сединами, облаченный в приталенный франтоватый пиджак мужчина средних лет (его-то перевязанную крепом фотографию она и видела над камином в коттедже Каролины), чем-то неуловимо смахивавший на Гумберта Гумберта.

Доктор Джеймс Гуго Шеппард собственной персоной, абсолютно живой и, как это могут делать только сельские доктора из романов Агаты Кристи, премило улыбающийся.

Мановением руки, на которой тускло сверкнула массивная платиновая печатка со знаком математической бесконечности (и Нина в ужасе поняла: ну да, та же самая, которую она видела до этого на волосатом пальце Гумберта Гумберта и которая стала непосредственной причиной кончины любителя нимфеток в нью-гэмпширской тюряге), он велел несвятой троице исчезнуть, что тотчас и произошло. А доктор, вперив в Нину взгляд своих пытливых светлых глаз, произнес:

– Добрый вечер, мисс Дорн! Разрешите поинтересоваться: как вы догадались?

Нина, понимая, что игра, в которой ставкой была ее собственная жизнь, вступила в решающую стадию, ответила:

– Добрый вечер, доктор Шеппард! Ну, дело в том, что если месье Пуаро пришел к выводу, что убийца вы, то, значит, вы и есть убийца!

Доктор Шеппард вздохнул:

– Ах, старина Эркюль! Но ведь он повелся на этот весьма незамысловатый трюк – убийца покончил с собой, и Пуаро укатил в Египет. Только вот убийца, то есть я, с собой совсем не покончил, а при помощи Рэглана и Фелиции инсценировал свою кончину и собственные похороны. Знаете, какое наслаждение можно испытывать, стоя ночью у своего могильного камня и хохоча в темноте? Ведь для всех, в том числе для этого усатого напыщенного сладкоежки, я мертв, а на самом деле я ведь жив!

И, уставившись на Нину, повторил:

– Так как вы догадались?

Нина ответила:

– Понимаете, доктор, убийцей Роджера Экройда мог быть любой из его окружения, но это если не брать в расчет весь пазл. А вот если охватить взором все события в Кингз-Эббот, то вывод неизбежен: убийца – это вы!

Доктор хмыкнул, а Нина, наблюдая за печаткой со знаком бесконечности на тонкой кисти любовника мисс Ганнет, продолжила:

– Вам нужно было умереть, вот вы и сделали это. Но то, что вы умерли или, как стала распускать слухи мисс Ганнет, убиты, вовсе не значило, что вы невиновны. Скажите, это ведь она тогда вам помогла с убийством Роджера Экройда? После того как вы, вонзив в горло Экройду кинжал, удалились из его кабинета, она через открытое вами окно в сапогах Ральфа Пейтена забралась в кабинет и, сидя около кресла с мертвецом, громко вещала его голосом, дабы домашние уверились: Роджер Экройд все еще жив!

Доктор Шеппард охотно подтвердил:

– Ну да, гениальное алиби, вы не находите, мисс Дорн? Сначала я хотел использовать диктофон, но, увы, в технике я ничего не соображаю, а установить на нем своего рода таймер технической возможности, как я понял, не было. А если бы и была – не Каролину же мне об этом просить!

В самом деле – не Каролину, которая уж точно была ни в чем не виновата, ни к чему не причастна и, хоть и была особой не очень-то к себе располагающей, искренне горевала о смерти горячо любимого младшего брата, который был очень даже жив.

– Так как вы догадались? – продолжал настаивать доктор Шеппард. И Нина ответила:

– Дата вашего рождения на могильном камне и дата основания «Трех оленей». Это все один и тот же год: 1888-й…

Доктор пожал хрупкими плечами:

– И что с того? Мало ли людей в этот год родилось?

– Наверное, очень даже много. Но вы родились 31 августа 1888 года, а в этот день в Лондоне Джек Потрошитель совершил свое первое, по крайней мере из нам известных, убийство. Не находите, что это циничная ирония насмешницы-судьбы? Мне понадобилось кое-какое время, чтобы вспомнить, с чем же соотносится эта дата, но я вот вспомнила. Вы, конечно, к Джеку Потрошителю отношения не имеете, но я вдруг поняла: это своего рода знак, что убийца именно вы, доктор Шеппард, и никто иной! Ваша собственная восьмерка! Та самая, которую вы используете в качестве личной марки – знака качества на пакетах с производимыми под вашим началом наркотиками.

Доктор, снова вздохнув, произнес:

– Ну да, я тоже это совпадение заметил, но никому не говорил. И тоже счел своего рода знаком. И поэтому, когда думал о том, как же заработать побольше денег, решил, что могу, как и Джек, пренебречь людской моралью и государственными законами. Джек, кстати, как судачат, был старшим внуком старой королевы и, не помри он юным от банальной пневмонии, а по иной версии, в результате отравления своими венценосными родичами, дико опасавшимися вселенского скандала и конца монархии в Британии, являлся бы нашим нынешним королем… Вот поэтому я, и вы верно это поняли, и завел себе этот перстенек с собственной восьмеркой…

Нина опять бросила беглый взгляд на затейливую массивную печатку со знаком бесконечности на руке доктора Шеппарда.

– А за что же вы так ненавидите собственную сестру, доктор? – произнесла Нина.

И доктор Шеппард усмехнулся:

– Ах эта старая зануда! Она ведь мне не родная сестра к тому же, а всего лишь сводная. Может, родства вообще нет, кто знает, чем моя матушка, так трагически нас покинувшая, как, впрочем, и отчим, на стороне занималась. Каролина, эта старая дева, не сумевшая отхватить себе мужчину, вцепилась в меня, как клещ, всегда думала, что меня надо защищать, охранять, огораживать от опасностей. А не надо. И мне все время хотелось уйти от нее, стать независимым, однако было понятно – куда бы я ни ушел, она последует за мной. Вот в итоге и пришлось инсценировать собственную смерть, чтобы эта старая зануда от меня отстала.

Нина же, чувствуя, что кровоснабжение в руках возобновилось, добавила:

– А ваша матушка и отчим, доктор… Отчего они умерли, как вы говорите, так трагически. Неужели вы… неужели вы их и убили?

Доктор, захохотав, ответил:

– Ну, милая моя мисс Дорн, вы слишком много хотите знать. Ну ладно, удовлетворю ваше любопытство – да, не без этого!

Он ухмыльнулся:

– Ну ладно, вы, мисс Дорн, готовы поверить в любое свинство, мной якобы совершенное! Я ведь все же не какой-то безумный маньяк, убивающий всех направо и налево наподобие Джека Потрошителя, в день начала серии убийств которого меня и угораздило появиться на свет, я уничтожаю сугубо рационально. Матушки своей, которую я нежно люблю, я вовсе и не знал, так как она умерла от воспаления легких, когда я был еще крошкой, а вот отчима, этого солдафона-полковника, я на самом деле отравил, когда мне было тринадцать: он все равно, парализованный от апоплексического удара, медленно кончался, и я решил ускорить этот неминуемый процесс и заодно проверить эффективность изготовленной мной токсичной микстуры. Ну и отплатить ему за все пощечины и зуботычины, которыми он так часто награждал меня!

Доктор тяжко вздохнул.

– Старшая сестренка Каролина, будь она неладна, решившая отчего-то взять на себя функции моей матушки, меня тоже бесила, и я бы и от нее избавился, но придумал кое-что получше: сначала свой преступный синдикат, а потом свою смерть! Разве не гениально?

Нина была вынуждена нехотя признать, что да, гениально.

Убийца Роджера Экройда, взирая на нее, извлек из кармана пиджака небольшой пистолет. Причем, как не сомневалась Нина, пистолет заряженный.

– А знаете, мисс Дорн, я ведь давно мечтал познакомиться с вами! – произнес он.

И Нина осторожно заметила:

– Давно, доктор? Но я в Кингз-Эббот всего несколько дней…

Доктор же, наставив на нее пистолет, ответил:

– Ну да, в нашей славной деревушке вы в самом деле всего несколько дней, однако такого успели натворить, мисс Дорн. Но я все равно желал познакомиться с вами и раньше…

Но как он мог желать познакомиться с ней и раньше, если он понятия не имел о ее существовании до того, как она тут оказалась?

В самом деле не имел?

Но ее занимал между тем совершенно иной вопрос. Нина вдруг прозрела – второй раз за этот долгий осенний вечер.

– Доктор Шеппард, – спросила она, – какое отношение вы имеете к публикации парижского профессора?

Добрый доктор уставился на нее, и Нина поняла: что бы он сейчас ни говорил, имеет!

Только все дело в том, что публикация-то имела место в ее мире, а не в этом, да и спустя почти целое столетие.

И девушка, чувствуя, что ей делается дурно, заявила:

– Значит, доктор Шеппард, вы и есть тот самый информатор? Который снабдил парижского профессора информацией, конечно же ложной, относительно того, что истинной убийцей Роджера Экройда является ваша сестра. Причем сделали это от имени доктора Дорна!

И не только это: доктор Шеппард сделал это в ее мире – почти целый век спустя.

И все это предполагало только одно: доктор тоже умел проходить через дверь между мирами, только в этот раз совершая обратный путь: из мира литературного в мир настоящий.

И обратно.

– Что же, вы ведь крайне умная особа, мисс Дорн, и я с самого начала понял, что вы рано или поздно догадаетесь, – вздохнул доктор Шеппард. – Поэтому строго-настрого запретил своим остолопам вас трогать, хотя Фелиция, явно вас ко мне ревнуя, чуть было не перестаралась, сбросив на вас могильную плиту и едва не размозжив вам череп – мертвая, вы для меня никакой ценности не имеете. А вот живая…

До этого Нина была уверена, что доктор Дорн, ее доктор Дорн, был единственным пришельцем из мира литературы, которому удался сей кульбит – покинуть свой мир и перейти в настоящий.

Но кто бы посмел сказать, что мир деревушки Кингз-Эббот, в котором она сейчас находилась, не настоящий?

Выходило, что не так. Значит, это удалось и другому доктору – Шеппарду.

– Вы умеете открывать дверь? – задала вопрос прямо в лоб Нина, и доктор, поигрывая пистолетом, и не подумал ничего отрицать:

– Ах, если бы умел, мисс Дорн, то давно бы ушел отсюда куда-то в место позанятнее, поспокойнее – и для меня поприбыльнее.

Нина не знала, верить этому вралю или нет. Не исключено, что открывать двери он не мог, но тогда как он смог покинуть этот мир и побывать в ее мире – и слить информацию, конечно же ложную, парижскому профессору, явно желая обелить свое черное-пречерное имя, возложив вину за убийство Роджера Экройда на свою нелюбимую сестру.

– Вы паразит! – воскликнула, прозревая, девушка. Ну да, так назывались личности, которые переходили из мира в мир, пользуясь не своими, а чужими дверями – своего рода кочевники по литературным мирам, причем кочевники, совершавшие набеги и нападения.

Точно так же, как и доктор Шеппард.

Доктор, весьма злобно взглянувший на нее, ответил:

– Ну, попрошу без оскорблений, мисс Дорн, не забывайте, что у меня имеется оружие!

Вообще-то у нее тоже имелось оружие, ее марокканский кинжал, о чем доктор Шеппард, однако, не подозревал.

И это было ей только на руку.

– Да, вы паразит, доктор, – повторила Нина не без удовольствия, – литературный паразит, и вы отлично это знаете. Не прикидывайтесь, что не переходили через дверь! Переходили ведь, только вот кто вам ее открыл?

Доктор Шеппард, с лица которого наконец-то сползла милая улыбка, взирал на нее угрюмо и даже с ненавистью:

– Кто надо, тот и открыл, мисс Дорн! И вообще, паразит не я, а такие, как вы, которые шастают по чужим мирам, не дают нужным планам осуществиться и нарушают порядок заведенных действий.

Это она-то нарушила? Но с тем, что планам доктора Шеппарда она не дала осуществиться, Нина была совершенно согласна.

Плану по превращению собственной сестры Каролины в убийцу.

– Доктор, вы ведь монстр! – смело заявила девушка.

И Шеппард согласился:

– Ну да, мне это известно, и что с того, мисс Дорн?

Действительно, что?

Доктор же продолжал:

– Ну да, пусть я, как вы выражаетесь, паразит. Побывал я в вашем мире, мисс Дорн, и мне он, надо сказать, не очень-то и понравился. Все такое быстрое, шумное, гулкое. Однако у вас можно зарабатывать настоящие деньги, не то что с помощью этой ерунды…

Он кивнул на покоившиеся у стены пакеты с наркотиками.

– А вы в других мирах тоже были и там навели шухер? – выкрикнула Нина, используя выражение, которое бы наверняка привело в восторг мисс Ганнет.

Доктор качнул головой:

– Ах, вы слишком много хотите от меня узнать, мисс Дорн.

– Были! – заявила уверенно Нина, теперь в этом ничуть не сомневаясь. – И вы же слили информацию парижскому профессору?

Доктор Шеппард заметил:

– Надо же убедить всех других в том, что убийца – Каролина! Это и в вашем мире получилось бы, и в моем, мисс Дорн, тоже: если бы вы сюда не заявились!

Ирония судьбы заключалась в том, что это не получилось, потому что доктор слил эту информацию, но говорить об этом убийце Роджера Экройда Нина не стала.

– И что вы намерены делать теперь со мной? – спросила Нина смело. – Убить?

Она знала, что это не так, потому что уже поняла, чего доктору от нее надо. И почему она требовалась ему живой и невредимой.

Доктор подтвердил ее мысли:

– Нет, зачем же, по крайней мере в данный момент, мисс Дорн. Все, что от вас сейчас требуется, так это открыть дверь! Вашу дверь!

Нину все занимал вопрос: кто же до этого помогал паразиту-доктору проникать из мира в мир, открывая двери? Но она понимала, что Шеппард этого ей ни за что не скажет.

– И не подумаю это сделать! – заявила Нина.

И доктор наставил на нее пистолет.

– Стреляйте, – любезно предложила она, – потому что вам моя смерть ровным счетом ничего не даст, доктор!

Заметив, как на его пальце сверкнула печатка с изображением бесконечности, Нина услышала циничный ответ Шеппарда:

– Ну зачем мне вас убивать, мисс Дорн, я всего лишь вас раню, причем раню серьезно. И, истекая кровью, вы ведь откроете мне дверь, потому что только так сможете вернуться в ваш мир, чтобы вам спасли жизнь?

Холодея, Нина поняла: да, доктор Шеппард не блефует!

Тогда решила блефовать сама.

– Говорю же вам, стреляйте! – заявила она, надеясь, что не слишком перегибала палку. – Я вам дверь ни за что не открою, лучше кровью на ваших глазах истеку – просто так, из принципа!

Доктор Шеппард, явно озадаченный ее словами, сказал:

– Ну а если я привезу сюда Каролину и приставлю к ее тупой голове пистолет? Что сделаете вы тогда, мисс Дорн?

В самом деле, что?

Заметив ее колебания, доктор, сжимая в руке, на которой сверкал перстень со знаком бесконечности, пистолет, придвинулся к ней.

– Давайте же, мисс Дорн, что вам стоит! Откройте для меня дверь!

Открыть, чтобы доктор Шеппард проник в ее мир и, не исключено, потом и в другие?

Он же опасен, крайне опасен, смертельно опасен.

Только вот что она могла предпринять, чтобы задержать его? Похоже, не так-то много…

Нина снова подумала о марокканском кинжале, лежащем под стулом, на котором она восседала.

Убивать Шеппарда она не намерена, а вот ранить, чтобы вывести из строя и самой, без преступного доктора, конечно, уйти обратно, была готова прямо сейчас.

Но прямо сейчас, с учетом наставленного на нее пистолета, не получалось.

– Итак, мисс Дорн, смотрю, вы раздумываете, и уверен, что примете верное решение, потому как и сами знаете, что у меня имеется некоторый опыт в убийстве людей и я готов этот опыт обогатить…

Слова доктора прервал резкий крик, и в лабораторию ворвалась мисс Ганнет.

– Джеймс, Джеймс! – завопила она истерично. – Тут полиция! Черт побери, эта идиотка ее за собой притащила!

И в этот момент раздался доносящийся снаружи мощный рык инспектора Дэвиса:

– Все, кто находится в здании, даю вам возможность выйти с поднятыми руками и без оружия! Здание взято в кольцо доблестной британской полицией, тут ни одна мышь не проскочит. Считаю до десяти! Десять…

Доктор Шеппард, подойдя к Нине, наотмашь ударил ее по щеке тяжелой узкой ладонью.

– Вот ведь стерва! Привела полицию…

Чувствуя, как горит щека, Нина поняла: еще никогда она не была так рада встрече с инспектором Дэвисом. Который, как выяснилось, оказался не таким уж идиотом – видимо, выслушав ее и сделав вид, что не поверил ни одному ее слову, он все же поверил – и тайно от нее и, что очевидно, от своего коллеги Рэглана, который, не исключено, находился у него на подозрении, все же предпринял кое-какие шаги.

А именно установил слежку, или за ней, или за Рэгланом, или за ними обоими, что и привело инспектора Дэвиса к бандитскому притону.

И к доктору Шеппарду, который вместе со своими людьми был теперь в мышеловке. Кстати, «Мышеловка» – ведь именно так называется самая известная пьеса Агаты Кристи?

– Джеймс, что нам делать? – вопила мисс Ганнет, и присоединившийся к ней Захария Осборн, потеряв голову, вдруг заявил:

– Я сдамся! Потому что все равно в этом нет моей вины, это вы, доктор, меня заставили…

– Семь, шесть…

Осборн направился к двери, и тут доктор Шеппард выстрелил ему в спину. Аптекарь, пошатнувшись, стал оседать на пол.

Нина как завороженная следила за тем, как мисс Ганнет ринулась к упавшему, а доктор Шеппард, подойдя к лежащему ничком Захарии, заявил, тыча пистолетом в мисс Ганнет:

– Так будет с любым и каждым, кто посмеет предать меня, Фелиция! Даже с тобой!

– Но Джеймс, ты же любишь меня! – простонала в ужасе мисс Ганнет, а Нина сочла избыточным просвещать ее, что доктор Шеппард любит только одного человека: самого себя!

– Пять, четыре…

В лабораторию влетел инспектор Рэглан, держащий, как и доктор Шеппард, в руке пистолет. Мужчины, ощетинившись, уставились друг на друга.

– Шеппард, я умею обращаться с огнестрельным оружием получше вашего! – заявил инспектор надменно.

– Ну, это мы еще посмотрим… – ответил тот, и в этот момент мисс Ганнет, на которую инспектор Рэглан не обращал внимания, кинулась на него сбоку и, толкнув, попыталась выбить из его руки пистолет.

– Три, два…

Терять время было нельзя – встречаться с инспектором Дэвисом, которого она, выходит, зря считала тугодумом и который, быть может, и пришел ей на подмогу, в планы Нины не входило: слишком много будет расспросов, слишком много недомолвок и неувязок.

Пока мисс Ганнет тягалась с инспектором Рэгланом, Нина, быстро нагнувшись, схватила сумочку, достала из нее марокканский кинжал и в одно мгновение перерезала путы на своих щиколотках.

– Джеймс, помоги же мне! – раздался отчаянный голос мисс Ганнет, и снова прогремел выстрел – на этот раз стрелял инспектор, пославший пулю в грудь любовницы доктора.

– Один, ноль! На штурм, ребята!

Доктор Шеппард, в свою очередь, выстрелив в инспектора Рэглана и вытолкнув его из дверей лаборатории, задвинул тяжеленный засов.

Мисс Ганнет, сидящая на полу, протягивала к своему любовнику окровавленные руки.

– Джеймс, ты же врач, сделай же что-нибудь… Мне так плохо…

– Фелиция, я, как врач, могу тебе гарантировать: совсем скоро станет еще хуже! А теперь не отвлекай меня от важных дел…

Нина же, зажав кинжал, зажмурилась. И когда открыла глаза, заметила доктора Шеппарда, который как зачарованный смотрел на возникшую в стене ангара дверь, ее дверь: темно-синюю, лакированную, с ручкой в виде разинутой пасти льва.

Дверь, которую доктор Шеппард без ее согласия открыть не мог.

– Какая вы умница, мисс Дорн, – заявил он завороженно. – И какая красивая у вас дверь!

Он подошел к ней, дернул за ручку, но дверь, конечно же, не поддалась, потому что открыть ее могла только сама Нина.

В этот момент раздались глухие удары – это ребята инспектора Дэвиса штурмовали металлическую дверь лаборатории, однако та могла сдерживать их натиск долгое время.

– Осборн, сдавайтесь, – ревел из-за двери его коллега. – Я знаю, что вы там. Рэглан уже в наших руках, и вы понесете ответ за то, что застрелили его и мисс Ганнет!

Один из несвятой троицы, похоже, был мертв, а двое других – Захария и Фелиция – в критическом состоянии.

Доктор Шеппард, не теряя своего циничного чувства юмора даже в критических ситуациях, хохотнул:

– Когда он ворвется сюда, эти двое уже испустят дух. Рэглан тоже сдохнет. Я подложу Фелиции пистолет, и все будут считать, что это она всех порешила. О том, что я жив, точнее, не мертв, никто не знает, так что все на мази. Но главное, сейчас отсюда поскорее смотаться. Так что открывайте дверь, мисс Дорн…

Он бросил презрительный взгляд на ее кинжал.

– Думаете, испугаете меня этой железкой? Что-то она мне больно знакома. Кстати, откуда вы ее взяли, случайно не из витрины в доме Роджера Экройда?

Приставив кинжал себе к горлу, Нина решила взять доктора на испуг:

– А что, если я нанесу удар сама себе, доктор? Кто тогда откроет вам дверь?

Шеппард зло уставился на нее, а дверь ангара продолжала сотрясаться. Интересно, как долго она еще выдержит?

– Ваша смерть, мисс Дорн, ничего не даст ни мне, ни вам. Не дурите, а лучше откройте дверь!

Мисс Ганнет издала стон, и Нина приказала:

– Помогите ей, вы же врач!

Доктор Шеппард поставил встречное условие:

– Помогу, но положите сначала кинжал! Ну, живо, пододвиньте его ногой ко мне.

Нина осторожно положила кинжал на пол и, как и приказывал доктор, отшвырнула его ногой к Шеппарду. Тот, схватив кинжал, с ухмылкой произнес:

– Так-то лучше. Умная девочка, выполняет все, что требует гнусный злодей!

Понимая, что осталась без оружия, Нина сказала:

– Вы обещали ей помочь, доктор Шеппард. Если поможете ей, открою дверь!

Доктор нехотя приблизился к своей любовнице и, склонившись над ней, произнес:

– Ну, ей уже ничем помочь нельзя…

Нина, пользуясь тем, что его внимание переключилось на мисс Ганнет, подошла к двери и осторожно повернула ручку.

А что, если та, как в «Лолите», откажется открываться?

Однако страхи были напрасными – дверь поддалась, и Нина увидела спасительную черноту портала.

Осталось сделать только один шаг – и она покинет этот мир…

– Ее можно спасти, но я сейчас ее застрелю, если вы войдете туда! – послышалось у нее за спиной, и Нина обернулась.

Доктор Шеппард одной рукой приставил к голове своей любовницы пистолет, а другой направил в ее горло марокканский кинжал.

– Вы ведь не сможете себе простить смерть Фелиции никогда, мисс Дорн, не так ли? Я-то смогу, потому что на моих руках кровь уже стольких людей, так что одним трупом больше, одним меньше…

Нина заколебалась, понимая, что не сможет бросить мисс Ганнет на произвол судьбы, и пусть она сообщница доктора Шеппарда, и пусть она пыталась убить Нину, швырнув с колокольни могильную плиту, – она же человек!

Пусть и из литературной вселенной.

– Доктор, не делайте этого… – сказала Нина и отошла от двери в сторону. Шеппард, хмыкнув, все же нажал курок, но пистолет, только издав безвредный щелчок, не выстрелил: патроны закончились. Доктор, хмыкнув, пробормотал что-тот вроде: «Ну пусть тогда живет», – отшвырнул ненужный пистолет и, явно не веря своему счастью, с марокканским кинжалом в руке гигантскими прыжками помчался к двери.

А затем, повернувшись и послав Нине самую разбойную и самую очаровательную из своих докторских улыбок, нырнул в черноту портала.

Дверь автоматически за ним захлопнулась. А затем и вовсе исчезла.

Нина, сконцентрировавшись, что с учетом всеобщей сумятицы далось ей крайне нелегко, закрыла глаза – и, открыв их, снова увидела возникшую в стене дверь.

Повернув на себя ручку в виде разинутой пасти льва, она рванула дверь на себя, но та не поддавалась.

Дверь же ангара ходила ходуном, подвергаясь мощному натиску с обратной стороны. Слышался рык инспектора Дэвиса, подбадривавшего своих «бобби»:

– Давайте, ребята, налегайте! Выбейте ее к чертовой матери. Раз-два, раз-два…

Нина снова попробовала открыть свою дверь, но ничего не выходило. Может, она теперь никогда и не откроется, ведь ее порталом только что воспользовался паразит.

Литературный паразит, который, наворотив кучу преступлений в своем мире, прошмыгнул в нее.

Точнее, она дала возможность ему уйти.

До Нины опять донесся слабый стон, она посмотрела на мисс Ганнет и приблизилась к любовнице доктора Шеппарда.

Того самого доктора Шеппарда, который проник теперь в «Книжный ковчег» – ее книжный ковчег.

Ну да, дверь не открывалась, потому что она не до конца выполнила свою миссию. И Нина поняла, что от нее требовалось.

– Джеймс… – простонала мисс Ганнет еле слышно. – Джеймс…

Она ведь любила это исчадие ада, несмотря ни на что!

Склонившись над мисс Ганнет, Нина, даже не имея медицинского образования, поняла, что дела ее плохи. Та элементарно истечет кровью, пока бравый инспектор Дэвис окажется здесь.

– Ну, ребята, не спим! Они в наших руках, они никуда не денутся! Ну, вышибаем дверь. Раз-два, раз-два…

Медицинского образования у нее не было, только степень кандидата литературоведческих наук, но сразу после того, как она начала путешествовать по литературным мирам, Нина прошла углубленные курсы первой помощи.

Поэтому она, заметив, что мисс Ганнет отключилась, принялась делать ей искусственное дыхание вкупе с непрямым массажем сердца.

– Раз-два, ребята, раз-два! – доносилось из-за шатавшейся двери, и Нина, ритмично давя и отпуская грудную клетку любовницы доктора Шеппарда, подстроилась под его грозные окрики: раз-два, раз-два…

Наконец мисс Ганнет снова задышала и даже закашлялась, открыв на мгновение глаза, и Нина, оторвав от своей юбки кусок материи, использовала его как жгут, чтобы хотя бы на время остановить кровотечение.

До того, как инспектор Дэвис окажется здесь.

Оставив мисс Ганнет, она обратила свое внимание на аптекаря. Но тому, судя по распахнутым глазам и струйке крови изо рта, помочь было уже нельзя.

– А где Джеймс? – раздался голос мисс Ганнет. – Что вы сделали с ним? Вы убили Джеймса! Она убила Джеймса!

Вот вам и благодарность за то, что Нина спасла ей только что жизнь!

– Ваш Джеймс использовал вас самым циничным образом и бросил на произвол судьбы! – заявила Нина. – И пока вы будете сидеть в тюрьме, причем наверняка много лет, подумайте об этом, Фелиция!

– Она убила Джеймса! – верещала пришедшая в себя мисс Ганнет.

И дверь ангара заскрежетала, готовая вот-вот слететь с петель.

Нина, понимая, что сделала все, что можно, и теперь ее миссия точно завершена, зажмурилась, открыла глаза, увидела свою дверь, осторожно повернула ручку…

И когда та поддалась, шагнула в спасительную темноту под грохот упавшей на пол двери ангара…

…и оказалась в тайной комнате «Книжного ковчега», ужасно сожалея, что у нее не было возможности прихватить с собой марокканский кинжал – ведь у нее в доме был доктор Шеппард!

И, кроме того, другой доктор – ее доктор Дорн, которого Шеппард и подставил, свалив на него слив информации парижскому профессору.

– Женечка! – закричала Нина, выбегая из-за распахнутой книжной полки, которая закрывала проход в тайную комнату, где располагался портал. – Он здесь? Будь начеку, он очень опасен…

Была все та же ночь, ведь прошло всего лишь семь минут, но, как Нина тотчас поняла, за эти семь минут много что изменилось.

Ее «Книжный ковчег» был наводнен мрачными бледнолицыми мужчинами в темных очках и черных костюмах, один из которых, завидев Нину, тотчас цепко схватил ее.

– Вот она! – пробасил он. И Нина в ужасе поняла: за те семь минут, которые она отсутствовала, проведя несколько дней в «Убийстве Роджера Экройда», ее дом оказался наводненным непрошеными гостями в черном.

Литературными дементорами, литературным КГБ – смотрителями порталов!

К Нине приблизилась единственная женщина в этой толпе мужчин, невысокая особа, конечно же вся в черном, в отличие от своих спутников без темных очков, со стриженными ежиком совершенно белыми волосами.

Похоже, это та самая литературная дементорша, которая не так давно, подсидев своего многолетнего начальника, заняла это теплое кресло.

– Нина Петровна Арбенина! – отчеканила она, буравя девушку взглядом глубоко посаженных черных глаза. Причем это был не вопрос, а утверждение. – Нам надо поговорить!

– Очень даже надо! – закричала девушка, пытаясь вырваться из стального зажима литературного дементора. – Отпустите меня, мне же больно!

Тот и не подумал сделать это, и только когда его начальница, коротко кивнув, отдала приказ, он разжал руки.

Нина, растирая запястья, продолжила возбужденно тараторить:

– Он ведь здесь? Он должен был оказаться здесь за несколько минут до меня! Он пришел из литературного мира…

Литературная дементорша, уставившись на нее, процедила:

– Это мы знаем, Нина Петровна Арбенина, не надо делать вид, что вы стараетесь нам помочь, потому что нам отлично известно, что вы состоите с ним в преступной связи и помогаете ему!

Что за старомодные инквизиторские выражения – прямо как у инспектора Дэвиса!

Нина продолжила кричать:

– Да нет же, это мисс Ганнет состоит с ним в преступной связи и помогает ему, я же пыталась его остановить, но ничего не вышло. Так он здесь?

Литературная дементорша, толкнув ее на кухню, приказала сесть на табуретку. Нина заметила, что чашки с чаем все еще стоят на столе, значит, доктор, ее доктор, тоже где-то неподалеку.

Или литературное КГБ, заявившееся в «Книжный ковчег» явно по его душу, уже схватило его?

– Это вы лучше нам скажите, где он! – отчеканила ее собеседница.

И Нина, схватив свою чашку, жадно припала к ней – как же хотелось пить! Чай уже успел остыть, значит, ее доктор не успел вскипятить новый, и это допускало только одну версию: незваные гости пожаловали буквально через минуту после того, как она сама отправилась в деревушку Кингз-Эббот, чтобы узнать, кто же убил Роджера Экройда.

Теперь она точно знала кто, вернулась обратно – а тут такое!

Осушив почту всю чашку с теплым сладким чаем до дна, Нина ответила:

– Доктор перешел из того мира в наш. Он типичный литературный паразит, но не мне вам это рассказывать. И он должен быть здесь!

Литературная дементорша, не сводя с нее взора, процедила:

– Вы лжете, Нина Петровна Арбенина. Потому что вашего сообщника, который предпочитает именовать себя доктором Дорном, скрывая под этим псевдонимом свое подлинное имя, тут нет – мои ребята все вверх дном перевернули. Или у вас тут имеется тайник?

Никакого тайника, в котором можно было бы спрятаться, в «Книжном ковчеге» конечно же не было, не считая комнаты за отодвигающейся книжной полкой, в которой располагался доступ к порталу.

Но Нина только что оттуда пришла – и доктора там не было. Доктора Шеппарда, а не ее доктора Дорна.

– Вы ничего не понимаете, – заявила в возбуждении Нина, – позвольте я вам вкратце все расскажу. Подлинным убийцей Роджера Экройда, а также главой шайки наркоторговцев является не кто иной, как доктор Шеппард, который…

Литературная дементорша, глаза которой сверкнули, отчеканила:

– Никогда, слышите, никогда, Нина Петровна Арбенина, не говорите мне, что я чего-то не понимаю!

Нина, извинившись, хотела продолжить свой рассказ, но особа в черном властно перебила ее:

– Не надо забивать мне голову чушью, потому что всем отлично известно: вы со своим доктором Дорном заодно. Теперь мы можем документально доказать, что вы пребывали в одном из литературных миров, относительно реальных событий в котором ваш доктор Дорн поставлял конфиденциальную информацию, впоследствии незаконно разглашенную! А вы знаете, что это означает: лишение лицензии на портал и управление «Книжным ковчегом»!

Нина попыталась возразить:

– Вы ничего не понимаете, это не так. Речь идет не о моем докторе, а о другом, о докторе Шеппарде, который прошмыгнул сюда и скрывается где-то здесь, это он несет прямую ответственность за…

Нина услышала, как стоявший в дверях и явно охранявший выход из кухни тип в черном костюме и черных очках шумно вздохнул, а его начальница, грозно хмурясь, повысила голос:

– Я же сказала вам, чтобы вы не говорили мне, что я чего-то не понимаю!

Ну а если она в самом деле не понимала, причем многого, не исключено даже всего?

Нина снова извинилась, желая продолжить свой рассказ, но литературная дементорша бухнула кулаком по кухонному столу, да с такой силой, что стоявшая на ней посуда жалобно зазвенела.

– Не желаю слушать это вранье, потому что я постоянно слушаю вранье, когда такие же, как вы, жалкие людишки оправдываются, плетут невесть что, спихивая вину на мнимых литературных персонажей и пытаясь выгородить самих себя и оправдать свою полную некомпетентность.

Нина попыталась возразить, но литературная дементорша не пожелала ее и слушать:

– Факт, что информацию на сторону поставлял доктор Дорн. Факт, что вы состоите в преступной связи с доктором Дорном. Факт, что он незаконно пользовался для проникновения в литературные миры в том числе и вверенным вашему попечению порталом. Факт, что вы с доктором Дорном заодно. Факт, что вы пренебрегли своими обязанностями. Факт, что вы не можете больше пользоваться порталом. Факт, что это будет разбираться комиссией по порталам в самое ближайшее время. Факт, что я приложу все усилия, чтобы у вас отобрали лицензию, перекрыли доступ к порталу и подвергли как можно более суровому наказанию. Факт, что именно так и будет. Вопросы еще есть, Нина Петровна Арбенина?

Понимая, что литературная дементорша уже сделала свои выводы, причем выводы незыблемые, Нина тихо ответила:

– А правда вас хоть вкакой-то степени интересует?

«Человек в черном» в дверях кухни снова шумно вздохнул, и литературная дементорша оторопело уставилась на нее, явно не понимая вопроса.

– Нина Петровна Арбенина, это и есть правда! Все, что я говорю, и есть правда. Что в этом непонятного?

Действительно, что?

Старясь, чтобы ее голос звучал как можно спокойнее, хотя она вся была на взводе, Нина миролюбиво произнесла:

– Но вы же, без сомнений, профессионал высочайшего класса, к тому же с эксклюзивным многолетним опытом, сами работаете в литературной области и знаете, что действительность литературного произведения, которое мы читаем в нашем мире, отличается от действительности в литературной веселенной, ведущей собственную, совершенно обособленную жизнь. Вы ведь с этим согласны?

Дементорша не отвечала, неприязненно глядя на нее, и Нина с внутренней дрожью стала развивать свою мысль дальше:

– Ну да, вам это отлично известно, вы не можете этого не знать. То есть я хотела сказать, что вы всенепременно знаете это! А раз так, то вы должны признать, что то, что нам кажется правдой в нашем мире, на самом деле таковой может и не являться в мире литературном…

Она старалась подвести ее к тому, что дементорша никак не могла знать все наверняка и наперед, понимая, что вряд ли это получится.

Не получилось.

– Не надо мне пудрить мозги вашей казуистикой! Я, как вы верно заметили, Нина Петровна Арбенина, профессионал высочайшего класса, к тому же с эксклюзивным многолетним опытом, поэтому могу с уверенностью сказать: вы и ваш доктор Дорн ответите по всей строгости закона!

А что было в этом случае законом, определяла, похоже, сама литературная дементорша.

Нина же не сдавалась:

– Доктор Дорн не виноват, его именем прикрывается преступник. И им является не кто иной, как доктор Джеймс Шеппард, литературный паразит, проникший через мою дверь сюда…

Она запнулась, и литературная дементорша торжествующе произнесла:

– Сами признали, что дали чужакам воспользоваться своим порталом. Это повлечет за собой немедленные санкции…

– Значит, вы согласны с тем, что преступник где-то здесь? – поймала ее на слове Нина. – И он тут, он очень опасен, он убил не только Роджера Экройда, но и массу других людей, он глава шайки наркоторговцев…

Раздался осторожный кашель, один из «ребят в черном» кивнул своей начальнице, и литературная дементорша, приказав стоявшему в дверях типу не спускать с Нины глаз, вышла в коридор.

Девушка же, взглянув на тикавшие на стене часы, с тоской подумала, что еще совсем недавно пила тут со своим доктором чай, вела пространные беседы – и вот все разительно переменилось.

Вопрос был не только в том, куда делся доктор Шеппард, которого, судя по всему, в «Книжном ковчеге» не было, но куда удалился ее доктор Дорн?

Взгляд Нины упал на несколько книг, лежавших на табуретке, где раньше сидел ее доктор Дорн. Когда она уходила, их там не было.

Так откуда же они там взялись – и что это за книги?

Нину так и подмывало взять в руки и пролистать, однако, не желая привлекать к себе внимание литературного КГБ, перевернувшего ее дом вверх дном, девушка решила, что делать этого не будет.

А пролистает книги позже, когда все закончится.

Если, конечно, все это закончится и у нее будет возможность что-то пролистать.

Она вновь вспомнила страшилки о литературном КГБ и о бесследно исчезнувших хранителях порталов, которых люди в черном увели с собой, после чего их никто никогда более не видел.

Литературная дементорша вернулась, причем с весьма кислым выражением лица.

– Мне доложили, что за последние десять минут было зафиксировано два перемещения через портал вашего «Книжного ковчега»…

– Я же говорила, – улыбнулась Нина, – сначала сюда пришел доктор Джеймс Шеппард, а потом я сама!

Литературная дементорша подозрительно взглянула на нее:

– К тому времени мы уже были здесь и проводили обыск…

Или устроили шмон, как сказала бы падкая до вульгарных выражений мисс Ганнет.

– Но никакого такого литературного паразита доктора Шеппарда здесь не было! – заявила дементорша. – Сдается мне, что на самом деле это было перемещение вашего дружка доктора Дорна, сливающего за деньги конфиденциальную информацию нашим заграничным партнерам…

– Это не так! – вскричала Нина. – Это доктор Шеппард все подстроил, когда раньше тут бывал, он сам признался. И вообще, ему наверняка кто-то помог, когда он сюда пришел…

Дементорша перебила ее:

– Кто именно, Нина Петровна Арбенина? Назовите имена, пароли, явки, я хочу все знать – или буду вынуждена сделать вывод, что вы выдвигаете чудовищные обвинения против меня и моих людей, которые без последствий, конечно же, не останутся…

Тип в черном снова вздохнул, явно зная крутой нрав своей начальницы, а Нина, взглянув на дементоршу, произнесла как можно спокойнее:

– Как говорил Шерлок Холмс, если отбросить все естественные объяснения, убедившись, что они не подходят, то не останется ничего иного, как перейти к сверхъестественным.

А кто сказал, что один из литературных дементоров не мог быть заодно с ушлым доктором Шеппардом? Например, один из этих безликих «ребят в черном».

Нина перевела взгляд на буравящую ее взглядом начальницу.

А кто сказал, что не она сама?

То, что обладавший дьявольским очарованием доктор Шеппард мог растопить сердце любой женщины, в особенности не самой красивой и далеко не юной, она знала по примеру мисс Ганнет.

– Что вы так на меня уставились? – произнесла с явным подозрением дементорша.

И Нина честно ответила:

– Да вот, размышляю…

Дементорша отчеканила:

– Это ничего не меняет. Ваш портал я уже велела опечатать…

– Что? – опешила Нина, и дементорша, явно наслаждаясь своей властью и довольная произведенным эффектом, продолжила:

– И ваша лицензия на управление «Книжным ковчегом» приостановлена – пока что временно, но я приложу все усилия, чтобы комиссия приняла решение об отзыве навсегда. Я уже вызвала нашу техническую бригаду, айтишники уже в пути из Москвы, чтобы отключить опломбированный портал от сети. На это потребуется какое-то время, но вы, Нина Петровна Арбенина, уже сейчас все потеряли!

Нина уже не сомневалась: ну да, если кто-то из литературного КГБ был заодно с доктором Шеппардом и помогал ему не только сливать информацию парижскому профессору, но и, попав сюда, скрыться от проводивших как раз в это время обыск литературных дементоров, так это главная инквизиторша, только что поведавшая ей обо всех кошмарных санкциях, которые были наложены на Нину.

– Я подам апелляцию, я это так не оставлю… – сказала Нина, понимая, что это звучит не грозно, а скорее жалко.

А дементорша осклабилась:

– Подавайте, Нина Петровна Арбенина! Но сначала вам придется проехать с нами. Вот ребята все заблокируют в ближайший час-два, и тогда…

Проехать, чтобы, вероятнее всего, никогда сюда уже не вернуться – не только в свой городок и «Книжный портал», но и, не исключено, в свой мир.

Ведь кто знает, сошлют ее без права возвращения в какой-нибудь ужасный литературный мир – и дело с концом.

Нине сделалось так страшно, как не было еще никогда в жизни – ни в одном из ее приключений.

– Но вы сможете несколько, причем весьма существенно, облегчить свою судьбу, если поведаете мне, куда вы помогли уйти информатору доктору Дорну!

Взгляд Нины упал на книги, лежащие на табуретке в каком-то полуметре от дементорши, – та, явно в своей жизни книг не читавшая, разве что в школе, а только в лучших бюрократических традициях управлявшая доступом к литературным порталам, на них внимания не обращала, а вот Нина была уверена, что они могли бы дать ответ на столь занимавший ее вопрос.

– Этого я не знаю, – ответила она тихо.

И дементорша усмехнулась:

– Ни на секунду вам не верю! Но не исключаю, что вы, Нина Петровна Арбенина, все же говорите правду, вероятно в качестве разнообразия. Но если вы не сумеете сказать, так скажет наш парижский друг. Им, кстати, уже занимаются наши французские партнеры.

Нина, не завидуя судьбе парижского ниспровергателя литературных устоев, ответила:

– Ну, попытайте там счастья. Не думаю, что ваши французские партнеры чего-то добьются, они же не используют ваших садистских приемчиков…

Дементорша заявила:

– Вы еще не знаете, что такое садистские приемчики, Нина Петровна Арбенина. Но обещаю вам, что скоро узнаете. Очень скоро!

Ну да, в особенности если инквизиторша заодно с главным злодеем!

Тут зазвонил мобильный инквизиторши, и та, не извиняясь, вышла из кухни, оставив Нину одну.

Часы на стене зловеще тикали: тик-так, тик-так, тик-так.

Нина понимала, что с каждым движением секундной стрелки приближается катастрофа. «Ребята в черном», разрушив ее жизнь, теперь перекроют портал – и заберут ее с собой.

И рано или поздно отыщут доктора Дорна, ее доктора Дорна, чтобы тоже увезти его в неизвестном направлении.

Увезти туда, откуда никто никогда не возвращался.

А литературная дементорша, которая, как уже ничуть не сомневалась Нина, была заодно с доктором Шеппардом, будет праздновать победу.

И продолжит свои бесчинства, причем не только в этом мире, но в любом другом, куда преступный доктор получит доступ благодаря своей новой любовнице.

Надо что-то предпринять!

Тик-так, тик-так, тик-так…

Пользуясь тем, что дементорша пока что явно не намеревалась возвращаться, и так считая, что все сказано (а сказано было действительно все!), Нина бросила взгляд на «человека в черном», который, все еще торча в дверях кухни, повернулся к ней спиной, занятый своим мобильным.

Нина быстро взяла книги с табуретки.

Ага, один роман был ей отлично знаком – как и миллиардам читателей во всем мире. «Собака Баскервилей» Артура Конан Дойля.

Не зря же намеки на это произведение ей то и дело попадались в Кингз-Эббот, как будто готовили к…

Новому путешествию?

А другую вот она не читала – это был тот самый бестселлер, литературное разоблачение парижского профессора, который разбирал легендарный детектив до основания, презентуя иного, нежели злодейский натуралист Стэплтон, убийцу.

Нина, положив обе книги на стол, стала пролистывать их.

Тик-так, тик-так, тик-так…

Сомнений быть не могло, эти две книги оставил для нее доктор Дорн – но зачем?

Видимо, чтобы прочитала.

Нина с щемящим сердцем подумала о том, что любит его, своего доктора, несмотря ни на что, и никакие противоречия, обиды и недомолвки эту любовь не разрушат.

И, смахнув с ресниц слезы, принялась, жадно пробегая страницы глазами, параллельно пролистывать обе книги – «Собаку Баскервилей» в русском переводе и литературное разоблачение парижского профессора «Собаки Баскервилей» – в английском.

Тик-так, тик-так, тик-так…

«Собаку Баскервилей», сюжет которой она хорошо помнила, но некоторые имена и детали забыла, Нина успела пролистать до того момента, когда доктор Ватсон наткнулся на великого сыщика Шерлока Холмса в пещере, где тот, тайно прибыв в южноанглийский Дартмур, а по всеобщему мнению, находясь в Лондоне, вел расследование этого загадочного дела.

Нина переключила свое внимание на книгу парижского профессора, лихорадочно пролистывая страницы и пропуская целые главы, посвященные нудному самолюбованию собственного профессорского гения и потрясающего научного кругозора.

Ага, наконец финал – кто же, если не подлый натуралист Стэплтон, племянник убитого им самим при помощи гигантской собаки сэра Чарльза Баскервиля, нувориша-миллионера времен позднего правления королевы Виктории, на самом деле стоит за чередой изощренных преступлений в заунывных местах, со всех сторон окруженных Гримпенской трясиной?

Когда она перевернула страницу, добравшись до главы, в которой парижский профессор раскрывал имя, по его мнению, истинного злодея, Нина наткнулась на чек из супермаркета, причем, судя по дате, от вчерашней покупки.

Ну да, она делала покупки, но как ее чек мог оказаться в книге, которой в «Книжном ковчеге» прежде не было? Ответ был очевиден – его вложил туда доктор Дорн.

Только вот зачем?

Покрутив чек, Нина перевернула его и увидела несколько слов, выведенных явно второпях и несомненно почерком доктора Дорна.

«Там, где мы впервые поцеловались».

Впервые поцеловались они – как ни банально – в ванной: причем доктор Дорн в этот момент чистил зубы, отчего они потом все были в зубной пасте – вот потехи-то было!

Но почему он это написал, причем тогда, когда сюда явились литературные дементоры во главе со своей инквизиторшей?

Раздались громкие голоса, и Нина, бросив читать, поняла: прибыли ребята из столичного технического отдела, чтобы заблокировать портал.

Ее портал.

И если у нее имелась последняя возможность воспользоваться порталом и уйти отсюда прочь, то в ближайшие десять минут.

Или даже пять.

Ну, или семь?

Прочитав имя истинного убийцы, Нина вздохнула, вспомнив, что и содержащиеся в предыдущем бестселлере-разоблачении данные были ложными, намеренно подсунутыми парижскому профессору изворотливым доктором Шеппардом. Нина вдруг все поняла.

Ну конечно, ванная!

Вскочив с табуретки, она подошла к типу в дверях кухни и произнесла:

– Мне нужно в туалет!

Тот, скептически взглянув на нее, произнес:

– Не положено вообще-то…

Нина во весь голос закричала:

– Мне нужно в туалет!

Кто-то из проходивших «ребят в черном» махнул рукой, и охранник, вздохнув, выпустил ее из кухни и потопал за ней.

– Вам тоже нужно в туалет? – спросила любезно Нина, и тот, смутившись, подотстал.

Зайдя в ванную комнату, Нина закрыла дверь и, открутив до упора кран с водой, уставилась на себя в зеркало.

Что же делать, как ей поступить, вот бы доктор, ее доктор, был тут, он бы подсказал…

Он захотел, чтобы она пришла в ванную – она и пришла. И что дальше?

– Ниночка… – услышала девушка знакомый тихий голос и вздрогнула. Ну вот, у нее уже слуховые галлюцинации начались. – Ниночка…

Девушка поняла, что никакая это не галлюцинация – голос шел из ванны, наполовину задернутой темно-синей занавеской с веселыми пингвинами.

Та осторожно отошла в сторону, и Нина увидела лицо доктора Дорна.

– Женька! – воскликнула она, и тот приложил к губам палец. Девушка, ринувшись к нему, обняла его и поцеловала.

И заплакала.

Доктор Дорн, гладя ее по спине, произнес:

– Все образуется, Ниночка, я тебе даю слово.

Девушка, плача, ответила:

– Ничего не образуется! Они приехали, чтобы портал перекрыть. Лицензию у меня отберут, это уже и так ясно. И с собой увезут…

Доктор, поцеловав ее, ответил:

– С ними ты не поедешь. Чтобы портал отключить, им потребуется не меньше двух, а то и трех часов, я это точно знаю. А тебе надо от них скрыться!

Нина, плача и улыбаясь одновременно, ответила:

– Ну, не к тебе же в ванну за занавеску лезть! Они ведь все равно тебя тут рано или поздно найдут, Женька, и что тогда…

Тот ответил:

– Причем скорее рано, чем поздно. Я сам им сдамся…

Нина закричала:

– Женечка, нет!

– Да, Ниночка, да. Я выйду отсюда и отвлеку внимание на себя, а пока они буду ловить меня, ты уйдешь через дверь.

Нина чувствовала, что находится на грани истерики:

– Но почему мы не можем уйти вместе, Женечка? И вообще, куда мне уходить…

Доктор Дорн, гладя ее по голове, ответил:

– В «Собаку Баскервилей» Конан Дойля. Потому что ответ на все вопросы там. Он, Ниночка, ушел именно туда!

Он, доктор Шеппард!

А затем Женя посмотрел на Нину и спросил:

– Ну, или она. Ты ведь выяснила, кто убил Роджера Экройда?

Нина, не вдаваясь в особые подробности, поведала о том, что ей удалось установить в Кингз-Эббот. Доктор Дорн, встрепенувшись, протянул:

– Значит, доктор Шеппард и есть убийца? Потрясающе, Ниночка! Да, я знал, что ты сумеешь напасть на след истинного злодея и вывести его на чистую воду, я в тебе не ошибся…

Нина встрепенулась:

– Ты его видел? Столкнулся с ним, когда прошел через мою дверь?

Доктор отрицательно качнул головой:

– Нет, к тому времени я уже сидел здесь, за занавеской. И вообще, никто не гарантирует, что Шеппард, проникнув сюда, попал именно в сегодняшний день. Это ты возвращаешься семь минут спустя, а он мог угодить и в прошлое, и даже в будущее!

Нина кивнула, понимая, что доктор Дорн прав.

– Ну, насчет будущего мы бессильны, однако сильно сомневаюсь, что это так. Он пришел или в сегодняшний день, или в один из уже минувших. Но в любом случае ему кто-то помог уйти в другую литературную вселенную, ведь где же еще он мог бы спрятаться надежнее всего!

– Она помогла! – заявила с уверенностью Нина и поведала свои подозрения относительно начальницы литературных дементоров.

– Вполне возможно, что ты права, Ниночка. Значит, сейчас важно отыскать Шеппарда и помешать ему нанести новый удар!

Девушка, чувствуя, что постепенно успокаивается, сказала:

– Но с чего ты взял, что он ушел в «Собаку Баскервилей», Женечка?

– А с того, моя родная, что я там был. Ладно, сейчас не до подробностей, потому что я был ведь и в Кингз-Эббот, однако на след Шеппарда не напал. Он чертовски хитрый малый. Учти, уйдя в «Собаку Баскервилей», он мог попасть не в тот временной отрезок, в который попадешь и ты, а, к примеру, несколькими месяцами или даже годами раньше!

Нина взглянула на доктора, своего доктора.

– Поэтому ты и оставил мне книги, своего рода указатель на то, куда мне надо отправиться?

Доктор кивнул, а Нина продолжила:

– Я пролистала разоблачение парижского профессора. Там он приходит к выводу, что натуралист Стэплтон вовсе не злодей и уж точно не убийца. И что вся вина лежит на его жене, которую он выдавал за свою сестру, той самой роковой латиноамериканской красавице, в которую влюбился сэр Генри…

Она вдруг запнулась и в волнении произнесла:

– Господи, опять та же схема – виноват якобы не брат, ну, в данном случае муж, а сестра! У нашего парижского друга отчего-то убийцы всегда женщины!

Доктор Дорн усмехнулся:

– Ты там и на другие совпадения наткнешься. И это может означать только одно: Шеппард, проникнув туда, как я предполагаю, еще до событий, изложенных в романе, стал действовать по старой, знакомой ему схеме.

Нина быстро спросила:

– Он и там занялся производством и распространением наркотиков? Но ведь действие «Собаки Баскервилей» происходит в конце девятнадцатого века! Ах, это он приучил к кокаину Шерлока Холмса?

Доктор Дорн затрясся в беззвучном смехе, и в этот момент дверь, предусмотрительно запертая Ниной на щеколду, зашаталась и снаружи послышался грубый голос:

– Эй, вы там что, заснули, что ли?

Нет, не заснула, а беседовала со своим мужем. Ну да, будущим мужем, потому что Нина приняла решение: как только вся эта катавасия благополучно закончится, она выйдет замуж за доктора, ее доктора.

И на этот раз сама сделает ему предложение.

Если, конечно, эта литературная катавасия закончится – и к тому же благополучно, потому что гарантировать этого никто не мог.

И многое, быть может все, зависело от нее.

К примеру, жизнь ее доктора.

– Сейчас, сейчас! – громко и намеренно возмущенно произнесла Нина. – Еще пару минуточек!

Стук в дверь прекратился, и Нина, сознавая, что у них чертовски мало времени, посмотрела на беззвучно смеющегося доктора Дорна.

– Ну ты и вопросы задаешь, Ниночка! Нет, не думаю, что это вина Шеппарда, хотя точно знать не могу.

Девушка же заявила:

– Если схема повторяется, Женька, то убийца не сестра, ну, в данном случае жена, как заставляет всех поверить парижский профессор, а брат, ну, то есть как изначально все считали, натуралист Стэплтон, та же схема, что и с доктором Шеппардом…

И вздрогнула, уставившись на своего будущего мужа (о чем тот, конечно же, еще не догадывался), прошептав:

– Оба брата-убийцы, что Шеппард, что Стэплтон, в конце произведений погибают. Шеппард принимает снотворное, Стэплтон после разоблачения его неудачной попытки натравить на сэра Генри призрачного пса спасается бегством в Гримпенскую трясину, где и находит свою смерть. Но ведь тела Стэплтона никто так и не нашел, все сочли, что он утонул в болоте…

И в волнении заключила:

– Вот еще одно повторение сюжетных линий обоих романов – а в реальности Стэплтон наверняка ведь не утонул в болоте, а удрал, оставшись в живых?

Доктор Дорн посерьезнел:

– А теперь я поведаю тебе то, какую находку обнаружили рабочие на торфяных разработках в 1959 году в тех местах – конечно, не в нашем с тобой мире, а, разумеется, в литературном мире «Собаки Баскервилей». Они наткнулись на отлично сохранившуюся торфяную мумию мужчины в платье конца девятнадцатого века, причем на подкладке его шляпы, а также пальто имелась вышитая надпись «Джек Стэплтон»!

Нина, в изумлении глядя на своего доктора, к тому же будущего мужа, протянула:

– И откуда это тебе известно, Женька?

– Ниночка, неважно, но факт остается фактом – тело Стэплтона извлекли из болота!

Девушка стала лихорадочно размышлять:

– А это точно Стэплтон, а не кто-то другой, подсунутый, как и в Кингз-Эббот, Шеппардом на роль козла отпущения?

Доктор Дорн, чьи глаза сверкнули, ответил:

– Ну, тогда попытка презентовать всем мертвого козла отпущения с треском провалилась, потому что тело-то нашли без малого лет семьдесят спустя после событий в романе. Нет, если бы Шеппарду это было так нужно, он бы презентовал всем мертвого Стэплтона изначально, уж поверь мне!

Нина тоже считала так – доктор Шеппард был малым изворотливым и крайне изобретательным в криминальных делах.

– Но тогда, Женька, все сходится с известной нам романной канвой, и Стэплтон в самом деле после разоблачения Шерлоком Холмсом бежал той осенней ночью в Гримпенскую трясину, провалился в болото и утонул, а его тело нашли семьдесят лет спустя при разработке торфа…

И добавила:

– Тогда дело «Собаки Баскервилей» может быть окончательно закрыто!

Доктор с азартом заметил:

– Так-то оно, конечно, так, Ниночка, но не совсем. Дело в том, что в спине торфяной мумии Стэплтона торчал изящный, восточной работы, кинжал. Кто-то всадил бедолаге его в спину, отчего тот скончался, а тело утопил в болоте. Стэплтон, которого все считают убийцей, сам стал жертвой убийства!

Нина же, потрясенная не столько тем, что натуралиста Стэплтона кто-то убил, вдруг поняла, что ее колотит.

– Женька, а что за кинжал? Случайно не тунисский? Ну, то есть я хотела спросить, марокканский?

Доктор, посмотрев на нее, ответил:

– Ну, этого я не знаю, однако у меня имеются фотографии – и кинжала, и торфяной мумии. Хочешь взглянуть?

И быстро извлек из кармана пиджака пачку черно-белых фотографий.

Изображение торфяной мумии не особо привлекло внимание Нины, она только отметила, что, несмотря на красно-коричневую кожу, та выглядела как живой человек. И натуралист Стэплтон был невысоким субъектом с вытянутым лошадиным лицом и ярко-красными волосами.

Ну, волосы наверняка стали ярко-красными от болотной воды, а так, похоже, он был, как и в романе, бесцветным блондином.

А вот кинжал… Ну да, кинжал, и в этом не было ни малейших сомнений, был тот самый, который она извлекла из витрины в особняке Роджера Экройда. И который заполучил в итоге доктор Шеппард, сумев протащить его с собой через портал.

– Это кинжал из «Убийства Роджера Экройда», – заявила авторитетно Нина. – Ну, самого Экройда доктор убил кухонным ножом, а кинжал совершенно другие личности планировали задействовать в совсем ином убийстве, но это неважно!

Важно то, что теперь доказано: доктор Шеппард ушел в «Собаку Баскервилей» и покуролесил уже и там, всадив кинжал в спину натуралиста Стэплтона.

– Но что все это значит? – произнесла Нина, чувствуя, что у нее начинает покалывать в пальцах. – Шеппард убил Стэплтона после того, как тот бежал, но почему, собственно…

И сама же дала ответ на этот вопрос:

– Женька, ведь доктор Шеппард мог попасть не в финал «Собаки Баскервилей», а в самое начало! Точнее, даже в тот временной отрезок, который лежит задолго до начала романа. И, убив натуралиста Стэплтона, который в самом деле являлся всего лишь безобидным чудаковатым ловцом бабочек, занял его место!

Доктор, кивнув, произнес:

– Ну да, Нинка, у меня сейчас та же мысль мелькнула. Твой друг доктор Шеппард, который, похоже, является подлинным кладезем неуемной криминальной энергии, нашел применение своим убийственным талантам и в «Собаке Баскервилей». И подлинным убийцей, прикрывавшимся личиной натуралиста Стэплтона, являлся не этот бедняга, к тому времени уже убитый и упокоившийся с, как ты говоришь, тунисским кинжалом в спине на дне Гримпенской трясины, а твой друг доктор Шеппард!

Нина заявила:

– Господи, Женька, мы с тобой разгадали загадку, даже не совершая перемещения в литературную вселенную… Надо поставить об этом в известность литературное КГБ…

И осеклась, что никто, и уж точно не инквизиторша, которая намеревалась вот-вот лишить ее «Книжного ковчега» и доступа к порталу, не поверит в это.

Инквизиторша действовала заодно с доктором Шеппардом, который, как они только что поняли, был к тому же и натуралистом Стэплтоном.

– Но что делать? – снова повторила Нина, и дверь ванной снова затряслась.

– Выходите! Иначе сейчас дверь ломать буду. И вообще, вы там?

Нина подала голос:

– Что за несносный вы человек! Выхожу уже…

Доктор, осторожно вылезая из ванны, подошел к двери, и Нина взяла его за руку, прошептав:

– Женечка, прошу, пойдем со мной…

Это будет их незабываемое совместное литературное путешествие.

Доктор, ее доктор, обнял Нину и поцеловал в щеку.

– Не плачь. Кто-то должен взять огонь на себя, потому что вдвоем нам к порталу не прорваться, это ты отлично понимаешь. Уйти сможешь только ты. И вообще, если у тебя получится провести там успешное расследование, ты вернешься спустя семь минут – и тогда все встанет на свои места…

А если нет?

Но об этом Нина даже не задумывалась. Доктор, ее доктор, жертвует собой ради нее – и она обязана довести все до конца.

Тем более ей было известно имя убийцы, окопавшегося около Баскервиль-холла: натуралист Джек Стэплтон, в действительности являющийся доктором Джеймсом Шеппардом.

– Женька, я ведь так тебя люблю… – произнесла еле слышно девушка. – Давай после того, как все закончится, пожени…

В дверь гулко забарабанили, и ее слова потонули в грохоте ударов.

Доктор, приложив палец к губам, указал Нине на место за дверью, а затем, отодвинув щеколду, решительно распахнул дверь.

И шагнул в коридор.

Послышались крики, визг, вопли. Нина, закрыв глаза и выждав несколько секунд, выглянула из ванной.

В коридоре никого не было – видимо, литературные дементоры всем скопом ловили доктора, ее доктора.

Нине не хотелось и думать о том, что они сделают с ним после того, как поймают. А в том, что поймают, она, увы, не сомневалась: их же была в «Книжном ковчеге» целая уйма!

Думая над тем, что у нее миссия и отсутствовать она будет всего лишь семь минут, после чего вернется обратно, Нина быстрым шагом направилась к книжной полке, за которой находилась тайная комната с порталом.

Там возился один бородатый субъект, облаченный в яркую не самую чистую майку – явно прибывший из Москвы айтишник. Он был в наушниках, по причине чего и пропустил всеобщую суматоху, налаживая какую-то громоздкую технику.

Он прибыл, чтобы закрыть ее портал.

Сорвав длинную бумажку с массивной печатью, которая висела на входе, Нина поняла, что настала пора решительных действий.

Крайне решительных.

Времени на то, чтобы заглянуть в реквизиторскую и выбрать подходящий для конца девятнадцатого века наряд, а также прихватить деньги, просто не было. Ничего, как-нибудь справится!

Она просто перешагнула через бородатого, услышав у себя за спиной возмущенное:

– Эй, туда нельзя, там опечатано! И вообще, кто вы такая?

Просвещать его на этот счет Нина не намеревалась. И еще до того, как бородатый айтишник сумел что-то предпринять, захлопнула служившую дверью в тайную комнату книжную полку и заблокировала ее изнутри.

Закрыв глаза, Нина сконцентрировалась и, не обращая внимания на крики и стук из коридора, снова открыла их.

Так и есть, в стене, слабо поблескивая, светилась дверь, ее дверь, темно-синяя, лакированная, с ручкой в виде разинутой пасти льва.

И слыша, что к воплям айтишника присоединились и голоса подоспевших «ребят в черном», Нина плавно нажала на ручку, открыла дверь и сделала шаг вперед…

…и, ощутив, что в лицо ей дует хоть и теплый, но сильный ветер, вышла куда-то в сад.

Нет, не в сад, а на кладбище! Ну да, такое ведь с ней уже было – в «Убийстве Роджера Экройда».

Обернувшись, Нина поняла, что и в этот раз шагнула в литературную вселенную из склепа, пахнущего сыростью, плесенью и тленом.

И почему ее опять угораздило попасть на погост?

В прошлый раз это было своего рода знаком, ведь на могиле доктора Шеппарда, пустой могиле, в которой если и покоился гроб, то тоже пустой (ну, или с телом чужого мертвеца), ей предстояло увидеть день его рождения, чтобы позднее вспомнить, что в этот же самый день Джек Потрошитель совершил свое первое каноническое убийство.

Не сомневаясь, что и на этот раз ее появление на кладбище тоже имеет какой-то скрытый смысл, Нина осторожно осмотрелась по сторонам. В отличие от ее первого путешествия погода была прекрасная, явно весенняя.

Но на крошечном старинном сельском кладбище все равно никого не было. Нина посмотрела в одну сторону, потом в другую – и двинулась вперед.

Если ей требовалась могила, то чья же? Этого она не знала.

Уж точно не натуралиста Стэплтона, покоящегося на дне Гримпенской трясины – с тунисским кинжалом, который, и в этом Нина ничуть не сомневалась, ему всадил в спину доктор Шеппард.

Доктор, как она знала, был и не на такое способен. Не ее доктор.

Интересно, этот литературный паразит тоже пришел в мир «Собаки Баскервилей» через склеп?

Нина, как и в прошлый раз, споткнулась, налетев на кочку, и едва не упала на явно свежее захоронение.

Всё как и тогда!

С гулко бьющимся сердцем Нина стала рассматривать простую темно-желтую гранитную плиту, понимая, что это имеет отношение к расследованию – ее новому литературному рассле дованию.

«Роджер Франклэнд, эсквайр, – значилось на плите. Без дат рождения и смерти. – Покойся с миром!»

Надо же, более чем лаконично.

От внимания Нины не ускользнуло, что этого самого усопшего, судя по свежевзрытой и еще толком не успевшей осесть земле, мистера Франклэнда, не стало не так-то и давно.

А также то, что звали его, как и Экройда, Роджер.

Но почему эта могила имела какое-то значение для ее расследования – неужели доктор Шеппард имел к этой смерти какое-то отношение?

С учетом преступного гения доктора Нину это ничуть не удивило бы.

Тут она вспомнила, кем являлся в «Собаке Баскервилей» этот самый мистер Франклэнд, фигурировавший там без имени (и звавшийся в реальности, в литературной реальности, Роджером), ведь недаром же она пролистала большую часть романа буквально несколько минут назад.

Это был даже не второстепенный, а третьестепенный герой, обитатель здешних мест, пожилой, желчный, крайне склочный старик, который постоянно со всеми судился. К аферам Стэплтона мистер Франклэнд никоим образом причастен не был, по крайней мере в романе.

А в реальности?

Помимо этого, мистер Франклэнд был отцом миссис Лауры Лайонс, местной красавицы, которую Стэплтон, влюбив ее в себя, использовал в своих низменных целях, заставив, к примеру, написать письмо сэру Чарльзу Баскервилю, выманив его одним вечерком на болота, якобы на романтическое свидание, – и напустив на него адского пса, который нагнал на несчастного больного сердцем миллионера дикого страху, от чего тот на месте и скончался от обширного инфаркта.

Ну да, только не натуралист Стэплтон, а доктор Шеппард, наверняка занявший его место!

Но какое это опять же имело отношение ко всему?

Понимая, что раз мистер Франклэнд мертв, то она попала не в сам роман, а в тот временной отрезок, который следовал за завершением расследования Шерлока Холмса, вероятно в весну следующего года, Нина испытала легкое разочарование – как и в случае с Эркюлем Пуаро, встретиться с великим детективом у нее не получится.

Ну ничего, и без него обойдется – как обошлась и без усатого сладкоежки-бельгийца, который к тому же хоть и разоблачил настоящего убийцу, доктора Шеппарда, но так и не докопался до подоплеки всех событий.

Так же, как мистер Шерлок Холмс: да, натуралист Стэплтон был виноват, но это был ведь не настоящий Стэплтон, а доктор Шеппард под его именем.

Нина уставилась на могилу, подумав о том, что, возможно, и там никого нет и что все это инсценировка.

И мистер Роджер Франклэнд, эсквайр, вовсе не умер.

Но даже если и так, то что это давало натуралисту Стэплтону, вернее, доктору Шеппарду?

Или истинным злодеем был именно этот склочный желчный старче, так обожавший сутяжничать? Нет, это просто невероятно!

Нина все ожидала, что у могилы мистера Франклэнда, эсквайра, кто-то появится, как тогда около могилы доктора Шеппарда появилась его любовница и сообщница мисс Ганнет, и, заметив сгорбленную фигуру, напряглась.

К ней приблизился державший в руках грабли ветхий кладбищенский садовник, вероятно, по совместительству и сторож, явно полуслепой старик, белый как лунь.

Он тоже был сообщником доктора Шеппарда, известного в этих местах как натуралист Стэплтон?

– Мисс, добрый день, – прошамкал он беззубым ртом на еле понятном Нине здешнем южноанглийском диалекте. – Я даже и не заметил, как вы пришли, но и глаза у меня уже не те, что раньше, мисс, вы уж извините. Зато слух о-го-го!

Нина поняла, что сообщником доктора Шеппарда, то есть натуралиста Стэплтона, этот старик уж точно не является.

– Вы, мисс, знали мистера Франклэнда? – произнес старик, которому явно хотелось с кем-то поболтать.

И Нина ответила:

– Я его племянница… троюродная… Из Лондона…

Опираясь на грабли, старик торжественно провозгласил:

– У меня, мисс, в Лондоне тоже племянница живет. Милая девушка, хотя уже и не девушка давно, а мать семейства. У нее у самой уже внуки, так что можете представить, сколько мне лет…

Старик явно кокетничал:

– Хорошая девочка, добрая. Звала меня в прошлом году на золотой юбилей вступления на престол ее величества королевы, да продлит Господь ее дни, но я не поехал – сами видите, ходить еле могу, что мне в этом Лондоне? Ни разу не был, и так и помру, не побывав! А ведь я старше ее величества годков на десять! Помню, как она на престол вступила, лето было тогда, у меня как раз дочка родилась, вторая, однако она от дифтерии скончалась еще ребеночком, теперь этот ангелочек взирает на нас с небес и ужасается, в какую развалину я превратился, мисс…

Нина поняла, что речь старик ведет, естественно, не о королеве-долгожительнице из ее мира, Елизавете Второй, а о ее легендарной предшественнице Виктории.

И быстро подсчитала в уме: если золотой, то есть пятидесятилетний, юбилей вступления на престол Виктории был в прошлом году, а королевой она стала в 1837-м, то, значит, попала Нина в…

Год 1888-й!

Нина вздрогнула – опять три восьмерки, опять это же самое число? Но почему?

Старик на своем малоудобоваримом диалекте намеревался, кажется, поведать Нине всю историю своей долгой и, без сомнений, небезынтересной жизни, но девушка тактично перебила его, спросив:

– А мистер Франклэнд отчего умер?

Она не сомневалась, что старик, пусть и полуслепой, был в курсе всех сплетен.

Тот, ничуть не удивляясь смене темы разговора, охотно пояснил:

– Ах, мистер Франклэнд возился со своим теле… теле… как его? Ну, в общем, скопом каким-то, с помощью которого можно звезды наблюдать!

Ага, так и есть, у мистера Франклэнда и в романе имелся собственный телескоп, только он не за звездами наблюдал, а за местными жителями подглядывал.

– Ну, он на крыше его установил. И полез туда, а дело вот в самом начале года было, поскользнулся, вниз полетел, хребет себе сломал. А ведь он почти на пятнадцать годков меня моложе был!

Тот факт, что мистер Франклэнд, который был на пятнадцать лет моложе старика, уже покоился в могиле, доставлял кладбищенскому садовнику небывалое удовольствие.

Но покоился ли?

– Несчастный случай, мисс! Господь так вот распорядился. А я думаю, нечего на звезды пялиться, потому что ни к чему все это…

Нина же думала не о занятиях астрономией, которым предавался мистер Роджер Франклэнд, эсквайр, точнее, не о его скверной привычке подглядывать за соседями, наверняка в особенности за соседками, а об этом самом несчастном случае.

Был ли это несчастный случай или кто-то помог мистеру Франклэнду упасть с крыши? Например, доктор Шеппард.

Но даже если и так, то опять же зачем?

Доктор не был кровожадным маньяком и убивал не просто так, а всегда с учетом собственной выгоды. А что давала ему смерть здешнего сутяги Франклэнда?

Насколько могла судить Нина, ровным счетом ничего. Значит, так и есть, несчастный случай.

– А ведь те, кто умер не своей смертью, мисс, в могилах покоя не находят! – произнес, чмокая губами, старик. – Поэтому старый мистер Франклэнд все по своему дому, где смерть и нашел, и бродит, и жуть на всех наводит. Вы же слышали про этот ужас с баскервильской собакой? Вроде сам мистер Шерлок Холмс, о котором даже такой пень, как я, слышал, приезжал к нам в конце прошлого года вести расследование. И что вроде баскервильскую собаку он застрелил, хотя как можно застрелить призрака? Нет, уверяю вас, мисс, они ошиблись! Силы зла по-прежнему безраздельно властвуют над нашими болотами!

Ему явно доставляло наслаждение нагонять на Нину страху, и та, совершенно не подверженная суевериям, испытала жуткое чувство.

– Мисс, если имеешь дело с силами ада, то их никакая пуля не возьмет! А миссис Лайонс, дочке мистера Франклэнда, я советовал, чтобы ее неугомонного покойного папашу успокоить, обратиться к католическому священнику, хотя она, как и все мы тут, жители болот, протестантка. Папистов я не жалую, но есть у них эти особые личности, которые бесов прогоняют и силы зла усмиряют. Экзо… экзо… ну в общем, цист там какой-то!

Старик явно имел в виду экзорциста, но только какое отношение экзорцист имел к событиям в «Собаке Баскервилей»? Или имелась в виду знаменитая книга, по которой был снят не менее знаменитый культовый фильм?

Вот уж в какой литературный мир Нина попасть не желала, так это в мир «Экзорциста» – мистика была не ее коньком.

– А миссис Лайонс хоть дамочка и приятная, но надменная. Однако, когда бывает тут, оставляет мне всегда полсоверена, мисс. Хотя бывает редко, она же со своим папашей, мистером Франклэндом, на ножах была. Поэтому и похороны скромные устроила. Но я моей племяннице, той, которая в Лондоне, она у меня одна из родичей осталась, запретил мне роскошные похороны устраивать. Неправильно все это! К чему покойнику все эти финтифлюшки? Хотя мистер Франклэнд, похоже, на это осерчал, раз после смерти своей безобразничает. Ну, он как проказником при жизни был, так после смерти и остался, тут удивительного ничего нет, мисс. Вот помню, как он еще подростком…

Чувствуя, что у нее начинает голова пухнуть от болтовни крайне говорливого старца, Нина поняла, что пришло время с ним прощаться – иначе он ее до смерти заговорит.

Провожая ее к калитке кладбища, старик все жалобно повторял:

– Миссис Лайонс мне полсоверена всегда дает, мисс. Добрая дама, очень добрая… Прямо как вы, мисс!

Если бы у Нины были полсоверена, она непременно дала бы их ему, но у нее элементарно не было денег: к литературному путешествию она в этот раз, с учетом экстремальных обстоятельств, подготовиться не смогла.

Так и оставив явно обиженного старика стоять около калитки кладбища, Нина вышла на дорогу и, миновав старинную церквушку, увидела простиравшиеся перед ней просторы. Бескрайняя вересковая пустошь, переходившая в далекие, какие-то странной формы холмы, покрытые сочной зеленью, по которым доктор Ватсон хотел бы промчаться на лошади галопом.

На что натуралист Стэплтон, вернее, конечно же, доктор Шеппард, с учетом своего криминального опыта, возразил, сказав, что не стал бы на его месте это делать, потому что эти холмы были знаменитой, засасывающей все и вся Гримпенской трясиной.

Засосавшей и самого натуралиста Стэплтона, точнее, его бренное тело, сброшенное туда убившим его доктором Шеппардом.

Нина не знала, куда ей идти и что делать. И одета она была неподобающе – на ней все еще был элегантный наряд 1926 года, для года 1888-го явно крайне странный.

Но это ее мало смущало, если бы она знала, где тут, в этих крайне живописных, в особенности теперь, весной, местах, расположенных посреди болот, прячется доктор Шеппард.

Но она этого не знала.

Из-за церкви вывернула запряженная почтенной лошадью повозка, которой правил долговязый, тощий тип с растрепанными волосами, в потертом сюртуке и съехавшей на затылок пыльной шляпе. К Нине подбежал сопровождавший его черный спаниель и, обнюхав ее ноги, стал радостно вилять хвостом.

Повозка остановилась, и Нина заметила, что молодой еще, очень похожий на сумасшедшего профессора из комедии мужчина, сидящий на козлах, крайне внимательно взирает на нее сквозь очки в золотой оправе.

И она поняла, что знает, с кем имеет дело, – это же доктор Мортимер, тот самый, с визита которого к Шерлоку Холмсу и началось дело собаки Баскервилей.

Доктор Джеймс Мортимер.

Нина еще на кладбище, вполуха слушая пугалки старика-сторожа, перебирала в уме немногочисленных обитателей этих унылых мест, чтобы понять, личину кого из них на этот раз мог принять доктор Шеппард после того, как его козни под видом натуралиста Стэплтона были разоблачены великим сыщиком с Бейкер-стрит.

И пришла к выводу, что крайне перспективным кандидатом является доктор Мортимер, тоже, как и Шеппард, Джеймс.

И тоже доктор.

– Доктор Мортимер? – произнесла Нина, поглаживая спаниеля. И мужчина приподнял шляпу.

– Добрый день, мисс! Да, он самый, к вашим услугам. Но разрешу себе поинтересоваться, мисс, разве мы знакомы?

Ну да, как сказать, в определенной степени: она его знает, а вот он ее – нет.

Но если это и есть доктор Мортимер, то он ничуточки не похож на доктора Шеппарда, а в то, что тот сумел в 1888 году сделать успешную пластическую операцию, да к тому же вырасти сантиметров на двадцать, чтобы превратиться в тощего долговязого деревенского врача, Нина не верила.

Значит, доктор Джеймс Мортимер не является доктором Джеймсом Шеппардом, и это Нину порадовало, потому что местный врач был ей крайне симпатичен уже при первом прочтении романа Конан Дойля.

Романа, в котором она сейчас оказалась.

Понимая, что настала ее очередь представиться, Нина сказала:

– Нина Дорн. Я приехала из Лондона по… По поручению мистера Шерлока Холмса!

Ну да, если в предыдущей литературной вселенной она была правой рукой Эркюля Пуаро, то в этой она станет помощницей Шерлока Холмса.

Доктор Мортимер, ловко спрыгнув с козел, поклонился.

– Мисс Дорн, крайне рад нашему знакомству. Как дела у мистера Холмса? Наверняка ведет новое расследование?

Проницательные глаза так и жгли Нину, и девушка ответила:

– О, вы же его знаете, он не сидит без дела.

И почему доктора Мортимера это так интересует? Может, рано она списала его со счетов?

То, что он не доктор Шеппард, это очевидно, но, кто знает, он может быть сообщником доктора Шеппарда!

– А что привело вас в наши края, мисс Дорн? Вы говорите, что прибыли по поручению мистера Холмса… Могу ли я узнать, по какому именно?

Доктор Мортимер явно не обладал привычкой ходить вокруг да около, и это сделало его в глазах Нины еще более симпатичным, хотя она и поняла, что с этим сельским врачом следовало держать ухо востро.

Он был далеко не так прост, как казалось на первый взгляд.

– Увы, пока что не могу сказать вам, – произнесла она уклончиво. – Мистер Холмс, когда придет пора, сам все объяснит.

А что, если доктор Мортимер снова наведается к Холмсу в Лондон или даст тому телеграмму?

Нина надеялась, что Холмса в Лондоне не будет или что доктор Мортимер не станет сомневаться в ее словах.

– Разрешите вас подвезти, мисс Дорн? – учтиво предложил доктор Мортимер. – Кстати, вам куда?

В самом деле, куда? Этого Нина и сама толком не знала. Она прибыла, чтобы поймать и обезвредить опасного убийцу доктора Шеппарда, только вот вряд ли она могла ожидать, что тот будет ждать ее с распростертыми объятиями на перекрестке.

И даже без распростертых объятий тоже нет…

Нина замешкалась и воспользовалась паузой, чтобы позволить доктору, подавшему ей руку, помочь ей усесться в повозку.

– Какую гостиницу вы можете мне посоветовать в ваших краях? – спросила Нина.

И доктор, натягивая вожжи, ответил:

– Честно говоря, никакую! И гостиницы, мисс Дорн, у нас как таковой нет, у нас же даже не городок, а так, разбросанные деревушки или вообще отдельно стоящие коттеджи да фермы… Так вам куда?

Еще даже не получив ответа, он уже дал лошади команду двинуться вперед, и повозка, скрипнув, покатилась. Спаниель, заливисто лая, бежал рядом, светило солнце, был чудный весенний день, а Нина вдруг ощутила страх.

Да, было что-то жуткое в этих прелестных местах, чувствовалось, что зло притаилось где-то неподалеку. И у зла было человеческое имя.

Доктор Джеймс Шеппард.

Так как Нина не отвечала, доктор произнес:

– Знаете что, я сочту за честь пригласить вас на обед к себе. Моя жена наверняка будет крайне рада. Ей так не хватает общества! Мы живем тут неподалеку, в соседней деревушке Гримпен-Грин.

Чувствуя, что от упоминания об обеде у нее заурчало в желудке, Нина произнесла:

– Ах, не хочу затруднять вас…

Доктор, сверкнув очками, усмехнулся:

– Ничуть, мисс Дорн. Кстати, позвольте полюбопытствовать, вы немка? Фамилия у вас явно немецкая.

Нина ответила:

– Фамилия, вы правы, доктор, немецкая, но сама я русская…

Доктор, снова усмехнувшись, произнес:

– Так я и подумал, услышав ваш прелестный английский, мисс Дорн. Я общался с несколькими русскими коллегами, когда работал в больнице Черинг-Кросс в Лондоне…

И лукаво добавил:

– И одеты вы наверняка по последней моде при дворе русского царя?

Нина, чувствуя, что вопросы проницательного доктора Мортимера ставят ее тупик, пробормотала:

– Что-то в этом роде. Кстати, скажите, у вас тут имеется лавка дамской одежды?

Наверняка нет, это же даже не городок, а крошечные деревушки в болотистой глуши!

– Ах, мисс Дорн, у нас многое имеется, даже до недавнего времени свое собственное привидение, баскервильская собака, наличествовало, но вот чего нет, так это лавки дамской одежды!

Ну, если бы и была, как бы Нина что-то купила, ведь денег нужной эпохи она с собой не прихватила. Или велела бы прислать счет в Баскервиль-холл на имя сэра Генри?

И, опять посмотрев на Нину, доктор Мортимер произнес:

– Однако моя жена сочтет за честь подарить вам пару своих платьев. Поверьте, у нее так много нарядов, что некоторые из них она даже не надевала. Вы с ней удивительно похожи ростом и фигурой, мисс Дорн…

Нет, доктор Мортимер не подбивал к ней клинья, а намеревался помочь, ей, совершенно незнакомой особе.

Правда, представившейся правой рукой мистера Шерлока Холмса.

Повозка катила, сопровождаемая бегущим спаниелем, по дороге, пролегающей через вересковую пустошь, и Нина наслаждалась потрясающей красоты пейзажем. Однако ее взгляд то и дело приковывали зеленые холмы на горизонте, являвшиеся сердцем жуткой Гримпенской трясины.

Той самой, на дне которой покоился натуралист Стэплтон с тунисским кинжалом в спине.

– Значит, мистер Шерлок Холмс не завершил еще расследование? – вырвал Нину из дум своим вопросом ее попутчик.

И девушка воззрилась на него.

– Почему вы так решили, доктор Мортимер? – произнесла она, стараясь, чтобы ее голос не дрожал.

Неужели он что-то знает – и куда он вообще везет ее? Ведь она уже один раз доверилась людям, к которым испытывала симпатию, а они оказались подручными доктора Шеппарда.

Но в то, что доктор Мортимер, который был себе на уме, мог стать орудием в руках другого доктора, она не верила.

Или она ошибалась?

Доктор Мортимер, по губам которого проскользнула тонкая улыбка, ответил:

– Иначе бы он не направил сюда вас, мисс Дорн. Или, как и в прошлый раз, когда на вашем месте восседал доктор Ватсон, мистер Шерлок Холмс опять инкогнито прибыл к нам, прячась где-то там, в пещерах?

Он махнул рукой в сторону, и Нина сказала:

– Нет, мистер Холмс в этот раз сюда не приехал. А у вас, я вижу, многое изменилось…

Доктор вздохнул:

– Что правда, то правда, мисс Дорн. Сэр Генри Баскервиль сочетался браком с мисс Бэрил Гарсиа, точнее, со вдовой миссис Стэплтон, а если уж быть совершенно точным, с вдовой миссис Баскервиль, ведь ее утонувший в Гримпенской трясине муж был кузеном сэра Генри, сыном его непутевого дяди Роджера и соответственно тоже Баскервилем…

Тот, который покоился на дне болота с тунисским кинжалом в спине, был, а тот, что занял его место, нет, являясь ушлым доктором Шеппардом.

Занятно, что отца настоящего Стэплтона, вернее, конечно, Баскервиля, звали тоже Роджер: это своего рода знак?

– Они поженились? – живо спросила Нина, помня, что финал романа остался открытым, и хотя и было понятно, что сэр Генри пленен роковой красоткой, уроженкой Коста-Рики, которую все считали сестрой Стэплтона и которая в действительности была его женой, точнее, как выходило, женой доктора Шеппарда, однако делался намек на то, что их сближение вполне возможно.

Доктор Мортимер кивнул.

– Под самое Рождество. Конечно, с момента кончины мужа миссис Стэплтон, вернее, конечно же, миссис Баскервиль, прошла всего пара месяцев, да и официально он ведь не был мертв, а всего лишь числился пропавшим без вести, однако сэр Генри, окончательно потерявший от нее голову, являясь теперь наследником многомиллионного состояния и Баскервиль-холла, задействовал все свое влияние, чтобы устранить препоны на пути к счастливому браку…

Голос доктора звучал саркастически.

– А брак разве не так уж счастлив? – произнесла Нина.

И доктор философски заметил:

– А что такое счастливый брак, мисс Дорн?

Нина подумала о докторе, своем докторе, и о собственном намерении сделать ему предложение.

Их брак будет счастливым – и все тут!

Доктор же продолжал:

– Новоиспеченная миссис Баскервиль, которая, как я подозреваю, гораздо в большей степени была причастна к преступным козням своего покойного супруга, нежели всеми считается, быстро прибрала все к рукам. Она опасная женщина, мисс Дорн! Сэр Генри вот уже больше месяца находится в некой лечебнице, где поправляет расшатанные нервы, что, с учетом баскервильского ужаса, который ему пришлось пережить, неудивительно. Однако меня даже не привлекли к его лечению и освидетельствованию, миссис Баскервиль выписала из-за границы маститых экспертов. Немецких! А один из них всего неполных два года назад принимал самое деятельное участие в отрешении от власти якобы безумного баварского короля Людвига.

Нина же, помня о том, что, по мнению парижского профессора, именно новоиспеченная хозяйка Баскервиль-холла является главной злодейкой, произнесла:

– Вы думаете, что здесь что-то нечисто, доктор? Что она заперла мужа в лечебницу, подкупив докторов, собаку съевших на признании недееспособными богатых и влиятельных клиентов, и таким образом заполучила контроль над огромным наследством супруга?

А что, если красавица Бэрил действовала не одна, а вместе с доктором Шеппардом, который наложил свою лапу на миллионы, к чему все время и стремился?

Она разгадала тайну «Собаки Баскервилей» – и нашла, где скрывается доктор Шеппард.

Ну конечно, у своей так называемой сестры, вернее, жены, уж если быть точным, у жены Стэплтона-Баскервиля, убитого тунисским кинжалом и сброшенного в болото. Эта дама явно состояла с доктором Шеппардом в преступной связи.

И вполне могла поселить его в гигантском Баскервиль-холле так, чтобы никто о наличии этого криминального квартиранта и не догадывался.

Чувствуя, что ей больше всего хочется выскочить из повозки и помчаться в Баскервиль-холл, Нина еле сдержала этот порыв, шумно вздохнув.

По-своему интерпретировав этот вздох, доктор Мортимер продолжил:

– Это весьма вероятно, мисс Дорн, однако меня никто слушать не будет, я же просто сельский врач. Я уже подумывал над тем, чтобы снова обратиться к мистеру Холмсу, но вижу, что он и сам внимательно следит за перипетиями баскервильского дела, раз прислал вас сюда в нужный момент.

Нина заявила:

– Нужно обратиться в полицию! Потребовать повторного освидетельствования сэра Генри, ведь его наверняка силком удерживают в этой лечебнице, к тому же накачивая…

Накачивая наркотиками!

Ну да, это же элементарно, Ватсон: где доктор Шеппард, там и наркотики.

– Мисс Дорн, начальник полиции нашего графства ходит на задних лапках перед миссис Баскервиль. Еще бы, жена баронета, самого богатого человека в нашем графстве, мультимиллионера!

Ну да, у этой Бэрил Баскервиль все схвачено! Выходит, парижский профессор был прав? Ну, не совсем, ведь в книге нет ничего о том, что Стэплтон все же вполне себе жив и на заднем плане руководит действиями своей сообщницы.

Стэплтон, который является доктором Шеппардом.

Но какой смысл доктору Шеппарду очернять свою помощницу и исполнительницу его коварного плана? В случае с «Убийством Роджера Экройда» он слил парижскому профессору информацию о вине Каролины, потому что ненавидел свою сводную сестру, которая обращалась с ним как с подростком. Желая избавиться от ее нудной многолетней опеки, он решил сделать ее в глазах всего мира убийцей им же самим и укокошенного Роджера Экройда.

Это было понятно, более того, логично.

Но, подставляя под удар свою верную сообщницу Бэрил, он тем самым подставлял под удар и самого себя.

И вот это было более чем нелогично.

– Значит, надежды нет? – спросила Нина, и доктор без тени улыбки ответил:

– Надежды не было, но с вашим приездом в наши места, мисс Дорн, она появилась. Как хорошо, что мистер Холмс не потерял интереса к баскервильскому делу!

Нина знала, что потерял, ведь для Шерлока Холмса оно было давно закрыто. А вот для нее нет.

Доктор же продолжал:

– И не забывайте, что миссис Баскервиль ждет ребенка, наследника дворянского титула и баскервильских миллионов.

Нина вздрогнула. Эта Бэрил времени не теряла! И вообще, это ее ребенок от Генри или…

Или плод преступной связи со Стэплтоном, вернее, с доктором Шеппардом?

– А кто же будет подозревать беременную жену баронета-миллионера, мисс Дорн? Совершенно верно, никто…

Он натянул поводья, и Нина заметила на горизонте несколько каменных построек.

– Ну вот, скоро мы приедем в Гримпен-Грин, и там нас всех ждет горячий вкусный обед. И тебя, дружок, тоже!

Он обратился к черному спаниелю, бегущему рядом с повозкой, и тот разразился звонким лаем. Нина рассеянно подумала, что в книге спаниель доктора был рыжим, но только он пропал – и его скелет с клочками шерсти нашли в заброшенной хижине рудокопов в сердце Гримпенской трясины, где Стэплтон держал адского пса, скармливая ему мелких животных со всей округи.

Нет, не Стэплтон, а доктор Шеппард.

Выходит, доктор Мортимер завел себе нового спаниеля. Нина улыбнулась – ну хоть что-то отрадное в этом унылом мирке бескрайних и безнадежных баскервильских болот.

– Но вы правы, мисс Дорн, – продолжал тем временем Мортимер, – у нас тут многое изменилось, причем всего лишь за последние месяцы и недели. Старый Франклэнд сверзился с крыши и сломал себе шею, его дочка, миссис Лайонс, собирается нас покидать, намереваясь выйти замуж за какого-то отставного полковника…

Нина не смогла не задать вопрос:

– А мистер Франклэнд, он ведь точно… умер?

Доктор Мортимер, чьи тонкие брови поползли вверх, резко заметил:

– Поверьте, он был мертв – мертвее не бывает! Я не зря все же член Королевского хирургического общества и вполне могу отличить поломанный хребет от целого, мисс Дорн!

И, смягчившись, добавил:

– К тому времени, когда я его осматривал, он был мертв не менее десяти часов, и тело уже выказывало все признаки трупного окоченения.

Значит, мистер Роджер Франклэнд, эсквайр, в самом деле умер – в этом вопросе Нина полагалась на профессионализм доктора Мортимера, сомневаться в котором у нее причин не было.

Подумав, она быстро спросила:

– Это ведь вы выписывали свидетельство о смерти мистера Франклэнда?

Доктор, взглянув на нее, произнес:

– Я. А почему вы спрашиваете?

Нина, колеблясь, продолжила:

– Это был точно… несчастный случай?

Доктор Мортимер, уже въезжавший в деревушку Гримпен-Грин через старинные узкие каменные ворота, хмыкнул:

– А вот этого я сказать не могу, потому что я всего лишь врач, а не сыщик. Подобное может сказать только ваш босс мистер Холмс, однако причин сомневаться в том, что это был несчастный случай, у меня до сих пор не было. Как бы то ни было, то, что мистер Франклэнд упал с крыши, несомненно.

Упал, потому что поскользнулся или оступился – или потому что его столкнули? Например, доктор Шеппард?

– А знаете, мисс Дорн, ведь у нас в краях шепчутся, что Франклэнд умер все же не своей смертью, потому что мятежный и не нашедший упокоения дух старика якобы колобродит в его заброшенном доме, так что если рассматривать это не с мистической, а с криминологической точки зрения, то, кто знает, быть может, в версии о насильственной смерти старика Франклэнда есть какое-то рациональнее зерно, но что касается всего этого жуткого готического антуража с восставшими мертвецами и беспокойными призраками, то все это, разумеется, ерунда. Просто теперь, после баскервильского дела, наш темный народец готов поверить в любую сверхъестественную чушь. Некоторые, как старик с кладбища, твердят, что баскервильская собака все еще рыщет по болотам в поисках новой жертвы. Но мы же с вами люди современные и образованные и понимаем, что все это лишь деревенские предрассудки и байки из склепа!

И, осадив кобылу, он притормозил перед большим старинным каменным домом.

– Тпру, вот и приехали, мисс Дорн. Добро пожаловать в гости ко мне и моей жене. Миссис Мортимер будет очень рада.

Жена доктора оказалась вовсе не провинциальной гордячкой или занудой, как опасалась Нина, а милой, хоть и не очень-то и красивой, явно сметливой пепельной блондинкой, которая была крайне довольна тем, что ее Джеймс привез с собой гостью.

Во время более чем сытного обеда Нина ловко направила разговор на баскервильское дело, как именовалось в Гримпен-Грин все то, что было известно ей как «Собака Баскервилей», и жена доктора, к большому неудовольствию ее супруга, морщившегося и вздыхавшего, принялась на все лады расхваливать «мистера Стэплтона», который «ну никак не может оказаться этим подлым убийцей», вспоминая его обходительные манеры, тонкое чувство юмора, благородные седины и, что немаловажно, перстень со знаком бесконечности.

По описанию миссис Мортимер Нина окончательно убедилась, что тот натуралист Стэплтон, с которым имели дело в округе, был именно доктором Шеппардом, а не тем несчастным любителем насекомых, тело которого покоилось в пучинах Гримпенской трясины с марокканским кинжалом в спине, засаженным туда этим же самым доктором Шеппардом.

Наконец, после обеда и обмена любезностями супруга доктора пригласила Нину к себе в гардеробную и, демонстрируя одно платье за другим, буквально навязала девушке срачу полдюжины.

– Право, мне неловко, – ответила смущенно Нина, – мне столько и не надо…

Миссис Мортимер, вздохнув, ответила:

– Мне, мисс Дорн, тоже! Если бы я только подозревала, куда попаду после женитьбы и переезда Джеймса в эту глушь! О, как тут не хватает общества! Быть может, вы останетесь у нас? Вы же приехали из Лондона, как давно я там не бывала: поведайте, прошу, последние новости! Что идет в Ковент-Гардене?

Понятия не имея, что идет в данный момент в Ковент-Гардене, Нина быстро заговорила о чем-то совершенно ином, придя к выводу, что доктор Шеппард и тут показал себя молодцом: вскружил голову жене Мортимера.

Однако миссис Мортимер, несмотря на всю ностальгию по Лондону и пестрой жизни, была особой крайне твердых моральных принципов, и Нина не сомневалась, что к аферам доктора Шеппарда она отношения не имела и не имеет.

Ей требовалась та, другая, которая была любовницей доктора, – Бэрил Гарсиа, в книге – первая красавица Коста-Рики, а теперь жена баронета сэра Генри Баскервиля, самого богатого человека в графстве.

– Миссис Баскервиль? – поджала губы докторша. – Конечно, она ослепительна, и, как и свет фонаря, эта яркая вспышка в нашем замшелом местечке ослепляет всех и вся. Но те несчастные мотыльки, что тянутся к ней, сгорают в безжалостном пламени!

Интересно, что и здесь сравнение было энтомологическое, понравившееся бы любителю бабочек натуралисту Стэплтону.

И, кто знает, его «второму я», доктору Шеппарду.

И уж точно профессиональному специалисту по бабочкам Набокову.

Когда они вернулись в гостиную, то Нина, уже облаченная по моде года 1888-го, вспомнив слова доктора Мортимера о суевериях в здешних местах, произнесла:

– Вы сказали, что некоторые видели призрак покойного мистера Франклэнда. А вот призрака доктора Шеп… То есть, я хотела сказать, натуралиста Стэплтона никто не видел?

Мортимер, странно взглянув на нее, произнес:

– У вас очень озадачивающие вопросы, мисс Дорн! Нет, относительно призрака Стэплтона я ничего такого не слышал, однако только сейчас понимаю, что если погибшие страшной смертью люди должны, по местным приметам, возвращаться после смерти, то и Стэплтон должен был бы шататься по болотам!

Его жена легкомысленно добавила:

– Может, он не утонул?

Доктор Мортимер, читавший газету, резко смял ее и заявил:

– Конечно же, он утонул! Он не мог не утонуть!

Нина с интересом посмотрела на доктора: неужели он что-то знал или это всего лишь ее разыгравшееся воображение?

Доктор, извинившись, сказал:

– Ах, простите мою вспышку, это все нервы, просто с приездом Стэплтона и его сестры, вернее, как мы теперь знаем, жены, все изменилось к худшему. Так что я искренне надеюсь, что после его смерти в Гримпенской трясине все изменится к лучшему!

Не смея больше злоупотреблять гостеприимством Мортимеров, Нина сказала:

– Мне, к сожалению, пора.

И взглянула на те платья, которые отобрала для нее миссис Мортимер.

– А вы куда? – полюбопытствовал доктор. – Может, вас подвезти?

Нина поблагодарила и ответила:

– Нет, не смею больше вас отвлекать. Думаю, что настало время нанести визит в Баскервиль-холл, к миссис Баскервиль!

Сестре, вернее, жене Стэплтона, который был доктором Шеппардом, и новоиспеченной жене сэра Генри.

Доктор заявил:

– Ну не пешком же вы туда пойдете! Я попрошу Перкинса, нашего грума, чтобы он отвез вас туда на моей второй повозке! А потом он доставит вас туда, куда пожелаете!

Садясь в повозку у дома доктора Мортимера и его жены, Нина заметила другую, катившую мимо, – и в ней сидевшего около прикорнувшей пожилой леди сорванца-мальчишку, показавшего ей малиновый язык.

Так и есть, это ее знак качества – и своего рода талисман. А раз так, то все будет хорошо.

Жена доктора шокированно заметила, что дети сейчас не ведают должного воспитания, а Нина, улыбнувшись, даже помахала вслед повозке с мальчишкой, который, забравшись на заднее сиденье, все показывал ей язык и корчил рожицы.

Распрощавшись с Мортимерами, Нина, удобно устроившись в повозке, думала о том, какие они приятные люди.

Хотя, разумеется, вверив ее попечению своего грума, доктор и его жена знали, куда она едет и чем занимается.

Праздное провинциальное любопытство или нечто большее?

Была вторая половина дня, все еще ярко светившее солнце начинало постепенно плавно снижаться. Повозка катила по неровной дороге, и вскоре Нина заметила огромный, мрачный, похожий на замок ужаса особняк.

Баскервиль-холл.

Повозка миновала узорчатые чугунные ворота, и на одной из обветшалых колонн Нина заметила семейный герб Баскервилей: три оленьи головы.

Только в романе это были кабаньи головы, но, как она уже убедилась по опыту предыдущего литературного путешествия, кабаны отчего-то превращались в оленей.

Видимо, такой не открытый еще закон литературных вселенных.

Велев вознице ждать ее около величественного подъезда, Нина поднялась по лестнице, но еще до того, как она успела воспользоваться новомодным электрическим звонком, обитая железом массивная дверь Баскервиль-холла распахнулась.

На пороге стоял невысокий тип с бледным лицом, горящими глазами и черной лопатообразной бородой.

Это был дворецкий Бэрримор, игравший в романе далеко не самую последнюю роль. Нина внимательно изучила лицо Бэрримора, обрамленное черной бородой, и пришла к однозначному выводу, что это никак не может быть, пусть даже и тщательно загримированный, доктор Шеппард.

Да и отличительного знака доктора, его пижонского перстня со знаком бесконечности, на тонких паучьих пальцах Бэрримора, столь не похожих на небольшие изящные пальцы доктора Шеппарда, не было.

– Добрый день, Бэрримор, – произнесла Нина, оказываясь в потрясающем, выложенном темным гранитом холле.

Тот, поклонившись, озадаченно произнес:

– Миледи, я имею честь знать вас?

– Мистер Шерлок Холмс мне много о вас рассказывал, – произнесла девушка. – И очень хвалил. Меня зовут Нина Дорн, я прибыла по особому поручению мистера Холмса и хочу немедленно переговорить с вашей хозяйкой!

Если доктор Шеппард где-то и мог скрываться, то только здесь, в Баскервиль-холле!

Бэрримор, на мгновение расплывшись в польщенной улыбке, а затем снова приняв непроницаемый вид вышколенного британского дворецкого, произнес:

– Тотчас доложу о вас ее милости, мисс Дорн. Отрадно, что мистер Холмс обо мне такого высокого мнения. Мы все крайне признательны ему за то, что он сделал!

Еще до того, как дворецкий удалился, Нина спросила:

– Бэрримор, мистер Холмс просил меня узнать у вас, имеются ли в Баскервиль-холле тайные комнаты?

В которых мог бы прятаться доктор Шеппард – в то, что Бэрримор был в курсе присутствия в доме этого криминального гостя, Нина не верила: тот-то брата жены, беглого каторжника Селдена, и близко не допускал, значит, уж точно не стал бы мириться с тем, что жена хозяина прячет в доме разыскиваемого убийцу.

А узнав об этом, тотчас доложил бы в полицию и в отличие от вороватого Паркера из Кингз-Эббот уж точно не стал бы шантажировать миссис Баскервиль и доктора Шеппарда.

Тем более что тот, кто шантажировал бы доктора Шеппарда, вряд ли долго протянул бы.

– Тайные комнаты, мисс Дорн? – спросил удивленно Бэрримор. – Нет, не слышал. О подземном ходе, который ведет в старую капеллу, слышал, но он обвалился еще при дяде ее величества нынешней королевы, короле Уильяме, и с тех по не ремонтировался.

Вряд ли доктор Шеппард прятался в обвалившемся больше полувека назад подземном туннеле.

Оставив Нину в одиночестве рассматривать величественное убранство холла, дворецкий удалился. Вернувшись через пару минут, он произнес:

– Ее милость немедленно примет вас, мисс Дорн. Прошу следовать за мной!

Чувствуя, что ее напряжение нарастает, Нина отправилась вслед за дворецким. Ведь если кто и мог дать приют беглому Стэплтону, в данном случае доктору Шеппарду, так это его сообщница и любовница.

Новая миссис Баскервиль.

Они миновали длинную галерею, на стенах которой были развешаны портреты представителей семейства Баскервилей. Заметив человека с узким лошадиным лицом, в старинном кружевном камзоле и шляпе с плюмажем, Нина поняла: это и есть тот самый несносный и распутный Гуго Баскервиль, который положил начало легенде о демонической, пришедшей из ада баскервильской собаке!

Гуго! Именно такое второе имя было у доктора Шеппарда, и именно его она прочла на могильном камне. Ну надо же, какое совпадение – или нет?

Наконец, Бэрримор привел ее в просторный, уставленный старинной тяжелой резной мебелью зал с высоченными створчатыми витражными окнами. Льющийся снаружи яркий весенний свет делал его похожим на таинственный языческий храм.

А среди этого диковинного великолепия стояла самая красивая женщина, которую Нине приходилось видеть в своей жизни, – ей даже показалось, что она узрела сошедшую с фрески мадонну: без единого украшения, только с тонким обручальным кольцом, в темно-красном, с длинными кружевными манжетами, платье, на манер итальянского Возрождения уложенными черными волосами и руками, покоящимися на животе, миссис Баскервиль явно ждала ее.

Живот ее не оставлял сомнений в том, что она беременна.

– Благодарю вас, Бэрримор, – произнесла дама тихо, но властно.

Дворецкий, поклонившись, удалился и закрыл монументальные двери, оставив двух женщин наедине.

Миссис Баскервиль, устремив на Нину взгляд своих прелестных темных глаз, продолжила крайне мелодичным голосом:

– Мисс Дорн, если я правильно поняла? Рада приветствовать вас в Баскервиль-холле! Увы, мой муж не может вас принять. Вы прибыли от мистера Холмса?

Нине показалось, что эта чаровница слегка взволнована – неужели имя великого сыщика произвело на нее такое впечатление?

С учетом того, что она укрывала в Баскервиль-холле жестокого убийцу, вполне вероятно, что да.

– Я прибыла сюда с особым заданием, – ответила Нина, глядя прямо в лицо Бэрил Баскервиль. – Можно сказать, с миссией…

Та, чуть поведя головой, произнесла:

– Могу ли я знать с какой, мисс Дорн?

Нина знала, что время намеков прошло, – надо было идти в лобовую атаку.

– Миссис Баскервиль, – заметила она крайне сухо, – мистеру Холмсу стали известны кое-какие новые подробности…

И смолкла, заметив, как лицо красавицы дернулось. Да, она боялась, и это было несомненно.

– Какие? – спросила та с вызовом, машинально гладя свой выпуклый живот. – Господи, и почему нельзя оставить все в прошлом?

Нина ответила:

– Потому что прошлое не прошло, миссис Баскервиль. Я хочу знать – где он?

Побледнев, та произнесла:

– Я же сказала, что моего мужа нет дома. Ему требуется длительное лечение, у него расшатаны нервы…

Ну да, а если при этом его пичкать наркотиками, то и вообще можно в «овощ» превратить.

Нина не могла отделаться от ощущения, что уже вела подобный разговор, только не здесь, а в «Королевской лужайке», с леди-горничной Урсулой Пейтен. И там и тут была жена-парвеню, которая, прибрав к рукам наследника убитого богача, избавилась от нелюбимого супруга и взяла в руки бразды правления.

– Я имею в виду вашего другого мужа! – заявила Нина, внимательно наблюдая за реакцией хозяйки Баскервиль-холла.

Та, пошатнувшись, оперлась о ручку резного кресла. Что же, жестко прессинговать беременную Нине не доставляло ни малейшего удовольствия, но иначе при сложившихся обстоятельствах было нельзя.

– Мой другой муж мертв! – произнесла леди Баскервиль, еле скрывая панику. – И мистеру Холмсу это отлично известно!

Нина, выдержав драматическую паузу, сказала:

– А точно ли он мертв, миссис Баскервиль?

На этот раз глаза Бэрил злобно сверкнули, и она, ничуть не волнуясь, отчеканила:

– Ага, понимаю, что заботит мистера Холмса. Надо признать, что и я сама, обозревая болота из окон Баскервиль-холла, каждый день думаю о том, мертв ли этот негодяй. Потому что тело его не нашли, это так, но то, что вобрала в себя Гримпенская трясина, она уже не отпускает.

Нина заметила:

– Вы имеете в виду тело своего мужа?

Миссис Баскервиль, явно справившись с испугом, ответила несколько надменно:

– Я же только что дала вам на этот вопрос ответ, мисс Дорн!

Нина ответила:

– Я имею в виду не того человека, который занял место вашего мужа, убив его то ли в одиночку, то ли, что вероятнее, с вашей помощью, а именно этого несчастного убитого Баскервиля, кузена вашего нынешнего супруга!

Бэрил беззвучно повалилась в кресло и закрыла глаза – ее лицо было бледнее мела. Нина подумала: если допрос, которому она подвергла эту прелестную преступницу, приведет к выкидышу, простить себе этого она не сможет никогда.

Не открывая глаз, миссис Баскервиль проронила:

– Откуда вы узнали? Мы ведь утопили…

Она запнулась.

Чувствуя, что внутренне ликует, Нина ответила:

– Вы хотели сказать: «Мы же утопили его в Гримпенской трясине»? Понимаете, трясина все же иногда отдает то, что поглотила!

Хоть и семьдесят лет спустя.

Открыв глаза, Бэрил упорно молчала, а Нина сказала:

– Вы же убили своего мужа, своего настоящего первого мужа, вместе с… как он вам представился? Доктором Шеппардом?

Бэрил, обхватив живот руками, прошептала:

– Для меня он был просто Джеймс. Понимаете, я ведь, выходя замуж за Баскервиля, кузена Генри, думала, что он будет бороться за наследство своего дяди. И даже уже план разработала. А этот слизняк интересовался только своими гусеницами, бабочками да кузнечиками. А мне требовался иной мужчина – решительный, дерзкий, не боящийся риска…

Ну да, и тут на ее пути возник доктор Шеппард, который, как и предсказывал ее доктор Дорн, миновав портал, спасаясь от Нины, попал в «Собаку Баскервилей» за пару лет до нынешних событий – и решил действовать.

Так же, как действовал до этого в Кингз-Эббот, сколотив шайку наркоторговцев, так и здесь, отлично зная из своего родного 1926 года сюжет опубликованного в 1901 году романа Конан Дойля, решил прикарманить миллионы Баскервилей и, убив никчемного натуралиста, занял его место и сам сделался злым гением под именем Стэплтон.

При этом повесив на совершенно безобидного энтомолога всех собак – в том числе и баскервильскую.

Бэрил же, обретя прежнее самообладание, заметила:

– Но учтите, это мое признание вы все равно не сможете использовать против меня. Я буду все отрицать, а улик у вас нет. Они покоятся на дне бескрайней Гримпенской трясины!

Нина, понимая, что имеет дело с ушлой и беспринципной особой, сказала:

– Ну что же, мистеру Шерлоку Холмсу и не такое по плечу. Но отчего вы потом рассорились со своим Джеймсом? А, понимаю, вы же одного поля ягоды, а потому осознали, что, обретя миллионы Баскервилей, он элементарно от вас избавится! А вам самой хотелось заполучить эти миллионы, и у вас был реальный шанс, так как вы прекрасно знали, что, стань вы вдовой, сэр Генри, наследник состояния и титула, непременно сделает вам предложение. Он и сделал…

Бэрил усмехнулась, и взгляд ее прелестных глаз стал колючим.

– Да, я боялась, что, получив то, к чему он стремился, Джеймс избавится от меня. К тому же у него появилась эта местная цыпочка, Лаура Лайонс, с которой он крутил роман. И я поняла, что надо брать все и немедленно!

Она с милой улыбкой взирала на Нину.

Та, чувствуя, что испытывает определенное восхищение этой мерзавкой, сказала:

– Поэтому вы сдали своего подельника с потрохами Шерлоку Холмсу, свалив всю вину на него, и, надеясь, что он той ночью попытается бежать на болота, подменили вехи, которые вместе с ним и ставили, ведь так? Желая одного: чтобы он утонул и, как и ваш первый муж, ушел на дно Гримпенской трясины!

Бэрил усмехнулась, и Нина поняла, что попала в точку.

– А адская собака – это была ваша идея или его? – спросила Нина.

И Бэрил охотно ответила:

– Джеймс придумал. У него вообще голова хорошо варила, но доверять ему было крайне опасно. Я с самого начала знала, что от него придется избавиться…

– А что, если бы он не утонул? – спросила Нина. – Что, если бы он появился здесь и попросил вас приютить его…

Он – доктор Шеппард.

Владелица Баскервиль-холла нахмурилась:

– Я бы самолично застрелила его, мисс Дорн! Уж я-то знаю, что он собой представляет, и не стала бы доверять ему ни секунды! Поэтому я всегда ношу с собой револьвер…

И она продемонстрировала Нине крошечное, но в умелых руках смертельное инкрустированное перламутром оружие, которое прятала у себя в тайном кармане платья. В том, что руки у Бэрил были умелыми, Нина отчего-то не сомневалась.

Нина ей поверила – не потому, что Бэрил Баскервиль была особой, заслуживавшей доверия, просто знала: доктор Шеппард той больше не требовался, более того, он представлял реальную угрозу для ее далеко идущих и практически уже осуществившихся планов: доктор только хотел прикарманить миллионы Баскервилей, а Бэрил это уже успешно сделала.

И конкурент ей отнюдь не требовался.

Да, появись доктор Шеппард здесь, она бы, не колеблясь, пристрелила его, а тело, несмотря на свою беременность, собственноручно сбросила в Гримпенскую трясину – и при этом и глазом не моргнула бы.

Значит, ее предположение о том, что доктор скрывался в Баскервиль-холле, было в корне неверно.

Сурово взглянув на миссис Баскервиль, Нина сказала:

– У вас дурная привычка лишаться мужей, миссис Баскервиль. Думаю, что вы готовитесь в скором будущем снова стать вдовой?

Бэрил, пряча револьвер, вздохнула:

– Ну, нервы моего Генри после всего пережитого крайне расшатаны, врачи не могут делать никаких прогнозов…

И если Генри, запертый ею в лечебнице, умрет, то деньги унаследует его жена, а титул и фамильное поместье – ребенок, которого она носит под сердцем.

– Учтите, миссис Баскервиль, что вдовой вы снова не станете. Поэтому-то мистер Холмс, который все еще негласно занимается баскервильским делом, просил меня поставить вас в известность!

Бэрил сердито заявила:

– Что вы пугаете меня мистером Холмсом? Да как он может мне помешать?

Нина, холодно глядя на беременную убийцу, ответила:

– Есть две возможности: или он находит вашего подельника, живого или мертвого, и тогда всем становится ясно, что вы вышли замуж за сэра Генри, не будучи вдовой, что делает ваш брак недействительным, а все претензии – ваши и ребенка – на титул и миллионы ничтожными.

Бэрил побледнела.

– Или мистер Холмс доказывает, что ваш подельник вовсе не Стэплтон и не кузен сэра Генри, а занявший его место самозванец, и что подлинный Баскервиль, ваш первый муж, убит вами обоими. И тогда ваш брак с сэром Генри вполне законен, однако вы отправляетесь на виселицу за убийство первого мужа!

Бэрил побледнела еще сильнее, принявшись кусать губу.

Нина посмотрела на нее и добавила:

– Поэтому не смейте предпринимать ничего такого, что нанесло бы ущерб здоровью и жизни сэра Генри. Вы немедленно извлечете его из клиники, где его держат по вашему приказанию. Слышите, немедленно! Иначе вынуждена от имени мистера Холмса поставить вас в известность, что он до конца месяца реализует один из только что упомянутых мной вариантов.

На красивом, передергиваемом конвульсиями лице Бэрил отразилась внутренняя борьба, и она сказала:

– Хорошо. Генри выйдет на свободу…

Нина добавила:

– Выйдет на свободу, а вы подадите на развод!

– Нет! – воскликнула миссис Баскервиль.

А Нина жестко заявила:

– Да! Вы разведетесь с ним и уедете к себе в Коста-Рику или куда угодно как можно дальше от Англии. И навсегда, поняли, навсегда забудете имя Баскервиль. Мистер Холмс будет держать вас в поле зрения, это я могу вам гарантировать…

Бэрил, играя роль леди, поднялась и надменно сказала:

– Хорошо, пусть будет так. Но у меня имеется сын, наследник родового титула и миллионов Баскервилей…

Нина усмехнулась:

– А это точно сын сэра Генри, а не вашего Джеймса? А что, если сэр Генри задастся этим вопросом?

Бэрил в ярости нажала на кнопку электрического звонка, причем с дюжину раз, монументальная дверь распахнулась, и появился встревоженный Бэрримор.

– Бэрримор, готовьтесь к приезду сэра Генри, он на днях вернется. Я же совершу крайне долгое путешествие за границу, начните немедленно собирать мои вещи!

Тот, как и подобает дворецкому из хорошего дома, не задавая ни единого вопроса, с непроницаемым лицом почтительно поклонился:

– Как будет вашей милости угодно. Пришла очередная телеграмма от мистера Десмонда, он просит вас принять его, так как ему нужны деньги на реставрацию церкви в приходе в Уэстморленде, где он служит…

Бэрил истерично закричала:

– Бэрримор, выбросьте эту телеграмму, не хочу ничего слышать о нищих родственниках моего мужа, которые испрашивают у меня подаяния! Мне надоело, я устала, я уезжаю!

Нина, не прощаясь, вышла прочь. Что же, похоже, она спасла еще одну жизнь – жизнь сэра Генри Баскервиля, который, не вмешайся она, стал бы жертвой коварства своей алчной жены.

Но к пониманию того, где же прячется доктор Шеппард, это ее ничуть не приблизило. Одно понятно: не в Баскервиль-холле.

Усевшись в повозку и заметив, что уже вечереет, Нина спросила:

– А где у вас имеется если не гостиница, то хотя бы пансион или постоялый двор, Перкинс?

Возница, трогаясь, ответил:

– В Кумби-Треси, мисс, это к югу отсюда, милях в семи. Там деревня побольше, чем Гримпен-Грин, имеется небольшой пансион «Золотой клюв».

«Золотой клюв»? Прямо как аптека Захарии Осборна в Кингз-Эббот! Если это не знак, то разрази ее гром!

– Везите меня немедленно в Кумби-Треси, в пансион «Золотой клюв»! – велела Нина, ничего не понимающая, но абсолютно уверенная, что на месте разберется.

И снова повозка покатилась по красивым, но таким заунывным местам, и Нина, не слушая болтовню Перкинса, думала о том, что ей стало известно из более чем странного разговора с хозяйкой Баскервиль-холла.

Ее взгляд упал на одиноко стоящий большой дом, и тут же донеслись слова возницы:

– Вот тут он и шалит, старый Франклэнд. В своем доме, где жил и умер. Свет там по ночам горит, огоньки видны. Ох, не к добру все это, мисс, помяните мое слово, не к добру! Болота у нас – места лихие… И побыстрее бы нам добраться, а то скоро баскервильская собака на охоту выйдет.

Что верно, то верно, более чем лихие. Причем и вовсе без собаки, которая к тому же давно мертва.

Равнодушно скользнув взглядом по этому большому пустому старому дому, Нина снова углубилась в свои мысли, и в этот момент на крыше дома что-то блеснуло.

Неужели привидение шалит?

Но нет же, это была всего лишь линза одиноко стоявшего телескопа, в который угодил луч клонившегося к закату солнца.

И тут Нина все поняла. Истошно закричав, чтобы возница остановился, девушка снова посмотрела на дом покойного старика Франклэнда, но уже совершенно другими глазами.

– Отвезите меня туда, Перкинс! – заявила она.

И тот в страхе ответил:

– Ну нет, мисс, мы так не договаривались! Ни за что я туда, в логово чертей, не поеду! Они же заживо сожрут и меня, и вас, мисс!

Нина же усмехнулась. Так и есть, она нашла место, в котором прятался доктор Шеппард, – где же, как не там, в доме с привидениями, можно вполне комфортабельно пожить, не опасаясь при этом, что огни по ночам привлекут чье-то внимание.

Интересно, так все случайно получилось или нарочно? Она имела в виду кончину старого Франклэнда. И поняла, что сомнений у нее нет: чтобы вселиться в его дом, доктор Шеппард вполне мог убить склочного сутяжника.

А потом распустить слухи о том, что в доме обитает призрак бывшего хозяина, во что местный народец, как верно заметил доктор Мортимер, весьма темный, после ужасов, связанных с баскервильским делом, с готовностью поверил.

– Тогда подождите меня здесь! – произнесла девушка, выходя из повозки и ступая на красную пыльную землю.

Перкинс, в ужасе уставившись на нее, произнес:

– Мисс, не ходите туда, старый Франклэнд будет ужасно недоволен. Он и при жизни был не сахар, а уж после смерти…

Ну да, если кто и будет недоволен, так доктор Шеппард, но к встрече с ним Нина была готова.

– Вы точно меня подождете, а не уедете, Перкинс? – произнесла она строго, и возница, заверив ее, что до заката, так и быть, никуда не денется, в страхе смотрел на Нину.

Та же, чувствуя, что испытывает странное щемящее чувство, быстро направилась по дороге через вересковую пустошь к дому старика Франклэнда.

Доктор Шеппард был, крайне опасен. Однако все, что от нее требовалось, это вызвать дверь – и втолкнуть в нее этого несносного убийцу.

И передать его в руки литературных дементоров.

Нина приблизилась к обветшалому строению и сначала обошла его – интересно, дома? Если доктор Шеппард был на месте, то он увидел ее издалека и имел возможность приготовиться к ее визиту.

Ну что же, она тоже будет крайне рада новой встрече!

Поднявшись по ступеням к двери, Нина толкнула ее, уверенная, что та заперта, но дверь была открыта. Впрочем, зачем доктору ее закрывать, ведь опасности для него никакой нет: никто из любопытных соседей не заявится, даже воришки держались от дома с привидениями как можно дальше.

Оказавшись в небольшом холле, Нина решила, что скрывать свое присутствие, к тому же, не исключено, от внимания доктора Шеппарда и так не ускользнувшее, не стоит.

– Добрый вечер, доктор Шеппард! – произнесла она, прислушиваясь. В доме что-то скрипнуло, и Нина прошла сначала в гостиную, заметив лежащую на столе раскрытую книгу, а потом оттуда и на кухню, где ее взгляду предстали груда немытой посуды и остатки еды.

Причем если бы это осталось от покойного старика Франклэнда, то наверняка все уже заплесневело бы или даже покрылось паутиной, однако ничего подобного не было – значит, все свежее.

Это доктор Шеппард тут шалил.

Легко взбежав по лестнице на второй этаж, Нина громко сказала:

– Доктор Шеппард, ну где же вы! Разве вы не рады нашей встрече?

Похоже, нет, раз молчит. Наверняка у него есть оружие, но Нина была уверена, что такой тщеславный человек, каковым был доктор Шеппард, не будет нападать на нее из-за угла, а сначала решит поболтать, поведав о своих подвигах.

Нина прошла в спальню и заметила смятую постель и раскрытый платяной шкаф. А на стуле – смятую записку, расправив которую увидела написанное красивым, явно дамским, почерком: «Мой любимый Джеймс, я так по тебе скучаю, мне так не хватает твоих ласк…»

Нина пробежала все послание глазами и покраснела. Та, которая его написала, была в явной зависимости от чар доктора Шеппарда. Что же, как она знала, с женщинами он обращаться умел, подчиняя их своей злой воле.

Изучая висящую в шкафу одежду, она поняла: тут кто-то был, причем совсем недавно!

Подойдя к постели, Нина склонилась над ней и увидела длинный каштановый волос – женский.

В то, что он остался со времен старика Франклэнда, дам у себя точно уж не принимавшего, она ни на мгновение не верила.

Значит, у доктора Шеппарда была сообщница, которая снабжала его едой и всем необходимым.

И это была точно не нынешняя миссис Баскервиль, и вовсе не потому, что она всеми фибрами своей загадочной костариканской души ненавидела своего сообщника и бывшего любовника, а потому, что волосы у нее жгуче-черные.

А у миссис Мортимер, другой дамы, с которой Нина успела пообщаться, волосы пепельно-светлые.

Тут же она имела дело с длинными каштановыми локонами…

Обыскав весь дом, Нина убедилась, что пташка улетела – доктора Шеппарда в особняке старого Франклэнда не было. Может, он, заметив, что она движется по направлению к его логову, испугался и бежал?

Ну нет, доктор Шеппард не из тех, кто боится и бежит. Тем более что на кону стояло многомилионное состояние Баскервилей, которое он намеревался заполучить, идя при этом по трупам.

Вернувшись к повозке, где ее ждал явно нервничающий Перкинс, Нина с улыбкой заметила:

– Ну вот, видите, привидение меня не тронуло. И вообще, Перкинс, если бы вы только знали, что страх делает с людьми!

– Что, мисс? – спросил тот, тотчас трогая с места, едва Нина уселась в повозку.

И девушка добавила:

– Погружает их разум в сон и заставляет его рождать чудовищ.

Да, никакого привидения в доме старика Франклэнда не было, хотя это как посмотреть. Не исключено, что доктора Шеппарда, литературного паразита и многоликого оборотня, вполне можно было назвать этим словом.

Уже смеркалось, когда они въехали на территорию довольно большого и оживленного городка: повозка вкатила в каменные ворота Кумби-Треси.

Перкинс, тормозя перед большим старинным зданием с вывеской в виде золотого клюва, произнес:

– Ну, вот мы и на месте, мисс! И разрешите вам сказать, что вы очень смелая! Я всем расскажу, что привидение вас не тронуло! Но это только потому, мисс, что вы засветло туда направились. А ночью бы оно вас растерзало, как баскервильская собака раздирает в клочки тех неосторожных путников, что оказываются на болотах ночью. Поэтому я у сестры, что с мужем вот в том доме напротив живет, заночую…

Нина поняла, что предрассудки сильнее логики, и, поблагодарив Перкинса, вышла из повозки.

Кумби-Треси был милым селением, и Нина посмотрела на вывеску пансиона. Точь-в-точь как в аптеке Захарии Осборна в Кингз-Эббот.

И, резко развернувшись, спросила у Перкинса:

– Скажите, а миссис Лаура Лайонс ведь тут обитает?

Лаура Лайонс, которая была дочерью покойного старика Франклэнда – и унаследовала от него особняк, в котором поселился теперь доктор Шеппард.

В романе Лаура была пособницей Стэплтона, ну, то есть Шеппарда, хотя бы и невольной: соблазненная им, она отправила сэру Чарльзу послание с просьбой о встрече на болотах, где тот и нашел смерть, испугавшись гигантского пса, натравленного на него Стэплтоном.

То есть, конечно, ее другом доктором Шеппардом.

О дальнейшей судьбе Лауры Лайонс в произведении Конан Дойля ничего не говорилось, но в реальности-то жизнь ее продолжалась!

Миссис Лайонс имела доступ к особняку покойного отца, с которым она была на ножах, и с самого начала находилась под влиянием Стэплтона, то есть доктора Шеппарда, состоя с ним, как принято говорить в этих местах, в преступной связи.

Интересно, а какого у нее цвета волосы – отчего-то Нина не сомневалась, что каштанового.

– Да, вот здесь, на соседней улице, мисс, – пояснил всезнающий возница. – Вас туда отвезти?

Поблагодарив Перкинса, который направился к своей сестре, Нина зашагала в указанном возницей направлении.

Дверь ей открыла шмыгающая носом молодая служанка, заявившая, что «миссис никого не принимает». Проигнорировав это заявление, Нина просто мимо нее направилась в гостиную.

Там она заметила сидящую к ней спиной женщину, та что-то быстро писала за столом. Уж не любовное ли послание доктору Шеппарду?

– Миссис Лайонс! – требовательно произнесла Нина, и дама за столом, вздрогнув, отложила перо.

Затем, обернувшись, поднялась, и Нина увидела перед собой облаченную в простое серое платье привлекательную статную, хотя и не первой молодости, женщину с роскошными каштановыми локонами, уложенными в затейливую прическу викторианской эпохи.

Причем женщину, готовящуюся стать матерью, о чем красноречиво свидетельствовал объемный выпирающий живот.

Нина, уставившись на живот Лауры Лайонс, отчего-то подумала, что в среднем на душу населения в здешних заунывных болотных местах уж слишком много беременных дам (точно так же, как и наркоманов в деревушке Кингз-Эббот). То владелица Баскервиль-холла, то дочка старого Франклэнда…

Причем отцом и одного, и другого ребенка был, в чем она не сомневалась, доктор Шеппард.

– Кто вы такая? – произнесла Лаура требовательно. – И что вы вообще тут делаете? Я же велела Энн никого не пускать, потому что я жду гостей!

Интересно, уж не доктора ли Шеппарда?

– Миссис Лайонс, – произнесла Нина не менее требовательно, – мне все известно!

Фраза была далеко не самая оригинальная, однако в данном случае вполне соответствующая действительности. Ну, может, и не все, но многое.

Заметив, как дернулось лицо Лауры, Нина перевела взор на ее пышный живот и решила, что подвергать допросу с пристрастием уже вторую беременную она не будет.

– Что вам известно? – произнесла с вызовом хозяйка, но в ее голосе чувствовалась неуверенность.

Нина охотно пояснила:

– Например, то, что вы регулярно посещаете своего Джеймса в доме вашего покойного отца.

Краска отхлынула от лица Лауры, и та грузно опустилась обратно в кресло.

Значит, локон на подушке принадлежал именно ей, и Нина, чувствуя, что в отличие от хозяйки Баскервиль-холла ей жаль эту особу, добавила:

– Понимаю, вы запутались, он вас соблазнил, потому что он умеет быть чертовки убедительным и гениально манипулирует людьми, в особенности женщинами…

Лаура, взглянув на нее глазами, полными слез, заявила:

– Я сама этого хотела! Потому что любила его и люблю! А он меня, увы, нет!

И заплакала.

Нина, приблизившись к женщине, попыталась ее утешить, та же, отбросив ее руку, сказала:

– Я не хочу, чтобы меня жалели! И я не раскаиваюсь в том, что сделала! Потому что я не могла бросить его, когда он, такой жалкий и беспомощный, пришел ко мне и попросил о помощи, просто не могла, понимаете?

Ну да, доктор Шеппард, знаток в вопросах женской психологии, обратился к той, которая наверняка не отвернулась бы от него. Бэрил Гарсиа, теперь жена баронета Баскервиля, его бы хладнокровно застрелила, если бы он заявился к ней, а вот Лаура Лайонс приняла его с распростертыми объятиями.

– А где он сейчас? – произнесла Нина.

И Лаура, по раскрасневшимся щекам которой катились слезы, упрямо сжала тонкие губы.

Нет, не скажет, несмотря на то что Шеппард, попользовавшись ею, снова ее бросил. Причем бросил вместе с собственным ребенком, которого Лаура носила под сердцем, – вот ведь скот!

Но то, что он ее бросил, могло означать одно: операция по захвату гигантского состояния Баскервилей, потерпевшая крах во время трюка с адской собакой в прошлом году, вступала в решающую стадию.

– Скажите, где он! – продолжала настаивать Нина.

И Лаура заявила:

– Кто вы вообще такая? Тоже одна из его пассий? Ну, то, что он не святой, я знала с самого начала…

И она снова заплакала.

Если она скажет, что является помощницей Шерлока Холмса, то Лаура окончательно замкнется в себе, в этом Нина не сомневалась, поэтому решила просто ничего не говорить. Пусть считает, что она одна из любовниц доктора Шеппарда.

– Вы же понимаете, что он готовится совершить грандиозное преступление. – Нина попыталась надавить на совесть Лауры. – Вы должны сказать мне, где он…

Та, подняв на нее гневный взор заплаканных глаз, крикнула:

– Я никому ничего не должна! Ни своему мужу, который бросил меня через полгода после свадьбы, оставив мне только собственное имя, ни своему отцу, этому старому греховоднику, который все эти годы изводил меня своими капризами, а теперь, к счастью, помер, ни ему, который…

Она погладила свой живот и продолжила плакать.

Ну да, доктор Шеппард использовал ее на всю катушку, заделав ребеночка, – и был таков, отправившись вприпрыжку за миллионами Баскервилей, завладев которыми намеревался вести необременительный и роскошный образ жизни представителя джет-сета Британской империи, места в котором Лауре предусмотрено явно не было.

– Лаура, разве вы не ненавидите его и не хотите помочь остановить его? – спросила Нина.

И та, усмехнувшись сквозь слезы, сказала:

– Он еще вернется ко мне, я уверена. Он ведь вернулся ко мне после того, как уже однажды бросил, вернется и снова…

Вернулся, потому что доктору Шеппарду не к кому было обратиться, и он, составив адский план, понял, что может под видом привидения преспокойно жить в особняке старого Франклэнда, им же самим и убитого.

Интересно, Лаура в курсе, что доктор укокошил ее отца, – или она ему в этом даже и ассистировала?

– И вообще, у меня сейчас будут гости! – заявила Лаура, снова принимая надменный вид. – Нет, не волнуйтесь, не он, потому что у нас состоялся с ним разговор, в ходе которого он объяснил, что наши пути разошлись! Но я все равно его люблю!

Лауре сильно повезло, что доктор не убил ее, потому что она была крайне опасной свидетельницей. Не исключено, всего лишь потому, что она носила под сердцем его ребенка.

А что будет после того, как Лаура подарит ему жизнь? Потеряет ли она тогда свою собственную?

Убедившись, что влюбленная в негодяя Лаура ничего не скажет, Нина поняла, что придется продолжить поиски самостоятельно. Он должен быть где-то неподалеку, но вот только где?

Где еще он мог прятаться, намереваясь в самом скором будущем нанести удар по Баскервилям?

– И вообще, мне надо теперь подумать о самой себе! – заявила Лаура, поднимаясь. – Один добропорядочный джентльмен с Севера сделал мне предложение, и я его приняла! Он станет отличным отцом для моего ребенка, для нашего ребенка!

Погладив живот, она с вызовом взглянула на Нину.

Ну да, выходит замуж за первого попавшегося, чтобы дать ребенку будущее и чужую фамилию, продолжая при этом любить мерзавца доктора и все еще тайно надеясь, что он вернется к ней.

Может, и вернется, но только затем, чтобы устранить сообщницу.

Раздались голоса, в гостиную влетела служанка, объявившая:

– Полковник и его дочка, миссис Лайонс!

Появился краснолицый пожилой усатый плешивый господин, тотчас устремившийся к Лауре с комплиментами, – явно ее будущий муж. Заметив Нину, он галантно поцеловал ей руку, а Лаура резко заявила:

– Мисс уже уходит, полковник!

Вместе с полковником пришла девочка лет двенадцати-тринадцати, худая, нескладная, некрасивая, однако явно смышленая, дочка будущего мужа Лауры. Она исподлобья взирала на то, как ее отец крутится около будущей мачехи, и явно была этим недовольна.

Ситуация была не самая радужная ни для одного из участников этого фарса, однако Нина сочла за лучшее не вмешиваться: помочь она все равно не могла. Или огорошить этого краснолицего ухажера-полковника, поведав ему правду?

Не сомневаясь, что тот рано или поздно всю эту правду узнает, Нина, улыбнувшись мрачно взиравшей на нее девочке, вышла из гостиной и оттуда в холл, где служанка уже открывала перед ней дверь. До Нины донеслось:

– Ну Каролина, не будь такой букой, приветствуй свою новую мамочку!

Сочувствуя незнакомой девочке, Нина вышла на улицу, где уже сгустилась тьма, и вдруг ее как током ударило. И она стала барабанить в дверь дома Лауры.

Изумленная служанка тотчас распахнула ее, и Нина прошагала мимом нее снова в гостиную.

Полковник, занятый воркованием с Лаурой, ее не заметил, но они ей и не требовались. Нина обратилась к девочке – та сидела на софе и смотрела в пол.

– Тебя ведь Каролина зовут? – спросила она, и та кивнула с таким выражением лица, словно у нее болели зубы.

Может, в самом деле болели.

– А это ведь твой отец, полковник? – продолжила Нина. – Скажи, а какая у вас фамилия?

Девчонка, подняв на нее свои большие водянистые глаза, ответила:

– Шеппард!

Нина уселась к ней на софу. Итак, эта была Каролина Шеппард – та самая Каролина, которая в 1926 году вместе со своим сводным братом, доктором Джеймсом Шеппардом, будет проживать в деревушке Кингз-Эббот.

Но тогда получалось…

Нина уставилась на живот Лауры Лайонс.

Ну да, все сходилось. Сейчас стояла весна 1888 года, и она вполне могла родить в конце лета, например 31 августа, – и подарить жизнь сыну по имени Джеймс.

То есть назвать его в честь отца ребенка, которым был вовсе не ее будущий муж, краснолицый полковник Шеппард, а…

Доктор Шеппард!

Чувствуя, что голова у нее идет кругом, Нина поняла: так и есть, ребенок, который появится на свет, через почти пятьдесят лет станет убийцей Роджера Экройда.

Ну, и многих других тоже.

Ребенок, отцом которого и был сам доктор Шеппард, только, конечно, взрослый, пришедший в нынешнее прошлое из другого литературного мира!

Посмотрев на девочку, Нина сказала:

– Ты ведь не рада, что отец снова женится?

Та с мрачным выражением лица подтвердила:

– Нет.

– Но ведь у тебя появится братик…

Девочка еще более мрачно ответила:

– Да мне все равно! Может, она вместе с ним при родах умрет!

И кровожадно усмехнулась.

Если бы Каролина знала, что в дальнейшем, не исключено, коря себя за то, что изначально ненавидела мачеху и ее ребенка, своего сводного брата Джеймса, привяжется к нему больше, чем следовало.

Нина же заметила:

– Ты за своим братом смотри. И за родителями тоже. Не исключено, что твой брат будет не самым лучшим человеком…

Девочка с любопытством уставилась на нее:

– А если это сестра будет? С чего вы взяли, что вообще брат?

Нина, так и не решившись погладить Каролину по голове, произнесла со вздохом:

– Будет брат, поверь мне. Юный Джеймс. Ну, желаю вам всего наилучшего!

И, не зная, что еще сказать, быстро покинула дом Лауры Лайонс, которая в самом скором будущем должна была стать женой полковника Шеппарда.

Направляясь к пансиону «Золотой клюв», Нина размышляла над тем, что могла бы сказать девочке. Или, к примеру, самому полковнику Шеппарду. Она могла уберечь его от свадьбы с Лаурой, но что бы это дало? Убийца Роджера Экройда все равно появится на свет, только фамилия у него будет иная, а вот характер и склонности все те же самые.

Дав себе зарок, что еще подумает над тем, как можно разрешить эту дилемму, Нина перешагнула порог пансиона, который, как она сразу отметила, в точности походил на гостиницу «Три оленя» из Кингз-Эббот.

Только вот на самом видном месте тут висели не оленьи головы, а кабаньи. И год основания, был, конечно же, не 1888-й, то есть нынешний, а 1777-й.

Подойдя к конторке, Нина поинтересовалась, может ли она получить комнату.

Оказалось, что может. Денег у нее не было, однако в этой глуши никто не требовал оплачивать счет заранее, и Нина решила, что велит переслать его в Баскервиль-холл: там его и оплатят.

Внося свое имя в книгу регистрации, Нина, придерживаясь легенды, записала себя как Нину Дорн, прибывшую из Лондона.

Ее взор скользнул на несколько строчек выше и выхватил выведенное дрожащей, явно старческой, рукой имя: «Преподобный Джеймс Десмонд, Уэстморленд».

Имя показалось ей знакомым – ну да, она уже слышала его сегодня, это же какой-то назойливый бедный родственник, донимающий Баскервилей своими финансовыми просьбами.

И Нина вспомнила, что видела это имя и в романе Конан Дойля, который сумела просмотреть и освежить в памяти перед тем, как отправилась в мир «Собаки Баскервилей».

Преподобный Джеймс Десмонд из Уэстморленда, графства, расположенного на границе с Шотландией, то есть в совершенно ином конце страны, был прямым наследником и титула, и миллионов Баскервилей, если бы сэр Генри, к примеру, умер.

Ну и, с учетом его женитьбы на Бэрил, если умрет и она сама, и их ребенок, хотя дитя, которое она вынашивала, было наверняка не от сэра Генри, а от доктора Шеппарда, но юридически это роли не играло.

Три смерти – и преподобный Десмонд станет мультимиллионером и баронетом. Только вот что пожилой больной преподобный, который в романе упоминался мельком и никакой роли не играл, потому что отношения к баскервильскому делу не имел, делает тут, в Кумби-Треси, в нескольких милях от Баскервиль-холла?

Преподобный Джеймс Десмонд.

Нина в волнении спросила клерка за конторкой:

– А преподобный Джеймс Десмонд – это… Это такой импозантный привлекательный мужчина средних лет, с сединами?

Клерк, усмехнувшись, ответил:

– Да нет же, это вон тот пожилой джентльмен-инвалид!

И кивнул в сторону как раз выходившего из библиотеки старика с изрезанным морщинами лицом, большой лысиной и крючковатым носом. Опираясь на трость, он двигался крошечными шажками, и за локоток его поддерживал один из лакеев.

У Нины отлегло от сердца. Нет, ничего общего с доктором Шеппардом у этого почтенного и явно дряхлого старца не было и в помине.

Но тут ее взгляд упал на руку преподобного, и она заметила на ней перстень-печатку со знаком бесконечности.

…Четверть часа спустя Нина подошла к двери номера преподобного Джеймса Десмонда и осторожно постучала.

Та сразу открылась, как будто кто-то только и ждал ее визита. Вероятно, в самом деле ждал.

На пороге стоял облаченный в одежду преподобного улыбающийся, моложавый и, как всегда, очаровательный доктор Шеппард.

– Ах, мисс Дорн, какая неожиданная встреча! – произнес он, гостеприимным жестом указывая в глубь номера. – Вы ведь решили навестить меня после нашей встречи внизу, в холле? Я так и знал, что вы заглянете ко мне, несмотря на поздний час. Так что, проходите? Или вы боитесь быть скомпрометированной, оказавшись в номере с джентльменом?

Нина, шагнув в номер преподобного, который был не кем иным, как доктором Шеппардом, заявила:

– Да, боюсь, но не слухов относительно своей нравственности, а того, что вы дадите мне по голове пресс-папье или каминными щипцами. И вообще, вы, доктор, не джентльмен.

Проводя ее в комнату, тот со вздохом произнес:

– Что верно, то верно, мисс Дорн, но я не теряю надежды в скором будущем стать им, превратившись в баронета Баскервиля!

На столе Нина заметила крайне реалистичную каучуковую маску, изображающую лицо дряхлого старика, которого она только что видела в холле. Доктор Шеппард, перехватив ее взгляд, с гордостью произнес:

– Моя задумка, гениальная, не находите, мисс Дорн? Как и все, что я совершаю! Понятно, что появиться здесь таким, каким я сейчас предстаю перед вами, я не могу, тут все меня знают как натуралиста Стэплтона. Поэтому я обратился к помощи искусных театральных мастеров в Лондоне, где они по моему заказу изготовили эту маску…

Нина холодно заметила:

– А подлинный преподобный Джеймс Десмонд из Уэстморленда, я полагаю, вами убит?

Доктор Шеппард озорно блеснул глазами и провел рукой, на которой сверкнул перстень-печатка с изображением знака бесконечности, по своим голливудским сединам.

– Ну, ему мучиться не пришлось, это я вам гарантирую. А я занял его место – и буду занимать его до тех пор, пока не вступлю в права наследства сэра Генри! А потом покину Британию, уеду, скажем, в Южную Америку и смогу вести вольготную жизнь, беспечно транжиря баскервильские миллионы, под своей настоящей личиной…

Да что в этом убийце было вообще настоящего?

– Вы – отъявленный мерзавец, доктор! – заявила Нина.

А тот подтвердил:

– Ну да, это так, мисс Дорн! Но что делать, когда вы, выражаясь воровским арго, столь любимым незабвенной Фелицией Ганнет, испортили мне всю малину, расстроив мои планы в Кингз-Эббот! Судьба забросила меня сюда, так что пришлось начинать с начала. И, как видите, я весьма преуспел.

Отрицать это Нина не могла.

– Злодей Стэплтон для всех мертв, что только мне на руку. Поэтому никто не заподозрит, что преподобный Джеймс Десмонд и есть Стэплтон, только хорошо замаскированный!

Нина произнесла:

– Ну, или доктор Джеймс Гуго Шеппард…

Она теперь поняла, как у доктора появилось не только первое имя, которое Лаура дала ему в честь своего любовника, стоявшего перед ней, но и второе – в честь самого известного и самого скандального из Баскервилей.

Тот учтиво произнес:

– Могу ли предложить вам что-то выпить, мисс Дорн? Ах, нет? Ну, это была всего лишь невиннаяшутка!

Он расхохотался, и Нина громко сказала:

– Значит, потерпев фиаско с адской собакой, вы составили новый план. Но вынуждена вас разочаровать – раньше вам надо было убить одного сэра Генри, а теперь еще и его жену, вашу сообщницу Бэрил. Теперь понятно, почему вы сливали парижскому профессору информацию о том, что убийца она. Это верно, но всего лишь отчасти: да, она ваша сообщница, но мозг всегда – это вы, доктор! Но, желая отомстить предавшей вас подельнице, вы и стали распространять информацию, что виновата во всем именно она – и только она! Но если вы убьете Бэрил, то убьете и ее сына…

Вероятно, сына самого доктора.

Доктор качнул седой головой:

– Ах, Бэрил… Ну да, высоко она взлетела, теперь супруга баронета, самого богатого человека в графстве. Ничего, скоро я стану самым богатым! Вы правы, мисс Дорн, убрать придется теперь не одного, а целых двух, даже трех, с учетом неродившегося ребенка, но мне не привыкать. Как вам, к примеру, такой вот вариант: возвратившийся из психиатрической клиники неуравновешенный и явно больной на голову, что могут подтвердить маститые врачи, баронет Баскервиль в припадке безумия перестреляет всех жителей Баскервиль-холла, а потом покончит с собой? Трагедия поистине шекспировского масштаба…

Он весело засмеялся, и Нина поняла: доктор Шеппард ради миллионов был готов буквально на все.

– Доктор, но это же ваш ребенок! – попыталась воззвать к его совести Нина.

И доктор вздохнул:

– Ах, детская смертность такая высокая, мисс Дорн! Да, жаль малыша. Но чего не сделаешь ради титула баронета и гигантского наследства…

И он опять весело засмеялся.

– Доктор, вы монстр. Вы совершили ряд убийств и готовы пойти на новые! – громко отчеканила Нина.

В руке доктора сверкнул кинжал, нет, не марокканский, который покоился вместе с телом убитого им Стэплтона на дне Гримпенской трясины, а другой.

– Мисс Дорн, открою вам тайну: я готов совершить еще одно, причем прямо сейчас!

Нина, сунув в рот свисток, который все это время сжимала в кулаке, оглушительно засвистела. Доктор в остолбенении уставился на нее, так и не решившись броситься на девушку.

– Я тоже раскрою вам тайну, доктор: когда я вас увидела, то сходила к Перкинсу, груму доктора Мортимера, который остановился у своей сестры, живущей в соседнем доме, и попросила его пройти со мной – он сейчас находится в соседнем номере, припав к замочной скважине вот этой смежной двери, и отлично слышал ваши неосторожные бахвальные признания, что подтвердит под присягой в суде. Так ведь, Перкинс?

Из-за стены соседнего номера раздался глухой стук.

Доктор побледнел и отступил на шаг. Нина же продолжила:

– Кроме того, я, пользуясь именем мистера Шерлока Холмса, перед которым здесь после баскервильского дела все благоговеют, приказала вызвать полицию, и она уже окружила пансион, можете выглянуть в окно, доктор…

Доктор, чьи глаза метали молнии, злобно взглянула на Нину и процедил:

– Надо было пришить вас еще в Кингз-Эббот, мисс Дорн!

Нина спокойно заметила:

– Надо было, но вы предпочли, как заправский книжный злодей, болтать. Как и сейчас. Прав ведь был наш общий знакомый месье Эркюль Пуаро: дай убийце возможность поговорить, и он сам выдаст себя с головой. Что вы и сделали, доктор! Так что, боюсь, ваша игра снова проиграна! На этот раз окончательно!

И она вновь дунула в свисток.

В коридоре раздался топот, доктор завопил:

– Открой дверь! Открой мне дверь!

Нина холодно заявила:

– Ни за что. Вам придется понести наказание по всей строгости викторианского закона, доктор. А вот только потом я сдам вас на руки литературных дементоров…

Дверь номера заходила ходуном, раздался грозный бас:

– Мистер Стэплтон, открывайте!

Доктор Шеппард, затравленно оглянувшись, вдруг распахнул окно и, карабкаясь как обезьяна, вылез на карниз.

Метнувшись к двери, Нина распахнула ее и, пропуская в номер ворвавшихся полицейских, указала на раскрытое окно:

– Он ушел!

Один из полицейских заявил:

– Ушел, но недалеко. Из Кумби-Треси ему никуда не деться, мисс!

И в восхищении добавил:

– А вы ведь помощница самого мистера Холмса?

Нина спустилась в холл пансиона, где царила подлинная паника. Она испытывала непонятное чувство тревоги: доктор Шеппард ушел один раз, может уйти и другой, несмотря на заверения полиции.

В дверях пансиона, явно ни о чем не подозревая, показался полковник Шеппард вместе со своей дочкой Каролиной, сопровождаемой Лаурой Лайонс. Полковник, нежно держа свою будущую жену под руку, ворковал:

– Мы сейчас выпьем с вами, дорогая, чаю, вы ведь не откажетесь?

И только сейчас заметив суматоху, полковник грозно сдвинул брови:

– Что тут вообще происходит? Оставайтесь здесь, дорогая, и ты, Каролина, тоже, я сейчас во всем самолично разберусь!

Он чинно удалился в коридор, который вел к бюро управляющего пансионом. Нина внимательно осмотрелась по сторонам. Вроде бы, несмотря на всеобщий хаос, все как обычно: гости, слуги… И доктора Шеппарда нигде не видно!

В этот момент один из проходивших мимо лакеев, вдруг с силой отпихнув полковника в сторону, дернул к себе ничего не понимающую Лауру, и Нина поняла: этим лакеем был доктор Шеппард.

Приставив к горлу беременной женщины кинжал, которым всего несколько минут назад хотел убить Нину, доктор заорал:

– Никому не двигаться с места! Иначе я ее зарежу!

Все замерли, а доктор продолжил:

– Подайте мне повозку!

Нина тихо заметила:

– Доктор, игра проиграна, на повозке вы все равно никуда отсюда уехать не сможете…

Шеппард завизжал:

– Я тут решаю, что делать!

Холл заполнился вооруженными полицейскими, Нина сделала шаг в сторону лестницы. Как поступить, она не знала, но понимала, что доктор, загнанный в угол, способен на все.

В этот момент откуда-то из коридора появилась горничная с подносом, уставленным посудой. Девушка явно не имела понятия, что в пансионе идет спецоперация, и, заметив кучу полицейских и доктора, прижимающего к горлу бледной Лауры Лайонс кинжал, шумно выдохнула и выронила поднос.

Послышался оглушительный звон, а после крик и выстрелы.

…Нина с надеждой посмотрела на вышедшего из номера доктора Мортимера, срочно привезенного из Гримпен-Грин не побоявшимся отправиться в ночной час на болота Перкинсом, но доктор отрицательно качнул головой. Нина поняла, что вот-вот заплачет.

Шеппард, перед тем как быть схваченным, все же успел полоснуть по горлу Лауры кинжалом, и Нина все надеялась, что срочная операция в домашних условиях, которую провел доктор Мортимер, спасет ее, однако поняла, что это не так.

Полковник Шеппард, все еще не понимая, что его невеста находится при смерти, громогласно заявил:

– Я требую от вас, чтобы вы спасли ее! Вы же врач!

Доктор Мортимер, отдавая распоряжения одной из сиделок, устало ответил:

– Врач, но не Господь Бог. И не забывайте, мы в Кумби-Треси, а не в Черингкросской лечебнице Лондона. Думаю, вам лучше попрощаться с миссис Лайонс, долго это не продлится…

Полковник, ахнув, ввалился в комнату, где находилась умирающая, а Нина, чувствуя, что сама вот-вот расплачется, посмотрела на Каролину, на лице которой играла блаженная улыбка.

– Неужели тебе не жаль ее? – спросила она.

И девочка честно ответила:

– Ну, совсем немного. Я ведь ее не знала. Вам ведь тоже не жаль людей, которые в эту минуту умирают по всему миру, так что же вы от меня хотите? Нет, я не злая, я просто, как говорит мой отец, практичная. Он будет горевать, но найдет себе другую. Ну, или не найдет, что тоже неплохо, у него ведь есть я, его любимая дочка. А мне никакие другие братья и сестры не нужны.

Жестокие откровения самой обыкновенной, никем не любимой двенадцатилетней девчонки. Потом эти заявления будут жечь ее душу, но это потом, годы спустя, не сейчас.

Каролина же бесстрастно поинтересовалась:

– А ребенок тоже ведь умрет?

Нина, вздрогнув, взглянула на циничную малолетнюю особу.

Ну да, ребенок!

Нина прошла в холл и обратилась к рослому констеблю Кумби-Треси, который всем командовал.

– Могу ли я переговорить с арестованным? – спросила она.

И тот с сомнением протянул:

– Мисс, он крайне опасен!

Нина сказала:

– Но вы и ваши доблестные ребята, констебль, его обезвредили. Он ведь сидит в кладовке, связанный по рукам и ногам? У меня важное поручение от мистера Холмса!

Имя великого сыщика с Бейкер-стрит открывало любые двери, поэтому Нина через пару минут вступила в тщательно охраняемую кладовку, на дощатом полу которой, стянутый веревками и скованный наручниками, сидел доктор Шеппард.

– Пришли насладиться триумфом? – заявил он зло. – Учтите, я ведь не буду ничего скрывать про портал, расскажу все, что знаю!

Нину это ничуть не пугало.

– Ну, тогда вас сочтут сумасшедшим или, что хуже, притворяющимся сумасшедшим.

Доктор Шеппард попытался ее очаровать:

– Мисс Дорн, вместе мы могли бы быть таким успешным тандемом, такие прибыльные дела проворачивать! Ну давайте же, откройте мне дверь, мы прямо сейчас вместе уйдем отсюда…

Нина, которой был крайне противен этот субъект, обладавший огромным обаянием, не миновавшим и ее, отрезала:

– Доктор, и не пытайтесь. Я обладаю иммунитетом против ваших чар.

Доктор вздохнул:

– А жаль! Ну, хоть эту дуру Лайонс прикончил! Потому что это ведь она вам меня сдала? Так ей и надо!

Нина заметила:

– Миссис Лайонс при смерти и скончается в ближайшие минуты…

Доктор довольно усмехнулся:

– Ну, я же врач, знаю, как профессионально перерезать человеку горло.

Нина продолжила:

– Умрет не только она, но и ее неродившийся ребенок. Ваш ребенок, доктор!

Тот закатил глаза:

– Ах, одним бастардом больше, одним меньше. Умрет этот, а тот, которым я наградил Бэрил, станет рано или поздно новым баронетом Баскервилем. Отличная ведь месть, не так ли?

– Доктор, вы не понимаете: это не только ваш ребенок, этот ребенок – вы сами!

Воцарилось молчание, и доктор Шеппард неуверенно заявил:

– Вы лжете! Этого никак не может быть!

Нина ответила:

– Очень даже может. Не убей вы Лауру, она бы вышла замуж за полковника Шеппарда, вашего отчима, и 31 августа 1888 года произвела бы на свет вас, доктор. Но вы помешали этому, что значит: вы никогда не появитесь на свет! Вы же сами сказали, что мать свою не знали, поэтому не могли и предположить, что Лаура Лайонс – это и есть она. Отчима вы при взятии в заложники своей матери и заодно любовницы не видели, а Каролину, свою сводную сестру, еще девочку, просто не распознали, ведь вы всегда знали ее уже взрослой женщиной.

Заметив обильную испарину на лбу доктора и дергающуюся жилку на его виске, Нина продолжила:

– Это ведь знаменитый временной парадокс: что, если отправиться в прошлое и убить самого себя за десять минут до того, как отправишься в прошлое? Вы убили и свою мать, и себя, доктор. До сих пор прочитать о том, что в подобных случаях происходит, можно было только в романах, и писатели давали волю своей буйной фантазии. Вы же сможете испытать этот временной парадокс на себе! Думаю, как только Лаура умрет, а вместе с ней и ее ребенок, то есть вы, вы сами, доктор, просто перестанете существовать.

Доктор дико завизжал:

– Помогите мне! Вы не можете бросить меня на произвол судьбы! Откройте дверь, черт побери! Давайте уйдем отсюда вместе…

Нина вышла из кладовки.

…А когда минут двадцать спустя мрачный доктор Мортимер спустился по лестнице в холл, Нина поняла: Лаура Лайонс умерла.

Через минуту раздался истошный вопль:

– Арестованный исчез!

– Как исчез? – рявкнул опешивший констебль. – Он что, сбежал?

– Никак нет, сэр! Он был под охраной, никуда деться не мог. Он вот был, а потом раз – и словно в воздухе растаял! И все веревки и наручники и даже его перстень аккуратно лежат на том же месте, где он буквально пару минут назад накрепко связанный сидел…

Отпивая поданный ему виски, доктор Мортимер проницательно взглянула на Нину:

– Вы же были последней, кто говорил с ним, не так ли?

Нина пожала плечами. Доктор Шеппард просто испарился в тот момент, когда умерли его мать и он сам в ее утробе – что же, так вот и разрешился временной парадокс ее нынешнего литературного путешествия.

– Загадка, достойная мистера Холмса, – продолжил доктор Мортимер. – Я уже дал ему телеграмму, и он на пути в Дартмур…

Нина, чувствуя на себе пронизывающий взгляд сельского медика, поежилась.

– Наверняка вам будет что поведать мистеру Холмсу, мисс Дорн, ведь так? Это ведь он послал вас сюда…

Взглянув на явно что-то подозревающего и не доверяющего ей доктора Мортимера, столь напоминающего ей ее доктора Дорна, Нина сказала:

– Я тоже так думаю.

– Может, скажете это сначала мне, мисс Дорн? Я думаю, что у вас есть интересная для меня история. И я готов ее выслушать, какой бы диковинной она ни была, – а в том, что в вашем случае она будет диковинной, я отчего-то не сомневаюсь…

Испытывая к доктору Мортимеру симпатию, Нина поняла, что пришла пора покинуть эту литературную вселенную. Сталкиваться с проницательным детективом с Бейкер-стрит, уже спешащим в Дартмур, в ее планы ну никак не входило.

– Велите подать мне чаю, я сейчас вернусь и все вам расскажу!

Нина прошла на кухню, завернула по пути в первую попавшуюся комнату и, прикрыв дверь, крепко зажмурилась.

…шагнув из тьмы в тайную комнату «Книжного ковчега», Нина услышала громкие крики и, выбежав из-за книжной полки, заметила своего доктора Дорна, которого скрутили «ребята в черном».

– А вот и его сообщница! – завопил кто-то, и Нину тотчас схватили. Но девушке было уже все равно – улыбнувшись своему доктору, она поняла, что любит его больше жизни.

И что ей все равно, почему он скрывает свое истинное имя и то, из какой литературной вселенной пришел: если так, то у него на это есть причины.

Весомые причины.

Появившаяся беловолосая литературная инквизиторша удовлетворенно заявила:

– Ну что же, теперь все в наших руках! Так, сколько еще будет длиться работа по блокировке портала?

Бородатый айтишник произнес:

– Ну, системы надо наладить и блок перезапустить! Часа два, а то и все три…

Инквизиторша отчеканила:

– Даю вам двадцать минут. Налаживайте и перезапускайте. А если через двадцать минут портал все еще будет работать, то проедете с нами.

И по-акульи усмехнулась.

Подойдя к Нине, она произнесла:

– А вы прыткая особа, Нина Петровна Арбенина, ничего не скажешь! Обвела вместе со своим доктором меня вокруг пальца, а такое не у каждого получается. Прямо уникум!

В голосе инквизиторши сквозило нечто наподобие уважения.

Но тут инквизиторша снова злобно улыбнулась и сказала:

– Вы, Нина Петровна Арбенина, несанкционированно использовали портал, хотя это было запрещено, и явно что-то отчебучили. Уверяю вас, это будет иметь далеко идущие последствия – для вас, Нина Петровна Арбенина, и для вашего доктора, этого информатора-предателя!

Нина быстро сказала:

– Я нашла информатора! И убийцу тоже! Вы только выслушайте меня…

Инквизиторша ответила:

– Выслушаю, потому что вы, Нина Петровна Арбенина, поедете сейчас с нами. Но сначала мы допросим вашего дружка!

Доктора Дорна потащили к лестнице, и Нина закричала:

– Женя, знай, я тебя люблю!

Инквизиторша поморщилась:

– Ну, только без этой сентиментальщины, я терпеть ее не могу. Тем более все равно не поможет. Вы нарушили закон, Нина Петровна Арбенина, и вам придется понести наказание. Впрочем, не такое суровое, какое грозит вашему дружку-доктору, сливавшему информацию на сторону…

– Вы ничего не понимаете, это не он информатор, а доктор Шеппард, то есть натуралист Стэплтон…

Услышав ненавистную ей фразу, инквизиторша уставилась на Нину стеклянным взором и отчеканила:

– Уведите ее, только сажайте, конечно же, в другой фургон!

Нину, которая и не думала сопротивляться, повиновавшиеся приказам инквизиторши «ребята в черном» выволокли из «Книжного ковчега», ее книжного ковчега – или уже не ее?

Она бросила взгляд на уютный особнячок с двумя гипсовыми львами у входа, понимая, что больше туда никогда не вернется.

Если вообще куда-то еще вернется.

Ее запихнули в черный фургон, предварительно защелкнув на запястьях наручники. Нина некоторое время сидела на полу, размышляя над тем, что же с ней будет.

Лицензию отберут. «Книжного ковчега» лишат. Портал прикроют.

Но это только цветочки, потому что ягодки еще впереди. Ей придется отвечать перед тем, что именовалось литературным трибуналом – своего рода судилищем, где всем заправляли бюрократы и крючкотворы.

Конечно, она поведает им обо всем, что с ней произошло. Разумеется, она укажет на истинного убийцу и информатора, поставив их в известность, что таковым является не ее доктор Дорн, а другой – Джеймс Шеппард.

Доктор Джеймс Гуго Шеппард.

Но доктора-то теперь и в помине не было: на страницах романа «королевы детективов» он, конечно, продолжал жить, но в литературной вселенной, что в своей, что во всех иных, он прекратил существование, потому что просчитался и, совершив очередное убийство, лишил жизни самого себя.

Но разве ей кто-то поверит? А даже если и поверит, то разве она сможет доказать, что доктор Шеппард – информатор и убийца?

Ведь доктора Шеппарда уже никто не мог ни изловить, ни допросить, ведь его элементарно просто не было.

Интересно, в какой литературный мир ее сошлют? Без права возвращения и переписки. Нина поежилась, предчувствуя, что ей грозит нечто ужасное и страшное.

Фургон заурчал, и она поняла: ее путешествие в никуда началось.

Внезапно мотор заглох, а дверь фургона с лязганьем отошла в сторону.

Перед ней стояла инквизиторша, прижимающая к уху мобильный.

– Да, отпустить? Вы точно уверены? Ну разумеется…

И, завершив разговор с тем, кто обладал полномочиями отдавать ей приказания, с явной неохотой процедила:

– Выходите, Нина Петровна Арбенина. Сейчас сюда подъедут люди покруче нашего, они хотят с вами поговорить, но беседа пройдет у вас в «Книжном ковчеге». Велели вам уже чай ставить. Тут вскрылись какие-то новые обстоятельства, так что вы никуда не поедете. И ваш дружок-доктор тоже…

И Нина, не веря своему счастью, воскликнула, думая о том, что чая за последние два литературных вояжа напилась на всю оставшуюся жизнь:

– А можно не чай, а кофе?

Тик-так, тик-так, тик-так…

Часы монотонно отбивали такт, и Нина, взглянув на стрелки, поняла, что, несмотря на все события, целых три путешествия в три разные, но в итоге связанные друг с другом литературные вселенные, заняли в итоге всего несколько последних часов.

В ее мире. А в других?

Высокие гости, посетившие ее (двое мужчин без темных очков и в сером, перед которыми робели не только «ребята в черном», но и сама беловолосая инквизиторша), все объяснили, сообщили, что недоразумение исчерпано, с нее и с доктора Дорна, к тому времени извлеченного из фургона литературных дементоров, все обвинения сняты, подозрения в его причастности к сливу информации за рубеж полностью опровергнуты, а она сохранит без малейших ограничений лицензию на «Книжный ковчег» и на путешествия через портал…

Они даже извинились за несколько поспешные, но, как было сформулировано, абсолютно корректные действия своих подчиненных, стоящих на страже закона.

Страже литературного закона.

Извинения были приняты, ночной инцидент исчерпан, а высокие гости, отведав приготовленного Ниной кофе, были унесены в занимающийся над городом рассвет джипами с тонированными стеклами.

Тик-так, тик-так, тик-так…

Воспользовавшись тем, что литературная инквизиторша, вдруг ставшая вести себя по отношению к Нине и даже к доктору Дорну чуть ли не подобострастно, с кухни удалилась, дабы переговорить по мобильному («ребята в черном» все еще сворачивали свой хитрый инструментарий и даже наводили порядок – или то, что под таковым подразумевалось, а вот айтишники уже смылись), Нина, взяв доктора Дорна за руку, ее и только ее, произнесла:

– Женя, ты три раза делал мне предложение, можно теперь я?

Тик-так, тик-так, тик-так…

Доктор усмехнулся:

– Ниночка, и ты три раза отвечала отказом. Так что я тебе сразу скажу…

Он сделал невыносимую драматическую паузу, снял пенсне, положил его на стол и, широко улыбаясь, завершил:

– …что я буду чертовски рад, если ты станешь моей женой!

Он даже опустился на одно колено и, взяв ладонь Нины, поднес ее к своим губам и нежно поцеловал.

– Ты ведь тоже? – спросил он.

И Нина, также опустившись на одно колено, поцеловала его в нос и заявила:

– Ну конечно, мой любимый доктор!

Самый любимый, несмотря на то что она так и не узнала, кто он и откуда пришел.

Ну, литературная тайна!

Тик-так, тик-так, тик-так…

– Не помешаю? – раздался голос инквизиторши, и Нина, понимая, что та, разумеется, помешала, поднялась с колена вслед за доктором Дорном.

Хлопнув по столу небольшого формата книжицей, инквизиторша произнесла:

– Вот, новый опус парижского профессора! Вышедшее буквально на днях очередное литературное разоблачение!

Доктор Дорн качнул головой и, снова водружая на нос пенсне, ответил:

– Мы же все вроде бы выяснили, я не имею к этому ни малейшего отношения…

Инквизиторша, криво улыбнувшись, ответила:

– Да-да-да, это мы проходили, все осталось в прошлом, никто ведь не пострадал…

В самом деле?

Нина, разглядывая французское название профессорского опуса, проронила:

– А разве сам профессор ничего так и не сказал? Значит, плохо с ним ваши французские партнеры поработали…

Это был сарказм, но инквизиторша печально кивнула белесой головой:

– Да, плохо, не скрою, что придерживаюсь того же мнения!

Еще бы!

– У меня бы он запел немедленно и выдал все, что знает, но там же Европа… Они в итоге его даже отпустили на все четыре стороны и еще извинились…

В ее голосе сквозило бесконечное разочарование.

Доктор же произнес:

– Ну, информатор наверняка Шеппард, кто же еще? Ну и ваш заместитель, который ему, как выяснилось, помогал…

Так же, как Нина и доктор Дорн, инквизиторша не была причастна к аферам доктора Шеппарда – это выяснилось после визита высоких гостей. Зато ее правая рука и первый заместитель, прикрывавший свои совместные с доктором Шеппардом аферы именем доктора Дорна, ее доктора, в доме Нины и был арестован.

Инквизиторша злобно усмехнулась:

– Ну, он уже дает показания, а потом понесет заслуженное суровое наказание и отправится туда, куда ни один из нас не захотел бы отправиться!

Нине даже стало жаль ее заместителя, но только на минуточку – ведь тот подставил их, готовый к тому, чтобы доктора Дорна и ее саму отправили туда, куда надлежало теперь отправиться ему самому.

Причем, не исключено, навсегда.

Инквизиторша же, кивая на произведение профессора, сказала:

– Но Шеппард к этому непричастен, потому что в этом литературном мире, как мы точно установили, он не бывал. Но откуда тогда информация?

Нина пожала плечами:

– Ну, это ваша задача – установить истину…

Или то, что литературное КГБ считало таковой.

Инквизиторша же, посмотрев на Нину, ласково произнесла:

– Вы, Нина Петровна Арбенина, вычислили, не без нашей, конечно, активной помощи, убийцу доктора Шеппарда и обезвредили его. Вы предотвратили новое дело «Собаки Баскервилей»…

Нина знала: раз так обхаживает, то сейчас последует предложение, от которого она не сумеет отказаться.

– У вас подлинный талант, это сказали даже они!

Они – это пившие на этой самой кухне каких-то полчаса назад приготовленный Ниной кофе высокие гости.

– Мои ребята и я действуем исключительно в этом мире, а в литературных вселенных у нас руки связаны. А вот у вас, Нина Петровна Арбенина, нет. Так сходите туда и узнайте, как же все было на самом деле! Потому что существует реальная опасность того, что тамошний подлинный убийца тоже скрылся в нашем мире. Но, чтобы его обезвредить, надо сначала явственно знать, кто это.

Нина посмотрела на доктора, ее доктора, который, поглаживая бороду, с интересом взирал на название профессорского разоблачения.

Тик-так, тик-так, тик-так…

Нина, чувствуя покалывание в пальцах, категорически заявила:

– Я не могу… Я выхожу замуж!

Доктор произнес:

– Ну, ты ведь всего семь минут будешь отсутствовать, Ниночка!

Нина заявила, чувствуя, что покалывание в пальцах нарастает:

– Но тогда только с моим мужем!

И кивнула в сторону доктора Дорна. Инквизиторша сузила глаза:

– Нет, литературный пришелец в другой мир соваться не будет, доступ в портал ему, несмотря на снятые подозрения, будет закрыт вплоть до особого распоряжения!

Нина решила показать характер:

– Не доверяете? Ну тогда и я не пойду!

Доктор Дорн мягко произнес:

– Ниночка, получается не у меня, а у тебя. Я тебе буду не нужен. Но на этот раз склонен разделить твои опасения, дело будет крайне трудное…

И сам же завершил мысль:

– Но уверен, что ты справишься!

Инквизиторша радостно подвела итог:

– Вот и отлично! Так чего ждать, пару дней отдохнете – и вперед! Даже свадьбу сыграть успеете!

Тик-так, тик-так, тик-так…

Нет, свадьбу они сыграют после, Нина это уже решила. После того, как она отправится в эту литературную вселенную, где все было совсем не так, как в известном романе, и установит истину.

Непременно установит!

А потом вернется – и выйдет замуж за доктора, ее доктора!

И только ее.

Тик-так, тик-так, тик-так…

* * *

Нина вновь прочитала название литературного разоблачения парижского профессора, понимая, что это будет самое сложное, запутанное и, пожалуй, наиболее опасное из всех литературных путешествий, которые у нее до сих пор случались.

Название было кричащее, мрачное и зловещее. Как и всемирно известный роман, которому было посвящено разоблачение.

«Все, что вы должны знать и что от вас упорно скрывали: Кто на самом деле убил „Десять негритят“ – вся правда и даже немного больше».

Примечания

1

О предыдущих приключениях Нины Арбениной в литературных мирах читайте в романе Антона Леонтьева «Пепел книжных страниц».

Content

Антон Леонтьев
Ее настоящая жизнь

Примечания