Александр Мелихов

Тризна

© Мелихов А., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

«Замечательный писатель Александр Мелихов написал свой главный роман. Грандиозные события, проехавшиеся по нам в последние десятилетия, уже начали закрываться туманом забвения, фотографиями собачек и тортиков на экранчиках смартфонов. И вдруг – роман Мелихова «Тризна», траурные проводы исчезнувшей было Вселенной – огромной, опасной, и что самое тревожное – состоящей из наших жизней, прожитых нами. Великое поколение! Сколько раз мы подвергались опасности, в том числе и со стороны нашего государства, как мы рисковали – и все равно в результате делали то, что хотели, что считали нужным. Сейчас так никто не может! Великое поколение, победившее тоталитаризм… и погубленное наступившей после него эпохой, которой до сих пор так и не удалось подобрать названия. Какие звезды сверкали в прежней Вселенной! В романе вокруг его эпицентра, главного героя Олега, какие траектории накручивают персонажи – казахи, евреи, русские, каждый со своим национальным характером, со своей придурью и главным страстным желанием – состояться. И ведь ничего не боялись! А если и боялись, то все равно делали. А какие женщины… Эх, мне бы! Жаль, не попались – а таких уже нет.

Последнее творение Мелихова счастливо сочетает в себе основательность советского производственного романа, лихость западного боевика и вестерна, страстность и высокую художественность русской классики: все сошлось здесь в бешеном хороводе, из которого не вырвешься, пока не кончится этот роман. Его, безусловно, можно поставить в ряд самых больших литературных событий всех времен. Не зря мы жили, если о нас пишут такие романы! Чувство нашей полноценности возвращается. Автор отыскал нашу гордость, затерявшуюся на дороге, в пыли, и, начистив ее до блеска, вручает нам».

ВАЛЕРИЙ ПОПОВ

«Александр Мелихов – один из самых бесстрашных писателей. Мало кто в литературе сегодня решается с такой хирургической прямотой развенчивать мифы, кого бы они ни касались и кому бы ни принадлежали. Под его неумолимым скальпелем расползаются национальная гордость, стерильная любовь, высокий долг… и на юру под холодными ветрами скотской нашей жизни остается просто человек – беззащитный, мятущийся, частенько жалкий… но все же безумно желающий любви, понимания, толики ласки.

Вот это сочетание беспощадности и сострадания создает неповторимую интонацию талантливой прозы Александра Мелихова, – интонацию, которой не поверить нельзя».

ДИНА РУБИНА

«Как всегда у Мелихова, сюжет сам по себе не так уж и важен. Он служит не более чем наживкой, заглотив которую читатель внезапно обнаруживает себя посреди сложнейшего лабиринта мыслей, образов и ассоциаций. И выйти из этого лабиринта таким же, каким вошел, уже непросто».

ГАЛИНА ЮЗЕФОВИЧ

«Проза Мелихова для тех, кто ищет в литературе потаенных жизненных смыслов, мучительных загадок бытия и ради этого не боится преодолеть собственное чувство стыда. Душевный результат его прозы опрокидывает методы. Человек жалок, но именно поэтому нуждается в удвоенном, утроенном милосердии. …Александр Мелихов – один из самых ярких и интересных прозаиков и публицистов, проживающих в Петербурге».

ПАВЕЛ БАСИНСКИЙ

«Александр Мелихов прославился «романами идей» – в этом жанре сегодня отваживаются работать немногие… В своем новом романе Александр Мелихов решает труднейшую задачу за всю свою карьеру: он описывает американский миф и его влияние на русскую жизнь. Эта книга о многом – но прежде всего о таинственных институтах, где ковалась советская мощь, и о том, как формировалось последнее советское поколение, самое перспективное, талантливое и невезучее. Из всех книг Мелихова со времен «Чумы» эта книга наиболее увлекательна и требует от читателя минимальной подготовки – достаточно жить в России и смотреть по сторонам».

ДМИТРИЙ БЫКОВ

«Я очень люблю и ценю книги Александра Мелихова. У него удивительное качество выделки текста, все эти мелкие детали, ракурсы, оговорки, мимолетные размышления создают ауру, атмосферу, присущую только Мелихову. Где бы ни оказывались его герои – на далекой таежной шабашке, в научной лаборатории, в кафе, школьном спортзале, армейской казарме, на крыльце дома престарелых и даже просто в компании друг друга – они всегда остаются мелиховскими героями, чем-то похожими на самого автора – самоедами, интеллектуалами, скептиками, философами. И еще – неисправимо советскими людьми, которых не изменили ни тридцать лет постсоветской истории, ни сменяющие друг друга литературные моды. Мелихов – настоящий медиум советского в отечественной литературе, способный вызывать голоса и образы из эпохи, которую уже мало кто помнит, и возвышать их до общечеловеческих смыслов».

ВЛАДИСЛАВ ТОЛСТОВ

«Александр Мелихов в современной литературе – один из наиболее глубоко и нетривиально думающих писателей. Задачи, которые он ставит перед собой, не просто исследование явлений, но поиски путей выхода из фундаментального психологического кризиса, в который загнал себя человек».

ЯКОВ ГОРДИН

«Тризна» – вдохновенный, масштабный роман живого классика петербургской школы. Здесь сталкиваются гигантские континенты, великие исторические эпохи, откликающиеся в судьбах людей, завязываются в плотный узел непримиримые идеологии. И вся эта материя разворачивается в напряженных сюжетных линиях и жестком ритме слов, заряженных мощной электрической энергией. Остается лишь поблагодарить автора за те часы удовольствия, которые нам доставляет его проза».

АНДРЕЙ АСТВАЦАТУРОВ

«Интеллектуальную прозу Мелихова можно назвать социальным камертоном. …Самое опасное, считает герой Мелихова, когда в обществе побеждает простота утилитарности и греза начинает служить реальности: высшее – низшему. Протестуя против этого, Мелихов служит своей главной идее: не стремясь к высокому, не возвышая жизнь, человек будет навсегда отрезан от бессмертия. А значит – обречен».

МАРИЯ БУШУЕВА

ПРЕМИИ:

• Набоковская премия Союза писателей Петербурга (1993)

• Премия петербургского ПЕН-клуба (1995)

• «Студенческий Букер» (2001)

• Премия им. Гоголя (2003, 2009, 2011, 2017)

• премия правительства Санкт-Петербурга (2006)

• Премия «Учительской газеты» «Серебряное перо»

• Премия журнала «Полдень, XXI век» (2008)

• Премия фонда «Антифашист»

• Победитель международного лермонтовского конкурса «Белеет парус одинокий»

• Премия журнала «Иностранная литература» (2015)

• Премия журнала «Звезда» (2017)

• Премия журнала «Зинзивер» (2017)

• Трижды финалист «Русского Букера»

Соединенные штаты мечты

Восточная стена форта считалась неприступной, а потому никем не охранялась. Но на последних шагах ему вдруг открылась темная, крадущаяся навстречу фигура, и он еще успел отметить ее стройные узкие бедра…

Однако он недаром когда-то днями напролет резался в городки: метнув томагавк горизонтально, словно баталку, он угодил часовому точно в горло, так что тот даже не успел вскрикнуть, – и только тогда до него дошло, что это была его собственная тень: солнце только-только проглянуло из-за горизонта своим огромным багровым краешком (промелькнуло, что угловой размер солнца неизменен, просто при восходе и закате мы невольно сравниваем его с разными земными предметами на горизонте).

Тревога была ложной, и все-таки томагавк вонзился в точности куда надо – между нижним брусом и обвязочной плахой, намертво насаженной на сваи, – вот и готова первая ступенька.

Однако он тут же понял, что если даже томагавк выдержит его вес, все равно непонятно, как его высвободить, когда он будет на нем стоять или даже на чем-то повиснет (он знал, на чем). Он вышатал отточенное лезвие из щели и надежно засунул рукоятку за спину, за широкий ковбойский пояс из толстой седельной кожи. Дальше приходилось надеяться только на два мексиканских стилета. Он не раз убеждался, что если их засадить достаточно глубоко, то они легко выдерживают его вес, но он не раз убеждался и в том, что самое худшее всегда случается не в ученьи, а в бою. Единственное, на что в какой-то мере можно надеяться, это собственное тело. И те дни и часы, когда он до судорог учился подтягиваться на одной руке, не прошли даром: повиснув на рукоятках вбитых в очередную щель стилетов, он высматривал в пределах досягаемости новую щель, осторожно вышатывал левый клинок, подтягивался на правой руке (на левой он этому так и не выучился) и точным ударом левой обретал новый плацдармик для следующего броска.

Передохнуть он себе позволил лишь у самого верхнего среза стены, чтобы перемахнуть единым прыжком. Затем ухватился за кромку сначала правой рукой (его пальцы на неохраняемом участке часовые вряд ли заметят), осторожно высвободил левый стилет и опустил его в карман камуфляжного бушлата вниз полированной рукояткой из красной секвойи, затем, качнувшись, ухватился за край стены левой рукой и проделал то же самое с правым стилетом (не думать, не думать о высоте под ногами!). Затем собрался с духом (если фашистов не остановить здесь, в Америке, они подомнут весь мир, Америка не Испания…) и без малейшего усилия подтянулся на руках, закинул на стену сначала правый, затем левый локоть, отжался и сел на стену верхом, готовый при первом опасном движении метнуть стилет и скатиться на строительные леса, проложенные внутри вдоль стены.

– Наш лазун! – любовно приветствовал его оранжевый Анатоль, и Олег оказался на стройке, где все шло своим чередом: братва с ножовками и стамесками восседала, как и он, верхом на стене (его стилеты в карманах ватника тоже незаметно преобразились обратно в стамески) или копошилась внизу на светящейся свежим деревом решетке лаг для будущего пола, настилать который будут уже без них. А когда уж в этой будущей зале, на этой новаторской заполярной ферме поселятся коровы, знает только Клио. Или даже музе Истории известно только прошлое? А будущее известно лишь советским людям: кто-то решил, что в Заполярье должно быть свое молоко, и значит, это наступит так же верно, как и то, что на Марсе будут яблони цвести.

Олег знал, что над всеми начальственными начинаниями полагается насмешничать, но в глубине души он был бы совсем не прочь, чтобы на Марсе расцвели яблони, в тундре рядом с оленьими стадами начали пастись коровы и он бы мог про себя подумать: и моего здесь капля меду есть. А между тем прощальная панорама тундры, оттого что она была прощальная, светилась совсем уже неземною красой. Когда еще не забывшие питерскую июньскую жару они высаживались на берег Клондайка, как они окрестили этот приток грандиозной сибирской реки, еще прежде перекрещенной в Юкон, тундра проглядывала рыжизной из-под сверкающего сверхплотного наста, дальние горы сияли вечными снегами, а среди ледникового озерца, на которое потом все лето то садился, то взлетал этажерочный гидропланчик, плавала обширная асфальтовая оладья; когда через месяц они с Юрой Федоровым ходили в ночное на уток, им приходилось продираться сквозь зеленые кусты к шапочкам тумана, поднимавшимся над каждым водным зеркальцем, а сейчас все та же тундра светится алым, золотым, фиолетовым, аметистовым, перемежаясь седыми коралловыми полянами ягеля, на которые изредка выбредают стайки оленей, сплетающиеся рогами, словно окаменелые кустарники, ощетинившиеся каменными когтями. (Первопроходцы стреляли их с вездеходов, – но насколько же завлекательнее звучит: джип! – затем приподнимали за рога и, если туша казалась недостаточно жирной, стреляли следующего, – это так печально, когда хорошие люди творят мерзости…) Но с каждым днем бескрайние россыпи самоцветов все заметнее поглощаются всевозможными оттенками ржавчины вплоть до гор, погружающихся в нежнейшую голубизну (а извивы снега в распадках так за все северное лето до конца и не истаяли…). Ненадолго отступивший Рокуэлл Кент снова вступал в свои права – любой хоть чуточку отдаленный предмет вновь начинал овеиваться едва заметным сизым ореолом. А из-за дальних гор все ощутимее дышали холодом вечные льды Северного Ледовитого, куда неутомимо нес свои выпуклые воды могучий Юкон.

Но весь этот космос вошел в него единым вдохом и тут же исчез – в присутствии друзей все мироздание стягивалось к ним. Потому что это были лучшие парни в мире, великолепная дюжина. Все они пришли в науку не за какими-нибудь интегралами и протонами – за участием в Истории, как когда-то шли в конкистадоры или в народовольцы. А сейчас История творится у них на факультете, на ее зов, по ее силовым линиям туда и потянулась такая гениальная мужичина-деревенщина, как Обломов, породивший уже и собственное гравитационное поле.

Нет, Обломова в науку привела беда. Смышленый колхозный пацан (мать доярка, отца убили на войне) учится на колы и двойки, тем более что в школу нужно таскаться за пять верст, а он в пятнадцать лет разбирает и чинит любой мотор, квасит на равных со взрослыми механизаторами и на равных вваливается в правление качать права насчет запчастей; председатель налаживает его в шею, Облом подкидывает под председательское крыльцо откопанную в еще не заплывших окопах ржавую гранату, а граната возьми да и взорвись в воздухе. В ленинградском интернате для слепых Володька впервые только и заинтересовался, про что же там все-таки пишут в учебниках. Через год он был чемпионом Ленинграда по физике и математике (после награждения, сходя со сцены, не рассчитал ступенек и начал падать, но прыгнул на руки, сделал кульбит и снова оказался на ногах), еще через четыре досрочно и триумфально защитил уже опубликованную дипломную работу, а еще через два кандидатскую диссертацию, на том же совете перекрещенную в докторскую: посеченный осколками кряжистый колхозный гений открыл, почему в детерминированном мире работает теория вероятностей, сумел раскопать в хаосе кучу скрытых констант, – теперь это называется принципом Обломова.

Но колхозному хлопцу, мечтавшему когда-нибудь заделаться директором машинно-тракторной станции, всеми этими заоблачными абстракциями можно было заниматься только с очень большого горя, дело настоящих мужиков – налево достать запчасти и в соседнем колхозе обменять на самогонку, на колхозном тракторе, заправленном колхозной горючкой, вспахать бабам огороды и огрести за это три мешка картошки, а у тех, кто помоложе, и натурой прихватить… Ученую братию он так и продолжал считать маменькиными недоделками, уважал он только тех, кто ворочал тыщами народу, составами металла, гроздьями боеголовок, и потому его так и не удалось втянуть в научное фрондерство: ну и что, что вы умнее в своих закорючках? – они вами командуют, а кто командует, тот и умный. Подкусывать ухмылками из-под лавки – это было не для Облома: недоволен – подкинь гранату под крыльцо или заткнись. И когда Обломов пробился в любимые советники генералов и генеральных конструкторов, «чистые» ученые напрасно брюзжали о его карьеризме: он пробивался не в начальники, он пробивался в творцы истории.

И кому же было, как не Обломову, объединить в своем «Интеграле» (сам-то он понимает, что название пошловато, но для газетчиков в самый раз), так сказать, науку и, так сказать, жизнь? По части науки доложиться на его семинаре рвутся умники от Берлина до Анадыря, и всегда оказывается, что он в курсе всего, из сложнейшего нагромождения умеет извлечь какой-то скелет, о каком и сам автор не догадывался. Иной раз этим скелетом уничтожалась вся работа: тут всего-то и делов – точка, точка, запятая…

Но иногда Обломов дает уроки… как бы это выразиться… не только науки, но и жизни. Если даже докладчик представляет диссертацию от нужного человека, от нужной конторы, Обломов все равно начинает строго. Он сидит за первым столом, и лица его не видно; впрочем, оно всегда непроницаемо, даже когда он шутит, только как бы нервно подрагивают углы губ. «О чем у вас первая глава? Так-так… Подпространство… Ядро… Разложим… Ортогональная проекция… Итоговая формула такая?» Кажется, что Обломов играючи жонглирует десятипудовыми гирями. «Такая», – упавшим голосом сознается докладчик. «Хорошо. Вторая глава?» – «Я рассматриваю нелинейный случай…» – «Так, раскладываем в ряд… Матричная экспонента… Ага, возникает периодичность… Значит, сходится за конечное число шагов?» – «Да», – жертва окончательно раздавлена. «Третья глава у вас последняя? В ней что? Приближенный метод при ограничениях? При ограничениях приближенного решения нет, есть или точное, или никакого, поправьте там у себя. У вас все?» – «Все», – голос казнимого почти не слышен, он пять лет над этим диссером корпел… «Кто у нас сегодня секретарь? Запишите: работа представляет важное научно-практическое значение и заслуживает присуждения…»

Поняли? То была наука, а теперь началась жизнь.

А через неделю Обломов разъясняет железнодорожнику устройство тепловозного тормоза, а еще через неделю – авиаконструктору устройство высотомера, – чего-то они там недоглядели. А седая грозная шишка из Госплана, перед которой бегут на рысях две заполошные немолодые шестерки: «Где академик Обломов?.. Где академик Обломов?!.» – эта шишка после получасового выступления Обломова разнеженно приглашает Обломова на работу в Госплан: «Вы лучше всех моих подчиненных в экономике разбираетесь!» И правда, кажется, что Обломов всю жизнь только лабудой и занимался. Отраслевое планирование, территориальное планирование, в денежных показателях, в натуральных показателях, валовая продукция, реализованная продукция, рентабельность, предельная полезность…

Обломов диктует, кто-то из приближенных постукивает мелом по доске, но это именно приближенные соратники, а не шестерки. И чего бы только Олег не отдал, чтобы послужить гению хотя бы мелом! И надо ли удивляться, что Москва в конце концов передала все институтские лаборатории, где что-то делают руками, под руку Обломова. Обломов побывал и в Совете министров, у Косыгина, что ли. Олег никак не мог запомнить никчемные имена тусклых личностей, которых носят на палках во время демонстраций, а Обломов называл Косыгина Алексеем Николаевичем, с некоторой даже наставительностью рассказывал, что тот принял его в восемь утра, уделил ровно пять минут и за эти пять минут все понял и решил.

«Вот если бы все у нас так работали!..» – и это тоже был урок жизни: ученой братии совсем не обязательно о тех, кто наверху, говорить с насмешкой.

Боярский, правда, пробормотал: «Толку от их работы…» – пробормотал себе под орлиный нос, но ведь слепые, говорят, обладают феноменальным слухом… Зря Котище заедается.

Обломов настолько грандиозен, что давно заставил всех забыть о своем безвольном литературном однофамильце: у них в бригаде, да и во всем институте, Обломов один. Про его «Интеграл», собирающий в единый кулак все науки со всеми практиками, говорят только так: обломовская контора, работает у Обломова… Судьба как будто нарочно наградила колхозного гения такой архетипической фамилией, чтобы вскрыть ее глубинный смысл: он не из тех Обломовых, которых жизнь обламывает, а из тех, которые обламывают ее сами. И напрасно завистники пытаются окрестить обломовскую команду обломками, – даже и они чуют в Обломове и его спутниках недоступную для них причастность к чему-то великому.

«И как же нам повезло, что мы оказались в зоне его притяжения!..»

А в груди что-то неприятно сжалось: в последний день перед шабашкой Обломов обращался к нему с утонченной вежливостью, на «вы», хотя за день до того попросил совершенно по-отечески: «Не в службу, а в дружбу, Олег Матвеевич, слови для меня такси», – Обломов всех называл по имени-отчеству, не одного Косыгина. Олег не гонялся, а прямо-таки летал за всеми пустыми машинами и на лестнице поддерживал Обломова под локоть, изнемогая от жалости и благоговения даже перед обломовским просторным костюмом, темно-синяя ткань и покрой которого ему брезжили только из далекого провинциального детства (снял с обидевшего его председателя? Обломов и темные свои тускло поблескивающие волосы гладко зачесывал назад, как это Олегу помнилось из детства). Обломов же, наоборот, старался показать, что он в огромном городе как у себя дома: «Второй Муринский уже проехали? Там на углу гастроном все еще на ремонте?» – и делал в сторону Олега движение синим пиджачным плечищем, далеко выпирающим за спинку переднего сиденья. Предложил даже домой к нему зайти на улице Петра Лаврова (и здесь История, Народная воля!), но Олег не посмел, хотя ужасно хотелось как-нибудь потом мимоходом обронить: когда я был у Обломова…

Говорили, у него там на пятерых сыновей с женой пятикомнатные хоромы с камином из правительственного резерва для выдающихся ученых, на тех, кто побывал в Обломовских палатах, смотрели с завистью (самые большие снобы роняли даже такое: «Вчера у Обломова коньяк жрал»), а его, Олега, Обломов пригласил целых два раза: «Да заходи, заходи, Олег Матвеевич, чайку попьем»…

И вдруг на следующий день это ледяное «вы». Неужели все-таки Боярского решил ему припомнить? Обломов в машине промеж того-сего спросил мимоходом через синее плечище, кто у них на курсе считается самым умным, и Олег назвал Боярского. И не удержался, добавил, что народ удивляется, почему на преддипломную практику, а это, считай, будущая работа, Обломов взял Мохова, а не Боярского. «И как же это объясняют?» – как бы даже с юморком полюбопытствовал Обломов, и Олег купился: по-разному говорят, кое-кто считает, что это антисемитизм. Обломов посмеялся как будто бы искренне (Олегу была видна только его щека в крупных гранатных оспинах): «Взял русского, а не еврея, значит, антисемит, – и пояснил доверительно: – Боярский и сам в науку пробьется, там, на речных судах, кстати, вполне серьезная гидродинамика, а Мохова если сейчас не поддержать, он так и закиснет где-нибудь на производстве. А он тоже умный парень. Кстати, ты знаешь, что у Боярского дядя закрытый членкор, лауреат Ленинской премии? А у Мохова дядя механик автоколонны. Про отца уже молчу. Сначала отсидел за плен, потом за растрату – такие вот из русских мужиков торговцы, теперь на инвалидности…» Конечно, конечно, я понимаю, закивал Олег так усиленно, как будто Обломов мог видеть его усердие, и Обломов прощался и благодарил его со столь царственной сердечностью, что Олег впервые не спешил отвести взгляд от затянутых ввалившимися веками ямок на месте обломовских глаз. Обломов походил на изваянного из мрамора римским скульптором маршала Жукова, над которым поработали молотком и зубилом средневековые монахи, приняв его за идола.

Может, это «вы» просто случайность? А вот к Галке Обломов обращался с некоторым тигриным мурлыканьем в голосе…

Бывалый Грошев даже пошутил бестактно: «По-моему, он глаз на тебя положил». Все сделали вид, что не расслышали. Но через полминуты Боярский все-таки не выдержал: «Если глаз твой тебя соблазняет…» – и Галка тут же откликнулась, тоже как бы про себя: «У меня от его голоса просто мороз по коже, хочется вытянуться по стойке смирно». А Олегу наоборот – хочется броситься в какой-то бой за великое дело.

В их компашке по отношению к Галке никогда не просквозит ни малейшего заигрывания, она свой парень. С Галкой – маленькая атаманша, любимая сестренка, дочь полка… – их даже чертова дюжина. Включая его самого – и он, значит, тоже кой-чего стоит, если эти орлы держат его за своего. Он, Олег, он же Сева (Евсеев – Сева), – самый дюжинный на этой шабашке, но – он тоже каким-то чудом умеет создавать свою гравитацию. Ему еще давно открылось, что все реки и ручейки виляют туда-сюда, подмывают берега, разливаются, сливаются, но на самом деле стремятся в глубину, в самую глубокую глубину, куда их влечет гравитационное поле. А изменится поле – и реки переменят русла. А приблизится новая планета – не только реки, но и водопады начнут отклоняться в ее сторону. И чем огромней ее масса, тем сильнее и отклоняться. А может она оказаться и такой громадной, что и реки потекут в небо, и воздух устремится ввысь, и земля останется безводной и безвоздушной пустыней, а планета-убийца этого даже не заметит, ибо вина ее только в ее громадности, – она высосет и опустошит землю, и полетит себе дальше, покуда какое-то еще более грандиозное светило не высосет и ее.

Что-то похожее творит и пресловутый дух времени – все мысли и стремления он отклоняет туда, куда ему угодно, но вот он иссякает – и все помыслы и грезы возвращаются на землю, и каждого тянет оставаться там, где он стоит.

Но покуда он, Олег-Сева, сам не понимая как, своими выдумками тоже ухитряется подтягивать в свою сторону парней куда покруче его самого. Сейчас подсел он на Америку Джека Лондона, наткнувшись в местном библиотечном бараке на его лиловое собрание сочинений, – и вся бригада потихоньку начала здешний порт именовать Доусоном, поселок Полярный, где они возводят коровий особняк на сваях, Сороковой милей, великая сибирская река с ее притоком превратились в Юкон с Клондайком, а узкоглазые аборигены (даже местные работяги толком не знали, ненцы они, долгане или нганасане – нацмены да и все: «нацмена комары облепят, а ему по хер») то в эскимосов, то в алеутов, то в тлинкитов, инуитов, атабасков, хотя все эти прекрасные созвучия означали всего лишь «люди» или «настоящие люди», исключая поедателей сырой рыбы эскимосов…

Любой порядочной стране нужен свой фронтир – зона расширения мира, прорыв в небывалое, гравитационное поле для романтиков и авантюристов, которые и творят Историю. А у нас наше начальство отняло Историю, – «под руководством коммунистической партии» – какая тут может быть романтика, романтический герой должен противостоять начальству!

Это пипл сразу просек, и распухшие «Три мушкетера», некоторое время покочевавшие с койки на койку, в конце концов обрели покой в Галкиной светлице, где их никто не брал и не берет, после того как Олег открыл народу глаза, что во всех своих подвигах мушкетерская компашка хранит верность начальству: тьфу! Не то что Три товарища!

Но ведь и Три товарища не могут перекрестить гнусный игольчатый гнус в москитов! Без американских друзей никуда.

Здешних комаров, правда, так и продолжали именовать вертолетами – уж больно они были мясистые. Орегонские лесорубы рассказывали байки про комаров, до того раздувшихся, что им ничего не стоило пить кровь сквозь бревенчатые стены, но и тутошние были не подарок: резко взмахнешь топором, так обязательно закашляешься – вертолет вдохнул не в то горло. Обычно его удается выхаркать, но иной раз и проглотишь. Что, мяска откушал, непременно пошутит кто-то, а бывалый Грошев авторитетно заверит: «Комаров нормально можно жрать. Вот если муху проглотишь, обязательно будешь травить. Даже если не заметишь». А Боярский через два раза на третий напомнит: «У правоверных иудеев в шабат убийство комара приравнивается к убийству верблюда», – чтобы не подумали, что он стыдится своего еврейства. (Зато у Бори Каца по кличке Кацо при слове «еврей» делается ужасно печальный вид.)

Но в последние дни вертолеты, похоже, стали на зимнюю стоянку, зато москиты вопреки пословице стараются насосаться перед смертью. Здесь, наверху, их сдувает ветром, но зато ночью всегда просыпаешься расчесанным до крови. И если бы эти гнусные твари звались гнусом, а не москитами, терпеть их было бы совсем уж невыносимо.

Это самки, кстати, у них такие злобные, время от времени напоминает кто-нибудь из парней, и Галка эти напоминания отчасти принимает на свой счет: «На себя лучше посмотрите!» – и, блеснув мохнатыми детскими глазенками из-под упавшей темно-русой челки, на мгновение делается похожей на хорошенькую обиженную болонку. Всегда немножко удивляешься, когда Галка принимает какие-то шуточки насчет женщин на свой счет: она так старательно косит под своего парня – руки в клеши, тельняшка под ковбойкой, солоноватые словечки, которые даже Лбов при ней с усилием, но обходит…

Когда она дерзко встряхивает челкой, то становится похожей на хорошенького хиппующего нахимовца. Хотя настоящий нахимовец у них Пит Ситников. А у Галки бедрышки-то все-таки для нахимовца слишком уж заметно распирают брюки клеш, глаза невольно присасываются, помнят, что они все лето здесь торчат без женщин, уже к дочурке полка начинают клеиться, на своих кидаться – стыд и срам…

А где-то бабы живут на свете, сидят друзья за водкою… Здешних теток в ватниках никак нельзя принять за женщин, даже Бахыт быстро перестал просить Олега свистеть им вслед в два пальца колечком, – Олег умел это делать (наследие тяжелого детства), а Бахыту удавалось извлечь из своих пальцев лишь яростное шипение. Некую пленительность источает одна только разве что молодая библиотекарша в отливающем голубым автолом плаще-болонье, который Лбов именует гондоном. Но более всего ее украшает то, что она проводит дни среди благородно серого Чехова, коричневого с золотом Толстого, лазоревого Бунина – начинаешь невольно уважать советскую власть, доставившую эти сокровища на Сороковую милю, где их никто не брал и не берет. Парни и начинают чуть ли не носить за нею шлейф, когда ее изредка удается зазвать к ним в барак, – Галка очень быстро начинает дуться. Свой парень своим парнем…

В данную минуту Галка формирует обеденное меню: «Так что вы лопать-то в конце концов будете?» – и фигурка у нее снизу, как ни отводи глаза, все-таки очень аппетитная. Да и ватничек на ней сидит, будто мундирчик, как-то очень ладно она его под себя подогнала.

А у парней рядом с нею, как на подбор, узкие бедра, настоящие ковбои. Притом на обоих – и на Бахе, и на Коте потрепанные фирмовые джинсы, Бах во Вранглере, Кот в Лях (Wrangler and Lee) – ковбои в ватниках в Заполярье, победа социализма в мировом масштабе. Вернее, Кот, он же Костя Боярский, в Ленинграде более известный под кличкой Грузо из-за подбритых усиков под орлиным носом (такие вот у них евреи – Грузо и Кацо), здесь на северах при вьющейся антрацитовой бороде и обширном алом берете больше смахивает на Фиделя Кастро, сдвинувшего набекрень нимб восходящего солнца свободы, и кажется, что алые отсветы у всех на лицах не от поднимающегося все выше солнечного диска, а от его берета. А Бах, он же Бахыт Мендыгалиев, в залихватски заброшенной на затылок линялой коричневой шляпе (ее Олег раскопал в общажном шкафу, Бах попросил померить и не смог расстаться: это же стетсон!) вылитый индеец, прибившийся к американским старателям. Последний из могикан. На какое-то время к нему пытались приспособить кличку Ункас, но он на нее не откликался, и она отпала: обижать у них никто никого не хочет. Видно, гравитационное поле его казахского рода все еще его не отпускает, раз он до такой степени не желает даже шуточных намеков на этот счет. А власть американского поля – это пожалуйста. Это понтово. Или, наоборот, несерьезно, откровенная игра?

– Так свинину готовить или осетрину?! – наконец теряет терпение Галка, и все пилильщики, тесальщики, сверлильщики, долбильщики – кто на стенах, кто на лагах – на минуту замирают: не рассердилась ли она всерьез? Свой парень своим парнем, а все равно они невольно состязаются за Галкину улыбку или мимоходом брошенное ласковое словцо, – одно дело любовно ее поддразнивать, и совсем другое – рассердить всерьез.

– Свинина жирная? – первым разряжает напряжение Лбов.

Он многозначительно насуплен, значит готовит какую-то хохму.

– Довольно-таки жирная. А ты что, на диете? – Галка тоже чует какой-то подвох.

– Нет, боюсь, ноги будут мерзнуть.

– Опять гадость какая-нибудь? – одобрительно интересуется Галка, и ответом ей служат подавленные ухмылки и блудливо косящие глаза: Лбов уверяет, будто от свиного сала одеяло ночью поднимается так высоко, что на босые ноги его уже не хватает.

– Не можете без похабщины! – восхищенно встряхивает челкой Галка и выносит приговор: – Значит, на обед будет уха и отварная осетрина. А если кому будет мало, пусть добирает свининой, я на всякий случай потушу.

– Галочка, – нежно интересуется Боярский, – нам с Борей один черт – и то, и другое не кошер, но чем отличаются вареная и отварная?

Боря печально отводит глаза, а Галка отбривает:

– У Севы спроси. Он у нас самый культурный. Вареную варят, а отварную отваривают, в столовке вареная, а у меня отварная, – в первые дни в Доусоне они кормились в столовке рыбккоопа, и Галка постоянно ворчала, что там портят деликатесную рыбу, сига, чира, нельму жарят, как минтая, на подсолнечном масле. А парням было все равно вкусно и весело: кассирша их обсчитывала, а они зарывали в картофельное пюре дополнительные порции рыбы и потом азартно прикидывали, кто же кого в итоге одурачил, – в жизни всегда есть место спорту. Да и звуки каковы – нельма, оленина!.. Ну и что, что она сухая и с душком, из-за которого некоторые аристократишки не могут ее есть, – ведь нет ничего важнее звуков!

Доусон – словно давний сон: набирающая силу утренняя жара, элегантное Пулково с опрокинутыми стеклянными стаканами над головой, сухое вино в буфете, локально выпуклые пространства в самолете – и вдруг чугунный снег, облупленные блочные здания на бетонных сваях, обшитые досками толстенные трубы, напоминающие бесконечные, попшикивающие паром бочки (вечная мерзлота не приемлет тепломагистралей), уложенные на козлы вдоль пары центральных улиц, а в поперечных переулках чернеют бревенчатые бараки на низеньких колодезных срубах да еще реденькие балкú, вагончики на полозьях, изнутри обитые оленьими шкурами – брошенные, распадающиеся, они выглядят через выбитые окна шелудивыми какой-то особенной, северной шелудивостью – внутренней. Среди этих роскошеств даже на жалкий советский классицизмик двухэтажного желтого исполкомчика ложится отдаленный отсвет красоты. Все-таки те, кто его слепил, что-то слышали про Парфенон или хотя бы видели тех, кто про него слышал. Но Север, Север-чародей – никакого советского занудства, никаких справок, приемных часов – сразу же кабинет главного архитектора, свойского мужика в байковой свекольной ковбойке, всего лет на десять-пятнадцать их постарше, все по-свойски рассаживаются где придется, включая пол и подоконники (Галке уступлен центральный стул перед главным канцелярским столом), тут же вызывается по вертушке начальник строительного треста (человек-гора, шепчет Бах Олегу и Юре Федорову, и Юра, кандидат в мастера по штанге в полутяже, ревниво хмыкает: таких амбалов в раздетом виде нужно смотреть…), всем разливается по стакану желтоватого «Горного Дубняка» (на целый день душистая отрыжка), и главный архитектор осуждающе указывает на строительного босса: «Не могу смотреть, как он пьет. Выпьет и вместо закуски три раза крутит ручку арифмометра». Арифмометр «железный Феликс» у него на столе точно такой же, как у них на вычпрактикуме, и они по очереди привычно прокручивают крошечную рукоятку, а Галка делает только один глоток и передергивается. У всех на лицах поверх сдержанной гадливости проступает умиление (только женщины и дают нам возможность почувствовать себя большими и сильными), а главный архитектор оживленно интересуется: «Помните, бич покупает два тройных одеколона и один цветочный? Продавщица говорит: брали бы уж все тройные, а он отвечает: с нами дама».

На Северах бичами называют тех, кого на материке зовут бомжами. Бича иногда расшифровывают как бывшего интеллигентного человека, но его происхождение от beach – матрос, застрявший на берегу – романтичнее, как все, что связано с морем и Америкой.

И еще вспышка, а за ней еще и еще, и еще…

Золотисто-кучерявый прораб с мордовскими скулами Сашка Косов, пара-тройка последних «Дубняков» на дорожку, музыкально бренчащий, словно ксилофон, дощатый тротуар, по которому нужно идти посередке по одному, иначе может внезапно взлететь плохо прибитый конец почерневшей доски, о который споткнется тот, кто идет рядом или следом, необозримый штабель бревен, который в вышине ворочают толстыми жердями не по-хорошему веселые парни в ватниках…

Сашка сурово сообщает им, что должен заглянуть в кузницу – там вчера его пацана обидели. Зови их сюда, мы их по баланам покатаем, веселятся парни, но коренастый крепыш остается торжественным, какими бывают лишь очень глупые люди в предпоследнем градусе опьянения. Он скрывается в длинном сарае, в глубине которого что-то вспыхивает, и выходит оттуда еще более непримиримым с красным пятном на скуле; затем возникает и гаснет черное дощатое крыльцо черного бревенчатого барака «на городках» и – обыкновеннейшая канцелярия внутри: видавшие виды столы, папки, тетки, дыроколы, которые Кот именует колодырами, и двое первых серьезных мужчин в пиджаках – остролицый стальнозубый Ковель и ответственно брюзгливый Сергей Сергеич в густой шапке вьющихся черно-седых волос, напоминающих заячий мех.

Косов выставляет на стол Ковеля еще два невесть откуда взявшихся «Горных Дубняка», но ответственные мужчины с неудовольствием отмахиваются, а парни уже не хотят злоупотреблять его щедростью, кроме бывалого Грошева, который никогда не упустит, и Кота, который никому не уступит. После завершающего стакана Сашка долго сидит неподвижно, погрузив лицо в ладони, но восстает из отключки полный решимости.

– А где вторая бутылка? – он впивается в Ковеля мутным грозным взглядом.

– Откуда я знаю?

Бутылка и впрямь исчезла, будто в цирке.

– Ладно, забиррай… нно сморри…

Ковель только посмеивается на удивление естественно: зра, зра подозревашь…

Косов ложится животом на его стол и долго лежит (на следующий день бутылка обнаруживается на внутреннем выступе стола, но как она туда попала, одному Господу ведомо), однако минуты через две восстает: «Пошли за молью!» – даже бывалый Грошев не знал, что молью зовется молевой сплав – разрозненные бревна.

Великая сибирская река – не поверишь, что это река, – ее полированная сталь так явственно вздувалась и уходила за горизонт, что было очевидно: за горизонтом синеет не другой ее берег, а именно горы на другом, невидимом берегу. Внизу на водной глади стыли океанского размаха, но совсем не впечатляющие в сравнении с рекой, сухогрузы; справа под ногами виднелись портовые краны, пред лицом этого величия тоже державшиеся очень скромно. Сверкающий ковром пустых бутылок чугунный снег на длинном спуске был прорезан глубокими руслами весенних все-таки потоков, рвущихся из-под казавшегося нерушимым наста к речной шири из-за невозможности устремиться в глубину. Через самый мощный Минитерек уже была переброшена двустволка схваченных скобами ободранных бревен, и Косов, которого «Горный Дубняк» безжалостно мотал из стороны в сторону, ни мгновения не поколебавшись, шагнул на этот Чертов мостик и тут же оказался по пояс в воде, которую даже трудно было назвать грязной – не считаем же мы грязью землю. Непримиримо борясь с течением, Косов пересек стремнину и выбрался на четвереньках на полулед-полуснег, отказавшись принять руки, которые, одолевая брезгливость, протягивали ему парни. Теперь с него лилась уже чистейшая грязь, но он не желал и слышать, чтобы отложить экспедицию. «Северряне не сдаются!» – рычал он и, мотаясь, оставляя за собой грязевую дорожку, пробился-таки к тарахтящему трактору, катающемуся своими огромными задними колесами и несерьезными передними по оттаивающей гальке, по которой были разбросаны полированные опаловые льдинищи размером с опрокинутый платяной шкаф, толщиною упирающиеся в подбородок. Повидавшие виды бревна тоже усеивали берег, докуда доставал глаз.

Матерый шабашник апельсинно-рыжий Анатоль, закончивший курсы стропалей, по-быстрому показал, как набрасывать лассо из мазутного троса на бревно, а потом крепить трос к могучему крюку на тракторной корме (казалось, ты перетягиваешься с трактором, но в последний миг нужный узел затягивался, и всю тракторную силу брало на себя захлестнутое тросом бревно). Штабель рос так быстро, что усталость ощущалась скорее недоумением, почему все труднее бороться с трактором и все мучительнее сжимать пальцы в брезентовых рукавицах, – солнце-то за дальние горы все не садилось и не садилось…

Тракторист тоже оказался на сдельщине, и охота на моль завершилась лишь тогда, когда трактор ухнул передними колесами в промоину и его обнаженный двигатель предстал выпущенными внутренностями. Как странен был спящий мир, над которым сияло низкое солнце! И как сладок сон на сдвинутых канцелярских столах, к которым выходили на разведку осторожные небольшие крыски, коих Олег тщетно пытался заманить ускользающим хвостом брючного ремня! Мышка не кошка, за хвостом не гоняется, наоборот – замирает на месте.

Галка, пристроенная в общежитие итээров, слушала их рассказы со смесью ужаса и зависти. И до того сделалось обидно, когда в груди за костяным желобком он ощутил семечко тоски, которое теперь будет расти и разрастаться, пока не заполнит болью все до кончиков пальцев. А ведь раньше трудная мужская работа за полчаса делала его большим и сильным, настоящим мужчиной, а теперь – сам наутро бабой стал? Именно по Светке была его тоска, скрашивали которую только ритмические касательные удары сверху вниз по струнам баховского «банджо»: от злой тоски, трам-пам, трам-пам, не матерись, трам-пам, трам-пам, сегодня ты без спирта пьян… (Почему, тсамое, банджо, а не гитара, возмущался Мохов; почему тогда уж не балалайка, откликался Боярский; бандура, пристукивал кулаком Тарас Бондарчук; сойдемся на домбре, примирял Бахыт.)

Тоска переходит почти в наслаждение, когда приобщишь к ней целую вселенную: на материк, в густой туман ушел последний караван…

Но когда в черной избушке на курьих срубах уже, кажется, начинающая презирать тебя тетка за прилавком три раза в день отвечает, что Евсееву до востребования никакой корреспонденции нет, а ты все равно царапаешь что-то бодрое школьным пером на обороте телеграфного бланка, а потом царапаешь еще и на конверте название странного поселка со странной Привокзальной улицей и совсем уже дурацким домом 14, где тебе вроде бы предстоит навеки поселиться, то понемногу становишься не просто несчастным, но еще и маленьким, если только это не одно и то же.

Светка так радуется – у нас теперь будет свой дом! – что он сразу же спешит вспомнить о каком-то срочном деле, пока она не успела заметить на его лице скуку и тоску, – ее почти невозможно обмануть. А он бы лучше всю жизнь прокантовался в общежитии – и о мебели думать не надо, и белье меняют, никаких тебе прачечных и стирок… Нет, пускай все это скука и тоска, но ради Светки он готов и растрачивать жизнь на диваны и прачечные, и приковаться к одному адресу, хотя его адрес не дом и не улица, его адрес Юкон и Кордильеры, Атлантика и Онтарио, Миссисипи и Южные Моря…

– Олежка, але, ты где?

Господи, откуда здесь Галка?

– Вспоминаю, как в Доусоне наряды закрывали.

Когда стащенные в кучу бревна уже плавали в «гонке» друг у дружки на голове и на боках, охваченные выпуклой ломаной линией спаренных бревен, скованных ржавыми кандалами, пришла пора закрывать наряды. Когда кончают делать и начинают делить, вся романтика немедленно испаряется, спасает только, если превратить это в спорт. Бывалый Грошев с тертым Юрой Федоровым понаприписывали всевозможные транспортировки и штабелевки, вполне, впрочем, правдоподобные – если смотреть на них доброжелательным взглядом. А чтобы сделать взгляд Сергея Сергеича доброжелательным, решили завалиться к нему домой с угощением. «Горным Дубняком» здесь были заставлены все полки в рыбкоопе, благороднейшей рыбы тоже было завались, – «лучшая рыба колбаса», правда, водилась только ливерная, которую и они уже звали по-местному: «Люсенька, дай полметра серенькой», – но под «Дубняк» вполне себе шла. Жаль только, от одних воспоминаний о его душистой отрыжке теперь начинало мутить.

Сначала решили, что с народом лучше всех умеет говорить бывалый Грошев (Федоров чересчур здоровый, может напугать, Кот похож на грузина, их считают хитрецами, не говоря уже о евреях, Мохов чересчур правдолюбивый, Лбов бесшабашный, Бах гоношистый…), но Галка предложила в парламентеры еще и Олега – для интеллигентности.

– Какая на Северах интеллигентность, горлышко показать… – хмыкнул Грошев с прожженной усмешкой, подкручивая белесую щетинку еще не оформившихся усов, похоже, воображая их чапаевскими.

Но когда после их звонка на замызганную лестничную площадку надменно выступил черно-седой Сергей Сергеич и Грошев с неким подобием подмигивания действительно показал ему из рюкзака бутылочное горлышко, тот оскорбился не на шутку:

– Вы что, за бутылку купить меня хотите?

Почему купить, смущенно забубнил Олег, мы же скоро гонку потащим, может, больше не увидимся, хотели познакомиться поближе…

Сергей Сергеевич пронзительно глянул из-под заячьих хвостиков бровей и решил на первый раз поверить.

– Ладно, пойдемте к Ковелю, чтоб не у меня. А то у нас тут… Одна корова пернет, так этот пер будут месяц обмусоливать.

Ковель жил напротив, и, кажется, жил один. Стол без клеенки, табуретки, лампочка без абажура – уже через пять минут все казалось родным, как в родной питерской общаге.

– Он меня спрашиват: ты почему у плен сдалса, почему не застрелилса?! – из глаз Ковеля текли самые настоящие слезы. – Я говору: так там застрелитса было не из чего! Он крычит: ты должен был убить часового, захватыть оружие и бежать! Я крычу: так я и убиу, и сбежау! – акцент его нарастал вместе со слезами. – Потом! А он крычит: ты прыдатель Родины! Я крычу: я прыдатель?! Хватаю тубаретку и раз ему по голове! Вот тогда мне и усе зубы выбилы, – он оскалил свой никелированный радиатор, и Сергей Сергеич тоже не удержался, оттянул нижнюю губу – сверкнула сталь нижнего ряда.

– У меня сами от цинги повыпадали…

Олег понимал, что Ковель, мягко говоря, сочиняет, но от этого его было еще жальче – Олег с трудом удерживал слезы. Сергей Сергеич недовольно супился, кажется, из-за того, что Ковель подрывал доверие и к его собственному предстоящему рассказу, и в результате ничего о себе рассказывать не стал:

– Какая на хер разница, за что. Был бы человек, а статья найдется. Брали, чтоб Север подымать. И подняли! – с выражением, похожим на удивленную гордость, он обвел рукой окружающую затрапезность.

– Все он …здит! – брюзжал бывалый Грошев, обиженный тем, что он оказался не самым бывалым. – Табуреткой он следака отоварил!

Стояла тихая солнечная ночь. Они шагали друг за дружкой, стараясь удержаться от толчков богомерзкого «Горного Дубняка» на деревянных мостках, бренчащих, как ксилофон, и Грошев бросал через ватное плечо обидные слова, а Олег умолял его не осквернять этот волшебный вечер.

– Какая разница, …здит он или не …здит, то, что люди о себе сочиняют, важнее того, что с ними на самом деле было! Этим они показывают, что хотят видеть мир и себя в нем красивее, чем он есть! Ты понимаешь, что мы только что прикоснулись к Истории?

– Да на хер такая история!

– История не тротуар Невского проспекта! Это трагедия! Ее красота не в комфорте, а в грандиозности!

– Да на хер такую грандиозность!

Всегда потом стыдно, когда откроешь, что ты на самом деле чувствуешь… Это только в наше время люди стыдятся высокого в себе? Народовольцы же не стыдились… Или это их и погубило?

Теперь ему было ужасно совестно, что он так тосковал без Светкиных писем, а у нее, оказывается, почта не работала, народ же не знал, так и бросали письма в ящик, пока они из щели обратно не полезли.

Когда на замызганном коптящем буксире они доволокли до Сороковой мили свою набитую бревнами каплищу-«гонку» и он понял, что здесь он лишится последних инъекций надежды, коими для него служили ежедневные посещения почты, им овладела такая тоска, что когда все отскабливали от окаменелой затоптанности отведенный им барак, он сидел на подоконнике и старался оглушить себя локально выпуклыми пространствами, о которых им на факе ничего не рассказывали, но без которых нечего было и думать о проблеме Легара. А чего стоит жизнь без проблемы Легара!

Вспоминалось это не только со стыдом, но и с благодарностью: никто из парней не сказал ему ни слова, поняли, что с человеком чего-то не то, он никогда до этого не сачковал, да и ни один сачок не делает этого так открыто, – только Бах на минутку подсел, покосился и громко зачитал: «Всякое бэровское локально выпуклое пространство бочечно!» И грустно прибавил: «Да нам, татарам, один хер: что водка, что пулемет – лишь бы с ног валило».

Все-таки при Галке Олег не позволил бы себе так раскиснуть, но Галка в это время надраивала свою светлицу и будущую кухню на противоположном конце барака, где у крыльца заранее улеглись две добродушные лохматые псины, которых Юра Федоров с нежностью, неожиданной в могучем человеке, сразу стал называть медведиками. Мимо них-то Олег воровато и прошмыгнул к бочечной трубище, по своим деревянным козлам уходящей за горизонт: зимой, хотя здесь, по местной поговорке, двенадцать месяцев зима, остальное лето, по этой пшикающей паром магистрали Доусон снабжал Сороковую милю теплом. Легко вспрыгнув на трубу, Олег зашагал в сторону Доусона рассеянной походочкой, а когда почувствовал, что за ним не наблюдают, перешел на рысь, изредка балансируя руками.

Назад он возвращался тихой солнечной ночью, не торопясь, чтобы растянуть наслаждение. Светкины проклятия по адресу почтовых служащих он улыбаясь повторял про себя, вслух напевая: «Там по тундре, по заснеженной тундре», – хотя тундра зеленела под солнцем майским лугом, только кустики даже на взгляд казались жестковатыми, а уж редкие скелетики елок окончательно открывали глаза, и внутри него начинал петь нежный-пренежный девичий голос: «Отзовись, отзовись хоть письмом, хоть звонком, где же ты, где же ты, человек с рюкзаком?» Человек с рюкзаком – это был он, а пела, конечно, Светка, в письме именовавшая его всеми его ласковыми прозвищами от сепульки до сокровища, писавшая, что ужасно скучает и что когда она тискает и целует Костика, то ей кажется, что она целует его, своего милого любимого Олежку: «Никогда не думала, что буду нянчить тебя маленького!»

«Белым снегом занесло, закружило, замело, и весна мне без тебя не весна…» В песне мела метель, вокруг расстилалась тундра, и все равно в мире царила вечная весна. Ну и что, что не дотянутся сюда провода?

Может, он и урод, но скучает он именно по ее голосу, который звучит в его душе, а настоящая жизнь с нею – завтраки, ужины, магазины, пеленки, – нет, он готов всем этим заниматься, но притворяться перед собой он не умеет: это скука. По-настоящему он начинает любить ее, только когда ее нет рядом. Ее волосы, губы, груди, бедра – все это, конечно, неплохо, но и у других есть не хуже. Она становится прекрасной и единственной, только когда превращается в воспоминание. Наверно, это плохо, но такой уж он уродился, любит только выдумку, а правда рано или поздно непременно становится скукой.

Такие вот дела.

Коек еще не завезли, и народ спал не раздеваясь на ватниках с рюкзаками под головой, но Галка его дождалась. Приготовить за уборкой она ничего не успела, но придержала для него на стынущей плите уже отдраенный дюралевый чайник с бурым перестоявшимся, зато очень сладким чаем и, в дюралевой же миске, с полбанки консервов «Завтрак туриста», приготовленных, по преданию, из бычьих половых органов, отчего и прозывавшихся яйцами по-карибски: этим блюдом на Кубе дважды накормили советских туристов, и в первый день яйца были огромные, а во второй маленькие и сморщенные. А когда туристы возмутились, им разъяснили: «День на день не приходится – иной раз матадор быка, а другой раз бык матадора».

Олег аппетитно орудовал дюралевой ложкой и нахваливал, но Галка в какой-то неуловленный момент вдруг недобро усмехнулась:

– Что, за письмом от своей Светочки бегал?

– С чего ты взяла?

– То сидел как мокрая курица, а то вдруг цветешь, как майская роза.

– С чего ты взяла – как курица, тебя же не было?

– Бабы все знают.

Олег малость ошалел, но бабское жальце тут же спряталось и больше не появлялось, Галка снова превратилась в славного свойского пацана. Хотя и не совсем – пацана Олегу не захотелось бы с такой бесшабашностью поразить своей храбростью, когда им выделили одичавшего мустанга, чтобы таскать бревна из Клондайка, – у женского пола самое сильное поле.

Сын прерий пощипывал первую пробившуюся травку в довольно обширном загоне, окруженном ржавой колючей проволокой, добытой, похоже, в расформированном лагере, и никого к себе не подпускал, всхрапывая, прядая ушами, кося сверкающим глазом, встряхивая гривой, роя землю передними копытами, как заправский, – где только выучился при его довольно-таки отвислом животе. Парни перешучивались, каурый он или караковый, этот Росинант или Буцефал, но войти к нему никто не спешил. Чтобы реабилитироваться за свое недостойное поведение при переезде, Олег уже обзавелся растрепанным лассо («Почему, тсамое, лассо – аркан», – недовольно поправил его Валька Мохоу, он же Ванька Мох, он же Иван Крестьянский Сын, а Бахыт тут же со смешком уточнил: «Аркан наше, тюркское слово»), но пустил его в ход, только когда Галка двинулась к Росинанту, приговаривая какие-то ласковые слова и стараясь изо всех сил предельно удлинить руку с черной хлебной горбушкой. Она еще с вечера всем внушала, что лаской и хлебушком можно покорить любое животное, даже мужчину, однако Росинант так всхрапнул и вскинул голову, что Галка отпрыгнула, а Олег, наоборот, оказался рядом с ней.

– Заметь, у него челка, как у тебя, – пробормотал Олег, не сводя глаз с гневно переступающих копыт.

– На себя лучше посмотри, – автоматом откликнулась Галка, по-видимому не соображая, что говорит.

И тут Буцефал ринулся прямо на них, и Олег едва успел отскочить в одну сторону, а Галку отпихнуть в другую, так что она еле удержалась на ногах. А гордый конь с тяжелым топотом поскакал по кругу, временами почти задевая ржавую колючку. Олегу оставалось лишь раскрутить над головой полутораметровую петлю и с первого же броска перехлестнуть ею мускулистую шею с развевающейся черной гривой.

По угнездившемуся в его сознании канону Буцефалу теперь оставалось только бегать по кругу на корде, постепенно укрощаясь и признавая власть человека-повелителя, но осатаневший зверюга, наоборот, принялся мотать Олега вокруг себя, словно пращу, вот-вот готовясь впилить его в колючую проволоку. Самое разумное было бы выпустить веревку и уносить ноги, но во второй раз покрыть себя позором, да еще и в качестве Галкиного заступника…

– Открой ворота! – заорал он Галке, отступившей к хлипким воротцам: надо было, по крайней мере, выбраться из проклятого ржавого оцепления.

Галка лихорадочно вытолкала воротца наружу (краем глаза Олег заметил, что кто-то из парней ей бросился помогать), и взбунтовавшийся мустанг ринулся на волю, в пампасы, выбрав почему-то распадок, куда почти не заглядывало солнце.

Пребольно ударившись о слежавшийся в лед сверкающий наст нежными частями пониже пояса, Олег чуть не выпустил веревку, но тут же перевернулся набок и, не обращая внимания на удары и подбрасывания, запрокинул голову, стараясь разглядеть за летящими из-под копыт алмазными искрами, куда его несет обезумевшая стихия. Все это было настолько дико, что казалось нелепым сном, и вместе с тем уже не верилось, что этот бред когда-нибудь кончится.

Наметился уклон – впереди открылось озерцо. А сатанинскому животному и нужды нет – прет прямо в воду! «Черт с ним, искупаюсь так искупаюсь…»

Но точно на кромке воды жеребец стал как вкопанный.

Олег прежде всего оглядел себя – ничего не разодрал, серенькие-рябенькие польские джинсики выдержали, только правая штанина да бок ватника были мокроваты. Буцефал выглядел более измученным – с губ свисала пена, словно из пивной кружки, он тяжело дышал, и ребра его то проступали сквозь лоснящуюся шкуру, то снова уходили в глубину.

Перехватывая колючую веревку натертыми руками, Олег подобрался к его голове и по-хозяйски потрепал по жесткому конскому волосу гривы – мустанг не выразил несогласия. И пошел вслед за неукротимым белым человеком на веревке вполне покорно. А потом еще и усердно на этом же самом лассо таскал бревна из воды, работая за десятерых: они с Олегом натаскивали за четырнадцать часов столько же бревен, сколько остальные парни своими баграми, – с учетом того, что бывалый Грошев и здесь наверняка сачковал. Он уже тогда накидывался на Тараса с рыжим Анатолем – самых главных пахарей: «Торопыги херовы!» – а потом кисло, словно сквозь изжогу, агитировал народ: «Всех денег не заработаешь, мы приехали заработать и отдохнуть, а они только заработать». Народ не возражал, поскольку сам не очень понимал, зачем он сюда приехал: голодать никто не голодал, но раз уж приехали, хотелось поставить какой-нибудь рекорд, тем более что валяться на провисающих койках ничуть не веселее, чем таскать бревна из воды: тут все же какой-то азарт…

Даже не какой-то – азарт бывает только один: ощутить себя сильным и красивым. Прыгнуть выше, заработать больше – это одно и то же: перерасти себя. А лучше и других. Какой-то личный фронтир. Если поинтересоваться, на что мужики потратят заработанные бабки, то окажется, что на чистые понты: сначала кутнуть – половина улетела, на вторую половину джинсовый костюм, какие-то пласты американских рок-групп, какие-то фирмовые колонки – ничего для пользы, все для красоты (а чтобы быть красивым, нужно быть немножко американцем). Наверно, одному Мохову деньги нужны для какой-нибудь скуки – для новых ботинок, для нового костюма… (Притом что Мохов постоянно читает самые неожиданные книги – то застаешь его со Стерном, то с Ронсаром.)

А ему, Олегу, больше всего хочется швырнуть груду золота к Светкиным ногам – трать на что вздумается, гуляй! Когда она начинает перечислять, что Костику нужны витамины, кроватка, штанишки такие, штанишки сякие, а им самим диван, книжный шкаф, настольная лампа, его охватывает скука, граничащая с тоской. Он понимает, что вся эта дребедень необходима, и готов ради нее упираться, но это такая скука!.. А вот рассыпать сиреневым веером перед ахнувшей Светкой пачку четвертных – купайся в диванах и витаминах! – это да, это дело гордости, дело чести. Дело доблести и геройства.

Но для Грошева, казалось, было делом чести именно не работать. Когда они уже обвязывали запаренные сваи и выкладывали решетку для будущего пола и каждый, кто где, занимался свои делом – кто тесал, кто пилил, кто долбил, Олег случайно обратил внимание, что Грошев уже целый час вертит коловоротом одну и ту же дырку. Он поделился с Бахом, и тот без церемоний пробалансировал по обрешетке к Грошеву и заорал:

– Мужики, показать фокус?

А когда все на него воззрились, одним пальцем выдернул коловорот из отверстия. Что означало, что его туда не ввинчивали, а вертели вхолостую.

Грошеву по этому поводу никто не сказал ни слова – хорошая у них команда подобралась, просто он потерял остатки уважения к его бывалости и долго после этого сутулился и подкручивал белесые усы концами книзу с видом несправедливо оскорбленного, чья правота когда-нибудь выяснится, но будет уже поздно. Олег уже сто раз успел раскаяться, что указал Баху на Грошева: отсиживать рабочие часы без дела было настолько тоскливее, чем работать, что склонность Грошева к пустому отсиживанию представлялась ему чем-то вроде душевной болезни, и он проявлял удесятеренный интерес к байкам Грошева о его зимовках, сильно поредевшим, поскольку никто больше на них теперь не откликался.

– Так твоя версия? Сева, очнись! – откуда-то пробился Грузо. – Чем отварная рыба отличается от вареной?

– Отварная звучит красивше. А мы ж готовы за звуки жизни не щадить.

– Дай запишу.

– Лучше выруби топором, – Олег кивает на топор в руке Кота, и дискуссия завершается.

Аршинного осетра вчера пытался выменять на водку какой-то упившийся до полного блаженства знатный оленевод, как назвал его Котяра, или эскимос, как про себя окрестил его Олег: более пышного имени он не стоил из-за перемызганного солдатского бушлата и ватных штанов, заправленных в резиновые сапоги. Где малица, где расшитые вампумом мокасины? В Доусоне на пристани бывшие хозяева тундры, покинув свои иглу и вигвамы, просили десятку за действительно расшитые бисером мягкие оленьи бурки: «Поурки, поурки!..» – но если им живьем показать бутылку ядовитой местной водки, красная цена которой треха, они устоять уже не могут. Олег честно уплатил трудовой червонец (заранее расправилась грудь, когда он представил Светкин восторг), он и парням, видевшим в этом некое бремя белого человека, не позволял облапошивать туземцев, а уж у вчерашнего ненца-нганасанина к тому же было совершенно детское морщинистое личико с ласково прищуренными глазками. Но этот рыбарь увидел у Галки флакончик духов, радостно ухватил его и тут же вытряс себе в рот, положил осетра на пол и пошел прочь, не слыша ее призывов.

Пришлось осетра тоже положить на лед – на вечную мерзлоту, начинавшуюся под землей на штык лопаты. Дальше эту посверкивающую кристалликами инея черноту было копать невозможно, даже лом лишь оставлял в ней граненые полированные вмятины. Поэтому домишки здесь возводили «на городках» – на уложенных решеткой чурках, иначе земля под ними начинала плыть от домашнего тепла. На сваях, «запаренных» и запаянных в мерзлоту, был поставлен только барак культуры с библиотекой да теперь еще готовящийся коровник – духовной и телесной пище оказывалась одинаковая честь.

Начинающаяся с того, что в искрящуюся изморозью землю утыкается двухметровая стальная трубка, из которой бьет раскаленный пар, и земля на глазах превращается сначала в горячую грязь, а потом в гейзер, из которого жирно пробулькиваются грязевые пузыри размером с младенческую головку, и трубка погружается в этот гейзер все глубже и глубже до самого резинового шланга, уходящего в сизый растрескавшийся балок, где гудит и трясется паровой котел, под который нужно подбрасывать все новые и новые дровишки. На котле, чтобы он не взорвался, установлен манометр и клапан, который должен сам собой стравить пар, когда стрелка манометра приблизится к красной черте, но стрелка эта намертво торчит далеко за чертой, а клапан открывают вручную, когда балок начинает слишком сильно трястись. (На лекциях по охране труда учили, что такие клапаны должна регулярно проверять специальная комиссия и затем опечатывать, чтобы больше никто в них ничего подправить не мог, а здесь через клапан была перекинута проволока – на одной стороне коленвал, на другой шлакоблок. Но иногда их лучше самим приподнять, когда котел начинает подпрыгивать.)

В принципе за смену можно «запарить» – вбить в горячую грязь здоровенным двуручным чурбаком, «бабой» – две ошкуренные деревянные сваи, но чаще всего труба во что-то упирается, и это «что-то» нужно либо извлечь, либо обойти, сдвинуть сваю так, чтобы она все же не ушла за пределы фундамента. Обычно невидимые валуны подбрасывала морена, но еще больше мороки создавало тяжелое наследие давно исчезнувшего гаража, – зато, если не брезговать, а раздеться до пояса и запустить руку в горячую грязь до самой шеи, то иногда удается извлечь даже и еще один коленвал.

Олег всегда был готов погружаться в грязь первым – тогда он чувствовал себя особенно сильным и красивым.

Хотя долга зубоскальства это не отменяло. И при запарке свай постоянной темой служил метангидрат, он же гидрат метана, помесь метана с водой, топливо будущего, таящееся в вечной мерзлоте, которое когда-нибудь может быть распечатано потеплением. Вот так же вот какой-нибудь чувак однажды запустит руку в оттаявшую вечную мерзлоту, а оттуда рванет метангидратное ружье, – тут и свету конец.

А может, гейзер просто однажды забулькает метаном, – тогда к нему нужно поскорее присобачить крантик и топить газом, когда кончится нефть (через тридцать лет, уверяет Иван Крестьянский Сын, – патриоты обожают запугивать концом света, чтоб Россия наконец поняла, что отступать некуда).

Или метан уже забулькал?.. Что-то стена давно вибрирует, будто палуба миноносца, с которого ухнул за борт Пит Ситников. А, это оранжевый Анатоль работает ножовкой! Стена начинает дрожать, когда что-нибудь пилит любой из парней, но подрожит, подрожит и стихнет, всем нужна передышка, один Анатоль может шаркать пилой вечно, словно пилорама, на которой они из бревен напилили брусьев, чтобы теперь на них восседать на пятиметровой высоте. Еще когда они таскали брусья к будущей стройке, Олег заметил, что Анатоль никогда не устает и ему даже никогда не больно: брус понемногу вдавливается в плечо так, что едва удерживаешься от мычания, а Анатоль шагает как ни в чем не бывало и еще через плечо обсуждает, в чем стилистическая разница между словами «пох…южил» и «попиз…юхал». В первом чувствуется напор, а во втором небрежность, отвечал Олег, изо всех сил стараясь, чтобы ответ не прозвучал стенанием, а Анатоль тем временем обращает внимание на приземистую криволапую собачонку, у которой сосцы почти волочатся по земле, и философически замечает: и эту кто-то вые…л…

При виде собачьих свадеб, когда за какой-нибудь жалкой сучонкой увязывается целая орава кобелей от драного барбоса до звенящего панцирем медалей атласного дога, Олегу тоже приходили в голову подобные философические размышлизмы – сильна-де, как смерть, но под пыточным остроугольным брусом вся его воля была сосредоточена на том, чтобы не прослыть слабаком, а то Анатоль очень уж пренебрежительно махнул рукой, рассказывая о предыдущем своем напарнике – Грошеве: «Бросил го́внарь…» У Анатоля всегда была наготове загадочная поговорка: «Все вы говнари, кроме Коли Хрусталева». В пропахшем распаренным деревом полумраке банного застенка все парни по части мускулов смотрелись неплохо, если не считать толстячка Бори Каца, но и он выглядел милым пластмассовым пупсом, а Юру Федорова и вообще можно было хоть сейчас выставлять на соревнование по бодибилдингу (красивое новопробившееся словцо), и все-таки у Анатоля мускулатура была самая рельефная, он был бы и вовсе похож на какое-то пособие по анатомии, если бы не щедрая россыпь оранжевых веснушек на его плечах и спине.

У него и этот самый казался сухим и жилистым, даже когда в бане не было горячей воды и у всех их хозяйство съеживалось – у пузатенького Бори под его гладеньким животиком так и до почти полной неразличимости (у Грузо тоже было ничего не разглядеть – он до того лохмат, что даже не выглядит голым, словно какой-нибудь орангутанг). «На раз поссать» – любит ронять Лбов, никого конкретно, впрочем, не имея в виду. Мериться х…ями у него означало ссориться из-за нелепых понтов. И когда Грошев однажды упомянул, что у него двадцать первый палец такой же длины, как у Григория Распутина, то тут же приобрел прозвище Лука с намеком на Луку Мудищева, о котором все слышали, но толком ничего не знали, ходил по рукам только потрепанный листок с затертой машинописью, из которой Олег сумел припомнить лишь одно четверостишие: «В придачу бедности отменной Лука имел еще беду – величины неимоверной восьмивершковую елду». Было немножко даже похоже на Пушкина, и Грошев попервоначалу принял крещение с презрительной кислой усмешкой. Но когда Галка, еще не всех запомнившая по именам, спросила простодушно: «А где Лука?» – и Грошеву ее вопрос с большим удовольствием передали, он ответил с уже серьезной злобой: «Я ей матку выверну». Это было так неожиданно и так мерзко, что все замерли, а потом, не сговариваясь, решили не расслышать. И только толстенький Боря поднялся со своей провисшей койки и, стоя по стойке смирно, по-пионерски звонко отчеканил: «Грошев, ты свинья».

– Чего-о?.. – развернулся к нему Грошев, но тут уже все привстали со своих расплющенных матрацев, и Грошев предпочел сплюнуть и удалиться.

Но больше Лукой его никто не называл – здесь никто никого не хотел обижать всерьез.

В последние дни, словно желая доказать, что в том постыдном эпизоде его просто подставили, Грошев, к концу шабашки начавший назло врагам подкручивать вверх щегольские матросские усики, все сверлит и сверлит дырки для шипов, как их именует Мохов, или нагелей, как их, подначивая Крестьянского Сына, называет Грузо; на эти шипы наверху брусья насаживают при помощи киянки – кувалды из целого чурбака. Наносить точные удары этим чурбаком, балансируя на пятиметровой высоте, задача не для слабаков (Галка и на земле не сумела попасть, так ее развернуло), поэтому Олег особенно любит этим заниматься, но Грошев адресует свое усердие не такой заурядной личности, как Сева, а самому неутомимому пахарю – Анатолю, Барбароссе. Анатоль, за пару суток обрастающий солнечной щеткой, невероятно мужественной в контрасте с его миниатюрным носиком, действительно работает без перерывов, как станок, и не корысти ради и не в укор кому-то – просто он не понимает, зачем просто так сидеть, если можно что-то делать. Анатоль после техникума успел поводить экспедиции по тайге и удивил в свое время Олега тем, что таежные волки заботятся о крохах возможных удобств – на чем есть, на чем спать, больше, чем чечако, считающие шиком пренебрегать удобствами. Он и стол у них в бараке не просто сколотил без щелей, но и еще и выстругал до лоска раздобытым где-то фуганком. Но гравитационное поле Обломова и его вытянуло из таежных бабок на студенческую «стипуху».

Его напарник Тарас Бондарчук, он же Джеймс Бонд, пребывает в авторитете уже за одно то, что Анатоль с самого начала шабашки работает в паре именно с ним. Олег, случайно взглядывая на Тараса, не сразу вспоминает, чем он замечателен, пока мысленно не пририсует ему усы Тараса Шевченко, иначе его утиный носик и черные глазки придают ему обличье обычного смазливого парубка. Включенность в Историю – и только она – придает людям значительности, – ведь История теперь единственное подобие бессмертия. И главная значительность Тараса, историческая значительность, так сказать (а какая бывает еще?), – его отца расстреляли как бандеровца. Притом через много лет после войны, когда уже вроде бы не косили всех подряд…

И парни даже за глаза никогда это не обсуждали, как будто не сговариваясь решили: было какое-то всеобщее умопомрачение, в котором не разберешься, лучше и не ворошить. Это мудро и даже великодушно – но ведь отказ от безумства есть и отказ от Истории, не может быть, чтобы это удержалось навсегда. Когда-нибудь захочет же Тарас оправдать и возвысить своего отца… Тогда и других потянут поля их отцов, которые стреляли в Бонда-старшего, да вряд ли и он подставлял другую щеку…

Вот тогда что-то и начнется. Новая История.

Но пока все делается правильно, победители на детях не отыгрываются, – взяли же без всяких-яких Тараса на их аристократический факультет – евреев куда больше притормаживают. Грузо, правда, приняли без экзаменов через городскую олимпиаду, а Кацо пришлось перейти в шаромыгу – школу рабочей молодежи и отмантулить два года у станка ради рабочего стажа, даже грамоту он там какую-то получил. Правда, и в стенгазете его пропечатали за то, что плохо убирал станок (ему по рассеянности казалось, что хорошо): на карикатуре Боря улепетывал прочь с книжкой под мышкой, а станок утопал в стружках. «Гудит гудок, и на работу рабочая шагает рать. А у него одна забота – два года стажа бы набрать», – Лбов откликнулся эхом куда поинтереснее: «Гудит, как улей, родной завод. А мне-то хули – е…сь он в рот».

Однако и стройка гудит, как улей, пора за долото. Но сначала скинуть надетый на голое тело ватник, чтобы на потягивающем ледком ветерке ухватить последнего солнышка – уж очень хочется предстать перед Светкой хоть немножко шоколадным, каким он всегда становился за три первых солнечных дня. А вот здесь он не особенно загорел, хотя каждое утро на улице делал зарядку без рубашки. Пока прыгаешь и машешь руками, вертолеты от тебя отскакивают, и только Лбов не упустит случая пропеть: «Если хочешь быть здоров, закаляйся, голой жопой об забор ударяйся». Олега немножко огорчало, что при всех своих спортивных разрядах он выглядит слишком хрупким, он даже, как ни жалко было терять этот атрибут мужественности, сбрил бороду, подчеркивавшую подростковость его фигуры (не хрупкой, а изящной, протестовала Светка), но здесь он подразъелся и подраздался, и Барбаросса с Бондом, не сговариваясь, снова нашли, что он похож на Кассиуса Клея, превращенного гравитационным полем Нации ислама в Мухаммеда Али. Приятно слышать, теперь можно и перед Светкой покрасоваться (он даже мысленно не мог назвать ее женой – это было слишком уж грубое слово общего пользования).

Бахыт же на их вердикт только усмехнулся: хоть они и друзья, он считает, что мужчины не должны говорить друг другу комплименты, их дружба должна выражаться исключительно в делах. Олег сам когда-то так думал, пока однажды не понял, что слова куда важнее дел, если уж речь не идет о спасении жизни: нам важнее ощущать себя значительными и красивыми, чем приобрести еще одно удовольствие. Или даже миллион. Вот сам же Бах зачем-то отделывает на торцах брусьев чуть ли не до шлифовки «папы» и «мамы» – выступы и впадины, куда выступы должны входить как можно плотнее, – хотя они так и останутся внутри стены, и никто их не увидит, если только зимой их коровник не разопрет снегом, как пугают знатоки трестовское начальство, если оно не достанет материалов для перекрытия (начальство, однако, давно привыкло смиряться с неизбежным). Олега раздражает эта бессмысленная трата времени, он говорит Бахыту, что тот занимается самоудовлетворением, но в глубине души понимает, что самоудовлетворение красотой для человека и есть самое главное, красота самое мощное силовое поле. Если, конечно, речь не идет о спасении жизни. Но ведь когда речь заходит о спасении жизни, человек и перестает быть человеком.

Вот на углу машут топорами два водника – один морской, Пит Ситников, другой пресноводный, Лбов, просто Лбов, имени он как будто и вовсе не имеет – так ему к лицу его фамилия: Лбов, кратко и внушительно. Так для этих водяных волков красота, наоборот, в том, чтобы все тесануть одним махом, что не лезет, вбить киянкой, да поскорее накрыть новым слоем халтуры: не зря же народ называет шабашку еще и халтурой, а волю народа надо выполнять, уверяют они. Способ крепления угловых брусьев друг в дружке называется «ласточкин хвост», но бравые морячки-речнички зовут его «лисий х…й». И держится все у них на этих х…ях пока что не хуже прочих.

Они, пожалуй, самые бравые орлы на нынешней шабашке. Пит своей наружностью очкастого шибздика и щепетильностью в вопросах учтивости довольно часто провоцирует наглецов щелкнуть его по носу, после чего наносит им сильное разочарование, демонстрируя первый разряд по боксу и второй по самбо. Мать когда-то с горя и с бедности сдала его в нахимовское училище как сына морского офицера, погибшего при исполнении особого задания, откуда Пит автоматом перешел в училище военно-морское. Он уже обрел военно-морскую гордость и научился называть моряков торгового флота торгашами, когда на его счастье и на его беду в училище пригласили выступить академика Обломова.

Обломов рассказывал о принципах подобия в механике – как по маленькой модели предсказать, что будет с настоящим кораблем – до того по-простому, что Пит уже тогда готов был пойти за Обломовым хоть в гамельнскую реку. Обломов похвалил англичанина Фруда, но все-таки выше всех поставил академиков Седова и Крылова, торжественно прибавив, что русские ученые всегда царили в нелинейной механике и мы должны беречь славу дедов. И тут же разрядил торжественность анекдотом: при проектировании первого дредноута кто-то предложил взять крейсер и все пропорционально увеличить, а Крылов возразил: «Боюсь, матросы будут в гальюны проваливаться».

Курсанты грохнули, и кто-то решился спросить, каким образом Обломов потерял зрение. «Председателя колхоза хотел гранатой пугнуть», – ответил Обломов, дрогнув уголками губ. Это Пита и доконало: он твердо решил пробиваться к Обломову, а когда ему отказали в вольной, он решил пугнуть начальника училища взрывпакетом. Он надеялся, что его просто вышибут, но вместо этого загремел сначала под суд, а потом рядовым на флот, и теперь свои морские рассказы он начинает присказкой: «Когда я служил под знаменами адмирала Нельсона…» У берегов Абхазии непроглядной субтропической ночью он шел по палубе на ощупь, отыскивая ограждающий леер. А леера не оказалось. И Пит оказался за бортом.

Пит был хороший пловец, а берег вроде мерцал огнями не так уж далеко, но, как на грех, на траверзе его судна впадала в море река Кодори, и он скоро обнаружил, что теряет силы, а берег мерцает все там же. И он решил лежать на спине, лишь слегка пошевеливая руками-ногами… Вода, к счастью, была довольно теплая, хотя до человеческих тридцати шести и шести далеко недотягивала – а теплоемкость у воды, как известно, самая большая на планете. Так что когда его на следующий день подняли на борт, его колотило, он не мог выговорить ни слова, а замполит принялся его трясти за голые плечи: «Признавайся – в Турцию хотел удрать?!»

Пита разыскало его же собственное судно – капитан вычислил, куда его могло отнести течением. Как же ты столько часов продержался на воде, допытывался Олег, и Пит отвечал с роскошной небрежностью: «Жить захочешь, продержишься». Остальные парни тоже снисходительно улыбались Севиной наивности, как будто и для них самое обычное дело восемь часов проболтаться в открытом море. А Лбов мог на автомате и обронить в сторону: говно не тонет. На что Пит так же на автомате реагировал: «Лоб, хочешь в лоб?»

Такой у них, у водников, был принят стиль общения, без обид.

Что еще Пит вынес с флота – искусство резать картошку для жарки, Галка даже иногда звала его на кухню ей помочь, и Олег непременно увязывался полюбоваться: Пит, соскальзывая лезвием с ногтя указательного пальца, начинал мелко-мелко стучать ножом, двигая указательный палец в сторону еще не иссеченной части, и проходил всю картофелину секунды за две, за три.

Но надо что-то ответить Бонду, чтобы переключиться с комплимента на что-нибудь попроще.

– Ну, что, сбацаем сегодня рок для тружеников Заполярья?

После обеда на прощанье бригада задумала отгрохать концерт в бараке культуры, а они с Тарасом с детства были ушиблены рок-н-роллом, эхо которого они мальчишками успели захватить один в Западной Сибири, другой в Галичине.

Пацанов на танцы не пускали, и они пялились на танцплощадку – рассохшуюся кадушку света в облезлом городском парке – сквозь бесчисленные щели, дожидаясь, когда скучные танги и фокстроты, оживляемые только краткими драками да затянутыми обжиманиями, наконец сменятся взрывом, который ни билетерша, ни усатый милиционер Кот Вася никогда не могли предугадать заранее. Внезапно оркестрик умолкал, и где-то среди как бы веселящейся, но на деле томящейся от скуки толпы словно бы сам собой возникал кружок, в котором кто-то из парней начинал ритмически ударять в вогнутые для звучности ладоши, выкрикивая пронзительным фальцетом:

– О бимби, мамбо рок! О бимби, мамбо рок! О бимби, мамбо рок! О бимби, мамбо рок!

А когда все превращались в слух, он вопил еще более пронзительно:

– О хали, хали, аксакали!

И вся танцплощадка, и даже пацаны у щелей грозно подхватывали:

– О бимби, мамбо рок!

– О пати, пати, калапати!

– О бимби, мамбо рок!

– О пури, пури, саксапури!

– О бимби, мамбо рок!

И тут начиналось всеобщее беснование. Под пронзительные вопли диджея – правда, этого слова еще не знали даже самые продвинутые – парни прыгали, кувыркались, во все стороны света выбрасывали руки и ноги, крутили девушек вокруг себя, перебрасывали их через голову, протаскивали между ног, не обращая внимания на пронзительные милицейские свистки.

Ибо милиция и запреты – это был совок, хоть это слово еще и не родилось, а рок-н-ролл, как они называли эту пляску святого Витта – это была Америка, где было разрешено все, что запрещалось у нас. И пока униженный и опозоренный представитель власти со своим жалким колоратурным свистком пробивался к пятачку свободы, оттуда продолжали нестись пронзительные выкрики:

– К нам в кабак пришел Адам, я вам на ночь Еву дам, эта голенькая Ева мне порядком надоела…

И беснующаяся кадушка заходилась в экстазе:

– Пей вино, веселись и за груди ты держись!

Ведь именно так стопроцентные американцы и проводят свою жизнь.

А еще они кладут ноги на стол, ходят все по Броду и жуют чингам, и бара-бара-барают стильных дам.

Но Олег с Бондом превратили рок-н-ролл, для краткости рок, в такой акробатический номер, что даже Лбов перестал называть их педрилами.

Лбов тоже своего рода консерватор, Катон Старший. Он бережно хранит прибаутки, вывезенные с реки Таз: «Видел Савича? Что драл тебя давеча», «Тебя тут искали – двое с носилками, один с колуном»; когда левая рука Обломова доцент Баранов зачитал, что Лбов и Боярский на преддипломную практику направляются в кабэ речного транспорта, Лбов с места отрапортовал: «Все пропьем, а флот не опозорим». В общежитии он время от времени натягивает вылинявшую тельняшку, вытаскивает за ремень из-под койки похрипывающую гармошку и заводит никому не известную песню: геть, ребята, под вагоны, кондуктор сцапает вас враз, эх, едем, едем мы от пыли черные, а поезд мчит «Москва – Донбасс»…

Он горланит с таким шикарным разворотом израненной, как бы малахитовой гармошки, что парни невольно подхватывают: «Сигнал, гудок, стук колес, полным ходом идет паровоз. Мы без дома, без жилья, шатья беспризорная… Эх, судьба моя, судьба, ты, как кошка, черная»…

Гравитационное поле тельняшки провоцирует Лбова и на буйные запои, иногда чуть ли не на неделю. Так бы он и гулял по Тазу, прихватывая с левых пассажиров дань мягкой рухлядью, а с пассажирок натурой, если бы однажды в «Огоньке» его не поразило безглазое рябое лицо академика Обломова. Великий ученый, пробившийся из механизаторов, говорил, что его научный центр остро нуждается в талантах из народа, которых в народной толще непочатая сокровищница…

И притяжение этого светила перевесило земную тягу беспутности.

– Сева, опять заснул?

Откуда здесь Бахыт?

– Сейчас, сейчас, дай хоть с домом проститься.

Он и вправду дома только у себя в воображении, а у реальности он в гостях. Теперь напоследок незаметно, как бы что-то изучая, припасть к свежему распилу, чтобы внюхаться в запах свежего дерева, от которого, он точно знал, теперь до конца его дней будет мучительно и сладко замирать сердце, и пора за пилу, за долото, за киянку.

Но руки делают, а глаза высматривают, чем бы еще тут на прощание восхититься. Тем более что доделывать осталось пустяки – вывести верхний венец на общий уровень, а уж кровлю будут выводить те, кто придет следом. Если коробку и впрямь снегом не разопрет. А пока парни, кому нечего делать, – буквально, из-за исчерпанности фронта работ, – обсуждают более фундаментальную проблему: стены возведены на могучих плахах, вполне пригодных для четвертования, а они, высыхая, начали понемногу закручиваться, превращаясь, как выражаются плотники, в пропеллеры. Галка уже удалилась варить-тушить свинью просто и рыбу-свинью, как в Доусоне называют осетра, и плахи теперь разглядывают, спустившись с обрешетки на землю, Гагарин, Федоров, Кац и Мохов, они же Гэг (изредка Кос, Космонавт), Тедди, Кацо и Крестьянский Сын. Все стоят спиной, и что они говорят, тоже не слышно, но догадаться вполне возможно. Гэг наверняка выдает что-то залихватское типа «Поздно, майор, ну его нахх!..»: его отец на фронте сцепился с каким-то майором, оба схватились за пистолеты, но отец успел свой выхватить раньше и с возгласом «Поздно, майор, ну его нахх!..» застрелил товарища по оружию. «И что потом?..» – «Да что потом, кто там на передовой будет разбираться!»

Это желание изображать гопническую прожженность Гэга и сгубило – он ведь был уверен, что Обломов оставит его при себе, а его отправляют обратно в родной Донецк, что будет там воспринято как поражение, сколько ни хмыкай пренебрежительно, что, мол, на Обломове свет клином не сошелся. Он ведь на Донбассе был первый физик и математик, механик и матрос, вступительные сдал на круглые пятаки, – на собрании «букварей» Обломов поднял его с места всем напоказ: достойно-де носит фамилию первого космонавта, – но гравитационное поле уличной шпаны, из-под обаяния которого Гагарин так и не сумел высвободиться, требовало изображать самородка-гопника, лишь случайно, чуть ли не смеху ради завернувшего в культурное общество. Язвительный Бах любит его подначивать: «Пошли в рабочку, позанимаемся», – чтобы посмотреть, как Гагарин вскинет руки: «Что мне, делать не хер, пошли лучше пивка попьем». Так вот вместе с пивом начали капать и четверочки, а под конец и трешечки.

После каждых каникул Гэг обязательно рассказывает, с кем он подрался в своем Донецке: «Техника этого дела охеренно возросла. Грузин попался здоровый, схватит – задавит, – я его гасил на дальних подступах» (люди с темной кожей во всем мире хорошо знают кулак белого человека). И каждая драка завершалась не менее героическим бегством от милиции: «У них в отделении сержант Янченко тоже хорошо бегает на средние дистанции», – Гагарин чемпион института именно на этих дистанциях. Но однажды на вечернюю пробежку за ним увязался Лбов, и Гэг так и не сумел от него оторваться. Это был цирк – Гэг в облегающем тренировочном костюме, узкобедрый, плечистый, разве что малость плосковатый, почти летит с невесомостью оленя из мультика, и рядом перебирает коротенькими ножками в своем развевающемся пиджачке мощачок Лбов, едва достающий Гэгу до подмышки. Аскетическое лицо Гэга с немножко вытянутым за кончик носом, как у капитана Ахава с кентовских иллюстраций к «Моби Дику», лишь слегка раскраснелось и подернулось испариной, а лбовская надутая физиономия попивающего маленького начальника уже переходила из багрового в фиолетовый, а льющимся из-под волос потом его пиджачок был закапан, будто дождем, – и все-таки Гэгу так и не удалось от него оторваться: если бы пробежка затянулась, Лбов, вполне возможно, реально отдал бы концы, но не сдался. Поэтому, когда однажды чем-то оскорбленный пьяный Лбов начал ломиться в его запертую комнату: «Эй ты, космонавт, выходи! Что, забздел?!» – Гагарин предпочел отсидеться за дверью: он понимал, что со Лбовым пришлось бы драться до тех пор, пока кто-то из них кого-то бы не убил.

И все-таки сейчас Гагарин наряжен в штопаную-перештопаную линялую гимнастерку полузабытого фасона – по его словам, отцовскую фронтовую: все-таки гравитационное поле Истории перетянуло гравитацию гопничества. Правда, при его черкесской талии, стянутой офицерским кожаным ремнем, и широких плечах в этой гимнастерке его можно было бы хоть сейчас снимать в качестве романтического героя из военного фильма, если бы не латаные-перелатаные, линялые-перелинялые джинсы, беспородные, но все равно фирмовые, то есть американские.

– И за эту рванину, тсамое, ты две стипендии отдал?.. – укоряет его Мохов. – В Америке, тсамое, такие в тюрьмах выдают, а ты за них последние деньги готов выложить!

– Ладно, изношу, в спецовку переоденусь. И в лапти.

Им действительно выдали синюю хабэшную форму, напоминающую о китайских товарищах, но носили ее только Мохов и Тед. Тед работал механиком в обломовском «Интеграле» и спецовку носил не корысти ради, а из какого-то неясного шика – в ней он выглядел еще более могучим (двести двадцать фунтов стальных мышц и сухожилий без единой унции жира). Мохов же и впрямь самый бедный у них в бригаде, но синюю пару и кирзачи он каждое утро натягивает больше из принципа: отцы-деды, мол, носили, а мы чем лучше, и солдатские эти сапоги идут его сутулой мосластости больше, чем бесплатные бутсы с шарообразными носами, которые не прорубить топором, а из-за их тяжести ноги аж заносит на поворотах. Мохов и о пропеллерных плахах наверняка провозглашает что-нибудь насчет отцов-дедов типа, сколько народ ни плющи, а рано или поздно он вернет себе свою природную форму. У него глубоко сидящие глаза, темно-синие, как его блуза, так называемое простое русское лицо, он кажется тугодумом – не блистает, как Боярский, не ловит все на лету, но вцепится в проблему, как бульдог, и жует, и жует, и в конце концов что-то разгрызает.

Боря, скорее всего, о плахах уже помалкивает, потому что, дай он себе волю, то провозгласил бы, что на пилораме работают недостаточно интеллигентные люди – в этом вся и беда, истребили интеллигенцию. Слово интеллигент для Бори так же священно, как для Мохова слово народ, только он произносит его в отличие от Мохова не с трагическим напором, а с горькой просветленностью.

Вернее, произносил, а потом перестал, поскольку Федоров постоянно наблюдает за ним, словно за симпатичной зверушкой, чтобы что-нибудь перестебать. Вполне, можно сказать, любовно, но Борю и это обижает. Однажды он не выдержал и припечатал Теда кратко и непримиримо: «Дрянь», – но Тед так смешно научился его передразнивать, что все уже ждали этого номера. Тед долго и внимательно вглядывается в Борю и с неким рокотком задумчиво обращается к нему: «Борьря…» – и вдруг сам себя прерывает, будто говорящий попугай: «Дрянь!» А потом снова впадает в задумчивость, как бы припоминая что-то: «Медведь спрашивает зайца: не найдется бумажки подтереться? Заяц протягивает ему половинку трамвайного билетика, а медведь подтерся зайцем и выкинул в окно… Борьря, у тебя бумажки не найдется?»

У самого же Федорова неожиданно нашлись несколько мятых и блеклых листочков камасутры – все поглядели, похмыкали, – наконец и Боря на своей койке оторвался от гальванопластики и заинтересовался, что это за самиздат пипл друг другу передает. Тед согласился дать и ему почитать при условии, что он будет лежать на спине и не станет прятаться под одеяло. Боря согласился, но уже через минуту перевернулся на живот. «Не смущайся, Борьря, когда мартышка трахалась со слоном, ей было еще хужее: сначала хохотала, а потом лопнула».

Смеются, однако, над Борей едва ли не с умилением – его не просто любят, его уважают. Все помнят, а кое-кто и видел, как Боря получил с женского этажа записку от персидской красавицы Фатьки, писавшей, что весь ее мусульманский клан ее отвергнет, если она выйдет замуж за еврея, а она на такое никак не может пойти, – никто не хотел обмусоливать, а может, кроме Олега никто и не заметил, как Боря сначала долго что-то рисовал пальчиком-сосисочкой в пивной лужице на фанерном столе и только потом вдруг вскочил на стол и оттуда ринулся в окно – с третьего этажа вместе с рамой. Видимо, на раме-то он и спланировал так удачно, что пролежал в больнице всего месяца два, а сейчас даже почти и не хромает, если не приглядываться.

Зато теперь их с беременной Фатимой отправляют в Кременчуг хромировать и никелировать на чудовищных КрАЗах – людоедах, как их ласково именуют водители, – все те же коленвалы или что там у них еще в лакировке нуждается.

Способен ли Сашук (цитаты из «Золотого теленка» уже забываются…), то бишь Тед понимать подобные чувства? Тед, которому, кажется, и вовсе незнакомы такие выражения, как «у них роман», «он ее любовник» – Тед во всем старается дойти до самой сути: он ее е…т. Когда Тед видит тетку, нагнувшуюся к кошелке, он раздумчиво обращается к окружающим: «А представьте, что она без одежды? Подошел бы сзади и зачавкал». Но этот же самый Тед уже чуть ли не месяц перечитывает отыскавшуюся в библиотечном бараке «Душеньку» Богдановича, переполненную амурами, зефирами, венерами, сапфирами… И время от времени, не выдерживая, зачитывает оттуда строфу-другую с такой разнеженностью, что становится очевидно, до чего он похож на молодого Баратынского:

Амур и Душенька друг другу равны стали,

И боги все тогда их вечно сочетали.

От них родилась дочь, прекрасна так, как мать;

Но как ее назвать,

В российском языке писатели не знают.

Иные дочь сию Утехой называют,

Другие – Радостью, и Жизнью, наконец…

Время от времени, поймав Олега за полу, Тед просит его в стотысячный раз выпеть «О Коломбина, верный нежный Арлекин здесь ждет один» – и с каждым разом все сильнее изумляется, каким это чудом Олегу удалось запомнить столь вычурный музыкальный узор.

Тед и концерт начал с изысканной эротики: «Для вас, души моей царицы…» – поигрывая глазками, словно убалтывал млеющую продавщицу через прилавок – млели они, похоже, не столько от его атлетизма, сколько от хорошенького до нелепости личика на могучей шее и губок бантиком.

А потом все пошло вразнос.

Стычка гравитационных полей началась еще за пиршественным столом, с которого ракетами на старте устремлялись в небеса длинношеие бутылки золотого токайского, оскорбленные соседством дюралевых мисок с ломтями свинины и осетрины. На токайском настоял Олег – прежде всего ради нездешнего звучания: токайское… – но и жалко было оставлять эту золотую причуду советского планирования сиротски светиться в убогой лавчонке среди батарей осточертевшего «Горного Дубняка», блекло желтеющего десятой производной краснодарского чая. Парни выколачивали пробки кулаком в донышко (за лето кулак стал таким мясистым, что было почти не больно), а потом клацались плещущимся золотом в зеленых эмалированных кружках с черными лишаями облупленностей, и нездешний напиток уносил их ввысь, в песню.

«Ведь мы ребята, ведь мы ребята семидесятой широты!!!» – Бахыт с Гагариным, чтобы прикрыть азарт насмешкой, выкрикивали песню фальцетом, а Бонд с Барбароссой таким же дурашливым фальцетом старались их перекричать: «Ты ж мени пидманула, ты ж мени пидвела!..»

«Снег, снег, снег, снег, снег над тайгою кружится…» – Галка с Борей старались замкнуться в собственной печальной красоте.

«На плато Расвумчорр не приходит весна, на плато Расвумчорр все снега да снега», – мрачно рычали Грошев с Питом Ситниковым.

«По диким степям Забайкалья, где золото роют в горах», – Тед, поигрывая баском, слегка насмешничал над своей серьезностью, зато Иван Крестьянский Сын выкладывался по полной, со слезой, чего никак не мог вытерпеть Лбов, после каждой строки вставлявший либо «в стоячку», либо «в раскорячку». В итоге получалось: «Бродяга Байкал переехал в стоячку, навстречу родимая мать в раскорячку», – но Мохов на своей высоте умудрялся не терять пафоса и, только закончив трагически: «Давно кандалами звенит (в раскорячку)», – примиренно вздохнул: «Испортил, тсамое, песню, дурак».

А Лбов поспешил вставить еще что-то земное, он не выносит высокопарности: «На материке бы ни за что не стал такой компот закусывать, а здесь со смехуечками…» – дальше Олег не расслышал, ибо припев они с Боярским, выбивающим ритм на баховском банджо, грянули за троих: «Эх, не хочу я воевать, я не умею воевать, войны не надо мне опять», – чтобы с удивлением обнаружить, что они помнят и последний куплет: «Я зарою свой линкор между высоких гор!»

– Может, еще раз сбацаем на языке оригинала, ин инглиш? Я тебе могу надиктовать слова! – прокричал ему в ухо Боярский, и Олег отчаянно замотал головой:

– Не надо, я не хочу ничего понимать – английский должен оставаться священным языком, как санскрит, как иврит… О, привет!

Грошев ввел под руку красивую библиотекаршу в ее неизменной болонье.

– В Израиле иврит теперь нормальный язык, для будней! – всем все приходилось выкрикивать.

– Ну и зря, профанировали сказку!.. А для меня американский рок – это сказка. Штатники умеют лучше всех забивать на все! Битники, хиппи!.. Нам вбивают в голову трудовую Америку, каторжную, вроде нас самих, а я люблю бесшабашную Америку!

– Я же тоже пробовал хипповать в советской версии – срамота! Оттяг под надзором гебухи!..

– Конечно, профанировать не надо! Это только у них можно – не прозябать, как старшие велят, а упиваться жизнью, беситься с жиру, как у нас это называют, бесноваться, только бы не тлеть! Их беснование пример всему миру, история, которая творится сегодня! А у нас вся история в прошлом! А в настоящем все под руководством партии и правительства! А с ними неохота идти в ногу даже в рай, из-за них же мы и в стройотряды не ездим, только на шабашки! Чтоб без этих ихних комиссаров, без миллионов юношей и девушек!

– Историю, тсамое, творит не правительство, а народ! – Мохов и на другом конце стола что-то все-таки расслышал. – И Аляску, тсамое, русские первые обследовали, штатники, тсамое, только к рукам умеют прибирать!

Своим гудом он умеет продавить любой бедлам.

– Это ты про Массачусетский технологический институт? – попытался перекричать Боярский, но Мохова было не сбить:

– Они, тсамое, за бабки лучшие мозги переманивают, а нам, тсамое, от сохи приходится начинать! А они, тсамое, потом все равно перекупят! Новоархангельск, тсамое, переименовали в Ситку, лучше, тсамое, пусть индейское название, чем русское – у них, тсамое, славянин означает раб! А вы – Доусон, Доусон… Коломбы росские, презрев угрюмый рок… И наша досягнет в Америку держава! Не слышали, что ли? И здешний Север, тсамое, тоже наш народ обживал!

Иван Крестьянский Сын так патетичен, что возразить ему хватает патетичности только у Олега.

– Может, и народ, но по приказу начальства! А оно у нас какой-то Антимидас – до чего дотронется, хоть до золота, все превращается в скуку! Кажется, во всей истории одних народовольцев они не сумели опустить!

Нет, не умеет он как следует орать…

– У нас тоже два брата с Таза приехали в Москву, отоварились, – Лбов не желает, чтобы перекрикивались о чем-то патетическом, стыдится высокого в себе, – а одного чего-то перемкнуло: пойду да пойду в мавзолей. Отстоял очередюгу, посмотрел на Сталина и говорит: ну и будку ты отъел, с похмелья не обдрищешь. Ну, его под белы руки и в кутузку. Брат пришел на свиданку: говорил же я тебе, ну на хер он тебе обосрался, этот Сталин! Повязали и его.

Все смеются несколько смущенно, Олег тоже осторожно ищет взглядом Галку и библиотекаршу; библиотекарша смеется как ни в чем не бывало, а Галки уже нет, не желает конкуренции, хотя соперница еще не успела сесть за стол.

– Правильно, – долбит Мохов, свирепо светя синими фонарями из глубоких глазниц. – Народ, тсамое, всегда знал Сталину цену, моя мать, тсамое, его только так и звала: черт рябой! А вот когда интеллигенция, тсамое, начала вместе со Сталиным обвинять народ…

– Понятно, интеллигенция во всем виновата! – распрямился розовенький Боря. – Говори уже прямо: евреи!

– Не заносись, Кацо, не все евреи, тсамое, интеллигенты, и не все интеллигенты евреи!

А безыдейная публика по-прежнему над кем-то потешалась:

– Четвертый день пурга качается над Диксоном!

– Ты казала, шо во вторак поцелуешь разив сорок!

И только Пит упорно и мужественно мычал:

– Мы вышли в открытое море, в суровый и дальний поход…

– Мужики, мужики, – забренчал Олег пустой кружкой по пустой бутылке, невольно откидываясь, чтобы осколки не брызнули в глаза, – у народа и у интеллигенции есть общий враг – начальство! Пока оно нас держит мордой в землю, мы должны быть заодно! Предлагаю в знак примирения подвергнуть казни через расстреляние лизоблюдскую книгу «Три мушкетера»! У нас герои не служат царям! Кто против? Все за! А те, кто против, будут подвергнуты той же мере! Тед, будь другом, сходи за ружьем, а я доставлю приговоренного!

Олег незаметно подмигнул библиотекарше, и она подавила счастливую улыбку – они уже давно переглядывались, он зачем-то изображал из себя бесшабашного весельчака, рассказывал, как его выгнали из духовной академии, напевал, подражая Шаляпину, «Сугубую ектинию»… Понятно, что всем нравится бесшабашность, все бы хотели не прозябать, а творить что вздумается, но что за интерес – добиваться женской симпатии не к тебе, а к маске, которую ты напялил?

«Три мушкетера» валялись у Галки под кроватью, а сама Галка лежала на кровати, поблескивая из-под челки обиженными мохнатыми глазками.

– Ты почему ушла?

– Противно смотреть, как вы за ней увиваетесь.

Олег хотел возразить, но ничего краткого придумать не сумел, а Галка и вовсе повергла его в немоту:

– Ты знаешь, что ее муж сидит за изнасилование? Захотел чего-то получше, не то что вы.

И хорошая ведь девка!.. Бабы все знают…

«Три мушкетера» не желали стоять над воронкой, из которой, старался всем внушить Олег, когда-то вырвался гейзер метангидрата, пришлось привалить их к двухведерной фляге, которую Тед для личных нужд поставил в барачном тамбуре, чтобы ночью не бегать за барак, но когда парни превратили ее в сосуд общего пользования, зашвырнул ее в воронку, однако не добросил. Так она там и провалялась все полярное лето, и теперь из нее чудодейственным образом стекала прозрачная ключевая струйка. Чудо, не сякнет вода…

И какое низкое холодное солнце, какие длинноногие тени!.. Полярная зима дышит в затылок.

– По прислужникам хозяев мира – огонь!

Звон в ушах, огонь из ствола – фляга скатилась в воронку, из мушкетеров полетели белые клочья.

И тут же прогудел другой приговор:

– Так вы и сами прислужники хозяев. Штатники ведь и есть хозяева мира, мы последние, кто им противостоит.

Ну, Мох, ничем его не сшибешь!

Олег прошагал к воронке по осенней ржавчине и, опустив ружье, произвел контрольный выстрел из второго ствола, а мушкетерские останки сбросил к фляге ногой таким циничным движением, что самому стало совестно. Однако инерция удали и влюбленный взгляд библиотекарши требовали продолжения.

– Подождите, мужики, и десять гранат не пустяк!

Он сгреб со стола пустые бутылки из-под токайского, и они начали метать их в воронку, словно гранаты с длинными рукоятками. Его гранаты летели на удивление точно в цель, но в последний миг ныряли вниз, так и не долетев до мушкетерских клочьев. А потом все стояли в обнимку вокруг воронки и пели под героическое дрыньканье банджо: поднявший меч на наш союз достоин будет худшей кары! Под левой рукой Олег ощущал надежное тощее плечо Бахыта (гитарой прочно завладел Грузо), а под правой оказалась льнувшая к нему библиотекарша, и ему пришлось тоже обнять ее. И после Светки это было до того невозможно, что его рука буквально онемела…

Он был пьян настолько, что чувствовал себя вправе не притворяться.

– Парни, парни, – заорал он и, может быть, даже рванул бы рубаху на груди, если бы руки не были заняты объятиями, – секунду внимания!! Елки-палки, секунду-то можете уделить, это всех нас касается!!! Осознайте, мы сейчас совершаем тризну по нашей молодости! В Питере уже начнется взрослая жизнь – с занудством, с обязанностями, с начальством!.. Давайте поклянемся над прахом трех мушкетеров, что никакие жены, пушки заряжены, никакие карьеры не заставят нас забыть нашу дружбу!!! Но невзначай проселочной дорогой мы встретимся и братски обнимемся!!!

И, чтобы не успеть устыдиться, затянул, стараясь казаться еще более пьяным, чем он был:

– Инженером старым с толстым чемоданом в Ленинград вернешься ты назад…

Он опасался, что парни начнут ухмыляться, но все подхватили на полном серьезе:

– Там возьмешь мотор до «Метрополя», будешь пить коньяк и шпроты жрать, ну, а поздно к ночи будешь пьяным очень и начнешь студентов угощать…

До конца предаться студенческому братству мешала только прижимавшаяся к нему библиотекарша, не способная, очевидно, проникнуться высотою минуты. Но ведь от нее и требовать этого было нельзя, она к их братству не принадлежала. А вот Мохов принадлежал, и, невзначай встретившись взглядами, они растроганно кивнули друг другу. Можно сказать, братски обнялись.

Но когда они с низенькой сцены перед серьезно рассевшимся зальчиком теток в ватниках (мужья, очевидно, сидели за изнасилование) начали свою перекличку, передразнивая школьный монтаж – Лена звонко выкрикивает: «Наш паровоз, вперед лети!», а Вася перехватывает: «В коммуне остановка!» – Иван Крестьянский Сын, набычась, начал гудеть ему в ответ почти что с ненавистью.

– Если б мне вздумалось, о Западный Мир, назвать твое самое захватывающее зрелище, – завел Олег, борясь с полутора литрами токайского, уводившего его куда-то вдаль и выше, – я не упомянул бы ни тебя, Ниагара, ни вас, бесконечные прерии, ни цепи твоих глубочайших каньонов, о Колорадо, ни пояс великих озер Гурона, ни течение Миссисипи, – я бы с благоговейной дрожью в голосе назвал День Выборов! На пространствах Севера и Юга, на двух побережьях и в самом сердце страны ливень избирательных бюллетеней, падающих, как бессчетные снежные хлопья, спор без кровопролитья, но куда более грандиозный, чем все войны Рима в древности и все войны Наполеона в наши дни!

– С изумлением увидели демократию, – мрачным гулом, будто из цистерны, отозвался Мохов, недвижный, как синяя ссутулившаяся свая, – в ее отвратительном цинизме, в ее жестоких предрассудках, в ее нестерпимом тиранстве. Все благородное и бескорыстное, тсамое, подавлено эгоизмом и страстью к комфорту – такова картина Американских Штатов. Поклонение доллару – вот единственное, тсамое, что Америка подарила миру!

– Душа народа его литература, – возгласил Олег, стараясь забыть, где он находится (к счастью, токайское не позволяло ему сфокусироваться на лицах слушательниц), – и где же поклонение доллару у Марка Твена, у О. Генри, у Хемингуэя, у Фолкнера, Сэлинджера? И герои Джека Лондона искатели приключений, а не долларов. Американская литература самая романтичная в мире! Она всего лишь не желает оплакивать разных Антонов-горемык – потому что человек и не должен быть горемыкой!

Господи, что я несу, что про нас думают эти тетки! Их неразличимые лица лишь вспыхивали серьезностью то здесь, то там.

– О, у них, тсамое, романтичны и чикагские гангстеры! – Олегу показалось, что еще слово, и Мохов полезет в драку.

– Чикаго, – как можно более добродушно провозгласил Олег, всячески стараясь показать, что он ничего ни против кого не имеет, – ну, что поделаешь, если этот город свинобой и мясник всего мира, машиностроитель, широкоплечий город-гигант, да, он развратен, преступен, жесток, но – укажите-ка город на свете, у которого шире развернуты плечи, где задорнее радость, радость жить, быть грубым, сильным, умелым!

Под конец Олег все-таки забылся, и голос его отроческий зазвенел, а сердце забилось с упоительным восторгом, как ему это припомнилось на обшитой досками толстенной трубе, ведущей из Сороковой мили в Доусон. Под добела раскаленной луной среди ночного холода, уже отдающего морозцем, он ощущал себя трезвее трезвого, но почему-то никак не мог ступить по трубе, по которой не раз бегал вприпрыжку, более двух шагов – его словно бы внезапный порыв ветра, хотя обжигающий ветер дул довольно ровно, сбрасывал на землю, каждый раз угощая по уже набитому синяку топором плашмя сквозь ватник и брезентовую спину рюкзака. Оттого что ему приходилось в своих плотницких бутсах с чугунными носами снова и снова запрыгивать животом на трубу, затем, балансируя обеими руками, с трудом выпрямляться и тут же снова лететь вниз, стараясь в воздухе просунуть ладонь между поясницей и топором, он уже перестал понимать, что на их прощальном вечере на самом деле было и что ему привиделось.

Что было совершенно точно – он прилагал все силы, чтобы стоять на сцене прямо, но его водило из стороны в сторону, водило кругами и восьмерками, а Крестьянский Сын все нагнетал и нагнетал мерзость и жуть:

– В Америке, пропахшей мраком, камелией и аммиаком, пыхтя, как будто тягачи, за мною ходят стукачи…

И тут Олег увидел, как по проходу к сцене семенит крошечный мальчишка с соской во рту. Не доходя метров трех, он с изумлением, граничащим с ужасом, впился в Мохова яркими глазенками, почти такими же круглыми, как его соска, продолжающая двигаться, хотя сам он застыл в каменной неподвижности.

– Мир паху твоему, ночной нью-йоркский парк, дремучий, как инстинкт, убийствами пропах, – взывал к зальчику Мохов, и оцепенелый мальчонка впивался в него ошеломленным взглядом, не забывая при этом об активных сосательных движениях, и Олег понял, что еще минута, и он лопнет от задавленного смеха.

Упершись подбородком в грудь, как бы униженный и опозоренный моховским напором, Олег устремился за кулисы, то бишь в коридор, и там сполз по стене под портретом Ленина в корчах беззвучного хохота и потом долго себя под Лениным чистил от известки. Надо же так нарезаться этим компотом! Когда он наконец решился выглянуть через боковую дверь на сцену, там шел суд над стариком-индейцем с реки Белая Рыба, впадающей в Юкон пониже озера Ла-Барж. Согбенный Бахыт спиной к нему в дохе из сколотых булавками оленьих шкур выкладывал судье, с чего это ему и другим таким же ветхим старцам вздумалось убивать белых людей без всякой видимой причины, а Иван Крестьянский Сын в судейской мантии из надетого задом наперед плаща строго поблескивал на него очками Пита Ситникова из-за библиотечного стола. Могучий Тед, обтянутый линялой гимнастеркой Гагарина, грозно высился за спиной Бахыта, изображая полисмена.

Бахыт старчески дребезжал примерно по Джеку Лондону, как достойно они жили до появления этого неугомонного племени белых людей, которые, и насытившись, не желают спокойно отдыхать у костра, но обречены все время что-то добывать и чем-то торговать. Торговать, торговать, торговать – белые люди принесли множество ненужных вещей и испортили молодежь, мужчины перестали быть мужчинами, а женщины женщинами. Парни разучились охотиться и ловить рыбу, а вместо этого начали подражать белым людям, но удавалось им это не лучше, чем щенку удается подражать матерому волку. Девушки начали искать счастья не в вигвамах охотников, а в поселках белых людей, где их превращали в жалких прислужниц и заражали какими-то невиданными болезнями…

Голос Бахыта стремительно молодел, старческую согбенность сменяла гордая осанка, он уже не оправдывался, но обвинял, однако до Олега не сразу дошло, что Бахыт говорит уже не об индейцах и американцах, но о казахах и русских:

– Вы распахали наши лучшие пастбища, наши легкие круглые юрты вы оттеснили своими тяжелыми квадратными избами. Все, что дарило нам гордость, вы сделали смешным – наши стада, нашу пищу, наш язык, наши песни, нашу красоту… И мы, старики, готовящиеся переселиться в другой мир, решили забрать с собой как можно больше вас, убийц нашего народа! Я знаю, ты прикажешь меня завтра казнить – так я тебя казню сегодня!

Бахыт выхватил из-под оленьей шкуры топор и с такой силой взмахнул им, намереваясь метнуть в судью, что в зальчике взвизгнули сразу три тетки.

Олег тоже обмер, но Тед сзади перехватил взнесенную руку и рванул ее вбок и книзу с такой силой, что гагаринская гимнастерка лопнула у него на спине, а Бахыт припал на колено рядом с грохнувшим об пол топором.

А Тед, высясь над коленопреклоненным, растирающим запястье Бахытом, развернулся к обомлевшим теткам (пацанчика мамаша, видимо, уже увела) и – и когда он только успел прорепетировать свой монолог? И откуда взял этот рокочущий бас, эту царственную надменность?..

– Миссия белого человека – нести цивилизацию в мир, и это – нелегкое бремя! Он должен обладать колоссальным самомнением, уверенностью, что все, что бы он ни сделал, правильно, он должен никогда не сомневаться в том, что один белый может справиться с тысячью цветных, не следует ему также вникать в их мысли и обычаи, ибо не этим руководствовалась белая раса, совершая свое триумфальное шествие вокруг земного шара. Несите бремя белых!

Олег понял, что нужно срочно разрядить эту гравитационную грозу чем-то земным, и рванулся на сцену:

– Маэстро, урежьте рок-н-ролл!

Он взывал к Боярскому, оцепенело каменевшему в своей бородище у стены с бахытовским банджо под мышкой, и Грузо сразу все понял. В три шага он взлетел на сцену и урезал что-то зажигательное из Элвиса Пресли на священном американском.

А Олег с криком «Все танцуют!!! Кавалеры приглашают дам!!!», наоборот, ринулся в зал и, ухватив первую попавшуюся тетку, принялся отламывать с нею тот самый рок-н-ролл, какой они намеревались сбацать с Бондом. Разглядеть свою партнершу ему так и не удавалось, но она с удивительной – всемирной! – отзывчивостью угадывала, что от нее требуется – кососимметрично вместе с ним вскидывала ноги в резиновых сапожках (Олег опасался, что чугунные бутсы унесут его к небесам, но тяга земная надежно удерживала его на земле), послушно закручивалась и раскручивалась, а когда он наконец решился перекинуть ее поперек спины, словно волк зарезанную овцу, она тоже взлетела на редкость легко и послушно.

– Ты думаешь, это американская?!. Это НЕГРИТЯНСКАЯ музыка!! – докрикивался до него Иван Крестьянский Сын, уже освободившийся от очков и мантии, но Олег лишь отмахивался:

– Негры тоже американцы! Да забей ты, наконец, пляши – видишь же, все пляшут!

Это и было последнее, что стояло у него в глазах, когда он бесконечно запрыгивал на бочечную трубу и тут же слетал обратно: Фидель Кастро голосом Элвиса Пресли вопит со сцены что-то умопомрачительное, а среди разлетевшихся к стенам ободранных венских стульев самозабвенно скачут, дергаются, крутятся ватники, ватники, ватники…

Нет, когда уже с рюкзаком за плечами он на дорожку обнимался со всеми подряд, он заметил, что среди парней нет Галки… впрочем, с Галкой завтра они все равно увидятся в аэропорту, где для них по блату отложены билеты (нужно только как можно раньше внести деньги в кассу), а вот где библиотекарша?

– Я ее домой проводил и вы…л, – Грошев подкрутил свой матросский усик, взял, стало быть, реванш. – Она спрашивает: ты что делаешь? А я говорю: бу.

– Когда я служил под знаменами адмирала Нельсона, – заплетающимся языком припутался с трудом узнаваемый без очков Пит Ситников, – у нас один чувак слинял в самоволку к бабе, заторопился, а у нее как-то волос поперек попался – так он так распластал залупу, что зашивали потом суровыми нитками.

– Жалко, Грош, что ты весь хер себе пополам не распластал, – с ненавистью уставился на Грошева Олег. – Мог бы тогда герб себе взять – двуглавый хер.

– А что я такого сделал, что вы все все время против меня?..

Только что торжествующе-блудливые конские глаза Грошева наполнились такой детской обидой, что Олег притиснул его к груди крепече всех. Грошев был покрупнее и помясистее, обнимать его приходилось немного снизу вверх, но от этого его было еще жальче.

– Ладно, извини, старик, – забормотал он в колючую щеку Грошева, – тебе никто не объяснил, что нельзя утилизировать красоту. Понимаешь, старик, было красиво, а стало пошло…

Он откинулся от Грошева и страдальчески вгляделся в его лицо – и понял, что Грошев смотрит на него, как на сумасшедшего.

Ладно, все равно это такое счастье, когда кого-то простишь!

Нравственный закон внутри нас. А звездное-то небо над нами уже не сияет, луна, как бледное пятно, не очень-то и различима… Зато в зените замерцала исполинская зеленая лента, которую очень густо штрихуют снежинки, сами слегка зеленеющие при этом, как будто пролетают мимо зеленого сигнала светофора…

А-бал-деть!..

Чтобы разглядеть эту сказочную картину получше, Олег запрокинул голову к самым лопаткам и – и его так сильно качнуло, что пришлось сделать несколько шагов, чтобы восстановить равновесие. Уже с некоторой досадой он снова запрокинул голову – и снова чуть не упал. Нет, врете, не возьмете! Он старательно утверждался на ногах, начинал отводить голову назад медленно и осторожно – и все равно в какой-то миг ему приходилось возвращать ее в нормальное положение и делать несколько шагов для восстановления равновесия. Он сам уже не мог сказать, как долго он этим занимался, прежде чем решил сдаться: все равно он ничего не успевал разобрать, даже и зеленая лента как будто перестала извиваться и дышать, небо уже начало казаться непроглядным шевелящимся молоком, а лицо сделалось совсем мокрым от тающего снега. Видимо, откидывая голову, он перекрывал поступление крови в мозг, да еще и токайское… В общем, пора было двигаться дальше.

Олег вытер лицо сначала одним, а потом другим рукавом уже довольно мокроватого ватника и поискал глазами трубу, и – и не увидел ничего, кроме шевелящегося молока. Впрочем, он и так помнил, где эта труба, и двинулся к ней, выставляя руки впереди, чтобы не налететь на нее физиономией.

Но леера все не было и не было. И он зашел, похоже, гораздо дальше, чем следовало, прежде чем осознал, что его и не будет.

И тут же почувствовал, до чего он замерз, особенно бедра в облегающих летних джинсах, с легкостью пронизываемых совершенно зимним ветром. И волосы были мокрыми от растаявшего снега, а новый снег как будто уже и не таял, потихоньку нарастая сугробиком. А отросшие за лето вьющиеся прядки над ушами – блин, они реально заледенели. И тут он сам заледенел от ужаса: ведь если он сейчас пойдет в неправильном направлении, он может запилить по тундре черт-те куда, так что даже после рассвета не сможет найти дорогу обратно. Значит, надо как-то здесь перетоптаться до утра, а утром парни пойдут в Доусон за последними бабками, и он их увидит, ведь труба пока что точно где-то рядом. Который сейчас час?.. Хрен его знает, но шесть-восемь часов он вполне в силах пробегать на месте, промахать руками, только для начала нужно чем-то обмотать голову, а то прядки уже, кажется, позванивают льдинками.

Белым снегом занесло, закружило, замело…

Не паниковать, не паниковать! Но ужас заполнил его грудь до отказа. Он протянул руку за спину – на рюкзаке вырос самый настоящий сугроб. Он стянул и отряхнул рюкзак, зубами на ощупь ослабил, а потом развязал узел, добыл из рюкзака запасную рубашку и обвязал ею голову, как фриц под Сталинградом. А сложенные вчетверо запасные трусы засунул себе в трусы, чтобы хоть немного защитить до предела съежившееся хозяйство. Лет десять назад они с одним пацаном зашли на лыжах далеко в степь, и тоже начался буран, пришлось возвращаться навстречу ветру, и лыжные штаны с начесом ужасно продувало, так они догадались, отвернувшись от ветра, пописать друг другу на штаны, и ледяную корку стало продувать намного меньше. Но одна лишь мысль защититься подобным образом пробудила его гордость – не хватало еще, чтобы его завтра нашли в обоссанных портках!

Ему вдруг открылось, какая прекрасная смерть его ожидала бы, если бы он сейчас сдался. Не зря же ему вспомнился зеленый светящийся снег перед глазом светофора, – как будто где-то в небесах дали переливающийся зеленый свет к его прибытию… Финны называют полярное сияние лисьими огнями – будто где-то за северным горизонтом бежит по снегам исполинская лиса, взметая светящуюся метель до небес своим волшебным хвостом, но солнечный ветер – это еще красивее. И все-таки красивее всех придумали викинги – это отблески золотых щитов дев-воительниц, провожающих души героев в Валгаллу.

Он присел на корточки рюкзаком к ветру и обхватил колени руками – стало намного теплее, особенно если не бороться с дрожью, а наоборот, трястись изо всех сил: когда сам трясешься, управляешь собой, и ужас ослабевает. И смотреть лучше вниз. Шевелящееся молоко всюду – хоть вверху, хоть внизу, но когда снежинки попадают в глаза, их кристаллики, видимо, немножко ранят роговицу, становится больновато. А есть, оказывается, разница, замерзать, когда больно глазам и когда не больно.

Жизнь пронеслась без явного следа, душа рвалась – кто скажет мне куда? С какой заране избранною целью? Но все мечты, все буйство первых дней с их радостью все тише, все ясней к последнему подходят новоселью. Да, в Америке умеют жить, но красиво умирать лучше всех умеем мы. А в жизни ведь нет ничего важнее смерти. Так, заверша беспутный свой побег, с нагих полей летит колючий снег, гонимый ранней, буйною метелью, и, на лесной остановясь глуши, сбирается в серебряной тиши глубокой и холодною постелью.

Когда-то он Светку вслед за собою околдовывал этими звуками, и вот они же сквозь колотун пробились к нему на финише… Жалко, Светка не узнает, что в последние часы он думал о ней. А жене скажи, что в степи замерз, а любовь свою он с собой унес… Маме тоже, конечно, сообщат…

И тут он подпрыгнул как ужаленный: в мамином горе совсем не было ни искорки красоты, выдумки, это был чистопородный черный ужас, ужас, ужас… В материнском горе нет ничего, кроме правды, оттого-то и нет песен о смерти детей. Блатные знают, что почем: жена найдет себе другого, а мать сыночка никогда.

Хватит сидеть, надо что-то делать! Ага, можно двигаться по разматывающейся спирали, тогда рано или поздно наткнешься на трубу. Если взять шаг спирали метра три, чтобы еще видеть свои следы, то можно добраться до трубы оборотов за десять, ну не больше же, чем за тридцать метров он от нее отошел! Но уже потому, что он не ощутил никакого всплеска радости, он мог догадаться, что в глубине души не верит в успех. И действительно, снег заносил его следы намного быстрее, чем он успевал сделать один оборот, все, чего он добился, – он окончательно утратил представление, в каком направлении находится труба и в каком Сороковая миля. Мелькнула мысль оставить в центре спирали рюкзак, но это явно был способ потерять и его, – оставить метку на снегу было так же невозможно, как если бы это была вода.

Так, не паниковать, думаем, думаем! Ветер дул справа, значит, если идти, чтобы он дул слева, то это и будет примерно обратное направление. Сколько он мог пройти со своими падениями-вскарабкиваниями, вряд ли больше километра… Значит, если считать шаги – ну, скажем, до полутора тысяч – и следить, чтобы ветер все время дул слева, то можно выйти к Сороковой миле. Если повезет. А если не повезет, идти обратно, чтоб ветер снова дул справа, и снова считать до полутора тысяч, тогда вернешься примерно сюда же.

Если, конечно, ветер дул точно справа, а не примерно справа. И если он не менял направление и в будущем не поменяет. Но все равно надо двигаться, иначе тут совсем околеешь.

Тело продолжало трястись, зубы лязгали, но ум уже соображал, что надо трястись еще сильнее, так вырабатываешь больше тепла и убиваешь страх.

Не переставая усиленно трястись, Олег не с первой попытки прыгающими руками нащупал под ватником билетные деньги в нагрудном кармане рубашки – сложенные вдвое зеленые пятидесятирублевки были на месте, Ленин с нами.

Значит, двинули, ветер должен дуть слева, слева, слева…

Раз, два, три… Ноги совершенно разучились воспринимать сигналы, они могли только сами сигнализировать о какой-то неправдоподобной боли. Но каким-то чудом они еще могли шагать. Как можно глубже вбив руки в рукава ватника, он шагал будто на протезах, трясясь всем телом и лязгая зубами, но лязгающие челюсти продолжали отсчитывать: пятьсот двадцать один, пятьсот двадцать два, пятьсот двадцать три…

Он досчитал до семисот, потом до тысячи туда, потом досчитал до тысячи обратно, потом досчитал до полутора тысяч туда, и до полутора обратно. Потом еще туда, потом еще обратно, туда, обратно, туда обратно… Время от времени в нем вспыхивала надежда, когда из взбесившегося молока проступали готические стрельчатые окна, но когда он окончательно понял, что это чахлые елочки, радость перестала вспыхивать даже на миг. А потом и елочки превратились в белые раскачивающиеся призраки. Ветер дул порывами и столько раз менял направление (или направление менял он сам), что надежды у него почти не оставалось. Но и страха тоже. Он вообще плохо понимал, что с ним происходит и где он находится, и лицо от тающего снега он больше не вытирал, да и снег, кажется, перестал таять, однако ему было лень это проверить. Он больше не чувствовал холода, ему было скорее жарко и больше всего на свете хотелось лечь и уснуть. Умом он знал, что именно так люди и замерзают, но это было ему совершенно безразлично. И все же когда он наконец твердо решался лечь, он говорил себе: «Мама!» – и какой-то огонек сознания в нем снова оживал. И он снова приказывал себе: но вот еще-то десять шагов ты можешь сделать? Значит, можешь и еще десять. Вот сделаешь сто шагов, тогда и поговорим. И он их делал и делал, и делал, покуда не ухнул в какую-то яму. Он ничуть не испугался и не удивился, даже руки из рукавов не выпростал, просто понял: он в яме. И, стало быть, наконец-то получил право отдохнуть.

Главное, сюда не задувал ветер, и значит, до утра с ним ничего не случится, здесь тепло, как на русской печке, особенно если свернуться эмбриончиком, очень экономная поза в смысле теплоотдачи. Наверно, еще и метангидрат подогревает, надо будет рассказать геологам, Обломов и с ними ведет какие-то дела.

А на боку так и совсем хорошо, вот оно, оказывается, какое бывает счастье. Только давит снизу выгнутой спиной тот мертвец, который до него здесь замерз, и тоже в позе эмбриона, только лбом в землю, – не знал дурак, что лоб лучший проводник тепла, спать в снегу нужно только на боку, иначе и метангидрат не поможет.

Неохотно, долго их расшатывая, он извлек руки из рукава и попытался кулаком промять спину предыдущему покойнику точно так же, как выколачивал пробку из токайского. Кулак, однако, сжиматься отказывался, пришлось бить ребром ладони, как каратисту. Рука ничего не чувствовала, и спина мертвеца тоже не поддавалась, но звук раздался металлический, как будто он бил по ведру. Он снова постучал – точно ведро. Пальцы не сгибались и не разгибались, но отгребать снег ими было можно, будто деревянными грабельками. Видимо, приближалось утро, и ему удалось разглядеть, что это фляга, вроде той, у которой он в какие-то незапамятные времена расстреливал трех мушкетеров.

И в нем зашевелился еще какой-то огонек. Он порылся в снегу своими грабельками, которым был совершенно не страшен холод, и двумя руками, сжимая ее с двух сторон, извлек на свет разодранную книгу. Извлек действительно на свет, тусклый, но все-таки свет. И какой-то арифмометр без всякого его участия восстановил перпендикуляр от фляги к позиции, с которой он стрелял, а оттуда уже было два шага и до барака. Встать ему удалось довольно легко, когда он понимал, зачем это нужно. Барак оказался именно там, где он ожидал, облепленный снегом, но это уже не имело значения, потому что снег больше не шел, только все вокруг утопало в сугробах белоснежной пены, из-за которой в мире становилось еще светлее.

И ветер тоже стих.

Белое безмолвие.

Опереться на руки он не мог, но на локтях с горем пополам выкатился. Он прикинул, куда катиться дальше – к парням или к Галке, и не колеблясь выбрал Галку. После этого катиться стало как-то неловко, пришлось подниматься на ноги. Он утвердился на них так прочно, что устоял даже после того, как под ногой катнулась притаившаяся под снегом пустая бутылка. Он бы и на крыльцо сумел взобраться, но забыл, как это делается.

Однако постучал он по раме, а не по стеклу, он понимал, что стекло можно разбить. А когда Галка в ватничке поверх светлой ночнушки и в резиновых сапожках на босу ногу волокла его на себе в дом, он вспомнил, что такие же сапожки в сочетании с ватником были на той тетке, с которой он когда-то до своего рождения отламывал рок-н-ролл, – и с трудом, негнущимися пальцами стянул с головы забитую снегом фрицевскую обмотку. В нем даже зашевелилось желание сострить: ну как, мол, тебе долюшка русская, долюшка женская – тащить на себе пьяного мужика?.. Однако удалось выговорить только «у хах…» – продолжать он уже не пытался. И, плюхнувшись на еще довольно горячую кухонную плиту, он лишь молча высвобождал руки борцовским движением в сторону большого пальца, когда Галка пыталась стащить его с плиты, страстно убеждая, что отогреваться нужно постепенно. Зато когда она, стянув с него пудовые снегоходы, принялась по очереди растирать его пальцы то одной, то другой ноги, те выдали такой букет электрических разрядов, что он сумел по порциям довести до завершения вполне гусарскую остроту:

– Немецкие врачи… путем бесчеловечных экспериментов… открыли… что лучше всего отогревает… обнаженное женское тело.

Галка вскинула заспанные мохнатые глазки из-под свалявшейся челки:

– Что, правда, что ли?

– Неправда. Но спасибо… за готовность.

В Галкиных глазах засветилось что-то вроде восхищения:

– Вы никогда о своем не забудете!

И взялась за его руки. И болевой их разряд был таков, что к Олегу вернулся не только дар речи, но и дар мысли:

– Ты знаешь, что я понял? Родина – это не то место, где ты хочешь жить. Это то место, где не так страшно умирать.

Галка снова воззрилась на него, и что-то вроде восхищения в ее заспанных глазах сменилось чем-то вроде благоговения:

– Нет, ты и правда чокнутый!

– Это нам за бремя белых! Сама природа решила меня щелкнуть по носу… Ты жалкий пигмей… ты можешь сдохнуть в тридцати метрах около своего жилища!.. А казахи как-то находили дорогу в зимней степи… выживали в юрте, на ветру… в сорокаградусный мороз!.. Ты понимаешь – нам сама природа говорит… не заносись, не гордись своей ученостью… своими жалкими джинсами… своими рок-н-роллами… своей пацанской романтикой! Не презирай другие миры… которых ты не просто не знаешь… но и не хочешь узнать… заранее считаешь примитивными, дикими, глупыми! Они со своей дикостью… выживали в нечеловеческих условиях… а ты, дурачок, чуть не загнулся около своего теплого… дома!

Галка наконец-то забыла о его руках и вглядывалась в него так пристально, как будто не слышала в своей жизни ничего более захватывающего. А потом совершенно неожиданно притянула его к себе за шею и припала к его губам своими ужасно горячими губами.

Он оцепенел, а ее горячему поцелую все не было и не было конца.

Порог

Олег не завопил только оттого, что онемел от ужаса, – возникнуть из небытия лицом к лицу с молодым, но уже безжалостным герцогом Альбой, острая черная бородка которого жирно блестела, словно ее наваксили…

– Все царство небесное проспите, Олег Матвеевич!

Уфф, это Галка…

Опять, правда, недовольно поблескивает мохнатыми глазками из-под челки, словно хорошенькая болонка, – как будто не она только вчера… нет, позавчера целовала его в губы на горячей кухонной плите! А герцог Альба – всего-то навсего родной Грузо, Костя Боярский, его ж вчера в Москве в шикарном барбер-салуне из Фиделя Кастро перестригли и перебрили в испанского гранда. Там, впрочем, и всех перестригли и перебрили. А диковинный мир вокруг – это пульмановский вагон, в который они вчера ввалились с таким галдежом, под который он и вырубился, не раздеваясь.

Он начал вырубаться еще в ресторане сверхпонтового отеля с видом на кремлевские звезды, у портала которого встречала невидимая надпись WHITE ONLY. Но две зелененькие пятидесятки, которые Грузо аристократическим касанием вложил в руку дормена, открыли им путь в высшие сферы. Взор привратника поднялся выше звезд, так что под ним прошел незамеченным даже Иван Крестьянский Сын, из принципа сохранивший синюю спецовку, – спасибо, кирзачи соблаговолил переменить на кроссовки вослед самому Олегу, уже в аэропорту избавившемуся от пудовых плотницких бутсов с круглыми чугунными носами. Эту небесную диагоналевую робу Мохов протаскал на своих сутулых мосластых плечах всю шабашку, остальная же бригада в ковбойках смотрелась вполне по-ковбойски даже и в отечественной или польско-венгерской джинсуре – все как на подбор узкобедрые, только Боря Кац, Кацо, выделялся упитанностью и круглизной, трогательной, каковая и подобает комическому любимчику. Галка в обтягивающих клешиках аппетитной женственностью тоже подчеркивала мужественность своей свиты. А Бахыт-Бах смотрелся последним из могикан, примкнувшим к бледнолицым покорителям фронтира (пионеров, как и все, к чему ни притронется, испоганила советская власть).

Великолепная чертова дюжина.

Лбов, правда, для ковбоя слишком приземист и надут, будто какой-то маленький начальник. Это у него такой юморок, на деле-то он тут самый лихой, – только гравитационное поле Обломова могло вытянуть его из Таза, где он безмятежно расцветал в качестве речного волка. Питу Ситникову тоже лучше всего подходит роль очкарика, способного внезапно уложить парочку амбалов, – и его из военно-морских сил вытянуло личное поле Обломова через трибунал и восемь часов за бортом в Черном море.

– Рыцари круглого стола, – обвел Олег рукой бриллиантовое сверкание хрусталей и альпийскую белоснежность крахмальных конусов.

– Какой я тебе рыцарь? Ты меня что, совсем за женщину не держишь? – уже тогда начала заедаться Галка. – У тебя все время какие-то комплименты странные – дочь полка, маленькая атаманша…

– А что для тебя женщина? Она курила пахитоску, чертя по песку желтой ботинкой, заложив колье за корсаж? Разве такая меня бы вчера оттерла?

При слове «оттерла» по кругу пробежала сдержанная ухмылка, только Боря просветлел своей круглой мордочкой:

– Лучшие мужчины – это женщины, это я вам точно говорю!

– Ты на своей Фатьке женился из-за того, что она лучший мужчина?

Какая ее муха?.. Знает же, что Кацо из-за Фатьки с третьего этажа на раме спланировал!..

– Галочка, давай никогда не ссориться, мы же все тебя любим! А меня ты, может, вообще спасла, я же в полном смысле ног под собой не чуял!

– А потом опять поперся в тундру! Порядочная баба бы на тебе повисла!..

– Так шпрехал Заратуштра: пообещал – сдохни, а сделай! Мы же рыцари круглого стола!

– Какие мы рыцари, – о, Мох опять загудел, мрачно синея глубоко погруженными в мосластый череп глазами, – если в своей стране должны в кабак за бабки протыриваться! Иностранцам можно, а нам нельзя! Вы хоть понимаете, что барыги реально родиной торгуют?

– Заплати больше и перекупи, – Грузо при своей черной эспаньолке и угольно-черных глазищах прям-таки Великий инквизитор!

– Ты что, не понимаешь, что барыги все делают с благословения начальства? – Олег тоже подсел на своего Росинанта.

– Так это же русское гостеприимство – гостям все лучшее! – громко хмыкнул Бахыт.

– Слушайте (запинка – Лбов проглотил матерок), дайте (запинка) пожрать, родина (запинка) подождет – помидор же все лето не видели!

И все, как будто снова вернулись на Сороковую милю. Редкие беззвучные иностранцы за соседними столиками окончательно исчезли, развернулся обычный упоительный галдеж, и не все ли равно, рубать дюралевыми ложками из дюралевых мисок «Завтрак туриста» под «Горный Дубняк» или мельхиоровыми вилками из фарфоровых тарелок буженину с хреном и истекающие раскаленным янтарным маслом котлеты по-киевски под экспортную «Столичную» (Галка передергивается, но старается не отставать), – главное – закрепленное Севером братство! И что с того, что студенческая жизнь подходит к концу, – их союз – он, как душа, неразделим и вечен! Как же ему, рядовому чечако, было вчера снова не отправиться через тундру ради таких парней, если он заблудился там по своей же дурости? (А Галка, сколько бы ни взбрыкивала, все равно свой парень, из своих свой.)

Да и что уж на этот раз в тундре было особенно страшного? Буран, в котором он и правда только что чуть не замерз, улегся, рассвет уже вовсю алел и зеленел на горизонте, от чистейшего снега становилось только светлее, отопительная труба, ведущая в цивилизацию, отчетливо серела – чего еще надо? Да, белое безмолвие уже показало свой нрав, но оттого в нем лишь прибавилось величия – величие ведь невозможно без примеси ужаса.

А цепочка черных следов от его чугунных ботинок среди бескрайней белизны наполнялась такой многозначительностью, что сердце замирало. Зато ноги снова шагали так послушно, что приходилось делать усилие, чтобы не перейти на рысь. Притом и польские джинсики, хоть и подсохшие, в отличие от верного друга ватника почти не грели, а потому сложенные вчетверо запасные трусы он извлек из трусов только на пустом затрапезном вокзальчике, с легким сожалением отметив, что стал выглядеть несколько менее внушительно.

Подкидыша до аэропорта еще не было, и он с сознанием выполненного долга, подложив рюкзак под поясницу так, чтобы в нее не упирался топор, уселся на громоздкий фанерный диван МПС лицом к перрону и позволил себе на мгновение прикрыть глаза. А когда он их открыл, поезд уже трогался. К счастью, двери были старинные, подножки выпирали волевыми подбородками – он легко вскочил на ходу, хоть его и пошатывало со сна.

В затрапезном аэровокзале – кожаные куртки, брошенные в угол… – борьба велась исключительно за близость к кассе, потому что билетов не было. Больше всех наглел один мужик с отвисшей нижней губой, придающей ему на зависть презрительный вид. Каждому, кто выражал ему недовольство, он отвечал разочарованно: «Нет, ты не северянин», – а когда какая-то наивная душа воззвала к его совести, он пресыщенно усмехнулся: «Где совесть была, там хер вырос».

Но Олег подобрался к кассе с тыла, на злой женский отклик из-за двери проникновенно ответил: «Я от Сергей Сергеича» – и уже через пять минут с билетами в нагрудном кармане сидел в буфете за дрянным, но горячим кофе, искоса поглядывая на соседей по столику, выискивая, чем бы в них восхититься. Один, простецкий, был похож на писателя Шукшина, другой, барственный с поправкой на Заполярье, на Брежнева. Брежнев с Шукшиным потягивали чай, и Брежнев время от времени произносил мечтательно: «Сейчас бы российской…» – а Шукшин жалобно переспрашивал: «Какие сиськи?..» – и каждый был по-своему прекрасен.

За два года десять тысяч наэкономил, почтительно рассказывал про кого-то Шукшин, искательно заглядывая Брежневу в глаза, но Брежнев лишь пренебрежительно сронил через губу: ну, это чепуха, и Шукшин увял, даже жалко его стало.

Масштаб у человека – им бы со Светкой эти десять тысяч, сразу бы кооперативная квартира! Но о таком и мечтать невозможно.

А в ушах меж тем не умолкала музыка: по берегам замерзающих рек снег, снег, снег…

– Олежка, ты что, заснул? – Галкин голос звучал нежно, как прошлой ночью на плите, но взгляд его прыжком уперся в нависшего над ним исполинского паука, меж лап которого, тонких и невероятно длинных, как у Дали, стыло белоснежное облако, насыщенное бриллиантовыми, готовыми вот-вот пролиться слезами.

Только боль в затылке открыла ему, что он лежит затылком на спинке стула и смотрит в ресторанный купол, в стеклах которого отражается их пиршественный стол. Он очумело посмотрел на Галку и спросил:

– А ты знаешь, что первую вилку в Россию привезла Марина Мнишек?

Галка сокрушенно покачала своей челкой, разглядывая его взором любящей мамы:

– И чем только твоя головушка забита?..

А теперь с утра с чего-то снова начала фордыбачить.

За окнами, постукивая, проплывали на удивление летние громады Ижорского завода, листва на деревьях была в основном зеленая, но сухая, как на банных вениках. Нужно было срочно сбегать в нужник да поплескать в физиономию холодной водой, чтоб хоть немного очухаться. Но, утираясь вытертым вафельным полотенцем, он почувствовал, что невозможно просто так взять и разойтись по собственным скучным делам, нужно было как-то возвысить возвращение в суету городов и в потоки машин. Начать с тамбура – наверняка там кто-то курит.

Так и есть – бывалый Грошев, усики с чего-то разглажены, но шкиперская трубка снова извлечена из небытия.

– Привет, заскочим в «Манхеттен», пропустим по дринку на посошок? Перед суровыми буднями? А ты чего с рюкзаком?

– Хочу выйти из другого вагона, а то поганок на посошок опять накидаете. Уйду снова в море, пошло оно все на хер!

– Так до диплома четыре месяца, как-то уж перекантуйся?..

– У меня же еще электродинамика не сдана. И термодинамика. Секретарша прикрыла. Я ее за задницу пару раз подержал, обещал досдать… Но перед защитой-то точно раскопают. Ладно, держи краба!

Все-таки пожал напоследок руку, прежде чем грохнуть дверью, – гравитационное поле бывалости все-таки перетянуло. Да, не надо было его уличать в сачкизме, пусть бы уж так и крутил свой холостой коловорот. А секретарша Валя с ее мордовскими скулками и черненькими глазками – она ведь покрывает только несчастненьких, а к наглецам не знает жалости, – не привирает ли Грошев? Правда, у мороженщицы рядом с общагой для него реально всегда на краешке был отложен полтинник…

Нет, с мужиками проще.

Однако и мужики его огорошили. Тарас Бонд-Бондарчук и рыжий Анатоль-Барбаросса, друг напротив друга зеркально опираясь локтями на тугие рюкзаки, объявили, что организовывают свою бригаду, а то тут приходится обрабатывать слишком многих нахлебников: им не нравится принцип «от каждого по способностям, всем поровну». Как будто дружба не дороже этих копеек… Но их, похоже, захватило другое гравитационное поле. Не бабок, это было бы слишком горько, – собственной отдельной силы.

Ну да, зачем тогда и пить на прощанье?

Барбароссе было все-таки неловко, он искательно показал на Олега полусогнутым пальцем и робко предложил:

– Может, Севу возьмем, он может темп давать? – но Бонд не услышал – он и при своем утином носике умеет быть значительным, еще б ему шевченковские усы…

А кругленький Боря и атлетический Тед прослушали это кощунственное заявление, как будто так и надо, – они тоже, оказывается, выбрали отступничество: у Теда скоро первенство города, а Боря еще из Москвы дал телеграмму Фатиме, она его ждет в общаге, у них там комната.

– Нас на бабу променял? – на перроне, тоже удивительно летнем, попенял ему Лбов, и Боря слегка помариновал его в скорбном взгляде, прежде чем ответить:

– Лбов, почему ты всегда хочешь казаться хуже, чем ты есть? Фатима не баба, она удивительная женщина.

И засеменил вдоль Фатькиных силовых линий под абалаковским рюкзаком размером с него самого.

– Чего там удивительного, – недовольно пробурчал Лбов, – три п…ды, что ли?

Без Галки он уже не запинался – Галку тоже увлекли сепаратистские силы: не хватало-де ей с мужиками по шалманам таскаться, да еще с утра!

– А чего такого? – попытался переубедить ее Лбов. – Сейчас фингал под глазом подрисуем – нормально впишешься!

– Вписывайтесь сами, пока! – и хоть бы улыбнулась на прощанье!..

Вот Лбова и самый злобный клеветник не упрекнул бы в том, что он способен променять друзей на бабу. Прошлой весной в общежитии они с Лбовым лежали брюхом на подоконнике и блаженно пялились на солнечную улицу; внизу проходила стайка высвободившихся из зимних шкур фармацевтичек, и Лбов попросил Олега свистнуть им в два пальца. «Эй, девки, заходите!» – крикнул им Лбов, и одна из них, запрокинув голову, прокричала в ответ: «А в какую комнату?» Лбов ответил, как он выражается, со смехуечками, и тут же забыл. И вдруг минут через пять стук…

У них и брак был гостиничного типа: как она приходила, никто не видел, зато смотреть, как они выходят, все припадали к окнам – Лбов важно вышагивал впереди, а супруга покорно поспешала сзади. Перед шабашкой он отправил ее рожать к себе на Таз, но в какой фазе пребывает ситуация на текущий момент, кажется, не знал и сам Лбов. По крайней мере, супружеские обязанности не помешали ему заглянуть в «Манхеттен» перед тем, как разбежаться.

А вот Иван Крестьянский Сын завел было нудоту насчет того, что у бати ремонт, побелка, купорос… Да не заморачивайся ты, хлопнул его по мосластому плечу Олег, я за тебя заплачу, у меня излишки скопились! Поразить Светку ему хватало и шестисот рублей под стелькой – зарплаты мл. науч. сотра за полгода, так что прочая мятая капуста, рублей что-нибудь семьдесят, вполне могла быть потрачена на эффектный финальный аккорд их северной симфонии. Мохоу, однако, засмущался и про домашнюю скуку больше не заговаривал: для скуки у них вся жизнь впереди.

Но Гэг-Гагарин и Пит Ситников, кажется, твердо выбрали скуку: открыто заторопились на поезд в Донецк. Гагарина-то можно понять: позволил себя увлечь силовым линиям удалого гопничества и упустил возможность сделаться спутником великого Обломова, так что теперь ему наверняка мучительно смотреть на чужое счастье. Впрочем, и Пита из его военно-морских недр извлекло именно Обломовское поле, а раз уж в космосе Обломова удержаться не удалось, так лучше вернуться в хаос бесцельной лихости, чем прозябать среди расчисленных светил.

Так и пошли они, солнцем палимы, узкобедрый плечистый легкоатлет и щуплый, по плечо ему очкарик, куда более опасный при своей невесть где подхваченной учтивости: чем наглее на него наезжают, тем корректнее он становится, а когда он переходит на «вы», нужно немедленно извиняться, иначе вдруг последует короткое неуловимое движение…

Как-то они там приживутся в угольной промышленности?..

Изменники братству словно бы приоткрыли дверь в унылый взрослый мир, где каждый выживает в одиночку, и даже ящик пива так и не позволил эту дверь задраить. И разговор застольный плелся через силу, не бил фонтаном, как бывало на Северах. Гипнотизеры знают: стоит появиться в зале одному скептику, и внушение перестает действовать на всех. Дружба, похоже, такой же гипноз: пренебрежет один – и чарам конец. Хорошо еще, в «Манхеттене» гремела и бесновалась свадьба, которую приходилось перекрикивать, а то натужность их бодрости вскрылась бы с первой же минуты.

Зато Лбов после первого же едва различимого сквозь грохот стереосистемы клацанья бутылочками «Двойного золотого» замахнулся на еще более волшебные чары. Наехав для начала на Олега с Моховым и Бахытом:

– Слушайте, мужики, вы так и собираетесь до пенсии при Обломове шестерить?

Он орал так, что жилы на шее вздувались, и все-таки Муслим Магомаев из стереосистемы его перекрывал:

– А эта свадьба, свадьба, свадьба пела и плясала!..

– Почему шестерить, – пришлось тоже обиженно орать Олегу, – сотрудничать! У Обломова столько разных направлений, каждому найдется дело!

Инквизиторский профиль Боярского он едва различал краем глаза, но ему показалось, на нем проступило злорадство. Что ж, естественно отвергать мир, который тебя отвергает.

– Обломыч-то, понятно, на все руки! Авто-мото-вело-фото-гребля-е…ля и охота! Только вы-то тут при каких делах?!

– И крылья эту свадьбу вдаль несли-и!..

Олегу пришлось выбулькать до донышка очередную бутылочку «Двойного золотого», прежде чем решиться проорать свой ответ – такие вот времена, что приходится стыдиться высокого в себе.

– Ты слышал такую притчу? Один каменщик говорит: я обтесываю камни, а другой – я строю Шартрский собор! Ты понимаешь? Историю творят гении! А кому, как ты выражаешься, повезло при них шестерить, они тоже в этом участвуют! И тоже становятся большими людьми!

– Был жених серьезный о-очень, а невеста-а ослепительно была молодой!

– Так что, вы, получается, большие люди, а мы с Грузо маленькие?

– Какого размера твое дело, такого и ты! Что выберете, такими и будете!

– И неба было мало и земли!

Олег нашарил в пластиковом ящике под столом еще одно «Двойное золотое» и, только выбулькав его до половины, решился покоситься на Грузо и Бахыта. Испанец и индеец смотрели на него так, будто он говорил что-то совершенно неожиданное и они не знают, как к этому отнестись. А Иван Крестьянский Сын, набычась, прогудел:

– Будем развивать русскую науку.

– Меня из русской науки выставили, – мгновенно откликнулся Боярский, словно только и ждал повода, – я теперь безродный космополит. Ты, Мох, вроде бы хороший мужик, а гонишь фашистскую херню!

– У вас, назовешь себя русским, и сразу записываете в фашисты.

– Горь-ко, горь-ко, горь-ко!

Во главе длинного стола жених серьезный очень в черном костюме и белой рубашке целовался с кисейной барышней, а другие черные костюмы прыгали и дергались среди разноцветных праздничных платьев перед возвышением, на котором по вечерам разорялся эстрадный оркестрик на фоне словно бы крупного паркета из вертикальных лакированных досок, нижние ряды которых были заметно темнее верхних, образовывая как бы силуэт небоскребов Манхеттена. Которых, разумеется, никто не видел, но рассказывали, что отделкой молодежного кафе «Космос» занимался бывший ихний студиозус: его турнули за вольномыслие, а он в отместку вместо космоса протащил Манхеттен.

Притом прямо напротив факультета, только через площадь небольшую перейти. Что они частенько и проделывали и всегда оказывались среди своих. Правда, сегодня пришлось пробираться через радостно гомонящее племя младое, незнакомое, многие, девчонки особенно, еще и с цветами, с папашами-мамашами – день первокурсника, букваря…

А Лбов все не сводит с него своих кабаньих глазок, на нем и щетинка кабанья за ночь наросла…

И наконец разрешился:

– Я и не знал, что ты такой мудила.

– Ну что ж, теперь знаешь.

– Горь-ко, горь-ко, горь-ко!

– Да нет, ты не мудила, ты салага.

– Ладушки. Я салага, ты речной волк.

– На Дерибасовской открылася пивная, там собиралася компания блатная, – томно заныла стереосистема, и цветастые девушки из-за свадебного стола вдруг потекли приглашать их на салонное тангó, неразобранным остался только Лбов. Пригласившая Олега дама в розовом оказалась далеко не молоденькой, лет тридцати пяти, и, похоже, сама устыдилась своей смелости, все твердила ему на ухо, что вообще-то она к мужчинам никогда не пристает, а он отвечал, что, наоборот, надо к ним приставать, а то они из своих разборок никогда не выберутся, и пытался, справляясь с пивной качкой при помощи ее упитанной талии, изображать некую аргентинскую пробежку, о которой не имел никакого толкового понятия, их же никто не учил танцевать, только ругали за то, что неправильно танцуют…

А в ушах звучало: но на тангó все это было непохоже, когда прохожему заехали по роже, – кажется, черные костюмы были недовольны внедрением в их черно-розовую среду чужаков в ковбойках: синеблузый Мохов был принят более благосклонно, когда танго стихло, он уже с кем-то убедительно гудел: тсамое, тсамое… Олег, поймав недобрый взгляд одного из женихов – двойное золотое лишило его возможности их различать, сказал ему примирительно: «Мы только что из тундры», – но тот ответил крайне нелюбезным кивком.

И тут откуда ни возьмись перед ним возник Боря Кац. Сбежал от Фатьки! Все-таки есть на свете дружба!

– Боря, друг, спасибо, что пришел, ты вернул мне веру в человечество!!

Он тискал Борю в объятиях, стараясь не шататься, и круглая Борина мордочка тоже светилась радостью, хотя и более сдержанной – пиджачок и галстук обязывали.

– Сколько палок кинул, Кацо? – поприветствовал Борю Лбов, и полилось под посоленные сушки «Двойное золотое» из нового ящика, и беседа полилась под стереосистему теперь уже совершенно искренняя и неподдельная, будто на Сороковой миле.

– Пора отлить, – наконец начал приподниматься Лбов, и Олег осознал, что и в самом деле пора, и притом давно.

В сортирный коридор двинули все, кроме Бори. Чернокостюмная очередь в «Мэ», однако, тянулась как до мавзолея (а на «Же» вдоль другой стены и коситься не хотелось), не прочесть было даже черно-белый и крупный, как первая строка в глазном кабинете, плакат на двери: «Не льстите себе, подходите ближе к унитазу». Этот плакат кто-то не ленился вычерчивать тушью на ватмане и возобновлять каждый раз, когда его снимали.

Лбов сначала бодрился:

– Помните, как американка метро искала? Она спрашивает: ме́тро, ме́тро?.. Ей говорят: идите прямо, увидите букву Мэ и заходите. Она доходит до гальюна, видит Мэ, заходит. А там мужик отливает. Она его спрашивает: ме́тро, ме́тро?.. А он говорит: нет, у меня только полметра.

Байка успеха не имела – все с тоской смотрели на уходящую вдаль чернокостюмную очередь и понимали: не дотерпеть…

Лбов сломался первым:

– Все, мужики, щас уссусь. Пошли на улице отольем.

– Как на улице, там же день букваря?..

– Встанем в кружок и в середину отольем. Мы на берегу всегда так делали. И Борю прихватим для прикрытия.

Боря заерепенился, но был сломлен: твои друзья на грани жизни и смерти, а ты строишь из себя целку?..

Все-таки они изрядно набрались, толпа вокруг воспринималась как разноцветная шевелящаяся масса, отдельно Олегу бросилось в глаза только то, что Мохов держал свой прибор сверху, как будто брезговал, а Лбов, закончив дело, еще и хорошенько его обтряхнул, удовлетворенно прибавив:

– Как ни ссы, а последнюю каплю в трусы.

После этого Олег поднял глаза над толпой и увидел в факультетском окне второго этажа замдекана Баранова, снимающего их какой-то шикарной фотокамерой с полуметровым объективом (вот они, полметра, накаркал!). Баранов был знаменит тем, что по каким-то делам побывал в самом настоящем Нью-Йорке и жил там в отеле «Парамаунт». Зашибись – Парамаунт! Оттуда, наверно, и камеру вывез.

– Слышь, вы чо творите?!. – один из женихов за локоть развернул Лбова к себе.

Ой, не с той фигуры он начал!.. Но вмешиваться было поздно.

– Подожди минутку, – Лбов сделал останавливающий жест с насупленным видом маленького начальника и, сосредоточившись, издал раскатистый неприличный звук.

И пояснил обезоруживающе:

– Поссать и не перднуть – это как свадьба без музыки.

– Ты… Ты это… Я не позволю тебе свадьбу оскорблять!

– Ты комсомолец? Знаешь, что будет, если комсомолку перевернуть вверх ногами? Комсомольская копилка.

Жених все с тем же оцепенелым видом начал разворот правой, но Лбов сделал короткое движение левой, и черный костюм скорчился на корточках.

– На все плюнь, а яйца береги! – наставительно указал его новостриженому затылку Лбов и обратился к черной лавине, набегающей из «Космоса».

Арончик мальчик был, как говорится, пылкий, он врезал Монечке по черепу бутылкой…

Последним проблеском надежды пролилась нескончаемая трель милицейского свистка, а потом Олег только отбивался, чувствуя, что права на драку они не имеют, но в глазах отпечаталась синяя фигура Мохова, который именно махался, словно разудалый косарь – раззудись плечо…

Кто-то сзади обхватил его поверх рук, он, резко присев, разорвал захват и, выпрямившись, двинул локтем назад на уровне головы. Стремительно оглянувшись, он увидел, как по асфальту катится алый околыш милицейской фуражки, и понял, что погиб.

Сопротивление могло лишь добить последние шансы на спасение, поэтому он старался даже не мычать, когда, вывернув руки до небес, его волокли в воронок, чертя его носом по асфальту. И когда с него срывали рубашку и что-то вкалывали в сгиб руки, он лишь старался смягчить победителей своей кротостью.

Он снова чуть не завопил от ужаса, возникнув из небытия лицом к огромному лицу Григория Мелехова из кинофильма «Тихий Дон».

– Ну что, прочухался? – насмешливо поинтересовалось горбоносое усатое лицо. – От года до пяти ты себе уже намотал. Сопротивление работнику милиции с применением насилия.

Олег дернулся и обнаружил, что он, совершенно голый, пристегнут предплечьями к ободранному деревянному креслу. И тут же почувствовал невыносимую резь в мочевом пузыре.

– Можно в туалет? – просипел он.

– Да потерпи малехо, в крытке же будешь у параши чалиться.

Туалет был здесь же, в застенке, за ободранной дверью. Несмотря на бредоподобие происходящего, Олегу не хотелось сверкать голой задницей, но ничего другого не оставалось. Унитаз бил в глаза чернотой, кафельный пол обжигал холодом, но было не до нежностей. Он не просто дрожал, его именно что колотило, дергалась голова, клацали зубы – такого с ним не творилось, даже когда он замерзал в тундре. И ногой в штанину никак попасть не удавалось, и устоять на другой ноге тоже – он несколько раз чуть не грохнулся. Однако милиционер, к которому привел его Григорий Мелехов, малость успокоил: это был усталый немолодой служака за таким же все повидавшим и всем все простившим канцелярским столом.

Сначала речь пошла о плате за медобслуживание, хотя в Советском Союзе медобслуживание должно было быть бесплатным, а потом о штрафе за появление в нетрезвом виде. Олег торопливо полез сначала в правый, потом в левый карман, которые вчера топорщились от мятой капусты, – оба кармана были идеально пустыми.

– Я завтра все принесу, – клятвенно заверил он. – Даже сегодня, как только с друзьями встречусь.

Он совсем забыл про шесть сотенных в кроссовке.

– А тебя уже твои дружки под дверью дожидаются. Пришли тебя на поруки просить. Я им сказал, что этим не мы, этим суд занимается.

– А может, как-нибудь без суда? – взмолился Олег, изо всех сил стараясь, чтобы челюсти не клацали, а голос не срывался. – Я же нечаянно, я не знал, кто меня схватил, я все возмещу!

– Что ты возместишь? Видишь протокол, там все занесено. Читать умеешь?

Олег не умел. Он мог только повторять: я готов все материально возместить, и после пятого раза старый служака посмотрел на часы и усталой походкой вышел из кабинета, а Григорий Мелехов остался сидеть у его стола в позе Петра Первого, допрашивающего царевича Алексея.

– Возместишь, говоришь? – Григорий Мелехов больше не ерничал. – А сколько у тебя есть?

– Шестьсот рублей, – сотенные наконец-то зашевелились под стелькой.

– Когда принесешь?

– Прямо сейчас.

– Они у тебя при себе, что ли?

– Да, в кроссовке.

– Ну, разувайся. Нельзя так с деньгами обращаться – ты их не уважаешь, они тебя не будут уважать.

Извлеченные на свет сторублевки он взял в руки с некоторой брезгливостью и даже понюхал, но в итоге остался доволен:

– Шесть косарей, все честно.

И выглянул в коридор.

Служака вошел такой же усталой походкой, сел за стол и погрузился в изучение протокола.

– Парень раскаивается в содеянном, готов возместить моральный ущерб, – сочувственно сообщил ему Григорий Мелехов. – На первый раз можно простить.

Служака, не поднимая глаз, неторопливо разорвал протокол пополам, половинки сложил вместе и снова разорвал пополам. И отправил куда-то под стол – Олег так и не узнал, что там было написано.

– Так я могу идти?.. – Олег не верил своему счастью.

– Можешь, можешь. Только шнурок завяжи. Может, паспорт все-таки захватишь?

Этот чудесный человек был счастлив, оттого что ему удалось кого-то осчастливить. А вот служака так и остался тусклым и озабоченным: он понимал, что человеческий род не переделать.

– Какого (запинка) черта ты все (запинка) бабки им отдал? – Лбов явно не осуждал, а скорее сочувствовал наивности Олега; в присутствии Галки он всегда говорил с запинками.

– Мне пришлось всю пачку из кроссовки вытащить – не назад же было прятать! – невозможно ведь сказать, что в сравнении с жизнью любые деньги мусор, поднимут на смех: да какая там жизнь, ничего бы тебе не сделали…

Когда дело касается других, всякая опасность делится на десять, если не на сто, а вот он готов снять последние штаны, чтобы только не подвергать себя НИКАКОМУ риску быть оторванным от Обломова. Ведь это означает быть оторванным от Истории, из большого сделаться маленьким…

А зачем тогда и жить?

– Так что, ты вообще без копейки остался? – Галка в этом воздушном розовом платьице выглядит не просто красивее – поэтичнее любой из вчерашних кисейных барышень, но в голове у Олега такая одурелость, как будто он все понимает, но лично его происходящее не касается, его разве что слегка удивляло, что они опять сидят за тем же столом, в том же «Манхеттене», только «Манхеттен» почему-то тихий и пустой, а у парней откуда-то взялись ссадины на физиономиях – даже у Бори аккуратненький лиловый фингальчик на скуле.

Да еще откуда-то взялась непохожая на себя Галка.

– Без копейки, – повторяет он, как будто не про себя. – Даже на электричку не хватит, если не подбросите.

– Так что, получается, ты к жене придешь с пустыми руками?

– Ну да. Если на станции чего-нибудь не утащу. Там всегда какие-то полезные вещи валяются – уголь, доски…

– Мальчишки, предлагаю всем скинуться по стольнику.

И достала из дамской сумочки (и сумочка у нее откуда-то взялась…) две плоские зелененькие пятидесятки.

– Галочка, я не могу взять у тебя деньги, русский офицер с женщин денег не берет. Можно еще томатного сока?

Кусок в горло ему не лез, а томатным соком было никак не упиться, только соли туда нужно было не жалеть.

– Я же для тебя свой парень – чего ты кочевряжишься? Ну так, парни, что вы не телитесь?

И парни поспешно отелились, стараясь показать, что их промедление ничего не означало. Только Боря залился малиновой краской до ушей:

– Я все отдал Фатиме… Но я попрошу!

– Еще не хватало – сначала дать, а потом забрать! Валя, тебе ведь тоже на ремонт деньги нужны… – в торжественных случаях все вспоминали, что Ванька Мох на самом деле Валька Мохов.

– Кончай, тсамое, – вальяжно прогудел Мохов, наконец-то переодевшийся в партикулярное платье, а Лбов подытожил:

– Дают – бери, бьют – беги.

Олег осторожно взглянул на Боярского – герцог Альба прямо-таки лучился нежностью, и Олег наконец-то ощутил самое настоящее счастье.

– Ребята, клянусь, век не забуду! Завтра же нас засунут в то, что дураки называют настоящей жизнью, – всякая там карьера, побелка, купорос… Но давайте поклянемся, что бы ни случилось, хоть через тридцать лет, хоть через сорок… седые, облезлые… где бы мы ни встретились и что бы нас ни разделяло… мы вспомним эту минуту и обнимемся как братья…

Олег старался говорить как можно более буднично, но голос все равно готов был вот-вот сорваться.

И все потупились, даже Лбов. А для него промолчать в патетической ситуации примерно то же, что для Олега на дне рождения исполнить гимн Советского Союза.

– Да, Галочка, разумеется, седыми и облезлыми будем мы, а ты всегда останешься юной и прекрасной!

– Вспомнил, наконец, что я женщина… А теперь о деле. Баранов передал, чтобы ты к нему срочно зашел.

– У меня на роже нет следов?

– Нет, ты как-то чистеньким выкрутился.

– Только под правой лопаткой что-то болит, даже дышать больновато. Баранов нас вчера из окна фотографировал, наверно, выговор хочет припаять.

Но оказалось, что речь идет не о выговоре, а об отчислении. И Олег умом понимал, что дело обстоит серьезнее некуда, однако поверить в это не мог, слишком уж все повторялось: опять он стоит перед канцелярским столом, и опять за столом усталый служака, только зачем-то приклеивший бороду Авраама Линкольна и повесивший на стену вместо пронзительного Дзержинского веселого Курчатова.

С высоты роста на смазанной фотографии никого было не узнать, но, будто нарочно, струйки светились, как неоновые рекламы, и крантики, из которых они изливались, тоже вышли на редкость удачно, только Мохов целомудренно прикрыл свой источник.

Перед служакой снова лежал протокол, и он устало разъяснял Олегу по складам, словно умственно отсталому, что это приказ об отчислении и если Олег немедленно не скажет, кто вместе с ним устроил это отвратительное хулиганство, то приказ будет сейчас же подписан и обретет необратимую силу, а Олег ничуть не менее устало и тоже по складам старался донести до сидящего перед ним автомата, что он искренне раскаивается в содеянном, но выдать друзей не может, ибо он просто не сможет после этого жить и сам Баранов на его месте наверняка бы поступил точно так же…

Олег не знал, правда ли то, что он говорит, но ничего другого сказать не мог.

– Ну что ж, – наконец подвел черту Баранов, – это был ваш выбор.

И витиевато расписался.

– Вы свободны.

– Спасибо.

– Вы еще шутите?

А Олег совсем не шутил, он просто не мог всерьез отнестись к тому, что происходит. До него дошло только тогда, когда он отчитался перед поджидавшими под дверью друзьями:

– Отчислил, гад.

Дошло даже не само отчисление, а то, как об этом придется рассказать маме, – тут наконец и обдало его морозцем. Отец-то будет храбриться – его, мол, тоже забрали перед защитой диплома, и ничего, отсидел не хуже людей… Но мама!..

– Олежка, ты белый-белый, как тогда, – тревожно вгляделась в него Галка и куда-то исчезла.

– А! – бесшабашно чем-то невидимым трахнул об пол Лбов. – Нам, татарам, один хер – что е…ать подтаскивать, что е…анных оттаскивать! Пошли колоться. Упадем на четыре кости…

– Всех не перевешают! – гордо вскинул эспаньолку герцог Альба и первым после небрежного стука костяшками расслабленных пальцев шагнул через порог.

За ним начальственно просеменил Лбов, затем враскачку вдвинулся Мохов, слегка опередив Бахыта, и только Боря чуть-чуть промедлил, но, когда Олег попытался его задержать, гордо вырвался и, вскинув круглую мордочку, прошагал вслед за прочими. Олегу ничего не оставалось, как тоже войти и закрыть за собою дверь.

Баранов как будто даже повеселел:

– Коллективка? Требуйте в военкомате, чтобы вас в один стройбат направили. В инженерные войска. Если радость на всех одна, на всех и беда одна.

– Владимир Федорович, – с достоинством начал Боярский, пытаясь давить аристократической эспаньолкой, – прежде всего, это было не хулиганство, мы просто попали в безвыходное положение: в туалет была страшная очередь, а мы…

– А хотя бы за угол вы не могли отойти? Обязательно было прямо перед деканатом? Что это за демонстрация?

– Мы виноваты, не подумали. Но это была не демонстрация, просто мы после шабашки немного расслабились…

– Нахлестаться пивом до скотского состояния – это вы называете расслабиться? – никак не поверить, что мистер Линкольн распаляется всерьез, а не по служебной надобности.

Олег с тревогой покосился на Лбова, как бы тот чего не отмочил, но тут дверь без стука отворилась, и в кабинете стало тесно: в своем легендарном темно-синем костюме, распираемом непомерными плечищами, вошел Обломов, сзади придерживаемый двумя пальцами за локоть почти хрупкой рядом с этим монументом Галкой. Безглазое, в рытвинах древнеримское лицо Обломова было исполнено грозного добродушия.

– Ну, что там, Владимир Федорович, они учудили?

Вопрос был задан в таком взывающем к юмористической снисходительности тоне, что патетический ответ на него выглядел бы дерзостью. Баранов и окрасил свою строгость ответным юморком: да вот, решили расслабиться, не нашли лучшего места…

– Ай-яй-яй, – сокрушенно покачал своей могучей головой Обломов, – думаю, надо их всех отправить на погрузку столов, как раз электронщики получили новое помещение. Вот пусть там и займутся исправительно-трудовой деятельностью. А ты, Владимир Федорович, говорят, уже приказ об отчислении написал? Это правильно, пугануть их надо. А то раздухарились, как дембеля. Ну а теперь, раз они осознали… Вы осознали?

– Да, конечно, конечно, – закивали все, кроме Лбова (Боярский не слишком заметно), но Обломов, к счастью, этого видеть не мог.

– Дай-ка мне, пожалуйста, этот приказ, пускай они полюбуются, – Обломов протянул руку с несомкнутыми большим и указательным пальцами, и Баранов почтительно вложил туда свой протокол. Обломов неторопливо разорвал его пополам, пристроил половинки друг на друга и еще раз разорвал. Протянул четвертинки в пустоту, и Баранов почтительно их принял.

– Значит, договорились: я их забираю на погрузку, а если кто-то из них еще что-то натворит, я их сам первый вам сдам.

– Спасибо, Владимир Игнатьевич, – за дверью забубнил Олег, стараясь создать впечатление многоголосья, – куда теперь нужно идти грузить?

– Никуда. Идите по домам и больше не попадайтесь.

Только на платформе Финбана он снова почувствовал себя большим и сильным, а значит, снова устремленным в какую-то вышину. Под правой лопаткой что-то по-прежнему ныло, но если дышать неглубоко и часто, то быстро забываешь. Тем более что рюкзак ощущается как согревающий компресс.

«ЛЕНИНГРАД», – прочел он на здании вокзала и поежился от графической красоты этого слова. Когда борешься за выживание, ни о чем другом думать не можешь, борьба убивает в человеке человека. Но если все-таки выстоишь… Какое же, наверно, счастье было возвращаться с каторги народовольцам! Знать о себе, что ты на такое способен!

Впрочем, ощущать себя мужчиной приятно, если даже ты одолел усталость и комаров всего-навсего ради того, чтобы рассыпать капусту веером перед Светкой: гуляй, осыпай пацанчика витаминами и колготками! Четыре сотни – это тоже, как выражается Лбов, не хер наплакал. Точило только беспокойство, что он совсем не рад предстоящей встрече с сынишкой, – урод он, что ли, какой-то?.. Он старался возбудить в себе хотя бы любопытство: все ли тот такой же морщинистый, лысый и коричневый, будто после йода? – но в душе ничего не отзывалось, она отзывается только на красоту, черт бы ее побрал. Вот и промзоны, сквозь которые простукивает электричка, не пробуждают в нем отрадного мечтанья, хоть им и вдалбливают научные коммунисты, что вся красота мира вырастает из этой скукотищи.

А вот когда пошли багрец и золото, а потом строгие темные ели, выстроившиеся словно перед бесконечной кремлевской стеной… Знает же он, что они там выстроились перед авантюристами и завхозами, а душа все равно отзывается: это История, Большая жизнь, какими бы руками она ни творилась.

Желтый вокзальчик с белыми колоннами – и в эту бывшую Финляндию советская власть вбила свой жалкий классицизмик.

Развалы досок-горбылей, террикончики угля – народ из окрестных бараков по ночам постоянно тут пасется. С первого взгляда эти бараки показались ему страшно унылыми – как раз для взрослой жизни, но после Заполярья они смотрелись вполне импозантно: кирпичи вместо бревен, фундаменты вместо городков, желтая, хоть и полинявшая краска вместо почернелости… Но главное – Светкино присутствие способно за два дня сделать родной любую юрту или чум.

Перед бетонным крылечком чуть не закашлялся от заколотившегося сердца. И вот оно – Светка в кухне, слева плита, справа стол, а перед нею ведро с рубленой капустой – и здесь капуста! В руках же, словно два рыжих клоунских парика, топорщатся морковные стружки.

Охнула и, дрожа, припала к его плечу, словно он вернулся с того света (больно отозвался ушиб под рюкзаком).

Костик позади нее сосредоточенно болтает ногами и руками в своей коляске, заменяющей ему кроватку (чтобы не опрокинулась, к осям привязаны Олеговы десятикилограммовые гантели). Да он прямо красавчик! Изумленно уставился на чужого дядьку с той всепоглощающей серьезностью, которая бывает только у младенцев. Ореолом стоял желтый пух, к виску прилипло, завернувшись, отлежанное мяконькое ушко. Олег почувствовал, как его лицо расплывается в невольную счастливую улыбку, а в груди становится горячо от нежности. Слава богу, он, Олег, все-таки не урод!

И такую гордость он почувствовал, что и для Костика у него в рюкзаке припасен изрядный лоскут оленьего меха – зимой подкладывать в колясочку. Правда… что, если бы Костик не был таким красавчиком?..

А вот и комната, где им теперь придется влачить взрослую жизнь, тоже довольно унылая, если бы не родные лица на стене – Герцен и Твардовский.

– Четыреста рублей?!. Богатенький муж! – Светка и слово «муж» постоянно примеряет, как обновку.

В восторге от такой грандиозной суммы, она находит слишком скучным распределять ее на ежемесячные прибавки к его стипендии. Грибов, ягод, углеводов и витаминов на зиму она уже запасла, а теперь для полного счастья ей необходим новый диван, а то у нее портится настроение от этой облезлой оттоманки. Зачем им диван в чужой квартире? И вообще, как может зависеть от оттоманки настроение человека, прочитавшего хотя бы пять или шесть книг? Светка полагает, что это дело вполне возможное, если человек этот – женщина (она, как обновку, то и дело примеряет к себе слово «женщина»), а квартира, скорее всего, им же и достанется, потому что брат ее будет разведывать недра Черной Африки еще минимум три года, а потом, при его обретенных за рубежом средствах и привычках, он, разумеется, построит «кооператив».

Это было тоже по-мужски – благодушно снизойти к женской прихоти. Впервые в жизни посетить мебельный магазин также оказалось небезынтересным, – там с умилительным простодушием пытались воспроизвести обстановку шикарных квартир при помощи гарнитуров и взъерошенных манекенов, принимающих исключительно естественные позы – прямо как перед фотографом; на столах были непринужденно расставлены чашки и вазы с трогательными этикетками «7 р. 73 к.» и «4 р. 36 к.». Олег прочитывал цены – семь тысяч, восемь тысяч – и от души сочувствовал людям, вынужденным выкладывать этакие деньжищи. Как было приятно за себя, когда диван, переходивший в его собственность, оказался в сто раз дешевле!

Правда, впоследствии оказалось также, что Светкин брат вздумал в нетрезвом виде прокатиться по Черной Африке на велосипеде, влетел в канаву и угодил в местную больницу с расквашенной физиономией. Чтобы не поднимать шум, начальство согласилось принять версию, что он очутился в канаве, спасая выскочившего на дорогу чернокожего мальчика, после чего спасителя под благовидным предлогом отправили домой, и Олег от широты души подарил диван его семейству, – отправляться в белый свет с диваном на горбу было как-то не того.

Впрочем, диван был не слишком тяжелым, – Олег прямо у мебельного, поставив на торец, взвалил диван на спину (ушиб уже почти не болел) и потащил домой, довольный изумлением продавщиц. С диваном же скатился по подмерзшей за ночь ледяной дорожке. Прохожая старушка всплеснула руками и перекрестилась при виде такой сюрреалистической сцены.

В том сезоне он проявил себя настоящим мужчиной в последний раз. Светка, правда, смотрела на него с таким умилением, словно он был маленьким мальчиком, вроде Костика.

– Ты такой красавчик, у меня прямо слезы наворачиваются!

Она ведь снаружи довольно крупная – плечи, бедра, кисти рук, – русская красавица, так сказать, – а внутри просто-таки маленькая девочка, не то что Галка…

Но ведь только рядом с маленькой девочкой и можно себя почувствовать настоящим мужчиной. Да еще немножко и красавчиком, хоть это уже и полная чепуха.

Зато в «Интеграле» Олег сразу понял, что здесь он всего-навсего шестерка, которую можно одобрительно хлопнуть по спине, а неодобрительно, так и пониже. И сделать это может даже Филипп Филиппович Филипп – понадобилось два поколения остряков, чтобы вывести такое сочетание. Филипп Филиппович Филипп – Филя, как его зовут за глаза – неофициальный начальник Олега по канцелярским делам. По дороге на службу – и как же внезапно гордая преддипломная практика превратилась именно что в службу… – Олег, как нарочно, встретил однокурсника, и тот спросил не без зависти: «Работаешь у Обломова?» И прибавил мрачно: «А я сыграл в почтовый ящик… Дубари такие кругом!» – считалось хорошим тоном ужасаться тупости коллег, не имеющих за плечами столь же престижного учебного заведения. В вестибюле Олег долго с наслаждением читал в стенной газете о проблемах, стоящих перед «Интегралом»: где только не ждали их с Обломовым поддержки – воздухоплавание, энергетика, экономика… Пульс Истории бился в этих машинописных строчках.

Но этот пульс немедленно заглушил Филя, с которым они дожидались в приемной Обломова.

– Цвета детской неожиданности, – определил Филя вельветовую, как бы польскую, куртку Олега, перешитую Светланой из давнишней вельветки ее старшего брата. Когда Филя поворачивался пощупать куртку, стул его скрипнул самым неприличным образом. Филя посидел, поерзал и громко объявил, ни к кому не обращаясь:

– Это стул.

– Ничего, ничего, – успокоительно замахала руками немолодая секретарша, боготворившая Обломова и даже – отраженно – его посетителей за то, что Обломов до них снисходит.

Зато Олега, наоборот, поражало, что Обломов поручил Филе целое направление – колхозному кучеру. Филя, однако, был кандидатом экономических наук и старшим научным сотрудником. Свою небольшую лысинку он залихватски носил несколько набекрень, словно тюбетейку; тугое лицо его – как будто продавили пальцем натянутую резиновую пленку, и вышел нос. Неужто и Филя причастен к Истории?

В обломовский кабинет Филя подпихивал Олега перед собой кулаком в поясницу: «Давай, давай!» – он не выносил, когда что-то делалось по доброй воле. Обломов сидел под каким-то раскидистым экзотическим растением, естественно переходившим в деревья за стеклом, которые поэтому казались джунглями. Тем более что на столе, отвесив перламутровую нижнюю губу, лежала тропическая раковина. После этого посещения поэзия надолго отлетела из мира – вещи стали видеться в их самом скучном, обыденном значении.

Зато при взгляде на безглазое величие Обломова за его императорским столом Олег внезапно узнал все эти симптомы: стесненное дыхание, внезапную немоту, сердцебиение, – да, он был влюблен в Обломова!

А Обломов (Олег замлел от счастья) с первого же слова узнал его по голосу.

– Хотите заниматься проблемой Легара? Можно, почему нет, большому кораблю… Но вообще-то русской науке свойственно держаться поближе к практическим нуждам. Управление предприятием – давно пора это дело поставить на научную основу. Вы согласны, Олег Матвеевич?

Скучнейшее в мире слово «предприятие» всегда выпускало из него дух, но сейчас Олег готов был пойти хоть в счетоводы, только бы Обломов сменил официальное «вы» на отеческое «ты».

– Согласен, Владимир Игнатьевич, – преданно отрапортовал он.

– Вот и договорились. Вот тебе, Филипп Филиппович, и помощник – он парень умный, поворотливый… Для начала вы должны наладить управление нашим собственным предприятием. Не обессудь, Олег Матвеевич, больше ста десяти рублей выбить для тебя пока не удалось.

– Да ну что вы, какая разница… – от смущения Олег, уже выйдя из кабинета, все еще шевелил губами, повторяя про себя на разные голоса: «какая разница» – все выбирал, как лучше.

А в груди радостно стукнуло: Светка-то как обрадуется!

– Сидеть будешь в абортарии, – не удержав радостного фырканья, отвлек его Филя. – С приближенными к телу.

– ?..

– Я эту комнату так называю: они там все от Обломова аборты делали, – чудовищное кощунство отключило у Олега и слух, и память, прежде чем стоявшее перед ним человекообразное существо успело изблевать свою мерзость; существо, однако, продолжало разливаться прорвавшейся канализацией. – Они все у него перебывали в читательницах и писательницах: он с ними запирался в кабинете, и они ему чего-нибудь читали или он им диктовал. А ты видел, какой там у него диван? Сделает пузо одной и берет другую. А потом и ту отправляет в абортарий. Сидят там три девчонки на вечорке, все с красными дипломами, с аспирантурами – и получают по сто сорок колов. – Филя залился детски счастливым смехом. – А другие и троечки хватали, и по филармониям не выставлялись – а вот уже и кандидаты, и старшие научные.

Такое безграничное почтение к своей должности, которую Филя считал вернейшим доказательством справедливости мироздания, можно было ожидать найти разве что среди римских пап и средневековых королей. Филя представлялся себе самородком примерно с Ломоносова и очень любил поражать несоответствием своего нынешнего великолепия и того, что когда-то хаживал босиком и, случалось, отгонял корову в стадо.

– Что такое коник? – куражился он в добром расположении духа. – А голбец? А пуня? Не знаете? А мы с Владимиром Игнатьевичем знаем!

Эх вы, горожане-худосочники, то ли дело, мол, мы – нутряные-земляные, исконные-посконные!

– Любуйтесь – наш новый счетовод (счетовод, как подслушал…), – представил он Олега… Мохову: оказалось, Крестьянского Сына тоже подсадили в абортарий.

Этот бастион мужицкого достоинства все-таки не устоял перед соблазнами богемности – отстегнул от побелки и купороса замшевый пиджак, довольно нелепо обтягивающий его мосластую сутулость.

– И еще Инка-Регинка, да Людмилка напридачу, – прибавил Филя.

Филя завалил Олега скоросшивателями, ведомостями, перечнями, словами типа «смета», «калькуляция», «накладные расходы», точный смысл ни одного из которых не был Олегу известен. Но Филя либо нарочно не давал разъяснений, либо не представлял, чтобы кто-то мог не знать таких простых вещей. Олег перестал что-либо понимать уже на первой минуте и следил лишь за тем, чтобы не выдать своего отчаяния от собственной бестолковости и униженности: вот во что, оказывается, ценят его дарования! Счетовод…

Одно дело принять любое дело из рук Обломова, и совсем другое – сделаться шестеркой при Филе, когда Обломов, кажется, навеки скрылся за облаками. Куда вместе с ним вознеслась и Галка – теперь именно она служила при нем читательницей-писательницей, и Олег изо всех сил старался не попадаться ей на глаза, а изредка попавшись, кивал, не поднимая глаз – уж очень жалким он, должно быть, выглядел, особенно в сравнении с великим человеком, которого она нынче имеет счастье ежедневно лицезреть (помыслы об обломовском диване он даже и не гнал – такая гадость просто не умещалась в его воображении, а чего не вообразишь, того и не прочувствуешь).

Филя остро вглядывался в его лицо, выискивая малейшие признаки неудовольствия, и провоцирующе выспрашивал:

– Ты на проблему Легара наметился – а черновой работой пусть другие занимаются? Незаменимых у нас нет, ты запомни! Ты что – лучше других? – этого Филя боялся больше всего на свете – чтобы кто-нибудь не подумал, что он лучше других. Все одинаковые! Какие еще там таланты, – назначат другого, и будет не хуже! Вон, вчерашние краснобаи-отличнички сидят в младших научных, а воз тянет незаметный Филипп Филиппович Филипп. «Я человек незаметный», – с самодовольной улыбкой любил похваляться Филя, совершенно убежденный, что в незаметности-то и заключается главная драгоценность. Незаметный – и вместе с тем самородок.

Олег не отвечал, боясь, что сорвется голос.

– Если не нравится – так и скажи, – высматривал Филя. – Пойдем к Обломову, и скажи: я большой корабль, а навоз пусть Филипп вывозит. Он привык за чистоплюев мантулить.

Но предстать перед Обломовым в соседстве с Филей…

Страх Олега перед Обломовым тоже не укрылся от Фили – он охамел окончательно, а чуть что: «Не нравится? Пошли к Обломову». Хуже всего было то, что по существу Филя был прав – Олег без конца все путал и забывал: все внимание расходовалось на то, чтобы сохранить каменное лицо и молчать так, чтобы молчание не выглядело молчалинским. Лицо ни на миг нельзя было выпустить из-под контроля, потому что он почти всегда был на людях, которые, ему казалось, все знали о его письмоводительских занятиях и насмешливо на него поглядывали. А стоило забыться – где угодно, хоть посреди улицы, – и он застывал в оцепенении.

Это было не самое лучшее состояние духа для постижения канцелярских тайн, в которых и самый доброжелательный глаз не смог бы обнаружить ничего причастного к Истории. Притом Олег в глубине души чувствовал, что быть старательным счетоводом в тысячу раз унизительнее, чем быть счетоводом по необходимости. Кажется, Филя догадывался о его состоянии, потому что лоснился от удовольствия и постепенно почти перестал упоминать о чистоплюях, метящих в гении, и о скромных незаметных тружениках, волокущих на себе весь общественный воз. Даже распекать стал с шутливым оттенком.

Впрочем, Филино остроумие тоже трудно было долго переносить. У Фили было две разновидности шуток: притвориться, что понял какое-то иносказательное выражение буквально, и делать вид, что чего-то недослышал. Если при нем говорили о ком-то: «Он в этом деле собаку съел», Филя непременно спрашивал: «А хвост оставил?» Когда Олег высчитывал накладные расходы, Филя всегда удивлялся:

– Накладные? А кто их наклал – ты, что ли?

Если Олег упоминал о какой-нибудь ведомости, Филя обязательно переспрашивал:

– Въедомость? А в кого она въедается – в тебя, что ли?

– Это точно, в меня.

– Кого сменял?

Олег знал, как бороться с болью, с усталостью, – но с унижением, в котором не было ничего мало-мальски крупного… Какие мышцы здесь нужно напрягать, какие зубы стискивать? Его не обучили искусству говорить свинье, что она свинья. Да и какая разница, как держаться с Филей, если честь все равно уже погибла от самого распределения ролей, от самого его счетоводства. Поэтому, может быть, и улетучилась его былая находчивость, убедившись, что в ее услугах не нуждаются.

– Поня`л? – наставительно спрашивал Филя.

– Поня`л, – отвечал Олег. И это было высшее, на что его хватало. Он мог собрать в кулак душевные силы ради серьезного дела, за которое можно было бы уважать себя, как народовольцам на каторге, – но не намобилизуешься же на каждый укольчик гнуса.

Вот и поработал у Обломова… Теперь Олег буквально прятался от него, как будто он в чем-то обманул надежды великого человека, хотя именно Обломов и ввергнул его в этот позор. Приходилось именно прятаться, потому что Обломов безошибочно узнавал его по шагам и неизменно интересовался: «Как идет работа, Олег Матвеевич?» Интересовался с такой напористой бодростью, что и отвечать приходилось так же бодро: «Все нормально, Владимир Игнатьевич!» Но ведь обидеться на Обломова означало расстаться со всем, о чем он грезил, – лучше уж было презирать себя. Да и за что было обижаться – наверняка Обломов ничего оскорбительного в его работе не видел – ну, заткнули практикантом какую-то производственную дырку – делов-то!

Избегал он и встреч с однокурсниками – кроме Мохова, разумеется, соседа по абортарию, но Мохов в положении Олега не видел ничего особенного: работа есть работа, сегодня тебе поручили, завтра мне, – замшевый пиджак не добавил ему вольномыслия. Ему самому Обломов поручил разобраться с радиопомехами для электронщиков – идей на копейку, выкладок на миллион, – что делать, надо, стало быть, разгребать. Но если бы Олегу предложили поменяться с Моховым, он бы бросился бегом: в этом же все-таки была какая-то поэзия – радиоволны, шумы, уравнения Максвелла…

Правда, с Бахытом, причисленным к лику аристократических электронщиков, он бы и сейчас не поменялся – там надо было чуть ли не паять, что-то настраивать, Олегу же из всех инструментов давались только топор да пила. А Бах еще со своих пацанских казахстанских лет торчал на радиолюбительстве, клепал-паял всякие приемники-передатчики.

Как-то Олег задержался у нового выпуска стенгазеты – и даже не смог удивиться своему безразличию: да, «Интеграл» собирался вторгнуться в автомобилестроение и животноводство, поддержать двигателистов водопроводным топливом, а свиней альфа-аминокислотами – ну так и что? Все эти роскошества писаны были для тех, кому предстояло их воплощать.

Столь продолжительного и бесперебойного отчаяния он, кажется, не испытывал ни разу в жизни. Теперь он понимал, почему обреченные на смерть, которым, казалось бы, нечего терять, не бросаются на конвойных, – было мучительно даже подумать о каком-то волевом усилии. Сил хватало только на каменное лицо.

Силы еще можно было бы наскрести на одноразовый гордый уход прочь, – но он уже не мыслил жизни без Обломова, без хотя бы самой призрачной причастности к Истории… До чего, оказывается, легко живется тем, кому все равно, чем заниматься! На улице Олег с мучительной завистью всматривался в уверенные лица работяг, – каким он и сам был спокойным и уверенным, когда каждый день махал топором! А потянулся за мечтой – и сделался зависимее последнего приживальщика…

В буфете он всегда брал самое дешевое и невкусное – большего он не заслуживал – и забивался в самый незаметный уголок. Оттого его и не заметил Тедди, заглянувший сюда за шоколадкой: ему тоже были нужны какие-то специальные аминокислоты. Но это был уже не утонченно-растленный Тед, а мастеровитый, разве что слишком хорошенький, механик Юрка, – так его и называл его спутник, такой же уверенный в себе работяга, в таком же черном, чуть подзамызганном комбинезоне, они и вошли, и вышли, не прекращая увлекательного разговора о том, что где-то что-то нужно продуть, подкачать, развальцевать, прочеканить…

И с такою тоской Олег проводил их взглядом и слухом: мы вольные птицы – пора, брат, пора!.. И когда он услышал в автобусе торжественное: «Анна Павловна – несчастный человек. Ей все приходится кушать в протертом виде», – он вдруг остро позавидовал этой Анне Павловне: у нее имеется серьезное дело – все кушать в протертом виде. «А теперь у нее открылась болезнь рака», – продолжалось торжественное повествование, но тут он уже не позавидовал. Это было хотя и почтенной, но слишком кратковременной, как бы сезонной работой. «Зачем, как тульский заседатель, я не лежу в параличе…»

И его прямо скрутило от зависти, когда он узнал, что Лбов запил и не явился в свое речное кабэ. Правда, через пару недель он все-таки взялся за ум и явился с повинной к Баранову. Тот, как положено, объявил выговор и дал направление в другую контору. Но Лбов опять запил и больше уже не пошел ни в контору, ни к Баранову, а отчалил к себе на Таз со своей как бы малахитовой гармошкой.

Богатыри не вы… Какими вы не будете…

Хуже всего было то, что за все это время – по календарю не такое уж долгое – ему ни разу не пришло в голову, что когда-нибудь оно все-таки кончится и начнется какая-то другая жизнь. Нет – эти дни и казались целой жизнью – до конца его дней.

– Ты посмотри, посмотри, какой у него мизинчик, – смеясь от счастья, почти плача, тормошила его Светка, и он торопливо кивал несколько раз подряд, стараясь хотя бы готовностью кивания компенсировать неподвижность отказавшихся повиноваться лицевых мышц. Хотя в мизинце и нашлось бы чему подивиться: сколь ни крошечным был он сам, природа все-таки не забыла посадить на него еще и ноготок, до того уж микроскопический, что, казалось, можно было и не стараться.

А Светка – тоже ведь и школьная медаль за плечами, и Чехов с Блоком, и Ойстрах с Гилельсом, да и на факультете, в общем, котировалась, хоть и не переламывалась, – а сейчас крутится по дому – обеды, кашки, купания, кормления – и совершенно довольна; кажется, ее смущает только его нынешняя оцепенелость, с которой Олег ей прислуживает – таскает воду, дрова, выносит помои, растапливает печку… Конечно, ребенок дело серьезное, но ведь историческим его может назвать разве что какая-нибудь психопатка… Или для женщин не обязательна связь с Историей?

И он невольно присматривался к своим соседкам по абортарию (как выяснилось, никто, кроме Фили, эту комнату так не называл). Инна – худенькая, в фирменных джинсиках, любезная, но строгая, – никто, кроме Фили, не рискнул бы даже мысленно определить ее как некрасивую: это был просто неизвестный тебе стандарт красоты. Инна работала серьезно, печаталась (врет Филя насчет дивана, врет скотина…), но Филя поглядывал на нее, как и на всех женщин в мире, со снисходительной усмешкой первого парня: куда ж, мол, от вас, бабья, денешься!

– Чего не защищаешься? – позволял он ей поговорить на его излюбленную тему. – Пять минут позора – и пожизненная пенсия.

– Позор бывает только пожизненный.

Инна не скрывала, что Филя вызывает у нее брезгливое чувство; его же забавляла столь простодушная форма заигрывания с ее стороны – ихнее бабье дело такое, не поломавшись, им неловко.

Обидно было, что она, казалось, не видела особой разницы между Олегом и Филей, – оба примазались к канцелярщине, чтоб быть поближе к начальству, хотя Филя, к радости Олега, не допускал его напрямую «выходить на Обломова» – представать перед ним убогим счетоводом.

– Впрочем, – прибавляла Инна, не стесняясь присутствия Олега, – если мы брезгуем этим заниматься, там и должна собраться подобная публика.

Зато Регина никак не могла смириться с тем, что понаехавшие бог знает откуда зубастые рвачи, отсунув овчинными локтями утонченную ленинградскую интеллигенцию, расхватывают должности, ученые степени… «И почему только не издадут такой закон, чтобы каждый, где родился, там бы и работал!»

– Разослать их всех по месту жительства, – поддержал ее однажды Олег. – Чернышевского в Саратов, Толстого в Тулу, Менделеева в Тобольск.

Регина презрительно отвернулась, а Инна взглянула на него не без удивления: откуда бы Филиному подсобнику знать такие подробности? Впрочем, и у Олега было такое чувство, что теперь ему не совсем по чину произносить эти имена. Все это из Истории…

Безупречно вычерченная Регина перешла в аспирантуру, как переходила из класса в класс с похвальной грамотой, и если бы ей продолжали задавать уроки и ставить за них отметки, она до сих пор была бы отличницей. Она гордилась тем, что не делает карьеру, вполне убежденная, что этим и исчерпываются обязанности порядочного человека. Олег еще раз убеждался, как неосторожно полагаться на совесть, – совесть Регины была абсолютно спокойна, оттого что она никогда не претендовала ни на какую зарплату сверх положенной; но ей ни разу не приходило в голову, что и положенную зарплату надо зарабатывать. На ее столе месяцами пылилась одна и та же книга, раскрытая на одной и той же странице, а сама Регина по разным лабораториям обсуждала, кто, где и как отхватил еще один неположенный кусок. Это, впрочем, не мешало ей, чуть ли не прыская в ответ на его скабрезности, балагурить с Филей, матерински ласково поправляя: «Не «значить», Филипп, а «значит», не «один ябло-чек», а «одно яблоч-ко», вот и умница», – и в глазах ее загоралось пламя удовлетворения.

Про красный диплом и аспирантуру третьей неудачницы – Филя наврал, желая доставить картине законченность, а может быть, стараясь придать больше веса обожанию, с которым простоватая широколицая Людмила к нему относилась. Филины махинации, которыми в лучшем (для Фили) случае, казалось, можно было лишь забавляться, Людмила пресерьезно считала убедительнейшими доказательствами его государственного ума. Благоговейно понизив голос, она поведала, как Филя покупал скрепки по безналичному расчету: заказал двести коробок, а взял только три, – «остальные девайте куда хотите – мне их не надо». Торговые работники сразу почуяли в нем деятеля эпохального масштаба; так блистательно начавшееся знакомство не могло, разумеется, завершиться меньшим триумфом, чем пишущая машинка с латинским шрифтом.

Трудилась Людмила усердно, без конца тасуя и раскладывая перфокарты, словно пожилая помещица гранпасьянс, а в свободные минуты разгадывала кроссворды и какие-то особые – как она выражалась, «эрудиционные» загадки.

Как-то к ней подсел – «Ну-ка, ну-ка, это я люблю» – Филя, потный, в расстегнутом пальто: утром он попался кадровикам в качестве опоздавшего и орал, что он пришел уже давным-давно, а пальто не снимает из-за холода, – и целый день поддерживал эту версию. Людмила зачитывала вопросы из старого календаря счастливым дрожащим голоском, а Олег ждал случая встрять и утереть нос этому мужлану, всунувшемуся с суконным рылом в эрудиционные сферы.

Но Филя лузгал задачки, как семечки, даже не давая себе труда стряхнуть шелуху с нижней губы.

– Кто был к театру всей душой, в Москве же сел к нему спиной? – заранее ликуя, провозглашала Людмила, и прежде чем Олег успел прийти в себя от изумления, Филя уже сплюнул:

– Островский. Памятник перед Малым театром.

Филя отродясь не бывал в Малом театре.

– Какой город стоит на мягком месте?

Олег не успел вздрогнуть от неприличия, как Филя уже усмехнулся:

– Париж на Сене.

– В какой реке варят варенье?

– В Тазу.

К изумлению Олега, Филя знал, кто изобрел астролябию, где и когда придумано вязание на спицах, какие композиторы входили в «Могучую кучку». Он знал персонажей опер, из которых не слышал ни единой ноты, помнил, где и почему родились поэты, которых не читал и читать не собирался, рассказывал анекдоты из жизни исторических деятелей, о деятельности которых имел понятие самое идиотское. Очевидно, кроссворды, чайнворды, рубрики «Знаете ли вы?», «В мире интересного», «Цифры и факты», «Что такое, кто такой?» успели создать какую-то новую субкультуру, блестящим представителем которой и являлся в глазах Людмилы Филипп Филиппович Филипп: Филя, к изумлению Олега, тоже жил Историей – знал калибры пушек во время Крымской кампании, фамилии генералов, командовавших Ленинградским фронтом, имена любовников Екатерины Великой… История представала дребеденью, опрокинутой в прошлое.

Интересно, правда, что Людмила произносила имена изобретателя швейной машины и автора оперы «Гугеноты» с почтением, Филя же поплевывал на них свысока.

– Факты – это я люблю, – приговаривал Филя и, взглянув на Олега, добавлял, что не любит только хвастунов и пустоболтов: знать, кем написан роман, было в Филиных глазах важнее, чем прочитать его, да, пожалуй, и написать.

Желая подольститься хотя бы к Людмиле, Олег выразил удивление эрудицией Фили; однако она как будто даже обиделась, что всякая тля позволяет себе судить гениев. Но все-таки разъяснила по доброте душевной:

– Филипп у нас председатель общества книголюбов, – этим, по ее мнению, все было сказано.

И Мохов, хотя и не был женщиной, тоже разгребал свои формульные Гималаи безо всяких терзаний, достойна его эта работа или недостойна. Хотя требовала она всего только аккуратности и грамотности, правда, довольно высокого уровня: приходилось выписывать и частные производные, и контурные интегралы, – черновики выглядели внушительно. Не смущался Крестьянский Сын и подсаживаться к Олегу за советами, и Олег блистал изо всех сил, и даже кое-что подчитывал в библиотеке, стараясь снять с одного-единственного Мохова прежний урожай признания.

– Неудобно, тсамое, – каждый раз извинялся Мохов, – ты, тсамое, получаешь сто десять, а я сто двадцать, – и Олег готов был выложить ему за эти слова еще одну десятку.

Олег с детства усвоил героический набор: «гениальный ученый умер в нищете» – и поэтому полагал, что чем больше разрыв между талантом и доходом, тем почетнее. Однако никто вокруг этого убеждения не разделял. А Филя, увидев его беседующим с Моховым, одобрительно похлопал Мохова по замшевому плечу:

– Давай, давай, учи ученого. И ты, Евсеев, учись! Видишь, пришли вы вместе, а он уже получает на десятку больше. Поня`л?

– Поня`л.

Филя не притворялся – он скорее усомнился бы в третьем законе Ньютона, чем допустил, что умный может получать меньше глупого, – в чем же еще уму-то проявляться, как не в денежном превосходстве? И Олег почувствовал, что ему неприятно видеть вывешенную в коридоре таблицу уплаты профсоюзных взносов, в которой против его фамилии стояла самая маленькая сумма, – всякий раз хотелось запрятать таблицу куда-нибудь с глаз долой.

Поэтому, консультируя Мохова, Олег опускался до того, что произносил громче, чем следовало, слова «самосопряженный оператор», «интеграл типа Коши» и тому подобные пышности. Они, в сущности, возвышали и Мохова, хотя тот, похоже, нисколько в этом не нуждался. Возможно, он не просто разгребал лопатой Гималаи, но еще и развивал русскую науку.

А однажды и Филя решил похвастаться, что и у них в их экономической лабуде попадаются несобственные интегралы, да еще такие, что даже он не может их взять. А Олег заметил, что в интеграл можно ввести параметр так, что он окажется решением простенького дифференциального уравнения. Пока выписывал уравнение, а Филя за спиной скептически похмыкивал, сердце стучало так, словно сама проблема Легара стояла на кону. И когда он записал ответ и поскучневший Филя пробормотал: «Да, это известный прием», – Олег окончательно понял, что превратился во взрослого человека, – раньше старшие всегда хвалили за смекалку, а теперь он наконец сделался им соперником. Зато Людмила обрадовалась: «О, я теперь к тебе буду ходить спрашивать. А то к этим умникам из Третьей лаборатории не подступишься».

Филю, впрочем, трудно было пронять чем угодно. Вскоре он притащил Олегу машинописную статью: «Погляди-ка, разберись. Я, по-моему, где-то что-то такое уже видал». Спустя год Олегу случайно стало известно, что статью через Филю передал ему Обломов (Обломову прислали ее на отзыв), но для Фили было недопустимо, чтобы Олег вдруг узнал, что Обломов помнит о его существовании.

Однако и Филино доверие порядком его вдохновило – только бы не опозориться, не опозориться! – и так освежающе радостно было снова встретить родные локально выпуклые пространства. Вдруг он почувствовал, что бледнеет: в статье было дано решение проблемы Легара. Самое ужасное, именно этим методом Олег уже пытался ее решить, но так и не сумел преодолеть почти незаметный для постороннего глаза уступ.

Одним махом Олег пролетел по тексту до знакомого уступа и перевел дыхание: автор статьи уступа просто не заметил. Оказывается, он, Олег в глубине души все ж таки считал проблему Легара как бы у себя в кармане. Потом уже дошло, что не очень-то красиво так реагировать на чужой успех, и он утешил себя, что все равно и поздравил бы автора, и работу расхвалил до небес, – хватит и этого.

Но Филя-то каков! Ему приносят решение мировой проблемы, а он, оказывается, где-то что-то такое уже видал. Ну, гнида!..

Как ни спешил, ошибаясь и начиная снова, писанины опять осталось еще и на завтра. Здание уже затихло, а он все никак не мог подняться. Почему-то знобило, и от прикосновений одежды болела кожа. Словно припев, наплывало и уплывало: «Не нужен, никому не нужен…»

Заглянул Филя:

– Не видал, Обломов уже ушел? – весь уж до того подобострастный, словно сама жизнь его от Олега зависит. Можно ли состязаться с таким народом, готовым стелиться из-за копеечной услуги!

– Не видел.

Олег мгновенно перестал для него существовать. Вышли, однако, вместе. Улица не по сезону лоснилась от сырости. Филя возбужденно рассказывал про вчерашнюю передачу «В мире животных». «Тебя бы caмого в эту передачу, – через силу думал Олег, – штаны болтаются между ног, как сзади у слона».

– Люблю фактические передачи, – радовался Филя. – Вчера бегемота показывали: застрелить – на год хватит.

С таким же простодушием ребенок отрывает мухе крылышки.

Через улицу бежал мужчина на автобус, но не успел.

– Когда бегут на автобус, ты как думаешь: «хоть бы успел» или «хоть бы не успел»?

– Конечно, «хоть бы успел».

– А я «хоть бы не успел».

Не сделав перерыва, начал плакаться, что замучился в своей однокомнатной дыре, отделенной от чересчур веселых соседей лишь тонкой дверью, заклеенной обоями, дочка уже ни с того ни с сего вздрагивает во сне, – и у него самого вздрагивает голос. Что ему обидно – профбюро считает равным претендентом на новую квартиру Саакянца, у которого условия в десять раз лучше.

Зачем только Филя такая скотина! Ведь как хорошо мог бы Олег к нему относиться… но, видно, расположение Олега не единственная цель Филиной жизни. И наверняка ведь окажется, что и с квартирой он что-нибудь приврал (оказалось, он хорошую кооперативную квартиру сменял на свою дыру, чтобы получить обратно капусту за кооператив и, как полагали многие в профбюро, приплату от сменщика). Но все равно, когда он, срываясь, говорит про дочку, желаешь удачи именно ему, такие уж мы дети: кого не видим, того и не жалеем.

Снова не верилось, что после столь доверительного разговора Филя опять сможет сделать пакость, хотя уже не раз убеждался, что Филе это нипочем. Да вот, пожалуйста:

– Тебе что… ты на тепленьком месте пристроился – и голова не болит. А я весь воз тяну, а Инесса преподобная встает на профбюро и противно пищит: «Сегодняшнее голосование нужно признать недействительным». Дырка! Я хотел спросить: третий аборт от Саакянца собралась делать или что? Или он два пуда гранат пообещал? Не стал связываться… Говорят, у нее папаша какая-то шишка.

(Назавтра выяснилось, что члены профбюро в письменном виде подавали голоса, ставить Филю на первое место, а Саакянца на второе или наоборот. А Филя, тоже член профбюро, поставил Саакянца на седьмое место, резко снизив ему суммарный балл.)

Филя говорил громко, не обращая внимания на прохожих, – ему, очевидно, было чуждо лишь недавно отведанное Олегом ощущение, что из всех встречных – он самый задрипанный и никчемушный. Ему уже давно хотелось есть, но он с удовольствием терпел голод, радуясь, что делает хотя бы одно полезное дело – экономит семейные деньги.

В электричке он все прижимался виском к стеклу, пытаясь вибрацией унять головную боль. В последнее время он почти не мог читать – забывал переворачивать страницы. Только слушал, как утекает песок в его часах, – все ближе, ближе старость… И бродил где-то в голове полуосознанный вопрос: для чего и читать-то, если я такое барахло? А когда закрывал глаза, начинали донимать две картины. Первая – бесконечность космоса: летишь – а конца все нет, и нет, и нет, – а бескрайняя надежная Земля превращается в мяч, в яблоко, в песчинку, в пылинку… За земными страстями он и позабыл, что это способно страшить всерьез. Однако теперь пугала почему-то мимолетность не только собственной жизни, но и мимолетность всей человеческой Истории. Ведь и человечество когда-нибудь исчезнет…

Вторая картина: он, поскользнувшись, роняет Костика, – и Олег едва не мычал от боли и отчаяния, видя, как тот со всего размаха ударяется полувоздушным, еще не успевшим как следует воплотиться личиком об острый край чугунной урны. Спасался тем, что открывал глаза, и электрический свет проламывался в самую сердцевину мозга.

В резиновых сапогах брел за молоком для Костика на самый край поселка, где еще сохранились коровы. Мокрая хвоя на елях вдоль дороги обвисала, как водяная плесень. В знакомой пятидесятиметровой луже отражался единственный фонарь, отражение кривлялось в черноте, словно в тазу плескалось расплавленное золото. Рядом нет-нет и вспыхнет золотое колечко – шлепнулась капля, а чаще снуют тонюсенькие золотые росчерки, – так мимолетно вспыхивают и гаснут, будто один и тот же высверк носится туда-сюда, еле успевая поспеть всюду. Дождь…

Но Олегу это было все равно.

Он поднял заранее приготовленный булыжник, чтобы, будто пропуск, предъявить его псу, который через десять метров, хрипя от бешенства, выскочит из-за забора. При виде булыжника пес умолкал и молча сопровождал Олега до противоположного берега в нелепой надежде, что Олег выбросит булыжник, который он держал на виду и снова клал на берегу лужи, в замеченное место, чтобы предъявить на обратном пути.

А дома он, по обыкновению, набрал в рот воды, чтобы гладить пеленки с двух сторон, как этого требовала чешка-наставница, по чьей толстенной книжище они со Светкой растили Костика. Олег следовал всем требованиям наставницы; единственное, в чем он оставался непослушным, – раздеваясь перед сном, клал носки – чулки, как она выражалась, – поверх ботинок – манера, чрезвычайно чешку раздражавшая. Чему может научиться ребенок у такого отца, восклицала она.

Костик, как и все вокруг, был занят бесспорно важным делом: в своей новой кроватке принимал воздушную ванну, болтая складчатыми ляжками, изучал доставшийся ему в пользование организм, – пробовал себя даже на вкус, – знакомился с работой различных механизмов, выпячивал губы, делавшиеся похожими на гриб-волнушку, испытывал себя на прочность: ухватившись за розовенькую запятую, пробовал, до каких пределов ее можно оттянуть.

– Он ее не оторвет? – с тревогой спрашивала Светка. – Она вообще как у вас – прочная?

– Ничего, держится. Но при желании, конечно…

– Костик, перестань! Перестань сейчас же! – Обычно он только впивался взглядом в губы – что это там такое красное шевелится? – но сейчас вдруг закатился ревом с таким отчаянием, точно лишился последней в жизни надежды.

– Целый день так. Я его уже хотела на руки взять, – закинула удочку Светка.

– Ни в коем случае. Ему тепло, сухо, – а капризы поощрять нельзя!

Чешка настрого запрещала брать детей на руки.

Костик налился, как помидор, даже глянцем подернулся, макушка краснела сквозь желтый пух. Но глазки были гневные и внимательные, хотя в них стояли слезы.

– Я больше не могу! – Светка выбежала на кухню. Олег остервенело работал утюгом. «Грыжу может накричать… Но поощрять капризы… «Скорую» вызвать?.. На смех поднимут…»

Дверь распахнулась, тяжело влетела соседка по общей кухне, дворничиха, которую Светка называла тетей Фросей, а Олег Ефросиньей Евстафиевной, удивляя ее тем, как быстро он освоил имя, для которого ей не хватило целой жизни. Олег называл ее столь официально по той же причине, по которой не мог назвать тещу мамой: ему казалось, что этим он обещал бы больше, чем собирается выполнить.

– Это какое же сердце надо иметь!

Олег едва не послал ее подальше, но она уже держала Костика на руках, а он на непонятном языке всю жизнь свою несчастную ей выговаривал. И Светка уже тут как тут – с лицемернейшим огорчением: что, мол, поделаешь, – я не виновата!

Уже щебечут – Светка тоненько, а тетя Фрося – так он ее называл мысленно – басисто.

– А ну, на кого мы похожи? Сосуленькой на папу. Красненькая чего-то, как индюшьи сопли… Ух, этот папка! А мы ему по морде, по морде!

Слава тебе господи, нашелся добрый человек – снял ответственность, наложенную чешкой. Однако Олег все-таки отвернулся к утюгу, чтобы не видеть этой вопиющей антипедагогичности.

– А у нас не зубки ли режутся? А ну-ка, мама, неси нам ложку! Не надо, и так видать. Гляди, чертов папка! – и Олег видит в розовом что-то вроде зернышка риса.

– Эх, отцы-папаши… Не стыдно мучить такого маленького?..

– Ничего, раньше в его годы уже косили.

– Что?? – тетя Фрося раскатывается громовым хохотом, и впоследствии смеется уже авансом, стоит Олегу открыть рот. Из кухни заглядывает ее сын Николай, подзаплывший, в линялой майке. Спрашивает про Герцена на стенке: «Демис Руссос?», манит на кухню: «Бабы тут… а мы мужики…»

И впрямь, женщины здесь были заняты самым достойным делом, а вот он, мужик…

– Я тебя кормлю – ты мне должен объяснить, – традиционно начал Николай.

– Ты своего котенка кормишь, а не меня, – традиционно отвечал Олег: после хорошей дозы Николай приходил в умиление и начинал разыскивать котенка, чтобы накормить его от души. Отнимала котенка обычно тетя Фрося, а то Николай мог, словно русалка, зацеловать его до смерти. Правда, в последнее время котенок повзрослел, набрался опыта и научился в нужный момент исчезать бесследно.

Тетя Фрося очень переживала, что Николай пьет, и поэтому, когда он изредка приходил трезвый, на радостях бежала за бутылкой. Когда-то Олега буквально приводило в отчаяние, что самой глубокой и убедительной истины все равно что нет, если нет мозгов, способных ее воспринять.

– Спрятался, кошачий сын, – усмехнулся Николай. – Хитер, кошачий сын! Кошачий сын…

Николай повторил «кошачий сын» еще раз десять, тщетно ожидая, что Олег засмеется, но Олег почти не слышал его сквозь головную боль и тоску.

– Ты слушай… я тебя кормлю, а ты…

– Я свой хлеб в магазине покупаю, – Олег говорил, чтобы только не молчать.

– Я на заводе продукцию отгружаю, а вы – сидите…

– И что же ты отгружаешь?

– Я же сказал: продукцию. Не знаешь такого русского слова?

– А может, она никому не нужна, твоя продукция?

– Мое какое дело – я свой горб честно гну.

– Ты горб гнешь, а я голову ломаю.

– А я тебя просил голову ломать?

– А я тебя просил горб гнуть? Ты телевизор смотришь – ты сам его придумал?

– Нет, ты скажи: наука ваша рентабельная?

Олег машинально рассказывает, на какие суммищи выполняет заказы их «Интеграл», и его из озноба начинает кидать в крупную дрожь. Николай аккомпанирует ему в басовом ключе, повторяя ритмически: «Надо, чтоб рентабельно, а то что ж…» Он все же чувствует, что на его чаше весов – пот девяносто шестой пробы, и Олегу наконец хочется заорать, что жить стоит только ради величия и красоты, и в науке они есть, а в поте и в горбе их нет, лошадь тоже и горб гнет, и пот проливает! Но он уже потерял право негодовать, да и наука с Историей – какое он к ним имеет отношение?

И он впервые за много дней испытал глубокое удовлетворение, увидев на термометре тридцать девять и шесть, – теперь у него снова было почтенное дело: задыхаться, переворачивать раскаленную подушку прохладной стороной, впадать в забытье, пробуждаться от безутешного плача Костика и Светкиных причитаний «Придет серенький волчок, тебя схватит за бочок», столь непривычных в устах знатока термодинамики, Лермонтова и Блока.

Светка с Костиком крадется по комнате, кланяясь в такт своим «а`а-а`а-а`а-а`а» – извечная согбенная мать с младенцем, оба ирреальные в зеленом свете ночника. Гофрированная трубка ночника начинает таять, оседать, как у Дали, скверно воняет плавленой пластмассой; Светка кидается с Костиком к его кроватке, потом к ночнику, Костик в кроватке взрывается ревом – совершенно аморальный субъект, ни до чего ему нет дела! – Светка причитает: «Я хотела посильнее лампочку ввернуть, а то ничего не видно», – и утром не понять, было это или привиделось.

Возникает врачиха, свежая в измороси, как яблочко в росе, строга: «Не дышите в мою сторону, три дня вам хватит?» – но Светка и за эти две минуты успевает разглядеть в ней массу неприятных черточек: и разряжена, как продавщица, и прослушивать не стала, – а ему и не нужно, чтобы кто-то дотрагивался до его липкой испарины, дала она трехдневную индульгенцию – и будет с нее, а у него и так достаточно серьезных дел: поднять голову с подушки, глотнуть чаю, отдохнуть после этого и, собравшись с силами, стереть со щеки непросохшее русло чайного ручейка… Как это здорово – жить пускай и без здоровья, но зато с ощущением права на жизнь.

А на следующее утро только легкое головокружение напоминало, что здоровье – не просто незаметное условие существования, но наслаждение. Костик за своей решеткой спал на спине, короткие ручки, под мышками подхваченные пеленкой, стояли торчком: он еще не знал, что это неудобно; доносилось еле слышное нежное урчание, как от разомлевшего кота: немыслимо обработать грубое слово «храп» до этой невыносимой умилительности, от которой буквально становилось худо, – чтобы прийти в чувство, понадобилось изо всех сил стиснуть себя руками.

Олег пока еще имел право ничего не делать для Истории – он выздоравливал.

Натянув треники, отправился на кухню, чтобы порадовать собою Светку. Порадовал. Но в радости ее почудилась какая-то червоточинка пренебрежения. «Теперь и дома, что ли?.. Этого еще не хватало…»

– Пожрать бы! Ммяасса!

Он желал шутливого же отклика, но она взялась за сковородку как-то послушно – не приняла тона. Ему уже было не уйти с кухни – оплеванным остряком-самоучкой, чьи шутки встречаются соболезнующим молчанием.

Голубые щупальца газа, колыхаясь медленно, как подводные растения, неторопливо ощупывали дно сковородки. Сковородка уже потрескивала.

– Хорошо у нас кормят – как в ресторане! Официантки в упор не видят, – он уже задирался.

– Чего тебе надо? Я ведь жарю.

– А пошли вы все!..

Он сдернул с вешалки пальто, Светка повисла у него на руке. С каким-то отвратительным упоением он рванул руку. Светка слабо охнула. Он злобно – «Ну что еще там?» – оглянулся. Она, зажмурившись, держалась левой рукой за лицо, правой еще сильнее сжимая его рукав.

– Чем я тебя?!

– Я сама об косяк…

– Ну прости, пожалуйста, ну прости, ну прости, а?

– Ничего, уже проходит…

Она плакала навзрыд, ощупывая свой носик, к которому страшно представить прикосновение обыкновенного школьного щелбана – не то что дверного косяка.

– Ну прости, ну прости… ну что мне сделать?!

Он дотянулся до плиты, – Светка ни на миг не выпускала его рукав, – и с наслаждением прижался к сковородке тыльной стороной ладони. Сковородка с готовностью всосалась в мясо.

– С ума сошел!!! Дай сюда! Какой дурак, какой дурак!..

Она суетилась с подсолнечным маслом, с пластырем, а он наслаждался искупительной болью и вниманием. Вдруг она бросилась в комнату.

– Что случилось? – шепотом, чтобы не разбудить Костика.

– Кажется, тетя Фрося пришла. Еще подумает, что ты меня бьешь. Ой, у меня там сковородка на газу!

– Я выключу.

– Только не смей к ней прикасаться!

– Что я, ненормальный?

– А что, нормальный?

А потом он гладил ее еще влажные щеки и целовал, целовал, целовал этот несчастный возмущенный нос, кажется так и не поверивший, что с ним могло подобное произойти.

– Мне казалось, что ты перестал обращать на нас внимание.

– Просто мне было стыдно на вас смотреть…

– А говоришь, что нормальный! Сколько тебе лет? Нашел, кого стесняться… да и все, наверно, не так страшно. Ты всегда все преувеличиваешь… что ты делаешь, тебе же вредно!.. ты же только что!..

– Мне всегда после этого так тебя жалко… мне кажется, что ты мучаешься. Ты ничего себе не сломал?

– Очень зубы стиснул.

– А ты бери в них Костикино кольцо, оно резиновое.

– Как боксер? Ты какая-то сегодня не такая…

– Я боялась, что Костик проснется.

– Он же ничего не понимает?..

– Мало ли… Я, когда про эти дела узнала, даже к родителям стала испытывать неприятное чувство. И к семьям, где много детей. Думала: целых четыре раза этим занимались…

– Как ты себе это представляла?

– Да никак – просто противно. А я тебе сейчас не противна?

– Еще говоришь, что я ненормальный…

– Я читала, что мужчинам после этого противно… только ты мне в этом не признавайся!

– Потому что им до этого приходилось слишком долго притворяться. Пока голодный, стараешься не чувствовать, что ешь несвежее, зато потом как нюхнешь!..

– У женщин, когда влюбляются, что-то начинает внутри перестраиваться, как скелет у беременных. Чтобы было не противно. Хотя они и сами еще не знают, для чего это нужно. Знаешь, когда я заметила, что я в тебя… что ты мне нравишься? Ты мне протягиваешь надкусанное яблоко – нахал такой, я же брезгливая! – и вдруг чувствую, что мне хочется после тебя откусить… у тебя в шее что-то тикает. Ой, Олежка, как ты мне нравишься! Ты такой живой, тикаешь… Надо потерпеть, слышишь? Они не могут не увидеть, какой ты талантливый.

– И живой. Тикаю.

– Ты пахнешь так вкусно! Я без тебя ужасно скучала, каждый вечер твою подушку нюхала. Я часто думаю: какая же сволочь Генрих Восьмой!.. Как он мог казнить жен даже после хотя бы одной ночи любви!

В обожженной руке стояло приятное успокоение.

Лес был прекрасен до безвкусицы – в прозрачный воздух кто-то добавил каплю чернил. Ели вдали курились снеговой пылью. Чем хороша природа – не нужно думать, что она о тебе думает… не знает, что ты счетовод.

Тонюсенькое деревце согнулось под снегом почти до земли. Легкий удар – и оно освободилось от снега, который на миг повис в воздухе, изогнувшись мохнатым белым луком, а потом бесшумно спал вниз, – а освободившееся деревце взмыло вверх. Как душа и тело.

На безупречный снег вокруг поваленной осины щедрой пригоршней брошены заячьи следы, свежая зеленая кора вся расписана белыми росчерками их зубов. Он отломил тоненькую бесснежную веточку и неожиданно обнаружил на ней несколько прозрачных ледяных иголочек, натыканных не очень близко друг от друга – как на кактусе. Он всмотрелся в них поближе, и они исчезли, как в кино: он нечаянно на них дохнул.

У корня веточки были вплотную проведены два заячьих желобка. У Светки выступили слезы, когда она их увидела:

– Я представила, как они ночью приходят, грызут… я сразу Костика представила.

Странно, он тоже почему-то вспомнил Костика – и тоже сжалось сердце. Неужели теперь всегда так будет?

Утром пришлось стать в очередь на автобус, длинную, как жизнь; но и шла она так же быстро, – не успел стать, как уже: «С вас пять копеек». Снова все, кроме него, направлялись к делам, за которые могли себя уважать, и когда ему с двух сторон одновременно предложили подвинуться вперед и назад, он почувствовал, что у него в душе, словно давешние иголочки, растаял последний стержень, что у него не найдется ни лоскутка собственной злости, чтобы противопоставить ее чужой, что сейчас от малейшего грубого слова он просто осядет под ноги этим людям, как надувной матрац, из которого выдернули пробку. Душа отчаянно возжаждала сдаться кому-то в плен, выбросить белый флаг, – самому поставить себя ниже всех, сделаться юродивым, чтобы унижать было уже некуда.

Однако свой ужас перед окружающими он изо всех сил старался преобразить в жалость к ним, словно подспудно надеясь, что и они его за это пощадят. Зато так часто его терзавшая реальная жалость к людям теперь покинула его: ведь ему же было хуже всех. Добрыми могут быть только счастливые…

Но оказалось, что на работе его ждали, ему улыбались, интересовались, как он себя чувствует. Конечно, не следовало преувеличивать степень всего этого, но когда в тебе растаяла последняя воля к борьбе, можно не только убить, можно и воскресить обыкновенным словом.

Кроме того, целая куча Людмилиных подруг стала ходить нему за консультациями. Конечно, с точки зрения Истории все это было… но он дорожил этими посещениями, как модный портной великосветской клиентурой. Хотя они после благодарностей всегда прибавляли: «А то к этим умникам из третьей лаборатории не подступишься». И вообще, самая блестящая импровизация и обыкновенная грамотность производили на них одинаковое впечатление, выражавшееся словами: «И откуда ты столько знаешь?» Да не «знает» он, а тут же, на ходу придумывает!

Тем не менее, он любил их всей душой за то, что они в нем нуждались.

Он прикидывал, кому из них что вскоре должно понадобиться, заранее что-то подчитывал, обдумывал – и слава его росла. Благодаря этому он смог отнестись к своим канцелярским мытарствам несколько хладнокровнее, и в результате у него обнаружилось довольно много свободного времени. Составить смету – столько-то процентов на командировки, а столько-то на фонд зарплаты – оказалось десятиминутным делом, постоянно требовавшиеся справки и сводки можно было просто не давать, пока не попросят вторично, и этим отсеивалось процентов восемьдесят их общего числа. А о тех, за которыми Филя все-таки прибежит во второй раз, можно сказать: «Заканчиваю», – а в следующий раз он прибежит уже дня через три. Если вообще прибежит.

Обретенный запас хладнокровия позволил ему прежде всего напомнить себе, что он со своим счетоводством в общем-то не хуже прочих, потому что с точки зрения Истории их занятия тоже порядочная дребедень и суета, а он по крайней мере видит им цену: соотнесение себя с Историей окрыляло, пока он стремился что-то делать, и начало оправдывать, когда он стремиться перестал.

– Мы слишком много знаем, чтобы верить, – мрачно делился он со Светкой, и она с готовностью мрачнела, подтверждая торжественно:

– Богаты мы, едва из колыбели, ошибками отцов и поздним их умом, – и Олег чувствовал глубокую несолидность своих размышлизмов, слыша их подтверждения от Светки, обливающейся слезами над «Оливером Твистом».

А внутренний оппонент, которого он сам же всю жизнь и натаскивал на возражения, требовал детальной расшифровки каждого слова: «Слишком много знаете» – чего же именно? «Чтобы верить» – во что? Внутренний оппонент мог развести заурядную дискуссию там, где требовался лишь трагический вздох. Оппонент мог отравить любое удовлетворение собой, поэтому в этот период Олег почти разучился молчать – даже решая задачки для своих клиенток, мысленно бормотал какую-нибудь чепуху вроде: «Так-так-так, а ну, где наша сигмочка?» – чтобы не прорвался оппонент со своим скепсисом.

Но проще всего было убивать честность иронией. И в обращении с Филей Олег нащупал насмешливый тон, к которому не придерешься, – откровенно преувеличенное почтение.

Вслед за тем открылись новые источники маленьких радостей: спуститься в буфет попить жиденького чайку – 15 минут, ждать этого – 3 часа, на обратном пути увидеть на доске объявлений новую бумажку и отложить удовольствие от прочтения до следующего перерыва, чтоб опять-таки было чего ждать.

Впрочем, он и так бессознательно ждал, чтобы что-нибудь случилось – хотя бы шум в коридоре, – но лучше что-нибудь такое, за развитием чего можно было бы следить и далее: например, сотрудница А вроде бы завела роман с сотрудником В – как же теперь отреагирует его жена, работающая в отделе С?

Часто, погружаясь в оцепенение, он машинально представлял, как вспыхивает воздух за окном и над крышами разворачивается превосходящий всякое воображение клубящийся гриб, и Олег крупным планом невольно видел плавником торчащий из спины Мохова пробивший его насквозь огромный обломок омытого кровью стекла. В другой раз все окружающее, наоборот, становилось меньше, меньше – и бескрайняя надежная Земля светилась еле заметной пылинкой в бесконечном черном Космосе. И оттуда были уже не видны никакие человеческие дела…

А иногда им овладевали приступы душевной изощренности, внимательности, когда он мог по полчаса разглядывать на соседних крышах прямоугольные трубы, выстроившиеся стройными рядами, подобно надгробным стелам на европейском кладбище, или наблюдать, как к микроскопической лужице на подоконнике слетает напиться заплутавшая в сезонах муха, а потом прохаживается, заговорщицки потирая то передние, то задние лапки, или, так сказать, локтями тех же задних лапок распушивает себе крылышки. Правда, когда ему под это настроение удавалось выбраться в Эрмитаж – за непривычную взрослую цену, – уже при подходе к кассам несколько сюсюкающее чувство изощренной внимательности сменялось глубоким спокойствием чувства согласия с происходящим, уверенности, что уж это-то подлинное. (В чувстве изощренности тем более трудно было разобрать, мухой он любуется или собственной остротой видения.) Вместе с тем, каждый бесспорный шедевр вместо удовлетворения рождал в нем неясную тоску по какой-то иной, невиданной еще красоте, – так человек, которого мутит, не знает, какого еще блюда ему пожелать, чтобы прошла тошнота, – но ни одно не вызывает аппетита.

А на службе он обнаружил еще, что можно для ускорения переписки отвезти в нужную организацию письмо или отчет, а потом слинять домой и сделать там какое-нибудь несомненно нужное хозяйственное дело. Как-то в довольно продолжительном припадке хозяйственности он отремонтировал всю домашнюю, а заодно и тети-фросину мебель, ночью натаскал раскиданных вокруг станции досок и сколотил навес над крыльцом, а потом еще и скамейку под навесом.

Но когда он, удовлетворенно дыша, сбрасывал с запущенного крыльца слоистые мраморные обломки им же сколотого снега и лопата зацепилась за что-то, он вдруг развернулся и со стоном треснул лопатой о бетонное крыльцо. С третьего удара и обломок рукоятки разлетелся вдоль на пять частей. Надо же, а ведь и внутреннему оппоненту хозяйственная поглощенность показалась непритворной!

На следующий день Инна вдруг обратилась к нему ласково, как к больному:

– Знаете, Олег, в некоторых лабораториях у нас бывают интересные семинары. Может быть, найдете что-то и для себя?

Олег почувствовал, как внутри напряглось упрямство: он давно все для себя нашел – проблему Легара! Чего он потащится на семинар, кто его туда звал? Но вдруг он там что-то такое сказанет…

Однако всюду отыскивалась пара горлопанов, которые и докладчику-то позволяли вставить словцо с большой неохотой, – казалось, их прямо-таки страшит перспектива просидеть две минуты молча (они-то что в себе заглушали?). Но всюду встречались и мастера, при слове которых умолкали даже горлопаны, убрать этих штучных знатоков – и мир превратится в безраздельное владение крикунов. Олег таял от удовольствия, видя, как реплики мастеров начинают проступать из словесной пены контурами будущей Афродиты. Он с гордостью поглядывал на заурядненькие беленые стены, на изгвазданную меловыми разводами доску, – было особенно восхитительно, что в такой незатейливости работают настоящие творцы. Он преисполнялся горячей нежностью к ним, – но и ревностью тоже. Он видел, что и он мог бы быть одним из них, но не перекрикивать же горлопанов, которые, чем почтительнее выслушивали своих корифеев, тем неохотнее увеличивали их число.

Счетоводство сковывало Олега не меньше, чем расстегнутая ширинка, однако, уходя с семинара, он говорил себе, что с точки зрения Истории все это суета и вдобавок он не желает участвовать в галдеже. Внутренний оппонент ухмылялся: «Не прикидывайся Чайльд Гарольдом. Что ты, не знаешь, что воевать надо не глоткой, а результатом? Горлопаны еще начнут гордиться тобой, когда увидят, что невозможно тебя уничтожить».

Однако Олег заметил там еще одного товарища, которого слушали. В отлакированном временем, атласно переливающемся тесноватом пиджачке, как будто намеренно неряшливый и даже намеренно одутловатый, он демонстративно спал во время прений, громко отдуваясь и замысловато обвившись ступнями вокруг ножек стула, открывая из-под задравшихся штанин по вершку отлакированной временем кальсонной голубизны. Погасшую сигарету он держал в руке лишь для того, чтобы посыпать себя пеплом. Когда, не открывая глаз, он произносил что-нибудь пренебрежительное, его слушали все, хотя он был всего лишь мэнээсом на ста сорока рублях. Иногда его даже просили высказаться: «Ну-ка, Гребенкин», – и он, открывая глаза, выдавал, как правило, довольно остроумную дерзость.

Но, странное дело, – на него никто не обижался, и даже осмеянный докладчик улыбался без натянутости. Может быть, юродство – не только защита от унижений, но и средство заставить себя выслушать? Соблазнительно…

«Нет, мне такое не подходит!»

Олег поднял потвердевший презрительный взгляд и столкнулся с глазами парня на задней площадке (дело происходило в троллейбусе); парень этот входящим и выходящим штатским предлагал выпить с ним, а военным отдавал честь, именуя их полным званием: «товарищ лейтенант внутренних войск» или «товарищ подполковник артиллерии». На шее парня вдоль растянутого воротника тренировочного свитера было высыпано целое аметистовое ожерелье бывших фурункулов.

– Ты агент церэу? – спросил парень и объявил во всеуслышание: – Агент два ноля ноль семь!

Кое-кто заулыбался одобрительно. Ладно, сейчас увидите.

– Успокойся, а то вылетишь из троллейбуса, – предупредил Олег, чувствуя, как немеют предплечья.

– Граждане пассажиры, надо обезвредить агента – на людей бросается!

Олег прицельно взглянул на его руки, – пальцы были толстые, набрякшие вокруг ногтей, в папиллярные линии въелась несмываемая металлическая чернота, но в тот миг Олег не понял, что это означает.

Двери раскрылись.

– Давай, выкатывайся!

– Один пьяный, другой дурак, – прокомментировала какая-то бабка.

– Граждане, спасите от агента!

Короткая схватка. Олегу удалось провести запрещенный захват двумя руками, заломив парню затылок к лопаткам. Тот пребольно лягнул его каблуком в голень, но сопротивляться в таком положении было невозможно. Олег выволок его наружу и, превратившись в держательную машину, долго удерживал, не зная, куда его девать, так как тот хрипел, что дай ему-де только вырваться… Проезжая публика наблюдала за ними с противоположного конца остановки.

Приостановилась милицейская машина. Олег выпустил парня.

– Что случилось?

– Ничего, товарищ сержант. Однополчане встретились.

– Ну-ка, быстро в разные стороны!

Только после этого Олег заметил, что его портфель остался в троллейбусе. Хуже всего – он не обратил внимания на номер троллейбуса. Однако через каких-нибудь четыре часа портфель удалось разыскать в диспетчерской троллейбусного парка. Не зря все-таки Ленинград называют городом высокой культуры!

Да еще пришлось потом дня три терзаться от чувства вины, вспоминая набрякшие пальцы парня, его фурункулезную шею и невысокий качеством его юмор.

«На работе тебе утерли нос, так ты здесь вздумал выпендриваться!» Дрянь, отчеканил бы Боря Кац, отбывший в Кременчуг.

В буфете к нему подсела строгая девушка в очках, напоминавшая образованную секретаршу крупного бизнесмена или политикана, как их изображают в западных фильмах:

– Разрешите узнать ваше имя?

Олег ответил не слишком любезно, так как пил чай с черным хлебом (северные деньги быстро таяли) и боялся, что его примут за скупердяя. Капуста все-таки оказывает на характер… м-да. Он теперь вообще неохотно знакомился: чем лучшее впечатление произведешь, тем позорнее будет оказаться счетоводом.

– Я чувствовала в вашем имени влажные звуки, – обрадовалась строгая девушка и пояснила обезоруженно: – У вас очень интеллектуальное лицо. А эти выпуклости между бровями буквально кричат о художественном даре.

Он изумился глубине ее интуиции, позволившей распознать в скромном счетоводе…

– Меня зовут Лариса. Очень рада с вами познакомиться – я коллекционирую интересных людей, – она прямо взглянула ему в глаза, давая понять, что такое распределение ролей лестно для них обоих, и прибавила значительно: – Ваши сокурсники говорят, что вы зарываете свой талант в землю. Должна сказать, – она взглянула еще значительнее, – что я очень уважаю людей, у которых достает гордости идти собственным путем. Людей, способных переступить. Даже через собственный талант.

Глубоко серьезное, словно осунувшееся лицо, трагически сниженный голос – все показывало, что это не пустые слова.

Олег почувствовал на своем лице некую интеллектуальную бесшабашность – это было лицо человека, способного переступить, иначе говоря – ничем не дорожащего. Когда они вышли на улицу, ему уже было ясно, кто он такой: он человек со слишком высокими критериями. Он и рад бы – да не может найти на свете ничего, что заслуживало бы его одобрения – в том числе, разумеется, и он сам. С высоты этих критериев даже сама История…

Олег разливался соловьем. Как бодрит сверканье пессимистических фейерверков, если есть кому ими любоваться!

Словно промытыми глазами он посмотрел вокруг себя, стараясь увидеть как можно больше интересного, – и тотчас увидел у подъезда пятиэтажного дома в стиле «модерн» скребки для ног в форме чугунных лир, вероятно, казавшихся дореволюционному декаденту с третьего этажа символом утилитарного искусства. Светящиеся снежинки бешено крутились под фонарем, как искры опрокинутого костра, между туч изредка проглядывала добела раскаленная луна.

Как тогда в тундре перед бураном…

Отвернувшись от ветра, они старались незаметно друг от друга вытирать мгновенно намокавшие носы. Сросшиеся брови, чайкой раскинувшиеся на лице Ларисы, – на улице она была без очков, – ужасно напоминали ему о чем-то, но он никак не мог вспомнить, чувствовал только радостную готовность идти навстречу ветру.

Ветер иногда словно с цепи срывался, лихорадочно перебирал пух на ее шапочке, обнимал ее лицо ее же волосами. Оглянувшись, он увидел у догонявшей их собаки прилизанный ветром неряшливый пробор на боку. Собака, взвившись на дыбы, ринулась на Ларису, Олег в радостной уверенности подставил ей локоть. Догнавший собачник ухватил пса за ошейник, извинился, – вежливый, еще не уподобившийся своему четвероногому другу.

– Видишь, Дом культуры? – она уже говорила ему «ты». – Здесь раньше был гастроном, а теперь перешли с телесной пищи на духовную.

– А очередь все стоит. Так храм оставленный – все храм…

Лариса с удовольствием засмеялась – новый экспонат не ударял лицом в грязь.

– Здесь сейчас идет выставка неофициальных художников. Заглянем?

– Заглянем. Я уважаю художественную самодеятельность, – как, оказывается, приятна снисходительность ни на что не претендующего к тем, кто чего-то добивается.

Действовала только одна половина гардероба, – в другой номерки блистали стройными рядами, словно медали на фантастически заслуженной груди. Выставка началась практически с вешалки – с ее бездействующей половины: у конца прилавка висела картина «Дан приказ ему на запад» – мазня здешней изостудии; остальные выпускники копировали передвижников – мелькали понурые мужицкие бороды, лапти, сизые босяцкие щиколотки, свиные купеческие рыла, нищие похороны под замызганным небом, в котором моталось растрепанное воронье…

– Удивительно, как долго не могли понять, что живопись – это не дидактика, – с сочувствием к их необразованности сказала Лариса.

– Да, мы больше не позволяем искусству портить нам аппетит.

В Ларисиных очках блеснуло недоумение, да он и сам не знал, вполне ли серьезно он говорит.

Публика на выставке передвигалась и разговаривала с осторожностью, опасаясь что-нибудь сморозить; свободнее всего себя чувствовали наиболее и наименее сведущие. Но и художники с маленькими табличками – именами – на лацканах тоже были сдержанно взволнованны и горды друг другом. Олег почувствовал смутную зависть, забыв, что человеческие дела ниже его критериев.

Из бородатых группок посвященных доносилось: «чувство холста», «мера наполнения холста», «пластическая организация холста», «чувство города» и «душа города»; наиболее агрессивные из непосвященных пытались потешаться.

– Искусство должно быть нам понятно, – гневались две тетки, по виду его коллеги, бухгалтерши.

– И квантовая механика обязана сделаться вам понятной? – визгливо возражал словно от злости высохший парень – все это по поводу совершенно традиционного натюрморта в духе «Бубнового валета», какие висят по всей стране от финских хладных скал до пламенной Колхиды. Наверняка в Русском музее тетки и не вспомнили бы, что искусство им что-то должно. Но и сам Олег тоже плохо понимал, в результате каких душевных мук может появиться на свет белый круг на синем фоне. А что искусство должно являться на свет в результате душевных мук, – это была аксиома.

Все это уже было, говорил он Ларисе, «Бубновый валет», «Голубая роза», Кандинский, Малевич, немецкие экспрессионисты – и не врал. Но вместе с тем он чувствовал, что стоит ему распуститься, всмотреться внимательнее – и его понесет туда, в мир этих холстов. В одном этот мир чрезвычайно густ, чем-то кишит даже безжалостно замешенная темнота, – художник возил кистью, как бритвенным помазком. Мир другого ужасно пуст, в нем мало предметов, а в них мало подробностей – над пустынями улиц, вдоль которых покачнулись друг от друга пустыни фасадов, над пустынями крыш пустая луна. А вот дымка, как метель, завивается кругами, туда, к луне, и никак не выйти к ней, а вот неясная фигура скользнула под мост, и круги все быстрее, все шире, и занимается дыхание, и все никак не выйти, не выйти к луне…

Уфф! Хочется потрясти головой.

Да, он уже видел и пустой мир, и треснувший, разошедшийся зигзагами, и туманный, с оскаленными лицами прохожих, – но все равно действует, стоит только потерять бдительность. Наверно, он не имеет права судить, раз он такой внушаемый. И, может быть, так писать – после выучки, конечно, – способны сотни тысяч, а у здешних просто хватило смелости или там апломба, чтобы выставиться, – как можно оценить, если выставились не все? А если выставятся все, а их окажется сто тысяч? Тоже будет невозможно разобраться. Потом, перед признанной картиной ощущаешь чувство единства с другими ее почитателями, – радуешься, что и ты разбираешься не хуже их. И не боишься размякнуть впустую, – по крайней мере, не один окажешься в дураках.

Здешние же картины смотришь в одиночестве.

– А этот портрет? – почтительно спрашивала Лариса (не так уж плохо быть чьим-то экспонатом – это склоняет коллекционера придавать тебе повышенную ценность).

– Такое мироощущение уже воссоздавалось экспрессионистами. Что такое прежний портрет? В центре – человек, остальное неважно. А тут, видишь: какое-то коловращение вещей и событий, и где-то внизу затерялось маленькое беспомощное личико.

Потолкались у «Книги отзывов» за спинами пишущих. «Нужно больше добра, света, открытой души». «Очень интересно, большое спасибо организаторам и художникам». «Такие картины нужно смотреть перед Исповедью. Как трудно Духу вырваться из мрака. Но я верю, что мы заслужили этот Ужас». «Молодцы ребята! Я сам занимаюсь абстракцией, но у нас в Ростове такого не выставишь». «Старье! Обноски Пикассо, Малевича и Кандинского. И немецких экспрессионистов!»«Зрителя надо бить по морде, а не лизать ему задницу, приобщая к «художественным ценностям XX века». Ваша мазня годится только на подтирки в сортире при музее Гугенгейма».

На обсуждении Олег снова почувствовал зависть к сплотившимся художникам, горделиво поглядывающим на столпившихся в тесном зальчике филистеров – сплотившиеся против столпившихся. Многие художники были его возраста, а уже нашли собственное дело… Один за другим они подсаживались к столу на эстраде, напористо склонялись к микрофону, – микрофон на трибуне обломился и повис на стебельке от первого же сильного выражения: «Обсуждение не должно превращаться в судилище над художниками!»

Но много выступало и рядовой публики. Что заставляло их ждать очереди, взбираться на трибуну, чтобы отчитаться перед сотней незнакомых людей, что им понравился Иванов и не понравился Петров? Да то же самое, если честно, чего не хватает ему самому, – хотят интереса к себе.

Человек битый час торчит в духоте, чтобы объявить:

– После ваших картин хочется на воздух.

Жеманное:

– Нужно не искать поэзию, а быть поэзией.

Вдохновенное:

– Творческая воля художника одухотворяет будничность.

Деловое:

– Мы выходим из живописной фольклорной стихии, сейчас на ковриках деревенских бабушек используются мотивы Брака.

– Наши картины не подавляют зрителя, как признанные шедевры, а создают у него возвышенное чувство, что и он может не хуже.

– Без правильно организованной рекламы сведения о выставке распространялись в виде слухов – отсюда атмосфера какой-то скандальности, что отразилось, в частности, на книге отзывов. Послушайте, например: «Я человек простой, проникнутый портяночным духом. Я бы этим художникам от слова «худо» посоветовал пойти к нам на «элмэзэ» постоять у станка. Может, лучше получится. Не можешь – не тужься. А тетку Игольникову надо бить ее автопортретом по портрету». На правильно организованную выставку такой хулиган просто не пойдет, это ему скучно.

Отзыв развеселил публику, так что она по инерции смеялась уже и «сочным краскам», и «обнаженному реализму». И лица художников становились все горделивее и ласковее друг к другу, – у большинства нормальные интеллигентные лица, только некоторые зачем-то пустились в волосатость, давая дополнительные поводы для попреков, что им главное любым способом выделиться из толпы. Не знают, бедняги, что победить можно только результатом, а не волосатостью.

Не хотелось уходить – терять смутную идиотскую надежду, что как-то можно будет остаться среди этих людей, которые стали бы гордиться и им тоже.

– Знаешь, что во всем этом самое грустное? – внезапно дошло до него. – Это позавчерашний день, а мы спорим, будто это Бог знает какое новаторство. Советская власть превратила нас в захолустье. Даже не во власти дело, не в идиотском марксизме-ленинизме, просто победили неотесанные, бездарные люди. А они при любом строе ненавидят то, что им недоступно.

По настороженному отблеску Ларисиных очков он понял, что впал в неприличную патетику, и сделал вид, что подавляет зевок. А про себя внезапно поразился, что главный порок социализма, расточительность (все общее, ничего не жалко), – отчасти и достоинство: не жалко отваливать и на всяческое творчество. Он и отваливает на науку, на культуру атомные бабки, но выводит в начальство тупиц, которым ненавистны наука и культура, – как же так получается?.. Может, нужно бороться не с социализмом, а с тупицами?

В гардеробе Лариса прихватила свою шапочку кончиками зубов, чтобы уложить волосы, – и он как будто получил ниже пояса: вот что все это ему напоминало – Марину, их многоверстные зимние блуждания. И забыл же, забыл эту дрянную бабенку! Но ведь не забыть ту, какой он ее видел тогда. И не забыть, как легко дышалось в ту зиму… Не было Космоса – была только Земля.

Да, у Марины же была еще подруга Лариска!

Несмотря на поздний час, Лариса продолжала демонстрировать свои владенья. Они очутились в довольно большой комнате, где у журнального столика, по которому были раскиданы бумаги с записями и узорами, стоял заросший до глаз бородач с лицом ассирийского крылатого быка. Воротник его пиджака был зябко поднят, обнажая причудливую строчку изнанки, волосы и борода с усами свисали, словно тина, делая его похожим на водяного (сверху), а коричневые бархатные штаны – на карнавального медведя (снизу). В руке он держал затрепаннейшую – ноги вытирать – шапку-ушанку, у которой когда-то уши были завязаны на бантик, но одна тесемка оборвалась да так и болталась на другой вместе с кривой, как бы подтаявшей восьмеркой бантика.

– Если понимать Бога как субстанцию, – читал по бумажке водяной, – то можно пантеистически или деистически представить Логос причастным к Божественному бытию. Если же понимать Бога как волю, то можно мыслить Логос как орудие Божественной воли. Но, различая Логос явленный и Логос непостижимый, как кантовская вещь в себе…

– Извини, Илюша-Илюша, – перебил его лысый мушкетер, из-за необычного заикания повторявший некоторые слова по два раза, – я могу-могу дать тебе прекрасный метод-метод общения с вещью в себе-в себе – прямой диалог-диалог.

– Откровение как средство диалога с вещью в себе… это так! Но, согласно никео-цареградскому символу…

Илюша, никео-цареградский символ – какое смешение вер и языков! Олег покосился на другие экспонаты Ларисиной коллекции, опять-таки невольно примеряя себя к каждому из них. Рядом с ним сидел свежий, как Костик, иисусистый блондин с неописуемо прекрасным славянским лицом. Он был в черной шапочке, круглой, как срезанная арбузная макушка, подпоясанный в несколько раз черным поясом, спиралью спускавшимся на бедра, – какая смесь одежд и лиц!

Проклятое начальство так долго преследовало всякую оригинальность, что мы теперь и в сумасшедшем видим только оригинала.

В стороне дремал… Гребенкин. Когда красавец сердито вставил, что слово – не субстрат, а орудие мысли, Гребенкин открыл глаза и громко произнес: «И недомыслия!» И снова погрузился в сон.

Остальных легче было представить где-нибудь в кооперативном гараже произносящими слова «ГАИ», «карбюратор», «задний мост», но здесь они могли гордиться узостью круга посвященных, – хотя и не понимали ни слова в этом бреде, – и даже как бы полузапретностью своих занятий. Неужто им тоже не хватало Истории?

Олегу сделалось неловко – ну и компания у него!

А может, им просто не хватало своего хотения? Ведь поглощающее хотение чего угодно и есть смысл жизни, а в них, возможно, ничто не могло расшевелить аппетит. Вот они и пытаются его разжечь, слушая чужое увлеченное чавканье. А увлекаться сумасшедшие умеют, только это им, пожалуй, и удается…

– Ну как? – на лестничной площадке спросила Лариса, пытливо всматриваясь в его лицо, готовая поддержать как восторг, так и насмешку.

– Как же нужно было настрадаться от духовного голода, чтобы потреблять такие суррогаты.

(Неужели можно и до такого дойти, если не иметь собственного дела?..)

Лариса закивала интимно-понимающе: да, мол, мы-то с тобой понимаем…

Главное, ничего не благословить во всей природе, и окажешься выше всех, и результатов никаких не нужно.

В пустой ледяной электричке, в черных окнах которой ему удавалось разглядеть лишь собственное отражение, он вспоминал себя самого пятилетней давности и дивился, куда девался тот пацан, который каждый день с новым замиранием сердца прочитывал табличку «Научный читальный зал», прежде чем переступить порог храма – правильно сделал архитектор, что вывел в парк такие высоченные окна. Строгие столы с зелеными лампами осенял своим присутствием задумчиво разлегшийся в кресле мраморный граф Толстой: как ни глумись над наукой, а в конце концов тебя все равно посадят ее осенять. А Олега, наоборот, мимо теоретической механики и начертательной геометрии неудержимо тянуло к тому уголку свободного доступа, где по чьему-то недосмотру пылились витиеватые дореволюционные издания Леонида Андреева, Андрея Белого, Мережковского, Розанова, и он напитывался ими до ушей, половину не понимая, но твердо чувствуя, что он возрождает хотя бы в себе самом какую-то уничтоженную Россию…

А теперь он предал не только свой талант, уж сколько его там ему ни отпущено, он предал и тех, кому дал убежище в своей душе. Он словно бы им что-то пообещал и забыл о своем обещании при первом же испытании. «Послужить счетоводом – что, думаешь, это не испытание? Вынести испытание унижением, может быть, самый трудный подвиг: ведь на подвиги-то в основном идут, чтобы спастись от унижения».

Уже за полночь он забрался в горячую постель к измученно спавшей Светке, – прошлой ночью она раз двадцать вставала к Костику, – и вдруг почувствовал острую жалость к ней из-за того, что он гулял с Ларисой, красовался, вспоминал Марину, а она ничего этого не знала и спала, да еще и нагревала собою постель, совершенно об этом не помышляя. От нагретой постели, вернее от бессознательности нагревания, почему-то становилось еще жальче. Она вроде бы такая сильная, крупная, когда ей на бедро положишь колено, оно вздымается под углом градусов сорок пять, – и во сне такая беспомощная…

Прямо как страна, в которой его угораздило родиться.

А назавтра он оказался в тупике. В этом тупике у запертой от начала времен черной лестницы, где причудливым узором сквозила куча сломанных кресел (куда и уборщица-то добиралась очень редко), вокруг трехлитровой банки, в которой неделями кисли окурки в воде, напоминающей анализ мочи исполина, – здесь, выбрав наименее раздолбанные кресла, заседала Ларисина коллекция. Личности в тупике были сплошь замечательные: этот отлично знал живопись, тот музыку, третий русский язык – где какое поставить ударение, – и все считали вполне справедливым уважать за это себя и друг друга, демонстративно отзываясь о своей работе исключительно как о средстве прокормиться: ведь и в Древней Руси казенные должности прямо так и назывались не должностями, а кормлениями.

Гордый же «Интеграл» для них был рядовым совковым захолустьем в сравнении с Массачусетским технологическим институтом.

В одном из кресел дремал Гребенкин.

Ларисина реклама уже сделала свое дело, и Олег неожиданно попал, наравне с Гребенкиным, в неподкупные скептики и даже получил собственное кресло, при малейшем движении пищавшее и визжавшее ничуть не громче остальных. Впрочем, в тупике и без него было твердо установлено, что все великие были прежде всего порядочные прохвосты, но – чего у них не отнимешь – все же ловкие бестии, сумевшие-таки заморочить голову целому человечеству, исключая, разумеется, кресловладельцев здешнего тупика. Но наполнить эти бледные очерки высокохудожественными деталями было по плечу одному Олегу с его познаниями и межбровными выпуклостями. Притом в тупике его счетоводство отнюдь не являлось чем-то постыдным, а напротив, служило забавным и пикантным подтверждением разбазаривания научных кадров. Однако после каждого сеанса развенчания великих Олег ощущал такое отвращение к себе, что перед глазами его начинала высвечиваться крайне разоблачительная картина: палач, распявший Христа, посмеиваясь, рассказывает приятелям, каким прохиндеем был распятый – вместо того чтобы честно следовать своему принципу «не противься злому», он пытался высвободить руку, когда в ладонь начал входить гвоздь.

Гребенкин же занимался развенчанием деятелей масштаба институтского, на Обломова, правда, никогда не замахиваясь. Олег довольно скоро сдружился с Гребенкиным, – насколько возможна дружба между скептиками, каждый из которых опасается, как бы приятель и его не огрел своим скепсисом по башке. И однажды Гребенкин извлек из своего стола картонную папку, засаленную, как его пиджак.

Неизвестно, сколько в точности лет он занимался проблемой Легара, но многие листы уже пожелтели и рассохлись, и был ясно различим момент, когда автор перешел с перьевой ручки на шариковую. Гребенкин перебирал свои бумаги с иронической усмешкой, называл их манускриптами, но пухлые, бледные пальцы его дрожали. Просматривая листы и слушая разъяснения Гребенкина, Олег почувствовал, как лицо его расплывается от удовольствия, словно он смотрел на Костика: Гребенкин выделил общий принцип, лежащий в основе десятка известных работ.

– Но… почему вы все это не опубликуете?!

– Законы науки суровы, но справедливы: нужен новый результат. А идейной систематикой дозволено заниматься только академикам. А я всего лишь мэнээс, – последнее слово произнес он с сатанинской гордостью.

– Но ведь вашу изобретательность можно приложить к более скромным задачам… лучше же решить нормальную задачу, чем не решить мировую проблему…

– Пусть более скромными наши посредственности занимаются. А я буду им показывать их настоящую цену.

Не скажешь же на это: «Да ведь вас считают шутом, юродивым», – пришлось сказать:

– Неужели же тратить на них всю свою жизнь?

А сам-то он чем занимается?

– Кажется, мы потеряли необходимую дозу здоровой иронии. Для снижения патетического градуса предлагаю сходить в столовую.

Олег не любил ходить в столовую в компании, потому что тогда приходилось брать кофе за двадцать две копейки, а не чай за три, но в такую минуту отказать Гребенкину он не мог.

Стояли молча, – очередь в столовой поддерживалась на строго определенном уровне, а если по недосмотру она укорачивалась, раздатчицы на время исчезали. Гребенкин тяжело отдувался, выпуская воздух каждый раз минут по пять, и Олег поймал себя на том, что смотрит на него с бабьей жалостью. Надо будет держаться с ним попроще, чтобы и он не изводил себя здоровой иронией.

Кофе из бака, жирно клокоча, лился, – про такой кофе хочется сказать: лилось, – в последний стакан, – им с Гребенкиным стаканов уже не хватило.

– Стаканов нет, – обратился Гребенкин к кассирше.

– Это не мое дело – стаканы.

– Стаканов нет, – уже к бабке-уборщице с тряпкой в руке.

Бабка сердито швыряла грязную посуду в каталку, – не подумал бы, что посуда такая прочная штука.

– Собери, вымой и пей, – тряпка была отжата с таким ожесточением, что выжатая вода вскипела на столе, как газировка.

– Всегда в таких случаях думаю: хоть бы их кто-нибудь подтянул – но только чтобы меня при этом не подтягивал.

Уселись наконец, и Олег взялся за вилку, чтобы тут же снова ее бросить на белый пластик.

– Нет, ну пусть вместо мяса кладут хлеб – но он же по крайней мере не воняет! А они как будто еще хотят поиздеваться: а вот вы и это слопаете!

– Ты еще способен чем-то возмущаться? Тогда тебе самое место в Филиной комиссии. У нас же целая комиссия столовую контролирует, а Филя председатель. Надо сказать, чтобы они тебя к себе довыбрали, такие люди нам нужны – честные, с огоньком… А то Филя, говорят, уже имел от столовского начальства к празднику сервелатика. А сервелатом награждают за что? – за сервилизм.

– Я-то человек простой, мне что накладут, то я и стрескаю, – Филя попытался задать простодушно-юмористический тон и для правдоподобия прижатыми локтями подтянул штаны, передернувшись винтовым движением, словно у него внезапно зачесалась спина.

Но это легкомыслие только возмутило собравшихся.

– Что значит, – «что накладут, то и съем»! Они накладут…

– Он человек простой! А кто не простой?

Филя начал оправдываться, для пущей жалобности загундев в нос и прибавляя через слово во все более и более упрощенном виде: так сказать, тысызыть, тсызыть, – но было поздно. Выступить единым фронтом членам комиссии мешало только то, что у каждого к столовой был свой личный счет.

– …Режет такусенькую помидорину на три части и берет три копейки…

– …Из чего они тефтели делают!

– Вы понимаете: режет помидорину…

– Не знаешь, что почем: в меню комплексные обеды, а на раздаче совсем другое!

– …На три части и берет…

– Думаете, это они масло растапливают поливать? На масле никогда не бывает таких хлопьев!

– …Помидорину…

– Хорошо бы сейчас такую помидорину! Под это дело! – Филя пощелкал себя по кадыку, но шуточка вызвала лишь новый взрыв.

«Подать сюда директора!»– прогремел общий клич, и оробевший Филя не посмел ослушаться. Все были радостно возбуждены, щеки горели, глаза блестели, – все-таки и мы сила! Но когда появилась директриса, волевым мускулистым лицом напоминавшая скульптора Мухину с нестеровского портрета, Олега с первых ее слов начало сосать предчувствие, что деловой человек непременно восторжествует над болтунами.

Прежде всего, она не приняла тона взаимного гавканья. «С помидорами мы обязательно разберемся в летний период. Хлопья на масле, товарищи, исключительно от температуры. Но, конечно, конечно, нужно проверять. Да-да, и помидоры тоже». Комплексных же обедов требует трест как прогрессивной формы обслуживания, но клиентам удобнее раздельные блюда`, поэтому она – рискуя своим положением – становится на сторону клиентов, а комплексные меню сохраняет для отчета. «Обязательно, с помидорами мы обязательно выясним. Да, товарищи, посуда – наша общая беда», – но она, директриса, давно мечтает завести для своих дорогих клиентов потрясающую моечную машину, которая делает ну абсолютно все – «мы, хозяйки, можем это оценить» (она то и дело подчеркивала, что она тоже женщина, хозяйка), – и эта машина будущего уже на пороге. «Может, нам стоит пока потерпеть, не хвататься за старье?» Но это не значит, что с помидорами может продолжаться по-прежнему. И еще у нее мечта: организовать щадящую диету для нездоровых клиентов, она понимает, что такое научная работа без хорошего питания, она и сама человек не слишком здоровый. И как достаются помидоры, она тоже знает.

Директриса прямо называла членов комиссии своими помощниками, почти спасителями.

– Вы понимаете, если я сегодня скажу буфетчице, что надо ложить шестнадцать грамм кофе, а она ложит восемь – она завтра мне заявление на стол. На смежном кусте был сильный завпроизводством – вот и сидят теперь без горячего. (С помидорами мы обязательно уладим.)

– Нет, на ваши проверки они так не будут обижаться, они знают, что вы им ничего не должны. Хотя, конечно, пережимать тоже без нужды не следует (разумеется, разумеется, это не касается помидоров!).

Всякое сомнительное блюдо нужно тут же опечатать в стакане (но вдвоем, по одному лучше не ходить) и – в лабораторию при санэпидстанции на количественный и качественный анализ. Но вообще-то важнее всего регулярность – просто заходить каждый день перед открытием и пробовать, это очень подтягивает.

В итоге разбились на пары, пары расписали по дням недели и разошлись в приподнятом настроении. В паре с Олегом оказалась Регина.

После этого на проверку не явилась ни единая спаренная душа. Олег, памятуя, что в столовую нужно ходить при свидетелях, несколько раз напоминал Регине, пока она не огрызнулась, что, мол, не все имеют в рабочее время столько свободного времени, чтобы шляться по столовым, кому-то ведь надо и работать.

Вот так и получилось, что однажды он наконец решился послужить правому делу.

Увидев его сосредоточенное, полное мрачной решимости лицо, директриса немедленно стала заботливо-сострадательной, словно он был смертельно болен. Когда они прошли на кухню, ему показалось, что он приехал навестить забытых тетушек: от баков, сковород, разделочных досок на сверкающем белоклеточном кафельном фоне к нему обращались раскрасневшиеся радостные лица, – сейчас всплеснут руками и воскликнут: «Какой большой вырос!» Они примерно это и восклицали:

– Какие молоденькие нас проверяют!

– А ты как думала – он молодой, да зато образованный. Не то что мы с тобой!

Сразу же стало совестно за себя, что он не заслуживает такого приема. Он с отчаянием понял, что уже израсходовал все душевные силы на то, чтобы появиться здесь, и теперь не сможет сказать ни малейшей неприятности этим раскрасневшимся лицам, счастливым от встречи с ним, – хоть бы уж убраться отсюда без особенного позора!

С директрисой они делились по-братски: полкотлеты ей – полкотлеты ему (в красноватый, дышащий подозрительным теплом разлом котлеты лучше не смотреть, и в глаза директрисы тоже), полтефтелины ей – полтефтелины ему…

Она:

– По-моему, неплохо?

– Дда-да, ничего…

И любящие лица тетушек.

Но даже самая роскошная разблюдовка все-таки имеет конец.

Расцеловали на прощанье, умоляли не забывать, заходить почаще… Застрял в памяти разрез вареной свеклы – багровый пень со вздувшимися годовыми кольцами.

«Тряпка проклятая! Размазня!»

Мучила отрыжка от конгломерата кушаний, съеденных без хлеба, не жуя, да еще в непривычном порядке: полкотлеты, полкомпота, полрассольника, полкиселя…

Больше он не подходил к раздаче и даже не смотрел в ее сторону, ограничиваясь буфетом, где был чай. Это устраивало и в финансовом отношении.

К тому же до него теперь дошло, какая еще нота звучала в его растерянности перед тетушками: бездельник явился проверять людей, занятых работой – у баков, у досок…

Единственным оправданием его бытия теперь оставались консультации, которые он часто давал едва ли не умоляющим голосом. Но где-то глубоко-глубоко в его кармане, кажется, все-таки таилась проблема Легара, которая когда-то должна была все искупить. Ну и, на худой конец, можно было сказать себе, что с точки зрения Истории остальные тоже недалеко от него ушли, все дребедень и суета.

И когда Мохов раскопал в невесть где добытой газетенке «Советское Заполярье», что экспериментальный коровник, над которым они корячились все лето, и впрямь расперло снегом, он только с подчеркнутым безразличием пожал плечами.

Правда, когда Бахыт, с головой забравшийся в какие-то сверхсекретные электронные дела, забежал сообщить, что Бонд и Барбаросса арестованы за махинации с нарядами, выписанными на липовые паспорта, в груди что-то все-таки екнуло. Жалко дураков. Но он чувствовал, что в глубине души не может им простить такого откровенного отступничества.

И от друзей, и от Обломова. И из-за чего? Из-за бабок!

А ведь он бы тоже мог польститься на их бабки, если бы они его позвали, и вся История тю-тю. Как же легко превратиться в отступника…

На институтских задворках после работы было совсем темно, едва светились только заснеженные карнизы. На одном чернел силуэт голубя, возился чего-то, ронял куски снега, потом вдруг бесстрашно нырнул в пустоту, не торопясь даже растопыривать крылья, – так был в них уверен. Все мы уверены в своих крыльях, пока они впервые не откажут.

Проходным двором вышел на освещенную улицу, и тут тоска вытянула его, словно кнутом, – он даже остановился. Как мог он еще беспокоиться о каком-то будущем, о годах, десятках лет впереди, даже о том, что человечество небессмертно, – до чего был избалован! Сейчас бы ему избавиться от этой боли на полчаса – и ничего больше не надо, никакой другой роскоши.

Увидел на стене афишу: Легар, «Веселая вдова» – и долго смотрел на нее в оцепенении, тщетно пытаясь понять, о чем она ему напоминает. По афише кружились шлейфы дам и фалды господ, словно их перемешали палкой в кипятильном чане. Вдруг ему пришло в голову, что все эти люди давно умерли, и мы потешаемся над мертвецами.

Подошел троллейбус, и Олег, по новой привычке, сам того не замечая, обвел глазами окна, высматривая парня в растянутом свитере, чтобы попросить у него прощения. Троллейбус был полон, однако тело еще помнило, что нужно поднажать. Но когда дверь начала раскладываться, ему вдруг сделалось невыносимо тошно оттого, что его сейчас уткнут в сырую шерсть чужих спин, – и он поспешно шагнул на тротуар. Вторую ногу зажало дверью.

Троллейбус тронулся. Олег сделал несколько нелепых скачков на одной ноге и успел извернуться, чтобы не грохнуться затылком, и – ладони весело зачертили по ледяной кашице. Хоровой вопль на остановке он услышал как сквозь глубокую рассеянность, – только через несколько дней вспомнил, что слышал его, – он был собран, как горнолыжник.

Троллейбус остановился. Олега окружили люди, возможно, спасшие ему жизнь, что-то говорили, возмущались, кто-то вкладывал ему в руку портфель. Олег механически старался благодарить так, словно речь шла о заурядной любезности.

Зашел в уличную уборную, желтым мраморным обмылком отмыл портфель и руки. Осмотрел себя – легко отделался, всего лишь ссадиной на запястье. И не испачкался особо, только манжеты на куртке затерлись.

Он был сосредоточенно-спокоен, даже расчетлив, – и вдруг вздрогнул: ведь еще бы немного, один хороший удар головой – и проблема Легара могла остаться нерешенной. Это так напугало его, что он разом пришел в чувство. Нет, пора кончать, так можно дошутиться!

Сосредоточенно-решительный, он зашагал по намокшим опилкам к выходу, в нетерпении поскорее приняться за что-то, – вдруг показалось, что писсуары вдоль стены вопиют к небу широко разинутыми обезьяньими ртами. Войдя в троллейбус, нащупал в кармане пятак и сосредоточенно-решительно опустил его в кассу. Оказалось, это был полтинник.

Не стал даже и пробовать собирать сдачу – выставлять себя дураком. Только невольно поглядывал на свой полтинник, еще не скатившийся в нутро крашеного ящика. Вместо Олега собирал сдачу алкаш, кругленький, словно мальчик-толстячок, только лиловые разводы румянца были иного свойства да пальто затерлось, как олеговские манжеты. Но пальцы были черные по-рабочему, как у того парня в растянутом свитере, – это сразу царапнуло по сердцу. Алкаш был из тех, кто старается свой вид компенсировать необыкновенной предупредительностью:

– Не опухкайте, пожалухта. Хпахибо, хпахибо, – у него не хватало двух передних зубов.

– Не опускал ничего, а сдачу собирает! – громко сказал разоблачающий женский голос.

– Как не опухкал – я опухкал.

Олег машинально прислушивался к перебранке в силу одного из обретенных в счетоводстве условных рефлексов, жертвой которого и пал парень в растянутом свитере: Олег выискивал хулиганство, чтобы его пресечь. Женщина верещала скандально, как торговка, алкаш жал на благородное недоумение.

– Вы ничего не опускали – я следила за вами с самого начала! Выходите из троллейбуса!

Алкаш (грозно):

– Мне выходить из троллейбуха?

– Да, вам.

Еще грознее:

– Ну хорошо! Я выйду!

Олега передернуло: чем бедняга утешается – сдается с грозным видом.

– Я опустил за него! Видите, мой полтинник! – настоящей уверенности в его голосе не было – одна петушистость.

– Поняли? – среагировал алкаш. – Вот, мой друг опухтил, а я хобираю, вот!

Стоявший перед Олегом статный брюнет в светлокоричневой дубленке, но без шапки насмешливо оглянулся на него, на миг они замерли и – изобразив радостное изумление – поспешно сунули друг другу руки и внезапно напряглись, сцепившись, будто мерялись силой, – троллейбус тормознул, и нужно было срочно образовать жесткую систему на четырех ногах.

Это был Боярский.

– Может, выйдем, поговорим?

Алкаш понял эти слова совершенно превратно и грозно предупредил Боярского:

– Вы к моему другу лучше не прихтавайте, точно говорю: не прихтавайте!

– Все в порядке, – улыбнулся ему Олег. – Будь здоров! Смотри, сдачу всю собери!

– Не бехпокойхя, хоберу!

– Ну и дружки у тебя, – усмехнулся Грузо (он снова вернулся к подбритым усикам) и докончил уже на тротуаре: – Занимаешься частной благотворительностью?

– Да нет, просто жалко стало. Ты видел, какие у него руки?

– А что? Пару раз за зубило подержался? Ты все изображаешь кающегося дворянина?

– А ты торгаша? Дубленкой обзавелся…

– Этот твой несчастненький – ты спроси, где его мать, где дети… Тебя твоя святая русская литература научила сострадать босым труженикам, хотя сегодня всех обуть раз плюнуть. Но твои пророки учили только сострадать, а не работать.

– Может, зайдем, обмоем встречу? – как раз проходили мимо шашлычной.

Официант – курчавый брюнет в золотых очках на орлином носу, на вид куда более ученый, чем Олег, и менее кавказец, чем Боярский, говорил, тем не менее, с сильным акцентом:

– Есть ба`стурма, ша`шлик – но куши́ть можно́о черэ`з соро́к ми́нут.

– А нам надо па`бистрее, да`рагой, – спокойно улыбнувшись, сказал Боярский, без церемоний осматривая брюнета с головы до ног.

– Ну, я попробую тогда, потороплю, – в неожиданном смущении брюнет даже растерял кавказский акцент.

Черт возьми, неужто и вправду уверенность может двигать горами, если иметь ее с горчичное зерно?

Боярский только пригубил, а Олег сразу засадил по старой памяти. Грузо, кажется, что-то почувствовал.

– Ты чего кислый – у Обломова ведь работаешь.

– Да, счетоводом.

– И что? Ты же все равно в большом деле участвуешь? Развиваешь русскую науку.

– Ты меня с Моховым не путаешь, Котинька?

– Может, и путаю. Как вас разберешь – одни меня в задницу в речфлот засовывают, другие тех, кто засовывает, боготворят… Там такое убожество, приращение функции через сумму модулей оценивают. Защищу диплом и в Америчку рвану. Погляжу на настоящую Аляску, на настоящий Юкон… На Массачусетский технологический институт. Поживу в отеле «Парамаунт» – не одному ж там Баранову ошиваться. А там в двух шагах Таймс-Сквер, перекресток мира, каждый день полмиллиона пипла… Виски, кока-кола – рекламы с десятиэтажный дом. Прошвырнусь по настоящему Броду… Помнишь гимн нашего детства? Ходят все по Броду и жуют чингам, и бара-бара-барают стильных дам.

Кот куражился, но в его ястребиных глазах цвета черной крови светилась и жажда сочувствия, и готовность презрительно отвергнуть это сочувствие.

Внезапно перед Олегом возникло продолговатое стальное блюдо с коротеньким шашлычком, и он, не сводя глаз с Боярского, стащил зубами крайний кусок, обжегшись об обнаженный кончик торчавшей из него вязальной спицы, и принялся жевать так усердно, что Грузо, помедлив, тоже принялся за свой шашлычок. Они жевали, чокались, выпивали, снова наливали, снова жевали, покуда наконец пятисотграммовый графинчик не был опустошен, а томатный соус тщательно вытерт хлебными корками. Только тогда, когда прятаться сделалось больше не во что, Олег наконец решился сказать, что он на самом деле думает:

– Костя, не делай этого, ты там окажешься оторванным от Истории.

– И что? И почему это в Америке нет истории?

– Она-то есть, но ты не будешь в ней участвовать. Ты выпадешь из Большого Потока, сделаешься маленьким. Тебе придется жить для себя и исчезнуть вместе с собой, – Олегу было совестно, оглашать столь выспреннюю правду – но ведь правду же!

И он до бесстыдства пламенно вглядывался в огненные глаза Боярского, потому что его нужно было любой ценой спасать от его гордыни. Да, унижение снести нелегко, он и сам из-за этого много чего успел наворотить, но все-таки последней глупости он не сделал – не ушел от Обломова, от Истории…

Боярский, казалось, все понимал, он посерьезнел и погрустнел.

– Ты думаешь, я здесь не исчезну вместе с собой? – и внезапно что-то обрубил: – Ладно, сытый голодного не разумеет.

И прихлопнул о столик мятой полусотенной, похоже, еще заполярной.

– Я плачу. Не спорь, евреи славятся широтой натуры. Не хочешь послушать Сундука? Ну, ты оторвался от нашей неньки Америки! Русский рок – Америка у нас дома. Пока что в подвале. В общаге на Новоизмайловском, там у меня кореш. Вместе когда-то хипповали. Ты что, не слышал про «Пищу богов»?

– А, «Пища богов»! Видел в «Комсомолке», дискутировали искусствоведша и мент – невозможно было понять, кто искусствоведша и кто мент. Да, хочу, хочу!

Они уже стояли на зимней улице, и Олег рвался к «Пище богов», как гусар к цыганам.

Боярский и бомбиле в видавших виды «Жигулях» заплатил сам. Заплатил так щедро, что мрачный водила согласился его подождать – Грузо куда-то спешил.

В общежитском вестибюле – так повеяло утраченным студенческим раем… – красного толстого парня восточного вида у доски объявлений отчитывал другой парень, высокий и худой, видимо, студсоветчик.

– Ну что, Султанов? Тебя уже один раз выселять собирались – мало тебе? Чего тебе в комнате-то своей не пьется?

– В комнатэ того интыма нэт. И угощат надо, кого нэ лублу – долг гостэпрыимства, – он ханжески развел руками, словно самодержец, произносящий: «Закон выше меня!»

– «Гостэпрыимства»… Вам же Магомет запрещает употреблять!

– А я борюсь с рэлыгиознымы пэрэжыткам.

– Мне-то лапшу можешь не вешать! Имей в виду, я скоро не смогу тебя покрывать.

– Прошу прощения, – вклинился Боярский, – Султаныч, проводи товарища на Сундука, я спешу.

И, едва кивнув, улетел в своей дубленке, – высокая минута миновала, люк в чужую душу задраен. Жребий брошен. Но уж очень это похоже не на бунт, а на бегство. Грустно, по-серьезному грустно.

Только что это их с Моховым вместо джинсуры на замшу потянуло?

Сам-то он из последних сил держался за свитер и лыжную куртку, сколько Светка ни зудела, что ему нужен костюм и хорошее пальто.

Все здесь болтали горячо даже о пустяках, всех распирало от надежд и дарований, – он вновь вернулся под кровлю родного дома – студенческой общаги. Здесь все было по-прежнему – и плакат на стене с силуэтами двух обнюхивающихся кошек и призывом избегать случайных связей, и осовело-добродушный пьяница – Султанов (разговаривавший, кстати, без малейшего акцента), и влюбленные, держащиеся за руки с отсутствующим видом, и усатый басистый остряк, усвоивший манеру шутить сумрачно, чтобы он неохотно вставлял реплику, а все лежали от хохота, – но удавалась ему лишь первая часть программы. А бойких реплик ждали больше от похожей на китаяночку худенькой аспирантки в тельняшке, – и откуда только выкопала такой субтильный размер! Из-за присутствия этого очаровательного юнги комната напоминала кукольный кубрик. (И Галка, кажется, косила под юнгу…)

Все были одеты во что попало, только худой студсоветчик, оказавшийся культоргом, мрачно прислонился к вытертым обоям в скучном сером костюме – нет, рано еще забираться в этот гроб!

Олег плюхнулся на кровать рядом с раскосеньким юнгой, панцирная сетка швырнула их друг к другу – неплохо для первого знакомства. Легкость в мыслях была необыкновенная. Через минуту китаяночка, обессилев от хохота, висела на нем и кричала культоргу:

– Где вы достали такое сокровище?

– Из Америки контрабандой доставили.

Видали? Он еще чего-то стоит! Еще любая женщина… Хо-хо!

Олег сыпал без умолку, – тут главное не задумываться, как нельзя задумываться горнолыжнику, – все должно само выскакивать. Сколько в нем, однако, механизмов, способных вести дело без его участия!

Потихоньку сунул осоловелому Султанову пятерку:

– Пару бутылок… Ваш культорг просил – ему самому неловко, – от взрыва восторга веселой китаяночки спружинившая сетка чуть не сбросила их обоих на пол.

Культорг протянул Олегу продолговатую бумажку, на которой было изображено стилизованное человеческое ухо, насторожившейся заостренностью напоминающее кошачье.

– Пригласительный билет, «Пища богов», – прочел Олег размазанную трафаретную надпись.

– Вам как почетному гостю, остальным платные. Они меня когда-нибудь под выездную сессию подведут…

– Что делать! – ответно вздохнул Олег. – «Пища богов» не может жить без капусты. Хоть и не единой капустой…

– Студенческая общага – самое демократическое учреждение в мире, – с жаром убеждал он китаяночку. – Это же рай – мебель казенная, белье меняют…

Только в рай-то в этот уже не вернуться. Оно, конечно, век бы подавать надежды, но когда-то надо их и оправдывать.

Возник Султанов, бутылок оказалось отнюдь не пара.

В обнимку с тельняшкой тридцатого размера на трогательном воробьином скелетике, они, клацаясь бутылками, распевали Новеллу Матвееву:

– Приезжайте в штат Миссури все, кто хочет быть богат!

Культорг подчеркнуто не пил, не скрывая, что считает это мальчишеством.

«Я среди своих, – радостно звучало над всем, – я среди своих!»– где Котяра еще такое найдет?

– И пускай не обижается на нас Алабама, Каролина, Арканзас, если только про Миссури мы споем на этот раз!

«Какие имена – Миссури, Алабама, Каролина, Арканзас, Миннесота, Орегон, Оклахома, как она есть… Может, Боярский и впишется в эту музыку? Может, еще и не все так грустно?.. И вообще, почему я должен за него переживать, если он так легко с нами расстается? Ведь Новый Свет сейчас почти тот свет…»

– Вроде пора? Юнга! Свистать всех наверх! – Олег так свистнул в два пальца, что китаяночка схватилась за уши и сложилась вдвое. Но тут же отдала честь:

– Есть, капитан!

Чем ближе к спортзальчику, тем толкотня становилась оживленнее, а у спуска вниз культорг накинулся на Султанова:

– Вы откуда таких хиппарей набрали?!

– Каких хиппарей? Я велел продавать билеты только трезвым. И прилично одетым.

– А вон в центре – волосан. Такого один раз показать нашим девочкам – они забудут про все свои пятерки и аспирантуры! На входе видел, что делается?!

– Ничего страшного. Мы выставили двойной наряд дружины.

– А если прирежут кого-нибудь?!

– Да что ты, среди уголовников, что ли, вырос?!.

– Чтоб я еще с вами связался!

Олега так и подмывало, чтоб что-нибудь стряслось, – ужасно ему хотелось показать, что он не какой-нибудь там мозгляк-счетовод.

– Аппаратуру кое-какую мы сами достали, светоэффекты, – объяснял ему культорг, не знающий, гордиться ему или чертыхаться.

Стоящий рядом паренек с жалкими посягательствами на артистизм, вроде замшевых заплат на локтях и цветного платка на шее, видя, что Олегу что-то объясняют, решил тоже просветить его:

– У «Пищи богов» везде намеки, только надо понимать. Вы думаете: что́ здесь безобидного? – а это о-го-го! – во взгляде его выразилось сомнение, по зубам ли Олегу «Пища богов» со сверхъестественной тонкостью ее аллюзий.

«Хиппарей», однако, среди гостей было не так уж много. Большинство – старшеклассного возраста – ожидали серьезно и уважительно. Судя по сурово-напряженному выражению их лиц и скованной нарядности, – новый твердый пиджак, нетронутый пластик жевательной резинки в нагрудном кармашке вместо платочка, у девушек обычные магазинные кофточки, – жизнь, похоже, для них не расстилалась скатертью-самобранкой. Зато в первом ряду свободно расселись господа и дамы, с виду сплошь торгаши; рядом с ними на припавшей к полу гимнастической скамейке была свалена куча дубленок – всевозможные расцветки замши.

– А это сами боги? – спросил Олег у культорга.

– Как?

– Группа называется «Пища богов» – так это, в первом ряду, сами боги?

– А! Ха-ха… Я бы их вообще сюда не пускал, только придраться было не к чему – трезвые.

– Зато одеты неприлично.

На состряпанной наспех эстраде появился… Пит Сундученко – тот самый Пит Сундученко, который еще на третьем курсе привел на факультетский вечер свою рок-группу «Последние флибустьеры». Потные, в какой-то рванине и кирзовых сапогах, они, надрываясь, сетовали в убийственном темпе, что из мира исчезали их коллеги мушкетеры, а также корветы и фрегаты, вкупе с дальними странами, где только и может гнездиться поэзия.

Олег уже тогда считал: если не умеешь видеть поэзию рядом, значит ты не увидел бы ее ни в корветах, ни во фрегатах, если бы жил в то время, – морщился бы только от тухлой солонины да засаленных капитанских манжет.

Баранов, полюбовавшись на флибустьеров, подписал приказ об отчислении Пита лишь на следующий день только потому, что деканат был уже заперт. Справедливости ради надо сказать, что все сроки уплаты по академическим задолженностям Сундученко тоже давно миновали.

Через полгода Олег увидел его из автобуса на Невском – в канотье и коротеньких ярко-желтых штанишках с разной длины штанинами в крупную, дециметровую клетку; штанишки держались на единственной лямке через плечо. Пит узнал Олега и непринужденно помахал ему своим канотье, вызвав в пассажирах неприязненное любопытство к персоне самого Олега. Олегу и в голову не приходило, что упоминавшийся в «Комсомолке» Петр Сундученко имеет что-то общее с их Питом. Пита никто и не воспринимал как Петра – Пит и Пит. Есть Пит Ситников, был Пит Сундученко… Был да сплыл.

Появление Пита публика встретила взрывом восторга, какого наверняка не знал ни один баскетбольный матч в этом зальчике. Пит прервал овацию слабым манием руки.

– В наших песнях не ищите ни проповедей, ни отповедей – только исповеди!

Один из богов с первого ряда спокойно, как у себя дома, заказал: «Петя, «Бомбочку»», – есть такие люди, которым мало быть похожими на козла просто чертами лица, а необходимо еще зачем-то довершать это сходство козлиной бороденкой.

Оказалось, Пит потрясающе вырос с факультетских времен, хоть аппаратура и была дрянная, как говорили все кругом. Манера «Пищи богов», кажется, заключалась в глумлении над собственным отчаянием: трагические слова переплетались с их намеренно глумливыми синонимами и пелись на блатном надрыве, с блатным акцентом, с вывертами провинциальной танцплощадки, – впрочем, сам-то Пит не вихлялся, – стоя чуть в сторонке от всех, он являл собою романтическое одиночество и неприкаянность: очень ослабленный галстук на расстегнутом вороте свободно висящей рубахи, падающие на лоб задумчивые кудри и гитара – подруга семи- или шестиструнная.

В нем и впрямь сочеталась надрывная исповедальность с неистовым ритмом и нестерпимым истерическим фальцетом. Он вопил, что водородная бомба его нянька-кормилица, что она склонялась над его колыбелью и следила за ним в песочнице, но потом она ушла в большую политику, сидит во главе стола на приемах у президентов, – и все-таки по ночам она пробирается к нему в постель и остается с ним, пока не загремят первые мусорные баки под окном, и он гладит ее по головке – по боеголовке.

Бог-козел в неописуемо попсовом комбинезоне, расстегнутом на левом плече, сползши со стула так, что сидел уже на крестце, кайфовал, блаженно улыбаясь и вибрируя начиная со ступней: из коктейля отчаяния и глумления он брал лишь вторую половину. А бомба… он, видимо, был убежден, что никогда не разделит общую участь человечества, – он раздобудет себе жизнь, как сейчас достает комбинезоны и дубленки.

Заработали светоэффекты: замигал горизонтально установленный светофор, завертелись фиолетовая мигалка с крыши милицейского лунохода и глобус, обклеенный осколками зеркала, – по потолку побежали вразлет разноцветные зайчики. Лампы дневного света под сетчатыми колпаками погасли, и в зале появилось что-то новогоднее. Сундученко лирически-истошно вопил о том, как дети в садике ходят парами, а солдаты рассчитываются на первый-второй, когда идут купаться, и первый следит, чтобы второй не утонул. Питу же хотелось лучше пойти ко дну, но в одиночестве, а не в паре. Олег уже невольно трясся в общем ритме, и пару раз по бедрам пробежали мурашки восхищения.

– Видал? – восторженно орал ему в ухо парень с замшевыми локтями, хотя в ушах и без того звенело. – Ты думаешь, ничего безобидного? – он явно испытывал жалость к недогадливости Олега.

«Неужели и я такой же идиот?» – мелькнул вопрос и тут же был унесен ритмической тряской.

В этом грохоте невозможно было расслышать даже собственные мысли, и вопли Сундученко казались невероятно глубокими, близкими и полными поэзии.

Грянули новые светоэффекты: на стене зажглись два экранчика. На одном показывали беззвучную серию «Ну, погоди!» на другом вспыхивали и гасли картинки американских реклам, на которых все настолько глянцевито и соблазнительно, что, любуясь игрой розовых и фиолетовых тонов на язве из медицинского журнала, хочется и себе завести такую же. Романтический одиночка Сундученко вопил отстраненно, равнодушный к бегущим по нему огням, напоминая Садко в подводном царстве. «Да, Пит себя нашел, выразил», – все определеннее зрело в голове у Олега, насколько он мог себя расслышать.

Откуда-то взявшийся перед эстрадой мальчишка лет пяти зачарованно взирал на это огненное великолепие, в особенности на волка, мчавшегося в тазу по эскалатору. Культорг бросился уводить мальчишку, что-то ласково вопя ему в ухо. «Из семейной зоны», – проорал он Олегу, вернувшись.

Олег с китаяночкой уже вовсю приплясывали, держась за руки, но окончательно отдаться цыганскому надрыву и пуститься в разнузданный пляс пессимизма и разочарования ему мешало то, что и козел трясся вместе с ним. Вдруг козел в экстазе схватил светофор и начал им размахивать, путаясь в проводах, как Лаокоон. Олег протиснулся к нему и вырвал светофор.

– Сядь на место! – заорал он, не слыша самого себя в грохоте динамиков, ревущих, как реактивные двигатели.

Злобно напрягшись, они с козлом впились друг в друга взглядами, оба, как индейцы, воинственно размалеванные подсветкой. Олег ждал резкого движения, чтобы врубить в челюсть, но козел шлепнулся на стул, сполз на крестец и пренебрежительно завибрировал.

Сундученко пронзительно вопил, забираясь на нестерпимые верха, что он готовился к штормам, а не к скуке штиля, носил под майкой печать избранности, собирался осчастливить собою мир, но оказался шестым в десятке, печать избранности заросла шерстью и теперь ему остается только менять джинсы на теплые кальсоны и жить самым ужасавшим когда-то образом – НЕЗАМЕТНО! В обалдении выпивки и грохота это вовсе не казалось Олегу пародией на его собственные переживания, и он трясся с полной отдачей и восторгом взаимопонимания, какого не испытывал в общении ни с одним мировым шедевром.

В подкрепление драматических слов Сундука, в бешеном мелькании за его спиной прыгал со скрипочкой, крутился и изгибался бесом юркий парнишка в алом комбинезончике, и у Олега мелькнула мысль, что шутовство, может быть, тоже высокое древнее искусство, вспомнилось, что средневековые жонглеры посвящали свои кувырканья Богородице, – можно, стало быть, совместить – Богородицу и прыжки!

Олег оглянулся, ища свободную площадку, – взгляд упал на унылое лицо девушки лет семнадцати, глядевшей на весь этот кавардак с привычным унынием вечной троечницы. Но и она тряслась в общем ритме, только отраженно, как в автомобиле. За узкими, затянутыми металлической сеткой окнами под потолком, выходившими на уровень тротуара, тоже кривлялись какие-то физиономии, тщетно пытавшиеся хотя бы привлечь к себе внимание.

Позади трясущейся сидячей публики на деревянном помосте с откатившейся к стене штангой уже отплясывали несколько фигур, призрачные в световых бликах, словно ведьмы на шабаше. Никогда еще разочарование не вопило таким ввергающим в тряску, отшибающим мозги языком, и никогда еще байронические фигуры, в былые времена склонные мрачно скрещивать руки на груди, не выражали свой пессимизм пляской.

Олег с юнгой в нарастающей духоте пробрались к помосту и принялись отплясывать, как африканские колдуны, в сумасшедшем водопаде безнадежных воплей Сундученко о том, как он поздно встает и слоняется по комнате, и к нему приходят надоевшие друзья, которым он осточертел, и они с наглыми улыбками бродят по городу в течение еще одного бессмысленного дня. Вместе с тем он призывал вооружиться стетоскопами, чтобы услышать, о чем стучит сердце соседа. Пит нащупал-таки собственный стиль: в патетическую фразу – как кривую ухмылку – вгонять блатные и канцелярские словечки, в возвышенный образ – бытовые детальки, вроде бородавки на носу Иисуса Христа.

На помосте каждый отплясывал сам по себе, но им с китаяночкой не хотелось расставаться, и они сначала бесновались, держась за руки, но Олегу все было мало, хотя он и мотал головой, чтобы одуреть еще сильнее. Вдруг он ухватил юнгу под мышки и завертел вокруг себя – через спину, через плечи – как в акробатическом этюде. Она реагировала удивительно точно. «Ты занималась акробатикой?» – в похвалу ей хотелось спросить Олегу, но этот танец был не приспособлен для комплиментов, как и вообще для нежностей.

Они оказались в центре скачущего, беззвучно хохочущего круга, беззвучно ударявшего в ладоши в такт их содроганиям. Цыганщина била и трепала Олега, как бубен. Одинокий Сундученко, чуждый всем этим неистовствам, с истошной задушевностью вопил, что он отправился в морг, чтобы научиться спокойствию у мертвых, но обнаружил, что мертвые тоже вопят, молят, ужасаются и рвутся куда-то, а благообразие им придают только служащие похоронных бюро, которые он называл службами хорошего настроения.

Олег словно пытался выплясать из себя что-то. На самом впечатляющем месте он, ухватив свою партнершу за широкий офицерский пояс, вскинул ее над головой на вытянутой руке и обежал круг, беззвучно крича: «Нас мало, но мы в тельняшках!» – а потом подбросил ее и поймал на руки. Не сговариваясь, они раскланялись, как эстрадная пара, а им беззвучно зааплодировали.

Олег подсадил китаяночку на двухметровую стопку брезентовых матов и, взявшись за края, вспрыгнул следом. Пот лил с них ручьями. Она с беззвучным смехом показала жестами, что задыхается, сейчас растает, как Снегурочка, он, скинув свитер, стал изо всех сил обмахивать ее, изображая боксерского секунданта, затем утерся свитером сам и прилег головой на ее бедрышко, худенькое, как подлокотник милицейского кресла.

В кромешном грохоте и верчении огней он увидел сверху, как по волнующейся, подпрыгивающей толпе разбегается черная щель, – к нему, как с небес, спускался с эстрады сам Пит Сундученко. Он тоже истекал потом и задыхался. Пит протянул ему руку, будто в поезде на вторую полку, и прокричал еле слышно, как опять же в поезде на тормозной площадке:

– Я ничего не понимаю – почему ты пришел к нам, а не к Людвигу Ванычу? Не к Вольфу Амадеичу?

– Так у них же нет ничего мелкого, истошного! Теперь мне они не ровня!

Они орали, как рабочий с мастером у пневматического пресса, оба ничуть не смущаясь, что их слушают, – Сундученко как знаменитость, а Олег – в кураже. Он чувствовал, как у него вздуваются жилы на шее, оттого что орал, свесив голову.

Затем Сундученко исчез в жаркой метели мигающего рева, а Олег остался знаменитостью масштаба разве лишь чуть-чуть меньшего, чем сам Сундук. Юнга благодарно прижимался к его плечу, торжествуя над сгрудившимися внизу поклонниками, пока Сундученко повествовал, то переходя на расслабленный шепот, то внезапно выкрикивая намеренно надтреснутым – обессиленным, так сказать, фальцетом, как телеграфные столбы, стройными рядами потея смолой на солнцепеке, завидуют неуклюжим, разлапистым, как попало расставленным соснам.

Потом Олег очутился в какой-то комнате, где два младших научных сотрудника и один старший инженер разбирали на подоконнике бензопилу, а из-за шкафа выглядывали рукоятки топоров и ножовок, и разговор велся на темы сугубо мужские: за какую сумму можно подрядиться повалить га леса и какого; какие грунты сподручнее для кайла; почем нынче идет возведение бетонных заборов – и тому подобное.

– Керамзитовая плитка… – говорили они, – вышло по двадцатке в день…

У Барбароссы с Бондом вроде бы выходило по сорок… Нет, упаси Бог жить для себя.

Пили что-то розовое, как бензин, из эмалированной кружки и чайной чашки с отбитой ручкой, – Олег готов был лобызать эти символы утраченной студенческой юности, – и девушки все до одной тоже сделались необыкновенно привлекательными, зато китаяночка где-то затерялась. Но и с новыми отлично пелось в обнимку на мотив популярной песенки: «Каждому, каждому в лучшее верится, падает, падает ядерный фугас». Пир во время чумы! Да нет, здесь не истерика! Просто здоровая душа отторгает страшную правду.

Ядерный фугас летит, качается,

От него хорошего не жди.

Даже если кто-то окопается,

От волны ударной не уйти.

Понадобилась гитара, пошли в семейную зону, постучали. Заспанный атлет в майке просунул гитару из черной щели. Вот так и надо жить, не сидеть по своим норам, как суслики!

– Зачем тебе кооператив, – втолковывал Олег старшему инженеру, – вы счастливые люди, что живете в общаге, в ней источник вечной юности!

Откуда-то снова возникла китаяночка, и они вспомнили, что перешли на «ты», не пивши брудершафта; выпили, с азартом поцеловались, а потом продолжили во мраке предчердачной лестницы, где по ступенькам волнисто струился комкастый матрац. Изображая любовное неистовство – он еще не научился проявлять вежливость другим способом, – Олег с силой медицинских банок всасывался в прогибающиеся солоноватые ребрышки, тоненькие, как у Костика, что окончательно настраивало на неподходящий лад. Она была так худа, что у него не было никакой уверенности, туда ли он целует, куда это принято; поэтому он удваивал накал неистовства, чтобы, если что, на него и свалить свою ошибку. Усердствуя таким образом, он наверняка сумел бы избавить Клеопатру от яда ужалившего ее аспида.

Послышался кисло-озабоченный голос культорга.

– Полиция нравов, – раздраженно садясь, констатировала китаяночка и начала раскатывать обратно свою тельняшку.

Снизу вместе с голосом поднималось слабое свечение, напоминающее рассвет.

– Слышь, Олег!.. Это ты?.. Пора уходить – вахтер спрашивает… ты ж там паспорт оставил.

В ночном вагоне лишь одно купе было занято целиком: там какие-то непривычно деликатные картежники, казалось, исполняли пантомиму «Игра в карты» – все взмахи, размахи, гримасы азарта – и ни одного возгласа, отчаянно разинутые рты закрывались без единого звука. У Олега даже возникло опасение, не потерял ли он слух от грома «Пищи богов».

С другого конца вагона к картежникам подобрался бескорыстный болельщик и простоял всю дорогу, преувеличенно отражая на своем лице превратности чужой игры, – до чего ж надо изголодаться по собственным победам и провалам, чтобы питаться такими суррогатами! Ведь и сам Олег уже шел к этому… Шел, шел!

Напротив него сидела очень достойная пара в дубленках – хоть на первый ряд к «Пище богов», но явно поизысканнее. Мужчина просматривал из папки машинописный текст, по-дамски вскрикивая при каждой опечатке.

– Успокойся, пожалуйста, при твоем почерке это еще не так много.

– При моем почерке?! Посмотри, у меня ясно написано: пе-ни-тен-ци-ар-ная, – а у нее что?!

– Ничего, можно заклеить.

– Но ты хоть чуточку представляешь, какие сейчас требования к докторским диссертациям?!

– Чего ты на меня-то накидываешься? Кажется, не я тебе печатала?

– Потому что ты заступаешься!

– Я не заступаюсь, а не выношу, когда сваливают на других!

В конце концов супруг задремал, а супруга, с достоинством взглянув на Олега, раскрыла журнал «Интерьеры».

Бог ты мой, и это тоже ученый?!. Да когда он, Олег, ломал голову над проблемой Легара, это был такой азарт, что никакой дребедени до него было не достать. В мире нет ничего упоительнее, чем что-то узнавать, что-то открывать – или творить Историю собственными руками.

Было не по себе от смеси напитков, и это мешало небывалому подъему духа и взлету фантазии. Вышел в тамбур, припал к резиновой щели, надвое разрезавшей лицо ледяной упругостью воздушной пластины. В нем раскручивалось, как террорист конца семидесятых скрывается у адвоката, приютившего его на ночь, чтобы потом хвастаться. Этот страшный государственный преступник отнюдь не задира и не авантюрист, ему бы только чего-нибудь изучать, его переманивают друг у друга Чебышев, Менделеев и Пирогов, но какое-то гравитационное поле влечет его переделывать мир, и чем более свирепо мир защищается, тем более беспощадно ему отвечать. И какая же сила ихнего брата туда тащила? У тех, кто чудом уцелел, не выискать ни словечка ни о каких колебаниях, сомнениях, бессонных ночах, у них все сразу раз, и готово.

«Всю эту ночь я, боясь слежки, прогулял по Москве, не заходя на квартиры товарищей. С этой ночи и началась моя нелегальная жизнь».

«Я остался так доволен приготовленным мною срезом, что позвал от соседнего микроскопа товарища. Он с жалостью посмотрел на меня и сказал: «Некоторые ничего не видят вокруг, кроме препаратов». Я почувствовал такой стыд, что, покинув лабораторию, долго стоял над Невкой и решил посвятить себя революционной борьбе».

«После получения золотой медали от Географического общества я мечтал о должности секретаря общества для продолжения научной работы. Но, получив приглашение на эту должность, я окончательно понял, что не имею права на все эти высшие радости, когда все истраченное мною, чтобы жить в мире высших душевных движений, неизбежно должно быть вырвано изо рта сеющих пшеницу для других и не имеющих достаточно хлеба. И я послал отказ Географическому обществу».

Это больше всего похоже на религиозное обращение, – может, все эти так называемые социальные учения и есть религии?

«Я был страшно поражен, что эти идеи не вызывают у товарищей такого сильного отклика, как у меня. Они сочувствовали им, но считали, что такие идеи едва ли осуществимы в жизни. Я сам это чувствовал, но это лишь увеличивало мой энтузиазм. Разве не хорошо погибнуть за истину и справедливость, думалось мне, разве мы карьеристы какие, думающие устроить также и собственные дела, служа свободе и человечеству».

Вот оно: разве не хорошо погибнуть за что-то прекрасное и невозможное?

«А ведь я-то и сам в детстве грезил не о каком-то там жалком успехе, но только о прекрасной гибели! Упасть, раскинув руки, и с гордой печалью смотреть в небо. Пока не шуганет кто-нибудь из скучного взрослого мира. Простынешь, иди уроки делай – да если твоя душа алчет красоты, все презренные доводы презренного здравого смысла отскочат от тебя, как плевок от раскаленной сковороды! А что, если бы собрать в адвокатском салоне целую кучу разных голов и столько же умов, – это мог бы сделать и сам адвокат опять же из любви к пикантностям, – довольных своим здравомыслием и красноречием, не подозревающих, что здесь же, на диванчике под фикусом – или что там у них стояло – сидит гений самоотвержения. Можно туда подсадить и курящую либеральную даму, которая считает таким гением себя – за пылкость, с какой она говорит о принесении себя в жертву».

На дальнем конце стола завозился кто-то мешковатый, нахохленный:

– Если бы я хотел ответить одним словом на вопрос: что делают в России? – я бы ответил так: крадут.

– Что же делать, – с профессиональной выразительностью вздохнул статный сорокалетний мужчина с аккуратно раздвоенной бородой, – если у нас правительство такое снисходительное. Революционеры несут к нам злобные западные начала, а правительство…

– Западные? – перебил нервный гость, с желчной торопливостью заплетающий бахрому на скатерти. – Начала Запада – порядок и дело, а наши расейско-интеллигентские – анархия и разгильдяйство!

– …А ПРАВИТЕЛЬСТВО, – гневно, оттого что его прервали, продолжил статный мужчина, – сохраняет исконную РОССИЙСКУЮ (а не расейскую!) мягкость…

– Мягкость?! – вскипела дама. – Оно мягкое, когда нужно преследовать расхитителей, потому что оно само из них и состоит. Но покуситесь отнять у него хоть крупицу власти, которую оно не знает, на что употребить, – тогда узнаете, какое оно мягкое! Оно сразу свирепеет, когда нужно попрать священные права личности!

– Ах, права личности! – вмешался подслеповатый публицист в пенсне, похожий на хитрого мордовского мужичка. – Но ведь и у отечества тоже есть свои священные права? Беда только в том, что прогрессисты наши утратили органическую связь со священными национальными корнями…

– Вот! – обрадовался потертый, но очень ядовитый господин. – Опять «священное»! И прогрессисты наши, и ретрограды – все они религиозны, все признают «священное», только расходятся в понимании его, как сектанты разных толков. Для освобождения человека прежде всего надо понять, что нет ничего священного!

– И снова о воровстве, и о воровстве, и о воровстве, и о воровстве… – нервный гость сморщился, как от сильнейшей боли, но потом сморщился еще и еще раз, пока не стало ясно, что это просто тик. – Всегда о распределении вместо созидания. Да горе-то наше в том, что созидаем до позорного мало!

– В одно слово сказали! – поднял палец мордовский мужичок. – Все мечтают о будущем вселенском счастье – но, помилуйте, кто же канавы рыть-то станет? Косы для косьбы ввозим из Австрии, горчичники из Франции… А что сами умеем? – любить, как Вронский, и мыслить, как Левин. Да! еще сострадать, как Мышкин. Если забыть о труде…

– А если мы перестанем мечтать о вселенском счастье, забудем о духовных идеалах, то они больше не воскреснут! – патетически воскликнула дама. – Мы превратимся в деляг американского разбора – и это уже навсегда! А ваше драгоценное правительство, не способное даже на американизацию…

– Правительство?! Да единственный, кто у нас еще не испьянствовался и не изболтался – это правительство! Кто проводит железные дороги, кто разрешил Балканский вопрос? Ваши болтуны-либералишки? Мечтатели? Письмо Белинского к Гоголю? Или, может быть, письма г-на Шпоньки к его тетушке? Все это сделало правительство!

– Вы удивительно прошлись насчет наших фанфаронишек! – звучно одобрил господин с раздвоенной бородой, к концу своих слов по-учительски возвысив голос, видя, что его готовы прервать. – Пора сорвать маску с этих непрошеных благодетелей человечества, готовых уничтожить все, несогласное с излюбленной ими химерой!

Это был прокурор, составивший карьеру на политических процессах.

– Фанфаронишки, как вы удачно изволили выразиться, от своих притязаний никогда не откажутся, – насмешливо замаслился мужичок в пенсне. – Ведь мученичество – единственный способ прославиться для человека без таланта и трудолюбия. Вы согласны со мной? – обратился он к последнему гостю, в котором наблюдались некоторые посягательства на артистизм.

– Все вероучения годятся разве что для диссертаций, – наслаждаясь ожидаемым эффектом, выговорил артистический гость. – А лично я, господа, полагаю все в мире оправданным в качестве эстетического феномена.

За городом не чувствовалось никакой промозглости. Контуры металлических опор на станции, жирно обведенные нетронутым воздушным снегом, выглядели призраками. Походка сделалась нетвердой – на слабо светившемся снегу не было теней, и было не понять, где дорога повыше, а где пониже. Внезапно он вздрогнул: из сугроба чернел, словно кисть руки, разлохмаченный конец стального троса. И не успел перевести дыхание, как отшатнулся снова: впереди темнел и медленно извивался широко размахнувшийся двухметровый крест, – это из канализационного люка поднимался пар, на который упала тень оконного переплета из единственного еще горевшего окна ближайшего дома.

Да-а, фантазия умеет порождать чудовищ! Но без нее такая скука!..

Окно на кухне еще горело, показалось, что мелькнул Светкин силуэт, – и горячо сделалось на душе. Вот он – интерьер, который не достать ни за какую капусту, не откопать ни в каких цветастых журналах!

Вспомнил поцелуи своей партнерши, и по небу пробежали мурашки, как будто лизнула в губы малознакомая собака. Но тут же вспомнился воробьиный скелетик, смеющиеся китайские глазки – и до того стало за нее обидно, что он, недолго думая, влепил себе пощечину – аж в ушах зазвенело. «Свинья такая! Еще строит из себя чистоплюя!»

Светка под струей горячей воды разогревала рожок с чаем, оберегая сонное выражение лица, чтобы не спугнуть сон.

– И ночевал бы у своих дружков! – как любящая мамаша, напускающая на себя строгость. – Что у тебя со щекой? Ты что, дрался с кем-то?

– С самим собой. С предателем человеческого величия.

Светка внимательно пригляделась к нему и залилась радостным смехом:

– Пьяный муж явился! – и поспешно зажала себе рот, чтобы не услышали соседи.

Он целовал тугое от смеха лицо, и вдруг екнуло сердце:

– Ой, Свет, я рублей четырнадцать пропил!

– Смешно: ты – и «пьяный муж»! – она начала его поддразнивать, будто ребенка, воображающего себя взрослым: – Сам оделся, сам в магазин идет, четырнадцать рублей, напился – все как у больших!

– Ты меня ревновала когда-нибудь?

– Я же знаю, что ты мой! Не буду же я маму ревновать, что она с кем-то другим смеется. Нет, правда, что у тебя со щекой?

– А если бы кто-нибудь захотел делить меня с тобой?

– Ну вот еще… кому ты нужен!

– У женщин иногда бывают извращенные наклонности…

– Вот разве что. Вообще-то мне нравится, когда ты имеешь успех. Какой, думаю, он у меня добрый мо́лодец! Совсем как большой! Сегодня мама приезжала, она такая прелесть! Смотрит на Костика и говорит: не знаю, чего вам еще не хватает, вот в Африке каждый пятый ребенок умирает от кори. Господи! – Светка с ужасом символически поплевала через левое плечо раз десять вместо положенных трех. – А я ей говорю: мама, мы все-таки еще не так плохо живем, чтобы нас утешать Африкой.

– Да, может, они в Африке и посчастливее нас, не замахиваются на невозможное. Хотя только ради невозможного и стоит жить.

Теперь Олег при первом же треньканье будильника ударом по макушке затыкал ему глотку и ровно в шесть вскакивал на ноги, не дав себе ни секунды понежиться. Труднее было не дать себе ухватиться за бумагу с ручкой, – за ночь обязательно накапливались какие-нибудь догадки, – а сразу же накинуть куртку на голое тело и гнать себя на улицу, чтобы без передышки расчистить до шоссе нападавший за ночь снег, – иначе пришлось бы набрать его в ботинки и потом ходить весь день с мокрыми ногами.

Затем, предсмертно вздохнув, он растирался снегом, выбирая, где почище, и бежал домой смывать грязные струйки. Короткая, но энергичная зарядка на тесноватой для этого кухоньке, – делая отмах ногой, он время от времени врубал пяткой по столу или по холодильнику, потому что в тот миг ему приходила в голову новая блестящая идея; в этих случаях приходилось бежать на электричку, слегка прихрамывая. Все было расписано по минутам для самомобилизации, а также для того, чтобы закончить утренние дела до появления Николая.

После работы он стремглав летел на электричку, шедшую без остановок, – нужно было сменить Светку, которая устроилась подрабатывать уборщицей в местный Домишко культуры. Он пытался где-нибудь подхалтуривать, хотя бы репетитором, но она уперлась намертво: «Ты должен работать и ни о чем не беспокоиться!»– поэтому дома тем более стыдно было терять время. Денег не хватало, хотя и родители кое-что подкидывали. А Светку так и тянуло покупать всякую «необходимую» ерунду.

Если Костик начинал капризничать, он брал его на руки и писал у него на тугом щенячьем животике, чем тот оставался совершенно доволен. Работал до тех пор, пока пятнышки на скатерти и на обоях не начинали превращаться в мух – двигались, если не остановить их взглядом в упор. А однажды он испугался собственной руки – вздрогнул, когда что-то мелькнуло у глаза (Костик-то уже не пугался собственных ручек). Тогда он делал разминку, что Костику тоже чрезвычайно нравилось, и читал ему что-нибудь ритмическое из хороших поэтов, – мало ли как это откладывается! А потом буквально до посинения жал двухпудовую гирю.

После нескольких сеансов самоистязания он окончательно чувствовал свой мятущийся дух успокоенным. И отпускал подспудный страх, что он может так вот впустую промаяться до седых волос – будет кому-то показывать пожелтевшую папку, как Гребенкин…

Всевозможная бытовая бестолковщина теперь почти не раздражала, потому что, во‐первых, он никак не мог на ней сосредоточиться, а во‐вторых, она ему даже льстила своим несоответствием высоким парениям его души – все по той же испытанной эстетике «гений умер в нищете». Только очереди сердили его – слишком быстро кончались, а он только-только успевал выстроить в уме домики, осмотреть которые сегодня собирался. Зато сам он раздражал всех – тем, что не мог сразу сообразить, ради чего он тут стоит.

Грубости – те, которые все-таки доходили до него сквозь сосредоточенность, – иногда даже забавляли, в силу того же идеала «гений умер в нищете», а иногда и наполняли чувством превосходства: из-за чего только люди не бесятся! Вот он по три раза на дню взлетает до небес и разбивается оземь – что ему вся эта муравьиная суета.

Чтобы набраться сил, он не сразу принимался искать ошибку в очередном решении и некоторое время наслаждался, чувствуя себя победителем. Да кое-что ему таки и удалось, для дипломной защиты хватит.

Теперь он не изнывал от недостатка тепла со стороны сослуживцев, но у него не было уверенности, что он стал лучше, избавившись от этой детской потребности. Конечно, это как-то инфантильно, когда человека слишком уж ранит грубость, равнодушие людей друг к другу, но ведь в Средние века, наверно, казались инфантильными те, кто не способен был вынести зрелища какого-нибудь рядового колесования. И однако именно эти инфантилы оказались первыми ласточками будущего человечества.

Поглощенный собственным делом, Олег консультировал Галиных подруг уже без прежнего восторга. Разумеется, он был учтив, доброжелателен, но одному чувству долга не по силам уследить за всеми мелочами, на которые способна только любовь. Олег объяснял уже не с запасом, а лишь то, о чем спросили; когда он спрашивал в заключение: «Понятно?» – то реагировал в их ответе только на слова, а не на выражение глаз.

Да и некогда ему было; вся жизнь была расписана по минутам, и если в абортарии болтали, он не отрывался от бумаг, не притворялся, что ему тоже интересно. А если их его занятой вид смущает – так тем и лучше. Тем более что смущение это проявлялось у них далеко не сразу, один только Мохов немедленно выходил из любой беседы, чуть только Олег погружался в свои формулы. К неудовольствию прочих – Мохов каким-то образом вышел в любимчики здешнего женского пола, оказавшись более, что ли, социально близким, чем Олег (в институте было наоборот).

В свободомыслящий тупик он больше не заглядывал, хотя Лариса при встречах укоризненно поблескивала очками, как будто он ее сначала соблазнил, а потом бросил.

Зашившись в собственных идеях, он шел в библиотеку бродить по родной Легарщине, в связи с чем понадобилось подремонтировать английский. Как-то, разбирая времена английских глаголов – что-то вроде «событие произошло в то время, когда речь о нем уже закончилась», – он невольно подумал: «Бывали хуже времена, но не было подлей».

Когда его изредка посещали сомнения в духе его террористических кумиров («имею ли я право работать для удовлетворения собственного любопытства или тщеславия» и тому подобное), – то у него был готовый ответ: «Я – раб собственного таланта».

Иногда он ненавидел проблему Легара, словно живого человека, который откуда-нибудь высунет нос и тут же спрячется: ты кидаешься туда, а он уже дразнит из другого места. А временами казалось невыносимо жестоким, что самые остроумные идеи ничего не стоили, если до победы не удавался всего лишь один какой-нибудь шаг.

Хотя на самом-то деле почти ничего не пропадало зря, – как если бы нужно было в громадном незнакомом городе найти дорогу от вокзала к театру. Вот перед тобой прямая магистраль, но по ней, если не повезет, можно до конца дней идти не в ту сторону. А здесь тупик, но, может быть, перелезешь через стенку – и вот он, театр. А может, и нет. А ты карабкался целый месяц. Да еще неизвестно, одолеешь ли эту стенку даже за десять лет.

Зато из некоторых отправных точек ты уже не раз выходил к театру, только не знаешь, как к ним самим добраться от вокзала. И все-таки количество участков, где ты ориентируешься свободно, все растет, растет…

Конечно, накапливалась усталость от необходимости приходить домой в одно и то же время, но гораздо тревожнее было ловить себя на том, что иногда он ни с того ни с сего следил за Светкой без прежнего умиления, едва ли не с раздражением. Это было страшнее всего – с тревогой вглядываться в собственное темное нутро: кто его знает, что оно способно таить в себе, если Светкина наивность временами кажется ему глупостью.

Однако здоровой душе было вполне по силам поскорее перекидываться на проблему Легара. Но однажды Регина после утреннего обхода приятелей и приятельниц произнесла роковую фразу: «Кожедубов эксплуатирует своих подчиненных!» И у Олега внезапно вздрогнуло сердце от зависти, невольно подумалось что-то вроде: «Вот бы меня кто-нибудь поэксплуатировал!» И он с ужасной неохотой начал осознавать, что ему по-прежнему хочется, чтобы кто-то живой и осязаемый ждал его результатов и радовался им – пусть даже и с целью их присвоить.

А между тем судьба готовила Олегу сюрприз, сначала просто неприятный, а затем и вовсе ужасный.

В те дни стояли страшные морозы. Все, что дышало, – форточки, подворотни, – окаймлял жирный, опарой поднимавшийся иней, кучерявый, словно каракуль.

Иней мгновенно обводил лица белизной, садился на шапки, на воротники, на брови; шарфы были словно залиты известкой. Деревья, охваченные белым пламенем, походили на негативы. Олег ездил в метро, чтобы не околеть в своей курточке, – до метро он добегал вприпрыжку, и пятаки обжигали пальцы, когда он доставал их из ледяного кармана. А если – даже через двадцать минут – он, садясь, облокачивался на портфель, тот выдавал из своих недр такую морозную струю, что по шее бежали мурашки…

* * *

Ратмир Андреевич Артюхин почувствовал, что ему необходимо защитить кандидатскую диссертацию. До сих пор было ясно само собой, что человек в его статусе должен чем-то руководить, – но в последнее время что-то покачнулось; он, конечно, кое-чем еще руководил, но – не само собой.

Может быть, беда была в том, что перестали меняться новейшие методы управления производством – а ведь именно Ратмир Андреевич и возглавлял поочередно каждое из новых направлений. Начинал с научной организации труда – вводил рациональные типы скоросшивателей, клейкую ленту вместо кнопок, стеллажи вместо шкафов, изучал влияние цвета штукатурки на производительность труда; потом перешел на сетевое планирование – стали уже попадаться слова граф, алгоритм, – и снова было ясно, что, кроме него, заниматься этим некому, – никто не в состоянии назвать схему из кружков, соединенных палочками, графом, а таблицу чисел – матрицей.

Но потом пошли все АСУ, и АСУ, и АСУ – автоматизированные, черт бы их побрал, системы управления. Ратмир Андреевич старался держаться на высоте, произносил магические слова: системный анализ, вычислительная техника, оптимизация, но проклятые АСУ все не кончались, и уже назначались какие-то сроки, требовались какие-то внедрения…

Валерка Смольников, который от институтской скамьи шел с ним ноздря в ноздрю, в решительный момент неожиданно оказался кандидатом экономических наук, обеспечив себе тем самым возможность до конца дней кормиться словами: информационная система, стохастическое программирование, оптимизация, алгоритм. И первым Валеркиным шагом к благополучию было: заключить договор с организацией, имеющей собственный ученый совет – деньги наши, степени ваши.

Как обычно, ни на миг не задумываясь, почему людей так располагают к себе прозрачные души, не способные скрыть никакой задней мысли, Ратмир Андреевич, чтобы набрать инерцию, прямо от дверей восхищенно обратился к прихлебывающей чай секретарше Обломова: «Ну и морозище – в Сибирь не надо ехать!»– а к Обломову вошел, энергично растирая уши и радостно восклицая: «Последние уши отморозил! И постным маслом уже мазал – ничего не помогает!»– он откровенно гордился удалью отечественных холодов.

Обломов слегка ужаснул его своим безглазым исклеванным лицом, но Ратмир Андреевич проявил выдержку и продолжал болтать о будущем договоре (а деньги под это есть) так же весело и непринужденно, словно речь шла о совместном пикнике. И уже через три минуты добродушно оживленный Обломов через громкую связь попросил секретаршу пригласить к нему Олега Матвеевича Евсеева. И Артюхин внезапно увидел себя глазами вошедшего парнишки, наверняка ни разу не присевшего в этом кабинете: за столом беседовали на равных научный туз и промышленный воротила (или, если угодно, научный воротила и промышленный туз) – оба внушительные, крупные мужики (Обломов, правда, брал плечами, а Ратмир Андреевич животом). И, пока Обломов внушительно разъяснял смущенному Олегу Матвеевичу важность и актуальность доверенной ему темы, Артюхин разглядывал новоиспеченного ответственного исполнителя из-под сдвинутых бровей взглядом человека, привыкшего раскалывать людей с одного этого самого взгляда.

Занявшись в коридоре уточнением техзадания, Артюхин обнаружил, что человек он, в сущности, добродушный, а суров лишь в силу необходимости непрестанно ворочать большими делами. Судьба, которая всегда идет навстречу сильным, позволила ему на этот раз не только употребить с полным весом слова «матрица», «оптимизация» и «алгоритм», но и вставить оба французских изречения, которые он знал: «дюшок дез опиньон жайи ля верите» и «се не ке ля премье па ки кут», что означало, соответственно, «из столкновения мнений рождается истина» и «труден только первый шаг». Полный список литературы Ратмир Андреевич солидно пообещал передать по телефону.

Кроме того, разъясняя, чего он хотел бы добиться в этой теме, Артюхин обнаружил в себе несомненный талант популяризатора.

– Вот хозяйственное объединение, – говорил он, символически обводя рукой необъятные просторы своих владений, – а в нем предприятия, а в них отделы, а в тех подотделы, а в тех еще чего-то. И мы с тобой хотим, чтобы они старались сделать как можно больше и как можно лучше. А как? Приказать? А они начнут каждый искать оправданий, почему его работу нельзя сделать, и во всех их хитростях разобраться самому дьяволу не под силу, – видно было, что именно Артюхину и приходилось уличать их в этих хитростях, однако он не мог не отдать должного их находчивости. – Понимаешь? Нам надо, чтобы они сами захотели, чтобы искали, как сделать, а не как не сделать. Вот тут-то мы с тобой, – это всегда действовало безотказно – «мы с тобой», обращенное от высшего к низшему, – мы с тобой и должны дать каждому отдельный показатель его работы. Хочешь больше получать – увеличивай свой показатель. Только мы с тобой должны показатели выбрать так, чтобы каждый старался максимально увеличивать свой показатель – а от этого бы максимально увеличивался общий результат. Понимаешь? Мы с тобой должны идеально согласовать личное и общее, – у самого временами дух захватывало от масштабов занимавших его проблем.

Сохраняя выражение промышленного воротилы вплоть до своей конторы, Артюхин обнаружил там, что к нему вернулась способность молчать. Ему удавалось молчать без малейших усилий как наедине, так и в компании, а прежде было совершенно необходимо если уж не рассказывать анекдоты или слушать их, выжидая своей очереди, то хотя бы перечислять, что происходит вокруг: «Куда это, интересно, Кузькин пробирается? Что-то он в дирекцию зачастил. Кузькин, эй! Скоро вечер худсамодеятельности – не хочешь сплясать?» Он не мог пройти молча даже мимо, скажем, лифта у себя на службе, не усмехнувшись: «Разгуделся, бездельник!»

Четверо подчиненных не без изумления поглядывали на внушительное, обремененное масштабными заботами лицо начальника, внезапно превратившегося из свойского мужика в крупного руководителя. Он даже не поддержал, что было совершенно на него не похоже, их попытки выразить ему одобрение дружелюбным гоготом, когда он веско передавал по телефону список литературы, перечисляя по буквам фамилию одного из авторов: «Бе-хер. Да, Бе-хер – Борис, Елена… ну, художник, что ли». А раньше бы…

После работы Артюхин завернул в кафе, стоячее, но с зеркалами, взял попробовать салата из кальмаров – было такое чувство, что кальмаров ему доставили прямо из Индийского океана на пробу и утверждение. Пожевал пахнувшую рыбой серенькую резинку, свернувшуюся спиралькой, и барственно-благожелательно обратился к соседке по столику: «И проглотить нельзя, и выплюнуть неудобно». Она рассмеялась чуть ли не с подобострастием – почувствовала руководителя крупного масштаба, – и он еще раз повторил с ободряющим дружелюбием (но видно было, что этот человек привык повелевать): «И проглотить нельзя, и выплюнуть неудобно».

Она была покорена окончательно и от радостного смущения начала ронять обратно в тарелку кружки вялых зимних огурцов. Он величественно попрощался и – словно спохватился – барственно:

– Да! Я же забыл взять у вас телефон.

– Если вы серьезно… ну, тогда… что ж!

В вестибюле, поймав в зеркале свое отражение, он увидел в нем как раз то, что ценится женщинами к сорока: прочность, надежность, солидность. И курнос он был не по-рязански, а как бы на шотландский манер – как Вальтер Скотт. На улице, устало усмехнувшись однообразию людских надежд, он скомкал в кармане бумажку с телефоном и, не глядя, обронил ее под ноги. А дома, уже без пиджака, он еще раз с удовольствием оглядел свою крепкую лысину, широкую талию с напуском – вещи наиболее ценимые женщинами (теми, разумеется, которые понимают, что мужчина – это не кудри с гармошкой, а опора).

И Ратмир Андреевич уже едва дождался, когда Евсеев ознакомился с литературой, чтобы отвести его на консультацию в шарагу, в которой защищался Валерка Смольников. Валерка советовал обратиться там к завлабу Солонскому, – тому будет приятно, что люди не решаются приступить к делу без его благословения (а там, глядишь, и отзыв на диссер подпишет).

Все эти дни Артюхин был краток и весом. Но у моложавого Солонского он на второй же минуте оказался безмолвным созерцателем чужой оживленной беседы, а ему оставалось лишь значительно хмуриться и изредка глубокомысленно кивать Солонскому, когда тот рассеянно взглядывал на него.

«Целевая функция», доносилось до Ратмира Андреевича, «градиенты показателей», «игра с ненулевой суммой» – неужели эти слова и в самом деле что-то означают? Улучив минуту, он спросил, словно ему пришла в голову внезапная идея:

– А может, воспользуемся методом Монте-Карло?

Обычно после подобных предложений все делали вид, что задумались, да так и расходились; для того-то подобные выражения и существовали. Но здесь оба собеседника опешили, и Солонский, помолчав, осторожно спросил:

– А каким же образом его здесь можно применить?

Пришлось снова задуматься и с улыбкой встряхнуть головой, словно нашел слабое звено в своей, вообще-то удачной, идее:

– Да, он здесь, пожалуй что, и ни при чем.

Очень интересно, говорил Солонский, очень-очень-очень интересно.

Когда Артюхин вышел с Евсеевым на улицу, он был уже не крупномасштабным деятелем, а разбитным рубахой-парнем.

– Как вы можете заниматься такой мутотенью? – веселился Артюхин, легкомысленно поглядывая по сторонам и подмигивая румяным профилям обгонявших их девушек с лыжами через плечо. – Мне нужно живое дело, я человек практический: знаю, как развести костер, как подстрелить слона. Мужик все должен уметь делать руками!

Контрагент на это пробормотал, что успехи цивилизации достигнуты разделением труда, и не будет ничего хорошего, если каждый будет все уметь, – этого «всего» окажется очень мало. Подобная серьезность была смешна Ратмиру Андреевичу как всякий педантизм. Другое дело, скажем, мимоходом покорить сердце первой встречной красотки. Или даже двух.

– Пригласи этих спортсменок с нами в кафешку заскочить, – он чувствовал, что скинул лет двадцать. – Давай, не мандражируй, ты помоложе!

– Я не мандражирую. Просто не люблю людям надоедать.

– Девушки! Как вы смотрите на выпить и побардачить?

Девушки оживленно обсуждают что-то, сшибаются выхлопами пара из ртов. Его снова не желали замечать.

– А? Девушки? Поужинаем вместе?

Не замечают – увлеклись, только бодро подпрыгивают помпончики на шапках.

– Фигуру бережете?

Пауза.

– Чтобы беречь фигуру, надо ее иметь.

Пауза.

– Запомните: тощая корова еще не газель.

Не слышат – обсуждают, как какая-то Селезнева до того досиделась на старте с секундомером, что примерзла, – еле отодрали.

– Отодрать и мы можем!

– Оставьте, – морщился контрагент, – не хотят, и не надо.

– Ничего, не будут строить из себя! – горячился Ратмир Андреевич. – Валерка Смольников с такими умеет: подойдет на пляже с колодой карт: разрешите сыграть? «Играйте без меня». – «Спасибо», – и начинает сдавать у нее на животе. Ну ладно, договорились: я их отпускаю, а ты со мной за это выпьешь по сто грамм. Идет?

– Н-ну, можно.

– Или нет – бутылку на двоих?

Рюмка за рюмкой, Артюхин летел, как с горы, – теперь он понял, что тысячу раз мог бы догнать и перегнать все эти алгоритмы и целевые функции, да только тесна ему эта мышиная возня, он рожден для чего-то героического…

Подсел скорбно улыбавшийся молодой человек в белокурых кудрях, ужасно напоминавший кого-то – Артюхин измучился, пока вспомнил.

– Слушай, ты ужасно похож на Есенина.

– Да?

– Неужели тебе раньше не говорили?

– Почему не говорили – говорили.

– Давно мечтал выпить с Сережей Есениным. Ну, давай – «не вчера свою молодость пропил, разлюбил я тебя не вчера»!

Сам не рад был, что блеснул цитатой, – оба собутыльника оказались любителями стихов и пустились в бесконечный пьяный спор: каждый возражал только для того, чтобы покрасоваться. Но, как бы то ни было, Ратмир Андреевич снова оказался ни при чем, он и не слыхивал половины тех имен, которыми они хлестались.

«Молодые… – с горечью думал Ратмир Андреевич. – Все им задарма досталось, а они ж оттого только и образованные, что нам в их годы приходилось…» – Ратмир Андреевич давно убедился, что неясность мысли может выручить даже там, где мгновенно разоблачилась бы самая изощренная выдумка. Не мог же, в самом деле, Ратмир Андреевич серьезно уверять себя, что существенно помог этим стихолюбам тем, что в их годы резался в преф с Валеркой Смольниковым на лекциях по высшей математике.

Новый знакомец с неизменной скорбной усмешкой делился впечатлениями сегодняшнего утра: досрочно вернувшись из командировки, он обнаружил в своей постели незнакомого мужчину. Это бы, как он выразился, еще ничего, но в той же постели оказалась и его жена…

– Дочку отвозил к теще – все женщины набрасываются: ах, какая хорошенькая! Отцовскому сердцу, конечно, приятно… Я ее родителям все рассказал, пусть знают, кого воспитали. Теща не верит: не может быть. Я ей говорю: жаль, что я этого товарища к вам в мешке не доставил. А тесть у нас мудрый как черт – я же тебе говорил: ты по командировкам сидишь, а голубить ее я буду? Ну и что мне теперь делать? Я по восемьсот рублей, по тысяче с депонента снимал…

Он говорил совершенно спокойно, только улыбался скорбно. Но обращался за сочувствием опять же к Евсееву. Чтобы привлечь к себе внимание и как бы даже не отстать от обманутого мужа, Ратмир Андреевич вдруг грозно потребовал:

– Евсеев! Поклянись, что никому не скажешь! Моя жена тоже путается с психологом.

– Как это – с психологом? – кажется, только это их и заинтересовало.

– Какая разница! Работает на кафедре психологии.

– А… против психолога, конечно…

Ратмир Андреевич в отчаянии попытался выдвинуться красочным рассказом, как Валерка Смольников отправил жену на пикник с сослуживцами, а получил ее обратно из больницы с ожогами задней части – прыгали нагишом через костер, разведенный на природе. Но и эту историю сдружившиеся стихолюбы оставили без внимания, увлеченные психологическими тонкостями современного брака.

Внезапно скорбный блондин завелся и предложил остаток вечера провести у его знакомой, которую он имел в своем донжуанском списке, – не беспокойтесь, он тоже не терял времени даром и поимел целую кучу любовных приключений – в Ленинграде не найти такой улицы или сквера, где бы он их не имел. После командировки он был при деньгах – успел снять с депонента, и вообще он генеральский сын. Он совал официанту десятки, распихивал всем по карманам бутылки и свертки с балыком нототении, беззастенчиво отбивая у Ратмира Андреевича центральную роль бесшабашного кутилы.

Он и в такси кидался от окна к окну: вот, и здесь он имел любовное приключение, и там любовное приключение, и вон в той беседке, и на этом чердаке. Все эти достопримечательности он показывал опять-таки Евсееву. Они так орали, что таксист пригрозил их высадить; но тут уже на высоте оказался Ратмир Андреевич:

– Как?! Героя Социалистического Труда среди ночи высаживать?! – гаркнул он, и таксист смирился.

Валерка Смольников был особенно горазд на такие штуки.

Генеральский сын долго не мог найти дом своей знакомой: с одной стороны там должен быть бетонный забор, с другой – кирпичная труба, но каждый раз в пейзаже чего-то недоставало: появлялась труба – исчезал забор, и наоборот. Наконец приятели цугом вошли в гулкий по-ночному подъезд, поднялись по лестнице, усеивая ступени ломтиками балыка.

Однако к знакомой откуда-то приехали родители и не желали впускать трех нетрезвых мужчин, хотя генеральский сын без устали жал на кнопку звонка с интервалом пять секунд.

Ратмир Андреевич попытался кончить дело по-интеллигентному.

– Извините, пожалуйста, я три часа назад защитил докторскую диссертацию…

– Если вы сейчас же не уйдете, мы вызовем милицию!

А у Валерки Смольникова наверняка бы проскочило… Он раз в гостинице представился: академик Смольников, у вас должен быть мой номер, быстренько, быстренько…

Евсеев оторвал генеральского сына от звонка лишь тем, что сграбастал весь гвардейский караул бутылок, выстроившихся вдоль перил, и поволок вниз. Ратмир Андреевич пытался распоряжаться на правах наиболее бывалого, но даже сами претензии эти не замечались.

Действительность из стройного сюжетного повествования превратилась в серию разрозненных эпизодов. Откуда-то возник ночной снежный парк, и они, приплясывая, как ночные сторожа, пили каждый из своей бутылки, разложив припасы на пышной от снега скамье, на которой обманутый муж, разумеется, тоже имел когда-то любовное приключение. Закусывали все той же многострадальной нототенией с ледком, раскапывая ее в снегу, куда она не уставала вываливаться сквозь все новые и новые дырки в пакетах.

У следующей скамьи, метрах в двадцати, при свете колючих морозных звезд приплясывала другая компания призраков. Ратмир Андреевич, сделавшись дальновидным и многоопытным, не переставал предостерегать от контактов с соседями: «Мужики, запомнили: мы их не замечаем». Но контакты все-таки возникли, и незнакомой женщине уже вручалась бутылка и нототения. Потом некто в черном кожаном пальто, похожий на эсэсовца, тащил ее за руку, и его пальто сверкало под звездами, как антрацит.

– Какого черта! – негодовал контрагент. – Пусть сама идет, куда хочет!

– Не суйся, дурак! – шипел Ратмир Андреевич, взбешенный, что ему снова отказывают в праве даже и на многоопытную осторожность.

Видя, что Евсеев все-таки устремляется следом за кожаным пальто, Ратмир Андреевич ухватил его за шиворот и рванул обратно. Тот перехватил его руку и куда-то исчез, а потом Ратмир Андреевич почувствовал, что его приподняли и, перевернув, прислонили к какой-то мягкой (откуда здесь стена?) стене. Перед глазами вертикально стояло звездное небо.

И вдруг вспомнилось: он, красиво раскинув руки, лежит на спине, с гордым страданием глядя в небо, он убит в безумно смелой атаке, у правой руки – отброшенный в последнем усилии автомат, выструганный из штакетника. И как сладостна была геройская смерть за правое дело!

Как восхитительно было ползти, преодолевая боль в раненых ногах, приподняться на руках, сдерживая стон, и снова упасть, но железнодорожное полотно все ближе, ближе – можно уже обвязываться гранатами…

А после геройских детских игр ничего мало-мальски похожего уже не было, – все время надо было финтить: финтить, чтобы незаметно содрать задачку на экзамене, незаметно притиснуть девицу на танцульках, – потом уже незаметно от жены, нужно было ухитряться вовремя подхватывать из брошюр и вовремя вставлять на совещаниях слова «эргономика», «алгоритм», «оптимизация»…

Ратмир Андреевич перекатился на живот и, зажимая локтем страшную рану в боку, пополз туда, где слышался отдаленный грохот проходящего поезда. Враги были рядом, в ночной тиши далеко разносились их возбужденные голоса, но еле слышные стоны все же вырывались сквозь стиснутые зубы. Иногда свободная рука до плеча проваливалась в снег, он задыхался в его морозной сухости, – но железнодорожное полотно все приближалось и приближалось…

* * *

Вначале Олегу артюхинские показатели глянулись чем-то вроде счетоводства. Экономика вообще концентрат скуки, недаром правящая тупость ее обожествила – чтоб ничто живое под этим прессом не выжило. Но доверие Обломова нужно было оправдать любой ценой; а потом мелькнула одна мыслишка, другая…

С артюхинским списком он начал ходить по утрам в Публичку. Один только вид здания – архитектурного шедевра! – вызывал в нем восхищение и гордость за свою причастность к Истории. Кто здесь только не сиживал! А когда он представлял, какие сокровища таятся за этими стенами, то невольно делал глотательные движения. Все бы проглотил: математика, литература, физика, биология, живопись, медицина, история, а теперь еще и эта дурацкая экономика… Но – нужно держать себя в узде, иначе больше растопчешь, чем съешь.

А внутри особое спокойствие храма нисходило ему в душу, словно в Эрмитаже, – что бы там ни было, а вот это – подлинное.

Путь в прославленную библиотеку пролегал – словно между Сциллой и Харибдой – между двумя не менее прославленными универмагами, и Олегу нередко приходилось сходить с тротуара на проезжую часть Невского – путь преграждала толпа, ожидающая открытия, – открытий жаждут не только ученые. Больше всего его поражало, что ждали они на авось, – чтоб первыми ворваться и пробежать вдоль прилавков – вдруг что-нибудь выбросят.

Но среди этого разномастного люда, иногда пытающегося ерепениться – искать перепуганней себя, встречались и те, которые знали, чего они хотят. Они были уверенно-оживленными, словно короли танцплощадки перед не слишком ответственной драчкой, и по-видимому не оставались внакладе. Они и днем толкались неподалеку, и пятачок их напоминал съемочную площадку – несходством с окружающей жизнью. Для первого ряда «Пищи богов» им еще недоставало барственности, зато в сравнении с каким-нибудь взмокшим дядькой, распятым на трехметровом рулоне ковра, они выглядели силами быстрого реагирования.

Однажды утром Олег увидел от Гостиного, как от толпы на противоположном тротуаре отделяются какие-то фигуры и перебегают еще полупустой Невский. Вот уже бегут навстречу: протопал крупный парень, старавшийся и в беге соблюдать достоинство, просеменили две девицы с напряженными улыбками, показывавшими, что им просто забавно, пролетел, изо всех сил перебирая короткими кривыми ножками, жирный брюнет, трепеща студнем щек и подбородка, – как будто канцелярия универмага сдавала нормы ГТО. Шмотье на брюнете было до того необычайное, что даже Олегу бросилось в глаза: какая-то невиданной пышности шапка, желтым заревом расходящаяся вокруг головы, и поразительной крупнозубастости белоснежная молния.

Что выбросили на этой стороне и как об этом узнали на противоположной, Олег, разумеется, не выяснил; по всей вероятности, это был единственный достоверный случай телепатии. Зато на следующий день Олег зашел в Гостиный купить тетрадку и, проходя мимо какого-то шмоточного отдела, увидел знакомую белоснежную молнию и налитой подбородок, вздувшийся, как грелка, с которой брюзгливо-представительно свисали латиноамериканские усы. На эти усы с юным обожанием смотрела не такая уж юная продавщица, и Олег получил от своей совести сразу два удара под душу: удар омерзения и удар стыда за это омерзение – уж очень беззащитной выглядела среди толкучки эта улыбка робкой влюбленности на не слишком юном лице.

И прямо-таки священный ужас закрался в душу: да что же это за народ, если у них смотрят, как на героя, на эту водянку с усами, мчащуюся во всю коротконогую прыть от лавки к лавке! И… и как же им все-таки не стыдно быть такой швалью?..

С тех пор Олег проходил мимо этих молодцов не только с той инстинктивной ненавистью отвращения, которую он испытывал к паукам или крысам, но и с некоторой долей почти мистического страха – сумели же переступить. Через гордость, через красоту… Да люди ли они? Похоже, ими и для них и создавались экономические теории.

Проблема Легара мигом унесла бы его из этой помойки, но с артюхинскими книжками так не получалось: «Указанное соответствие не дает оснований для количественного сравнения результатов производства или измерения эффективности производства, взятого в плане как количественном, так и качественном», – казалось, эти зануды искренне считали, что тусклое и тягомотное – это и есть умное. Курсовик третьесортного третьекурсника у них считается математической теорией, мысленно плевался Олег, но потом какая-нибудь случайная фраза включала его собственное воображение, гнавшее его сначала в коридор, потом на улицу.

Любая книга черпает из тебя же, и из пустоты или из помойки она и зачерпнет…

Осторожно неся себя, словно кастрюлю с кипятком, он брел в промзоны, на товарные станции, – а в кипятке варилось, варилось… К нему вернулось чувство мировых взаимосвязей, и радостно было ощущать, что работа и его души частью зарождается здесь, в лязге сталкивающихся вагонов и дыме фабричных труб, – как один и тот же желудок питает и мышцы, и ногти, и мозг, и глаза. Он любовно поглядывал на цистерны, чумазо-лоснящиеся, как поросята, хотя в чумазости их и не было ничего хорошего – это же расплесканное горючее.

На товарной станции ему и открылось: показатели – это дела, по которым судят о тебе. Вот он всю жизнь боялся опозориться, что-то хотел показать другим и себе – это и были его показатели. Показатели требовали – и конструктор по ночам сидел над чертежами; показатели требовали – и директор завода топил его изобретение…

И Олег проникался ко всему окружающему отеческой нежностью. Ему начинало казаться, что товарняки перегоняют по натруженным жилам-рельсам его собственную кровь – лес, металл, уголь, нефть… Ее добывали где-то люди, проливавшие пот девяносто шестой пробы, и ее же расплескивали такие же люди, подпавшие под власть других показателей. А вот если придумать такие показатели, чтоб каждый тянул одеяло на себя, а получалось, что все тянут в нужную сторону…

Нет, лучше не показатели, а цели: показатели – это то, что мы показываем, а цели – к чему на самом деле стремимся. Люди, разумеется, стремятся к тому, чтобы ощущать себя красивыми и бессмертными, хотя бы в слиянии с каким-то Великим Потоком – все остальное только суррогаты бессмертия и красоты. Но те недочеловеки, которые выдумали экономическую науку для других недочеловеков, считают целью доход. Общий доход – общая целевая функция, частный доход – частная.

«И что? А то, что общий доход можно распределять как угодно, и все равно всем будет выгодно трудиться на общее дело. Получу я сотую или миллионную часть от общего пирога, все равно моя доля увеличится, если увеличится пирог. Но настоящим-то, невыдуманным людям важно не столько то, чтобы получить больше, сколько то, чтобы получить больше других! И какое общее дело для них ни придумай, они будут состязаться друг с другом. А вот на чем они при этом могут примириться, это вопрос».

С чем они и вошли к Солонскому. А что было после, помнилось плохо, – и слава Богу. Да, начали совместную работу…

Люди состязаются друг с другом, делая вид, будто борются за общее дело, – на чем же они остановятся? И остановятся ли вообще? Олег нащупывал эту точку примирения, стараясь писать побольше формул: чем больше их удастся предъявить Артюхину, тем легче будет притвориться, что ничего не произошло.

Прибежал Филя без всяких «здравствуйте» и «до свидания»:

– Твой заказчик может подписать досрочно сдачу этапа? Нам нужно для соцсоревнования. Имей в виду: через два дня я буду докладывать Обломову!

Было уже поздновато, и Олег решил звонить Артюхину на следующий день, дал себе поблажку.

Вечером к нему без стука явился Николай с нескончаемой повестью, как у женщины из соседнего дома отдыха утонули сразу два сына: подъехали на коньках к плотине – и салют, с пионерским приветом. Олег изо всех сил старался не понимать, и только радовался, что Светка задерживается на своей уборке, но Николай все сопереживал со все бóльшим и бóльшим смаком: «Да… представляешь, каково теперь матери? Приехали, называется, отдохнуть», – пока Олег не заледенел от ужаса. Нет, такая здоровенная душа – это уже чересчур!

Николай заодно еще раз осмотрел его книги и еще раз констатировал, что книг много, а читать нечего, – оказалось, он привык быть с Историей на самой короткой ноге: «Вот я читал… эх, седьмой том не могу достать! Это действительно эпопея – вся тайная война раскрыта, – Черчилль, Рузвельт, Тимошенко…»

Но когда он наконец удалился, Олег почувствовал, что в сравнении с усатой грелкой из Гостиного Николай ему прямо духовный двойник, они оба не переступают через какой-то общий порог.

Он почитал под настольной лампой «Великого Гэтсби» ин инглиш со словарем, пока не начал возиться и кряхтеть Костик в своей кроватке за решеткой, и Олег пошел сунуть ему соску, натянутую на рожок с чаем. Комната казалась роднее родного, потому что после лампы он решительно ничего не видел. Наобум водя пережатой соской, он внезапно почувствовал, как крошечная лапка завладела его мизинцем и настойчиво тянет куда-то. И вдруг мизинец охватило совершенно неземной нежностью и теплом; Олег не вмиг догадался, что Костик просто-напросто сосет его палец, – для называния этого на человеческом языке не было слов, – новенькая душа, так недавно явившаяся в мир, еще не успела как следует воплотиться и оставалась наполовину эфирной. Однако высвободить мизинец от нее удалось не без усилия – как пробку из бутылки и с таким же чмоканьем.

Олега пронзило счастливой болью, и отлегло от души – да что уж такого он с Артюхиным сотворил, чего по пьяному делу не бывает – Артюхин первый ухватил его за шкирку. Однако назавтра, пока он раздумывал, в каких выражениях обратиться к Артюхину, Филя строго потребовал его к телефону в приемную Обломова:

– От заказчика!

Олег напрягся, ожидая, что скажет Артюхин, но оказалось, звонит женщина – Людмила Анатольевна. Их организация приняла обязательство о досрочном выполнении плана, так не может ли Олег поскорее представить отчет по первому этапу?

– Главное, чтобы были ключевые слова, мы все равно хотим расторгнуть договор. Им у нас некому после Артюхина заниматься.

– Простите, что значит «после Артюхина»?

– Ах да, вы же не знаете! Артюхин попал под электричку.

– Машинист видит: впереди что-то черное белеется – а это наш Ратмир устроился, свернулся калачиком, как у себя на тахте, – Людмила Анатольевна, очень бравая мадам, излагала так, словно некий известный хохмач отмочил еще одну дико балдежную штуку. – Машинист, конечно, затормозил, но Ратмира щитком проволокло метров двадцать, от филейной части кус мяса оторвало. Он бы выжил, только мотор отказал. Он только и успел сказать: «Доползался!» Они его погрузили в кабину и отвезли в Выборг. Электричка была выборгская. А в Выборге никто не знает, кто он такой, документов никаких нет. Его в морге засунули в полиэтиленовый мешок, он там и пролежал больше недели – черви уже вот такие! – Она показала наманикюренный мизинец.

– Что он мог иметь в виду – «доползался»? – Олег говорил одними губами, не чувствуя себя. – Доунижался перед кем-то?

– Хо-о-о! – расхохоталась Людмила Анатольевна. – Нашему Ратмиру такие нежности что слону дробина. Но… – она хитро прищурилась, – жена говорит, что он каждый вечер приходил после двенадцати бухой до зеленых соплей и – обвалянный в снегу по уши. Понимаете? – со значением спросила Людмила Анатольевна, и Олег кивнул, словно для него что-то начало проясняться.

– Самоубийства здесь быть не может, – отмахнула эту версию Людмила Анатольевна. – Ратмир был трус. Заснуть на рельсах – это он мог. Когда вы с ним ходили к Солонскому, он со следующего дня запил, как перед термоядерной катастрофой. Придет с похмелья, посидит и – «я пошел к Евсееву, вырабатывать техзадание» – зуб даю, вы его ни разу не видели? – а вечером является, как Дед Мороз…

Когда Олег понял, что на нем нет прямой вины за Артюхина, ему стало уже не столько страшно, сколько невыносимо жалко. Все хвастливо-индюшачье немедленно превратилось в детски-простодушное, ведь это он глоточка уважения, внимания добивался, хорохорясь, как пацан. Никому, никому нельзя в этом отказывать, в ложке уважения… правда, как быть с теми, кто воспринимает уважение к себе лишь через чужое унижение?

И сразу толчок – это же новый тип целевой функции! Есть порода людей, для которых главная цель – разрушать чужие цели.

Человечек этой породы виден с молочных зубов. Один малыш еще неверными ручками лепит башенку из мокрого песка, а другой еще неверной ножкой ее растаптывает. Он и не слышал имени Ницше, но уже знает, что нет ничего слаще власти – возможности унижать. До него, однако, быстро доходит, что это дело опасное – один раз униженный расплачется, а в другой раз даст по морде. Или бросится за папой. А потом и за стражей. Нет, лучше улыбаться, ладить с сильными, покуда они нужны, пожимать руки и все прибирать, прибирать к рукам, подниматься все выше и выше и не хапать все подряд, а делиться, щедро делиться, щедрость тоже убивает чужую гордость, порождает собачью улыбку на еще недавно горделивом лице…

Но можно и воспылать страстью к какой-то идее, если из нее можно сделать орудие подавления.

И вот он распоряжается целой империей чужих трудов и талантов, слывет великим организатором и ценнейшим деятелем Общего Дела, и действительно таковым является – покуда однажды не нарвется на себе подобного. Может быть, на такого же умного и осторожного интригана, а может быть, на откровенного авантюриста и деспота, это не имеет значения, – в любом случае начинается вой- на до последнего снаряда и последнего солдата. А когда от Общего Дела остается только пара дымящихся угольков, он или его наследники объясняют миру, что во всем виновата противная сторона, и начинают великую задачу Возрождения Общего Дела.

– И как же ты назовешь свою теорему, Олег Матвеевич? Теорема о разрушителе?

– Теорема о властолюбце.

Оттирая влажной тряпкой испачканные мелом пальцы, Олег старался держаться независимо, чтобы сидевшая справа от Обломова Галка (совсем узенькая в соседстве с его темно-синим пиджачищем) не заметила, до чего он перед Обломовым трепещет. Но Обломов басил с оттенком прямо-таки отеческого умиления, и его безглазое издолбанное лицо казалось прямо-таки красивым – ум и воля и есть мужская красота.

Выписывая свои формулы, Олег для Обломова зачитывал их вслух, и в одном месте Обломов его поправил: по стуку мела понял, что он написал минус вместо плюса.

– Какие будут мнения?

Обломов слегка обратил свой археологический профиль к горстке избранных, предстать перед которыми мечтали сотни мнящих себя учеными от Амстердама до Якутска (ни Филя, ни тупиковая оппозиция здесь не присутствовали), и гвардейцы из Третьей лаборатории одобрительно похмыкали: любопытно, могут быть интересные приложения. Аудитория была маленькая, занюханная, с исцарапанными заурядными столами, но в этом и был главный шик: у джигита бешмет рваный, а оружие в серебре. Обломовская аристократия и сама была одета во что попало.

– Мне кажется, тсамое, – прогудел Мохов из своей замши, – Евсеев доказал неизбежность войн при капитализме.

– При любом строе, который открывает дорогу властолюбцам, – уточнил Олег.

– Олег Матвеевич скорее доказал необходимость мирового правительства. Но этак мы далеко зайдем. А почему молчит Гребенкин?

– Для прикладной задачи недурственно. Хотя аппарат не впечатляет.

Формулы на коричневой линолеумной доске и впрямь были далеко не заоблачными, никакими локально выпуклыми пространствами там и не пахло. Ну и ладно. Лучше получить нормальный результат, чем не получить великий.

Но смотреть на Гребенкина Олегу не хотелось.

– Это как раз достоинство. Для русской науки характерно стремление решать наиболее важные практические проблемы наиболее элементарными методами. Галина Михайловна, ты ведешь протокол? Записывай: дипломная работа О Эм Евсеева рекомендуется к защите и публикации.

Галка, оказавшаяся еще и Михайловной, сияла в своем теперешнем светло-сером костюмчике, слишком ординарном для нее и слишком светлом для зимы, и новость ему сообщила тоже таким ликующим голосом, словно это была Бог весть какая радость:

– Ты слышал? Перед защитой диплома ввели госэкзамен по философии. Или по научному коммунизму, я их вечно путаю.

– Правильно путаешь. Одинаковая мерзость и брехня.

– Что с тобой? Ты опять побелел, как бумага. Успокойся, да мало ли мы этой хрени поспихивали – ну, отбормочешь еще раз напоследок.

– Раньше я был пацаном, для меня это был спорт – одурачить сторожиху. Залезть через забор, удрать через дырку… А сейчас я наконец почувствовал себя взрослым, и опять юлить, прятать глаза, молоть бессмыслицу… Нет, на этот раз я им этого не спущу.

– Постой, что ты собираешься делать? Кому не спустишь?

Потрясающе, опять что делать и кто виноват? Что делать-то было ясно – на унижение ответить пощечиной. Но кому? Кто виноват, что в вокзальном сортире воняет мочой и хлоркой? Дать пощечину марксистскому доценту? Который сам шестерка? Никто про это даже не узнает, а с наукой, с Историей будет покончено. Если уж рваться в Историю, то надо не меньше как убить Брежнева. Который и сам шестерка, только неизвестно чья. Духа времени, гравитационного поля, из которого не выбраться поодиночке.

А уж если вспомнить про папу-маму, Светку-Костика…

Ничего сделать было невозможно. Но и не сделать тоже.

Он брел по заснеженным тротуарам, не разбирая дороги, стараясь лишь держаться против ветра, чтобы хоть что-то преодолевать. Когда он пробивался сквозь буран по тундре, было в миллион раз страшнее, и все-таки тогда он был большим, а сейчас он маленький и жалкий.

Наконец он уперся в мучительно знакомую чугунную ограду. А, Добужинский, Екатерининский канал…

Черный лед был расписан острыми снежными мазками – как будто какие-то диковинные птицы летели по ночному небу. Впервые за несколько лет он зачерпнул снежного пуха с гранитной тумбы – вкус у снега был прежний, вкус байкальской воды.

Рядом горбился каменный мост – ба, тот самый, под которым народовольцы топили гуттаперчевые подушки с динамитом, а императорская карета пролетела в Петергоф нетронутой, – что-то они замкнули не так.

Бывают же странные сближения – тот парень, который тогда явился ему в ночной электричке, сто лет назад тщетно пытался снова извлечь динамит из-под этого самого моста, а потом шел на цареубийство, уже понимая, что этого делать не нужно. Но и ничего не сделать тоже было невозможно.

Ничем не могли помочь и друзья, во взрослой жизни каждый выживает и умирает в одиночку. Олег до умопомрачения вглядывался в черный лакированный лед, пока в его ушах снова не зазвучал голос из Леты.

…Но оказалось-то, что смертельный риск и верная смерть – дьявольская разница. Дьявольская разница – пир во время чумы, близостью гибели тысячекратно обостряющей наслаждение каждым, быть может, последним мигом, и лоснящееся яйцо пурпурного, как ненастная заря, истекающего сукровицей и гноем чумного бубона. Дьявольская разница – шипенье пенистых бокалов и кровавая пена из отравленных чумою легких. Есть упоение в бою, но его нет под надвинутым на лицо безглазым капюшоном прокаженного в лапищах хама в красной рубахе, жилетке с длинной золотой цепочкой и смазных сапогах бутылками. Во время одной из показательных казней, когда двое солдат из оцепления упали в обморок, этот скот достал из штанов яблоко, обтер его о саван повешенного и с аппетитом захрупал…

Я с детства мечтал быть то последним из могикан, восставшим против бледнолицых завоевателей, то карбонарием, сражающимся с угнетателями моего народа, то путешественником, покоряющим африканские дебри, то естествоиспытателем, побеждающим чуму, и всегда меня провожала на подвиг какая-то неясная, но неизменно прекрасная женщина – все мои трофеи я рано или поздно складывал к ее ногам. И какая же это была радость – узнать, что угнетенные живут рядом с нами, что это те самые мужики, которые робко ломали шапку при входе в наш господский дом и почтительно благодарили отца за какое-то очередное его благодеяние. И как же отец оскорбился, когда я ему сказал, что он всего лишь возвращает народу малую часть награбленного, он отчеканил, что главное наше родовое достояние – это двести тридцать шесть погибших на полях сражений, а лично его главный дар народу – это образцовое на немецкий лад хозяйствование, которое он завел в наших имениях. Он намекнул еще, что и наши дворцы и собрания картин тоже когда-нибудь сделаются общедоступными музеями, но – если хочешь служить Справедливости, оставь отца и мать и иди за нею. Я не приехал даже на его похороны: предоставь мертвым хоронить своих мертвецов, сказала мне Справедливость. Я находился в розыске, и наше дело не оставляло мне права рисковать. И чем мучительнее мне было думать о горе моей матери, вслед за любимым сыном потерявшей и любимого супруга, тем большей гордостью наполняло меня исполнение другого завета нашего божества – Справедливости: оставь отца и мать и иди за мной. Жертвовать сытостью и удобствами жизни был готов каждый из нас, но превыше всего ценилась жертва любимыми людьми.

Именно сознание нашей обреченности придавало нашей любви с Липой особенную возвышенность. Когда я впервые был сочтен достойным счастья быть принятым в сообщество лучших людей России, а значит и человечества, декорации, признаться, слегка разочаровали мою дворянскую душу: заурядная чиновничья квартира, овальный стол, стулья, рояль… Но за роялем сидела Лорелея – огромные голубые глаза, перекинутые через плечи косы, отчеканенные из червонного золота, каждая толщиной в руку… Она приветливо кивнула мне, словно старому другу, и тут же загремели струны. Такого изумительного контральто я не слышал даже в императорском театре: «Нелюдимо наше море, день и ночь шумит оно…» Но здесь звучала не только красота – призыв: «Смело, братья! Ветром полный парус мой направил я!» И вызов: «Будет буря, мы поспорим и помужествуем с ней!»

Каждую нашу встречу приветствовало это разгневанное море, и всякий раз меня обдавало восторженным морозом пророчество: смело, братья, туча грянет, закипит громада вод…

Мы не страшимся этого моря! Велика ли важность, что в роковом его просторе много бед погребено – тем драгоценнее каждая минута счастья! Мы знали, что не имеем права обзаводиться семьей, и самым сладостным из наших наслаждений было вместе смотреть через распахнутое окно в ночное небо. В Петербурге редко видны звезды, но нам было довольно знать, что они скрываются за тучами. Мы знали это так же верно, как то, что ценою нашего маленького личного счастья мы приближаем счастье всеобщего братства: там за далью непогоды есть блаженная страна, не темнеют неба своды, не проходит тишина.

В последний раз я случайно увидел Липу в коридоре Дома предварительного заключения в пропитанном неизвестно чьим потом арестантском халате и стоптанных, приспадающих с ног котах, и я, как в некрасовской поэме, прежде чем обнять ее, приложил бы к губам полы этой хламиды, но нас не подпустили друг к другу.

О том, что она вышла замуж, я узнал в тюрьме, но это не изменило моего чувства к ней: я любил ее не для собственного счастья – в нем я ощущал бы себя слишком маленьким и заурядным, а я хотел быть большим и красивым, – я с самого начала считал себя обреченным на гибель. И мне не так уж и хотелось повидать ее – зачем смущать и ее, и мой покой, мои душевные силы были необходимы для нашей великой цели. Мне сказали, что теперь она губернская львица и с маленькой девочкой, разодетой как куколка, каждый вечер катается в коляске по тамошнему Невскому проспекту. Ну что ж, катается и пусть себе катается. Я бы и тогда легко отдал жизнь ради ее спасения, но бесцельные страсти казались мне почти преступной роскошью. Когда в надежде освободить Бастарда я оказался в этой южной столице, я позволил себе лишь недолго постоять перед ее домом со стороны сада.

В тогдашней попытке я изображал инженера, приехавшего выбирать место для новой фабрики, – это позволяло мне, не вызывая подозрений, заводить знакомства и разъезжать по городу и его окрестностям (кстати, на те средства, которые, никак не предвидя их будущего употребления, когда-то пожертвовал на революцию Бастард – незаконный княжеский сын). И даже эта маскировочная подделка инженерной работы так меня увлекла, что расставаться с нею для меня было еще мучительнее, чем с молоденькой вдовушкой, у которой я квартировал. Меня привлек ее палисадник, выходивший на узкий пруд, преодолеть который, однако, в полицейской амуниции было бы нелегко. А мне довольно было с силой оттолкнуться, и быстрокрылая ладья одной лишь силой инерции перенесла бы меня на другой берег, позволяя мне еще и отстреливаться: я был уверен, что эти толстобрюхие тыловые вояки шлепнутся в прибрежный ил при первом же выстреле.

У меня был тот самый крупнокалиберный револьвер, с которым я завтра отправлюсь на свое последнее дело (я приобрел его на личные средства, продавши свою золотую медаль). Выстрел из этого револьвера должен был положить на месте пристяжную из жандармской тройки, а на двух других лошадях мы предполагали скрыться верхами: Бастард, как и я, получил дворянское воспитание, а потому был прекрасным наездником. Меня же отец с раннего детства еще и подолгу учил стрелять в цель на тот случай, если когда-нибудь придется защищать свою честь.

Но положить на месте удалось только одного из сопровождающих жандармов: лошади от оглушительного выстрела понесли, и, сколько я ни палил им вслед, они мчались только быстрее, хотя я видел, что при каждом моем выстреле из их крупов вылетали фонтанчики крови, а второй жандарм, навалившийся на нашего друга, каждый раз грозно потрясал перед его лицом собственным револьвером, на удивление весело и безобидно посверкивавшим на южном солнце.

Я понимал, что у меня имеется не менее двух часов, прежде чем будет поднята тревога, и завернул на оставляемую квартиру не столько для того, чтобы уничтожить улики – такой возможности у меня не было, сколько для того, чтобы не покинуть мою хозяюшку, не попрощавшись. И каким же горестным и постаревшим сделалось ее хорошенькое малороссийское личико, осветившееся было нежностью и счастьем при моем появлении. Я пообещал ей писать и, может быть, даже вернуться, если сумею разыскать средства для строительства, – я сделал это не ради конспирации – просто не нашел в себе сил сразу лишить ее надежды.

Впоследствии мне удалось узнать, что жандармы перевернули весь город вверх дном, но на исчезновение молодого инженера никто не обратил внимания. Значит, моя Цирцея припрятала все мои вещички, из коих одна только абордажная сабля, которой я намеревался перерубить постромки, не оставляла сомнений, ради кого город объявлен чуть ли не на осадном положении. Но я испытывал не только стыд за свой обман и сострадание к ней, так внезапно потерявшей надежду на маленькое женское счастье, – мне было по-настоящему грустно утратить некое подобие домашнего очага с его неспешными завтраками и ужинами под яблонями и вишнями, неподдельную нежность и заботу, с которой моя добрая хозяюшка подкладывала мне вареники со сметаною, ее чистосердечный интерес, какие из двадцати сортов варений и наливок мне больше по душе…

Отец верно расчел власть женской красоты над душой мужчины, когда после первого моего ареста градоначальник, отцовский сослуживец по Севастополю, отпустил меня под его поручительство: отец все время старался помещать меня в общество красивых разряженных дам. Но – какими же маленькими я их ощущал, и сам я среди них был таким же пигмеем. Насколько же прекраснее были простенькие личики наших соратниц, воодушевленные верой! Я еще издали узнавал наших девушек по какой-то поэтической атмосфере, окружающей их фигуры, по особенной эластичности их движений, по смелой и грациозной походке – обычные барышни и ходили несравненно медленнее наших, мелкими, лишенным грации шажками, и оставляли ощущение даже и физической неразвитости и беспомощности, – электрической силой наполняет человека только вера.

Правда, после длительного заключения, когда много месяцев не видишь ни одного женского лица, любая соседка по камере за стеной начинает представляться средоточием всех совершенств. Именно надругательство над женщиной и развернуло меня от пропагаторства к методе Брута и Шарлотты Корде. Из-за перегруженности Дома предварительного заключения меня довольно долго содержали в Коломенской части, что несколько ослабляло мое стремление к побегу: одно дело бежать из Петропавловской крепости, и совсем другое – из Коломенской части, что временами удавалось и мазурикам. Изнывая от скуки, я подтягивался и смотрел на двор, покуда мышцы не начинало сводить судорогой, и однажды увидел, как городовой привез на пролетке пьяную женщину. Она лежала навзничь поперек коляски, ее свисающая откинутая голова с распустившимися волосами встряхивалась при каждом толчке, но она явно этого не чувствовала. Не чувствовала она и того, что городовой, с фельдмаршальской осанкой откинувшийся на сиденье, поставил один свой начищенный сапог прямо ей на грудь, обтянутую грязным разорванным лифом, а другим сапожищем, каблуком мерно ударял ее пониже живота. Да, она ничего не чувствовала, и я не видел, красива она или безобразна, но все равно это была ЖЕНЩИНА!

– Зачем вы ее бьете?!. – изо всех сил закричал я, и он, вскинув свою усатую потную рожу (я и сейчас не могу подыскать более снисходительного слова), заорал мне в ответ:

– А ты что, тоже захотел?!

И я понял, что меня могут избить, протащить волоком по грязи – со мною могут сделать ЧТО УГОДНО, и отцовские дуэльные приемы мне ничуть не помогут. Вот тогда-то я и осознал, что больше не хочу жить в мире, где все это возможно, я должен отплатить это бесчестье, или пускай меня убьют.

Первый выстрел как оскорбленной стороне принадлежал мне. Но кому я должен был его адресовать? Разумеется, мне не следовало уподобляться собаке, яростно хватающей зубами палку, которой ее бьют, я должен был поразить руку, держащую палку. Но где эта рука, и чья воля ею управляет? Разумеется, я и тогда понимал, что император не может отвечать за действия многих тысяч своих низших агентов, – ну так и пускай обратится за помощью к обществу, пусть перестанет видеть в нас «подданных», холопов, а начнет видеть граждан, пусть дарует нам конституцию!

Теперь притворяться уже незачем – у меня тогда же мелькнула мысль, что никакие конституции не сумеют унять природную человеческую злобу, стремление людей не тем, так иным способом восторжествовать над ближним. Если бы над людьми издевались только полицейские чины, мы бы уже пребывали в преддверии рая. Но сколько раз в своих хождениях в народ я видел, как самые нечиновные мужья, сеятели и хранители, со сладострастием избивали жен, как парни и мужики шли друг на друга с дрекольем – и добро бы дрались за собственность, которую мы провозгласили источником всех зол, так нет, речь шла о чистом кураже. Конечно, мы не желали так легко отказаться от своей сказки, мы говорили себе, что стремление покорять и унижать порождено борьбою за выживание, что в мире, где существование каждого будет обеспечено обществом, исчезнет и стремление возвышаться над другими. Но было невозможно и не видеть, как маленькие дети, еще ничего не знающие о жизни и выживании, уже отталкивают и унижают друг друга…

Провозглашая свободу мысли, мы еще на дальних подступах гасили любые помыслы, которые могли бы нам открыть нашу мизерность и беспомощность перед теми силами природы, которым мы, сами того не понимая, невольно бросили вызов. Мы уже смирились, что экономический строй нам не переменить, мы боролись только за свободу слова, которая была давно завоевана на Западе. Но разве присутствовала духовная свобода в том радикальном мирке, который я видел в Париже, в Лондоне, в Нью-Йорке? Там заправляли чиновники от социализма, спасавшие человечество в служебные часы, со входящими и исходящими статейками, вместо входящих и исходящих бумаг. А их вожаки ненавидели и боролись друг с другом гораздо более яростно, чем с правительствами, ибо именно друг в друге они видели главных соперников на пути к власти. Их ненависть к властителям была завистью несостоявшихся тиранов к состоявшимся.

Совсем иное дело были мои друзья. Для скептика, взбунтовавшегося во мне, их программы были смехотворны, но сами-то они даже цинику не показались бы смехотворными. Пленяли они ровно тем, чем только и можно пленить смертного, – презрением к смерти, ибо презрение к смерти и есть красота. Красиво все, позволяющее нам ощутить, что мы есть нечто большее, чем наше тело. Жажда хотя бы призрачного бессмертия и порождает и религию, и искусство, и любовь, и политические химеры, – все это бегство от бренности. Но я только на пороге гибели осознал, что главный наш враг – это смерть, а не правительство. А из земных стихий – не алчность, но жажда власти.

Смертельный риск прекрасен, ибо демонстрирует презрение к смерти. Смерть же омерзительна, ибо она есть та самая победа материи, над которой мы и надеялись восторжествовать силой духа. Однако восторжествовать над нею до полной слепоты могли только самые неискушенные. Потому-то именно женщины были самыми прекрасными среди нас. Они были прекрасны, как бывают прекрасны только дети. Прекрасны незнанием жизни, доверием к ней. Даже в смерти они видели одну лишь ее поэтическую сторону. Прелестная Фанни… стоп, и на пороге гибели никаких имен! Когда-то в одиночном заключении я едва не сошел с ума от ужаса во сне назвать чье-то имя и тогда же дал себе слово: даже внутри себя использовать только прозвища. Так вот, наш Брут, силач и храбрец, долго и безуспешно ухаживал за прелестной доброй девушкой, – он, скорее всего, и отпугивал ее своей брутальностью: он напоминал изваяние гениального скульптора, которое тот бросил недоделанным, столкнувшись со слишком неподатливым камнем. Но когда этот бородатый Ромео в центре столицы заколол кинжалом жандармского начальника, она сдалась. Потому что это было не убийство, а возмездие. Студенеющая кровь, разорванные внутренности – все это для нас не существовало, и самые романтичные из нас, женщины особенно, с особой легкостью мирились с неизбежностью случайных жертв: их гибель тоже была исполнена трагической красоты.

Мы все опьянялись красивыми словами, мы все были готовы для звуков жизни не щадить. Ни своей, ни, следовательно, чужой. Мы за все заранее расплатились, обрекши себя на гибель. А самые возвышенные из наших женщин могли пройти не только через кровь, но и через грязь, яко посуху, сделавшись едва ли не еще более незапятнанными, начиная жить уже не простым неведением, но возвышающим обманом. Ольга… никак не могу подобрать для нее прозвище, которое бы не казалось мне оскорбительным… в первую нашу встречу показалась мне невиннейшей пансионеркой, которой, впрочем, она и оставалась после многомесячной работы на фабрике, где ей приходилось разделять ночлег на нарах с кровососущими насекомыми и многочисленными товарками, не отличавшимися скромным поведением, а потом еще и после побега из сибирской ссылки, где она, оставив верхнюю одежду на берегу замерзающей реки, сумела изобразить самоубийство так убедительно, что ее даже не разыскивали.

Но великая сибирская река, самоубийство – в этом много поэзии. Однако ее куда труднее сыскать в душной, наполненной зловонными испарениями казарме, в блошиных укусах, в общем отхожем месте на дворе, в грубых и вульгарных шутках, в похабных ухаживаниях мужского пола (которые социализм каким-то образом тоже должен был уничтожить в самое короткое время). Возможно, именно потому, что после всех этих испытаний я уже не мог видеть в Ольге бесплотное, неземное существо, я испытывал к ней невыносимую нежность, желание обнять и заслонить ее от жестокости и безобразия мира, в которые нам обоим пришлось так глубоко окунуться, – по отношению к Липе я не знал жалости, только благоговение. И эта пробудившаяся человечность побудила во мне невыносимую жажду не безмолвной, как прежде, а разделенной любви. Но эта любовь сделала нас уязвимее, а значит, и слабее: боец не должен оглядываться на павшего товарища, он должен подхватывать его меч и идти в сражение, но ни я, ни Ольга не желали оставаться на свободе, если бы погиб один из нас.

Когда Ольга попала в засаду в проваленной конспиративной квартире, она так умело разыграла глупенькую барышню, перепутавшую этажи, что рыцарственный жандармский ротмистр предложил препроводить ее к супругу-инженеру, дабы удостовериться, что она та, за кого себя выдает. Но она так долго тянула время, умоляла ничего не говорить мужу, поскольку она отправилась к портнихе без его разрешения, что у меня, поджидавшего ее дома, исчезли всякие сомнения: она арестована. Партионная дисциплина требовала от меня немедленно скрыться, дабы не удваивать количество жертв, однако я в домашнем халате удобно расположился за столом, обложившись чертежами. И как я в эти страшные часы мучительно завидовал гимназическому другу-инженеру, ссудившему мне эти листы, – какой спокойной и счастливой может быть жизнь!.. Пускай буржуазная – ну так и что? Человеческая, разве этого мало? Но я столь удачно изобразил гнев обманутого супруга, что ротмистр оставил нас под домашним арестом до проверки наших паспортов. Он не догадался, что платяной шкаф прикрывает выход на черную лестницу, так что мой риск на этот раз привел к успеху. Но когда мне пришлось идти на разведку, чтобы удостовериться, схвачен или нет еще один наш друг, Ольга поклялась, что не отпустит меня одного. И сколько я ей ни внушал, что если дом оцеплен, то она мне только помешает скрыться, она твердила одно: без тебя я с ума сойду! В результате этот труд взял на себя один из наших товарищей, оказавшийся невольным свидетелем нашего постыдного спора.

На этот раз все кончилось благополучно, но я уже понял: личное счастье непременно грозит изменой общему делу. Зато даже самая мысль о том, чтобы изменить Ольге, казалась мне чистой нелепостью – мне особенно хотелось быть безупречным ради нее, чтобы она еще более любила меня. Но о какой безупречности может идти речь, когда я позволил себе переложить опасность на товарища по оружию!

Я и Ольга – каждый из нас любил в другом всего только человека, пугливое и постыдно дорожащее собою создание, и от этого сам становился не лучше и не выше других ничтожных детей мира. С Липой было иначе – каждый любил в другом воплощение своей мечты. И высоту этого чувства был неспособен поколебать страх за своего возлюбленного: его гибель тоже прозвучала бы прекрасным завершающим аккордом нашей симфонии.

Мальчиком я был крайне религиозен и должен признать, что даже вера в будущее всечеловеческое братство не приносила мне столь высоких и чистых душевных настроений, как молитва. Но когда мы с Липой, рука к руке, смотрели в ночное небо, я испытывал ту же сладость самоуничижения, то же стремление принести себя в жертву чему-то великому и прекрасному, какое испытывал лишь в самые экстатические религиозные минуты. И теперь-то я понимаю – наше революционное движение было не политическим, а религиозным, оно было порождено тем же самым стремлением возвыситься над своей телесностью, стремлением к чему-то неземному.

А наша с Ольгой человеческая, всего только человеческая любовь друг к другу возвращала нас на землю.

В земную грязь.

Какой политической программы мы тогда придерживались? Решительно всякой, в которой встречались слова «свобода», «братство» и прочие высокие предметы, – политические манифесты мы оценивали на слух, словно это были музыкальные пьесы: да, звучит красиво, а обсуждать нечего, – главным была готовность идти на жертвы во имя чего-то прекрасного, что мы не хотели определять в подробностях, дабы «ничего не навязывать народу», а на самом деле, чтобы сухим анализом не убить высоту и красоту. Не обнаружить несбыточность нашей грезы. Распространена среди нас была и такая сказка, что без собственности и начальства с плетью люди сами собой почувствуют себя братьями и сестрами, но в нее всерьез не верили и те, кто прятался за эту химеру. Мы боролись за собственную свободу, в своем воображении сливая ее со свободой народа. Свободу от чего? От унижений, экономический строй нас мало затрагивал, нас бесили мелкие придирки, но мы объявляли себя борцами со всем экономическим и политическим укладом, чтобы ощутить себя большими и сильными, ибо невольно приписывали себе масштаб нашего врага. Выступать против мелких ближайших начальников означало бы сделаться такими же мелкими, как они, а мы хотели обрести иллюзию того, что мы собственными руками творим историю. Но если власть готова была губить человека за прочитанную книжку, за вольный разговор и за недонесение о вольном разговоре, то она сама давала нам в руки casus belli. Если бы нас оставили в покое, мы бы уже к осени воротились из путешествия в народ в свои учебные заведения. Земля оказалась не матерью, а мачехой нашим Антеям – при длительном общении с народом их революционный пыл выдыхался. Ибо в столкновении с неодолимым океаном народной жизни мы снова почувствовали себя мизерными, а преследования, аресты позволили нам вновь ощутить себя большими. И самые гордые из нас предпочли скорее погибнуть, чем снова умалиться. А о том, что можно сделаться большими не только в борьбе, но и в каком-то созидании, в пылу битвы мы совсем забыли.

Хотя на словах науку мы боготворили. Отвергая при этом главнейший ее принцип – обсуждать лишь мнения оппонентов и не касаться их мотивов, не могущих быть известными; у нас было принято ровно обратное – искать за мнениями несогласных исключительно низменные поползновения: трусость, своекорыстие… Лишь мы одни обладаем патентом на благородство! Прикрываясь наукой, мы породили воинствующую церковь с собственною инквизицией и с военно-полевыми судами над всеми несогласными – все они трусы и чьи-то прислужники. Мы объявили критическую мысль главным агентом прогресса, и мы же ее свирепо преследовали в собственных рядах. В итоге мы дошли до того, что самое главное – обсуждение устройства будущего общества – стали называть пустой болтовней, начали гордиться, что мы люди дела… Какого дела, к чему ведущего?!. «Пусть об этом разглагольствуют пустомели, все это только трусость, уклонение от борьбы!» А уклонение от мысли не трусость? Это хуже, чем трусость, – безответственность. Но я и на пороге смерти объявить об этом во всеуслышание страшусь больше, чем завтрашней гибели. Надо же было суметь – возвести в главнейшую меру истины не знание, не опыт, а самоотречение! И до такой степени запугать своих адептов, что я и сейчас робею перед собственными инвективами – не трусость ли мне их диктует? Уж лучше прослыть глупцом, чем трусом! Ведь прятаться от знания во имя идеала означает быть вовсе не глупцом, но идеалистом. Да и ложь во имя идеала уже не ложь, но высота натуры.

И я ощутил это страшным падением с нашей общей высоты, когда Ольга внезапно отказалась разделить со мною мой жертвенный порыв. Я слушал ее отчаянные крики с ужасом и отвращением, хотя и сознавал, что она выкрикивает правду. Но содрогание я испытывал не столько перед нею, сколько перед собой. Ибо в ее исступлении я слышал зов самой жизни, и от меня требовалось напряжение всех моих душевных сил, чтобы не откликнуться на этот зов.

Боже, как она кричала – словно в нее вселились все взбесившиеся фурии ее фабричной казармы!.. Мне наплевать на вашего царя, мне наплевать на ваш народ, на вашу Россию, на ваш социализм, на вашего Лаврова с вашим Бакуниным, ты мой народ, ты моя Россия, ты моя жизнь, ты свет моей души, я не смогу без тебя жить, я тебя не отпущу, убей сначала меня!!!

Глаза ее горели, лицо пылало, она была прекрасна, как Шарлотта Корде с картины Бодри, словно защищала она не свое маленькое женское счастьице, но какую-то высшую правоту.

Объясняться было невозможно, решимости мне могла придать только жестокость. Чтобы оттолкнуть ее от двери, мне пришлось применить всю свою силу, и лишь тогда она все-таки разрыдалась. Упав на колени – я и в чумном бреду не мог бы вообразить ее в такой позиции, – она повисла на моем рукаве и сквозь рыдания прокричала:

– Ты не можешь уйти, у нас будет ребенок!

– Это правда? – остановился я, но тут же понял, что это ничего не меняет: все уже распланировано, расставлены часовые, намечены способы отвлечения шпионов – меня отпустили только проститься, а ночь я должен был провести в самом надежном из наших убежищ.

И что, я приду и объявлю, что я отказываюсь от своей миссии, оттого что собираюсь стать отцом? Разве я не знаю, скольких детей оставляет без отцов и даже без матерей российский деспотизм? Чем мой ребенок лучше? Тем более что ни приют, ни улица ему не угрожают – его с радостью примет моя мать, если даже Ольгин отец вице-губернатор не пожелает принять в дом незаконнорожденного отпрыска цареубийцы. Ольга и сама не может этого не понимать, не понимает она другого…

– Милая, – я постарался изобразить нежность, которой не было в моей душе: сейчас я способен был испытывать жалость лишь к самому себе, но и ее я должен был зажать в стальные тиски, ибо она убила бы мою волю. – Милая, подумай: нужен ли ему такой отец, который будет стыдиться смотреть ему в глаза? И мы сами с тобой пока еще смотрим в глаза другу другу, – я пристально вгляделся в ее переносицу, не в силах видеть ее красных распухших век, словно она плакала несколько часов подряд, – но делаем мы это в последний раз. Завтра мы начнем стыдиться друг друга.

Она впилась в меня снизу вверх пронизывающим взором и поняла, что я прав. Она выпустила мой рукав и упала ничком так неловко, что мне пришлось бы переступить через нее.

– Еще можно успеть обвенчаться, отыскать какого-то услужливого попика… Чтобы ребенок имел законное имя… Только на пользу ли ему это – мое имя…

Сам не веря своему чужому голосу, я предложил это ее растрепанному затылку, чтобы оттянуть последний шаг.

– Не нужно, – глухо ответила она, – я солгала.

И я перешагнул через нее. Через мой труп, невольно вспомнил я расхожее выражение, и во мне не отозвалось ничего: я готовился к близкой гибели, и ничто более меня не занимало, меня даже не покоробила ее ложь, хотя это было так недостойно нас, так тривиально – шантажировать неродившимся ребенком.

Я знал, что я не должен бродить по городу, потому что кому-нибудь из предателей, перешедших на сторону правительства, могла быть известна моя наружность, но я безо всякого смущения пошел на это нарушение партионной дисциплины: у меня было твердое чувство, что я за все расплатился и теперь имею полное право пройти по Фонтанке мимо Третьего отделения – мне хотелось прорепетировать, сумею ли я миновать часовых, не переменившись в лице. Для врагов у меня всегда был приготовлен тяжело постукивающий по груди револьвер в петле, как топор у Раскольникова, а для товарищей в душе у меня сегодня не отыскивалось никакого тепла: ведь я для них сейчас был только орудием исполнения приговора, демонстрацией бессилия власти и нашего могущества. Это для меня мое покушение было делом чести, поединком, смывающим унижение, а их заботило прежде всего пропагаторское эхо. Что, если мой выстрел поднимет на дыбы всю Россию?..

Но меня это уже не касалось. Ни товарищи, ни Ольга – я уже со всеми расплатился.

Я поравнялся с домом Безобразова, где собирал свой передовой салон поэт Плещеев. «Вперед без страха и сомненья на подвиг доблестный, друзья! Зарю святого искупленья уж в небесах завидел я!» И это пустозвонство у нас считалось поэзией, и еще находило подражателей! Банальность наших поэтических вкусов более всего и порождает недоверие к нам людей хоть сколько-нибудь искушенных. Некрасов, а не Маркс и не Бакунин был нашим истинным учителем. «И пусть под знаменем науки союз наш крепнет и растет…» Моего друга Инженера более всего и сердит наша склонность клясться наукой: «Какое отношение вы имеете к науке, сборище недоучек! Да и учились-то вы такой белиберде, что лучше бы, пожалуй, и вовсе не учились. Правоведы, филологи – вы все учились тому, что существует исключительно в выдумках! Сельское хозяйство изучали по Некрасову, промышленность по Марксу, да ведь и самый ваш бородатый пророк такой же Некрасов, только борода гуще: маскируется под ученого, а сам думает, что булки в статистических таблицах растут. А история ваша либо сказки, либо лизоблюдство, что охранительное, что радикальное, только разным кумирам кадите. Удивляюсь – тебя-то какая чума занесла к этим обормотам, за тебя же математики с физиологами боролись!»

Как какая чума – честь, красота. Если только это не одно и то же.

Но что бы мы могли без науки? Вот оно, напротив, через Фонтанку – Николаевское инженерное училище, Михайловский замок, – мы же все взяли оттуда: гальванический подрыв у Шиллинга, стеклянную подрывную трубку у Власова… А сейчас там Яблочков колдует над своей электрической свечой, затмевающей солнце… Никогда я больше не чувствовал себя таким счастливым, как в те короткие годы, когда метался от науки к науке. Не опьяненным, не упоенным – просто счастливым, насколько это отпущено смертному. Но нет же, захотелось поиграть в Рахметова, в Занда, в Брута…

А вожак наш, Тарас, с детства играет в запорожца. И жандармам хочется поиграть – им тоже нужны шлемы, шишаки…

Прошел мимо, и ничего не дрогнуло, только проснувшийся скептический бесенок шепнул на ухо: так сейчас арест для тебя был бы спасением, виселицу ты еще не успел заслужить, а вот завтра уже получишь ее наверняка, если только на месте не прикончат. Нет, последнюю пулю непременно сохранить для себя…

Подумалось скучно, по-деловому. Но вот от чего впервые екнуло сердце: Цепной мост. Как я обмер от радости, когда самостоятельно вывел уравнение цепной линии. Отец не очень-то хотел нанимать для меня домашнего учителя – так глубоко забираться в интегралы и дифференциалы казалось ему не дворянским делом. Но когда этот волосатый нигилист в очочках и пледе сказал ему, что еще не встречал таких математических дарований, он заметно потеплел и к высшей математике, и к нигилистам. И все равно он предпочел бы отдать меня в училище правоведения – вот как раз и его колоннада справа. Композитора Чайковского его гений увлек из-за этих колонн в истинную красоту и высоту, а вот мои талантишки, видно, оказались слабоваты.

А поблизости в Соляном переулке финансовый туз барон фон Штиглиц разворачивает роскошное училище технического рисования, дабы выводить красоту из дворцов и музеев в будничную жизнь, творить гибриды красоты и пользы. Отец при всей его нелюбви к утопическому фантазированию тоже иногда проговаривался в таком духе, что демократия должна не уничтожать аристократию, а распространять ее завоевания на всех, кто способен их усвоить. В этом мне слышался намек, что усвоить их способен отнюдь не каждый, и в нашей спартанской секте полагалось насмешничать над узорами на печном горшке, а меня уже давно посещали предательские мыслишки, что прелесть жизни придают именно узоры. И мужики, как я убедился в своих странствиях, отнюдь узоров не чуждаются, уж сколько им по их возможностям отпущено. И я бы, чувствую, красоте этой послужил с большой охотою, если бы только дал себе волю.

Но я считал себя вправе бороться лишь за чужую свободу.

С барок здесь, когда ни пройдешь, кажется, круглый год разгружают дрова… Вот так бы их и разгружать и не тревожиться об истории, перед ходом которой мы бессильны, словно колибри перед мамонтом. Ведь эти грузчики и не думают стонать, это мы придумали, чтобы вдохновляться своим сочувствием к ним. Они не знают самого мучительного страдания – принуждения быть маленьким, когда ощущаешь себя большим, а большими мы могли ощущать себя, только вступаясь за «маленьких людей», которые ничуть не меньше и не слабее нас.

Вот хоть бы и этот, будто на сеновале, разлегшийся в своей лодке яличник в палаческой красной рубахе, красив и румян, чего ему стонать, в этой же рубахе он и пойдет глазеть, как меня будут вешать, скажет: опять господа чегой-то промеж себя не поделили (нет, последнюю пулю только себе…). Да и государь, пролетая со своим конвоем мимо Инженерного замка, тоже, наверно, вспоминает, что дедушку его, да и прадедушку тоже, уходили не крестьяне, а дворяне, он, наверное, и нас считает кем-то в этом роде и, возможно, не так уж и ошибается: первых более всего ненавидят не последние, те ненавидят предпоследних. Первых ненавидят вторые, желающие с ними сравняться.

Но что бы я ни передумал, я не передумаю, доведу дело до конца, пройду для начала полагающееся очищение водой: если пересечешь Неву и не увидишь за собою другой лодки, значит, никто по твоему следу не идет. Пока не научатся наблюдать издали или передавать тебя заранее расставленным часовым.

На реке сильно задувало, лодку швыряло из стороны в сторону, волны заплескивались через борта, и я, одной рукой держась за скамейку, другой прикрывал ухо, чтобы не надуло, да подбирал ноги, чтобы поменьше промокнуть, – где там будет их сушить в троглодитской берлоге… Дьявольская разница идти на смерть с сухими или с мокрыми ногами, те, кто думают, что это безразлично, ничего не понимают ни в жизни, ни в смерти. Когда-то, еще вчера, я наслаждался бурями – сильней, сильней, подзуживал я их, – пусть сильнее туча грянет, закипит громада вод! Но сейчас с громадой вод боролся не я, а этот деревенский малый, проделавший обратное хождение из народа в городскую красивую жизнь: у настоящих, непридуманных мужиков я не замечал ни малейших социалистических поползновений – каждый был бы рад выбраться из бедности, пускай и за счет ближнего: а пусть не разевает рот! На то и щучка в море, чтоб карась не дремал! Дружба дружбой, а табачок врозь, сани чужие, хомут не свой – погоняй, не стой, – вот была их мудрость. Нет, поделить господскую землю – это завсегда с нашим удовольствием, но ежели он сам прикупил землицы хоть с воробьиную четверть – это не замай! Он же трудится, он пашет и боронит, и в его глазах какой-нибудь Менделеев такой же барин и чужеед, как и всякий, кто не бредет за сохой. А мы это скудоумие еще и решили возвести в перл творения, я и сам старался не замечать красот природы, хотя мой глаз и сейчас невольно ловит зловещий пурпур ненастной вечерней зари и свинцовый отлив разгулявшихся волн. Не случайно же я запомнил, как живописец Куинджи, кучерявый, будто цивилизовавшийся фавн, чуть ли не со слезами в голосе благодарил моего отца, заплатившего за его речной пейзаж вдвое больше, чем он запрашивал: теперь он сможет спокойно довести до конца другую свою картину. И отец едва заметно дрогнул красиво седеющим усом в мою сторону, когда знаменитый художник с горечью произнес: «Они желают уничтожить угнетение, а уничтожают красоту».

Беллетрист Гаршин где-то разъяснил, что красивая картина никого еще не сделала лучше, что нужно живописать страдающий народ, скорчившегося клепальщика во мраке чугунного котла. Мой Инженер прямо-таки исходит желчью: «Так что же, мы должны отказаться от паровой тяги, которая уже освободила тысячи людей от лошадиной работы? Или нужно засунуть в котел Стефенсона с Яблочковым?» Он говорит, что какой-то коллега Яблочкова с греческой фамилией пытается сплавлять металлические кромки при помощи вольтовой дуги – тогда и клепальщики станут не нужны. «Вот что избавит людей от этой каторги, а не ваша гражданская скорбь! У вашего Некрасова в его «Железной дороге» нет самой главной фигуры – Стефенсона, одни только землекопы да купчина, чтоб было кого сделать козлом отпущения. Не позорную производительность, а какого-то определенного злодея. Вы бы если и в Африке увидели голого дикаря, то стали бы доискиваться, кто украл его портки. Чтоб было на ком сорвать зло».

Но теперь мне не до зла – я бы и с землекопами охотно поменялся. Теперь я понимаю, что счастье это – жизнь, а несчастье – это смерть. Мне приходилось и копать землю, и ночевать в поле, и ничего страшного: промокшая одежда быстро согревается, нужно только не шевелиться, чтобы не допускать притока свежей воды. Во время балканского похода я убедился, что вчерашние мужики, которым лишения вроде бы привычнее, легче приходят в отчаяние от жажды, усталости и стершихся ног, чем студенты-волонтеры: у них нет гальванизирующей веры. Я тогда же впервые и подумал, что материальное благополучие не может принести счастья: сколь бы ни уменьшалось количество страданий, наша уязвимость будет расти еще быстрее, наши требования будут всегда опережать наши возможности. Счастье может доставить только вера, дающая высокое оправдание нашим бедам. А без такого оправдания любая царапина станет нарывать бесконечно.

Вот, кстати, и у моего яличника на его здоровом потном лице уже начинает проступать досада, – он не понимает, за каким рожном барин направляет его под приземистое здание Медико-хирургической академии, хотя рядился на Большую Невку. Ладно еще, у откосика здесь затишье, можно передохнуть.

Самодержавие убивает все самое талантливое и пылкое, твердим мы в своих подпольных листках, хотя пылкость и талант две вещи совершенно разные. Почему самодержавие не убило никого из тех кумиров, которым я поклонялся хотя бы и в этих самых стенах? Николай Николаевич Зинин, Александр Порфирьевич Бородин, Николай Иванович Пирогов, Сергей Петрович Боткин, Иван Михайлович Сеченов… А рукой подать за Стрелкой Васильевского в обожаемых в какой-то иной жизни Двенадцати коллегиях другие гении – Дмитрий Иванович Менделеев, Пафнутий Львович Чебышев… И каждый из них был готов избрать меня своим учеником. Нет, не деспотизм отсек меня от науки, а наши химеры, я сам среди кипящей умственной жизни Петербурга видел только эту наискосок через Неву противостоящую друг другу – враг врагу – пару, вон они пониже по течению за плашкоутным Троицким мостом: Зимний дворец и Петропавловская крепость. Зимний дворец – гнездилище порока и деспотизма, Петропавловская крепость – узилище лучших людей России.

Хотя и государь император тоже лучший из всех царей, по мнению моего отца, к которому я завтра присоединюсь. К отцу, а не к мнению. Мнения всего лишь маски интересов и предубеждений, и корыстных интересов отец не знал, хотя предубеждениями был полон до краев. Когда началась Крымская кампания, его фрегат возвращался из кругосветного плавания, и между офицерами в кают-компании поднялся вопрос, как быть, если их заметит английское военное судно на паровой тяге, от которого уйти будет невозможно. Отец предложил пойти с ним на сближение, сцепиться бортами и взорвать пороховой погреб, – на том и порешили.

– Это вы ценой жизни готовы были Николая Палкина защищать? – пытался насмешничать я, но отец ответил тоном, не допускающим ни обид, ни возражений:

– Солдат защищает свою честь.

И я, как всегда, почувствовал себя маленьким в присутствии этого звука. Это же условное понятие, попробовал побарахтаться я, но отец снова прервал меня так, словно из жалости ко мне же просит меня не срамиться:

– Ничего условного. Бежать с поля боя некрасиво, а защищать свой пост до последней капли крови красиво, и никакие софизмы этого поколебать не могут. А все, что мы получили по наследству, и есть наш пост. И для государя это вся Российская империя. Вы говорите: править должно общество, пусть обратится к обществу… Луи Шестнадцатый и обратился. И сам остался без головы, и вся Европа четверть века умывалась кровью. А если Александр Николаевич вас послушается, то крови на столетие хватит, все поднимутся против всех, а убойная сила оружия-то растет… Прежде всего Россия распадется на национальности, которые вернутся в изначальную дикость или вступят в войну друг с другом. В лучшем случае отойдут под руку более мощных наций, чтобы в скором времени в них раствориться. А между нациями-победительницами начнется грызня за внезапно образовавшиеся ничейные земли – и конца-краю этому не предвидится.

Уж не знаю, так все будет или не так, но одного даже опасения довольно, чтобы вы страшились поколебать этот перевернутый маятник. И как обреченный обреченному я вам могу сказать одно (я и не заметил, что от разговора с покойным отцом я перешел к разговору с почти уже покойным государем):

– Я видел, как в Болгарии на смотру у вас капали слезы на мундир при виде солдат, отправлявшихся в бой. А потом на Плевенском редуте вы вернули шпагу израненному Осман-паше и сказали, что умеете уважать доблестного противника. Но почему вы не хотите видеть доблестного противника в нас? Мы не арестанты, а военнопленные! Нас же и судят военные суды! ПОЧЕМУ ВЫ УВАЖАЕТЕ НАС МЕНЬШЕ, ЧЕМ ТУРОК? Мы для вас нашкодившие холопы? Нас можно избивать, сечь, раздевать женщин перед мужской тюремной прислугой, и вы думаете, что мы будем это терпеть? Честь выше жизни, жизнь государю – честь никому, учил меня отец, а вы его за это награждали собственными руками. Почему же отец готов был отдать за вас жизнь, а сын готов отдать жизнь за то, чтобы убить вас? Не за жестокость, мы тоже не щадим наших врагов, а за омерзительную, странно сказать, вульгарность, с которой вы воюете с нами. Во время казни играть «Камаринскую» – это государственная необходимость? Отправить роту солдат промаршировать по свежим могилам казненных – это урок справедливости? Проделать над женщиной весь обряд смертной казни, надеть саван и капюшон, затянуть петлю и только после этого объявить замену вечной каторгой – это урок милосердия? И вообще – почему петля, а не пуля, в конце концов?!. Надругательство над красотой, над трагедией – вот за что я вас завтра застрелю.

– Барин, так куды теперь гребсти? – ого, похоже, назревает бунт на корабле.

– Выгребай на Большую Невку, я скажу, где остановиться. Не бойся, я хорошо заплачу.

Слева виднеется колоннада Гренадерских казарм – мы готовы отдать жизнь за мужика, но с легкостью отнимаем его жизнь, стоит ему надеть гвардейский мундир, – что мы учинили в кордегардии Зимнего с Финляндским полком!.. На Смоленском кладбище гробам, казалось, не будет конца, но я считал, что должен это досмотреть… До смертного часа не забуду.

Правда, уже недолго осталось. Имею право и отвернуться. В последний раз посмотреть на фабричные бастионы из закопченного лондонского кирпича. Инженерам тоже хочется поиграть, утилитарные водонапорные башни они маскируют под средневековые замки, только подвозят к этим башням на баржах не военные трофеи, а уголь да какие-то чугунные механизмы. Не так уж давно наша подпольная газета направила меня написать очерк о новомодном избранном народе – о пролетариате, и я начал встречаться с рабочими у ворот и беседовать по кабачкам Выборгской стороны. И, ненавистник буржуазного лицемерия, написал о них в совершенно некрасовском каноне: унылые, обескровленные, согбенные… Но на самом деле это были веселые, сильные люди, а не процессия калек, какими мы их изображали, их главная бедность была бедность умственная. Они охотно смеялись, зарабатывали побольше сочувствующих им студентов и презирали сиволапых. Бедствовали, по их словам, те, кто ничего не умел делать, на чье место просились десятеро таких же неумех. Если бы они были склонны обобщать, они сказали бы примерно то же, что повторял мне Инженер: выход из бедности – это путь сложных машин, требующих умного и умелого работника, а наше поклонение деревне – это путь ко всеобщей нищете. Мастеровитые заводские рабочие могли расходовать вдвое больше небогатого студента, а хороший механик и вовсе зарабатывал до трех целковых в день, – в отличие от большинства студентов они могли и пофрантить, и побаловать себя бутылкой хорошего вина, так что путь к хорошей жизни для себя, а не для отдаленного потомства был для них и открыт, и нагляден. И если бы я не закрывал глаза с таким усердием, я бы уже и тогда легко мог понять, что царство, куда мы их зовем, не от мира сего. И в самом деле, если мы видим главную цель в том, чтобы народ жил легко и сытно, то чем мы отличаемся от буржуа? – мы просто хотим превратить народ в одного огромного соборного буржуа.

Оставалась, правда, надежда на то, что работа сообща порождает в рабочих социалистические инстинкты, но они на мои подсказки не клевали: ну так мало ли что, что работаем в одном цехе, все одно кажный за себя, один Бог за всех. Я уже почти предвидел, что скажет мой Мефистофель с инженерским дипломом, когда рискнул показать ему составленную Тарасом картину будущего: работа производится не в одиночку, а сообща, заводы и фабрики считаются народною собственностью…

– Что такое для вас, для недоучек «работа сообща»? – Инженер смотрел на меня с каким-то брезгливым состраданием. – Это по-вашему молотьба на току? Вы хоть немного представляете, что такое разделение общественного труда? Когда уголь добывается в одной стране, металл добывается в другой, обрабатывается в третьей, а используется в четвертой? А скоро участников будет в десять, в сто раз больше! И что это за эвфемизм – народная собственность? Скажите уж прямо – собственность государства, а значит, правительства. Я уже предчувствую, что какой-нибудь самый последовательный среди вас умник потребует превратить весь мир в единую фабрику, а всех людей в винтики единой машины… И это «сообща» потребует такого деспотизма, какой и Египту с Ассирией не снился! Да вам уже и на другой день после переворота придется людей картечью на работу загонять, чтоб хотя бы войско удержать в сносном виде. А то ведь добрые соседушки на радостях растреплют.

Не исключаю даже, что он прав, но все это – Египет, Ассирия, соседушки – очень уж далеко, меня больше огорчало их – что рабочих, что мужиков – раздражение против белоручек, в разряд которых попадали все, кто не трудится руками. Притом они вовсе не считали труд чем-то священным, они верили, что труд проклятие Господне – в поте лица будешь добывать хлеб свой, но считали, что это проклятие должен нести на себе весь человеческий род безо всяких исключений.

Но если мы уничтожим бездельников и белоручек, то уничтожим и все высокое и прекрасное, ибо всякой пользе дела высота и красота только мешают.

Для труждающихся и обремененных такой образ мыслей был естественен, – чтоб другим было не лучше моего – но мы-то, труженики духа, служители Истины!.. Вместо того чтобы мечтать хоть когда-нибудь освободить мир от трудового проклятия, мы, напротив, стремимся распространить его и на тех, кому история позволила его избежать.

Ба, это еще что? Этот господин с набережной, кажется, целится в меня из штуцера с ружейным телескопом?!. Неужели это правда – эти россказни про антисоциалистическую придворную лигу?.. Неужели у этих шаркунов хватит храбрости вступить с нами в войну, не прячась за жандармские спины?

– Слышишь, братец, поверни-ка вон туда, да-да, куда я показываю.

Так, теперь он меня прикрыл своей широкой спиной – подловато, но в яличника он стрелять не станет. Так, так, ближе, ближе, еще немного, и можно будет браться за револьвер…

Уф-ф… Этот болван в пенсне на что-то нацеливается своей тростью, что-то показывает своей даме – у страха глаза велики. Да нет, никакого особенного страха я не испытал, просто все высокие мысли разом вылетели из головы.

Вот чем, в сущности, мы и возвышаемся над буржуа – НЕПРАКТИЧНОСТЬЮ! Только непрактичность и открывает путь справедливости и красоте, утилитарность их убивает. И высшее, что достигнуто аристократией – это женщина, освобожденная не только от труда, но и от управления. Ее идеализм именно то, перед чем только и стоит преклоняться в человеке – перед его даром предаваться прекрасной мечте. Нужда выработала жестокий утилитаризм, который требует жениться для щей, а замуж выходить для мяса – только бездельники и белоручки могли взрастить поэтическое отношение к женщине!

Разве от искусств и наук отвращает нехватка досуга? Отвращает от них практичность, поглощенность хозяйственными заботами, а мы ведь именно экономику, самое тягостное и скучное возводим в перл творения. Именно праздность вольная породила любовь к красоте и любовь к истине, а труд и заботы их убьют. Не случайно же среди нашего брата почти одни только дворяне да поповичи – дети тех, кто служил Богу, и дети тех, кто служил чести, – и те, и другие чему-то бесплотному. Из работников же и крестьян к нам попадают только чудаки, мечтатели, белые вороны. А коренной народ считает, что к чему и честь, коли нечего есть, пока гром не грянет, мужик не перекрестится.

Решительно все высшее создано единицами, искать, отбирать и беречь эти золотые крупинки – вот чем нужно заниматься! А мы хотим перемешивать и выравнивать всех со всеми.

Пускай мы обязаны вернуть народу свой долг – но вернуть-то мы должны ему не то, что у него и без нас имеется! Мы ставим себе в заслугу бескорыстное служение его корысти, себе берем красоту, а ему сулим сытость. Хотя именно наши представления о красоте и есть самое ценное в нас. А то ведь самый наибеднейший мужик любит ровно то же, что и кулак, рабочий то же, что и фабрикант. И если мы победим, мы породим еще невиданный в истории гибрид – гения со вкусами и стремлениями фабриканта, а то и кулака.

Если ты получил от мира талант, знания, так верни ему этот дар не как плохонький клепальщик или пильщик, а как Гельмгольц, как Фарадей, как Либих, Пастер, Кох… Но почему в этой череде так мало русских имен? Нам не до того, нам угоднее творить из себя не гениев, а мучеников! Хотя только гении и могут подарить работникам досуг и достаток. И единственная высокая миссия любого народа – поставлять миру гениев. А Пушкин? Он вернул свой долг народу? Да, тысячу раз да. А если ты не согласен, значит, ты считаешь рабочий люд скотиной, которой нужен только корм да ветеринар.

Мы столько бичевали лицемерие, но что, если я хотя бы на пороге смерти признаюсь, кого я на самом деле люблю? Забитого, невежественного, прижимистого? Нет, храброго, щедрого, умного – за это мы и выбрали друг друга.

Мы все просто дети, благородные дети. Но наши-то преследователи, воображающие себя взрослыми, тоже пребывали в ослеплении, будто страх способен заглушить в людях жажду красоты. Красота может быть побеждена лишь другой красотой, и в моей душе почти на равных боролись красота жертвы и красота знания. Но эти государственные мужи, вместо того чтобы соблазнять «смутьянов» научным, культурным поприщем, наоборот, изгоняли их из университетов с волчьим билетом – словно нарочно вынуждая сражаться до последней капли крови.

А остановить тягу молодости к красоте так же невозможно, как подавить приливную волну: пока существует гравитация, до тех пор даже рябь на лужах будет тянуться к светилам.

На словах-то мы тоже сетовали на оскудение талантами, но не сами ли мы были причиной этого оскудевания, заставляя высшее служить низшему? Зато если ты приходил к мужикам агитировать в лаптях, то встречал только насмешку: куда ты, сиволапый, лезешь учить – ты что, поп? Или не лучше: как, ты в городе мастеровой, а идешь землю пахать – так ты дурак или мазурик? Но если кто-то догадается, что ты молокан, беспоповец, бегун, субботник, штунтидст, обнищеванец или какой-нибудь еще сектант, тогда ты сразу находишь понимание: если для Бога, дело другое. А люди жертвы недостойны, это они о себе понимают очень хорошо.

– Так куды дальше-то, барин? Мы уже на чистую воду выгребли.

Куда ж нам плыть?

– Давай постоим, подумаем.

Оказалось, непогода улеглась, и Маркизова лужа переливается розовым и перламутровым, – какая жалость, что я не Куинджи!

Выгребли как в песне: там за далью непогоды есть блаженная страна.

Но я не могу остаться в этой блаженной стране.

Что делать? Не Вере Павловне, а мне? Ведь я своей завтрашней гибелью преподам еще один ложный урок. Мой пример станет еще одним ложным огоньком, он тоже будет заманивать в эту трясину романтических дурачков, убежденных, что историю творят не гении, а бунтари.

Вся моя совесть требует отказаться от завтрашнего безумства… Но вся моя честь требует пойти и погибнуть. Если я откажусь, я не смогу после этого жить, это слишком уж некрасиво.

Но… Но разве жить так уж обязательно? Ведь честь важнее жизни.

Да и что такое жизнь? Я только что прошел всю Большую Невку, видел множество лодок и судов, домишек и дворцов, кабаков и храмов – и ничего не заметил. Так жил я в это время или не жил?

Как долго она меня манила, эта блаженная страна за далью непогоды… Здесь не темнеют неба своды, не проходит тишина, – как же я не догадывался, что это царство вечного покоя есть просто-напросто царство смерти.

И какая удача – револьвер при мне! Предательство можно смыть кровью.

Но во что же я превращу лодку этого бедняги?..

– Послушай, братец, возьми у меня эти деньги и не поминай лихом.

– Да куды мне столько, барин, за что такая милость?

– Сейчас поймешь, за что.

Нет, все-таки нужно свесить голову за борт, пусть это будет моей последней жертвой трудовому народу.

А ноги-то подсушить так и не удалось…

Как же странно, что в эту минуту я думаю не об Ольге, не о матери, не о России, а о мокрых ногах!..

А теперь он, Олег, стоял перед этой необозримой стеной, проникнуть за которую можно было, лишь переступив высокий каменный порог, и медленный глухой голос с высоты задавал ему вопрос за вопросом.

– О ты, желающий войти сюда, готов ли ты переступить через жену и сына, переступить через отца и мать, переступить через свой дар, которым с тобою поделились лучшие люди многих поколений?

И Олег твердо ответил:

– Нет. В мире нет ничего, что стоило бы такого отступничества.

– Ты раб и трус, – проскрежетал кто-то сзади.

– Ты взрослый порядочный человек, – печально принеслось откуда-то в ответ. – Это оскорбительно мало, но это самое большее, до чего может возвыситься смертный.

«Но эти-то правящие тупицы, они-то ради чего превращают меня в своего врага? Ведь я готов честно трудиться на благо вашей долбаной родины, мне не надо ни честных выборов, ни свободного рынка, которыми меня когда-то задалбывал Грузо, – ни выбирать мне некого, ни торговать мне нечем, – не заставляйте меня бегать на карачках вокруг экзаменационного стола, и больше я про вас никогда не вспомню. Но они и сами рабы своего силового поля…»

* * *

Сверкавшая под солнцем листва слепила глаза, словно рябь на воде. Костик в оранжевых колготках убыстренно, как в старом кино, спешил по песчаной дорожке, напоминая Чарли Чаплина. На поворотах его еще заносило, но это не причиняло ему ни малейшего беспокойства. Лицо его сияло невыразимым счастьем – естественной продукцией здоровой души. Вдруг он издал восторженный крик и устремился куда-то в сторону, и Олег тоже увидел в траве что-то очень красивое, полированно синеющее, как перекаленная сталь. Но синева немедленно с гулом поднялась в воздух, разбившись на синих жирных мух, обсевших что-то такое, на что Олег даже смотреть не стал, чтобы не сбивать настроение. А Костика эта перемена ничуть не разочаровала – для жажды знания нет отвратительного. Он рвался к своей цели, крича: «Па!» и «Дай!»

Златовласый ангелочек – и рвется вон к чему… Двойственность природы человека…

– Смотри, вон мама идет! Мама! – Олег причмокивал, словно мама была необыкновенно лакомым блюдом.

– Ма! – восторг, но тут же внесено необходимое дополнение: – Па!

Светка быстро шла к ним по зеленому коридору, солнечные пятна бежали вверх по ее платью, словно пузырьки воздуха в аквариуме. Олег дал себе слово быть с нею нежным вдвойне – за те минуты, в которые он почему-то перестает ее любить.

– Ма! Па! – восславил их Костик, но вспомнил о предмете своих вожделений, уже начавшем снова обрастать металлической синевой, и: – Дай!!!

«Вот так и надо, это и есть жизнь! – восхищенно думал Олег. – Крошечный беспомощный зверек, его на поворотах заносит, в километре от него гудят у пивного ларька чужие дядьки, которых он побаивается, а еще где-то на него нацелены десять, что ли, тонн взрывчатки в тротиловом эквиваленте, а чуточку выше начинается чернота бесконечного космоса – а ему до всего этого и дела нет, он видит только родные лица рядом и рвется к своей цели… Не будем уточнять, к какой, возможно, и наши не намного красивее, если посмотреть с достаточной высоты».

– Олежка, что с тобой, что ты застыл? – пыталась привести его в чувство Светка. Олег очнулся и увидел, что Костик подобрал почтовый конверт и необыкновенно выразительно читает его, как бы из-под очков: «Дяй-дяй-дяй-дяй-дяй!»– закончил звончайшим восторженным выкриком: «Дяй!!!» «Солнышко мое, золотко», – по-старушечьи бормотал Олег, и в мире не было ничего, что стоило бы слезинки вот именно этого невыносимо беспомощного существа.

Показалась поставленная к лесу передом, а к дороге задом дощатая будка, предназначенная для того, чтобы в траве попадалось поменьше сюрпризов вроде обнаруженного Костиком. Олег с глубоким неодобрением подумал о тех, кому представлялась прекрасная возможность сделать собственное полезное дело, но они предпочли уклониться. Выгребная яма, выходившая за пределы задней стенки, была заботливо прикрыта досками, – вдалеке от жилья было особенно приятно видеть эту заботливость.

Вдруг что-то взревело, задребезжало, и мимо распояской промчались двое на мотоцикле с коляской. Они почему-то сидели друг за другом, а коляска была пуста. Бросился в глаза контраст между их сугубо сельскими штанами, заправленными в кирзачи, и яркими космическими шлемами. Мотоцикл дважды вильнул, отчего коляска поднялась в воздух и не сразу опустилась, а потом косо врубился в уборную, провалив внутрь половину ее задней стенки и ухнув в яму передним колесом. Заднее колесо, взвыв, мгновенно взрыло в зеленом травяном ковре рыжий желоб и остановилось.

Наступила тишина. На мгновение оцепенев, Олег рванул к ним. Мужик с заднего сиденья, шатаясь, шагнул ему навстречу, толстый во все стороны, словно его надули; потрясенно выдохнул: «Съездили за добавочкой!» Рот его был до краев наполнен яркой кровью. Водитель лежал на поваленной половине стенки, ощупывая ее, будто слепой, отыскивающий калитку. «Живой, живой», – отмахнулся он. В своем затрапезье и праздничных шлемах оба напоминали диковинных космонавтов.

Толстый навалился надутым животом на повисшую в воздухе коляску, пытаясь перевесить мотоцикл, но Олег сразу сообразил, что это бесполезно. Он забежал в будку с другой стороны и ухватился за торчащие концы провалившихся внутрь досок. Ему удалось прижать их коленом, а противоположные концы выровняли мотоцикл.

Водитель собрал себя на четвереньки и обратил к Олегу разбитое лицо из-под шлема.

– Не хрен по дороге ходить! – бешено выкрикнул он.

– А где же ходить? – ошеломленно спросил Олег.

Вместо ответа мотоциклист, пробуксовав раза два, так сказать, задними копытами, ринулся к нему на четвереньках – застучал по настилу, как кабан. Через пролом Олег увидел Светку с Костиком, – возле мамы все происходящее казалось ему только любопытным. Олег выпустил доски, и мотоцикл, скрежетнув по дереву, ухнул обратно.

Олег подхватил Костика на руки и – скорее, скорее! – понес прочь его невыносимо уязвимое тельце. Оглянувшись, он увидел, как толстый выволакивает на траву провалившегося по пояс приятеля. Щеки толстого выдувались из-под шлема как воздушный шар.

Мотоцикл засел еще глубже.

– Что случилось, что случилось? – встревоженно спрашивала Светка.

– Потом, не отставай… – он высматривал на обочине хотя бы палку какую-нибудь, но, разумеется, ничего не находил.

Хотя важнее этого не было и быть не могло ни-че-го. Какая еще, к черту, гордость, только бы с этими драгоценными существами ничего не случилось! Понадобится пробежаться на карачках – да с нашим удовольствием!

А в свое время наступила и осень, и Олег увидел с горы меж темными пятнами елей сияющие золотые коридоры, и – щедрой рукой по золоту – удары красным, и хотелось со счастливыми слезами, смеясь и захлебываясь, благодарить кого-то…

Пруды были полны до краев, как блюдца с чаем.

В них отражалась золотая-презолотая осень. Казалось, отражение было даже прекраснее, – закон искусства: красота мира видится ярче, отразившись в душе художника, всегда волнуемой какими-то страстями (кстати, и отражения – необыкновенно отчетливые, отчетливее самих деревьев – по краям были размыты рябью).

Олег неохотно усмехнулся своей высокопарности и всмотрелся в ближайший клен – золотой, подрумяненный багрянцем. Россыпью красных склеротических пятнышек на оранжевом он напоминал апельсин – но была в нем и зелень. Предзакатное солнце просвечивало листья насквозь, и они сияли как светофоры – красным, желтым, зеленым огнем.

И снова боль вошла под ложечку, что вся эта красота скоро снова исчезнет, а он всего-то второй раз за осень смотрит на нее по-настоящему. Кажется, можно было бы и примириться с гибелью этого великолепия, если знать, что ты вобрал его сколько возможно. А то отщипываешь от него самый малюсенький краешек – иначе ведь нашлись бы у тебя когда-нибудь слова для этого, чтобы ты и сам почувствовал: да, вот теперь они достойны того, о чем говорят. Тогда бы ты и близко не подпустил такой пустоты, как «красота» или «великолепие».

И все же давно его душа так не раскрывалась миру.

Он шел вдоль ручья, вытекающего из пруда через железную трубу, перед которой пузырьки заранее вытягивались, чтоб легче проскользнуть. Навстречу шли трое. Начинало темнеть, и он только вблизи разглядел их как следует. Один, необыкновенно худой и темный, непрестанно подергивался и крутил головой, словно вычерчивал носом восьмерку за восьмеркой. Другой шагал, с прометеевской гордостью вскинув к небу лицо, сведенное жуткой усмешкой над собственной надменностью. Он не мог двигать шеей и поэтому страдальчески косил, чтобы видеть дорогу. Он весь был скрученный, словно туго отжатая простыня, и неестественно длинные пальцы были сплетены друг с другом, как в электрическом шнуре. У третьего в рассеянно открытом рту лучами расходились как попало натыканные пугающе редкие зубы. Правая нога у него заканчивалась каким-то ортопедическим копытом и подламывалась в колене внутрь, когда он на нее ступал, и весь он тогда подламывался в ту же сторону.

Невольно напрягшись, Олег разминулся с ними и не без облегчения увидел шедших навстречу кротких старушек в светленьких платочках, похожих на фоне березок на какую-то рекламу для интуристов.

– Простите, этой дорогой можно пройти к станции? – спросил Олег.

Старушки, не глянув в его сторону, прошли мимо, тихие, как тени. Он почувствовал, как по лицу нарзаном побежали мурашки.

Показался покорно бредущий старик в длиннейшем черном пальто. Лицо его было белым как известка – промытой старческой белизной.

– Простите, я так выйду к станции? – спросил Олег, стараясь говорить спокойно и очень вежливо.

– Да, да, – покорно закивал старик, – идите прямо, а потом через поле и…

Он закашлялся, пытаясь договорить в каждую паузу между приступами, но не успевал. Но и тут он не сердился, а, покорно моргая, весь багровый, дожидался, пока уймется кашель.

– Я понял, спасибо, – поспешно сказал Олег, и старик, продолжая надрывно бухать, покорно побрел дальше, навстречу своей недалекой смерти. Из кармана его пальто покорно кивала Олегу половинка бублика.

Олега буквально скорчило от жалости. Да как же мы можем, как нам не стыдно жить, когда на свете бывает такое?!

– Но я-то за что должен мучиться?! – вдруг с отчаянием ударил он ногой по подвернувшейся консервной банке.

Вспомнилось, сколько беззаботных минут отравила ему проклятая жалость, а минут этих и самому ему отпущено не бог знает сколько! Со злостью и состраданием – частично уже к себе – он зашагал дальше, растравляя себя тем, что вот теперь он не воспринимает ни меркнущего золота деревьев, ни уже померкшей воды нового пруда.

Он вышел к зданию современной архитектуры с элегантно изогнутым фасадом. Здание было похоже на солидный НИИ – до третьего этажа по фасаду размахнулось мозаичное панно: упрощенно-мужественный профиль, с прометеевской гордостью вскинутый к небу, в которое уносилась стройная ракета. Плакат у входа издали выглядел не менее оптимистично – красным по белому:

Психоневрологическому интернату требуется САНИТАРКА

Под САНИТАРКОЙ было приписано плохонькими черными буковками: санитарки. То есть требовалась одна САНИТАРКА и много маленьких санитарок.

Так вот они откуда, эти встречные… Тут Олег оценил и зарешеченные окна, и просматривающуюся сквозь них больничную белизну, и двухметровые перила на балконах, где выветривались полосатые матрацы. И вдруг с новой силой сжалось сердце: у нескольких окон виднелись припавшие к чистенькой белой решетке человеческие лица. На одном балконе, за перилами, надставленными шеренгой кроватных спинок, стояла неподвижная фигура, так ни разу и не шелохнувшаяся, пока он шел вдоль здания. Олег изо всех сил зажмурился и судорожно затряс головой, как будто хватил кипятку.

Но все-таки – неужели ему всю жизнь мучиться от этой бессмысленной жалости? Что это за напасть на него такая!

Привела его в чувство неожиданно выросшая перед ним фигура в пижаме и зимней шапке, целившаяся в него из детского пистолетика.

– Ба-бах! – крикнула фигура, и Олег нервно отпрянул.

Когда он шел обещанным полем, машинально прислушиваясь, не чавкает ли под ногами, уже совсем стемнело – только закат сверкал между черными деревьями, как раскаленные угли в золе. Вдруг ему явственно послышался тяжелый стон. Он прислушался. Стон повторился. Стонали как раз там, куда он направлялся. Подобравшись, он пошел медленнее, стараясь не шуметь. Стоны становились все громче и надрывнее, иногда переходя почти в вопли, сменявшиеся бессильным оханьем.

Стало ясно: кого-то пытают. Ясно чувствовалось: выворачивают руки, и он пронзительно мычит, уткнутый лицом в землю, и вдруг – бац! – пинком в печень, и мычание переходит в хрип.

Сколько бы их там могло быть? Может, просто попробовать их спугнуть? А может, они нарочно подманивают, а подойдешь помочь – и все вместе…

Олег поискал какую-нибудь палку или булыжник – ничего не было, – не шарить же в траве на четвереньках! Он медленно двинулся дальше, пытаясь пронзить взглядом темноту и прислушиваясь, не заходят ли сзади. Нервировал шум ветра в ушах и шорох жухлой травы под ногами.

Стоны слышались совсем рядом, и наконец зачернелось что-то похожее на человека в пальто, стоящего широко расставив ноги. Человек шатаясь сделал несколько шагов, остановился и душераздирающе застонал.

«Пьяный», – с облегчением понял Олег. А вдруг это все-таки приманка?

– Чего надо? Чего орешь? – отрывисто и грубо крикнул он, чтобы показать им, что не на таковского нарвались.

– Помогите! Помогите, если вы человек! – с патетическим надрывом воззвал пьяный.

– Что случилось? – начальственно крикнул Олег, окончательно уверившись, что это пьяный.

– Помогите мне добраться туда, вон, вон туда! – взывал пьяный, с необычной для простого пьяного театральностью указывая рукой за спину Олега, где еще светились окна интерната.

Пьяный оказался благообразным старичком с седыми чаплинскими усиками, которые когда-то назывались гитлеровскими. Он был совершенно трезвым, только чрезвычайно обвалявшимся, но Олег по инерции некоторое время обращался с ним как с пьяным – с начальственной грубоватостью. Однако постепенно Олег перешел к почтительности, а старик к раздражительности – и, как невольно показалось Олегу, тоже несколько театральной.

– О, как я страдаю! – почти рыдал старик. – У меня замерзли руки! О! О! – но когда Олег попытался идти чуть быстрее, волоча его под руку, он завопил: – Я не могу бежать! Ты хочешь загнать меня в могилу?! У меня может случиться инфаркт! Ты понимаешь это, легкомысленный человек?!

Олег поймал себя на том, что из какой-то постыдной брезгливости не хочет предложить старику свои перчатки, и в наказание себе натянул их на ледяные старческие руки, с готовностью подавшиеся навстречу теплу, и вдобавок перемотал ему шарф, шикарно распустившийся по моде двадцатых годов. Сам-то Олег уже успел взмокнуть.

– Кашне его интересует, – саркастически пожал плечами старик, – а то, что у меня брюки уже готовы упасть, – это ему безразлично. Удивительный человек!

Олег снова расстегнул ему пальто, нашарил на вялом волосатом животе ремень, расстегнул его, подтянул с ужаснувших скелетной худобой бедер байковые лыжные штаны с огромными наколенными пузырями, из-за которых человек всегда кажется полуприсевшим, заправил пачку белья и поверх всего прихватил ремнем.

– Слава тебе господи – догадался наконец! – одобрил старик. Его лицо обесцвеченного Чаплина в лунном свете было странным, и Олега на миг оставило чувство реальности: неужто это он только что поэтически прогуливался вдоль прудов, а теперь подтягивает какие-то штаны?

Бицепс, на котором висел старик, начала сводить судорога, но когда Олег попытался перехватить руку поудобнее, старик закричал так, что Олег вздрогнул:

– Ты делаешь мне больно!! О, как я страдаю! Ой! Ой!

Может, это у него больничная привычка, мелькнуло у Олега в голове, – не будешь орать, так САНИТАРКА и вовсе не подойдет? Тем более, ее еще только ищут.

– Сядем, ты меня совсем загнал, – капризно хныкнул старик и со всего роста, будто кому-то назло, плюхнулся на травяную кочку.

– Вы не простудитесь? – осторожно спросил Олег, разминая руку.

– «Простудитесь»! Сначала доводит человека до инфаркта, а потом говорит «простудитесь»!

Но как будто смягчился, забормотал с трудными передыхами:

– Если бы тебе было девяносто шесть лет… да… меня сюда упаковал зять… Под-длецц! По так называемым бытовым показаниям… у меня память получше, чем у него… он сам забывает газ… молодой мужчина… я в шестьдесят три года еще как фотографировал, да… в двадцать четвертом году у меня была своя фотография, собственная!.. Я и тебе сделаю фотографию… если хочешь, могу на фарфоре… обязательно сделаю…

– Вам разрешают заниматься фотографией? – спросил Олег, вспомнив едва ли приспособленное для этого здание.

– Что значит «разрешают»? У меня собственная фотография… патент… налоги уплачены… ты завтра приходи ко мне в фотографию… хочешь – с женой…

Дальше они плелись уже совсем как черепахи, но старик, все больше обвисая, громко укорял Олега, что он, в угоду зятю, нарочно хочет довести его до инфаркта, и обещал снять с Олега фотографию неслыханной красоты, если Олег будет слушаться его, а не зятя. Олег успокаивал его как мог, пытался поддерживать его и так и эдак, но то у него задиралось пальто, и он одергивал его с нетерпеливой дамской стыдливостью, то сползали штаны, и Олег бесконечно подтягивал их, заправлял, казалось, с детства знакомое белье и перехватывал ремнем. Это уже получалось у него вполне профессионально.

Наконец старик съехал по Олегу на траву и объявил, что дальше идти не может и кровь его падет на головы его зятя и Олега. До интерната оставалось метров двести. Олег запросто дотащил бы его на себе, но старик начал брыкаться и обещал засыпать фотографиями, если Олег сбегает и позовет санитаров. Олег, однако, боялся потерять старика в темноте. Ориентиров не было никаких.

Делать, тем не менее, было нечего.

– Только вы, пожалуйста, никуда отсюда не двигайтесь, – предупредил Олег, и старик ответил очень резонно:

– Разумеется, ведь я должен сделать тебе фотографию. Если хочешь, могу на фарфоре. С женой. Только ради всего святого, сразу же возвращайтесь сюда! Если вы человек! – он вдруг вернулся к прежнему патетическому тону, служившему, вероятно, его официальной манерой.

Пухленькому доктору в приемном покое ничего не пришлось объяснять, он, не дослушав, набрал номер:

– Кого-нибудь… двоих… – и повернулся к Олегу: – Знаете анекдот: медведь спрашивает зайца…

– Простите, я боюсь его оставлять… пусть они покричат, – уже от дверей ответил Олег.

Старик не откликался.

– Эй, алло! – кричал Олег, не зная, как его назвать.

Был слышен только шум ветра в ушах. Олег почувствовал, как по лицу нарзаном побежали мурашки.

– Эй!.. дедушка! – неожиданно для себя закричал Олег.

– Да, да, да, я здесь! – словно вырвавшись откуда-то, заголосил старик и принялся стонать на разные голоса. До него было метров двадцать.

– Зять… фотографию… девяносто шесть лет… на фарфоре… – бормотал старик, и Олегу очень хотелось поскорее увидеть нормальных людей, и он с большим удовольствием издали отвечал аукавшим санитарам: «Мы здесь, здесь!»

Он радостно шагнул навстречу темной фигуре, полубессознательно удивившись ее кукольно коротким оттопыренным рукам. В свете луны он увидел пижаму и зимнюю шапку, под ней мерцало круглое, чрезвычайно дружелюбное лицо идиота. Во второго Олег уже не решился всмотреться. На сегодня с него было достаточно.

– Вам я тоже сделаю фотографии, – бормотал старик, поддерживаемый под руки. – Могу на фарфоре. Приходите с женами.

– Мне нужна фотография, – радостно поделился с Олегом идиот. – Ведь я работаю в милиции.

Олег со всей доступной ему учтивостью раскланялся и зашагал прочь, отряхиваясь от объятий со стариковским изгвазданным пальто.

Услышав обманчиво близкий шум электрички, он напоследок оглянулся на огни интерната и остро почувствовал каждую клеточку своего восхитительного организма. Он предельно отчетливо ощутил, что все это – и послушные мышцы, и ясный ум, и твердая память вверены ему только на время. Но ощутил без страха, а с какой-то необычной серьезностью. С ответственностью, что ли…

Вдруг он осознал, что всю дорогу, пока возился со стариком, он не испытывал к нему никакой такой особенно болезненной жалости – только вполне деловое сочувствие и беспокойство: не сползли ли штаны, не споткнется ли он, не простудится ли. Так вот как, оказывается, можно лечиться от жалости к людям: сделай для них что-нибудь – глядишь, и пройдет. Для душевного здоровья нет ничего гигиеничнее, чем сделать доброе дело.

Одной душе невозможно взять на себя горести целого мира. Но вынести их неизмеримо легче, если ты сделал что-нибудь, чтобы их уменьшить, – тем легче, чем больше ты сделал.

Да, стыдно бывает быть счастливым, когда на свете столько боли… но ведь хирург не может умирать с каждым своим пациентом, он непременно должен покрыть какой-то броней свою душу. Не в том ли и заключен весь секрет здоровой души – как переплавить свою боль в деяние?

Не сломаться от нее и не взбеситься, а переплавить в дело.

Тризна

Олег никогда не видел Обломова вверх ногами, но колхозный титан и вверх ногами был бы похож на маршала Жукова, изваянного римским скульптором и через несколько веков издолбанного молотком христианского фанатика, прозревшего в статуе идола, – был бы похож, если бы служба хорошего настроения не наваксила его телесным гримом, маскировочным средством дряхлеющих баб, превращающим их в трупы, а его труп превратившим в дряхлеющую бабу. Они втерли этот фильдекосовый цвет даже в ямки на месте выбитых глаз, а следы осколков, пробудивших обломовский гений, попытались и вовсе затереть слоем тройной жирности.

Маршал, поглотит алчная Лета…

Олег всегда старался не глядеть на мертвецов, потому что они потом стояли в глазах лет сорок-пятьдесят. Но на Обломова в гробу он смотрел примерно так же, как на мавзолейного Ленина когда-то, – это был не человек, а исторический персонаж. Вот и о смерти Обломова редкие возвышенные натуры говорили скорее с благоговением, а натуры плебейские с плебейским интересом (кто таперича будет главным?), горе прозвучало только в гудящем голосе Мохова:

– Ты слышал, тсамое, какое несчастье?..

Олег даже не переспросил: что, нефть закончилась? Мохов на шабашке их когда-то пугал, что нефть на земле закончится через тридцать лет, и теперь пришла пора за это над ним подтрунивать. Однако на этот раз Иван Крестьянский Сын был потрясен, словно внезапной гибелью близкого человека, хотя годами Обломов был уже настоящий патриарх. Но его все равно невозможно было воспринимать стариком – этакий старый-от казак да Илья Муромец, прилизывающий свои седины назад, как он это усвоил в конце сороковых от изредка наезжавшего в их колхоз районного начальства. Он любил вворачивать и всякую народную мудрость типа «Не гони коня кнутом, а гони овсом» – хотя при желании умел демонстрировать и аристократические манеры. От него и супруга набралась какого-то величия, из колхозной Катюхи превратилась в своего рода матушку Екатерину захолустного масштаба, грозу и покровительницу всех обломовских аспирантов и просто грозу аспиранток: столичного лоску она так и не обрела, ходит вперевалку, зато к увековечению приступила с последним ударом мужниного пульса, у нее и под траурной кружевной шалью на ее лице престарелого Шаляпина проступает больше гордости, чем скорби: выделили самый главный колонный зал, с трибуны которого, Олегу когда-то казалось, Ленин провозгласил: «Геволюция свегшилась!» и с этой реально высокой трибуны теперь реально нескончаемым потоком льются соболезнования и панегирики: телеграмма от президента, телеграмма от губернатора, траурные речи восьми академиков, трех ректоров, роскошные венки в три слоя, а почетному караулу так и вовсе не видно конца.

Почетный караул у гроба Екатерина Андреевна подобрала с поистине византийским искусством: в головах Олег и Филя – самый культурный и самый простецкий из обломовских учеников (демократизм), в поясе Бахыт и Мохов (интернационализм), и в ногах два еврея, Кацо и Грузо, Кац и Боярский, выписанные из Израиля и Америки. Они оба получили от матушки умоляющие электронные письма о том, что Владимир Игнатьевич умирает и хочет перед смертью сообщить им что-то очень важное. Мужики срочно бросились в аэропорт – уж не покаяться ли перед ними желает тот, кого называли главным антисемитом Ленинграда, и узнали, что письма она отправила уже после его смерти. Зачем она это сделала, заморские гости спросить не решились, но ясно, что иначе бы они, скорее всего, не приехали. А вот зачем они ей понадобились, Олег догадывался: в членкоры в свое время Обломов проскочил как по маслу, а вот в академики его пару раз катанули (еврейская партия, уж кого они там имели в виду), так нужно для очищения его посмертного образа поставить в первый ряд именно евреев, да еще и прилетевших на похороны один из-за Средиземного моря, а другой аж из-за Атлантики.

Похоже, и гроб из какого-то роскошного красного дерева был выбран с неким намеком на атлантизм – шестиугольный, расширяющийся где-то на широте обломовских плечищ, с белоснежной шелковой оторочкой в сборочку, напоминающую панталоны дорогих куртизанок, – это у Обломова, которому бы куда больше пошла домовина, выдолбленная из цельного мореного дуба. Но Екатерина Андреевна предпочла скопировать похороны какого-то американского президента, да и могучие сыновья, мрачно сидящие рядом с нею на параллельной гробу скамье скорби, все как один доктора с обломовско-жуковскими подбородками, все как один слетелись из разных американских университетиков, а когда-то Обломов покупал им ботинки целыми партиями в Военторге, хотя и платил партийные взносы с тысячи рублей, и воспитывал их в патриархальном почтении к отцу-матери и к семейным делам. Как, бывалоча, в деревне: старшие пасут младших, только ходят не в лес за грибами, а в магазин за продуктами.

Подселенную под занавес в их дом аспирантку с шестым обломовским отпрыском до скорбного торжества не допустили, зато широколицая Людмила, в черном платке до глаз превратившаяся в игуменью, почему-то каменела на этой же скамье, уже заработав от баб прозвище «безутешная вдова».

А вот Филя, в профиль по-прежнему похожий на продавленную пальцем резиновую пленку, только теперь уже сморщенную и готовую вот-вот растрескаться, то и дело еле слышно комментирует происходящее с таким убитым видом, будто шепчет клятву верности ушедшему учителю. Матушка Екатерина ему благоволит: дураков ошибочно считают добрыми и верными, как будто для злобы и подлости нужен какой-то ум. Но Филя и правда проявил кое-какую верность, когда Обломов держал осаду в своих хоромах на Фурштатской. Он из принципа не позволял днем запирать дверь («мы русские, живем в России – кого нам бояться!» и однажды услышал, как по его квартире расхаживает какая-то пара, оживленно обсуждающая будущую расстановку мебели. Оказалось, обломовское семейство собираются выселять ради капремонта, после которого квартира уже назначена этой самой паре. Обломов выезжать отказался, ему отключили электричество, так что им с Екатериной Андреевной пришлось вернуться в деревенское детство с лучиной и самодельной печуркой, изготовленной институтскими теплотехниками, и тут надо отдать должное Филе – именно он обегал всех генералов и генеральных конструкторов и дошел чуть ли не до президента, в чьей телеграмме теперь научные заслуги Обломова перечислены почти без ошибок.

Теперь эти самые генералы и генеральные конструкторы один за другим перечисляют с трибуны еще и рассекреченные обломовские достижения, – и к чему только Обломов не приложил свой нечеловеческий ум!

Борьба с американскими авианосцами до полной потери их боеспособности, самонаведение крылатых ракет, автоколебания подводных лодок, управление искусственными спутниками, системы инерциальной навигации, водородное топливо, холодный термоядерный синтез, робототехника, размораживание метангидрата в Заполярье, планирование транссибирской транспортной сети и математический анализ метаболизма, оптимизация животноводства и волоконно-оптическая связь…

– Сейчас пойдут бабы, – еле слышно промычал Филя, и действительно хлынул поток кликушеских восторгов: мужественная рука, источающая незримую энергию созидания, защиты от всего мелочного, наносного, светлый человек, неутомимый романтик, ученый-патриот, отдавший жизнь родине до последнего удара сердца, из каждой его клеточки ум, энергия полыхали с необыкновенной скоростью, мысли лились Ниагарским водопадом, такие люди рождаются один раз в тысячу лет.

– А теперь выпустят дурдом.

Через трибуну и впрямь двинулся обломовский паноптикум: по каким-то загадочным причинам Обломов любил окружать себя диковинными личностями, давал им должности, проводил через подручные Ученые советы, и время от времени в коридорах начинали попадаться то никогда ни с кем не здоровающийся мясистый молодой человек в надменно развевающихся брюках, отыскивающий на Алтае следы снежного человека, то изможденный потертый весельчак, уверяющий, что можно достичь бессмертия через нужное соотношение пульса и давления («человек не батарейка, а аккумулятор»), то напористый коротконосый строитель, проповедующий в целях улучшения климата прорытие водного кольца вокруг Российской Федерации, то застенчивый целитель почечной недостаточности козьей мочой, то жизнерадостный Карабас-Барабас, применяющий квантовую механику к астрономии, то как бы раз и навсегда заплаканная женщина, отдавшая жизнь возрождению лысенковских идей: приобретенные признаки наследуются, наследуются, наследуются!!! А последовательная тренировка может превратить болонку в бульдога, и спорить с этим способны только закоренелые расисты!!!

Олегу казалось, что Обломова эти пузыри земли только забавляют, как в старину патриархальных бар и купцов забавляли живущие у них в приживалах и приживалках дураки и дуры, но Мохов настаивал, что Обломов якобы считал, будто одна из тысячи безумных идей может оказаться гениальной; Олег, однако, никак не мог поверить ни в то, что сумасшедшие действительно что-то могут породить, ни в то, что Обломов способен в это поверить. Обычно эта братия либо замыкалась в непроницаемом презрении ко всему окружающему, либо, наоборот, обожала, поймав любого за полу, душить теорией в углу, но на этот раз матушка Екатерина сумела их обуздать: поднимаясь на кафедру, они изливали только славословия Обломову, который единственный их понял, а все остальные псевдоученые в кавычках умеют только топить конкурентов, трясясь за свои липовые докторские диссертации, они ради этого и на преступление способны, и надо еще подумать, почему Обломов так внезапно… – в таких местах внезапно отключался микрофон, а самый здоровенный из Обломычей, Игнат, заботливо помогал увлекшемуся оратору сойти с трибуны, и скандала удавалось избежать так изящно, что его близость замечали лишь самые посвященные.

Развернуться позволили только Копенкину, но уж очень он был гармонично пузат, приземист, благороден и непримирим, и очень уж внушительно блестела его крепкая лысина, и светились ватные усики: агенты малого народа шесть раз проваливали его докторскую диссертацию в разных республиках Советского Союза, и лишь Обломов на седьмой раз сумел их одолеть в Алма-Ате – там оказался более сильный исламский эгрегор, в котором славянский эгрегор и должен искать союзника по борьбе с эгрегором иудейским, использующим латинский алфавит для разрушения энергетического потенциала кириллицы.

Публика в зале, включая академиков и генеральных конструкторов, с трагической серьезностью внимала тому, что академик Обломов был эгрегориальным вождем, сумевшим преодолеть сопротивление каббалы и проникнуть в ноосферу, а владыки ноосферы и есть хозяева мира. Но слепота сделала Владимира Игнатьевича ясновидящим, и ему открылись информационные коды, позволяющие управлять энергией времени. Однако ноосферное мировое правительство почувствовало, где началась утечка хроновещества, и нанесла свой подлый удар давно отработанным методом: астральный удар в сердечную чакру – и жертва умирает якобы от сердечного приступа.

Чтобы глаза непроизвольно не полезли на лоб, Олег начал разглядывать почетных караульщиков, с которыми жизнь тому назад кормил комаров-вертолетов на северной шабашке. Вот они и встретились невзначай, пускай и не проселочной дорогой, но обнялись довольно-таки братски, насколько позволяла близость гроба. Который, чтобы поменьше на него смотреть, теперь подталкивает разглядывать былых друзей и однокашников хотя бы со спины. Темно-синий костюм Мохова напоминает о робе, которую тот все заполярное лето оттаскал на своих сутулых мосластых плечах, за эти десятилетия сделавшихся еще более сутулыми и мосластыми, но не по-интеллигентски, а по-рабочекрестьянски. Желтоватые, как бы прокуренные сквозящие седины довершают его сходство со стареющим мастеровым, хотя именно Крестьянского Сына Обломов продвинул на свое место, когда у него случилась легендарная стычка с этой обкомовской змеей с пышной прической «вшивый домик»… Как ее там звали?.. Полубояринова, что ли? Или полная Бояринова? Сик транзит…

В тот зимний, клонящийся к вечеру день у Обломова на лестнице почему-то погас свет, и Олег двинулся медленно, придерживаясь за перила, нащупывая ногой каждую следующую ступеньку, а Обломов сбежал вниз с третьего этажа, не касаясь ни перил, ни стен. В интернате для слепых он когда-то на ощупь по водосточной трубе и по карнизу, к ужасу директора, забирался на четвертый этаж и до последних дней ходил без палки, хотя в кабинете у него стояла их целая коллекция, хоть в музей – дареных. А эта партийная гнида за какие-то его предыдущие дерзости решила помариновать их в приемной. Прочая галстучно-пиджачная публика цепенела с полной покорностью, а Обломов потерпел минут двадцать, а потом обратился к Олегу с какой-то особенной доверительностью:

– Олег Матвеевич, ты, говорят, свистеть умеешь громко?

– Умел когда-то, Владимир Игнатьевич.

– А ну давай свистнем, кто громче. Сначала ты, потом я.

– Да ну что вы, Владимир Игнатьевич, нас арестуют!..

– Ничего, вместе будем сидеть. Давай-давай, под мою ответственность.

Олег, вложив два пальца в рот колечком, свистнул все-таки вполсилы, но и этого хватило, чтобы вся приемная вскинулась, а секретарша, выпучив глаза, вскочила на ноги – такого тут не слыхали с семнадцатого года.

– А теперь я, – и Обломов вложил в рот два пальца правой руки и один левой.

От его от посвисту соловьиного маковки на теремах покривились, а околенки во теремах рассыпались, а что есть людишек, все мертвы легли.

Полубояринова вылетела из кабинета пулей и застыла с разинутым ртом. Однако реальную власть над «Интегралом» Обломов не потерял – преданный Мохов все делал по его указаниям, подаваемым как дружеские советы. Да и вообще у Обломова был такой заоблачный авторитет, что перечить ему мог решиться разве что какой-нибудь святотатец.

Интересно, что Обломов безошибочно почувствовал, когда Олег перестал его обожать, и тоже перестал брать с собой на важные, да и ни на какие другие встречи. Но в остальном ничего не изменилось: он понимал, что Олег все равно его чтит и никогда не предаст.

– Проникнув в ноосферу, Обломов мог легким щелчком по карте США вызвать землетрясение в Сан-Франциско, – продолжал просвещать публику Копенкин. – Он мог капнуть из шприца на карту региона и вызвать наводнение в Новом Орлеане. Он мог специальным узлом связать флаги России и Украины и этим вызвать дружбу этих стран. Разве это могла потерпеть мировая закулиса?

Олег поспешил перевести взгляд на Бахыта. Он всегда был высокий и поджарый, их индеец среди ковбоев, а этот черный костюм, в котором он в последний раз показывался на докторской защите, теперь и вовсе висит на нем, как на вешалке – этакий восточный аскет. Его конского волоса ежик совсем не поредел, только пересыпался серебром, но у глаз пролегли покорные морщинки усталого рикши, – вот Грузо поседел прямо-таки вдохновенно, по-дирижерски, на траурный митинг явился элегантный, как мафиози на похоронах Вито Корлеоне, только длинноватая для чеховской серебряная бородка в сочетании с наметившейся гулей на орлином носу напоминала о старике Хоттабыче. Но статен, статен по-прежнему.

А Боря Кац не столько поседел, сколько облез и потускнел (трава превратилась в сено – стригся бы налысо, как сам Олег…), даже лысина, его в отличие от сверкающей копенкинской, ничуть не отражала люстру, и сутулость его была не трудовой, а понурой, и поношенный серый костюмчик он, похоже, вывез из Кременчуга. Костюмчик был ему тесноват – на боках образовались перетяжки, хотя Кацо всегда был пузанчиком, – но нынче от тоски не худеют, а полнеют. Боря зачем-то отрастил еще и седоватые усики щеточкой, делающие его в сочетании с обыденной до тоски озабоченностью похожим на немолодого сапожника из черты оседлости. А когда-то с благоговением произносил слово интеллигент…

– Кому мешал Обломов, мы теперь понимаем. Но кому из его окружения был выгоден его уход? – ставил вопрос вопросов Копенкин. – Кому его уход развяжет руки?

Ясно кому – Мохову. Но тут наконец-то отключили микрофон.

Уфф, идет их сменить какое-то племя младое, незнакомое. Для Олега теперь и тридцатилетние были молодыми, а когда-то казались непоправимо взрослыми. Лица вроде видел, но теперь он в осыпавшемся «Интеграле» по именам никого из новых не знал. Мохов за половину ставки появляться не требовал, Олег и не появлялся.

Они снова оказались в темноватой галерее академиков, где вскорости появится и метровое фото Обломова, и принялись отстегивать от рукавов траурные повязки. Олегу почему-то было неловко смотреть на всплывших из Леты друзей, – непонятно было, как себя с ними вести, – да и портреты со стен смотрели укоризненно. Вернее, металлурги, атомщики, проектировщики танков и судов его просто игнорировали, а вот оба затесавшихся сюда чистых математика отвернулись от него прямо-таки с презрением – не прощали измену проблеме Легара.

После соприкосновения с холодом смерти остро хотелось самого теплого, что есть на земле, – душевной близости.

– Ну, что, двинули в «Манхеттен»? – с преувеличенной бодростью спросил Олег. – Мы же там в последний раз сидели. Там теперь, правда, японский ресторан «Харакири». Или «Камикадзе», как-то так. Но нам, татарам, один черт: что водка, что пулемет – лишь бы с ног валило. Что-нибудь про Лбова кто-нибудь слышал? В последний раз его видели в Тюмени – пьяный валялся…

Заморские гости и этого не слышали. Зато Боярский был в курсах, что Сундученко, он же Сундук, неплохо замолачивает на корпоративах, эксплуатирует ностальгические чувства, – Кот иногда разговаривает с ним по скайпу. К нынешней эстраде его и близко не подпустят, там теперь тоже демократия – прохиндеи стригут баранов. Любых частот в голос добавят или убавят, вспышек, плясунов, скандалов – пипл все схавает…

– В общем, попивает, брюзжит… Как все мы, бывшие красавцы – нам же не бабок, нам восхищения не хватает. Помню, после сейшена Сундук со мной советовался, какую дуру на ночь взять, а то, мол, вчера облажался: попалась наркоманка, лежала, как бревно…

Что еще кто про кого знает? (Тепла, тепла…)

Барбароссу как посадили за мухлеж со строительными нарядами, так с тех пор и затерялся, а Тарас как-то выкрутился, прошел свидетелем и укатил к себе на Галичину. Но Олегу однажды в телике привиделось, что мрачный мужик с кобзарскими усами на киевском Майдане, раскручивающий пращу с коктейлем Молотова, был Бонд: недаром Олегу всегда хотелось приклеить Бонду шевченковские усы.

– Так что отыскался след Тарасов. Я еще на Сороковой миле подумывал, что расстрелянный отец когда-нибудь его на что-нибудь подвигнет.

– Вы все бандеровский след ищете, а лучше на себя оборотитесь. Воду на Украине мутит Россия, – ужасно неожиданно выскочила эта принципиальность из-под жалкой седеющей щеточки Бориных усиков.

Неужели ему не хочется хотя бы глотнуть старой дружбы?..

– Конечно, Россия, такая теперь пошла гравитация: раньше во всем были виноваты евреи, теперь русские.

Олег сказал это, чтобы опередить Мохова, тот бы ответил куда как резче, но вообще-то от возражений психозы только обостряются, а политические, национальные страсти несомненно массовые психозы. К счастью, Мохов пребывал в скорбной отключке, и первая искра взрыва не вызвала.

– А насчет Бонда мне, скорее всего, показалось.

Зато Бахыту точно не показалось, что охранник, задержавший его в метро «Ломоносовская», был Тед, Юра Федоров, – раздобрел, но от этого перекрывал путь под землю лицам с восточным разрезом глаз еще более неотвратимо. Он Бахыта тоже узнал, так что даже паспорта не спросил, хотя Бах мог бы его порадовать еще и дипломом лауреата Госпремии, который теперь на всякий случай постоянно носил с собой. Бахыту хотелось порасспрашивать Теда, что да как, может, даже пропустить по стопарику, но Тед, некогда увлекавшийся эротической поэзией восемнадцатого века, похоже, чувствовал себя униженным, в глаза не смотрел, все время оглядывался…

Ну, Бах и не стал его прессовать.

Грош? В последний раз кто-то его видел в Калининграде, по обыкновению собирался все бросить и уйти в море. Но это было черт-те когда, еще до перестройки.

– До катастройки, – внезапно ожил Мохов. – Целились в коммуняк, а попали, как всегда, в русского мужика.

Бахыт, однако, напомнил, что русский мужик Гагарин, Гэг, в Донецке торгует угольком, а другой русский мужик Пит Ситников, когда там началась заваруха, вступил в ополчение, дослужился до майора.

– Поздно, майор, ну его нахх… – пробормотал Боярский забытую гагаринскую присказку.

Хорошо, никто не видел гуляющую по интернету запись, как Пит допрашивает пленных «укропов»: те, похоже, не обольщались его культурной речью со всеми на «вы». Друзьям Пита было хорошо известно, что в культурной фазе нужно как можно быстрее приносить ему изысканные извинения, если не хочешь, чтобы внезапно рванулись на волю его боксерские и самбистские звания. А на видео только великоватый камуфляж придавал комической боевитости этому субтильному очкарику, да еще черный пистолет, который он брезгливо держал на отлете, словно опасался об него испачкаться. Но стоящие на коленях пленные не сводили глаз именно с пистолета. Обряжены они были кто во что, словно призывники, старающиеся одеться в то, чего не жалко, их покрытые ссадинами и синяками лица выражали затравленную тоску, все безнадежно повторяли: мы не хотели, нас забросили, за отказ от пяти до восьми лет, – и у Олега не было ни малейших оснований им не верить. Ему хотелось осторожненько потрогать Пита за плечо и сказать: ну, Петруччио, опомнись, ты же хороший мужик, это же люди, пленные!

Наверняка бы он опомнился. Тем более что картинка разворачивалась удивительно нарядная, чистый Ренуар: небесно-синий забор и узорчатые солнечные пятна на нем. Но затем камера съехала в темную лужу стынущей крови, в которой лицом вниз лежала толстая тетка в задравшемся цветастом халатике, и особенно ужасно было то, что она такая неуклюжая, домашняя, некрасивая… В красивой-то смерти Олег когда-то знал толк, любил падать, раскинув руки…

А Пит, указывая пистолетом на лужу, необыкновенно учтиво обращался к пленным с просьбой опуститься на четвереньки и отведать из этой лужи: «Вы же хотели русской крови? Так вот она, пейте. Что же вы не пьете? Будьте последовательны». Олегу казалось, что они оба с Питом сошли с ума, а Светка вполне по-деловому сокрушалась: «Я ему скажу: Петя, нельзя же так! Они должны вернуться домой нашими друзьями!» Светка уже тогда начала возить в Донецк всякие теплые и не очень теплые вещи, а когда Пита у собственного подъезда снял снайпер, принялась, отплакав положенное, вместе с его вдовой устраивать в ситниковской квартире что-то вроде музея. Она всегда умела переплавлять боль в какое-то дело.

Историю, как и во все времена, творили простаки под предводительством властолюбцев, и тех, кого властолюбцам не удавалось оседлать, они называли соглашателями и конформистами. Не соглашаются с ними, значит, соглашатели.

– Но Ситников все-таки должен понимать, что Украина независимое государство… – Бориным языком пыталась овладеть прежняя принципиальность.

– А Югославия не была независимым государством?.. – ни секунды не промедлив, ответно прогудел Мохов.

О, м-мать их!..

Господи, только этого не хватало – из дверей траурного зала сверкнули Ларисины очки. Она теперь скорбная классная дама, преподает в школе физику и с риском для жизни проповедует демократические идеи – как будто у ее разогнанного демократией тупика есть что-то общее с демосом. Но признать это для них означает признать свою мизерность и тупиковость. При совке-то все тупики казались окнами в Европу…

– Вы идете на митинг?

– Мы только что с митинга, – отчаянная попытка прикинуться дурачком.

– Я не об этом, я о митинге «За честные выборы»! – заранее готова облить скорбным презрением, если не возьмешь под козырек.

– Честные выборы В РОССИИ? – Боря изобразил саркастическое изумление.

– Честные выборы – это когда Америка всех назначает? – Боря с Моховым дуэтом могли бы выступать – отличное рвотное.

Ф-фух – Лариса процокала мимо: теперь у нее очки с таким минусом, что смотрят только за горизонт. А эти исторические деятели ее, слава Богу, тоже не заметили, у них другие ослепляющие очки – Крым, Херым…

Интересно, они и оглохли окончательно?

– Вы знаете, что Пит погиб? – коротко и зло спросил Олег, и – о счастье! – все заткнулись.

Слава Богу, пошляков среди них не нашлось – перед лицом смерти заняться лицемерной политической суходрочкой: международное право, суверенитет…

Как будто есть в мире хоть какие-то весы, которым бы не диктовали наши желания, – кого не люблю, тот и неправ.

Холодная осенняя взвесь на улице тоже не располагала к разговорам, и все же Олег успел заметить, что Боря теперь хромал заметно сильнее.

Даже пройдя под оскаленным бронзовым самураем, наставившим на гостей кривой короткий меч над входом в оккупированный японцами бывший «Манхеттен», никто не проронил ни слова: предупредительно уступая друг другу стулья, все молча расселись вокруг черного, как ситниковский пистолет, круглого стола и погрузились в тридцать шесть видов горы Фудзи на стенах. Этих порядочно облезлых и поседевших мужиков, включая самого стриженного под машинку Олега, уже было никак невозможно назвать рыцарями Круглого стола. И братски обниматься они, кажется, тоже были не склонны – тут бы хоть ускользнуть от скандала: и в их круг вошла История, чтобы делать свое извечное дело – разрушать.

Хорошенькая брюнетка в пилотке из пионерского галстука и в голубой шелковой косухе, проплетенной югендстильными как бы японскими ирисами, умело расставляла общие подносы с разнообразными японскими деликатесами, напоминающими ювелирные изделия, а перед каждым в отдельности – конические, черной глазировки керамические кувшинчики с саке и такой же глазировки тяжеленькие керамические стаканчики. Таким вот саке угощали летчиков-камикадзе перед последним вылетом… Мы все камикадзе, в юности нас заправляют бензином только в один конец.

Как бы только не переругаться напоследок, кто прав, кто виноват в драке бомжей перед шалманом.

Напоминать, напоминать о подлинном, о нашем…

А подлинна только боль.

– Ну что, парни, выпьем не чокаясь. Помянем нашего друга. Хороший был мужик Пит, только слишком доверчивый.

– Что значит – слишком доверчивый? По-твоему, вообще ничему нельзя верить? – сразу все-таки возбухли два принципиальных мудака – Мохов и Кацо.

Уже на три четверти облезли, а все не поняли, что наши главные враги старость и смерть. А после них люди власти, для кого все лозунги только оружие.

– Давайте сначала выпьем.

Саке было очень горячее и душистое, но слабенькое, – такое не помешает угодить в борт авианосца. Правильно его вроде бы называть как-то вроде нихонсю.

– А теперь вспомним старину Ремарка. Есть только три вещи, которым можно верить: друг, любимая, кружка рома. Или графинчик саке. Или бутылка «Двойного золотого». А все лозунги общего пользования придумывают люди власти, чтобы дурачить простаков.

Однако и проникновенное имя «Двойного золотого» не растрогало патетических психотиков.

– Слышь, Костя, – прогудел седовласый мосластый мастеровой, обращаясь к старику Хоттабычу в костюме итальянского мафиози, – ты-то сам понимаешь, что Пита угробили твои америкосы? Что хохлы их марионетки?

– Понимаю, Валя, – сокрушенно ответил Боярский, но угольно-черные глаза его пылали сарказмом. – Но нам никак их не подтянуть. Мы, честные еврейские интеллигенты, боремся за права гомосексуалистов, индейцев и китов, но откуда-то на нашу голову свалилась масса нерукопожатного мужичья – всякие реднеки, по-вашему ватники… И они с чего-то вообразили, что не мы, а они хозяева, тоже со своим суконным рылом голосуют, выбирают, воображают себя ответственными за судьбы мировой демократии…

– Но ты понимаешь, что фактически у вас диктатура корпораций?

– При диктатуре демос запугивают, а при демократии дурачат. В этом смысле и у нас, и у вас демократия. Но у нас есть еще и то, о чем вы так плачетесь – настоящая борьба за власть. Она и выносит наверх людей власти, как их называет наш друг Сева. А эти борцы за общее дело не уймутся, пока не сожрут всех себе подобных по всему земному шару – Сева же на этот счет хорошую теорему доказал. При совке мы плакались, что нами правят посредственности, а это, оказывается, был способ отсеять хищников.

Олега лет сто никто не называл Севой, но борцов за правду-херавду это не растрогало.

– Если американские люди власти остановят российских посредственных уголовников, уже будет хорошо.

На вид обносившийся местечковый сапожник, а как глобально чеканит…

Но и мосластый русский мастеровой во всемирной отзывчивости не отстает, гудит, как жизнь тому назад:

– Россия сегодня последний тормоз глобализации. Без нее бы уже все сожрало это всемирное «купи-продай».

О, м-мать их в душу – уголовники, глобализация, херализация… У них что-то свое, подлинное еще осталось, кроме этой вони?!.

С другими встал бы и откланялся, но это же лучшие в мире друзья, это же Боря Кацо, только облез и подраздулся, да еще сапожную щеточку под носиком отпустил, это же Иван Крестьянский Сын, только седины пожелтели да синие глаза в глубоких глазницах вылиняли.

Быстрее, быстрее о чем-то подлинном им напомнить!..

– Друзья, давайте все-таки вспомним, что сегодня похороны нашего учителя.

– Антисемита, – Боря окончательно закусил удила.

– А что он гений, это мелочь? – Олег уже испытывал не досаду, а смертельную скуку.

– Не мелочь. Но то, что он был антисемит, тоже не мелочь.

Густо присоленный сединой усталый рикша внимательно смотрел в миску с супом мисо, а старик Хоттабыч переводил огненный взгляд естествоиспытателя с Мохова на Каца и обратно со скрытой усмешкой в серебряной бородке, словно имел в запасе какой-то козырь против них обоих; Олег же больше косился на Мохова, как бы тот чем-нибудь в Борю не запустил. Мохов иногда называл Обломова лидером национально-освободительного движения, но тут неожиданно обрел мудрую уравновешенность.

– Боря, когда твой пацан с первого раза поступил к нам на факультет, как ты думаешь, кто за него хлопотал?

– Ты. И я очень тебе…

– Да кто бы меня послушал! Я сказал Обломову, а он пошел к председателю приемной комиссии. После этого твоему Илюхе и начали писать «дэ» хвостиком кверху.

– Это что значит? – Боярским владело чисто научное любопытство с легкой примесью сарказма.

– Все поступающие перед экзаменами сдают экзаменационные листки, чтоб никто не знал, Иванов он или Рабинович. А им взамен выдают направление с номером аудитории. И в слове «ауд» тем, кого надо зарубить, «дэ» пишут хвостиком книзу.

И Боря притих, притих…

– За это надо выпить! – щедро объявил Олег, и все налили уже не слишком горячего саке каждый из собственного остывающего конуса.

– Помянем гениального механизатора. Он был способен на широкие жесты. Когда мы с ним посостязались в свисте в приемной у этой паскуды… забыл фамилию, и слава Богу… Так мы потом у Обломова в подъезде распили две бутылки бормотухи, чтоб жена не видела. И одну пробку выколотил он кулаком, а другую я… Но у меня-то кулак был мясистый после шабашки, а он, значит, с колхозных времен его сохранил. Это я к чему? Давайте выпьем в его память. Не помня зла, за благо воздадим.

Выпили серьезно и серьезно же помолчали.

Наконец Боярский залихватски пристукнул по черному столу черненьким стаканчиком:

– Раз пошла такая пьянка, так и я нарушу конспирацию. Когда я уже получил разрешение на выезд, я подумал, куда же я там сунусь, в Штатах, кто меня там знает? И сунулся к Обломову: так и так, не напишете ли рекомендацию, вас же весь мир знает – ну, и так далее. И он мне, не отходя от кассы, надиктовал: блестящий молодой ученый, специалист на все руки… Я сразу же переводил, и он тут же подписал, я только руку его навел на нужное место. Когда я нагнулся над его столом, я нечаянно навалился на его бедро, и хотел, естественно, отодвинуться. А потом вдруг подумал: а изображу-ка я простого русского парня! И навалился еще сильнее, пока он меня не отпихнул коленом. Мне показалось, это нас еще больше сблизило. В принципе я мог бы написать и «Долой советскую власть», он бы все равно подписал. Он только попросил, чтобы те, кому я буду показывать, об этом не звонили. Он же по закрытой тематике работает, а тут изменнику родины рекомендацию написал. И никто не раззвонил, только рты открывали: неужели это тот самый грэйт Обломофф?..

История произвела впечатление.

– Понимаете, мужики, – проникновенность вновь вернулась к Олегу, – я только с годами понял, что никто из нас ни про кого ничего не знает. А если бы мы могли заглянуть друг другу в душу, мы бы сразу поняли, что каждый из нас прав. В своей, конечно, картине мира. Так вот, у меня есть идея, но сначала мы должны выпить. А до этого обратить внимание, до чего наша официантка похожа на Галку.

Выпили, обратили и, кажется, наконец-то растрогались. Начали поглядывать на нее с умилением, даже Боря, для которого прежде существовала одна только Фатька. И худенькая гейша в алой пилотке и черном переднике это почувствовала, начала что-то уносить-приносить еще более грациозно: так подействовало одно только имя Галки – реального-то сходства практически не было.

– Я Галку в зале все время высматривал, – озадаченно сквозь растроганность медленно выговорил Бахыт. – Но так и не увидел, только Баранова разглядел – раньше он косил под Линкольна, теперь под Солженицына. Хотя я их бороды не очень различаю. А Галка же в первые годы Обломову и читала, и печатала, и сопровождала – прямо Анка-пулеметчица… А на похороны не пришла.

– А вообще не знаете, чем она занимается? – в антрацитовых глазах Боярского засветилась грустная нежность – наконец-то живого коснулись. – Она как – замужем, не замужем?

Все почему-то воззрились на Олега, хотя знал он не больше других. Когда История разрушила «Интеграл», Обломов хотел ее оставить в самом своем узком круге, но она почему-то не пожелала, пошла в школьные поварихи – на шабашке насобачилась, – по крайней мере, не голодала. А насчет замужества – она же лучшие годы на Обломова потратила, хотя задействован ли был кожаный диван в его кабинете, это осталось делом Филиных домыслов. Но Олегу все равно было грустновато, что Обломов увел их любимую сестренку, дочурку полка… Да и сейчас все заметно притихли, хотя никто на нее никаких прав, разумеется, не имел и видов тоже.

Олег не отвечал так долго, что пипл переключился друг на друга и, встряхнувшись, заговорил о чем-то подлинном – о молодости, о шабашке… Кажется, и саке все-таки подействовало.

И Олег наконец-то позволил себе расслабиться и помолчать.

Дождь на улице уже лупасил вовсю, а порывы ветра время от времени заплескивали его на окна, так что за этим шумом он не сразу распознал звуки того, что у японцев когда-то считалось музыкой: повертеть скрипучий колодезный ворот, постучать ложкой по столу, уронить кастрюлю, мяукнуть…

Но в этих шумах преобладали завывания ветра то в печной трубе, то в горлышке бутылки, то в собственных ушах, то в снастях шхуны, каким-то чудом заплывшей в бывший «Манхеттен». Заслушавшись, Олег не сразу заметил, что на возвышении, где когда-то по вечерам разорялся эстрадный оркестрик на фоне воображаемых небоскребов, ныне стертых стогами цветущей сакуры, появилась ожившая тюлевая занавеска. Она почти ползла по полу, волоча за собою две довольно длинные линейки, но линейки внезапно развернулись в два больших трепещущих веера, которые, подобно стрекозиным крыльям, начали занавеску распрямлять, превратив ее в гейшу с набеленным личиком, на котором алел карминный ротик и угольно чернели подведенные до висков глаза и брови. И это воздушное создание с маленькой цветочной клумбочкой вместо волос то почти отрывалось от земли стрекозьим трепетом вееров-крылышек, то почти распластывалось по полу, и Олег зачарованно следил за этой борьбой, все больше проникаясь безумной уверенностью, что эта гейша не кто иная, как их маленькая разбойница Галка.

– Мужики, кажется, я рехнулся, – сказал Олег, когда кисейное создание растворилось в сакуре. – Мне показалось, что это Галка.

– Мне тоже так показалось, – Грузо впервые за встречу не скрывал своего изумления.

Иван Крестьянский Сын и Кацо ошалело оглянулись и вновь погрузились в сладостные сточные воды: «Россия братается со всяким отребьем!»– «Сейчас именно отребье определяет, кто отребье, а кто нет. И лучше уж быть на равных с отребьем, чем в шестерках у Америки!» И только Бах, сидевший спиной к эстраде, подскочил как ужаленный, утратив сходство со стареющим рикшей:

– Где, где Галка?.. Где у них гримерная или как там ее? Раздевалка? Надо позвать менеджера или как там его? Метрдотеля? Нет, вы уверены? Так что же вы сразу к ней не подошли?

Он подозвал официантку в югендстильной косухе, послужившую первым воплощением Галки, и принялся горячо ее выспрашивать, нельзя ли им пригласить к столу только что выступавшую танцовщицу. Та пообещала узнать, но прежде чем она отправилась в ресторанное закулисье, у их стола появилась сама Галка, отмытая и радостная, однако с налетом некоторой строгости, которой в ней прежде не замечалось. И еще Олеговы глаза сами собой под радостью и строгостью опознали в Галке усталую небогатую тетку. Челка, правда, на ней была прежняя, только рыжая, как разлохматившийся конец ржавого троса.

Галка положила им с Бахытом руки на плечи:

– Ну что? Преступников тянет на место преступления?

Она улыбалась, но как-то холодновато.

Они дружно положили ладони на ее руки и поспешили сказать ей что-то комплиментарное, пока она не успела прочесть на их лицах: неужели это она?..

– Потрясающе выглядишь! – выразил изумление Бахыт.

– Больше тридцати пяти никак не дашь! – припечатал Олег, как бы заранее не желая слышать никаких возражений.

Боярский смотрел ошарашенно (никогда его не видели таким), словно не веря собственным глазам, а оба пикейных жилета попросту таращились, не в силах осмыслить что-то необычное за пределами их родной выгребной ямы.

И только после этого началась вся полагающаяся суета, поцелуи, объятия, новое блюдо с фаршированными чем-то розовым мидиями, новые графинчики, – и лишь когда все наконец расселись, Мохов вспомнил про похоронный митинг:

– Не смогла прийти? – он подсказывал ей ответ, чтобы поскорее вынести ей оправдательный приговор.

– Не захотела. Если уж к живому не ходила…

Все поняли, что эту тему лучше не ворошить, и выпили без лишних слов, а потом Олег поспешил замазать неловкость:

– Мы и не знали, что ты так потрясающе танцуешь!

– А что вы обо мне вообще знали? Как я живу, чем живу?

– Ну и как ты живешь?

– Живу одна, ни от кого не завишу… Вот прямо сейчас и начну рассказывать год за годом.

– Мы как раз перед твоим приходом об этом и говорили, что никто ни о ком ничего самого главного не знает. Мы еще об исторических персонах пытаемся рассуждать, хотя и о том, что рядом, ничего не знаем.

С высоты шведской стенки Олег с удовольствием разглядывал потных, мечущихся, дико вскрикивающих пацанов. Еще вроде бы недавно подойдешь вечером к спортзалу, заглянешь в затянутое сеткой окно, а там старшеклассники режутся в футбик среди своих – кое-кто с сигаретами, – и вот теперь они сами режутся среди своих пять на пять – кое-кто с сигаретами, – а какой-то семиклашка в эту минуту, быть может, с завистью на них пялится.

Почему-то ключ от спортзала физрук доверял только приблатенным пацанам, поэтому вечерний футбол таил в себе нечто залихватское. Особенно если ты завернул сюда мимоходом, да еще и под газом. Стараясь, чтобы это заметили, Олег валял дурака: крутил на перекладине, на брусьях, иногда почти срывался, притворяясь сильно дунувшим, и чувствовал, что ему уже начинают прощать его победу на краевой олимпиаде по физике. Даже Кум к нему, кажется, помягчел.

Олег, похоже, уже третью минуту держал угол на перекладине и пьяной улыбкой улыбался пацанам, и они среди своего потного мельтешения и толкотни (броуновское движение) тоже изредка взглядывали на него и улыбались, даже Кум подрагивал уголком губ.

А вот правильный солидный Заяц улыбался снисходительно, но не без ревности. До появления Олега он был в классе лучшим математиком, хотя жил в самом хулиганском районе на просорушке, рос без отца, а мать его торговала пирожками под башенкой драмтеатра. При этом Заяц всегда ходил в солидном пиджачке и любил подчеркивать, какой он бедный, хоть и полноватый, вот и сегодня перед футбиком выпил только бокал компота. Вдруг причмокнет с аппетитом: «Моя матушка картошечку с постным маслицем во готовит!» – а когда кто-нибудь подхватит: ага, мол, моя мать тоже, он тут же горько усмехнется: «Ну, так чего ж не готовить, если деньги есть!»

Кум никогда про свою бедность не заикается, хотя и у него мамаша уборщица в поликлинике, а отца как будто и отродясь не бывало. И все равно Кум толстенький, задастенький, с напористым кабаньим загривком, а главное – лучший футболист. Он не просто бьет и водит лучше всех, он еще и соображает, видит поле, – с перекладины особенно заметно, как на него кидаются сразу двое и никогда не могут угадать, вильнет он вправо или влево, или пяточкой откинет мяч назад – всегда точно своему, как будто у него и на белобрысом стриженом загривке имеется еще одна пара недобро приглядывающихся глаз. Любая пятерка начинает выигрывать, если только в капитанах у нее Кум, – он сразу видит, кого куда ставить, где у противника дырка в обороне, Кума на площадке просто не узнать: распоряжается кратко, дельно и почти без мата. Тогда-то у Олега впервые и забрезжила догадка, что есть два совершенно разных ума: один царит в мире выдумок, другой на диво ловко управляется с реальными предметами. Среди квадратных трехчленов или Печориных Кум смотрится почти тупицей, зато за порогом класса он куда смекалистее самого Олега.

И когда он морщится: «Нажрался вчера, какую-то бабу выхарил…» – можно не сомневаться, что так оно и было. Кум никогда не хвастается, ибо выдумки для него ничего не значат. Он играет за город, а там они все подобрались такие орлы, что лучше им не попадаться на глаза, когда они багровые и потные вываливают из деревянных ворот «Трудовых резервов». Им там недавно выдали американские «кеты»: Кум сказал, что где-то внутри там есть священные слова Маде ин УСА; правда, никто их там не нашел, хотя даже Олег из вежливости сделал вид, будто ищет.

Олег с Кумом в неплохих вроде бы отношениях, но на пьяные выходки Олега Кум лишь дергает углом рта, потому что Олег в его глазах по всем прочим признакам сильно культурный маменькин сынок, которого ждет столичный институт и все такое прочее, а он еще и от Кумовых владений, где пьют и харят, тоже хочет чего-то прихватить. Олег отчасти и поэтому не любит гонять в футбик, ибо ему пришлось бы с Кумом осторожничать, а с осторожничаньем какое удовольствие!

Вот долговязому костлявому Калачу не жалко посмеяться Олеговым штукам, но только расслабленно. Калач и сам из сильно культурных, но недавно открыл, что решительно все человеческие дела достойны смеха, и притом расслабленного: серьезный смех – это тоже чересчур серьезно.

Швед же между пасами взглядывает на Олега исключительно искоса и исподлобья, и на лице его на миг – но лишь на миг! – намечается траурная усмешка. В следующий миг он уже до белизны напрягает ноздри, будто зевает про себя, и резко отворачивается, отбрасывает челку – его излюбленный жест. Когда учителя допекают его этой челкой, он стрижется налысо – нате, мол, съешьте! – и тогда эта привычка выглядит нервным тиком. Свое шведское происхождение он ведет с какого-то хоккейного чемпионата – он так носился со шведской командой, пока сам не превратился в Шведа.

Швед в недалеком прошлом – любимец учителей, аржаная голова, васильковые глаза, с хитроватым, правда, прищуром, которым советское кино наделяло кулаков, но недавно химичка мстительно сообщила ему: «Теперь твоим улыбочкам не все будет прощаться». А он на это только напряг ноздри и отбросил челку. Он с некоторых пор решил лепить из себя человека крайне щепетильного в вопросах чести и вспыльчивого до необузданности – то есть психа. Именно с той поры он и заделался с Кумом не разлей вода. А остальные пацаны сделались с ним поосторожнее, не желая испытывать, как далеко он может зайти в своей новоиспеченной горячности.

Все это проносилось в голове у Олега, покуда нарастающая судорога в брюшном прессе не сделалась невыносимой и ему пришлось спрыгнуть на плоский кирзовый мат.

О таких изысканностях, как душ, в ту чистую пору еще не слыхивали. В раздевалке Кум отдал пару распоряжений насчет следующего футбика и, по-кабаньи напористо склонив голову, двинулся к своему шкафчику, усиленно прихлопывая американскими кетами, как будто проверял, не начал ли снова бренчать паркет, – он долго бренчал, словно осипший рояль, пока его наконец не прихватили гвоздями.

Вот тут все и произошло.

Вполголоса ругнулся Заяц. Ругнулся как-то так, что ждешь продолжения, и все выжидательно на него посмотрели.

– Рубль потерялся, – объяснил Заяц с пиджачком в руке и зачем-то помял его. А когда все уже смирились с Заячьей потерей, вдруг оживился Кум:

– Не? Ты? Точно? У тебя точно рваный был? В брючатах, в костюме смотрел?

– Везде смотрел. Матушка сказала, зайди за маргарином, я положил в костюм…

Кум не дослушал – он уже распоряжался, как на ответственнейшем матче.

– Так, все остаются. Кто выходил в раздевалку?

Все взглянули на Шведа и тут же отвели глаза. На хорошеньком личике Шведа отразилось колебание – он соображал, как в таких случаях должен поступать псих. А через мгновение ноздри его побелели, как будто он сдерживал зевоту.

– Ты видел – я брал?!. А ты видел?!. А ты?!. А ты?!.

Он переводил мутный взор и тыкал пальцем то в одного, то в другого пацана, избегая только Кума, и в его голосе нарастало блатное подвыванье, – вот сейчас, сейчас он распустит рубаху до пупа и…

– Ну, обыщите, обыщите, говорю!..

Швед был уже белый, как его ноздри, и все, только что багровые, тоже потихоньку бледнели, не поднимая глаз. Больше, правда, от неловкости.

Зато Кум был как рыба в воде. Он шагнул вперед и принялся расторопно обыскивать Шведа.

Все прибалдели, и всех менее – надо отдать ему должное – Швед. После самого мимолетного замешательства он вытянул сцепленные руки над головой, придавая картине завершенность.

Кум, однако, таких тонкостей просто не замечал. Он обыскивал не напоказ – хотел-де, вот и получи – нет, он просто искал рваный. Искал довольно умело – шарил в карманах, ощупывал носки, вынимал стельки…

Рубля не было. Кум еще раз для очистки совести пробежался по Шведу и сдался.

Швед, ни на кого не глядя, запихал барахло в сумку и ушел в тренировочном, изо всей силы хлопнув дверью.

Все, вновь побагровевшие, не знали, куда девать глаза, и только Кум, от которого аристократический смысл сцены был скрыт мраком невежества, продолжал тарахтеть:

– Швед не дурней трактора – прятать на себе, тут в раздевалке можно заныкать, а завтра по утрянке забежать, и дело в шляпе, хрен на шкапе… Я сразу догадался, когда он раздухарился…

Его размышлений никто не поддержал, все по-быстрому разбежались, стараясь не смотреть друг на друга. И только Калач у дверей расслабленно продышал Олегу в ухо:

– Ты слышал? Швед сказал Куму: еще друг называется… Х! Х! Х! Х!..

Друг – это уморительно. Со смеху подохнешь. Если смеяться всерьез. А посмеяться расслабленно – это в самый раз.

И Олег тоже изобразил расслабленную усмешку половиной лица, обращенной к Калачу. Ну не может он иначе, когда к нему с доверием!

Хотя ему было совсем не до смеха. Он брел по мокрой осенней улице, не замечая ни осени, ни прохожих, и думал с таким напряжением, с каким не вдумывался ни в одну задачу из мира выдумок.

Какого же черта Швед напрашивался на обыск, если его никто прямо не обвинял? Это ведь именно воры считают кражу у своих верхом позора – как же, крыса, крысятничать!.. Хотя лучше, например, обокрасть человека, чем его унизить, но воры больше всего любят барахло, вот они больше всего барахло и защищают. Швед у них и набрался.

Но если и вправду набрался, как тогда он смог стянуть ту проклятую авторучку?.. Олегу ее привез из Ленинграда двоюродный брат, и они всем классом на нее любовались: в прозрачном корпусе светилась девица, сначала одетая, а перевернешь – раздетая. Любоваться пришлось недолго – авторучка куда-то пропала, и Олег и думать про нее забыл. А потом случайно оказался у Шведа дома, начал от нечего делать выдвигать ящики его стола и обнаружил ту самую девицу.

Он тогда поспешно захлопнул ящик, словно увидел раздетую красотку живьем, и тут же задвинул соответствующий ящик в своей памяти. Сохранилась только жалость к Шведу: правильно это раньше называли – нечистый попутал. Не ты украл, а нечистый тобою овладел.

Но сам-то Швед-то стыренную авторучку забыть не мог, что же он из себя строил, будто не способен тырить у своих? Притом не прикидывался, у него реально слезы стояли в глазах…

Для него, выходит, не важно, способен он украсть или нет, а важно, решаются ли ему об этом сказать в глаза! Раз решаются, значит, не боятся, а раз не боятся, значит, не уважают.

Так вот что она такое, блатная честь, – умение внушать страх, чтоб никто не смел сказать тебе правду в лицо!

Олег почувствовал такое удовлетворение, словно доказал самостоятельно труднейшую теорему.

Вторая же часть теоремы открылась ему лишь двадцать лет спустя.

– Это к тебе, – заглянула мама. – Говорит, твой одноклассник.

Удивления в ее голосе прозвучало ничуть не больше, чем наметилось забулдыжности в подобрюзгшей физиономии Кума.

– Кого я вижу?.. – радостно поднялся ему навстречу Олег, но Кум не стал разводить сантименты.

Он бегло тиснул Олегу руку и, усевшись без приглашения, все такой же кругленький, задастенький, с такой же белобрысой напористой челочкой, перешел к делу (хабэшные отечественные джинсы обтянулись на могучих жирных ляжках, – Кум об натянутые на согнутой ноге штаны когда-то умел зажигать спички).

– Дашь треху без отдачи? Ты ж к нам ненадолго, родичей приехал навестить?

Олег поспешил вручить ему треху, стараясь не впадать в суетливость. Кум принял ее без суетливости, небрежно сунув в нагрудный карман пестрой безрукавки, кои в пору их юности именовались расписухами.

– У тебя ж не последняя, ты же вроде доцент?

– Старший научный сотрудник.

– А Швед базарил, что ты кандидат наук – это не то же самое, что доцент?

– Доцент – это преподаватель

– Швед теперь директор ресторана, больше любого доцента, наверно, гребет.

– Наверно.

– Я, когда играл в классе «Бэ», огребал рублей по семьсот в месяц. Числился механиком на камвольном комбинате, и все время куда-нибудь еще вызовут и за что-нибудь заплатят – то за малярные работы, то за погрузку… А потом мы отовсюду вылетели, в последнее время на стройке пахал… Месяц назад плита косо пошла, пришлось прыгать, сломал правую ногу в голени… На поле сколько били, не сломали, а тут всего второй этаж… Вышел из больнички, хотел у Шведа бабок стрельнуть – не дал, запомнил, как я его обшмонал.

Кум упомянул об этом без осуждения: он хорошо понимал Шведа.

– Слушай… – Олег вдруг забыл настоящее имя Кума. – Как ты думаешь, кто тогда взял рубль у Зайца? Или Заяц сам его посеял?

– Чего мне думать – я и взял.

Кум произнес это не просто «просто», а даже с юмористическим превосходством – как-де я вас всех наколол.

– Как это?.. Зачем?..

– Правильным пацанам на бухло не хватает, а этот терпила надумал бабки на маргарин выбрасывать! Непорядок.

– А когда же ты успел? Ты же вроде из зала не выходил?

– Я еще до игры. Пока вы мои кеты разглядывали. Ловкость рук, мошенство глаза.

Кум явно гордился собой.

– Но правильные пацаны, вроде бы, у своих не берут?..

– Терпилы нам не свои. А у Зайца на лбу было написано «терпила», когда он еще только из мамкиной письки вылез.

– А сейчас не знаешь, Заяц чем занимается?

– Пашет, наверно, где-то. На что он еще годится. Как, правда, и я. Что значит совок – в Америчке бы я на всю оставшуюся жизнь заработал! Да и ты бы с твоей головой в Штатах не столько бы получал.

Годы и неудачи смягчили Кума, он уже был согласен к примирению ног с головой, вещей с выдумками.

– А Швед – он, что ли, тоже терпила?

– Швед по натуре барыга, а лез в блатные. Это ему была наука.

Олегу тоже. Всюду, оказывается, жизнь, всюду наука.

Но у теоремы оказалась и третья часть. Уже назавтра позвонил Швед и тоже без сантиментов сразу взял быка за рога.

– У тебя Кум вчера был? Что, жаловался на меня? Что я барыга и все такое?

– Ну, так…

– Так пусть он себе спасибо скажет. Если бы он меня тогда не обшмонал, я бы и дальше с его компашкой шился. И загремел бы на нары, а сейчас тоже на стройке бы горбатился, скорее всего. Так что я ему при каждой встрече спасибо говорю.

– А все-таки, как думаешь, куда зайцевский рубль делся?

– Как куда – Кум его и скоммуниздил.

– Откуда ты… Почему ты так думаешь?

– Чего мне думать – я видел. Пока вы на китайских кетах фирмовый лейбл искали, я незаметно в окно поглядывал, а там в стекле все как в зеркале.

– Почему же ты не сказал?..

– А потом что, из города ноги делать? Кум со своей шоблой мне бы дыхнуть не дали, они же, блатные, хуже обэхээс. Ну, ничего, я свое взял! Теперь трехи у меня клянчат!

Даже у такой простенькой историйки оказалось третье дно. А мы еще воображаем, что можно что-то понимать в Истории человечества!

– Олег, Олег, очнись!

Господи, откуда здесь Галка?

– Так ты и сейчас среди разговора можешь заснуть?

Наконец-то в ее голосе послышалась настоящая теплота.

– Наоборот, я только во внутреннем мире и бодрствую. Я как раз и хотел, чтобы каждый рассказал о себе изнутри. Не в виде дурацкой «правды» – все равно всей правды никто не скажет, да ее и не знает. Нет, пусть каждый расскажет о себе какую-то сказку, какую про него мог бы сочинить тот, кто его ужасно любит. И во всем старается оправдать.

– Не очень понятно, – строго прогудел Мохов. – Так что, можно прямо врать?

– В сказках вранья не бывает. В «Левше» атаман Платов пьет водку-кислярку и в бурку заворачивается – это не вранье, а сказка, легенда. Я понял, мне надо первому начать, дать вам урок мастерства. Самое главное, когда я буду говорить «я», это будет художественный образ, а не я реальный, жалкая ничтожная личность. Я подозреваю, все реальные личности в той или иной степени жалкие и ничтожные, так пусть каждый из нас и вылепит из себя художественный образ. Чтобы мы поняли, как его надо любить и жалеть. И до какой степени он во всем прав. Ну что, возражений нет? Тогда поехали. Расслабьтесь, не задумывайтесь, правда это или нет – это неправда. Но я хочу, чтобы меня таким видели. А значит, в глубине души я и сам себя таким вижу.

Итак, стояли мы под Ахалцихом, начал Эн Эн и закурил трубку…

Я вырос в большом городе, где был театр и краеведческий музей. В театр нас водили на «Кремлевские куранты», а в музей на чернильницу Свердлова, но царил над городом завод. Ради завода город и разрастался и превращал окрестные деревни в заводские окраины, а деревенских пацанов в городских гопников. Для которых было выйти без финки за голенищем так же немыслимо, как когда-то дворянину без шпаги. Завод был флагманом советской промышленности, а значит, военным заводом. Пикейные мыслители уже лет двести ломают голову, отчего в России никак не приживется демократия, хренократия и прочие пряники, но я-то давно понял, что нашу жизнь определяют войны. Войны порождают и диктатуру, и культ храбрости, и культ гопничества. Нас учили по приказу начальства быть храбрыми, а в остальное время трусливыми, но мы-то понимали, что храбрость, она везде храбрость. Восхищаешься красным конником, значит, восхищайся и красным гопником. А гопники были все без исключения красными, в кино болели исключительно за наших. Только в последние мои школьные годы наметился некий декаданс – эти рруссские катоны начали косить под штатников. Ковбои, куклуксклановцы, гангстеры – лихие ребята, которые никому не спустят. А у нас воспевалась только разрешенная храбрость, – тьфу!

И я рядом с этими героями ужасно страдал от своей трусости. Мне никак не давалось врезать, вмазать, оттянуть, отпинать весело, играючи, с огоньком. Даже когда другие, настоящие герои это делали, я испытывал только ужас и тошноту. Чтобы вступить в драку, мне требовалось сначала две ночи не спать, написать завещание, а потом идти, как на казнь. Да для меня это и была казнь – шел, как придуманный мною когда-то народоволец на цареубийство, – чтоб поскорей отмучиться. Прошли чуть ли не десятилетия, прежде чем я сообразил, что когда нужно было залезть на подъемный кран, откуда-то спрыгнуть, куда-то нырнуть, я был не только не трусливей, а, пожалуй, и похрабрее прочих. Не сосчитать, сколько раз я рисковал жизнью просто так, для красоты. И увечился иной раз куда как посерьезнее, чем в любой драке. До меня слишком поздно дошло, что ужас мне внушает не возможность увечья – она меня только мобилизует, а злоба и жестокость. Я не понимал причин своего страха и ощущал себя маленьким и жалким.

Я до такой степени не переносил никакого недовольства, что если кто-то в дружеской компании мрачно молчал, то я начинал перед ним лебезить, только бы он сменил гнев на милость, позволил мне передохнуть в мирке, где все хотя бы делают вид, что друг друга любят.

Пожалуйста, не смотрите на меня так и не потупливайте взор, все это не я, а художественный образ. Ему и сочувствуйте или презирайте. Но лучше, конечно, сочувствуйте.

В общем, я долго страдал, оттого что я такая мелкая личность, но постепенно я нащупал ту область, где я мог бы сделаться большим. Это была История. И не какая-нибудь рядовая историйка, а История с самой что ни на есть большой буквы. Я чувствовал, что в борьбе, например, с фашизмом я бы не струсил. Напоминаю еще раз, что все это не я, а художественный образ. Я мечтал, чтобы в Америке фашисты подняли мятеж, а я бы поехал с ними сражаться, как когда-то ехали в Испанию. Но меня влекла и всякая другая возможность проявить мужество, лишь бы в этом не было злобы и подлости. И начальства, по крайней мере, нашего родного – уж больно оно было лживое и скучное. Так что Аляска, Джек Лондон – это тоже было кое-что, пока нет настоящего исторического дела.

Историческим делом для меня стала проблема Легара. Если бы я ее решил, я бы точно остался в Истории. Кстати, ее лет десять назад добили японцы. Добили очень скучно, с применением компьютеров, рассмотрели тридцать пять тысяч подслучаев, без всякой общей идеи… Превратили гениальную гипотезу в счетоводческое занудство – нет, это что-то не русская храбрость, как выражался другой художественный образ – Печорин.

Но это реплика в сторону. А тогда мне пофартило встретить хулиганистого механизатора, из-за дурацкой выходки оставшегося без глаз. Хотел пугануть председателя колхоза ржавой гранатой, а она возьми да и взорвись в воздухе. И пришлось ему по этой причине сделаться не директором машинно-тракторной станции, а великим ученым, да еще и оборонным боссом.

Прошу, прощения за американизм – воротилой.

Он-то был точно исторической личностью, и все, кто с ним работал, вся его команда, стало быть, тоже автоматически становились творцами истории. Оставь проблему Легара и ступай за мной, сказал мне колхозный гений – напоминаю, что и он тоже не реальная личность, а художественный образ. Сказочный даже. Как атаман Платов.

И этот атаман Платов для начала отправил меня в экономику, которой я сперва брезговал, а потом относительно преуспел. Меня до сих пор подкармливает теорема о властолюбце, ее иногда называют и теоремой о хищнике или теоремой о разрушителе. Ее развивают и в сторону оптимизма, и в сторону пессимизма. При каких-то условиях получается, что созидатели могут нейтрализовать хищников, при каких-то одного властолюбца оказывается достаточно, чтобы всех превратить в хищников, – конца не видать. И каждый раз меня вводят в оргкомитет, оплачивают дорогу в какую-нибудь приятную страну, обсуждают со мной равновесие по Евсееву, хоть я и разбираюсь в этом не лучше прочих. Пожалуй, и похуже, без меня там много чего наворотили, но им почему-то важно, чтобы изображал внушительный вид именно основоположник.

В этом смысле великий механизатор до некоторой степени обеспечил мою старость. Но ощущаю ли я это как участие в Истории с самой что ни на есть большой буквы? Нет, это всего лишь история крошечной, хотя и очень живучей секты искателей истины. А Историю с большой буквы творят властолюбцы, использующие простаков, творят маньяки, заражающие своим бредом истериков.

Рукотворную, так сказать, творят историю. А Историю нерукотворную творят бессмысленные громадные массы, порождающие гравитационные поля. Вам этот образ от меня уже знаком: если к населенной планете приблизится другое светило, его гравитационное поле начнет все реки и водопады отклонять в его сторону. А если его масса совсем уж громадна, то и реки, и самый воздух потекут к нему, оно высосет и опустошит планету и этого даже не заметит.

Еще недавно таким светилом для соседей была и Россия, ее гравитационное поле притягивало многие умы, но с недавних пор у американского поля не осталось соперников. Америку то восхваляют, то обличают за одно, за другое, за десятое – то она защищает мир от тиранов, то она сама главный тиран, – и каждый прав внутри своей сказки. Но все, что она делает сознательно под влиянием своих властолюбцев и хищников – творят Историю они, это нормально, – так все их фортели сущие семечки в сравнении с тем, что Америка делает бессознательно. Просто своим существованием и могуществом. В каждой стране одни умы продолжают притягиваться к собственной земле, а других влечет к себе новое солнце. И страна разрывается на части внутри собственных границ. А если части слабо между собой перемешаны, то разрываются и границы, начинаются войны. На одной такой войне погиб наш друг Пит – разумеется, я имею в виду художественный образ. А моя жена – вы все ее знаете: чистейший, то есть доверчивейший человечище – так она сотворила этот образ таким прекрасным и возвышенным, что сама теперь на него молится. Месяцами торчит в Донецке, пытается там создать музей всех погибших. Именно всех, а не только самых заметных. Собирает их фотографии, воспоминания, памятные вещи и надеется построить нечто вроде израильского музея, забыл название, где поминаются именно все без разбора. Ее тоже позвала История, повелела ей: оставь мужа и сына и иди за мной.

Так гравитационное поле Америки разрушило мой дом, о чем виновница уж точно не подозревает. А до этого она точно так же разрушила наш «Интеграл», чего ее хищники, возможно, и желали, но сознательно бы у них ничего не получилось. Зато когда их поле незаметным образом развернуло наши умы, множество собственных наших дел многим из нас показались каким-то отстоем. И даже наш великий учитель остался не у дел.

Конечно, заниматься чистой наукой он мог бы по-прежнему, но ему это было скучно, он хотел творить великие дела. То одно, то другое, то пятое, то десятое – и все такие грандиозные, что рот разинешь. И никогда не угадаешь, что ему придет в голову. Сегодня искусственные спутники, завтра животноводство, послезавтра водородное топливо, послепослезавтра ядерные реакторы, послепослепослепосле еще что-то потрясающее. И каждый раз все продумано до невероятных подробностей, эрудиция у него была фантастическая. И я за каждый прожект брался с величайшим воодушевлением – вот поистине историческое дело! Мы что-то изучали, доходили до вполне приличного уровня, печатали статьи, а то и коллективные монографии – основные идеи всюду закладывал он. Начинались какие-то командировки, отыскивались могучие партнеры, очень большие начальники, выносились постановления правительства… А потом как-то все само собой слабело, затихало, а с годами и вовсе рассасывалось. И сегодня я окидываю свою жизнь, когда я шел на зов Истории вослед нашему учителю, и вижу, что все свои мечты и дарования я пустил по ветру, по гравитационным полям, которые творил мой кумир. Последнее, что он мне предлагал, – обучать палестинцев. Они учатся в Европах и платят столько-то, а мы будем брать с них по столько-то, да еще и обеспечивать общежитием. И все цифры от зубов отскакивали, он по этой части мог бы в цирке выступать, он помнил цены на водку лет за сто, цены на кадушки, цены на золото до революции и после, и про палестинцев он тоже все знал. Очень мы про них плодотворно поговорили, и больше он их никогда не вспоминал. Умоляю, не спешите возражать, это только сказка! Каждому будет дана возможность возразить другой сказкой. Я говорю не о нашем реальном учителе, ибо понятия не имею, какой он был в реальности. Мы ни о ком не имеем понятия, я говорю только о художественном образе.

И я на его тризне – образа, образа! – теперь никак не могу взять в толк, на черта ему все это сдалось при его нечеловеческом умище? Враги обвиняли его в карьеризме. Но я-то знаю, что он этими авантюрами наживал больше неприятностей, чем выгод. И теперь я думаю, что в глубине души он так и оставался хулиганистым пацаном. Как любил он дурачить начальство, так это и оставалось самым любимым его занятием. Как когда-то привязал он парторгу к хлястику надутый гондон, так он потом и навязывал министрам и маршалам такие же пузыри. И в итоге я всю жизнь прослужил чужому озорству. В последние годы я это почувствовал, и он тоже сразу это почувствовал, ни к чему великому больше меня не привлекал. И я теперь желаю только как-нибудь дожить на обочине Истории, достаточно она вокруг меня и во мне перекрушила. Любые лозунги общего пользования вызывают у меня тошноту. Теперь я не желаю ни с кем шагать в ногу, а делать только то, что лично мне нравится, служить только тому, что лично я люблю.

А люблю я в России только ее гениев. Если она перестанет поставлять их миру – а она уже почти перестала, то она мне будет не более интересна, чем какая-нибудь Голландия или Албания, мир с ними обоими. Пожалуй, единственная национальная идея, которую бы я поддержал – это производство гениев. Вот для потенциальных гениев я и стараюсь создавать хотя бы микроскопическое гравитационное поле. Чтоб хоть что-то вытягивало их из серости помимо потери глаз.

Среди ученого люда попадаются две полярные породы. Один все схватывает на лету, излагает так, что и дураку ясно, а другой что-то бубнит, голову сломаешь, пока поймешь. Но этот лапоть, этот валенок, ватник делает открытие, которое не дается щеголю. Потому что у валенка есть какое-то внутреннее гравитационное поле, которое тянет его мысль в нужную сторону. Я и пытаюсь нашарить, какими же такими полями обладают гении. Мне ужасно повезло с начальником, это мой однокурсник, с которым мы когда-то были на шабашке. На редкость верный старой дружбе. Мохов, не красней, не красней, это не ты, а художественный образ. Так этот художественный образ позволяет моему художественному образу заниматься психологической физикой, психологической математикой – доискиваться, какие скрытые психологические мотивы лежат в основе научных теорий. А то и физиологические. Иногда это бывает просто опыт нашего тела: учась ходить, мы открываем законы равновесия. Если бы нашим единственным органом чувств было обоняние, не могло бы возникнуть понятие числа и пространства, если бы на земле не было жидкостей, не возникла бы квантовая механика, если бы не было периодических процессов типа смены дня и ночи, не возникла бы идея времени – ну, я уже начинаю читать лекцию. Кое-кто из студентов действительно начинает лучше соображать – для них я и стараюсь. Иногда статьи, книжки на эту тему публикую, кое-какие и подражатели завелись – таким вот хобби под старость лет я обзавелся.

Примерно так. Жили-были два гуся` – вот и сказка вся.

Теперь судите. Но только про себя, сегодня каждый говорит только о себе.

– Что ж вы, черти, приуныли?

Деланая бодрость, однако, не смыла неловкости.

– Хотя мы же на тризне. Ну, так выпьем за упокой нашей молодости.

Никто выпить не поспешил. Все смотрели в черноту стола, но, казалось, ждали продолжения.

– А почему ты про сына ничего не рассказываешь? – после затянувшейся паузы сурово, но сострадательно спросила прежняя Галка, наконец-то проглянувшая из-под ржавой челки.

– Это слишком интимно. Но если зрительская масса требует…

Погода за окном разбушевалась так, что ему пришлось немного напрячь голос. Что-то где-то уже громыхало, а окна заливало, словно из шланга.

Сказочка проста и прозрачна, как слезинка ребенка. У юных супругов, зацепившихся за научную вершину в пригородном бараке, родился маленький ангел, ясноглазый и златовласый. С трех месяцев своим ангельским голоском он уже выпевал любую мелодию, с пяти лет на память читал стихи, и у него перехватывало его нежное горлышко, когда с героями книг случалось что-то страшное. Ему прекрасно давалось все, а больше всего он любил читать и слушать музыку. Но чем старше он становился и чем больше узнавал жизнь, тем меньше она ему нравилась – уж очень много в ней жестокого и подлого. Понемногу и читать ему стало слишком больно, потому что и в книгах все-таки была она, жизнь. И он все больше и больше уходил в музыку, пока она не поглотила его окончательно. Однажды утром отец и мать попытались войти к нему в комнату, а музыка их не впустила – с тех пор она так и отталкивает всякого, кто пытается к нему войти.

– Вот, собственно, и все.

Чтобы не поднимать глаз, Олег придвинул к себе початое блюдо с фаршированными мидиями и принялся выдавливать на них четвертушку лимона, а лимонный сок внезапно брызнул ему в глаза. Он попытался проморгаться, но кислота была такая едкая, что пришлось как можно быстрее подняться и устремиться в туалет с залитым слезами лицом. Было до ужаса неловко, но другого выхода не оставалось.

Коридор к сортиру какой-то эстет отделал сплошным зеркалом, и Олег несколько раз вместо реальных поворотов пытался ткнуться в их отражения. Когда-то в едва живые в памяти времена в их детской компании очень уважалась Лидка, умевшая придумывать сказки, которые они готовы были слушать хоть целый день. И когда Лидка повествовала о какой-нибудь замарашке, сделавшейся принцессой, она выговаривала растроганно: «Платье у нее было из тюля, а стены зеркальные», – ничего более роскошного она вообразить не могла. Вот сегодняшняя тризна и принесла и тюль, и зеркала.

Долго плескал водой в глаза, потом осторожно промокал носовым платком, но избавиться от красноты так и не удалось, пришлось выходить к народу с заплаканными глазами.

Проходя мимо застекленной двери, увидел, что погода окончательно взбесилась – это был какой-то водный буран, буря мглою небо кроет, вихри водные крутя, вздумайся им прежней компашкой отлить узким кружком, сейчас никто бы не заметил. Если природа решила оплакать Обломова, то она явно перестаралась – страшно было подумать, что творится на Никольском кладбище, где вроде бы как раз должны были предавать земле бренную плоть Обломова в шаговой доступности от могилы Эйлера, единственного из коллег, чье превосходство он признавал.

Зато за круглым столом царила почти переслаженная доброжелательность, словно в соседстве с ложем смертельно больного: вспомнили наконец о подлинном, а ничего подлиннее боли, даже чужой, не существует. Соседи Олега, Мохов и Боря, не сговариваясь, с двух сторон, будто инвалиду, подвинули ему стул. Олег старался ни на кого не смотреть, сосредоточившись на цветущей сакуре, но, усаживаясь, все-таки поймал Галкин взгляд из-под рыжей челки, – ее глаза были полны сострадания и материнской нежности – жизнь тому назад он иногда ловил на себе такие ее взгляды.

– Ну, кто следующий? Теперь уж не отсиживайтесь. А то оставите Фердыщенку в дураках…

Олег ерничал, но в груди нарастала тревога: неужели не поддержат?..

Краем глаза он видел, как Боря рисует на черном столе какие-то узоры подразбухшим пальчиком-сосисочкой, – примерно так же он что-то чертил в общаге перед тем, как спланировать с третьего этажа на раме. И здесь тоже внезапно вскинул свою седеющую сапожную щеточку:

– Я готов.

Помните в «Родной речи» картинку «Дети, бегущие от грозы»? Это были мои родители. Гроза разразилась не над ними, но они всю жизнь ждали, что она вот-вот догонит. О ней в нашем доме только шушукались, чтоб не подслушали враги, и все равно не могли ее забыть и заняться чем-то, как теперь выражаются, позитивным. Постоянно обсуждалось, кого в сорок девятом году посадили, кого в пятьдесят втором только уволили, а что в пятьдесят третьем всех спасла только смерть фараона, в этом никто не сомневался. Спорили только, готовился ли окончательный геноцид или всего лишь каторга.

Но что взять с пришибленных провинциальных совслужей! У меня был в Ленинграде дядя-профессор с седой бородкой, как у Кота… Как, у какого Кота? Вы что, забыли, мы Боярского звали Котом. Костя – Кот… Так и дядя все эти кошмары охотно обсасывал, только с улыбочкой: «В России Освенцим не нужен, достаточно всех вывезти в тайгу». Вроде бы в нашем поколении о тайге речь уже не шла, но раскаты они все время слышали: тут Додика не взяли в аспирантуру, там Сарочку не взяли в консерваторию…

И я долго не понимал, почему это шушуканье меня так раздражает, хоть я и сам такой же Додик. Понял только через много лет, когда было уже поздно: они заставляют меня снова и снова ощущать себя побежденным. Которому остается только брюзжать да злословить о победителях. А нет ничего разрушительнее, чем беспомощность. Надо хоть в концлагере найти уголок, где можешь забыть о конвойных. А мы только про них и говорили.

Я лишь в институте узнал, что сажали и расстреливали не одних евреев, и щедро включил и всех прочих в свой поминальник. Кому-то в те времена не хватало колбасы, кому-то Ахматовой, а меня возмущало, что власть запрещает оплакивать тех, кого сама же и уничтожила. Я понимал, конечно, что уничтожали начальники другого поколения, но раз нынешние их покрывают, значит, и они такие же. На оплакиваниях мы и сошлись с моей прекрасной черкешенкой. Я оплакивал жертвы тридцать седьмого и сорок девятого года – тысяча девятьсот, конечно, а она – жертвы тысяча восемьсот шестьдесят третьего, кажется, года. Тогда русские переселяли черкесов на «плоскость», выдавливали в Турцию, и погибло жуткое дело сколько народу – от голода, от болезней… Обычный российский бардак. И Фатиме было еще обиднее, что про них вообще никто не вспоминает, я один ей сочувствовал. Я даже разузнавал имена каких-то баронов и князей, которые этим занимались, и она мне была страшно благодарна. Можно сказать, она меня за муки полюбила, за муки своих предков, которым я один сострадал. В этом мы и сливались душами – она оплакивала моих предков, а я ее.

Так в этом упоительном оплакивании мы и произвели на свет нашего чернокудрого ангелочка. Он тоже с трех месяцев выпевал любую мелодию, с пяти читал стихи, и горлышко у него перехватывало в нужных местах – мы были в восторге от его чувствительности. Однажды перед сном, когда он уже мог понимать, я рассказал ему о судьбе Мандельштама. Он слушал, распахнув свои черные глазищи, готовый фаюмский портрет. А потом я пожелал ему спокойной ночи и выключил свет. И услышал из-за двери какое-то тоненькое скуление, как будто щенок потерялся. Я подумал, что Илюха откуда-то бродячего щенка приволок, это было на него похоже. Я вернулся, хотел его отругать, еще наберется заразы, и вижу, что он смотрит на меня своими фаюмскими заплаканными глазищами и тоненько-тоненько плачет. Что случилось, испугался я. Мандельштама жалко, еле-еле выговорил он, и я ушел от него, переполненный гордостью: растет соратник по общему делу – по оплакиванию!

Между делом Илюха закончил институт – оказывается, нужно было Обломова благодарить, не знал… Мы с Фатимой были уверены, что Илюшку в армии прикончат… Пусть Обломову это зачтется на Страшном суде… После института Илья за Питер цепляться не стал, у него там никаких связей не возникло. Фатиму беспокоило, почему у него нет девушки, а он с мукой в голосе говорил, что им плевать на Мандельштама. Из воспитанности еще делают грустный вид, но тут же начинают говорить о другом, смеяться…

При этом девушки на него заглядывались, несмотря на его исхудалость, – огромные черные глаза, тяжелые кудри, черкесский профиль… Я его устроил к нам на завод в отдел технического контроля. Работа рутинная, для техника, но было уже не до жиру. Фатиму сократили, но гальванический цех худо-бедно работал. А я там был главный специалист.

Зато дело нашей жизни оставалось при нас. У нас появились почти неиссякаемые возможности оплакивать все новые и новые жертвы, потому что Россия и Украина – а мы, напоминаю, жили в Кременчуге – старались раскопать их как можно больше, чтобы повесить их друг на друга. Получалось, что мертвыми интересуются только для того, чтобы колоть глаза живым. Нас с Фатимой это просто возмущало, а Илья прямо-таки иссыхал. И в конце концов мы уехали только потому, что нам сделалось за него страшно.

Об эмигрантских мытарствах рассказывать не буду, получится нехудожественно, но в конце концов все наладилось. Фатиму взяли мыть котлы в школу, я устроился, можно сказать, по специальности, в захудалую гальваническую мастерскую в гофрированном жестяном сарае. Что-то хромируем, что-то никелируем – как в Кременчуге. Только там это был заводской цех, а я был главный технолог, а тут я сам стою у корыта с электролитом. Корыто древнее, на таком, наверно, сам Якоби экспериментировал, защиты никакой нет, дышишь кислотами со щелочами, халат весь прожжен, целый день на ногах в резиновых сапогах, хозяин горластый, на еврея не похож, все время подкалывает: наш инженер…

В Кременчуге я бы решил, что он кавказец. Но про кавказцев Фатиме слова сказать не смей. А заодно и про палестинцев – она нашла, что они похожи на черкесов, теперь она им сочувствует. Я уже помалкиваю, хватит с меня Илюшки. Ему страшно повезло – попал снова на технический контроль. В Израиле нет своей металлургии, он и проверяет поставки на предмет брака. Все, как у нас, только спектроскопы малость другие.

В общем, если о себе много не воображать, концы с концами сводить было можно. Но вдруг крошка-сын ко мне пришел с вопросом: а чем здесь лучше, чем в Кременчуге? Вот лично тебе чем лучше? Я отвечаю как положено: «Здесь я свободен!»– «Прикован к корыту и свободен?» – «Хорошо, здесь я наконец-то такой же, как все». – «А что, это такая большая радость – быть таким, как все? Да и не такие мы, как все, а похуже. И твой хозяин это понимает. Только в отличие от нас не притворяется, не изображает равенство и братство. А дома мы были лучше других. Мы были интеллигенцией, скорбели по убитым и замученным».

Он так и сказал: скорбели. «Но здесь скорбью занимается государство…» – «Правильно, минута скорби, а потом снова дела и развлечения. Но когда погибает человек, которого любишь, это же другое, минутой не отделаешься. Здесь Мандельштама вообще никто не знает, мне кажется, мы его предали. Нет, я уже понял: люди хотят радоваться, это нормально. Убитых хоронят, а на могилах вырастает трава. Народ – это трава. Но мы-то, интеллигенция, должны быть памятью. Должны быть болью».

Надо было слышать, каким голосом, с каким лицом он это говорил – щеки белые, ввалившиеся, черная борода просвечивает… И тут мое терпение лопнуло: он ведь не только свою, он и нашу жизнь превратил в пытку! В России, почти закричал я, за этот век истребили столько людей, что их никому не оплакать, ты можешь только еще и нас к ним стащить, тебе нужно пойти к психиатру, попринимать какие-то таблетки!

«От чего таблетки? От совести? От сострадания? Разве ты меня этому учил? А как же миссия интеллигенции?» Он был прав. Но кто мог подумать, что он примет настолько всерьез мою напыщенную болтовню!

Правда, я не сразу решился назвать свои уроки совести лицемерной болтовней, я еще стаскал Илюху к психиатру, и тот прописал ему какие-то таблетки от интеллигентности. А Илья взял и принял их все разом.

Больница, куда нас привезли, была огромная и сверкающая, как океанский пароход. Илюшку укатили на реанимацию, Фатьку куда-то увели под руки с сердечным приступом, а меня ничего не брало, я так всю ночь и прошагал по приемному холлу. За Фатьку я не беспокоился, меня уверили, что ее просто нужно до утра понаблюдать. Врачи были очень милые, все говорили по-русски. И это была родная речь. Но я все равно чувствовал себя бесконечно одиноким.

Торжественная скорбь объединяет на общее дело, а смерть или мучения любимого человека отсекают от мира. До меня наконец-то дошло, что мы с Фатимой собственными языками убивали нашего сына. Мы торжественно скорбели, мы мстили и самоутверждались, а он страдал невыносимо. Мы воображали, что воспитываем в нем верность идеалам, но идеалы-то – это образ будущего, а не месть прошлому!

И раз уж пошла такая пьянка, признаюсь в последней правде, я только в ту ночь решился открыть на нее глаза. Я бы никогда в этом не признался, но я рассказываю не о себе, а о художественном образе. Это не я, это он такая лицемерная сволочь. Когда я узнавал про какие-то новые жертвы российской власти, я испытывал не боль, не жалость к ним, а торжество: ага, теперь не отвертитесь! Только не подумайте, пожалуйста, что я говорю о себе, это не я. Это все он, художественный образ. Ему и еще более страшные вещи приходили в голову. А что, если я и мне подобные руководствовались такой логикой: вы нас оттесняете от государственных дел, так мы за это сделаемся вашей совестью. Но чужой совестью быть нельзя, можно быть только злопыхателем и завистником, совесть должна напоминать нам не о чужих, а о наших грехах. А о них я думал меньше всего.

И сколькие из нас, профессиональных плакальщиков, любить умеют только мертвых, а к живым относятся с раздражением и брезгливостью. Хотя и мертвые были точно такими же.

Что же вы молчите, продолжения не будет. Исповедь сыноубийцы закончена.

Но все продолжали молчать, упорно глядя в черный стол, а Олег старался даже и не коситься в Борину сторону, чтобы не осквернить его трагический образ плебейскими седеющими усиками.

– Так чем же все-таки кончилось? – наконец решилась спросить Галка, и в ней вновь проступила потрясенная хорошенькая болонка.

– Пока дома отлеживается. Стараемся одного его не оставлять. А дальше иншаллах, как говорит Фатима, – она теперь увлекается исламом. Илью уже иногда называет Ильясом.

– Мальчишки, – в чуточку раскосеньких Галкиных глазках стояли слезы, – скажите: на свете есть счастливые люди?!.

– Есть такие люди! – дерзко откликнулся Боярский: он всегда очень умело изображал ленинский теногок. – Вегнее, я таким был, пока не добился успеха в Амегике.

Его ерничество покоробило Олега, но, вместе с тем, если отнестись к Бориному рассказу с подобающим тактом, промолчать пришлось бы до самого расставания.

А погода за окном продолжала бесноваться, в стекла билась подводная нечистая сила. Пока еще тщетно.

Мои родители принадлежали к идеальному, то есть наиболее удобному типу русских евреев: они видели решение еврейского вопроса в том, чтобы евреи сделались русскими, только лучше. Это «лучше» они, правда, понимали очень скромно: быть лучшим учителем математики в средней школе, как отец, быть лучшим рентгенологом в районе, как мать… А метить выше ни к чему, там начинаются интриги и зависть. Вот моральный рост ни у кого не вызывает зависти – ему и нужно предаваться без ограничений.

В принципе я был не против становиться лучше. Но становиться лучше в угоду кому-то… Кто об этом не просит и благодарить не собирается…

Сева сказал, что если им недовольны, то ему хочется лебезить. Пардон, не ему, а вылепленному им художественному образу. Ну, а моему художественному образу хочется послать недовольных подальше или поглубже, на их усмотрение. В школе я никакой дискриминации не подвергался, наоборот, был первый ученик, первый красавец и первый спортсмен – образ, я имею в виду. Но все-таки главную прелесть жизни составляет беззаботность, в простонародье разгильдяйство. Я особо далеко по этому пути не заходил, но дома мне слишком уж часто твердили, что еврей не может себе позволить быть разгильдяем. Это как – русским можно, а евреям нельзя?.. И я решил сделаться лучшим из разгильдяев.

А все лучшее, как вы знаете, делается в Америке – там и разгильдяи образцовые. Хиппи – это было так романтично! Я где-то раскопал, что в Штатах хипповское движение раскрутили евреи – Рубин, Краснер, еще кто-то, Хофман, что ли… Так почему бы и Боярскому не сделаться русским Краснером?

Что у нас в России плющит больше всего – серьезность. Советская серьезность, антисоветская серьезность, буржуазная, антибуржуазная – послать всех в задницу, вот единственное спасение от этих зануд! Это и сделали хиппи: мы не протестуем, мы празднуем! Мы же с Севой еще на Сороковой миле восхваляли американский протест – забить на все. Выйди из скорлупы! Делай только то, что смешно и нелепо! Отсюда и рок – лучше вопить, бормотать, чем тянуться навытяжку.

Но меня сразу покорбили все эти герлы, мэны, драйверы, хаеры, френды, бездники, мазеры унд фазеры на флэтах… Даже наши родные менты были уже не менты, а полисы! И это обезьянство – борьба за свободу от норм? Это, наоборот, добровольное подчинение чужим нормам. И где стилистическое единство – ПОЛИСЫ их ВИНТЯТ! А я хочу, чтобы менты брали мне под козырек. Или, по крайней мере, три раза подумали, прежде чем спросить паспорт, который эта шелупонь называла КСИВОЙ. Ксива… Так вы блатные или штатники, в конце-то концов?!. Блатные бы вас опустили с полтыка.

Что еще меня от этой публики отвращало – все эти волосатики были как на подбор дохляки. Это даже культивировалось – быть полудохлыми. И девки были бесцветные. Еще и с диссидентскими поползновениями… То есть вместо того чтобы на все забить, ради чего все и затевалось, устраивали еще один комсомол, только с другого конца.

Ну, и гэбуха за нами, конечно, приглядывала, хоть опасности эта моль уж никакой не представляла. Правда, в казарме и незаправленная кровать считается покушением на основы. Поэтому у нас очень любили перетирать, кто стучит и кто не стучит. Это их поднимало в собственных глазах, а меня, наоборот, опускало: все же наше движение было задумано, чтобы забыть о конвойных, а мы без них прямо-таки затяжки сделать не могли.

Короче, я там быстро заскучал. Зато если мне хотелось делать жизнь с кого – так это с моего дяди Сени. В паспорте он был Семен Давыдович, но всегда представлялся как Шимон Давидович – ничего, говорил, слопают. При этом выглядел как зэк, это он тоже нарочно культивировал – худой, стриженный налысо, даже зубы из нержавейки не менял. Он бы и от ватника не отказался, но этого бы уже не потерпели. Однако он любил вспоминать, как его привезли из лагеря к Курчатову именно в ватнике прямо на совещание с министрами и генералами. И Курчатов его перед всеми обнял и сказал, что теперь за теплоперенос он спокоен.

К слову сказать, кличка «ватник» еще отвратительнее, чем «жид», – она отсылает к социальному статусу. У нас… у вас в ватниках отходили такие люди, что его можно бы и превратить в парадный мундир.

Мой отец, правда, косил под Викниксора из кинофильма «Республика ШКИД», так он понимал типичного русского интеллигента.

Так вот, дядя Сеня, уже и членкор, и лауреат Ленинской премии, довольно часто приезжал в Питер из своего Арзамаса Шестьсот Шестьдесят Шесть консультироваться с Обломовым. И каждый раз крутил головой: «Антисемит, но гений, ничего не скажешь». Я как-то раз решил повольнодумствовать: как же вы, мол, дядя Сеня, вооружаете тоталитарный режим? А он спокойно так сверкнул своей нержавейкой: люди при любых режимах готовы истребить друг друга, их может удержать только страх. Мы и поддерживаем равновесие страха.

А мне к тому времени полюбилось обольщать русских красавиц, реваншизм своего рода. Вот вы меня-де, не любите, а ваши самые красивые женщины меня любят. Кто «вы», я и сам толком не знал, меня если кто и не любил, то исключительно за мои понты, но действовать я старался каким-то «им» назло. И понемногу в моей душе… Но не в моей, конечно, а в душе художественного образа вызрела безумная мечта: обольстить Обломова. Ради этого я и пошел на его кафедру, хотя все знающие люди предупреждали, что Обломов евреев к себе не берет. Значит, я буду первым. И не беда, если и последним.

И я всегда старался выскочить первым, когда он на лекциях обращался к народу. Голоса он запоминал с первого прослушивания, и я видел, что меня он выделяет. Но на пользу ли мне это пошло, не уверен. Он мог думать: умник, но выскочка. И был бы прав. Но как-то раз он с нами поделился, что город готов выделить «Интегралу» бывшую дачу Головина, а я спросил, не того ли Головина, который председатель Государственной Думы. По-видимому, ответил он так холодно, что я больше не выступал. Хотя, возможно, если бы я вел себя тише воды, ниже травы, это бы мне все равно не помогло. Перед распределением я все-таки опустился до того, что попросил дядю Сеню замолвить за меня словечко перед Обломовым. И он ответил мне неожиданно жестко: «Еврей, который нуждается в том, чтобы за него хлопотали, не стоит того, чтобы за него хлопотать. Ты должен сделаться таким, чтоб без тебя не могли обойтись. Чтобы тебя переманивали».

Зато когда я пришел за рекомендацией к Обломову, он меня принял, минимум, как родной отец.

Как я понял, можно рассказывать о себе и сказку? Воспользуюсь.

Когда мы с моей русской красавицей – у нее коса пшеничная, васильковые глаза – волокли с нью-йоркской помойки облезлую тумбочку, до нее наконец дошло: эге, да ты лузер!.. Это все под ржавыми зигзагами пожарных лестниц на фоне копченого кирпича. Под взглядами других лузеров из узеньких окошек.

И она отправилась искать счастья среди исконных и посконных янки. И нашла. Сначала одно, потом другое, потом одиннадцатое, а дальше затерялся след Тарасов между прерий и пампасов.

А я отправился в Массачусетский технологический институт и выложил свой единственный козырь – рекомендацию Обломова. «Как, неужели это тот самый грэйт Обломофф?!»Да, тот самый, и я его фэйворит стьюдент.

Так главный ленинградский антисемит раскрыл для меня объятия научной Америки. И мне удалось понежиться в этих объятиях от Бостона до самых до окраин. Снова жениться на красавице – мисс Небраска, бывшая, правда, в употреблении. Произвести на свет двух красавчиков, истинных янки. Разбогатеть, купить два дома, гораздо более роскошных, чем мне требуется. И все ради респектабельных соседей. Тамошний средний класс улицу сдал тамошним морлокам, а сам заперся в благоустроенных крепостях – все, кто может, туда и сбиваются, под защиту артиллерии.

Только не нужно путать средний класс с высшим – миллиардеры тоже запираются от миллионеров. И что у них на уме, могу только фантазировать вместе с остальным человечеством. Боюсь, без равновесия страха они, как и все мы, тоже утрачивают связь с реальностью. Древние евреи понимали: сила жаждет, и только печаль утоляет сердца. Обаяние силы уничтожается страхом, который она внушает. Вот и американским хищникам неплохо бы вкусить какой-нибудь печали, чтобы они научились дозировать внушаемый ими страх. Я сам миллионер, но если мои миллионы обратить в стодолларовые купюры и уложить их пачками на земле, пачка к пачке, то получатся какие-то метры. А у миллиардера это будут километры – чувствуете разницу? Я ее почувствовал, только когда сам попал в средний класс.

Как мне выпало такое счастье? Как в сказке. В речфлоте я научился так поддувать под днище судна, что оно начинало порхать по волнам, как плоский камень, пущенный умелой рукой. Признали в Америке мой дар не сразу, первый мой заказ был медицинский – я исследовал волновые процессы в женских грудях. Но поддул раз, поддул два – пиплу понравилось, начал понемногу хавать. Даже до оборонки дело дошло – доверили, блин, русскому… Меня же там все за русского держат, там вообще Россию представляют наши евреи, они главные эксперты по России. Кстати, в отношениях с Западом теперь и русские превратились в евреев, всюду ищут русофобию, как мы в России везде искали антисемитизм.

Постепенно пришлось расширять дело, образовалась своя фирма… Со временем и мои коллеги научились поддувать, но я как первоподдуватель у профанов вызываю больше доверия – тут еще очень помогает седина в бороду. Теперь мне платят в основном за присутствие и внушительный вид. Хотя, боюсь, скоро все-таки разоблачат, янки народ практичный. Но мне не страшно – и сбережений хватит, и пенсию я приличную уже заработал. Только как убивать время, еще не придумал. Пока развлекаюсь прыжками с парашютом – покуда летишь, не скучно.

Но в ваших глазах я читаю невысказанный вопрос – правда ли, что Америка вас ненавидит? Отвечаю: неправда. Наоборот, она хочет вас освободить от тиранов, а это гораздо опаснее. Я серьезно говорю: американские добродетели в тысячу раз опаснее американских пороков. Американцы всегда готовы прийти на помощь. Они действительно ощущают ответственность за торжество справедливости во всем мире. Представляете, у них в школах каждое утро приносят клятву верности американскому флагу! Положа руку на сердце! Мы бы изглумились! Они верят, что действительно могут выбрать лучших, не в этот раз, так в следующий. Что каждый действительно может стать президентом или Фордом. Не автомобилем, разумеется. Это же они придумали этот ужас: владыкой мира будет труд. Не гений, не красота, не мечта, а труд! Каторга, проклятие Господне! Во всех обкомах, то бишь капитолиях красуются рабочий и колхозница!

Но историей-то рулят, как нас учит Сева… Сева, я читаю твои статьи, цени! Историей рулят властолюбцы и хищники, а они не снисходят до ненависти, это занятие для истеричек обоего пола. Властолюбцы и хищники всего мира грызутся друг с другом, а мы, лошье, для них расходный материал. Только при демократии лохов приходится не запугивать, а дурачить. Использовать, делая вид, что угождаешь. А легче всего угодить в роли спасителя. Это самый выгодный бизнес – сначала напугать, а потом спасти. И врачи, и знахари на этом гребут бабки.

Можно запугивать террористами, и это тоже делается. Но на террористах много не наваришь, для них не нужны ракеты, авианосцы… Газетчикам-то все равно, против кого вопить, а вот генералам, промышленникам далеко не все равно. В общем, ловкачи везде имеют лохов, но американские лохи лучше наших. Чище. У них и улыбки детские, без примеси грусти, сарказма… В кино с утра до вечера кого-то спасают от злодеев. А то и целое человечество. Простые американские парни. А начальство только вставляет им палки в колеса. Оно же озабочено карьерой, какими-то государственными видами, а простой человек без затей любит родину. И даже человечество, если оно в опасности. Без всякого мудрого парторга.

В ваших глазах снова зарождается невысказанный вопрос: а все-таки, какая она, Америка? Отвечаю: это действительно царство свободы – в ней есть все. Есть пуританская религиозность, оправдывающая и жадность, и свободную продажу оружия. И смертную казнь. Есть прекраснодушные идеалисты, и есть запредельные циники. Как и у нас. Есть возвышеннейшие поэты, и есть тупые жлобы. Тоже как у нас. У вас. Я работал в баптистском университете, где о женском декольте не могло быть и речи. Даже я был вынужден посещать синагогу, иначе бы мягко-мягко выжили. Но и в синагоге требовали только приличий. Это был очень толерантный университет, там работали и чернокожие преподаватели. И все друг другу улыбались. Только в столовой сидели отдельно. А когда я начал садиться вместе с чернокожим коллегой, мне мягко дали понять, что это не принято.

Зато в другом университете была полная свобода. Хочешь быть обормотом – к твоим услугам травка, бары, отвязные дискотеки, трахинг по первому позыву. Притом что еще, можно сказать, позавчера связь с замужней женщиной считалась преступлением. А хочешь быть ученым – к твоим услугам изумительные библиотеки, лаборатории и профессура нобелевского уровня. И в городах точно так же – то блеск и треск, то блокадный Ленинград. Как, почему?.. Деньги оттуда ушли. Вот так, захотели и ушли. И куда они еще могут забрести, эти деньги, даже Сорос не ведает.

Это самый настоящий социальный эксперимент – дать простор всем социальным силам и смотреть, куда вывезет. Это реальная демократия, это-то и хреново. Так называемый простой человек там и впрямь что-то вроде хозяина. И лебезят, и стараются облапошить прежде всего именно его. Как лакей хозяина. Открытого неповиновения никто не выказывает, льстят безбожно, в лицо не плюют. В этом смысле ваши хищники куда раскрепощеннее.

Угождает плебсу и массовое производство, а это главное, что Америка дала миру. По части гениев никому Европу не догнать, но теперь и в Европе демократия, гениев тоже не густо. Да гении сегодня гравитации и не создают, ее создает попса. Помните, как было при совке? Пугачева прохохотала «Арлекино», и сразу по всей стране ее хохот раскатывается. В Таллине Пугачева, в Ташкенте Пугачева, в любой нацреспублике говорят по-русски, а кто не говорит – тот деревенщина или смутьян. Смутьян без шансов на победу. И мы чувствовали, что мы действительно хозяева!

А представляете, если бы и в Бомбее, и в Джакарте, и в Берлине, и в Токио – везде «Арлекино». Любую нашу хренотень тут же подхватывают миллиарды. Куда бы мы ни приехали – опять же от Португалии до Японии – все или говорят по-русски, или стесняются, что не говорят, или пыжатся, что они выше этого. Плебс считает шиком вставлять в родной язык русские словечки типа «столовка», «воротила», «кабак»… А знать везде от полюса до полюса чешет по-русски и еще гордится, что чешет без акцента. Какие штаны мы ни натянем – узкие, широкие, – их тут же копируют опять-таки МИЛЛИАРДЫ. Любой писк нашей местной моды тут же копируется миллиардами – фейсбук, ютуб, айфон… Любая наша придурь, любая блажь мимолетная тут же превозносится и копируется, – что, мы от этого не вознеслись бы до небес? Вот именно в этом настоящая сила Америки, ее гравитационное поле – не в Эдисоне и не в Фолкнере, такие и у других есть, а в том, что любая ее дурь моментально завоевывает весь земной шар!

Не мудрено, что для производства плебейской дури возник целый креативный класс – креакл. Какую бы грандиозность ни сотворили творцы, креаклы тут же ее опустят на потеху толпе. Творцы придумали радио – креаклы набили его идиотскими новостями и обезьяньей музыкой. Творцы придумали компьютер – креаклы закачали туда стрелялки и порнуху. Впрочем, это лучшее, что они сделали.

Из лакеев креаклы самые опасные, потому что их принимают за творцов.

Но давайте, однако, не притворяться, будто нас волнует, хороши или плохи страны, в которых мы живем. Мы люди уже немолодые – тебя, Галочка, это, разумеется, не касается – и можем честно друг другу признаться: если нам хорошо, значит, и страна наша хорошая, а если нам плохо, то и страна плохая. Мы же о себе сочиняем сказки, а страны только декорации.

Так вот, хорошо ли мне в Америке? Отвечаю: не очень. И какого же рожна мне не хватает? Отвечаю: завидую дяде Сене. Он, собственно, демонстрировал, каким могло бы быть решение еврейского вопроса в России: евреи вливаются в имперскую аристократию и пашут вместе с государством. Как немцы при батюшке-царе. Я бы с превеликим удовольствием слился с государственным могуществом. И пусть бы плебс меня недолюбливал, как тех же немцев когда-то, мне бы это только перчика добавляло. Жаль, Обломов не возвысился до имперской идеи.

Это главная российская беда, она и свою-то аристократию регулярно уничтожает, чуть она начинает нарастать. Ведь и наша компашка, глянем трезво неправде в глаза, была вполне аристократическая, а куда нас всех раскидало? Что мы, о бабках думали? Нет, разве что о бабах. Да и то в свободное от служения время. А служить-то мы хотели чему-то прекрасному и вечному, извините за выражение. Это говорю не я, а художественный образ. И чему же мы послужили?

В Америке меня с самого начала подбадривали: здесь нет дискриминации, здесь ты такой же, как все. Они уверены, что это большая честь – быть такими, как они. Хотя бы мне они и в подметки не годились. Понемногу они начали меня еще и похваливать: молодец, мол, ты сумел войти в средний класс. А я не хочу быть таким, как все, я не хочу быть средним классом! Я аристократ и хочу быть аристократией! И вообще, мне не нравится быть заодно с начальством, а Америка сегодня начальство. Смеясь, он дерзко презирал земли чужой язык и нравы – мне это больше по кайфу. А то многие наши борцы за свободу превращаются в таких жополизов!.. Скажешь, что видел на улице крысу, так они тут же про великую миссию Америки – ну, чистый соцреализм! Нас в совке тоже учили не верить собственным глазам, возвышаться над собственной жизнью. Скажешь, что какой-то мудак отливает прямо на роскошной авеню – так это и есть настоящая свобода и равенство, а не нравится, отправляйся обратно в Рашку. Ну, как в совке на любую неприятную правду говорили: отправляйся в свой Израиль. И что, это такие у меня теперь братья по классу?

Конечно, как всякий падший аристократ, я мог бы превратиться в интеллигента. У них тоже таких хватает: раз вы не позволяете вами командовать, мы за это сделаемся вашей совестью. Я тоже мог бы оплакивать краснокожих, чернокожих, голубых, белых китов, но уж слишком это пошло и фальшиво. Ясно же, что всем начхать и на индейцев, и на китов, все хотят только покрасоваться. А я и так достаточно красив. Нет, недостаточно. Миссии не хватает. Наши жополизы твердят, что миссия должна быть только у американцев, а мы, сиволапые, должны «просто жить». То есть превращаться в то самое быдло. В России-то, как многие из нашей братии, я мог бы тоже вообразить себя миссионером, светочем цивилизации и демократии в варварской стране, а в Америке все сами и без меня светочи. Там даже левые в глубине души убеждены, что живут на вершине мира, только хотят хоть немножко подгадить его хозяевам.

Собственно, с тем, что американцы считают себя лучше всех, я вполне готов смириться. Но они ведь считают себя еще и лучше меня! Я их когда-то пытался давить эрудицией, но они совершенно не стыдятся чего-то не знать. Это не их вина, это вина того, кто не сумел до них докричаться, будь он хоть Бах, хоть Кант. И вот однажды летним вечером в парке натыкаюсь на толпишку светочей, обступивших армированный стеклянный стакан метров под десять высотой. Немножко похоже на вольер для птиц. И в вольере действительно летает человек-птица. Обряжен он был вульгарно, под киношного Супермена – чешуя цвета морской волны, какие-то алые загогулины на груди, красные сапожки в обтяжку – только алого плаща с черным подбоем не хватало. Но летал он изумительно. То взмоет в небеса, то вдруг бессильно устремится к земле, этаким Икарусом. И собой голливудский красавец типа Иисуса Христа в изображении Сальвадора Дали.

И над всем этим стенает как бы космическая электронная музыка.

Только тут я и заметил, что вольер евонный окружают в основном тетки. Раскрепощенные, а значит, неухоженные, толстые… Но все равно зачарованные этим летучим красавцем. И тут из тамбура открылась дверь в стакан, и из нее выпала еще одна тетка, затянутая в голубой комбинезон, напоминающий скафандр. Вернее, не выпала, а просто легла на воздушный поток. А голливудский Супермен стоял рядом – при таком уменьшении поперечного сечения поток его поднять не мог – и показывал ей, как нужно прогибаться, балансировать руками… Я стоял довольно близко и видел, как под напором воздуха трепещут ее щеки, выдавленные тесным капюшоном. А его пробор не могли возмутить ни турбулентный поток, ни, тем более, ламинарный.

А потом Супермен начал вместе с ней медленно подниматься. И вот они уже висят рядом на порядочной высоте, даже немножко страшновато. И вдруг он ныряет вниз, и она остается одна. А потом, видимо, что-то происходит с воздушным потоком, и она тоже начинает падать. И он взвивается вверх и подхватывает ее на руки. И так они вместе опускаются на землю.

Эта архетипическая картина – мужчина, да еще красавец-брюнет спасает женщину – оказалась такой трогательной, что я невольно зааплодировал вместе со всей толпишкой. А спасенная освободилась в том же тамбуре от голубого скафандра и вышла наружу неухоженной теткой, только очень похорошевшей от пережитого счастья. И тут же в тамбур отправилась следующая.

Счастье быть спасенной голливудским красавцем стоило не так уж дешево, я даже удивился, когда очередь дошла до меня. Я уже понял, что на поток можно ложиться без опаски. В этом я не раз убеждался в аэродинамических расчетах, но тут получил самые убедительные подтверждения – сигналы тела. Оно лежало на воздухе, как на матраце, а Супермен кричал мне в ухо, что я все делаю правильно, и отпустил меня под сетчатый потолок без своего сопровождения. А когда мы вместе выходили – я был последний, уже стемнело, – он сказал, что мог бы даже захватить меня на парашютный прыжок.

Я посмеялся, но телефон взял. Заниматься этой опасной чепухой у меня не было ни малейшей охоты. Но жизнь тянулась так медленно и скучно, что мне пришел на ум еще один Севин урок. Он на шабашке нам втолковывал, что каждому человеку и даже народу нужен свой фронтир. Чтобы что-то преодолевать, куда-то расти. А у меня давно никакого фронтира не было. И я позвонил Супермену. Он оказался отличным парнем, в Америке таких полно. Так дружелюбно со мной в последний раз говорил только Обломов, когда я пришел просить рекомендацию. И все-таки перед вылетом пришлось пару раз сбегать в сортир. Фронтир и сортир близнецы-братья.

Но когда я шагнул из люка, то пожалел, что не сбегал в третий. После полета в стакане мое тело решило, что я снова лягу на воздух, как на матрац. А когда я ухнул, будто с крыши, а под ногами-то бездна… В рекламе обычно успокаивают: всего через две-три секунды… Но за эти три секунды можно три раза поседеть. Хотя седина моему бизнесу на пользу.

Еще пишут: незабываемое ощущение полета… Какого, к черту, полета! Висишь черт знает на какой высотище, а под ногами ничего нет, господи, думаешь, хоть бы скорее долететь, и уже больше никогда, ни за какие коврижки!..

Но внизу тебя охватывает такое счастье, что ты спасен… Это упоение держится иногда дня три-четыре. А потом опять начинается скука жизни, этакий комплекс простого американского парня Мартина Идена. Всего достиг, а мираж растаял. И снова начинается тоска по какому-то фронтиру. И я снова звоню Супермену.

Кое-какая привычка все-таки наработалась, перед вылетом ощущаю уже не ужас, а безнадежность. Разобьюсь, так и черт с ним, лишь бы скорей отмучиться. И вниз уже смотреть не боюсь. Наоборот, высматриваю, куда же они попрятались – банджо, ковбои, Огайо, Оклахома, апачи, Аппалачи?.. Внизу только бензоколонки, шоссе, прямоугольнички домов – все для удобства, и ничего, простите, для мечты. И я мысленно выбираю, куда бы мне приземлиться, и вижу, что некуда. Фронтира нет нигде. Везде или удобство и скука, или кошмар.

Но я еще не настолько исскучался, чтобы выбрать кошмар. И вижу, что мне самое место между небом и землей – вот так бы лететь и лететь, и никогда не приземляться.

– Все, финита ля комедиа. Скончал певец. Не смотрите на меня так, все нормально. Мы же договорились рассказывать друг другу каждый свою неправду, я и рассказал неправду. У меня все зашибись, мы, евреи, умеем устраиваться. Выпьем, чтоб легче было лгать. Слабая все-таки штука саке, пьешь-пьешь, а никак не провраться. Вы можете на кого-то другого смотреть? Смотрите на Мохова, пусть теперь Иван Крестьянский Сын режет нам свою неправду-матку.

Но ерничество не шло ни ситуации, ни нынешнему Коту – слишком уж он смахивал на старика Хоттабыча, и все продолжали смотреть на него очень серьезно и даже испытующе. Из прищуренных глаз Бахыта исчезло примиренное выражение усталого рикши; у Галки несколько раз поднялась верхняя губка, приоткрывая по ее краешкам два забытых маленьких вздутия, словно изнутри пыталась выглянуть на свет еще одна губа. Но тут загудел Мохов – замес мосластого сутулого мастерового пробился в нем сквозь все ученые степени и звания.

А всемирный потоп за окном все бесновался и бесновался. Воды вроде бы стало обрушиваться поменьше, но это возмещал ветер.

В детстве все кажется нормальным. Чему учили в школе, было нормально. Что слышал клочками от взрослых за бутылкой, хоть меня от стола и отгоняли, тоже было нормально. В итоге мне долго представлялась вполне нормальной такая картина. Если бы немцы нам объявили войну хоть за полчасика, мы бы им показали. Но эти гады напали без объявления войны, и поэтому они нас сначала побеждали. Поэтому мой папа попал в плен. И его после войны посадили за то, что он не застрелился. А не застрелился он потому, что застрелиться было не из чего, тогда это была общая беда. А если бы у него была винтовка или наган, он, конечно, застрелился бы, и все бы было хорошо. Еще плохо было то, что его посадили не сразу. Он еще успел заехать домой в землянку, потому что дом сожгли немцы во время карательной операции. Они заодно прострелили маме плечо сквозь грудку моей сестренки, ее мама держала на руках. Так она с простреленным плечом и убитой дочкой на руках и отсиделась в подполе. Поэтому когда мне твердят о гуманизме европейцев и о варварстве русских, мне трудно отделаться от детских впечатлений. Надо еще немножко подождать, пока и мы вымрем. Вот тогда правда окончательно восторжествует.

Так вот, нашей семье не повезло сначала из-за того, что отцу не из чего было застрелиться. А потом – что посадили не сразу. Он переночевал с матерью в землянке, а забрали его только на следующий день. И от этого у мамы родилась еще одна моя сестренка, и растить ее нужно было без отца в землянке… Вместо подгузников мать солому использовала. Потом, уже взрослым я как-то маму решился спросить: вы о чем думали?.. Она только вздохнула: сынок, это же не с голоду, а смолоду…

В общем, ясное дело, варвары, дикое скопище пьяниц. Контрацептивы даже не освоили.

Но в то героическое время меня еще не было.

Я появился уже в избушке на курьих ножках, когда и сестренка пахала на колхоз, и отец вернулся. Ему как инвалиду и фронтовику даже доверили гээсэм – горюче-смазочные материалы. Его к тому времени реабилитировали. Поэтому, когда его сажали во второй раз, он не считался рецидивистом. Начальство все время требовало что-то им отпускать налево, иначе бы сместили, а он больше ни на что не годился. Но и заметать следы он тоже не наблатыкался.

Но, в общем, и срок он получил, по старым меркам, детский. И я к нему еще привыкнуть особенно не успел, так что и это казалось мне нормальным: отца нет, надо горб гнуть на огороде, заготавливать грибы, ягоды, ловить рыбу…

Для дачников это была забава, а для меня жратва. Я хоть и не голодал, но карамелька считалась роскошью. Сестра мне рассказывала, как они с матерью на чьей-то свадьбе ночевали у таких богатеев, у которых сахарного песка была целая наволочка под кроватью. И сестренка сосала и жевала уголок этой наволочки, а сама обмирала от ужаса. И повторяла себе: скажу, что это теленок – у них в это время теленок жил в избе. Мог же он заползти под кровать? Телята – они такие.

Но что мне начало казаться ненормальным – дачники. Они с собой привозили масло, сыр, колбасу, ветчину, каких мы и не нюхали. А не нюхали мы никаких. И я задумался: почему моя мать встает в пять часов на дойку, ходит по навозу в резиновых сапогах, а масло, сыр у них? Почему наша свиноферма, когда нужный ветер подует, воняет на все село, а ветчина у них? А они при этом с нами здороваются как-то чересчур уж приветливо, как с дурачками.

Счастливчики, которым все было доступно от папы с мамой, ругают советскую школу за то, за се, и я бы тоже ругал, если бы у меня было что-то получше. В перестройку и советскую власть больше всех ругали те, кому высшее образование досталось по праву рождения. Но если бы не наша сельская школа, я бы никогда не услышал ни про Пушкина, ни про Ньютона. Только там я и увидел книги, и так в них впился, как будто давно их искал. Это такая порода людей, для кого главная жизнь в книгах. Глотал все подряд и наткнулся как-то на здоровенный том «Хочу все знать!» А я и правда хотел все знать. И вот читаю: «Лента Мебиуса». Предлагают бумажную ленту закрутить на полоборота и склеить кольцо. А потом, пишут, разрежьте его вдоль – вот удивитесь-то! Чему ж там удивляться, думаю, ну, будет два кольца.

Из старой тетрадки вырезал ленту, закрутил, склеил вареной картошкой. Стал резать – и вдруг вместо двух колец получается одно, только сильнее перекрученное. А что, думаю, если и его разрезать? Очень осторожно, чтоб не расклеилось, резал, резал – и бац, получились два кольца, друг в дружку продетые. Сижу и пялюсь на них, как баран, – как такое могло получиться? Потом уже в институте я разработал кинематическую схему поверхности Мебиуса – через вращение отрезка. И по ней мог уже предсказывать, что получится, не разрезая.

Но я отвлекся. Держу я эти витые бумажные кольца, и тут заходит дачник купить ягод. Я продавать стеснялся, но и деньги были нужны позарез. Так я на перевернутую бочку ставил корзину с лесной клубникой, они сами кружку набирали и клали деньги на бочку. А я вроде как ни при чем. Отсюда и пошло это выражение – деньги на бочку. Так вот зашел дачник, тоже, кстати, похожий на Викниксора. Я тогда в евреях еще не разбирался, это был чисто фольклорный образ, вроде русского на Западе. Но я как-то различал, что есть и какие-то особенные городские, городские, так сказать, из городских. Этот Викниксор был тоже из городских городской. Он увидел меня с этим разрезанным кольцом и немножко обалдел. Ты сам, спрашивает, до этого додумался? Нет, говорю, в книжке прочитал. И он мне через неделю привез сразу штуки три рассыпчатых Перельманов. Занимательная математика, занимательная физика и занимательная астрономия. Вроде бы.

Проглотил я их, а дальше началась сказка. На колхозном «газоне» меня отвезли на городскую олимпиаду, и я занял по физике второе, а по математике третье место. И пока я дня три там тусовался – это было счастье, я увидел, что я не один такой придурок, – так вот, я заметил, что и среди городских есть свои городские. Они держатся так, будто из каких-то столиц в наш областной центр ненадолго завернули и все им тут немножко смешно.

Но потом я и в Ленинграде встретил таких умников. Они и в культурную столицу попали как будто из какой-то еще более крутой столицы – из Парижа, что ли, или из Нью-Йорка, – им и Ленинград немножко смешон. И, никому не в обиду, почти все они были евреи. Нет, наши Боря с Котом были совсем другие. Борю я вообще принимал за русского, только чересчур уж принципиального. А Грузо, я думал, и есть грузин. Тех, столичных из столичных, было немного, но они держались кучкой и больше всех бросались в глаза. Постепенно как-то выяснилось, что они всех русских считают антисемитами и, так сказать, превентивно стараются их опустить. Во всех стычках, будь то даже шахматный турнир, они становились на сторону Америки и, кажется, воображали, что и они для Америки что-то значат. Они здесь ее посланники, нас вразумлять. А я к тому времени уже сильно недолюбливал Америку за то же, за что недолюбливал и городских: она была что-то вроде города над городами. Коров кормит и доит весь мир, а сыр с маслом у них.

Кстати сказать, в Америке «настоящих американцев», преданных американской мечте, – ну, о великой миссии Америки и так далее, – я не встречал. Мои знакомые вообще не интересовались, есть что-то за пределами Америки или нет. У нас когда-то так белорусов дразнили: а за Гомелем люди ёсть? Они любые свои районные соревнования называют чемпионатом мира. Иногда мне кажется, что Америку придумали в России. Прямо по Достоевскому: мы умеем любить чужое больше, чем сами его хозяева. Плохо только, что мы ждем за это ответной любви.

Уже далеко после перестройки я как-то пришел к Обломову советоваться. Отца же у меня, в сущности, не было, я со всеми вопросами ходил к Обломову, тоже крошка-сын. И говорю ему: «Владимир Игнатьевич, пора создавать партию «Ватники против умников». Пока мы их слушаемся, мы народ, как только о своих интересах начинаем думать – мы быдло. Так быдлу и нужно держаться друг за дружку. А то этих городских ничем не прошибешь. Им скажешь, что в колхозе народ выживает, как при немцах, а они: и правильно, все нерентабельное должно отмереть. Жалеют они нашего брата, как кошка мышку, им главное, что за границу стало можно ездить. Лозунг дня – отрытое общество. Чтоб Америка всех открыла и сожрала, как консервы. Наши умники думают, что они американцам союзники, а они для них на самом деле полезные идиоты. Думают русофобией к ним подмазаться, как будто у тех своих русофобов мало».

Все это я Обломову выложил, а он помолчал-помолчал и заговорил этим своим придушенным басом: «Валентин Алексеевич, когда я только чуть в науке продвинулся, я тоже столкнулся с теми умниками, для кого мы все сибирские валенки. И через скорое время почувствовал, что с ними сам еврею уподобливаюсь. Что везде я ищу русофобию, из-за всякой мелочи ночей не сплю. А как всех их позаткнул я за` пояс, тут-то и обиды мои кончились».

Мне захотелось протереть глаза, точнее, уши. Или мне это снится-чудится: русский гений заговорил былинным слогом. Я пытался понять, не розыгрыш ли это, но его пустые глазницы смотрели мимо совершенно непроницаемо.

«Состязаться мы вздумали в потреблении. А наше истинное поприще подвиги. Если что в социализме есть хорошего, так возможность не крохоборничать. А собрать-то всю силушку во едину власть, да чего-нибудь такое сотворить-создать, чтобы люди во всем мире рты разинули. И уж сколько я всякого навыдумывал, да только старые бздуны меня не слушали, все требовали трясогузы рентабельности».

Он отмахнул этих воображаемых трясогузов своей могучей ручищей и нечаянно сшиб со своего императорского стола земной шар. Наши партнеры из Челябинска‐77 к восьмидесятилетию прислали ему в подарок каслинского литья земной шарик величиной с маленький арбуз, а на нем были рельефно выделены все материки, горы и острова. Обломов время от времени любил нас поражать, что на спор моментально находил любой островок. Да еще и мог о нем что-то рассказать – население, типа, экономика… Так вот этот он земной шарик и сшиб со стола. Я бросился его поднимать, но он этого терпеть не мог. Он сам по стуку безошибочно подошел к шарику и с первой же попытки его нащупал. Хотел поднять – ан нет, одной рукой не удержать.

– Владимир Игнатьевич, давайте я вам помогу!..

– Си-ди!

Он взялся за шарик двумя руками – и снова не смог оторвать его от паркета. И тут уж его заело: он присел, как штангист – вы знали, что он был чемпионом республики по штанге среди слепых? – и напрягся изо всех сил – побагровел, на шее вздулись жилы… И вдруг из его пустых глазниц ударили две струи крови, прямо как шампанское.

Даже русскому богатырю не справиться с мировой гравитацией. Отняла русской силы земля половину. Но он нам завещал национальную идею: Россия должна быть мировым фронтиром. Упаси Бог, не военным, войны только превращают всех в рядовых, а страну в казарму. Мы должны браться за какие-то неслыханные грандиозные проекты, и неважно, выполнимые или невыполнимые. Главное, что выковывают такие проекты – это люди. А в остальном побочные результаты обычно оказываются важнее главной цели. Колумб хотел доплыть до Индии, а открыл Америку. А если бы Америки и не было, ее поиски все равно бы продвинули и навигацию, и картографию, и судостроение – гидродинамику, сопротивление материалов…

И я сейчас как раз ищу, что бы могло послужить «Интегралу» такой Америкой? Чтоб мы ее искали и росли? И думаю: а почему бы не добыча метангидрата из вечной мерзлоты? Для начала это дало бы смысл нашему присутствию на Крайнем Севере.

Только когда Иван Крестьянский Сын замолчал, все снова услышали беснования водяных за стеклами. Как, однако, вырос Иван Крестьянский Сын, он таки действительно живет в Истории, не одни только хищники и мономаны. Правильно Обломов распознал в нем свою будущую правую руку. Во всех обломовских авантюрах – или это действительно были поиски новой Америки? – Мохов каждый раз достигал серьезных высот, хоть в водородном топливе, хоть в свиных аминокислотах. Из-за этого он и не продолбил какой-то собственной дороги – каждые три-пять лет начинал что-то новое. А чуть наступала пора пожинать плоды, Обломов перебрасывал его на новую грандиозность. «В сущности, он действительно отдал Обломову жизнь. Как и я. Но он и сейчас Обломова от меня защищает, не озорство-де им двигало, а жажда величия. Но осталось ли в мире хоть что-то, чем можно было бы поразить мир? Метангидрат такая же прагматика, как нефть. Пожалуй, осталась лишь одна великая мечта – бессмертие. Но промолчу, пускай покамест он живет и верит в мира совершенство».

Уважительно на Мохова смотрели все, но любопытство он правильно распознал лишь под рыжей Галкиной челкой.

– Галочка, я тоже читаю в твоих прекрасных глазах невысказанный вопрос, – этот мастеровой в прокуренных сединах и галантность освоил, и свое неотступное «тсамое» где-то оставил, только вот гудеть не отучился. – Ты хочешь спросить меня насчет личной жизни? Так вот, моя жена работает в зоопарке, считает, что животные намного лучше людей, они убивают, только чтобы съесть. Она наполовину армянка, но в школе ее принимали за еврейку. Она, бывало, поскользнется, а какой-нибудь пацан тут же скажет: вон Сарочка упала. Детей у меня двое – сын и дочь, очень красивые, в маму. Орлиные носы от нее, синие глаза от меня, генетический парадокс. Мы их тоже пытались включить в оплакивание, я – моей деревни, Анаит – армянского геноцида. Но они не дались, их другие гравитационные поля увлекли. Они полноправные члены информационного общества – торгуют враньем. Он сомнительными бумагами, она сомнительными репутациями. Это называется пиар. Но зарабатывают, катаются по заграницам, счастливы в семейной жизни… И внуки-внучки современные – не вылезают из планшетов, если велишь почитать, спрашивают: за что? Для фронтира не годятся, а дожить на обочине истории с ними можно вполне приятно. Но я уже выхожу из жанра сказки, а это скучно. И не трогательно. А Сева же хотел нас убедить, что внутри своей неправды каждый по-своему прав. И трогателен.

– Так это правда, – вздохнул Олег. – Обидно, но правда. Если бы мы заглянули во внутренний мир любого подонка, узнали, каким он уродился, какие уроки ему давала жизнь, то увидели бы, что никак иначе он поступать не может. Так что давайте лучше слушать Баха. Бахыт, ты готов?

– Всегда готов. Загляните во внутренний мир подонка.

Я принадлежал к аристократическому казахскому семейству, хоть и услышал впервые это слово через много лет. И в моем тогдашнем представлении быть казахским аристократом означало говорить исключительно по-русски и не знать ни одного казахского слова. Ну, разве что с вывесок, которые и русские понимали: ет-сут – мясо-молоко, нан – хлеб… А всякие сакральные выражения типа «коммунистык партиясын» носили транснациональный характер.

Мой отец, как я понял очень не скоро, был директором ремонтной мастерской, пышно именовавшейся фабрикой, и жили мы в «сталинском» доме с видом на крашеный портик обкома. Сам обком был сизый, как голубиная грудка, а колонны белые. Слова «сталинский дом», кстати, произносились тогда примерно с тем же выражением, с каким сейчас произносят «императорский театр». Мы, юная казахская аристократия, низовых, так сказать, казахов, «чабанов», называли мамбетами – примерно то же, что у русских «ванька» или «валенок». Или «ватник» – аристократизм все время находит новые формы народолюбия. Эти мамбеты вызывали у меня неприязнь еще и тем, что их кличка «калбит», то бишь «вшивый», косвенным образом дискредитировала и меня. Хотя уж к моему-то семейству она никак не подходила. Мы жили в доме с ванной, каких в ту героическую пору в городе было не так уж много, мой отец ходил в шляпе, при галстуке, при портфеле, говорил по-русски практически без акцента… Разве что звук «к» произносил, как бы слегка отхаркиваясь: кх.

Но однажды я зачем-то поджидал отца после работы у проходной, и он вышел очень респектабельный, со всеми аксессуарами – шляпа, галстук, портфель… А за ним тащился какой-то забулдыжистый гегемон в замызганной спецовке и нудил: ну, Сапар Мендыгалиевич, ну, в последний раз…

– Все, закхончили, – через плечо отрезал отец. – Тебе в прошлый раз было ясно скхазано: еще раз увижу пьяным…

Забулдыга понял, что все кончено, и с ненавистью процедил вслед отцу:

– У, калбитня… Мы вас ссать научили стоя!

И до отца это явно донеслось, но он сделал вид, что не расслышал.

Я тоже сделал вид, что не расслышал. Но все прекрасно понял: как ни возносись, среди русских ты все равно останешься человеком второго сорта. Конечно, никто из приличных людей тебе этого не покажет, но всегда найдется андерсеновский подонок, который скажет правду. И я почти бессознательно начал искать каких-то союзников, для которых и сами русские были бы не высшим сортом. И такими союзниками для меня оказались американцы. Когда я сталкивался с очередным бахвальством, что русские первыми сделали то, другое, я всегда думал: а Эдисон это сделал раньше, а это придумал Винер, а это Шеннон, а Массачусетский технологический институт круче нашего «Интеграла»…

Разумеется, русофобом я не стал, у меня и друзья все русские, и жена русская, и дети русские, и пахал я на российскую оборонку до закрытия метро… Но это уже был, правда, мой личный кайф. Я на этих делах еще со школьного радиолюбительства фанател. Диоды, триоды, гетеродины, емкости, индуктивности – это для меня были волшебные слова. Самому что-то намотать, спаять, потом связаться с таким же придурком из какого-нибудь Новосибирска – это для меня было как для альпиниста покорить семитысячник. И о чем же нам было с ним потом разговаривать, как не о том, кто что из чего и как мотал и паял.

Собственно, и вовлек меня в эту секту сосед – народный умелец, у которого весь дом был заставлен раскуроченными приемниками, – из этого рудника мы добывали нужные детали. А каких недоставало, гнули и лепили вместе. Если не получалось, искали помощи у других чудаков – от этой бескорыстной страсти был не застрахован ни один общественный слой или возраст, она обходила только женщин. Интересно, что об индуктивностях и емкостях мой наставник имел представления самые фантастические – и при этом все у него работало. Наука необходима лишь посредственностям вроде нас.

Раз меня даже запеленговали, пришли из органов – оказалось, я работал на частоте аэропорта, отцу пришлось отмазывать. Но он все равно меня одобрял, говорил, что на войне он уцелел только потому, что в механике разбирался, мог пулемет разобрать. Поэтому его относительно берегли, только два раза контузило и пальцы на обеих ногах ампутировали, да и то он их отморозил. А мамбетов швыряли в эту домну, как солому, чтоб хоть еще на полчаса пламя поддержать да боеприпасы у противника подрастрясти.

А завтра, внушал мне отец, главной будет электроника. Он отчасти оказался прав, но кого в пацанские годы волнует завтра! Я насобачился переделывать советские приемники, чтоб на них можно было слушать джазовые передачи, голос моей тайной союзницы – Америки…

Я на этом даже и зарабатывать начал, но ради своих заокеанских друзей я бы и даром был готов потрудиться. И в девяностых, когда мы начали какими-то секретами с американцами частично обмениваться, я о некоторых своих хитростях с удовольствием рассказал нашим, как теперь выражаются, американским партнерам. И они похвалили за одно, за другое: вы, дескать, русские, это хорошо придумали. С тем оттенком, что, мол, надо же, дикари-дикари, а сумели нашу американскую таблицу умножения освоить – ведь все же на свете, оказывается, не русские, а американцы изобрели. Я им говорю: я не русский, я казах. А они спрашивают: а это кто? Я говорю: это вроде индейцев. У вас в Ю Эс Эй индейцы, а у нас в Ю Эс Эс Ар казахи. Они сразу делают грустные лица: йес, йес, индейцы – это биг трэджиди. За грустные лица, конечно, спасибо, у русских по нашему поводу я никогда грустных лиц не видел, чуть что: мы сами не меньше пострадали. Они не видят разницы – самим пострадать от своей дури или пострадать от чужой. Быть, как говорится, субъектами истории или терпилами. Кстати сказать, когда мне хотели сделать комплимент, всегда говорили, что я похож на индейца, на араба, но никогда – на казаха. Мне и самому каким-то образом внушили, что чем меньше казашка походит на казашку, тем лучше. Да и наши степи, наши лошади, наши чабаны – это какой-то отстой – то ли дело прерии, мустанги, ковбои… Хотя все ковбои в наших зимних буранах в первый же день повымерзали бы. Я однажды среди города свой дом не мог найти.

В общем, я понял: для русских так ли, сяк ли, но мы существуем, а для американцев нас и вовсе нет. Да и если вспомнить, как славный американский парень Джек Лондон воспевает кулак белого человека… Кого он месит, этот кулак? Нашего брата косоглазого.

Еще одно впечатление: американцы не умнее нас, а в конечном итоге все у них лучше. Разумеется, в этом мы должны обвинять себя, но уж очень не хочется. В итоге меня покинули последние угрызения, что я Госпремию получил как бы против американцев. Обломов нашу систему называл «Возмездие мертвых», она должна была послать ответку после американского ядерного удара. Американцы называют ее «Мертвая рука». То есть наши города превращены в радиоактивный пепел, мы с вами в облачка плазмы… кстати, мы этого даже не заметим, испаримся быстрее, чем нервные импульсы добегут до мозга. И тут начнут оживать подземные ракеты с ядерными боеголовками. Сами собой разъезжаются крышки, сами собой ударяют огненные струи из сопел… И ракеты уносятся туда, куда им приказали исчезнувшие хозяева. И превращают в облачка плазмы их убийц.

Звучит все это страшновато, но, как было справедливо замечено, людей от взаимного истребления удерживает только страх. Ни у кого не должно оставаться шансов спастись в одностороннем порядке – только так у мира есть шансы спастись. Сева запустил очень оптимистическую теорию, что все зло от властолюбцев и разрушителей. А я подозреваю, что и самые средние люди готовы на убийство, если это им ничем не угрожает: нэт человека – нэт проблемы, а нэт целой страны, так и еще спокойнее.

Сами понимаете, ракеты как-то должны узнать, что их хозяев больше нэт, что пора наносить ответный удар без них. Значит, от хозяев должны прекратиться круглосуточные подтверждения: мы живы, мы живы, мы живы… Должен резко взлететь уровень радиации, температура, должна страшно дрогнуть земля – об этом ракеты тоже должны узнать. А супостат, как выражался Обломов, естественно, все наши сигналы будет изо всех сил подавлять. Но мы как-то все равно должны их расслышать сквозь его глушилки – примерно как в вокзальном шуме выделить нужный голос.

Если видеть в нем только один из шумов, отделить его от фона невозможно. Но если он выпевает какую-то мелодию или, скажем, читает вслух «Евгения Онегина», то нам удается его расслышать: мы следим не только за звуками, но и за интонацией, за смыслом. Я и придумал аналоги мелодии и смысла в терминах радиоволн – как их порождать и вылавливать.

Я и сейчас в этих делах разбираюсь лучше всех, но теперь везде стали пихать цифрятину, а она убивает выдумку. Проблему Легара этим добили – и убили. И я от нынешнего фронтира отошел – какой интерес покорять горы на вертолете. Я бы мог эту бодягу освоить, но противно, все равно что идти на службу к убийце своих детей. Меня и перевели в советники – делать внушительный вид. Вроде получается, тем более что и седина стала помогать.

Короче, доживать на обочине истории можно было бы вполне сносно. Скучно, но сносно. И тут меня пригласили в родной город, где я не был с конца восьмидесятых. Там же было, как всегда и везде: умники бузят, прислуга рвется на место хозяев – ватники и мамбеты расплачиваются. Я родителей сразу оттуда вывез и больше там не бывал. И вдруг получаю торжественное письмо: меня как знатного земляка приглашают выступить перед студентами. Все оплачивают – почему не слетать?

Наша родная советская власть любой романтический город старалась превратить в Лениносранск, а нынешняя знать подражает американскому захолустью. Всю красоту и поэзию вбивает в землю гибридами сундука и аквариума. И я разинул рот, узрев, что в нашей заречной степи, куда не забредал и кочевник, бесстрашный пасынок природы, громады стройные теснятся. Мы – я имею в виду сегодняшнюю Россию – возвели в идеал предельную заурядность. А там не было ни одного здания или небоскреба, в которых бы архитектор не стремился к какой-то неординарности. Конечно, мотив идеализированной юрты сквозил то там, то сям, но до пошлости было пока еще далеко. И полузабытые казахские орнаменты тоже проступали то тут, то там, но пока что штампом тоже еще не сделались.

И громады не теснились, это я зря сболтнул. Вот уж где был размах так размах – улицы как площади, площади как даже и не знаю что. Вот уж что было сотворено не корысти ради, а чтобы все разинули рты. Я, по крайней мере, разинул. Я же помнил свой Лениносранск. Но там и советскую часть как-то приподняли – каменная отделка, небанальные современные вкрапления… Пришлось специально просить водителя, чтобы показал мне трущобы, где жил кое-кто из моих детских дружков. Кое-что я бы сберег для музея – ободранные развалюхи, бегает парочка собак, непросыхающая лужа среди жары…

Постоял со слезами на глазах, да еще и водитель харкнул по-мамбетовски, как в старое доброе время, – я его чуть не расцеловал. Но худенькая доценточка, которую приставили меня сопровождать, отозвала его в сторонку и что-то ему выговорила по-казахски. В нее я просто влюбился – в ее интеллигентную изможденность: наконец-то и мы, казахи, научились утонченности.

И в отеле – этакое трехэтажное яйцо Фаберже – все тоже было по высшему европейскому разряду, хотя за окном сияли какие-то новые эмираты. И шведский стол был не хуже шведского. Только с примесью национального колорита – айран, кумыс и баурсаки, это такие пончики из кислого теста, их у нас называли бурсаки. Я всех этих диковатых деликатесов тоже отведал со слезами на глазах. А потом еще целый день «бешбармачил» – приемы, фуршеты, ужин в саду под сенью небоскребов, в общем, Бернард Шоу в Стране Советов. Народ страдает, а я роскошествую с начальством. Да, я не видел ни чабанов, ни горняков, что в аулах делается, не представляю. Вряд ли, правда, они особенно умирают с голода, иначе бы властолюбцы об этом звонили на весь мир, они любят себя выдавать за народных заступников. Русских там тоже превратили в евреев – отодвинули от власти на технические должности, что лично для меня идеальный вариант. Тем не менее, я все-таки готов и по поводу мамбетов, и по поводу русских делать грустное лицо, как это делают наши американские партнеры – вот, пожалуйста, я скорблю. Но волновало меня совсем другое: в преподавателях, в министрах, в студентах не было НИ МАЛЕЙШЕЙ ВТОРОСОРТНОСТИ. А если ее нет в аристократии, значит, скоро не будет и в массе. И это главное: ощущение второсортности единственное, что может убить народ.

Прислуга в отеле была вышколенная и услужала ин инглиш лучше моего. Золотая молодежь вся была с европейскими дипломами – при этом кое-кто пел под домбру так, что мороз подирал. В моем детстве-отрочестве казахская музыка годилась только на передразнивание – один палка, два струна, а тут я наконец понял, что это целый нетронутый пласт неотшлифованного человеческого гения. И чинопочитания, которым грешили мои соплеменники, я тоже не заметил. Министр, который вручал мне грамоту, был интеллигентный, ироничный, сказал, что ему очень приятно награждать ученого, а не чиновника. Кстати, у него же на приеме присутствовал министр счастья и толерантности Объединенных Арабских Эмиратов. И еще какой-то чин из Турции. Хвалил казахов за то, что они твердо шагают в сторону тюркского мира. Сам по манерам корректнейший европеец.

А гуманитарная деканша, у которой мы пировали в вечернем саду, была, наоборот, несколько хабалистая. Ну так и что? Главное, что не второсортная. Пробуждение национального достоинства вовсе не переход в ангельский чин, а всего только переход от угасания к жизни.

Зато в кафешках чистота, вежливость, по-русски говорят прекрасно, по-казахски, вероятно, тоже, но этого я оценить не мог. Зато у той же деканши в первый раз попробовал конины, по поводу которой некоторые эстеты моего детства любили изображать рвотный рефлекс. Оказалось, очень вкусно. И студенты со студентками были просто прелестны – казахи оказались красивым народом, когда освободились от чужих стандартов. Лица умные, живые, смелые… хотя вопросы задавать мне побаивались. Меня так торжественно представляли доктором технических наук, как будто это Бог знает что. Но там неофициально очень ценятся российские дипломы, достоинство в спесь вроде бы не перешло.

Хотя где-то оно наверняка живет, властолюбцы везде ждут своего часа.

А на последнее выступление в университете – нам такие фасады, арки, такие залы и не приснятся!.. Все-таки нельзя не восхититься питерской архитектурной мафией: за целые десятилетия сумели не пропустить НИЧЕГО талантливого! Мы-то воображали, что наш главный враг власть, а оказалось-то серость…

Так вот, на последнее выступление мне дали в пару писателя-земляка – так мы и сидели в креслах на сцене вполоборота друг к другу. Он когда-то написал исторический роман, был обвинен в национализме, в идеализации феодального прошлого, отовсюду изгнан, и так далее. Но теперь роман увенчан всяческими лаврами, автор признан основоположником новой казахской литературы, недавно вышло подарочное издание – ну, еще раз и так далее. И все на него смотрели с гораздо большим пиететом, чем на меня. В том числе и я.

После выступления мы на очередном банкете сели рядом, и оказалось, что свои школы жизни мы начинали в двух шагах друг от друга, только он лет на десять раньше. Но, поскольку мы сейчас рассказываем сказки, не буду заморачиваться с точными именами-датами, буду придерживаться принципа «сказка ложь, да в ней намек».

Так вот, я учился, скажем, в школе имени Кирова, а он в школе имени Джамбула. Джабаева. Которого мы тоже проходили: чтобы ты, малыш, уснул, на домбре звенит Джамбул. И еще: с детской голубой поры получаешь ты дары. Их страна несет с любовью в час, когда дрожит звезда… И так далее. Но старшие пацаны воспевали Джамбула на мотив американской песенки «О, Сан-Луи, передовой колхоз, он первый вывез на поля навоз». Получилось примерно так: «Джамбул Джабаев спустился с гор, вместо кумыса он пил кагор. Джамбул Джабаев стилягой стал, свою домбру он на джаз сменял. Домбра играет, и джаз пищит, Джамбул Джабаев слегка пердит». Оцените эту деликатность: слегка.

Ну, и в школу имени Кирова отцы приходили в шляпах, а в школу имени Джамбула в треухах, чуть ли не верхом, с камчой. А матери в монистах, в цветастых платьях, обшитых продырявленными монетами. Иногда даже царскими пятаками.

Но моего нового знакомца в казахскую школу отдал пиджачный отец. Этим он заранее обрекал его на сугубо казахскую карьеру. Был такой тип номенклатурного начальника-казаха, бая, его выдвигали за то, что он нацкадр. В каких инкубаторах их высиживали, понятия не имею, но отец таких презирал. Однако мой основоположник пошел не по партийной, а по филологической линии, поступил на казахское отделение филфака. В принципе, это было тоже довольно уютное гетто: конкуренции нет, изучай литературу на казахском языке… Ею мало кто интересуется, вот и хорошо. Но мой земляк начал писать прозу на казахском. В принципе и это дело денежное, если не гнаться за читателями. В книжных магазинах книги на казахском выцветали годами. Образованные казахи читали по-русски, а необразованные вообще не читали, но советская власть блюла видимость: у нас все культуры равны. Я как-то видел уцененное собр соч Шекспира на казахском за двадцать копеек.

Основоположник и сам читал в основном по-русски – про всяких кочевников. Про монголов, про кипчаков, про половцев, печенегов… И удивлялся, до чего те были грозные, а его соплеменники в сравнении с ними прямо-таки пришибленные. Как будто какая-то другая порода. А ведь исторически казах означало что-то типа удалец, вольный человек… И наконец до него дошло, что казахи – те же самые кипчаки и половцы, только ПОБЕЖДЕННЫЕ. Их сначала победили, а потом согнули. Хотя и далеко не сразу, разные ханы не раз восставали, раскручивали пресерьезнейшие войны. Причем, разумеется, и своих не щадили, за примиренческие настроения выжигали целые аулы, могли годами устраивать партизанские набеги. Их иногда и в школе проходили – как восстания против царизма. Хотя на самом деле это были восстания против российской колонизации, а она подавалась как что-то безоговорочно прогрессивное, сплошная дружба народов.

Мой новый кореш и решил воспеть эти восстания как своего рода Отечественные войны, как борьбу за национальное достоинство и так далее. И навалял толстенный эпосище. Представил в издательство – отказали: романтизация ханства, урон дружбе народов – все как положено. Пока еще келейно, промеж своих. Но он не угомонился, перевел свой манускрипт на русский и двинул в Москву. Там он нашел каких-то союзников по борьбе с имперским духом, что-то убрал, что-то дописал – в итоге роман вышел.

Вот тогда-то за него на родине взялись всерьез, раз он по-хорошему не понимает. Устроили публичное судилище, а прокурором выступил казахский классик. Патриарх этот и сам был бабай непростой. Он и так-то родился в нищей юрте, а когда ему было лет где-то пять или шесть, во время очередного мора он еще и потерял сразу и отца, и мать. И так он намаялся по чужим юртам, что и в самых мафусаиловых годах не мог слышать о степной солидарности. А потом еще и намыкался в батраках, так что для учения о классовой ненависти вполне созрел. Но в город, где он всего этого набрался, он попал не из-за этого. Он, поскольку ничего другого не видел, считал существующие порядки нормальными. Перепахал его другой случай.

В их ауле умер единственный сын у одного бедного старика, а вдова осталась с ним жить в той же юрте. Как-то она его обихаживала, может, и привязалась, но пошли слухи, что они того, сожительствуют. Устроили суд и приговорили обоих ни больше ни меньше, как к смертной казни. Распоряжался всей процедурой бывший бий – судья. Биев царская власть уже отменила, но авторитет остался. Вместе с самым большим стадом. Этот же авторитет распоряжался и казнью. На концах короткой веревки завязали две петли, веревку перекинули через лежащего верблюда, любовников, или кто они там были, усадили рядом с верблюдом с разных сторон и надели петли им на шею. А потом огрели верблюда камчой, чтобы он встал. А они повисли.

Женщина задохнулась довольно быстро, а мужчина кончиками пальцев доставал до земли и все подергивался и подергивался. Извините, что порчу вам аппетит, но к народным обычаям нужно относиться с уважением. В конце концов вершителю справедливости это надоело, он велел двум джигитам раскачать старика и сбросить его с обрыва. Это помогло. Но юный батрак в ту же ночь ушел пешком в Орымбор – так казахи называли Оренбург.

Орымбор поразил его величием и роскошью. Он думал, что богатеи, живущие в КАМЕННЫХ ДОМАХ, его и в упор видеть не пожелают, но в полиции его выслушали. Да еще и переводчика нашли, с виду тоже настоящего барина. В аулах таких ученых казахов в городской русской одежде называли довольно насмешливо: жирык-етек, одежда с разрезом, но здесь пацан глазам не мог поверить, что из-за него такого важного человека побеспокоили.

И случилось чудо. Организаторы суда Линча загремели на каторгу. Так что будущему соцреалисту это вбилось на всю жизнь: первое в его жизни справедливое возмездие принесли русские. Они же научили его читать, писать и ненавидеть богатых уже вполне сознательно. Да еще и вместо лошадей обслуживать станки. Тогда это было покруче, чем в наше время из механизаторов выйти в академики.

Тогда же его еще раз перепахала горьковская «Мать» и некрасовские оплакивания народной доли. Это были недосягаемые образцы до конца его дней – и что бы он был без русских? Темный батрак. Никогда бы он не написал свой великий роман «Дочь» – кстати, не такой уж плохой, если бы не соцреалистические штампы: путь в революцию простой казахской девушки и все такое прочее. Поэтому и алашординцы, это такие казахские кадеты, ему не понравились. Сплошные жирыкетек, а на съезде у них ненавистные баи сидят развалясь, будто хозяева. А он желал им отомстить. Оттого и пошел с большевиками поднимать бедных против богатых. Поначалу все пошло лучше не надо. Беднота стала требовать от баев платы за отцов и дедов – и те платили. Разрешили женам уходить от богатых стариков к молодым без возвращения калыма – те и это глотали. Он и сам тогда женился под лозунгом «Долой калым!» У баев отнимали лучшие пастбища, а продналог требовали скотом. И те снова безропотно пригоняли сколько велено. В общем, все шло как в сказке: все бедные были братьями по классу, а все классовые враги именовались одним словом – гады. Сторонники национальной независимости были против истребления баев, значит, они тоже были гады. Понемногу он и среди большевиков прослыл леваком, а потому и кое-кого из своих начал подозревать в сочувствии к гадам.

К тому времени он уже был членом волкома – волостного, не волчьего комитета, в газете отчитывался о достижениях. В волости было три коммуниста, а стало пятнадцать, рост пятьсот процентов. Как один из считаных грамотных казахов, он был корреспондентом нескольких большевистских газет… Если не путаю, «Кедей сози» – «Бедняцкое слово», «Энбекши казах» – «Трудовой казах», «Кзыл Казахстан» – «Красный Казахстан». Носило его по всей Сары-Арка и наконец занесло в какой-то городишко, который на следующий день взяли колчаковцы. Кто пытался отстреливаться, а мой герой был, конечно, среди них, частью перебили, частью взяли в плен. Почему его не расстреляли, загадка, в тридцать седьмом ему это припомнили, но скорее всего, хотели придержать до каких-то переговоров. Или не знаю. Потому что содержали их при нашем степном морозе в нетопленом бараке, там половина перемерла естественной, так сказать, смертью.

Победа колчаковцев, возможно, сделалась бы окончательной, если бы армию не нужно было кормить. То есть заниматься реквизициями, а проще говоря, грабить. И белые были вынуждены грабить всех, а красные старались грабить богатых и делиться с бедными. Да еще и обнадеживать, что завтра им вообще все достанется. Поэтому красные начали одолевать. Но белые и тогда остаток пленных не расстреляли, а по снегам погнали с собой. Тех, кто падал, разумеется, достреливали. Конвоиры от всех этих дел до того одурели, что если издали видели всадника, то начинали держать пари, кто его ссадит из винта. Так что и сбежать от них было не так уж трудно, да только куда побежишь по сугробам и буранам? Но этот малый – отчаянная голова решился и каким-то чудом, весь обмороженный, кожа да кости, выбрался к красным.

Для строя его признали негодным, но доверили расстрелять пленного: «Расстрел белого тоже боевое крещение, поздравляем!» Он, правда, малость оконфузился, потратил две пули из маузера. За что получил выговор: двумя пулями можно было двух беляков уложить. «За тобой должок – в следующий раз будешь расстреливать из лука!» – славная была комса. Настоящие милисинеры. Ценили в нем поэта, определили в комсомольскую газету «Лениншил жас». Когда он заболел – считалось, от червей, коими американцы заразили консервы, – так кто-то ему посоветовал пить горячий деготь, и все прошло. Тогда бороться с голодом помогала американская АРА, и надо было штатникам показать, что нас яичным порошком не купишь.

Потом его отправили на съезд в Москву, дали направление в партийное издательство. Там тоже отнеслись по-большевистски. Нашли эксперта, знающего казахский язык, – тогда казахов, кстати, еще называли киргизами. И наконец ознакомили молодого поэта с заключением: стихи, типа, идейно выдержанные, классовый подход правильно прилагается к сегодняшнему конфликту батраков и баев, но не распространяется на исторические конфликты ханов и рядовых кочевников. Образность, правда, стереотипная, отделка оставляет желать лучшего, но от вчерашнего малограмотного батрака и нельзя требовать слишком многого, сборник следует напечатать как первую ласточку новой, социалистической литературы.

И резолюция синим карандашом: отобрать лучшее и издать – И. Сталин.

С тех пор никто не мог убедить его, что Сталин знал о репрессиях и о Великом джуте – это казахский Голодомор. Вымерла не то треть, не то четверть населения – как в Белоруссии при немцах. Только после этого казахи сделались национальным меньшинством в своей республике. Но национальный классик считал, что все это творили баи, пробравшиеся в руководство. Разве бедняки стали бы конфисковывать скот, если его нечем кормить? Если бы провели разбаивание без либерализма, вычистили всех до третьего колена, то не было бы ни Тридцать седьмого, ни голода.

И второе, что ему вбилось, – не хочу сказать: втемяшилось, – классовый подход должен распространяться и на историческое прошлое. А тут дерзкий мальчишка его опять идеализирует, говорит о едином народе…

А где ленинская теория двух культур?!

Мальчишку отовсюду поперли, но помыкался он не очень долго – грянула перестройка, потом независимость…

И вот он лауреат, основоположник новой казахской литературы. А я кто? Кто я теперь, я Вечный Жид отныне, я Агасфер, Летучий я Голландец…

Мне в натуре стало ужасно грустно: я ушел к победителям и сделался каким-то опереточным индейцем. Что такое доктор технических наук? Их тысячи! А он остался со своим народом и вошел в историю. Основоположник новой литературы – это тебе не хрен собачий!

А я ведь на роль эталонного нового казаха подхожу куда лучше: я ведь принадлежу к «воинам» – узколицым, горбоносым… А он к «судьям»– широколицым, с круглыми мягкими носами…

Но за боевыми его качествами мне не угнаться. Мы сидели рядом на очередном банкете, и он был очень вальяжен, настоящий аксакал. А зала была не то чтобы очень роскошная, но ужасно элегантная, никак не верилось, что я в родном Лениносранске. Какие-то современные скульптуры в духе Генри Мура, гигантские икебаны, причудливые линии, мотивы каменного саксаула…

И народ красивый, раскованный… И меню на казахском и на английском…

И тут до меня начало доходить, что мы, казахи, не успели избавиться от второсортности по отношению к русским, как добровольно устремились за новой второсортностью по отношению к американцам. Для которых мы просто не существуем. Меня самого они принимали за индейца, а один английский еврей, Саша, что ли, Коэн снял довольно потешный фильм, как он катается по всем Штатам и выдает себя за корреспондента казахского тиви. Рассказывает янкам невообразимую ахинею, что в Казахстане рубят головы гомикам, что казахские ученые открыли, будто у женщин мозги, как у белки… Возит с собой в чемодане живую курицу, угощает сыром из женского молока… А за казахский язык выдает чуть ли не иврит… А сам Казахстан снимает, кажется, в Румынии…

И все это глотается! До такой степени всем на нас начхать: что-то этакое диковинное – и хватит с нас. Я еще в самолете обратил внимание: на пакетике с солью написано сначала по-казахски «туз», потом по-английски «солт» и только потом по-русски «соль». Почему английское слово впереди русского? А на уличных табличках вообще: повыше «кошеси», пониже «стрит», а русской улицы вообще нет. Почему? Английский главнее? Да. Так именно поэтому его и надо притормаживать. А не пропускать вперед.

Русские нам уже не опасны, они нас уже не поглотят – в культурном смысле. Они теперь сами второсортные. И значит, нам нужно с ними объединяться. Вообще нужен новый интернационал – второсортные против первосортных. А уж русским объединиться с казахами сам бог велел – только хватит вам из себя строить старших братьев: мы их ссать научили стоя, они без нас за юрту срать бегали…

Может, и бегали, но больше не бегаем. Вам хватит напоминать о ваших благодеяниях, а нам хватит поминать о ваших злодеяниях. О жертвах скорбеть, себя не забывая. Как мы скорбим о наших собственных близких. А не протаскивать месть под видом скорби. Властолюбцы на это большие мастера – сострадание превращать в оружие. А мы должны все ужасы подавать как общую трагедию, как общее безумие. Ведь автор романа «Дочь» начинал как добрый одаренный пацан. А потом хвастался расстрелом. Пациентам общего дурдома не пристало кичиться, у кого обострение протекало в более мягкой форме. Пора объединиться против общего врага, против нашей общей исторической второсортности. Может, даже вспомнить, что мы когда-то были улусами в общей империи.

Я уже к тому времени хорошо принял – настоящий, кстати, шведский «Абсолют» – и попытался что-то втолковать земляку-основоположнику. Но он чуть услышал слово «второсортность», как тут же окаменел: я никогда себя второсортным не считал! И отключил связь.

Ладно, думаю, ты основоположник, но и я могу сделаться основоположником. Для собственной работы я уже не гожусь, а раскрутить какой-нибудь местный фронтирчик, собирать способных ребят и выводить их хотя бы на уровень нашего «Интеграла» мне вполне по силам. И Мохов наверняка поддержит – не палестинцев учить, а казахов. И превращать их в своих друзей. (Он, кстати, и поддержал.)

На этом же банкете присутствовал и министр, который меня награждал. Разумеется, его окружали какие-то прилипалы, но, к чести его или моей, он сразу их раздвинул, когда увидел, что я к нему приближаюсь со своим бокалом кьянти. Про второсортность я уже не заикался, а в остальном он был сама предупредительность. Конечно, Россия для них очень важный партнер. И научное сотрудничество – это было бы прекрасно. Если у меня возникнет желание у них поработать, так милости просим, это было бы для них большой честью – и все это с невероятной проникновенностью. У них вообще есть программа возвращения соотечественников, можно было бы для меня открыть специальную кафедру. Или даже небольшой институт. Для начала. А там как пойдет.

Институт – для родоначальничества это идеально: наверняка после смерти ему присвоят мое имя. «Интегралу» же наверняка присвоят имя Обломова. Но я решил сначала семестрик-другой почитать лекции, прозондировать кадровый состав, ресурсы, инфраструктуру, а потом уже…

На прощанье мой земляк, как уже состоявшийся основоположник начинающему, подарил мне раритетное московское издание его эпопеи с размытым чернильным штампом изъятия из библиотеки, что-то типа «Перед прочтением сжечь». Но неведомая библиотекарша сохранила томище от костра с риском самой угодить на костер.

Я начал читать сразу же по возвращении в свой яйцевидный отель, хотя уже был вымотан до предела, да к тому же и принял внутрь изрядно, хоть и при шикарной закуске. Налегал, кстати, из сентиментальных чувств по-прежнему на конину. И на книгу налег тоже в полной размягченности – припал, так сказать, к истокам. И это оказалось невероятное барахло.

Штамп на штампе. Все джигиты стройные и плечистые, у всех девушек смех, как колокольчик. Все ханы гордые и жестокие, одного от другого мама родная не отличит. Все жырау старые и мудрые – я, кстати, так и не понял, чем отличается жырау от акына. Тем более что из века в век жырау твердит хану одно и то же: не презирай черную кость, вы дети одного народа. Как, возмущается хан, я и эти мамбеты – братья?!. Да, говорит жырау и исполняет такую песню, что у хана катятся слезы. И он прощает аул, уже приготовленный к вырубке. В каждой части имеются еще и клоны верных слуг, добрых мамаш, мудрых аксакалов…

Я только в самолете начал приходить в себя. И вот из-за такой, думаю, белиберды мой земляк бросал вызов, терял карьеру… И становился основоположником…

Но где-то над бывшим Казанским ханством я подумал: а что такого, многие основоположники были не лучше. Кто сейчас читает какого-нибудь Тредьяковского, но в истории русской литературы он останется. А тогда и я могу остаться в истории казахской техники – как какой-нибудь Можайский, которого знают только в России.

Жена сначала была категорически против того, чтобы я становился основоположником, но гравитационному полю национального возрождения противиться невозможно. Через неделю она уже сама начала просить: хоть бы ты скорее свалил в свой Казахстан.

В гостевом доме с камином я жил, как полубог, хотя читать пришлось вещи довольно элементарные, почти научпоп – национальное возрождение востребует прежде всего мифотворцев. Нужно было разворачивать подготовительные курсы, минимальные лабораторийки – дела много, только поспевать. Но среди соратников начались, как выражались при старом режиме, отдельные настроения, реплики в сторону, что наезжают, мол, тут всякие гастролеры учить коренное население, а сами даже родного языка не знают, отсиделись по Ленинградам, пока патриоты боролись за свободу…

Я понял, что мне нужна глубоко эшелонированная команда, чтобы еще в школе глубоко перепахать одаренных кизимок и балалар, как в пору моего детства называли девочек и мальчиков. Кстати, и по части сексуальной свободы они вроде бы шагнули в Европу, но убедиться самолично я не решился – уж больно много было желающих за мной приглядывать. Да лично для меня и одного слишком много, а из эталонной Америки несется этот бабский террор: харассмент, харассмент… Вдруг меня решат сделать по этой части основоположником?

В общем, я увидел, что задачу я перед собой поставил непосильную. А если бы даже я за черт знает сколько лет, если бы дожил… Правда, может, выгоднее было бы и не дожить, недожившим, то есть недоопозорившимся увековечиться легче. Так вот, если бы я сумел подготовить в моем направлении сколько-то там хороших инженеров, так им бы потом понадобилось и поприще, а это уровень уже и не министерский. Правда, я только что услышал послание Обломова из-за гроба – тоже своего рода мертвая рука. Что нужно забабахать такой проект, чтобы все рты разинули. А то мы, казахи, пока что преодолели второсортность только в ординарном. Но для самоуважения требуется еще и сотворить нечто неслыханное. И тут бы как раз и замутить что-то вместе с русскими, у которых есть для этого все, кроме мечты. Кроме какого-нибудь ученого авантюриста типа Обломова.

Но тут же я подумал: ведь и сейчас вся слава достанется русским. А мы опять окажемся младшим если не братом, так партнером. А любому народу лучше быть первым в своем ауле, чем вторым в мире.

В общем, я убедился, что мне по силам только создавать гравитационное поле для отдельных романтиков. Вытаскивать их из серости. Хотя, как и это делать, не очень понятно. Вот в таком вот состоянии между небом и землей я сейчас и пребываю. Довольно часто летаю на родину, но тоже лучше всего себя чувствую в полете. Вот так бы летел и летел. Только иногда хочется полежать на облаке – уж очень пышно взбиты эти перины.

Бахыт улыбался, пряча неловкость, будто случайно уцелевший камикадзе.

– Для нас, для камикадзей, это, пожалуй, и есть самое лучшее – лететь и не приземляться, – сказал Олег, чтобы прервать затянувшуюся паузу. – Может, еще по графинчику саке? Пока за окнами беснуется буря.

Хорошенькая гейша в пилотке из пионерского галстука обернулась необыкновенно скоро.

– Ну что, друзья, – Олег поднял теплый тяжеленький стаканчик. – Мы убедились, что в своем внутреннем мире каждый действительно прав и действительно заслуживает сострадания. Как говорил еще один незабвенный друг нашей юности, никто лучше нас самих не знает, до чего мы хороши.

– Я все ждала: обо мне кто-нибудь наконец вспомнит? Нет, все на эту дурочку облизываетесь, – под рыжим Галкиным чубчиком снова проступила обиженная хорошенькая болонка.

– Галочка, ну что ты, мы, наоборот, хотели выпить, чтобы больше не отвлекаться. Итак, выпьем за то, чтобы вечно лететь и никогда не приземляться! А теперь слово нашей дочери полка. Единственной женщине среди нас, мужланов. Другой не было и не будет.

Я жила на проспекте Просвещения, и на свою беду была самой просвещенной в классе. И ужасно тосковала, что все мальчишки глупее меня. И в институте я целые годы была счастлива, оттого что меня окружали парни, которыми можно было восхищаться. Тем более что я среди них была единственная девушка. И я очень оберегала эту свою монополию. А потом они один за другим начали жениться. И не на мне. И все они обожали нашего общего учителя, говорят, гения, но я в этом не разбираюсь – для меня и Сева гений, и Кот гений, и Бах… Да вы все, по-моему, очень умные. Но вы же мне внушили перед ним такой трепет, что когда он меня насиловал, я и пискнуть не смела. Я надеялась, что кто-то из вас как-то за меня вступится, но вы все делали вид, будто так и надо.

От громового удара все припали к столу, но звон разлетевшихся стекол чуть-чуть всем вернул сознание: если есть чему лететь, по чему разлетаться, значит, мир еще не полностью обрушился.

«Мертвая рука!» – сверкнуло у Олега в голове, и он ринулся к выходу: удар грянул вроде бы там. Гейша в своей аккуратной пилоточке, осыпанная мелкими сверкающими осколками, лежала ничком ногами к двери, через высаженное стекло которой ее стегали водяные струи, размывая расходящееся по японским ирисам кровавое пятно (Пит Ситников… Тетка в луже крови…). Но это было еще не самое чудовищное. В образовавшемся проеме вниз головой висела черная человеческая фигура, и Олег успел увериться, что сошел с ума, прежде чем успел опознать перевернутого самурая, приветствовавшего гостей наставленным коротким мечом.

С окровавленного конца самурайского клинка ветер срывал алые капли и мелкими брызгами разносил их по вестибюльчику.

Не замечая хлещущих струй, Олег упал на колени перед гейшей и, не опасаясь порезаться, смахнул с нее стекла. Середина кровавого пятна находилась под правой лопаткой, и ткань в этом месте на глазах темнела и набухала. Олег попытался придавить ладонью невидимый кровавый источник, но кто-то отбросил его руку.

Галка! Она уверено ввела указательные пальцы в разрез блузки, которого Олег не разглядел, и разорвала японские ирисы от воротника до полы. На белой окровавленной спине под черным узорчатым лифчиком открылся небольшой вертикальный разрез, из которого толчками выдавливалась темная кровь.

– Платок! – Галка, не оглядываясь, протянула ему руку требовательным жестом хирурга, и Олег суетливо нашарил в пиджаке сложенный платок и вложил в ее пальцы.

Галка накрыла платком разрез и натянула на него упругий лифчик.

– «Скорую» вызвали? – она распоряжалась, как в медсанбате.

– Да, да, – страдальчески прогудел Мохов с мобильником в руке.

За ним виднелись потрясенные лица Грузо и Кацо – их бригада как-то сама собой оттеснила местный персонал.

Бедная гейша слегка зашевелилась и застонала.

– Потерпи, милая, потерпи, тебе лучше не двигаться, – Галка с материнской нежностью погладила ее по ирисам окровавленными руками, но раненая, кажется, этого не почувствовала, а только стонала все громче и громче.

Вбежавшая троица с носилками всех отогнала, чем-то прозрачным уколола и чем-то широким перемотала бедную девушку, уже стонавшую совсем громко и даже лицом вниз задававшую какие-то вопросы, и так же бегом унесла ее под дождь, накрывши оранжевой клеенкой. Олегу пришлось выйти наружу, чтобы отвести в сторону повисшего на каких-то кишках довольно тяжелого самурая.

– Так что с ней, она будет жить? – требовательно крикнула им вслед Галка, и один из носильщиков крикнул через плечо сквозь шум дождя:

– Ничего страшного, порез не проникающий, ребра целые.

Когда же выбитый проем в двери удалось затянуть тремя видами горы Фудзи, окровавленные руки отмыть с мылом, а затем снова рассесться, перевести дух и ощутить холод от мокрой одежды, Олег снова поднял тяжеленький остывший стаканчик с саке:

– Ну, чтоб она была здорова!

И все как-то даже суетливо бросились чокаться, каждый старался опередить другого, всячески выказывая нежность и преданность.

Вот что значит, стряслось что-то действительно подлинное!

– Да, так на чем мы остановились? Выпьем за то, чтобы вечно лететь и никогда не приземляться!

Дочь полка

Бетонные львы под фонарем по-прежнему наивно таращили свои белые крашеные бельма, а их залихватские завитушки хвостов были вздернуты так игриво, что на миг ему сделалось грустно: вот и еще одна утрата…

И тут же на плечи навалилась такая страшная тяжесть, что он поспешил опуститься на черный газон, пока она не успела его раздавить. Тяжесть некоторое время еще повдавливала его в землю, а потом отпустила, и он понемногу начал осознавать странность происходящего: он лежит на боку на газоне под черными силуэтами деревьев. Он попробовал встать – невесть откуда возникшее гравитационное поле вроде бы не препятствовало. Но для каждого шага приходилось делать отдельное усилие, и как-то становилось сомнительно, надолго ли этих усилий хватит.

Наверно, ослабление мышц мозг и воспринимает как усиление тяжести. Он старательно дошагал до прилично освещенной детской площадки и тяжеловато плюхнулся на скамейку. Горки в форме слоновьих хоботов, будочки на курьих ножках, ракеты с дачно-сортирными окошечками – на всем были намалеваны акулы, крабы, осьминоги, – как будто он погрузился в подводное царство.

Вроде бы он должен был испытывать страх, – какой-то приступ неведомо чего, – но он понимал это только умом, как тогда в тундре, когда он едва не замерз. И встряхнуть себя словом «мама» тоже не было ни желания, ни возможности – мамы давно не было на свете. Да и про Галку думалось одним только чистым разумом, словно не про себя.

Галка позвонила ему на следующий же день после похорон Обломова:

– У тебя что, правда такая задница? – в голосе сквозь превентивную ершистость слышалось искреннее сочувствие.

– Какая «такая»? Задница как задница.

– Не валяй дурака, ты же понимаешь, о чем я. У тебя что, правда жена на Донбассе?

– Правда.

– А сын ушел в музыку?

– В легенде да. А в реальности он лежит в психиатрической больнице за Лаврой. Убогие у Бога под боком. А Костик, кстати, лежит в палате номер шесть.

– Очень тебе сочувствую… Такой ребенок был чудный…

– Мы все когда-то были чудными ребенками. Но мы сумели выдержать жестокость и подлость мира, а он не сумел. Теперь он лысый, иссохший, рот ввалился – в общем, чистый дух… Он вставные зубы боится туда брать, чтоб не украли. Так что не очень отличается от тамошнего контингента, а это хроники, алкаши, зэки… На них и покрикивают, и попихивают – как в тюрьме. Костя все старается делать с опережением, чтоб к нему не прикасались. Но ободранность, советская общепитская вонь – от этого, конечно, никуда не денешься. В основном лежит на койке среди двадцати таких же богооставленных и читает что-то неземное. Типа Онеггера «О музыкальном искусстве», Пуленка «Я и мои друзья». Стравинского «Диалоги». Письма Моцарта. Письма Дебюсси. Воспоминания о Рахманинове. Переписку Мусоргского с этим чертом, Голенищевым-Кутузовым. Говорит, что таких высоких чувств никогда не встречал в отношениях мужчин и женщин.

– Это понятно, вы же, мужики, такие возвышенные… И как же твоя Светочка его в таком положении бросила?

– Ее позвала История. Она всегда любила помогать беспомощным, а теперь поняла, что самые беспомощные – это мертвые. Она верит во всю эту лабуду – ну, что человек живет, пока его помнят, и так далее. Вот она и воскрешает память, собирает рассказы, вещички. А передачи Костику и я могу носить. В тюрьме же любая дрянь лакомство.

– И что, она все российские кладбища хочет воскресить?

– Нет, только тех, кто, по ее мнению, пал за Родину. Ну, и еще попался ей на глаза.

– Она у тебя что, совсем чокнутая?

– Фантазерка. Но это примерно то же самое.

– И что же ты жрешь?

– Ноне не старый режим, полно полуфабрикатов, только разогреть. Да сейчас и столовки вполне приличные.

– Так заходи ко мне, хоть поешь домашней еды. Раз уж твоя женушка предпочитает мертвыми заниматься.

И вдруг он почувствовал, до чего истосковался по домашнему теплу, по домашней еде, по хоть какой-то женской ласке…

Ему бы сразу насторожиться, когда он увидел, что его ждет ужин при свечах, с вином и какими-то столовыми приборами, почти роскошными в сравнении с дюралевыми ложками-мисками, которые у него ассоциировались с дочкой полка со времен северной шабашки. Сейчас уже не вспомнить, что в тот вечер сработало – подведенные глаза и губы, прическа, платье вместо всегдашних брюк, музыка, полумрак, но в двухкомнатной хрущевке повеяло вечной женственностью, крылатым Эросом…

И в груди зародилась забытая сладостная теснота, хотя он уже давно свыкся с тем, что там всегда будет царить прохладный простор осенней тундры. А когда на прощанье она прильнула к его губам, как тогда на Сороковой миле после его чудесного спасения из заполярного бурана, он устоять не смог. К тому же она ужасно его растрогала, когда спросила жалобно: «У меня верхняя губа слишком толстая, да?..»

И хотя поэзия наутро уже развеялась, на смену ей пришла теплота. Которой ему и на этот раз, как выяснилось, более всего и недоставало.

Но почему-то ему удавалось принимать эту теплоту лишь в ограниченных дозах. Когда, поддаваясь ее уговорам («Куда ты в темноте попрешься, еще нарвешься на какую-нибудь шпану!», он оставался у нее ночевать, она так светилась от счастья, так старалась угадать его малейшую прихоть, что нужно было быть последним садистом, чтобы отказать ей в этой малости. Но когда, как обычно, просыпаешься в три и целый час не решаешься встать, чтобы ее не разбудить, а потом, несмотря на все предосторожности, все-таки будишь, и она задает какие-то встревоженные вопросы, предлагает какие-то дурацкие настойки, в то время как тебе хочется только одного – тишины…

И это такая тоска – маяться до утра в чужом доме. А потом, когда наконец приблизится сон, долго не решаться лечь, чтобы не разбудить хозяйку – и все-таки снова разбудить…

Но поди ей об этом скажи!.. «Как это в чужом? Ты что, считаешь меня чужой? Для тебя только твоя Светочка своя?» – впивается мохнатыми детскими глазенками.

Приходится врать про статью о психологической вероятности – людям кажется более вероятным то, что легче вспомнить или вообразить, они путают внешний и внутренний мир, для этой статьи ему якобы нужна целая куча книг, которые в портфеле не увезешь, – придумать нетрудно, трудно заставить ее поверить. Для нее у его тревог существует лишь одна причина – он боится своей Светочки, вдруг-де она позвонит, а то и внезапно нагрянет: «Ты без ее разрешения пукнуть боишься!»

Ей не объяснить, что ночью ему хочется освободиться вообще от всего земного, она убеждена, что если мужчина не стремится быть в обществе женщины каждую минуту, то исключительно потому, что он любит какую-то другую женщину. Временами эта примитивность так его раздражала, что однажды он признался: да, я люблю другую, черно-белую и плоскую, – сам был потом не рад, кажется, она так до конца и не поверила, что он пошутил (а он не совсем и пошутил).

Но, выбравшись на волю, он снова ощущал Галку близкой и родной, а через пару-тройку дней начинал по ней прямо-таки скучать, звонил уже с предвкушением ее и своей радости, с отрадой, прежде незнакомой, закупал всякую жратву, налегая на картофельно-молочные тяжести, чтобы ей приходилось поменьше таскать, и, проходя мимо задорных пучеглазых львов у ее подъезда, чувствовал себя почти счастливым. У них и свой шуточный пароль переговоров через дверь образовался: «Кто там?» – «Гиппопотам». В прихожей они нежно, по-супружески целовались, потом болтали, закусывали, иногда немножко выпивали, слушали музыку…

В общем, было все очень просто, было все очень мило, словно он в гостях у старого друга, у Бахыта или у Мохова. Правда, переходить к постели было немножко странновато, как будто он бы вдруг вздумал целоваться с Бахытом – у Олега и «познавать» ее получалось только сзади, иначе ему не удавалось отвлечься, что это Галка, дочь полка…

Но вид открывался, надо сказать, роскошный, Баху не угнаться. Правда, она отвлекала его еще и тем, что сразу же начинала, задыхаясь, лепетать что-то вроде «милый, хороший, любимый»… Это было и пошловато, и слишком пышно для того, чем они занимались. Да и сам он уже не стоил таких слов со своим неустранимым животиком, складочками на боках – талия с напуском, как они шутили когда-то, ему теперь и в ванной-то неловко раздеваться.

В итоге, однако, побывать у Галки в гостях все равно получалось даже приятнее, чем у Бахыта. И он снова пропустил первые просверки: «А почему ты мне вчера не позвонил?» – «Да так как-то…» – Бахыт никогда таких вопросов не задавал. «Так что, ты ушел и сразу про меня забыл?» Ну, в общем, да, но он бы так и Бахыту не ответил, просто остолбенел бы: Бах что, рехнулся?..

«Почему забыл, просто не было повода…» – «А Светочке ты тоже звонишь только по важным поводам?»

Вот тебе и старый друг.

«А почему ты, когда уходил, меня не поцеловал?», «А почему ты никогда не даришь мне цветы?» – ладно, купил, подарил (цветы ему уже давно напоминали исключительно о похоронах). «Признайся, не хотел же покупать?» Разумеется, не хотел, как можно этого хотеть! «Ну, почему не хотел – раз тебе этого хочется…» – «А самому тебе не хочется?»

В общем, весь комплект. Видно, женщина остается женщиной, сколько бы ни прикидывалась другом.

Как всегда, когда им были недовольны, ему хотелось сразу и подлизаться, и скрыться с глаз. Однако любого мужика он, конечно, довольно быстро бы послал, но Галка была, во‐первых, женщина, а во‐вторых – во‐вторых, она была Галка, дочь полка и верный друг, – не забыть, как она его, полузамерзшего, взволакивала на крыльцо, оттирала ему руки и ноги на кухонной плите. А они всей бригадой, возможно, и правда ее кинули – сами переженились, а ее отдали на съедение Обломову. Но все-таки – что у нее было с Обломовым? Она говорит: изнасиловал. Но не мог же академик изнасиловать ее прямо в кабинете, когда под дверью сидит секретарша? И куда-нибудь в лес ее он, слепой, тоже не мог вывезти – его самого всегда кто-то возил. Да и зачем ему было кого-то насиловать, когда ему стоило поманить пальцем. Если уж он перед смертью при живой жене решился ввести в семейство аспирантку с младенцем. Но Галка отчего-то же сделалась такой мнительной, раньше ведь она такой не была!..

И в этот последний вечер от мучительной жалости к ней он начал целовать ее еще в прихожей. Она с готовностью отвечала, но, оторвавшись от ее губ и груди, он уже с досадой (да сколько же можно?..) увидел на ее немолодом личике изрядно поднадоевшее выражение обиженной болонки.

– Опять что-то не так?

– Я вижу, что ты меня хочешь…

– Это что, плохо?

– Нет, мне это очень приятно. Но позавчера ты ушел и не позвонил.

– Извини, забыл. Статью обдумывал о физиологических основах науки. Я и так по три раза в день вздрагиваю: кажется, позвонить тебе забыл!

– А если бы ты меня любил, тебе бы и вздрагивать не пришлось, ты бы все время обо мне помнил. А ты про меня вспоминаешь, только когда тебе дырка нужна. Ты такой же мужик, как все. Я после Обломова вообще на мужчин не могла смотреть, и только ты мне казался другим. Все время повторяла себе: нет, Олежка не такой! А ты оказался такой же.

Чтобы не ответить резкостью, он снял куртку, переобулся в тапочки, отнес принесенный харч на кухню, распихал в холодильник, сел за стол, дождался, когда она сядет напротив, и только тогда спросил, стараясь, чтобы в голосе прозвучал максимум сочувствия и минимум любопытства:

– Что у тебя все-таки было с Обломовым? Что он прямо взял и…

– У вас, у мужиков, считается, что изнасиловал – это только когда «прямо». Вот за что Америке действительно спасибо нужно сказать – она открыла женщинам глаза на наши права. Я в фейсбуке переписываюсь с целой кучей женщин, их всех когда-то кто-то насиловал, а они этого даже не понимали.

Она заговорила как по-писаному, вызывающе глядя ему в глаза, явно готовая дать отпор.

– А в школе чем для тебя была Америка? – спросил Олег, чтобы только увести от взрывоопасной темы.

– Что на политинформации внушали, тем и была – империалисты, угнетатели. Хиросима и Нагасаки. Куклуксклановцы. Я из-за этого очень негров любила, всегда делала им приветливое лицо. А за индейцев и сейчас переживаю. А еще мой отец работал электриком в военном училище, и я знала, что наших ребят в Афганистане убивают американским оружием. Я даже на школьном вечере читала стихи: для чего построен Белый дом, сколько горя причиняет он. Я вообще такая была дура доверчивая! Мечтала встретить какого-то рыцаря и служить ему оруженосцем… А почему не самой быть рыцарем? Наша группа так и называется «Я для себя».

– А я тоже мечтал быть оруженосцем. И был счастлив, пока служил Обломову. А Боярский говорил, что если бы в институте ему сказали: ты будешь как Эйнштейн, но не выше, он бы отказался. Вот теперь и болтается в Америке между небом и землей на парашюте. Кстати, он рассказывал, что у них там на конференции по аэродинамике из четырех дней один посвятили харассменту. Это у них теперь такой марксизм-ленинизм – во все дырки надо совать.

– Вот и хорошо. Вас еще до-олго надо перевоспитывать.

– Начни прямо сейчас. Скажи мне, пожалуйста, как у вас это с Обломовым получилось? Он что, прямо накинулся?

Олег старался смотреть на нее с самым невинным видом, словно в его вопросе не было ровно ничего пикантного.

– Ну, нет, конечно. Ты, наверно, тоже замечал, что он терпеть не мог, когда подчеркивали его слепоту. У него во дворе он ветки не разрешал остричь – сам в нужный момент пригибал голову. Никогда никого не просил перевести через улицу, только всегда носил при себе паспорт. Чтобы, если что, могли его опознать. И в тот день приехал с синяком на скуле – опаздывал на лекцию и где-то решил срезать. У меня прямо слезы выступили. Я говорю: неужели вас кто-то из домашних не мог проводить?.. Но он про это и слышать не желал – я сам не хотел вставать, все надеялся, что сон продлится, я же во сне вижу. И тут уж у меня слезы хлынули, как из ведра, я не выдержала и осторожно так погладила его по синяку. А он тут же меня облапил, он же такой был здоровенный…

– Но ты сопротивлялась как-то?

– Я от ужаса и пискнуть не смела. Да там еще и секретарша сидела под дверью.

– Он что, и дверь не запер?

– Нет, он всегда запирал, когда мы работали. Дома не запирал, а на работе запирал. Он же там был небожитель. А небожителя не должны заставать врасплох. Или не знаю. Но он запирался не только со мной, с мужчинами тоже.

– Да, я помню. Так он тогда мог и не понимать, что тебя насилует?..

– Он и не понимал. Он у себя в колхозе на сеновале привык, что если Дунька не верещит, не царапается, значит, она согласна.

– А по-вашему, по-американски требуется нотариально заверенное согласие на каждую фрикцию?

– Не надо окарикатуривать, это не повод для смеха.

– Какой может быть смех, когда речь о святом. А после этого между вами что-то было?

– Ну, конечно. Он для нас квартирку снял на Зверинской. Мы там встречались до самого моего увольнения.

– И всякий раз это было насилие?

– Вы, мужики, смотрите ужасно примитивно. Вы думаете, существует только физическое насилие. А можно насиловать авторитетом, возрастом, чувством жалости, вины…

– Красотой, щедростью, остроумием, славой…

– Не надо окарикатуривать.

– Я бы рад окарикатурить, да некуда. Меня, оказывается, тоже всю жизнь насиловали.

– Смейся, смейся… Когда я подала ему заявление, он тоже не мог понять, чем я недовольна. Сплетничают, значит, завидуют, про него еще больше сплетничают. Он же и ребенка мне предлагал оставить… Для него это была бы только лишняя слава, а для меня лишнее унижение. Но он до конца не мог поверить, что я ухожу всерьез. Как, от него, от гения, от лауреата!.. От хозяина! О ком все бабы мечтают!.. Когда безработица надвинулась!

Ее чуточку раскосенькие мохнатые глазки под рыжей челкой мстительно прищурились, а в голосе зазвучало торжество.

– Он мне напоследок сказал: а я думал, ты меня любишь. С ухмылкой, но все-таки сказал. Даже не думала, что он слова такие знает. А я ему ответила, что, может, и любила, пока вы меня не начали лапать. А он говорит, я не лапал, я просто хотел узнать, какая ты есть. А то мне казалось, что ты как будто и не женщина. Если не врал, он всех по голосу представлял – кто-то как будто исподлобья на него смотрит, кто-то с оглядкой… И у всех в голосе есть какая-то хитринка, все от него чего-то хотят. И только у меня одной никакой хитринки не было. Так он сказал. И, наверно, был прав, вторую такую дуру трудно найти. Незадолго до смерти он мне вдруг снова позвонил, начал рассказывать, что его приглашают с лекциями в ваш любимый Массачусетский технологический институт, а он не хочет ехать. Когда его еще при мне в Италию приглашали, за лекции обещали миллион лир, так он куражился. Говорил, что сошьет кожаный мешок и будет по улицам лиры разбрасывать. Но тогда его Первый отдел не отпустил, а теперь он сам не хочет. Все равно же, говорит, Америки ихней не увижу, а деньги с собой не заберешь. Потом начал рассказывать, что пацаном мечтал увидеть Черное море, а теперь перебывал на всех морях, и толку что? И вдруг без всякого перехода объявил, что, кажется, за всю жизнь любил только меня. Представляешь? «Кажется»… Но теперь-то я понимаю, что все это манипуляции, чтобы вызвать у меня чувство вины.

– Какие они у тебя умные, твои инструкторши!

– Да, не такие дуры, как я. Ведь когда я узнала, что он умер, мне и жалко его сделалось ужасно, и виноватой я себя почувствовала страшно… Всю ночь прорыдала, как дура. Но мне умные женщины объяснили, что манипуляторы этого и добиваются, поддаваться нельзя.

– А я вот поддался. Кажется, сейчас заплачу…

– Это и есть дискриминация. Мужику стоит выказать на копейку человеческих чувств, и все уже готовы плакать. А от женщины воспринимается как что-то само собой разумеющееся. Вот я тебе все готова отдать, а ты про меня вспоминаешь, только когда что-нибудь понадобится.

И тут он наконец сорвался. Не из-за себя, из-за Обломова.

Сорвался не в пламень, в лед, в пламень он и забыл, когда в последний раз срывался.

– Вот ты говоришь, что все готова мне отдать. А что у тебя есть?

Он дал ей подумать и продолжил почти с наслаждением:

– Ты даешь мне то, чего тебе все равно некуда девать – избыток любви. А взамен требуешь то, чего у меня нет. У меня давно уже нет любви ни к кому, я сыт любвями по горло. Мне требуется только тепло и дружба, и я готов был тебе их тоже дарить. Дружба дает, что может, и берет, что дают, а любовь норовит все сожрать.

Он говорил, не отводя от нее безжалостного взгляда, но лица ее не видел. И даже когда прощался, так ее и не разглядел.

В последний, правда, миг ему показалось, что до нее что-то дошло. Но она тут же спросила затравленно:

– Что, к своей черно-белой пойдешь?

– Куда ж еще, больше мне пойти не к кому.

Безнадежно, до нее не достучаться.

Было все очень просто, было все очень мило, пока в который раз не пришла любовь, чтобы все испоганить. Но, слава те, Господи, наконец-то развязался.

Следы земли на брюках были почти незаметны. Он уже выбрался из подводного царства осьминогов, крабов и акул и осторожно, шаг за шагом двигался к метро вдоль длиннейшей стеклянной витрины, нарезанной нескончаемой чередой вывесок.

РИВ ГОШ, KFC, БУРГЕР, КЕБАБ, РЕМОНТ ПЛАНШЕТОВ, GOLFSTREAM, 585 GOLD, ВТВ, LADY SHARM, МТС, МАГНИТ, ТЕРВОЛИНА, ЕВРОБУВЬ…

И в довершение огненные письмена: SEX SHOP 24 ЧАСА…

Целых 24 – куда столько? Он чужой на этом празднике жизни.

Да и в своем доме он чужой, но он уже научился обходить его ранящие выступы. Нельзя заходить в комнату сына, даже на дверь лучше не смотреть. На дверь жены смотреть можно, но заглядывать туда ни в коем случае нельзя – только лишний раз убедишься, что тебе в ее мире нет места, ибо ты не только не пал за Родину, но даже и не выказал к тому ни малейшей охоты. А стены ее сплошь оклеены фотографиями безымянных героев, которым она возвращает имя и фамилию.

И ведь как она его любила когда-то, приближение его неотступной спутницы – тоски замечала раньше, чем он сам: «Что-то вид у тебя треугольный, ну-ка, щечки взобьем!» И начинала парикмахерскими пошлепываниями снизу вверх взбивать его щеки, пока он не начинал улыбаться.

А теперь фотографии мертвых для нее важнее живых.

У него же в комнате всего одна фотография, та самая черно-белая и плоская его любовь. На случай, если Светка – хотя какая она теперь Светка! – вздумает поинтересоваться, он решил выдать ее за Эмму Нетер, ухитрившуюся вывести законы сохранения из однородности-изотропности пространства. Но жена во время редких визитов никакого интереса к его единственной сказке не выказывала. А ему хотя бы есть с кем перекинуться словцом. Он иногда сочинял целые письма своему тайному другу. И самое сладостное в них было то, что можно было не притворяться хуже, чем он есть.

Грудой дел, суматохой явлений день отошел, постепенно стемнев. Двое в комнате, я и Лена – фотографией на белой стене. Маяковский не мог отойти ко сну, не побеседовав с Лениным, а я беседую с тобой.

На то фото, где ты улыбаешься «с лукавинкой», мне смотреть слишком больно, я выбрал фотографию, где твои четко очерченные крупные губы едва заметно улыбаются самыми краешками (хотя, возможно, у них просто такой рисунок), но глаза смотрят серьезно и пытливо сквозь большие роговые очки, в которых ты похожа на ученую кочевницу, может быть, даже индианку. А почему бы и нет? Ведь это ты мне открыла Америку. Не ту Америку, которая локомотив цивилизации, рассадник пошлости, заповедник творчества, эксплуататор чужих талантов, кормилец нобелеатов, международный жандарм, оплот свободы, всемирный хищник и кровосос, всемирный защитник слабых и обездоленных, светлое будущее всего человечества, цивилизационный тупик, грязная клоака, вершина мира, болото бесправия, светоч законности, царство тружеников, пиршество паразитов и все прочее, во что ее превращает страх перед ней и преклонение перед нею. А то глубочайшее захолустье, где слова «бережливый» и «почтенный» произносились с бо`льшим пиететом, чем имя Господне. И если кто-то наживал состояние не вполне респектабельными средствами, то люди мудро опускали взор перед величием творца, неисповедимым образом сделавшего неправедность орудием каких-то своих тайных целей. Ибо они твердо знали, что живут в лучшем из миров и что все предыдущая история человечества была лишь подготовительной стадией к их совершенству.

Для того чтобы этот форд мог стоять перед галантерейным магазином, Ганнибал пробивался через Альпы, а Шекспир сочинял «Ромео и Джульетту». То, что бакалейщик Оле Йенсон говорит банкиру Эзре Стоубоди, должно быть законом для Лондона, Праги и Санкт-Петербурга. То, чего Эзра Стоубоди не знает и не одобряет, – это глупость, которую ни к чему знать и над которой не подобает размышлять даже доли мгновения. Местная железнодорожная станция – это высшее достижение мировой архитектуры. Годичный оборот Сэма Кларка, торговца скобяным товаром, – предмет восхищения и зависти всех четырех округов, составляющих Благословенный край. А что где-то в загнивающей Европе якобы имеются какие-то там Ротшильды – так вы еще жизнь на Марсе вспомните!

В единственном колледже – оплоте здоровой религиозности бесстрашно борются с новомодными ересями Вольтера, Дарвина и Бальзака.

Во всем городе нет ни одного здания, кроме ионического банка, которое бы претендовало на что-либо иное, кроме удобства и респектабельности, да и у банка его одноэтажный портик выражает вовсе не суетную красоту, но исключительно солидность, древность фирмы, восходящей – не к Парфенону, о котором здесь никто не слыхивал, а к нью-йоркской фондовой бирже. Европа же застроена сплошным старым хламом, какого ни один американский город не потерпел бы у себя и минуты! Представьте, там нет даже ни одного небоскреба!

Зато какие скопища тунеядцев – графов, герцогов, баронов и баронетов, а кое-где так даже и королей! А у нас каждый человек король! Кто не работает, тот не есть гражданин великой страны! У них праздность, растленность, порабощение и затхлость, а у нас бодрость, свобода, предприимчивость и мораль! Недаром нашими предками были пуритане! Мы и держимся за пуританство хотя бы из желания иметь красивую родословную, не хуже, чем у этих чертовых европейских паразитов, именующих себя аристократами – наш аристократизм труда и веры куда почтеннее! Даже наши ковбои с их кольтами и загулами в глубине души истинные пуритане, как и прочие простые американские парни!

Но это все, так сказать, для души, для внутреннего пользования. А о чем мы готовы трубить во всеуслышание, так это о нашем передовом строе – о Демократии с самой большой буквы! Именно мы прокладываем человечеству, увязшему в феодальных предрассудках, путь в будущее, в котором каждому человеку будет воздаваться по его усилиям и талантам.

Это и было главным источником счастья простого американца – уверенность, что он живет в самой передовой стране мира, которой все прочие лишь мечтают уподобиться.

Это тебе ничего не напоминает?

При этом, как и мы все в советском Эдеме, в глубине души он был точно так же убежден, что все изысканное и модное может приходить лишь из той самой отсталой и растленной Европы. Все же тутошнее в сравнении с европейской утонченностью считалось ординарным и второсортным. Даже Кордильеры и Миссисипи считались чем-то простоватым и невзрачным в сравнении с Альпами и Сеной или Темзой. А уж любой американский городишка из двух баров и одной кузницы стремился назвать себя Парижем, Берлином, Амстердамом и Сент-Питерсбергом или, по крайней мере, Нью-Лондоном. Любой подбитый ветерком французик из Бордо свысока похлопывал по плечу практичных якобы американцев и брезгливо морщил нос на все, что ему попадалось на глаза, зато американцы лезли из кожи вон, чтобы не уронить себя в глазах французского метрдотеля либо первого попавшегося англичанина, если только тот смотрелся джентльменом, каковые грезились в провинциальной дыре величиною в континент. А уж перед английским лордом, французским графом, австрийским бароном или русским князем вплоть до турецкого паши американский поборник Демократии всегда приходил в истинный экстаз от малейшей их любезности. Стоило американцу прослышать, что где-то повар-француз готовит истинно французские блюда, а английский портной шьет истинно английские штаны, как им овладевал священный трепет: «Бог ты мой! Париж! Лондон! Рим! Санкт-Петербург! Вена!..» Сколько американских состояний перекочевало к европейским банкирам в качестве благоговейной дани какому-нибудь титулу! Сколько миллионов брошено на ветер американскими снобами в тщетном стремлении перенять европейский лоск и европейскую изысканность! И добро бы, если бы это «низкопоклонство» относилось лишь к автомобилям или штанам иностранных марок, но эта зараза распространялось и на искусство. Американский художник мог вывезти славу лишь из каких-то парижских мастерских, а погрузиться в романтику европейских артистических кварталов – за это было не жалко отдать и жизнь!

Но даже и это было бы еще с полгоря, если бы публика всего только не верила, что американская жизнь способна порождать настоящих художников, – в тысячу раз хуже была ее уверенность, что в американской жизни невозможно отыскать красоту.

А поскольку ни один человек и ни один народ не может обойтись без красоты, то неизбежно рано или поздно должно было произойти разделение на почвенников и западников, то бишь восточников, убежденных, что вся культура идет с востока – из феодально-передовой Европы, а демократически-отсталой Америке следует лишь смиренно учиться и много о себе не воображать. И можно только удивляться, что бунт начался так поздно.

Мы живем на задворках – так и будем писать задворки, возгласили бунтари: туда, туда, смиренней, ниже, наш герой был, есть и будет прекрасен – это правда, а правды нет там, где чисто и светло! Бунт против ханжеской Академии, уволившей знаменитого художника за работу с обнаженными натурщиками, окончательно сблизил этих американских парней с русскими передвижниками, но в отличие от русских собратьев они искали в низах не трогательной забитости, а подлинности. Пусть грязь и жестокость, зато правда! Мы не лощеные европейцы, чтобы гнаться за наружным лоском, нам подавай корявую правду! И мы вглядываемся в изнанку жизни не для того, чтобы скорбеть или ненавидеть, а для того, чтобы принимать – и, да, мы достаточно для этого сильны! – воспевать! Нам ли смиренно просить: помоги мне, молить о гимне, об оратории? Мы сами творцы в горящем гимне – шуме фабрики и лаборатории.

Впрочем, звонкий пафос им был так же чужд, как и покаяние за какие-то чужие грехи. Это-то и отличало их от русских передвижников – они шли в народ, не испытывая чувства вины перед ним, не ощущая ни малейшего желания кого-то разжалобить или обличить его горькой судьбиной: они не считали народ слабым, нуждающимся в руководстве, – они сами были народом.

А вот у их русских собратьев пребывал в большом авторитете писатель, главным даром которого была изумительная отзывчивость на чужую боль, с него и писали не раз то Христа, то еще какого-нибудь страдальца за всех труждающихся и обремененных. Он-то и решился изобразить разделение на жрецов красоты и рабов доброты в предельно обнаженном виде: два подающих надежды художника, один из которых хочет писать радующие глаз и душу пейзажики, а другой мечтает ужаснуть прилизанную равнодушную толпу зрелищем измученного чернорабочего, скорчившегося в чугунном котле, принужденного удерживать раскаленные заклепки, по которым снаружи бьют молотом, разбивая ему грудь и барабанные перепонки. В итоге любитель прекрасного едет на четыре года в Европу совершенствоваться за казенный счет, а невольник совести уходит в учительскую семинарию, чтобы учить грамоте деревенских детей, хотя и не очень понятно, как это может изменить технологию клепки. Но наши праведники исповедовали иной принцип: не можешь помочь другому – повреди себе. Певец боли и закончил полетом в лестничный пролет. Рок и на этот раз над ним посмеялся: его нога застряла между печью и перилами, но удар головой о стену решил дело – на третий день пришло избавление.

Американские передвижники не позволили совести убить радость, а значит и жизнь, и в этом тоже сказался их демократический дух. О каком народовластии может идти речь, если сам народ нуждается в руководстве и опеке? Демократический дух исключает сострадание к народу – могущество не может вызывать сострадание. Но Демократия с большой буквы, верили они, невозможна без человека с большой буквы, и этого Человека они искали всюду – в соседях и родне, в измочаленных бродягах и потрепанных уличных тетках общего пользования, в неграх, индейцах и эскимосах они угадывали так и не убитых людей мечты и силы. Да, им приходится несладко, но они выживают и не впадают в отчаяние там, где утонченные аристократишки передохли бы за три дня. Бары, баржи, биржи, рожи… Грузчики, возчики, машины и машинисты, элеваторы и домны, пакгаузы и пожарные лестницы, горы угля и кирпича, уличные толпы в теснинах бесконечных зданий, детишки, кошки и домишки под линялыми флагами и гюйсами сохнущего белья – под дождем, под снегом, в отблесках фонарей, заменивших солнце… Нам, сиволапым провинциалам, не пристал европейский лоск, нам пристала сила, сила цвета и мазка. Ибо величию жизни пристало бесстрашие изображения.

А сила и бесстрашие и есть красота. Наши предки низвели на землю Бога, а мы низведем на землю Красоту!

«Капиталисты» с сигарами и котелками изредка попадали в их картины лишь на правах рядовых пятен цвета и света – певцы мусорных баков, как их окрестили критики и как они из гордости стали называть себя сами, превратив кличку в титул, не видели в богачах силы, достойной внимания и гнева, им казалось, что пронизывающая мир жестокость – это не жестокость капитализма или какого-то иного изма, но жестокость самой жизни, и единственный способ противостоять этой жестокости – быть мужественными и сильными.

Что и означает быть красивыми.

Впрочем, политическими измами кое-кого из этих парней удалось одурачить, но на измы в искусстве не купился никто. Этим простым американским парням с их простым и бесстрашным взглядом, похоже, с самого начала было ясно то, что мне открылось лишь на склоне дней: есть люди созидания и люди разрушения, и видны они едва ли не с колыбели. Один крошечный мальчонка еще нетвердыми ручонками лепит башенку из мокрого песка, а другой еще нетвердой ножонкой ее растаптывает.

Так они вечно и взаимодействуют – воля к созиданию и воля к власти: для одних главные враги – это холод, голод, болезни, старость, смерть, для других же главные враги – другие люди, только их и нужно покорять и унижать. Знания, вера, храбрость, находчивость для людей власти лишь средства все поставить себе на службу, и первейшая задача при любом строе не допускать к власти людей власти. Социализм, капитализм, монархия, анархия – они из всего умеют извлечь выгоду, возможность унижать, ибо иных радостей они не знают, а уж демократическая борьба почти идеальное средство, чтобы наверху оказались хищники. Но они настолько ловко прибирают к рукам чужие труды и прозрения, что им не так уж трудно убеждать простаков, будто они все это и устроили. Однако по-настоящему они умеют устраивать только войны, этого у них не отнять. Люди власти и вражды внушили простакам, что это очень красиво – предпочитать свободу безопасности, хотя сами они всего лишь предпочитают свою свободу чужой безопасности.

Но памятники им ставят – они же – куда чаще, чем гениям. Хотя лично меня в нашем мире сегодня восхищают только гении. Остальные люди и людишки вызывают лишь симпатию, если они кроткие. А если они злые, то вызывают отвращение, какими бы измами они ни прикрывали свою злобу.

Люди власти и разрушения, а жажда власти и разрушение связаны между собой как причина и следствие, во все тысячелетия человеческой истории крушили и бушевали только в миру, сфера духа представлялась им слишком жалкой. И лишь в века идеологий они наконец стали вооружаться теми или иными политическими измами. А в веке двадцатом они наконец добрались и до искусства – одни из них сделались критиками, другие новаторами. Дай им волю, они будут устраивать революции хоть каждый день, чтобы только разрушать и оплевывать красоту, которую создали другие.

Я говорю «дай им волю», как будто они ее еще не взяли, не объявили ретроградами всех, кто пытался им чего-то не позволить, и парни, когда-то не устрашившиеся творить и защищать красоту по-американски, уже задвинуты ими в какие-то чуланы как старье и отстой. И когда я мотался на северные шабашки вдохнуть воздуха свободы, воздуха Джека Лондона и Рокуэлла Кента, ты, возможно, благодаря папе, чьи песни пела вся страна, каким-то чудом пробилась из варварской России в Новый Свет, в ту пору казавшийся нам чем-то вроде того света, чтобы извлечь этих полузабытых ребят на свет в державе, объявленной у них на родине империей зла. Хотя зло в мир несут только люди власти, и они-то как раз и захватывают право назначать в добрые или злые. Собственно, они-то и есть главный враг всего прогрессивного и регрессивного человечества, но покуда мы видим опасность не в них, а в каких-то измах, у нас нет шансов от них избавиться.

Возможно, впрочем, что этих шансов у мира просто нет, ибо их способность к мимикрии безгранична. Поэтому именно они и ухитряются изображать лицо всякого народа.

Ты же с твоей высокой душой в своих поисках истинной Америки эту высокопоставленную шваль просто-таки не заметила.

По отношению к могуществу и успеху очень немногие способны удержаться от угодливости или зависти, либо по-лакейски все превознося, либо по-лакейски все оплевывая, но ты словно и не подозреваешь о существовании подобных чувств, а отзываешься обо всем встречном с такой же простотой, как если бы оказалась в каком-нибудь Магнитогорске или Рязани. И когда ты в своих заметках проявляешь ум и вкус, я испытываю такую гордость за тебя, что даже в этой пустой ночной комнате осторожно кошусь по сторонам, проверяя, все ли тут тебя оценили, – я воображаю, будто это письма, адресованные лично мне. Но когда я вижу тебя печальной, испуганной, мне невыносимо хочется укрыть тебя собою, словно наседке, завидевшей ястреба.

Вот ты еще в самолете начинаешь жаться к тем, кто говорит по-русски, и отчаянно завидуешь, что им через месяц обратно, а тебе среди чужих мучиться целую вечность – шесть месяцев. Вот ты после бессонной ночи ищешь приют среди невообразимого городского грохота и рада уже и студенческой общаге, где американская братия ведет себя без всякого стеснения, – кто жует на ходу, кто бегает в одних трусах… Видно, что ты советской общаги не нюхала, девочка из очень хорошей московской семьи.

А вот ты уже обжилась, отмечаешь, что и на улице никто ни на кого не обращает внимания: дядька с голой задницей и рядом дама в роскошных мехах. И тут же средь бела дня выставляется проститутка в купальном костюме. На заре туманной юности мне казалось, что слово «задница» в женских устах немедленно убивает всякую романтику, но упомянутая тобою задница почему-то нисколько не снижает твой образ, а только делает его ближе и человечнее.

А от чего у меня сердце особенно мучительно сжимает нежность – это когда сквозь твою возвышенность проступает обычная женщина, замечающая, что при всем разнообразии одежды качество ее в американской толпе довольно низкое. Мое сердце сжимается примерно так же, когда я разглядываю отглаженный воротничок на твоей фотографии.

И мне не приходит в голову заподозрить тебя в каких-то подтасовках, когда ты рассказываешь про воскресный market, о том, как тысячи людей едут и стоят в пробках, чтобы купить подешевле что-то на распродаже, которая ведется прямо на земле, – продают все, от заколок, бокалов, туфель до плохой косметики, книг и одежды. Такое количество вещей, что от них тошнит. Уж от стесненности это у них или от бережливости, но все экономят. Щедро расплачиваются в ресторане, но в пакетике уносят еду домой. И работают тяжело, только поначалу кажется, что вокруг праздник. И пробиться наверх, получить квалифицированную работу очень трудно, надо быть действительно мастером своего дела.

А вот город грязный, американцы оставляют мусор где можно и где нельзя, утром его набираются огромные мешки. В музее же современного искусства самое сильное впечатление – Шагал. Лишнее для тебя подтверждение, что в искусстве должен быть глубокий внутренний смысл. А в залах абстракционистов ты немедленно становишься ретроградкой, поскольку не умеешь притворяться: вынести в больших количествах это невозможно, глаз и разум сами собой ищут знакомых форм и, находя, благодарно их фиксируют, а не находя, страдают от голода.

Ибо выставки у них выглядят так же уныло и благообразно, как наш соцреализм, только у них это – абстрактные картины. Входишь в очередную галерею и опять видишь какие-то наклейки, нашлепки, металл полированный и металл необработанный, стекло с камнем, песок с чем-то неразборчивым, белый холст или красный холст, и скука беспросветная и безнадежная…

Даже убийцам сделалось тоскливо, когда наконец они истребили все живое: убивать стало некого.

А потом я чуть не плачу вместе с тобой, когда ночью ты по ошибке заезжаешь в незнакомый район. Но, благодарение Богу, тебя выручают какие-то добрые греки. «Я всегда надеюсь на доброту людей», – и она на этот раз тебя не подвела, хотя один из них простодушно поведал, как на него в такой же ситуации напал подросток с пистолетом.

Ты такая трепетная, что цокающие и лязгающие лестницы подземки, ее впускающие и выпускающие вертушки, решетки-грабли, полутемные низкие туннели представляются тебе каким-то адом, – жаль, мне не удастся рассказать тебе, как мы с пацанами забирались в заброшенные штольни…

Горжусь, как быстро ты объелась изобилием и переизобилием товаров и перестала понимать, что нужно сделать в этом городе, чтобы не быть похожим на всех вокруг, где все разные и при этом совершенно одинаковые, где всего не просто много, но слишком много, где все прет из берегов и границ, лезет, как сказочная каша, которую не могут остановить.

Зато тебе представляется очень красивым Нью-Йорк 30-х и 40-х с маленькими, сплошной застройки домами, один из которых с изогнутой крышей, другой – с невообразимыми колонками, третий с завитушками, с окнами круглыми, гнутыми, лукообразными, овальными, а перед ними цветочки, крошечные садики с двумя-тремя деревьями… Почему, удивляешься ты, ты повсюду предпочитаешь старое новому? Да потому, что раньше люди власти не совали свой нос в работу людей созидания.

Американский вкус, ты считаешь, это среднемещанский вкус в своем высшем артистическом развитии, – так чем-то подобным и должно быть торжество демократии, сказали бы мы с Пушкиным.

Я и вижу, и даже обоняю вместе с тобой. Химический завод. Ужасный запах. Четырехрядовое шоссе. Американец живет в машине и с машиной.

Я и просыпаюсь рядом с тобой в типичном американском мотеле – чисто, удобно, неуютно. Зато с высоты город-гигант торжественен и величественен, и мы вместе ощущаем гордость за то, что все это сделано человеком. А промышленные окраины и пригороды Нью-Йорка, беспорядочно и безобразно нагроможденные, раскрашенные, украшенные по-американски, как придется, надписями, цифрами, – это пугающе, отталкивающе красиво!

Национальное у американцев, считаешь ты, связано не с культурой, а с гражданскими правами – это гордость за равные права и возможности. Гордятся, так сказать, общественным строем. При этом общение твердо регламентированное, в гостях сидят, как правило, не позднее десяти, нет нашего беспорядочного застолья с бесконечными разговорами. На все самое главное времени и не хватает.

И с какой нежностью вспоминала ты чисто московские вечера, когда почти не рассчитывается и не подсчитывается, сколько народу пришло, когда не смотрят на часы и говорят, говорят, покуда есть о чем говорить и хочется быть вместе. И как верно ты заметила, что понять что-то в чужой стране можно только тогда, когда от нее зависишь. Когда тебе от нее некуда деться. А если тебя где-то ждет и стол, и дом, ты только наблюдатель, сколько бы ты ни повидал.

Может быть, именно поэтому здесь ты научилась не отворачиваться от жестоких сцен в кино. И даже почувствовала в себе липкий ужас, желание смотреть еще и еще. И этот род влечения, припечатала ты себя, самое растлевающее в них.

«Есть одна страшная вещь, коренящаяся в самой глубине протестантского мировоззрения: избранность в земных делах и земной успех есть свидетельство избранности Богом, а неуспех – заслуженное наказание».

Да, жестоко. Но эта жестокость исключает ведь и жалость к себе, требует требовать прежде всего с себя, а это и есть то самое мужество, которое так восхищало тебя в певцах мусорных баков. Но ты слишком добрая и хорошая девочка, чтобы это принять в жизни, а не в искусстве. Ты даже называешь грязным свое тайное желание, чтобы в авиационной катастрофе вместо тебя погиб кто-то другой. И вместе с тем мысли о смерти наполняют тебя чувством спокойной боли, приятия неизбежности – как это и было у первых творцов красоты по-американски. И ты с завистью видишь, что у американцев нет нашей надрывной привязанности друг к другу. А я все с тем же изумлением и все с теми же слезами на глазах в стотысячный раз перечитываю твое грандиозное стихотворение, включенное кем-то в твою посмертную книгу.

Я не желаю умереть во сне,

или в наркозе, или без сознанья.

Уйти, как провалиться в душный снег, —

без памяти, без голоса, без знака.

Не надо мне поблажки забытья,

ни снисхождения, ни облегченья.

Не скрою – я всегда страшусь мученья,

но более страшусь незнанья я.

Дай, Господи, мне мужества посметь,

дай страшную, трагическую радость, —

зови, как хочешь – карой иль наградой, —

в сознаньи полном честно встретить смерть.

Я не хочу лететь в конце пути,

словно слепец, не видящий ступеней,

смешно и жалко. Только постепенно

уверенно хочу по ним сойти.

Хочу узнать, кто производит вычет

меня из мира. Что там – тьма иль свет,

хочу следить все грани, все различья

меж тем, что было жизнь, и тем, что будет смерть.

И, может быть, в минуты расставанья,

В слабеющем дыханьи бытия —

И цель, и боль, и смысл существованья

с последним вздохом распознаю я.

Я преклоняюсь перед твоею высотой, но всем сердцем уповаю, что Господь, в которого я не верю, отказал в его просьбе прелестному ребенку, просящему о том, о чем он не имеет ни малейшего представления. Я уже много лет пытаюсь внушить себе, что ты умерла без мук – во сне, в наркозе или без сознанья, – иначе бы я не мог жить.

В моей любви к тебе есть и еще одна утешительная сторона: я никогда не видел тебя живой.

По всему бескрайнему пересохшему болоту там-сям валялись окоченевшие дохлые коровы всеми четырьмя копытами вверх, на них изливались большие фиолетовые кляксы, тут же съедавшие их, подобно кислоте. И, проснувшись, Олег первым делом подумал: а какие же, интересно, сны видел Обломов?

«Вот и про Обломова мы, оказывается, ничего не знали… И как прожила свою жизнь Галка, я тоже понятия не имею.

Теперь уж и не узнаю. Но так хочется еще раз услышать их голоса перед вечной разлукой…»

В приемной Обломова на месте давно куда-то канувшей секретарши сидела счастливая раскрасневшаяся Галка, но вместо канцелярского стола перед нею гудела пламенем чистенькая кухонная плита, на которой клубилась паром большая сверкающая кастрюля.

– Заходи, заходи, – приветливо помахала она рукой на дверь, – Володя тебя ждет. Не уходи потом, я вам сейчас отварную осетрину подам, Володе нельзя жареное. Да и тебе лучше не надо.

Склонив над своим императорским столом белоснежный парик с буклями, Обломов что-то писал гусиным пером, досадливо отмахиваясь свободной рукой. На нем был расшитый не то кафтан, не то камзол.

– Подожди, я сейчас, – Обломов, не поднимая головы, безошибочно указал на стул. – Прочитать тебе, что я пишу? По памяти. «Англия, ломящаяся от тучности и избытка сил, выступает из берега, переплывает за океаны и создает новые миры. Ей удивляются, и она заслуживает это удивление. Но так ли смотрят на подвиги колонизации Сибири, на ее почти бескровное завоевание? Горсть казаков и несколько сот бездомных мужиков перешли на свой страх океаны льда и снега, и везде, где оседали усталые кучки в мерзлых степях, забытых природой, закипала жизнь, поля покрывались нивами и стадами, и это от Перми до Тихого океана». Ты понял? У нас тоже был свой фронтир, а мы его позабыли.

Он снова сердито от чего-то отмахнулся

– Как же вы пишете? – робко спросил Олег, пристроившись на краешке стула. – Вы же ничего не видите.

– Если бы я видел, я бы не в Ломоносовы пошел, а в Ермаки. Осваивал бы Сибирь, Заполярье, Аляску… Да только от всего Заполярья мне достались одни комары, вертолеты, как их там называют. Да еще царская кольчуга.

Обломов свободной рукой выдвинул ящик стола и извлек за шиворот тяжелую сверкающую кольчугу. Он с усилием встряхнул ее, и она ответила шелестящим звоном. Олег хотел попросить подержать в руках такое редкостное изделие, но тут без стука вошла сияющая Галка с сияющей кастрюлей…

Но почему так по-особенному паршиво на душе? Ага, Галку обидел. Чем хорошо было у нее просыпаться – она одним своим счастливым видом разгоняла его тоску. И уже запах кофе слышался бы с кухни – не дорог запах, дорога забота. Ведь она всегда была добрая, верная, щедрая, она и теперь такая, когда не обижена на весь мужской род.

«Но чем-то же мужской род и провинился? Ведь самое лучшее, что есть в России – это гении и женщины, а две лучшие женщины, которых я знал, – одна воскрешает мертвых, другая расчесывает обиды. И мы тут что, совсем ни при чем?

Господи, наконец-то я понял, в чем наша вина перед женщинами: МЫ ДОПУСТИЛИ ИХ РАВЕНСТВО С НАМИ!

Мы должны были защищать их от жестокости, грязи и подлости мира, а мы позволили им погрузиться в его кровь и гной, – и это хуже, чем предательство, это тупость. Это как жарить соловьев, как скрипкой вычерпывать выгребную яму, как…

Они сами этого хотели? Но какой же взрослый порядочный человек выполняет требования ребенка, который просит о том, о чем не имеет ни малейшего представления?

Глупости такого вселенского масштаба исправить уже невозможно, это непоправимые дела мачехи-Истории, но и моего здесь капля яду есть».

Не вставая с постели, он дотянулся до телефона. Он знал, что для Галки, как и для всех женщин, интонация важнее слов, но и слова у него были не пустые, он по себе знал, что расчесывать раны, лелеять месть очень приятное занятие, но простить и забыть – это исцеление. Так что нужно, не пускаясь в разборки, кто в чем прав и в чем неправ, просто сказать: «Галочка, прости меня, дурака. Я вовсе не мужик, а идиот. Будь я настоящий мужик, я бы никогда не стал сердиться на обманутое жизнью чудесное создание, а выполнял бы все его детские капризы и улыбался каждой его улыбке».

Да нет, это слишком вычурно: она расцветет, чуть лишь просто услышит нежность в его голосе, а нежности в его душе давненько столько не собиралось.

– Галочка, привет!

Молчание. И незнакомый, но очень строгий женский голос:

– Здравствуйте, вы Олег?

– Да, а с кем, простите…

– Я ее подруга. Она мне много про вас рассказывала. Галя вчера вечером перерезала себе вены.

………………………………………………………………….

– Але, вы меня слушаете?

– Да, да.

– Но я как почувствовала, часов уже около двенадцати ей вдруг позвонила – как будто что-то толкнуло, я ей никогда так поздно не звонила. И по голосу сразу все поняла…

– Так она жива или…

– Она в реанимации. В клинике Скорой помощи.

Что новая жизнь принесла – такси прибыло через десять минут.

Зато она же, среди прочих ненужностей, нафаршировала город еще и автомобилями, – от светофора до светофора такси ползло по полчаса. И над каждым следующим небо становилось все темнее, а под каждым следующим кружилось все больше снежинок – то кроваво-красных, запретных, то зеленых, как тогда в тундре в зеленых волнах полярного сияния. А когда они ползли мимо Волковского кладбища, его ужасные советские оградки были уже едва различимы в снежной круговерти.

Гигантский холодильник клиники в шевелящемся молоке был тоже почти неразличим – все это до такого одурения напоминало тот буран в тундре, после которого его оттирала Галка, что, карабкаясь и оскользаясь на бесконечном крыльце, он невольно высматривал сквозь прищуренные от ранящих ледяных кристалликов веки, не выбежит ли она ему навстречу в своих резиновых сапожках и ватничке поверх светлой ночнушки.

Но Галки не было. Теперь настала его очередь ее спасать.

«И запомни, запомни: больше никакого равноправия! Только терпение и доброта, терпение и доброта, терпение и доброта! Ты запомнил наконец, идиот?!»

2019

Content

Александр Мелихов
Тризна

Соединенные штаты мечты

Порог

Тризна

Дочь полка