ЭММА АНГСТРЁМ

ЧЕЛОВЕК В СТЕНЕ

Пространство вокруг него было темным и узким. Он крался вперед, касаясь рукой голых стен.

До него доносились приглушенные звуки. Где-то бежала в трубах вода, шныряла по вентиляционному коробу в потолке крыса. Из-за угла раздавалась узнаваемая мелодия заставки телевизионных новостей. Она была не такой отчетливой и громкой, как обычно.

Он осел на пол и немного выждал. Сладкий обволакивающий запах был силен. Он прикрыл нос ладонью.

По другую сторону стены закричал ребенок. Под крышей глухо гудела стиральная машина. На лестнице слышались гулкие шаги.

Тишина восстановилась лишь через несколько часов. Он поднялся на негнущихся ногах и замер у выхода. А потом повернул дверную ручку…

ГЛАВА 1

СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННОЕ

Свет дня уже начал меркнуть, когда к дому на улице Тегнергатан подъехал грузовой автофургон. Альва стояла на тротуаре рядом с матерью и смотрела, как двери фургона открываются, демонстрируя его содержимое: шестьдесят с лишним коробок, четыре кровати, отцовский диван, комод и буфет, который они купили в секонд-хенде в Лудвике[1].

— Второй этаж, — сказала Ванья и, вытащив из кармана записку, набрала код на домофоне и потянула на себя тяжелую деревянную дверь.

Альва окинула взглядом дом, освещенный фонарями. Он был отделан местами потрескавшимся от времени светло-желтым известняком, но оконные рамы недавно покрасили заново. Стоявшая за спиной Альвы Ванья погладила длинные светлые волосы дочери.

— Думаю, Альва, нам тут будет очень хорошо. Как ты считаешь?

Альва не ответила. Она сделала шаг вперед и попыталась ослабить джинсы, которые слишком туго сидели на бедрах. Пришлось расстегнуть пуговицу и вытащить заправленную рубашку, чтобы скрыть беспорядок в одежде.

— Поберегись, маленькая фрекен, — крикнул один из грузчиков, закатывая в лифт тележку с двумя коробками. Альва медленно побрела вверх по лестнице к квартире.

Лестница была красивой. Дом построили в начале века, отделав пол светлым гранитом. Поверху выкрашенных бежевым стен шел бордюр с узором из переплетенных между собой красных и темно-зеленых символов.

Дверь в квартиру оказалась распахнутой, и Альва вошла в прихожую. Оттуда она услышала смех — должно быть, Санна и Эбба уже были здесь. Девочка не потрудилась снять кроссовки, ведь грузчики уже изрядно натоптали, оставив на полу черные следы.

Окна кухни справа выходили во внутренний двор, а окна гостиной слева — на улицу. Когда Альва выглянула наружу, то увидела огни фонарей, а через дорогу — другое здание, почти такое же высокое, с серым оштукатуренным фасадом.

По всей квартире витал запах новизны. Стены и потолок выкрасили свежей белой краской, а паркетный пол отполировали и покрыли лаком. Тяжелые двери и уложенные елочкой половицы выдавали, что дом все-таки уже стар.

Альва заглянула в ближайшую комнату. Там сестры распаковывали одну из доставленных грузчиками коробок.

— Отлично! — сказала Ванья, входя в комнату следом за Альвой. — Вы уже договорились, кто где будет спать?

Санна встала и отбросила волосы с лица. И у нее, и у Эббы на голове вились и путались буйные кудри. Волосы Альвы были прямыми и тонкими.

— Мы с Эббой будем жить вместе. Альва может забрать себе маленькую комнату, — сказала Санна.

— Славно, — проговорила Ванья. — Альва, может, сходим посмотрим? — И пошла вперед, мимо ванной, к двери возле кухни. — Глянь, разве не уютно?! — спросила она, щелкая выключателем.

В центре потолка неожиданно вспыхнула одинокая лампочка. Альва осмотрелась. Комната оказалась в лучшем случае вполовину меньше той, в которой она жила в их старом доме. Крошечное окно находилось в нише, где можно было сидеть, глядя во двор. Справа от двери были встроенный платяной шкаф и стеллаж, а между окном и дальней стеной оставалось достаточно места, чтобы поставить кровать. На одной стене красовались всякие бабочки-цветочки. Совсем не в стиле Альвы.

— Мне кажется, тут будет просто замечательно, Альва, — сказала Ванья, усаживаясь у окна. Она попыталась, подогнув свои длинные ноги, забраться в нишу, но не преуспела в этом и снова опустила ноги на пол. — Можешь пока подумать, какие тебе хочется занавески. А мне нужно посмотреть, как там грузчики, — добавила она и оставила Альву одну в маленькой комнатушке.

Альва молча постояла в тишине. Все вокруг казалось чужим и странным. Уезжая из старого дома, она не плакала, но чувствовала: мама ждет от нее слез. Вот почему они с мамой приехали в грузовом фургоне, а Санну и Эббу подбросила Туве. Но она не плакала. Она чувствовала одну лишь пустоту, словно вся их другая, прошлая жизнь осталась позади.

Снаружи, в прихожей, что-то грохнуло. Раздался сердитый мужской крик, адресованный кому-то, кто отвечал низким резким голосом. Тут, в комнате, хотя бы никто не шумел. Даже без мебели она казалась тесной, словно в ней что-то уже стояло, хотя на самом деле это было не так.

Альва подошла к окну и уселась, сгорбившись и подтянув под себя ноги. Ниша идеально для этого годилась. Внутренний двор заливал слабый свет прожекторов, и листья блестели под дождем, который начал литься из тяжелых туч. Через двор напротив стоял почти такой же дом, тоже постройки начала века. Альва подумала, что, наверное, добираться домой будет непросто. В пригороде все здания тоже выглядели одинаковыми, но там-то она наизусть выучила все до последнего булыжника на улице.

Дверь распахнулась, и один из грузчиков поставил на пол две коробки.

— Здравствуйте, молодая госпожа, — сказал он, — получите подарочки. — Он улыбнулся Альве, но, увидев суровое выражение ее лица, отвернулся.

Альва открыла первую коробку и стала распаковывать свои книжки. Свинка-копилка и музыкальная шкатулка, которые достались ей от папы, были завернуты в пупырчатую пленку, но Санна и Эбба уже полопали почти все пузырики. Эбба громко смеялась, когда они взрывались у нее между пальцами.

Унаследованные от мамы книги про Нэнси Дрю[2] она поставила на нижнюю полку, старательно спрятав за ними энциклопедию паранормальных явлений. Альва знала, что маме не нравится такое чтение, но устоять было сложно. Все это так увлекательно! Научившись как следует читать, она каждый вечер непременно пролистывала энциклопедию. Она так часто это проделывала, что клей в некоторых местах осыпался и страницы уже не прикреплялись к корешку. В прикроватной тумбочке у Альвы был спрятан фонарик, а значит, она могла читать под одеялом до тех пор, пока не заснет.

В другой коробке были картины, написанные Альвиной бабушкой. Девочка достала их и, развернув упаковочную бумагу, расставила вдоль стены. Они были красивыми, но Альва пока еще не поняла их до конца. И не поймешь, говорила мама, но Альва считала, что, раскрыв разум и каким-то образом проникнув в картины, она сможет увидеть то, что видела бабушка, когда их писала.

Картин, написанных чистыми смелыми цветами и изображавших разные геометрические орнаменты, было три. Одна — светло-розовая и желтая, с бирюзовыми и темно-синими прожилками. Розовые и красные участки образовывали кольца, они, если посмотреть под определенным углом, превращались в лепестки цветка, в центре которого располагалась спираль. Вторая — оранжево-красная, с лазурно-голубыми морскими ракушками вокруг букета цветов. Ракушки обрамляла толстая черная змея с красными капельками глаз. Третью Альва любила больше прочих. На черно-золотом фоне размещался треугольник, разделенный на семь участков, каждый — своего цвета радуги. Над треугольником висел золотой круг с зеленым окаймлением.

Альва легла на пол перед полотнами так близко, что могла различать отдельные мазки. Девочка понимала, что картины — код, который нужно расшифровать, а символы пытаются что-то сказать ей, но мама отказывалась говорить на эти темы, сколько бы она ее ни теребила.

— Знаешь, бабушка была не совсем здорова, когда писала эти свои последние работы, — отвечала она всякий раз, когда Альва приставала к ней с вопросами.

Это не помешало девочке искать в книгах символы, которые могли бы помочь ей расшифровать картины. Вначале она не сомневалась, что кодированное сообщение обращено к ней одной, но теперь уже не была так в этом уверена. Быть может, послание предназначалось всем и в нем содержалось нечто такое, что бабушка хотела сказать, когда уже не могла говорить как следует.

Когда коробки опустели, Альва отступила на шаг назад. Все ее вещи теперь стояли на полках, но она по-прежнему чувствовала себя в этой комнате как-то неправильно. Может, атмосфера тесноты пропитала и испортила ее книги — в этой новой квартире даже ее собственные вещи казались странными и незнакомыми.

В дверь постучали, и она очнулась от задумчивости. Уже знакомый грузчик втащил ее кровать и большой мешок с подушками и одеялами. Когда он удалился, в дверях возникла Ванья.

— Ну и отлично же ты поработала, дорогая! Мы подумываем заказать пиццу, как насчет гавайской?

Ванья сдвинула два ящика и, застелив их клетчатой скатертью, поставила на импровизированный стол картонные коробки с пиццей, а затем — блюдечко с тремя свечами в гильзах, бутылку «Фанты» и бутылку красного вина.

— Еще раз спасибо за помощь с переездом! Все прошло так быстро! — обратилась она к Туве, взяв кусочек пиццы капричоза.

— Ничего страшного, — улыбнулась Туве, — наоборот, я сразу подумала: как же здорово, что ты возвращаешься сюда! И квартира отличная, теперь в городе такую непросто найти. Тут с жильем полное безумие. За пятнадцать лет все так изменилось, просто не поверишь!

Альва заметила, что Ванья ведет себя как-то необычно. Она размахивала руками, когда говорила, и смеялась. И глаза у нее почему-то стали больше, чем обычно.

— Да, разве это не славно? — сказала Ванья, подливая вина в бокал Туве. — Просто повезло, что я до сих пор оставалась в жилищных списках, хоть и жила так долго в Лудвике. Тут всего три спальни, но Эбба с Санной рады жить вместе, так что Альве досталась та маленькая каморочка, и у меня тоже есть своя комната. Начало положено! Когда в прошлом месяце я пришла посмотреть квартиру, она была несколько запущенна. Но хозяйка, такая милая маленькая пожилая дама, сказала, что приведет все в порядок. И теперь тут все выкрашено и вылизано, да и вообще как новенькое!

— Да уж вижу! — Туве кивнула. — Люблю эти старые каменные дома!

Санна и Эбба тихонько переговаривались между собой. Альва не могла разобрать, о чем они шепчутся, сдалась и взяла еще кусок пиццы, водрузив сверху колечко ананаса.

— Мам, Альва у меня еду ворует! — завопила Эбба, ткнув Альву пальцем в живот.

— Девочки, прекратите ссориться, — сказала Ванья, передавая Санне салфетку. Та вытерла губы.

— Но она ворует! — огрызнулась Эбба.

— Послушай, можешь взять немного у меня, — примиряющим тоном предложила Ванья.

И она переложила в тарелку Эббы кусок пиццы.

— Все равно, мне кажется, ей больше не надо, — уже гораздо спокойнее сказала Эбба.

Альва чувствовала, как по подбородку стекает жир от расплавленного сыра. Она старательно прожевала свой кусок, прежде чем проглотить его.

Ванья пригубила вино и скрестила ноги по-турецки.

— Когда эта милая старушка пообещала все тут обустроить, я вначале немного тревожилась. Честно говоря, она кажется слегка бестолковой, и я была далеко не уверена, что мой вкус совпадет со вкусом пенсионерки. Но получилось просто здорово!

В прихожей громыхнуло, и свет в кухне погас.

— Боже, в чем дело?! — воскликнула Ванья.

Туве поднялась и достала из кармана джинсов зажигалку. Они с Ваньей ушли в прихожую, и девочки остались сидеть в темноте.

— Мама! — взвизгнула Санна.

Они с Эббой крепко обнялись.

— Просто лампочка взорвалась, — донесся из прихожей голос Туве. — Подождите минутку, и я все исправлю.

Свет снова загорелся, но Эбба и Санна так и держались друг за друга. Туве вернулась в кухню с осколками лампочки, завернула их в газету и выбросила в мусорное ведро.

— Испугались, девочки? — спросила Ванья, снова усаживаясь на пол. Она казалась бледной, накладывая себе в тарелку салат.

Туве взяла последний кусочек пиццы.

— Исключительно ради удовольствия, я уже сыта, — сказала она, и Ванья засмеялась. Это был искусственный, вымученный смех. Альва просто не узнавала в человеке, который смеется так неестественно, свою маму.

— Так что у тебя с работой? — спросила Туве, глядя на Ванью.

— Уже нашла. Замещение в старшей школе «Васа Риал». Начинаю в понедельник, — ответила Ванья. Она подняла бровь и улыбнулась, потянувшись к Туве своим бокалом, чтобы чокнуться.

— А что Томас? — спросила Туве.

Ванья покосилась на девочек:

— Об этом потом поговорим.

Она поднялась и сложила коробки из-под пиццы. Подлила «Фанты» в стакан Альве, но тот сразу опустел снова.

— Туве, а давай поменяемся местами! — попросила Санна.

— Зачем? — поинтересовалась Ванья.

— Мне страшно, когда дверь за спиной. Это дом с привидениями.

Ванья подцепила одну из непослушных вьющихся прядок Санниных волос и надежно упрятала ее под ободок.

— Это просто лампочка взорвалась, такие вещи происходят сплошь и рядом. Ничего необычного, — сказала Туве.

Ванья благодарно ей улыбнулась:

— Ты же знаешь, каково это — первая ночь на новом месте!

Альва повернулась к окну и задумчиво уставилась в темноту.

* * *

Петер пристроил ребенка у сгиба локтя и расположился у окна. Отодвинув свободной рукой занавеску, он смотрел на улицу. Двое мужчин закрыли задние двери автофургона и забрались в кабину. Когда машина развернулась, Петер плавно качнулся взад-вперед. Ему хотелось показать Вилме мигающие огоньки, но оказалось, что девочка уже спит. Он отошел от окна и осторожно положил ее в кроватку.

За весь день дочка ни разу не уснула как следует и отказывалась от молочной смеси, которой Петер пытался ее накормить. А едва только ему удалось угомонить ее, как она снова проснулась от шума в подъезде. Весь вечер вверх-вниз по лестнице носились люди с коробками и мебелью, две девочки перекрикивались и двигали по полу мебель. Под конец он перенес детский стульчик Вилмы в гостиную, чтобы ее не тревожил шум. Самая младшая из сестер вроде бы была поспокойнее остальных двух — Петер видел ее стоящей на улице и печально поглядывающей снизу вверх на окна.

Он убедился, что одеяло не закрывает личико Вилмы. Потом, выпрямляясь над кроваткой, подумал, что полгода назад у него не было ни времени, ни желания интересоваться соседями. Теперь же происходящее в доме, во дворе и на улице составляло всю его жизнь, не считая сериалов, которые крутили по телевизору в дневное время.

Кристина все еще не пришла. Петер надеялся, что жена вернется не слишком поздно, но она предупредила, чтобы он не ждал. Последние несколько недель она приходила и уходила когда заблагорассудится, но Петер решил не делать ей замечаний. Все равно так лучше, чем несколько месяцев назад, когда Вилма только родилась и у Кристины едва хватало сил на то, чтобы встать с постели.

Поначалу он не замечал, что что-то не в порядке. Тяжелые роды вымотали их обоих, а после возвращения из роддома жизнь так изменилась и стала такой беспорядочной, что у Петера не было времени ни о чем задуматься. Поначалу он счел, что Кристина устала после родов, и, чтобы дать ей отдых, взял на себя все заботы о Вилме. В том, что Кристина проспала сорок восемь часов и не встала даже на третий день, она винила боль.

Во время родов врач несколько раз прибегал к вакууму, прежде чем пришлось в экстренном порядке сделать разрез и заставить Вилму дышать. Но когда девочку положили на грудь Кристине, та даже не взглянула на нее. Акушерка не смогла заставить Кристину начать грудное вскармливание, и Петеру пришлось дать малышке молочную смесь из рожка. Все закончилось тем, что полгода назад он взял отпуск по уходу за ребенком.

Петер звонил акушерке. Хотя Кристина вроде бы хорошо восстанавливалась, ее все равно пришлось записать к специалисту в родильном отделении. Ей понадобилось несколько раз съездить в больницу, но даже в эти дни она еле могла подняться с кровати. Петеру неизменно приходилось помогать ей одеваться, а Вилма тем временем заходилась в крике.

Плач никогда не затихал. Это было хуже всего. Врачи говорили, что через несколько месяцев, когда колики от газов прекратятся, возможно, станет полегче.

Петер сидел на диване с чашкой кофе, когда Вилма опять проснулась. Он посмотрел на часы: пятнадцать минут сна. Питер взял девочку, пристроил ее на руке и пошел в кухню, чтобы согреть воды и развести молочную смесь. Когда все было готово, он капнул смесью на руку и понял, что она слишком горячая. Он старательно дул на поверхность жидкости, покачивая Вилму и поглаживая ее по спинке.

Снова усевшись на диван с дочерью на коленях, Петер дал ей бутылочку, и она немножко пососала. Он подумал, не позвонить ли Кристине, но решал подождать. В последний раз на вопрос, где она была, Петер получил резкий и раздраженный ответ: «Может, лучше порадуешься, что я больше не лежу в кровати и не сплю сутками напролет?»

И он, конечно, радовался. Он почувствовал облегчение, когда в один прекрасный день она встала с постели и самостоятельно отправилась в город. Но потом жена стала исчезать на все более и более продолжительное время, и он понятия не имел, где она пропадает.

«Встречалась с девчонками», — говорила Кристина или просто заявляла, что «ходила погулять». Возвращаясь домой, она никогда не давала себе труда спросить, как Вилма, все ли в порядке. Задумавшись об этом, Петер как-то раз понял, что жена всего несколько раз брала Вилму на руки, а кормила ее и вовсе лишь однажды, да и то приготовленной им смесью.

Он старался гнать от себя такие мысли. Хотя выхода у него не было. Детей хотела именно Кристина, сам он предпочел бы с этим подождать.

Петер пытался не замечать бесконечные эсэмэски, которые жена посылает по вечерам, и незнакомую футболку, которую обнаружил, вернувшись с Вилмой после выходных, проведенных на Западном побережье. Ему не хотелось думать о запахе лосьона после бритья, который он ощущал иногда, когда Кристина тихонько забиралась в постель, считая, что он спит. Петер подозревал, что она нарочно не избавилась от этого запаха, чтобы сделать ему больно, и страдал от этого ее желания. Он просто решил, что не будет ни о чем спрашивать, потому что не хочет ничего знать.

Вилма высосала около трети бутылочки и снова принялась плакать. Он попытался еще покормить ее, но она отказалась, и тогда ему пришлось встать и начать петь. Он сам придумал эту мелодию, скомбинировав из нескольких колыбельных. Иногда пение успокаивало малышку, но никогда нельзя было знать заранее, сработает ли оно на этот раз. Петер надеялся, что вопли Вилмы слышны в квартире этажом выше. Пусть это станет возмездием новым соседям за то, что они разбудили его дочку в прошлый раз.

Через пять часов Вилма наконец заснула, и Петер положил ее обратно в кроватку, убедившись, что головка оказалась точно на маленькой подушке. Он специально купил именно такую, с небольшим углублением, чтобы череп находился в правильном положении. Потом накрыл девочку белым одеяльцем, проверив, не будет ли ей слишком жарко. Это было его собственное детское одеяльце, которое мать сшила, ожидая первенца, — пушистое, кремового оттенка. Прежде чем подоткнуть края, он вдохнул запах одеяльца. Оно пахло приятно. Оно пахло Вилмой. Петер посмотрел на нее в последний раз и забрался в собственную постель. Лежа в ожидании Кристины, он старался не спать, но в конце концов усталость взяла верх, и он соскользнул в сон. Ему снилось что-то тревожное, он несколько раз просыпался и поворачивался с боку на бок. Когда ранним утром его разбудил крик Вилмы, Кристины все еще не было.

Позволив дочери поплакать, он лежал, глядя на вторую, нетронутую половину кровати. В животе что-то перевернулось, казалось, его вот-вот стошнит от усталости и от чего-то еще. Комната стала вращаться, и Петер замер. Согнувшись пополам, опустив голову к самым коленям, он услышал звук поворачивающегося в замке ключа, и по кафельному полу в прихожей застучали Кристинины каблуки. Петер решил не звать ее. Она вошла в ванную и закрыла за собой дверь. Вилма набралась сил для следующей рулады и закричала еще на октаву выше.

Он увидел это сразу, как посмотрел в кроватку Вилмы. Та размахивала ручками, одеяло съехало, и на нем виднелся громадный черный отпечаток ладони, которого не было раньше.

Вилма продолжала плакать, когда он поднял одеяло. Ее крики звучали так, словно она находится внутри какого-то гигантского пузыря. У Петера возникло ощущение, будто кусочек льда скатился по его шее и скользнул дальше, вниз.

Отпечаток руки явственно проступал на кремовой ткани. У него были четкие контуры — Петер мог даже рассмотреть рисунок линий на ладони. Он перевернул свою собственную ладонь, чтобы рассмотреть ее. Она была чистой, и Петер опустил руку на одеяльце, чтобы сравнить с отпечатком на ткани. Тот оказался почти вдвое больше.

* * *

— Еда готова! — крикнула в коридор Ванья.

Санна и Эбба поспешили к ней. Снова шел дождь, и за весь день никто из девочек не вышел на улицу. Вместо этого они помогали Ванье распаковывать коробки и несколько раз переставляли диван, пока для того не нашлось идеальное место в гостиной.

В кухне до сих пор царил абсолютный хаос. Коробки пока еще не сложили, и повсюду валялась бумага, в которую раньше были завернуты чашки и блюдца.

Санна с Эббой расставляли по столу тарелки, а Альва тем временем наполняла стаканы водой. В квартире под ними плакал ребенок. Ванья махнула рукой в сторону пола.

— Счастье, что вы уже не такие маленькие, — сказала она, раскладывая по тарелкам картофельное пюре и сосиски. — Проголодались, девочки?

— Это порошковое пюре? — спросила Эбба, морща нос.

Ванья остановилась.

— А что с ним не так?

— Оно противное! — заявила Санна, до скрежета вдавливая вилку в тарелку.

— Прекрати! — сказала Ванья, передавая ей кетчуп. — Все так, как оно есть, и ничего с этим не поделать. Сегодня у нас на ужин порошковое пюре, и завтра, может быть, тоже. Пока дела обстоят именно таким образом, но скоро они улучшатся.

Альва отвела глаза, чтобы не видеть, как задрожали губы матери, прежде чем та успела их прикусить.

— Когда? — спросила Эбба. — Когда наши дела улучшатся?

— Скоро! — воскликнула Ванья и натянуто улыбнулась. — Вначале нам нужно привести в порядок квартиру, а в понедельник вы, девочки, пойдете в школу. Разве не здорово? Куча новых друзей и Стокгольм. По мне, так это просто замечательно!

Санна и Эбба ели в молчании. Альва развлекалась, вырезая у себя в тарелке цветочек из тонкого ломтика сосиски. Он выглядел почти как цветы на первой бабушкиной картине, но, прежде чем мама успела заметить, что она делает, Альва разрезала его пополам и отправила одну половинку в рот.

Когда посудомоечная машина была загружена, Ванья уселась на диван и включила новости. Альва стояла в прихожей и слушала, как Санна и Эбба играют в карточную игру «Рыбалка». Она подумала было попроситься поиграть с ними, но вспомнила, что это в любом случае не очень интересная игра. Не так уж и обидно, что сестры ее не позвали.

Альва прислонилась к дверному косяку в гостиной. Коврик, который так хорошо смотрелся в передней их старого дома, тут казался слишком большим и застилал почти каждый сантиметр новой прихожей. На двери в туалет мама повесила табличку «ЗАНЯТО». Предполагалось, что ее надо переворачивать, когда заходишь, хотя никакой нужды в ней тут не было. Это в их старом доме замок в туалете был сломан, но и тогда Альва не видела в табличке никакого смысла: стоило девочке уединиться в уборной, как туда врывался кто-нибудь из старших сестер.

— Альва, дорогая, что ты там делаешь? — спросила Ванья.

Альва вернулась в гостиную и села на диван, как раз на то место, где раньше всегда сидел папа.

Наклонившись к диванным подушкам, она подумала, что сможет различить его запах — слабую струйку аромата лосьона после бритья или дезодоранта.

В новостях обсуждали политика, который выставил себя дураком на партийной конференции. Рассерженным членам других партий не терпелось высказаться на эту тему.

— Ну и идиот! — сказала мама. Альва заподозрила, что она имеет в виду не того человека, о котором говорят по телевизору. Новости закончились, и Ванья переключилась на другой канал.

— Тот, кто не может контролировать, сколько алкоголя он употребляет, не может быть моим боссом, — в ходе дискуссии говорила женщина людям, сидящим за круглым столом. У нее были ярко-красные щеки, и она размахивала руками, крича в микрофон.

— Ну, ничего хорошего сегодня не показывают, — сказала мама, выключая телевизор. — В любом случае тебе пора ложиться.

Альва почистила зубы и надела мягкую розовую фланелевую пижаму. Вообще-то, она не была особой поклонницей розового цвета, но именно этот оттенок был точь-в-точь таким же, как на бабушкиных картинах, то есть терпимым. Она скользнула под одеяло, и Ванья включила светильник возле окна, предварительно выключив верхний свет. Светильник у окна вращался, отбрасывая на стены желтые звездочки. Она помнила его с самого раннего детства.

— Хочешь, я немножко тебе почитаю? — спросила Ванья, присев на край кровати.

— Да, — ответила Альва. Она приподняла подушку и теперь полусидела в постели.

Ванья подошла к книжным полкам и просмотрела названия на корешках. Альва затаила дыхание, но мама не заметила энциклопедию, спрятанную за другими книгами.

— Ничего себе, ты уже читаешь про Нэнси Дрю! — воскликнула Ванья. — Я, наверное, была по меньшей мере на три года старше, когда читала эти книги.

Она вернулась с «Маленьким принцем» в руках. Альва вздохнула. Она прочла эту книгу уже несколько раз, но решила помалкивать. Она посмотрела на маму. Губы у той снова дрожали.

— Все будет хорошо, мама, — сказала Альва. Ванья шмыгнула носом и вытерла лицо, затем улыбнулась дочери и крепко обняла ее. Альве стало трудно дышать, но она промолчала.

— После переезда все будет в порядке, — сказала Ванья, — начнем все сначала, и всякое такое.

Ее глаза были красными.

— Я думаю, ты скучаешь по папе. Я тоже по нему скучаю.

— Я скучаю по нему больше, — ответила Альва.

— Да, тут ты права. Ты действительно скучаешь по нему больше.

Они немного помолчали, и Ванья чуть-чуть ослабила объятия.

— Но он сказал, что скоро приедет и мы увидимся, — сказала Альва.

— Да, правда? — спросила Ванья. — Поживем — увидим.

Альва открыла книгу, и они стали читать вместе, но уже через несколько страниц девочка прервалась и спросила:

— Может, лучше расскажешь мне про бабушку?

Ванья тяжело вздохнула:

— Опять? Ты же знаешь, я помню не так уж много.

— А ты все равно расскажи, — попросила Альва, впервые за вечер улыбнувшись. Ее щеки стали еще круглее, и на них появились ямочки.

— Ну ладно. — Ванья поудобнее умостилась на кровати. — Твоя бабушка была совершенно уникальным человеком. Она была очень умной, совсем как ты. Ты бы ей понравилась. Вы на самом деле очень похожи. Она была довольно тихой. Часто бабушка просто сидела молча, наблюдая за тем, что происходило вокруг. Ей никогда не нравилось быть в центре внимания.

Альва поправила подушку.

— Она была очень одаренной, но хранила это в тайне, потому что в ее времена женщинам-художницам приходилось нелегко. Никто в семье, кроме меня и дедушки, не знал, что она пишет картины. А иногда, если я прокрадывалась в ее мансардную студию, бабушка сразу уничтожала картину, над которой работала. Резала ее ножом. Теперь я, конечно, понимаю, что она трудилась над чем-то, что хотела сохранить в секрете даже от нас. Это были картины, в которых она задействовала свое шестое чувство. И она никогда их не заканчивала. В гостиной висели все ее картины с цветами и растениями. Я их больше всего любила, но тебя ведь особенно интересуют те, которые она написала, используя свои особые способности, правда?

— Ага. — Альва кивнула.

— Я так и думала. — Ванья натянула себе на ноги одеяло. — Тут холодновато, правда? От окна, что ли, сквозит?

Она немного помолчала.

— Когда мы были маленькими, я думала, что по пятницам бабушка встречается с подругами, пьет с ними кофе и обменивается рецептами. Когда после ее смерти мы обнаружили картины и дневники, то поняли, что на самом деле она устраивала спиритические сеансы. В некоторых ее дневниках были изображения алтаря, такого маленького столика, покрытого кружевной тканью, с фотографиями и серебряным канделябром. Бабушка и ее подруги называли себя Квартетом и собирались вокруг стола, чтобы общаться с миром духов. Бабушка описала в дневнике, как во время одного из сеансов вступила в контакт с духом, который велел ей написать определенные картины. Она называла его Адрианом и говорила, что он ее направляет. Ей нужно было лишь поднести руку к бумаге, закрыть глаза, и картина писалась сама собой, как если бы процесс контролировала какая-то потусторонняя сила. Подруги, с которыми она устраивала сеансы, тоже были художницами, и они тоже рисовали то, что духи показывали им во время этих встреч. Члены Квартета заявляли, что «одалживают свои тела более могущественным силам». Видишь ли, они вроде бы лишь служили посредницами духов, а создание картин было автоматическим процессом. В своих блокнотах бабушка писала, что мы живем в материалистическую эпоху и осознаем лишь крохотную часть мира. И если кто-то хочет увидеть, как все взаимосвязано, он должен раздвинуть границы своих чувств.

Девочка тихо лежала и смотрела в потолок расширившимися глазами. Ванья взяла ее за руку.

— Альва?

— Что?

— Ты же понимаешь, что бабушка все это просто воображала, правда? Все эти истории про духов, которые направляли ее, когда она писала картины… Ты же знаешь, что никаких духов не бывает, да?

Альва вздохнула и повернулась в постели.

— Конечно, мама.

Ванья прошла к окну и выключила светильник.

— Ну и хорошо, милая. Спокойной ночи, я оставлю дверь немножко приоткрытой.

— Нет, лучше закрой ее, — попросила Альва, натягивая одеяло. Она подождала, услышала, как мама заперлась в ванной, и встала с кровати. Подошла к стеллажу с книгами и вытащила энциклопедию. Открыла ее и начала листать хрупкие потрепанные страницы.

* * *

Альва полностью проснулась, стоило ей только открыть глаза. Что-то разбудило ее, но она не знала, что именно. Она прислушалась, не шумят ли на лестничной площадке. Все было тихо. Она села в кровати.

Она взяла тяжелую книгу о сверхъестественных явлениях, натянула на голову одеяло и включила под ним фонарик. Это было все равно что сидеть в пещере.

Когда Альва открыла книгу, клей снова посыпался с корешка и из переплета выпало еще несколько страниц. Она сложила их в правильном порядке и вложила обратно в книгу. Потом зажмурилась, наугад раскрыла книгу и вслепую ткнула в нее пальцем. Снова открыла глаза и стала читать отрывок, в который угодил палец.

«В случаях автоматизма художник или писатель не осознают своих действий, создавая художественное произведение. Такой феномен носит название диссоциации и является формой раздвоения личности. Сообщество творческих людей давно уже ставит в тупик вопрос о том, является ли новая личность, которая управляет телом, частью души художника, или отдельным существом либо духом, получившим доступ к его физическому телу.

Нередко, очнувшись от состояния, подобного гипнозу или трансу, художники не узнают собственные работы. Иногда их картины бывают подписаны чужими именами, часто — именами уже умерших людей, которые таким образом провозглашают себя авторами новых художественных произведений.

Первые эксперименты в области автоматизма и письма породили доску уиджа и спиритический планшет — два инструмента, которые помогают духам взаимодействовать с материальным миром. В планшет может быть установлен фиксирующий движения карандаш. Доска уиджа представляет собой подобие рулетки для казино с буквами по краям. С помощью стрелок, которые на них указывают, составляются слова и предложения.

Наиболее известен случай автоматизма с Перл Кёррен, публиковавшейся под псевдонимом Пейшенс Уэрт. Миссис Кёррен, американская домохозяйка из Сент-Луиса, родилась в 1834 году. У нее не было зафиксировано ни раздвоения личности, ни других психических заболеваний. Женщина средних умственных способностей, она не выказывала никаких попыток заняться писательством, пока не появилась Пейшенс Уэрт.

В течение четырнадцати лет Пейшенс Уэрт написала при помощи Перл Кёррен более двух миллионов слов. Она удивительно быстро создавала стихи, басни, афоризмы и прозу.

Уэрт писала, что жила в Англии в середине тысяча шестисотых годов. Молодой девушкой она прибыла в Америку, где была убита во время столкновения с индейцами. Действие многих ее произведений происходит в Англии семнадцатого века, в них использован язык того времени. Поэма “Телька” длиной в двести сорок страниц, восемьдесят процентов лексики которой соответствует древнескандинавской, была надиктована в течение тридцати пяти часов.

За свой последний роман Уэрт была удостоена Пулитцеровской премии, ее поэзия тоже была хорошо принята. Миссис Кёррен умерла в 1937 году, и Уэрт исчезла из литературного мира».

Альва понимала, что книга открылась на этой странице потому, что именно этот отрывок она читала много раз. Клея, удерживающего изрядно захватанную бумагу, уже совсем не осталось, и девочка захлопнула книгу. Ничего нового она не узнала.

Ее стало клонить в сон. Она снова спустила одеяло и вдохнула поглубже — воздух за пределами пещерки был гораздо свежее.

Альва что угодно отдала бы за бабушкины дневники, но мама сказала, что они пропали во время переезда и никто не видел их больше двадцати лет. Дочь ей не верила. Дневники — слишком важная вещь, чтобы вот так взять и затеряться. Альва при каждом удобном случае принималась за поиски.

Ей захотелось пописать, и она соскользнула с постели, сунув ноги в тапочки. Потом надела халат и плотно закуталась в него. Мама права, тут холоднее, чем в их старом доме.

Она открыла дверь и вышла в коридор. Там было очень темно, и она подождала, чтобы глаза привыкли. Тишину темной кухни нарушали лишь звуки капающей из крана воды.

На цыпочках Альва прошла по толстому ковру в туалет. Закончив свои дела, она помедлила мгновение, прежде чем открыть дверь. Что-то было неправильно, она нутром чувствовала, но не боялась.

Капли из крана падали быстрее, чем раньше. «Кап-кап-кап» — это вода ударяется о раковину. Альва затянула пояс халата и направилась в кухню. Тучи расступились, и теперь луна озаряла стены и потолок пульсирующим голубовато-белым светом.

Альва посмотрела на двор. Все окна были темными, освещались лишь песочница и гравиевая дорожка. Она открыла окно. Не пели птицы, но издалека слышался замирающий в ночи звук проезжающих машин. Альва закрыло окно, подошла к раковине и завернула кран. Из него перестало капать.

Тучи снова закрыли луну, и стало темно. Понять, где в гостиной стоит мебель, теперь было сложно. В старом доме она точно знала, где что, но здесь пока еще только осваивала планировку и особенности новой квартиры. Стены старого дома иногда потрескивали и пощелкивали, когда там топили камин, но тут, в квартире, из стен иногда доносились скребущие, царапающие звуки. А в трубах свистело и пищало.

Сейчас царапающие звуки становились все отчетливее и отчетливее. Может, в стенах жили крысы. Альва подошла к стенному шкафу, обращенному фасадом к коридору, и открыла его. Там оказались залежи старых CD-дисков, которые Ванья пока не разобрала. Соседние полки были пусты, и Альва приложила ладонь к задней стенке шкафа. Скрежет прекратился.

Она закрыла дверцу шкафа и направилась к противоположной стене комнаты. Теперь она уже почти привыкла к темноте и поэтому прошла между креслами и кофейным столиком, ни на что не наткнувшись. Мебель выглядела для нее плотными спресованными тенями, маячившими в черноте комнаты.

Скрежет за стеной возобновился. Это не крыса. Судя по звуку, то, что там скребется, гораздо крупнее крысы.

— Бабушка? — прошептала в темноту Альва. Царапанье снова прекратилось.

У нее возникло отчетливое ощущение, что за ней наблюдают.

— Бабушка? — опять проговорила она, на этот раз чуть погромче. — Ну же, бабушка, все нормально, я не боюсь!

Альва постояла несколько минут и подождала, но все было тихо. Сколько она ни прислушивалась, больше не раздалось ни звука. Она вернулась в свою комнату, легла в постель и закрыла глаза.

* * *

Пришкольная игровая площадка была меньше, чем в Лудвике, и вокруг нее стояли городские дома. Высокая изгородь отделяла баскетбольные площадки от улицы, где автомобили неслись куда быстрее, чем следовало. Через дорогу был небольшой участок, засаженный деревьями, но школьникам не разрешалось туда ходить. На школьной площадке не было деревьев, чтобы собирать под ними шишки, слушать птиц или прятаться. Там вообще не было ни единого местечка, чтобы спрятаться.

Альва стояла, так тесно прижавшись к стене, что чувствовала сквозь рубашку ее неровную поверхность. Большие часы над входом показывали, что до начала следующего урока остается ровно пять минут. Возможно, столько она вытерпит, но весь остаток дня? Сейчас только первая перемена, потом будет обед, а потом вторая перемена, послеобеденная. Завтра вторник, учиться еще четыре дня. Закончится эта неделя, за ней придет другая, а за той — еще одна.

Чуть подальше на игровой площадке прыгали через скакалку вместе с девочкой-шатенкой Эбба и Санна. Они помахали ей, а она — им, и на этом все. Альва знала, что сестрам не нравится, когда она всюду ходит за ними. К тому же им, наверное, нужно было много чего обсудить, ведь они впервые оказались в разных классах. В Лудвике они сидели в огромном кабинете, общем для четвертого, пятого и шестого классов. А теперь Санна учится в пятом, Эбба — в шестом, а Альва — всего лишь в третьем классе.

Зазвенел звонок, и Альва проскользнула обратно в школьное здание. Она первой зашла в кабинет и уселась на выделенное ей место возле окна. Это было хорошее место — никто не мог сесть сзади и кидать в нее ластики и записки.

— Ну, начнем, — сказала учительница, открывая детскую книжку с акварельными иллюстрациями. — Толстым зеленым маркером она написала на доске «Красная Шапочка» и повернулась к ученикам: — Когда вы закончите читать «Красную Шапочку», пожалуйста, придумайте сами какую-нибудь сказку и запишите ее. Пишите о чем вам только захочется. После обеда вы нарисуете к своей сказке картинки, а потом мы соберем все ваши истории в одну большую книгу.

Учительница пошла по классу, раздавая бумагу. Альва точно знала, о чем ей писать: о призраках. Она как следует сосредоточилась и сочинила сказку про девочку, которая хочет встретиться со своей умершей бабушкой. В конце истории ей явился призрак бабушки.

— Кто хочет прочитать свою сказку всему классу? — спросила учительница.

В воздух поднялось три руки. Альвины руки на коленях сжались в кулаки.

— Альва, может быть, ты? — спросила учительница. Девочка не отводила глаз от своей парты.

Во время обеда Альва последней вошла в столовую. Она села на свободное место рядом с мальчишками из своего класса, но не разговаривала с ними. Мальчишки болтали о какой-то игровой консоли, о которой она никогда не слышала.

Когда она встала, чтобы унести грязный поднос, один из мальчишек повернулся к ней. Она вспомнила, что его зовут Арвид; ей было известно это из утренней переклички по классному журналу.

— В твоей старой школе тоже была такая противная еда? — спросил он. — Могу поспорить, что завтра дадут рыбу. Так всегда бывает. Мы обычно ходим в киоск за едой навынос. Хочешь тоже пойти?

— Возможно, — ответила Альва, хоть и знала, что этому никогда не бывать.

* * *

За завтраком Дагни нарезала сосиски и бросила кусочек на ковер. Дейзи потребовалось лишь несколько секунд, чтобы жадно проглотить его и усесться у ног хозяйки в ожидании добавки. Теплое дыхание собаки согревало Дагни голени.

Картошка была готова и сосиски тоже. Дагни поставила на стол тарелку и баночку горчицы. Потом насыпала в собачью миску сухого корма и выдавила туда немного печеночного паштета. Они принялись за еду, и Дагни нагнулась, чтобы погладить золотистую собачью шерсть. Сегодня она была не такой блестящей, как обычно.

— Думаю, тебе можно дать еще яичный желток, — сказала Дагни.

Дейзи следовало выкупать и подстричь ей когти, но это подождет. Может, завтра, если Дагни не будет чувствовать себя настолько одеревеневшей.

Дейзи была пятым кокер-спаниелем, носящим это имя. И самой лучшей компаньонкой.

— Ну, идем, подруга, — сказала Дагни, прицепляя поводок, а потом вызвала лифт, чтобы спуститься во двор.

Она подняла глаза на окна квартиры второго этажа, куда недавно въехала новая семья. Трое детей и мать, единственный взрослый человек, чтобы за ними присматривать. Не так-то ей просто со всем справляться, подумалось Дагни. Возможно, в некотором смысле даже хорошо, что у них с Хансом все сложилось именно так, как сложилось…

Она убрала за Дейзи и выбросила черный пакетик в урну у скамейки. На улице оказалось прохладнее, чем она ожидала, и колени сразу заныли от сырости. Дагни спустила Дейзи с поводка, чтобы та могла хорошенько обнюхать все вокруг, но собачка очень быстро вернулась. Обе они снова зашли в лифт, чтобы подняться наверх.

Перемыв посуду, Дагни замесила тесто и оставила его подходить под кухонным полотенцем. На полотенце были вышиты инициалы, ее и Ханса, и на миг Дагни накрыло волной печали. Она настроила радио на канал, где передавали ток-шоу, и быстро убрала пакеты с мукой и солью. Потом убедилась, что миска с тестом не стоит на сквозняке, и уселась за кухонный стол с кроссвордом. Всего через несколько минут у нее возникло желание переключиться на другой радиоканал, потому что сердитые люди, которые кричали на своих оппонентов, вынуждали сердиться и ее тоже.

На другом канале передавали Дебюсси, и Дагни замерла, вслушиваясь в звуки музыки. Это была любимая пьеса Ханса, и женщина разрешила себе немного всплакнуть. Дослушав до конца, она принесла письма и, пока тесто поднималось, прочла некоторые из них. Дагни читала, и к ее бедру прижимался сухой нос Дейзи.

Фалун, 28 марта 1952 года.

Моя дорогая, милая малышка!

Пасхальный понедельник, и солнце такое замечательное! В воздухе уже почти ощущается весна. Хочу поблагодарить тебя за письмо и фотографии; так здорово было увидеть тебя почти что воочию! В этой одежде ты похожа на крепкого деревенского паренька, ни за что не подумать, что ты так недавно болела. Кажется, ты поправляешься.

Недавно я ходил вечером в кино, смотрел «Кот крадется» — я давно хотел попасть на этот фильм, потому что он вроде бы очень страшный. Оказалось, так оно и есть, там были призраки и таинственные ходы в старинном замке. Я каждые несколько минут весь покрывался мурашками, а народ ахал от волнения и страха. Фильм отличный, когда смотришь такую щекочущую нервы картину, все чувства действительно обостряются.

Когда я шел из кино, чудесно светила луна, и мне ужасно захотелось прогуляться по берегу озера. Там особая атмосфера, тихо, как в могиле, и из-за фильма и всякого такого я смог убедить себя, что оказался в другом мире. Я стоял там довольно долго, потерявшись в странных мыслях.

Там, у озера, было прекрасно, но это не так хорошо, как быть с тобой, моя любимая. Скоро мы будем вместе. Тогда мы с тобой сможем захватить кофе в термосе и посидеть вместе в каком-нибудь идиллическом местечке.

И последнее, что я хочу сказать: я буду счастлив посадить тебя к себе на колени, моя дорогая Дагни, и целовать, долго и нежно.

Твой дружочек

Не то чтобы она не хотела тогда оставить ребенка, просто мать Ханса не разрешила ей этого. Они собирались обручиться, но Юлия не одобряла их отношений, поэтому когда у них родилась девочка, их заставили отдать ее на удочерение. Все, что она могла вспомнить, — дочкин ротик, маленькие розовые губки и большие голубые глаза, моргнувшие, будто на прощание, когда ее уносили.

Дагни встала, чтобы проверить тесто. Оно уже подошло, его вполне можно было раскатывать, поэтому она привычным движением присыпала столик мукой и вывалила тесто из миски. Вымешивая его, Дагни подсыпала еще муки — не слишком много, чтобы тесто не перестало быть эластичным, но и не слишком мало, потому что иначе оно прилипло бы к столу. Она разделила тесто на три части и слепила из каждой по буханке. Срезала с каждой буханки верхушку и снова оставила подниматься.

После того как ребенка забрали, она никогда больше не видела Ханса. Он время от времени звонил, но Дагни не отвечала, а когда он приходил и стучался в дверь, пряталась под одеяло. Она не могла вынести мысли о поцелуях мужчины, который не смог постоять за нее и за свою дочь, и вскоре после родов собрала вещи и уехала в Стокгольм. У нее никогда не было любовников, ее дом не посетил ни один мужчина. Зато у нее всегда были собаки, да и племянница время от времени приходила к ней в гости. Часто она приводила с собой Йона.

Если присмотреться, можно было увидеть между Йоном и Дагни фамильное сходство, особенно заметное в прямых носах и высоких лбах. Пришло время позвонить племяннице и позвать на кофе; и обязательно купить пакет конфет, которые так любит Йон.

Когда духовка нагрелась, она задвинула противень и поставила таймер. Когда-то, и еще не так давно, таймер был ей не нужен, она и так могла сказать, когда пора вынимать хлеб. Но в последние несколько лет Дагни чувствовала себя все более дезориентированной, и это ее беспокоило. У ее матери к старости развилось слабоумие, и у бабушки тоже, и она знала, как тяжело, когда кто-то в твоем окружении страдает этим недугом. Поскольку настоящей семьи, которая могла бы о ней позаботиться, у нее не было, она знала, что, вероятно, в конце концов окажется в доме престарелых. Дагни не представляла себе, как могла бы там прижиться. Совсем неподходящее для нее место!..

Все началось с покрывал, которыми она согревала колени, когда сидела на диване и смотрела телевизор. Даже в теплые вечера ей нравилось закутывать их, чтобы суставы не становились слишком одеревеневшими. Однажды покрывала пропали, и она даже под угрозой смерти не смогла бы вспомнить, куда их сунула. Может, постирала и оставила в прачечной в подвале? Или вывесила проветриться во двор? Их соткала сестра, и они были важны для Дагни; перспектива того, что она, впав в забывчивость, растеряет дорогие сердцу вещи, бесценные вещи, которые служили единственным напоминанием о семье, заставляла ее горевать.

А еще она была уверена, что купила запас туалетной бумаги, но стенной шкафчик оказался пуст. Она также обнаружила, что опять покупает печеночный паштет, хотя использовала его, только чтобы сдабривать корм Дейзи.

Ужасно, что может с тобой сделать старость! Подводят не только больные суставы и угасающая память, чувства тоже ослабевают… В последнее время ей казалось, что в ее квартире как-то странно и сильно пахнет затхлостью и потом. Она беспокоилась, что стала плохо следить за порядком, хотя обязательно устраивала уборку по вторникам и пятницам. Вдобавок она стала по несколько раз в неделю мыть полы. Она стирала полотенца, занавески и простыни, непременно принимала душ и мыла голову. Чтобы ничего не забыть, она стала вести дневник домашних дел. Племяннице она об этом не говорила; стоит только заикнуться о таких вещах, и ее почти наверняка постараются засунуть в дом престарелых.

Еще Дагни начала слышать что-то непонятное, какие-то звуки, которых не замечала никогда прежде. Иногда она воображала, что слышит за спиной треск и скрип, когда смотрит телевизор. И зрение подводило: просыпаясь по ночам, она видела, как перед окном мелькают тени. Тревожнее всего было странное чувство, будто за ней наблюдают. Последнее время ей казалось, что кто-то видит все, что она делает. Паранойя — это последнее, чего она ожидала от себя в свои преклонные годы.

Прежде чем завернуть хлебцы в полиэтиленовую пленку, Дагни дала им остыть. Она оставила их на буфете и теперь была готова идти в постель.

Ей снились тревожные сны. Обычно она спала хорошо, но сейчас, проснувшись, чувствовала себя более усталой, чем когда ложилась. Дейзи устроилась в изножье кровати, и перед тем, как встать и запустить кофемашину, Дагни почесала ее между ушей.

Пока кофе капал в кувшин, она достала из холодильника сыр и масло. Одну буханку хлеба она сунула в морозильник, а другую положила на разделочную доску. Она как раз собиралась отрезать кусочек, когда ей стукнуло в голову, что она испекла три буханки, но сейчас их всего две.

Дагни окинула кухню взглядом. В морозильнике лежала буханка, которую она только что туда убрала, и хлеб еще не успел заморозиться. Дагни сделала круг по квартире, проверив каждую комнату, потом посмотрела на Дейзи, которая вилась у ее ног. Может, это Дейзи съела третью буханку? Но тогда она должна была слопать ее вместе с пленкой. В таком случае им предстоит поездка к ветеринару, но собака не проявляла никаких признаков плохого самочувствия.

Может, Дагни убрала хлеб в холодильник? Или отнесла его в ванную? Она стала рассеянной, а рассеянные люди забывают, куда девают вещи. Садясь за стол пить кофе, Дагни уже сомневалась, сколько буханок хлеба она испекла — две или три.

* * *

Альва закрыла входную дверь и налетела на колокольчик, который Ванья повесила перед входом. Звук получился такой, как будто входишь в магазин, но мама сказала, что колокольчик в прихожей — это очень по-домашнему. Альва подозревала, что на самом деле Ванье просто хотелось всегда знать, когда кто-то входит или выходит через эту дверь.

Альва сняла туфли и поставила их на обувную полку, потом стянула ярко-красную куртку и повесила в шкаф. Зайдя в школьный автобус, она увидела, что Арвид уже устроился сзади, поэтому сама села рядом с водителем, чтобы мальчишка уж точно не заметил ее и не пристал со своей болтовней. Всю поездку она надеялась, что Арвид выйдет на следующей остановке, но он вышел там же, где и Альва, опередив всех.

Она пошла к дому своей обычной дорогой, немного отстав от Арвида, чтобы тот ее не заметил. Мальчишка зашел в ее подъезд, и Альва немного выждала, прежде чем осмелилась следом за ним подойти к лестнице. Там было пусто. Осмотрев почтовые ящики, она обнаружила на одном фамилию Арвида. Получалось, что он живет на четвертом этаже.

— Кто дома? — крикнула Альва, направляясь в кухню.

Там она достала сыр из холодильника и немного абрикосового джема, сунула в тостер два куска хлеба.

— Есть кто-нибудь дома? — снова крикнула она.

Ответа не было. Она вспомнила, что мама придет поздно, а у Эббы и Санны сегодня хоккейная тренировка.

Пока хлеб обжаривался, Альва подошла к окну. Арвид был во дворе, гладил кота с блестящей темно-серой шерсткой без единого пятнышка. Но под яркими солнечными лучами кошачья шкурка переливалась черным и белым.

Хлеб выскочил из тостера, и Альва щедро сдобрила его маслом. Положила на каждый ломтик по четыре кусочка сыра, тонким слоем намазала джем. Потом взяла в холодильнике бутылку шоколадного молока и пошла в гостиную. Там она включила телевизор, закуталась в плед и принялась щелкать кнопками пульта, переключаясь с канала на канал.

В это время показывали только сериалы, детские передачи и игровые шоу. Она никогда не смотрела мультфильмы, не любила викторины и в результате остановилась на исторической программе на канале «Дискавери».

На экране появилась старинная книга, похожая на Библию. Альва положила пульт от телевизора. Ведущая программы говорила по-английски, и Альва мало что понимала, но успевала прочесть большую часть субтитров, прежде чем те исчезали.

Кажется, передача была о символике в литературе. Альва, сама того не замечая, подалась вперед. Женщина бережно перелистывала страницы книги пальцами в хлопчатобумажных перчатках. Рассказывала она об авторе книги, которого звали Ричард Стэйл, но это имя, скорее всего, было псевдонимом. Книгу, написанную в девятнадцатом веке, украшало множество иллюстраций. Со временем они выцвели и некоторые фрагменты пропали, но большинство изображений удалось воссоздать.

Потом на экране стали появляться крупные планы некоторых из этих картинок. Альва откусила от тоста, и масло стало таять у нее во рту. Она откусила еще, запила шоколадным молоком и вытерла губы рукой.

На картинках был Эдем, с Адамом и Евой в центре. Ева держала в руке яблоко, и ее голую ногу обвивал змей. Адам стоял позади, спрятав руку за спиной. Другая его рука была протянута к сияющему в небе солнцу. Заливавшие пейзаж лучи солнца пронизывали листву, а вокруг в траве прятались животные. Под пальмами отдыхал лев, а из-за скалы выглядывал тюлень, выбравшийся из озера, изображенного посреди иллюстрации. На переднем плане сидел на ветке большой попугай. Тут было и много других животных — рыбы, слоны, дельфины.

Камера приблизилась еще сильнее, сфокусировавшись на змее, который полз по Евиной ноге. Правая стопа Евы скрывалась в высокой траве, но левая была хорошо видна, и камера еще больше приблизилась, сосредоточившись на ней.

Альва встала и подошла ближе к телевизору. Села перед экраном, внимательно вглядываясь в Евину ногу. Над лодыжкой была изображена маленькая ракушка, заключенная в спиральный лабиринт. Сверху художник написал крошечные буквы — синюю «В» и желтую «У».

Ведущая снова заговорила, и Альва сосредоточилась на субтитрах. Женщина рассказывала быстро, но Альва все же успела услышать, что буквы на Евиной коже можно интерпретировать как тайный код.

«В то время Ричард Стэйл принимал активное участие в тайном обществе, все члены которого были людьми искусства. В конце двадцатого века в ресторане “Клердервиль”, расположенном в лондонском районе Ноттинг-Хилл, была обнаружена потайная комната со множеством вещей, принадлежавших этому тайному обществу. Среди них были книги, картины и отчеты о спиритических сеансах и обрядах. Это открытие позволило взяться за расшифровку писем, которые посылали друг другу писатели и иллюстраторы. Сопоставляя символы на изображениях с подчеркнутыми отрывками в Библии и других религиозных текстах, исследователи начали расшифровывать код. Картины содержали послания, касающиеся правил и установок общества, а также рассказывали о мировоззрении его членов и их приверженности оккультизму. Сделанные наспех наброски, памфлеты и записки распространяли по всему Лондону, чтобы в зашифрованном виде сообщать участникам общества о предстоящих встречах».

На экране появилась потайная комната в Лондоне, вход в которую прятался в холле за шкафом для бумаг. Шкаф вместе с ящиками был отодвинут в сторону, как дверь, и за ним открывалось тайное помещение.

«Изображение на ноге Евы иллюстрирует отношения общества с миром духов. Раковина символизирует течение времени, когда жизнь движется от чего-то меньшего к большему, от неведения ребенка к духовной осмысленности и свободе взрослого индивида. Некоторые историки также склоняются к тому, чтобы видеть в раковине символ реинкарнации. Буква “В” олицетворяет материальный мир, а буква “У” — духовный, в то время как синий цвет считается цветом женственности, а желтый — мужественности. “В” в центре раковины и “У” в ее устье предполагают, что жизнь движется от материального к духовному».

Альва сидела у экрана как приклеенная. Она узнала раковину с бабушкиных картин, а еще припомнила кое-что насчет букв. Девочка просмотрела программу до самого конца, потом оставила на полу недоеденный тост и бросилась в свою комнату.

Картины по-прежнему стояли у стены. Альва уселась напротив и заправила свои длинные волосы за уши.

Она смотрела на первую картину с розовой спиралью в центре цветка. Хотя действительно ли это цветок? Альва уже не была в этом так уверена. Это могло быть нечто совершенно иное.

Она переключилась на вторую картину, ту, что с ракушками. Тут ошибка исключалась, это определенно были ракушки, окруженные букетами из цветов и папоротника. Альва внимательно вгляделась в цветы. Гвоздики — это она знала точно, потому что читала в библиотеке книги по ботанике. Их нежно-розовые и темно-красные лепестки рябили и сворачивались в воронки. Хотя один из цветков выглядел как-то странно.

Альва взяла на полке увеличительное стекло и снова улеглась перед картинами. Глядя сквозь лупу, она уставилась на этот цветок.

Внутри гвоздики была изображена буква «З». Альва осмотрела с лупой и все остальное на картине, но больше ничего не обнаружила.

Она повернулась к третьему полотну. Ее дыхание участилось.

Держа увеличительное стекло над радужным треугольником, Альва не успела хорошенько над ним поразмыслить, потому что ее обуяло странное ощущение. Она села. Возможно, она просто увидела, как что-то мелькнуло за окном, например ворона, которая опустилась на подоконник и снова вспорхнула с него. Такие вещи вечно замечаешь лишь краем глаза, но они оставляют после себя неприятное чувство.

Альва опять переключилась на картины, но по спине снова пробежали все те же леденящие мурашки. Обернувшись, она осмотрела комнату. Встала, покачнувшись.

— Ау?! — крикнула она в сторону прихожей, но колокольчик у входной двери не звонил. К тому же она знала, что Ваньи и сестер не будет еще несколько часов.

Девочка снова выглянула в прихожую. Там было темновато, уже наступили сумерки, а она еще не включила свет. Она повернула выключатель, и прихожая внезапно осветилась. Альва двинулась дальше, в гостиную.

На улице свистел ветер, и было слышно, как от него дребезжит в вентиляционных шахтах. В них гудело и пело, и Альва выключила звук телевизора, по которому в это время передавали репортаж с выставки.

Одна из картин над диваном висела криво, и Альва поправила ее. Резкий запах краски ударил девочке в нос.

Она продолжила обход квартиры. В комнате сестер царил беспорядок, повсюду валялись журналы, диванные подушки, одежда и блеск для губ. Ступая на свободные от вещей места, она подошла к комоду и подняла с него спортивный топик. Блестящая ткань на ощупь казалась очень странной. Ей бы не захотелось надеть нечто подобное.

Альва шла через кухню, и ее не оставляло неприятное чувство. Она включила свет над буфетом и принялась бессистемно открывать дверцы. Она не знала, что ищет, и в результате не нашла ничего. В шкафчиках и ящиках не оказалось ничего необычного. Однако она все равно продолжала поиски, проводя пальцами по поверхности и стыкам мебели.

— Бабушка, это ты? — прошептала Альва тихим, слабым голосом. Потом добавила громче: — Я ничего не боюсь.

* * *

Он связал ее, зажимая нос и рот своей грубой ладонью. Она сидела на металлическом стуле с кожаными ремнями вокруг запястий и лодыжек. Подвал был сырым, с белеными стенами, и с потолка временами начинало капать что-то зеленое и склизкое.

В комнате она была не одна. Вдоль стен стояли дети, двадцать или около того. Она не видела их лиц, но они были маленькими, примерно лет пяти. Все они повернулись лицом к стенам, уперевшись руками в их белую поверхность. Там, где между стоящими детьми можно было разглядеть стену, она видела маленькие отпечатки ладоней — черные, резко контрастирующие с белой краской.

Она не видела его лица. Он стоял за ней, все еще зажимая ей рот рукой. Другой рукой он делал что-то еще, судя по звукам, точил о камень какой-то предмет. Вертеть головой она не могла, голова тоже быстро оказалась привязанной, и ее попытки освободиться ни к чему не привели.

Тишина была ужасающей. Свет мигал, и руки детей на стене мелькали в его вспышках. Внезапно она почувствовала у себя на плече его заскорузлую и тяжелую руку.

Он обошел вокруг стула и встал напротив нее. Его лицо было длинным и тонким, бледным до полупрозрачности, а глаза мерцали серым. Когда он раскрыл рот, оттуда полезли пауки, они пробирались между губ, облепляя всю его голову. Они были большими, с волосатыми лапками, они падали с его лица на ее тело. Они карабкались ей по лодыжкам, забирались под одежду. Она снова посмотрела ему в глаза. Его лицо изменилось, превратившись в нечто совершенно иное. Нечто животное… Нечто ужасное…

Анита проснулась от собственного крика. В комнате было темно, как в могиле. Затемняющие шторы исправно не пропускали свет с улицы. Карл по ее просьбе повесил их в тот недолгий период, когда они были вместе. Наверное, вот и вся польза, которую принесли ей отношения с ним.

Сердце все еще частило, когда она шарила по прикроватной тумбочке в поисках стакана воды. Она кляла перегоревшую накануне лампочку, потому что запасных у нее не было. Хотелось бы ей быть из тех людей, кого не тревожат подобные вещи, но увы… Ее психотерапевт говорил, что нужно иметь разумные представления о себе и принимать себя, иначе неизбежны сплошные разочарования, и больше ничего.

Из темноты начали проступать неясные очертания предметов. У двери, не доходя до платяного шкафа, выстроился ряд комодов, необходимых, чтобы вместить всю ее одежду. Шопинг был сейчас основным ее занятием, уж, во всяком случае, она посвящала ему больше времени, чем до развода, хоть денег и стало меньше. Она знала, что, возможно, ей следует поговорить об этом с психотерапевтом, но избегала этого. Наверное, потому, что в глубине души не испытывала желания остановиться. Походы по магазинам и примерка новой одежды делали ее счастливой хотя бы ненадолго. Неужели она не заслуживает хоть немного счастья сейчас, когда ее жизнь сделала такой неожиданный поворот?

Кошмарный сон медлил, напряжение сковало тело и не собиралось покидать душу. Часы на тумбочке показывали без четверти четыре. Слишком рано, чтобы вставать, но задремать тоже никак не получалось. Она залезла поглубже под одеяло. Если бы лампочка для чтения работала, она почитала бы газету и переключилась на что-то менее удручающее.

Кошмары начались у нее несколько недель назад, после того как она в последний раз поужинала с Йеспером и Фридой. Когда Фрида отлучилась в туалет, Йеспер наклонился к ней над столом и объяснил ситуацию. Потом допил капучино до последней капли, махнул официанту и расплатился. Он ушел до того, как вернулась Фрида. Аните пришлось объяснять ей, что Йеспер их оставил, пришлось делать это прямо в ресторане, не плача и не устраивая несуразных сцен.

Но Йеспер все равно был самым лучшим из них. После развода с Лукасом Анита встретила целую череду мужчин, которые поначалу казались фантастическими, но под конец неизменно разочаровывали.

Подобные сны означали, что она не может спать как следует, и часто у нее возникало чувство, будто за ней наблюдают. Раньше она ничего подобного не испытывала, но полагала, что происходящее — всего лишь симптом ее одиночества. Никогда прежде она не оставалась одинокой так долго, и спать одной в огромной двухспальной кровати было странно, почти страшно.

В голове Аниты мелькали образы: темный подвал, черные отпечатки ладоней на белых стенах, дети, молча стоящие к ней спиной. Эти образы напомнили ей фильм, который она посмотрела давным-давно. Какую-то якобы документальную историю о подростках, прятавшихся в заброшенном доме посреди леса, вот только название ускользнуло из памяти.

Анита лежала на боку, вытянувшись. Пожалуй, она все-таки могла бы расслабиться и еще поспать. Сердце стало биться медленнее, холодный пот на груди высох. Она еще один, последний раз посмотрела на часы.

У стены возле шкафа мелькнула тень. Тело опять напряглось, Анита лежала без движения, как мертвая. Она должна прекратить это, запретить своему уму так с ней шутить.

Она изо всех сил сосредоточилась и попыталась разглядеть все предметы на противоположной стороне комнаты. На дверце шкафа висел непонятный комок — должно быть, это ее любимый свитер. Рядом в кресле лежали маленькая подушечка-думочка и джинсы, в которых она ходила накануне. На полу валялась кучка грязного белья, которое она перед сном не потрудилась бросить в корзину.

Ничего подозрительного. Она расслабилась и собралась закрыть глаза, когда увидела, как за креслом что-то движется.

Все тело отяжелело. Она застыла, а в груди горел пожар. Она лежала в постели, замерев от страха.

Проклиная перегоревшую лампочку, она потянулась к телефону. Включила его и осветила комнату. Слабый свет упал на пол.

Анита поводила телефоном туда-сюда, вначале направив луч света на окно и шторы, потом на картины над комодами и скамеечкой для ног, на нишу, где стоял платяной шкаф. Экран телефона каждый раз освещал лишь кусочек комнаты, в то время как все остальное тонуло во тьме.

Нигде ничего не двигалось. Может, дело все-таки в ее фантазии, разгулявшейся не в меру? Анита собралась уже положить телефон и постараться заснуть, когда услышала странный скребущий звук. Она снова направила свет экранчика на платяной шкаф.

Внезапно в его луче возникло лицо из сна, очень близко, совсем близко к ней. Она ясно видела его — такое длинное, тонкое, бледное, с бесцветными глазами!

Анита закричала и выскочила из постели. Она бросилась к двери и включила верхний свет. Он залил комнату, ослепляя. Анита дико озиралась по сторонам. Перед ее глазами в этом внезапном сиянии промелькнули картины с орхидеями, стул, пеньюар.

Дверь открылась, за ней стояла Фрида. Ее длинная ночная рубашка волочилась по полу, и она терла глаза.

— Мамочка?

Анита посмотрела на дочь. Та перешагнула порог комнаты и стояла именно там, где до этого в темноте возникло лицо мужчины.

Анита снова озиралась по сторонам, ее взгляд блуждал по мебели. Нигде не было ни следа мужчины, ни каких-нибудь признаков того, что он действительно побывал в комнате.

— Мамочка, почему ты кричала?

Она поняла, что до сих пор обнажена, и натянула тонкий пеньюар. Потом подошла к Фриде и положила руку ей на плечо.

— Просто страшный сон, нечего волноваться. Возвращайся в постель.

Анита вывела Фриду из комнаты и, закрывая дверь, через плечо бросила взгляд назад. Уложив дочку, она пошла в кухню и взяла там большой нож для мяса, потом вернулась в спальню и принялась методично обыскивать каждый ее сантиметр. В правой руке она держала нож, готовая пустить его в ход, если придется защищаться.

Она заглянула под кровать, за занавески, в шкафы. Она сдвигала в сторону рубашки и платья, а сердце в груди билось все быстрее и быстрее. Может, она все навоображала? Она видела это лицо так явственно, но теперь уже не была уверена, что это произошло на самом деле. Если бы в комнату действительно кто-то приходил, то он, конечно, не смог бы незаметно отсюда выбраться за те короткие секунды, которые потребовались ей, чтобы добежать от кровати до выключателя, так?

И когда она находилась в кухне, то тоже не слышала скрипа двери. Никто не мог выйти из квартиры таким путем.

Анита раздернула шторы, открыла окно и посмотрела на улицу. До земли было несколько метров. Никто не смог бы ни спрыгнуть с такой высоты, ни спуститься по стене дома, лишенной каких-либо выступов. Задрав голову, она посмотрела наверх, на крышу. Этим путем тоже не уйти.

На улице было холодно, и Анита снова закрыла окно. Но озноб никуда не делся.

Значит, она сходит с ума. Это единственное объяснение. Учитывая развод и всех последующих мужчин, которые ее разочаровали, этого, пожалуй, можно было ожидать.

Прежде чем забраться под одеяло, она положила нож на прикроватную тумбочку и сняла пеньюар. Ее всю трясло, но несколько глотков воды улучшили положение. Она подумала было, что надо бы встать и выключить верхний свет, но решила оставить все как есть.

Анита старалась думать только о хорошем. На лето она снимет домик у озера, они с Фридой будут там жить, плавать, собирать землянику и печь сладкие пирожки. Может, даже Фелисия одолжит им своего пса? Та упомянула, что ей нужно пристроить его куда-то на время своего отпуска.

Она почти избавилась от мыслей о страшном мужчине, когда вдруг заметила на ковре что-то непонятное. Она встала с кровати, чтобы повнимательнее разглядеть, что там такое. В нескольких местах ворс был придавлен.

По форме след на ковре напоминал отпечаток гигантской ладони. Анита никогда в жизни не видела такой большой руки.

* * *

Тучи были темными и тяжелыми от дождя, плотные и серые, они катились по небу. Ванья зажгла свечи и села перед телевизором с кружкой чая. На другом конце дивана Альва через две красные соломинки пила из большого стакана малиновый сквош.

— Ты разговаривала с папой? — спросила девочка.

— Нет, — ответила Ванья и прибавила громкость телевизора. — Мы договорились, что не будем общаться несколько недель, пока все не успокоится.

Ее голос звучал раздраженно. Альва больше не задавала вопросов, и они принялись смотреть телевизор.

Потом Ванья повернулась к Альве.

— Сейчас происходит столько всего, ты же это понимаешь, да? Переезд, и новая работа, и все такое. Это для всех несколько странно. — Она притронулась к ноге дочери. — Сейчас нам придется немножко помочь друг другу. Улыбка, появившаяся на ее губах, казалась не совсем искренней.

* * *

Девочка посидела в молчании, глядя на экран. Там шла какая-то развлекательная передача. Он не думал, что ее действительно интересует происходящее на экране.

Девочка оглядела комнату. Он инстинктивно отступил на шаг назад, чтобы его не обнаружили.

Теперь он смотрел на руку матери, которая гладила девочку по голове. Интересно, подумал он, что это за ощущения? Может, ей щекотно? Или больно? Он осторожно провел рукой по собственным волосам. Это было нечто ему незнакомое, в основном он чувствовал струпья сухой отмершей кожи да волоски, которые попадали между пальцами. Сложно было представить, что он ощутит, если его головы коснется рука другого человека.

Еще ему было интересно, каковы на ощупь волосы девочки. Они казались такими тонкими, такими красивыми, такими непохожими на его собственные седые прямые волосы, которые он стриг себе сам! Когда мать оставила в покое челку, та упала на место, но перед этим свет от лампы за диваном на мгновение запутался в волосах, и те будто засияли. Они окружали лицо девочки, как нимб.

Он присел на корточки и привалился спиной к стене. Все вокруг него было спокойно; смеялись дети, работали радиоприемники и телевизоры, гудели стиральные и посудомоечные машины, ревели компьютерные игры. Приглушенные звуки, исчезающие во тьме…

В квартире горел свет. Он выбрался в прихожую. На кухне тикали часы. Дверь в спальню была приоткрыта, и оттуда доносился храп. Он сделал несколько шагов и помедлил перед дверью, прислушиваясь.

Храп прекратился. Кто-то откашлялся. Под крышей шелестело. Мужчина что-то пробормотал во сне.

На кухне было светло, почти как днем, ее заливало сияние витрины магазина напротив. На стене висели старые часы в тяжелом деревянном корпусе. Их тиканье звучало четче обычного.

Он остановился посреди кухни, обернулся и увидел собственную тень. Он был высок, и тень его, возвышавшаяся над шкафчиками и полочками, ужасала. Она делала его похожим на аномально крупного человека — а может, даже и не человека вовсе.

Он посмотрел на свое отражение в оконном стекле. В ярком сиянии витрины казалось, что его кожа сама испускает свет. Синее неоновое свечение сгладило морщины на изможденном лице, но глазницы лежали в тени надбровных дуг, и этот контраст делал его голову похожей на череп.

* * *

Ванья бросила сумки с покупками на пол, скинула на кухонный стул куртку.

— Девочки, идите накрывать на стол! — крикнула она. Альва вышла из своей комнаты. — Привет, — сказала ей Ванья, — поможешь мне?

Она открыла пакет с рыбными палочками и выложила их на сковородку, предварительно смазав ее маслом. Выставляя из шкафчика тарелки и стаканы, спросила:

— Хорошо было в школе? Как тебе девочки из вашего класса? Ты уже с кем-нибудь подружилась?

Альва не отвечала, и Ванья обернулась к ней:

— Разве тебе не одиноко?

Альва покачала головой.

Ванья перевернула рыбные палочки, скворчавшие в бурлящем масле.

— Позовешь сестер? Ужин почти готов.

Санна и Эбба влетели в кухню и принялись накладывать еду себе в тарелки.

— Проголодались после тренировки, девочки? Весело было? — спросила Ванья.

— Я забила два гола, а Санна один раз не дала забить нашим шайбу! — воскликнула Эбба.

Альва молча посмотрела на сестер. Несмотря на год разницы, они были похожи почти как близняшки. На миг она почувствовала укол зависти. Эбба и Санна все делали вместе и думали одинаково. Они даже заканчивали друг за дружкой предложения и одновременно смеялись.

Когда Альва была поменьше, ей хотелось младшего братика, чтобы он был больше похож на нее и она могла бы с ним поговорить. Потом она поняла, что даже будь у нее сестра-близнец, они все равно не были бы близки. Просто Альва не такой человек. Но ее не угнетает одиночество. Во всяком случае, она так думает.

Внезапно сверху донеслись голоса. Мужчина и женщина кричали друг на друга. Ванья подняла бровь.

— Боже, стены тут тонкие, как бумага! — сказала она. — Это беда многоквартирных домов. Когда живешь в них, тебе никуда не деться от других жильцов, они постоянно где-то совсем рядом. Вы успели познакомиться с кем-нибудь из соседей, девочки?

— Мы с Эббой на прошлой неделей разговаривали с одной пожилой дамой. Она живет на седьмом этаже, — сказала Санна. — И у нее такая ужасно милая собачка. Я хочу спросить, нельзя ли иногда брать ее на прогулку.

— Замечательно, — проговорила Ванья. — А ты что скажешь, Альва?

Дочь пожала плечами, и Ванья сделала несколько глотков воды. Потом со вздохом произнесла:

— Когда я была маленькой, то знала всех соседей. Может, тебе тоже стоило бы спросить насчет прогулок с собакой, а, Альва?

Санна опустила вилку так, что та громко звякнула об тарелку.

— Это была моя идея! — воскликнула она визгливым голосом. — Почему Альва всегда должна за мной повторять?

Ванья снова смотрела в окно. Казалось, она уже забыла о собственном вопросе.

Голоса наверху стали громче. Теперь уже можно было разобрать слова.

— Это так чертовски тяжело? — говорила женщина. Ее голос, доносившийся сквозь потолок, звучал приглушенно и неясно.

— Хватит на меня нападать! Не ел я его! Возьми себя в руки! — донеслось в ответ.

Ванья и ее дочери положили столовые приборы и слушали разговор.

— Я просто прошу тебя сообщать мне, когда мороженое заканчивается, или покупать новое, если уж ты все доел. Мне так хотелось мороженого, а его не оказалось. Такие вещи раздражают. Тем более что это происходит уже не в первый раз.

Альва допила молоко и аккуратно поставила стакан на стол. Голоса стали еще на порядок громче, и мужчина теперь орал во всю мочь:

— Ты меня с ума сведешь!

— Ладно, подслушивать нехорошо, — сказала Ванья. — Поставьте тарелки в посудомоечную машину и давайте выпьем кофе с пирожными и посмотрим телевизор.

* * *

По улице внизу проехала машина скорой помощи, мигалка у нее на крыше освещала темную квартиру желтыми и синими сполохами. Дверь в спальню была закрыта, он осторожно переставлял ноги, стараясь не наступать на скрипучие половицы.

Он прижался ухом к двери и смог уловить дыхание двоих людей по другую ее сторону. Он знал, как они выглядят и какие имена носят, но они о нем не знали ничего. И он понимал, какие это дает ему преимущества.

Мужчину звали Йенс, а его жену — Лили. Три года назад они поженились в Таиланде, и она переехала сюда. До этого Йенс коротал вечера за кухонным столом, разгадывая кроссворды. Переехав, Лили повесила в квартире занавески и вообще навела уют. Она нравилась ему — потому что наполнила квартиру новым теплом. Он нуждался в тепле. Он не мог без него выжить.

Он осторожно приоткрыл дверь и прокрался в спальню. На кровати виднелись неясные очертания тел. Лили прижималась к груди Йенса, и из-под одеяла торчала ее нога. Рука мужа лежала у нее на плече.

Эта картина подействовала на него умиротворяюще. Он был измотан. Может, ему стоило бы спать в собственной постели, но сейчас он находился тут и не хотел ничего иного, кроме как лежать под их кроватью, ощущая их любовь. Ведь это любовь, правда же? Она распространялась по всей комнате, просачиваясь сквозь каркас кровати, — так, что даже он мог ее почувствовать.

Он подошел к кровати с той стороны, где лежал Йенс, опустился на колени и скользнул под нее. Пол был холодным и жестким, но он закутался в свою куртку, сложил руки ладонями внутрь и закрыл глаза.

Альва слышала, что Ванья в ванной комнате. До полуночи оставался час, но девочка еще не устала. Она лежала без сна и читала, потом попыталась уснуть, но не смогла и до сих пор ерзала в кровати. В голове у нее крутилось слишком много мыслей.

Альва осторожно вылезла из постели и села на пол напротив картин. Направив свет фонарика на ту, что в центре, она достала лупу, чтобы рассмотреть гвоздику. В свете лампочки ее цвет казался более холодным, почти фиолетовым.

Треугольник на третьей картине не содержал никаких букв и символов, в обрамляющем его круге тоже не было ничего особенного. Альва осмотрела с лупой края картины, прежде чем снова вернуться к ее середине. Ничего такого, чего она не видела бы раньше.

Альва снова переключилась на вторую картину с гвоздикой, на которой она обнаружила буквы. Наклонилась, вгляделась в увеличительное стекло. Усомнилась — действительно ли это «З»? Это запросто может быть изогнутый краешек одной из гвоздик.

Из-за стены донесся приглушенный звук. Альва встала, вышла в прихожую и приложила ухо к двери ванной.

Она услышала приглушенные всхлипывания и представила, что мама сидит, сгорбившись на полу и подтянув ноги к груди, как в тот вечер, когда приняла решение о переезде. Альва никогда этого не забудет.

Что-то негромко загремело, как будто Ванья отмотала кусок туалетной бумаги, висящей на держателе, и высморкалась. Не раздумывая, Альва положила на дверь руку. И стала ждать. Она не могла пошевелиться.

Может, ей следовало бы постучаться и спросить у мамы, все ли в порядке? Или лучше притвориться, что она ничего не заметила?

Прошло несколько минут. Ваньины всхлипывания затихли. Альва услышала долгий вздох и звук льющейся из-под крана воды. Она прокралась обратно в свою комнату.

Все стало таким сложным! Вот бы здесь оказался папа… Или бабушка. Бабушка, с которой можно было бы поговорить. Они никогда не встречались, но Альва столько о ней слышала!.. Судя по фотографиям на книжной полке, они очень похожи. У них одинаковые глаза, рты — маленькие рты с пухлыми губами — и круглые, мягкие щеки.

Может, она уже тут, подумала Альва. С тех пор как они переехали сюда, у девочки часто возникало чувство, что за ней кто-то наблюдает. Она как будто ощущала чье-то присутствие.

Может, бабушка могла бы приободрить маму и рассказать Альве все, что ей хочется знать. Например, что с тобой случается после смерти и где ты тогда оказываешься. И какого цвета рай. Может, еще бабушка рассказала бы, почему они не могут встретиться с папой и почему он не звонит.

Альва взяла свою книгу и стала листать главу про духов и призраков.

«Слово “дух” обычно употребляют, когда речь идет о сверхъестественной сущности, но вернее было бы описать его как явление умершего человека в нематериальной форме. Духи порой упоминаются и в связи с другими феноменами: одержимостью демонами, вампирами, полтергейстами и призраками, общение с которыми происходит на спиритических сеансах (см. “Медиум” и “Спиритизм”).

Теория, обосновывающая существование призраков, опирается на веру в то, что у человека есть душа. Помимо физического тела, люди обладают телом энергетическим (см. “Астральное тело”), высвобождающимся после смерти и способным существовать в новых формах после того, как физическое тело умирает (см. “Реинкарнация”). Таким образом, духи определяются как души, освободившиеся в момент смерти, но пока не обретшие новую физическую форму. Обычно духи показываются, чтобы окончательно попрощаться. Духи, которые не способны обрести покой, также могут проявлять себя подобным образом. В соответствии с католической традицией духи или призраки — это души, запертые в чистилище, которые хотят, чтобы люди молились за них, сокращая срок их страданий.

Призраки — это свободные духи, которые могут взаимодействовать со своим окружением. Привидения же лучше всего описать как повторение определенного образа, словно при сломанном проекторе. Они воспроизводят события, которые имели место в реальности, часто при драматических обстоятельствах. Например, убийства. Также встречаются и другие привидения, воссоздающие более прозаичные события: например, домохозяйка, выплывающая из окна второго этажа пригородного дома там, где раньше был балкон. Привидения имеют сильную эмоциональную связь с местом или зданием, где их видят. С другой стороны, призраки более нацелены на контакт с теми, кто их видит.

Первое общество паранормальных исследований (ОПН) было основано в 1882 году и придерживалось мнения, что души после физической смерти не прекращают своего существования и могут контактировать с живыми. Кто именно способен осуществлять общение, связывающее духовный и материальный мир, вопрос спорный. Некоторые оккультисты верят, что все записано в эфире, в так называемых хрониках Акаши, и лишь определенные сверхчувствительные люди способны видеть духов».

Альва перелистнула несколько страниц и нашла главу о призраках в материальном мире, которую прежде не читала.

«В девятнадцатом веке регулярно бывали случаи, когда люди, считавшиеся умершими, вновь возвращались к жизни. Тогдашняя наука была недостаточно развитой для того, чтобы определить, имела ли действительно место смерть или нет. Предположительно мертвые люди, которые из-за коматозного состояния либо по иным причинам почти не выказывали таких признаков жизни, как дыхание и сердцебиение, могли быть сочтены скончавшимися. Когда “покойные” приходили в себя, то зачастую уже были похоронены, и в некоторых эксгумированных захоронениях на внутренней поверхности гробов были обнаружены царапины, свидетельствующие о том, что люди отчаянно пытались найти путь на волю. Либо таких людей называли зомби, либо считали произошедшее чудом, что придавало дополнительный вес теории жизни после смерти.

Страх оказаться похороненным заживо широко распространился в девятнадцатом веке. В Германии единственным способом подтвердить смерть считалось физическое разложение тела. В ожидании начала этого процесса трупы хранили в специальных моргах. В остальной части Европы предпринимались более решительные действия. Чтобы удостовериться, что человек действительно мертв, ему под ногти втыкали иголки, а в некоторых случаях отделяли голову от тела, чтобы однажды похороненный покойник не мог очнуться. Некоторые также конструировали специальные гробы с механическими приспособлениями вроде колокольчиков, с помощью которых очнувшийся мог вступить в связь с внешним миром. Они соединялись веревками с руками и ногами трупа, и любое движение должно было их активизировать, но это могло произойти и вследствие судорог, вызываемых трупным окоченением».

Альва закрыла книгу и выключила светильник. В ванной было тихо.

Она скучала по папе. Еще она скучала по бабушке, которую никогда не видела. Папе она завтра позвонит. Ей просто нужно услышать его голос. Ведь мама не станет на нее за это сердиться?

С бабушкой сложнее. Альва чувствовала ее присутствие, но она пока так и не показалась. Может, чтобы у нее появились для этого силы, нужен спиритический сеанс? Завтра она посмотрит, как это устроить.

Альва была убеждена, что бабушка хочет что-то сказать ей. Возможно, она не успела завершить свои картины или хотела о чем-то предупредить внучку. Вдруг грядет нечто ужасное?

Часы на прикроватной тумбочке показали ровно полночь. Ведьмин час. Веки Альвы отяжелели, и вскоре она спала, не сознавая, что вокруг нее происходит.

* * *

Он проснулся от сигнала будильника. В комнате было уже светло. Он слышал, как кряхтит, переворачиваясь в постели, Йенс. Будильник смолк, и Лили пробормотала что-то, чего он не смог разобрать.

Обычно он не спал так долго. Как правило, он просыпался первым и уходил тем же путем, которым пришел, но сегодня увидел, как коснулись пола ступни Йенса. Кровать качнулась, а матрас прогнулся. Когда Йенс встал, он вздрогнул.

Вдоль плинтуса скопились пыльные комочки. У него начал чесаться нос, но он умудрился сдержаться и не чихнуть. Зазвенел другой будильник, и Лили тоже встала. На ней была ночная рубашка, такая длинная, что подол упал до самых лодыжек, когда она двинулась в сторону коридора.

Он прятался под кроватью и моргал, изо всех сил открывая и закрывая глаза. В голове беспорядочно скакали мысли, но он умудрился успокоиться. Когда они уйдут из квартиры, все опять станет нормально. Ему всего-то и нужно оставаться там, где он есть, под кроватью, и не шуметь. Никто его не найдет, как никогда не находили раньше.

Его дыхание стало медленно приходить в норму, как только он услышал, что в ванной включили душ. На кухне гремела посуда, и оттуда слегка тянуло запахом кофе. Он сложил руки на груди и осмотрелся в ожидании своего шанса. Все было не так плохо. Он привык находиться в квартирах, пока их обитатели спали, а когда они бодрствовали, он все равно наблюдал за ними. Так что сейчас вышло еще и лучше. Он был ближе к людям, чем когда-либо.

Когда дверь в ванную открылась, он услышал, как Йенс что-то насвистывает, и звук шагов, который становился все громче. Йенс вернулся в спальню и открыл дверцу платяного шкафа. Загремели вешалки. Одна из них со стуком упала на пол, и Йенс нагнулся, чтобы ее поднять. Лежавший под кроватью затаил дыхание, когда в поле зрения появилось лицо Йенса, но тот не смотрел в его сторону.

Йенс снова вышел из спальни и направился в кухню. Голоса и у Йенса, и у Лили были негромкими, и он не слышал, о чем они разговаривают. Хлопнула входная дверь, и все стихло. Он продолжал лежать, где лежал, и сосчитал до ста, но никаких звуков с кухни больше не доносилось.

Ему уже не лежалось, но он оставался на прежнем месте еще минут пять. Все мышцы и суставы закостенели. Он выпрямил ноги и выкатился в комнату. Потом встал на колени, прежде чем одним движением подняться в полный рост.

Внезапно из кухни донесся шум. Он бросился обратно под кровать. Похоже, разбилось что-то стеклянное — он знал, что в квартире кафельные полы. Ему был слышен голос Лили, она ругалась. Может быть, она порезалась.

Его грудь взволнованно вздымалась и опадала. Он снова постарался успокоиться; никто его не нашел, и он в надежном месте. Все, что ему нужно делать, — оставаться там, пока Лили не уйдет.

С кухни опять донесся громкий звук. Он мгновенно понял, что это. Пылесос. Лили водила его насадкой взад-вперед по кухонному полу.

Через несколько минут он заметил, что звук изменился. Пылесос уже не издавал резких завываний. Похоже, Лили пылесосила теперь что-то мягкое, вроде шерстяного коврика в прихожей. К тому же звук вроде бы приближался, становясь все громче и громче. Он услышал звук удара. Возможно, это пылесос налетел на угол.

Лили подходила все ближе и ближе. Он слышал, как она что-то бормочет, водя по коридору насадкой пылесоса. Открылась дверь ванной, и пластик насадки снова вступил в контакт с жестким полом. Лили пробыла там какое-то время. Может, сняла насадку и пылесосила углы наконечником шланга.

Снова громыхнуло: это Лили перетащила пылесос обратно через порожек ванной комнаты. Когда она широко распахнула дверь спальни, он отполз подальше к стене, в изголовье кровати.

Гул пылесоса стал еще громче. Этот звук оглушал. Довольно скоро он почувствовал вибрацию: пылесос втащили в спальню.

Он скрючился, чтобы стать поменьше, но, даже сложившись вдвое, оставался ужасно большим. Ножки кровати вдавились в его спину, а Лили тем временем стала водить насадкой пылесоса вдоль шкафа. В шланге дребезжало, когда в него засасывались пылинки и соринки. Лили начала петь, громко, чтобы заглушить гудение пылесоса.

Она все еще была в длинной ночной рубашке и босиком. Может, под рубашкой она голая? Он выбросил из головы эту мысль, как только она появилась, и еще сильнее вжался в стену.

Скрипнул каркас вокруг пружинного матраса. Лили обошла кровать и сунула под нее шланг пылесоса. Она встала на колени, чтобы дотянуться поглубже, и несколько раз, не глядя, провела насадкой по полу. Он быстро поджал правую ногу, и насадка прошла всего в нескольких сантиметрах от нее.

Лили провела насадкой пылесоса по дуге. Он хныкнул, но этот звук заглушило гудение пылесоса. Лили сдвинула шланг с насадкой вправо, потом ткнула им в середину пространства под кроватью и, наконец, по-прежнему не глядя, переместила шланг влево.

И задела его.

Насадка угодила ему прямо в живот, и он застонал. Лили остановилась и убрала шланг.

Она наклонилась, и ее волосы свесились вдоль лица. Несколько темных локонов закрыли ей обзор, но она отодвинула их, чтобы заглянуть под кровать. Когда это произошло, время остановилось. Он перестал дышать и больше не слышал ударов своего сердца. Лишь гудел пылесос, насадка которого теперь не касалась пола. Когда Лили попыталась выбежать из комнаты, он схватил ее за лодыжку. Она упала на пол, разбив подбородок и ударившись головой о шерстяной коврик на полу. Ее шея как-то странно хрустнула.

Не выпуская ноги Лили, он подтянулся до уровня ее бедер. Она извивалась под ним, и он схватил ее за руки. Потом перевернул ее и сел ей на живот.

Его поразила мысль, что он никогда прежде не дотрагивался до женщин, если не считать матери. Это была странная мысль.

Под его тяжестью Лили застонала. Он разглядывал ее лицо — кровь сбегала с него вниз по шее и пачкала ключицу. Кусочек кожи на подбородке отслоился и висел на одной ниточке. Он наклонился и, завороженный, уставился на рану.

Потом она начала кричать. Она кричала громче, чем шумел пылесос, и в ушах у него зазвенело. Вначале он схватился за свою собственную голову, но потом понял, что лучше закрыть Лили рот ладонью, чтобы заставить ее замолчать. Он опустил ей на лицо огромную руку, которая закрыла и ее рот, и нос. Пальцы впились в синие припухшие щеки, и глаза Лили широко раскрылись. Ему нравились ее глаза, но не сейчас. Сейчас они тоже как будто кричали. Обычно, когда он наблюдал за ней с Йенсом за ужином, эти темные большие глаза улыбались.

Ее руки извивались, как плети, и она все еще кричала. Если бы только она замолчала, он мог бы отпустить ее, но вместо этого еще сильнее зажал ей нос и рот, а она продолжала биться под ним. Ее пальцы впились в его длинные тонкие предплечья. Это было больно, и он попытался стряхнуть ее, словно кошку. Она лупила его по груди и по плечу, пинала ногами по спине, но он был сильнее. Сопротивление Лили все слабело и слабело. Только в ее взгляде оставалась еще какая-то энергия.

В конце концов она затихла. Она перестала двигаться и безвольно обмякла под ним. Ее глаза оставались широко открытыми, и ему захотелось закрыть их. Они были удивительно огромными и пугали его.

Он провел ладонями по своим предплечьям. Оба были покрыты глубокими царапинами, и шея тоже. Следовало промыть их чем-то спиртосодержащим. Наверное, в бутылке еще что-то осталось с тех времен, когда он сломал руку.

Пылесос по-прежнему гудел. Он выключил его, вытащил шнур из розетки и дал ему втянуться в корпус. Потом выкатил пылесос в коридор, перетащив через Лили, и убрал в стенной шкаф.

Она лежала молча, не шевелясь. Он осторожно ткнул ее ногой. Потом опустился на пол.

Ночная рубашка задралась у нее на бедрах. На Лили было белое нижнее белье, и все. Ее тело оказалось очень стройным, маленьким и удивительно пропорциональным. Блестящие черные волосы раскинулись по тонкому серому ковру.

Он снова ткнул ее в бедро. Никакой реакции.

Он выждал пятнадцать минут. Когда она не подала никаких признаков жизни, он склонился над ней и положил руку туда, где должно было биться сердце. Он ничего не почувствовал, но ее кожа была теплой, а шею и лоб увлажнял пот. Грудная клетка Лили не двигалась. Он понял, что произошло.

Эта мысль была ужасной. Он подтянул колени к груди и принялся раскачиваться взад-вперед.

Он не плакал. Неизвестно откуда, но он знал, что в таких ситуациях слезы помогают.

Он сидел возле ее тела и думал, что делать. В конце концов, выбора у него не было. Он поднял Лили, перекинул через плечо и вышел в прихожую.

ГЛАВА 2

РАЗЛОЖЕНИЕ

Он сидел спиной к стене и смотрел на Лили. Ее ноги на полу были согнуты под неестественным углом. Он пытался положить ее в более удобную позу, но не смог их разогнуть. Они окоченели и, хоть он и старался изо всех сил, так и оставались все в той же странной позиции.

Он встал, стараясь не смотреть на тело. Царапины, которые она оставила на его руках, горели. Он передумал и склонился, чтобы разглядеть ее лицо. Даже посиневшее и избитое, оно все равно было прекрасным. Он обратил внимание, что ее уши поменяли цвет и их мочки теперь синевато-красные. Перевернув Лили, он заметил, что ее шея тоже стала фиолетовой.

Она выглядела как манекен. Ему трудно было осознать, что это то же самое тело, живая и здоровая обладательница которого еще так недавно выбежала из своей спальни.

Он думал, что, возможно, теперь, когда рядом с ним Лили, перестанет чувствовать себя таким одиноким. В конце концов, она была прямо под боком. Но это оказалось не тем, чего ему хотелось. Он хотел, чтобы рядом был кто-то, с кем можно поговорить, кто мог бы взять его за руку. А она лишь лежала меж стен, холодная и безжизненная.

Он уловил слабый запашок, исходящий от ее тела. Вроде как от апельсинов, острый, но все равно сладкий.

Он заглянул в квартиру. Йенс сидел в гостиной возле кофейного столика. Перед ним стояли телефон и большая порция виски. Еще на столике были сумочка, паспорт и связка ключей. Йенс выглядел усталым. Влажные глаза блестели, плечи поникли, а волосы растрепались. Он взял телефон и набрал номер:

— Привет, это снова я.

Подавшись вперед, Йенс уперся локтями в колени и одной рукой ерошил волосы. От этого они стали выглядеть еще неопрятнее.

— Нет, я пока ничего от нее не слышал и начинаю дико волноваться.

Он поднялся, подошел к бару и достал полупустую бутылку виски, чтобы налить себе еще.

— Но вся ее одежда на месте. Паспорт тут, и ее телефон, и ключи, и кошелек лежали в сумке в прихожей. Дверь тоже была заперта — мне пришлось открыть ее ключом, когда я вернулся домой.

Йенс поставил бутылку на стол, вытащил из нее пробку и плеснул виски в стакан. Сделав солидный глоток, он поморщился и откашлялся.

— Нет, не может быть.

Он покачал головой:

— Это вообще на нее не похоже.

Йенс моргнул. В уголке его глаза набухла слеза и покатилась вниз по щеке.

— Нет, на самом деле совсем наоборот. Мне кажется, у нас все шло отлично.

Он вернулся к креслу и снова уселся в него.

— Да, конечно, у нее бывала иногда тоска по родине, но мы уже забронировали билеты, чтобы слетать туда зимой. Я знаю, она несколько дней назад разговаривала с матерью, и там все вроде как было хорошо.

Лицо Йенса исказилось, и он сильно надавил на переносицу большим и указательным пальцами.

— Нет, я просто не понимаю… Не понимаю, и все!

Он сделал еще один глоток.

— Ох, я вообще ничего не понимаю… Да, так и сделай, ты очень добр. Большое спасибо… Да, я весь вечер дома. Звони когда захочешь, если тебе понадобится что-то узнать. Ничего, если будет уже поздно… Да, еще раз спасибо… Ну, будем на связи. До свидания.

Йенс глубоко вздохнул и несколько раз с нажимом провел руками по лицу. Потом снова взял телефон.

— Здравствуйте, меня зовут Йенс Юлландер. Я хотел бы заявить об исчезновении моей жены Лили.

* * *

Ванья вытерла посудный шкаф и повесила кухонное полотенце на кран сушиться.

— Я знаю, вы все любите тако, но обычно немного все же остается. Кажется, мы подъели все, что было в холодильнике, — сказала она.

Альва смотрела в пол. Она знала, что съела за ужином больше, чем обычно. Всю вторую половину дня, перед тем как мама вернулась домой, она сидела у себя в комнате и думала. Она пыталась связаться с папой, но пока так и не дозвонилась до него Его телефон был отключен, и Альва думала, как же это похоже на папу! Мама всегда напоминала ему, что надо зарядить трубку.

— Санна и Эбба хотят «Фанты». А ты, Альва? — спросила Ванья, ставя на поднос стаканы и плошки. — Достанешь бутылку из холодильника?

Эбба включила телевизор на программе «Поп-идол» и смотрела, широко раскрыв глаза, как конкурсанты встречаются с жюри.

— Я сегодня звонила папе, — проговорила Альва.

— О, правда?! — воскликнула Ванья, капнув вином на блузку и отряхиваясь. — Что он говорит?

Эбба и Санна отвлеклись от телевизора.

— Он не ответил на звонок.

Ванья глотнула вина. Казалось, она почувствовала облегчение.

— Он иногда так делает, — сказала она, глядя на Альву. — Ты же знаешь, какой он!

На экране все конкурсанты танцевали вместе на сцене. Перед камерой мелькали сверкающие костюмы всевозможных цветов и оттенков.

— Мне надо поговорить с папой, — заявила Альва.

Она слышала, как решительно звучит ее голос. Мама смотрела телевизор и даже бровью не повела, но Эбба толкнула Альву в бок и зашептала ей на ухо:

— Хватит стонать из-за папы! Ты что, собираешься ныть только потому, что он тебе не звонит?

На коленях Альвы лежала подушка-думочка.

— Уже скоро, — сказала Ванья и махнула рукой. — На той неделе я ему позвоню. Обещаю. Гляньте-ка на эту розовую блузочку, мне бы тоже такую хотелось! Правда же, мне пойдет, Альва?

Ванья вручила Альве стоявшую на подносе вазочку с конфетами, но та передала ее дальше, ничего не взяв. Она думала о том, как много съела за ужином. Она стала больше есть с тех пор, как они перебрались в Стокгольм, не только тако, а вообще.

Когда «Поп-идол» закончился и началась реклама, Ванья переключила телевизор. Подлив еще вина в свой стакан, она щелкала по каналам.

— Мы пойдем в нашу комнату, — сказала Эбба, и Санна соскочила с дивана.

— Разве вы не собираетесь спросить у Альвы, не хочет ли она с вами? — поинтересовалась Ванья.

Эбба и Санна переглянулись. Альва поколебалась, но последовала за сестрами.

В комнате Эббы и Санны царил беспорядок, который, кажется, только усилился за последнее время. Обе постели оставались незаправленными. На полу в куче спортивной одежды и влажных полотенец валялись две клюшки. Со стула свисали джинсы, кофточки и футболки. В кресле громоздились журналы, Саннина пижама и прозрачная косметичка со старой маминой косметикой и лаками для ногтей. В поисках места, чтобы сесть, Альве пришлось сдвинуть валявшуюся на полу рубашку.

— Сыграем во что-нибудь? — спросила Санна у Эббы. — Может, в «Рыбалку»? Втроем будет интереснее.

— Не-а, — сказала Эбба и подошла к письменному столу. Она принялась искать что-то в его ящике, и на лице Санны появилось напряженное выражение.

— Я не буду ни над кем прикалываться по телефону, — сказала Санна. Она села напротив Альвы. — В прошлый раз неловко вышло, Микке всю неделю нам припоминал эти прикольчики. Не хочу больше.

Эбба повернулась к сестрам и хихикнула. В руках она держала две свечи и зажигалку.

— Мы не будем ни над кем прикалываться, — проговорила она. — Будем рассказывать страшные истории.

Санна, широко раскрыв глаза, уставилась на Эббу, а та улыбалась Альве.

— Посмотрим, так ли малышка Альва уверена в себе, как ей кажется.

Эбба освободила середину комнаты от кучи одежды, отпихнув ее в сторону, и поставила на пол свечи. Когда она зажгла их, к потолку потянулись завитки дыма.

Эбба выключила верхний свет. В комнате сразу стало жутковато, и Эббина тень протянулась чуть ли не до потолка. Когда девочки усаживались вокруг горящих свечей, их силуэты скользили по стенам.

— Я первая, — откашлявшись, сказала Эбба.

В свете свечей ее лицо выглядело старше. Ее глаза скрывал полумрак, а гигантская тень за спиной повторяла каждое движение девочки.

— Это было по правде, — начала она. — Мне Сандра из хоккейной секции рассказывала. Это случилось с мамой ее бабушки в начале двадцатого века. Ее прабабушка жила тогда на ферме, за много-много километров от других домов. И вот однажды ее семье нужно было вспахать новое поле, и все пошли очищать землю от камней. Это когда камни убирают, чтобы легче было пахать, и все такое, — объяснила Эбба. — Они складывали камни в тачку, отвозили к краю поля и строили из них стенку. А в середине поля лежал очень большой камень, слишком большой, чтобы его унести. Он был размером с медведя и весил несколько тонн. Чтобы вытащить его из земли, пригласили соседей с другой фермы, и это пришлось делать всемером. Камень положили в телегу, и лошадь оттащила ее к канаве у края поля.

Эбба прервалась и изобразила на лице многозначительную улыбку. Пламя свечей колебалось. История захватила Санну, но Альва не чувствовала особенного волнения. Эбба стала рассказывать дальше.

— Наутро, когда они пришли пахать поле, большой камень оказался на своем старом месте, точно там же, где был вначале, прямо посреди поля. Один мальчик сбегал посмотреть на канаву, возле которой они свалили камень, но там было пусто. Тогда они снова отвезли этот камень к канаве.

Эбба сделала большой глоток «Фанты».

— На следующее утро снова случилось все то же самое. Камень вернулся туда, где был. На этот раз его погрузили на телегу и отвезли к озеру, за несколько километров. Положили камень на плот, приплыли на середину озера и бросили в воду в самом глубоком месте. Приехал священник, освятил поле, и все вернулись на ферму в надежде, что с камнем покончено. А когда они проснулись на следующее утро, все их простыни оказались разорваны на кусочки. Как будто пришел большой зверь и растерзал их, и они стали просто полосками ткани, и все. И на этих полосках были пятнышки крови, как будто у зверя зубы кровили или когти. Все побежали на поле и увидели, что камень снова на своем месте.

Санна хватанула ртом воздух. Когда она выдыхала, пламя свечи заколебалось.

— Что было дальше? — спросила она, взволнованно глядя на Эббу.

— Они вернулись на ферму. Потом они узнали, что именно на этом камне появлялся сатана, когда люди призывали его, чтобы продать ему свои души.

Санна вскрикнула и вскочила, чтобы зажечь свет.

— Перестань! — воскликнула она, зажимая уши руками.

Эбба засмеялась:

— Ерунда все это.

Альва спокойно сидела на своем месте.

— Испугалась? — спросила Эбба.

— Нет. Не очень, — ответила Альва, подходя к выключателю и гася свет. Одна свечка почти догорела и пахла еще сильнее, чем раньше.

— Ладно, твоя очередь, — сказала Эбба, кивнув на Альву. — Санна, иди сюда, Альвина очередь рассказывать страшную историю.

Они снова сели на пол.

— Вы слышали историю про сумасшедший дом?

И Санна, и Эбба покачали головами, и Альва начала свой рассказ:

— Это тоже было по правде. Я читала про это в газете, в библиотеке. Это случилось в Сетере, в деревне, в тридцатых годах. Там тогда была такая больница, только для сумасшедших.

Альва поудобнее устроилась на полу. Ее правая нога затекла, и она принялась массировать икру, чтобы разогнать кровь.

— Одна девочка, примерно такая, как Санна, сидела в пятницу вечером дома. Ее мама и папа уши в гости, и девочка должна была на всю ночь остаться одна с их уайт-терьером. Девочка боялась темноты, поэтому слушала радио, чтобы время быстрее проходило и чтобы ей было не так одиноко. Там передавали новости и сказали, что из сумасшедшего дома сбежал один пациент. Его там держали, потому что он убил трех девушек. Еще сказали, что он очень опасный и жестокий и что все должны запереть двери перед тем, как лечь спать. Девочка совсем перепугалась и заперла все двери и окна на первом этаже. Правда, у нее была собака, которая везде за ней бегала и путалась под ногами. Потом девочка поднялась на второй этаж и легла в кровать. Через несколько часов она уснула, но спала плохо. Собака обычно ночевала у нее под кроватью, и каждый раз, когда девочка свешивала руку, облизывала ей ладонь. Девочка чувствовала себя в безопасности и опять засыпала. Когда она снова проснулась, незадолго до рассвета, то снова сунула руку под кровать, и собака, как обычно, ее лизнула. Девочке надо было в туалет, поэтому она вылезла из постели и пошла туда.

Первая свечка догорела, и к потолку поднялась тонкая струйка дыма. Второй тоже оставалось недолго, она шипела и пузырилась вокруг фитиля. Альва видела, что Санна сидит с приоткрытым ртом. Эбба тоже, казалось, уже на грани.

— Девочка зашла в ванную и включила свет. И увидела, что там такой ужас! В ванне лежал терьер, он был мертв, весь в крови, и по ванне тоже текла кровь.

Альва понизила голос и посмотрела на сестер.

— Подожди, я чего-то не поняла, — сказала Санна.

Альва услышала, каким глубоким стал ее голос, когда она проговорила:

— Это был парень, который сбежал из сумасшедшего дома. Это он лежал у девочки под кроватью и лизал ей руку.

Свечка догорела, и комната погрузилась во тьму.

— Бр-р, ужас! — взвизгнула Санна.

— Я теперь спать не смогу! — заявила Эбба и снова включила свет. Лампу у кровати она тоже зажгла.

В дверь постучали. Ванья приоткрыла дверь и сунула голову в щель:

— Девочки, что вы делаете? Вы сейчас так шумели! Если вы будете так орать, то помешаете соседям.

— Так, ничего особенного, — сказала Эбба.

Санна лежала на кровати с подушкой на голове. Ванья задумчиво посмотрела на них, прежде чем переключиться на разбросанную повсюду одежду.

— Пора спать, Альва. Уже поздно, — сказала она. — И не забудь почистить зубы.

* * *

Стоя у посудного шкафа, Йенс наливал себе из кофейника крепкий кофе. Сделав большой глоток, он скривился, потому что обжег язык. День начинал уже клониться к вечеру, и солнце стояло невысоко над горизонтом. Резкий золотистый свет заливал кухню. Голова от этого болела даже сильнее.

С тех пор как Лили пропала, прошло две недели, и все это время Йенс урывал всего по нескольку часов сна подряд. Он вырубался на диване в гостиной и дремал там, когда больше не мог бодрствовать. Никто из тех, с кем он общался, не видел Лили после ее исчезновения. Он не мог понять, что произошло. Никогда раньше она не делала ничего подобного и всегда говорила ему, куда идет.

Он привык думать, что все о ней знает, но теперь его уверенность в этом таяла. Все ее приятельницы были женами или подругами его коллег и старых друзей, и он никогда не видел ее беседующей с кем-то, кого бы он не знал. Но вдруг она вела в тайне от него другую жизнь? От одной только этой мысли Йенс чувствовал себя опустошенным.

В полиции ему сказали, что, по всей вероятности, существует какое-то логическое объяснение исчезновению Лили. Еще там сказали, что она может не хотеть, чтобы ее нашли, и установить, что произошло на самом деле, будет трудно.

Полиция подразумевала, что жена оставила его по собственной воле. Чушь какая-то. Лили любит его, и он любит Лили.

Накануне ему звонила какая-то женщина из газеты. Он рассказал ей не слишком много. В тот день он не покупал газет, потому что не хотел знать, что о нем написали. Что там вообще писать? Женщина пропала, никаких признаков преступления нет. Полиция предполагает, что она бросила мужа и вернулась в Таиланд.

Йенс взял свой кофе и пошел в гостиную. Он хотел просто посидеть с кружкой перед телевизором. Только так он мог отвлечься от своих мыслей или полностью отключить их. Телевизор производил шум, помогавший заглушить невыносимый рев, который стоял у него в голове. Он чувствовал, что уже на грани сумасшествия.

Проходя через прихожую, Йенс вдруг увидел на ковре нечто, чего не замечал раньше, — темное пятнышко на сером ворсе. Оно было небольшим, размером с монетку, и почти неразличимым на поверхности ковра.

Он ткнул в пятно кончиком пальца. Ковер был сухим, и грязь, чем бы она ни была, пальцем не оттиралась. Он продолжил свой путь в гостиную.

Там Йенс сел в кресло и включил телевизор. Неожиданно в горле закипели рыдания, и он обнаружил, что вытирает со щек слезы. Наверное, пройдет всего несколько часов, и Лили вернется, и все станет как обычно. Годы спустя они будут хохотать над этим забавным и дурацким недоразумением.

«Помнишь, как я думала, что ты знаешь, что мы с Лотти собираемся в путешествие?» — скажет Лили, а Йенс ответит: «А я даже и не знал эту самую Лотти!» Все наладится, встанет на свои места. Тем не менее его с новой силой поразила мысль, как непредсказуем порой может быть человек, с которым вроде бы живешь одной жизнью.

По телевизору показывали американский ситком, и Йенс смотрел его вполглаза. Подавшись вперед, чтобы сделать глоток кофе, он вдруг понял, что чувствует сильный запах. И этот запах исходил от него. Он выдохнул через рот.

Йенс не мог вспомнить, когда в последний раз принимал душ. Может, он не мылся с тех самых пор, как пропала Лили? Когда он переодевался, припомнить тоже не удалось. Он встал и направился в ванную.

Мылся он долго, тщательно. Он не был уже таким быстрым и сообразительным, как раньше. Все вокруг плыло, тянулось мучительно, словно его жизнь была поставленным на замедленное воспроизведение фильмом, сценарий для которого написал кто-то посторонний.

Он отскреб все тело, вымыл свои тонкие волосы. Ему пришло в голову использовать гель для душа и шампунь Лили, и, когда он вышел, растираясь полотенцем, вся ванная благоухала чем-то фруктовым и ароматным.

Кофе остыл, и, перед тем как снова сесть на диван, он сделал себе коктейль. Он надел футболку и поношенные джинсы, которые сидели свободнее, чем две недели назад. По телевизору началась рекламная пауза, и он воспользовался этим, чтобы снова наполнить свой стакан.

Когда он вставал, в ноздри ему снова ударил неприятный запах. Такой кисло-сладкий, как от испорченной еды и подгнивших фруктов, апельсинов, что ли… Он поднял руку и принюхался к собственной подмышке.

От его тела, насколько он смог определить, пахло лишь шампунем и гелем. Одежда пахла стиральным порошком. Он достал ее из шкафа, и она лежала в той стопке, куда Лили всегда складывала вещи после стирки.

Йенс снова встал и, принюхиваясь, прошелся по комнате. Может, в зазор между стенами забралась мышь и сдохла там? Такое случилось однажды в доме, где он жил раньше. Когда он съезжал с квартиры, то обнаружил за трубой под кухонной раковиной маленький трупик.

Этот запах был таким же, как от той дохлой мыши. Он посмотрел за диваном, за комодом и под ковром. Он также проверил за батареями. Запах особенно усиливался за книжным стеллажом, встроенным в самую короткую из стен, но там не было ничего, кроме книг и фарфоровых статуэток.

Теперь, заметив запах, Йенс уже не мог его игнорировать. Он подошел к окну и открыл его. Воздух в комнате стал холодным, и он взял вязаный свитер, который Лили в прошлом году подарила ему на Рождество.

На улицу за окном опустилась темнота, и свет фонарей залил тротуар.

* * *

Ванья лежала в постели и листала журнал. На тонкие глянцевые листы отбрасывал блики слабый свет прикроватной лампы. Целый разворот был посвящен новой пассии Тома Круза, и Ванья разглядывала подборку фотографий всех его бывших жен и любовниц.

На самом деле она никогда не интересовалась сплетнями и каждый раз, беря подобные журналы на прилавке супермаркета, испытывала легкий стыд и надеялась, что никто этого не заметит. Но уж добравшись до них, прочитывала все от корки до корки, каждую статейку, каждую подпись под фотографиями. Отчего-то было невыразимо приятно читать перед сном нечто настолько поверхностное. Чтение книги потребовало бы слишком большой сосредоточенности. Ванья понятия не имела, откуда у Альвы берутся силы, чтобы все время читать и читать.

Она устала, но недостаточно, чтобы задремать. Ей часто приходилось по нескольку часов лежать в постели, чтобы расслабиться и уснуть. Какое-то время она принимала снотворное, но побоялась, что у нее может выработаться зависимость. К тому же эти таблетки делали ее вялой и туповатой, а она терпеть не могла чувствовать, что не полностью контролирует свое тело.

Все, что связано со сном, всегда заставляло ее нервничать. Сон — такое уязвимое состояние! Ты становишься совершенно беспомощным, когда глубоко засыпаешь, и понятия не имеешь, что происходит вокруг. Теперь, когда жизнь стала такой хаотичной, эта тревога снова подкралась к Ванье. Она подумывала, не позаимствовать ли у Туве коробочку таблеток. Просто на всякий случай.

Ванья отложила журнал и протянула руку, чтобы потянуть шнур выключателя лампы. Свет погас, и комната погрузилась в темноту.

Подушка сбилась и была какой-то комковатой. Ванья, вздохнув, попыталась ее взбить. В темноте казалось, что пуховое одеяло шуршит ужасно громко. Она испустила еще один долгий вздох, выпуская из груди побольше воздуха, и попыталась расслабиться.

Как только в комнате стало темно, мысли в голове у Ваньи затеяли хоровод. Как купить для девочек новую зимнюю одежду с ее крохотной зарплатой учителя на замену? Что сказать о Томасе Альве, единственной по-настоящему папиной дочке из всей ее троицы? Как, во имя всего святого, найти друзей тут, в Стокгольме, когда все силы уходят на девочек?

Ванья закрыла глаза и постаралась подумать о чем-то другом. Может, им надо постараться выбраться куда-нибудь в выходные? Это не обязательно потребует серьезных трат. Можно, например, попросить у Туве автомобиль и выехать в лес куда-нибудь недалеко от Стокгольма.

Внезапно она услышала какой-то непонятный звук. Глаза ее мгновенно открылись. В комнате по-прежнему было темно. Прямо под окнами в свете уличных фонарей болталась какая-то молодежь.

Звук послышался снова. Такой скребущий, как будто чьи-то длинные ногти царапают тюфяк. Вверх по позвоночнику взметнулась волна страха. Все тело напряглось.

Ванья потянулась к шнуру выключателя прикроватной лампы. Она была уверена, что наткнется на поджидающую в темноте руку, огромную холодную руку, которая схватит ее за запястье.

Закусив губу, чтобы подавить крик и не перебудить девочек, она наконец нащупала шнур, комнату залил яркий свет, и Ванья обнаружила, что моргает, глядя на пустую комнату. Она села в кровати.

Все в порядке. Нельзя давать такую волю воображению!

Опустив ноги на холодный пол, она заглянула под кровать. Там не оказалось ничего, кроме двух пластмассовых ящиков, в которых она хранила летнюю одежду.

На стуле лежали вязаные носки, и она надела их, прежде чем выйти в прихожую. Сюда просачивался свет из ванной, и Ванья решила не зажигать тут лампу, чтобы не перебудить дочерей. Она прокралась в кухню.

Стакан воды из-под крана, который она выпила, окончательно разбудил ее. Тем не менее чувство, что рядом есть кто-то еще, никуда не делось. Стараясь не обращать на него внимания, Ванья все же окинула кухню взглядом. Волоски на задней части ее шеи стояли дыбом.

Ее мать Альва всегда говорила, что духи не имеют злых намерений. Они лишь реагируют, если вы их провоцируете или вторгаетесь в их пространство. Альва-старшая рассказывала о неурожаях, умерших в младенчестве соседских детях и уличных автомобильных авариях, которые происходили, если ее семья делала на ферме нечто, не нравившееся духам. Когда ее дед снес веранду, где пятничными вечерами сиживала, попивая сидр, его тетка, три самые крепкие коровы умерли в хлеву, и иных объяснений, помимо ярости духов, найти этому было невозможно.

«Пока вы уверены, что не досаждаете им, все будет хорошо, — сказала бы мать, — но если вы их рассердили, они могут стать очень опасными».

Ванья снова оглядела пустую кухню. Она не находила теории покойной матери хоть сколько-нибудь обнадеживающими и всегда старалась избегать темноты, хотя Альва и говорила, что духи витают вокруг них и днем и ночью. Когда Ванья стала старше, то поняла, что никто, кроме матери, в духов не верит, но, даже зная, что ее страхи иррациональны, так никогда и не смогла от них избавиться.

* * *

Лили лежала на спине, руки вдоль тела. Ее глаза были по-прежнему открыты и бессмысленно смотрели в потолок. Ему пришлось укрыть ее одеялом, чтобы она не мерзла в своей ночной рубашке. Становилось холодно, особенно по ночам.

Он прижал руку к носу, чтобы не чувствовать запаха. Вонь с каждым днем становилась сильнее, и сейчас он изо всех сил пытался как-то с этим разобраться. Каждый раз, когда он смотрел на Лили, внутри у него что-то переворачивалось.

Несколько дней назад он задрал ночную рубашку, чтобы посмотреть на ее тело. На животе у нее появились темные пятна. Казалось, будто кто-то обтянул это мраморное тело паутиной. Оно снова стало мягким, и он пытался устроить Лили поудобнее, но отметины на ее шее, спине и ушах так никуда и не делись. А еще у нее изо рта и одной ноздри сочилась понемногу темно-красная жидкость.

Он включил лампу на потолке и снял налобный фонарь, прежде чем опуститься на корточки и взглянуть на ее лицо. Кровь на подбородке и шее свернулась. Там, где коричневые кровеносные сосуды полопались, кожа стала светлее. Лицо испещряли синие крапинки.

Он никогда не был так близко ни к одному человеку. Он не знал, что с ней делать. Для пробы он коснулся ее руки. Она никак не отреагировала. Как будто куклу потрогал.

Может, она вообще ненастоящая? Может, ничего этого не случилось, может, завтра он проснется и обнаружит, что ему просто приснился кошмар.

Прошло несколько часов. Обняв руками колени, он раскачивался взад-вперед. Потом встал и заглянул в кухню.

Йенс сидел там за столом, на котором стояло пиво и лежал бутерброд с мясным паштетом. Лицо его было в тени. Он взял телефон и попытался позвонить, набрав какой-то номер, но никто не ответил.

Человек в стене почувствовал слабость и вынужден был схватиться за стену, чтобы не упасть. Раздался глухой стук.

— Лили? — воскликнул Йенс и вскочил из-за стола. Спустя минуту он вернулся в кухню, схватил телефон и снова попытался позвонить кому-то.

* * *

Открыв глаза, Йенс почти сразу почувствовал сильную тошноту. Ее волна поднялась от желудка, но он постарался подавить это ощущение. Гостиную заливал солнечный свет, и с улицы слышались звуки дорожного движения. Он моргнул и сел. И инстинктивно прикрыл ладонью нос и рот.

Пока он вставал и брел к ванной, ему пришло в голову, что, наверное, нужно позвонить в клининговую службу. Запах в доме, где он жил раньше, стоял неделями, но этот был даже сильнее.

Он едва успел додумать эту мысль, когда увидел, что Лили лежит на полу в прихожей. Первым, что он заметил, была ее ночная рубашка, его подарок на первую годовщину их свадьбы. Йенс упал перед женой на колени.

У него ушло несколько мгновений на то, чтобы понять. Вначале он слегка потряс ее, восклицая:

— Лили? Лили!

Он улыбался, как ребенок. Лили дома. Все случилось именно так, как он думал, произошло какое-то недоразумение, и теперь все снова будет хорошо. Но когда он коснулся ее руки, то понял, что она холодна как лед. Кожа Лили на ощупь была жесткой и какой-то резиновой. Потом он увидел ее лицо, посиневшее, с грязно-красными потеками вокруг носа.

Незачем было проверять ей пульс. Он все понял, едва только взглянув на это лицо. Он снова прижал руку ко рту, отвернулся, и его вырвало прямо на пол.

Когда приехала полиция, Йенс сидел на лестничной клетке, прислонившись спиной к двери квартиры. Он отчаянно дрожал, а его лицо было белым, как простыня.

— Здравствуйте, вы вызывали полицию? — спросила женщина-полицейский. Длинная каштановая коса свисала вдоль ее спины.

Йенс так и сидел на полу. По его щекам бежали слезы.

— Нам понадобится одеяло, — сказала женщина-полицейский. Молодой парень в куртке со светоотражающими полосками накинул Йенсу на плечи плед и помог ему подняться.

Женщина и ее коллега зашли в квартиру, а Йенс опустился на верхнюю ступеньку лестницы. Из-за двери потянуло резким запахом.

На лифте приехало еще несколько полицейских, и парамедик помог Йенсу посторониться, чтобы они прошли мимо него. Открылась соседская дверь, Йенс поднял глаза и увидел Дагни, высунувшую голову на лестничную клетку.

— Что случилось? — спросила она, приближаясь к Йенсу. Тот попытался ответить, но не смог выдавить из себя ни звука.

Женщина-полицейский с косой и ее коллега снова вышли на лестницу. Женщина с нейтральным выражением лица посмотрела на Йенса и прочистила горло.

— Мы должны задать вам несколько вопросов, — сказала она.

Йенс медленно поднялся на ноги.

— Пойдемте ко мне, — предложила Дагни, — совершенно незачем тут стоять.

Все четверо зашли в квартиру Дагни, где пахло пылью и цветами. В прихожей их встретил маленький кокер-спаниель, который попытался лизнуть Йенсу руку.

— Проходите, располагайтесь в гостиной, — сказала Дагни. — Я принесу всем кофе.

Йенс уселся на маленькой софе с деревянной спинкой и резными ножками. Она была обита темной материей с мрачноватым рисунком, таким же, как на занавесках и диванных подушках. Напротив софы на восточном ковре с потрепанными краями стоял овальный столик красного дерева.

Оба полицейских уселись прямо напротив Йенса. Выражение их лиц изменилось и стало гораздо более серьезным, чем прежде. Йенс смотрел только на столик. Вошла Дагни с чашками и блюдечком печенья. Потом она вернулась в кухню.

— Мне очень жаль, — наклонившись к Йенсу, начала женщина-полицейский, — и я понимаю, как это для вас тяжело, но мы должны задать вам несколько вопросов.

— Да, конечно, — сказал Йенс. Его голос был необычно неуверенным, почти неслышным.

Вернулась Дагни с кофейником и разлила напиток по изящным фарфоровым чашечкам с синими китайскими узорами и тонкой золотой каемкой. Затем она взяла на руки собачку и вышла, закрыв за собой дверь.

— Вы говорите, что нашли Лили на полу в прихожей сегодня утром? — спросила женщина, подливая себе в кофе молока. Коса упала ей на плечо, и она отбросила ее обратно за спину.

— Да, все правильно, — сказал Йенс. От мысли о кофе ему снова стало дурно.

— А пятнадцать дней назад вы заявили о ее исчезновении?

Йенс на миг задумался.

— Да, она пропала в среду две недели назад. В четверг я позвонил в полицию.

Парень-полицейский что-то пометил у себя в блокноте. Ручка шелестела, скользя по бумаге.

— В своем заявлении вы сообщили, что дверь была заперта, когда вы вернулись домой в среду, так?

Йенс перевел взгляд на окно. Там под батареей стояла собачья лежанка и валялась резиновая кость.

— Да, дверь была заперта. Я точно это помню, потому что боялся, что забыл ключи на работе. Я несколько раз позвонил в дверь, надеялся, что Лили мне откроет, но она не отозвалась. В конце концов я нашел ключи у себя в портфеле.

— Ясно.

Прежде чем продолжить, женщина посмотрела на своего коллегу.

— А еще вы говорили, что нашли в прихожей ее сумочку?

— Да.

— В ней были ключи?

— Да, а еще ее кошелек, паспорт и лекарства.

— Лекарства?

— У нее бывают мигрени. Она никогда не выходит из дома без своих таблеток.

Йенс потер глаза, чтобы сдержать слезы, которые наворачивались всякий раз, когда он думал о Лили.

— Вам не показалось странным, что дверь была заперта, когда Лили ушла, хоть ее ключи и остались в квартире?

— Да, показалось.

Полицейский, который вел записи, сильнее нажал на ручку. Йенс подался вперед и попытался увидеть, что он там царапает, но не сумел разобрать почерк.

— А ключи от квартиры были у кого-нибудь еще? — спросил парень-полицейский.

— Нет.

— Ни у кого, кто мог бы вызвать подозрения?

Йенс мгновение подумал:

— Нет, вообще ни у кого.

Полицейский что-то записал в блокноте.

— Когда Лили исчезла, вы искали ее в квартире?

— Я везде там посмотрел. Не в первый же день, а в четверг.

— Вы проверили под кроватью, в платяном шкафу, в кладовке в прихожей?

— Я всю квартиру обыскал. Не знаю почему. Думал, может она упала и ударилась головой.

Полицейский забросил в рот печенье и принялся жевать. Раздался сухой хруст, и ему на подбородок упало несколько крошек.

— Насколько мне помнится, я не видела в квартире балкона, — сказала женщина.

— Нет, его пока нет. Весной пристроят. Хозяйка дома только что получила на это разрешение городского совета.

Женщина-полицейский наморщила лоб, и Йенс почувствовал, как его сердце все сильнее и сильнее бьется о ребра.

— И нет пожарных лестниц или окон, из которых можно перебраться на балконы других квартир?

— Нет, насколько мне известно, — ответил Йенс.

— Ну, только если ты не акробат, который работает на трапеции, — сказал парень.

Оба полицейских скептически посмотрели на Йенса. Потом женщина заговорила:

— Так вы говорите, что Лили исчезла из квартиры, где вы жили вместе, оставив ключи и спустившись вниз по фасаду дома из окна седьмого этажа? Или кто-то посадил ее на спину и слез с ней на улицу, прежде чем забить ее до смерти?

Йенс застыл.

— А потом, когда она была мертва уже две недели, этот человек снова забрался к вам и положил Лили в прихожей? И никто не видел, как он карабкается по фасаду?

Женщина склонила голову:

— Вы же должны понимать, что это кажется маловероятным?

— Да, я никак не могу все это объяснить, — ответил Йенс. Он с недоверием смотрел на обоих полицейских.

— Думаю, будет лучше всего, если вы проедете с нами в участок, — сказала женщина и встала.

Парень-полицейский шагнул вперед, взял Йенса под локоть и отвел к ожидающей внизу машине.

* * *

Альва сидела за письменным столом, перелистывая страницы книги. Она искала инструкции, как устроить спиритический сеанс, но нашла только информацию о том, что для контакта с духом нужна доска уиджа, а у нее такой доски не было.

Она взяла бабушкину фотографию, которая служила ей в качестве закладки, и перевернула ее, чтобы прочесть надпись на обороте: «Альва, церковь в Сундборне, 1957 год». Бабушке на фотографии было четырнадцать лет, и она стояла перед церковью в длинном белом платье. Ее талию обвивала широкая лента, а волосы вились. Она смотрела в камеру с серьезным лицом, без малейшего признака улыбки, и взгляд ее был решительным.

Вот как я буду выглядеть через пять лет, подумала Альва. Все тело словно иголочками закололо. Хотелось бы ей видеть будущее!

Она посмотрела на выстроившиеся вдоль стены картины. В третьей было нечто такое, что ее озадачивало. Может, потому, что изображение строилось на символах. И треугольник и круг что-то обозначали. Она читала о Троице, об Отце, Сыне и Святом Духе и знала, что бабушка была христианкой. Круг мог символизировать Землю или Солнце. Но есть ли какое-то особое значение у цветов, если не считать того, что каждый из них — часть спектра? Папа показывал ей, как свет расщепляется на разные цвета, если пропустить его сквозь призму.

Альва снова взяла книгу и стала искать в алфавитном указателе букву «З». Никакой подсказки там не было, и ничего о призмах тоже. Правда, была целая глава о кристаллах.

Раздался стук в дверь. Альва быстро сунула книгу в ящик стола и крикнула:

— Войдите!

Ванья вошла и села в кресло, слишком маленькое для ее длинных ног. Альва задумалась, будут ли у нее такие же, когда она вырастет.

Ванья нервно улыбнулась и потерла руки о бедра.

— Привет, — сказала она, — как в школе, все хорошо?

— Да, — отозвалась Альва, — нормально. Вообще нечего рассказать.

— Ясно, — проговорила Ванья. Она поскребла ногтями ткань джинсов. — Ты видела полицейские машины?

— Да, они как раз стояли у дома, когда я шла из школы. — Альва крутнулась на стуле.

— А ты знаешь, зачем они приезжали?

— Ага, Эбба и Санна рассказали мне.

Ванья посмотрела Альбе прямо в глаза.

— Ты испугалась?

— Я — нет, а вот Эбба с Санной — да.

Ванья улыбнулась, но глаза ее при этом метнулись в сторону. Она откинулась на спинку кресла.

— Ты вообще никогда ничего не боишься, правда?

Они немного посидели в молчании. Со двора до них доносились детские голоса. Ванья подошла к окну посмотреть, что там происходит.

— У нас сегодня лазанья, не хочешь помочь мне ее приготовить?

— Я бы лучше просто почитала, если ты не возражаешь, конечно.

Ванья казалась удивленной:

— Тебе задали что-то на дом?

— Да, но я уже все сделала.

— Ты ведь не читаешь эту ужасную книгу, правда?

Альва смутилась:

— Какую книгу?

— Ту, в которой написано о сверхъестественных вещах. Ты ведь знаешь, Альва, я не люблю, когда ты такое читаешь.

Девочка закатила глаза:

— Да, я знаю, про какую ты говоришь. Но я читаю другую книгу, я ее в библиотеке взяла.

— Ладно, тем более сегодня все равно очередь Санны и Эббы помогать мне на кухне. — Перед тем как уйти, она обернулась и посмотрела на Альву: — Не волнуйся, человека, который убил Лили, уже задержали. Он больше никому не причинит зла.

* * *

Две минуты назад игровая площадка была пуста, но откуда ни возьмись туда примчались одноклассники Альвы. Она отошла в сторонку и присела на пластмассовый контейнер, на боку которого большими черными буквами было напечатано: «ПЕСОК».

Арвид стоял в группе других мальчишек возле скалодрома. В центре этой группы был Чарли, он что-то сказал, и остальные ребята рассмеялись. Альва быстро отвернулась, увидев, что Чарли заметил, как она на него смотрит.

Когда она снова подняла глаза, вся компания направлялась прямо к ней. Чарли шел впереди, так загребая ногами, что на гравии за ним оставались длинные следы. За ним следовали трое мальчишек, которые повсюду послушно его сопровождали. Последним плелся Арвид. Альва почувствовала, как запылали щеки.

Чарли остановился перед песочницей и от души пнул ее ногой.

— Арвид говорит, что вы соседи, — сказал он.

Оглядев с головы до ног Альву, Чарли плюнул на землю. Ниточка слюны повисла у него на подбородке, он смахнул ее прочь, но немного слюны все равно так и свисало с его губы.

— Ты как-то странно говоришь. У вас в деревне все так говорят?

Альва не ответила. Она обеими руками вцепилась в край песочницы и посмотрела на Арвида, но тот глядел на воспитателя, который следил за порядком на игровой площадке.

— Ты видела убийцу? — спросил Чарли.

— Зачем мне на него смотреть?

Чарли отвернулся.

— Потому что ты очень странная, — сказал он. — Потому что ты только и делаешь, что сидишь и смотришь на что-нибудь. И молчишь. Ты жуткая.

Альва почувствовала, что у нее защекотало в носу, но не почесала его, хотя понимала, что может вот-вот чихнуть.

— Я тебя не боюсь, — сказала она Чарли.

Чарли сложил руки на груди и издевательски усмехнулся. Раздался звонок, и толпа школьников лениво потянулась обратно в классы.

Во время послеобеденной перемены Альва пошла в библиотеку, находившуюся позади столовой. Эта библиотека была маленькой, и книг в ней было не так уж много, но Альве удалось найти одну, посвященную мифологическим животным. Она сняла книгу с полки и села на стул в дальнем углу читального зала.

Книга оказалась не слишком захватывающей. Там говорилось о лохнесском чудовище, единорогах, сфинксах и фавнах, но Альва не нашла для себя ничего нового. Она вздохнула, снова встала и пошла к стеллажам посмотреть, нет ли там чего-нибудь поинтереснее.

Читать ее научил папа в то лето, когда ей исполнилось пять. Альва слышала тогда мамины возражения: она подслушивала родителей под дверью.

— Это неправильно, просто дай ей быть ребенком! Вместо чтения она должна играть с подружками!

— Думаешь, до сих пор она много с ними играла? — донесся ответ Томаса.

Ванья не могла утверждать, что так оно и есть, не покривив при этом душой. Альва почти всегда была с родителями. Эбба и Санна уходили в свою комнату и играли там с Барби или строили из конструктора «Лего», но Альва неизменно оставалась за кухонным столом и слушала родительские разговоры.

Мама ответила, что ее нервирует это вечное присутствие молчаливой свидетельницы. Не все их слова предназначены для детских ушей, добавила она, прежде чем открыть дверь. Альва едва успела спрятаться за шкафом.

Первое время родители следили за тем, что говорят при Альве, но со временем забыли об этом. И из их бесед девочка узнавала о многом, что происходит в мире взрослых.

Однажды Альва услышала, как папа сказал:

— Она умная. Она не такая, как другие дети. Мы должны позволить ей быть собой.

Именно тогда Ванья стала рассказывать Альве о бабушке. И эта тема все сильнее и сильнее завораживала девочку.

Она взяла с полки книгу и пролистала страницы. Библиотекарша у соседнего стеллажа расставляла книги по названиям. Обычно эту женщину можно было увидеть за конторкой, где она, скучая, наматывала волосы на карандаш.

— Вот эта довольно интересная, — сказала она, показывая на книгу, которую Альва держала в руках. — Их целая серия, я все прочла. Очень захватывает.

— Здорово, — сказала Альва, убирая книгу обратно на полку.

Библиотекарша подкатила тележку с книгами поближе к Альве.

— Я часто тебя здесь вижу. Просто решила спросить: тебе что-нибудь нужно? Может, тебе не помешает компания?

Альва подняла бровь. Она даже вообразить не могла ситуацию, при которой предпочла бы компанию библиотекарши одинокому сидению в кресле с книгой в руках.

После окончания занятий, Альва подождала, когда уйдет Арвид, и лишь тогда сама направилась к автобусной остановке. Дома она перекусила, а потом решила поискать бабушкины дневники. Она и раньше этим занималась, правда, безуспешно, но надежды не утратила.

Она начала поиски с маминой комнаты и выдвинула верхний ящик комода, наполненный нижним бельем. Альва выбрала черный кружевной бюстгальтер и некоторое время восхищенно разглядывала его, прежде чем задвинуть ящик на место. Во втором ящике лежали футболки и жилетки, а третий был полон старых журналов. Альва быстро просмотрела их и задвинула и этот ящик тоже.

В ящиках письменного стола хранилась куча счетов и скучных документов, а шкаф был забит под завязку старой одеждой, которую мама на Альвиной памяти ни разу не надевала. Покончив с книжными полками и комодами в гостиной, Альва подумала о чулане для хранения вещей на чердаке.

Она поднялась на верхний этаж в лифте. Интересно, подумалось ей, убийца тоже в нем ехал, прежде чем забить Лили до смерти? Альва разглядывала свое лицо в зеркале. Может, убийца тоже смотрел на свое отражение в этом самом зеркале? Может быть, он нажимал на кнопки лифта руками, обагренными кровью Лили?

Она вышла из лифта и двинулась по длинному проходу к кладовкам. Крыша была низкой, но Альва все-таки могла стоять во весь рост. Она открыла дверь на чердак ключом, который нашла в вазочке на столе в прихожей, и ступила во тьму. Потом включила свет и пошла по проходу между крохотными чуланчиками.

Альва была полна решимости найти дневники. Она исключила все другие варианты, а значит, дневники должны обнаружиться именно здесь. Тогда перед ней откроется целый мир, иной новый мир, где не существует Чарли, никто не настроен против папы и где ее наконец-то оставят в покое.

Она прошла мимо нескольких дверей, пока не добралась до нужной. За решеткой Альва видела знакомые вещи — велосипед, который стал ей слишком мал и который теперь следовало продать через Интернет, порванный абажур, починить который ни у кого не находилось времени, чемоданчики Эббы и Санны, с которыми они ездили в спортивный лагерь.

Альва вставила ключ в замок и едва успела повернуть его, как все погрузилось в темноту.

Все вокруг стало черным-черно, и это напомнило Альве, что окон на чердаке нет. Она вздохнула и повернулась, чтобы идти обратно к выходу.

Пробираясь через темноту, она вела рукой по стене, ощущая ладонью двери кладовок и их проволочные сетки. Девочка слышала собственное дыхание и стук обуви по бетонному полу и думала, что Эбба и Санна, наверное, вопили бы, если бы с ними такое случилось. Но сама Альва просто прошла по коридору в обратном направлении и снова включила свет.

Она подперла дверь так, чтобы на чердак проникал свет с лестницы, а потом начала осматривать коробки. В первой оказалось полно старых мягких игрушек, принадлежавших Эббе и Санне, и Альва удивилась: зачем они вообще нужны сестрам? Вторая коробка была забита фарфором, который не подходил по стилю к их кухоньке. В следующих лежали зимние вещи, книги и игрушки. Когда Альва перебрала все коробки и разложила вещи обратно по местам, она почувствовала, что вот-вот расплачется, чего не случалось с ней уже давно.

* * *

Девочка беззвучно всхлипывала. Он смотрел на нее, чтобы понять, что случилось, смотрел осторожнее, чем обычно во время своих наблюдений за людьми. Он обнаружил, что движется медленнее, чем всегда, как будто зная, что девочка может почувствовать его присутствие, что она — из тех немногих, кому дано видеть больше. Интересно, подумалось ему, почему она плачет, почему она тут одна и никто ее не утешает. Бросив на девочку последний взгляд, он повернулся, чтобы идти домой.

Он разулся в темном коридоре, полном застарелых парфюмерных запахов. Поставил ботинки на полочку для обуви, повесил куртку. Затем направился в ванную, где было влажно и сумеречно.

Промывая царапины на руке, он думал об этой девочке. В ней было нечто особенное. Даже закрывая глаза, он по-прежнему видел перед собой как наяву ее круглые щечки и светлые волосы.

Он оставил в тазике бумажные салфетки, пропитанные кровью, и пошел обратно в прихожую. Дверь в самую большую спальню была открыта, он остановился и стал смотреть на ту, что там находилась. Она обернулась, когда он во всю ширь раскрыл дверь.

— Это ты? — спросила она, садясь в кровати.

— Да, это я, — сказал он. — Спи дальше, я сейчас тоже лягу.

— Ты не должен выходить так поздно, это нехорошо для тебя.

Он пробормотал что-то в ответ и забрался в собственную постель. Дверь в комнату его матери была открыта, и свою он тоже не стал закрывать. Он слышал доносящийся через прихожую храп, но все равно не мог расслабиться.

* * *

Грохнула, захлопнувшись, дверь, и звук этот разнесся по всему подъезду. Ванья поднялась на несколько ступенек и повернула ручку люка мусоропровода.

Открылась другая дверь, и Ванья увидела женщину средних лет. Она была привлекательной, с высокими скулами и тонкими струящимися светлыми волосами, которые ниспадали на плечи и спину.

— Здравствуйте, — сказала женщина, — мы с вами толком не познакомились. Меня зовут Анита.

Ванья положила свой мешок с мусором.

— Привет, — проговорила она, протягивая руку. — Я — Ванья. Переехала сюда с дочерьми некоторое время назад.

— Да, я видела ваших девочек во дворе. Они такие забавные в этом возрасте, правда? Моей восемь лет.

Анита сняла очки для чтения и потерла нос, чтобы избавиться от следов, которые они оставили.

Ванья засмеялась:

— Точно! Я пока не наблюдаю никаких признаков бунта, но посмотрим, что произойдет, когда грянет подростковый возраст.

Дверь приоткрылась чуть сильнее, и Ванья инстинктивно вытянула шею, чтобы увидеть соседкину квартиру. Та казалась больше их квартиры и светлее.

— На самом деле, — сказала Анита, — я просто хотела спросить… может, вы слышали что-нибудь еще про…

Она осеклась и сложила руки на груди.

— Я немного напугана, — продолжила она. — У нас с Фридой больше никого нет. Страшно, когда такие ужасные вещи происходят совсем рядом, прямо в нашем доме.

Ванья положила руку ей на плечо:

— Да, действительно страшно. Я тоже тут одна с детьми. Это по-настоящему жутко. Я начинаю задаваться вопросом, куда же привезла дочерей.

Анита провела рукой по щеке и робко улыбнулась Ванье:

— Черт, меня так легко запугать!

Внизу с грохотом открылась и закрылась дверь в подъезд. Ванье показалось, что на лестнице сразу похолодало.

— Меня тоже, — сказала Ванья, — но все-таки очень хорошо, что убийцу уже поймали, от этого становится спокойнее. Нам не о чем волноваться.

Глаза Аниты расширились, и она коснулась Ваньиной руки:

— Разве вы не слышали? Это сделал не ее муж. Полиция опустила его, когда пришли результаты вскрытия. Экспертиза нашла у нее под ногтями ДНК какого-то другого человека. И в квартире обнаружены неопознанные отпечатки пальцев. Наверняка они принадлежат убийце — кажется, гостей там не было уже довольно давно.

Она говорила почти неслышно, задыхаясь. Ванья отступила на шаг.

— То есть как?

Где-то на лестнице раздался звук шагов. Анита зашептала на ухо Ванье:

— Йенс уже вернулся домой и снова тут живет. Я встретила его вчера на лестнице и не смогла заставить себя поздороваться. Просто не смогла, и все. Как он вообще может тут оставаться? — Анита покачала головой, и ее длинные серьги мотнулись возле шеи. — Ее ведь нашли на полу в прихожей. Тело уже начало разлагаться. Мне всегда нравилась Лили, она иногда заскакивала — то молока одолжить, то сахара.

Ванья сделала шаг в сторону, когда мужчина, которого она никогда раньше не видела, прошел у нее за спиной. Подождав, пока он поднимется настолько высоко, чтобы не слышать их разговора, Анита продолжила:

— И это заставляет задуматься. В прошлом году здесь погиб парень. Действительно ли это был несчастный случай? Нельзя не засомневаться, правда же? И та женщина с четвертого этажа, которая умерла весной. Да, она была старая, но никогда не знаешь точно…

Ванья ощутила приступ неуверенности. Она улыбнулась Аните и отступила назад, к своему мусорному пакету.

— Мне нужно ужин готовить, скоро девочки с тренировки придут.

Анита вернулась в свою квартиру.

— Конечно, — сказала она, — но расскажите мне, если что-то услышите. Не хочу сплетничать, но вы же понимаете, каково это. Лучше бы знать, что тут происходит.

— Это точно! — горячо согласилась Ванья и взялась за мусор.

— Ладно, пока прощаюсь. — Анита закрыла дверь.

Люк мусоропровода все еще был открыт, и Ванья уставилась в темную дыру, вглубь ведущей куда-то в подвал трубы. Не соображая, что делает, она сунула туда голову и осмотрелась. А ведь внутри этого здания должно быть довольно много свободного пространства, вдруг осенило ее, просто обычно об этом никто не задумывается, когда дом такой большой. Картина извилистого лабиринта сложилась у нее в голове, и следом пришла мысль о ходе, ведущем в пирамиду Хеопса.

Они с Томасом ездили в Египет во время медового месяца, еще до рождения девочек. Несмотря на склонность к клаустрофобии, она поддалась на уговоры мужа и спустилась в этот тоннель. Он был узким, и Ванья чувствовала, как в темноте от холода древних камней ее голая кожа покрывается мурашками. Снаружи на солнышке она вся пропотела, хотя была в одной только безрукавке, но стоило оказаться внутри пирамиды, как пот высох, а кожа стала холодной и липкой.

Спускаясь в темноте по ступеням, приходилось обеими руками касаться стен, чтобы сохранять равновесие. Томас шел впереди, и сзади им на пятки наступала большая туристическая группа. Ванья хотела повернуть обратно, но в тоннеле это было невозможно, к тому же туристы подталкивали ее вперед. Она спотыкалась на неровных ступенях, и сердце билось все быстрее и быстрее. Иногда, когда тоннель делал резкий поворот, Томас исчезал из вида. Туристы шли тихо. И давила тьма.

Никогда в жизни Ванья не испытывала такого страха, как в те полчаса, когда они брели внутри пирамиды. Она понятия не имела, чего боится, что именно так ее пугает. Она понятия не имела, что ждет впереди, и не представляла, куда лезет. Она знала лишь одно: тоннель ведет в центр пирамиды. Она изнемогала под тяжестью темноты, которая мгновенно превратила день в ночь. Над ней громоздились друг на друга камни, и вся эта пирамида, стоящая, будто великан, посреди бескрайней пустыни уже тысячи лет, в любой момент могла обрушиться. Они слепо блуждали по проходам древнего сооружения, возведенного пять тысячелетий назад. И то, как его строили, до сих пор оставалось загадкой.

Ванью вывел из задумчивости тот самый мужчина, который поднимался наверх, когда она разговаривала с Анитой. Теперь он снова прошел мимо нее. Она отпрянула от мусоропровода, поздоровалась, потом наконец выбросила свой пакет, кинулась обратно в квартиру и проверила, хорошо ли заперла за собой дверь.

* * *

Альва не могла расслабиться, хоть и пыталась уснуть уже целую вечность. Она отчаянно скучала по папе. Ее удивляло, что он не выходит на связь, а мама не хочет, чтобы она звонила ему. Наверное, у мамы есть другой номер его телефона, не только мобильник. Альве просто хотелось поговорить с отцом. При звуках его голоса ей становилось не так одиноко.

Альва вылезла из постели и уселась напротив картин. Она сделала поярче свет лампы, взяла лупу и стала вглядываться в гвоздику. Кажется, никаких букв в цветке все-таки не было. Якобы символизирующую нечто букву «З» в середине она придумала сама. Теперь Альва видела, что все остальные цветки написаны точно так же и сморщенные лепестки каждого из них как бы вложены друг в друга в центре. То, что складки лепестков одного цветка напоминают букву «З», — всего лишь совпадение. Вздохнув, она повернула светильник так, чтобы он освещал третью картину.

Вот в ней точно было что-то особенное. И дело тут не только в цветах, из-за которых она выглядела красивей, чем остальные две, но и в каких-то на редкость гармоничных пропорциях. Альва подумала, что смотреть на эту картину удивительно приятно. Круг, похожий на желтое солнце, висел над равнобедренным треугольником, каждая секция которого светилась определенным цветом спектра. Фон картины был черным, матовым, с тонкими сияющими золотыми прожилками.

Альва склонила голову. Зрение стало нечетким, и картина перед глазами расплылась. Круг над треугольником мерцал, они слились между собой, все цвета вспыхивали желтым, красным, синим, зеленым, фиолетовым и золотым.

Потом она заметила кое-что на черном фоне. Она моргнула и подняла голову. Золотые линии складывались на черном полотнище в гигантскую букву «В».

Внезапно Альва совсем проснулась. «В»… У этой буквы есть особое значение, про это говорили по телевизору. Вроде бы «У» обозначает материальное, а «В» — духовное, правильно ведь? Или наоборот? Она не могла вспомнить.

За стеной в кухне кто-то был, и Альва поднялась со своего места на полу. Она тихо подошла к двери, открыла ее, прокралась в прихожую. Прижалась к кухонной двери. Из-за нее донесся звон, а потом булькающий звук, который бывает, если наливать в бокал вино.

— Девочки начинают задавать вопросы. Альва пыталась дозвониться Томасу, — услышала она мамин голос.

Альва изо всех сил прислушивалась. Мама говорила тихо и неразборчиво. Альва догадалась, что она боится разбудить ее и сестер.

— Думаю, Эбба и Санна поймут, они все-таки постарше. Всего на несколько лет, но это большая разница. У Альвы всегда были особые отношения с Томасом. Я не уверена, что она сможет это принять.

Альва представила себе маму на кухне. Она знала, что мама выглядит усталой. Уже больше одиннадцати, а к этому времени ее лицо обычно словно сползало к коленям: такое сравнение казалось девочке самым точным. Лицо как будто изнемогает, поэтому лоб нависает ниже, а мешки под глазами становятся больше. Мама не улыбается, ее рот расслаблен, и от этого щеки становятся тяжелыми и обрюзгшими. Она кажется старше, вокруг губ собираются морщины и залегают складки, которые делают ее совершенно неузнаваемой.

— Когда я думала об этом в ту ночь, Туве, у меня было такое чувство, как будто что-то внутри у меня разбилось. Я никогда не знала этого человека, он был как одержимый. Я никогда не забуду этого, Туве, этих его глаз! Они были ужасны.

А глаза Альвы тем временем закрылись. Она была подавлена, потому что ей тоже не хотелось вспоминать ту ночь. Мама сидела тогда на лестнице и плакала, спрятав лицо. То самое лицо, которое, как потом увидела Альва, с одной стороны было сплошь красно-синим, как будто кто-то вылил банку чернил прямо ей в правый глаз. И мамина щека тоже оказалась странного цвета, но хуже всего был глаз, потому что глаза ведь на тебя смотрят, а этот глаз выглядел просто ужасно.

— Нет, никогда. Без вариантов. На следующий день я сказала Томасу, что не хочу его видеть больше никогда.

Эти слова будто пронзили Альвино тело насквозь, и она сильнее прижалась к стене.

— Не знаю. Я понятия не имею, что для них лучше. Конечно, всем детям нужен отец, но если этим отцом оказался Томас, тогда как? Я просто не знаю!

Альва обнаружила, что сжимает кулаки и ногти впились в ладони. Она разжала их и увидела на коже глубокие отметины в форме полумесяца.

— Это ужас какой-то — думать о том, что я прожила с этим человеком четырнадцать лет! Это все равно что жить на часовой бомбе. Могло случиться, все что угодно.

Альва изо всех сил сдерживала себя. Ей хотелось ворваться в кухню и сказать, что она думает о маме, сказать, что она, Альва, тоже участвовала в событиях той ночи и видела, что тогда произошло, и знает, как мерзко мама вела себя с папой. Так что не один он во всем виноват.

— И в доме, где мы теперь живем, тоже произошел ужасный случай, ты же читала о нем в газете? Похоже, убийцу еще не нашли. Не знаю, действительно ли нам тут безопаснее.

* * *

Альва сняла пальто и повесила его на крючок над скамьями. В раздевалке было холодно, и до начала физкультуры оставалось еще полчаса, но она предпочитала приходить пораньше, чтобы не переодеваться вместе со всеми остальными. Она сняла шерстяной свитер, джинсы с эластичным поясом и футболку, а вместо нее надела другую, со змеей. Папа подарил эту футболку, когда ей исполнилось восемь лет, и с тех пор она всегда надевала ее на физкультуру.

Натянув мешковатые спортивные шорты и кеды, она побрела в пустой спортзал. Там она уселась на деревянную скамейку и погрузилась в мысли о вчерашнем разговоре мамы с Туве. Если мама действительно сказала папе, что он больше их не увидит, значит, она наврала ей и сестрам. Она же все время говорила Альве, что они снова смогут видеться, когда все немного успокоится.

В зал начали заходить Альвины одноклассники. Эхо их смеха и воплей разносилось среди голых стен. Альва отдала бы что угодно, чтобы оказаться где-нибудь в другом месте, но головную боль она уже имитировала на прошлой неделе, а на позапрошлой наврала, что у нее болит горло. Учительница физкультуры посмотрела на нее тогда из-под нахмуренных бровей и сказала: «Ладно, но, надеюсь, к следующей неделе твоя простуда пройдет, да, Альва?»

Учительница засвистела в свисток, и все ребята выстроились у скамеек вдоль стены. В руках у нее был секундомер и какой-то список, прикрепленный к картонке.

— Так! — воскликнула она. — Сегодня мы будем заниматься гимнастикой. Весело, правда?

Ее, казалось, искренне радует такая перспектива. Альва почувствовала, как в животе завязался тутой узел. Она пожалела, что не ходила на физкультуру на прошлой неделе. Тогда играли в волейбол, а это и вполовину не так ужасно.

— Оскар, Нелли, пожалуйста, вытащите коробки с инвентарем. Чарли и Альва, прикатите «козла» и поставьте у стены, Арвид и Йенни, опустите кольца. Остальные могут разложить маты и достать гантели.

Ученики медленно побрели к шкафам с инвентарем, а Чарли со злой улыбкой посмотрел на Альву. Она последовала за мальчишкой в угол, где стоял «козел», держась в нескольких шагах позади. Сняв «козла» с тормозов, они покатили его по залу, и Чарли сразу же тихо заговорил с ней:

— Знаешь, что я думаю? Я думаю, что ты не сможешь перепрыгнуть через эту штуку, грохнешься на пол и разобьешься.

Альва сделала вид, что не услышала, и покатила «козла» быстрее. Доставив его на место и заблокировав колеса, она сразу же села к остальным одноклассникам.

— Всем внимание!

Учительница хлопнула в ладоши. Никто не отреагировал, поэтому она вытащила свисток.

— Разделились на пять групп, разошлись по разным снарядам и начали! Время идет, поторапливайтесь!

Альва медленно встала и пошла к «козлу». Лучше всего начать с самого страшного. Краем глаза она видела девочек, которые уже бежали к коробкам с инвентарем и прыгали на трамплине. Они казались такими грациозными, и все как будто давалось им без малейших усилий. Альва почувствовала себя больной.

Арвид стоял в очереди первым. Он легко перелетел через «козла». Он даже не задумывался, просто прыгнул, и все. Потом пришел черед Лисы, а потом — Альвы. Она шагнула к снаряду, но остановилась как вкопанная.

— Вперед, Альва! — воскликнула учительница.

— Да, вперед! — закричал из-за «козла» Чарли. Он барабанил ладонями по бедрам.

Все ждали. Альва огляделась по сторонам. Ребята выстроились в ряд и смотрели на нее. Она закрыла глаза, сделала еще один шаг и начала движение к «козлу».

Она чувствовала себя неуклюжей и тяжелой. И знала, что надо двигаться быстрее, чтобы не налететь на «козла», поэтому побежала так быстро, как только смогла, все еще стараясь правильно рассчитать расстояние, чтобы прыгнуть, оттолкнуться от трамплина, упереться руками в козла и приземлиться с другой стороны от него.

Она должна с этим справиться. Ведь все остальные справляются!

Альва бежала так решительно, что даже не заметила, как Чарли поставил ей подножку. Она лишь ощутила какую-то помеху на своем пути и неожиданно потеряла равновесие.

Она взмахнула руками, чтобы не упасть, но это не помогло. Падая, она врезалась головой в «козла», налетела левым боком на его ножки и рухнула спиной поперек трамплина.

Унижение было горше боли. Несмотря на то что плечо ужасно болело, когда она шла домой, еще сильнее ее терзал беспрестанно звучавший в голове смех Чарли. Остальные не смеялись, Альва была в этом уверена. Она сразу же посмотрела вверх, на других ребят. Весь класс прекратил упражнения и уставился на нее. И никто не смеялся, только Чарли, который еще и пальцем на нее показывал. Учительница кинулась к ней:

— Что случилось?

Альва подвигала плечом. Боль пронзила руку и левую лопатку.

— Со мной все в порядке, — сказала она и встала.

— Легко упасть, если у тебя такая неподходящая обувь, — проговорила учительница. — Думаю, тебе лучше сходить в медкабинет.

Альва кивнула и пошла обратно в раздевалку. Она слышала, как скрипят по зеленому полу спортзала ее кеды. Одноклассники тем временем уже вернулись к занятиям на снарядах.

Она не пошла в медкабинет, а прямиком направилась домой. Села в автобус, который свернул на Свеавеген, не доезжая до ее остановки. Закинула рюкзак за правое плечо и вышла.

Лифт с глухим стуком остановился на цокольном этаже, и Альва потянула в сторону дверь. Та зловеще завизжала. Она нажала на кнопку, и лифт, подрагивая, толчками медленно пополз вверх.

Проезжая первый этаж, Альва увидела на лестнице двух полицейских. Они разговаривали с мужчиной, который держал на руках младенца. Полицейские, мужчина и женщина с толстой косой, были в форме и делали пометки в маленьких блокнотиках. Когда лифт проезжал мимо, малышка на руках у мужчины расплакалась. Альва зажала руками уши.

Она размышляла о том, что мама сказала Туве: мол, убийцу не нашли и она боится, что жить в этом доме может быть опасно. Девочке подумалось, что на самом деле убийца — не такая уж большая неприятность. Мысль, что придется жить без папы, угнетала ее гораздо сильнее.

Альва открыла дверь, вошла и швырнула рюкзак на пол. Пройдя на кухню, она сделала себе перекусить, а потом уселась у телевизора. Плечо пульсировало болью.

Ничего хорошего по телевизору не показывали. Альва откусила большой кусок сэндвича и стала щелкать по каналам. В конце концов она остановилась на сериале, который время от времени смотрела мама. Там убили брата главной героини, и та решила отомстить, похитив дочь убийцы.

Месть! Альва поставила на стол стакан с недопитым шоколадным молоком. Вот что она сделает: она отомстит Чарли. Она встала и направилась к себе в комнату за энциклопедией.

«Вуду — это религия, которую практиковали исключительно на Гавайях в Карибском бассейне, однако она связана с аналогичными учениями Бразилии и Вест-Индии: умбандой и кандомбле. Вуду — смесь традиционных верований Западной Африки, местного католицизма и обрядовой французской магии восемнадцатого века.

Данная религия наиболее известна использованием черной магии, включающей обряды, во время которых в куклы вонзают иголки, и воскрешение мертвых. Но главным образом вуду фокусируется на ритуалах, где собравшиеся вводят себя в состояние экстаза. Вошедшие в такое подобие транса участники обряда становятся одержимы богами и духами предков, которых предварительно призвали. Эти духи, известные как лоа, считаются враждебными человеку и должны быть побеждены, чтобы участники обряда обрели силу. После нескольких недель приготовлений с ритуальными процедурами, такими как молитвы и жертвоприношения, человек с помощью ритуального танца может избавиться от хватки этих врагов, в том числе от последствий болезней или черной магии, причиной которых были лоа.

Те, кто практикует вуду, суеверны и предпочитают не выходить на улицу в середине дня. Считается, что, когда солнце стоит особенно высоко в небе и нет теней, душа человека временно отсутствует. В это время в воздухе полно злых духов, которые ищут новое тело, чтобы его занять. Разделение души и тела встречается и в других областях религии вуду, включая веру в зомби.

Зомби — это не имеющие души мертвецы, поднятые из могил и вернувшиеся к жизни посредством магии. Зомби могут быть использованы в качестве рабов или для выполнения каких-то конкретных задач. Чтобы не дать превратить в зомби умерших родственников, верующие набивают тело землей и хоронят его лицом вниз. Кроме того, они иногда сшивают мертвецу губу и стреляют ему в голову. Слово “зомби” произошло от слова из языка индейского народа аравак “земи”, что значит “божество” или “дух”.

Сверхъестественные элементы вуду имеют отношение к черной магии, цель которой — воздействовать на душу жертвы и вызвать в результате болезнь или смерть. Наиболее распространенная методика для этого — сделать куклу, изображающую потенциальную жертву. Прокалывая куклу иголками или булавками либо повреждая ее какими-то другими способами, можно причинять жертве существенную боль. На Гавайях эти куклы делаются из ядовитых растений, но также могут быть изготовлены из одежды предполагаемой жертвы, волос или ногтей. Есть и другие виды черной магии, где используются эликсиры или порошки, сделанные из высушенной плоти колибри, кладбищенской земли и костей мертвецов. Взяв из могилы кости предков своего врага, можно использовать их в качестве ингредиента, необходимого для более сложных форм черной магии».

Альва на миг призадумалась. У нее не было ни ядовитых трав, ни плоти колибри, и найти, где похоронен дедушка Чарли, и выкопать его из могилы казалось невыполнимой задачей. А вот сделать куклу из волос и одежды Чарли представлялось вполне возможным.

Она взяла наволочку, ножницы и Ваньину шкатулку со швейными принадлежностями, которая лежала в комоде. Потом прорезала в наволочке щель и разорвала ее на кусочки.

Когда Ванья пришла домой, Альва уже отрезала от наволочки два куска ткани и сшила их красной хлопчатобумажной ниткой. Для глаз она использовала зернышки черного перца, приклеив их суперклеем. Кукла была набита ватными шариками, которыми Ванья снимала макияж, а еще Альва добавила в нее немного кресс-салата, который Санна и Эбба выращивали на кухонном окне. Вдобавок она пересыпала внутренности куклы сушеным орегано. Травы — они травы и есть, может, даже не ядовитые сработают как надо.

Весь вечер и за ужином, и сидя перед телевизором на диване, когда они смотрели сериал, Альва хотела лишь одного: чтобы время шло побыстрее. Она лежала без сна в постели, пока не решила, что все остальные уже уснули, и тогда прокралась в прихожую, надела пальто поверх пижамы и осторожно открыла дверь. Потом спустилась по лестнице и вышла в ночь.

За пределами дома оказалось холоднее, чем она ожидала. Альва пожалела, что не взяла варежки, и засунула руки в карманы. Она провела пальцами по полиэтиленовому пакету и ложке, которые лежали в одном из них.

На улице было почти безлюдно, но немногие прохожие, которые ей попались, обеспокоенно поглядывали на нее. Пожилая дама остановилась и положила руку прямо на больное Альвино плечо. Девочка вырвалась.

Дама кричала вслед Альве, когда та помчалась по улице. Сейчас она чувствовала себя более сильной и легкой, чем в спортивном зале, когда бежала к «козлу».

Когда Альва добралась до кладбища при церкви Адольфа-Фредерика, часы на башне показывали почти полночь. Здесь, вдали от уличных ламп, было темнее, и Альва подняла глаза к небу. Там светила полная луна. Значит, сейчас время, когда земля обладает наибольшей силой. Идеально!

Она плотнее запахнулась в пальто и толкнула ворота в железном заборе. Гравий хрустел под ее ботинками на тонкой подошве, когда она шла по дорожке между могилами. По другой дорожке наперерез ей прошел человек с маленькой собачонкой, но он, похоже, не заметил Альву, и она, крадучись, продолжила свой путь.

Ей не сразу удалось найти подходящую землю. По большей части грунт казался плотно утоптанным, и копать его наверняка было бы тяжело. Пожалуй, ей стоило бы взять не ложку, а садовый совок. Потом она нашла могилу, у которой кто-то недавно посадил кустик вереска. Там почва была чуть более рыхлой.

Она прочла надпись на надгробии: «Сигрид Карлссон, 1958–1967». Альва посчитала в уме. Девочке в могиле было девять лет. Дрожь пробежала по позвоночнику, когда до нее дошло, что самой ей ровно столько же.

Она быстро вытащила пакетик и стала копать землю ложкой. Она сумела отделить несколько комочков, сложила их в пакетик и завязала его. Когда стрелки часов показали полночь, Альва поднялась на ноги и направилась к воротам кладбища.

* * *

На следующее утро она подождала, пока Чарли сядет за парту, и лишь потом пошла на свое место. Под глазами у нее залегли темные круги. Боль заставила ее бодрствовать почти всю ночь: Альва никак не могла найти удобного положения, чтобы наконец уснуть.

— Оскар, — сказала учительница, указав на собственную голову, — сними, пожалуйста, шапку.

Она повернулась к доске.

— И Чарли тоже.

Чарли фыркнул, неохотно стянул кепку и повесил ее на спинку стула.

Когда учительница, развернув большую карту, показывала на ней границу между Европой и Азией, Альва быстро подалась вперед и схватила кепку. Она спрятала ее в парте и оглянулась по сторонам, проверяя, не заметил ли этого кто-нибудь. Оскар смотрел в тетрадь, он рисовал там знак, который собирался намалевать в коридоре по пути в столовую, Лиса глядела в окно и накручивала на палец волосы, а сам Чарли был занят тем, что отрывал полоски бумаги и катал из них шарики, чтобы бросаться в других ребят во время перемены. Альва с облегчением вздохнула. Все-таки есть кое-какие преимущества в том, что сидишь на задней парте!

Зазвенел звонок на перемену, и Чарли потянулся к спинке стула.

— Кто, нафиг, взял мою кепку?

Он принялся разглядывать пол под ногами.

— Это ты ее взяла? — спросил он, глядя на Альву.

— Зачем мне твоя кепка? — ответила она, стараясь, чтобы лицо оставалось невозмутимым, но щеки уже начинали дрожать.

— Идем, Чарли, ты должен выбрать команду! — прокричал из раздевалки Оскар.

Чарли встал из-за парты и напоследок смерил Альву взглядом.

— Я с тобой не закончил, — произнес он, исчезая за дверью.

— Я с тобой тоже не закончила, — сказала себе под нос Альва.

Подождав, пока все выйдут из класса, она вытащила из парты кепку и сунула ее в рюкзак. Там уже лежали кукла и земля с кладбища, ножницы и иголка с ниткой. Потом она прокралась в туалет у раздевалки.

Заперев дверь кабинки, Альва разложила все нужные предметы на крышке стульчака и стала рассматривать кепку. На резинке сзади обнаружилось два клочка волос. Она старательно отделила их и засунула внутрь куклы. Потом подсыпала туда ложку кладбищенской земли и зашила отверстие в куклином боку. Закончив с этим, она взяла кепку и вырезала из нее рубаху для куклы. Ей оставалось только собрать воедино все детали, когда опять прозвенел звонок.

Все время, оставшееся до обеда, внимание Альвы было сосредоточено исключительно на Чарли. Она смотрела на его шею, на его уши (которые торчали в разные стороны, но никто не дразнил его за это) и на воротничок рубашки поло, которую его мама определенно погладила. Альва силилась направить всю свою энергию на него, а потом на куклу в рюкзаке. Она представляла себе, что Чарли и кукла — это единое целое, одно и то же живое существо, и к тому времени, как звонок возвестил об окончании урока, у нее разболелась голова.

— На обед, по коридорам не бегать!

Все ученики повскакивали из-за парт, и Чарли повернулся, чтобы вновь смерить ее ледяным взглядом, прежде чем пойти в столовую. Как только Альва собралась выйти из класса, он вернулся и схватил ее за руку:

— После обеда жду тебя под деревьями. Повеселимся там вместе.

Альва стряхнула его пальцы. Чарли осклабился и убежал.

Ненависть клокотала в Альве, когда она снова закрылась в туалетной кабинке. На этот раз она положила на крышку унитаза готовую куклу, а рядом с ней пристроила коробочку с булавками и свечу в подсвечнике. Она зажгла свечу и выключила свет. Потом закрыла глаза и сосредоточилась на кукле. Важно было направить всю энергию на создание канала, по которому ее ярость обрушится на Чарли.

Открывая коробочку с булавками, она почти не сомневалась, что рука будет дрожать, но пальцы твердо взялись за булавку. Размышляя, куда бы ее воткнуть, Альва чувствовала, как бежит по жилам кровь. В конце концов она выбрала цель, подняла руку и ткнула кукле прямо в грудь. Раздался слабый скрип, когда острие булавки прошло сквозь плотную хлопчатобумажную вату.

Она взяла другую булавку, а за ней — еще одну. Вскоре кукла ощетинилась. Булавки торчали из ее головы, рук и ног. Последнюю булавку Альва приберегла для левого плеча. Потом она подняла свечу и снова сосредоточилась.

Магия исчезла, когда кто-то подергал дверную ручку кабинки. Альва аккуратно убрала куклу обратно в рюкзак и вышла. Снаружи стоял Оскар. Он рассматривал ее с самодовольной улыбкой, в которой читалось превосходство.

Вернувшись к себе за парту, Альва осознала, что голодна, но дело, ради которого она пропустила обед, того стоило. Когда класс снова наполнился учениками, она посмотрела в окно на игровую площадку. Лиам бежал в сторону раздевалки, но Чарли нигде не было видно. Может, он все еще ждет под деревьями, подумалось ей?

Когда вернулась учительница, все, кроме Чарли, уже были на своих местах.

— Кто-нибудь знает, где Чарли? — спросила она, вытирая доску.

— Я видела его под деревьями, — сказала Лиса.

Оскар стукнул ее по руке.

— Ладно, мы все равно начнем, — проговорила учительница.

Она опять повернулась к доске и стала писать на ней цифры. Альва не была сильна в математике, и ее мысли бродили вокруг куклы, лежащей в рюкзаке.

Когда они услышали, что подъезжает скорая помощь, Альва сперва даже не заметила звука сирен. Она думала о кукле и о тех местах, в которые воткнула булавки. Самыми важными были первая и последняя булавка — она знала об этом. Когда сирены завыли ближе, ребята повскакивали со своих мест и бросились к окну. Оттуда был виден пятачок с деревьями и улица. К тому времени сирены гудели уже запредельно громко, и их звук смешивался с ревом двигателя другой приближающейся машины.

— Всем оставаться на местах! — закричала учительница, но весь класс был уже на полпути к игровой площадке.

Ребята бежали к скорой помощи и полицейской машине, припарковавшейся под углом прямо на тротуаре. Альва была последней. Все, что она успела увидеть, — это тело Чарли, которое поднимали с асфальта на носилках.

Лиса начала плакать, кто-то закричал. На больное плечо Альвы легла рука учительницы, которая громким голосом приказала всем вернуться в школу. Но никто все равно не послушался, все остались там, где стояли, и всем были видны красные пятна на асфальте, когда скорая помощь повезла Чарли в больницу.

* * *

Альве хорошо спалось этой ночью. Даже плечо не болело. Она проснулась утром, чувствуя себя прекрасно отдохнувшей. Кажется, ей что-то снилось, но она не могла припомнить, что именно.

Флагшток на игровой площадке был пуст, флаг никто не поднял. Альва ожидала, что флаг окажется приспущен, но ошиблась, и это означало, что Чарли выжил. Она почувствовала одновременно и облегчение, и разочарование. Ей хотелось всего лишь напугать этого мальчишку, а не убить его, но приходилось признать, что было бы здорово, если бы он вовсе не вернулся к ним.

Увидев пустое место за партой Чарли, она ощутила, как ее кольнуло чувство вины. Она же не злодейка какая-нибудь, правда? Или все-таки злодейка? Как узнаешь, хороший ты человек или плохой, если ты думаешь и действуешь не так, как остальные люди?

В ожидании учительницы все вели себя пугающе тихо. Альва сидела, склонившись головой над партой. Лиса и Янника шептались между собой, но Альва могла даже не утруждать себя подслушиванием.

Вошла побледневшая учительница. В руках она держала плюшевого мишку и конверт. Учительница откашлялась и несколько раз провела рукой по волосам, хоть те и без того были в идеальном порядке.

— Я только что поговорила с мамой Чарли, — сказала она, положив мишку на свой стол.

Лиса с Янникой крепко схватились за руки.

— Сегодня рано утром он очнулся от комы и сказал несколько слов родителям. — Учительница улыбнулась и окинула взглядом класс. — Врачи говорят, что у него сломано несколько костей, но никакие жизненно важные органы не задеты. «Жизненно важные» — значит, те, которые нужны человеку, чтобы жить. Так что он выживет.

Альва почувствовала в больном плече дрожь, которая распространилась на всю руку. Она осторожно потерла ее здоровой правой.

— Можно нам навестить его в больнице? — спросила Лиса.

— Пока нет. Чарли нужен покой, ему придется пролежать там еще несколько недель, а может, даже и месяцев. Думаю, его порадовала бы открытка с пожеланиями от всего класса. Сегодня после уроков я зайду в больницу и подарю ему вот этого мишку. Если вы чувствуете, что вам нужно с кем-то поговорить, можете обратиться к психологу, он сегодня задержится допоздна.

Открытка ходила по рядам, пока учительница читала вслух книгу, которую обычно приберегала для вечера пятницы. Прежде чем открытка успела дойти до Альвы, та извинилась и попросила разрешения выйти в туалет.

Замерев, он стоял у постели матери. Его будто парализовало. Он стоял так уже несколько часов и смотрел на нее. Ее седые волосы падали прядями на лоб, а гладкая желтоватая кожа, похожая на воск, поблескивала в свете, исходящем от большого окна.

— Мама, — сказал он, мягко касаясь ее руки. Рука была крепко прижата к груди и не сдвинулась, даже когда он надавил посильнее. Он поднес ладонь ко рту матери, но не смог понять, дышит она или нет.

Ноги казались непривычно тяжелыми, когда он прошел в гостиную и улегся там на диван. Та легкость движения, которую он всегда ощущал, несмотря на неуклюжее телосложение, исчезла. Обычно он мог передвигаться бесшумно, как привидение.

Он думал о Лили и о том, как выглядел отец, когда он нашел его на кухонном полу больше чем тридцать лет тому назад. Отец, казалось, просто заснул, его глаза были закрыты, но ведь если спать на полу, особенно не отдохнешь. Тогда он поднял отца, положил на кровать и укрыл, ожидая, пока домой вернется Биргит. Придя, она начала плакать, поэтому он заткнул уши ватой, чтобы этого не слышать.

Теперь она тоже тихо лежала в своей комнате за стеной. Он не вставал с дивана, ожидая, когда сядет солнце. Гостиная погрузилась в полумрак, и он почувствовал, что у него разболелся живот. Такая боль случалась, когда он забывал поесть. Он пошел в кухню и взял там немного печенья.

Мать лежала у себя в спальне все в том же положении. Она выглядела абсолютно безмятежной, но он знал, что плохо разбирается в подобных вещах. Может, внутри себя она кричит? Может, она все еще плачет и стонет изо всех сил, но безмолвно, а не вслух?

Он молча сидел на краю ее постели и ждал, когда комнату зальет утренний резкий белый свет. Он устал, и движения его были неуклюжими, когда он снова потыкал пальцем ее руку. На этот раз рука поддалась и упала на кровать.

Он наклонился, взял мать за плечи и стал яростно трясти. Он звал ее, крича прямо ей в лицо, а потом рухнул на матрас.

— Мама!.. — шептал он, прижимаясь своим худощавым длинным телом к ее некогда внушительным рукам и торсу. За последние несколько лет она усохла. Сделалась тонкой, и ноги у нее ослабли.

Он так и уснул в этом положении, на отцовской стороне кровати, прижимаясь теплой грудью к холодной коже матери, а солнце тем временем поднималось все выше и выше по небосклону. Ощущения были незнакомыми, но не неприятными.

Когда он проснулся, уже снова стемнело. Он неуверенно приподнялся на локте. Мать не двигалась, и он начал понимать, что она уже никогда больше не пошевелится. Это осознание наполнило его ошеломляющим чувством, которое было сложно сформулировать. Он даже и не пытался.

Он знал, что должен делать. Он провел несколько дней в приготовлениях, это был тяжелый труд, но он привык. Физическая работа даже приносила ему некоторое удовлетворение в часы, когда мир, который он знал, исчез навсегда.

Зайдя в комнату матери, он в последний раз встал у ее кровати. Постоял так некоторое время, глядя на неподвижное тело. Потом поднял руку, помахал ей, развернулся на каблуках и покинул квартиру.

ГЛАВА 3

ЛАБИРИНТ

Хенри Юнсон налил кофе в кружку с выцветшим изображением карты Гран-Канарии. Он брал эту кружку каждое утро, в основном в силу привычки. Иногда, глядя на карту этого острова, он задумывался, действительно ли побывал там когда-то. Он мог вспомнить пляжи и ярко-желтый купальный костюм Маргареты, который та спускала на бедра, когда хотела, чтобы позагорал живот. Но с тех пор прошло так много времени! Возможно, ему лишь приснилось все это — часть прошлой жизни, где и сам он был кем-то другим…

Пока остывал кофе, он намазал маслом ржаной хлеб и налил в стакан сока. Апельсинового, восстановленного из концентрата. Маргарета научила его покупать концентрат, чтобы не приходилось таскать в дом тонны жидкости. Потом он положил на хлеб два ломтика сыра, корнишон, помидор и паприку. По субботам он баловал себя, накладывая поверх масла еще и слой майонеза, но сегодня-то был четверг.

На часах было шесть, и Хенри бодрствовал уже два часа. В течение первого часа он лежал в постели и ворочался с боку на бок, но потом в голове что-то стало трещать и все никак не могло остановиться. В пять часов он включил радио, настроенное на станцию, где передавали классическую музыку, но от нее ему тоже было беспокойно, поэтому в конце концов ему пришлось встать и раздвинуть шторы. Положив на стол бутерброды, он взял в посудном шкафу пашотницу и положил туда яйцо, которое варил шесть минут. Потом он уселся за стол, чтобы поесть.

Он разглядывал свой завтрак с комом в горле, из-за которого не мог откусить ни единого кусочка. Тогда он вместо этого сделал большой глоток кофе, потом выпил полстакана сока. Только когда он развернул газету и стал читать, что происходит во внешнем мире, ему удалось отвлечься достаточно надолго, чтобы начать жевать и глотать.

Хороших новостей не было. Напряженность на Ближнем Востоке усилилась, и президент США искал пути для урегулирования конфликта. Хенри перевернул страницу. В парке возле дома Маргареты была изнасилована юная девушка. Пока он читал об этом, на груди у него выступал холодный пот. Жертве насилия было всего тринадцать. Первым делом ему захотелось позвонить Маргарете, чтобы спросить, все ли в порядке с Линой и Катрин, но потом он вспомнил, что обе они давно покинули дом. Его дочери не живут со своей матерью уже несколько лет. Лине двадцать семь, а Катрин — тридцать два. И с ними ничего не случилось, во всяком случае сейчас.

До того как стать отцом, он и представить себе не мог, что его будет снедать вот такое постоянное беспокойство. Он надеялся, что станет легче, когда дочери вырастут и смогут постоять за себя. Ему больше не приходилось сидеть в большом коричневом кресле, ожидая их возвращения с вечеринок. Но теперь ему было не легче, а даже сложнее; девочки звонили ему, может, раз в неделю, и он понятия не имел, чем они заняты по ночам. Раньше они хотя бы говорили ему, куда идут, а теперь он даже не знал, где их искать, если, не дай бог, что-нибудь случится.

Две дочери… Он думал, что рождение Катрин должно будет его разочаровать, но оказалось, что нет никакой трагедии в том, что у тебя не сын, а дочка. Когда появилась Лина, это показалось само собой разумеющимся, ведь до сих пор его дни проходили под одной крышей исключительно с женщинами. Они жили в отдельном одноэтажном доме постройки шестидесятых годов, из белого кирпича и с нависающими карнизами. Крыша была такой большой, что собирала на себя всю хвою с окрестных деревьев, и Хенри каждую осень приходилось по многу раз вычищать от нее водосточные желобы. Еще он был вынужден взбираться туда зимой, чтобы стряхнуть снег с телевизионной антенны.

Лина, Катрин, Маргарета, сука лабрадора и самка черепахи. Однажды Лина явилась домой с морской свинкой, которая, конечно, тоже оказалась женского пола, и Хенри понадобилось полежать на диване, чтобы найти в себе силы заявить, что с него довольно. Не то чтобы он не ценил женскую компанию — по сравнению с тем, как ему жилось сейчас, это был просто рай, — но все же тогда он чувствовал себя исключением, как если бы все они были участницами клуба, в который ему никогда не вступить. Постепенно он осознал, что ему особенно нечего сказать в своем собственном доме, особенно в сравнении с остальными его обитателями.

Может быть, ему следовало тогда взять морскую свинку, подумал он, листая газету. На восьмой странице ему попалась статья про пенсионера, который стал заниматься благотворительностью, помогая бездомным. Человек на фотографии стоял на площади Кунгсхольмена возле столика с кофе и сэндвичами, и лицо его сияло от счастья. Он выглядел старше своих шестидесяти восьми лет (а ему было именно столько, если верить подписи под фотографией). Хенри посмотрел на свое собственное лицо, отражавшееся в зеркале кухонного шкафа. Неужели он действительно выглядит так старо? А может быть, даже еще старше? В феврале ему исполнилось шестьдесят семь.

«Выйдя на пенсию, я перестал чувствовать себя востребованным. Я привык быть нужным на работе, и когда это изменилось, моя жизнь внезапно опустела и потеряла смысл».

Герой статьи говорил, что начал страдать депрессией сразу после того, как ему исполнилось шестьдесят семь лет. Его дочь, психолог по профессии, посоветовала ему заняться чем-нибудь, что никогда не показалось бы ему занятным, будь он в нормальном состоянии.

«Но я понял, что хочу продолжать помогать людям, ведь я занимался этим всю свою жизнь. Я был соцработником, поэтому начал заниматься благотворительностью, несколько раз в неделю угощая людей кофе. Я уже немолод, и это приходится признать, но моя дочь оказалась права — стоило мне начать вкладывать во что-то свою душу и свое время, я внезапно почувствовал себя лучше».

Хенри еще немного посмотрел на фотографию улыбающегося пенсионера. Коснулось ли и его нечто подобное? С тех пор как он продал компанию, он просто бродил по дому без цели и смысла. Праздная спокойная жизнь на пенсии, которой он так жаждал, оказалась совсем не такой, как планировалось. Он не покупал моделей кораблей, чтобы собирать их на письменном столе, — с чего бы вдруг? Он никогда не строил моделей раньше, терпения, чтобы читать, ему не хватало, проводить свободное время было не с кем. Он обнаружил, что начал предвкушать походы в кино, в магазины или на почту. Чтобы выйти из дому, требовалось приложить усилия. И к примеру, посещение банка, которое раньше было обычным делом, одним из множества рутинных занятий, стало теперь подобно восхождению на гору. Мысль о таком путешествии могла занимать его целый день. По крайней мере, у него появится возможность поговорить с кем-нибудь, пусть разговор и продлится всего пять минут. А еще он стал заговаривать с людьми на автобусных остановках и заметил, как странно они на него при этом смотрят, даже когда он просто роняет замечание о погоде или о чем-то столь же незначительном. Нужно перестать вступать в разговоры с незнакомцами.

В его жизни не было ни долгих утренних часов, проведенных в постели, ни поездок с внуками за город. До того как Катрин переехала, она жила неподалеку, но все равно редко находила время, чтобы с ним повидаться. Вначале он часто заходил к ней с игрушками для детишек и пирожными из пекарни на углу, но через некоторое время почувствовал, что мужа Катрин раздражает его присутствие. Хенри спросил у дочери, что он делает не так.

— Ничего, папа, — нерешительно сказала Катрин, — просто у Мартина ужасно нервная работа, и нам хочется немного покоя.

В тот же вечер он вдруг ощутил тянущую боль в груди. Он поехал в больницу, позвонив Лине из такси. Та немедленно приехала тоже.

Врачи сказали, что с его сердцем все в порядке, по крайней мере физически, но волнения могут иногда вызывать боли в груди. Хенри лишь покачал головой. Он понял, что его не восприняли всерьез. Ему никто не поверил, но боль действительно была сильной.

Когда он одевался, Лина сказала ему, что врачи, вероятно, правы и что его не отпустили бы из больницы, будь с ним что-то серьезное. Дочери он доверял больше, чем докторам, и всегда считал, что работа медсестры очень ей подходит. Стоя на остановке в ожидании автобуса, он вспомнил, что уже испытывал подобную боль. Это было два раза в жизни: когда Маргарета бросила его в то ужасное воскресенье и когда семнадцать лет назад умерла его мать. Он не рассказал об этом дочери.

Лина проводила его домой, и, перед тем как он отправился в постель, они вместе попили кофе, но с тех пор прошло несколько месяцев.

Хенри взял ложку и постучал по яйцу, чтобы разбить скорлупу. Очистил верхнюю половину яйца, выдавил на тарелку шарик икры. Срезав верхушку яйца, обнаружил, что желток сварен как надо и его окружает отличный твердый белок. Это повергло его в грусть: когда завтраки готовила Маргарета, яйца неизменно были то переварены, то недоварены. Она вечно забывала их в кастрюле, и желток становился почти синим и разваливался на кусочки, если ткнуть его ложкой. Или наоборот, был таким жидким, что сразу вытекал на стол, стоило только срезать верхушку.

Он несколько раз моргнул, а потом, больше не думая, съел яйцо. Параллельно он пролистывал газету, ища рекламные объявления и светскую хронику, — вдруг там найдется что-нибудь, что поможет скоротать время.

Он пробежал глазами по объявлениям о недвижимости. Ему хотелось чего-то простого. Три года назад он владел несколькими большими объектами, которые продал, выходя на пенсию. Он получил с этого кое-какую прибыль, хоть и не такую высокую, как надеялся, — после выплаты бизнес-кредитов у него мало что осталось. Он думал, что мог бы немного потратить на совместный отпуск с детьми, но это никак не складывалось, и не только из-за денег. Лина всегда была занята у себя в Каролинской университетской больнице, Катрин полностью поглощали семейные хлопоты и работа в агентстве недвижимости. Они не могли устраивать себе отпуска в любой момент, когда им этого захочется.

Хенри бегло просмотрел остальные объявления и вскоре положил глаз на замечательный объект. Это был дом на Тегнергатан: тридцать две квартиры, красивый фасад, недавно замененные окна. Такие дома, да еще в центре, по нынешним временам найти непросто. Хенри почувствовал, что улыбается.

Цена тоже была очень хорошей, и это давало реальный шанс, что на этот раз он сможет провернуть отличную сделку, а значит, оставить семье неплохое наследство, чтобы Лина и Катрин тепло его вспоминали.

Хенри оглядел кухню. Она была чисто убрана, оконные стекла блестели. На подоконнике раньше стояли две поникшие герани, но он от них избавился. На черно-белом плиточном полу не было ни крошки. Перед плитой лежал светло-серый ковер, а на посудном шкафу стояли кружка и тарелка, из которой он вчера вечером съел перед телевизором кусок торта. На ней до сих пор лежали два грушевых огрызка, крошки бисквита и сырная корочка.

Ну а почему бы и нет, подумал Хенри. Ему ведь нужно чем-нибудь занять время. Он посмотрел на часы. Самое начало восьмого. Он решил выждать еще час, а потом позвонить.

Рассеянно скользя взглядом по газете, он наткнулся на заголовок, которого раньше не замечал. Крупные буквы кричали: «УБИЙСТВО В ГОРОДЕ ДО СИХ ПОР НЕ РАСКРЫТО». Под заголовком была фотография дома, построенного в начале прошлого века.

Да, вот уж неудачное совпадение! Он сразу узнал фасад дома на Тегнергатан из рекламного объявления: изящные двери и красивые окна с изысканными переплетами, фасад, отделанный камнем, который на снимке выглядел почти белым, но на самом деле наверняка был чуть темнее. Кадр сняли при ярком солнечном свете, делавшем все тени особенно отчетливыми.

Он внимательно прочел статью. В этом доме было совершено убийство, комментировать которое полиция отказывалась. Репортеру удалось выяснить, что жертва, женщина, которая жила в одной из квартир, вдруг исчезла и была найдена собственным мужем на полу в прихожей две недели спустя. Мужа задержали и опросили, но потом выпустили, не предъявив никаких обвинений. В данный момент полиция искала убийцу, который совершенно сбил ее с толку. На теле были обнаружены образцы ДНК, принадлежащие неизвестному лицу, и совпадений с ними в картотеке полиции не оказалось.

Хенри откинулся на спинку стула. Его тарелка была пуста, и он снова налил себе кофе. Напиток остыл, и Хенри подержал его во рту, прежде чем проглотить.

Ничего удивительного, что дом продается за такую низкую цену. Он немного подумал об этом. Спешить некуда, едва ли найдется много желающих купить это здание.

Он тщательно очистил посуду, вымыл ее и насухо вытер куском ткани, который затем прополоскал и повесил на кран. Потом принял душ, причесал свои быстро редеющие волосы, почистил зубы, а за ними и уши, потратив при этом четыре ватные палочки. Надел рубашку, брюки и спортивный пиджак и вернулся за кухонный стол.

В этот самый момент, сидя над развернутой газетой, он решился. И набрал указанный в объявлении телефонный номер.

* * *

Папа стоял возле окна Альвиной спальни в их старом доме. Ступнями он отбивал по полу неприятный, рваный ритм, соответствующий ритму музыки, которую изрыгали колонки, стоящие в каждом из четырех углов комнаты. Колонки были громадными, и музыка звучала громко. Альва не могла понять, это трехдольный или четырехдольный такт? Может, ни тот ни другой?

Папа держал руки за спиной.

— Что ты там прячешь? — спросила она. Папа улыбнулся и пожал плечами.

— Ничего, — ответил он. Альва засмеялась, как будто в жизни не слышала ничего смешнее. Извиваясь от смеха, она повалилась с кровати на твердый пол, поранив колени, которые тут же начали кровоточить, но не перестала смеяться.

— Покажи мне руки, — сказала Альва, когда смогла наконец набрать в грудь воздуха, и папа тоже рассмеялся. Он протянул к ней правую руку. Та была пуста, а папа хохотал все так же громко, протягивая к ней и левую руку, в которой тоже ничего не оказалось. Альва перестала смеяться.

Снаружи была ночь, и окно выглядело громадным, во всю стену черным квадратом. Но комнату почему-то озарял солнечный свет, и на ковре лежали длинные полосы от лучей дневного светила.

На папе были бабушкины сережки. Он подошел, поднял Альву и положил ее обратно на кровать.

— Кровь больше не идет? — спросил он, поглаживая ее по щеке.

Она посмотрела на коленки и увидела, что ссадины исчезли, зато с глазом было что-то не то. Альва подняла руки к лицу, сложив их чашечкой, и они наполнились кровью, которая струилась по лицу и заливала подбородок.

— Как хорошо, что кровь остановилась! — сказал папа.

Альва увидела свое отражение в темном окне, которое выходило на сад. На ее щеках были красные и синие пятна, совсем как у мамы в ту ночь. Из колонок вдруг донесся громкий телефонный звонок, от которого в ушах у нее задребезжало.

— Папа, сними трубку, сними трубку! — воскликнула девочка, но он ответил:

— Я не могу.

Альва закрыла глаза и закричала, чтобы заглушить звонок. Когда она снова открыла их, за папиной спиной стояла мама, скрестив руки на груди.

— Я не могу, — повторил папа, и Альва увидела, как мамины ногти впились ему в руки, сводя их вместе и не давая пошевелиться.

— Ты должна разгадать эту загадку, — сказал папа, а Альва тем временем бросилась вперед и принялась терзать мамины руки, на которых оставались ужасные кровавые линии. Альвины ногти стали когтями, они все росли, пока не достигли длины ее пальцев. Только тогда она перестала царапать Ванью. Вместо этого она поднесла когти к лицу и как завороженная уставилась на них.

На что они похожи — на лапы хищного животного или на какой-то инструмент? Или на грабли, которыми осенью папа сгребал листья у них в саду?

Папа стоял на подстриженном газончике и тащил грабли по листьям и мху.

— Тут все еще зеленое, но это сплошь сорняки, — сказал он, наклоняясь, чтобы показать Альве клочок мха.

Она неуверенно пощупала мягкую зеленую моховую подушку, и пальцы утонули во влажной земле. Ботинки хлюпали, погружаясь в грязь и оставляя на газоне уродливые ямки.

— Я не вернусь, — сказал папа.

Неожиданно в гамаке под сливовым деревом появилась Ванья. На ней было бабушкино платье, то самое, с фотографии перед церковью, но без пояска на талии, потому что этим пояском кто-то связал папе руки.

— Забудь ты об этих картинах, — сказал папа, и гвоздики на клумбе потянулись к солнцу.

Ванья встала из гамака, но тот продолжал качаться, хоть там больше никого не было. Альва поняла, что он никогда не остановится. В саду не было воздуха, они находились в вакууме. Она не дышала уже несколько минут.

Ванья подошла ближе, и Альва услышала, как смеются Эбба и Санна, даром что они невидимы. Она обернулась посмотреть на папу, который так и стоял со связанными руками. Ванья присела перед ней на корточки и погладила ее по голове.

— Он не вернется, — сказала Ванья. Потом губы у нее искривились, и Альве стали видны ее зубы.

Альва вскрикнула и села. Она зажала ладонью рот, но опоздала: почти тут же раздался стук в дверь, и вошла Ванья, держа в руках сырорезку.

— Тебе что-то приснилось? — спросила она. — У тебя жар?

Она села на краешек кровати и дотронулась до Альвиного лба. Девочка подскочила, когда ее кожи коснулась холодная ладонь.

— Господи, какая же ты горячая!

Ванья потрогала ее шею, посмотрела горло.

— Ты вся вспотела. Подожди секундочку, я сейчас градусник принесу.

Альва лежала в постели и ждала. В теле будто бы бил барабан. Она все еще была на взводе, но знала, что не может позволить себе бояться. Только не сейчас, ведь она вообще никогда ничего не боялась. Но все равно страх, который она ощутила, когда увидела во сне Ванью, не отпускал.

Вернулась Ванья с градусником, Альва широко рас крыла рот и сунула его себе под язык. Пока они ждали, Ванья встала и привела в порядок комнатные цветы на письменном столе. Она оборвала с них увядшие лепестки и проверила, не пересохла ли земля. Потом взбила подушки на маленькой скамье в оконной нише.

Градусник пискнул, и Ванья посмотрела на его маленький экранчик.

— Сегодня ты останешься дома, — сказала она. — Сейчас я приготовлю девочкам завтрак, а потом пойду на работу, но вернусь домой пораньше, чтобы проверить, как ты тут. — Она слегка наклонила голову. — Принести тебе сквоша с тостами?

Альва покачала головой.

— Ладно, но я все равно что-нибудь приготовлю и принесу тебе, чтобы ты могла потом поесть, если силы будут.

Альва откинулась на подушки.

— Мам, — позвала она.

— Да?

Альва несколько секунд помолчала.

— Э-э… можешь мне зубы показать?

Ванья скептически посмотрела на нее, но все же наклонилась, чтобы Альве было удобнее смотреть ей в рот.

— О’кей, — сказала Альва и повернулась лицом к стене.

— Ладно, — проговорила Ванья. Она натянула одеяло Альве на плечи и тихо закрыла за собой дверь комнаты.

День все тянулся, и Альва лежала в постели, читая книги, которые взяла в библиотеке. Но сон все равно не шел из головы, и перед внутренним взором слишком часто возникала одна и та же картина: папа с пустыми руками, сливовое дерево, газончик и когти, растущие из ее собственных пальцев.

Альва отчетливо помнила папино лицо, но знала, что пройдет еще много времени, прежде чем она снова сможет его увидеть. Это лицо было добрым, но выглядело сейчас гораздо старше, чем пару лет назад. Под отцовскими глазами, обведенными темно-фиолетовыми кругами, появились мешки. Сами глаза были яркими, голубыми, почти как льдинки, а зрачки — маленькими и пытливыми.

Девочка встала из постели, чтобы принести с кухни телефон. Голова у нее закружилось, и она присела на кухонный стул, укутав колени поддернутой ночной рубашкой.

Когда она набирала папин номер, то слышала в ответ только гудки, и все, поэтому вернулась в постель. Потом она попыталась съесть сэндвичи, которые приготовила ей мама, но в горле саднило, как от наждачной бумаги, и никакого аппетита из-за температуры не было. Она опустила голову на подушку и уплыла обратно в сны.

Стемнело раньше, чем обычно, может быть, потому, что город укрыли дождевые тучи. Альва включила прикроватную лампу и снова стала читать, а в квартире вокруг нее тем временем становилось все темнее и темнее.

Когда на улице совершенно стемнело и стало слышно, как на оконный карниз мягко падают дождевые капли, хлопнула входная дверь. Зазвенел колокольчик, и Альва услышала, как кто-то снимает в прихожей обувь, вешает пальто и, приближаясь к ней, тяжело ступает по паркету.

Ванья наполовину приоткрыла дверь в комнату. Выждала несколько секунд, потом распахнула дверь до упора и вошла.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она и снова положила руку на Альвин лоб. Альва отшатнулась, и мамина рука упала ей на колено. Тревожно улыбнувшись, Ванья расстегнула верхнюю пуговку своей блузки с высоким воротником.

— Нормально тут сама справлялась? — спросила она.

Альва села, прислонившись к подушке.

— Не думала, пока была одна, о том, что случилось наверху? — продолжила мама.

— Нет, не думала.

— Рада это слышать, мне бы на твоем месте точно ничего другого в голову не шло. Хотя ты ведь знаешь, что дома ты в безопасности, да? Пока ты здесь, ничего плохого случиться не может.

Ванья казалась какой-то чужой, прямо-таки незнакомкой. Вот именно незнакомкой. Альва решила, что это лучшее слово, которое только можно подобрать, Ванья была словно незнакомка, которую Альва никогда не встречала прежде. Она никак не могла избавиться от навязчивого видения — зубастой пасти Ваньи из сна.

Ванья направилась было к двери, но передумала, вернулась и присела на кровать.

— Альва, — сказала она, поправляя простыни, — почему ты так на меня смотришь?

Девочка выпятила нижнюю губу и плотно закрыла рот. Потом сказала:

— Я хочу поговорить с папой.

Ванья вздохнула и провела рукой по шее. Она ужасно сильно прижимала пальцы к коже, и Альва подумала, что ей, наверное, больно.

— Я знаю, — сказала Ванья. Она попыталась взять Альву за руку, но девочка выдернула ее. — Думаю, лучше всего дать папе время побыть одному, чтобы он мог прийти в себя и поправиться.

Альва сложила руки на груди. Ей вдруг стало очень холодно. Она посмотрела на окно, но оно было закрыто. Может быть, до сих пор открыта входная дверь?

— Папа не болеет, — сказала Альва. Ванья улыбнулась ей:

— Ну, в каком-то смысле он болен. Не так, как ты заболела сегодня, но он определенно больной человек.

Теперь Ванья смотрела в пол.

— Вот как я хочу к этому относиться, Альва. Папа сейчас сам не свой.

Лицо Альвы горело, несмотря на холод, который она ощущала. Она знала, что щеки у нее сейчас наверняка красные, того самого цвета, какого всегда бывают после физкультуры или после того, как ей приходится отвечать у доски.

— Ну, если он болен, значит, это ты сделала его больным, — сказала она. И немедленно пожалела об этом, но знала, что уже слишком поздно и забрать свои слова назад нельзя.

Ванья вздрогнула и закинула ногу на ногу. Заправила за ухо прядку волос, но та снова упала на лицо.

— Мне жаль, что ты это так воспринимаешь, — сказала она.

Альва покраснела еще сильнее, но она знала, что права. Это мама виновата во всем, что произошло.

— Ты умная девочка, Альва. Ты уже так много прочла, но все равно ты еще довольно-таки маленькая.

Ванья подняла глаза от пола, и Альва увидела нечто новое в выражении маминого лица.

— Со временем ты поймешь, — сказала Ванья. — Пока ты слишком мала, чтобы понять, и не знаешь всего, что нужно знать.

Веки Ваньи трепетали. Ее голос был хриплым. Она поднялась и пошла прочь из комнаты. В дверях она снова повернулась к Альве:

— Ты поймешь, когда узнаешь, что в действительности произошло той ночью.

* * *

Хенри поставил портфель и стал разглядывать здание, стоя на противоположной стороне улицы. День был холодным, свежим. На тротуаре лежали бурые, порядком истоптанные листья, и, когда солнце скрывалось за облаками, Хенри познабливало.

Он посчитал окна, выходящие непосредственно на улицу Тегнергатан. Их оказалось сорок два, на всех этажах и в мансарде, где находились чуланы. Он хотел посмотреть, нельзя ли приспособить под квартиры и мансарду.

Облака расступились, и фасад дома снова залило солнце. Прекрасная постройка, но насчет спроса на нее Хенри оказался прав. Никакого покупательского ажиотажа вокруг этого объекта не наблюдалось, что дало ему возможность приобрести дом по каталожной цене. Хорошая сделка, подумалось ему, и он не смог сдержать улыбку, когда поднял взгляд на открытое окно четвертого этажа. Пройдет время, и убийство станет делом давно минувших дней, и он сумеет продать дом гораздо дороже в сравнении с тем, что заплатил за него.

Для большинства людей покупка недвижимости означает стопроцентный выигрыш, но прежде Хенри терпел убытки и из-за неудачного для его бизнеса времени, и из-за собственных неправильных решений. Ему пришлось признать, что для по-настоящему хорошего дельца он чрезмерно доверчив. Обычно до него только задним числом доходило, что его обвели вокруг пальца, но что это за общество такое, если в нем нельзя полагаться на старые добрые рукопожатия?

Маргарета всегда раздражалась, когда он был слишком уж честен в своих сделках, и именно она заведовала семейным кошельком. Хенри был гораздо мягче жены, решительной и прямолинейной. Он никогда не протестовал, если кто-то просил его разрешения повременить с квартплатой, но потом проситель обычно исчезал, не оставив никакого способа с ним связаться. Иногда, прислушиваясь к советам друзей и знакомых, Хенри с большим опозданием понимал, что они воспользовались его доверчивостью. Он был не из тех парней, что готовы убить, лишь бы остаться в прибыли.

Хотя на этот раз, конечно, дела обстояли иначе. На этот раз он затеял все ради своих дочерей. Думая об этом, он не мог решить, что для него важнее: выгода от сделки или возможность совершить нечто такое, что заставит дочерей им восхищаться.

Их отец занимается торговлей недвижимостью. Он — человек с деловым инстинктом. И только в преклонные годы его тяжкие упорные труды стали окупаться.

Он отошел на несколько шагов вправо и снова поднял глаза на фасад дома. Солнце слегка переместилось, и тени вокруг бордюра на карнизах стали четче. В кармане у него был комплект ключей, полученный от юриста, который занимался этой сделкой. В портфеле в файле лежал его экземпляр контракта — рядом с кредитным соглашением банка, ярко-зеленым яблоком и сэндвичем, который он собирался съесть в обед, но не успел проголодаться.

Встреча с юристом оказалась короткой. Тот явно был очень занят. Он приготовил Хенри на подпись огромную стопку бумаг.

— Рад, что мы смогли так быстро с этим покончить, — сказал юрист. — Подобные вещи иногда затягиваются из-за бюрократических проволочек.

Хенри в последний раз пробегал глазами контракт, пока юрист объяснял, что предыдущим владельцем дома была вдова, которой уже стукнуло девяносто. Она в одиночестве жила здесь же, в одной из квартир, и никто не знал, как она в таком-то возрасте умудряется со всем управляться.

Эта старушка была уже некоторое время мертва, когда один из жильцов — тот самый, что потерял жену, — учуял на лестнице странный запах. Набив жевательного табаку между губой и десной, юрист предупредил Хенри, чтобы тот остерегался этого парня. Нет никаких сомнений, что это он ее убил — конечно, жену, а не старушку. Потому что ну кто еще мог это сделать?

— Да и все тут пропахло смертью, — добавил юрист, издав хриплый смешок, а потом вдруг затих.

Вначале Хенри ощутил укол разочарования, когда понял, что совместный обед с юристом, на который он рассчитывал, не состоится. Он намеренно предложил назначить встречу на одиннадцать тридцать, чтобы, продравшись через дебри документов, вместе выйти из офиса. Вот тогда Хенри раскинул бы руки и сказал: «Ну, я как раз собрался пойти пообедать, почему бы нам не посидеть где-нибудь и не отметить это дело за бутылочкой?»

После этого они пошли бы в ближайший ресторан, и Хенри заплатил бы за обоих. Они посидели бы часок, а потом выпили бы кофе. Но оказалось, что юрист спешит на следующую деловую встречу, поэтому Хенри направился к ближайшему ларьку купить чего-нибудь перекусить. Он долго ждал у холодильной камеры, но в конце концов получил сэндвич из белого хлеба, помидоров и бекона. Он подумал, как же это напоминает ему ту давнюю поездку в Лондон с Маргаретой и детьми: ноздреватый мягкий белый хлеб, водянистые помидоры и жирный майонез, вечно остававшийся в уголках рта.

Однако разочарование от одинокой трапезы исчезло, и порог своего нового владения он пересек с по-детски пылким энтузиазмом. Он обозревал лестничную клетку: красиво отделанный потолок, гранитный пол и резные бордюры, которые вились вдоль закругленных стен. Пройдя весь вестибюль, он вышел во внутренний двор.

Все кусты, деревья и клумбы уже оголились, листья сгребли в кучу, но он представил, как, должно быть, выглядит этот дворик весной и летом. На клумбе, наверное, растут нарциссы и тюльпаны, а на более высоких участках за гранитными бортиками зеленеет трава.

За кустами сирени стояли две скамейки, столик и кирпичный мангал для барбекю, у которого даже дымоход имелся.

Он немного подумал обо всех этих разных людях, что живут в доме, который теперь принадлежит ему. Тридцать две квартиры, и в них — более шестидесяти человек. Женщины, мужчины, дети. А также собаки, кошки, экзотические рыбки и волнистые попугайчики. Замечательное чувство отцовской ответственности вдруг пронзило его, странным образом напомнив, как он впервые держал на руках Катрин. Я отвечаю за тебя, и я за тобой присмотрю, подумалось ему тогда. Теперь ему нужно присматривать за несколькими десятками людей. Головокружительная перспектива!

В тени было холодно, и Хенри обмотал свой шарф вокруг шеи. Он собирался написать квартиросъемщикам приветственное письмо. Ему всегда нравилось представляться жильцам купленных им домов и заверять их, что он не собирается вводить никаких неприятных новшеств. А дальше следовало лишь следить за тем, чтобы все шло заведенным порядком, чтобы прачечная работала как надо, чтобы перегоревшие лампочки вовремя заменялись, лестницы содержались в чистоте, а комната для хранения велосипедов не была забита детскими колясками. Когда он владел несколькими зданиями, этими рутинными хлопотами занимался специальный работник, но с одним-единственным домом он без труда справится и сам. Еще он планировал повесить в вестибюле почтовый ящик, чтобы жильцы могли оставлять там записки со своими предложениями и пожеланиями.

Он снова зашел в подъезд, и дверь за ним захлопнулась. Пожалуй, она закрывалась слишком быстро, и Хенри подумал, что нужно поменять доводчик, чтобы дверь не била детишек по лицу. Он спустился в подвал и сунул голову в прачечную. Там только что сделали уборку, и поэтому внутри стоял сильный запах моющего средства. С бельевой веревки свисали три забытых носка, все — разных цветов, из двух окошек под потолком лился свет с цокольного этажа.

«Здравствуйте, меня зовут Хенри, — начал сочинять он послание, — я — новый владелец этого дома. Я с огромным удовольствием предвкушаю, как стану заботиться о каждом из вас!» Нет. Слишком уж странно… Может, жильцов совершенно не устраивает такой подход и они не хотят, чтобы о них заботились, хотя на самом деле именно этим он и занимался.

Он понимал, что люди предпочитают, чтобы у них поменьше путались под ногами. Они хотят, чтобы все работало как следует и сверкало чистотой, но не желают видеть того, как именно это достигается. В идеале все должно происходить как бы само собой. Теперь больше никто уже не хочет видеть других людей, думал он, разглядывая прачечную.

Когда Хенри снова вышел в коридор подвала и принялся исследовать другие комнаты, в глазах у него стояла печаль. На тяжелой серой металлической двери была единственная надпись: «БЕЛЬЕВОЙ КАТОК». Хенри решил отбросить меланхолию и попытался улыбнуться. Ощущение ему понравилось, и он счел правильным сохранять бодрое выражение лица.

Вытащив ключи, он попытался открыть эту дверь. Он перебрал уже все ключи на кольце, прежде чем нашелся тот, что бесшумно скользнул в замок.

Хенри открыл дверь. В комнате оказалось полно всякой всячины — деревянных досок, целых бревен, банок с краской и шпаклевкой, гипсокартона, пластмассовых ведерок с гвоздями и шурупами, рулонов изоляционных материалов. Хенри нахмурил брови. Для чего все это тут лежит? Он поднял несколько листов фанеры и потрогал стекловату, хотя и знал, что кожа потом будет немилосердно чесаться из-за впившихся в нее стекловолокон.

«Может пригодиться», — подумал Хенри.

Он направился на чердак. Узкая дверь, которая вела к нему, располагалась в конце коридора. Потолки тут были ниже, чем во всех остальных помещениях. Хенри не отличался высоким ростом, и ему не пришлось сгибаться в три погибели, но даже здесь его одолела клаустрофобия, и он неосознанно ощутил себя пойманным в ловушку.

Связка ключей в кармане гремела при ходьбе. Он казался себе тюремщиком, человеком, обладающим властью. Ключи на кольце делали его незаменимым. Он улыбался, сам того не замечая.

По одной стене длинного коридора шли двери кладовых и другие, поменьше, которые выглядели несколько странно. Остановившись, он посмотрел на одну из таких металлических дверей. За ней был не электрический щиток, который находился в другом, отдельном помещении. Он понятия не имел, для чего она устроена, и никогда прежде не видел ничего подобного. Он попробовал поискать ключи, которые подошли бы к этой двери, но ничего не обнаружил. Тогда он сделал попытку открыть ее с помощью одной лишь грубой силы, но в этом тоже не преуспел.

Может быть, это люк доступа к пространству под гребнем крыши или к вентиляционной шахте? Решив позднее рассмотреть все тут получше, Хенри оставил эту дверь в покое и направился к другой, маленькой, ведущей к чуланам для хранения вещей.

Там было холодно. Просторный чердак был плохо утеплен, балки местами обнажились. Все-таки это было старое здание, пусть о нем и хорошо заботились. Хенри ходил взад-вперед между чуланами, набитыми велосипедами, коньками, лыжами, коробками, старыми стульями, завернутыми в бумагу картинами и светильниками с разбитыми абажурами.

Превратить все это в квартиры — сложная задача, но он может пробить тут окна во двор и пристроить балкончики. Балки будут смотреться очень симпатично, создавая в квартирах верхнего этажа особую атмосферу.

Хенри огляделся, стоя у северного фронтона крыши. Он посмотрел на доски, из которых была сделана северная стена, потом повернулся посмотреть на южный конец чердака. И нахмурился.

Во всем этом было нечто очень странное. Он снова посмотрел на южный фронтон, потом перевел взгляд на северный. Что-то было не так, но даже под угрозой смерти он не мог бы сказать, что именно, и рылся в памяти, ища полезную информацию.

Холодный сквозняк пронесся по чердаку, и свет внезапно погас. Он двинулся назад к светящейся красной кнопке реле, пробираясь на ощупь мимо зарешеченных дверей чуланов. Было совершенно темно, если не считать красного сияния выключателя. Несколько раз он чуть не упал.

Когда Хенри добрался до выключателя и чердак снова залило светом, ему подумалось, что сердце вот-вот должно успокоиться, но оно продолжало частить. Тяжело дыша, он дико оглядывался по сторонам. Вначале он не мог понять, что за чувство его обуяло, но потом понял: это было ужасное ощущение, что за ним наблюдают.

* * *

Он остановился перед спальней, открыл дверь и застыл в дверном проеме. Он некоторое время смотрел на спящую женщину, которая видела беспокойные сны. Она неровно дышала и вертелась в постели. Он подождал, пока она успокоится; на это потребовалось несколько минут, но ему было не занимать терпения. Он давным-давно привык к ожиданию.

На первый взгляд женщина в кровати напоминала Лили, но он знал, что они совершенно непохожи, если присмотреться повнимательнее. Глаза Лили окружали морщинки, а лицо этой женщины, возрастом лет под тридцать, было совершенно гладким. Ее темные волосы, длинные и кудрявые, разметались по подушке.

Женщину звали Ханна, и обычно она была тут одна. Иногда к ней присоединялась другая женщина, тоже темноволосая. Они разговаривали между собой на языке, которого он не понимал, но его это не смущало. Иногда даже лучше не знать, о чем говорят люди, и просто находить утешение в звучании их голосов.

Он был взволнован. Он чувствовал себя беспокойным, уставшим и взвинченным. Он не спал уже несколько ночей, а если задремывал, к нему подкрадывались кошмары. Поэтому он проводил предрассветные часы, прогуливаясь по этажам.

Между висками возникло напряжение, в шее тоже ощущалась неловкость. Перед внутренним взором мелькали образы. Он отмахивался от них, как от мух, закрывал глаза и ждал, когда они исчезнут.

Страшные сны приходили к нему и уходили на протяжении многих лет. Они были разными. Часто ему снились огромные толпы людей, которые, широко раскинув руки, двигались на него, готовые схватить. В другие ночи он видел сотни рук, бегавших по его телу, пальцы превращались в змей, которые скользили по нему туда-сюда. Но сейчас его каждую ночь, вот уже несколько недель, посещал один и тот же кошмар, после которого он всегда просыпался с жестокой головной болью.

Лили, раскинувшись, лежала на полу у стены. Ее тело было белым, как фарфор. Он снимал с нее ночную рубашку и видел, что синяки с ее кожи исчезли. Он расчесывал пальцами ее волосы, ниспадавшие водопадом. Ее тело было теплым и мягким, но она не шевелилась, когда он до нее дотрагивался. Тогда он наклонялся, чтобы поднять ее. Она была не такой тяжелой, как на самом деле, — словно ее тело стало полым, лишенным крови, внутренних органов и скелета. Он пытался дотронуться до ее лица, но внезапно ее тело раздавалось в стороны, белая кожа лопалась, как яичная скорлупа, и распадалась на части. Из того, что осталось, лезли личинки, жирные белые черви, которые копошились огромным отвратительным мясистым комом. Тело Лили у него на руках превращалось в скопище червей, мух и жуков, которые начинали ползать по его туловищу. Такая трансформация ужасала его. Насекомые облепляли его торс, забирались в рот, глаза, уши. Он просыпался, и ему казалось, что по простыням ползают жуки. Он старательно отряхивал руки и ноги, но кожа все равно потом целый день чесалась.

Образы из снов могли являться почти в любое время. Он моргнул, и по лежащей перед ним в кровати женщине тоже поползли черви, но, когда он снова моргнул, они исчезли. Женщина закинула руку за голову на подушке, а он стоял рядом, так близко, что ощущал влагу и запах ее дыхания.

На миг его обуяло острое желание коснуться ее, погладить ее щеку так же, как он гладил щеку Лили, когда смотрел на нее, но он заставил себя сдержаться и снова выпрямился.

Он бросил на нее последний взгляд. Ее грудь поднималась и опускалась. Он скользнул под кровать, положил голову на пол и подтянул ноги к груди.

Он был близко. Между его лицом и женщиной было меньше метра. Он почти ощущал ее тепло, ее спокойствие изливалось на него сквозь простыни, сквозь перья матраса и планки каркаса кровати.

Его дыхание замедлилось, войдя в такт с ее дыханием, и он мирно уснул. И этой ночью ему не снилось никаких кошмаров.

* * *

Ванья выставила на стол сок, йогурт, хлеб, масло, сыр, ветчину и салат.

— Доброе утро, — сказала она, наклоняясь, чтобы поцеловать Альву в щеку.

Та отвернулась, и губы угодили ей в ухо.

— Девочки, завтрак, — крикнула Ванья старшим дочерям. Те прибежали к кухонному столу.

Эбба и Санна без остановки тараторили о хоккейных тренировках, об одноклассниках и о лагере, в который они отправятся на следующие выходные. Ванья спросила их, поедет ли с ними кто-то из родителей, чтобы помочь учителям следить за детьми.

— А ваш класс никуда не едет? — спросила Ванья у Альвы, но та даже не подняла глаз от своего йогурта.

— Даже если бы и поехал, Альва бы все равно дома сидела, — сказала Санна, — потому что у нее нет друзей.

Альва лягнула Санну под столом. Та взвыла и лягнула ее в ответ. Альва почувствовала, как Саннина нога, едва не задев ее, угодила в ножку стула.

— Девочки, хватит там возиться, — сказала Ванья. Санна скорчила Альве рожу.

Эбба посмотрела на мать.

— Убийцу уже поймали? — спросила она, взяв из плетеной корзинки кусок хлеба.

— Нет, не думаю, — сказала Ванья.

Она задумалась на несколько секунд.

— Во всяком случае, в газетах ни о чем таком не писали. Полагаю, это означает, что ничего не изменилось.

Ванья встала и пошла к холодильнику, чтобы взять молока для кофе.

— Что, папиной малышке страшно? — негромко прошипела Альве Эбба, надув губу. Когда Ванья повернулась к ним, Эбба как ни в чем не бывало тихо сидела на своем стуле.

Альва подумала о Чарли, который лежит на больничной койке в обществе нелепого плюшевого мишки, как недоумок какой-то. Она не смогла совсем избавиться от этого мальчишки, но во всяком случае в классе его сейчас нет. Она окинула взглядом Эббу с Санной и подумала, что могла бы уложить в больницу и их тоже. От одной только мысли об этом ей стало легче.

— Чего ты ухмыляешься? — спросила Эбба. Альва почувствовала, как внутри у нее клокочет гнев.

— Не разговаривай с сестрой таким тоном, — сделала замечание Ванья.

Санна и Эбба доели завтрак и снова исчезли у себя в комнате. Альва и Ванья остались в кухне. Масло таяло на столе от утреннего солнца.

Альва проглотила последнюю ложку йогурта и встала.

— Милая, не могла бы ты остаться еще на минуточку? Пожалуйста. Мы с тобой что-то давно не болтали.

— Я не хочу с тобой разговаривать, пока не увижу папу.

— Но, Альва, ты должна понять, что сейчас это невозможно. Я знаю, ты думаешь, что это я во всем виновата…

— Ты и правда во всем виновата, — перебила Альва. — И это ты ничего не понимаешь!

— Ну, может, я и не понимаю, — сказала Ванья. Неожиданно она как будто стала гораздо старше. — Но папа не может приехать. Я хотела бы, чтобы он мог, но это было бы для нас плохо.

Альва сложила руки на груди.

— Для меня это было бы хорошо, — сказала она. Ее голос звучал куда более по-детски, чем ей хотелось бы.

— Я в этом не уверена, Альва. Я думаю только о том, как лучше для тебя, неужели ты этого не видишь?

Альва схватилась за стул и вцепилась в него так, что побелели костяшки пальцев.

— Я не хочу здесь жить, я не хочу жить с Санной и Эббой, и я не хочу жить с тобой!

— Прекрати вести себя как младенец! — раздраженно вздохнула Ванья. — Пожалуйста, просто делай, как я говорю, и все.

Ее голова мелко тряслась. Альва подняла руку, схватила свой полупустой стакан с соком и швырнула его на пол.

— Что, черт возьми, ты творишь? — закричала Ванья, спеша убрать забрызгавший все вокруг сок. — Стой спокойно, тут кругом стекло, — сказала она. — Подожди здесь, принесу тебе какие-нибудь тапочки, чтобы ты не порезалась.

Девочка решительно двинулась прочь из кухни.

— Альва, подожди! Вернись! Ты должна помочь мне убрать это безобразие.

Та ничего не ответила.

— Господи, ну и что мне с тобой теперь делать?

* * *

Хенри оторвал палец от кнопки дверного звонка. Внутри квартиры все еще раздавался его звук. Послышались шаркающие шаги, потом дверь открылась настолько, насколько это позволяла накинутая изнутри цепочка.

— Да? — сказала пожилая женщина, выглядывая в образовавшийся проем.

— Здравствуйте, меня зовут Хенри Юнсон, и я новый владелец этого дома. Я просто решил зайти поздороваться и поинтересоваться, не могу ли я взглянуть на вашу квартиру.

Пожилая дама смерила его взглядом и надела очки, которые висели на шнурке у нее на шее.

— Как, вы сказали, вас зовут?

— Хенри Юнсон, новый владелец дома.

Старушка сняла цепочку.

— О, славно. Я получила ваше письмо. Меня зовут Дагни, — сказала она, протягивая тонкую руку.

Прибежала, стуча когтями по паркету, маленькая собачка. Хенри подавил желание попросить старушку подстричь ей когти, чтобы поберечь полы.

— Проходите, я сварю кофе. Тапочки вот тут, в корзине.

Она показала на кучу мягких домашних тапок всевозможных размеров, таких же, какие носила сама, золотистых и серебристых. Хенри выбрал тапки побольше и сунул в них ноги. Он чувствовал себя слегка по-дурацки, но понимал, что сейчас не время критиковать заведенные хозяйкой порядки.

Дагни исчезла в помещении справа, и Хенри догадался, что там кухня. Двинувшись следом за ней, он заметил, как необычно узок коридор. Расстояние между стеной и встроенным шкафом на другой его стороне никак не могло быть больше метра.

Прислушавшись к тому, что происходит в кухне, Хенри открыл дверь в конце коридора, чтобы посмотреть, что за ней. Там оказалась вполне обычная кладовка, заполненная коробками и старой одеждой.

— Присаживайтесь, — сказала Дагни, когда он вошел в кухню.

Квартира радовала глаз. В конце кухни, обставленной в духе пятидесятых, имелась просторная кладовая, по стене тянулся ряд полок.

— Красиво у вас, — сказал Хенри, отодвигая стул.

— Да, правда же? — отозвалась Дагни, отмеряя ложками кофе для кофеварки. — Я живу тут пятнадцать лет, но по ощущениям это целая жизнь.

Она включила кофеварку, и внутри забулькало. Из недр одной из кухонных полок была извлечена жестянка с печеньем. Хенри прочистил горло.

— Ну, я собираюсь пройтись по всему дому и побывать в каждой квартире. Думаю, хорошо будет познакомиться со всеми, кто тут живет.

— Понимаю, да и компания всегда приятна.

Она выставила на стол чашечки с цветочным узором, а собачка вилась у ее ног. Тонкие и хрупкие чашечки напомнили Хенри о матери, которая любила такой же фарфор.

— Так, значит, вам тут нравится?

— О, очень! Буду жить здесь, пока меня не загонят в дом престарелых.

Дагни улыбнулась и подлила молока из кувшина. Сахарница с ложкой уже стояла на столе.

— Для человека вроде меня у этой квартиры как раз подходящий размер.

Ее лицо слегка просветлело.

— Ну и конечно, для Дейзи тоже.

— Для Дейзи?

— Да, это моя малышка кокер-спаниель.

В кувшин нацедился кофе. Дагни засуетилась у кофеварки, наполнила чашечку и поставила ее перед Хенри.

— А какая тут вообще площадь, если поточнее?

Дагни ненадолго задумалась.

— Мне кажется, около шестидесяти квадратных метров.

— О, так много? — сказал Хенри. — Мне кажется, квартира выглядит как-то поменьше.

Дагни пригубила кофе. Когда она пила, ее верхняя губа слегка кривилась.

— Нет, я практически уверена, — сказала она, аккуратно дуя на кофе, — в контракте сказано: шестьдесят. Хотите, поищу его?

— Что вы, совершенно незачем.

Он улыбнулся и взял с тарелки печенье с джемовой прослойкой.

После того как кофе был выпит, Дагни показала ему спальню, ванную и гостиную. Экскурсия закончилась в прихожей, где Хенри остановился, чтобы еще раз осмотреть кладовку.

— Коридор тут узкий, — сказал он, барабаня пальцами по стене. Стена отзывалась глухим стуком, и он догадался, что это несущая конструкция.

— Да, это единственное, что плохо в этой квартире, — сказала Дагни. — Когда мне понадобятся ходунки, разворачиваться тут будет сложновато.

Хенри выскользнул из золотистых тапочек и положил их обратно в корзину, потом надел свои ботинки и снял с вешалки пальто.

— Если у вас возникнут какие-то вопросы или что-то понадобится, смело связывайтесь со мной, — сказал он и открыл дверь. — Спасибо, что все мне показали, и за кофе тоже.

— Не за что, мне только в радость, — откликнулась Дагни и помахала ему рукой, прежде чем закрыть за ним дверь и снова накинуть цепочку.

Хенри решил пойти домой пешком. Стояла хорошая погода, пусть солнце и не грело, но чувствовать на лице его лучи было приятно. Он шел по улице Свеавеген. Тут было довольно оживленное движение, и его чуть не сбил велосипедист. Тогда он свернул в сторону центра, миновал Культурный дом[3] и площадь Сергеля, потом спустился до парка Кунгстрэдгорден, чтобы передохнуть там на скамейке. Из декоративного пруда откачали воду, и в нем было полно мусора вроде пустых коробок из-под еды навынос.

Он откинулся на спинку сиденья. С коридором квартиры Дагни все-таки что-то не то. Слишком уж он узкий и слишком длинный. Подобные странности планировки он должен был бы заметить, когда смотрел чертежи задания, но ведь не заметил же.

По парку гулял холодный ветер. Хенри встал со скамейки и двинулся домой.

Когда он снова оказался в собственной квартире, то сразу же отправился в кухню и уселся там за стол с поэтажными планами. Он проглядывал их, пока не добрался до жилья Дагни. Кухня на чертеже выглядела именно так, как он предполагал: почти квадратной, с выходящим на улицу окном. Гостиная тоже казалась нормальной, как и ванная. Спальня была прямоугольной, где-то три на пять метров. Хенри не думал, что Дагни заметила, как он считал шаги в спальне, когда шел полюбоваться картиной, висящей на стене. Он сам толком не знал, для чего это делает, но квартира его озадачила.

В углу плана квартиры стоял штамп архитектора. Это были оригинальные чертежи тысяча девятьсот одиннадцатого года, которые Хенри заказал в городском архиве. Если верить этому плану, ширина коридора в квартире Дагни — метр шестьдесят сантиметров. Кладовка на оригинальном чертеже тоже была, но, похоже, в другом месте.

Хенри посмотрел на часы. Почти шесть. Наверное, ему стоит нажарить себе отбивных и открыть пиво, чтобы выпить его перед телевизором. Каждый день одно и то же: простой ужин, легкое пиво и целый вечер у телевизора, но сейчас у него нет аппетита.

Он собрал чертежи, скрутил их в трубочку и сунул в черный пластиковый тубус с ремешком на конце, вышел из дома и направился по мостовой прямиком к автобусной остановке. Тут же подъехал синий автобус номер два, и Хенри уселся на сиденье сразу за водителем.

Вероятно, за этими странностями не кроется ничего особенного. Больше чем за сто лет много чего могло произойти — бывают же всякие перестройки, реиновации, усовершенствования. Возможно, при возведении здания строители просто не следовали первоначальному проекту. Возможно, внесенные изменения не были зарегистрированы в жилищном реестре. Но законно ли это? Хенри понятия об этом не имел.

Приехав на Тегнергатан, он поднялся на лифте к квартире Дагни и нажал кнопку звонка. Та была потрясена, увидев его снова так скоро, но позволила войти в прихожую и выслушала объяснения.

— Как странно! — сказала Дагни. — Но вы проходите, пожалуйста, осматривайтесь.

Хенри открыл дверь в кладовку в коридоре и сдвинул в сторону всю одежду. Он стал разглядывать стену и аккуратно простукивать ее в разных местах, старательно прислушиваясь, не меняется ли звук, но не услышал никакой разницы. Куда бы он ни ударил, отовсюду доносился одинаковый стук. Когда он стал барабанить костяшками пальцев по другим стенам, результат оказался тем же. Хенри отступил обратно в прихожую и улыбнулся Дагни, потом показал на встроенный шкаф в конце комнаты.

— Действуйте, не стесняйтесь, — сказала Дагни. Она открыла дверцу, и он уставился на коробки и стопки одежды, которые уже видел сегодня раньше.

Часы на здании церкви начали бить, и Хенри считал удары. Семь. Разве это не счастливое число? Он поднял несколько коробок и выставил их в коридор.

Он понятия не имел, что ожидал там найти и что, кроме крыс, могло оказаться за стеной. Хенри пока только пытался понять, в чем смысл тех различий между планом и реальностью, которые он обнаружил, но знал, что должен провести расследование.

После того как задняя стенка шкафа целиком оказалась на виду, он наклонился и провел по ней рукой. Стена была неровной. Он осторожно постучал по ней. Тот же звук, что и раньше: глухой невыразительный стук. Хенри уже собрался выпрямиться, когда заметил, что структура стены тут другая. Участок под его пальцами был более гладким, чем другие места. Он присмотрелся повнимательнее.

Это был гладкий квадрат площадью где-то метр на метр. Хенри провел ногтем по его краю. Тут он услышал, как Дагни спрашивает из коридора:

— Нашли что-нибудь?

Хенри подскочил, внезапно обнаружив, что он, оказывается, не один.

— Кажется, да, — сказал он, полуобернувшись, чтобы посмотреть на пожилую даму. — У вас ведь, скорее всего, нет никаких инструментов, правда?

Дагни заколебалась.

— Ну, думаю, где-то на полках у меня завалялись молоток и отвертка. Сейчас посмотрю. — Она ненадолго исчезла и снова появилась уже с инструментами.

Хенри взял отвертку и нашел на полке фонарик, который зажег и приспособил к стене. Так заплатка была лучше видна, и он провел по ней пальцами, обнаружив в конце концов несколько саморезов. Он повозился с ними некоторое время, и наконец закрашенные белой краской саморезы стали поддаваться.

Их было восемь, и он выкрутил все до единого. Потом взялся обеими руками за панель. Стоять на коленях было тяжело, и спина у него разболелась. Он крякнул, подцепив ногтями края панели, и потянул ее на себя.

Ничего не произошло.

Панель не пошевелилась. Он снова потянул, но не сдвинул ее ни на сантиметр.

Хенри выпрямил спину, и все суставы у него захрустели. Сквозь щель в приоткрытой двери он видел Дагни.

— Ну как дела? — спросила она.

— Так себе, — сказал Хенри, снова нагибаясь.

Панель держалась крепко. Как он ни старался ее сдвинуть, ничего не выходило.

Он снова принялся разглядывать панель в поисках каких-нибудь винтиков, которые до этого не замечал. Потом сдался и вернул все на свои места, расставил коробки и выключил фонарик.

Дагни смотрела на него, она жаждала новостей. На ней были все те же золотистые домашние тапочки.

— Похоже, в стену вделана панель, — сказал Хенри, потирая поясницу, — но я не смог ее снять. Кажется, она крепится с другой стороны, но, чтобы посмотреть, как именно, пришлось бы разбирать всю стенку.

— Наверное, это было бы немножко чересчур, не находите? — проговорила Дагни.

Наклонившись, чтобы обуть ботинки, Хенри снял с бедра приставший комок пуха и отряхнул одежду от пыли и ворса.

— Пожалуй, что так, — ответил он. — Думаю, это, скорее всего, какой-то смотровой люк.

Выйдя на лестничную площадку, Хенри добавил:

— Но мне кажется, что все это очень странно.

* * *

Стоя за стеной, он прислушивался, не донесется ли из квартиры шум. Там было тихо, даже собачонка, судя по всему, уснула. Когда он нанес им первый визит, собачонка принялась лаять — в то время она была еще щенком, — но он обезвредил ее, найдя в холодильнике ветчину. Теперь она обычно поджидала его, когда он выходил из шкафа.

Собачка всегда сидела где-то поблизости, виляя хвостом, такая светло-коричневая, с большими печальными глазами и язычком, то и дело мелькавшим под носом. Он всегда шел прямиком в кухню, чтобы найти ей какое-нибудь угощение, а потом они садились на диван, и он гладил ее за ушами. Ее шерсть была такой мягкой, а маленькое тельце — таким теплым! Ему очень нравилось прижимать ее к груди.

У него возникало множество чувств, а он даже не знал, как их назвать. Они теснились в груди и в сознании, и отделить их друг от друга было невозможно. Он хотел, чтобы кто-нибудь объяснил ему, что происходит и что все это значит, но поговорить было не с кем.

Он подумал о той ночи год назад или около того, которую провел под кроватью Йенса и Лили. Он прокрался туда около двух часов ночи, а через час его разбудил скрип кровати.

Раздался шепот Лили. Йенс что-то пробормотал ей в ответ. Человек под кроватью силился услышать, что они говорят. Потом они начали дышать быстрее, и каркас кровати стал ритмично ударяться о стенку. Несколько секунд он раздумывал, не следует ли ему выскочить из-под кровати, чтобы спасти Лили. Потом он понял, что происходит.

Он бы очень хотел не испытывать такого ужасного смущения. Все это время под кроватью он чувствовал себя возбужденным, но смущенным, а еще — счастливым, как будто каким-то образом был участником всего происходящего. Хотя он не хотел испытать того, что случилось с Лили. Это чувство… оно было ему ненавистно.

Дверь в коридор беззвучно распахнулась. Свет был выключен, а луну заслонили тяжелые низкие тучи. За черными окнами стояла непроглядная тьма. Он ступил в квартиру.

Он закрыл глаза и постарался прочувствовать обстановку. Когда он закрывал их, остальные его чувства усиливались, и он приучил себя слушать, а не смотреть.

Тут было необыкновенно тихо, гораздо тише, чем обычно. Это действовало ему на нервы. Что-то было не так. Он решил отступить.

Потом раздался собачий лай. Оглушительный высокий лай разорвал тишину. Маленькая собачка сидела на полу в коридоре. Он подпрыгнул, когда она снова начала тявкать.

— Тс-с! — прошептал он, но собачонка опять коротко взлаяла. Он бросился в кухню и открыл холодильник, но кусок ветчины не заставил собачонку замолчать.

Он услышал голос, донесшийся из темноты:

— Дейзи? Что такое?

Голос был ломким и хриплым.

Он открыл продуктовую кладовую и втиснулся между пакетами с продуктами. Он закрыл за собой дверь, но собачонка скреблась в нее лапами и продолжала лаять.

Времени на размышления у него не было. Он открыл дверь, схватил собачонку и распахнул и без того приоткрытое окно над кухонным столом. Потом вышвырнул туда собаку и бросился обратно в надежную кладовую.

Секунду спустя он услышал из кухни дрожащий голос:

— Дейзи?

По ковру зашелестели шаги, пара тапочек шаркала по его длинному ворсу.

— Дейзи? Куда ты убежала?

Потом он услышал вскрик, когда старушка заметила открытое окно. Он мог представить себе, как она стоит, высунув голову наружу, и смотрит на улицу с высоты шестого этажа.

— Дейзи… — ослабшим голосом прошептала женщина. Ножка стула с визгом проехалась по полу.

Он слышал всхлипывания старушки. Он закрыл глаза и всем телом вжался в стену. Ему пришлось согнуться в три погибели, чтобы не врезаться головой в потолок.

Время шло, а он так и стоял, замерев, потирая паль нами грудь. Над сердцем у него болело. Может быть, там что-то сломалось? Он беспрерывно облизывал губы.

Он снова услышал визг ножек стула по полу, и окно закрылось. Старушка с грохотом задвинула щеколду, и ее шаги замерли где-то в коридоре. Открылась и закрылась входная дверь. Он выскочил из своего укрытия и поспешил в спальню.

* * *

Хенри взял сковородку и поставил на плиту. Бросил кусок масла, подождал, пока оно растопится, и положил колбасу. Поставил на стол стеклянную миску с картошкой, уже почищенной и отваренной, и посыпал ее укропом. Рядом стояла тарелка со свеклой, которую он сварил и приправил петрушкой.

Когда основное блюдо его обеда зашипело на сковородке, он достал серебряные столовые приборы и тарелку с изображением виноградной лозы. Потом вынул из посудного шкафчика хрустальный стакан, а нож и вилку аккуратно разместил возле тарелки. Отступил на шаг, чтобы посмотреть на дело своих рук, поправил салфетки в стакане и положил колбасу в тарелку.

Он всегда обедал за кухонным столом. Ему нравилось читать за едой газету или смотреть на улицу, по которой спешили нервные, сосредоточенные люди. По вечерам снаружи темнело, тиканье часов казалось слишком громким, и смотреть было особо не на что. Тогда он обычно брал тарелку с собой на диван и смотрел там телевизор.

Наполовину опустошив тарелку, он вдруг вспомнил другой случай, когда ел точно такую же колбасу. Это было вечером, за день до того, как от него ушла Маргарета. Ему вдруг показалось, что колбаса разбухла у него во рту. Он все жевал и жевал ее и пытался глотать, но она комом встала в горле. Тогда он выплюнул ее на салфетку и сделал глоток пива. Это сразу помогло.

В тот вечер он стоял у плиты в их старом доме и жарил колбасу, а Маргарета вернулась с конференции. Она уселась за кухонный стол, налила себе бокал красного вина и выпила его одним махом.

— Удачная конференция? — спросил он, доставая тарелки.

Она следила за его движениями усталым раздраженным взглядом. Потом заговорила, презрительно поджимая губы:

— Ты ужасно скучный и предсказуемый, Хенри! Меня это бесит!

Она встала и забрала с собой свое вино. Еда стояла на столе. Хенри сидел и в одиночестве ел быстро остывающий ужин.

Сейчас он смотрел на такую же колбасу. Свекольный сок окрасил картошку в пурпурный цвет, в растопленном жире плавали горошинки перца. Он встал, соскоблил остатки еды в ведро, завязал мусорный пакет и выставил его за дверь, чтобы потом вынести.

Он вымыл посуду: вначале стакан, следом за ним — вилку с ножом, тарелку, сковородку, ковшик и картофелечистку. Тщательно все вытер и убедился, что ни на фарфоре, ни на вилке и ноже не осталось кусочков пищи. Посуда блестела, когда Хенри расставил ее по местам. Затем он протер стол, на котором готовил.

Он перебрался в гостиную и некоторое время смотрел телевизор, а потом пришла пора собираться и ехать на метро в Сольну. Он всегда принимал душ за три минуты. Незачем расходовать электроэнергию, даже сейчас, когда он живет в многоквартирном доме и не должен отдельно платить за горячую воду. Хенри использовал обыкновенное мыло, смывающееся без следа, а не жидкий гель для душа, аромат которого остается на коже, и ты весь день благоухаешь цветами. Потом он вытерся фланелевым полотенцем, постиранным со средством для смягчения ткани. Протер подмышки роликовым деодорантом, причесался и отправился в спальню за рубашкой.

Глядя на себя в зеркало, Хенри почувствовал гордость. Он выглядел ухоженным и респектабельным, а его светло-зеленый галстук идеально подходил к зеленым носкам. Хенри дважды повернул в замке ключ, запирая за собой дверь, и спустился на улицу.

На остановке он встал в очередь за молодым человеком в кожаной куртке и женщиной средних лет в ярко-красном шарфе. Только Хенри собрался заметить, что сегодня резко похолодало, как из-за угла выехал автобус. Он успел прикусить язык как раз вовремя.

У Катрин были волосы Маргареты и глаза Хенри. Она улыбнулась, открывая дверь и передавая ему Вильду, а потом бросилась обратно в кухню.

— У меня тут убегает! — крикнула она в прихожую. Хенри сел на скамью под вешалкой с пальто и попытался разуться, а Вильда пока трудилась над тем, чтобы снять с него очки.

Когда он сказал, что заглянет, Катрин спросила, нельзя ли перенести это на следующую неделю, но он объяснил, что время не терпит. Ему нужно было сказать ей нечто важное, и на этот раз дело действительно обстояло именно так.

— Как ты вообще? — спросила она, выходя из кухни.

Вильда извивалась у него на коленях, и он спустил ее на пол. Она уползла и схватила одну из бесчисленных игрушек, которые валялись на выложенном плиткой полу.

— Неплохо, — сказал он и положил руку ей на плечо. — Я могу чем-то тебе помочь?

Она вытирала плиту, покрытую коричнево-желтой кашицей.

— Нет, сиди, просто поглядывай за тем, что Вильда тащит в рот. Она такая быстрая! А я только недавно перестала беспокоиться о том, что тащит в рот Виктор.

Катрин подняла крышку кастрюли и посолила еду. Маленькие белые гранулы рассыпались по столу.

— Он спит? — спросил Хенри.

— Нет, Мартин пошел забрать его из садика.

Она бросила взгляд на часы у двери:

— Вообще-то, они должны уже быть дома.

— О, так Виктор уже ходит в садик?

Катрин повернулась к нему от плиты:

— Да, он уже совсем взрослый. У меня не хватает сил сидеть дома наедине с двумя дикими животными, которые еще и везде лазают.

Ее голос звучал резко и убежденно. Эта ее манера речи всегда напоминала ему Маргарету, и чем старше Катрин становилась, тем сильнее походила на мать. Она снова повернулась к плите.

— Да-да, конечно, — сказал Хенри.

Он использовал самый свой дипломатичный голос, чтобы дочь поняла: он не собирается бранить ее за то, что она не стала держать детей дома так же долго, как Маргарета.

— Я не подумал, что он уже так вырос, я слишком давно его не видел.

Катрин резко обернулась:

— Пап, не начинай! Ты же знаешь, мы рады тебя видеть, когда у нас есть время, но сейчас столько всего навалилось…

Хенри поднял руки и наклонился, чтобы отобрать у Вильды макаронину.

Они услышали, как хлопнула дверь, и в кухню вошел Мартин. Они сели ужинать. Чтобы накормить, искупать и уложить Вильду, понадобилось несколько часов. Мартин ушел наверх, почитать перед сном Виктору, а Катрин сварила Хенри кофе. Себе она сделала чай с фенхелем и несколько раз опустила в чашку чайный пакетик, прежде чем отжать его.

— Так что, ты опять занялся недвижимостью? — удивленно спросила она. — Когда ты решил за это взяться?

Хенри снова вскинул руки:

— Мне бы хотелось вначале с вами посоветоваться, но все произошло так быстро, ну, я и ухватился за сделку.

Он взял шоколадную пралине из коробки, которую сам же и принес.

— Дом стоил очень дешево, и он такой красивый. Я покажу тебе фотографии, ты в него влюбишься! Но у меня есть кое-какие вопросы.

Вошел Мартин с Виктором на руках. Мальчик тер глазки.

— Он совершенно вымотался, но не спит, — сказал Мартин. — Я положу его в коляску и пройдусь — может, он хоть на прогулке уснет.

Катрин бросила на него быстрый взгляд:

— Но я думала, мы договорились придерживаться режима!

Мартин засунул Виктора в спальный мешок, предназначенный для сна в коляске, и надел пальто.

— Давай начнем завтра? Сегодня у меня нет сил этим заниматься, — сказал Мартин. Он исчез за дверью. Из окна до Хенри донесся хруст гравия под колесами коляски.

Катрин допила свой чай и приложила ладонь ко лбу. Она выглядела еще более усталой, чем обычно.

— В общем, — сказал Хенри, — я обнаружил нечто странное.

Он разложил на полу план квартиры Дагни и рассказал о своем открытии.

— Ой, неужели? — сказала Катрин, моргая.

Она подошла к кофеварке и налила кофе, сначала в опустевшую чашку Хенри, а потом и в свою.

— И что же это значит?

Хенри с энтузиазмом замахал руками над столом:

— Ну, я точно не знаю, что там такое, но мне кажется, что за стеной есть что-то, чего нет в планах.

Катрин откинулась на спинку стула.

— Я хотел спросить тебя: не сталкивалась ли ты с чем-то подобным, когда работала с агентами по продаже недвижимости?

Она ненадолго задумалась.

— Насколько я могу припомнить, нет, хотя иногда и случается, что продавцы пытаются приврать про площадь квартир и говорят, что они больше, чем есть на самом деле, но тут уж замеры в помощь.

Хенри смотрел на чертеж соседней с Дагни квартиры. Она была абсолютно такой же, но как бы в зеркальном отображении.

— Ты уверен, что правильно все измерил? — спросила Катрин.

Хенри развернул на столе второй чертеж.

— Я подумал, что, возможно, ошибся, поэтому вернулся и проверил другую квартиру. Там живет парень, он в отпуске по уходу за ребенком, дружелюбный такой, чем-то на Мартина похож немного. Оказывается, в наше время такие вещи вполне себе практикуются.

Катрин, казалось, слегка разозлилась:

— Ты сейчас как викторианец какой-нибудь говоришь.

— Ладно, так или иначе, там я обнаружил аналогичное несоответствие с планом, и панель со стены не снялась и там.

Он ткнул пальцем в изображение коридора и достал маленькую линеечку, чтобы сделать замер.

— Если верить чертежу, тут ширина метр шестьдесят, а расстояние между стенами кухни — четыре тридцать. А если измерять на месте, получается, что ширина коридора всего метр, а кухни — три девяносто.

Взгляд Катрин переместился на часы.

— А это не обычный смотровой люк? — сказала она. — Не волнуйся из-за этого, я вообще не вижу тут никакой проблемы.

Глаза Хенри загорелись, и он взял Катрин за руки. Они были холодными. Он провел по ним большими пальцами.

— Я не знаю, но ты только вообрази…

Хенри оборвал сам себя.

— Я имею в виду — только подумай, а вдруг за ними потайной ход, о котором никто не знает?! Разве это не захватывающая перспектива?

Катрин отодвинула свой стул от стола и поднялась.

— Это у тебя какие-то фантазии, пап, ну с чего бы там взяться потайному ходу? Если там что и есть, так это воздуховод. Тоже мне, открытие.

Она взяла кружки и поставила их возле раковины. Хенри встал и пошел в прихожую.

Катрин последовала за ним, подождала, пока он наденет пальто, и открыла дверь.

— Рада была повидаться, — сказала она и поцеловала его в щеку на прощание.

* * *

Он подошел к люку в стене и аккуратно открыл его. Звуки работающего телевизора стали отчетливее, и девочку он теперь видел лучше. Он как будто ощущал, как из комнаты тянет теплом, но, наверное, это было всего лишь игрой воображения.

Как обычно, девочка сидела возле матери на диване. Ее сестры втиснулись вдвоем в одно кресло. Женщина называла их Эббой и Санной. Они выглядели почти одинаково, и сказать, кто есть кто, было трудно, но младшая сестра не очень на них походила. Старшие девочки отличались от нее более худощавым телосложением, вьющимися волосами, более темными и пышными, и иначе двигались, быстро скользя по комнате. Младшая перемещалась медленнее и как-то вдумчивее.

— Альва! — позвала ее мать, и он подумал, что имя ей подходит. Она выглядела именно как Альва. Ему это нравилось.

Мать вручила девочке пакетик с соусом и достала мисочку, где лежали чипсы и кукурузные хлопья со вкусом арахиса. Он был голоден, и с этим, вероятно, надо было что-то делать. Мать наполнила стаканы кока-колой, и Альва выпила свою большими глотками.

Эта девочка… Было в ней что-то особенное. Он явственно ощущал это, и поэтому ему приходилось следить за своим дыханием. Он дышал с присвистом и даже вынужден был зажать рот рукой, чтобы никто его не услышал.

Прошлой ночью ему снилась та собачонка, и он проснулся в холодном поту. Он так вцепился в подушку, что на ткани остались следы ногтей. Во сне маленькое собачье тельце ударялось об асфальт, и от него во все стороны растекалась огромная лужа черной крови. На самом деле он этого не видел, но очень хорошо представлял себе, как все было.

Он час не мог уснуть снова. А потом ему приснилась девочка, за которой он сейчас подглядывал. Ее клетчатая рубашка и темно-зеленый вязаный джемпер задрались, обнажив торчащий над джинсами животик. У нее были длинные, очень светлые волосы и зеленые глаза. Он не мог догадаться, сколько ей лет, но казалось, что ее глаза старше, чем она сама. Возможно, даже старше, чем его собственные глаза.

Ему пришло в голову, что девочке, наверное, тоже понравилась бы та собачонка. Может, девочка брала бы ее на прогулки во внутренний дворик и играла с ней. И они росли бы вместе, и собака стала бы ей другом, так же как была другом ему.

Альва встала с дивана и пошла в прихожую. Он все время следовал за ней. Пожалуй, в этой девочке, с ее круглым животиком и коротенькими ножками, было нечто отталкивающее. Когда она исчезла за дверью ванной, он переключился на оставшихся членов семьи.

Было ясно, что в сцене чего-то недостает. Атмосфера в комнате изменилась. Может, температура упала, причем сразу на несколько градусов, хоть женщина и зажгла стоявшие на столе свечи.

Эбба и Санна обсуждали кого-то, кто встретился им на игровой площадке, а их мать сунула себе за спину подушку-думочку. Потом Альва вернулась, и все встало на свои места, как будто картина вдруг обрела правильные цвета.

Сам он тоже был частью этой сцены. Пусть маленькое семейство, рассевшееся у телевизора, и не знало о его существовании, он чувствовал себя кем-то близким им всем. Может, отцом? Или просто другом, которого зовут на помощь, если возникнет проблема. Или родственником, каким-нибудь двоюродным братом матери, с которым они летом ездили бы купаться на Западное побережье. Ловили бы на пирсе крабов одежными прищепками, а потом отпускали бы их обратно в море.

Он простоял на одном месте час или около того, наблюдая, как девочки и их мать молча смотрят телевизор. Потом он прислонился к стене, осел на пол, уперся руками в колени и стал раскачиваться туда-сюда. Образ мертвой собачки нет-нет да и вставал перед его внутренним взором. Лицо Лили и белые черви тоже порой возникали в его сознании, но все, что ему нужно было сделать, чтобы видение исчезло, — подумать об этой девочке.

* * *

Выдавив на щетку горошину зубной пасты, Ванья сунула ее под кран. Она совершенно вымоталась. Это был длинный день. Альва провела его целиком в одиночестве в своей комнате. Эбба и Санна сильно расстроились: утром они ходили к старушке с шестого этажа спросить, нельзя ли им погулять с ее кокер-спаниелем, но оказалось, что собачка выпала из окна и сломала себе шею. Ванью до сих пор потряхивало от деталей, которыми поделилась хозяйка собаки, рассказывая о ее смерти. В результате она решила отменить запланированную на этот день прогулку в парк на острове Юргорден[4] и вместо этого купить готовой еды в кооперативном магазине.

Она быстрыми сильными движениями водила щеткой по зубам и деснам. Завтра она сходит повидаться с Анитой. Было бы отлично, если бы Альва и Фрида смогли подружиться. Альва слишком подолгу сидит в своей комнате, читая книжки! Это ненормально. Если у нее появится подруга, может, она перестанет приставать с расспросами о Томасе и сводить мать с ума.

Ванья посмотрела на себя в зеркало. Она привыкла к своему отражению, но знала, что оно отличается от того, какой видят ее другие люди. Ее лицо было несимметричным, и каждый раз, глядя на него на фотографиях, она думала, что оно кажется каким-то искаженным.

В первый раз, когда Томас увидел ее отражение в зеркале, он просто замер, потому что не узнал ее. Тогда она посмеялась над этим, но не могла забыть, каким испуганным он выглядел.

В тот вечер, когда Томас явил свое второе, тайное лицо, пришла ее очередь испугаться. Тогда оно возникло не только в зеркале; альтер эго Томаса оказалось слишком реальным. Это новое лицо тоже было искаженным, но куда хуже, чем у нее. Ванья раньше не знала, что оно существует: тонкие губы, раздувающиеся ноздри, изрезанный морщинами лоб, брови, нависшие низко над глазами. И сами глаза — потемневшие и полные ненависти. Эта ненависть испепеляла, и она была направлена на нее, Ванью.

Но теперь это в прошлом. Она начала новую жизнь, и эта маленькая квартирка стала их новым домом. Работа учителем на замену в «Васа Риал» требовала больше усилий, чем она могла вообразить. И хотя Томас никогда особенно не помогал ей по хозяйству в пору их совместной жизни, все равно делать покупки, прибирать и заботиться о дочерях совсем одной было очень тяжело.

Она потерла щеткой язык, думая, почему ей нравится жить в квартирах. С ними меньше хлопот, нет ни газона, который надо подстригать, ни цветов, которые надо сажать, ни отопительного котла, который может сломаться и сожрать в один присест все сделанные за месяц сбережения. Были и другие причины, по которым она наслаждалась тем, что не живет больше в отдельном доме.

Ванья всегда боялась темноты, а окна ее старого дома выходили прямо в темный сад. Ей казалось, что нет ничего страшнее, чем вдруг увидеть по ту сторону окна физиономию незнакомца. Пар от его дыхания оседает на стекле, а сам он, прячась в кустах, пригибается, чтобы разбить окно и забраться в дом.

А еще в доме было много комнат, закоулков и укромных уголков. Кто-нибудь вполне мог проникнуть внутрь через дверь, которую девочки, вернувшись из школы, забыли запереть, спрятаться в кладовке под лестницей и сидеть там, пока все не стихнет и обитатели дома не уснут. А потом бесшумно вскарабкаться по лестнице, проскользнуть в комнаты и поубивать их всех одного за другим.

Томас смеялся над этими ее страхами, но она каждый вечер заставляла его спуститься вниз и проверить, заперта ли входная дверь. Когда она ночевала одна, то всегда обходила перед сном все кладовки и заглядывала под кровать. И чаще всего в таких случаях не выключала на ночь свет.

Она очень старалась не заразить этими страхами детей, и Альва никогда не казалась чем-то напуганной, но Эбба и Санна боялись темноты ничуть не меньше, чем она сама.

Ванья выплюнула пенящуюся зубную пасту в раковину. Прикинула, не принять ли ей душ, но решила просто обтереться рукавичкой. Она подумала о том фильме[5], где героиня, стоя под душем, закрывает глаза, а из-за занавески выныривает нож, и вода окрашивается кровью. Томас не давал ей смотреть фильмы ужасов, зная, что ей потом месяцами будут сниться кошмары. Проблему с душем она решила, перестав задергивать во время мытья занавеску.

Ванья склонилась над раковиной и ополоснула лицо. Она набрала воды в пригоршню и позволила струйкам стечь по ресницам. Потом взяла скраб для лица и взбила его в пену, прежде чем начать втирать в кожу.

Едва начав намыливать под глазами, чтобы смыть тушь, она вдруг ощутила, как по спине пробежал знакомый холодок. Она постаралась стряхнуть это чувство, наверняка иррациональное. Вечно у нее страхи на пустом месте! Ведь она заперла входную дверь, не так ли?

Потом на нее накатила новая волна испуга. В какой-то миг она даже не сомневалась, что за спиной у нее стоит человек, вскинув нож над ее шеей.

Она обернулась и оглядела ванную комнату. Пена, стекая с ее лица, попала в глаза, которые немедленно защипало. Жжение все усиливалась, и Ванья принялась моргать и тереть пальцами веки. Она уже поворачивалась, чтобы промыть глаза под краном, когда вдруг увидела кое-что в вентиляционной решетке на стене.

Это были два глаза. Два голубых, как льдинки, глаза смотрели на нее со стены.

Она схватила полотенце, чтобы вытереть лицо и избавиться от мыла. Когда она снова взглянула на вентиляционную решетку, глаз уже не было.

Ванья почувствовала, что вот-вот потеряет сознание. Она ухватилась за дверную коробку и подтянулась поближе к вентиляции. Небольшая металлическая решетка, выкрашенная в белый цвет, открывалась на длину короткой цепочки. Сейчас она была наполовину приоткрыта, и Ванья, затаив дыхание, распахнула ее полностью.

Два льдисто-голубых глаза мерцали в ярком свете ванной комнаты и смотрели прямо на нее. Они блестели, как блестит, пузырясь и лопаясь, вода, убегающая в сток душа…

Но нет, за решеткой вентиляции оказалось пусто. Ванья испустила глубокий вздох.

Нужно взять себя в руки. Томас посмеялся бы над ней.

* * *

Он пробирался сквозь тьму. За ухом у него чесалось, и, когда он поскреб там длинным желтым ногтем, на пол посыпались крупные чешуйки кожи. Потом их съедят крысы. Он смахнул еще несколько струпьев с груди и плеч.

Рука болела, она часто болела с тех пор, как он сломал ее несколько лет назад. Он тогда приколачивал балку, поставив ящик с инструментами рядом, на полку. Упав, ящик ударил его по запястью. Все тело пронзила боль, и, посветив на руку налобным фонариком, он увидел глубокую рану, из которой торчала кость.

Перелом зажил неплохо. Из телепередач он знал, что врачи фиксируют сломанные конечности в лубок, поэтому крепко примотал руку к деревяшке и забинтовал обрывками старой простыни, которую нашел в прачечной. Рану то и дело приходилось промывать, потому что она мокла и воспалялась, но через несколько месяцев все же стала заживать. И теперь он мог двигать рукой, как и раньше, вот только иногда она начинала болеть и немела. Тогда он встряхивал рукой, и чувствительность возвращалась.

Он уже не переживал так сильно из-за собачонки. Вместо этого он думал о девочке. И едва мог припомнить, как извивалось маленькое тельце и дрыгались задние лапки, когда он выбросил собачку в окно.

Он лег на кровать. На стене над ним висела вышивка его матери, элегантная монограмма — розы, оплетавшие букву «В».

Когда он проснулся, то посмотрел на свои наручные часы. Оказалось, что время обеденное, а значит, скорее всего, в Альвиной квартире никого нет. Мать ушла на работу, а дети — в школу, они не должны вернуться раньше двух или трех часов. У него полно времени, чтобы навестить Альвину комнату.

Для полной уверенности он открыл маленький лючок и заглянул в гостиную, но замер, когда его взгляд скользнул в сторону дивана. Альва сидела на полу в центре комнаты, а перед ней лежал большой лист бумаги.

Вэ остался стоять, где стоял. Она наверняка тут одна, иначе и быть не может.

Лист бумаги был примерно метр в длину и, наверное, полметра в ширину. Альва зажгла свечу, хотя солнце светило вовсю. Держа правой рукой карандаш, она с закрытыми глазами подносила его к бумаге. Вэ не видел, что она рисует, лючок открывался под таким углом, что этого было не разглядеть.

Шли минуты. В квартире было совершенно тихо. Вэ слышал лишь шуршание карандаша по бумаге и шум транспортного потока, доносящийся с улицы через неплотно прикрытое окно. Какая-то машина внизу несколько раз бибикнула, раздались взволнованные крики, но Альва не открывала глаз и не отрывала карандаша от бумаги.

Потом она остановилась, открыла глаза и подняла лист. Теперь Вэ видел, что там нарисовано, но не находил в этом никакого смысла. Это были просто какие-то линии. На миг он предположил, что это лицо, но потом передумал. Линии пересекались и расползались по всему листу, но он не мог разглядеть ни слов, ни изображений.

Альва вздохнула и встала. Она вышла в прихожую и через несколько секунд вернулась с толстым рулоном бумаги, оторвала от него лист и положила на пол. Пламя свечи дрогнуло от движения воздуха.

Она опять уселась на пол с новым листом и пробормотала что-то, чего Вэ не расслышал. Потом снова взяла карандаш, поднесла его к бумаге, и все началось сначала.

Вэ как завороженный наблюдал за каждым ее движением. Он не знал, что должно произойти, и это заставляло его нервничать, но казалось захватывающим.

Прошло несколько минут, и Альва исчиркала линиями весь лист. Потом она открыла глаза и подняла его к свету. Вэ четко разглядел на нем два слова.

* * *

Ванья открыла дверь, и Альва, оторвавшись от книги, подняла на нее взгляд. Когда она увидела лицо матери, ей на ум моментально пришел недавний страшный сон, и она быстро заморгала, чтобы избавиться от наваждения. В последнее время ей постоянно мерещилось в Ванье нечто странное, хотя она и не могла понять, в чем именно заключается эта странность.

— Привет, — сказала Ванья и улыбнулась Альве. — Позволишь нам войти?

В дверном проеме за Ваньиной спиной маячила девочка примерно одних с Альвой лет. Она подумала, что видела ее на игровой площадке. Рядом с девочкой стояла женщина, которую Альва не знала.

— Это Фрида и ее мама Анита. Они живут в квартире напротив.

Фрида шагнула вперед. Она осмотрела комнату и подошла к стеллажу с книгами.

— Привет, — сказала Фрида. — А это что?

Она взяла снежный шар со сказочным пейзажем внутри. Папа подарил его Альве прошлым летом, когда они ходили в парк развлечений. Там были морские коньки, единороги и пьющий из родника фавн.

Альве пришлось сдержать себя, чтобы не броситься на Фриду и не выхватить шар у нее из рук. Ванья ободряюще улыбнулась.

В горле у Альвы встал комок, он все рос, и девочка снова и снова пыталась его проглотить, но у нее ничего не получалось. Больше всего ей хотелось попросить их оставить ее в покое, чтобы можно было сидеть, поджав ноги, в нише и читать книгу, но она понимала, что означает Ваньина улыбка.

— Поиграйте здесь, пока мы выпьем на кухне по чашечке кофе. Я сейчас приду и принесу вам пирожных и сока. Развлекайтесь! — сказала Ванья, кивая Альве, а потом закрыла за собой дверь.

Фрида продолжала рассматривать книжные полки, и Альва села на пол. Ей хотелось плакать, но она знала, что не должна этого делать. Ей не было грустно, но глубоко внутри что-то полыхало. Проклятая Ванья! Проклятая Ванья, которая пришла и все испортила! Проклятая Фрида, которая разглядывает ее вещи!

— Что будем делать? — спросила Фрида и посмотрела на Альву. Ее темно-каштановые волосы были заплетены в две косички. Заправленная в джинсы рубашечка подобрана в тон голубым глазам.

Альва заподозрила, что Фрида из тех девочек, которых люди считают милыми. От этого у нее еще сильнее испортилось настроение.

— Не знаю, — сказала она.

Фрида посмотрела в окно, на двор.

— Моя комната выходит на другую сторону.

— Да? — сказала Альва, укладывая одеяло обратно на кровать.

— И моя комната больше, — добавила Фрида.

Альва почувствовала, как запылали щеки. Вероятно, ей следует сказать Ванье, что у нее опять жар и она плохо себя чувствует. И может, это заразно. И Фрида заболеет, причем гораздо серьезнее, чем Альва.

Фрида скользнула в нишу и посмотрела на цветы и бабочек над кроватью.

— Хотя твоя комната красивее, — признала она, стряхивая что-то с коленки.

Альва села на только что застеленную кровать и пыталась выдавить из себя хоть слово. У нее не получалось. Тишина в комнате стала невыносимой, но Альва не могла раскрыть рта. Она знала, что должна что-то сказать, что угодно, что-то, что говорят нормальные девочки, когда родители оставляют их поиграть в комнате.

— У тебя есть какие-нибудь игры? — спросила Фрида.

Тут раздался стук в дверь.

Вошла Ванья и поставила на маленький столик поднос. Там было два стакана, кувшин с соком, две полосатые соломинки для питья и четыре сладкие булочки на блюдечке с золотой каемочкой и цветочками.

— Ты не могла бы подойти, Альва? — попросила она, поманив ее к себе пальцем. А затем прошептала: — Пожалуйста, постарайся, не сиди такой надутой.

Ее глаза сузились, прежде чем она снова подняла взгляд.

— Ну, девочки, хорошо вам провести время! — пожелала она и снова закрыла дверь.

Странное чувство вернулось. Альва наконец поняла, что это за чувство. Бешенство. Это все время было бешенство. Это всегда было бешенство. И сейчас оно вскипело оттого, что приходится сидеть тут с Фридой, явно полной дурой, торчать в Стокгольме, в этой комнате, оттого, что из ее жизни исчез папа. И во всем этом виновата Ванья!

— Это твое? — спросила Фрида, разглядывая книжные полки. Она держала в руке энциклопедию.

— Дай сюда! — велела Альва и потянула книгу к себе.

— Ну можно мне посмотреть? Пожалуйста! — попросила Фрида. — У меня тоже была книжка вроде этой, но мама сказала, что не разрешает мне такое читать.

Альва скептически посмотрела на Фриду, но вернула ей книгу.

— Ладно, только очень аккуратно. Она почти совсем расклеилась, и Ванья тоже не любит, когда я ее читаю.

Она пододвинулась поближе к Фриде и прошептала:

— Только не говори никому!

Фрида осторожно раскрыла книгу. Ее глаза расширились.

— И ты все-все тут прочитала? — спросила она. Альва сунула в рот булочку, откусила кусочек и ответила:

— Почти все.

— Вау! — воскликнула Фрида, на которую это явно произвело впечатление. — Там же куча трудных слов! Ты правда все их понимаешь?

— Большинство, — ответила Альва. — Я могу объяснить тебе, если хочешь.

Фрида перевернула несколько страниц и показала на картинку:

— Что это?

Альва читала, как вызывать духов, используя стакан. Когда она описала это Фриде, та поежилась, хотя в комнате было тепло.

— Может, попробуем?

Альва немного подумала. Она догадывалась, почему у нее ничего не вышло из попытки убедить духов писать ее рукой, когда она прогуливала физкультуру. Недостаточно было просто зажечь свечу и надеяться, что бабушка заговорит с ней. В книге сказано, что нужно еще войти в настоящий транс, но она понятия не имела, как это сделать. Наверное, помогла бы медитация. Но она видела, как медитируют, только по телевизору, и когда сама попыталась это сделать, почувствовала, что получается какая-то ерунда. Она сидела, скрестив ноги, и смотрела прямо перед собой, но время не остановилось, хоть и должно было. Во всяком случае, ее научили в это верить. Нос стал чесаться, и ступня затекла, а вскоре икру свело судорогой. Альва добивалась совсем не этого.

Хотя ей тогда и не удалось войти в транс, она положила на пол листок, закрыла глаза и стала водить карандашом по бумаге, прислушиваясь к своим ощущениям и стараясь следовать им. Она надеялась, что бабушка все-таки поговорит с ней, точно так же как когда-то духи говорили с самой бабушкой и ее подругами-художницами. Но когда она отложила карандаш и открыла глаза, на бумаге не появилось никаких внятных букв или символов. Она попробовала снова и смогла, хорошенько приглядевшись, различить на листе слова «Альва» и «беги», но скрепя сердце признала, что, скорее всего, написала их специально.

Так что ее попытки контакта провалились. Правда, еще в книге говорилось, что, если в комнате несколько человек, духам легче появиться — тогда они могут использовать энергию всех присутствующих, чтобы вступить в общение или показаться людям.

Альва посмотрела на Фриду. Пожалуй, нужно попытаться.

Она рьяно начала приготовления, достав лист бумаги и развернув его на полу. Чтобы нарисовать на нем кружки, она использовала перевернутый стакан. Лист все время норовил снова свернуться в трубочку.

На кружках Альва написала все буквы алфавита, а под конец добавила слова «ДА» и «НЕТ». Рядом с ними она оставила пустой кружок. Потом Альва открыла дверь и выглянула в кухню. Анита и Ванья спокойно сидели за столом.

Вернувшись к Фриде, она зажгла свечу и поставила ее на пол.

— Ладно, давай начнем, — сказала Альва и села перед листом.

— Тебе разрешают самой жечь свечки? — спросила Фрида.

— Нет.

Обе девочки улыбнулись. Пламя мерцало, на стенах плясали тени.

— Так, — сказала Альва и взяла Фриду за руку. — Защитите нас от злых духов, когда мы призываем тех, кто обитает на той стороне! Явитесь нам и говорите правду!

— Это в книге написано, что надо так говорить? — прошептала Фрида.

— Нет, я только что сама это придумала.

Девочки хихикнули.

Держа Фриду за руку, Альва накрыла свечу стаканом. И когда он наполнился теплым воздухом, поставила его на пустой кружок в центре листа.

— Говорите с нами, — сказала Альва. И обе девочки положили пальцы на стакан.

* * *

Вэ стоял в узком пространстве между книжным стеллажом и стеной. Он на несколько сантиметров приоткрыл люк. Ему пришлось плотно прижать к телу свои длинные руки: было очень тесно. Он смотрел на спину девочки, которую раньше видел в квартире напротив. Она закрывала от него свечу и лист бумаги, поэтому он отклонился вправо, стараясь увидеть лицо Альвы. Та сидела с закрытыми глазами, сжимая руку другой девочки. Посреди листа бумаги стоял стакан.

— Бабушка? — тихо проговорила Альва. Вторую девочку передернуло от возбуждения.

Вэ не сводил глаз со стакана, и тот внезапно сдвинулся с места, медленно заскользив по бумаге. Вторая девочка взвизгнула и отдернула руку от стакана. Он остановился между двумя кружками, и Альва притянула руку девочки обратно к его донышку.

— Его нельзя отпускать! — сказала она и положила руку Фриды на стакан. — Если мы разорвем круг, злые духи могут оказаться в ловушке на нашей стороне.

Вэ видел, как дрожали Фридины пальцы, когда стакан снова начал двигаться. Он слегка шуршал по бумаге, скользя между кружками на полу. Альва, предельно сосредоточившись, следила за его перемещениями от буквы к букве. Фрида смотрела в сторону, но не убирала пальцы, пока стакан не остановился. Тогда она посмотрела на бумагу.

— Ка, — сказала Альва.

Стакан медленно пополз к другому краю бумаги. Он остановился на «Е», затем скользнул к «Р». Альвины щеки раскраснелись, но, когда Фрида повернула голову, Вэ увидел, что она бледна. Потом стакан остановился между кружками с «ДА» и «НЕТ».

— Может, уже хватит? — спросила Фрида. Ее голос дрожал, она говорила шепотом.

— Пока нет, — сказала Альва.

Девочки по-прежнему держали пальцы на стакане, и Вэ видел, как влажно блестит Альвина верхняя губа.

— Ка, Е, Эр… — задумчиво произнесла Альва. — Что это значит?

Они подождали несколько минут, а потом Альва откашлялась и неожиданно выпалила:

— Бабушка, дай нам знак!

Вэ не раздумывал. Он поднял руку, сжал кулак и трижды постучал по стене.

Фрида снова взвизгнула и вскочила. Стакан со звоном упал и покатился по полу. Фрида бросилась прочь из комнаты, но Альва смотрела лишь на стакан, который все катился и катился, пока не исчез под кроватью.

* * *

Лючок был очень маленьким, где-то примерно пятьдесят на пятьдесят сантиметров, поэтому одежда Вэ сбилась, а сам он отчаянно извивался, продвигаясь вперед. Туда невозможно было пролезть, не застревая и не царапаясь.

Вэ встал в полный рост, свесив вдоль туловища тонкие руки. Он находился в кладовке в конце коридора, стоял там между пальто из какой-то колючей ткани и тонкой курткой. В темноте было не видно, какого они цвета. Он осторожно коснулся двери и толкнул ее.

Из-за двери спальни доносился храп. Еще в квартире слышалось бурчание его собственного живота. За весь день он ничего не съел. Ему подумалось, что надо бы, пожалуй, лечь спать в собственной постели, но это было невозможно, потому что он не мог там уснуть, не ощутив в тот же миг острой боли в груди. Не помогала даже мысль, что где-то там есть Альва. Ощущение дрожащей у него в руках собачонки запечатлелось в его нервах гораздо сильнее, чем вид лица Лили.

Вэ прошел в кухню и открыл холодильник. Оттуда полился свет. Звякнули друг о друга стеклянные бутылки на дверной полочке. Он прислушался, не раздадутся ли из спальни какие-то новые звуки, но по-прежнему слышал лишь все то же размеренное дыхание.

В холодильнике нашлась коробочка йогурта. Вэ взял ложку, лежавшую на шкафчике у плиты, потом отодрал крышку и лизнул фольгу. Вкус клубники и малины. Он погрузил в йогурт ложку.

Потом Вэ стоял у окна и смотрел на улицу. Он думал об Альве и о том, каким стало ее лицо, когда он постучал по стене. Ему не показалось, что оно выглядело испуганным. Скорее радостным или изумленным.

До рассвета оставалось несколько часов. По тротуару в свете уличных фонарей брели два парковочных инспектора. Они остановились у машины, обошли вокруг нее, записали номера. Потом задержались, чтобы выписать квитанцию и сунуть ее под дворники.

Йогурт был съеден. Вэ вытер ложку кухонным полотенцем и положил ее обратно на шкафчик, опустевшую коробочку сунул в мусорное ведро. Крадясь к спальне, он снова изо всех сил прислушивался. Но все было тихо, если не считать посапывания той, что спала за этой дверью.

Вообще-то, там, как правило, ночевали двое, но сейчас он слышал только женщину. Мужчина, который обычно спал рядом с ней, часто разговаривал во сне. Иногда женщина просыпалась от этого и не сразу засыпала опять. Он слышал, как она смеется, реагируя на реплики мужчины.

Когда его огромные ноги снова переступили порог прихожей, раздался скрип. Он заметил, что ни на коврике, ни на обувной полочке под вешалкой нет мужских ботинок. Ничего необычного, иногда он уезжает. Тогда она спит в одиночестве, но это не имеет значения, ему хватит и одной женщины.

Он открыл дверь спальни. Кровать стояла слева, и занавески были закрыты. Он видел очертания цветов на ткани.

По улице проехала машина, и Вэ подошел к кровати. Он смотрел на лицо Сесилии. Она была совсем не похожа на Лили, грубее сложена и далеко не так красива. Ее голова была повернута в сторону, шея обнажена.

Пальцы Вэ задрожали. Его обуяло желание положить ладони на эту шею и сдавить ее, пережав дыхательное горло. Закрывая глаза, он видел тело Лили, которое трепетало и билось под его телом. Возбужденный как-то по-новому, как никогда прежде, он подошел поближе к спящей женщине.

Это было бы так легко! Просто опустить свои огромные руки ей на горло и подождать, когда она вскрикнет. Этот крик навсегда останется с ним… Когда он чувствовал тело Лили под своим на полу, ее глаза были открыты, и она тоже кричала.

Его пульс участился, кулаки в карманах сжались. Потом он зевнул. Он устал, его ноги ослабли, а комната кружилась перед глазами. Потолок неожиданно поменялся местами с полом и стенами.

Вэ осел на колени и забрался под кровать. Закрыв глаза, он почувствовал себя лучше, и комната перестала вращаться. Он лежал смирно, прислушиваясь к дыханию женщины. Казалось, будто она поет; дыхание с легким свистом вырывалось у нее изо рта — похожий звук получается, когда летом засовываешь между губами травинки и дуешь в них.

Он помнил это. Две плоские травинки, которые его отец сложил вместе и большими пальцами прижал ко рту. Потом он дунул, и раздался свист, и их грело солнце, и на столе в миске стояла клубника. Он и сейчас ощущал во рту вкус клубники из йогурта. Это было, когда озеро прогревалось сильнее всего, и тело горело, когда мать растирала ему спину полотенцем. Потом смеркалось, и ласточки летали ниже. А потом ночь окрашивала небо в темные цвета.

* * *

Усевшись смотреть телевизор, Ванья взяла с собой открытую бутылку вина. С экрана сияли улыбками гости музыкального шоу, только-только доиграла музыка, сопровождающая заставку. Теперь она не выйдет из гостиной по меньшей мере час.

Альва закрыла дверь в свою комнату и зажгла свечу. Потом принесла бумагу с кружочками, которую сделала, когда у нее в гостях была Фрида. Требовалось завершить дело, узнать, какое слово пытались сказать духи, когда Фрида испугалась и прервала связь. Альва очень надеялась, что ей удастся снова вступить с ними в контакт, хотя она и одна. Если повезет, возможно, во второй раз это будет легче.

Она села у листа бумаги и держала над свечой перевернутый стакан, пока воздух внутри его не нагрелся. Она читала, что теплый воздух важен, потому что с ним стакану легче перемещаться по бумаге. Альва поставила стакан на пустой кружок, положив сверху указательный палец, и стала ждать.

Прошло несколько минут. Сосредоточиться было сложно. Интересно, думала Альва, может, в прошлый раз стакан пришел в движение из-за Фриды? Но Фрида тогда смотрела на нее так, как будто думала, что это она толкает стакан по полу. Вначале она была спокойна и настроена явно скептически. А вот когда раздался стук, она перестала смотреть на Альву.

Рука устала, палец начал дрожать. Альва не хотела так сильно давить на стакан и задалась вопросом, не двигала ли она его в прошлый раз, сама того не сознавая. Хотя уж постучать-то она точно не могла.

«К». «Е». «Р»… Вдруг это чьи-то инициалы? Или начало слова, которое дух не смог закончить, когда Фрида отшатнулась? Не исчез ли он вообще, когда Фрида прервала связь?

В комнату потянуло холодным воздухом. Альва позволила своим мыслям блуждать, где им захочется. Скоро придут домой Эбба и Санна, вот уж чему она совсем не рада. Все куда проще, когда она тут одна.

Неужели стакан только что сдвинулся? Альва не была в этом уверена. Она так долго смотрела на стакан, что тот, казалось, начал вибрировать в воздухе, и в глазах у нее стало двоиться. Она несколько раз моргнула, и два стакана снова слились в один. Интересно, можно ли поменять палец?

Стакан медленно пополз по полу. Он двигался вперед, и бумага распрямлялась, а ее складки разглаживались. Он миновал «Б», потом «В», притормозил между «У» и «Ф» и опять двинулся дальше. Когда он наконец остановился, это была буква «Н». И все, больше ничего не происходило.

Альва задумалась о буквах. «К», «Е», «Р», «Н» — керн. И слова-то такого нет… Она стала переставлять буквы: некр, екнр, кнер, крне. Полнейшая бессмыслица! Что пыталась сказать ей бабушка? И что насчет стука? Трех отчетливых коротких ударов? В азбуке Морзе они означают букву «С». Кернс? Ну и что ей это дает?

От напряжения рука начала отчаянно дрожать. Альва посмотрела на свое отражение в зеркальной дверце шкафа. Она выглядела собранной, решительной; она такой и была на самом деле. Альва поставила перед собой цель и не собиралась сдаваться, пока не узнает правды. Если бы только бабушка сказала то, что должно быть сказано! Все это довольно сильно расстраивало Альву.

* * *

Вэ смотрел в щель, которая была отчасти скрыта за тремя толстыми книгами. Стакан двигался по бумаге и в конце концов остановился на кружке с буквой «Н». Тонкий указательный пальчик Альвы прижимался к его донышку, а сам стакан запотел.

— Бабушка, дай мне знак! — высоким голоском сказала Альва.

Он решил снова постучать и уже поднял руку, но тут услышал пять коротких отчетливых ударов, донесшихся от другой стены.

* * *

Альва обернулась к внешней стене комнаты. Там было окно в нише, ее подушки-думочки, настольная лампа, прикроватная тумбочка и изголовье кровати. Вэ задумался. Он знал, что там нет ни балкона, ни свободного пространства внутри стен.

Он изо всех сил прислушался. Альва оставила стакан в покое и встала.

— Бабушка? Ты выстукиваешь код? Да? Это азбука Морзе?

Значит, стук ему не померещился. Альва тоже его слышала, и Вэ был совершенно уверен, что стучал не он.

* * *

Он опустился на колени перед лазом и прижал ухо к штукатурке. Люди за стеной не шумели. Не звучала музыка, не работал телевизор, не доносились голоса. Теперь единственным звуком было потрескивание деревянных перекрытий, по мере того как они то отсыревали, то высыхали. В трубах то и дело постукивало, но это просто напоминало о себе само здание.

Была почти половина третьего ночи. Вэ аккуратно открыл защелку и беззвучно отодвинул панель, прикрывавшую отверстие в стене.

Снаружи панель была почти незаметна. Вдоль ее края он завинтил короткие саморезы, которыми она будто бы крепилась к стене. «Слепые винты», как он их называл. День за днем люди проходили мимо лаза, но никто не замечал его. А если кто и заметит, то просто решит, что это смотровой люк вентиляционной системы или блок предохранителей. Нечто прозаическое.

Он прокрался в лаз, встал и медленно открыл дверь. Девочка уже несколько часов была в постели, и Ванья осталась в одиночестве смотреть телевизор. Теперь он слышал, как она крепко спала в гостиной.

Вэ подошел к кухонному окну и приподнял занавеску. Небо было усыпано звездами. Необычное зрелище — он редко видел их в бесконечной пустоте между крышами. Он заметил, что уличные фонари не горят. Может быть, во всем районе выключилось электричество? Но нет, в квартире напротив светились два окна. Вэ снова поднял взгляд к звездам.

Он совершенно не разбирался в созвездиях. Джим пытался научить его этому, и они несколько раз сиживали вместе на железной крыше. Биргит приносила им сок, они пили его каждый из своей бутылки, отец показывал ему метеориты и то, как можно провести невидимые линии, чтобы соединить звезды между собой. Но все, что Вэ видел, следя за пальцем отца, были лишь неравномерно рассыпанные по небесам светящиеся точки. Ему немедленно захотелось рассортировать их и навести там хоть какой-то порядок.

Вэ дал занавеске упасть и тихонько пошел прочь из кухни. Он остановился перед Альвиной комнатой.

Дверь закрыта. Нет даже замочной скважины, чтобы заглянуть внутрь. Может, она снова читает под одеялом с фонариком? Вообще-то, он уже смотрел на нее этой ночью через люк за книжными полками, и она крепко спала, но вполне могла проснуться, пока он бродил по квартире.

Это был большой риск, но на него следовало пойти. Он слишком долго сопротивлялся. Что-то в Альве влекло его, и он должен был подобраться к ней поближе.

Осторожно он нажал на дверную ручку и открыл дверь. Альва лежала к нему лицом. Ее щечки были пухлыми, руки — упитанными и округлыми, кожа — белой и мягкой на вид. Одеяло сбилось и кучей лежало в ногах.

Вэ подкрался к кровати. Альва не пошевелилась — она крепко спала. Ему хотелось бы знать, что ей снится. Из всех своих снов он запоминал только кошмарные. Остальные забывались, стоило лишь открыть глаза.

На обоях у кровати были нарисованы цветы и разноцветные бабочки. Он сам выбрал эти обои, когда узнал, что в семье новых жильцов три девочки. Он надеялся, что обои ей нравятся, но понятия не имел, так это или нет. Он предполагал, что такие вещи девочкам по вкусу, но Альва не производила впечатления обычной девочки.

Он не посмел более вдумчиво исследовать стену у окна. Если он начнет простукивать ее в поисках отверстий, то может разбудить Альву. Он наклонился к нише в стене и посмотрел в окно. Как он и думал, там не оказалось ни выступа, ни балкона, на котором можно было бы стоять. Что, если звук донесся из кухни? Но Ванья находилась в гостиной, а стучали явно не там, а где-то ближе, звук был не приглушенным, а четким и ясным. И Альва тоже повернулась к внешней стене.

Вэ не понимал, в чем тут дело, хоть и знал об этом здании все.

Слева от него стояли три картины, на которые постоянно смотрела Альва. Она выглядела как маленькая сыщица, вечно сидя с увеличительным стеклом, блокнотом и этой своей энциклопедией.

Он снова посмотрел на Альву. Она все еще лежала в той же самой позе. Прядь волос пересекала ее лицо. Он чуть было не отбросил ее в сторону, но остановил себя и отступил на шаг.

Она выглядела такой спокойной… Ее обычно нахмуренный лобик во сне разгладился, а изо рта то и дело вылетали щелкающие звуки. Может быть, это она двигала во сне языком.

Вэ понял, что глубокий сон девочки скоро сменится полудремотой. Нужно было поторопиться, и он двинулся к книжной полке, чтобы кое-что посмотреть там. «Энциклопедия сверхъестественных явлений» — так было написано на корешке книги, которую он искал. Вэ тихонько просмотрел алфавитный указатель. Книга была исключительно о том, что интересовало его самого в возрасте Альвы: об астральных телах, вуду, сатанизме, оккультных кружках, доппельгангерах, жертвоприношениях, спиритизме, медиумах, коврах-самолетах, тайных обществах, магии и массовом гипнозе.

Вэ улыбнулся воспоминаниям. Он совсем позабыл об этом. Джим считал, что ему следует читать о динозаврах, поездах и космосе. О нормальных вещах. Но Вэ интересовался оккультизмом, и Биргит приносила из библиотеки книги, от которых ему становилось так страшно, что он не спал по ночам.

Альва перевернулась во сне. Если она проснется, то может почувствовать его присутствие. Или даже увидеть его силуэт на фоне белых книжных полок.

Он подождал, пока она перестанет шевелиться, и снова подошел к кровати. Какая Альва маленькая! Пухленькая, конечно, но при этом значительно ниже своих сестер. Теперь она лежала на боку, и обе ее ступни торчали над одеялом. Пальцы левой ноги чуть пошевелились, и ему вдруг захотелось пощекотать ее пятки.

Вэ слишком долго стоял у кровати, задумавшись. Он и сам это знал, но не мог заставить себя отойти. Он представлял, как повела бы себя Альва, проснувшись и увидев его. Наверняка она бы не ужаснулась, не то что Лили. Да, она не стала бы бояться, просто удивленно посмотрела бы на него.

Может, они даже подружились бы. Старик и маленькая девочка. Странная вышла бы парочка. Он мог бы ввести ее в свой тайный одинокий мир, а она могла бы показать ему свой. Ему хотелось побольше узнать об этих картинах. Кто их написал и почему она постоянно на них смотрит?

Она могла бы объяснить ему все, чего он не понимает, научить тем вещам, которые кажутся ей такими легкими… Она не стала бы над ним смеяться. Она с серьезным лицом слушала бы его рассказы. Ему незачем было бы стесняться ее.

Вэ думал о ходах, где разгуливают сквозняки, о ходах, которые он сделал своим домом. Но когда он уходил в эти мысли, то видел лишь одинокую ночь. Зачем вообще нужны такие ночи, когда, кажется, даже воздух куда-то исчезает? Когда почти невозможно дышать? Когда ты почти не в силах выносить одиночество, иссушающее твое тело до тех пор, пока ночь наконец не уйдет, оставив тебя обессиленно лежать в лучах слабого утреннего света?

Волосы упали Альве на шею, закрыв щеку и ухо. Он пробрался под кровать и задремал под звук ее дыхания.

* * *

Электронные часы на тумбочке показывали девять тридцать пять, и Альве было слышно, как Ванья хлопочет на кухне с завтраком. В воскресное утро все обычно подолгу спали, не считая папы, но папу, кажется, считать уже не приходилось.

Альва только что проснулась, но почему-то не чувствовала себя отдохнувшей. Что-то помешало ей как следует выспаться.

Что-то было не так. Что именно, она не знала. Она села в кровати и вытянула ноги. Потом медленно осмотрела комнату.

Прикроватная лампа на тумбочке, ниша, окно, письменный стол, три картины, дверь, платяной шкаф, книжные полки и кресло. Все было прежним, но что-то изменилось. Она это чувствовала.

Отбросив одеяло, она направилась к платяному шкафу. Он выглядел как обычно, со всеми этими футболками, джинсами, топиками, штанами и халатами на крючке в дверце. Она надела халат и пошла обратно к кровати. Потом она наклонилась и подняла край простыни, которая свисала с кровати, касаясь пола.

Она заглянула под кровать. Там у самой стены лежал свернутый лист бумаги, который она использовала, когда вызывала вместе с Фридой духов. Альва снова осмотрела комнату. Все ее книги стояли на своих местах, а те, что хранились на письменном столике, тоже лежали там, где она их оставила. Она вышла из комнаты, закрыв за собой дверь.

Альва не прекратила поисков. Она обошла всю квартиру, открывая комоды и шкафы. Она по-прежнему не имела ни малейшего понятия, что именно ищет, но не сомневалась, что, найдя, поймет — вот оно!

Она отодвинула вбок дверцу встроенного шкафа напротив входной двери. У него не было задней стенки, только боковые, которые крепились прямо к стене дома. Альва выдвинула из него несколько ящиков на бегунках.

Она действовала методично и размеренно. Альва чувствовала, что ответы на все вопросы где-то совсем близко, как будто она стоит в центре спирали, вокруг которого крутится вся квартира.

Внезапно из-за стены до нее донесся какой-то звук. Как будто кто-то застегнул кнопку на рубашке или щелкнул, вставая на место, язычок замка. Альва сдвинула все пальто в сторону.

В одном углу шкафа она обнаружила маленькую панельку. Та состояла из нескольких частей. Альва нагнулась, чтобы получше ее разглядеть. Панелька была совсем небольшой, примерно как крышка школьной парты, ее окружала деревянная рамка. Вся конструкция была выкрашена в тот же цвет, что и стена.

Альва осторожно поскребла по поверхности панельки, и под ногти забились мелкие частички краски. Вдоль краев были закрашенные винтики. Альва поискала какую-нибудь ручку типа дверной, но ничего подобного не обнаружила.

Она нажала на края панельки. Может, она открывается так же, как кухонные шкафчики? В них вделаны такие пружинки, которые открывают дверцы, если нажать на них внизу. Но, кажется, тут пружинок не было, и Альва снова провела пальцами по древесине. Она попыталась подцепить панельку за край, но и уцепиться было не за что. Однако девочка продолжала свое расследование.

— Альва, чем ты там занята? — донесся с кухни голос Ваньи. — Иди завтракать.

Она пошла на кухню. Ванья выключила воду и принялась трясти кистями рук, чтобы они высохли.

— Что ты сделала с кухонным полотенцем?

— Я его не видела.

Ванья вздохнула и вытерла руки о джинсы.

— Тогда, значит, это твои сестры куда-то его дели. Я практически уверена, что вешала его на крючок.

Альва подумала, не спросить ли мать про панельку внутри шкафа. Но Ванья углубилась в чтение газеты, и девочка подумала, что лучше ей помалкивать.

Позавтракав и почистив зубы, она вернулась в свою комнату. Едва переступив порог, она сразу же поняла: все дело в запахе. Вот что стало другим — запах. В комнате пахло чем-то кислым и застоявшимся, вроде застарелого пота. Совсем не так, как обычно.

* * *

Желтые ногти Вэ скребли сухую шелушащуюся кожу. Он чесал колени, пока не ободрал с них струпья. Пошла кровь, и тогда он перестал чесаться, встал и открыл лаз в квартиру.

Вечер только начался, и Дагни сидела на диване рядом с маленьким мальчиком. Тут же стояла пустая собачья лежанка. Руки Дагни дрожали сильнее обычного. Вэ закрыл глаза и представил, как шерсть собачонки мягко касается его ноги. Боль, которая терзала его грудь, нарастала, и, чтобы прекратить это, он заставил себя переключиться на мальчика.

На столе стояла вазочка с конфетами. Дагни пододвинула ее к мальчику. Тот взял одну конфету и развернул сделанный из фольги фантик. Дагни разгладила его, сложила и сунула в карман.

Вэ смотрел на ребенка и старую женщину. Между ними пролегли многие годы. Это доказывает, что возраст дружбе не помеха, подумал он и взял метлу.

Он подмел пол, собрал на совок кучку пыли и крысиного дерьма. Потом смахнул паутину и отодрал от коленей окровавленные бумажные салфетки.

Биргит всегда содержала все в чистоте. До того как заболеть, она постоянно что-то намывала и начищала. Хотя бы раз в день она пылесосила, а еще мыла все поверхности, включая и пол. Пока она этим занималась, Вэ приходилось сидеть с ногами на диване, чтобы не наследить на безупречном полу.

А еще мать была поборницей гигиены, она часто и подолгу мыла руки. «Раз, два, три», — считала она, и так до ста, и все это время терла руки щеткой под краном. Иногда она по полчаса не выключала воду. Тогда ее руки становились ярко-красными, они прямо-таки пылали, лежа у нее на коленях, до тех пор пока не наступала пора повторить всю процедуру с самого начала.

Вэ уселся на пол. Он внезапно почувствовал слабость. Иногда его подолгу клонило в сон и голова кружилась так, что ему казалось, будто она поднимается куда-то в воздух, отрываясь от шеи. Бывало, что его внезапно начинало трясти в судорогах, и тогда конечности переставали его слушаться, но, к счастью, такого ни разу не случилось в чьей-нибудь квартире. Он напомнил себе, что нужно выпить на ночь полуобезжиренное молоко, оно обычно помогало в таких случаях. И от вызванного экземой ужасного зуда за ушами и под коленями оно помогало тоже.

Воспоминание о матери пришло и ушло. Он часто думал о ней, но теперь вспоминал ее не с такой тоской, как раньше. Странно. Наверное, ему должно было бы ее не хватать, но он понятия не имел, какие чувства следует испытывать, когда по кому-нибудь скучаешь.

Он поднялся, взял висящий на ремне нож и принялся остругивать балку, коснувшись которой можно было запросто посадить занозу. С годами его ладони затвердели и покрылись мозолями, но это же не значит, что можно наплевать на порядок и не следить за тем, как выглядит все вокруг. Это особенно важно, если вдруг нагрянут гости, подумал он, но быстро отогнал эту мысль.

Вэ трудился тихо, поэтому мальчик и Дагни не могли услышать его через стенку. Когда он сделал перерыв и заглянул в лючок, то увидел, что Дагни вышла из гостиной, оставив мальчика в одиночестве.

Мальчик, одетый в белую рубашку и черные джинсы, был примерно Альвиного возраста и определенно одного с ней роста. А еще у него были такие же тонкие и светлые волосы, как у Альвы.

Вэ чувствовал тяжесть ножа, который все еще держал в руках. Он провел большим пальцем по лезвию. Интересно, что он почувствует, если приставит острие к шее мальчика и слегка нажмет на нож? Промнется ли кожа вовнутрь или сразу же проткнется, раскрывшись, как царапины на его коленях? И будет ли кровь, которая польется из раны, такой же темной, как жидкость, что сочилась изо рта Лили, или ярко-красной?

Он задумался. Интересно, как выглядит изнутри человеческое тело? Он видел это только по телевизору. В передаче, где одной женщине разрезали живот и достали оттуда внутренности. Это был просто склизкий комок разных органов, липкое кошмарное месиво. Однако скелеты всегда вызывали у Вэ восторг. Он хотел бы увидеть настоящие ребра и ту полость в груди, которую они ограничивают, полость, напоминающую потаенную пещеру, которая ждет своего исследователя.

* * *

Когда Альва села в постели, солнце еще не взошло. Но она все равно полностью проснулась и пошла в кухню налить себе воды.

Ночью ей снился сон. Она до сих пор ощущала в теле его отголоски, хоть и не могла припомнить, что именно в нем происходило. Может, ей снился папа? Или это бабушка пыталась вступить с ней в контакт, чтобы что-то ей рассказать?

И в Ваньиной комнате, и у Эббы с Санной все было тихо. Альва взяла в прихожей телефон. Она набирала папин номер, и сердце билось в груди в два раза быстрее. Пройдет всего несколько секунд, и он ответит своим хриплым усталым голосом, который она узнала бы в толпе среди сотен других голосов. Но вместо этого снова включилась голосовая почта. Альва положила телефон на место.

Она стиснула зубы так крепко, что заболела голова. Потом она подняла взгляд и увидела в вазочке на кухонном столе Ваньин кошелек.

Альва подошла к холодильнику и сделала себе бутерброд. Пока она ела, ее взгляд оставался прикован к кошельку, он притягивал, словно магнит. Девочка протянула руку, коснулась кожи, и ее будто током ударило. Она отпрянула.

Альва подумала об их старом доме. Папа, наверное, там. Где ему еще быть? Ей всего-то и нужно добраться до дома, и тогда она сможет повидаться с папой.

«Ах ты, маленький тролль!» — скажет он ей, и обнимет, и положит свою большую руку ей на голову, и потреплет по волосам.

Она может отправиться на вокзал и купить билет в одном из этих серых автоматов, чтобы никто из кассиров не спросил, куда это маленькая девочка собралась ехать без сопровождающих. Альва вообразила, как идет по слою сверкающего инея, покрывающего черный асфальт на платформе. К обеду она доберется до Лудвики, а там пересядет на автобус. Тот повезет ее мимо пиццерии и большого синего здания, которое Ванья всегда называла уродливым. Потом они проедут молодежный клуб, куда она ходила целый семестр, пока папа не дал ей ключи от дома. Ванья хотела, чтобы она продолжала посещать клуб и подружилась там с кем-нибудь, но папа понял, что дома ей лучше. Маршрут автобуса проходит мимо старого супермаркета, где они делали покупки и где Альва каждую субботу выбирала конфеты. На этой дороге ей знаком каждый куст, каждый фонарный столб. А вдруг город уже изменился до неузнаваемости? Прошло совсем немного времени, но ведь всякое бывает.

Она выйдет из автобуса у бассейна и пойдет по узкой улочке вдоль домов. А там всего лишь останется свернуть налево сразу за домом Холмстремов, миновать подстриженные розовые кусты, которые стоят голыми в свежевыпавшем снегу, и флагшток херра Берга с развевающимся на ветру тросом… И все, и можно будет забраться папе на колени. Всего несколько шагов, и он откроет дверь и крикнет: «Привет, мой маленький тролль!»

Альва вскочила так быстро, что чуть не уронила стул, ухитрившись подхватить его в последний момент и не дать ему грохнуться на пол. Затем она очистила свою тарелку и начала приготовления. Надела джинсы со свитером и вытащила из шкафа рюкзак, чтобы упаковать туда запасные штаны с носками и еще один свитер. В последнюю очередь она положила энциклопедию. Прежде чем выйти из комнаты, она запихала под одеяло несколько подушек и выключила свет.

Девочка прислушалась, тихо ли в комнате Ваньи, но все еще спали, поэтому она вернулась в кухню и взяла кошелек. Достала оттуда кредитку и сунула себе в карман. Пин-код она знала наизусть, не зря же видела столько раз, как Ванья набирает его в магазинах.

Альва как раз собиралась положить кошелек обратно, когда заметила клочок бумаги, торчащий из какого-то отделения. Она осторожно вытащила его и положила на стол. На плотной бумаге с неровно оторванными краями черными чернилами был записан незнакомый девочке номер телефона, а рядом угловатым Ваньиным почерком с нажимом выведено имя «Томас».

Она некоторое время посидела с клочком бумаги в руке. Теперь стало ясно, что мать не рассказывает всего. Альву трясло от ярости. Она снова сходила за телефоном и дрожащими пальцами набрала номер.

Раздалось три гудка, прежде чем высокий мужской голос ответил:

— Тюрьма Вестервик Норра, слушаю вас.

Альва молча рухнула на стул.

— Алло? — сказал мужчина.

Альва прочистила горло и проговорила:

— Куда я звоню?

— Это тюрьма Вестервик Норра. Кто вам нужен?

— Э-э, не знаю, — пробормотала Альва, — наверное, Томас Вярн… — и шепотом добавила: — Только я не знаю, там он или нет.

Ей было слышно, как человек на том конце нажимает клавиши.

— По соображениям безопасности и конфиденциальности я не могу подтвердить или опровергнуть, содержится ли у нас Томас Вярн. Если вы хотите связаться с заключенным, вам нужно заполнить форму для подачи заявления. Соединить вас с офисом тюремной службы в Норрчепинге?

Глаза Альвы жгло, но она не плакала. Казалось, все внутри у нее то ли пересохло, то ли вымерзло.

Она положила трубку, ничего не сказав. Еще только рассветало, солнце отражалось от металлических крыш, и его лучи вонзались в поверхность стола, как копья.

У нее не было сил даже, чтобы поднять руку и тем более чтобы вернуться в комнату. Когда Ванья проснулась и пришла на кухню, Альва сидела на том же месте.

— Ты уже встала? — проговорила Ванья, завязывая поясок халата. Она остановилась у стола и спросила, показывая на клочок бумаги с телефоном: — Где ты это взяла?

Ванья орала на Альву все утро. Снова и снова ее крик оглашал кухню, и когда вечером девочка ложилась спать, эхо слов матери продолжало звучать у нее в голове.

— Залезла в мой кошелек, как какой-нибудь чертов подросток! Деньги хотела украсть, да?! У меня больше сил никаких нет! Ну что мне, черт возьми, с тобой делать?! Ты же понятия не имеешь, что у меня сейчас за жизнь! Я на грани срыва, и тут ты собралась к папочке сбежать! И это несмотря на все, что я для тебя делаю, глупая девчонка!

Часы пробили два, и до Альвы донесся звон церковных курантов. Она подумала, что лучше уж крики, чем такая вот полная тишина. Холодная давящая тишина, которая нависла над головами, когда Ванья замолчала, и никуда не делась ни за ужином, ни до конца вечера.

* * *

Большая жирная крыса прошмыгнула по проходу под ногами Вэ и снова исчезла в темноте. Его передернуло. Пожалуй, пришло время поставить еще несколько крысоловок.

Крысы появлялись и исчезали волнообразно. Несколько лет назад было настоящее нашествие — целые сотни грызунов. Однажды он, открыв свою кладовку с припасами, застал около десятка в ящике, где хранилась вся его еда. Когда он поднял крышку, крысы лишь посмотрели на него, а потом продолжили свою трапезу.

Именно то, что они даже не попытались удрать, напугало его сильнее всего. Они не знали, кто тут главный.

В остальные годы крыс почти не было, они подыхали от яда или перебегали по трубам или через канализацию в соседние дома.

Как-то раз он услышал по радио, что, где бы ты ни находился в Стокгольме, в радиусе пяти метров от тебя обязательно есть крыса. Эта мысль ужаснула его. Его ужасало и то, о чем ему напоминали крысы, — то, что он живет второсортной жизнью, хотя изо всех сил пытается сделать свой дом гостеприимным и удобным.

Становилось холодно. Чтобы не замерзнуть, ему приходилось ночевать в квартирах. В проходах постоянно гуляли сквозняки, а снаружи, за стенами, наступила зима. Накануне он видел из кухонного окна Дагни первые снежинки. В три часа уже темнело.

Вэ думал о тех временах, когда ощущал на коже жар солнца. Тогда они ездили на озеро в меловом карьере неподалеку от города. Биргит любила поплавать, а озеро было уединенным. Никто, кроме них, туда не ездил, и они распаковывали свои корзинки и расстилали одеяло на песке. Идеально чистая вода сияла лазурью и светилась на фоне белых берегов.

Вэ вспоминал, как впервые снял рубашку и стоял на солнце — восьмилетний мальчик, высокий и костлявый, с белой до полупрозрачности кожей. Он повернул тогда лицо к небесам и почувствовал себя как-то странно. Солнечные лучи одновременно и грели, и щекотали. До этого он только сидел иногда у открытого окна в кухне, но ощущение, когда солнце ласкает все тело, было совершенно другим. Он постелил полотенце на берегу у кромки воды, и солнце двигалось над ним, докрасна опаляя кожу.

И никаких людей — это было самым главным. Вэ не выносил, когда люди подходили слишком близко к нему, а уж если они с ним заговаривали, он воспринимал это как насилие. Тогда он накрывал голову одеялом и лежал не шевелясь, пока Джим не хлопал его по плечу и не сообщал, что опасность миновала. В первый раз Биргит просто молча стянула с него одеяло, но Вэ принялся завывать и брыкаться так отчаянно, что мать с отцом обзавелись синяками, пока пытались его успокоить. Джим тоже предпочитал уединение. Бывало, что бормотание и невнятные звуки, которые вырывались из Вэ, все усиливались, и иногда его речь прерывалась на полуслове.

С тех пор как Вэ выбирался из дому днем в последний раз — единственная его попытка сходить в магазин, — минули годы. Он почти забыл ощущение от солнечного света, это особенное тепло, когда кто-то как будто гладит кожу.

Вэ изучил чертежи дома и список жильцов. У него было много соседей, и большинство из них он знал. Он старательно записывал их имена, время, когда они спят, чем интересуются, как проводят свободное время. На некоторые квартиры он просто махнул рукой потому, что не понимал их обитателей, и потому, что ему не нравились их внешность и голоса. Имена других были помечены маленькими звездочками — так он обозначал тех, рядом с кем ему было особенно спокойно, от кого исходило что-то такое, что помогало ему чувствовать себя цельным и не таким одиноким.

Однако он должен был проявить осторожность. Всего за пару месяцев он целых два раза оказался опасно близок к обнаружению. До этого ничего подобного не случалось, и мысли о Дейзи и Лили рвали его душу на части. Нельзя, чтобы подобное повторилось!

Он повернул налобный фонарик так, чтобы лучше видеть поэтажные планы. Его взгляд остановился на имени Анита. Золотая звездочка, прикрепленная возле него, начала отклеиваться, и Вэ принялся тереть ее пальцем, пока она снова не прилепилась как следует. Ему нравилась Анита, хотя однажды она едва его не заметила. Он едва успел сбежать перед тем, как она зажгла свет.

Квартира, где жила Альва, заслужила двойную звезду. Ванья тоже однажды чуть не засекла его, когда он подглядывал за ней через решетку вентиляции в ванной, но ему удалось отступить в темноту. Он взял свой лист со стикерами и, прежде чем двинуться в путь по проходу, приклеил возле имен обитательниц этой квартиры третью звездочку.

Вэ остановился у лючка, открывающегося в квартиру Альвы. Он хотел видеть весь ее день. Обычно он поджидал тут, когда она придет из школы, чтобы можно было без помех на нее смотреть. Это наполняло его теплом, и владевшая им неприятная колючая тревога немедленно исчезала без следа.

Лючок открылся, и он увидел Альву перед телевизором. Она смотрела документальный фильм о природе. По огромному экрану величественно проплывали какие-то гигантские рыбины.

Вэ сразу ощутил себя в безопасности. Ему всегда становилось спокойнее, когда он видел людей на некотором расстоянии от себя, но тут было другое. Он чувствовал, что Альва что-то замышляет, но не мог понять, что именно.

С утра он бился головой о бетонную стену, снова и снова, пока на лбу не образовалась здоровенная рана. Он подумал, что, возможно, ему полегчает, если он отвлечется на какую-нибудь новую боль, но легче не стало. Тяжелое, невыносимое, неизбывное чувство владело им до тех пор, пока он не пришел сюда и не увидел Альву в уютной семейной гостиной. Это была просто обычная комната с телевизором, диваном, ковром на полу, книжными полками, лампой, несколькими пейзажами и фотографиями детей. Она вроде бы ничем не отличалась от любой другой комнаты, но там была Альва, и это меняло все.

Альва внезапно повернулась. Перед тем как быстро захлопнуть лючок, Вэ успел увидеть лишь ее нахмуренные брови.

Он старался дышать как можно тише. Он не смел пошевелиться. Альва никак не могла увидеть его, это точно, но она откуда-то знала.

— Кто здесь?

Ее неуверенный голос разнесся по гостиной. А потом он услышал треньканье колокольчика, и Альвина мать крикнула:

— Я пришла!

Он беззвучно закрыл лючок на защелку и исчез во тьме.

ГЛАВА 4

ПОТАЙНАЯ ДВЕРЬ

Хенри стоял на чердаке, одетый в светло-синюю теплую куртку, которую нашел в подвале у себя дома. Она была довольно уродливой; ступая в ней по чердачным половицам, он чувствовал себя неуклюжим. Выключатель он зафиксировал изоляционной лентой, чтобы лампочка не гасла. Расхаживая туда-сюда, он обнаруживал все те же странности, что постоянно попадались ему тут в последнее время.

Было тут нечто необычное, но понять, что именно, он не мог. Что-то, связанное с северным и южным фронтонами.

Он стоял посреди чердака, крепко задумавшись. Когда его взгляд в очередной раз переместился к северному фронтону, он наконец понял.

На южном фронтоне был брандмауэр, защищавший соседний дом от возможного пожара. Но на северной стороне здания находились два окна, потому что дом, расположенный с другой стороны от него, был на этаж ниже. Глядя с улицы, можно было ясно увидеть эти два окна на северном фронтоне, но с того места, где стоял Хенри, в поле зрения попадала лишь глухая стена. Никаких окон. Она выглядела в точности как стена в южном конце чердака. За ней должно что-то быть, думал Хенри. Его пульс участился.

Он взял свой ящик с инструментами, достал оттуда монтировку, отвертку и молоток, вновь подошел к северной стене и провел ладонью по ее поверхности.

Она оказалась сделана из грубой неошкуренной древесины, сучковатой и занозистой. Хенри подумал, что доски с северной стороны вроде бы светлее, чем с южной. Может быть, потому, что они появились тут позже? Хенри методично обследовал стену в поисках чего-нибудь необычного.

Он уже почти готов был сдаться, когда заметил крошечный зазор между двумя досками в углу. Там была дверь. Почти невидимая. Никаких петель там не оказалось, но, когда Хенри загнал монтировку в зазор, он просто сдвинул всю конструкцию в сторону. В деревянной стене возникло небольшое отверстие, и на пол упало несколько деревяшек. Он ногой отодвинул их в сторону.

Хенри поставил дверь на пол, прислонив ее к стене. Она была тяжелой, и его дыхание участилось, но внутри бурлил адреналин. Он оказался прав, в этом здании действительно есть нечто примечательное! Он заглянул в образовавшееся отверстие и вытащил из ящика с инструментами фонарик. Потом присел на корточки и нырнул в метровой высоты лаз.

Расстояние до внешней стены было относительно большим, там могли бы плечом к плечу пройти двое людей. Внутреннюю стену удерживали деревянные перекладины, прибитые с обратной стороны досок, в то время как внешняя была сложена из кирпича. Два круглых окошка смотрели на улицу, как и подозревал Хенри.

Он подошел к одному из окон и посмотрел в него на почти пустынную улицу. Было семь часов, к этому времени большинство людей уже дома. У него под ногами находилось тридцать квартир, жильцы которых готовили еду или уже поужинали и отдыхали после трудов праведных.

В животе у Хенри забурчало, но он пока не мог вернуться домой. Ему нужно было разведать, что находится в этом тайном пространстве. Он отошел от окна и продолжил свои исследования.

Луч фонарика скользил туда-сюда по выгороженному пространству. Все тут было сделано добротно, с первого взгляда ясно, что строил профессионал. В свете фонаря Хенри видел, что проход тянется еще на несколько метров и там заканчивается. Его кольнуло разочарование, но, дойдя до стены, он обнаружил лестницу, которая спускалась к жилому этажу.

Он сунул фонарь в нагрудный карман и полез вниз по простым металлическим ступенькам. Когда он добрался до конца лестницы, то увидел еще один проход, который, как ему показалось, вел в южном направлении. Здесь стояла абсолютная тьма, потому что окна отсутствовали. Там и тут в стене Хенри замечал крючки, на некоторых из них висели рабочие комбинезоны, и их размер был гораздо больше, чем у тех, которые сам он надевал, когда ему требовалось поработать руками.

Хенри остановился. Внезапно ему стало неспокойно. Существовал риск, что он столкнется с тем, кто построил все эти ходы и переходы. Имелась и вероятность, что этот человек, кем бы он ни был, опасен. Хенри понимал, что ему следовало бы повернуть назад, но любопытство победило.

Он вдруг услышал непонятный звук. Совсем рядом с ним что-то скреблось. Он развернулся и направил свет фонарика на пол. Тут было теплее, чем на чердаке, и Хенри подумывал снять куртку, но не стал этого делать. В ней он чувствовал себя более защищенным, хотя и не знал, от чего пытается защититься.

Возможно, это была всего лишь крыса. Хенри пошел дальше по проходу, который свернул вправо и начал сужаться. Ему пришлось прижать руки к бокам, чтобы не задевать стены. Лучом фонарика он беспрестанно шарил по стенам и полу.

Прямо перед очередным резким поворотом вправо в стене был лючок. Сердце Хенри яростно забилось. Он зажал фонарик под мышкой и дрожащими руками аккуратно ощупал крышку лючка.

Это был квадрат со стороной двадцать сантиметров, который висел на двух петлях. К его краям крепились маленькие крючочки, и Хенри осторожно откинул их все по очереди. Лючок беззвучно открылся, и Хенри заглянул в него.

И увидел квартиру. Гостиную окутывала тьма, но там, где, по его предположениям, была кухня, горел свет и раздавались звуки. Кто-то насвистывал, из крана лилась вода. Хенри быстро захлопнул крышку, пока его не обнаружили.

Он стоял, прижав ладони к стене. Судя по всему, он находился на седьмом этаже, вероятно, в юго-восточном углу здания. Значит, это маленькая четырехкомнатная квартира.

Немного успокоившись, он снова открыл заслонку и посмотрел, как она выглядит с другой стороны. Она оказалась отделанной белым меламином, так же как и задняя стенка книжного шкафа, в который открывался лючок. На полке прямо перед лицом Хенри стояло несколько книг и стеклянная фигурка кролика.

— Сходи и принеси! — раздался из кухни женский крик, и Хенри снова закрыл лючок. Он прислонился к стене, а потом медленно сполз вдоль нее на пол.

Параллельная вселенная внезапно стала видимой. Он не мог отрицать, что это захватывающее открытие, но также понимал, что обнаружил нечто ужасно, чудовищно неправильное.

Он встал, свернул влево и наткнулся на еще один лючок. Этот оказался чуть побольше. Когда он отодвинул засов, то понял, что крышка лючка идентична непонятной прямоугольной панели, найденной им в квартире Дагни. Она тоже крепилась на петле с небольшой ручкой, а снаружи у нее были такие же саморезы, как те, что вывинтил Хенри. Никакой практической ценности у них определенно не было. Лючок находился за шкафом с раздвижными дверцами, и, глядя в него, Хенри видел висящие куртки и несколько пар обуви, выстроившихся в ряд на полу.

Хенри вернул крышку лючка на место и направился к дальнему концу прохода. Там была еще одна лестница, поэтому он спустился на пятый этаж и оказался в еще одном узком коридоре, спроектированном и построенном так же грамотно, как предыдущий.

Он заметил здесь пять маленьких лючков и два побольше. Некоторые он открывал и заглядывал в комнаты, расположенные за стеной. За одним оказалась гостиная, где сидел старичок с газетой. Хенри увидел, как тот медленно повернул голову в сторону стеллажа, и быстро вернул панель на место. Нужно вести себя осторожнее, решил он.

Дальше была ниша с несколькими лестницами подряд. Хенри спустился на три этажа и шел, пока проход не расширился, превратившись в маленькую комнатушку. Проведя по ней лучом фонарика, он едва успел заметить какое-то движение, и тут свет исчез.

Он ощутил во рту соленый привкус. Пот пропитал усы и капал на верхнюю губу. Пытаясь оживить фонарик, Хенри принялся стучать им по ладони.

Опять что-то заскреблось. Журчало в канализационных трубах, слабый сквозняк коснулся шеи и лба. Впотьмах все его чувства обострились.

Умудрившись открыть крышку фонарика, Хенри пошевелил батарейку. Свет снова загорелся.

В углу комнатушки сидела крыса. Рядом с ней стояла примитивная, самодельная с виду крысоловка. Крыса медленно подобралась к ней, потом заскочила внутрь, и дверца за ней захлопнулась. Крыса завертелась в ловушке и принялась грызть проволочную сетку.

Хенри вздрогнул и обвел комнатушку лучом фонарика. У дальней стены стояла кровать со спальным мешком и подушкой. Простыней не было, но матрас покоился на деревянном каркасе, а рядом с ним притулился маленький столик. Над кроватью висели вышивка и полка с какими-то банками. Хенри открыл одну из них. Она оказалась полна печенья.

В правом углу был оборудован туалет, приспособленный к канализационной трубе, которая тянулась вдоль стенки. Тут была даже раковина, а за ней — кладовушка с плитой.

Хенри открыл один из шкафчиков над комодом. Тот был почти пуст, если не считать нескольких банок консервов. В подвешенных к потолку пакетах оказались новые рабочие комбинезоны вроде тех, что Хенри уже видел на чердаке. Еще он обнаружил там пару гигантских ботинок и три клетчатые рубашки. Все содержимое пакетов было в пыли. Хенри повесил их на место.

Фонарик снова мигнул, и Хенри двинулся по узкому проходу. Он миновал еще несколько лючков, больших и маленьких, считая их про себя. Воздух тут был спертым, и Хенри чувствовал, как в висках зарождается боль и расползается по всей голове. Скоро она станет пульсировать во лбу. Он потер за ушами и закрыл глаза, но пользы это принесло мало.

Здесь кто-то живет. Кто-то выстроил весь этот параллельный мир и теперь жил меж этих стен. Хенри попытался представить, что за человек мог до такого додуматься, но у него ничего не вышло.

Быть может, создатель этого мирка где-нибудь поблизости. Вероятно, он знает о присутствии Хенри. Не исключено даже, наблюдает за ним из какого-нибудь потаенного местечка, которое Хенри еще не обнаружил.

По хребту пробежал холодок. Волосы на руках встали дыбом, хотя Хенри и потел в своей толстой куртке.

Он старательно прислушивался, но слышал лишь долетающие из квартир разговоры, журчание воды в трубах да звуки телепередач. Ни шагов в протянувшемся перед ним коридоре, ни дыхания в темноте за спиной.

Но если здесь кто-то живет, он наверняка передвигается бесшумно, подумал Хенри, и тут фонарик мигнул в очередной раз и выключился.

Стало абсолютно темно, и Хенри засуетился. Он снова открыл фонарик и дрожащими руками пошевелил батарейки. Лампочка снова зажглась.

Он пожалел, что оставил на чердаке ящик с инструментами и монтировку. Монтировка пришлась бы очень кстати, если бы он вдруг наткнулся на обитателя этих коридоров.

Ему следовало бы вернуться на чердак, собрать свои вещи и пойти домой. Но он был уже не в силах это сделать. Ему нужно было увидеть, как далеко простирается этот лабиринт, пройти до конца по хитросплетению узких переходов. Хенри спускался по одним обнаруженным только что лестницам, поднимался по другим и открывал новые тоннели. Он блуждал, будто в лесу, чувствуя, как растут усталость, дезориентация и дурнота.

Это дело рук безумца, подумал он. Ни один вменяемый человек даже не помыслит ни о чем подобном. Он попытался представить, как все это было построено. Нельзя допустить мысль, что эти ходы были тут изначально, и, похоже, их создавали на протяжении долгого времени. Некоторые стены выглядели новыми, они были сделаны из свежей древесины и даже пахли сосновыми иголками, а доски других высохли и потускнели.

Хенри вдруг осознал, что не имеет ни малейшего представления, где находится. Он поднялся и спустился по такому множеству лестниц, что уже не представлял, на каком он этаже и в какую сторону идет в данный момент, к северу или к югу. «Я тут и умру», — подумалось ему в какое-то мгновение. От одной этой мысли он осел на пол.

Когда паника улеглась и дыхание пришло в норму, Хенри решил продолжить спуск. Стряхнув тревогу, он подошел к лазу, который был больше всех остальных, что попадались ему до сих пор.

С большим трудом Хенри наконец открыл его, осторожно заглянул внутрь и понял, что находится в прачечной. Он осторожно выбрался через лаз, крышка которого оказалась задней стенкой встроенного сушильного шкафа, и раздвинул вешалки, чтобы освободить там для себя место. Когда он толкнул обратно панель, закрывающую лаз, то почувствовал, как механизм плотно прижал ее к стене.

Хенри выбрался из сушильного шкафа, снял куртку, открутил кран над раковиной, в которой болталось несколько полурастворившихся моющих таблеток, испускавших сильный запах химикатов для дезинфекции, и побрызгал холодной водой лицо и шею.

Было почти половина первого ночи. Он провел больше шести часов, исследуя здание, — пробираясь по коридорам, лазая по лестницам и обнаруживая люки в самых неожиданных местах. Он насчитал тридцать маленьких лючков примерно одинакового размера, около двадцати квадратных сантиметров, и двадцать восемь больших: семьдесят сантиметров в высоту и полметра в ширину.

От физической нагрузки и постоянного психологического напряжения Хенри совершенно вымотался. Он поднялся на лифте обратно на чердак и забрал свои вещи.

Выйдя в промозглую ночь на Тегнергатан, он бросил взгляд на фасад здания. Это дом с секретом, подумал он про себя, пускаясь в путь по улице.

* * *

Альва лежала на полу у себя в комнате. Была полночь. С тех пор как она ела в последний раз, прошло уже много времени, но живот до сих пор казался переполненным, будто паста, которой она его набила, распухла внутри. Ей пришлось надеть тренировочные штаны, но даже они, даром что такие мягкие и мешковатые, все равно давили.

Во время ужина Ванья не проронила ни слова, а Эбба, не переставая, посмеивалась над Альвой. Санна просто тыкала вилкой в еду, но сама Альва брала добавку за добавкой. Она все ела и ела, лишь бы не встречаться глазами с твердым, как сталь, взглядом Ваньи.

Альве очень хотелось, чтобы Ванья что-нибудь сказала. Любые слова были бы лучше этого ее холодного молчания, которое захлестнуло кухню и всех их.

Девочка забралась в нишу и открыла окно. В комнату ворвался холодный ветер. Она высовывалась из окна все сильнее, пока не почувствовала, что еще чуть-чуть, и потеряет равновесие. Потом перевернулась и свесила ноги с карниза. Альва ощущала, как тело мало-помалу сползает вниз.

Бабушкины дневники так и не нашлись, и у нее никак не получалось поговорить с папой. Может быть, ей больше никогда не удастся это сделать. В школе все шло ужасно, и ей абсолютно некому было об этом рассказать. Чарли скоро вернется на занятия и снова начнет ее дразнить.

Она должна заставить себя покончить с этими чувствами, от которых у нее словно ремень на груди затягивается, но спросить, как это сделать, было не у кого, и никто ее не понимал. А если тебя никто не понимает, лучше оставаться одной.

Во внутреннем дворике все было спокойно, если не считать какого-то движения возле скамеечек на площадке для пикника. Она присмотрелась и увидела, как из-под урны для мусора выскочила чья-то тень. Это кот Арвида рыскал по кустам, преследуя каких-то мелких зверьков, чьи жизни мог прервать, вонзив свои острые зубы в их черепа и раскусив их. Альва представила, что перед тем, как сожрать безжизненные маленькие мышиные трупики, кот раскладывает их на половике у дверей Арвида, чтобы впечатлить своего хозяина.

Она выбралась из ниши, вернулась в постель и уставилась в потолок. Нужно что-то делать. В своей энциклопедии она прочла, как правильно принести жертву духам, чтобы воплотились твои желания. Может быть, стоит попытаться? Альва знала, что это опасно, но, если удастся встретиться с папой или наконец-то вступить в контакт с бабушкой, оно того стоит.

Она снова встала и поспешила к книжной полке. Ей немедленно стало легче. Она пролистывала энциклопедию, пока не нашла главу, где описывался ритуал жертвоприношения.

«В семнадцатом веке Катрин Деэ, известная также как Ля Вуазен, была арестована в Париже по подозрению в мошенничестве. С 1667 года она служила черные мессы по просьбе фаворитки Людовика XIV мадам де Монтеспан, обеспокоенной угасающей любовью короля и желавшей сохранить его благосклонность.

Чтобы сделать аборт, парижанки чаще всего обращались именно к Ля Вуазен. Позднее в ее саду обнаружили захоронение более двух тысяч зародышей и новорожденных младенцев. Кроме того, она варила эликсиры, в состав которых входили мышьяк, белена, шпанские мушки, сушеные жабы, сперма и кладбищенская земля. Они были предназначены, чтобы вызвать любовь или смерть.

Для совершения ритуалов черной мессы на алтарь клали обнаженную женщину, предварительно завязав ей глаза. Пока верховный жрец совершал с ней половой акт, остальные собравшиеся молились двум самым известным и могущественным демонам ада, Астароту и Асмодею. Помещение наполнял дым свечей и запах ладана.

В процессе молений собравшиеся брали младенца, отделяли его голову от тела и, пока лилась кровь, читали вслух отрывки из демонического священного писания. Кровь сливали в серебряную чашу и пили из нее для завершения ритуала. Оставшуюся же кровь и внутренние органы младенца изымали и тайно добавляли в пищу королю, чтобы возродить его интерес к мадам де Монтеспан».

Альва наморщила нос. Черный ритуал… Это рискованно: можно в результате открыть портал в темные слои астрала, который потом никогда не удастся закрыть.

Она села на краешек постели и закрыла глаза, пытаясь вызвать в голове голос бабушки или, по крайней мере, увидеть мысленным взором какой-то знак, который укажет, что она на правильном пути. Если она не проведет ритуал, все останется по-прежнему, а хуже этого и придумать ничего нельзя. Год за годом будут проходить без папы, без человека, с которым можно поговорить. И она так и не узнает, что хотела сказать ей бабушка. Вдобавок все эти годы перед ней будет сидеть Чарли, а значит, он сможет терзать ее каждый раз, когда учительница выйдет из класса.

Терять ей нечего. Она должна попытаться, хотя все это опасно и довольно-таки неприятно.

Альва стала читать дальше. Скамеечку для ног у кресла можно использовать как алтарь, если накрыть ее полотенцем или простыней. Понадобится свеча из воска — та, что Санна подарила в прошлом году Ванье на Рождество, вполне подойдет. Разумно будет чем-то застелить пол, чтобы не заляпать его, и Альва решила взять из буфета большой черный пластиковый пакет. Еще ей потребуется острый нож и миска, чтобы собрать кровь. Она задумалась было, где бы найти серебряную чашу, но потом вспомнила, что у Ваньи в комоде есть металлическая пивная кружка.

И конечно, нужна жертва. Альва огляделась. На верхней полке книжного стеллажа сидели в ряд старые куклы. От этой идеи она немедленно отказалась. С куклой не сработает. Духи захотят что-нибудь живое.

Альва встала с кровати и выглянула в окно. Кот Арвида по-прежнему охотился у стены. Ветви кустов согнулись от снега и отбрасывали на землю длинные тени.

…Она осторожно кралась по двору к кустам, то и дело останавливаясь и прислушиваясь, нет ли какой-нибудь опасности, но не слышала ничего, кроме ветра. Из-под деревьев донеслось тихое мяуканье.

Альва увидела темный серый силуэт. Кот медленно приближался. Он обошел девочку и стал тереться о ее ноги. Она погладила рукой его блестящую шерстку и почесала за ушами. Потом подняла кота, и тот удобно расположился у нее на руках.

Она поднялась на лифте обратно к себе наверх, все время ласково поглаживая кота. Под лампами дневного света его шерсть казалась тусклой, хотя при луне жемчужно-серая шкурка отливала красивым глянцевитым блеском. Альва чувствовала, как тихонько бьется под ее рукой маленькое сердце. Она сообразила, что не знает имени кота, и задумалась, следует ли ей как-то его назвать.

Возвращаясь в квартиру, она позаботилась о том, чтобы не задеть колокольчик, и не переставая гладила кота, пока несла его в свою комнату. Альва посадила его на пол, но он немедленно вскочил на стол и грациозно прошелся по самому краю.

Альва положила на пол большой нож для мяса, который прихватила на кухне. Туда же поставила миску, мамину кружку, рядом пристроила книгу. Пол она надежно застелила черным полиэтиленовым пакетом, а рядом с кроватью поставила рулон кухонных бумажных полотенец.

Она обеими руками взяла кота и посадила его на пол. Кот мурлыкал, и Альва подумала, так ли хороша ее идея.

Это наверняка будет отвратительно выглядеть. Альва не представляла себе, что при этом почувствует, ведь прежде она никого не убивала. Вдобавок она не знала, сможет ли после такого смотреть в школе в глаза Арвиду, но, немного подумав, поняла, что все равно никогда открыто на него не смотрела.

Она должна это сделать. Если в результате выпустят папу (где бы он сейчас ни был) и она сумеет вступить в контакт с бабушкой, значит, надо попытаться, как бы неприятно это ни оказалось.

Кот замяукал, когда Альва прижала его к полу и перевернула. Она нашептывала ему что-то, поглаживая брюшко, и кот наконец закрыл глаза и снова замурлыкал. Тогда Альва подняла нож. Продолжая гладить кота левой рукой, она сильнее сжала рукоять.

Нужно все сделать быстро. Колебаться ни в коем случае нельзя. Приставляешь нож к горлу кота, а когда кровь начинает литься, держишь тело над миской.

Она в последний раз посмотрела на кота. Тот облизывал нос розовым язычком. Альва вскинула нож.

И представила, как кот начнет извиваться и орать. Представила, как она зажмет ему пасть ладонью. Как нож сломает шейные позвонки и какой хруст при этом раздастся. Несколько секунд кот будет отчаянно содрогаться, а потом она поднимет тельце над пластмассовой миской. Начнет хлестать кровь, такая темно-красная на фоне серой шерсти и белой миски, и целиком покроет донышко. Возможно, запачкает прекрасный блестящий мех, и он станет черным, липким. Кот будет еще теплым, и Альва почувствует, как он становится все легче по мере того, как истекает кровью.

Она не могла этого сделать. Альва положила нож и снова погладила кота. Казалось, она вот-вот расплачется, но слез почему-то не было. Она уставилась на пламя свечи, переливающееся оранжевым, красным и голубым. Глазам стало больно.

Альва взяла кота на руки и понесла обратно на лестничную площадку. Тот ерзал и мяукнул несколько раз, пока лифт спускался в вестибюль. Прежде чем выпустить его во двор, она почесала ему под подбородком и несколько раз погладила. Кот исчез во тьме между кустами и стеной.

Было холодно. Альва уже собралась снова зайти в дом, когда кот вернулся. Он бил хвостом по воздуху и что-то держал в пасти.

Это что-то было длиной сантиметров в семь, мохнатое и серо-коричневое. Торчащий из кошачьей пасти тонкий хвост еще дергался туда-сюда. Альва наклонилась и увидела, что челюсти кота сжимают крысу. Та пищала, и этот пронзительный звук врезался девочке в уши.

Взяв за дверью ведро, Альва стала лить в него воду из садового шланга. Уровень воды рос, а кот расхаживал вокруг девочки, гордо демонстрируя свою добычу. Когда ведро наполнилось почти до краев, Альва выключила воду, присела на корточки и крепко ухватилась за крысиный хвост большим и указательным пальцами.

Крыса дергалась в воздухе. Альву накрыло волной отвращения, и она сунула крысу в ведро. Немного воды выплеснулось оттуда на землю.

Крыса попыталась вскарабкаться на край ведра, и Альва пошарила глазами, ища, чем бы его накрыть. У стены высились два штабеля бетонной тротуарной плитки, которой должны были выложить двор, и девочка положила одну из них поверх ведра.

Крыса больше не скреблась. Альва подождала еще несколько минут, просто для верности, а потом сняла плитку. Сунула в ведро руку, выудила крысу и положила ее на снег. С тельца текла вода, и снег вокруг него начал таять.

Альва посмотрела на безжизненную крысу.

— Спасибо тебе за твою жертву, — прошептала она.

Что-то странное было в ее голосе. Когда Альва раскрыла рот, ей показалось, что голосовые связки завязались в узел. Голос звучал мрачно и хрипло, словно им распоряжался кто-то другой. Словно она сама была одержима каким-то духом.

* * *

На ходу Вэ придерживался рукой за стену. Он закрыл глаза и старался перемещаться без помощи зрения. Справится ли он без фонарика? Найдет ли дорогу в темноте? Возможно.

Он слышал, как супружеская чета за стеной беседует о работе мужа. Тот устал от нее и подумывал об увольнении, но жена не соглашалась:

— Это же эгоистично, чертовски эгоистично! Неужели ты этого не понимаешь?

Вэ услышал в гостиной тяжелые шаги, и голос женщины стал на октаву выше:

— Ты что, хочешь бросить работу, просто чтобы искать себя? Черт побери, какое дешевое клише! Моей зарплаты хватит только, чтобы за квартиру платить, и все.

Теперь закричал мужчина. Вэ представил, как сейчас выглядят эти двое. Женщине, этакой простушке, было лет сорок пять, мужчина казался чуть моложе.

Он прождал там час. Пара продолжала спорить. Их голоса становились то громче, то тише, но не смолкали. Вэ ощутил беспокойство, а может, и нечто иное. Ему было неприятно их слушать. Обычно ему нравилось узнавать о повседневной жизни всех этих людей, которые не ведали, что он живет рядом с ними, но когда они начинали вот так вопить…

Голоса легко проникали сквозь доски и штукатурку, и казалось, что люди за стеной орут на него.

Внезапно он ощутил странный позыв. Ему захотелось открыть люк, забраться к ним и разбить мужчине голову одним из зеленых стульев, которые стояли в комнате. Он мог это сделать. Это было бы неожиданно, и когда мужчина прекратил бы орать, он разбил бы голову и женщине, чтобы она тоже замолчала. И ему никогда больше не пришлось бы слышать их кошмарные вопли, напоминавшие ему о чувстве, которое он испытал, когда в детстве нечаянно укусил бутерброд вместе с фольгой, в которую тот был завернут.

Это вернулось, чтобы не давать ему покоя. Когда он закрыл глаза, вернулось все. Те дни, которые он провел с Джимом, когда они вместе возились с печью в подвале или перекрашивали лестницу. Джим во время работы издавал звуки, которые порой складывались в слова, но зачастую ничего не значили.

Вэ никогда не забудет замешательства, возникшего на лице отца, когда они шлифовали полы и услышали звук хлопнувшей двери. Шаги приближались, и Вэ спрятался за дверью. Мимо прошла женщина, и он услышал, как Джим выпалил одно из своих словечек, которое эхом разнеслось по всей лестнице. Женщина развернулась и сердито отчитала Джима, а он при этом выглядел как пес, которого ругают.

Вэ не любил других детей. Он был невидимым. Биргит родила его на полу в прихожей. Они не успели тогда вовремя добраться до больницы и в результате вовсе туда не поехали.

Никто не знал, что Биргит беременна. По ней, крупной, мощно сложенной, просто не было ничего заметно. Она и сама тогда тоже ничего не поняла, хотя у нее и прекратились месячные. Грудь поболела и перестала, пришла и ушла тошнота, и Биргит все это проигнорировала. Ее слишком занимали другие вещи, вроде ухода за Джимом, который сидел целыми днями дома со своей травмированной ногой и не мог работать.

У Вэ никогда не было номера социального страхования. Он никогда всерьез не болел, не возникало причин, чтобы возить его куда бы то ни было. Никто в доме не слышал о мальчике, который никогда не плакал даже в раннем младенчестве. Сплошь состоящий из длинных рук и ног, он лежал в колыбели и удивленно смотрел на мир. Он никогда не кричал, никогда не гулил и очень мало разговаривал. Только когда ему исполнилось шесть, он научился как следует строить предложения.

Его никто не видел. Он был застенчив и прятался, бросаясь за угол или в шкаф, если слышал, что кто-то идет.

— Ты наш маленький призрак, — говорил Джим по вечерам, когда они собирались всей семьей, и Биргит бралась за административную работу, которая касалась управления домом.

Их дни заполняли смена перегоревших лампочек на лестнице, починка бельевого катка в подвале, полировка и лакировка. Этот список никогда не кончался. Джим учил Вэ читать и считать, а потом — пользоваться пилой и молотком.

Лишь после смерти Джима Вэ начал чувствовать себя одиноким. Ему было тогда двадцать шесть, и он ни дня не провел в школе. Друзей у него не было. Он лежал на кровати в своей маленькой комнате и слушал, как в комнате напротив спит его мать. Он ощущал глубокое одиночество. Это было ужасно. Жить с этим он не мог.

Он подходил к дверям маминой комнаты. Часто, слишком часто из ее груди вырывалось посвистывание. Оно становилось сильнее в те ночи, когда она плакала до тех пор, пока не засыпала. Слышать ее рыдания было мучительно, особенно для Вэ, — ему самому слезы были совершенно чужды.

Плакал ли он когда-нибудь? Он не мог этого припомнить, но знал, что слезы делают обстановку неприятной и гнетущей.

Он хотел быть ближе к матери. Он шел в отцовскую комнату и ложился подле Биргит. Она просыпалась и отводила его обратно, но, стоило ей снова провалиться в сон, он возвращался и опять ложился рядом. Если он поймет, что она чувствует, может быть, ему удастся ее утешить? Он сумеет остановить этот поток слез, заставить ее тело расслабиться, и тогда она снова начнет замечать его, своего сына. И будет открывать дверь, когда кто-нибудь из арендаторов придет попросить ее о чем-нибудь.

Да вот только ничего у него не получалось. Он хотел быть ближе к матери, но не мог. И однажды он, потоптавшись в ее комнате, в конце концов решил забраться к ней под кровать. Лежа на холодном полу в одной пижаме, он понял, что сейчас близок к ней настолько, насколько это возможно, и ближе уже не будет. Приходилось довольствоваться этим.

В некотором смысле было даже неплохо. Вэ ясно слышал ее дыхание сквозь матрас. Он лежал в той же позе, что и мать, и знал, что она над ним, жива, дышит. Знал, что не одинок, а значит, бояться незачем.

С тех пор он каждую ночь проскальзывал под кровать Биргит, стоило той только лечь спать. Он лежал на полу и каждый раз, когда мать переворачивалась, слышал скрип матраса. Это его успокаивало. Значит, он тоже крепко уснет и непременно проснется на рассвете хорошо отдохнувшим.

Прошло несколько лет, прежде чем он начал всерьез обращать внимание на других людей. Он глядел из окна, как они шли мимо по улице, но никогда не выходил к ним и не пытался ни с кем заговорить. Он садился перед телевизором и смотрел на таящийся в этом ящике мир, на реальность, которую показывали по телеканалам. Каждый вечер он смотрел все без разбору: развлекательные программы, новости, фильмы. Однако все, о чем говорили и что делали люди в телевизоре, было каким-то непривычным. Он не мог понять, почему люди поступают так, как поступают, что они чувствуют, что ими движет и почему они так непохожи на него. Они были научной загадкой, а сам он — ученым.

Перед тем как Биргит не стало, он задумался о том, что ее конец неминуем и что после этого ему придется покинуть их квартиру. Как-то раз она сидела на диване, и Вэ сел рядом с ней. Ее волосы были жирными, грязными. У них дома теперь тоже было грязно, но Вэ этого не замечал. Его целиком поглощало созерцание ее лица.

Выражение этого лица постоянно менялось, как у ребенка. Она без выражения смотрела в никуда. Вэ оглядел комнату в поисках того, на что она уставилась, но определить это было совершенно невозможно.

— Мама, — сказал он, — ты хочешь есть?

— Конечно я хочу есть!

Она посмотрела на него, и в ее голосе появились визгливые нотки.

— Я голодна до смерти! Я же не ела несколько дней!

Вэ потер рукой лоб.

— Но ведь ты завтракала утром.

Биргит фыркнула:

— Ну да, рассказывай!

Вэ пошел на кухню и включил воду в кране. Когда она стала достаточно горячей, он пересыпал в мисочку пакет китайской лапши, приправив ее вкусовой добавкой. Потом залил теплой водой и поставил на кофейный столик.

Биргит стояла у выключателя и щелкала им. Свет то загорался, то гас. Комната то ярко освещалась, то снова погружалась во тьму. Она щелкала и щелкала, считая до ста.

Покончив с этим, она села на диван и взяла миску. Жидкость потекла по ее подбородку на блузку, которая вскоре промокла и стала полупрозрачной.

— Где Джим? — спросила она, когда миска опустела. С уголков ее рта свисала затвердевшая лапша. — Что-то его давно нет, — добавила она задумчиво.

— Мама, отец умер, — сказал Вэ. — Он умер больше тридцати лет назад.

— Да-да, его нет уже очень давно, — произнесла Биргит, откинувшись на спинку дивана.

Она испустила громкий вздох и осмотрелась.

— А что это за место? Куда мы пришли?

Вэ сжался на краешке дивана.

— Мама, — проговорил он дрожащим голосом, — мама, я сделал ужасную вещь.

Поигрывая со шнурком от очков, Биргит озабоченно посмотрела на Вэ. Он спрятал лицо в ладонях, подтянул ноги к груди и испустил стон.

— Я… я… — зашептал он, но мать шикнула на него. — Я убил ее, — сказал он тогда. — Думаю, я ее убил.

Биргит покачала головой и улыбнулась:

— Все уладится.

Потом она повернулась в сторону кухни и несколько раз понюхала воздух.

— Господи, да что это за место? — сказала она. — И когда уже начнут накрывать стол к ужину?

* * *

Хенри налил себе виски и сел на диване в гостиной. Он проспал много времени, до самого обеда, и удивился, взглянув на часы на тумбочке у кровати. Так долго он не спал уже десятки лет.

Сотни метров ходов и переходов. Лабиринт, опутывающий все этажи, все здание. Шестьдесят с лишним люков, предназначенных, чтобы шпионить за людьми либо проникать в их квартиры. И еще два, на крыше и в подвале, чтобы входить в лабиринт и выходить из него, и все люки до последнего старательно замаскированы.

Кто-то жил там, меж стен, возможно, постоянно. Ведь Хенри нашел спальню, ванну и кухоньку — настоящий маленький дом. Все это создал невидимка. Когда тебя никто не видит, легче увидеть остальных. Ты наблюдаешь за людьми, изучаешь их и шпионишь за ними.

Он подумал о комнатах для допросов в полиции, которые видел по телевизору и в кино. Там обязательно есть гигантское зеркало, прозрачное с одной стороны. Еще он подумал про Джеймса Бонда и Бэтмена, про их тайные убежища под роскошными поместьями и в пещерах. Разве у Бэтмена не было подземных ходов? Хенри задумался, не соединяются ли каким-нибудь образом проходы в стенах дома на Тегнергатан со стокгольмской сетью подземных тоннелей, которая на многие километры раскинулась под улицами города.

В этом сокрытом подземном мире было нечто привлекательное, но и пугающее тоже.

Он читал об убежищах, потайных комнатах в богатых домах, которые строят, чтобы их обитатели могли укрыться при налете. В таких убежищах прочные бетонные стены и пуленепробиваемые металлические двери. В каждом есть отдельная система вентиляции и подачи кислорода на случай, если злоумышленники попробуют пустить отравляющий газ. И телефон, и система тревожной сигнализации, до которых не дотянуться снаружи. Интересно, подумал Хенри, насколько защищенными в действительности ощущают себя владельцы подобных убежищ. Ведь вполне возможно, что такая комната сама по себе не менее ужасна, чем столкновение с грабителями.

Хенри вспомнился австриец Йозеф Фритцль, который оборудовал у себя в подвале тайную звуконепроницаемую комнату. Туда вела единственная бетонная дверь, спрятанная за какими-то стеллажами. Он более двадцати лет удерживал в этой комнате собственную дочь, подвергая ее сексуальному насилию.

Неожиданно Хенри почувствовал себя больным. Дочь Фритцля родила в подвале семерых детей, а ее мать, которая жила наверху, утверждала, что никогда не видела и не слышала ничего, что происходило за запертой подвальной дверью.

Зачем кому-то строить тайные ходы? Чтобы сбежать. Спрятаться. Стать невидимым. Ходы — это защита, позволяющая свободно бродить по зданию, оставаясь незамеченным.

По телу пробежал озноб. Хенри большим глотком прикончил содержимое стакана, но, когда он поднялся, руки все равно тряслись.

У входной двери высилась стопка газет, он вытянул оттуда одну и стал читать, снова направляясь к дивану. На первой странице была фотография фасада его дома, а в углу — фотография Лили, размером поменьше. Хенри уселся, раскрыл газету на шестой странице и прочел отчет об убийстве.

Дело было совершенно, абсолютно загадочным. Лили отсутствовала почти две недели, и коронер сказал, что все это время она была мертва. Значит, ее убили, потом где-то хранили тело, а потом убийца вернулся и оставил труп жертвы в ее же собственной прихожей. По словам мужа Лили Йенса, дверь была заперта и ключей больше никто не имел.

Но теперь Хенри знал правду. Кто-то воспользовался потайными ходами. Лили убили, потом утащили в пространство между стенами, а потом незаметно подбросили через лаз обратно в квартиру.

Он огляделся по сторонам. Внезапно он понял, что больше не чувствует себя в безопасности в своем собственном доме и не уверен, что тут никого, кроме него, нет.

Хенри оставил на столе стакан из-под виски и пошел на кухню сварить кофе. Ему не хотелось ощущать себя сонным, когда требовалось пошевелить мозгами. Ему надо было решить, что делать с этой находкой. Он вздохнул и отмерил в фильтр четыре ложки кофе.

Пока варился кофе, Хенри направился к письменному столу. Лина отдала ему в пользование свой старенький компьютер. Сама она с тех пор, кажется, сменила еще два, но Хенри и этот устраивал. Единственная причина, по которой он вообще держал в доме эту штуку, заключалась в том, что Лина постоянно твердила, будто теперь компьютеры есть у всех.

Компьютер пискнул, оживая. Хенри сходил за кофе, вернулся к столу и кликнул на иконку Интернета. На мерцающем экране открылся браузер.

Хенри забыл подуть на кофе перед тем, как сделать глоток, и скривился, набирая в строке поиска «потайные двери». На мониторе возник длинный список результатов, и он кликнул на верхний.

«Потайные двери обычно служат для доступа в скрытые комнаты, коридоры или тоннели, которые позволяют незаметно входить в здания и выходить из них. Такие двери прячут за элементами интерьера — каминами, книжными полками или шкафами. Они могут быть замаскированы обоями или коврами, а открываются обычно с помощью специально сконструированных механизмов.

Существует много различных причин, по которым создаются тайные помещения и коридоры. Первые христиане использовали секретные комнаты, чтобы скрытно практиковать свою веру. Во многих замках и усадьбах есть потайные двери и проходы, которые могут вести, например, к церкви, в покои хозяйки или в убежища, которые использовались во времена смуты. В число наиболее известных потайных ходов входит тот, которым во время Французской революции бежала из Версаля Мария-Антуанетта. Тайные ходы используют также для контрабанды и других видов противозаконной деятельности. Во времена американского сухого закона в барах и отелях, где подавали алкоголь, часто делали тайные выходы, чтобы клиенты могли незаметно уйти в случае полицейской облавы. И на Второй мировой, и на вьетнамской войне тоннели использовались во время сражений и для быстрой эвакуации при вражеском наступлении. Египетские пирамиды также снабжены тайными тоннелями, скрывающими настоящие захоронения и вводящими в заблуждение расхитителей гробниц.

Существует также множество современных примеров тайных тоннелей. На рубеже веков из аббатства Монт-Сен-Одиль за два года исчезло более тысячи раритетных книг. Вор обнаружил карту библиотеки, на которой был обозначен секретный коридор. Он выносил книги через замаскированную дверь, ведущую в скрытое помещение, на лестницу и за стены аббатства».

Ниже был целый список ссылок, и Хенри прошел по одной из них. Она привела его на страницу компании, которая делала потайные двери, и он кликнул на галерею изображений. Для каждой двери там было по две фотографии, в закрытом виде и в открытом, когда за ней виднелся коридор.

Невозможно было догадаться, что за этими книжными полками, комодами, зеркалами, шкафами и каминами что-то скрывается. Некоторые коридоры прятались за стеллажами или их частями и открывались как обычные двери, другие сдвигались в сторону с помощью механизмов. На одной фотографии была лестница, которую поднимал специальный блок. Под ней скрывалась подземная комната.

Хенри вернулся на первую страницу и кликнул по другой ссылке.

«Доктор Генри Говард Холмс (настоящее имя Герман Вебстер Маджет; 1861–1896) был печально известным изощренным убийцей. Холмс увлекся смертью в раннем возрасте, когда друзья показали ему хранившийся в школьном подвале скелет, но вместо того, чтобы вызвать испуг, скелет спровоцировал у мальчика интерес к мертвым.

В начале девяностых годов девятнадцатого века Холмс приобрел земельный участок в Чикаго и выстроил на нем трехэтажное здание, занимавшее целый квартал. На первом его этаже располагались магазин и принадлежавшая Холмсу аптека, а на других этажах были офисы и гостиница для посетителей Всемирной Колумбовой выставки.

Во время строительства Холмс несколько раз менял подрядчиков, поэтому никто, кроме него самого, не имел точного представления о внутренней планировке здания. Там было более сотни комнат без окон, дверей, ведущих в никуда, обрывающихся в воздухе ступеней, дверей, которые нельзя открыть изнутри, и настоящий лабиринт коридоров и лестниц.

Холмс находил своих жертв на выставке, среди постояльцев и персонала своего отеля, а также во время свиданий. Обычно это были женщины, блондинки, но он убивал и мужчин и детей. Большинство своих жертв он пытал, а потом приканчивал в одной из тайных комнат своей гостиницы. Некоторые содержались в звуконепроницаемых комнатах и были отравлены газом, другие медленно погибали в герметичных помещениях от недостатка кислорода. Тела сбрасывались в подвал и расчленялись. В подвале стояли две большие печи и ванны с кислотой, а также бутылки с ядами, орудия пыток и стойки, к которым привязывались жертвы.

В гостинице Холмса впоследствии были обнаружены останки двадцати семи жертв, но предположительно от его руки погибло более двухсот человек. Многие посетители чикагской выставки так и не вернулись домой.

Во время суда Холмс вначале настаивал на своей невиновности, а потом заявил, что был одержим дьяволом. Он был повешен в 1896 году и до самого конца не выказывал признаков страха или волнения. Петля не сломала шею Холмса, и в течение пятнадцати минут он медленно задыхался, пока не умер. Впоследствии сообщалось, что Пат Куинлан, управляющий отеля, покончил жизнь самоубийством, потому что его месяцами преследовал призрак Холмса».

Хенри потер глаза. С тех пор как он сел за компьютер, прошло уже два часа.

Он знал, что ему следует делать. Знал, как поступить правильно. Он должен позвонить в полицию и предоставить ей обследовать тоннели с собаками и приборами ночного видения, пока преступник не будет найден.

Но где полиция, там и пресса, и что тогда станет с ценой на его недвижимость? Дом навечно будет связан с этой историей, люди станут приезжать специально, чтобы его увидеть, и заказывать экскурсии, чтобы хорошенько испугаться. Это может принести барыши, но не способствует репутации. Его дом получит такой же статус, как дом Фритцля, и от него потом ни за что не избавишься.

Все жильцы съедут. Придется потратить большие деньги на перестройку здания. Его рыночная стоимость упадет, а об убийстве Лили таблоиды будут трубить десятилетиями.

Это его собственность, он купил ее законно и должен со всем разобраться. Он должен сам поймать убийцу. И он найдет человека, живущего между стен.

* * *

Вэ зажег свечу и поставил ее на пол. Когда он перемещался, то предпочитал использовать налобный фонарик, но, когда ждал чего-то, ему было уютнее со свечой. Свеча, возможно, немного какой-нибудь еды и кроссворд, чтобы скоротать время, — вот что ему требовалось в таких случаях.

Он притулился к облицованной гипроком стене. Кое-где он не удосужился окончательно ее отделать, и там видна была древесина. Еще кое-где торчали гвозди и острые края, готовые поранить неловкую руку. Но там, где он сейчас сидел, все было сделано на совесть, он справился мастерски, и по этому участку можно судить о том, какой он опытный строитель.

Вэ поднялся и принялся обследовать закрывавшую лючок панельку. Первая защелка поскрипывала, поэтому он достал из кармана маленькую жестянку с машинным маслом и смазал ее. Удостоверившись, что теперь ничего не заскрипит, сдвинул вторую защелку. Прислушавшись к звукам в квартире, он откинул панельку и окинул взглядом гостиную. Там смотрел телевизор молодой человек, наверное лет двадцати пяти. На коленях у него беспрерывно плакала крошечная девочка, совсем еще младенец.

Вэ больше нравилось, когда девочка спала и он мог стоять с ней рядом, глядя на безмятежное маленькое личико. Склоняясь над кроваткой и положив руку на одеяльце, он чувствовал, как поднимается и опускается под ним грудная клетка малышки. Он был нежен и осторожен, как если бы птенчика гладил, но при этом знал, что ему достаточно всего лишь всем весом опереться на руку, чтобы раздавить ребенка.

Отец стал расхаживать по комнате с девочкой на руках. Ее личико покраснело, по щекам катились слезы и капали на пижамку. Лицо отца тоже было красным, а глаза обведены темными кругами.

Вэ коснулся собственного лица. Его нос был острым, а лоб — высоким. Клочковатая борода неровно расползлась по щекам и подбородку. Глаза были светло-серыми, едва ли не одного цвета с кожей лица. Волосы, давно уже начавшие седеть, стали почти бесцветными. Его жизнь в созданном им лабиринте словно заявляла о себе через его внешность: тело Вэ не нуждалось в красках, когда он, будто призрак, перемещался впотьмах по своим бесконечным переходам.

Вэ закрыл лючок и снова стал искать себе дело. Он провел рукой по стене. Она была не закончена, и он, взяв банку шпаклевки и шпатель, принялся замазывать саморезы. Спустя несколько часов тут можно будет все зашкурить и покрасить. Мысль об этом его успокоила.

Здесь его королевство, его тайна. Не сновидение и не реальность. Он построил эти лабиринты для себя, чтобы из них можно было выходить. И подбираться ближе к людям.

Этот мир должен существовать, потому что он его создал и потому что он его любил. А еще потому, что он в нем нуждался.

Он отклеил с рук старые пластыри. Длинные царапины на предплечьях снова воспалились. Вэ открыл шкафчик над раковиной и рылся в медикаментах, пока не отыскал спирт, стоявший рядом с кружкой, где хранилась его зубная щетка. Эта щетка была украдена в квартире на верхнем этаже. Раньше мать покупала все необходимое в магазине, но с тех пор, как ей стало хуже, и по сей день ему приходилось заимствовать всякие вещи у соседей.

Когда мать заболела, он подумал, что, возможно, ему пора наконец выйти из дома. Единственная попытка сходить в магазин стала первой за пятнадцать лет вылазкой во внешний мир. Он откладывал ее так долго, как только мог, потому что его пугало отсутствие крыши, которая защищала от неба, а общество других людей всегда заставляло нервничать.

Однако он все равно думал, что справится. От дома до магазина на углу было всего пятьдесят метров. Так говорила мать, но сам он никогда там не бывал. Он двинулся в ту сторону, но чувствовал себя все незащищеннее, и каждый шаг словно бы грозил все большей и большей опасностью. Небо было таким высоким, таким огромным и безграничным, а вокруг — ничего, что защищало бы от него. Разве оно не может в любой момент обрушиться вниз? И раздавить его? Ничто не связывало Вэ с землей, и при отсутствии крыши над головой существовал риск, что его просто-напросто утянет в открытый космос. Бесконечный космос, непостижимо громадный, непонятный. Ему вдруг показалось, что его поднимает над землей, несет над крышами и он летит, как надутый гелием воздушный шарик, взмывая все выше и выше к облакам.

Он очнулся на тротуаре. Возле него присела какая-то женщина. Ее теплая рука касалась его шеи, а сама она наклонилась близко-близко к лицу Вэ. Он пришел в ужас. Женщина будто бы проникала к нему вовнутрь, выталкивая его самого куда-то под облака. Она может захватить его тело, поймать в ловушку душу, контролировать и использовать его. Он резко сел, оттолкнул женщину и бросился обратно в дом. Ему удалось незамеченным проскользнуть в свою квартиру.

С того дня Вэ ни разу не выходил на улицу. При одном воспоминании о той женщине ему делалось дурно.

Пока мать была жива и в себе, она всегда решала вопросы такого рода. От этой мысли в нем проснулось страстное желание, чтобы все стало как прежде, но он не жалел, что покинул свою старую квартиру.

Выбора у него все равно не было. Его нашли бы, и тогда все всплыло бы наружу.

Приняв решение, он сразу начал действовать. Дождался, пока в доме станет тихо, и отправился в подвал. В запертой комнате у прачечной, где раньше находился бельевой каток, теперь был склад стройматериалов. Их он заказывал в фирме, у представителя которой имелся ключ от подвала. Благодаря этому у него был запас бруса, утеплителя, гипрока, саморезов, шпаклевки и краски.

Он работал методично; по сути, такую работу он мог бы делать даже во сне. Подходящее место, задняя стена квартиры, было давно выбрано. Сидя у безжизненного тела матери, он ждал десяти часов утра, времени, когда большинство жильцов уходили на работу. Потом приступал к делу, планируя время так, чтобы к их возвращению самые шумные работы были закончены, а мусор убран.

Вэ воплотил свой замысел всего за несколько дней. Доски были на своих местах, покрытые сверху гипроком, а свободное пространство он заполнил изолирующим материалом. Вэ понимал, что, когда он будет пробивать в стене выход к главному коридору лабиринта, не избежать шума и сквозняка. Он также отвел в сторону вентиляционный канал, чтобы не отрезать квартиру от потока воздуха, зашпаклевал гипрок, покрыл его краской и приколотил плинтус. Он даже перекрасил остальные стены, чтобы они стали того же оттенка, что и новая. Крышки лючков крепились саморезами и болтами.

Вся конструкция была идеально замаскирована. Наверняка никто ничего не заметит. Он гордился собой и хотел бы показать новую стенку маме, но она уже не могла оценить результат его трудов.

На четвертый вечер после окончания работ он собрал свои вещи. Их было совсем немного. Коробки со своей детской одеждой и игрушками он сложил в чулан на чердаке.

Три сумки он отнес в главный проход на втором этаже, туда, где было больше всего места. Там же он повесил несколько фотографий: одну — Джима, тогда ученика плотника Ларрсона, и две, снятые во время семейных вылазок на меловой карьер. Еще Вэ нашел собственные младенческие фотографии. На них он выглядел невероятно, почти до прозрачности бледным. Его серые глаза мерцали в темноте.

Вэ некоторое время постоял у кровати, глядя на тело матери, а потом проверил, не осталось ли в квартире каких-нибудь его следов.

Суть была в том, чтобы не позволить себя обнаружить. Если кто-нибудь узнает о его существовании, его заставят объединиться с остальными, стать частью того огромного, странного, чего он не понимал. Частью гигантского, внушающего ужас мира.

* * *

Струйки дождя барабанили по окну и стекали к карнизу. Альва наблюдала, как капли ползут по стеклу, а потом сливаются с другими каплями и исчезают.

Ей было убийственно скучно. Она весь день просидела тут, глядя на дождь. Снег на крыше растаял, в садике по колено стояла талая вода пополам со льдом. Время было уже довольно позднее, поэтому Альва надела пижаму, но и спать тоже не тянуло. Будь это летняя гроза, небо иногда освещали бы вспышки молний, но сейчас его всего лишь затягивали черные тяжелые тучи. Ничего не происходило, совсем ничегошеньки. И ничто больше не радовало.

— Раз ты скучаешь, почему бы тебе не постучаться к Фриде? — спросила ее Ванья. Она совершенно ничего не понимает! Фрида вовсе не тот человек, в обществе которого можно воспрянуть духом. Да еще и часы словно бы остановились.

Альва ненавидела Ванью и все то, что, по мнению матери, было лучше всего для семьи. Ванья отказывалась говорить о папе. Альва до сих пор не получала от него вестей, и бабушка больше не пыталась вступить в контакт. Альва уже начала подумывать, не были ли стуки в стене всего лишь ее выдумкой. Мысли вернулись к ритуалу, не давшему желаемого эффекта, и крысе, которую она напрасно убила.

Ночью она проснулась в холодном поту, в который, судя по всему, ее бросило из-за пригрезившегося кошмара. В нем полузадушенная крыса вырывалась из Альвиных пальцев и барахталась в ведре, пока ее душа не отделилась от тела. Альва пыталась избавиться от образа крысы, которую засунула в два полиэтиленовых пакета и выбросила в мусоропровод. Когда мертвое тельце приземлилось куда-то в мусорные баки внизу, она услышала слабый стук.

Может, все-таки следовало убить кота? Похоже, крысы оказалось недостаточно, к тому же Альва не пила ее крови. Она вздохнула и снова прислонилась спиной к стене.

Если бы только она могла попытаться еще раз провести сеанс с бокалом! Но Ванья, убирая у нее в комнате, нашла лист с кружочками и запретила Альве заниматься подобными вещами.

— Ты всех этих идей набралась в своей энциклопедии? — сказала она, разрывая лист с кружками. Энциклопедию она тоже изъяла и где-то спрятала. Альва никак не могла ее найти.

Девочка взяла с полки книгу про Нэнси Дрю и пролистала страницы. Она прочла ее уже дважды, и не было никакой надежды, что в третий раз книга станет интереснее. Может, порисовать, поразгадывать головоломки или написать что-нибудь в дневнике, который папа подарил ей на день рождения два года назад?

Альва вернулась к стеллажу и поставила книгу на место, рядом с копилкой. Встала на цыпочки, чтобы дотянуться до полки с дневником. А потом увидела кое-что краем глаза.

Лицо. За стеллажом с книгами было мужское лицо.

Она отступила на шаг.

И увидела глаз, который блестел за книгами и шкатулкой для украшений. Альва стояла посреди комнаты, уставившись туда, где он только что был. Теперь глаз исчез, но девочка заметила темную полоску там, где полагалось быть задней стенке стеллажа.

Это была щель. В стене за книжными полками имелось отверстие. Альва подошла ближе. Приглядевшись, она смогла разглядеть в темноте мужской силуэт.

— Здравствуйте, — сказала она тихо.

Ее сердце бешено колотилось в груди, но ей хотелось знать, кто там, с другой стороны. Кто за ней наблюдает?

— Здравствуйте, — снова сказала Альва, на этот раз чуть громче. — Выходите, я знаю, что вы там. Я не боюсь.

Она слышала собственные слова: «Я не боюсь». Сердце билось все быстрее и быстрее, и Альва вдруг почувствовала, что ей надо в туалет, но нет, она не боялась. Она была взбудоражена.

Она снова засекла движение в черной щели за полками. И сама щель чуть увеличилась.

— Кто вы? — спросила Альва. Ее голос снова стал тише.

Теперь она хорошо видела лицо, залитое светом лампы. Это был пожилой мужчина, лет, наверное, около шестидесяти. Похоже, ужасно высокий. Небритые щеки ввалились. Волосы, брови и ресницы были светлыми, почти что белыми. Глаза казались бледно-голубыми, а может, серыми, и как-то странно мерцали. Зрачки у него были маленькими, а взгляд — пронзительным. Он выглядел настороженным и нервным. Взвинченным.

— Можете не волноваться, — сказала Альва, — я неплохой человек.

Тут она прикусила губу. Так ли это? Она стала вспоминать, с кем за последнее время действительно общалась по-хорошему. Чарли все еще лежал в больнице, Санна и Эбба не хотели играть с ней после того вечера, когда они рассказывали друг другу страшные истории. Фрида не заходила к ней с тех пор, как они пытались вызвать духов с помощью свечки и бокала. А еще Альва очень давно не обнимала Ванью. Потому что не могла.

Но этот мужчина казался добрым, а Альве хотелось поговорить. Мужчина выглядел как человек, с которым она могла бы подружиться.

— Здравствуй, — сказал он. Голос прозвучал хрипло, и мужчина откашлялся.

— Не хотите войти? — спросила Альва.

Мужчина показал на небольшую щель в стене:

— Она слишком маленькая. Мне не протиснуться.

Чтобы смотреть ему в лицо, Альве приходилось запрокидывать голову так, что шея изгибалась под странным углом.

— Но как вы туда попали? — удивилась она.

Взгляд мужчины метался от Альвы к щели в стене и обратно.

— Твоя мама еще не легла?

Альва прокралась в прихожую и заглянула в гостиную. Свет не горел. Она вернулась в свою комнату.

— Все спят.

— Я скоро приду, — прошептал мужчина. — Никуда не уходи.

Щель закрылась, и Альва села у окна ждать.

Это было похоже на сон. Девочка сильно ущипнула себя за руку. Было больно, и она не проснулась. Она выжидательно уставилась на дверь.

Потом дверная ручка опустилась, и мужчина шагнул в комнату. Альва ахнула. Все тело ее гостя было деформировано, согнуто и скрючено, будто его скелет перекрутили и заставили расти в таком вот неправильном положении. У него была спина колесом, а когда он обернулся, чтобы закрыть дверь, Альва увидела большой горб прямо под шеей. Его ноги были чересчур длинными и тонкими, и казалось, что их обладатель может в любой момент рухнуть на пол.

— Меня зовут Альва, — сказала она. Мужчина серьезно посмотрел на нее.

— Меня зовут Вэ. — Заметив недоумение Альвы, он пояснил: — Ну, настоящее мое имя — Вильхельм.

Альва села на пол, и Вэ устроился напротив. До девочки донеслась какая-то затхлая вонь и еще довольно сильный запах пота. Ей вспомнилось, что так пахло в ее комнате в то утро, когда она неожиданно вернулась домой.

— Вы уже были тут раньше? — спросила она. Вэ стиснул зубы. — Я так и знала! А что вы делаете в стене?

— Я там живу.

Альва хихикнула. Вэ тоже засмеялся, но его смех был больше похож на завывание. Он почесал у себя за ухом, и на шею посыпались крупные белые чешуйки. На нем был рабочий комбинезон, запачканный на плечах и с вытянутыми коленками.

— Вы есть хотите? — спросила Альва.

Вэ пожал плечами:

— Может, немножко.

— Ладно, я вам чего-нибудь принесу, — сказала Альва, — подождите тут.

Она поднялась и исчезла за дверью, но через секунду сунула в комнату голову:

— Пообещайте, что никуда не уйдете.

Через пять минут она вернулась с тарелкой, полной бутербродов. Каждый кусочек хлеба был намазан толстым слоем масла, на котором лежали ломтик колбасы и два ломтика сыра. В другой руке Альва держала бутылку сквоша, а в кармане ее пижамы лежало два стаканчика.

Стук дождя по карнизу усилился. Вэ жадно жевал бутерброды, его нижняя челюсть ходила ходуном, как у лошади. Альва решила, что лучше не допытываться, почему он так странно ест.

— А почему вы зашли в тот раз ко мне в комнату? — спросила она, лишь только Вэ покончил с последним куском хлеба.

Он потер пальцем уголки губ, забрасывая в рот крошки.

— Вы за мной подсматривали? — добавила Альва.

Вэ поднял взгляд от пола и кивнул.

Первым делом Альва почувствовала разочарование. Возможно, всегда, когда она слышала стук, это был Вэ, а значит, бабушка вовсе не пыталась вступить с ней в контакт.

— А зачем вы за мной подсматривали? — спросила она.

— Мне было одиноко, — ответил Вэ.

Разочарование исчезло. Светло-серые глаза Вэ поблескивали в свете прикроватной лампы.

— Я знаю, как это бывает, — сказала Альва.

Она потеребила большой палец ноги, под ноготь которого набился какой-то пух. В этом человеке было нечто особенное, даже помимо того вопиющего факта, что она обнаружила его в стене за стеллажом у себя в спальне. Нечто большее, такое, чего она никогда не испытывала при общении ни с кем, кроме разве что папы. Альва не боялась, что ей нечего сказать, она могла просто сидеть и радоваться тому, что говорить ничего не надо.

Они посидели так некоторое время, а потом Альва зевнула.

— Мне надо лечь, — сказала она Вэ.

— Мне тоже, — ответил он, вставая.

Вэ с поразительной грацией передвигался на своих деформированных конечностях. И Альва снова удивилась, насколько он высок. Он возвышался на фоне белой стены, как настоящий великан.

— А где вы ляжете? — спросила девочка.

— Между стенами, — сказал Вэ.

Альва снова засмеялась и зажала рот рукой, чтобы не разбудить Эббу и Санну. Ей хотелось обнять его, но она подумала, что, наверное, лучше не надо. Вэ не выглядел как человек, которому нравится обниматься, а она не хотела, чтобы ему было неловко.

— Вы завтра вернетесь? — прошептала Альва, на этот раз потише.

— Хорошо, но ты никому не говори.

— Про вас?

— Да, ни одному человеку.

— Не скажу, — проговорила Альва, — честное слово. Я люблю секреты.

Вэ пригнулся, проходя сквозь дверной проем, и свернул в прихожую. Он двигался так бесшумно, что Альве пришлось затаить дыхание, чтобы услышать его шаги, но даже и это не помогло.

Как же он вошел? Она неожиданно вспомнила, что не слышала звона колокольчика в прихожей. И Ванья заперла на ночь входную дверь.

Альва прокралась в прихожую и подергала дверную ручку. Заперто. Девочка старательно осмотрела все вокруг. Поискала в кухне, в платяных шкафах и за диваном, но Вэ исчез.

* * *

Свет его налобного фонарика метался по стенам. Он хотел войти, но не посмел. Может быть, девочка передумала.

Весь день он бродил вокруг, думая о случившемся. Она знает. Она видела его. Он больше не был невидимкой для всех обитателей этого дома, и это обернулось и облегчением, и проклятием.

Закрывая глаза, он видел ее лицо. Ее улыбку, ее яркие глаза, то, как шевелились ее губы, когда она с ним разговаривала.

— Я люблю секреты, — сказали эти губы.

Она вовсе не казалась маленькой девочкой, он чувствовал, что она — тот человек, с которым наконец-то можно поговорить. Пусть даже он не то чтобы много наговорил ей, а она — ему, это вовсе не казалось странным. Они словно бы разговаривали, даже когда ни один из них не произносил ни слова. Это было так просто! Они сидели рядышком, ели бутерброды, смотрели в окно и друг на дружку. Такие вот дела…

Вэ опять был у лючка. Гостиную он уже проверил. В квартире стояла тишина, все уже легли спать.

Он выбрался в прихожую и тщательно прислушался. Из спален не доносилось ни звука. Он подкрался к Альвиной двери, нажал на ручку и тихонько раскрыл ее.

Альва сидела на полу, поставив на стол тарелку с булочками и печеньем. Там были еще два стакана и бутылка газировки.

— Привет! — прошептала она.

Вэ закрыл дверь и сел напротив девочки.

— Я сто лет ждала, — сказала Альва. — Уже думала, что вы не придете.

Ее щеки порозовели. Длинные волосы были распущены и свисали вдоль плеч. Поверх пижамы она надела тоненький фланелевый халатик. От всего этого он немедленно почувствовал себя древним старцем.

Альва подошла к двери, показала на книжную полку и вытащила из кармана халатика рулетку.

— Вы же не шутили, когда сказали, что живете между стенами, правда? — спросила она.

Вэ взял булочку и откусил огромный кусок, который тут же прилип к нёбу. Он сделал несколько глотков из своего стакана и проглотил булочку, наблюдая, как Альва разматывает рулетку на полу.

— Я сегодня измерила, — сказала она. — Эта стена шириной в один метр, а глубина полки всего двадцать один сантиметр. Значит, остается семьдесят девять сантиметров, где вы можете стоять.

Она приложила рулетку к стене, проверяя свои измерения.

— Ну, там чуть поменьше, — сказал Вэ, — сама стена занимает довольно много места.

Альва улыбнулась и снова села.

— Я это знала, — сказала она, — знала, что моя комната должна быть больше.

Альва взяла печенье и стала с хрустом жевать его. Мысленно она велела себе говорить потише, чтобы не разбудить Ванью или сестер.

— А как вы забираетесь за стенку? — спросила она, почесывая бедро.

Вэ до сих пор не решил, сколько ей рассказать. Он не привык говорить о своем лабиринте. На самом деле он вообще не привык говорить.

— Туда можно попасть из кухни. — Он показал на стенку за книжным стеллажом. — Там есть лестница, так что я могу пролезть над дверью, а потом по двойной стене за прихожей выйти в главный проход. В некоторых стенках есть лючки. Обычно они в прихожей, в кладовке или в стенном шкафу.

— Вы сами все это построили? — спросила Альва. Она провела пальцем по стакану. Тот был липким.

— Конечно.

— А это заняло много времени?

Вэ взял очередную булочку. Он говорил с набитым ртом, поэтому получалось невнятно.

— Первая стенка появилась в восемьдесят первом году. Папа умер, и мне пришлось вместо него следить за порядком в доме. Дом принадлежал маме. Мы жили вместе в одной квартире до ее смерти. Это было год назад.

Воспоминание о матери, безжизненно лежащей в кровати, заставило его замолчать.

— Но как вышло, что я никогда раньше вас не видела? — спросила Альва. Ей на глаза упала челка, и она забрала волосы за уши.

— Ну, я хожу везде по моим проходам в стенах.

Альва широко раскрыла глаза:

— А тут много двойных стен?

— Они везде, по всему дому.

— Как в лабиринте?

— Да. Думаю, так.

Альва примолкла и наморщила лоб.

— А много народу о них знает?

Вэ застенчиво улыбнулся:

— О них не знает никто.

Она поймала воздух ртом:

— Совсем никто?

— Только ты и я.

Альва улыбнулась Вэ. Теперь ее щеки совсем раскраснелись. Стало совсем тихо, не считая газировки, которая шипела в стаканах, когда пузырьки поднимались к поверхности и лопались.

— Как вы их построили?

— Мама всегда поручала мне перекрашивать и ремонтировать квартиры, когда выезжали одни жильцы и заселялись другие. Я строил фальшивые стены и присоединял их к остальной системе.

— Наверное, это было трудно, — сказала Альва.

Во рту у Вэ пересохло оттого, что он говорил так долго.

— Меня папа научил строить.

Он подлил себе газировки. Он не привык к пузырькам, и теперь у него в животе неприятно щекотало.

— Можете показать мне, где вы спите? — спросила Альва, вставая.

К губе Вэ прилипла сахарная крошка. Он провел по лицу тыльной стороной ладони, и крошка упала на пол.

— Иногда я сплю у людей дома, то есть у них в квартирах. А иногда я сплю между стенами.

Прижав большой палец к крошке, он подобрал ее с пола и отправил в рот.

— Покажете? Пожалуйста! — попросила Альва. Она, сгорбившись, сидела на краешке кровати.

— Пока что нет. Может, когда-нибудь. Я не знаю.

Вэ бросило в пот. Он не хотел, чтобы по его тоннелям шатались толпы людей. Тоннели принадлежат ему. Он понятия не имел, как повел бы себя, если бы встретил там кого-нибудь.

Он представил, как кто-то вламывается в его мир, представил ярко, будто это произошло в реальности. Он разозлился, кровь в жилах закипела. Вэ хотелось ударить воображаемого незваного гостя, колотить до тех пор, пока он не упадет. Тогда Вэ схватит его и будет бить головой о кирпичную стенку, снова и снова.

— А что вы имели в виду, когда сказали, что спите в квартирах? — спросила Альва, отвлекая его от мысленной расправы.

— Я пробираюсь туда ночью и ложусь под кровать. Тогда мне не снятся кошмары.

— А у меня в комнате вы спали?

— Да, спал.

— И вам было хорошо?

— Да, мне ни одного плохого сна не приснилось.

Альва подняла взгляд. Ее глаза потемнели.

— Гм… — произнесла она. — Я подумала об одной вещи. — Она закусила губу. — Это вы убили Лили?

Плечи Вэ затряслись. Внезапно все его тело словно запылало в огне.

— Я не хочу об этом говорить, — сказал он. Его голос был едва слышен.

Альва положила ладонь ему на колено. Это его успокоило.

— Я никому не скажу, честное слово, — пообещала она.

В голове у Вэ будто застучали молотки. Он прижал руку к виску, но боль не ослабла.

— Я не хотел. Просто так получилось. Она начала кричать. Она рассказала бы Йенсу.

Альва убрала руку с колена Вэ, но по-прежнему не сводила с него глаз.

— Что рассказала бы?

— Что я существую.

— Но я же знаю, что вы существуете, — проговорила Альва.

— Да, — ответил он, — но ты же никогда никому не скажешь, правда?

Альва медленно и уверенно покачала головой. Ее волосы наэлектризовались от трения об одежду, и несколько прядок встало дыбом.

— Правда, я никому не скажу, — подтвердила она.

Вэ сразу стало легче. Он расслабился, и головная боль начала уходить. Он потер глаза.

— А что чувствуешь, когда кого-то убиваешь? — спросила Альва.

Вопрос повис в воздухе. Внизу во дворе залаяла собака. Вэ вспомнил, как извивалось у него в руках собачье тельце, но потом вернулся мыслями к вопросу девочки.

— Нет там никаких чувств. Один только запах, и все.

* * *

Альва стянула с кровати одеяло и накинула его на плечи.

— Моя бабушка умерла, — сказала она. — Вон те три картины она написала.

Вэ сидел на полу Альвиной комнаты и ел булочки, которые она согрела ему в микроволновке. Обыкновенным человеком он не был, уж это-то Альва поняла. Он не был похож ни на кого из тех, кто встречался ей раньше. Ну, пожалуй, его глаза немного смахивали на папины. Их голубая радужка была настолько светлой, что казалась серой, а под определенным углом — почти что белой. Еще у него были маленькие зрачки, делавшие его взгляд жестким, но Альва к этому привыкла. Пожалуй, кисти его рук тоже походили на папины. Вэ был высоким и худым, но с широкими, большими, в точности как у папы, руками. И на костяшках правой тоже были отметины. Запястья усеивали мелкие, чуть больше миллиметра в диаметре, веснушки, как будто там браслеты надеты.

— Я бы хотела, чтобы и моя мама умерла, — сказала Альва и поежилась, услышав собственные слова. Ведь она, конечно, не хочет этого? Или хочет? Это очень сильно бы все упростило.

Вэ никак не отреагировал на ее признание. Лишь зевнул, забыв прикрыть рот ладонью.

— Я устал, — сказал он. — Можно я лягу спать? Пожалуйста!

— Вы имеете в виду тут? Но у меня нет лишнего матраса.

— Нет, я на полу лягу.

Вэ скользнул под Альвину кровать. Девочку снова изумило, как тихо и плавно он движется. Она заглянула под кровать. У кровати был короткий каркас, и Вэ пришлось согнуть колени, чтобы ноги не торчали наружу.

Его глаза были уже закрыты. Альва взяла в изножье кровати подушку-думочку и протянула ему.

— Вот, возьмите, — сказала она. Вэ сунул ее под голову и снова улегся.

Разочарование из-за того, что за ней наблюдала не бабушка, не прошло, но Вэ был потрясающим. На самом деле «потрясающий» — это еще очень слабо сказано.

Альва не сомневалась, что Вэ не опасен. Просто он испугался, когда Лили чуть не раскрыла его тайну. Альва никогда его не выдаст, и он не сделает ей ничего дурного. Если бы он хотел ее убить, то убил бы уже давным-давно, разве нет?

Она выключила лампу у кровати и прошептала:

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ответил Вэ.

Но Альва еще долго лежала без сна.

* * *

Хенри отодвинул панель на чердаке и снова оказался в длинном темном проходе. В фонарике у него были новые батарейки, а в руке — монтировка.

Чтобы попасть сюда, ему пришлось поднапрячься, и теперь он старался расслабиться. Хенри дышал слишком громко, а ему нужно было соблюдать тишину. Он аккуратно поставил панель на место, и теперь все выглядело точно так же, как до его прихода.

Хенри приступил к делу и полез вниз по первой лестнице. Он планировал методично обыскивать здание, пока не найдет создателя лабиринта. Он пытался представить, что это может быть за человек. Женщина ни за что не совершила бы такое жестокое убийство, так что, по всей вероятности, это мужчина.

Пространство вокруг Хенри сужалось, и кое-где ему приходилось идти боком и втягивать живот, чтобы протиснуться между стеной и трубами. Дальше по бетонному полу тянулся длинный темный след. Хенри замедлил ход, приглядываясь. Такое впечатление, что какая-то темная жидкость стекла тут по стене и размазалась по полу.

Хенри направил свет фонарика на темную отметину и протянул руку, чтобы потрогать ее. Едва палец коснулся пола, как ему немедленно стало ясно, что это. Загустевшая темно-коричневая — почти черная — субстанция была кровью.

Он отпрянул и на какое-то время лишился самообладания. Потом снова наклонился к отметине. На ней были ясно видны царапины, как будто там что-то тащили. С краю на бетоне он заметил тонкие черные линии — влажную прядь волос.

От вида крови Хенри всегда становилось дурно, и то, что кровь была старой и подсохшей, ничего не меняло. Он понял, что наткнулся на место, где две недели держали труп Лили. При мысли, что именно там, где он сейчас стоит, лежало тело, его отчаянно замутило.

Нужно было уходить отсюда, и у него имелись три варианта. Ему пришло в голову, что тот, кто здесь живет, кем бы он ни был, должен знать тут все ходы и переходы. Раз он все это построил, значит, уже давным-давно обитает в стенах. Наверняка ему известен каждый угол, каждый лючок и дорогу он может найти даже в темноте.

Тут Хенри услышал странный звук и встал как вкопанный. Это был непонятный скрежет, как будто по полу внизу что-то волокли. Потом уши уловили два глухих удара. Сердце забилось часто-часто.

Он побежал к лестнице, ведущей на пятый этаж, но вспомнил, что шуметь нельзя, и перешел на быстрый шаг. На ногах у него были кроссовки, подаренные Линой и Катрин на шестидесятилетие. Кроссовки благополучно пролежали в коробке до сегодняшнего утра, а теперь уже успели натереть ноги, зато в них он двигался тише, чем в зимних ботинках.

Он миновал три лючка и подошел к следующей развилке. Дважды он свернул не туда, и ему пришлось возвращаться. Его вдруг накрыл страх заблудиться. Он остановился на миг и подождал, пока паника уляжется. Надо было взять ручку или что-нибудь в этом роде и делать пометки, чтобы найти потом дорогу обратно на чердак.

Лестницу Хенри отыскал не сразу и запыхался, когда наконец добрался до нее. Вцепившись в ступеньки, он постарался представить себе путь, который ему предстоит пройти. Если повезет, проход внизу окажется идентичным тому, в котором он находится сейчас. Тогда можно будет свернуть направо, потом налево, и он на месте. Хенри надеялся, что застанет создателя лабиринта там, откуда донесся странный звук. Будто что-то со скрежетом протащили по полу, а потом — два глухих удара. Он понятия не имел, что там могло происходить.

Теперь Хенри спускался чуть медленнее. Он до сих пор не знал, что станет делать, когда обнаружит таинственного создателя лабиринта. Может, есть смысл просто попросить его уйти, объяснив, что использовать дом таким образом совершенно недопустимо. А может, Хенри не получит возможности изложить свои резоны. Человек между стенами, видимо, сумасшедший. Никто в здравом уме не додумается построить тайные ходы, опутывающие весь многоквартирный дом.

Вероятность того, что создатель лабиринта опасен, очень высока — ведь, скорее всего, именно он убил Лили. Хенри проигрывал в голове всевозможные сценарии развития событий. Если обитатель лабиринта нападет, он вынужден будет защищаться.

Ему следовало бы просто позвонить в полицию. Если там согласятся сохранить все в тайне, никто ничего не узнает. Жильцы не съедут с квартир, а по лестницам не станут бегать газетные репортеры.

Но нет, он не может так поступить. Рано или поздно пресса непременно все разнюхает. Хенри подумал обо всем, чем рискует, и о том, как разулыбаются Катрин и Лина, когда он вручит им билеты на круиз по Средиземноморью или Карибам.

Хенри должен найти этого человека, причем в одиночку. Так, чтобы никто ничего даже не заподозрил.

Спустившись на следующий этаж, он обнаружил, что тут все устроено не так, как наверху. Значит, ему придется импровизировать, но он все равно достигнет своей цели. Он оказался в темном тихом углу, где не было ничего, что сошло бы за ориентиры. Сюда не просачивался дневной свет. Здесь не было ни окон, через которые он мог бы увидеть, как садится солнце, чтобы узнать, где запад, ни мхов и муравейников, которые помогали ему разобраться со сторонами света во времена скаутского детства и армейской юности. Кругом лишь темнота. И тишина. Скрежетание давно смолкло.

Пятый этаж был пуст, и Хенри спустился по следующей лестнице. В движении прошло еще несколько минут, а потом он понял, что больше не имеет ни малейшего представления, откуда доносился звук. Он заблудился. Хенри остановился, и внутри у него поднялась волна паники.

Он попытался подумать о чем-нибудь отвлеченном, например как он впервые прогуливался с Маргаретой по пирсу и тростник качался на ветру. О матери и о запахе подгоревшего масла, когда она забыла вынуть из духовки булочки, потому что заигралась с ним на полу. О дочерях и внуках и об их единственной совместной вечерней прогулке по парку позапрошлым летом. Он постарался припомнить все прекрасные, счастливые, безопасные мгновения своей жизни, чтобы создать из них преграду между собой и ужасным миром тьмы, где оказался заперт.

Когда дыхание стало выравниваться, он снова пустился в путь. По дороге ему никто не попался, кроме двух жирных, величиной с кота крыс. Он набросился на них с монтировкой, но они испарились.

Он начал уже смиряться с неудачей, когда, свернув за угол, набрел на место, где коридор расширялся. Оно казалось почти таким же, как то, где находились кровать, туалет и подобие кухоньки, но тут ничего не было, кроме карты на стене.

Приглядевшись, он понял, что обнаружил планы всех этажей. К оригинальным чертежам из городского реестра кто-то там и тут пририсовал фальшивые стены. Проходы отмечала синяя штриховка. Некоторые места на плане закрасили красным и зеленым. Хенри посветил туда фонариком.

Если бы он положил поэтажные планы друг на друга, красные области совпали бы. Красным, судя по всему, обозначались лестницы. Зеленые участки были лишь на планах подвала и чердака и, вероятно, отмечали выходы из лабиринта.

К номерам квартир детским почерком были подписаны фамилии жильцов. Некоторые из них перечеркнуты, рядом ручкой другого цвета приписаны новые фамилии. Кое-где рядом с именами блестели золотом приклеенные звезды. Одна квартира удостоилась трех звезд. Хенри требовалось больше света, чтобы разобрать фамилию, небрежно нацарапанную карандашом.

Он прислушался, не зашумит ли что-нибудь поблизости. Но все было тихо, и Хенри аккуратно снял план со стены. Судя по всему, сейчас он находился на четвертом этаже. Он поискал на плане расширение коридора, похожее на это. И нашел.

Теперь у него появилась возможность точно определять, где он в тот или иной момент. Вокруг по-прежнему стояла тишина. Он никого не увидел, и нигде в коридорах не было никаких человеческих следов.

Хенри продолжал поиски, пока не устал и не проголодался. Он вскарабкался по последней лестнице обратно на чердак и поставил панель на место так, что не осталось зазора. Между ней и стеной виднелась лишь тонюсенькая щель, в которую он в первый раз засунул монтировку, но она была практически незаметной.

* * *

Вэ ждал в стене за одежным шкафом. Он сдвинул защелку, но пока не открыл заслонку. Альва обещала прийти ровно в шесть. Когда они проснулись, она снова попросила показать ей лабиринт, и он согласился.

Это оказалось совсем легко. Он проснулся хорошо отдохнувшим, и у него не было причин отказать Альве в ее просьбе. Правда, он в тот же миг засомневался, правильное ли принял решение.

Пока Вэ ждал, он начал думать о Лили. Альве он сказал, что, когда убил жену Йенса, ничего не чувствовал, лишь ощущал запах. Кое о чем он умолчал, но запах до сих пор помнился особенно ярко. Даже сейчас, находясь так далеко от Лили, он все еще улавливал смрад гниющей плоти.

Вэ пытался игнорировать его, но не мог. Вонь распространялась, и спасения от нее не было. Она преследовала его даже во сне, даже в его собственной постели.

Вэ вспомнил, как осторожно поднял Лили себе на плечо. Он шел по проходу, и сквознячок, который возникал от его движения, нес запах разложения. Лили была легче, чем когда он затаскивал ее в стены. Ее тело, холодное, словно лед, неудобно лежало на плече. Вэ чувствовал, как что-то мокрое стекает по его спине.

Он принес ее к лазу, устроенному в особенно удачном месте. Невозможно было догадаться о его существовании, даже контуры заслонки сливались со стеной. Вэ отодвинул щеколду, и лаз легко открылся.

Через отверстие в стене Вэ вошел в коридор. И замер на месте.

В квартире все еще горел свет. Было четыре часа ночи, но Вэ слышал, как в гостиной работает включенный на полную громкость телевизор. Он мысленно выругался. Как можно вести себя так беспечно! Никогда прежде он не заходил в квартиру, не проверив хорошенько, безопасно ли это.

Он осторожно заглянул в гостиную. Йенс глубоким сном спал на диване, а рядом стояла бутылка виски.

Вэ положил Лили на полу в прихожей. Ее лицо больше не было таким прекрасным, как раньше, а на ночной рубашке тут и там виднелись пятна темно-красной жидкости. Но все равно, глядя на нее на прощание перед тем, как уйти, Вэ понимал, что ему будет ее не хватать.

Альва сказала Ванье, что выйдет из дому, но вместо этого планировала путешествие с Вэ в его лабиринт. До него доносились их голоса из кухни.

— Я собираюсь в библиотеку.

Ванья что-то пробормотала в ответ, и в гостиной заработал телевизор. Вскоре Вэ услышал шорохи — это Альва надела уличную обувь и сняла с крючка в прихожей свою куртку. Потом открылась входная дверь, задев длинный шнурок колокольчика в прихожей, и тот звякнул. Альва тут же быстро закрыла дверь. Через несколько секунд дверца шкафа распахнулась, и Альва протиснулась туда между пальто. Вэ поднял задвижку и впустил девочку в стену.

— Вау!

Альва тихонько хихикнула. Вэ обвел проход лучом фонарика.

— Тебе я тоже фонарь захватил, — сказал Вэ и протянул Альве маленький налобный фонарик, ремешки которого укоротил ножом, заново завязав их.

— Где вы его взяли? — спросила Альва.

— У Петера и Кристины.

— Украли?

— Нет, просто позаимствовал. У них ужасно много вещей, они и не заметят, что фонарик пропал. Так он нужен тебе или нет?

Альва церемонно склонила перед ним голову. Вэ протянул ей фонарик, но потом сообразил, что девочка хочет, чтобы он сам надел на нее фонарик. Ее волосы были светлыми и мягкими на ощупь.

— Это очень круто! — прошептала Альва.

Так странно, что она здесь, подумалось ему. Чудо, что она вообще существует, такая похожая на него, но обитающая в теле маленькой девочки.

Они двинулись в путь. Свет от Альвиного налобного фонарика прыгал по стенам, когда она вертела головой, чтобы осмотреться.

— Ну, так что ты хотела бы увидеть?

— Все! — сказала она и взяла его за руку. Вэ слегка дернулся, но руки не отнял. Ладошка девочки была мягкой и упругой, но при этом холодной.

Ее голос прервал его размышления:

— Так вот где вы спите!

Она пощупала тонкий матрас и спальный мешок. Потом заметила туалет и засмеялась:

— А чего туалет без двери? — Затем она немного помолчала и добавила: — Хотя она на самом деле вам и не нужна. Вы же тут один.

Потом она наклонилась посмотреть на крысу, попавшуюся в ловушку. Зверек грыз стальную сетку, и Альва взяла на кухонном столике печенье, чтобы покормить его.

И подняла глаза на Вэ:

— А можно посмотреть, что в шкафчиках?

— Ну… наверное. Потом…

И они пошли дальше.

— Ваш лабиринт такой большой!

Альва запыхалась, а Вэ — нет.

— Куда теперь пойдем? — шепнул он.

— Вы знаете, где живет Фрида? Ее маму зовут Анита.

* * *

Вэ спешил по проходам. Альва изо всех сил старалась не отставать.

— Мы пришли, — сказал он, открывая лючок.

Анита и Фрида сидели за столом в своей белой кухоньке. На столе лежали раскрытые Фридины книги, а рядом с ними стоял чайник и две большие чашки. Анита отпила из своей и ткнула пальцем в страницу.

Альва вдруг почувствовала что-то знакомое: выражение Анитиного лица напомнило ей о Ванье.

Ванья никогда не помогала Альве с уроками. Девочка справлялась сама, легко и быстро, потому что, как правило, уже знала все заданное, но посиделки за столом с чаем выглядели ужасно уютными. Фрида что-то сказала, и обе, мать и дочь, рассмеялись. Анита обняла Фриду за плечи.

У Фриды тоже не было папы, и Альва понимала, что сейчас происходит, по опыту их собственных разговоров по душам с Ваньей. Правда, последний раз они разговаривали так очень давно. Их близость куда-то подевалась.

Вэ закрыл заслонку, и голоса Аниты с Фридой снова стихли. Ощущение было такое, будто мама и дочка сидят в маленькой клетке, как животные в зоопарке, а Вэ и Альва наблюдают за ними снаружи.

— Пойдем туда, где вы убили Лили! — попросила девочка.

Вэ опустил голову:

— Я же уже сказал тебе, что это вышло нечаянно.

У него снова задрожали руки.

— Я знаю, что нечаянно, но все равно хотела бы увидеть ту квартиру.

Рука Вэ была костлявой и гладкой. Кое-где, правда, кожа затвердела, но Альва все же не отпускала его.

— Ладно, — сказал он, быстро и бесшумно устремляясь по проходу. Альва поспешила за ним, стараясь не особенно шуметь. Она следила, чтобы не задеть руками какую-нибудь балку, и иногда перепрыгивала через трубы.

Они поднялись по нескольким лестницам, прежде чем Вэ остановился.

— Это здесь, — сказал он, указывая на маленький лючок высоко в стене. Альва поняла, что ей не дотянуться.

— Встань сюда. — Вэ подтащил старую банку из-под краски.

Он открыл лючок, и оба заглянули в квартиру.

Книги и динамик на полке отчасти загораживали от них Йенса, сидящего в гостиной. На подбородке у него выросла клочковатая борода. Жирные волосы плотно облепляли голову. Футболка на груди и животе была заляпана чем-то желтым, коричневым и красным.

— Это ее муж? — прошептала Альва в ухо Вэ. Тот жестом попросил ее помалкивать.

Йенс прибавил громкость телевизора. Там шла детская передача, и он снова сел в кресло. Он то и дело отпивал из стакана, который стоял на журнальном столике. Там же громоздились пустые коробки из-под готовой еды, каждая упаковка — на одного человека. Йенс вполглаза следил за происходящим на экране и чересчур часто почесывал при этом щеку.

Это была увлекательная, но в то же время знакомая картина. Именно так сейчас выглядит и ее жизнь, подумала Альва. Она стоит снаружи, заглядывая внутрь. При этом человек, за которым она наблюдает, думает, что находится в одиночестве. Альва осознавала, что сейчас, именно в этот самый миг, совершает нечто запретное и даже опасное, и это придавало ее ощущениям особую остроту.

Йенс спрятал лицо в ладонях. Он то и дело тер глаза. Плечи его задрожали, и он обхватил их руками. Когда он поднял голову, щеки его были мокрыми.

Альва с трудом сглотнула. Крепко сжав губы, Вэ избегал ее взгляда. Потом он закрыл лючок, и девочка осторожно слезла с банки.

На обратном пути Альва спросила, много ли тут еще ходов.

— Чего я не видела? — поинтересовалась она.

Вэ сбавил ход.

— Да почти ничего, — ответил он, — лабиринт очень большой.

Альва приободрилась. Луч ее фонарика описал круг, и Вэ обернулся, чтобы призвать ее к осторожности.

— Можно будет посмотреть остальное завтра? — прошептала она. — Например, вечером или ночью?

— Ладно, но тебе лучше вернуться домой обычным путем, — сказал Вэ, ведя ее к чердаку.

Они свернули направо, потом налево, потом снова направо. У Альвы даже голова закружилась. Все это просто не укладывалось у нее в голове. Проходы встречались и снова разбегались, образуя гигантскую сеть.

К тому времени как они взобрались на последнюю лестницу, Альва вспотела и запыхалась. А Вэ, казалось, совершенно не устал. Он сдвинул панель и выбрался на чердак. Потом повернулся, чтобы поставить панель на место, но остановился, наклонился и принялся внимательно ее разглядывать.

Альва сразу поняла, в чем дело. На панели виднелась отметина — от нее отвалилась крохотная щепка.

Чтобы получше рассмотреть подозрительное место, Вэ навел на него фонарик. Альва стояла чуть позади, разглядывая вмятину, по которой он водил большим пальцем.

Когда Вэ заговорил, его голос изменился, став глубже и мощнее:

— Кто-то сюда пробрался. У нас был взломщик.

— Это не я.

Вэ разъяренно посмотрел на нее. Его кулаки сжались, а на шее проступили синие вены.

— Я знаю, — сказал он, — тут был кто-то другой. Кто-то был у меня дома.

Они шли мимо чуланов с вещами. В лучах их фонариков плясали гигантские тени велосипедов, лыж и стульев.

Перед дверью на лестницу Вэ остановился.

— Встретимся у люка за шкафом завтра в полночь? — спросила Альва.

— Да.

Вэ все еще выглядел сердитым. Кусок его груди, который был виден под рубашкой, покраснел.

Внезапно Альва встала на цыпочки и обняла его. Первым побуждением Вэ было избавиться от рук девочки, однако он не оттолкнул ее.

— Мы как будто всю жизнь знакомы, — сказала Альва. Затем разжала объятия и побежала вниз по ступенькам.

* * *

Хенри Юнсон несколько секунд не отпускал кнопку звонка. Дожидаясь, когда ему откроют, он поправил воротничок рубашки. Внутри квартиры послышались шаги, а перед тем как дверь открылась, раздался звон колокольчика. Женщина, совсем недавно вступившая в средний возраст, вопросительно уставилась на него.

— Слушаю вас, — сказала она.

Хенри представился.

— Ой, здравствуйте! — оживилась женщина. Прежде чем протянуть ему руку, она вытерла ладонь о джинсы. — Меня зовут Ванья. Проходите, пожалуйста!

Хенри вошел в прихожую и немедленно задел маленький колокольчик на веревочке. Пока он разувался, Ванья убежала на кухню. Оттуда доносился сильный запах тушившегося мяса.

— Я решила наконец-то приготовить что-нибудь обстоятельное! — крикнула она. — Присядьте пока в гостиной, а я сварю кофе.

Он повесил пальто на крючок и заметил маленькую дырочку на большом пальце одного из своих бежевых носков. Он прошел в гостиную и сел на диван, сдвинув носок так, чтобы дырочка меньше бросалась в глаза.

— А вот и я, — проговорила Ванья, ставя на стол поднос с двумя чашками кофе. — К сожалению, булочек у меня нет, но есть печенье. Его испекла моя дочка, угощайтесь, пожалуйста.

Хенри взял печенье из жестяной банки, которую предложила ему Ванья.

— Вкусно, — сказал он. — Замечательно, что ваша дочка понимает, что настоящее масло лучше маргарина.

Ванья улыбнулась, оглаживая подол рубашки.

— Ну, — сказал Хенри, — а я как раз обхожу всех жильцов, чтобы представиться. Вы получили мое письмо?

— Это был красивый жест, — ответила она. — В этом городе сейчас так редко кто-то делает нечто настолько личное!

— Вы только недавно переехали? — спросил Хенри. — Кажется, я уловил какой-то акцент.

Ванья поставила свою чашку на стол.

— Да, мы приехали из Лудвики. Я училась в Стокгольме в колледже, но, когда появились дети, мы переехали на север.

Внезапно она почему-то слегка смешалась. Хенри решил не задавать больше вопросов на эту тему.

— И как, вам тут нравится? — спросил он. — Похоже, вы устроились вполне уютно.

— Да, нам здесь нравится. У меня три дочери, — сказала Ванья, показывая в сторону висящих на стене фотографий. Хенри вежливо посмотрел на них.

Когда он отвел взгляд от фотографий, в дверях стояла маленькая девочка.

— Это Альва, моя младшая, — пояснила Ванья. — Хочешь печенья?

Девочка вошла и села в кресло. Она взяла из жестянки одну штучку и проглотила ее. Хенри догадался, что именно она испекла печенье. Судя по всему, есть его ей тоже нравилось. Рубашка на ее животике натянулась, а щеки были круглыми и красными.

— Привет, — сказал Хенри.

Девочка ответила лишь после того, как Ванья грозно на нее посмотрела.

Стало тихо. Настроение в комнате изменилось. Что-то повисло в воздухе, стены словно накренились, наступая на Хенри. С извиняющейся улыбкой он принялся расстегивать пуговицу на рубашке. Возясь с ней, он осознал, что вспотел.

— Я просто хотел спросить, как вам тут живется, — проговорил Хенри, снова улыбаясь Альве. — И еще — не замечали ли вы тут чего-нибудь странного? Чего угодно?

Он закусил губу. Его вопрос прозвучал как-то по-идиотски и мог вызвать подозрения.

— Странного? Что вы имеете в виду?

Хенри прочистил горло. Девочка смотрела на него не мигая, и от этого ему стало неуютно. От ее пронзительного взгляда невозможно было укрыться.

— Ну, я и сам толком не знаю, — сказал Хенри, — потому и спрашиваю. Женщина с верхнего этажа слышала, как в стенах что-то скребется. Не хотелось бы вас тревожить, но я боюсь, что в доме крысы. Я подумал, вдруг у вас тоже какие-то проблемы?

Ванья выпрямилась.

— Крысы? Я ни одной не видела, но даже слышать о них не слишком-то приятно.

Она одним глотком допила свой кофе.

— Ох, лучше бы вы этого не говорили! Теперь я ночами спать не смогу, думая о крысах.

— Простите, но мне хотелось бы докопаться до истины, какой бы она ни была. Для меня очень важно благополучие моих арендаторов.

Девочка забралась в кресло с ногами. Она по-прежнему не отводила взгляда от Хенри. Интересно, подумалось ему, не связано ли это с тремя звездочками, приклеенными на плане, который он нашел, к обозначению их квартиры?

— А еда у вас не пропадала, не замечали?

Хенри сделал паузу, подбирая слова.

— Я подозреваю, что крысы пробираются в квартиры и подъедают продукты в буфетах.

Ванья махнула на него рукой:

— Пожалуйста, хватит уже! У меня от таких разговоров мурашки по телу. Как нам быть: просто поставить крысоловки или у вас есть еще какие-то предложения?

— Нет, в этом нет необходимости.

Девочка не сводила с него громадных глаз, когда он поднялся.

— Я буду на связи и дам знать, если появятся какие-то новости или если я решу, что поставить крысоловки все-таки придется. Но вы все равно сообщите мне, пожалуйста, если увидите или услышите что-то необычное.

Ванья тоже встала и поставила чашки обратно на поднос.

— Конечно, какой у вас телефон? Хотя, кажется, у меня где-то сохранилось ваше письмо.

Хенри пошарил в кармане и достал визитку.

— Звоните в любое время дня и ночи. Я подъеду как только смогу.

Он выдавил из себя улыбку и сказал:

— Спасибо за кофе.

Ванья проводила его до двери.

Хенри постучал по платяному шкафу в прихожей и проговорил, надевая ботинки с помощью обувного рожка:

— В этом доме такие маленькие прихожие!

— Разве? — переспросила Ванья. — Честно говоря, я об этом даже не задумывалась.

Выходя, Хенри запутался в веревке, к которой был привязан колокольчик, и его звук эхом разнесся по всей лестнице.

* * *

Ванья вернулась в гостиную и забрала поднос на кухню.

— Какой внимательный домовладелец! — сказала она. — Я никогда раньше таких не встречала.

Она открыла посудомоечную машину и загрузила туда чашки, не ополаскивая. Альва прислонилась к кухонному шкафчику.

— Я не хочу, чтобы ты его пускала, если он снова придет, — сказала она и скрестила руки на груди.

Ванья оторвала взгляд от грязной посуды и посмотрела на дочь.

— Почему ты так говоришь? — спросила она. — Вы что, встречались с ним раньше?

— Нет, — сказала Альва, — но он мне не нравится.

На лице Ваньи появилось усталое выражение.

— Теперь я иногда совсем тебя не понимаю, Альва.

— Может, ты никогда меня не понимала, — ответила девочка.

Ванья опустилась на стул.

— Но, Альва, я очень стараюсь. Честное слово!

Усталое выражение неожиданно сменилось совершенно другим.

— И ты тоже могла бы немножко постараться. Сейчас у меня такое ощущение, что только я одна борюсь за нашу семью.

Альве немедленно захотелось многое сказать и спросить, но слова застряли в горле. Почему Ванья утверждала, что папа болен? И почему его держат в тюрьме?

Альва закрыла глаза и представила мрачную пустую комнату. Грязные стены, с потолка свисает единственная лампочка. Возможно, ей снилось что-то подобное или по телевизору показывали, но у нее было явное ощущение, что она уже видела где-то это помещение. А возможно, она сразу узнала его, потому что папа побывал там и мысленно послал ей изображение. Телепатически. Этого нельзя исключать полностью, подумала она. В ее книге описано несколько подобных примеров.

Так вот, комната с голыми стенами. Папа на койке. Его голова опущена, плечи поникли. Он плакал, закрывая лицо руками. Он скучал по дочкам. Правда, по Ванье он не скучал. Он был женат на ведьме.

Альва хотела спросить мать о той ужасной ночи. Спросить, почему она тогда вела себя так отвратительно. Она кричала папе, что он больной на голову. Это было после того, как папа ударил ее по лицу. Возможно, там фигурировал нож, но тут Альва не была уверена. Может, ей только приснилось, что Ванья сжимала нож в дрожащем кулаке.

Альва расстроилась, вспомнив, как родители орали друг на друга весь вечер, а потом пришли соседи. В конце концов полиция тоже явилась. Полицейские запихнули папу в патрульную машину, а он все пытался вырваться.

Ей совсем не хотелось об этом думать. Дело наверняка не в папе. Должно быть, Ванья сделала что-то такое, отчего он пришел в неистовство.

Никто ничего ей не рассказывал. Никто не поговорил с ней о том, что случилось, хоть Ванья и твердила вечно, какая она, Альва, умная. Вот и рассказали бы ей все!..

— Ты совершенно ничего не понимаешь! — закричала Альва. Она бросилась в свою комнату и с грохотом захлопнула за собой дверь.

* * *

Альва посмотрела на часы: пятнадцать минут двенадцатого. Она думала, что хорошо бы еще немного поспать, раз уж она собирается бодрствовать всю ночь, но не могла уснуть от возбуждения.

Она пыталась читать книги, чтобы скоротать время, но ни одна ее не увлекла. Теперь, когда девочка познакомилась с Вэ, все остальное казалось ей скучным. Даже конфискованная Ваньей энциклопедия сверхъестественных явлений была куда менее захватывающей, чем общение с ним. К тому же Альва все равно знала наизусть большую ее часть, и все, что там написано, не шло ни в какое сравнение с потаенным миром, который открыл для нее Вэ. И этот мир был от нее на расстоянии вытянутой руки. По телу Альвы пробегала нервная дрожь, пока она лежала в кровати в ожидании встречи с Вэ.

Ванья обычно ложилась спать примерно в половине двенадцатого, но сейчас из гостиной все еще доносилось приглушенное бормотание работающего телевизора. Вдруг Вэ не станет ждать Альву, если она опоздает? А без него в его ходы никак не попасть. То есть, конечно, она может войти через чердак, но нет никаких гарантий, что ей удастся найти Вэ во тьме лабиринта.

Она подумала о метке, которую Вэ обнаружил на чердачной панели. Кажется, он тогда очень огорчился, и она огорчилась тоже. Еще бы, ведь кто-то вломился к нему в дом!

Скорее всего, это был домовладелец. Она была почти уверена, что так и есть. Он задавал странные вопросы. Совершенно ясно, что ему известно куда больше, чем он сказал.

Часы показывали без десяти двенадцать, когда телевизор наконец умолк. Вскоре Альва услышала шаги матери в прихожей. Замок ванной закрылся. Где-то через минуту воду в унитазе спустили и включили кран.

За пять минут до полуночи дверь ванной снова открылась, и Ванья прошла в свою спальню. Альва испустила глубокий вздох. Должно быть, все это время она почти не дышала. Она сняла пижаму и натянула то, что лежало на стуле. Альва приготовила удобные вещи: темные спортивные штаны и мягкий черный свитер. В прошлый раз на ней были джинсы, и лазать в них по лестницам оказалось непросто.

За минуту до полуночи Альва выглянула в прихожую. Дверь в комнату Ваньи была приоткрыта, и оттуда падал луч света. Девочка выругалась себе под нос и вгляделась. Мать лежала в кровати и читала, лицо ее скрывала книга. Альва на цыпочках прокралась мимо.

Когда она открывала шкаф, ее лицо пылало от волнения. Она раздвинула вешалки и присела. Лаз был уже открыт, и она прокралась сквозь него в проход.

Вэ был еще бледнее, чем раньше, и Альва задалась вопросом, нормально ли он питается. Наверное, ей стоило захватить с собой какой-нибудь еды. Обычно она всегда следила за тем, чтобы в ее рюкзаке лежало что-нибудь для того, чтобы перекусить, но сейчас от возбуждения совершенно об этом забыла.

Альва улыбнулась. Никогда раньше она не пренебрегала возможностью поесть. Она чуть ли не постоянно что-нибудь жевала, какую-нибудь булочку или бутерброд, но сейчас ей ничего такого не хотелось.

— Привет, — прошептал Вэ, снова закрывая лаз и надевая на нее налобный фонарик.

Они шли уже довольно долго, когда Вэ повернулся к Альве и заговорил:

— Я совершенно уверен, что тут кто-то был, потому что моя карта исчезла.

— Это домовладелец, — ответила девочка. — Он приходил на нас посмотреть и задал целую кучу вопросов. Он сказал, что его тревожат крысы, но на самом деле его волновало что-то другое, точно знаю.

Альва завязала волосы резинкой, чтобы не падали на глаза. В трубах, которые тянулись над их головами, раздался какой-то стук.

— Не так давно я видел на чердаке незнакомого человека. Такого довольно низкого, пузатенького и лысоватого. Это он?

— По описанию похож, — сказала Альва.

Она смотрела на узкую деформированную спину Вэ. Когда они заворачивали за угол, ей удавалось мельком увидеть его лицо.

— Я найду его, — прошептал Вэ.

Коридоры ветвились и обрывались, образуя бесконечную паутину. Вэ свернул, и Альва побежала следом за ним. Если она его потеряет, то никогда отсюда не выберется.

Он остановился у лючка. Альва догадалась, что они на четвертом этаже. Ей хотелось бы иметь план лабиринта, чтобы можно было изучить по нему всю систему.

— Человек, который тут живет, обычно ложится рано, — шепнул Вэ, открывая маленький смотровой лючок. Он проверил гостиную, убедился, что там пусто, и лишь после этого открыл главный лаз. Потом он выключил свой фонарик и нагнулся, чтобы выключить и Альвин тоже.

— А как его зовут? — спросила девочка.

— Кристер Хьельм, — ответил Вэ так тихо, что Альва еле его услышала. Он скользнул в лаз. Альва затаила дыхание и прокралась следом.

Они очутились в стенном шкафу. Чтобы добраться до двери, Вэ осторожно передвинул сумку с принадлежностями для гольфа. Клюшки загремели, и они постояли минутку в полнейшей тишине, чтобы убедиться, что их никто не услышал.

Вэ на пару сантиметров приоткрыл дверь и выглянул в прихожую. Свет там не горел, поэтому он открыл дверь полностью. Они с Альвой шагнули на ковер.

Вэ прижал палец к губам, и Альва кивнула в ответ. Она не собиралась делать ничего, что могло бы их выдать. Внезапно она сообразила, что не знает, как поступить, если их вдруг обнаружат. Они пришли не для того, чтобы стащить что-нибудь, тем не менее вломились в чужой дом. Вэ иной раз берет в квартирах немного еды, батарейки для своих фонариков, одеяла или туалетные принадлежности, но ведь это не то же самое, что украсть драгоценности, или деньги, или компьютер.

Она вспомнила историю, которую рассказал ей папа как раз перед тем, как исчезнуть. Он сидел за столом и читал в газете о каком-то американце, который однажды ночью проснулся от странных звуков, доносившихся с первого этажа. Он схватил ружье и выстрелил в кого-то, кто впотьмах перемещался по кухне. И только когда он зажег свет, то увидел свою жену, которая встала, чтобы раздобыть себе что-нибудь в холодильнике.

Альва никогда не боялась, но представляла себе, что способен сделать с людьми страх. Она знала, что в Швеции мало у кого есть ружья, однако если кто-нибудь проснется и обнаружит их с Вэ, это все равно может привести к серьезным травмам.

Альва огляделась по сторонам. В этой квартире она чувствовала себя странно.

В гостиной стояло два дивана и два кресла. Сама по себе комнатка была маленькой, а мебель — громоздкой и тяжелой. Свободного места почти не оставалось. Альва просочилась между мебелью к встроенному книжному шкафу. Она сообразила, что лючок, через который Вэ проверял, есть ли тут кто-нибудь, находился в его задней стенке.

Книжный шкаф тоже был плотно забит. Там хранилось множество всевозможных вещей. Ничего похожего Альва никогда прежде не видела. На одной полке стояли банки с жидкостями, а в них плавали какие-то маленькие шарики. В темноте было сложно понять, какого они цвета, но Альва предположила, что светло-розового или желтого. Вот если бы включить фонарь!

Наверное, они похожи на зародышей, гадала девочка, или на крошечных-прекрошечных животных, рептилий каких-нибудь. Захотелось взять какую-нибудь банку и встряхнуть ее, но Альва не посмела.

Полкой ниже выстроился ряд маленьких фарфоровых фигурок. Альва насчитала около тридцати. Поменьше, побольше, серые, белые, голубые — в общем, разные, но все они изображали дельфинов. На другой полке громоздились кучами вышитые салфеточки. Они напоминали не то звездочки, не то снежинки.

Они с Вэ снова прошли через прихожую и оказались в кухне. На столике у раковины громоздилась грязная посуда. Вэ открыл морозильную камеру, нашел там эскимо и протянул Альве. Себе он тоже взял мороженое, аккуратно развернув обертку и сунув ее в карман комбинезона.

Затем он повел девочку обратно в прихожую. Перед ванной (во всяком случае, Альва решила, что там именно ванная) стоял аквариум. В воде метались рыбки. Она узнала радужных тетр, но всех остальных видела впервые. Некоторые заплывали за коряги или в гущу зеленых водорослей.

Альва повернулась к Вэ, чтоб показать ему рыбок, но он уже был у двери в спальню. Она подошла поближе и уставилась на спящего внутри мужчину.

Он тут живет. Это его дом, и Альва с ним незнакома. Просто стоит вот тут посреди ночи и смотрит на него, спящего. Ей уже и самой начинало хотеться спать. Интересно, подумала она, не собирается ли Вэ залечь прямо тут, под кроватью этого дяденьки, и прихватить ее с собой?

Как странно будет проснуться там утром! Вообще-то, она спит некрепко и иногда разговаривает во сне. Эбба и Санна дразнили ее за это, заявляя, что она якобы говорит о мальчишках. Может, конечно, и так, да только Альва понятия не имела, что это за мальчишки такие. Никогда она не мечтала о мальчиках, ни во сне, ни наяву.

Вэ просто ждал в дверях, глядя на спящего человека. Тот был довольно низеньким, с длинными черными волосами, собранными в хвост, и лысиной на темени.

Альва закрыла глаза. Момент казался торжественным, как будто она в церкви и надо соблюдать тишину. Слышалось только негромкое дыхание спящего. В ночном воздухе она ощущала жар, идущий от тела Вэ. Как тихо! Не вопят сестры. Не причитает, ругая ее, Ванья, которая все равно ничего не понимает. Не вещает телевизор, который каждую пятничную ночь оглашает квартиру бесконечными звуками развлекательных шоу.

Вэ похлопал ее по плечу, и они вернулись в прихожую. Он открыл шкаф, пропуская ее вперед. Как только они оказались в стене, он толкнул панель, закрывая лаз.

— Другую квартиру хочешь посмотреть? — прошептал Вэ, включая их фонарики.

Ночью все было иначе. Все звучало иначе. В лабиринтах меж стен они были изолированы от всего — от шума дорожного движения, рева самолетов, детских криков во дворе. Все было приглушено: бурчание в старых трубах, потрескивание деревянных балок, которые рассыхались от тепла. Казалось, будто она находится в каком-то новом мире, в ином измерении, более реальном, чем все, что окружало ее обычно.

* * *

Они миновали несколько развязок в паутине тоннелей. Свернули налево, вскарабкались по лестнице, потом свернули направо и снова спустились вниз. Вэ остановился у очередного лючка и заглянул через него в квартиру. Он повернулся к Альве. Ее глаза в свете фонарика стали черными и огромными. А лицо неожиданно показалось Вэ угловатым и резко очерченным.

Неприятное открытие… Она же должна быть кругленькой! Возможно, ее изменил его мир.

— Эту квартиру я перестроил самой первой. С тех пор прошло больше тридцати лет, — прошептал он. — Я очень хорошо все тут знаю, но жильцы ни разу меня не видели. Они даже не подозревают, что я существую.

Он выключил фонарики, и они пробрались в лаз.

Вэ смотрел, как Альва исследует квартиру. Он видел, что девочка уже начала меняться, вот она уже и движется немного по-другому. Она идет на цыпочках, почти не касаясь пятками пола, став грациозной на новый лад, и абсолютно бесшумно скользит по коридору. Альва быстро учится, в ней незаметно ни следа былой неуклюжести.

Он попытался вообразить, каков его мир для того, кто его не создавал. Это оказалось невозможным. Ему никогда этого не узнать. Единственное, что остается, — наблюдать за Альвой.

Они пришли на кухню, чисто прибранную и пропитанную запахом жареного лука и моющих средств. Альва все тут рассмотрела: герани на подоконнике, клеенчатую скатерть, фотографии внуков на холодильнике и микстуру от кашля внутри него. Тут кто-то всхрапнул, и девочка улыбнулась Вэ.

Они сунули головы в дверной проем спальни. Альва потянула Вэ за руку, и тому пришлось нагнуться к ней. Она приложила ладошки рупором к его уху и прошептала:

— Мы будем тут спать?

Вэ посмотрел на Гленна и Агнету. За многие годы он сотни раз спал в их комнате. Он состарился вместе с ними. Он все время был с ними на протяжении тридцати лет. Он пережил болезнь Гленна, а потом — потерю Элиаса, их первого внука.

Но сейчас все было иначе. Все изменилось с появлением Альвы. Теперь, пробираясь в чужие квартиры, Вэ не получал прежних ощущений — спокойствия, которое раньше наполняло его, когда он подглядывал за соседями.

Он смотрел на Альву, которая улыбалась, глядя на спящую чету. Потом он осознал, что произошло. Он не мог ощутить умиротворения, находясь у них в доме, потому что и без того был умиротворен. Альва исцелила его. Одна лишь мысль о предстоящей встрече с ней успокаивала его на целый день.

Может, все это ему больше не понадобится. Теперь у него есть Альва. Он больше не одинок.

* * *

Альва проснулась поздно. Солнце уже освещало ее кровать, хотя восход должен был быть в восемь тридцать. Она снова опоздает на занятия. Потом она вспомнила, что сегодня Чарли первый раз придет в школу после несчастного случая, и натянула одеяло на голову. Может, лучше вообще остаться дома?

Ванья без стука сунула голову в комнату:

— Вставай, пожалуйста, Альва, ты опаздываешь!

Альва отвернулась лицом к стене. На этой неделе она встречалась с Вэ почти каждую ночь.

— Мне нужно на работу. Завтрак на столе, поторапливайся.

Альва по-прежнему не отвечала. Ванья вошла и села на край кровати, положила руку на Альвино бедро и слегка потрясла его.

— Вчера звонила твоя учительница. Сказала, что ты засыпаешь на уроках. Это не похоже на тебя, Альва!

Альва поплотнее закуталась в одеяло. Оно врезалось в грудь, и дышать стало трудно.

— Альва, пожалуйста, ответь мне! Господи, если ты уже в девять лет такая, что же будет, когда ты станешь подростком?!

Ванья встала и вышла из комнаты. Альва заставила себя подняться с постели. Она не стала завтракать, оделась и поплелась к автобусной остановке.

Едва только открыв дверь в класс, Альва первым делом увидела Чарли. Тот сидел на своем обычном месте в инвалидной коляске. Он был бледен и сильно похудел. Учительница предупреждала ребят, что Чарли теперь не такой, как раньше.

— Его мышцы сильно ослабли, — сказала она, окидывая взглядом класс. — Пройдет некоторое время, прежде чем он снова сможет ходить.

Когда Альва вошла в класс, Чарли бросил на нее сумрачный напряженный взгляд. Проходя между рядами парт, она пристально посмотрела на него в ответ. Ее собственную парту сильно отодвинули назад, к самой стене, чтобы дать место инвалидной коляске, и девочка еле протиснулась.

— Доброе утро, Альва, — проговорила учительница, — или, вернее сказать, добрый день.

Потом она отвернулась к доске и написала на ней несколько недоступных пониманию математических примеров. Во всяком случае, Альва не могла решить ни одного. Она неделями не делала домашнее задание по математике, а ведь скоро у них будет контрольная по всему материалу.

Стоило только Альве достать из парты свой учебник, Чарли повернулся к ней.

— Спорим, ты рада, что я вернулся? — прошипел он.

— Ага, только об этом и мечтала, пока тебя не было, — шепнула она в ответ.

— Ведьма, — сказал он чуть погромче и снова повернулся к доске.

Учительница посмотрела на ребят через плечо, но Чарли уже с ангельским видом сидел за партой.

Когда прозвенел звонок на перемену, Альва первой вышла из класса. Она побежала в библиотеку. Это было последнее место, куда Чарли пошел бы по доброй воле, к тому же она хотела отыскать книгу о шведском фольклоре: про гоблинов, эльфов и лесовиков.

Она почти забыла о Чарли, погрузившись в чтение, когда дверь в библиотеку открылась и вошла компания мальчишек. Альва поднялась из своего кожаного кресла, которое стояло в укромном закутке. В щель между книгами на полках она увидела, что Чарли, Оскар и Арвид пробираются среди стеллажей.

Альва поняла, что спрятаться негде. Как бы ей хотелось, чтобы с ней был Вэ! Он отпугнул бы мальчишек своим ростом, всклокоченными волосами, бледной, как у призрака, кожей и стальными серыми глазами. Но она была одна, и бежать было некуда. Девочка села обратно в кресло и стала ждать.

— Вот она где! — воскликнул Оскар, огибая стеллаж.

Альва притворилась, что зачиталась, и едва удостоила его коротким взглядом. Краешком глаза она видела, как к ней катит Чарли.

Он показал на ее книгу и спросил:

— Сидишь тут и снова читаешь про черную магию?

Остальные ребята засмеялись.

Альва закрыла книгу и спокойно поставила ее на полку.

— Что вам нужно? — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но чувствуя, что ее щеки уже пылают.

— Да просто хотели поговорить, — ответил Чарли, раскатывая туда-сюда в своем кресле. — Оскар нашел кое-что странное и думает, что ты можешь объяснить нам это.

Оскар стоял, расставив ноги и скрестив руки на груди.

— Да, так и есть, — сказал он. — Перед самым несчастным случаем с Чарли я зашел следом за тобой в туалет.

Чарли кивнул ему: продолжай, мол.

— И я нашел там на полу целую кучу булавок, а еще — лоскуток от бейсболки Чарли.

Все лицо Альвы раскраснелось. Вот бы научиться как-то контролировать реакции тела!

— Это не кажется тебе странным? — сказал Чарли, уставившись на нее. — Разве не странно, что кусок моей кепки и булавки оказались там, где только что была ты, как раз перед тем, как я попал под машину?

Арвид стоял за спиной Оскара и смотрел в пол.

— И что в этом такого странного? — спросила Альва, вставая. Она буквально услышала, как к голове приливает кровь.

— Ты — ведьма, — сказал Чарли. Его кривая ухмылочка выглядела иначе на похудевшем, побледневшем лице. — Я думаю, ты как-то подстроила несчастный случай.

Альва снова засмеялась, но смех вышел хриплым и неприятным.

— Вау, — проговорила она, — может, ты и в привидения веришь?

И она с целеустремленным видом прошла мимо мальчишек, едва не задев их в тесноте между стеллажами. Стоило ей свернуть за угол, как чувство, что она в ловушке, исчезло, но Альва продолжала быстро идти по библиотеке. Она слышала, что Чарли, Оскар и Арвид преследуют ее.

— Не думай, что тебе удастся так легко уйти, — сказал Оскар, когда она открыла дверь и вышла из здания школы.

— Ты тупая толстая ведьма! — крикнул Чарли. Альва остановилась, но потом решила проигнорировать его слова. Она вышла на игровую площадку. Мальчишки не отставали.

— Топ!

Альва остановилась, и Чарли замолчал. Она снова пошла, и каждый раз, когда ее нога касалась земли, он повторял:

— Топ! Топ!

Альва окинула игровую площадку взглядом в поисках сотрудника, отвечающего за порядок, но не увидела никого из взрослых. Самым умным было бы просто не обращать внимания на Чарли с его идиотскими комментариями. Но едва она приняла такое решение, как к общему хору присоединился голос Арвида:

— Смотри не проломи асфальт!

Альва развернулась. Она просто не смогла остановиться. Она метнулась через игровую площадку, двигаясь куда быстрее и грациознее, чем тогда, когда бежала к «козлу» в спортивном зале. Ворвавшись в кучку мальчишек, она бросилась прямо к инвалидной коляске, в которой сидел Чарли. И сильно укусила его за руку.

Когда Альва вернулась домой, Ванья ждала ее, сидя за кухонным столом.

— Мне снова звонила твоя учительница, — сказала она.

Альва разулась и повесила в стенной шкаф свою куртку, покосившись на лаз, ведущий в лабиринт. Ей страшно хотелось, чтобы поскорее наступил вечер. Мир по ту сторону стены был не таким сложным.

— Садись, — велела Ванья. И выдвинула из-за стола соседний стул.

Она подождала, пока Альва усядется. Потом покачала головой — она всегда так делала, когда была разочарована или огорчена.

— Он же в инвалидной коляске, Альва! Ты не должна кусать других детей, и уж тем более тех, которые так сильно больны.

Альва сжала в кулаки руки, лежавшие на коленях.

— Он меня дразнил. Я дала ему сдачи.

— А почему он тебя дразнил?

— Они все кричали, что я толстая, — сказала Альва. Под веками у нее словно огонь горел, но слез не было. Ей хотелось бы заплакать, но она не могла.

Ванья смахнула крошки со стола.

— Ну, если бы ты сбросила несколько килограммов, то, наверное, чувствовала бы себя лучше, — сказала она. — Возможно, после школы тебе лучше заниматься спортом, а не читать эти дурацкие книги.

Альва застыла. Она пыталась вообразить, что Ванья могла бы сказать ей вместо этих слов.

— Почему ты не можешь вести себя нормально? Почему не берешь пример с Эббы и Санны?

Ванья потянулась к вазочке с фруктами и забросила в рот пару белых виноградин.

— Ты могла бы как-нибудь сходить с ними на хоккей. Подружилась бы там с кем-нибудь. Я не понимаю, почему ты никогда ни с кем подолгу не дружишь.

Альва не отвечала. Ее тело сковала такая лютая ярость, что она не могла даже заговорить. Альве казалось, будто она вот-вот взорвется. Она встала, взяла со стола вазочку с фруктами и швырнула ее через всю кухню. Вазочка приземлилась на сушилке, где стоял фарфоровый кофейный сервиз, который Ванья очень любила. Чашечки и блюдца разбились вдребезги, и по полу разлетелись сотни осколков.

— Черт, да что ты вытворяешь?!

Ванья вскочила и схватила дочь за руку пониже плеча. Ее пальцы и ногти больно впились в Альвин бицепс.

— Да уж, ты настоящая папина дочка, нечего сказать. Оба вы одинаковые психи!

* * *

Альва сидела на стуле и ждала, когда часы пробьют полночь. После ссоры с Ваньей она не выходила из своей комнаты и не могла даже представить себе, что снова заговорит с матерью или сестрами. Вот с Вэ все было иначе.

Так странно это осознавать, но через двадцать минут ее одиночеству придет конец. С ней рядом будет Вэ, который покажет ей целый мир.

Именно так Альва это и ощущала — он словно открывал для нее целую вселенную, словно вел ее по проходам в более подлинную реальность. Там она наблюдала, как ведут себя люди, считая, что спрятаны от посторонних глаз. Там все было неприкрыто, неподдельно, слегка жутко и занятно. Как, например, когда тот парень с младенцем ковырял в носу, а потом отправлял козявки себе в рот. Или когда иранец с пятого этажа молился на своем коврике, кричал и плакал.

Девочка тихонько оделась, натянув напоследок халат. Если проснется Ванья, она решит, что дочь просто встала, чтобы попить, и под халатом у нее пижама.

Альва остановилась взглянуть на бабушкины картины. Она вспомнила ту телепередачу, где говорили о кодах художников и тайных обществах. Буква «В» имела особое значение, и «У» тоже. Эти буквы на ноге у Евы были маленькими, но, если присмотреться, читались вполне ясно. Она попыталась припомнить что-нибудь еще, но так и не вспомнила, что же они на самом деле значат.

Альва сверилась со временем. Без четверти полночь. У нее оставалось всего несколько минут. Она включила более яркий свет и принялась изучать третью картину, ту, что с треугольником и кругом. Днем цвета радуги выглядели иначе. В луче светильника они были унылыми и тусклыми, но черный фон казался даже более насыщенным.

Потом Альва вспомнила. Она же разглядела кое-что на картине, просто потом отвлеклась на более важные вещи… Тогда Ванья разговаривала по телефону с Туве, и Альва забыла, что увидела.

На черном фоне была выписана золотом буква «В».

Должно быть, это знак. Знак от бабушки. Девочка села на пол.

«Она знала, что я встречу Вэ». Комната начала вращаться. Под веками вспыхивали холодные белые огни. Осмотревшись по сторонам, Альва увидела, что стены сдвинулись. Потолок тоже стал ниже. Она потянулась, чтобы коснуться его.

Неожиданно комната вновь стала такой же, как всегда. Альва поднялась и теперь стояла на подкашивающихся ногах. Часы показывали без одной минуты двенадцать. Надо было спешить.

Альва сдвинула пальто и забралась в темный проход. Вэ ждал ее, хотя она уже знала дорогу. Он так и не нашел свой план этажей, но Альва и без того выучила все маршруты. Они не отличались особой логикой, но у нее всегда была хорошая память.

— Здравствуй, — с легкой улыбкой сказал Вэ, в своей обычной манере водружая ей на голову налобный фонарик.

— Привет, — прошептала Альва и сама закрыла лаз панелью. Потом она заперла его так, как научил Вэ.

Они в молчании прошли по проходу туда, где Вэ обычно спал. Тут на потолке висела лампочка, которая заливала импровизированную спальню теплым свечением. Помещение, шириной всего несколько метров, было довольно длинным, поэтому тут хватало места для всего, что может понадобиться человеку. На случай, если Альве потребуется в туалет, Вэ поставил перед ним небольшую ширму.

— Не желаешь ли горячего шоколада? — спросил Вэ, но Альве не хотелось сладкого.

— Лучше просто молока, пожалуйста, — сказала она, и Вэ передал ей стакан, почти до краев наполнив его молоком.

Он открыл консервную банку со скумбрией и насыпал в кружку растворимого кофе.

— Вы нашли что-нибудь еще? — спросила Альва, при этом думая о бабушкиных картинах. Вэ выглядел удивленным, поэтому она пояснила: — Какие-нибудь признаки того, что кто-то приходил сюда снова?

Вэ положил два кусочка рыбы на хрустящий хлебец и наполнил кружку теплой водой из-под крана. Потом уселся перед Альвой на матрасы. Девочка подумала, что, наверное, нужно стянуть для него из дома несколько простыней.

— Лаз в прачечной не закрыт как следует, — сказал он. — И кто-то похозяйничал в комнате, где стоял каток для белья. Я зашел туда сегодня утром. Доски сложены не так, как раньше.

Крысоловка была пуста. Интересно, что Вэ сделал с крысой, которую она видела в прошлый раз, — убил или выпустил на волю? А может, стряхнул ее в ведро с водой и слушал, как она там скребется перед тем, как утонуть?

— Вы переживаете? — спросила Альва, нежно похлопывая его по руке.

— Никто не должен знать, что я тут, — сказал Вэ и стиснул зубы. Его шея покраснела. Возле губ прилипли маленькие кусочки рыбы, но он, казалось, не замечал этого.

— Никто не найдет ни вас, ни меня, — проговорила Альва и хихикнула. — Теперь мы вместе, вы и я. — И она серьезно взглянула на Вэ.

Доев свой бутерброд, Вэ взял пояс с инструментами и обвязал его вокруг талии. Он собирался часто останавливаться, когда они отправятся дальше, и чинить то, что нуждается в починке.

— Куда мы пойдем сегодня? — спросила Альва.

— А куда ты хочешь пойти?

— К коллекционеру! Я хочу еще раз посмотреть, что у него в банках!

Они покинули комнатушку Вэ. В переходах было прохладнее, чем обычно. Снегопад выкрасил городские улицы в белый цвет. Все надели пуховики и шубы, и даже на Вэ был объемистый вязаный зеленый свитер, которого Альва никогда не видела раньше. Он выглядел кусачим, и Альва порадовалась, что выбрала удобную одежду.

Их налобные фонарики отбрасывали два холодных голубых луча, которые освещали пролегающий перед ними проход. Если бы не они, все тут было бы черным-черно. Альве нравилось, что фонарик выхватывает из темноты только то, что ее интересует. Когда в лежащей перед ними тьме тоннеля виднелась лишь крохотная деталь чего-то, она казалась какой-то более значительной, и сосредоточиться на ней было проще. Альва могла по своему желанию складывать фрагменты пазла, которые становились различимы в свете ее фонаря: еще десять метров, и коридор сворачивает направо, кучка крысиного помета в метре впереди, обе стены облицованы гипсокартоном, и никаких тебе балок, чтобы ухватиться за них, если начнешь падать.

— Погоди, — неожиданно шепнул Вэ. Альва остановилась.

Вэ замер и сосредоточился.

— Ты это слышала?

Альва тоже прислушалась, но не услышала ничего.

— А что такое? — спросила она. Вэ шикнул на нее.

Его брови сошлись, превратившись в сплошную полосу, лоб испещрили морщины.

— Вот сейчас — слышала?

Альва не услышала ни звука, но почувствовала, как кровь гонит по телу адреналин.

— Подожди здесь, — сказал Вэ. Альва села на пол и прислонилась спиной к стене. — Мне нужно проверить, откуда идет этот звук. Я скоро вернусь, просто дождись меня. — Он похлопал ее по плечу.

— Разве это не где-то в квартирах или в трубах? — прошептала Альва.

Вэ выпрямился в полный рост. Альва снова поразилась тому, как же он высок. Его голова почти касалась потолка.

— Нет, — сказал он, — это не в квартирах. Это в проходе.

* * *

Хенри снял левую кроссовку. Палец натирал какой-то острый камешек, но Хенри его не разглядел. На улице было слишком холодно для кроссовок, поэтому он принес их с собой, а уличную одежду оставил в помещении, где раньше стоял бельевой каток. И хотя в переходах тоже было нежарко, он уже вспотел. Преодоление первой лестницы потребовало от него серьезных усилий.

Он вздохнул и снова зашнуровал кроссовку, потом взял монтировку и фонарь. Каждый раз, оказываясь в пространстве меж стен, он благоговел перед высоким мастерством, с которым был создан этот мир, и его полной гармоничной соразмерностью.

Он снова задумался о том, чтобы превратить этот дом в музей, мысленно окрестив его «Домом смерти» и представив себе будку для продажи входных билетов. Потом он отказался от этой идеи, склонившись к более практичному решению проблемы.

Хенри преодолевал особенно узкий участок коридора, когда ему пришел на ум серийный убийца из Чикаго, о котором он читал. Г. Г. Холмс выстроил здание, занимавшее целый городской квартал, чтобы эффективно и эффектно убивать своих жертв. Гигантская сеть тайных переходов и комнат идеально помогала скрывать его жуткие пристрастия. Кто бы ни выстроил этот лабиринт в принадлежащем Хенри здании, он был в ответе по меньшей мере за одну смерть.

Хенри остановился у развилки расширившегося прохода. Можно было либо идти прямо, либо свернуть направо. Он взял карту и пометил на ней места, где уже побывал. И решил идти вперед.

Две сотни убийств… Нет, надо перестать думать об этом серийном убийце! Вместо этого Хенри заставил себя переключиться на мысли о жильцах, с которыми он переговорил. Никто из них не заметил ничего странного. Только Ларссоны сказали, что продукты стали кончаться быстрее, чем они привыкли. Но потом Лена упомянула, что Патрик иногда ходит во сне, и они предположили, что во время приступов лунатизма он заглядывает в холодильник. Ну и еще эта девочка. Ее мать вела себя очень дружелюбно, но с Альвой что-то не так. И взгляд у нее такой тревожащий, пронзительный…

Он провел в лабиринте уже много часов, но так и не привык к ощущениям, которые в нем испытывал. Хенри опасался застрять в узких переходах и с ужасом осознавал, что никто не найдет его тут, если он, например, упадет и сломает ногу. Все это порой вызывало желание закричать. Всякий раз, когда казалось, что страх вот-вот возьмет над ним верх, он представлял Маргарету, и в его голове звучал ее голос. Если он чересчур медленно вел свой автомобиль «вольво» в дождь или колебался, прежде чем пойти ночью в туалет из дачного домика, она называла его Нерешительным Хенри, и дочки смеялись над ним. Чувство унижения до сих пор гнездилось в нем, хотя прошли годы. Зато теперь он вполне в состоянии со всем справиться. И никогда больше не даст девочкам повода смеяться над ним.

Страх — это ведь просто чувство, думал Хенри. А чувства иррациональны. Все, что он мог сделать, — отложить их в сторону и сосредоточиться на своей задаче. Некий неизвестный человек построил этот мирок, и он же убил женщину. Хенри решил, что выследит его, как-нибудь одолеет и заставит во всем признаться. Что должно произойти дальше, он пока не придумал, но уже решил, что сдать убийцу полиции — не вариант. Хотя, конечно, он мог бы сказать, что этот человек жил на лестнице или на чердаке, и следы его ДНК совпали бы с найденными на теле убитой женщины. Но если убийца заговорит о сокровенном мире лабиринтов и потайных дверях, никто на такое не купится. Слишком уж это невероятно, слишком неправдоподобно!

Хенри показалось, что он слышит вдалеке какой-то звук, но, может быть, это просто шумело в трубах. Он продолжал идти вперед, пока не добрался до другой лестницы. Тут он вытащил карту и заштриховал пройденный им путь, потом сунул ее обратно в карман вместе с ручкой. А потом взял фонарик и монтировку и начал подъем. В какой-то момент он поскользнулся, и монтировка ударилась о стену. Он подождал, прислушиваясь, но не услышал ничего.

На следующем этаже Хенри двинулся по левому коридору и вышел к комнатенке с кроватью, туалетом и крохотной кладовкой, где стояли холодильник и плита. Все это было освещено горевшей на потолке лампочкой, поэтому Хенри выключил фонарик, чтобы поберечь батарейки.

На этот раз комната выглядела иначе. Перед туалетом стояла ширма, а спальный мешок лежал на полу. На кухонной полке стояли открытые рыбные консервы и кружка с недопитым кофе. Хенри коснулся кружки; она еще не остыла.

Кто-то был здесь всего несколько минут назад. Кровь ухала в голове барабанной дробью, и ритм все ускорялся и ускорялся. Хенри свернул в новый коридор, зажег фонарь и осторожно посветил им перед собой. Он дышал громче, чем следовало. В груди похрипывало.

Вот же долбаный камешек, подумал Хенри, снова наклоняясь. Он положил на пол фонарик с монтировкой и, балансируя на правой ноге, снял левую кроссовку. Перевернул ее, хорошенько потряс, но оттуда ничего не выпало. Тогда он заглянул в кроссовку, чтобы посмотреть, не застрял ли камешек там.

Все произошло очень быстро. Хенри едва успел заметить на стене луч фонаря там, где проход сворачивал вправо. Пятно света все увеличивалось, пока не ударило прямо в глаза Хенри, на миг совершенно ослепив его. Он моргнул и потянулся за монтировкой, но его собственный фонарик перевернулся и светил теперь туда, откуда падал свет. В его лучах мелькнула, быстро и бесшумно приближаясь к Хенри, какая-то странная фигура.

Она внушала ужас. Это создание двигалось, будто животное. Его длинная спина была согнута, а руки вскинуты над головой. За миг до того, как оно оказалось совсем рядом, Хенри мельком увидел его перекошенное лицо. Лик безумца.

Первый удар раздробил его плечо. Хенри услышал, как треснула под ударом молотка кость. Он застонал и упал, скрючившись в позе эмбриона. Пальцы шарили по полу в поисках монтировки, но нападавший разможжил ему ладонь. Следующий удар пришелся на предплечье, пронзив его, будто копьем. Перед глазами помутилось от боли.

Хенри больше не боялся. Он был в шоке, а значит, ничего уже не чувствовал.

Катрин, подумал он. И Лина. Он представил, как Маргарета курит на террасе, пока их дочери играют на газоне. Стоит солнечный день, но в воздухе ощущается гроза. Высокое давление держится уже несколько недель, но дождь все никак не начнется. Хенри даже вытащил шланг, чтобы полить сухую пожелтевшую траву на газоне, а Лина и Катрин надели купальники, чтобы можно было бегать туда-сюда под струями ледяной воды. Хенри уже собрался повернуть кран, когда дождь наконец начался.

Третий удар обрушился на спину, и Хенри понял, что не может больше поднять голову. Четвертого он даже не почувствовал. Перед глазами стало черным-черно.

* * *

Альва вжалась в стену. Из прохода до нее доносились крики и звуки неистовых ударов. Она быстро встала и поспешила по узкому коридору.

Свернув за угол, она увидела огромную фигуру Вэ, нависшую над бесформенной кучей на полу. Над головой он занес молоток. На потолке, там, где Вэ задел его, замахиваясь для мощного удара, виднелись отметины.

Все было тихо. Потом она услышала, как молоток коснулся потолка, прежде чем обрушиться на тело. Затрещали кости. И снова наступила тишина. Альва посмотрела на стены. Они были забрызганы кровью.

Вэ опустил молоток. Тот безвольно повис у него в руке. Вэ выронил его, и молоток с глухим коротким стуком ударился об пол. Альва подобрала его. На окровавленном бойке прилипло несколько прядей волос. Альва точно не знала почему, но, почувствовав в руке вес молотка, осознала, что все это не могло окончиться иначе.

Плечи Вэ поникли. Он выглядел усталым. Она помогла ему опуститься на колени и принялась гладить его лицо и волосы.

Альва больше не замечала его кисловатого запаха. Может, она и сама теперь так пахла. Вэ отчаянно затрясся. Альва покачивала его взад-вперед, как качал ее папа, когда она бывала расстроена.

Она обернулась, чтобы взглянуть на человека, лежавшего на полу лицом вниз. Вокруг его головы расползалась большая лужа темной жидкости. Может, она даже просочилась на следующий этаж, прямо в квартиру под проходом.

Альва знала, что это домовладелец. Он бы выдал их. Вэ посадили бы в тюрьму или в сумасшедший дом. Он покинул бы ее, так же как покинул папа. Альва опять осталась бы совсем одна и не спала бы ночи напролет. Ей снова пришлось бы читать о всяких волнующих вещах, а не жить среди них, как сейчас. Ее заставили бы вернуться в эту ужасную квартиру, к Санне и Эббе, которые никогда не обращались с ней по-хорошему, и Ванье, которая только делала вид, что заботится о своей младшей дочке, изображая лучшую в мире маму. Альва почти что купилась на этот ее спектакль. Она верила матери до тех самых пор, пока та не избавилась от папы.

Она думала о картинах. Бабушка изобразила на одной из них букву «В», и это был тайный знак ей, Альве. Встреча с Вэ была предопределена. Она не просто так оказалась тут, рядом с ним, несмотря на все ужасные события, которые произошли за последнее время. Бабушка хотела, чтобы она помогла Вэ, и теперь он нуждался в помощи Альвы.

Когда она обняла Вэ, того все еще отчаянно трясло. Альва молча сидела и гладила его по спине. Она думала об ответе Вэ на ее вопрос, каково это — убить кого-нибудь. «Нет там никаких чувств, — ответил он тогда. — Один только запах, и все». Альва поежилась. Потом она посмотрела на часы. Было почти три часа ночи.

— Нам надо от него избавиться, — сказала она, помогая Вэ подняться.

Он был тяжелым и неуверенно стоял на ногах.

— Что будем делать? — спросила она, но Вэ уже повернулся и ушел в сторону комнатушки, где лежал его матрас. Она тоже прибежала туда — как раз вовремя, чтобы увидеть, как он сворачивается калачиком на своей постели и укрывается сверху спальным мешком.

Вэ не шевелился. Альва прислонилась к стене и закрыла глаза. Она ничего не чувствовала. Испуга не было, но страх в глазах Вэ, когда тот уронил на пол свой молоток, ранил и ее тоже. Ей хотелось лишь одного — чтобы все стало, как раньше.

Альва нашла в буфете рулон бумажных полотенец и в одиночестве направилась обратно к телу. Кровь растеклась по всему полу, и девочка принялась раскладывать полотенца поверх лужи. Те сразу же промокли. Она сложила окровавленные бумажные комки в пакет и как смогла протерла пол. Потом вернулась к Вэ.

Только бы избавиться от тела! Если им удастся его спрятать, можно притвориться, что ничего не случилось.

— Ничего этого не было, — сказала Альва вслух.

Она коснулась плеча Вэ и легонько потрясла его. Тот вначале не реагировал, и она тряхнула сильнее, повторив свои слова. Ее голос теперь звучал иначе и казался гораздо более взрослым. Он был ниже, да и говорила Альва медленнее.

— Мы должны от него избавиться, — повторила она. Вэ сел. Он выглядел усталым. Альва тоже вымоталась, но сна на повестке дня не стояло.

Девочка заметила, что руки Вэ забрызганы кровью. Он чуть-чуть посидел и подумал, потом снова встал и двинулся по переходу.

Альва последовала за ним. Вэ кратчайшим маршрутом провел ее через весь лабиринт. Спустя три минуты они спустились по лестнице в подвал. Потом пробрались через лаз в сушильный шкаф и вышли в прачечной. Вэ достал из кармана связку ключей и открыл комнату, где раньше был бельевой каток.

Они остановились перед рюкзаком у стены. Он лежал рядом с парой теплых ботинок. Тут же на полу валялась толстая зимняя куртка. Альва сложила ботинки и куртку в мешок и прихватила его с собой.

Вэ прошел через завалы досок и гипрока. В углу стоял ящик с пеноблоками и несколькими объемистыми мешками.

«Цемент», — прочла на одном из них Альва. Вэ взвалил его на плечи.

— Да, — сказал он, — мы с тобой построим стену. Последнюю.

На то, чтобы перетаскать наверх мешки с цементом и пеноблоки, ушло несколько часов. Когда время подошло к шести, они покончили с этим и закрыли лаз в подвале. У Альвы болела спина и были исцарапаны руки. Вэ тоже оцарапался, но не жаловался. А раз он мог потерпеть, значит, и она могла тоже.

Вэ раздобыл где-то большое ведро и несколько канистр с водой. Они с Альвой стояли в проходе и смотрели на тело. Спустя некоторое время Вэ выложил на полу ряд пеноблочных кирпичиков и промазал их цементом.

Вэ взял мертвеца за плечи, а Альва — за ноги. Он был еще теплым. Общими усилиями они дотащили труп до маленького закутка между стеной и пеноблоками. Во весь рост его там было не уложить, поэтому они прислонили тело к стене, согнув руки и ноги. Рядом Альва пристроила рюкзак с вещами.

Вэ положил на шлакоблоки еще один слой цемента и начал строить следующий ряд. Он как следует промазал цементом то место, где новая стена соединялась с основной, и позаботился, чтобы между самими кирпичиками его тоже хватало.

Блок за блоком росла маленькая стенка. Альва смотрела, как Вэ ее строит. Его руки двигались быстро, он работал молча и предельно сосредоточенно. Лишь кончик языка то и дело высовывался у него изо рта и прятался обратно.

Законченная стена выглядела, как те, которые можно увидеть при строительстве небольших зданий. Она доходила до самого потолка.

— Теперь пахнуть не должно, — сказал Вэ. Он проинспектировал собственную работу и нашел несколько кучек цемента, шлепнувшихся на пол. Альва подчистила их влажной тряпкой.

Она осмотрела построенную Вэ стену и осталась довольна. Теперь нужно лишь затереть несколько кровавых пятен, да, может, попросить Вэ закрасить следы от них. И дело будет сделано. Тело исчезло, а ведь оно — единственное доказательство того, что этот человек вообще когда-либо существовал. Теперь его не стало. Здание поглотило его, спрятав меж стен в тайных переходах, о которых никто больше не знает.

Никто, кроме них, подумала Альва. Она посмотрела на Вэ. Он взял девочку за руку и сжал ее.

— Мне нужно лечь, — сказал Вэ. Альва тоже чувствовала ужасную усталость. Повернувшись, чтобы идти в комнатушку Вэ, они вдруг услышали из-за новой стены приглушенный звук.

Они остановились. За пеноблоками что-то скреблось.

— Эй! — раздалось из-за стены.

Вэ и Альва переглянулись. Голос звучал слабо, как будто издалека. Альва положила руку на кирпичики пеноблоков, которые соединял между собой еще не застывший цемент.

— Эй! Здесь есть кто-нибудь? Помогите! — теперь крик был громче. Вэ сел на пол. По его щекам побежали соленые капли.

Альва приложила к стене ухо и услышала, как человек скребет кирпичики ногтями. Она представила, как все это выглядит, как сломанные ногти царапают стену, постепенно окончательно отслаиваясь от израненных, окровавленных пальцев.

Она отошла на шаг от еще теплой стены и опустилась на пол рядом с Вэ. Несколько часов они сидели, будто статуи, и слушали стоны, доносящиеся из крохотной замурованной каморки.

Потом стоны прекратились. Тогда они встали и вместе ушли по проходу в темноту.

Он появляется ночью, когда большинство жильцов засыпает. Двигаясь плавно и осторожно, переходит от квартиры к квартире, жадно всматриваясь в лица людей. Ему интересно все: как они разговаривают, едят, занимаются любовью…

Однажды его обнаружили… та молодая женщина не прожила и десяти минут, а он надолго запомнил упругий холодок ее мертвого тела. Что ж, впредь нужно быть более осмотрительным.

Особо пристально он наблюдает за светловолосой девочкой, совсем ребенком, в глазах которой плещется такое же одиночество, как в его собственных.

Он ждет подходящего момента, чтобы познакомиться с ней поближе…

16+

Все книги издательства «Аркадия» на www.labirint.ru

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Лудвика — город в Швеции, центр одноименной коммуны. Здесь и далее — прим. переводчика.

2

Девушка-детектив, героиня популярного по сей день цикла книг и многочисленных фильмов, телесериалов и компьютерных игр, созданных на его основе. Первая книга о Нэнси Дрю, вышедшая в США в 1930 году, была написана коллективом авторов и опубликована под псевдонимом Кэролайн Кин.

3

Арт-центр, где размещаются Стокгольмский городской театр, выставочные залы, библиотеки для взрослых и детей. Здесь регулярно проходят концерты и творческие вечера. Здание Культурного дома, построенное в 1970-х годах по проекту Петера Сельсинга, стало одним из символов современного Стокгольма.

4

Расположенный в черте города остров Балтийского моря, любимое место отдыха как для жителей Стокгольма, так и для туристов. Здесь находятся этнопарк Скансен, парк аттракционов Тиволи Грёна Лунд и несколько музеев, в частности Юнибаккен (Музей сказок), Вальдемарсудде, дворец Розендаль, корабль-музей «Густав Ваза» и музей группы «АВВА».

5

Имеется в виду фильм Альфреда Хичкока «Психо» (1961).

Content

ЭММА АНГСТРЁМ
ЧЕЛОВЕК В СТЕНЕ

ГЛАВА 1 СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННОЕ

ГЛАВА 2 РАЗЛОЖЕНИЕ

ГЛАВА 3 ЛАБИРИНТ

ГЛАВА 4 ПОТАЙНАЯ ДВЕРЬ

Примечания