Тоомас Винт

ИСТОРИЯ СО СЧАСТЛИВЫМ КОНЦОМ

ИСТОРИЯ СО СЧАСТЛИВЫМ КОНЦОМ

Господин Йоханнес Пеэтсон, которого в юности звали Йоксом, большую часть жизни тов. Пеэтсоном, а в последнее время называют господином Пеэтсоном, сворачивает с узенькой улочки предместья к шоссе — прямо из тишины шагает в грохот и теперь с чуть испуганным видом взирает на бесконечную вереницу несущихся мимо автомобилей. Ему надо ухитриться как-то перейти через дорогу. Перебраться на противоположный берег реки. В настоящий момент эта затея кажется совершенно безнадежной. Он не отчаивается и терпеливо ждет. Усмешка, вызванная сравнением шоссе с рекой (быстрое течение, невероятная ширина), внезапно сменяется решимостью, вальяжная ленца гуляющего по узким улочкам человека трансформируется в напористую энергию, которая выталкивает корпус Пеэтсона, и тот, лавируя между машинами, чудесным образом благополучно оказывается на другой стороне дороги. На противоположном берегу — если продолжить сравнение с рекой. Тут из-за туч появляется еще и солнце.

Осеннее солнце выходит из-за туч и видит, что перед ним тоже простирается водное пространство — огромное синее озеро, а на то, чтобы его переплыть и добраться до темно-сизого облачного берега, уйдет немало времени. В ярких лучах интенсивного солнца разноцветные листья на деревьях расцвечиваются еще больше, и пейзаж выглядит веселее. Вернее, он становится веселым.

У меня есть все основания быть счастливым, додумывает господин Пеэтсон неожиданно посетившую его светлую мысль.

И улыбается.

Пеэтсон улыбается, снимает охотничью шляпу, украшенную мелкими пестрыми перышками, и отирает клетчатым носовым платком вспотевшую голову. Для октября стоит небывалое тепло. Пеэтсон излишне укутан, да и ходьба для него — дело непривычное. Он чувствует, как по спине стекают струйки пота.

На автобусной остановке ожидающих двое или трое — Пеэтсон не приглядывается к ним. Если б кто-нибудь спросил, кто кроме тебя на остановке ждал автобуса, он бы ответил: два или три человека… и не смог бы уточнить, стояли там мужчины, или женщины, или дети. Внимание Пеэтсона вовсе приковано к напоминающему женщину существу, что, таща в двух руках по набитому пластиковому пакету, идет по другой стороне дороги. Идет? Нет, это не то слово. Движение создания не слишком похоже на ходьбу, скорее оно напоминает перетекание слизи (тянется как сопля?) — это как амебы переливаются, придумал Пеэтсон вызвавший смешок образ, однако уже в следующее мгновение охота смеяться у него напрочь пропадает.

Он узнает (или считает, что узнает) в этой женщине свою соученицу Леа.

Пеэтсону кажется, что в женщине, переливающейся как амеба, есть что-то (капелька, крупинка, зернышко) от его одноклассницы. Но эта малость не играет роли. Не вызывает ни сочувствия, ни расположения. Когда женщина прислоняется к забору, выпустив из рук пакеты и вцепившись в штакетину, как утопающая, Пеэтсон инстинктивно делает пару шагов, словно собираясь дать стрекача, но никуда не убегает, а с отвращением рисует в своем воображении, как женщина на том берегу теряет способность за что-либо цепляться и пенные водовороты относят ее на середину реки, где над ней смыкаются воды.

Да она и есть утопающая, думает Пеэтсон и пытается представить, что он предпринял бы, свались Леа на тротуаре — совсем как подтаявший снег, как песочный замок, как горящий небоскреб, в который угодил снаряд. Кинулся бы помочь женщине, выхватил бы из кармана телефон и набрал 112, пощупал бы пульс, сделал бы искусственное дыхание рот в рот?! Ну уж нет, качает он головой и ощущает, как в нем неожиданно и остро зашевелилось чувство гадливости, комком подкатившее к горлу и вызывающее тошноту.

Пеэтсон сплевывает (вообще-то он издает через сложенные бантиком губы звук, напоминающий плевок) и, чтобы отогнать тошнотворные мысли — а больше для того, чтобы не видеть, как рухнет подруга детства, — Пеэтсон уводит в сторону взгляд, вслед за которым направляется и сам, лишь бы подальше от этого места.

Пройдя с десяток медленных шагов, Пеэтсон останавливается, заметив, что в стоящем прямо через шоссе грязном и заброшенном двухэтажном доме — бывшем пивном ресторане — в чернеющем оконном проеме без стекол виднеются фигуры ребят в касках. Вспышки их громкого смеха выплескиваются оттуда сверху вниз — на улицу, где почти непрерывным потоком в обоих направлениях едут блестящие жестяные коробки, иные из которых оставляют за собой вонючий дымный след, вырывающийся из выхлопной трубы.

Что эти ремонтники делают в день ото дня все сильнее разрушающемся доме? — спрашивает Пеэтсон сам себя. Неужели будут ремонтировать такую рухлядь?

Он вспоминает, что еще несколько лет назад, невесть в который уже раз, делалась попытка (хоть как-то) привести пустующее здание в порядок, но от этого безнадежного дела отказались. Сейчас дом и впрямь находится в плачевном состоянии — окна нижнего этажа заколочены, а через щели от вывороченных досок в темноте помещения угадывается самый разный хлам, словно внутри устроена местная свалка. И в довершение всего в зияниях черных окон верхнего этажа видны следы случившегося когда-то (недавнего?) пожара — обугленные перегородки и потолки.

Сносят, думает Пеэтсон. Замечательно, что наконец-то будет снесен этот дом-призрак, мысленно восклицает Пеэтсон и поворачивает обратно к автобусной остановке. Его (предполагаемая) одноклассница собралась с силами, доплелась до угла улицы и как раз скрывается за высоким забором. Вот и исчезла из поля зрения. Словно ее и не было, думает Пеэтсон и поправляет себя: словно ее здесь и не было.

Тут он задумывается, пытаясь понять, а не кроется ли случайно за сделанным мимоходом уточнением мысли гораздо более глубокая мысль?

Какая-то черная собака с явными признаками нетерпения, перебирая на месте лапами и время от времени поскуливая, пытается улучить момент, когда можно будет перебежать дорогу.

Леа подобна этому старому зданию шалмана, ремонтировать которое уже нет никакого смысла, думает Пеэтсон и тут же, словно пытаясь спрятать эту мысль, переключается: а какая у этой Леа, которая пару лет ходила с нами в один класс, была фамилия? И он шарит в памяти, как шарят наощупь в потемках. Кажется, Линдепуу? — Леа Линдепуу звучит совсем неплохо, но если так, то это наверняка запало бы в память. Пеэтсон, потеряв надежду перейти через дорогу, смотрит, как собака, тявкнув разок и припадая на одну лапу, что было похоже на то, как человек обреченно машет рукой, убегает через лазейку в заборе.

Несколько десятков секунд ничего не происходит.

Зеленый автобус подъезжает к остановке на противоположной стороне шоссе, кое-кто выходит, пожилая женщина тащит (явно) тяжелую хозяйственную сумку. Внезапно ей в голову летит огрызок яблока, вернее, половинка яблока. Вскрикнув, женщина выпускает сумку из рук и из нее катятся тоже яблоки — прямо на асфальт, под колеса мчащихся машин. Женщина хватается за голову и испуганно оглядывается. Ничего подозрительного не замечает. Юноши в мансардном этаже здания без окон ржут, видно, как ритмично сотрясаются их тела, один из них еще старается попасть палкой в бредущего старичка, но тот оказывается слишком далеко. Женщина ближе, они ждут, когда она соберет в сумку раскатившиеся яблоки и пойдет восвояси.

Смотреть на это со стороны Пеэтсону неловко. И как назло не едет автобус. В то же время он не знает, что предпринять, да и не хочет ничего делать. На остановке скопился еще народ. У всех равнодушные, незрячие лица.

Вот болваны, про себя ругает работяг Пеэтсон. Не люди, а безмозглое отребье, у них вместо мозгов кучка жидкого дерьма, входит он в раж. Мы тоже по молодости всякое отчебучивали, но такими отморозками все же не были…

Пеэтсон окунается в свою молодость. И вдруг заброшенное здание кабака вновь обретает былую славу, и Пеэтсон пропускает там вместе с однокашниками (свою первую) кружку пива (или «пинту», если быть современным). Мгновенно все вокруг меняется — это уже не пригород, куда приезжают в гости, а вовсе место, где живут: рожают, ходят в школу и взрослеют, воспитывают своих детей, стараясь сделать из них людей, и в конечном итоге однажды умирают.

Пеэтсон поражен. Окружающее видится ему в новом свете. Ничто не осталось таким, каким было всего миг назад.

В восемнадцать он уехал учиться в другой город, там и остался, и с того времени по меньшей мере раза два в год приезжает в родительский дом (который теперь стал только домом брата). Но с каждым годом привязанность ослабевает, а многие связи уже порвались. Даже брат — ужаснувшись, признается он, — не значит в его жизни больше, чем любой другой хороший знакомый, ему и в голову не приходит поделиться с ним чем-то сокровенным, а племянники для него не роднее, чем дети, что скачут навстречу где-нибудь на улице или в парке.

— Так, значит… — произносит Пеэтсон и сам не понимает, чего касается это слетевшее с его губ утверждение. Он скользит взглядом по стоящим на остановке людям — не обратил ли кто внимания на его бормотание, — но все (судя по виду) углублены в себя. Никто на него с подозрением не косится. Я бы присмотрелся, думает Пеэтсон, вспомнив одного довольно сомнительного типа, постоянно разговаривающего с самим собой, которого он иногда (в последнее время все чаще) встречает на улицах города.

Поскольку автобуса не видно, Пеэтсон гуляющим шагом минует павильон, дальше двигается по пешеходной тропке вдоль шоссе и вскоре понимает, что идет дорогой, по которой когда-то бегал в школу и которой не хаживал вот уже почти четверть века. У него просто не возникало в этом нужды. Как говорится, на фига?

— Так, значит… — снова бормочет он и тут до его сознания доходит, что с годами он все больше и больше отдалялся от юнца, которого когда-то звали Йоксом, а теперь вдруг оказался с ним лицом к лицу.

Ну, и что дальше? — думает он. За эти долгие годы столько воды утекло.

Пеэтсон не спешит. Дело, ради которого он приехал в столицу, не займет и пары часов, да и не обязательно заниматься им до обеда. Можно и позже, можно даже на следующий день все уладить. Он решает, что небольшой отдых им вполне заслужен. Чтобы погулять по осеннему пригороду. Сбавить, как говорится, темп, сделать передышку. Он удивляется, что навещая родительский дом, никогда не выходил погулять. С автобусной остановки и до дома — пара сотен метров, когда не подъезжал прямо к родным воротам на машине.

Он думает: к родным воротам. Выходит, когда он накануне днем чмокнул в щеку жену Эллен и закрыл за собой дверь, началось движение вспять. Возвращение домой. Туда, откуда когда-то уехал.

Улица, по которой он бредет, находится совсем рядом с их домом, но к его великому удивлению ничто здесь не соответствует воспоминаниям. Пеэтсон с (само) иронией думает, что вот так, в будничной суете и заботах, у человека и не остается времени, чтобы заметить, как изменился мир. Подросли деревья. Дома обновлены или совсем другие. Тот дом, в котором когда-то жил Билл, вообще исчез с лица земли.

Несколько лет назад Пеэтсону довелось встретить Билла: он вел переговоры в одной строительной фирме, когда в помещение вошел Билл. Выяснилось, что друг детства — один из совладельцев фирмы. Позже, сочтя себя должником, Пеэтсон выставился, так как заключенный договор оказался неожиданно выгодным и принес весомую экономию.

Теперь Билл зовется господином Ингваром Сильдом, и когда, в ходе беседы, Пеэтсон по привычке назвал его Биллом, то вызвал изумление как на лице Билла, так и на лицах остальных присутствующих.

Выпивая вечером в уютном баре, они размякли и пустились в воспоминания. А ты помнишь? — спрашивал Билл. Пеэтсон не помнил. Помнишь? — спрашивал Пеэтсон, но другу нечего было добавить к его воспоминанию. Внезапно до Пеэтсона дошло, что человек, которого он воспринял как своего друга детства Билла, был вовсе не Биллом, а неким Ингваром Сильдом, и в тот день он встретился с ним впервые в жизни.

Пеэтсон рассматривает совсем новые или не так давно возведенные дома. Фешенебельные, богатые, но вид не жилой, они оставляют ощущение стерильности. Слишком благопристойны. И окружающие их зеленые лужайки в маниакальном порядке. Как на могилке — свежевысаженные цветы и разровненный граблями участок — приходит ему в голову неожиданное сравнение.

Надо бы на могилы родителей сходить, думает он со смутным чувством вины и взвешивает возможность тут же направиться на кладбище. После похорон матери он там ни разу не был. Она умерла весной. Отец ушел дня за два до провозглашения независимости. Свалился замертво, как говорится в таких случаях. (Для старика это было избавлением, ибо с приходом независимости он умирал бы медленно и мучительно, думает Пеэтсон, имея в виду весьма красную жизнь отца.)

Мысль, что прогулявшись до кладбища, он не зря потратит время, явно сказывается на облике господина Пеэтсона. Флегматичная расслабленность уступает место энергичной целеустремленности. Даже челюсти начинают активно двигаться — но, скорее, потому, что он засунул в рот пару подушечек жевательной резинки.

…И когда он будет вечером сидеть за столом у брата, то ответит на вопрос его жены, как провел день, беззаботной фразой: ах, да ничего особенного, тыркался по своим делам и сходил на могилу к папе-маме.

Вот как… в один голос произнесут и брат, и его жена — они никак не ожидают от Пеэтсона такого поступка. Можно себе представить, насколько он вдруг вырастет и облагородится в их глазах.

— Да-да… — громко говорит он, даже чересчур громко, ибо сам пугается своего тона вкупе с нежданно и крадучись, на манер карманного воришки, вползшей в голову мысли.

— Да-да, — повторяет он уже тише и прикидывает, что если бы и брат жил в другом городе, то после маминой смерти родительский дом можно было бы обратить в деньги. Нынче эти места пользуются спросом. И ценятся особенно высоко. За все это вполне можно взять лимон, а то и полтора. Наверняка полтора, если даже не больше.

Сегодня же надо будет проконсультироваться с каким-нибудь маклером, деловито думает он.

И вдруг душу Пеэтсона заполняет странное ощущение, что его кинули. Да так нагло — даже в глазах потемнело.

Когда ранней весной хоронили мать, ни разу не встал вопрос о судьбе дома. Вероятно, считалось само собой разумеющимся, что семья брата будет жить в нем, как и прежде. Они ведь добросовестно ухаживали за матерью, которая в последние годы превратилась в беспомощного ребенка. Все правильно. Но справедливо ли? Младший брат живет-поживает на куче несметных сокровищ, а старшему досталась лишь дырка от бублика? Было бы справедливо дом продать, а деньги поделить. Брат смог бы купить приличную квартиру и какое-то время даже пожить в роскоши, а не как сейчас — перебиваясь с хлеба на квас и едва сводя концы с концами.

Пеэтсон никак не возьмет в толк, почему не подумал об этом раньше. Но тут же понимает, что до этой прогулки он не отдавал себе отчета в том, какую ценность представляет собой родительский дом… И что теперь будет? Вдруг брат уже оформил недвижимость на себя? Нет, без подписи второго наследника сделать это невозможно. А что если дельце обтяпали, пока мать болела? Притащили нотариуса к старой маразматичке, которая уже ничего не соображала в мирских делах, и дали ей вывести дрожащие каракули…

Лоб Пеэтсона покрывается каплями пота. Нет, не от жары, капли ледяные. Обида и отчаяние вызвали их. Теперь иначе, чем через суд, дело не решить. Судиться с собственным братом! Эта мысль кажется до смешного пошлой — он слыхивал вызывающие омерзение истории, как недавние добрые друзья, и (что самое ужасное!) прекрасно до той поры ладившие родственники, люди якобы во всех отношениях порядочные, цапались на судебной скамье из-за наследства. Свояки до дележа братья…

— Вот ведь черт! — бурчит Пеэтсон.

Он прикидывает, что этот в полном порядке дом после санитарного ремонта можно было бы сдавать и за год без проблем класть в карман по крайней мере пару сотен тысяч…

Когда Пеэтсон, подавив мрачный вздох, продолжает путь, на втором перекрестке сворачивает налево и оказывается в лесопарке, он замечает женщину с двумя пакетами в руках — ту самую, что привлекла его внимание, когда он стоял в ожидании автобуса.

Чего еще эта здесь околачивается, сердито думает Пеэтсон. Парковая аллея, по которой еле-еле плетется женщина, ведет к кладбищу. Невозможно же ползти как она, но тут же Пеэтсон представляет, что при обгоне женщина узнает его, затеет разговор, начнет попрошайничать. Эту досадную и малоприятную сцену ему хотелось бы немедленно вычеркнуть из своего жизненного сценария. Сделать вид, будто ее там никогда не было вписано.

Н-да, но жизнь-то в основном и состоит из неприятного, думает Пеэтсон, встает за толстой сосной, оглядывается вокруг — видит только ковыляющую впереди женщину с пакетами — и расстегивает ширинку. Особенно неприятно будет излагать брату эту идею с домом, думает он, пустив струю на ствол дерева. Это весьма ощутимо нарушит их планы. Похоже, одна из дочерей собралась замуж, ее жених отчасти уже там и живет. Вторая девочка оканчивает университет, и она говорила, что присмотрела себе работу поблизости от дома. Сейчас-то у них места вдоволь. Даже слишком просторно. Но пусть в таком случае покупают дешевые квартиры в каких-нибудь спальных районах. Не обязательно им обитать в роскоши предместья.

Преобладающая часть населения живет в панельных домах — вот и они пусть поживут, как все живут!

Пеэтсон застегивает ширинку, рассуждая, что эту скользкую тему лучше поднять непосредственно перед отъездом. Спокойно поужинать и уже в пальто, как бы между прочим, бросить, мол, они тут с женой обсудили положение с домом. Он-де все ждал, что брат сам начнет этот разговор. Но Эллен напирает, говорит, если по справедливости, то надо разделить наследство пополам. Он, правда, пытался объяснить, что ему ничего не нужно, но Эллен не отстает со своими попреками — якобы он совсем не думает о ребенке и его будущем и во имя благополучия сына даже пальцем не пошевельнет.

Идея свалить все на Эллен сразу поднимает настроение Пеэтсона. А тут из-за облаков вновь показывается солнце и рассыпает под деревьями яркие пятна. Бредущая поодаль женщина (одноклассница?) как раз попадает в свечение и кажется, будто ее окружает ореол.

Этот диковинный обман зрения вызывает у Пеэтсона усмешку, он сходит с аллеи к соснам и решает идти на кладбище в обход. Вдруг в его голове возникает странная картина, будто он — коленопреклоненный, стоит на могиле матери и просит совета, как поступить с домом. Мамин голос отвечает, поступай так, как ты считаешь справедливым. Ясное дело! Мать всегда любила его больше. Когда бедненькая уже сильно тронулась умом, то отсвет узнавания появлялся на ее губах только при виде старшего сына. Что и сказать, жить с ней было совсем нелегко. Эти вечные распри с домочадцами. В свои редкие наезды Пеэтсону постоянно приходилось играть роль мирового судьи.

Н-да, на мое счастье, я жил в другом городе, думает Пеэтсон и ему приходит в голову, что очень даже может быть, что после какой-нибудь из бурных ссор с домашними мать сделала завещание, где отписала дом вовсе ему. Брат же после маминой смерти бессовестно порвал завещание на мелкие кусочки. Или сжег в камине.

— Подлый лживый мир! — выругался Пеэтсон, дав на сей раз волю своему голосу. Никто не подслушивает, никто не покачает осуждающе головой. Здесь, в этом безлюдном сосновом бору он может чувствовать себя свободно. Восстать против мира. Продемонстрировать, что никакой он не прекраснодушный тюфяк, с которым любой хам может поступить, как ему заблагорассудится.

На кладбище полно народу. В основном женщины среднего и старшего возраста. Да, как правило, они живут дольше своих мужей, с завистью отмечает Пеэтсон, но тут в голову приходит, что вообще-то умереть первым — это довольно большое преимущество. Он догадывается, что после смерти супруга жизнь становится грустной и сложной. Ничто уже не идет так, как раньше, все меняется.

Участок с могилами отца-матери каким-то непостижимым образом будто испарился. Пеэтсон останавливается посреди дороги и пытается хоть как-то сориентироваться. Весной деревья были голыми и окрестности выглядели совсем иначе. Правда, отца хоронили летом, но с той поры прошло слишком много времени. Собственно говоря, он здесь больше и не появлялся. Даже понятия не имеет, осел ли уже могильный холмик. После того, как он несколько раз прочесал предполагаемую часть кладбища, пришлось от своего намерения отказаться, и он решает прийти сюда как-нибудь в другой раз вместе с семейством брата.

Ноги устали и гудят, он садится отдохнуть возле чужой могилки. Под этим пятачком земли покоятся Лийде и Август Каськ. Над ними обработанная граблями площадка, белая свежевыкрашенная скамейка, а перед надгробным камнем посажены красные цветы. Внезапно мысль прийти сюда вместе с семьей брата кажется сомнительной. Он ведь не представляет, как все сложится, когда он потребует продажи дома. Свояки до дележа братья… В детстве они с братом часто ссорились. Когда Пеэтсон уехал учиться в другой город, отношения потеплели. Поверхностно. (Именно, поверхностно! — радуется Пеэтсон точно найденному слову.) Их обоих не особенно волнует, как складывается жизнь брата, что с ним будет, — да и с какой это стати должно быть иначе?

— Вовсе не должно… — успокоенно шепчет Пеэтсон. Просто одна семья обеднеет, а другая станет богаче. Дело надо бы провернуть втайне от Эллен. Ни к чему ей все это знать. А в один прекрасный день у меня появится возможность разыграть из себя Деда Мороза: женушка, вот тебе отдых на Канарах, тебе, сынок, новехонькая «ауди». Пусть радуются!

Пеэтсон приходит в умиление, образ счастливого семейства настолько трогает что-то в глубине его души, что на глаза наворачиваются слезы.

— Ерунда какая-то… — решительно говорит он спустя мгновение, пытаясь справиться с порывом сентиментальности. Но не тут-то было. Выходит, я их люблю, думает он, еще больше умиляясь. Да и кого мне еще любить. Они единственные в этом мире, кому есть до меня дело. И до кого есть дело мне.

За каменной оградой кладбища начинается дюнный песок, поросший низкорослыми соснами. Подальше высятся бетонные коробки домов и начинается город. Пеэтсон еще помнит время, когда этих домов и в помине не было. Они кого-то на этом кладбище хоронили (родственника? соседа?). Он пошел бродить между могилами. Залез на каменную стену и посмотрел вниз. Врезавшаяся в детскую память картина и сейчас всплывает перед глазами: огромное светящееся песчаное поле, опоясанное темным лесом, а за ним (переливается?) лазоревое море.

Сейчас там песок с низкорослыми соснами, плотно опоясанный бетонными зданиями.

Что-то не то с этим видением, думает Пеэтсон. Отсюда невозможно было увидеть море. Скорее всего, два его воспоминания причудливым образом сплелись воедино. Сейчас за оградой свален мусор. Раскидан он и между сосен. Кто-то возится возле проржавевшего остова разбитого автомобиля. Это женщина. Та самая, что напомнила соученицу.

Так все-таки одноклассница или совершенно незнакомый человек? Гонимый странным любопытством, он перелезает через стенку и подходит ближе. Женщина наливает в маленькую миску воду из пластмассовой канистры и моет руки. Меж камнями она развела костер (из шишек?). Тоненькая струйка синего дыма разматывается вверх из-под видавшего виды чайника. Вместо отсутствующих стекол на окнах остова машины натянута пленка. Очевидно, женщина там спит.

Спит там?! — остолбенел Пеэтсон.

Он вдруг вспоминает услышанную где-то или прочитанную новость, что каких-то людей (асоциалов?) выгнали из бывшего общежития на улицу, и теперь они живут в лесопарке.

Из-за ветвистой сосны Пеэтсон следит за манипуляциями женщины. Когда недавно, глядя на ее амебное передвижение, он решил, что это наркоманка или алкоголичка, то теперь он уже так не думает. Действия женщины кажутся осмысленными. Она понимает, что делает, вот только движения какие-то заторможенные, вроде как безжизненные. Она значительно старше Пеэтсона и уж наверняка никак не может быть его бывшей одноклассницей.

После того как женщина поела (что-то неопределенное, похожее на салат, который она черпала ложкой из пластикового мешка), она налила из чайника в жестяную кружку коричневой жидкости (кофе?), достала из пакета очки, книгу и принялась за чтение. Книга толстая и, по всей видимости, тяжелая (Библия! — мелькает в голове Пеэтсона), удерживать ее довольно трудно. А раз здоровье женщины, и это совершенно очевидно, из рук вон плохо (рак? чахотка?), то таскать с собой такую тяжесть — настоящий героизм.

Готов биться об заклад, что это Библия, думает Пеэтсон и подходит ближе, чтобы убедиться в своей правоте. Женщина замечает или слышит его, поспешно захлопывает книгу, прячет ее в пакет и встает.

Пеэтсон хотел бы пройти мимо, сделать вид, что ему надо совсем не туда, но под влиянием внезапного чувства он подходит к женщине, вынимает из кармана кошелек и шарит в нем. Там пара пятисоток, сотенная купюра и две кроны. Две кроны давать неприлично, скрепя сердце, он протягивает женщине сотню.

— Возьмите… надеюсь, это хоть немного поможет… — торопливо говорит он.

Женщина не протягивает руки за деньгами. Всматривается в Пеэтсона. Затем словно бы вскрикивает:

— Пеэтсон!

— Нет, не Пеэтсон! — бубнит Пеэтсон, кладет сотенную на землю рядом с пластиковым пакетом и быстрым шагом, не оглядываясь, удаляется прочь, подальше от этого места. Он доходит до домов, откуда уже недалеко до автобусных или троллейбусных остановок. Мысли рассеяны. Иная из них на миг ярко выныривает на поверхность, но так же быстро исчезает.

Перед зеброй Пеэтсон останавливается, однако туристический автобус нежданно-негаданно останавливается, пропуская его. В знак благодарности Пеэтсон старается перейти через дорогу как можно быстрее. По второй полосе мчится BMW, водитель которой спешит — всем им, как обычно, некогда, — и не в состоянии отреагировать на нелогичное торможение автобуса. Он ничего уже не может поделать.

Вечер. Стол накрыт. Семья в сборе. Еще ждут, тянут время. Мобильный телефон Пеэтсона выключен, и, в конце концов, решено садиться за стол без него.

— Ну? — произносит глава семьи, ласково глядя на старшую дочь.

Дочка сжимает руку кандидата в женихи, тот откашливается и говорит:

— Судя по всему, вы скоро станете дедушкой и бабушкой.

Глава семьи достает из-за ножки стола бутылку шампанского. Похоже, это для него уже не новость. Мать семейства роняет слезу. Когда радостное возбуждение улеглось, младшая дочь говорит:

— Могла бы со своей новостью дяди Йокса дождаться, хотелось бы увидеть его физиономию, наверняка была бы такая же безучастная и скучная, как когда он по радио сигнал точного времени слышит…

В этой семье Пеэтсона никто Пеэтсоном не называл. Он был Йоксом, как в далеком детстве, им и остался.

ЧЬЯ-ТО ОДНОКЛАССНИЦА

На самом деле и этой ночью Леа смогла поговорить с Ним. Чуть-чуть. С гулькин нос, если шутейно — но было не до шуток. Он сказал, что все катится под откос. У людей не осталось ничего святого, и они сами себе роют могилу. Что это начало конца. Может, год-другой еще дадут из милосердия, а потом не будет ничего.

— Но если больше ничего не будет, то никто и оплакивать никого не будет, — сказала Леа. На что Он лишь снисходительно улыбнулся. Эту улыбку можно было понимать по-разному.

— Мамочка, что он хотел сказать этой улыбкой? — спросила Леа. Но мамочка не знала, что ответить и предпочла в очередной раз промолчать. Иногда ее молчание злило Леа. Как язык проглотила, сердито думала она. А потом начинала злиться на себя за то, что рассердилась. Кроме мамочки у нее больше никого не осталось.

Не осталось? А было когда-нибудь? Ей никак не удавалось припомнить в точности. Воспоминания и грезы смешались в голове, превратившись в сплошной сумбур. Почему так говорят — сум-бур? Леа попыталась представить себе сумбур: вздор, чепуха, несуразица. Сумбур.

Она подумала, что у нее и впрямь никого кроме мамочки нет, а вот мамочке кто-то принес на могилку цветы. Роскошные красные бегонии. Могло показаться, что они проросли на участке и расцвели пышным цветом всего за одну ночь. Но нет! Просто-напросто какой-то хитрован спрятал горшок, закопал его в песок. Леа решила, что это должно быть очень лицемерный человек, раз он настолько и во всем стремится всех надуть.

— Мамочка, не верь, — сказала Леа и погладила мамины волосы.

Вдруг она ощутила, как в ней просыпается жгучая ревность. Настолько жгучая и острая, что полоснула по сердцу как ножом: у нее кроме мамочки никого нет, а мамочке кто-то потихоньку приносит цветы… Какая-то тайная любовь, что ли, раздраженно подумала она. И втайне от меня. Вечно я узнаю обо всем последняя! Чувство ревности никак не хотело уходить, сидело в Леа наподобие беспардонного гостя. В конце концов Леа устала гнать незнакомца, выдернула горшок из песка и сразу почувствовала облегчение.

Теперь предстояло незаметно унести горшок с цветами. Из-под полы подбросить на чей-нибудь чужой участок. Леа огляделась. В отдалении одна женщина разравнивала граблями песок. Другая таскала в лейке воду. Обе заняты собой, вроде как дальше своего носа не видят. Метрах в десяти виднелась заросшая травой могила, туда, хихикая, она цветы и высадила.

А вдруг в мое отсутствие кто-нибудь поступил точно так же, как я, думала Леа, пальцами разравнивая песок. Мысль показалась забавной. Она представила себе, как с этой заброшенной могилы бегония перекочует дальше, потом еще дальше, обретая для себя ежедневно и в день по много раз новый дом. Выходит, это бегония-кочевница, подумала Леа.

Песок в головах мамочки был теперь гладким, как и раньше, и все стало так, будто цветка никогда и не было.

— Видишь ли, мамочка, таков он, этот смешной мир, — произнесла Леа, шаря по карманам в поисках свечного огарка. Понятно, свечи закончились. Надо добыть новые, но сейчас не самое удачное время. Слишком много народу, чтобы собирать по чужим участкам потухшие огарки. Этим лучше заниматься в сумерках, когда никто уже не решается идти на кладбище.

— Нету свечки, мамочка, — грустно сказала Леа, но тут наткнулась на какую-то бумажку, которая странно хрустела под пальцами. Леа вытянула из кармана шуршащую голубую бумажку и полюбовалась, как расположенная в одном конце серебристая полоска переливается всеми цветами радуги. Похоже на трюк фокусника: на полоске появляется цветной песик и тут же исчезает, чтобы вновь появиться. На другой стороне полоски не было, но если посмотреть на свет, неожиданно появлялось изображение поэтессы Лидии Койдула там, где вообще ничего не было напечатано.

— Иллюзионисты, — весело проворчала Леа.

Могли бы и меня назвать Лидией, подумала она. Имя Леа ей никогда не нравилось. Однажды, давным-давно, в тускло-желтом свете вечерней электрички она сидела напротив мужчины с широким лицом и в очках, который читал книгу под названием «Леа». Она узнала этого человека — знаменитого актера и театрального режиссера Вольдемара Пансо.

— Меня тоже зовут Леа, — неожиданно даже для себя сказала Леа. Режиссер убрал книгу в портфель и стал с ней беседовать, а по ходу разговора Пансо как бы признался, что вновь хочет поставить пьесу Смуула «Леа», а Леа призналась, что мечтает стать актрисой.

Леа свернула бумажку в плотную трубочку и воткнула торчком в песок, после чего вытащила спичку и уже было чиркнула ею, чтобы вместо свечки запалить рулончик, как вдруг вспомнила, что эта Койдула ей вовсе не принадлежит. Это Пеэтсон дал. Вроде бы на хранение?..

Только зачем Пеэтсону свои деньги отдавать ей на хранение?

Этого Леа не знала. Но ведь люди порой совершают необдуманные поступки. И без всякой затаенной цели. У Пеэтсона, похоже, все-таки был какой-то свой умысел, думала Леа и неожиданно ощутила, что ей до сих пор столько же лет, сколько было в той электричке, когда она ехала с Пансо.

Она подумала: а Пеэтсон в то время был моим одноклассником.

Я была тогда одноклассницей Пеэтсона! — пришла в голову удивившая ее мысль. А раз когда-то я была чьей-то одноклассницей, то должна бы ею оставаться и теперь. Однако если я узнала Пеэтсона, то почему одноклассник сказал мне, что он не Пеэтсон, и почему оставил мне на сохранение свои деньги?

Но поскольку Пеэтсон сказал, что он не Пеэтсон, то, может, он отдал концы? Умер? Сдох? Внезапно овладевшая ею мысль напугала, Леа разгладила пальцами синюю бумажку — реквизит иллюзиониста, — которая все больше начинала походить на знакомую стокроновую купюру.

А если Пеэтсона больше нет, как же я отдам Пеэтсону его деньги? — окончательно помрачнев, рассуждала Леа. Люди постоянно делают что-нибудь, не подумав, нисколько не считаясь с тем, что позже из-за их дел кому-то придется ломать голову.

Вдруг Леа что-то вспомнила. Она не могла дать этому точного определения, но ясно чувствовала, что теперь должна поторопиться. Она хотела бежать, но ноги не слушались.

Почему я не могу делать того, чего хочу, почему все время кто-то будто придерживает меня? — думала она.

Когда Леа, наконец, добралась до своего жилья, дверь оказалась сорванной, кусок пластиковой пленки, служивший дверью, ветер отнес в сторону, где он и застрял в ветках низкорослой сосны. Теперь пленка была вроде дождевика на плечах деревца. Все ее вещи из пакетов кто-то безжалостно вывалил и разбросал по земле, хотя на первый взгляд, ничего существенного не взял.

Может, здесь побывал Пеэтсон в поисках своих денег? — подумала Леа и почему-то именно сейчас с особенной ясностью вспомнила, как юный Пеэтсон с силой втиснулся в нее и беспечно посеял семя своего ребенка. Эту историю она пыталась забыть долгие годы. Бывали периоды, когда ей казалось, что все кануло в забвение, но в один прекрасный день она вспоминала снова.

Интересно, юный Пеэтсон — это тот самый человек, что принес ей вчера на хранение деньги? — спросила сама себя Леа. А может, вчера было вовсе сегодня? — испуганно подумала она и тут уже перетрусила всерьез. Ей показалось, что теперь в ее голове все неумолимо и со страшной скоростью перемешается еще больше. И настанет окончательный сумбур.

Кажется, я уже не настолько молода, чтобы быть чьей-нибудь одноклассницей, заключила она.

Раскрытая книга валялась лицом вниз. Ее жестоко выдрали из обложки, и с помятыми страницами, сгорбившись, она лежала среди стеблей вереска. Видно, искали в ней деньги, подумала Леа, разглаживая страницы. Потом она поудобнее устроилась на сиденье. Леа была у себя дома и могла немного почитать. Когда устанет, позволит себе чуток прикорнуть. После чего надо будет приготовить ужин. Сегодня можно бы сварить суп. Вечером, когда вновь вернутся силы, она сможет отнести Пеэтсону деньги.

Наверняка он живет в тех же хоромах, что и прежде, подумала Леа. Не знаю, и как только он обойдется до вечера без своих денег?

Эту книгу, за которую она сейчас взялась, Леа недавно подобрала возле мусорных контейнеров близлежащего многоквартирного дома, где прямо на асфальт была свалена громадная куча книг. Роскошная красно-коричневая кожаная обложка сразу бросилась в глаза Леа, и она подумала, что грешно было бы оставить на земле такую красоту. Особенный интерес возбудило и то, что книга была на финском языке. Во времена ее жизни в Финляндии у них в доме не было ни одной книжки. Муж говорил, что покупать книги — это бессмысленная трата денег. За телевизор так или иначе надо платить, а из него все можно узнать. В доме своего мужа Леа воспитывала троих детей, готовила, убирала и никакого права голоса не имела.

И сегодня она помнила завистливые взгляды подруг, когда после бесконечных мытарств, наконец-то, она с мужем отбывала на судне. Вот это житуха тебя ждет! Нам о такой мечтать и мечтать! — ахали девушки.

Когда спустя лет десять она приехала в Таллинн и встретилась с подругами, они сразу пристали с расспросами — в каких уголках мира она за эти годы побывала? Леа призналась, что пару раз была в Оулу, а в прошлом году они ездили в Турку. И тут, увидев их вытянувшиеся лица, она вдруг поняла, какой неправильной жизнью живет. Выходило, что девушки, оставшиеся за железным занавесом, объездили Испанию, Францию и Индию, о чем радостно и безумолку в тот раз и щебетали. Она пыталась объяснить им, что в Финляндии ужасная дороговизна, и у простых финнов на путешествия нет денег, да и времени тоже, но подруги не понимали или упорно не хотели понимать этого.

Чего они ноют, чего бы им не жить? — подумала она тогда, охваченная неожиданным ревнивым порывом.

Леа раскрыла книгу и начала читать: Nyt kelpaa kylpyyn; puhdas amme vettä täynnä, viilea emali, lempeä lauha virta. Tämä on minun ruumiini.

Hän näki jo kalpean ruumiinsa kylvyssä pitkällään, alasti, lämpimän, kohdussa, tuoksuvalla sulavalla saippualla öliytty, pehmeasti valeltu. Hän näki kuinka vesi lirlirlorisi hänen vartalonsa ja raajojensa yli ja kannati niita, nosti niita kevyesti ylospäin, sitruunankeltaisia: hänen napana, lihan umppu; ja näki kuinka hänen pensaansa mustat kiharaiset karvat virtailivat, virran tukka tuhansein lasten velton isän ympäri virtaileva, kaihoisa virtaileva kukka…

Очень красивое место в книге. Vesi lirlirlorisi… Леа посмотрела на свои руки, но эти корявые, потрескавшиеся, словно впитавшие в себя грязь руки уж точно не могли быть ее руками. Что-то окончательно и бесповоротно перемешалось. Все было не так, как должно быть. Vesi lirlirlorisi. Она прикрыла глаза и увидела воду. Почувствовала запах воды. Ощутила кожей ее ласку.

Когда Леа вновь открыла глаза, она сидела в изъеденной ржавчиной кабине машины на рваном сиденье и читала книгу, в которой ровно ничего не понимала. И дело не в языке, десятки лет, прожитые в Финляндии, привели к тому, что она и думала уже по-фински, но с этой книгой происходило что-то необъяснимое. Леа читала слова и предложения и вроде бы понимала их смысл — к примеру, по тексту ясно, что кто-то принимает ванну, но при этом она улавливала, что речь вовсе не о мытье тела. Слова и фразы все время словно бы работали на какой-то иной смысл, и в конечном итоге она ровным счетом ничего не понимала.

Постепенно до Леа дошло, что эта книга от начала и до конца вовсе не для чтения, как другие книги. Здесь под обложкой собраны воспоминания о жизни множества людей, один эпизод отсюда, другой оттуда, а в конце все многоцветные осколки памяти сметены на пол в одну кучу.

И Леа читала: Kot. Kot. Kotkoo. Kluk Kluk Kluk. Musta Liz on meidan kana. Se munii meille munia. Kun se munii muniaan laulelee se riemuissan. Kotkoo. Kluk Kluk Kluk. Sitten tulee kiltti setä Leo. Hän panee kätensä mustan Lizin alle ja ottaa Lizin tuoreen munan. Kot kot kot kot Kotkoo. Kluk Kluk Kluk.

— No joka tapauksessa, sano loe. — Field ja Nannetti lähtevät täna iltana Lontooseen esittämään asjasta kyselyn alahuoneessa.

— Oletko varma, sanoo Bloom, — että neuvosmies lähtee? Minun sattumalta piti tavata hänet…

И Леа читала: Kuten esimerkiksi?

Ineksistenssistä eksistenssiin hän tuli monien joukkoon ja yhtenä otettiin vastaan: eksistenssinä eksistenssin kanssa hän oli kenen tahansa kanssa miin kuin ken tahansa kenen tahansa kanssa: kun hän eksistenssistä epäekststenssiin olisi mennyt, hänet kaikki tajuaisivat ei-miksikään…

Я чья-то одноклассница, подумала Леа.

Она закрыла книгу, огляделась и не сразу поняла, что за жуткая приключилась история, если она сидит сейчас в кабине какой-то ржавой развалюхи. И тут пришло мучительное прозрение. Сердце Леа сжалось от боли, когда ее прошлое стало разматываться и дошло до того дня, когда ей сообщили, что из-за большого срока беременности об аборте не может быть и речи.

Я должна отыскать свою дочурку, впав внезапно в паническое состояние, подумала Леа, и мысль эта начала метаться в голове, натыкаться на другие мысли, отрывать их друг от друга, раскидывать по сторонам, и в конечном счете все опять смешалось — и возник полный сумбур.

Ну почему сумбур? — подумала Леа и вспомнила, что ей надо немедленно найти свою дочурку. Наконец, она отыскала пластиковый пакет, в котором лежал завернутый в пленку журнал с цветными иллюстрациями. Это хроника жизни, растроганно подумала Леа. На многих снимках она смогла разглядеть жилье Трийн. Было видно, что ее Трийнуке ни в чем не испытывает нужды. Нашла своего принца из сказки, думала Леа.

С непередаваемым выражением счастья Леа пристроила журнал в углу кабины, и они долго и пристально смотрели друг на друга. Как мама, так и дочка улыбались — одновременно и искренне. Они были счастливы. Они были довольны своей жизнью.

А потом пришел Он — и Он сказал, что ей надо делать.

НАЧАЛО КОНЦА

Семья Пеэтсонов сидела за столом и ужинала. На серебристой скатерти красовались сервиз производства Германии с альпийскими видами и чешский хрусталь, приобретенные когда-то за бесценок в спецфондах. Старик Пеэтсон — да упокоится душа его с миром — в свое время был неслабым партийным тузом, или геноссе, как говаривали в старину. Значения слова «геноссе» точно не знал, похоже, никто, но оно казалось звучным и мистическим, вселяющим в подсознание граждан почтение, а порой и страх.

До восстановления независимости геноссе Пеэтсон не дожил. Последняя стадия рака приковала его к постели. А как-то одним августовским утром, услышав по радио новость о том, что старая гвардия консерваторов вновь захватила власть, Пеэтсон возрадовался, воскликнул нечто невразумительное и энергично, словно здоровый, выпрыгнул из постели. Он кинулся к телефону, но возле него и рухнул.

— Он умер, уткнувшись лицом в телефон, — комментировал смерть отца своим богемным приятелям его сын Карл, фотограф со своеобразным чувством юмора. Карлом мальчика назвали в честь Карла Маркса, а вот истоки имени его старшего брата, Йоханнеса (если пренебречь его написанием в свидетельстве о рождении, выданном каким-то российским чиновником), следовало, пожалуй, искать в Библии. Впоследствии в Эстонии это странноватое имя так и не поменяли, оно осталось свидетельством неких вех в биографии.

За празднично накрытым столом на строго отведенных им местах сидели все члены семьи Карла Пеэтсона: супруга Анне-Май, в прошлом манекенщица Дома моделей, до сих пор привлекательная, даже красивая дама, дочери Моника и Мерле и вдобавок еще один застенчивый юноша по имени Эрки, на лице которого то и дело отражалось сомнение, впрочем, совершенно беспочвенное, а туда ли он попал.

Ужин был назначен на шесть часов, и к этому времени все управились со своими делами и заботами. Только их гость Йоханнес, вообще-то приехавший в столицу в командировку, все еще не появился. Моника пыталась дозвониться до него, но мобильник дяди Йокса был выключен.

— Небось, у любовницы застрял, — прыснула со смеху Мерле. У девочек с детства была привычка подшучивать над (убийственно) серьезным дядей за его спиной. Они не очень любили дядю. Да он и не давал им особого повода любить его.

В полседьмого наконец уселись за стол. Дольше тянуть в ожидании было невозможно, жареная утка могла пересохнуть. В воздухе чувствовалось приятное напряжение. У кое-кого из членов семьи с языка готова была сорваться новость. Радостная новость.

На закуску были предложены маринованные миноги. В воскресенье они купили на рынке ведро свежих миног — из Нарвы, как с сильным акцентом сказала грузная мадам, — после обеда поджарили рыбу, а потом под руководством Эрки замариновали.

— Поглядите на него, сначала рыбкой вился, теперь рыбку готовит, — пошучивал Карл Пеэтсон. Кандидат в зятья пришелся ему по душе. Честно говоря, ему нравилось все, что касалось его любимицы — старшей дочки.

— Ну? — произнес Карл Пеэтсон, ласково глядя на свою Монику.

Моника сжала руку кандидата в женихи, тот откашлялся и произнес немного слишком торжественно:

— Судя по всему, вы станете дедушкой и бабушкой.

Карл Пеэтсон, который узнал новость уже днем, достал из-за ножки стола бутылку шампанского и поставил ее на стол. Мерле принесла фужеры. На лице Анне-Май отразились радость и удивление, но на глаза навернулись слезы.

— Могла бы со своей новостью дяди Йокса дождаться, хотела бы я увидеть его физиономию, наверняка была бы такая же безучастная и скучная, как когда он по радио сигнал точного времени слышит, — съязвила Мерле.

Раздался звонок в дверь.

— Наслаждайся теперь до тошноты его физиономией, — поддразнила Моника.

— Послушай, какая-то странная карга спрашивает тебя, папа, — сказала Мерле, ходившая открывать дверь.

Карл поднялся, отер салфеткой губы и вышел в коридор. Семейство в молчаливом ожидании сидело за столом. Пенистый напиток был разлит по фужерам, и все надеялись, что потенциальный дедушка произнесет подобающий моменту тост.

Карл вернулся в комнату не сразу. Он был явно не в себе и держал кончиками пальцев — будто опасаясь, что может подцепить какую-нибудь заразу, — синюю сотенную.

— Старуха хоть и спросила Пеэтсона, но не меня, а вовсе пришла вернуть Йоксу деньги, — сказал Пеэтсон.

Карл Пеэтсон положил купюру на телевизор, сел за стол и уставился в тарелку, на которой лежали кусочки миноги. Кусочков было три, желтовато-коричневая жидкость медленно растекалась по дну тарелки. Громко тикали стенные часы с гирями. В комнате было очень тихо.

Наконец Карл поднял глаза и сказал:

— Эта старуха была соученицей Йокса, это Леа Линдепуу. Я помню ее со школы. Хотела актрисой стать… сейчас выглядит на все семьдесят. Не пойму, что может связывать ее с Йоксом… но речь у нее как у пророчицы какой… Этих пророков в последнее время развелось, как… — Карл подыскивал сравнение, но никак не находил.

— Болтают, что в голову взбредет, а люди верят, — хмуро добавил он.

В другой комнате вдруг зазвонил телефон. Через стену проник настойчивый, все усиливающийся как сигнал тревоги звонок. Но никто не шевельнулся, никто не пошел отвечать. В конце концов встала Анне-Май и, ворча под нос, торопливо направилась в соседнюю комнату.

Вернувшаяся Анне-Май была белая, как полотно. Неуверенно, медленно, лихорадочно подыскивая нужные слова, она подошла к мужу и положила руку ему на плечо.

— От всего сердца сочувствую… твой брат мертв, — с натугой выдавила она из себя.

Никто не проронил ни слова. Да никто и не знал, что сказать.

Анне-Май пояснила:

— Какой-то лихач сбил его на переходе. Это произошло уже утром. Эллен узнала об этом только сейчас. Они выезжают. Очевидно, останутся у нас на ночь.

Неожиданно раздался сильный и резкий стук в окно. Вздрогнув, с раскрытыми ртами, все повернулись к окну. За стеклом стояла старая женщина, похожая на оборванку. По ее движениям было понятно, что она хочет сказать нечто важное. Передать какое-то сообщение.

Мерле подошла к окну, толкнула створки и заговорила с женщиной как с малым ребенком:

— Послушайте, не мешайте нам, идите спокойненько к себе домой.

И старуха пошла, но через секунду уже на расстоянии послышался ее пронзительный крик. Слов было не разобрать, Мерле захлопнула окно, в последнее мгновение оттуда прозвучало отчетливое словосочетание: начало конца.

— Она сказала «начало конца», — испуганно и почти шепотом повторила Моника.

— Мало ли что она сказала, — отрезал Карл. — Теперь вообще слишком много болтают.

— Вот смотрите, — вдруг заговорил Эрки. — Когда те самолеты врезались в небоскребы, я как раз был здорово простужен и лежал с высокой температурой. Со скуки включил телевизор на финнов, а там показывали небоскреб, охваченный дымом. Я сразу сообразил, что это Нью-Йорк. Долго показывали общий план горящего здания без каких-либо комментариев. Я подумал, какого черта, решил, что это какой-то черный юмор или дурацкий фильм. Тут второй самолет врезался. Я вдруг понял, что это все правда и происходит именно сейчас… Не умею описать свои чувства… Вроде как что-то хотело вырваться, высвободиться из меня — и я не мог этому препятствовать… Накинул халат и вышел на лестницу. Мне надо было поговорить с кем-нибудь. С верхнего этажа спускался русский старик. Попытался как-то изъясниться с ним на ломаном языке. Но он лишь ответил: вот и правильно, так им и надо… Только тогда я вспомнил об изобретении телефона. Вернулся в комнату и позвонил другу…

Моника посмотрела на своего жениха с укором.

— Послушай, хватит уже, у нас только что дядя умер, — тихо произнесла она.

Все члены семьи с серьезными лицами изучали свои тарелки. В фужерах пузырилось шампанское.

Мерле задернула занавески, но от окна не отошла, наблюдая за чем-то на улице.

ЖИЗНЬ, КАК МАТЕРИАЛ ДЛЯ ОДНОГО ДОВОЛЬНО ГРУСТНОГО РОМАНА

Это лето и самое начало осени промелькнули так быстро, что в один прекрасный день я спросил себя: и что это было?.. Ладно, что было, то было, во всяком случае теперь солнце светило уже не по-летнему. Впереди, вплоть до Рождества, ждало неумолимое сокращение светового дня. В избытке меланхолии, апатия и неизменная усталость под занавес — если взглянуть на жизнь глазами пессимиста.

Последние пару десятков лет я стараюсь разгрузить лето. Почти на три месяца отказываюсь от работы, чтобы потом на вопрос, как это я умудряюсь столько вкалывать, отвечать любопытствующему, что отдыхать летом следует глубинно, в полном смысле этого слова. По-моему, лето для северянина и есть единственная цель и смысл жизни, и грешно тратить его на работу или дать пойти насмарку.

В этом году все с самого начала пошло вкривь и вкось. Весна долгое время топталась на месте, мороз не отступал, и я решил, что такую ужасную весну лучше использовать для написания картин, а начать отдыхать только с приходом вожделенного тепла. Я планировал в конце года сделать в галерее «Хаус» выставку малоформатных пейзажей, а в следующем году должна состояться приуроченная к моему юбилею большая экспозиция в залах Дома художника. Как это свойственно трудоголикам, хотелось и мне щегольнуть солидным количеством проделанной работы и увидеть, как люди, ахая, всплескивают руками: и все это за один лишь год! Ох, уж это тщеславие.

После Иванова дня, когда резко наладилась погода, к нам в гости прибыла внучка. Удивительно — шестилетняя девчушка села на самолет в Торонто, сделала в Хельсинки пересадку и — хоп! — оказалась в Таллинне. В аэропорту в какой-то накладной я расписался в получении ребенка, и отныне все дни целиком заполнились развлечением и всяческим увеселением маленькой гостьи. Когда минули десять дней такого ребячества, я вдруг решил, что теперь уж точно должен без промедления, отставив все постороннее, браться за работу, иначе уложиться в сроки будет весьма затруднительно.

Но — если по-честному — это был всего лишь подходящий предлог, чтобы взвалить непривычные трудности воспитания внучки на плечи жены.

Когда в последние августовские дни детка улетела, я понял, что ни о каком отдыхе уже нет и речи. На этот год, помимо выставок, у меня в планах был еще сборник новелл — хотелось презентацией книги церемонно отметить мою мартовскую круглую дату рождения, а это означало, что за четыре месяца нужно к уже написанным добавить изрядную порцию новелл и подготовить рукопись к печати.

С годами я выработал систему — или точнее будет сказать, что годы выработали эту систему? — по которой естественное освещение весной и осенью отдается живописи, а темное время года — литературе. На этот раз оба моих ремесла как рычащие собаки вместе вцепились зубами в полы, и в итоге я вставал каждое утро около шести, чтобы сесть за компьютер и сочинить новую историю, а примерно часов в одиннадцать перемещался в ателье, где и писал до пяти-шести вечера. Точно как когда-то в молодости.

— Послушай, а жить ты когда собираешься? — спросила меня жена.

— Творчество и есть моя жизнь, — высокопарно ответил я.

Вот такая история.

Можно строить далеко идущие планы и можно даже рассчитывать, что как запланировано, так все и будет. Но неожиданно над Эстонией вместо осенних дождей засияло солнце, вновь зацвели одуванчики и большое лето продолжилось. Сидеть за компьютером было все равно, что на пыточной скамье, и особенно неудобным казалось изображать на холсте яркую от солнечного света зелень и при этом не иметь и частички настоящего солнца, которое вот уже много дней призывно манило меня через окно ателье. Бесстыдно искушало, словно сладострастная женщина. В какой-то момент я не выдержал и позвонил Влади.

— Чем занимаешься? — спросил я как бы ненароком.

— Работаю, — ответил Влади. — У меня два дня подряд ушло на похороны. Теперь приходится наверстывать.

Он поведал, что хоронил одноклассника и одноклассницу. Один попал под машину, другая вскрыла себе вены, и по удивительному совпадению они ушли из жизни в один и тот же день.

— Как Ромео и Джульетта, — сказал я, пытаясь обратить в шутку чужую смерть.

Влади на какое-то время замолчал.

— Это сравнение звучит довольно цинично, хотя, возможно, в какой-то неуловимый миг они даже и были влюблены друг в друга. Кстати, эта история моей одноклассницы могла бы стать хорошим материалом тебе для романа.

Я сказал, что составляю сейчас сборник новелл.

— Нет, тратить такой сюжет на новеллу было бы расточительством. Все равно, что выложить за старый «форд» цену нового «мерса».

Я спросил, выглядывал ли он сегодня в окно.

— Выглядывал, — твердо ответил он. — Но я работаю и на рыбалку не поеду.

— Я тоже работаю, — сказал я не настолько уверенный в себе.

Спустя пару часов мы мчались на машине по направлению к Пярну с изрядным количеством удочек и спиннингов на заднем сиденье и с лодкой на прицепе.

Мне нравится рыбачить с Влади, потому как с ним можно поговорить о литературе. Людей читающих и разбирающихся в литературе нынче совсем немного. Как грибов в засушливое лето, и, похоже, пополнения такими знатоками не предвидится. Не успеть людям, занятым в своей профессии и замотанным повседневной рутиной, еще и отслеживать непрофильные сферы. Но иной раз вгоняет в печаль, что даже оценки специалистов вытекают из когда-то давно полученных литературных впечатлений или даже из чужого мнения. Одни только позы и умные лица.

В сущности Влади уже давно литератор до мозга костей, хотя последняя из написанных им книг — руководство по рыбной ловле, и именно рыбалка была его пламенной страстью. Просто некоторым удается увлечение превратить в хлебную работу. А вот мне посчастливилось превратить в хобби то, что когда-то было работой.

Рассказал Влади, что сборник новелл, которые я сейчас пишу, должен получиться своеобразным — он будет как растущее дерево, ветви которого выбрасывают побеги. Из побегов вытягиваются новые ветки, которые в свою очередь дают отростки, ну и так далее.

— Как генеалогическое древо? — спросил Влади.

— Не совсем. Отдельные новеллы у меня связаны героями и обстоятельствами. Например, второстепенный герой одной новеллы в следующей получает главную роль, какая-нибудь уже знакомая читателю ситуация повторяется в другой истории, но на этот раз совсем под иным углом зрения. В конце читатель понимает, что все истории в какой-то мере связаны друг с другом, и он восклицает: ага, эта книга похожа на жизнь в Эстонии!

— Да, так оно вполне может произойти, если кому-то будет не лень прочитать хотя бы один сборник новелл от начала до конца. Сдается мне, что люди читают из сборников одну-две истории наугад, так что твои столь старательно выписанные связи потеряются, а сами новеллы станут непонятными.

— Не станут, — заспорил я. — Любая из моих новелл может читаться совершенно отдельно, а общее впечатление, разумеется, достанется лишь фрикам — это, скорее, подарок тем избранным, кто относится к подборкам новелл как к целостной книге, веря, что в принципе сборник скомпонован точно так же, как роман.

— Настоящие именины сердца — встретить настолько уверенного в себе писателя, — усмехнулся Влади, и я уловил то горькое зерно правды, что таила в себе эта усмешка.

Поговорили еще о роли писателя сейчас и в старое доброе время и закрыли тему литературы.

Мы от души радовались тому, что хоть и скрепя сердце, но вырвались из города с его пахотой, да и денек для начала осени выдался поистине чудесный. Сияло солнце. Лес стоял красочный и прозрачный. Каждое дерево выделялось в своем совершенстве, и все вместе гляделось во сто крат краше, чем поглощающая нюансы сочная зелень лета.

Воздух был необычайно теплым, почти полное безветрие наводило на мысль, что впавший в нерешительность ветер нащупывает направление, тыркаясь то в одну, то в другую сторону света. И вообще ветерок в этот день напоминал неопределившегося политика, который так и не нажимает на кнопку голосования. Мы тоже довольно долго колебались и взвешивали варианты. В результате решили в этот день удить на озере и прикормить рыбные места, зато на следующий день — если, конечно, не поднимется сильный ветер, — решено было идти на окуня в море, а в третий день на утренней зорьке проверить, как сработают прикормленные места на озере. Ну, а там — в город. К мониторам компьютеров.

На рыбалке наивысшее наслаждение мне доставляют моменты, когда под плеск весел или урчание мотора приближается место ловли, когда в воду сбрасывается приманка и налаживается снасть. Тогда еще все впереди и все может быть — и настоящий жор, и извивающаяся на крючке рыбина твоей мечты. Первые же минуты ловли изобличают реальность: поплавок неподвижно стоит на воде, а в душу все настойчивее вползает уныние. Пытаешься, конечно, внушить себе, что позже выкроить время на рыбалку уже не удастся. Что четыре часа на воде сравнимы с тупыми выходными с их потугами расслабиться, валяясь на диване и уставившись в телевизор. Но уговоры не помогают. Душа хочет зрелищ. Соучастия в игре и добычи. Душа жаждет отчаянной схватки с большой рыбой, которая борется за свою жизнь, и неописуемой радости победы, когда рыбина бьется на дне лодки.

Но бывает, что рыба не берет, хоть ты тресни и как ни крути. Чего нет, того нет.

— Небось, подойдет, — говорит Влади. Разбивает о поверхность воды шарики с прикормкой. Меняет оснастку и для приманки насаживает на крючок какие-то диковинки.

Я тоже верю, что рыба подойдет, не сразу, конечно, так, через полчасика. Слышал собственными ушами, как на лодочной пристани пожизненные старые рыбаки обсуждали между собой: «Да, этот Влади выловит рыбу и там, где ее отродясь не бывало…»

Рыбная ловля — особая наука. Я долго не хотел этого признавать. Привычно ловил на толстую леску, большой крючок и жирного червяка. Считал, что в тонкостях не нуждаюсь, я хочу поймать крупную рыбу, но при этом, когда Влади таскал линей и лещей, мне приходилось довольствоваться несколькими окунями. Настал день, когда терпение мое иссякло, и я зашагал в ногу со временем. Невероятно, но с того дня рыбалка превратилась в увлекательнейшее занятие.

Однако на этот раз возбуждением и не пахло.

Я спросил:

— Так что же приключилось с твоими одноклассниками?

Влади не откликнулся, его пальцы с удивительной ловкостью затягивали в узелок тончайшую, почти невидимую леску на миниатюрном крючочке — значит, что-то с оснасткой было еще не так, как положено, еще не идеально. Улыбнувшись, я скользнул взглядом по отличному снаряжению, лежащему в лодке. Его много, потянет не на одну тысячу. Вспомнилось, как в детстве вырезанным в молодом осиннике удилищем с грузилом из пробки удалось в речке Вяэна вытащить килограммовую форель, и мой рот еще больше растягивается в улыбке. Помню, как в советское время, когда ничего достать было невозможно, некоторые мужики форсили на рыбалке добытыми из-под полы или привезенными из-за бугра снастями и насадками. Это время уже начинает забываться, с годами оно кажется все невероятнее и анекдотичнее. Но в каком-то смысле и красивее.

— После этих похорон меня не оставляет жутковатое чувство, что в нашей малюсенькой Эстонии ровным счетом ничто не может оставаться в секрете, — наконец заговорил Влади, краем глаза ни на миг не упуская из вида едва заметную над водой антенну поплавка.

— Кто-то разматывает клубок с одного конца, кто-то тянет за другую ниточку, и в конечном итоге участникам события остается лишь лелеять надежду, что тайна будет похоронена вместе с ними. Но ведь не будет. Каждый знает какую-то деталь, а все вместе знают все. Одноклассника хоронили в Тарту, на похороны приехали трое бывших соучеников. Зато на следующий день одноклассницу провожали уже двенадцать человек. Довольно прилично. Но тут сильно пахло сенсацией. После похорон мы посидели несколько часов вместе, ну и размотали эту кажущуюся запутанной историю, или, вернее будет сказать, мы сложили ее из отдельных кусочков. Так что теперь история готова и кто-нибудь из литераторов мог бы придать ей достойные вид и форму, — разжигая мое любопытство, рассказывал Влади.

Уже в следующее мгновение я подумал, а почему тогда он сам не напишет эту историю, но тут же с горечью сообразил, что если у человека туго со временем, он не может тратить его на занятия столь неприбыльным ремеслом, как литература.

Мысленно вздохнул, ибо мне ничего другого не оставалось, как держать ушки на макушке. Для меня литература была моей жизнью, и, невзирая ни на что, приходилось этой жизнью жить.

Начало новеллы могло бы быть лаконичным и весьма банальным: Йокс обрюхатил свою одноклассницу Леа.

Родители Йокса жили по тем временам в невероятно шикарном доме. Его отец был министром, и, очевидно, в связи с этим класс относился к Йоксу с особым почтением, так что совершенно естественно, что бурная вечеринка по поводу обмывания выпускных колец состоялась именно у Йокса. Должно быть, на этом празднике между Леа и Йоксом кое-что и произошло, так как до этого никакой заметной связи между ними не прослеживалось. В марте Леа ушла из школы. Исчезла — как в воду канула. Особенной общительностью она не отличалась, так что ее отсутствия почти не заметили. Как-то раз кто-то принес сногсшибательную новость, будто Леа ждет ребенка. Тогда мальчишки припомнили, как на той вечеринке Йокс поспорил, что трахнет Леа, после чего его долго дразнили скорым отцовством. Но потом в круговерти экзаменов все забылось.

На следующий год Леа продолжила прерванную учебу. Как ни в чем ни бывало. Участвовала в работе драмкружка, и поговаривали, что мечтает стать актрисой. Бывшие одноклассники уже окончили школу, разбежались кто куда, и то, что в выходные Леа ездила в Пайде навещать своего ребенка, было на тот момент ее тайной.

После школы Леа сделала попытку поступить на кафедру сценического искусства. По своей природе она была замкнутой и скрытной. Между ней и окружающими словно бы существовала невидимая стена, очевидно, именно это толкнуло когда-то Йокса на пари — решил доказать, что недоступное для других доступно для него. То, что эта неприметная девушка вообразила, что из нее получится актриса, казалось чудачеством, если не глупостью. Естественно, дальше первого тура она не прошла, хотя и ходил слух, что лично Пансо уделил ей особое внимание. Потом она опять надолго исчезла с горизонта.

Вновь она объявилась среди нас вместе с Йоксом. Это было в студенческие дни. Мы не сразу врубились, кто это сияющее создание в классном прикиде. В то время вокруг Йокса кто только ни крутился — в надежде, что дружба с ним может в будущем, имея в виду его папу-министра, оказаться полезной. То, что этим созданием оказалась наша бывшая одноклассница Леа, никак не умещалось в голове. Девушка словно переродилась с головы до пят. Вскоре поползли сплетни. Говорили, что вроде бы она ходит по рукам финских строителей отеля. Что она якобы собралась замуж за финна. Что, кажется, она живет в свободном браке с одним известным артистом. Что она замужем за Йоксом.

Во всяком случае Леа расцвела. Помню, в тот вечер мне удалось потанцевать с ней. Она прямо таяла в руках, в ней не осталось даже намека на прежнюю деревянную скованность, которой она мне запомнилась со школьных вечеров. Довольно ехидно я спросил, хорошим ли отцом ребенка оказался Йокс. «Каким отцом?!» — абсолютно натурально удивилась Леа. Я пробормотал что-то невнятное, сразу поверив, что и эта история с ребенком такая же сплетня, как и все остальные. «Понимаешь, людям больше делать нечего, как трепать языками и выдумывать», — пробубнил я. Леа рассмеялась: «Я и раньше слышала эти разговоры. Но из школы я тогда ушла потому, что поехала на Кавказ ухаживать за больным дедушкой. Просто у нас не было другого выхода». Помнится, Леа произнесла это настолько искренне, что в ту минуту я от всей души возненавидел всех, кто распускает о людях сплетни.

Разумеется, она наврала мне. Дочка росла в Пайде, но это скрывалось с такой тщательностью, что когда следующей весной финский строитель Йорма надевал ей на палец кольцо, о ребенке он ничего не знал. Брак с иностранцем в те времена был явлением исключительным. Все равно, что выбраться из тюрьмы. Или все равно, как если бы кто-то разом распахнул врата рая. Вокруг строящегося в Таллинне отеля женщины роились, словно голодные осы над открытой банкой с вареньем. Одни зарились на женатых мужиков, чтобы потом с большим наваром перепродать полученные от них финские марки, другие гонялись за холостяками, пытаясь женить их на себе. Однако бросить якорь в супружеской гавани удавалось немногим. Финны считали ошивающихся вокруг них женщин проститутками, а кому охота жениться на проститутке. Но вот Йорма захотел. У него умерла жена, и на шее осталось трое малых ребятишек. Он нуждался в домработнице, с которой изредка можно было бы и в постели поваляться. Получалась двойная экономия — не надо нанимать няню и тратиться на шлюх.

А уж экономным Йорма был, тут ничего не скажешь. Крутил в руках каждую марку по десять раз, прежде чем выложить ее. Совершенно непонятно, что удерживало Леа и почему она не удрала из Финляндии или не захомутала там какого-нибудь другого финна. Даже ребенка Йорма ей не сделал, и можно только предположить, насколько педантично и старательно он избегал беременности жены, и, скорее всего, у него были на то свои резоны.

В Таллинн Леа приехала только через десять лет, и то всего на пару дней. Ее дочку воспитывала мать, и наверняка Леа ездила к ним в гости под видом знакомой тети из Финляндии. Это были восьмидесятые годы, когда каждый уважающий себя эстонец просто не мог не иметь своего прирученного финна, а поездки за рубеж уже ни для кого не были каким-то чрезвычайным событием.

Следующий раз Леа приехала на родину на рубеже столетий, и на сей раз навсегда. Йорма после долгой и мучительной болезни скончался. Возможно, дети Йорма выгнали мачеху, возможно, стала донимать ностальгия. То, как протекала жизнь Леа в Финляндии, в точности никто не знает. Отправляясь в чужую страну, люди обычно уверены, что все это временно, что через несколько лет они вернутся, однако потихоньку душами овладевает привычка, и, глядишь, в один прекрасный день выясняется, что на новой родине они прижились и уже не представляют для себя другой жизни.

Кто-то был в курсе, что, вернувшись, Леа поначалу снимала в Таллинне квартиру на пару с другой дамой из Финляндии, и они вовсю гуляли, постоянно устраивая пирушки. Их довольно часто видели толкающимися по центру города. Уже тогда она молола невразумительный вздор, но это, как водится, списывалось на злоупотребление спиртным. В какой-то момент Леа окончательно съехала с катушек. Поселилась за кладбищем в какой-то ржавой машине и в поисках еды промышляла по мусорным бакам. Разом стала похожа на дряхлую старуху. Кожа да кости и вдобавок явное слабоумие.

На прошлой неделе ее обнаружили на озере Харку. Леа ножницами искромсала себе вены. Перед этим она помылась — обильно намылила волосы, выскребла щеткой с мылом лицо и одежду. Покрытая мыльной пеной, окровавленная, она и лежала у самого берега на мелководье. Опустившаяся женщина с финским паспортом в кармане. Там же на песке нашли пластиковые пакеты, в которых была пачка неотправленных писем к дочери, вырезки из газет и журналов, в которых шла речь об известной светской львице и бизнес-леди Трийн Хейнмаа.

На посиделках после похорон мы с одноклассниками об этой Трийн Хейнмаа в основном и говорили. Отметили, что финские дети приехали и, очевидно, они похороны и организовали, а вот Хейнмаа не было.

Сказать по правде, такая блестящая светская дама как-то трудно увязывалась с этой историей. В школьные годы фамилия Леа была Линдепуу. По финскому паспорту она была Тамми. Ее мать неоднократно выходила замуж, и никто понятия не имел, какую фамилию тогда в Пайде дали ребенку. А если учесть, что Леа повредилась рассудком уже довольно давно, то вырезки о Трийн Хейнмаа могли быть просто манией чокнутого человека. Случайно наткнулась на красивую и успешную женщину и поверила, что это ее дочь. Можно не сомневаться, что все последние годы Леа жила в искаженной реальности, не имеющей уже ничего общего с нашей привычной действительностью.

Вероятно, самым важным совпадением в этой истории оказалось то, что один из наших одноклассников работал в полиции и именно в его отделе содержимое пакетов и изучали. Он нашел там, кроме документов на имя гражданки Финляндии Леа Тамми, еще и свидетельство о рождении Леа Линдепуу, и табели успеваемости за все школьные годы. Вот от него мы и узнали о смерти нашей бывшей одноклассницы.

Кстати, Йокс Пеэтсон попал под машину всего в нескольких сотнях метров от того места, где за кладбищем в кабине развалюхи обитала Леа. Говорят, что тем же вечером Леа приходила к Пеэтсону домой, чтобы вернуть какие-то деньги. Из всего этого можно заключить, что в день гибели Йокса они встречались…

И было бы жутко интересно узнать, о чем они разговаривали, добавил Влади, словно ставя точку в своем рассказе.

Я же думал о том, что вот прожили разные жизни люди с тремя разными судьбами, им на роду было написано стать семьей, а не стали.

Влади сосредоточенно уставился на свой поплавок. Я про себя прикидывал, что если взяться, то из этого материала действительно получится неплохой роман о жизни нашего поколения — от начала и до конца, однако с деланным безразличием сказал Влади, что пишу сейчас книгу под названием «Истории со счастливым концом», и, увы, в этой печальной истории я не вижу ни малейшей возможности для счастливого конца.

— Ну, раз так, то смерть для Леа — весьма счастливое избавление, если посмотреть на дело трезво, — задумчиво произнес Влади.

— Я все же полагаю, что самоубийство не угодно Богу, а потому счастливым концом это совсем нельзя считать.

— Нельзя так нельзя, — сказал Влади. — А то, что в «Вечерке» не появилось жирного заголовка «У озера нашли бомжиху с перерезанными венами — мать Трийн Хейнмаа», в любом случае счастливый конец в нашей мрачной истории.

— Похоже, что так… — с горькой усмешкой ответил я и тут же, затаив дыхание, переключил все внимание на свой слегка подергивающийся поплавок, который медленно кренился на бок. Может, крупный лещ обсасывает мою наживку, пронеслось в голове. Лежащий на боку поплавок подрагивал время от времени и едва заметно.

— Еще говорят, что на берегу озера нашли на пакете раскрытую книгу. «Улисс» Джеймса Джойса на финском языке. Книга была раскрыта на последней странице, что создавало невероятное впечатление, будто женщина прямо перед самоубийством закончила ее читать, — продолжил Влади, словно не замечая, что происходит с моим поплавком.

И продолжило происходить. Внезапно и резко поплавок принимает вертикальное положение и тут же уходит под воду. Подсекаю — и все тело пронзает бешеное упоение от ощущения тяжести по-настоящему крупной рыбы.

— Külla! — ликующе кричу я. — Külla!

ЗА ОКНОМ СУМЕРЕЧНЫЙ ПАРК

«…и съели тощие и худые коровы прежних семь коров тучных; и вошли тучные в утробу их, но не приметно было, что они вошли в утробу их: они были так же худы видом, как и сначала. И я проснулся…»

Первая книга Моисея

Смеркалось. Кто-то будто намеренно приглушил освещение, погасил фонари или натянул на дневное светило плотное одеяло. Типичный для Эстонии конец года — дни с безутешной скоростью становятся короче, глаза еще не успевают привыкнуть к дневному свету, как в свои права уже вновь вступает темень. Скудный послеобеденный снежок покрыл парковый ландшафт тоненькой, будто грязноватой пеленой, спрятав зелень и окрасив дорожки дымчатым цветом. Один только павильон из плитняка, присевший на островке и отражающийся в водах с виду бездонного пруда, бросается в глаза своей нереальной белизной. Он словно и не имеет отношения к пасмурному серовато-черному пейзажу.

Пятидесятивосьмилетний, вполне преуспевающий бизнесмен Вильмер Хенно из окна своего дома рассматривает пейзаж, который он видел уже не одну сотню раз в сотнях самых разных настроений. Изо дня в день он наблюдал, как нежная зелень постепенно расцвечивается разными красками и оттенками, а по прошествии каких-то месяцев все вновь становится черно-белым, практически бесцветным. Даже, когда зимней оттепелью ничто в душе не вызывает умиления, он мог подолгу глазеть на застрявшую и буксующую в сугробе машину и сам с собой держать пари, выберется водитель без посторонней помощи или нет.

Снаружи опускались сумерки, а в комнате излучали мягкий желтый свет электрические цветы на тонюсеньких хромированных стеблях, которые отражались в оконном стекле вместе с седовласым мужчиной на фоне вечернего парка. Это было похоже на художественный прием, двойную экспозицию, когда природа проступает сквозь портрет.

Внезапно в тишине квартиры послышалось журчание воды, звуки могли исходить из радиаторов, а может, доносились из ванной. Надо бы музыку поставить, вспомнил Вильмер, но кисло скривился, когда представил себя подбирающим музыку и зажигающим свечи. Наверняка подобное романтическое поведение превратит меня в посмешище, неуверенно подумал он. В нашем возрасте, чтобы улечься в постель, нет смысла обставлять это всякими глупостями.

Журчание прекратилось так же резко, как и возникло. Будто кто-то вылил на пол полный ковшик воды. Вильмер сообразил, что гостье понадобится всего какая-нибудь минута, чтобы обсушить руки и поправить прическу. Возможно, после секундной паузы из сумочки будет извлечена еще и губная помада, а может, и тушью по ресницам пройдется, чтобы затем красавицей с сияющим взором эффектно возникнуть на пороге гостиной, где у окна ждет улыбающийся хозяин. Он станет рассыпаться в ласкающих слух комплиментах, вопреки тому, что они могут выглядеть смешными, а вся словно бы заученная сцена в конечном счете превратится в пошлое и жалкое вранье.

Неужели все фальшь, растерянно подумал Вильмер. На миг им овладело ощущение беспомощности, как это бывает, когда ни одна клавиша компьютера не реагирует, а то, что он завис, понимаешь не сразу.

Неужели то, что сейчас произойдет, через час или через день окажется безнадежной ложью?

Кольнувшая мысль, что вот-вот или вскоре он может совершить непоправимую ошибку, насторожила Вильмера. У него возникло чувство, будто он застрял в зарослях колючего можжевельника. Вспомнилось давнее блуждание по непролазной чащобе, когда любой последующий шаг делал спасение все более безнадежным, а вернуться назад было вроде как и невозможно.

— Всегда самая реальная возможность внешне неосуществима, — пробормотал Вильмер и откашлялся. Звук разнесся по пустым комнатам, наверняка проник через дверь в ванную, и он мог себе представить, что, глядя на свое отражение в зеркале и услышав его кашель, подумала гостья… Тут Вильмер с облегчением вспомнил, как тогда, заблудившись и продираясь через заросли, до него дошло, что лучшее решение — это пойти обратно той же дорогой, что и пришел. И ведь совсем маленьким он в то время уже не был, лет примерно десяти или даже старше. Что-то вроде приключения для городского мальчика, успокоившись, думал он.

Эта там все копается, у этой может уйти довольно много времени, прикинул Вильмер, имея в виду под пренебрежительным этой пришедшую к нему в гости женщину, которая странным образом ни с того ни с сего заимела над ним власть.

Эта — всего лишь женщина, одна из сотен ей подобных в моем круге общения, думал Вильмер. Некая случайность, стечение обстоятельств, мимолетный каприз судьбы свел нас. Однако любой случай — ненадежный возница, или водитель такси, как было бы уместнее назвать его в наше время. Неразумно полностью доверяться случайности.

Столь внезапная перемена в настроении слегка напугала Вильмера. Внешне так мило начавшаяся история неожиданно высветилась совершенно в ином свете. В сумеречном свете, усмехаясь, уточнил он и поглядел в окно, за которым как раз зажигались уличные фонари. Пейзаж вдруг изменился, и, как озарение, перед глазами Вильмера возник силуэт Эйфелевой башни, когда в сумерках весеннего вечера на ее конструкциях вспыхнули десятки тысяч лампочек.

Как рождественская елка, подумал тогда Вильмер, но этой иронией он попытался подавить приступ сентиментальности, вызванный трогательно прекрасным зрелищем. Был он тогда на десяток лет моложе, новая связь как раз набирала обороты, и Вильмер опасался, что проскользнувшая умильная реакция сделает его смешным. Женщина же с явной страстью сжала ему руку. А картина в самом деле была впечатляющей. На фоне по-вечернему окрашенного неба вокруг стальной башни возник чудесный ореол, и у них было ощущение, что какая-то частица этого величественного нимба досталась в этот миг и на их долю.

Вильмеру вспомнилось, что замужняя женщина, с которой он сошелся в парижской поездке, в тот раз впервые нарушила супружескую верность. Заливаясь слезами, она самозабвенно отдалась Вильмеру, после чего стала надоедливо претендовать невесть на что. Грубость — очевидно, наиболее точное определение того, как Вильмер сразу по приезде домой порвал с ней. Грубость казалась тогда единственной возможностью обрубить опасную связь, но досадно, что история эта до сих пор задевает его. Он всегда старался держаться в стороне от чувствительных, эмоциональных женщин, но то, что она устроила ему настоящую травлю, было в тот раз целиком и полностью виной Вильмера. Женщинам подпевать нельзя. Некая ощутимая дистанция должна быть или в тональности, или же в самих словах.

Когда с неделю назад Вильмер летел из Торонто, пассажирка в кресле рядом с ним сразу принялась болтать. Вначале Вильмер был немногословен — попытался после обмена несколькими вежливыми фразами спрятаться, уйти в себя, погрузившись в свои мысли, но женщина ловко выманила его оттуда. И когда самолет поднялся в воздух, Вильмер вдруг осознал, насколько беззаботно и весело беседует с соседкой, что, учитывая его характер, прямо сказать, было несвойственным ему поведением.

Сломала лед — глядя на себя и женщину со стороны, с радостным удивлением отметил Вильмер и за весь долгий полет ни разу не задумался ни о себе, ни о том, как теперь сложится его жизнь.

А думать было о чем. Если точнее, то пришла пора признать, что длившийся двадцать восемь лет брак с Кристи иссяк. В этом мире все рано или поздно заканчивается. Но когда однажды оказываешься воочию перед фактом, то перемены очень усложняют жизнь. Невольно возникает странное впечатление, будто твоя неотъемлемая часть — как-никак двадцать восемь лет за плечами — безжалостно вырвана из тебя, после чего ты это уже не ты, а совсем другой человек, ставший им против воли, насильно, и в шкуре этого другого человека дальнейшая жизнь поначалу кажется совершенно немыслимой.

Вильмер с горечью подумал — Кристи даже не пришла проводить его на самолет.

В каком-то смысле ее появление могло бы еще больше осложнить ситуацию. Стоило только одному из них из-за случайной фразы, интонации или даже выражения лица потерять самообладание — и развитие событий становилось непредсказуемым. Тем не менее конец отношениям казался слишком внезапным, абсолютно неподготовленным. Прощание в аэропорту сгладило бы что-то во всем этом, оно придало бы бесповоротности разрыва видимость отъезда.

В аэропорт его отвез зять, с которым близких отношений у него не сложилось, да и как им возникнуть, если Вильмер видел этого человека несколько раз в жизни, кроме того, тот слабо владел эстонским, так что поговорить по душам или на серьезные темы не получалось. Единственным, что их связывало между собой, был факт, что именно этот мужчина — отец детей его дочери, внуков то есть. В обществе зятя Вильмер ощущал переходящее в неловкость отчуждение, и чужим он чувствовал себя все время, пока был в Торонто. Кругом полоскали скороговоркой на непонятном ему английском, и до шестилетнего внука никак не доходило, почему такой тупой, такой stupid дедушка не понимает, о чем он ему говорит.

Когда Кристи двумя месяцами раньше отправлялась к дочке, то главным поводом для поездки был тот, что внуки должны овладеть эстонским языком. Однако теперь жена и дочь в один голос цинично заявляли:

— Нет никакого смысла обучать детей эстонскому. Через какой-нибудь десяток лет им уже негде будет его применять.

А когда севшая в самолете рядом с Вильмером женщина обратилась к нему на чистом эстонском языке, он после первого легкого смущения обрадовался и почувствовал с ней даже некую общность — он смог выплеснуть все, что накопилось в его душе за последние дни и, главное, что она думала точно так же, как он.

— Представляете, внуки аж пяти моих знакомых ни слова не говорят на эстонском! — неподдельно возмущалась соседка.

На первых порах женщина, имени которой — как бы странно это ни выглядело — Вильмер не знает по сей день, ему не понравилась. Она показалась ему небрежной и суетливой, и ощущение усугубилось, когда женщина, роясь в сумочке, вывалила себе на колени часть ее неописуемого содержимого. Вильмер отвернулся, у него возникло чувство, будто он стал свидетелем чего-то неприличного, и только тогда, когда уловил движение соседки и услышал щелчок замка, он нашел в себе силы взглянуть на женщину и увидел на ее лице растерянное выражение провинившегося ребенка. Сумочка хоть и была закрыта, но часть ее содержимого лежала на сиденье, а другая часть рассыпалась по полу. Подбирая вместе весь этот хлам, они на миг соприкоснулись руками, отчего Вильмер вздрогнул, а женщина только улыбнулась, но именно эта улыбка странным образом запала в онемевшую душу Вильмера.

Сейчас Вильмер испытал неловкость от того, что не знает имени женщины. Или, вернее сказать, не запомнил его. Сдается, что сев рядом с ним, женщина вроде бы сразу представилась, но тогда Вильмер пропустил — и очевидно, вполне сознательно, — ее слова мимо ушей. Вильмер решил, что как только гостья выйдет из ванной, он шутливо представится ей, как бы знакомясь заново, либо открыто признается, что забыл, как ее зовут. Иначе в разговоре ему придется лавировать, а это очень хлопотно.

Но вот он узнает ее имя, и что из того? — думал Вильмер, все сильнее ощущая в себе растущее и непреодолимое искушение впредь называть женщину этой.

Он представил себе ситуацию, что они уже много недель как близки, а у него за это долгое время так и не возникло ни малейшей возможности узнать имя этой. Вильмер ухмыльнулся, но тут же вернулся к только что мелькнувшей мысли, вновь обдумал ее и вдруг все увидел в новом свете.

Он думал о близости. Думал о еще не произошедшем как о свершившемся.

Поначалу это вызвало у него улыбку, но почти сразу Вильмер помрачнел. До него дошло — он все время считал само собой разумеющимся, что уже сегодня они станут по-настоящему близки. Сейчас именно однозначность этой ситуации никак не желала укладываться в голове.

— Смех, да и только! — пробормотал он, но шепот прозвучал неожиданно громко, улетел к ванной комнате и смутным бурчанием просочился через закрытую дверь. В очередной раз Вильмеру пришлось представлять себе, как женщина воспримет это бурчание — наверняка замрет, перестанет подкрашивать ресницы или губы, мгновение-другое будет напряженно прислушиваться в ожидании продолжения, после чего вернется к прерванному занятию, думая при этом непонятно о чем.

Если по правде, ведь именно такую близость я и подразумевал, когда в Хельсинки, в аэропорту Вантаа, сунул ей в ладошку свою визитку, подумал Вильмер и увидел всю цепь событий, подчиненных совпадениям и случайностям, как собственную строго определенную подсознательную программу действий.

— Природа не терпит пустоты, — холодно пробормотал он.

— Не знаю, как это тебе объяснить, — после приезда Вильмера в Торонто при первой же возможности начала разговор Кристи. — Я обнаружила у себя в душе чувства, которые в нашей совместной жизни уже давным-давно не испытывала. Вдруг стало ясно, что у меня всего одна жизнь, и я буду просто дурой, если не проживу ее в полную силу.

— Ну, — произнес в ответ Вильмер, — твоя речь очень даже удалась… видно, ты подготовилась и прекрасно знала, как мне это объяснить. — Его подмывало продолжить в том же ироническом тоне и добавить что-нибудь резкое, но он вовремя прикусил язык.

— Ничего не могу с собой поделать, — жалобно сказала Кристи, и, похоже, в эту минуту она была искренней и даже слегка несчастной, как это бывает, когда какая-нибудь дешевая чашка выскальзывает из пальцев и разбивается вдребезги.

Угрюмо всматривался Вильмер в свой тусклый портрет, за которым был виден пейзаж сумеречного парка. Что ему хочет сказать этот человек? Какие чувства он испытал, когда услышал, что жена, с которой бок о бок прожито больше половины жизни, бросает его?

В то мгновение, изменившее его жизнь, Вильмер не чувствовал ничего, кроме жгучей обиды, тут же сменившейся надменным превосходством, чтобы ни в коем случае не выглядеть смешным в глазах жены.

Все это происходило совсем недавно, а сейчас его оглушило сознание того, что в квартире он уже не один, что через мгновение-другое из ванной выйдет женщина, имени которой он не знает, и с этой незнакомкой придется начинать какую-то новую историю. Ему привиделось, что он как писатель-романист, который выбирает среди десятка вариантов развития сюжета, позволивших бы написать еще сотни страниц, но который решает резко оборвать повествование, поскольку не может найти подходящего продолжения.

Как это все смешно, подумал Вильмер, но не смог или не захотел объяснять себе, что же ему опять показалось смешным.

Когда их пути в Финляндии разошлись, незнакомка исчезла из его памяти. Улетучилась или растворилась в будничной суете. После недельного отсутствия накопилось немало срочных и неотложных дел, поэтому, когда женщина неожиданно позвонила и предложила встретиться, он вежливо извинился и сказал, что по горло занят и на этой неделе не сможет выкроить даже часа.

— У меня есть предложение… но это не телефонный разговор, — произнесла женщина после короткой заминки. В ее голосе слышались слезы разочарования, будто она все поставила на одну карту и проиграла.

— Или, все-таки… погодите, я сейчас посмотрю… если только в обеденный перерыв… — бормотал Вильмер. Отчаянье женщины напугало его, и неожиданно для себя он договорился о встрече.

Спустя несколько минут Вильмер начал понимать, насколько этот телефонный разговор выбил его из колеи. В голове наперегонки проносились десятки мыслей и предположений, образ женщины, ее улыбка и тембр голоса ожили перед глазами, и все это обрушилось на него, точно песчаная буря.

Он сожалел, что тогда в порыве откровенности рассказал женщине о себе неосмотрительно много. Это было чем-то вроде досадного насморка или словесного поноса, но от души отлегло. Он словно выздоровел, причем выздоровел окончательно и довольно быстро. Встреча, что должна была состояться в обед, никоим образом не могла стать похожей на предыдущую. Вильмер знал, что на этот раз он покажется ей совсем другим человеком. С почти садистским удовольствием он предвкушал это предполагаемое недоразумение — ее удивление, изумление, возможно, даже подавленность.

— Из моего мужа и клещами слова не вытянешь, — имела привычку с нарочитой гордостью говорить Кристи, и Вильмер был весьма доволен такой славой молчуна или тормоза, так как она освобождала его от утомительной обязанности участвовать в светских беседах.

Время свидания приближалось, и он без устали проклинал тот чудной порыв, что заставил его в Хельсинки дать женщине свою визитку, — очевидно, это было однозначно расценено, как желание продолжить знакомство. Но если подойти трезво, что бы еще это могло означать.

Сам заварил кашу, злорадно думал Вильмер, сам теперь и расхлебывай.

С каким удовольствием Вильмер стер бы из памяти весь тот перелет вместе с утренним телефонным звонком. Женщины вообще его не интересовали, а тут еще придется иметь дело с человеком, перед которым под настроение распахнул душу и вывалил самое сокровенное. Совсем как… Вильмер как раз подыскивал подходящее и точное сравнение, когда перед глазами вдруг всплыла картина уроненной в самолете сумочки с интимным содержимым, и тотчас возникло воспоминание о том мимолетном прикосновении. И тут Вильмер опять увидел улыбку женщины, отозвавшуюся в душе тихим звоном.

Этот звон в душе был сущим наказанием.

Но что вообще такое — душа человека. Только лишь метафора? Или и впрямь есть нечто такое, чего нельзя потрогать руками?

Как шут гороховый, корил себя в ресторане Вильмер, нервно теребя салфетку и тарахтя безумолку. Разумеется, у женщины не было никакого предложения или конкретного дела. Она болтала о том о сем, но при этом слово за слово опять вытащила Вильмера из скорлупы, и, вместо того чтобы после обеда со всех ног без оглядки бежать из этой западни, он позвал женщину к себе на бокал вина.

Уже несколько лет Вильмер не думал о женщинах как о женщинах. Жизнь и люди были расставлены по своим местам и обрели правильные пропорции. Физиология больше не вызывала в нем дурманящих мыслей и не порождала чувственных образов. Женщины способны прекрасно выполнять свои рабочие обязанности — и точка. Женщины перестали быть чем-то особенным. Такая позиция давала Вильмеру покой. Уход Кристи, в конечном счете, был не более чем болезненным ударом по самолюбию, довольно быстро потерявшим остроту, а вскоре и вовсе переставшим чувствоваться.

Изменения в психике, вызванные, как полагал Вильмер, возрастом, начались у него довольно давно. Подобно бенгальскому огню вспыхнул и рассыпался искрами его последний левый заход, потом огонек еще тлел недолгое время, после чего Вильмер понял, что убравшись в свою раковину, прекрасно проживет и без всего этого. У него не было ни малейшего желания что-либо предпринимать. Будто кто-то испортил в нем устройство, рождающее эротические фантазии, и он убедился, что женское тело уже не только не возбуждает его, а вызывает какой-то непонятный страх. Но ведь было же, было то мимолетное прикосновение в полете, заставившее его вздрогнуть и отдернуть руку, как-то слишком похожее на ожог от раскаленного утюга, ожог, который волей-неволей напоминает о себе все снова и снова.

Случай в самолете был лишь стечением многих обстоятельств, убеждал себя Вильмер, а то, что он позвал женщину в гости — так это только потому, что она явно ждала приглашения. Может, она еще пригодится мне, мелькнула корыстная мысль, но ею он, скорее, оправдывался в собственных глазах.

Да и что плохого в дружеских отношениях с женщиной, чье общество, по всему судя, ему так подходит. Вместе обедать, ходить в театр или на концерты. Может, даже вдвоем отдыхать на теплом море? И чувствует он себя с этой женщиной хорошо — у него развязывается язык, а потом приходит что-то вроде облегчения. Или это облегчение всего лишь химера? Ему вспомнилось, как он упрекал себя после того полета. С ощущением стыда и чувством вины.

Но когда она освоится и перестанет быть чужой, тогда уже можно будет ничего не стыдиться, думал Вильмер, ощутив на миг что-то похожее на радость, которая тут же превратилась в очередное сомнение — а согласится ли женщина на одну лишь дружбу?

Из ванной комнаты не доносилось ни звука. Квартира онемела, и только извне слышалась приглушенная сирена. Вильмер подумал, что в этом городе все равно когда и где, но обязательно слышен какой-нибудь сигнал тревоги. С удивлением он обнаружил, что эта мысль вышибла его из утомительного ряда однообразных мыслей, держалась особняком, а потому и бросилась в глаза. Эта женщина у него в гостях странным образом перепутала все его мысли, связала в один пучок, затянула на несколько узлов и теперь, посмеивается над ним, причесывается, подкрашивает ресницы и злорадно думает, что пусть и Вильмер хорошенько подумает о ней. Пусть думает до тех пор, пока не проснется желание действовать.

Вильмер посмотрел на свои руки, они были какими-то слишком большими, а когда он представил себе громадные пальцы, шарящие по женскому телу, то картина вышла неприятной. Эти руки вроде уже и не были его руками. Чьи-то чужие, у кого-то одолженные или арендованные для выполнения тяжелой и грязной работы. Свои руки надо беречь, подумал он, и вновь взглянул на растопыренные пальцы. Свою шкуру надо тоже беречь, решил он, словно продолжая прерванную мысль.

Внезапно Вильмер осознал, что могла бы подумать о нем гостья, если б увидела его тупо уставившимся на собственные пальцы веером. Он поспешно спрятал руки за спину.

Какого черта она там так долго возится, вдруг разозлился Вильмер, и у него возникло плотное ощущение, что всю свою жизнь он только и знал, что ждал женщин, транжирил время и сердился из-за этого. Сейчас он особенно чувствовал свою беспомощность оттого, что ему не оставалось ничего другого, как стоять здесь и ждать. Выглядело бы крайне смешно, если б он подошел к двери в ванную и постучался. «С вами все в порядке?» — задал бы он вопрос из американских сериалов, и, услышав из-за двери, что все в порядке, мог бы еще буркнуть что-нибудь про любовь, как это принято в Америке.

Вильмер с горечью усмехнулся. Перед глазами возникла сцена — они лежат голые, обнявшись, в его супружеской постели, и женщина шепчет ему на ухо слова любви. Подавив дрожь отвращения, он вдруг понял, что на самом-то деле ему интересно, как смотрелась бы их любовная сцена. И мысленным взором как последний бесстыдник он стал подглядывать за ней, но потом вдруг ужаснулся — супружеское ложе до сих пор оставалось той запретной чертой, через которую Вильмер ни разу не переступил. Вся его сексуальная жизнь была связана с браком, которым он дорожил, и как раз страх разрушить брак диктовал жесткие правила игры в измену, придававшую особую остроту его редким любовным похождениям.

Но ведь теперь все изменилось, рассуждал Вильмер. С кем-либо в нашей супружеской постели я обманывал бы только сам себя, подумал он, и эта мысль озадачила. Он недоуменно пожал плечами, почесал затылок. С каким превеликим удовольствием он закончил бы всю эту историю: вычеркнул бы, вырвал листок, изорвал его, затоптал ногами, после чего сжег бы за собой все мосты.

— Какого черта я здесь дожидаюсь! — неожиданно взревел Вильмер.

Ему привиделась собака, гоняющаяся за своим хвостом. При этом, похоже, что в этом бесконечном вращении, когда людьми движут затаенный умысел и навязчивые идеи, а на деле все идет согласно пошлым стереотипам, он и есть тот самый собачий хвост.

— Жизнь подобна телепередаче в строго предписанном фор мате, — пробормотал он уже почти миролюбиво и тут вспомнил, что по телику вот-вот начнется «Команда-А». Вильмер при первой же возможности смотрел этот транслируемый в дневное время старый сериал, даже старался организовать работу так, чтобы хоть раз в неделю вовремя успевать к экрану. Довольно часто это удавалось, и тогда ему казалось, что именно поэтому день складывался удачно.

Как мало надо для счастья, с усмешкой подумал он. Но тут сообразил, что несколько наивный, рассчитанный на пацанов сериал «Команда-А», совершенно немыслимо смотреть на пару с гостьей. Такое безумие можно позволить себе только после длительной совместной жизни, разнервничавшись, прикидывал Вильмер.

Кажется, я крепко влип, сообразил он, не понимая, почему это не дошло до него раньше.

— Кретин, какой же я кретин… — с горечью твердил он, впрочем, стараясь сдерживаться, и вдруг понял, что нет ничего проще, чем честно и прямо признаться гостье в своем нежелании связывать с кем-то свою жизнь. Сказать, что именно в одиночестве он чувствует себя счастливым.

Насколько счастливым? — спросил он, но отвечать на собственный вопрос даже не собирался.

В квартире стояла тишина. Как бы напряженно Вильмер ни вслушивался, из ванной не доносилось ни звука.

Там будто и нет никого, подумал Вильмер и прокрался в коридор. А вдруг женщина незаметно сбежала, испарилась, мелькнула в голове невероятная мысль. Он прижался к двери в ванную, но ничего кроме гудения у себя в ухе не услышал. Вильмер прислушивался еще минуту-полторы, но потом испугался, что женщина в любой момент может застукать его шпионящим за ней. На цыпочках он быстро вернулся в гостиную, где, переминаясь с ноги на ногу перед диваном, никак не мог решить, садиться ему или нет.

Уж лучше стоять возле окна, наконец, заключил Вильмер, сам не зная, почему так будет лучше. Бесконечное пребывание женщины в ванной комнате смешало его планы. Планы?! Вильмеру со стыдом пришлось признаться, что отправляясь на свидание, он рисовал себе будущее, в частности, перед мысленным взором стояла картина, как небрежным тоном он спрашивает женщину, какое вино та предпочитает, и когда слышит неопределенный ответ, то вино рекомендует сам, демонстрируя свою осведомленность. Он понимал, что это чистой воды пижонство, но никак не желал отказываться от такого удовольствия. Может, только для этого он и пригласил женщину к себе?

А правда, неужели только для того, чтобы похвастаться квартирой на окраине парка и богатым выбором вин…

За окном в мглистом воздухе тлели окаймляющие парк уличные фонари. В вышине мерцал едва заметный свет, и Вильмеру показалось, что сумрачный парк потихоньку засасывает в небо. Он задернул золотисто-коричневые шторы. Связь с внешним миром вдруг смотала удочки, покинула комнату, и его дом стал еще более личным, закрытым от посторонних глаз. Однако ощущения безопасности это не вселило. Скорее наоборот — ему не давала покоя назойливая мысль, что он больше ни перед кем ни за что не отвечает, и именно эта безотчетность пугала его.

— Кого мне бояться! — подбодрил он себя дерзким выкриком, но то был глас вопиющего в пустыне, не отозвавшийся эхом и не достигший ничьих ушей. Не пойму почему, но у меня такое чувство, будто я прибыл в конечный пункт, подумал он, внезапно ощутив усталость и безысходную тоску. Но меня это не колышет, успокоившись, заверил он себя и понял, что если честно взглянуть в лицо всем обстоятельствам, то ему и впрямь больше не о чем и не о ком заботиться.

Вильмер подумал, что не так уж и многое привязывает его к жизни. Незаметно он все проиграл, образно говоря, задернул между собой и миром занавес, как несколько минут назад сделал это с окном.

Зато сегодня у меня гостья, вдруг наткнулся Вильмер на утешительную мысль. Поди знай, а может, это начало чего-то нового…

Но почему-то все еще не видно, чтобы гостья за мирной беседой угощалась вином. Женщина была в ванной комнате невыносимо долго — три минуты, тринадцать или даже все тридцать? Сколько это еще продлится?

Вильмер разглядывал складки золотисто-коричневых штор. Ему вспомнилось, какой гордостью лучилась Кристи, вешая их.

— Теперь у квартиры законченный вид! — воскликнула тогда супруга.

Вильмеру показалось, что все происходило очень давно. Но тут же сообразил, что это очень давно было всего-то весной… Он внезапно сконфузился от неловкости, стал как бы руками, притягивающими к себе всеобщее внимание оттого, что владелец рук не знает, куда их девать. И это ощущение никак не отпускало его.

Наконец, Вильмер, в прямом смысле слова, взял себя в руки и неуверенно шагнул в коридор. Его поразили красные, неопределенной формы цветовые пятна на полу, особенно густо они были расположены перед дверью в ванную, которая к великому удивлению Вильмера явно была незапертой. Он постучал, но безответно. С колотящимся сердцем нажал на ручку и приоткрыл дверь. Лишь слабый свет отражался от голубой кафельной плитки на противоположной стенке ванной комнаты. Чтобы видеть больше, надо было бы распахнуть дверь и сделать шажок вперед, но он боялся.

Он не смел даже прикоснуться к двери, так как опасался увидеть за ней чудовищное зрелище. Например, кричащую, ослепительную кровь на белоснежной эмали ванны.

Подобные душераздирающе-кровавые эпизоды Вильмеру встречались во многих фильмах. У него возникло дикое ощущение, что если он толкнет дверь и увидит что-то подобное, то даже не содрогнется, ибо внутренне успел к этому подготовиться.

— Алёё! — крикнул он в дверную щель как в телефонную трубку. Подождав и не получив ответа, он тихонечко прикрыл дверь.

Вильмер решил — он был в этом уже почти уверен, — что женщина лежит в ванной мертвая. Удар хватил либо самоубийство. Стараясь сдержать дрожь ужаса, Вильмер поплелся назад в гостиную, где остановился перед телевизором. Затем наклонился, в невероятном хаосе острых белых осколков от чашек и темных, бутылочных, нащупал пульт и включил телевизор.

— Я ничем сейчас не могу помочь своей гостье, — промычал он вроде как в свое оправдание.

На экране Красавчик прыгал через высоченную стену, бойцы «Команды-А» подогнали свой черный фургон, и Красавчик еле спасся из лап преследователей. Одновременно оборванцы или бомжи под предводительством восторженного Мэрдока распевали церковный гимн: «Вперед, воины Христовы…» Затем фильм прервался рекламной паузой, и по экрану забегали розовые зайчики «Дурасель».

Вильмер почти с удовлетворением отметил, что поскольку пришедшая к нему в гости женщина теперь мертва, он без помех может досмотреть серию и краснеть ни перед кем не придется.

Нет худа без добра, непонятно от чего развеселившись, заключил Вильмер, но тут же опечалился — какого рожна женщина должна была умирать именно в его квартире. Вильмер представил себе, сколько невообразимых хлопот ему предстоит — ведь скорой и полиции он даже имени ее назвать не может! А вдруг его самого заподозрят в убийстве! Эту жуткую мысль Вильмер не хотел и додумывать, но внезапно ему пришло в голову, что в умопомрачении он и впрямь мог сотворить нечто ужасное и непоправимое.

Многие киногерои совершали убийства, о которых в памяти и следа не оставалось, вспомнил Вильмер и почувствовал, как постепенно леденеет его нутро.

Для Вильмера эта метафора превратилась в реальность, ни минуты не медля, он вскочил. Надо срочно увидеть, что там случилось на самом деле, подгонял он себя, но ноги не слушались. Как во сне, подумал Вильмер. Точно как в кошмарном сне — а может, это и есть сон, попытался он найти выход из ужасающего положения и, пошатываясь, на подгибающихся ногах вышел в коридор. Еще какое-то мгновение Вильмер разглядывал красные следы босых ног на пороге ванной, затем толкнул дверь.

Внутри никого не было.

Прищурившись от непривычно яркого света, Вильмер увидел себя в зеркале. Всклокоченные жирные волосы, недельная щетина, под правым глазом непотребный огромный желто-лиловый кровоподтек. Одет в драную, заляпанную винными пятнами рубаху и в еще более грязные, замаранные трусы. Я похож на тех оборванцев из сериала, пронеслось в его мозгу. Да, картина удручающая, но стереть ее в зеркале, равно как и переиначить, он был не в силах.

Внимание Вильмера привлекла отраженная в зеркале бутылка с красно-золотой этикеткой. Он медленно повернулся, со стоном поднял с пола наполовину початую бутылку и отхлебнул из нее. Потом сделал еще один большой глоток. Крепко прижимая находку к груди, он потащился обратно в гостиную, где скользнул отсутствующим взглядом по царящему там вопиющему разгрому.

Рекламная пауза продолжалась. В душе Вильмера вдруг возникло дурацкое чувство, что он не в ладах с действительностью.

Реальность была похожа на пожилую замужнюю женщину, уставшую от постоянных ссор и придирок, которая притулилась в уголке дивана и угрюмо сидит там, безвольно уставившись в свои безнадежно пустые морщинистые ладони.

СЛУХИ, ПОДЛЫЕ ИЛИ ЧУДОТВОРНЫЕ

Господин Вахур Коолпуу просыпается этим поздним солнечным утром с тяжелым чувством. Нет, не телесное здоровье дает о себе знать, тяжесть живет у Вахура в голове, колобродит там незваным гостем, хозяйничает как у себя дома. В квартире Коолпуу тихо, не слышно ни единого домашнего звука, лишь открытое окно связывает комнату с улицей. Гнетущая тишина усиливает щемящее чувство брошенности или отверженности, и до Вахура доходит — это не одно только неприятное ощущение тяготит его, это сама жизнь, хитросплетения которой до сей поры были удачными, а в последнее время превратились в спутанный клубок. Необъяснимой, кстати, спутанности клубок.

То, что он сейчас физически один — жена с сыном на лето сняла у подруги дачу, — усугубляет положение Вахура, особенно по утрам оно почти невыносимо. Он пытается утешиться тем, что одиночество хоть и действует угнетающе, но в нем кроется и толика волшебного таинства, чего-то трудно описуемого, однако это ему не помогает и состояние не улучшается. В моей жизни будто что-то резко оборвалось или образовалась странная пустота, размышляет Вахур, глядя на себя со стороны. Даже самый близкий приятель Игорь, с которым он много лет был не разлей вода, несколько месяцев назад съехал за океан, и в последнее время о нем ни слуху ни духу. Электронные письма уходят в никуда, а телефон постоянно вне зоны действия. Жив ли он вообще, уже невесть в который раз с тревогой думает Вахур, но это не главная его тревога.

Главная началась на прошлой неделе, когда его вызвал к себе Бергманн и ни с того ни с сего принялся отчитывать.

— Давай так, напишешь заявление на отпуск за свой счет, а когда через два месяца придешь, уже без эмоций решим, как с тобой быть, — напоследок сказал заведующий и принялся тряпочкой протирать стекла очков.

Это протирание очков было своего рода ритуалом, означающим бесповоротное окончание разговора. Заведующий вообще имеет десятки забавных привычек, которые хоть и с усмешками, но закрепились в повседневном обиходе учреждения. О чем не хотелось бы говорить словами, о том подчиненным сообщается посредством языка тела. Выходя из кабинета Бергманна, Вахур не мог и ума приложить, что же такого он сделал не так, где дал маху, но почувствовал, что пол коридора под ногами пошел волнами, словно он стоит в какой-нибудь лодке или на плоту.

Ясно как божий день, от него хотят избавиться. В какой-то неуловимый момент он стал лишним, и было решено, что впредь организация прекрасно обойдется и без него. Все усилия Вахура — а он полагает, что был ничем не хуже любого из сотрудников, скорее наоборот, — оказались напрасными, вместо повышения по службе его ждет банальное увольнение. Но с окончательным расчетом еще тянут. Почему-то… Вахур убежден, что за всем этим стоит кто-то, кому он сильно наступил на больную мозоль, но когда и как, и кому именно — даже не представляет.

Но ведь бывает, что со временем все само собой утрясается, пробует успокоиться Вахур. Возможно, он сейчас придумывает несуществующие проблемы. У страха глаза велики, потому как ежели имеется железный план уволить его, Бергманн сказал бы об этом прямо… Уволенному ведь необходимо значительное время, чтобы найти себе новую работу, а для того, чтобы начать искать, нужна определенность… Кроме того, он слышал, что в сложные времена многие учреждения и фирмы для экономии зарплатного фонда манипулируют именно неоплачиваемыми отпусками. Однако вместо того, чтобы успокоиться, мозг Вахура начинает выдавать все более черные сценарии будущего. В конце концов Вахур заставляет себя вылезти из постели, смекнув, что пока он тут рассусоливает о своем аховом положении, обстоятельства изменяются только к худшему — обида невыносимо разрастается и продолжает все больше разбухать, а стреножившая его незримая веревка стягивается все туже и в итоге превратит его в непонятного вида горе луковое, и это все приведет к тому, что в один прекрасный момент он больше не узнает сам себя.

После утреннего кофе на Вахура вновь наваливается ощущение пустоты. У него отнято что-то очень привычное, и он понятия не имеет, чем это заменить. То бишь чем мог бы заняться человек, внезапно лишившийся ежедневной обязанности идти на работу? Спать, читать газеты, смотреть телик? Готовить себе бутерброды, жевать их и переваривать. Предаваться горьким мыслям? Нет, вот этим последним он уже сыт по горло, это может превратиться в лабиринт, из которого нет выхода… Он нервно расхаживает по комнате, задерживается разок то у одного, то у другого окна, затем сует в карман кошелек и берет в прихожей хозяйственную сумку.

В воротах рынка Вахур сталкивается со знакомым карикатуристом, который вроде бы с каким-то злорадством сообщает, что где-то или от кого-то слышал, что якобы Вахур заделался вегетарианцем.

— Я — и вдруг вегетарианец! — от души рассмеялся Вахур, но когда через некоторое время у лотка с продуктами садоводства они вновь оказываются рядом, карикатурист недвусмысленно смотрит на торчащий из сумки Вахура пучок сельдерея и рассерженно бурчит:

— Ну вот видишь, все же ты вегетарианец… Не понимаю, чего так стыдиться этого.

После чего они обмениваются еще парой-тройкой ничего не значащих шутливых фраз, и Вахур с горестной усмешкой следит, как глубоко убежденный в его вегетарианстве карикатурист, чью уверенность уже ничто не сможет поколебать, постепенно растворяется среди снующего по рынку люда.

Торговые ряды заполнены кучами пестрых плодов лета. Осиный рой кружит над венгерской черешней, но Вахур замечает, что основательная масса ос жужжит в банке-ловушке. Такого приспособления он раньше не встречал, и похожая на Хелен Миррен торговка фруктами объясняет, что вначале для приманки она положила в банку меда, но осы не проявили к нему ни малейшего интереса, и только когда она выдавила туда несколько черешен, они с жадностью устремились в ловушку.

— Осы — наше вечное наказание, но нынче их особенно много, — сетует она.

— Говорят, что осы помогают от импотенции, — как бы между прочим шутит Вахур.

— Как это, дать им жалить, что ли? — с живым интересом откликается псевдо-Миррен.

Вахур чуть было не кивнул утвердительно, но тут представил себе, как пойманных в ловушку ос прикладывают к вялому прибору какого-нибудь мужчины, и шутка показалась ему излишне жестокой. Ведь ни эта псевдо-Миррен, ни ее муж ничего плохого ему не сделали и дорогу нигде не перешли. И Вахур объясняет, что, кажется, из ос делают настой или мазь, но точно он не знает. Купил полкило черешни — крупной, даже чересчур крупной, и как-то сомнительно, чтобы она была уж слишком экологически чистой. Но Вахуру плевать на это.

— Значит, если залить этих ос кипятком и дать настояться, что-то вроде целебного чая получится, или как?.. — с сомнением спрашивает торговка.

— Наверно, так, — бубнит Вахур, засовывая черешню в сумку и переходя к следующему лотку.

Для него осиная тема исчерпана, а через секунду уже забыта, но можно быть почти уверенным, что о выдуманном минуту назад средстве от импотенции сегодня же вечером будут говорить во многих семьях и, вероятно, даже станут вымачивать в кипятке пойманных в банки ос.

Макушка лета еще не пройдена, сезон клубники, правда, заканчивается, но теперь на рынке предлагают и покупают черешню, вишню, малину, чернику. Народ ходит меж лотков не спеша, в каком-то неуловимом, но определенном ритме — в любом случае очень мирно и уравновешенно, что удивительно контрастирует с буйством красок на прилавках. Цветное должно бы быть нервным, приходит Вахуру в голову странная мысль… Интересно, откуда этот карикатурист взял, что я вегетарианец? Кто-то сказал, что я люблю салаты? Или он где-то краем уха услышал что-то невнятное, и в потоке слов вычленил мое имя, овощи и питание… Вахур задумывается о природе сплетен, вернее сказать, слухов, что сродни детской игре в испорченный телефон — один шепчет на ухо другому какое-нибудь слово, а в конце цепочки оно коверкается и искажается до неузнаваемости. Слово самотеком «уходит в народ», перелетает птичкой из уст в уста, лохматый превращается в милого или наоборот, и слух начинает жить своей жизнью.

— Попутного ветра вам, слова, — хмыкает Вахур и ему вдруг становится весело. Он вглядывается в мирно разгуливающих по рынку посетителей. Ни один из них понятия не имеет, что говорят о нем в данный момент другие. Им и в голову не приходит опасаться, что уже в следующий миг они могут оказаться на языке какого-нибудь доброго знакомого и будут немилосердно оттреплены. Щедрый человек вмиг станет жадным — и это всего-то зависит от незначительной обмолвки или неверно услышанного разговора…

Вахур вспоминает недавнюю историю своего соседа с полицией. На время работы в Англии тот сдал в аренду квартиру, а ее тут же без ведома хозяина превратили в одну из точек цепи борделей. Это вышло наружу, началось уголовное производство, среди других и Вахуру пришлось отвечать на многочисленные вопросы следователя.

— Во всяком случае на меня эти девушки производили хорошее впечатление… — с улыбкой заверил он полицейского чина, но случайному свидетелю того, как из его квартиры выходили люди в форме, могло показаться, что и Вахур причастен к этой нашумевшей истории…

В мгновение ока веселье гаснет, и над его дымящимися головешками всплывает видение — разговор на днях со случайным знакомым, скорее с незнакомцем, которого Вахур даже не знает, как звать, но кто весьма по-домашнему расположился в буфете их учреждения.

— А ты в курсе… — произнес знакомый-незнакомец, как-то особенно осторожно подбирая слова, чтобы затем вкрадчиво донести их до сознания Вахура. — Говорят, что у тебя какие-то там разборки с полицией, что ходишь на допросы и всякое такое, я-то не верю… но все-таки… решил, что поговорю об этом с тобой.

В тот раз Вахур воспринял это как шутку, ему показалось комичным, что чей-то мозг фабрикует невероятные выдумки о его проблемах с законом, и в порыве дурашливого настроя он подавил улыбку, а вместо нее изобразил на лице испуг.

— Мне не хотелось бы говорить об этом, — сказал он после многозначительной паузы, усердно вращая глазами.

И вот теперь Вахур в замешательстве стоит в воротах рынка. Летний день дышит жаром, на безоблачном небе сияет солнце, легкая рубашка отяжелела от пота и влага капает с волос на лицо прямо как на банном полке. Весьма вероятно, что кто-нибудь из коллег решил подло над ним подшутить и пустил утку, смотрите, мол, Коолпуу ввязался в какую-то аферу, его таскают на допросы в полицию и все такое прочее. Шутки шутками, а среди руководства слухи могли упасть на плодородную почву и расцвести на ней пышным цветом. Утеря доверия — самый подходящий повод для увольнения, да и с чего бы доверять работнику, попавшемуся на чем-то неприглядном.

До этой минуты Вахур жил как бы не совсем всерьез, полушутя, но теперь, в этот внезапный момент истины, он понимает, что жизнь — это серьезно. Что карабкаясь наверх, кто-то может ухватиться за ничто, за пшик, было бы сильное желание. Возможно, что за этой отвратительной выходкой стоит кто-нибудь из молодых… Юхан или Андрес? Но он не сторонник скоропалительных подозрений и вообще ему не по нутру обвинять коллег. Все-таки он приличный человек.

Вахур продолжает стоять в воротах. Мимо идут мужчины и женщины, молодые и старые, он провожает рассеянным взглядом какого-то человека, явно своего ровесника, тот внезапно, словно испугавшись чего-то, останавливается. И стоит как вкопанный — ни туда, ни сюда, в точности как он. Интересно, что предпринял бы этот мужик, если б попал в столь же поганую историю, подумал про себя Вахур. В следующее мгновение человек разворачивается и упирается пронзительным взглядом в Вахура, словно пытаясь прочитать его мысли.

Небось, обдумывает то же, что и я. Мол, как я бы поступил в его ситуации, мелькает в голове Вахура забавная мысль.

Когда уже дома Вахур клюет черешню и глазеет в открытое окно на копошащуюся внизу улицу, ему вновь приходит на ум тот же вопрос, а что в его положении предпринял бы другой — человек иного склада. Ему захотелось посоветоваться с кем-нибудь, но рядом никого нет, и хандра опять овладевает им. Вдруг на глаза Вахуру попадается явно знакомое лицо, человек стоит на противоположной стороне улицы перед витриной галантерейной лавки через два дома от него и время от времени ищуще оглядывается по сторонам. Это, похоже, тот самый тип, что таращился на него в воротах рынка. «Какого черта…» — обозлился Вахур, решив, что мужик приставлен шпионить за ним. Тут же в голове вырисовывается замысловатая схема заговора, но сразу и рассыпается, ибо если взглянуть на дело трезво, то схема эта не имеет ни малейшего смысла и основания. Он не настолько важная персона, и очень может быть, что сослуживцы уже начисто забыли о его существовании.

Человек, изучавший витрину магазинчика, зашел в кофейню, и вскоре Вахур видит, как он там садится за столик и нежданно-негаданно сам словно бы превращается в экспонат на витрине. Пойти что ли к окну и показать ему язык, приходит Вахуру в голову ребячески глупая мысль, и он выплевывает в окно косточку черешни. На мгновение ему мерещится, что вся улица уже вымощена косточками от черешни, но нет, раскаленный асфальт лишь пышет жаром солнечного летнего дня.

Между домами безветренно и душно. Когда Вахур переходит улицу, мягкий, начавший плавиться асфальт так и норовит прилипнуть к туфлям. Огромное окно кафе и впрямь похоже на витрину магазина, колени сидящего за стеклом человека находятся прямо на уровне глаз Вахура — он замечает на светлобежевых летних брюках коричневое кофейное пятно, очертаниями напоминающее знакомый остров посреди моря. За столиком незнакомца один стул, словно в ожидании Вахура, свободен. Вахур проходит на несколько шагов дальше, разглядывает коленки сидящих за соседним столиком женщин, у одной аппетитные круглые, у другой костлявые, быстро разворачивается и поднимается по ступенькам кафе. Посетители пьют в прохладном помещении сок и едят мороженое. Невзирая на то, что кофейня эта расположена напротив его дома, всего-то через дорогу, Вахур здесь не особенно частый гость и никогда у него не возникало желания приземлиться у окна. На этот раз он направляется к свободному месту за столиком под окном и просит позволения присесть. Ему кажется, что сидящий человек кивает, вернее, слегка склоняет голову, что наверняка можно расценить как знак согласия.

— Я живу тут же, напротив, на той стороне улицы, — произносит Вахур, но сосед по столику хранит молчание. — Видел вас на рынке, а теперь, надо же, сидим за одним столиком в кафе, — продолжает в шутливом тоне Вахур, на что сосед смотрит на него, но не роняет ни слова даже из вежливости.

Какого черта мне тут надо, раздосадованно думает Вахур, встает и идет к стойке бара. В кафе самообслуживание. Бросив взгляд в сторону окна, он видит, что незнакомец сидит, уткнувшись глазами в голую столешницу. То был мужчина среднего, как и Вахур, возраста, возможно, женатый во второй раз, как и Вахур, с точно такими же залысинами и так же склонный к полноте. Наверняка он здесь впервые, вот и ждет официантку, но так можно прождать до бесконечности, рассуждает Вахур, и тут в голову приходит мысль, что соседа можно было бы угостить. Просто так, соком или мороженым. Скорее соком. Улыбаясь, он представляет себе несколько сконфуженное изумление, замешательство и даже смятение, но ничего такого не происходит — на лице мужчины не дрогнул ни один мускул, он лишь обхватил пальцами стакан и с непроницаемым видом уставился на желтую жидкость.

— Жарко, — вновь заводит разговор Вахур, но, не дождавшись ответа, поворачивается к окну. Он постоянно видел это широкое окно, за которым сейчас сидит, и всматривался в виднеющихся за ним посетителей, но в памяти не отпечаталось ни единого вида со стороны кафе. И вот теперь он созерцает залитую солнцем улицу и за ней довольно запущенный фасад дома, в котором прожил четыре или нет, теперь уже пять лет. Одно окно на третьем этаже распахнуто, это и есть окно его квартиры. Он подумал, что какую-то минуту назад увидел бы самого себя торчащим в этом окне.

Мысль, что минутой раньше он мог бы увидеть сам себя, показалась ему абсурдной и смешной.

— Как я уже сказал, я живу тут по соседству, через улицу, вон, видите, в том доме напротив, третий этаж… — опять заговаривает Вахур, но его сосед даже не смотрит в сторону окна, перебирает пальцами стакан с соком, а в уголке его рта виднеется что-то буроватое — остаток недавно съеденной пищи или же засохшая болячка.

Он меня не слышит, возможно, даже не видит, промелькнуло в голове у Вахура. То, что человек может не слышать, он допускает, но ему известно и то, что глухие стараются читать по губам, тогда как сосед по столику не обращает на Вахура никакого внимания. Как горох об стенку, невольно обижается Вахур, но тут же, подавив обиду, решает назло продолжить беседу.

— До чего хорошо, что я могу перед кем-то выложить душу, — театрально вздохнув, произносит он и делает пару глотков прохладного сока. — Понимаете, в последнее время меня преследуют неприятности, да что там неприятности, если честно, то дела в полной заднице. Меня хотят выкинуть с работы, причем без особой на то причины. Разумеется, я не могу знать, что за этим кроется… возможно, стремление кого-то на пути к карьере переступить через мой труп, во всяком случае обо мне ходят всякие странные слухи, и что самое ужасное — им начали верить. Полагаю, что сейчас они ищут явную или хотя бы понятную причину, чтобы покончить со мной… я сегодня все утро размышлял, что можно бы предпринять в свою защиту, и мне стало казаться, что самый верный путь — это жесткая контратака. Надо распустить об учреждении столь коварную сплетню, что обо мне тотчас все забудут и думать. Это должна быть такая гнусная кляуза, в которой на гулькин нос правдивых фактов, а реальная действительность приправлена интригующими вымыслами. У нас у всех имеются свои скелеты в шкафах, и моя совесть не кристально чиста — небось, на протяжении лет она изрядно замызгалась, — но посудите сами, как иначе я смог бы работать в этой конторе. С волками жить — по-волчьи выть. Иначе невозможно.

— Вероятно, может показаться странным, — продолжил Вахур, — что хотя мне грозит уничтожением какая-то грязная сплетня, я при этом полагаю, что сплетня — штука чудотворная, можно сказать, волшебная. Вы только представьте себе, как запущенный в Интернете слушок летит, словно крошечное семечко, очень скоро попадает на унавоженную почву человеческой натуры и быстро прорастает, превращаясь в злобный побег. Если сплетен много, они становятся густым лесом, заслоняющим все истинное. Понимаете, с какого-то момента истина перестает что-либо значить. Рулит сплетня! Если так посмотреть, то словами можно изменить мир. Просто берешься и пишешь правдоподобные небылицы, и скоро наступает день, когда все вокруг превращается в вымысел.

Вахур допивает сок. Во рту пересохло. За окном с надрывным воем проносится скорая помощь. Под потолком вращается вентилятор, и легкий ветерок нежно гладит его редкие волосы.

Ну вот, вроде выговорился, облегчил душу, заглушку открыл, давление снизилось, теперь можно и действовать, думает Вахур. Но действовать надо достаточно быстро, усмехается он в усы, которых у него нет и в помине. Даже сегодня утром, хотя никаких встреч у него запланировано не было, да и выходить он никуда не собирался, он тщательно выбрился, сходил под душ и подрезал ногти. Выпив кофе, тщательно вымыл после себя чашку.

Я до смешного добропорядочный человек, размышляет Вахур, задумчиво глядя в окно.

Внезапно ему кажется, что сосед по столику заговорил.

— Чего ты еще тянешь, начинай составлять список тех, кто может быть причиной немилости к тебе. Их всех подряд надо будет хорошенько вымазать. Скажи на милость, почему ты, загнанный в угол, должен сидеть в нем, трусливо съежившись и проклиная несправедливое мироустройство. Последний срок что-нибудь предпринять в свою защиту — ну, хоть зубы показать, что ли, — говорил сосед с нетерпением в голосе, и словно дождавшись именно тех самых слов, Вахур решительно встает и с грохотом задвигает под столик стул, на котором только что сидел.

Сосед по столику тоже поднимается и с грохотом задвигает стул, на котором только что сидел.

Когда Вахур по размякшему под горячим солнцем асфальту переходит улицу, его не оставляет дурацкое чувство, что незнакомец следует за ним по пятам. Однако он не оборачивается, прямиком шагает к дверям своего дома, отпирает ее, топает по свежевымытым ступеням на свой этаж, поворачивает ключ в замке, но когда ступает в прихожую, вместе с ним входит и сосед по столику. Эдакий молчун и до сего момента вроде как совершенно неспособный на поступок.

Так и быть, думает Вахур, если уж предпринимать что либо, то надо немедленно вбросить в интернет-пространство какой-нибудь порочащий Андреса или Юхана намек. Или, может, лучше обнародовать один из тщательно охраняемых секретов нашей конторы? Вахур включает компьютер и принимается за новости. И тут до него доходит, что практически каждая из прочитанных новостей дает отличную возможность для вероломного комментария, способного порядком запятнать как их учреждение в целом, так и любого отдельного работника.

— Подумать только, насколько один грязный комментарий воодушевляет и остальных читателей кропать такие же! — явно приободрившись, азартно восклицает Вахур.

ПТИЧЬЯ СТАЯ ОБМАНЧИВЫХ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ

Ренальд заметил женщину, когда та только входила в трамвай. Она споткнулась на ступеньке, но равновесие удержала, после чего осторожными шажками добралась до ближайшего свободного места, которое почему-то не подошло ей, ибо женщина села двумя сиденьями дальше, где сразу уткнулась взглядом в свои по-зимнему белесые коленки. Наверняка эта женщина обычно носит брюки, отрешенно подумал Ренальд и снова отвернулся к окну, за которым рядом с трамваем ехали блестящие автомобили, а на тротуарах сновали по-летнему одетые люди. Когда через несколько мгновений Ренальд вновь посмотрел на сидящую через проход женщину, ему в голову неожиданно пришла странная мысль, что если бы в вагоне пассажиров было побольше, женщина вполне могла сесть рядом с ним.

Ему показалось, что и впрямь он хотел бы ехать рядом с незнакомкой, украдкой поглядывая на ее округлые не прикрытые подолом платья колени.

С виду женщина могла быть на десяток лет моложе Ренальда, скорее всего, ей около сорока. Такая приятная, в самом соку — не худая и не толстая, оценивал он женщину, представляя себе при этом и кое-какие бесстыдства, что ввергло его в довольно сильное смятение, поскольку в последнее время он и думать забыл о плотской стороне жизни.

После безвременной кончины супруги Маарит Ренальд впал в тяжелую депрессию. Нет, внешне он в живой труп не превратился, ходил на службу, когда шутили, даже смеялся вместе со всеми, но при первой же возможности сбегал от людей, запирался в своей квартире, где только и делал, что спал и ел. Даже включенный телевизор действовал ему на нервы. Правда, иногда он слушал классическую музыку, под влиянием волшебных звуков размякал и становился сентиментальным, и ему чудилось, что отчаяние из-за горькой гримасы судьбы даже привносит в его душу какое-то особенное успокоение. Ему казалось, что до той поры хорошо налаженная жизнь несправедливо разрушена. Абсолютно незаслуженно, и что самое печальное — без предупреждения.

Ренальда до глубины души обидело то, что Маарит не поделилась с ним своей безнадежной болезнью, до последнего скрывала ее. Конечно, он понимал, что жена щадила его, но именно полнейшая неожиданность скорбного события его и подкосила. Ренальда повергла в ужас та роковая бесповоротность, которую представляла собой смерть. У него сложилось впечатление, что Маарит пыталась утаить от него свою смерть, засекретить ее, понимая, что когда однажды это неминуемо свершится, с нее уже ничего не спросишь.

После похорон Ренальдом завладело дрянное чувство, что даже близким не стоит, да и нельзя доверять, что все что-то скрывают, и до него доходит исключительно вранье. Ему казалось, что истинное лицо мира — это уродливая маска, способная лишь на пакостные сюрпризы, и жить дальше в таком мире муторно и неуютно. Но самое удивительное при этом, что он вовсе не желал последовать за супругой и не жаждал расстаться со своей бренной жизнью, как нередко случается с очень близкими людьми, — наоборот, он боялся смерти, и воспоминание о последних мучительных днях Маарит преследовало его как кошмарный сон. Однако именно явь стала для него настоящим кошмаром без какой-либо надежды проснуться, чтобы оглядевшись, вновь, уже ясным взором, увидеть нормальную жизнь.

Ренальд без опаски попасть в неловкое положение мог посматривать в сторону незнакомки и даже внимательно изучать ее, поскольку взгляд женщины по-прежнему был прикован к лежащим на коленях рукам, причем безымянный палец одной руки то почесывал, то поглаживал тыльную сторону другой руки. Палец красивой формы, ухоженный, но без лака на ногте. Ренальду показалось, что женщина вообще не осознает, что едет в трамвае, скорее она витает в заоблачных высях, в каком-то другом измерении, в совершенно иной реальности.

На остановке, где Ренальду надо было выходить, нечто необъяснимое удержало его на месте. Словно незримая рука или привязь, с изумлением подумал он, но отдал затем себе отчет в том, что спешить ему некуда и можно позволить маленькое приключение, и выйти из трамвая вслед за женщиной. Он внезапно ощутил непреодолимое желание увидеть походку незнакомки, ему захотелось полюбоваться движениями ее тела в ритме шагов. Он жаждал уловить какой-либо многозначительный жест или, при возможности, даже узнать, куда она направляется.

Нежданно-негаданно возникшее желание обрадовало его. Ренальд понимал, что в оболочке капсулы, куда он на многие месяцы заточил себя, образовалась узенькая щелочка, через которую виден просвет, и он даже подумал, что при сильном желании эту щелочку можно было бы расширить, чтобы потом в один прекрасный день целиком выбраться на белый свет. А может, и эта женщина, которую, похоже, ничего вокруг не интересует, точно так же заперта в своей капсуле, предположил Ренальд и при этой мысли ощутил странное удовлетворение.

На конечной остановке все пассажиры покинули трамвай, однако женщина осталась сидеть, и по ее виду не похоже было, чтобы она собиралась вставать или вообще двигаться. Ренальд медлил и тоже не поднимался, пока не почувствовал неловкость своего положения. Видно, женщина и не думает выходить, решил Ренальд и нехотя, словно через силу, поплелся к двери. Ему и впрямь некуда было спешить, а в такую ласковую теплую погоду в самый раз убивать время в парке, можно даже прогуляться по парковой дорожке до моря, где бронзовый ангел держит над головой крест. Там он может посидеть на скамье и поглазеть на идущие по морю суда.

Когда он через некоторое время оглянулся, то увидел, что женщина все же покинула трамвай и теперь торопливо шагала в одном с ним направлении. Ренальд совсем замедлил шаг и, пропустив женщину вперед, потихоньку прибавил темпа.

Как он и ожидал, телодвижения незнакомки возбудили его. Изгибы форм в обтягивающем платье давали представление о полноте женщины, и моментами Ренальду казалось, будто он способен раздеть ее глазами. Так он и следил жадным взором за идущей впереди женщиной, то давая ей уйти довольно далеко вперед, то поспешно настигая и идя почти вплотную за ней.

Поравнявшись с дворцом, женщина прошла через распахнутые чугунные ворота. Ренальд решил, что теперь она войдет в двери здания, что она работает в расположенном там художественном музее или собралась посетить какую-либо выставку, но преследуемая пошла дальше в сторону моря, туда, где далеко в конце дорожки виднелся ангел, занесший над головой крест.

Она направляется туда, куда собирался идти и я, возликовал Ренальд, и вдруг ему показалось, что между ними возникла какая-то удивительная связь, пока еще тончайшая, почти невидимая. Невидимая связь, думал он. Если приложить усилие, то ее вполне можно превратить в видимую, улыбаясь, думал он.

Женщина присела на скамейку в тени только что распустившихся кустов сирени. Ренальд сел на следующую скамейку. Совсем близко плескалось море, где-то за сиренью, и хотя этого моря видно не было, но Ренальду казалось, что оно ощутимо благодаря особенному свету, в котором камешки под ногами казались гораздо светлее, чем они были на самом деле.

Красота, расслабился Ренальд, позволив глазам бесцельно блуждать по небу с редкими кучевыми облаками и кружащейся в высоте стайкой маленьких птиц, потом он скользнул взглядом по свежей и сочной парковой зелени пока не наткнулся на округлость груди в декольте незнакомки. Я подсматриваю за женщинами, будто какой-нибудь стареющий извращенец, мрачно подумал он. Выслеживаю, наблюдаю сладострастно и подогреваю в воображении похотливые сцены.

Рядом со скамейкой из галечника проклюнулся одуванчик с чахлыми листьями, но крупным и пышным цветком.

— Ишь, богатырь, какой, — восхищенно пробормотал Ренальд и в очередной раз взглянул на сидящую поодаль женщину, бесстрастно уставившуюся вдаль. Наверняка она кого-то ждет. Возможно, это свидание вслепую — в каком-нибудь форуме или на сайте знакомств узнают друг друга, переписываются, потом договариваются о встрече, рассуждал Ренальд. Так это и бывает. С другими, не с ним.

Незнакомка поправила волосы, после чего, прикрыв ладошкой рот, зевнула. Этот жест и последовавший за ним зевок заставили Ренальда вздрогнуть. Его Маарит частенько именно так поправляла прическу, и внезапно его озарило, что у этой женщины точно такие же темные волосы и почти такая же стрижка, как у его рано ушедшей супруги. В чем-то они были разными, но при этом загадочно похожими. Ренальд отвернулся, чтобы больше не смотреть в сторону женщины. В сторону женщины… все это время он не упускал из виду незнакомую женщину, как некое неопределенное существо женского пола, как имя нарицательное, не думая о том, что у нее есть своя жизнь и множество индивидуальных качеств, что наверняка придают неповторимость ее личности.

Он подумал: у этой женщины есть собственное имя и фамилия…

И вдруг Ренальд безумно пожалел, что вскоре станет свидетелем того, как некий безымянный мужчина уведет с собой безымянную женщину. Мимолетное ощущение близости, которую он уже узрел в себе, отомрет и исчезнет, как дотла сгорят и чувственные образы, толпящиеся в его мозгу. Ему понравилась пришедшая в голову метафора «огня», что означает полное и окончательное уничтожение всего. Даже пепла, который позже напоминал бы о чем-то, не останется от этих воображаемых представлений. Я должен быть выше всего этого, подталкивал он себя к трезвой рассудочности. И вздыхал.

Нет никакого смысла сходиться с женщиной, напоминающей мне Маарит, наконец, решил Ренальд, и от безнадежности еще раз глубоко вздохнул. Это только привело бы к постоянному сравнению, и заранее можно предсказать, что победителем всегда будет Маарит.

Он стал рисовать в своем представлении картины весьма правдоподобного будущего, когда женщина, после того как они сблизились, оглядывается в его квартире, насмешливо задерживается глазами на снимке, где они в обнимку с Маарит, счастливы и смеются… Он хотел бы узнать, будет ли в следующее мгновение фотография перевернута лицами вниз, чтобы раз и навсегда отрезать прошлое? Или что произойдет, когда женщина распахнет шкаф и увидит в нем платья Маарит? Она свяжет их в узел и запихнет в мусорный мешок? Или начнет по очереди примерять каждое, вскрикивая от неподдельного восторга, если что-то ей подойдет?

Ренальд впервые осознал, что Маарит и эта женщина в самом деле почти одного размера. Как сестры-близняшки, размышлял он с теплотой и трепетом в душе. Если этой чуть укоротить волосы, то издали сходство было бы поразительное.

Ренальд прикрыл глаза. Похожесть Маарит и незнакомки причиняла сладкую боль. Сладостно-щемящие образы благоухали, были волнующе мягкими и нежными, казались очень реальными. Так и могло бы сложиться, подумал он и открыл глаза, чтобы посмотреть на проходящую мимо него стайку туристов, лопочущих на чужом языке. Он увидел, что метрах в десяти от него на скамейку присел некий господин в светлом летнем костюме и соломенной шляпе. Эдак выглядеть могут только иностранцы, подумал Ренальд, обратив внимание на то, что и женщина с интересом и даже каким-то любопытством посмотрела в сторону мужчины. Неожиданно он почувствовал укол жгучей ревности.

Очевидно, у них действительно свидание вслепую, с грустью вздохнул Ренальд. Теперь они оценивают друг друга, и если понравятся, мужчина вынет из-за пазухи красную розу, или газету, или любой другой предмет, о котором договорились в переписке, чтобы женщина узнала его… Он читал, что так все и бывает, и, скорее всего, это правда, но тут произошло нечто совсем иное, так как в следующую минуту к мужчине подошла одетая в светлое женщина, при виде которой тот встал, и они оба, заливаясь смехом, медленно направились к морю.

Ренальд испытал такое облегчение, словно с его души и плеч свалился тяжкий груз, но теперь он стал мучиться вопросом, почему, завидев этого мужчину, незнакомка в прямом смысле очнулась от летаргии. Что-то вдохнуло в нее новую жизнь, и через несколько мгновений, когда женщина взглянула на Ренальда, на ее лице угадывалось нечто вроде улыбки, в ответ на которую Ренальд поспешно и смущенно отвел глаза.

Ну и что, если бы она надела какое-нибудь из платьев Маарит… ни от кого кусок не отвалился бы… — додумал он одну из прежних мыслей.

Мысленно Ренальд уже представлял, как он возвращается с работы, а Маарит возится на кухне… он встает за спиной жены, скользит руками вдоль ее тела, крепко прижимает к себе, и жизнь течет ровно так, как все эти счастливые двадцать лет, которые они прожили с Маарит… и вообще, он страстно желал, чтобы на этой, пока еще незнакомой женщине, он видел всю одежду Маарит, чтобы она пахла как Маарит, чтобы готовила те же изысканные блюда, что и Маарит, чтобы он мог… а вдруг ему будет позволено называть ее именем покойной супруги…

Воображение увлекло Ренальда в свои медовые сети, он уже лихорадочно подыскивал слова для знакомства. Слова, которые помогут преодолеть отчуждение и сомнения, и эти целомудренные слова стали бы единственно надежным прикрытием для его вожделения и нестерпимой страсти. Вожделение… Нет, больше он не в силах бегать от себя. Целибат продолжался слишком долго. Невероятно долго. И Ренальд решил, что Маарит поняла бы его, возможно, даже одобрила… Он был почти уверен в этом.

Но так ли уж он был уверен?

Разыгравшееся воображение внезапно показалось ему непристойным сновидением, в которое он против воли оказался втянутым. Он думал: сны не подвластны нашим желаниям, но сновидение беззастенчиво обнажает то, чего хочется на самом деле… Однако в конечном итоге все это выглядит как осквернение памяти Маарит, уже всерьез рассердившись на себя, решил Ренальд.

— Так, хватит! — решительно пробормотал он, захотев бросить на эту женщину последний, щедро приправленный пренебрежением прощальный взгляд, но наткнулся на обращенное к нему улыбающееся, даже как-то приторно улыбающееся — как он припомнил спустя минуту — женское лицо, на котором не осталось и следа отрешенности или замкнутости. Улыбка была словно протянутая рука, что начисто стерла расстояние между ними. Под влиянием чего-то необъяснимого, уничтожившего его намерение, Ренальд поднялся со скамьи. Встала и женщина и прямиком направилась к нему.

— Вы не хотели бы поразвлечься часок? — произнесла женщина хрипловатым голосом. — Здесь неподалеку есть довольно дешевая гостиница.

— Нет, нет, я занят, — вскричал Ренальд и отскочил на пару шагов. На миг ему показалось, что сейчас незнакомка набросится на него, скрутит руки за спиной или принудит к чему-нибудь неописуемому.

— Послушайте, мне нужны деньги, — сказала женщина с бесстыдным нетерпением в голосе и шагнула вплотную к Рональду, обдав его неприятным, спертым запахом чеснока.

— Я же сказал, что занят, — потеряв самообладание, взревел Ренальд, развернулся и торопливо зашагал прочь. Нет, он не побежал, а очень быстро пошел, и все те обманчивые представления, что плотным облаком обволокли его, одно за другим посыпались на светлую гальку дорожки — как внезапно упавшая с небес стая мертвых птиц.

ДОЖДЬ… ВСЕ ИДЕТ И ИДЕТ…

«Дождь… все идет и идет…» — повторил он, глядя в сторону окна, но за ним дождя не было, не было даже пасмурной погоды, а в синем, по-летнему чистом небе лениво ползали ослепительно белые облака.

Он понимал, что сейчас говорить о дожде неуместно, резкая реплика должна была бы одернуть его, и он ждал, что тишину взорвет визгливый голос, разрезающий воздух как работающая на высоких оборотах мотопила. Но никто из них не раскрыл рта, и он продолжал неотрывно смотреть на окно, в открытую створку которого струился свежий утренний воздух и втекало множество уличных звуков. Они словно вестники жизни, только какое мне теперь дело до всего этого, смиренно подумал он.

Его глаза были прикованы к окну, он словно превратился в соляной столп, вперившись в оконный квадрат, и никак не мог отвести взгляда ни влево, ни вправо.

Похоже, дела мои неважнецкие, рассудил он. Кто-нибудь все же должен был вставить хоть какое-то замечание в ответ на мои слова о дожде, человек ведь склонен уважать истину, обычно ему невтерпеж без промедления и во всеуслышание объявить, что кто-то ошибается.

Скорее всего, подумал он с каким-то странным равнодушием, они решили, что я уже нахожусь в другой реальности, и предположили, что старик наткнулся там на какое-нибудь милое сердцу воспоминание и теперь изо всех сил цепляется за него.

Он не мог вызвать в памяти зрительный образ или иную причину, побудившие его говорить о дожде, но чувствовал, что сама мысль о нем ввергает его в тоску, и как назло все остальные воспоминания последнего времени и сновидения тоже были муторными. Они оставляли тяжелый осадок, как остается во рту неприятное послевкусие от подпорченной пищи; и неизъяснимый страх ледяной рукой стягивал его и без того напряженные нервы, а тяжесть стыда, вырвавшегося из-под спуда гадостных воспоминаний, угрожала просто похоронить под собой.

«Дождь… все идет и идет…» — повторил он, незряче глядя широко открытыми глазами. И на этот раз никто не возразил, не сказал, что он ошибается, лишь в попытке скрыть замешательство кто-то натужно закашлялся, и это покашливание повисло в растерянной тишине и висело, пока, наконец, фраза — произнесенная с отчетливо различимым беспокойством фраза «Папа, ты хочешь, чтобы мы ушли?» — не стерла звук кашля.

Как можно было ответить на этот вопрос?

Не мог же он сказать им, что ему совершенно до лампочки сидят они здесь со своими постными или притворно-постными лицами или не сидят. Его дела таковы, каковы есть, и от сидения вокруг его постели никому ни легче, ни лучше не станет — напротив, их повседневные обязанности останутся невыполненными, а дорогое время упущено.

Он мог бы сказать им, что человек, однажды уже брошенный, хлебнувший одиночества и успевший с ним свыкнуться, умеет его ценить и в ожидании смерти не возжаждет вдруг большого общества. Он объяснил бы им, что сидят они здесь в основном ради себя, чтобы подняться в собственных глазах, ибо в них укоренилась уверенность, что умирающему положено радоваться при виде родственников, и наверняка возле его постели они ощущают себя лучами солнца в кромешной тьме.

Пусть себе сидят, коли хочется. Если им некогда, могут уйти. Ему с собой еще надо разобраться, не до них… В данный момент его беспокоило то, что в голове вдруг образовалась какая-то редкостная ясность, даже изнурительные боли отпустили. Вернее, боль ретировалась за бескрайнюю равнину, улеглась, став смутной и расплывчатой на зыбком горизонте, и осталось лишь пугающее знание, что где-то там подстерегает нечто в высшей степени неприятное.

Он встревожился из-за этой необыкновенной ясности, похожей на прозрачную воду в горном озере, на дне которого можно пересчитать все камешки даже на нескольких метрах глубины. Он понимал, что такое прояснение рассудка уже не может быть естественным, это какой-то дешевый фокус-покус, прикрываясь которым что-то злое и страшное исподтишка осуществляет свои намерения.

Он уже и не помнил, когда в последний раз чувствовал себя так отменно, но когда попытался шевельнуть рукой, у него ничего не вышло. Рука словно сбежала в другой конец комнаты, и он вообразил, что для того, чтобы двинуть рукой, ему придется натянуть шлепанцы и сделать довольно много шагов. В таком состоянии воображать можно вволю. Вместе с тем появилась возможность трезво взглянуть правде в лицо.

Однако все это уже не имело никакого значения.

«Дождь… все идет и идет…» — намеренно повторил он, желая подчеркнуть, что они пребывают в разных реальностях. Он прислушался к слабости своего невнятного голоса: беспомощная попытка затянуть и их в его реальность — в мокрый от дождя городской пейзаж, — которую они пока не умели, да и не могли себе представить. Но в то же время, это еще было и его слабосильным желанием предписать им, что они должны увидеть и что вынуждены признать даже, если, по их мнению, все обстоит не так.

Ему доставила странное удовольствие хитрая мысль, что, небось, сейчас они готовы до мельчайших деталей исполнить любое его желание, даже шагнуть на миг-другой в его реальность, не понимая, что обратной дороги оттуда уже нет.

На душе внезапно потеплело. Он с радостью сказал бы им что-нибудь дружеское, но понял, что ничего кроме слов «дождь… все идет и идет…» выдавить из себя не может, у него сложилось впечатление, что кто-то забыл эти слова у него на губах. Или же были они финтифлюшкой, завалявшейся на дне кармана.

Он догадался, что они ждут от него чего-то совсем иного. Может, даже какой-нибудь связной фразы, пригодной для повторения, передачи из уст в уста, оглашения на весь свет. Но такой фразы он им предложить не мог. Ему негде было ее взять. Ни в голове, ни в сердце.

Он попытался пошевелить рукой. Хотя бы пальцем. Но, похоже, рука лежала уже бесконечно далеко, и на то, чтобы дотянуться до нее, потребовалось бы много воли, пришлось бы потратить уйму энергии. Он понял, что у него нет ни того, ни другого, и когда это прояснилось окончательно, до него дошло, что двигать рукой — занятие полностью лишенное смысла, и в нем начал разливаться покой. Это было как молчаливая прогулка под весенним дождем, когда кругом шуршит белесо-серая дождевая завеса, скрывающая от взора как красоту, так и убожество.

Ему показалось, что какое-то мгновение его уже здесь не было. Он не мог сообразить, долго ли это могло длиться, но сейчас перед его глазами, как и прежде, был вид из окна, где в синем небе плыли белые облака.

Погода сегодня ветреная, пришла в голову абсолютно лишняя мысль.

Всего-то этой весной он и сам сидел на краешке кровати своего друга детства. Делать было уже нечего, по комнате стлался тяжелый дух безропотной покорности судьбе, и они тупо ждали, когда друг сделает свой последний шаг, но тот медлил. У друга времени было навалом, он же спешил, хотя и не мог сейчас с этим считаться, и странным образом в какой-то миг он почувствовал, что находится так же далеко, как и его друг, — где-то между бытием и небытием.

У него мелькнула мысль, а что, если испытанное только что ощущение отсутствия и было реальным уходом. И пребыванием по ту сторону. Что, если он уже прошел через врата смерти, но по неизвестным причинам был отправлен назад. А вдруг вышла ошибочка, и выяснилось, что его срок еще не настал? Что его ждут гораздо позже. В будущем. Через некоторое, а может даже и долгое время.

В нем зародилась сладкая надежда, тут же начавшая крепнуть, набираться сил и распрямляться. Вдруг эта особенная ясность в мыслях была верным знаком того, что теперь дело пойдет на поправку? Он сможет выздороветь — люди справлялись в ситуациях и похлеще! Есть ведь примеры — ему припомнилось даже несколько конкретных случаев, — когда кто-то вырывался из лап смерти и жил после этого десяток, а то и больше лет.

Нет ничего невозможного, думал он. «Дождь… все идет и идет… идет и идет, идет…» — старались выговорить губы, но он больше не слышал себя.

Его губы никак не желали шевелиться. Какие-то мгновения слово дождь словно световая надпись еще стояло у него перед глазами… и вот он уже в реальном летнем дне, и с неба действительно сыплет дождь, причем безостановочно, монотонно, а земля покрыта гигантскими лужами и перрон колышется в буквальном смысле слова. Разбрызгивая воду, он неуверенно пробежал еще несколько шагов — больше для самоуспокоения, вроде как убеждая себя, что сделал все от него зависящее. И только когда повернулся спиной к удаляющимся огонькам поезда и спрятался от дождя под навесом, уже окончательно смирился со своей судьбой.

«Дождь… все идет и идет…» — повторил он, и тут, совершенно неожиданно, его пронзило необыкновенно отчетливое понимание того, что не все окончательно и бесповоротно потеряно. Что волей судьбы он сейчас вернулся в узловой момент своей жизни, который можно и нужно на этот раз распутать совсем по-другому.

ОБЫЧНЫМ ОСЕННИМ ВЕЧЕРОМ

Однажды обычным осенним вечером, уже почти в сумерках, ты выходишь из своей квартиры в темный подъезд и чувствуешь неприятный, прямо-таки отвратительный запах, в какой-то мере знакомый тебе, но не настолько, чтобы сказать, откуда он исходит. Мгновение ты взвешиваешь, вызывать ли лифт, но склоняешься в пользу лестницы — великое дело, какие-то четыре этажа пешком. Неожиданно в кармане звучит телефон. Остановившись на лестничной площадке, ты довольно долго копаешься, чтобы выудить его, и, наконец, отвечаешь — «алло». В узком, но высоком окне виднеется стена соседнего дома с окрашенными желтоватым светом окнами конторских помещений. Две молодые женщины курят на узеньком балконе, на их плечи накинуты пальто, из чего ты заключаешь, что снаружи похолодало. Все же поздняя осень на дворе.

— Вы можете говорить? — произносит незнакомый голос.

— Кто спрашивает? — недовольно отвечаешь ты, слегка даже рассердившись, ибо, как тебе кажется, абонент мог бы сначала представиться.

— Я говорю из Преисподней, тут у нас в плане на субботу множество юбилейных мероприятий, в том числе и концерт в честь Сатаны, и нам бы хотелось, чтобы вы на нем музицировали.

В первый момент ты ликуешь от радости и уже чуть было не выпаливаешь: «Вам повезло, совершенно случайно у меня эта суббота еще не занята…», но тут слова застревают в горле, потому как только сейчас до сознания доходит слово «преисподняя» и все, что с этим словом связано, и тебя охватывает приступ паники, заставляющий «алёкать» и «алёкать» в телефон.

— Вы… позвонить завтра… за городом… связь плохая… завтра… — ты дробишь фразы, как обычно делаешь, если какой-нибудь неожиданный телефонный разговор грозит спутать твои планы.

— Дьявольщина какая-то, — бурчишь ты, когда трубка замолкает.

Ты запихиваешь телефон в карман, тут же снова вынимаешь его и долго пустым взглядом смотришь на потухший экран. Раздумываешь, почему звонивший использовал выражение «музицировать», и не таится ли за этим редко используемым словом нечто такое, что превращает обыкновенное выступление во что-то из ряда вон. Наконец ты суешь телефон обратно в карман. И ощущаешь себя почти стариком, намного старше, чем чувствуешь себя обычно, и вдруг понимаешь, что не в состоянии ни подняться, ни спуститься по лестнице, и присаживаешься на подоконник.

Очевидно, они позвонили мне так поздно потому, что кто-то отказался, наконец-то приходит тебе в голову хоть какая-то здравая мысль. Вначале согласился, а потом дал задний ход, а им, похоже, не так уж и просто найти исполнителей. Легкомысленно марать свое имя никому не охота. Ад есть ад.

Твоя былая слава уже померкла, ты словно серебряная ложка, забытая в дальнем углу ящика кухонного стола, и даже если кто случайно наткнется на тебя, то уж точно не обратит внимания на это потускневшее серебро, все алчут сусального золота, мишуры, что блестит — фальшиво и вызывающе. Ну а ты докатился до того, что постоянно и напряженно прислушиваешься, не шушукается ли случайно кто-нибудь где-нибудь о тебе. С гитарой наперевес ты бываешь на сельских сборищах, разбавляя праздники живота музыкой для души, или паясничаешь на чьих-то серебряных свадьбах. Уже давно ты не выбираешь, куда идти, а куда нет. Услужливо делаешь свою работу, добывая корку хлеба тем, что умеешь, и когда иная мамаша с избыточным весом подгребает к тебе со слезами на глазах и благодарит за то, что вернул ей мгновения молодости, тебе тоже в порыве умиления она видится красоткой лет на двадцать моложе, что, зардевшись и с сияющими очами, подошла за автографом.

Любой выбор о двух концах, все зависит от угла зрения, умничаешь ты. Старый мастер вроде тебя нынче должен бы, наплевав на все, цепляться всеми десятью ногтями за любое предложение, благодарить судьбу даже за самую малость. Тут в тебе просыпается и вспыхивает жадность — надо было сразу запросить хорошие деньги, торговаться, набить себе цену, и вдобавок ты вспоминаешь, как давеча один юноша цинично хвастался, какую немыслимую сумму он якобы выморщил у бесов за их рекламу.

Ладно, денежный вопрос можно будет обсудить и завтра, когда они позвонят. Если вообще позвонят? До тебя доходит, что у них уже горит — до субботы остается всего три дня, — им надо спешно разрешить проблему… и если ты будешь говорить с ними уклончиво, они найдут кого-нибудь другого…

Вдруг тебе становится ужасно жаль, словно кто-то стянул из твоего кармана кошелек.

Ты понимаешь, что раз так, то должен действовать немедля, и уже заготовил фразу: «Ну, теперь я на месте, здесь связь приличная, излагайте, что у вас за беда…» От слова «беда» ты даже приходишь в восторг, оно в связи с нечистой силой звучит особенно смешно, но весь твой пыл угасает, когда ты видишь, что номер последнего вызова unknown.

Естественно, что все, связанное с ними, засекречено, боязливо думаешь ты.

Сейчас ты ничего поправить не сможешь, это понятно, и ты ковыляешь вниз по лестнице, а когда выходишь на улицу, то видишь там стремительно шагающего Дессера, который, завидев тебя, кивает в знак приветствия и при этом ухмыляется.

Он действительно ухмыльнулся или это тебе только показалось?

Ты допускаешь, что Дессер уже мог где-то слышать о намерении бесов, и, содрогаясь от омерзения, рисуешь перед мысленным взором картину, как все друзья и знакомые зубоскалят, увидев по телевизору тебя, выступающего на концерте во славу Сатаны. Испокон веку ты презирал эту бесовскую компанию, члены которой, преследуя свою выгоду, не останавливаются ни перед чем и безнаказанно проворачивают свои нечистые делишки. В твоем круге друзей нет ни одного, кто дружил бы с приверженцем и слугой Сатаны. Их всегда поносят и клянут последними словами. Ты вспоминаешь, как несколько минут назад уже готов был перезвонить бесам, и внутри тебя шевелится что-то неприятное, что ты не умеешь облечь в слова.

Тебе известно, что нет ничего проще, чем отказать. Надо с сожалением в голосе соврать, что на это время ты уже забронирован или что уезжаешь за рубеж, еще можно пожаловаться, что здоровьишко пошаливает, и больная спина или травма ноги приковали тебя к постели на много дней. Набрехать можно с три короба. Проверять никто не будет. Или будет? Тебе доводилось слышать вполголоса рассказанные истории о тайных сыскных агентствах бесов, где собраны данные обо всех — на всякий пожарный случай, — и когда этот случай наступает, то вломят так, что от тебя и мокрого места не останется. Возможно, именно в данный момент кто-то следит за тобой, и тут, неожиданно даже для себя, ты вдруг с гримасой боли хватаешься за поясницу, сгибаешься и ковыляешь назад к входной двери, с видимым усилием толкаешь ее, и лишь когда дверь за твоей спиной с грохотом захлопывается, ты выпрямляешься.

Так, на всякий случай, думаешь ты. Черт их знает.

Когда ты оказываешься в четырех стенах своего дома, звонит настольный телефон. Ты хватаешься было за трубку, но неожиданно рука повисает в воздухе словно парализованная. У тебя возникает отчетливое подозрение, что звонить могут бесы, которые и впрямь уже контролируют тебя — уехал ты за город или решил обвести их вокруг пальца, и когда, наконец, словно обессилев, звонок замолкает, ты, тяжело вздыхая, осознаешь, насколько осложнилась вдруг твоя жизнь. У тебя достаточно жизненного опыта, чтобы знать, как мучительно будет тянуться время до завтрашнего звонка бесов. Если они вообще позвонят.

Но если все же позвонят, то ты скажешь, что свалился с острым приступом радикулита и раньше, чем через неделю, не сможешь даже шевельнуться. Мол, не имею ничего против, но здоровье не позволяет, так что, может, в следующий раз.

Ты пытался прожить свою жизнь, как подобает творческому человеку — что-то значить для всех, но в большей мере — ни для кого. Ты всегда брезгливо насмехался над теми, кто лез из кожи вон, чтобы быть на виду, но теперь вдруг понимаешь, что, возможно, именно из-за этого самые крутые праздники обходятся без твоих песен.

Невольно вспоминается, как ты чуть не лопнул от зависти, когда несколько месяцев назад возвели на Олимп старого Хепнера. Ты думал, ну не может такого быть, чтобы это старое дерьмо вдруг так вознесся, но когда вокруг зашептались, будто он водится с бесами, то удивление рассеялось. С грустью пришлось признать, что мир, в котором тебе приходится жить, разбалансировался, и признание уже никогда не будет зависеть от твоего таланта и мастерства, а только от того, с кем ты водишь компанию.

В тот раз ты даже задался вопросом, а где та выгода, что сопутствует благочестию… Приятно, конечно, гордо бить себя в грудь, винить во всем бесов, осуждающе тыкать в них пальцем, но и только. А тем временем бесы творят все, что хотят. У них нет ни стыда, ни совести. Только и знают, что с наглым видом облизывать свои жирные пальцы.

Опять же, с другой стороны, если бы бесов не было, их следовало выдумать, чтобы на их мрачном и нечистом фоне все праведники могли подняться до ореола святости, вроде даже озлившись, думаешь ты.

Ты ненадолго забываешься, смежив веки и провалившись в сон, тем не менее у тебя возникает смутное ощущение, будто ты очень долго спал. Ты сидишь в уже темной комнате, слегка окрашенной неоновым светом городской иллюминации, и вдруг с неожиданным раздражением пытаешься понять, что именно придает освещению такой противный синеватый оттенок. Это ведь не имеет ровно никакого значения, следует затем отупелая мысль, но тут же ты вспоминаешь, что в подъезде, когда зазвонил телефон, чувствовалась отвратительная вонь паленых волос или ногтей, и ты изумляешься, как сразу не допер, что это за смрад.

Где-то что-то затевается, думаешь ты в очередном порыве возбуждения, при этом не отдавая себе отчета, что под этим подразумеваешь.

Ты хочешь включить свет, но вспоминаешь испытанные перед сном страхи. Сейчас же сомнение вновь охватывает тебя, ведь какой-нибудь бес может стеречь внизу твои окна и увидит, что ты вовсе не за городом, а прячешься здесь, в квартире, и твоя ложь насчет плохой телефонной связи в два счета рассыплется в прах. Ты долго колеблешься, надо ли идти на поводу у своей мании, но так и не решаешься нажать на выключатель и бесконечно долго стоишь у открытого настежь окна, не смея закрыть его, и твою душу терзает становящееся все более тревожным подозрение, что волей-неволей ты уже попался в бесовские лапы, и тебе остается только вообразить себя зажатой в ладонях бабочкой, которую можно прихлопнуть без особых усилий.

Почему бабочкой? С чего бы стареющему мужчине представлять себя бабочкой?

Зажатыми в ладонях могли бы дрожать за свою жизнь, к примеру, мышь или хомяк, рассуждаешь ты, но уже поздно, ибо ты уже бабочка, поздней осенью вылетающая из распахнутого окна в резко холодеющее городское небо — навстречу неминуемой гибели. Но прежде чем в морозном воздухе стекленеют твои крылышки, ты успеваешь с облегчением подумать, что вот и не надо больше решать, отказывать бесам или соглашаться, ведь так или иначе, а твоя песенка спета.

НА ПИКЕ

У него было чувство, будто в голове жужжит — то громче, то едва слышно. Вроде газонокосилки, или подвесного лодочного мотора малой мощности, или вовсе даже вертолета высоко в небе. Но чувство это оказалось обманчивым, и он понял это, как только прикрыл уши руками и наступила гробовая тишина. Мало ли что покажется, успокоившись, решил он и даже слегка развеселился из-за своего минутного испуга. Где-то лаяла собака.

Он представил себе эту лающую собаку — сколоченная из подручных материалов будка, утоптанная в грязи дорожка, но цепь, бряцающая при малейшем движении животного, новехонькая. Только что купленная и блестящая. Сам пес — со свалявшейся шерстью, худой, с ребрами, выпирающими по бокам, — без устали лает, как заведенная игрушка, но ничто в этом существе не вызывает желания поиграть с ним, наоборот — его хочется обойти как можно дальше и вообще не соприкасаться с ним.

Снаружи была переменная облачность. Белые облака ползали по горным вершинам, то приглушая яркий солнечный свет, то высвобождая его сияние. Он прикинул, что если облачность усилится, они могут передумать и отменить эту съемку. Или не отменят? Он и сам не раз наблюдал, как самолет, начиная снижение, проходит сквозь слой облаков. Наверху сверкает солнце, а внизу город тонет в густом тумане или плотном дожде.

Ему вообще-то безразлично, как они решат действовать, он даже мог бы позволить себе пару дней безделья — чтобы хорошенько отоспаться в гостиничном номере да поглазеть на виднеющиеся из окна горы. По правде говоря, сейчас ему лень и пальцем шевельнуть, его аккумулятор пуст, душа измочалена, а физически он чувствует себя набитым опилками чучелом. Разумеется, это было его личным и тайным знанием, окружающим же складывающиеся обстоятельства представлялись на зависть фантастическими. Хорошими, то есть. Он уже сейчас воображал, как очень скоро, когда будет готов фильм, его сограждане увидят на своих цветных экранах, как ОН в потоке искрящегося света стоит на пике высокой горы с раскинутыми по сторонам руками, словно стремясь обнять или прижать к себе целый мир. Все народы…

Таково было видение режиссера, который пространно и многословно говорил о своих планах и решении, что именно этот образ наиболее точно раскрывает его натуру. Эту позу на вершине горы ему описывали особенно восторженно и напористо, и у них было твердое намерение выстроить весь фильм-портрет о нем на этом образе. Ему такой образ казался несколько навязчивым и пафосным, но свои сомнения он удержал при себе. Они профи и наверняка лучше знают, что целесообразнее для фильма, рассудил он и с изумлением осознал, насколько ему все равно, что они делают. Что в этот раз они с НИМ сделают.

На самом деле в одном музыкальном клипе он как-то видел, как известный эстрадный певец шевелил губами, стоя на горной вершине. Вечерний свет разливался вокруг, гора высилась до неба, и все это производило сильное впечатление. Но сейчас, вспоминая клип, он, как ни странно, испытывал страх. Ту вершину окружала ужасающая пустота. Он помнил, что ниже по склонам вроде бы ползли облака. Было весьма вероятно, что и его доставят на макушку уходящей в облака горы, но с практической точки зрения довольно смехотворно, что все это затевается только ради одного замечательного кадра.

Именно это, отговариваясь, он пытался донести до них, заметив, что может, и нет особого смысла так напрягаться и тратить деньги.

— Есть, есть! — заверил режиссер. — Мотив пика будет сопровождать твою жизнь и в дальнейшем, кроме того, мы сможем сделать донельзя мощный плакат, а ежели ты когда-нибудь решишь издать свои мемуары, то именно этот образ лучше всего подходит для обложки.

Надо признаться, в тот раз доводы режиссера он воспринял насмешливо, но спустя некоторое время ему стали мерещиться соблазнительные картины города, усеянного гигантскими плакатами, на которых он стоит высоко на пике горы с распростертыми для всех горожан объятиями. Видения эти убаюкали его, и он дал свое согласие. Но чуть позже, словно протрезвев от опьяняющих речей режиссера, он начал мучиться сомнениями по поводу уместности этого высокопарного образа.

Ему сейчас тридцать восемь, и если рассчитывать, что дальше все будет хорошо и какая-либо безжалостная болезнь не сразит его, то впереди еще полжизни. Достигнув теперь пика, ему вроде бы и некуда больше стремиться. Можно предположить, что последующие годы будут сопровождаться одним лишь спуском, возможно, даже падением. Да и вообще, как долго можно удержаться на вершине? Ничтожное мгновение по сравнению с целой жизнью. Его неизбежно начнет теснить молодежь, без зазрения совести карабкающаяся наверх, и в конце концов ему уже некуда будет пятиться. Возможно, что уже послезавтра кто-то другой достигнет пика, и для него наступит неизбежный упадок.

Может случиться, что очень скоро он будет смотреть снизу вверх на тех, на кого сейчас взирает сверху вниз.

Удержаться на пике — трудно, но ведь никто и никогда не утверждал обратного. Устоять там, пожалуй, в тысячу раз сложнее, чем забраться наверх, размышлял он, глядя в окно, и вдруг почувствовал, как его бросило в пот. Нервы, это все нервы расходились, вздохнул он. И впрямь ему не помешали бы несколько дней отдыха. Абсолютно бездумных. Из окна гостиницы открывался вид на заросший склон, несколько белых овец щипали там травку. Овцы выглядели белоснежными, их словно бы только что вымыли, склон был таким зеленым, будто его недавно покрасили, небо полностью очистилось от облаков, и гористая местность, прорезанная чернеющими тенями, освещалась желтым предзакатным солнцем.

Дом, которому не дольше, чем на несколько десятков часов, предназначено стать его домом, тих и уютен, и он подумал, что в таком, и правда, неплохо бы парочку дней просто побездельничать. Есть, спать, немного погулять по склонам и, возможно, даже попытаться забраться на какую-нибудь возвышенность, чтобы расширить кругозор и увидеть то, чего иначе не увидел бы. Бездельничать, думал он. А что значит бездельничать? Я вообще-то способен сидеть, сложа руки? И только об этом подумал, как его молнией пронзила мысль, что уже с утра надо было сделать один важный звонок. Шаря по карманам в поисках телефона, он с удивлением припомнил, что тот уже давно не давал о себе знать. Да и не мог давать, проворчал он, недовольно разглядывая экран — поля нет… Небось, в такую глухомань занесло, от мира отрезали, сердито бубнил он словно в продолжение разговора, но при этом испытывал странное облегчение.

Не бывает неотложных дел, если только это не пожар в доме, усмехнулся он. Да и в конце концов надо бы ввести строгое правило — в выходные все отдыхают. Он знал, что в некоторых странах вне рабочего времени никакими служебными делами не занимаются и по воскресеньям-де даже трава не растет. Такой пункт надо вписать в какой-нибудь закон, рассуждал он, следя за кружащимся над лугом ястребом. Или эта большая птица была вовсе орлом?

Образное сравнение с такой гордой птицей, возможно, даже грандиознее, чем стоять без дела на пике горы, подумал он, приглаживая перед зеркалом волосы. Там, наверху, может оказаться ветрено, не прикрыть ли голову? Но с непокрытой головой я вроде бы натуральнее, пусть себе ветер свистит в волосах, решил он, любуясь появившейся на своем лице улыбкой, пока ее отражение в зеркале не погасло.

Он отвернулся от зеркала и посмотрел на часы. Минут через десять они должны явиться за мной. До сих пор все шло как по маслу. Ему нравилась эта несколько преувеличенная аллегория, которая значила, что истинные профессионалы свое дело знают. Он ценил деятельных людей. С логистикой здесь все было в порядке, программа составлена с поминутной точностью и этого расписания придерживались. Его жизнь на ближайшие сутки строго распланирована, и осознавать это было приятно и покойно. Пока что вызывает усмешку представление о человеке, чья жизнь от рождения до смерти предопределена до мельчайших деталей. Человек как хорошо смазанный механизм… И если сегодня это кажется чистой воды фантастикой, то вполне возможно уже через пару десятков лет мир изменится. Прямо-таки перевернется с ног на голову.

Двухчасовой перелет на какое-то время поставил на попа и его жизнь с ее рутиной. Он находился в чужом государстве, в пустоватой или даже совсем пустой гостинице посреди живописного горного ландшафта. Местные здесь, похоже, владеют только своим языком, явно каким-то из славянских и ему непонятных. Когда он пошел обедать, было весьма проблематично сделать заказ, но то, что ему принесли, оказалось отменного вкуса, и повода для недовольства не возникло. После еды как-то неудобно было просто встать и уйти, не оплатив счета и не оставив на чай. Он по привычке пошарил в карманах, но там не было ни гроша местных денег, и ему пришлось успокоить себя мыслью, что наверняка за него все заплачено. Никто с немым вопросом на него не смотрел и за ним следом не побежал.

Ровно в назначенный час, минута в минуту, в дверь постучали. Это оказался не режиссер и не оператор, а какой-то молодой парень из местных, разумеется, не говорящий ни на одном из иностранных языков. Накинув пальто, он в некотором недоумении последовал за юношей. Съемки фильма ведь идут как по маслу, пытался успокоиться он. Наверняка у них все просчитано и предварительно обговорено. Сейчас для их команды я — всего лишь рабочий инструмент, который по необходимости перемещают из одного государства в другое, добиваясь для произведения искусства наилучшего решения. В основном их заботит лишь художественная сторона, это и есть их работа, критерии которой мне знать совсем не обязательно, равно как и суть моей работы может оставаться для них темным лесом.

На расстоянии сотни метров за зданием гостиницы, на равнине, стоял маленький красный вертолет. Когда они добрались до него, он поразился отсутствию дверей у этого двухместного аппарата. Переминаясь с ноги на ногу, он с подозрением и изумлением воззрился на сопровождающего. Тот несколько раз повторил «оокей, оокей», что должно было означать полный порядок и отсутствие причин для беспокойства. С все нарастающей неуверенностью он вскарабкался в машину и тщательно пристегнулся ремнями безопасности. Мурлыча под нос какой-то мотивчик, юноша уселся на место пилота, подергал тумблеры на потолке, подавил на кнопки рычага управления, однако вертолет лишь чихнул несколько раз, но так и не завелся. Юноша возился с рычажками и кнопками с весьма озадаченным выражением лица, потом вспылил и громко выругался на своем непонятном языке, снял наушники, вылез и почти побежал назад к дому.

Да, не слишком обнадеживающее начало для полета. Сидеть ему было неудобно, но он никак не мог найти штанги, чтобы подрегулировать сиденье. Потом он хмуро отметил, что обивка на водительском кресле потерта, и вообще этот вертолет с облупившейся краской выглядел довольно дряхлым, и его сомнение только усилилось. Что-то здесь было не так.

Скорее всего, оператор летит на каком-нибудь другом вертолете или же после того, как они меня доставят на вершину, будет, возможно, снимать и с этого. Вероятнее все же с этого, ведь наверняка и съемочная группа считает деньги, рассуждал он, однако эти доводы его не слишком успокаивали. Он все яснее чувствовал — что-то разладилось… Может, именно забастовавший двигатель вертолета конкретизировал его сомнения, ибо до сих пор ведь все шло как по маслу. Правда, его порядком удивило, когда в аэропорту его передали на попечение мужеподобной — и внешне, и по поведению — черноволосой женщине.

— До скорого! — помахав ему рукой, крикнул режиссер, а сам куда-то умчался.

Женщина взяла его как ребенка за руку и вывела через заднюю или боковую дверь к ожидающей на улице машине. Он пытался завязать разговор и на английском, и на немецком, но женщина, успокаивающе отмахиваясь, только ободряюще повторяла: «Окей, окей».

Спустя несколько минут после бегства пилота, он почувствовал в животе противный болезненный спазм и понял, что желудок вот-вот расстроится. Час от часу не легче, в отчаянии подумал он, но тут же нашел оправдание, мол, скорее всего, временная боль в животе — это реакция организма на то, что, вопреки ожиданиям, все идет не совсем так, как планировалось. Он решил вылезти из кабины, размять спину и попытаться хоть так предотвратить безудержно нарастающую неловкость. Но тут он заметил бегущего со стороны гостиницы незнакомца — старше и намного плотнее предыдущего. Тот с видимым усилием забрался в кабину и с кряхтением втиснулся в кресло пилота. Чудо, что вообще поместился, подумал он, и как бы давая больше места пилоту, невольно отодвинулся ближе к открытому дверному проему. Новый пилот решительно пощелкал тумблерами, и двигатель с ходу завелся, после чего начал медленно отдираться от земли. Именно, отдираться, потому как во всем происходящем чувствовалось какое-то непосильное напряжение.

Вертолет набрал высоту, и он подумал, что теперь все опять пойдет без сучка, без задоринки. Внизу умиротворяюще зеленела холмистая земля, по ее поверхности будто бежали волны, постепенно она уступила место скалам, а затем показалось лазурное море. И если бы не шум двигателя, запросто можно было вообразить себя гигантской птицей, планирующей над бескрайними просторами, и он размечтался, что придет время, и он приобретет такой же летательный аппарат. Когда-нибудь в будущем, когда у меня где-нибудь на берегу теплого моря будет роскошная вилла, мечтал он. Управление этим маленьким двухместным вертолетом представлялось со стороны довольно простым делом. Дергай себе за рычаги да жми на педали.

Не долетев до моря, они начали снижаться, и вот среди остроконечных вершин он уже приметил плато — будто специально созданное для посадки вертолета. Узенькая площадка возвышалась над уровнем моря, склоны были почти гладкими, и выглядела она неприступной. Славно, подумал он, увидев все это глазами режиссера, но тут на него внезапно нахлынуло воспоминание из детства: вроде как на цветном экране он увидел себя совсем ребенком — он упал в выкопанную для водопровода канаву и никак не может из нее выбраться, отчаянно пытается ухватиться за торчащие из песчаных откосов корни, но песка становится все больше и больше, словно он стремится живьем похоронить его под собой.

Видение мелькнуло мимолетно, тут же развеялось, и он несколько принужденно фыркнул от смеха — в настоящий момент они парили над землей в подоблачных высях и вот-вот сядут на вершине скалы. И они были ни в какой не в пропасти, а вовсе высоко в небесной лазури, и вся остальная жизнь текла где-то внизу, в отсюда невидимых, а только угадываемых сферах. Он никак не мог понять, что вызвало в памяти его детский страх, ведь в нынешней ситуации падение в канаву выглядело особенно несообразным. Сейчас в нем, наоборот, начало зарождаться возвышенное чувство — предощущение чего-то колоссального, необъяснимого и неописуемого, и ему ужасно захотелось поделиться с кем-нибудь своим приподнятым настроением. Он предпринял попытку перекричать гул двигателя, но сидящий рядом человек не мог ни понять его, ни услышать. У него были надеты наушники, и он как раз сосредоточился на посадке. Наверняка и пилот был безъязыким, как и все местные, тогда какой смысл им что-то объяснять или делиться с ними своими мыслями.

Когда он, наконец, выбрался из вертолета, толстый пилот принялся ему что-то горячо втолковывать. Он ни черта не понял, развел руками и пожал плечами, тогда толстяк бесцеремонно схватил его за руку и потащил к краю площадки. В мгновенном приступе паники ему почудилось, что вот сейчас его столкнут в пропасть, но ничего такого не произошло, у края плато его руку отпустили, и пилот успокоил его жестами, бормоча при этом: «Окей, окей…»

Кроме как талдычить «окей» они больше ничего не умеют. Их следовало бы назвать окейным народом, решил он, плотнее запахивая полы пальто, потому как винт вертолета вновь заработал, и у него возникло ощущение, что воздушный вихрь сейчас сдерет с него всю одежду. Затем вертолет набрал высоту и стал удаляться, превращаясь во все уменьшающийся комок, который очень скоро исчез из виду. Дул довольно сильный ветер. Лазурное море было расписано белым кружевным узором. Подкрашивая редкие облака, садилось желтое солнце. Кругом воцарилась тишина. Он решил было, что от грохота вертолета ему заложило уши, но тут же понял, что здесь, на пике, и впрямь стоит абсолютная, прямо-таки невероятная тишина. Даже шум моря, его рокот, только угадывался, но не достигал этой высоты.

Он обошел место, где волей судьбы оказался. С одного края плато обнаружилась низинка в виде наплыва, похожего на гриб, выросший из каменной стены, но все остальные склоны были отвесными, гладкими и в той стороне, где виднелось море, открывался грозный вид кручи, обрывающейся у самой водной поверхности. Вся экскурсия заняла не больше минуты. Он понимал, что на этом крохотном пустынном пятачке ему придется пробыть довольно долго. Пока прилетит оператор и, наконец-то, запечатлеет его, после чего оператора увезут обратно, и пройдет еще целая вечность до того, как он попадет в гостиницу. На вершине было прохладно. Надо думать, с заходом солнца на плато станет совсем холодно. Невыносимо холодно? А что, если вертолет все же выйдет из строя и двигатель сегодня уже не заведется?

Не стоит даже думать о таких вещах, решил он, почувствовав, как по телу побежали мурашки, и внезапно до него дошло, в какую авантюру он позволил себя втянуть. Ближайший час не сулил ему ничего хорошего. Он понимал, что здесь, на вершине, у него не остается ни малейшего шанса. Ему придется мерзнуть на ветру, похоже, бесконечно долго, и все это исключительно из форса — ради показной славы. Беспомощно, но словно бы еще взывая о помощи, вглядывался он в обступившую его пустоту, и тут, вдобавок ко всему, ощутил в животе новый, отчаянный приступ боли, который немедленно превратился в мучительный позыв, и он понял, что желудок окончательно расстроился.

Это все мясо с сомнительными грибами, что я съел на обед, решил он.

В незнакомом месте еду следует заказывать осторожно, но как тут выберешь, если местные ни бум-бум на понятном тебе языке. Мясной рулет был покрыт нашинкованными грибами и цельными ломтиками, немного горькими на вкус, однако приятными. Это были одновременно и грибы, и вроде бы не грибы. Ему припомнился их вкус, и тут же тяжесть в животе стала невыносимой. Похоже, нельзя медлить ни секунды, промелькнуло в голове, — они могут прибыть в любой момент и наверняка найдется тот, кто с огромным удовольствием запечатлеет, как осрамился человек, забравшийся на самую вершину. Не стоит с распахнутыми на ветру полами, развевающимися волосами и растопыренными руками, а сидит на корточках с голой задницей.

Едва он успел спустить штаны, как все содержимое желудка, бурля и кипя, изверглось из него, после чего наступило минутное облегчение. Однако тут же живот опять схватило, правда, на сей раз уже не так сильно, но спазмы явно готовились к следующему извержению. Лишь по прошествии долгого времени боль окончательно отпустила и настала тишина. Тишина как внутри, так и снаружи. Туалетной бумаги у него не было, он воспользовался носовым платком, который выкинул через край плато, но светлый испачканный лоскут материи застрял на грибообразном уступе скалы и выглядел там непотребно. Однако наверняка еще ужаснее была растекающаяся куча дерьма, которую он никоим образом не сумеет скрыть от объектива камеры. Ведь голое каменное плато лишь местами покрыто тонким слоем лишайника, и больше на нем ничего не растет. Только дождь, когда он пойдет, смоет эту мерзость.

Но ведь тогда вся вершина станет опасно скользкой, почему-то подумалось ему.

Он и в самом деле не знал, что делать с этой серовато-желтой кучей. Она есть и будет к тому времени, когда оператор приступит к съемке. Она слишком заметна, она прямо-таки бросается в глаза. В его голове заметался рой мыслей, но среди возникающих идей не было ни одной, реально осуществимой, и тогда он поймал себя на мимолетной мыслишке, что авось они сегодня и не смогут снять его… Но эта мысль никуда не годилась, он тут же стер ее в своем мозгу, мысли не стало, но серовато-желтое дерьмо осталось. Как бы он ни старался избавиться от него, но туфли или руки все равно провоняют, а на плато нет ни капли воды, чтобы смыть эту вонищу. Почему, черт побери, я не сунул в карман бутылку воды, во весь голос проклинал он себя. Нервно расхаживая по вершине, он ведь мог себе позволить и крик. Крик ярости. Никто не слышал его. Время все тянулось и тянулось.

А что, если с оператором, режиссером или вертолетом и впрямь приключилась какая-то беда? Мало ли что могло случиться. Что тогда?

Солнце медленно и неотвратимо спускалось к горизонту и краснело все сильнее. Краснота была тревожащей. Ветер стих, и он почувствовал липкую вонь. Тошнотворную вонь, от которой на плато не было спасу нигде. Или ему так только казалось… Он уже не мог отделаться от навязчивого предчувствия, что так навсегда и останется в этом зловонном месте. Правда, он пытался вообразить, как кто-то его заметил с моря или воздуха и, надо надеяться, связался со спасательной службой. Но в то же время он не мог себе представить, как объяснит спасателям свое положение, а если он что-то им и сможет рассказать, то вряд ли они его поймут.

Когда солнце окончательно ушло за горизонт, а тишину на плато не разорвал ни единый спасительный звук, он потерял всякую надежду.

КРОВАВО-КРАСНАЯ ВОДА ПОД СИЗОЙ ПЕЛЕНОЙ НЕБА

День не задался с самого утра — промолчал будильник или Эрвин не услышал звонка, во всяком случае он распахнул глаза ровно в тот момент, когда ему уже следовало выезжать со двора. По сути, ничего страшного не случилось — с тем, что делается за четверть часа, вполне можно управиться и за несколько минут. Вместо того чтобы неспешно ходить по квартире и наслаждаться у открытого окна горячим кофе, пробегая глазами интригующие заголовки еженедельника, он опрометью выскочил за дверь. Эрвин терпеть не мог спешку, особенно утреннюю. Он был уверен, что именно от начала дня зависит ритм и восприятие всего дня. Первые движения после сна приравнивались им к начальным строкам в книге, благодаря которым очень быстро становится ясно, есть ли вообще смысл тратить на нее время. На сей раз будильником неприятности не закончилось. Уже перед ближайшим от дома светофором контейнеровоз свернул ему боковое зеркало. На светофоре цикл только начался, и водитель контейнера — смущенный, растерянный толстяк — потрудился вылезти из кабины и принялся извиняться на русском, протягивая одновременно мохнатую лапу к зеркалу, чтобы поправить его. Обозленный Эрвин взревел, чтоб тот не смел даже прикасаться к его машине, на что водитель как побитый пес забрался назад в свою кабину.

Вот так просто взял и свернул, стучало в голове у Эрвина всю дорогу до работы. Он понятия не имел, во что ему обойдется замена зеркала, однако разбираться с этой незначительной аварией под светофором было бы смешно, если не невозможно. Паркуя машину, Эрвин уже буквально кипел от злости и, пожалуй, больше всего его бесила та беспомощность, в которую его вогнала эта ситуация.

— Просто взял и свернул мне зеркало! — в ярости разводя руками, обратился он к Артуру, как раз вылезающему из своей машины.

— Недавно в одном английском романе я читал, что примерно за то же самое хотели извести всю семью небрежного водителя, — отозвался Артур, оценивающе окидывая взглядом боковое зеркало, которое выглядело крайне неестественно, как вывихнутая в суставе стопа.

— Ты читаешь романы?! — воскликнул Эрвин, тут же устыдившись своего вскрика, но тот факт, что этому юноше не чуждо что-то духовное, поразил его и не хотел вписываться в уже сформировавшийся в представлении образ.

— Что, не похоже на меня? — добродушно рассмеялся Артур и одним движением вернул зеркало в исходное положение.

— Так просто… спасибо, — смутился Эрвин, чувствуя, как запылало его лицо.

— Ян МакЭван этот британец, — сказал Артур.

— Какой британец?

— Ну, тот, что о зеркале написал, но я поражаюсь, ведь там главный герой на «мерседесе» пятой серии снес зеркало у BMW. Не свернул его, а снес напрочь. Интересно, у бумеров они жестко соединены с корпусом, что ли?

Эрвин разглядывал свое боковое зеркало, на котором не было и следа недавнего несчастья. Как странно, хмыкнул он, одно мгновение может полностью изменить обстоятельства, плохое превратить в хорошее, и вдруг выходит, что все совсем не так, как казалось поначалу. Он проводил долгим взглядом энергично шагающего через площадку Артура. Юноша удалялся, но при этом рос в глазах Эрвина.

— Надо же, романы читает… — уважительно пробормотал он.

Около половины десятого позвонил встревоженный Ханнес и сообщил, что с мамой опять плохо. Прерывающимся голосом сын объяснил, что ему позвонил кто-то из друзей, тому в свою очередь позвонила мать подруги из дома, стоящего поблизости от их дачи, и она — хоть и обиняками — пыталась сказать, что ситуация там совсем никудышная.

— Чего крутишь, ты хочешь сказать, что у нее опять запой? — фыркнул Эрвин.

— Думаю, пора что-то предпринимать, я туда ехать сейчас никак не могу, — плачущим голосом сказал Ханнес. — Скоро уже и носа из дома не высунешь, все пальцем тыкать будут.

— Ну, не так все и страшно, — неуверенно успокоил Эрвин сына. — Попробую что-нибудь сделать. Спасибо, что позвонил.

Эрвин Уссисоо, преуспевающий предприниматель пятидесяти четырех лет, положил телефон на стол и хмуро уставился на свои руки, похожие на двух съежившихся уродливых зверьков. Довольно долго он сидел в ожидании, что телефон зазвонит снова, и после этого звонка ему придется заняться каким-нибудь неотложным делом по работе, а это, безусловно, веская причина для того, чтобы отложить поездку на дачу. Напряженный рабочий ритм, вроде того. А уж к вечеру можно будет придумать, как разрулить ситуацию… Но по состоянию на данный момент, он ничего, чем можно было бы прикрыться, не находил.

— Бредятина чертова, — пробормотал он.

Хелен Уссисоо, пятидесятидвухлетняя жена Эрвина, в последнее время довольно часто стала прикладываться к бутылке. Или предаваться пьянству. Или, проще говоря, надираться в стельку. Эрвин уже давно перестал думать о пьянстве эвфемизмами, он отдавал себе отчет в том, что день ото дня алкоголизм Хелен только углубляется, и это было похоже на прорвавшую запруду воду, которая неумолимо увлекает за собой все, что попадается на пути. Очень скоро от нашей налаженной жизни камня на камне не останется, с унылой безнадежностью и отчаянием подумал Эрвин. И именно теперь, когда сполна нахлебавшись работы без продыха, мы выбились в люди.

Около года назад, вскоре после того как и младший сын Ханнес, женившись, съехал от них, Хелен стала частенько устраивать дома посиделки. Посиделки — слово странное, но как еще назвать действо, когда три или четыре женщины, попивая вино, трещат без умолку. Эрвин понятия не имел, о чем они между собой болтают, он удалялся в свою комнату, где по большей части читал и слушал музыку, иногда для разнообразия смотрел по телику теннисные турниры. Сам Эрвин алкоголем не увлекался, если надо, пропускал, конечно, стаканчик на юбилее или поминках, но не испытывал при этом никакого удовольствия. Однако питью жены он не препятствовал. Пускай прикладывается, раз так хочется. И что уж лукавить — поддатая Хелен в постели бывала гораздо раскованнее, чем ей обычно позволяли ее представления о приличии и сдержанные манеры.

В ноябре Хелен ушла с работы — что-то там произошло, наверняка ничего катастрофического, но жена не хотела об этом говорить, да Эрвин и не выпытывал. Всякое в жизни случается. Работу меняют — приходят, уходят — никто ведь не заставляет сидеть на одном месте как пришитым.

Похоже, Хелен не особенно торопилась найти новую работу.

— Сбавлю немного темп, — сказала она.

Очевидно, так надо, с глубоким безразличием подумал тогда Эрвин, ведь жена ходила на работу больше для собственного удовольствия, чем для пополнения семейного бюджета, да Эрвина и не особенно интересовало, чем живет его жена. У него был собственный мир — книги, которые он собирал с неослабевающей страстью, любовно расставлял на полках и большую часть которых прочитывал. В своей жизни он достаточно горбатился, чтобы, наконец, позволить себе «свой мирок», и ему казалось, что наверняка и жена поищет и найдет для себя то, что принесет ей удовлетворение. Семья и дети… втихомолку посмеивался он, уверенный, что когда в семьях у ребят пойдут дети, Хелен запрягут по полной программе. Поэтому его не слишком тревожило, что иногда, придя домой, он находил жену изрядно под мухой. Ему не мешало даже то, что Хелен за вечер добавляла еще и — то ли от скуки, то ли просто в пьяном кураже — закатывала скандалы на пустом месте. Когда разыгрывался очередной такой скандал, Эрвин запирался в своем кабинете и не показывался раньше, чем пора было идти спать, и в таких случаях ему частенько приходилось по пути накрывать одеялом валяющуюся в кресле или на диване жену.

Так эти запои и набирали обороты: вначале потихоньку, почти незаметно в тени других — более важных — событий. Съездив в марте на неделю в Испанию, Эрвин возвратился и обнаружил в квартире в прямом смысле слова свинарник, среди которого трупом валялась в постели нажравшаяся до бесчувствия Хелен.

Не раздеваясь, как был в пальто и шляпе, Эрвин долго просидел в уголке прихожей. Он как будто больше ни минуты не мог находиться в загаженной квартире, но при этом силы закрыть за собой дверь тоже не было.

Медленно и бессмысленно тянулось время, пока, наконец, чаша терпения Эрвина не переполнилась желчью. Он не понимал, по какому праву кто-то решил, а главное посмел испортить ему жизнь. То, что они прожили вместе более четверти века и подняли двоих ребят, в изменившихся условиях уже ничего не значило. Под зад коленкой и спустить с лестницы!

Черные мысли все крутились и крутились у Эрвина в голове, временами становясь настолько черными, что он сам испытывал неловкость.

В конце концов Эрвин сдался. Под натиском очевидной реальности переполнявший его сердце гнев начал ослабевать. Того, что здесь происходило, пока он был в Испании, изменить уже невозможно, что было то было. Единственное, что он мог сделать для восстановления душевного равновесия, это ликвидировать последствия катастрофы, и, внешне смирившись, он взялся за уборку следов многодневной попойки.

Эрвин не хотел знать и еще меньше хотел представлять себе, что могло все это время твориться в квартире, но на каждом шагу он натыкался на знаки или даже гадкие свидетельства, рождающие немыслимые прежде подозрения. Когда он, наконец, в своем кабинете, который на первый взгляд загульный смерч пощадил, сел за стол и вдруг обнаружил, что кто-то все-таки шарил по ящикам и наверняка кое-что прихватил с собой, чаша его терпения тут же вновь переполнилась и содержимое, пенясь, вылилось через край. Не слишком отдавая себе отчета в том, что делает и какой в этом смысл, он ринулся в спальню и принялся яростно трясти жену. Та моталась в его руках как тряпичная кукла. Наконец, она разлепила глаза.

— Что, черт возьми, здесь было! Ты вообще в своем уме или уже нет? Отвечай, тварь, отвечай! — орал он, колотясь от ярости.

Хелен приняла сидячее положение, потом замедленно, как сомнамбула, подтянулась к краю кровати, вылезла и поплелась в ванную комнату.

Остолбенев от ужаса, Эрвин смотрел, как из его супружеской постели в разодранном платье выползла женщина, у которой одна нога была голой, а на другой красовался сапог.

Из ванной послышалось характерное рыгание, сопровождаемое чем-то вроде омерзительных воплей.

Это переходило всякие границы. В порыве неистового бешенства, Эрвин схватил с постамента помпезную бронзовую фигуру и кинулся в ванную. Дверь была нараспашку, на коленях, навалившись грудью, висела над унитазом раскисшая жена, совсем как сплющенная в тяжелой аварии машина. Зрелище лишь усилило злобное отвращение и вызвало безумный позыв покончить с этим, но неожиданно Эрвина остановила возникшая перед глазами картина, на которой он увидел все то, что могло бы свершиться через мгновение. И тут Эрвин услышал собственный рык — жуткий, тягостный, который разом остудил его и заставил выпустить из рук тяжелую бронзовую статуэтку. После чего он буквально убежал из своего дома, если это могло уже называться его домом!

Мало-помалу успокаиваться Эрвин начал только к вечеру, когда словно после бега в амоке остановил свою машину на опушке леса, где среди пятен снега уже были разбросаны частые проталины.

Он думал, что если сейчас выбросить Хелен из дома, то деваться ей некуда… И уже совсем трезво прикинул, сколько осложнений это принесет фирме, в которой Хелен по документам принадлежат 40 процентов, да вдобавок ко всему и новая квартира оформлена на ее имя.

В конце концов, решил он, не настолько и страшны эти запои Хелен.

Эрвин слышал истории о том, как опустившиеся на самое дно алкоголики годами не пьют, как с помощью каких-то ампул и кодирования добиваются того, что алкаш и капли в рот больше взять не может. Нет безвыходных ситуаций, есть лишь потерявшие надежду люди, подумал он и вставил в проигрыватель четвертую симфонию Сибелиуса.

Только теперь Эрвин заметил окружающую его природу и то, что мартовские низко плывущие облака стали оставлять за собой редкие проплешины, через которые на землю проникал яркий свет. Он подумал: ветер потихоньку очистит небо.

При звуках аллегро Эрвин сунул за щеку дольку найденного в бардачке шоколада и уже совсем умиротворенно стал рассматривать пейзаж за окошком. Справа от дороги простиралось еще покрытое грязным снежным ковром поле, доходящее вплотную до живописно синеющей и залитой светом лесной опушки. Внезапно прямо перед ним, прорвав облака, показалось пылающее вечернее солнце. У Эрвина возникло странное впечатление, что именно музыка подстегнула природу. Заснеженное поле впитало вечерние тона, унылый мир преобразился и стал возбуждающе цветным, но музыка не гармонировала с радостной игрой красок. Сибелиус был Сибелиусом, он не дарил особой надежды, а вовсе ставил трудные вопросы, которые с последними звуками симфонии так и оставались висеть в воздухе.

Настроение Эрвина свелось на нет. Приступ бешенства, захлестнувший его дома, казался теперь чем-то далеким и противоестественным. Он не мог поверить, что это он недавно испытал дикое, безумное чувство, которое под видом вспышки гнева, послало его убить свою жену. Душа Эрвина постепенно начала наполняться тяжким грузом вины, избавиться от которого было не так-то просто.

— Чертова баба! — клял он финскую подругу жены, явную алкоголичку, с которой Хелен познакомилась пару лет назад, когда ей приходилась по работе часто бывать в Хельсинки. Недавно та переехала жить в Таллинн. Эрвин считал, что не будь этой финки, все бы не зашло так далеко. Как Хелен сама-то не понимает, что эта тянет ее за собой в пропасть, с возмущением думал он.

На следующее утро — от того утра в памяти Эрвина отпечатался необыкновенно яркий солнечный свет, словно бы за ночь в мир ворвалась настоящая весна, — они впервые заговорили обо всем, называя вещи своими именами. Хелен казалась раскаявшейся, была очень тихой и выглядела больной. Какой-то осунувшейся. Но когда разговор коснулся необходимости обратиться за помощью к врачу-наркологу, она с неожиданным пылом принялась утверждать, что на самом деле алкоголь для нее никакая не проблема.

— Нет, проблема, — ледяным тоном возразил Эрвин. — Пора взглянуть на себя со стороны. Не за горами время, когда ты превратишься в такую же, как эта пьянь через дорогу.

— Пойми, никакая я не алкоголичка! — воскликнула Хелен с истеричной горячностью. — Обещаю, что не буду больше пить, и увидишь, я свое слово сдержу.

В глубине души Эрвин осознавал, что вполне возможно он и впрямь перебарщивает в своих оценках. Действительно, что общего у Хелен с этой старухой, живущей через улицу в деревянном доме и ковыляющей с детской коляской в постоянных изнурительных поисках опохмелки. Когда они после переезда в новую квартиру впервые увидели, как эта нетвердо держащаяся на ногах и испитая женщина гуляет с младенцем, они даже испугались, но, приглядевшись, поняли, что коляска забита пустыми бутылками и наверняка только благодаря этой коляске старуха удерживалась в вертикальном положении. Зрелище было удручающим и наводило тоску, оно повторялось из недели в неделю, а прошлой зимой внезапно прекратилось.

А тем утром Эрвину показалось, что Хелен всерьез согласилась со всем, что он запланировал на их совместное будущее. Они пришли к выводу, что Хелен надо опять пойти на работу и любыми способами избегать своих нынешних подружек-выпивох, а поскольку к врачу идти она отказывалась, то было решено обратиться за помощью к альтернативным целителям.

Следов пьяной гульбы к этому утру уже не наблюдалось, радостное весеннее солнце заглядывало в кухонное окно прибранной квартиры, и создавалось впечатление, будто ничего особо ужасного, тем более непоправимого не произошло. Даже банковские карточки жены были целы. Вечером того дня от Хелен уже не разило ни пивом, ни вином, ни водкой. Она мучилась похмельным синдромом и молча терпела, а Эрвин не мог, да и не хотел через силу ложиться в супружескую постель. Недавняя картина, как оттуда выкарабкивается жена в разорванном платье, каменным изваянием стояла перед глазами и была до ужаса похожа на юношеское воспоминание об одной тартуской потаскухе, пару дней прослужившей подстилкой в их комнате в студенческой общаге. У той тоже одна нога была в сапоге с высоким голенищем. В тот раз.

Эрвин постелил себе на диване в кабинете, и это было впервые за все время их супружества, когда оба были дома, но спали порознь.

Целая неделя прошла спокойно, и Эрвину уже показалось, что жизнь начинает входить в наезженную колею. Тут наступил день их свадьбы, двадцать шесть лет, и когда вечером он пригласил жену поужинать в ресторане, то почти без колебаний заказал бутылку шампанского. Все же дата, и ее следовало отметить. В тот вечер он не стал стелить у себя в кабинете, но его неприятно поразило то напряжение, что гнездилось в супружеской кровати, словно за это короткое время они стали друг другу совершенно чужими, а когда, наконец, он отважился коснуться жены, та отпрянула.

— Не надо, — будто испугавшись, сказала Хелен. — Я заразная…

Эрвин задрожал всем телом, как человек, выкинутый нагишом на мороз. Больше жена ничего не добавила. Эрвин расспрашивать не посмел, словно боясь услышать самое ужасное.

Когда на следующий день он вернулся с работы домой, Хелен была вусмерть пьяна. Издавая нечленораздельные звуки и выдавливая слова, понять которые было невозможно, натыкаясь на стулья и стены, она, как заведенная гигантская игрушка, безостановочно ковыляла из комнаты в комнату. Поначалу Эрвин, онемев, наблюдал за непонятными манипуляциями, но потом до него дошло, что жена пытается одеться перед уходом из дома. Уже готовая выйти, она своим одеянием напоминала огородное пугало, вдобавок и шагу не могла ступить, чтобы не пошатнуться. Эрвину пришлось очень постараться, чтобы удержать ее. После возни, показавшейся ему бесконечной, жена выдохлась и уснула прямо в прихожей.

Мне надо было дать ей уйти, поймал себя Эрвин на недоброй мысли. Плевать на то, что могло бы с ней случиться.

Назавтра Хелен ничего не помнила. Чувствуя смутную, но тяжкую вину, она была тише воды, ниже травы, уверяла, что ничего подобного больше не повторится. Что это было в последний раз, что она возьмет себя в руки и…

Эрвин поверил или сделал вид, что поверил, и больше они к этому разговору не возвращались. Когда дней через десять им пришлось пойти на юбилей к брату Эрвина, он измучился от панического страха и сомнений, что Хелен опять наклюкается, а он потом будет сгорать от стыда перед родными и знакомыми. Но ничего страшного не случилось, напротив — Хелен вела себя достойно и лишь пригубливала рюмку. Домой они добрались после полуночи. Уставший Эрвин тотчас завалился спать, а когда проснулся от ужасного грохота, увидел лежащую на полу пьяную жену со здоровой ссадиной на голове.

— Видал, как я держалась перед твоей родней, — лепетала Хелен. — Я ведь могу себе позволить за это маленькую премию.

В первый момент Эрвин не понял, где среди ночи жена раздобыла алкоголь, потому как, по его мнению, дом был от пойла очищен. В последнее время он как ищейка постоянно обследовал все мыслимые и немыслимые места, и что правда то правда — именно в последних иногда спиртное и обнаруживал. Оставался вариант, что Хелен стянула с праздничного стола одну-две бутылки. Точнее, своровала их. Такая вероятность перепугала Эрвина, он уже представлял, что кто-то из родственников вполне мог заметить то, что делала Хелен, и разнести сплетню в сильно раздутом виде.

Такие, значит, наши дела, думал он, ощутив настоящий ужас и унижение.

Этот эпизод — по сути, незначительная мелочь — в каком-то смысле был настолько выразительным, что стер в душе Эрвина последнюю крупицу надежды. Дальше приукрашивать действительность он не мог. Внезапно в оболочке Хелен стали жить две абсолютно разные женщины. Ласковая, заботливая и милая, с которой только и радоваться жизни, и непредсказуемая запойная пьяница. Эрвин ничего не мог поделать с тем, что перед его глазами неотступно и все более угрожающе маячил отталкивающий образ спившейся развалины — женщины, толкающей перед собой детскую коляску с пустыми бутылками из-под пива.

Эрвин понял — деваться некуда, теперь придется что-то предпринимать, ибо дальше так продолжаться не может.

Вообще-то он задумывался о необходимости решить проблему и найти какой-то выход только тогда, когда — образно выражаясь — жареный петух клевал в одно место, но если Хелен не пила несколько дней, а повседневная суета поглощала время и было не до размышлений, все текло по-прежнему. До следующего раза, который не заставлял себя долго ждать. Однажды вечером Хелен не вернулась. Ее телефон лежал дома на столе. Эрвин не знал, что и думать и где искать жену. Когда Хелен не объявилась и к следующему вечеру, Эрвин поймал себя на мелькнувшей мысли, что, возможно, это к лучшему…

Мысль его ужаснула. «Возможно, это к лучшему…» означало, что если с Хелен что-нибудь случилось, это разрешило бы проблему.

Ему вспомнилось, что когда-то, в детстве, по соседству с их квартирой жила семья, и ее глава почти еженедельно спал в подъезде. Жена не пускала его в дом, и он проваливался в пьяное забытье прямо на лестнице. Как-то зимой дверь подъезда внизу оказалась запертой, и мужик тут же у дома насмерть замерз в сугробе. В тот раз Эрвин понял, что их семья, да наверняка и соседские вздохнули с облегчением, даже с радостью.

Одноклассник Сийм, с которым Эрвин сидел за одной партой, уже много лет назад спился до смерти. Довольно много знакомых алкоголиков влачили жалкое существование. Им никто не сочувствовал, скорее относились с укоризной или, качая головами, говорили, что сам, мол, виноват.

Когда Хелен через пару дней появилась как нашкодившая собака и попыталась в свое оправдание что-то беспомощно соврать, Эрвин, скрепя сердце, обошелся с женой так, как обходятся с пропойцами или преступниками. Погода была уже более или менее теплой — все-таки май на дворе, — и без особых надежд и иллюзий он отвез Хелен на дачу, где ей предстояло выживать без денег, банковских карточек и телефона. Забил холодильник недельным запасом продуктов, а там — пусть сама справляется. Это была словно ссылка на поселение, домашний арест или что-то в этом роде. Хелен не сопротивлялась. Апатично, будто не в силах даже подумать о чем-либо, тем более что-то сделать, она беспрекословно подчинилась всем требованиям Эрвина.

Через неделю Эрвин приехал с провизией на дачу и застал там Хелен с ее финской подругой, они пили и веселились. Он выгнал финку и дал себе зарок, что отныне будет относиться к жене-алкоголичке без всяких поблажек. Но наутро Хелен было настолько худо, что Эрвин не выдержал, смягчился — не смотреть же, как она подыхает, — и принес из магазина пару пива. Хелен уверяла, что опохмеляется в последний раз, что никогда в жизни такого больше не будет, что только теперь она поняла — жена впервые признала это, — что алкоголь превратился для нее в серьезную проблему и она сделает все от нее зависящее, чтобы больше не пить.

Слова, слова… вздохнул Эрвин, осознавая при этом, что иной возможности, как опять им поверить, у него нет.

Спустя несколько дней позвонил Ханнес:

— Что происходит? Ты вообще знаешь, что творится с мамой!

Сын с невесткой, случайно оказавшись в тех краях, решили проверить дачу — не было ли взлома, не случилось ли еще какой неприятности.

Эрвин помнил, как у него внезапно перехватило дыхание, возникло жуткое ощущение, что под ним закачался стул, а конторское помещение пошло волнами. Перед глазами всплыли вполне реалистичные картины того, что сын мог увидеть на даче… Эрвин понял, дальше скрывать порок Хелен он не сможет и эту чашу позора ему придется смиренно выхлебать до дна, но одновременно и забрезжила слабая надежда на то, что, возможно, теперь, вместе с сыновьями, они смогут переломить ситуацию.

Выяснилось, что Хелен заняла у соседей денег и притащила с собой полную сумку спиртного. Дело обстояло из рук вон плохо. На следующий день Эрвин отправился на дачу уже вместе с сыновьями. Когда вечером возвращались домой, ему казалось, что наконец-то стыд и угрызения совести жены были искренними.

В конце концов, Хелен могла бы обуздать свои желания. Все пьют, но далеко не все безнадежно опускаются на дно стакана, размышлял он.

Довольно долго было спокойно, на Иванов день поехали на дачу, вместе жарили на гриле мясо и пили только квас. Эрвин уже давно не ощущал сплоченности своей семьи, теперь все словно протянули руки, чтобы вытащить мать из трясины, и это не какой-то там чрезмерно мелодраматичный образ — так оно и было в полном смысле слова.

На следующей неделе начался невероятной силы дождь, с неба часами лилась вода, город тонул в волнах, так что многие ездили по улицам в лодках. Потом ливень прекратился, но всего на несколько часов, будто давая себе передышку или накапливая новые силы, чтобы еще яростнее обрушиться на землю.

Все плохое когда-нибудь заканчивается, пришло Эрвину в голову тем утром, когда ненадолго затворились хляби небесные и выглянуло торжествующее солнце, однако его сердце болезненно защемило, когда он подумал, что и все хорошее тоже исчезает, словно бы его никогда и не было.

Тут-то Ханнес и позвонил.

* * *

Когда Эрвин после обеда этого так неудачно начавшегося для него дня садился в машину, чтобы ехать на дачу и возиться со своей в очередной раз запившей женой, никакого четкого плана или программы у него не было. Он понимал, что жизнь требует своего и надо жить дальше, только вот по-прежнему уже никак невозможно. Это как застрявшая в песке машина — хоть и поддаешь газа, но лишь вязнешь еще глубже. Он почувствовал на глазах слезы. Уже сам себя жалею, подумал он, и это чувство к себе только усугубило его горькое настроение.

Что же делать? Как снова наладить жизнь? Ему казалось, что в последнее время он только и делает, что сидит над раскрытой книгой, упершись пустым взглядом в какую-нибудь бессмысленную точку, будто в надежде именно там обнаружить решение.

Кстати, а разве можно найти решение для другого человека?

До дачи оставалось ехать минут десять, когда Эрвин свернул на проселок. Внутреннее напряжение от собственной беспомощности нарастало в нем с каждым километром, и ему приходилось, в прямом смысле слова, силой подавлять желание биться головой о приборную панель. Он долго сидел зажмурившись. Вокруг стояла неестественная тишина и единственное, что он чувствовал, это свои дрожащие пальцы на шершавой поверхности руля. Наконец, ушей коснулся шум. Был уже конец июня, и автомобильное движение в пригородных дачных районах стало оживленнее. Шум словно бы разбудил Эрвина и внезапно с необыкновенной ясностью он увидел, сколь безнадежным было его положение. В голове не роилось ни единой спасительной мысли. Только по радио бесстрастным голосом передавали, как в ходе пьянки тридцатичетырехлетний алкаш убил тещу и тяжело ранил свою жену.

Алкоголики непредсказуемы, неожиданно встрепенувшись, подумал Эрвин. Ему вспомнился тот раз, когда Хелен хотела спьяну выйти из дома, а он пытался помешать этому. Тогда Хелен вдруг набросилась на него с кулаками и лупила по лицу с какой-то особенной и злой силой. И вообще за последнее время жена очень изменилась. Из недр ее души то и дело выплескивалась немотивированная злоба, но когда Хелен мучило похмелье, она становилась рабски покорной.

Тут Эрвину пришло в голову, что если он обнаружит жену в жалком состоянии, колотящуюся от похмелья, то, увидев бутылку пива, она вряд ли станет вникать в то, какую бумагу ей предложено подписать. Может, и подпишет!

Предположение, что жена без проблем подмахнет все подсунутые ей документы, обрадовала Эрвина сверх ожидания. Он даже хихикнул, будто услышал что-то смешное, и прикинул, что уже завтра надо будет выяснить, как без особых потерь исключить Хелен из бизнеса и из своей жизни, иными словами, дать ей откупного. Получив все необходимые подписи, он организует маленькую квартирку где-нибудь в захолустье, и станет поддерживать ее ежемесячной суммой в разумных пределах, и тогда только Хелен решать, спиваться до смерти или, наконец, образумиться.

Да, но пройдет ли все так гладко, как померещилось ему за этот краткий миг?

Эрвин прекрасно знал, что Хелен далеко не дура, наверняка и с пьяных глаз способна сообразить, что ее хотят всего лишить. Да и к тому утопическому захолустью она тоже приклеена не будет! Пропив деньги, жена объявится у него или сыновей, горячо и театрально станет клясться и божиться, что это в последний раз, но такие заверения, и это всем хорошо известно, живут лишь до следующей рюмки.

Неужели и впрямь тупик, думал Эрвин, вновь трогаясь с места. Дорога, в конце которой только смерть.

Эрвин не мог припомнить ни одного случая, чтобы кто-нибудь из его пьющих знакомых окончательно завязал. Да, говорили, будто тот или другой больше и капли в рот не берет, но эти истории звучали для него скорее пустой антиалкогольной пропагандой, и в них верилось с очень большим трудом. Внезапно перед глазами Эрвина всплыла утренняя картина — Артур одним легким движением возвращает на место зеркало, и все опять становится как прежде… В один прекрасный день принять решение — больше ни единого глотка — в итоге это всего-то и свелось бы к небольшому изменению уклада жизни … думал Эрвин, словно в лихорадке.

Но возле придорожного магазинчика он неожиданно для самого себя остановил машину и с противной ехидцей в душе купил три бутылки пива.

Дверь дачи была открыта настежь. Он представил себе, как Хелен с зеленым лицом безвольно сидит на диване, завидев его, съеживается, пытаясь забиться в уголок и стать невидимкой, а он вместо того, чтобы пилить жену и осыпать упреками, весело гремя бутылками, наливает пива и дает ей опохмелиться. Неслыханно, подумала бы Хелен.

Неслыханно, подумал бы и он, не в силах даже вообразить себя в этой роли.

Толком еще не выйдя из машины, Эрвин уже заметил, что посаженные у входа кустики многолетнего мака вытоптаны, а пожухлые, ставшие синюшными лепестки валяются на земле многократным укором. Роскошные махровые маки еще при жизни матери Эрвина составляли гордость дачи, а теперь кто-то рухнул в цветы или даже провел на них пьяную ночь.

Незлобивое настроение, еще минуту назад владевшее Эрвином, сменилось приступом ярости. Он закинул бутылки с пивом на заднее сиденье и решительно вошел в распахнутую дверь. То, что встретило внутри, удивления не вызвало. На полу осколки стаканов и тарелок вперемешку с объедками, на столе еще целая куча стаканов и чашек с окурками — здесь веселилась большая компания, мелькнула тревожная мысль. Небось, эта финская тетка полгорода притащила за собой. Какая наивность… досадливо покачал головой Эрвин, вспомнив, как тогда поверил, что его жесткое обхождение поставит подругу-алкашку на место.

— Таких гонишь в дверь, а они лезут через окно, — злобно пробормотал он.

Эрвин обошел дом, но Хелен нигде не было. Возможно, компания расползлась. С таким же успехом они как раз сейчас могли где-нибудь опохмеляться. Или дремать на пляже. Все-таки лето. Пересчитав чашки и стаканы на столе, Эрвин пришел к выводу, что сборище состояло из пяти-шести человек. Что, если они снова нагрянут, а он при всем желании не будет в состоянии даже дать отпора. Они заставят его пить с ними или просто начнут каким-то образом терроризировать. В худшем случае к нему применят особую жестокость или даже насилие. Тут сопротивляйся не сопротивляйся.

Эрвин вышел во двор и осмотрел подъездную дорожку, где на влажной почве виднелись свежие следы. А вдруг они все же уехали, мелькнула надежда, а Хелен отдыхает где-нибудь неподалеку, в тенечке под кустом, просто он пока не заметил жены. Принудив себя успокоиться, Эрвин уселся на солнцепеке на крыльце.

Ему вспомнилось, как отец начинал строить дачу. То было время кооперативов. В хороших местах стали возводить крошечные садовые домики. Объем был ограничен, материалов не достать, даже умелых строителей — раз-два и обчелся. Все приходилось делать своими руками. Изучать по справочникам виды работ и набираться опыта путем собственных болезненных ошибок. На сегодня многие из тех дачных хибарок перестроены в дома, где можно жить круглый год. Несколько лет назад и он сделал основательный ремонт, чтобы у семьи был достойный летний дом.

И что теперь, с горечью думал он. Но тут заметил шевеление на соседском участке и чуть было уже не окликнул хозяйку, чтоб расспросить про Хелен, однако вовремя сообразил прикусить язык и убраться в комнаты подальше от позора. Он представил себе, что здесь могли видеть соседи. Чудо, что они полицию не вызвали. Или вызвали? И всю компашку увезли в вытрезвитель?

Все же ему не верилось, что дело зашло так далеко, но перекинуться парой слов с соседкой он, тем не менее, не решился. Может, попозже. Может, еще извиняться придется, оправдываться и давать оптимистичные обещания.

Ноги липли к полу. Рядом со шкафом стоял ящик с пустыми бутылками из-под ликера «Старый Таллинн». Как они жрут такую гадость, с отвращением подумал он. В углу комнаты свалены чужие вещи. Какие-то сумки, портфель, авторадио. Первым побуждением было выкинуть все это барахло из дома, но, почувствовав увесистость портфеля, Эрвин открыл его и обнаружил внутри ноутбук. С виду дорогой «НР», и у него рука не поднялась взять и просто выбросить его. На секундочку им овладел соблазн присвоить компьютер. Но лишь на секундочку. Связываться с теми, кто использует его алкоголичку-жену, он не желал.

Тут его взгляд остановился на видеокамере, что лежала на полу рядом с автомобильным радио.

В мозгу зашевелилась какая-то ужасно тягучая мысль, что если камерой недавно пользовались, он сможет увидеть, что происходило на его даче, пусть даже картины эти будут безжалостными, похабными и тошнотворными… Но что проку с того, что я все это увижу? — спросил он сам себя и не сумел ответить. Какую пользу приносит знание правды? Может, сейчас гораздо полезнее закрыть глаза и заткнуть уши?

И вообще, почему человек стремится увидеть то, чего видеть не хочет? Из банального любопытства? Или это некая необъяснимая, подспудная страсть?

Торопливо отступая на несколько шагов, словно пытаясь уйти от искушения, убежать из зоны влияния камеры, Эрвин уже осознавал, что сейчас вновь шагнет в обратном направлении, протянет руку и станет тупо смотреть на то, что там заснято… Эх, такова человеческая натура, подумал он как бы в свое оправдание.

Но камера показала детей на морском побережье. Незнакомых детей, бегающих по песку и резвящихся в мелководье.

Эрвин отмотал материал вперед-назад и увидел летние кадры жизни чужой семьи, из тех, что с умилением пересматривают десяток или несколько десятков лет спустя. Он понял, что снятое камерой не имеет ничего общего с попойкой у него на даче. И что у него в углу лежат краденые вещи.

Очевидно, разбили стекло в дверце какого-нибудь автомобиля и взяли то, до чего дотянулись, размышлял он поначалу равнодушно, словно сторонний наблюдатель, но затем до него дошел сам факт произошедшего, и руки Эрвина задрожали.

— Час от часу не легче, — с тоской пробормотал он.

Осознав, какие гнусности творятся рядом с ним, и, поняв, что хоть и косвенно, но он тоже втянут во все это, Эрвин совсем обессилел. Время потекло мимо него, и ему стало казаться, что вместе со временем утекает последняя возможность что-то изменить, исправить или наладить. Но тут, к его великому изумлению, в голову пришла ошеломительная мысль, что если жена впутана в какую-то воровскую историю, то ее могут посадить. Мысль, в первый момент испугавшая, завладела им и неожиданно понравилась.

А вдруг тюремное заключение помогло бы решить мучительные проблемы Хелен — она образумилась бы и, возможно, избавилась от зависимости. Размеренная жизнь жены полетела бы в тартарары, и, выбитая из колеи, в шоковом состоянии она, скорее всего, опять обрела бы здравый смысл и способность отличить добро от зла… Но тут нить размышлений Эрвина оборвалась. Это могло бы стать решением проблемы для кого угодно, но не для них — его круг не переварит грязного воровства. Обильные возлияния он простил бы скорее…

Да и вообще, захочет ли полиция возиться с какой-то мелкой кражей, словно бы отбиваясь от привязавшейся мысли, раздумывал он.

Эрвин прекрасно осознавал, что если бы дело всерьез приняло хреновый оборот, он сделал бы все возможное, чтобы замять историю и спасти от позора честь семьи. Словно в подтверждение этой новой мысли, Эрвин взял с дивана скомканное одеяло и прикрыл им чужие вещи.

— Чтобы кому-нибудь случайно не бросилось в глаза, — выдавил он сквозь зубы и тоскливо вздохнул: — Прямо тошнит от всего этого!

Глубоко дыша и опасливо косясь в сторону соседнего двора, он обошел вокруг дома. Посаженные много лет назад деревья и кусты вытянулись и разрослись, так что теперь основная часть участка была скрыта от посторонних глаз. Тем не менее Эрвин старательно делал вид, будто чем-то занят за домом. Вроде как что-то ищет. По сути, я и впрямь ищу, подумал он. Пропала моя жена.

В саду Хелен не было. Наверняка вся эта кодла — он далеко не был уверен, что гости уехали, — отправилась на пляж, рассуждал он, стоя под яблоней и рассеянно трогая свисающую с ветки веревку. Ее привязали довольно высоко, а в траве под деревом и прямо перед ним лежало развалившееся садовое кресло. Ну, конечно, расклеилось от дождя, обозлившись, решил Эрвин. Такие вещи можно бы и под навес оттаскивать. Садовая мебель была совсем новой, но, похоже, дождя не выносила. Он в сердцах пнул обломки ногой.

Поскольку Хелен так и не нашлась, все повисло в воздухе, ситуация продолжала оставаться непонятной, уцепиться было не за что. Эрвин решил идти искать жену на берег и если найдет в какой-нибудь хмельной компании, то просто-напросто уведет домой. Хотя бы даже и силой. Он представил себе эту шайку воров и бомжей. Может, кому-то из них придется съездить по морде? Он живо вообразил эту триумфальную драку и неожиданно успокоился.

По крайней мере в таком случае я хоть что-то сделал бы, подумал он.

Эрвин снял костюм, аккуратно сложил в салоне, из бардачка выудил плавки и надел их, спрятавшись за машиной. После недолгого раздумья сорочку не снял, щелчком запер дверцы, закрыл дачу и спрятал связку ключей под крыльцом. Шагая под сенью сосен к морю, Эрвин чувствовал странное освобождение. Две руки да десять пальцев — вот и все, что он имел при себе. И больше ничего. Но вдруг пришло ощущение, что этого мало. Что он вовсе не свободен, а беззащитен.

* * *

На пляже Эрвина поразил необыкновенный цвет воды. Под блеклоголубым, подернутым легкой дымкой тумана небом неподвижно стояла кроваво-красная вода. Полуголые, будто излучающие яркий свет люди образовали на прибрежном песке беспокойно меняющийся узор. Многие стояли у кромки или бродили вдоль берега по колено в воде. Почти никто не купался, и у него возникло странное впечатление, что все они остерегаются диковинного и довольно устрашающего цвета моря.

Эрвина охватило гнетущее чувство, что это побережье он видит впервые, и все проведенные здесь детские годы словно бы разом вычеркнуты из жизни. Что по непонятным причинам он оказался в совершенно чужом месте, где не знает, как ему дальше быть. Неожиданно пришло сравнение с опрокинувшимся на спину жуком. С беспомощно дрыгающим лапками существом, которое изо всех сил старается что-то сделать, но лишено даже малейшей надежды на спасение. Картина вышла настолько мощной, такой болезненно правдоподобной, что его руки и ноги непроизвольно и противно задергались. Песок хрустел между пальцами ног, а пальцы рук хватались за воздух.

— Чужой… — с драматическим надрывом процедил он сквозь зубы, сам не понимая, имеет в виду пляж или себя.

Затем решительным шагом Эрвин подошел к линии берега. В безветрии тускло мерцала гладь воды. Она и впрямь была красноватой и с виду, словно состояла из какого-то вязкого вещества.

Безоблачное небо было подернуто туманной пеленой. Солнце сквозь нее проглядывало лишь бледным диском. Лениво шевелящиеся дачники не отбрасывали теней, и поэтому создавалось впечатление, что люди парят над светлым песком.

Каждое свое лето — в большей или меньшей степени — Эрвин проводил на этом берегу, вырос здесь, но ничего подобного раньше не видел. Наверняка всему виной эти беспрерывные дожди, недолго думая, решил он. Красно-бурые болотные воды влились в речные потоки и устремились к морю, там, в какой-нибудь бухте, эта взвесь резко задержалась, и ее прибило к берегу. Будет стоять без движения, пока не подует ветер.

Никакой мистики, подумал он. Ничего противоестественного.

Так Эрвин попытался объяснить для себя странный каприз природы, доказать, что в основе любого неземного явления лежат свои земные причины, но это не успокоило его, наоборот — кроваво-красная вода под сизым небом вызывала жутковатый трепет. Наполнила дурным предчувствием, отогнать которое он был не в состоянии. С какой-то особенной болью Эрвин почувствовал, что мир внезапно стал другим.

Знакомые лица и выглядели знакомыми. Но у него появилось смутное ощущение, что они запомнились ему по фотографиям или с телеэкрана, а в реальной жизни он с ними никогда не соприкасался. Только заговорив с одним из них, Эрвин вдруг вспомнил, зачем вообще пришел на пляж. Пропала моя жена, подумал он.

Моя пьяная жена шляется где-то здесь живым пятном позора. Не могу сказать, что на мнение окружающих мне наплевать. Вовсе не наплевать, помрачнев, подумал он, резко повернулся спиной к собеседнику и отошел в сторону.

Вода была цвета крови, небо подернуто сизой пеленой.

Под ногами скрипел песок, и этот звук походил на печальное курлыканье журавлиного клина. Эрвин скользнул цепким взглядом по дюнам, но Хелен нигде не увидел. Да ее здесь и не должно быть, прикинул он, зная, что жена не жаловала начало пляжа с его столпотворением отдыхающих и всегда предпочитала уходить подальше.

Ему казалось, что он бродит туда-сюда по пологим дюнам уже бесконечно долго, однако среди зарослей песчаного колосняка не обнаружил Хелен ни в одиночестве, ни в какой-либо пьяной компании. Эрвин хоть и откликался на приветствия многочисленных знакомых, но спрашивать у них о Хелен не решался. Наконец, недалеко от реки, что все несла и несла в море красноватую воду, он, окончательно замотавшись, устало опустился на песок. День становился душным. Сорочка, которую он так и не удосужился снять, казалась влажной тряпкой.

Закрыв глаза, Эрвин лежал на теплом песке и до него доносились неясные звуки — чьи-то оклики, детский плач — гул голосов то приближался, то удалялся. Ему вспомнилось, что о чем-то подобном он читал, — некто лежал в закрытом гробу и слушал, как люди разговаривают о чем угодно, только не о том, чего жаждала его душа. Главный герой той истории понял, что, собственно, никто и не скорбит о нем, напротив, кое-кому его смерть доставила даже радость. Самое чудовищное было то, что в хоре болтовни он узнал голоса родных. Тех, кого любил, и о ком думал, что они тоже любят его.

Внезапно Эрвин решил, что слышит знакомый голос. Голос Хелен. Он доносится еще издалека, слов не разобрать, но тембр голоса ее. Эрвин ощутил, как в душе тепло шевельнулось какое-то забытое и хорошее чувство. Он решил пока не открывать глаз, лежать неподвижно до тех пор, пока Хелен не воскликнет:

— Это же мой муж! Представляете, я нашла на берегу своего мужа!

Эрвин прождал довольно долго. Даже устал от ожидания. Потерял надежду и, в конце концов, пришел к выводу, что звук знакомого голоса был иллюзией — всего лишь обманчивым порождением его сокровенного желания. Глаз, чтобы оглядеться, он не открыл, поленился, и ничто в этот момент его не волновало. Вот так бы лежать и лежать. А пока что Хелен вернется на дачу, увидит его машину, и если у жены осталась хоть капля разума, она постарается уничтожить следы попойки, отмоет замаранный пол и хотя бы на скорую руку все приберет.

Пусть так, подумал он.

Когда Эрвин очнулся от краткого или длительного забытья, кругом будто стемнело. Сейчас начнется дождь, встревоженно подумал он и сел. Небо затянуло тучами, а на темной воде белели пенистые полосы. Пляж как вымер, и только слева, там, где за устьем реки заканчивался песок и возвышался глинт, суетился народ. Там мигали огни скорой помощи и виднелись машины, окрашенные в цвета полиции. И если машины стояли наверху, на обрыве, то народ толпился у моря, и, похоже, именно внизу происходило что-то страшное.

Но что там могло случиться, задумался Эрвин, и вдруг его сердце болезненно сжалось. Ему вспомнились сразу два обстоятельства — вначале случай, когда как-то под вечер он остановил машину на этом глинте, и они с Хелен вышли полюбоваться закатом, а Хелен ни с того ни с сего с неожиданной силой прижалась к нему и воскликнула: «Кошмар! Эта пропасть притягивает, держи меня крепче, чтобы я вниз не прыгнула!» Затем перед глазами возникло развалившееся садовое кресло под яблоней и свисающий с ветки обрывок веревки.

Несмотря на охватившую его безумную тревогу, Эрвин не мог даже пошевелиться. Он неотрывно смотрел в сторону обрыва, но разобрать что-либо было невозможно. Его полностью парализовало ощущение, что с Хелен случилась беда, и все происходящее в нескольких сотнях метров связано с его женой. Конечно, весьма маловероятно, но он, тем не менее, был в этом уверен.

Вместо того чтобы вскочить, нестись к толпе и все выяснить, он кинулся на песок и прижался к нему лицом. Внезапно он узнал то, чего не хотел бы знать никогда, — заглянув в себя, он увидел, что вот только сейчас всей душой пожелал, чтобы все оказалось именно так, как ему с испугу померещилось.

Он жаждал смерти Хелен.

Алкоголизм жены вторгся в его жизнь и прилип к нему как грязь, он пытался стряхнуть с себя эту грязь, но она, уже заметная всем, не отставала, а с каждым днем только сгущалась. Однако сейчас ему было дико стыдно за себя.

— Человек не должен так думать, это бесчеловечно! — скрежетал он зубами, чувствуя между тем, что это желание, высунувшееся на миг откуда-то из глубин души, никуда не исчезает. И не исчезнет. Наоборот, поднаберется сил и смелости, и в один прекрасный день он уже перестанет его стыдиться.

Не в силах дальше лежать на песочке наедине со своей интуицией, Эрвин быстро направился к месту происшествия. У моста через реку стояла небольшая группа людей.

— Что случилось? — спросил Эрвин.

— Ай, да опять кто-то с обрыва прыгнул, — ответили ему.

Он по инерции двинулся дальше и притормозил только на середине моста. Там и остался стоять, глядя, как вода бурным потоком стремится к морю. Левый берег реки подмыло, из-за чего речное устье небывало вздулось.

Пусть так, подумал он.

Content

Тоомас Винт
ИСТОРИЯ СО СЧАСТЛИВЫМ КОНЦОМ

ИСТОРИЯ СО СЧАСТЛИВЫМ КОНЦОМ

ЧЬЯ-ТО ОДНОКЛАССНИЦА

НАЧАЛО КОНЦА

ЖИЗНЬ, КАК МАТЕРИАЛ ДЛЯ ОДНОГО ДОВОЛЬНО ГРУСТНОГО РОМАНА

ЗА ОКНОМ СУМЕРЕЧНЫЙ ПАРК

СЛУХИ, ПОДЛЫЕ ИЛИ ЧУДОТВОРНЫЕ

ПТИЧЬЯ СТАЯ ОБМАНЧИВЫХ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ

ДОЖДЬ… ВСЕ ИДЕТ И ИДЕТ…

ОБЫЧНЫМ ОСЕННИМ ВЕЧЕРОМ

НА ПИКЕ

КРОВАВО-КРАСНАЯ ВОДА ПОД СИЗОЙ ПЕЛЕНОЙ НЕБА