Рондон Цезарь Мигель

Каина

Роман «Ка Ина» написан по одноименному телесериалу. Героиня его, подобно Маугли, младенцем попала в логово ягуаров и была вскормлена их молоком. Затем ее воспитывал колдун, который пообещал ей вечную молодость, запретив при этом рожать — чтобы красавица Манинья не смогла увидеть в глазах ребенка собственную старость и смерть. Жизнь, однако, распорядилась по-иному: Манинья родила девочку, приказала ее уничтожить, но та чудом выжила. А через много лет они, не подозревающие о своем кровном родстве, встретились как соперницы, полюбившие одного и того же мужчину...

Цезарь Мигель Рондон

Каина

Глава 1

О поселке Сан-Игнасио-де-Кокуй издавна идет дурная слава, и любого жителя Каракаса, рискнувшего отправиться в эту глухомань, сведущие люди обязательно попытаются остановить:

— Всем известно, что там живут колдуны и водится всякая нечисть. А кроме того, можно запросто нарваться на банду наркодельцов или на колумбийских партизан, кочующих по сельве.

Им надо чем-то кормиться, поэтому они без зазрения совести оберут тебя до нитки, если вообще оставят в живых.

— При чем тут колумбийцы? Я еду всего лишь в приграничный район Венесуэлы, — возражал такому доброхоту Фернандо Ларрасабаль, новоиспеченный путешественник, вздумавший осчастливить Сан-Игнасио благами цивилизации — построить там туристический комплекс.

— Ты наивен, как младенец, Фернандо! — сердился его оппонент. — Уж тебе-то ни в коем случае не следует соваться в это вместилище дьявола. Даже не знаешь, что в непроходимой сельве трудно установить четкую государственную границу. Только на карте она прочерчена сплошной линией, а на местности все выглядит иначе.

Сан-Игнасио расположен на стыке трех государств — Венесуэлы, Колумбии и Бразилии. Тамошние индейцы, например, свободно охотятся на всей территории сельвы, не признавая никаких официальных границ. Так же вольготно чувствуют себя в сельве партизаны и наркодельцы...

— Не говоря уже о колдунах, — насмешливо добавил Фернандо.

— Зря ты так, — обиделся его приятель. — Недооценивать колдунов и глупо, и опасно. Многие за это поплатились. Еще лет тридцать назад в те места, куда ты собрался, валом валили золотодобытчики. Кое-кто из них даже успел изрядно обогатиться, но большинство прогорело. Потому что золото внезапно исчезло!

Только что перед глазами была жила, и вдруг — крупинки золота в ней померкли, потемнели и в одночасье превратились в пустую породу. И сколько потом ни рыли, ни копали — все без толку. Наконец, забросили рудники и поспешили убраться из сельвы. С тех пор и бытует поверье, что не обошлось в этом деле без колдовства.

Правда, некоторые отчаянные головы и сейчас еще устремляются туда в надежде найти золотишко... Может, и ты питаешь подобную иллюзию? Ну-ка, признавайся!

— Нет, куда мне!.. — рассмеялся Фернандо. — Для этого надо быть авантюристом.

Впрочем, туристический комплекс для меня — тоже авантюра. Тем более в таком экзотическом месте!

— Экзотическом? Чересчур мягко сказано. В заколдованном!

— Так это ж и есть самое замечательное в моем проекте, — Фернандо похлопал приятеля по плечу. — Ты не представляешь, сколько у нас любителей острых ощущений, которые не знают, куда выбросить свои денежки! Вот я и предоставлю им такую возможность.

— Ну, дай-то Бог, — с сомнением покачал головой приятель. — Только не говори потом, что я тебя не предупреждал...

Каталина Миранда тоже собиралась в Сан-Игнасио-де-Кокуй. Но в отличие от Ларрасабаля, готовившегося к поездке основательно, Каталина должна была выехать туда экстренно и отнюдь не по доброй воле.

— Это письмо пришло так некстати! — говорила она своему жениху Тони, укладывая дорожную сумку. — В фирме возникли неприятности, я намеревалась завтра вылететь в Нью-Йорк, чтобы еще раз переговорить с партнерами, а теперь вместо этого должна мчаться к черту на рога.

— Может, ты слишком драматизируешь ситуацию? К чему такая спешка? — неуверенно подал голос Тони.

— Нет, если пришло письмо, значит, отец действительно болен. И болен весьма серьезно. Иначе меня не стали бы вызывать.

— Он прямо так и написал: «Выезжай немедленно»?

— Да нет же! — с досадой ответила Каталина. — Я ведь говорила тебе, что мы с отцом в ссоре. Вот уже пять лет не поддерживаем никаких отношений. Отец — очень гордый человек. Он бы никогда не попросил меня приехать, далее если бы умирал...

Письмо написал кто-то из жителей Сан-Игнасио, имени своего он не стал называть.

— Все это выглядит довольно странно, — встревожился Тони. — Я поеду с тобой.

— Не надо, Тони, — твердо произнесла Каталина. — Я не собираюсь там задерживаться. Заберу отца и буду его лечить здесь. Ты же знаешь, как я ненавижу эту сельву!

— Но я также знаю, что ты едешь в... в опасное место. Поэтому и хочу тебя сопровождать.

— Ах вот ты о чем! — устало улыбнулась Каталина. — Не бойся за меня. Я ведь там родилась и жила в Сан-Игнасио до пяти лет. Потом еще несколько раз приезжала туда — уже взрослой.

Спорить с Каталиной было бесполезно — Тони знал это, как никто другой, и ему оставалось только проводить свою возлюбленную до аэропорта.

Дорога ей предстояла долгая и непростая. Сперва Каталина долетела коммерческим рейсом до Пуэрто-Аякучо, потом наняла небольшой частный самолетик и добралась до поселка Гусман-Бланко, где пересела на катер, регулярно курсирующий по реке Гуаинье. На все это путешествие ушло не более шести часов, но впереди был самый трудный и самый неприятный для Каталины отрезок пути: речка Негро. Попасть в Сан-Игнасио можно только по этой речке — на какой-нибудь случайной, удачно подвернувшейся лодчонке.

«Только бы мне повезло! Только бы удалось сразу найти проклятую лодку!» — заклинала всю дорогу Каталина, зная, что попутного транспорта, идущего в Сан-Игнасио, можно прождать иногда и две недели.

Заклинания, вероятно, помогли: спустившись к Негро, она увидела небольшую маломощную моторку, возле которой хлопотали двое мужчин, явно готовя ее к отплытию.

— Добрый день! — радостно воскликнула Каталина. — Вы довезете меня до Сан-Игнасио! — она не раздумывая ступила на трап, но дорогу ей преградил крепкого сложения мужчина, хозяин лодки. — Вы ведь пойдете вниз по реке? — несколько обескуражено спросила она.

— Да! Да! — выскочил из-за спины хозяина совсем молодой парень.

Круглые очки в белой оправе выглядели нелепо на его почти детской темнокожей физиономии. Каталина невольно улыбнулась.

— Спасибо, — сказала она, обращаясь к парню.

— Мы не берем пассажиров, — строго произнес хозяин, недовольный поведением своего подчиненного.

— Я хорошо заплачу, — стала уговаривать его Каталина.

— Сойдите, пожалуйста, на берег! — хозяин лодки был непримирим. — Бенито, помоги сеньорите сойти!

— Но сеньор Рикардо!.. — взмолился Бенито.

— Отставить разговоры! — сердито оборвал его Рикардо. — Мы не берем пассажиров.

— Но я не пассажир, — продолжала гнуть свое Каталина. — То есть, я хотела сказать, что мне просто необходимо срочно попасть в Сан-Игнасио: мой отец, Дагоберто Миранда, серьезно болен.

При этих словах в лице Рикардо что-то переменилось — он впервые взглянул на девушку с насмешливым удивлением.

— Так вы возьмете меня, сеньор? — с надеждой спросила Каталина.

— Нет! — сердито ответил Рикардо.

— Сеньор Рикардо! Коза отвязалась и прыгнула в воду! — закричал внезапно Бенито.

— Вон она! Вон, смотрите!

Рикардо невольно перевел взгляд с Каталины на воду, и, воспользовавшись ситуацией, настырная пассажирка проскочила мимо него в лодку.

— Теперь никакая сила не заставит меня уйти отсюда! — заявила она, плюхнувшись в шезлонг и крепко вцепившись в него руками.

Строгому Рикардо это показалось забавным, и он снисходительно усмехнулся.

Часть пути они проделали в глубоком, напряженном молчании, которое затем стало раздражать Каталину.

— Какая река спокойная, — сказала она лишь для того, чтобы нарушить это тягостное молчание.

— Что вы знаете об этой реке! — почему-то рассердился Рикардо. — Такое спокойствие обманчиво... — он осекся, не желая сказать лишнего. — Так что уж лучше помолчите.

— Ладно, — согласилась Каталина, всем своим видом показывая, что не очень-то ей и приятно разговаривать с таким дикарем. Однако тут же усмехнулась и добавила: — Хотите шоколаду?

— Нет, — буркнул в ответ Рикардо. — Вы, кажется, обещали молчать?

— О да, сеньор! — рассмеялась ему в лицо Каталина. — Вы правы, я лучше посплю. Это мне не возбраняется?

Проснулась она от того, что лодка резко остановилась и какие-то люди с шумом ворвались на ее борт.

— Что вам здесь надо? — встретил непрошеных гостей Рикардо. — Прошу покинуть лодку!

Но несколько дюжих мужчин уже рыскали по палубе, заглядывая в каждый уголок и выясняя, что находится в коробках и бочках, имеющихся на борту.

— Остановитесь! — приказал им властный женский голос, и все обернулись к большой лодке, преградившей путь скромному суденышку Рикардо. — Спускайтесь обратно, — продолжала женщина.

Ее верные слуги тотчас же покорно повиновались, а Рикардо, сохраняя невозмутимость, холодно спросил у женщины:

— Что вам нужно? Вас привлекли бидоны с горючим, зерно или, может быть, вот эта коза?

— Ваши глаза, сеньор! — с вызовом ответила женщина.

Рикардо демонстративно поморщился, давая понять, что вовсе не расположен к подобным играм, и поспешил перевести разговор.

— Меня зовут Рикардо Леон, — произнес он подчеркнуто вежливым тоном. — Позвольте узнать, с кем имею честь беседовать?

— Я Манинья Еричана, — многозначительно молвила женщина, уверенная в том, что это имя произведет на Рикардо должное впечатление.

— Рад познакомиться, — ответил он сдержанно, и в его глазах Манинье не удалось прочесть ни удивления, ни тем более смятения.

— А кто эта женщина? — спросила она, не скрывая своего неудовольствия.

— Каталина Миранда, — сухо представилась Каталина.

— Куда едешь? — грозно спросила у нее Манинья.

— Сеньора, хватит, оставьте их, нам надо спешить, — осторожно взяв Манинью за локоть, тихо проговорил старый индеец, тоже находившийся в ее свите.

— Не вмешивайся, Гуайко, — отмахнулась от него Манинья. — Так куда же ты держишь путь? — вновь обратилась она к Каталине.

— В Колумбию, — ответил за пассажирку Рикардо.

Каталина промолчала, сообразив, что ему виднее, как вести себя в этой ситуации.

— И весь груз вы везете в Колумбию? — спросила Манинья, явно заинтересованным взглядом окидывая лодку Рикардо.

— Все-таки вас здесь что-то привлекает? — миролюбиво спросил он, стремясь избежать возможного конфликта.

— Я же сказала: мне нужны твои глаза. — Манинья пристально взглянула на Рикардо.

— Но я вернусь за ними потом. А пока... Пока возьму твою козу! Она лишняя на борту! По сельве лучше продвигаться налегке.

— Бенито, передай сеньоре козу, — продемонстрировал любезность Рикардо.

Когда они снова двинулись по реке, Каталина спросила у него, кто эта чудовищная женщина.

— Почему же чудовищная? — криво усмехнулся Рикардо. — По-моему, она красавица. Вы не находите?

— Зачем вы сказали ей, что везете меня в Колумбию?

— Нехорошо, когда посторонние знают, куда человек едет, — буркнул Рикардо.

— Господи! Как я ненавижу эту реку, эту сельву! — с досадой произнесла Каталина. — Тут вся земля кишит дикарями, вроде этой женщины и вроде...

— Меня, — продолжил за нее Рикардо. — Что ж, вы правы. Поэтому идите лучше спать, только не забудьте намазаться вот этим, — он протянул Каталине тюбик с кремом от комаров. — Берите, берите. Не то мошкара до утра сожрет вас.

— Я не понимаю тебя, Манинья, — встревожено произнес индеец Такупай, когда лодка Рикардо отчалила от берега. — Накануне ты говорила, что видишь золото, и мы отправились за ним. Зачем же надо было поворачивать вспять, приставать к этим людям? Или ты больше не видишь золота?

— Вижу, Гуайко, вижу. Если бы не его солнечное сияние, то я бы не отпустила так просто этого мужчину с огненными глазами.

— Манинья, опомнись! — испуганно одернул ее Такупай. — Ты забыла, к чему это приводит?

— Нет, я помню, — мечтательно произнесла Манинья, и блаженная улыбка озарила ее лицо. — Такие глаза были только у одного мужчины из всех, кого я знала. А знала я многих! И всех — бросала! Потому что Манинья сама берет мужчин и сама же их бросает... Да...

— Прошу тебя, хватит предаваться воспоминаниям. Мы должны торопиться, пока твое видение не исчезло, — напомнил Такупай.

— Только один меня бросил! — не слушая индейца, исступленно продолжала Манинья.

— И это был мужчина с огненными глазами! С тех пор я не встречала подобных глаз.

— Манинья, остановись, — взмолился Такупай. — Не надо вспоминать, что было раньше. Не надо ввязываться в новую опасную историю! Ты же знаешь, что огненные глаза не предвещают ничего хорошего.

— Да, Гуайко, ты прав. Сейчас я должна думать только о золоте. Эй! — крикнула она остальным членам свиты, расположившимся чуть поодаль в ожидании распоряжений госпожи. — Отплываем!

— Постой, постой, куда ты велела плыть? — в отчаянии воскликнул Такупай, увидев, что их лодка направляется вниз по реке. — Тебе нельзя туда, Манинья! Там — Сан-Игнасио-де-Кокуй! Не стоит возвращаться туда.

— Кому принадлежит эта сельва, Гуайко? — встав в позу повелительницы, спросила Манинья.

— Тебе.

— Значит, Манинья Еричана пойдет туда, куда ей захочется.

— Но, Манинья!.. — умоляюще восклицал Такупай, опустившись перед госпожой на колени. — Там нас ждет беда.

— Манинья Еричана — хозяйка всего! Она никого не боится, и никто не посмеет причинить ей вред! — стояла на своем повелительница сельвы.

Такупай обреченно махнул рукой и умолк. Ему было страшно даже подумать о том, что ждет Манинью впереди. Эта встреча на реке с Рикардо Леоном и девушкой, назвавшейся Каталиной Мирандой, заставила Такупая внутренне содрогнуться. Он сразу с ужасом представил, как могут дальше развернуться события. А тут еще Манинья заупрямилась — во что бы то ни стало ей опять понадобился мужчина с огненными глазами! Как же остановить ее? Как убедить? Ведь не может же Такупай рассказать ей всю правду! Не должен рассказывать! Иначе случится еще большее несчастье...

— Сколько лет прошло с тех пор, Гуайко? — услышал он властный голос госпожи.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он и почувствовал, как мертвящий холод охватил все его существо.

— Не прикидывайся дураком. Ты прекрасно знаешь, о чем я спрашиваю.

— Двадцать пять, — вынужден был повиноваться Такупай.

— Да, у него были огненные глаза, и он меня бросил, — пробормотала Манинья. — Двадцать пять лет тому назад...

Понимая, что госпожа вновь предалась воспоминаниям, Такупай решил проявить безжалостность:

— Я вижу, тебе приятно вспоминать о любовных утехах с тем мужчиной. А почему бы тебе не припомнить, что было потом, когда он тебя не просто бросил, а бросил беременной?! Ты делала все, чтобы уничтожить этот плод, но даже купания в красных водах сельвы тебе не помогли. На какие ухищрения ты ни шла, какие заклинания ни произносила, а живот рос. Ты кричала, как раненое животное, надеясь с криком исторгнуть из себя ненавистный плод... Все было напрасно. И тогда ты поняла, что придется рожать. Позвала Такупая: «Пойдем подальше отсюда, где меня никто не сможет увидеть». Мы спустились вниз по реке Негро, и тут, неподалеку от Сан-Игнасио, ты родила...

— Дальше не надо, Гуайко, — взмолилась Манинья.

— Нет уж, слушай до конца! — не зная другого способа спасти свою госпожу, осмелился перечить ей Такупай. — У тебя родилась девочка. Такупай принял ее на руки. Вот этими руками я держал твое дитя, Манинья!

— Не надо, больше не могу, — выдохнула она.

— Слушай! Только так я смогу заставить тебя повернуть назад и не появляться в Сан-Игнасио. Вспомни, какая в ту ночь была луна. Красная, огромная. Ты взывала к ней, молила, чтобы ребенок родился мертвым. Но твоя заступница отвернула от тебя

свой кровавый лик, скрылась за тучей. И ты рожала в кромешной темноте. А потом, когда услышала крик младенца, сказала мне... Ты помнишь, что ты сказала тогда?

— Прошу тебя, Гуайко, хватит...

— Ты сказала: «Этот ребенок должен умереть. Унеси его куда-нибудь и убей. А мне принеси его мертвое сердце».

Манинья уже не могла говорить и только обессилено махала руками, моля Такупая не погружать ее и дальше в ад воспоминаний.

— Я сейчас закончу, — отреагировал на ее жесты индеец. — Ты была жестокой, потому что тебе дороже всего на свете твоя вечная молодость. «Если я взгляну на нее, — сказала ты, — это будет означать мою смерть. Иди, Гуайко, иди! Жизнь этой девочки для меня — смерть». И Такупай исполнил твою волю — принес мертвое сердце твоей дочери.

— Все, Гуайко, хватит! — обрела наконец голос Манинья. — Мы дальше не плывем! Я хочу сойти на берег и прислушаться к сельве. Надо разобраться... Я запуталась... Не могу понять, что подсказывает мне сельва...

Сойдя на берег, она приказала Такупаю оставить ее одну и, освещаемая полной, с красноватым отливом луной, удалилась в глубь сельвы.

Такупай привычными движениями соорудил себе гамак из лианы и, забравшись в него, принялся размышлять. А подумать ему было над чем! Никогда прежде он не видел свою госпожу такой неуверенной и даже... жалкой. Конечно, он уже давно замечал, что Манинья стареет, сама о том не подозревая. Но сегодня, похоже, она совсем сломалась. Такупай видел на ее лице истинное страдание, когда говорил о девочке.

Неужели в Манинье проснулось материнское чувство? Если это так, то неизвестно, что она может натворить. «Каталина Миранда», — вспомнились ему слова девушки, встреченной на реке. Без сомнения, это она! И теперь Такупаю совершенно ясно, что не мужчина с огненным взглядом заставил Манинью отклониться от курса и свернуть на реку Негро, а девушка... Да, это Каталина Миранда, появившись в сельве, спутала все планы Маниньи Еричаны! Даже золотое сияние, брезжившее впереди, оказалось бессильным. «Это голос крови приказал тебе повернуть, Манинья», — заключил Такупай.

На мгновение он прервал свои размышления, прислушался, чутким ухом уловил присутствие Маниньи, находящейся неподалеку, и повернулся на другой бок. Он не обладал даром Маниньи и не слышал, что ей нашептывает сельва, — старый Такупай мог полагаться только на свой опыт и рассудок. Сейчас ему важно было предугадать дальнейшие действия госпожи. Что же перевесит в ней — чувство материнства или жажда вечной молодости? Решить эту задачу представлялось почти невозможным, поскольку Манинья в последнее время сильно изменилась, и Такупай еще не понял, в чем суть такой перемены. Одно он знал точно: к Манинье подступила старость. Но как поведет себя эта своенравная женщина в старости? Ведь Манинья и старость — понятия несовместимые, взаимоисключающие!

Такупай тяжело вздохнул и кончиками пальцев потер виски. Голова болела, мозг отказывался решать непосильную задачу, интуиция безмолвствовала. Но индеец продолжал напряженно думать.

К Манинье он прибился много лет назад, когда был еще молодым. Пораженный ее красотой в самое сердце, Такупай не мог и помыслить о том, что эта горделивая девушка, повелительница сельвы, обратит на него внимание как на мужчину. И он стал всего лишь ее верным слугой. Сколько лет было Манинье, когда они встретились, Такупай не знал. Один мудрый, всеми почитаемый индеец рассказал ему историю Маниньи, больше похожую на легенду.

— Манинья — дочь принцессы Юномани и голландца, искавшего здесь золото, — пояснял этот старейшина племени, медленно потягивая из кружки горячее травяное зелье. — Принцессе ребенок был ни к чему, и, брошенная в сельве, Манинья росла среди ягуаров. Потом на нее случайно набрел мудрец по имени Памони. Манинье тогда было не больше года. Памони взял ее с собой и обучил всем премудростям жизни в сельве. А перед смертью подарил ей самое большое чудо: заклинание луны.

«Хочешь быть всегда молодой и красивой?» — спросил Памони, и Манинья ответила:

«Хочу!» Тогда он умыл ее молоком ягуаров и сказал: «Отныне ты вручаешь свою душу луне. Будешь всегда мудрой и красивой, но при одном условии! Тебе нельзя рожать, Манинья Еричана, потому что твои дети, станут твоей старостью и твоей смертью.

Если ты родишь ребенка и посмотришь в его глаза, — в тот же миг к тебе начнет неумолимо приближаться смерть».

Такупай и верил, и не верил в эту легенду, но годы шли, а Манинья оставалась такой же молодой и красивой, какой была в первую их встречу.

— Сколько тебе лет? — спросил он однажды. — Двадцать?

— Да. Мне вечно двадцать! — ответила она с победоносной улыбкой.

А потом невесть откуда появился тот роковой мужчина с огненными глазами и так же внезапно исчез... И вскоре Манинья сама открыла Такупаю свою тайну, втянув его тем самым в зловещее поле колдовских сил. «Убей и принеси мне мертвое сердце!» — приказала она.

И Такупай принес мертвое сердце, но — не убил.

Так у него появилась своя, тщательно скрываемая от Маниньи, тайна...

— Гуайко, ты где? — тихо окликнула его госпожа.

Такупай тотчас же ловко спрыгнул с гамака и пошел на голос Маниньи. Она сидела в зарослях папоротника, на огромном замшелом валуне. У самых ее ног вкрадчиво журчал проворный ручей. Лицо, освещенное полной, щедрой луной, казалось испуганным. Даже в темноте можно было заметить, как расширены зрачки Маниньи.

— Ты ничего не видишь, Гуайко? — спросила она, услышав его шаги.

— Нет, Манинья. А что видишь ты?

— Там... там... девочка, — произнесла она с едва уловимой дрожью в голосе. — Маленькая, красивая... В нарядном платьице... Она ищет мать. Зовет: «Мама, мама!»

— Манинья, с каких это пор ты стала пугаться призраков? — преодолев охвативший его ужас, напустил на себя строгость Такупай. — Та девочка — призрак. Она давно умерла. И ты знаешь это не хуже меня.

— Да, Гуайко, да, — рассеянно молвила Манинья, все еще находясь во власти видения. — Но почему она явилась мне именно сейчас, когда я вновь встретила мужчину с огненным взглядом?

— Потому и явилась, — назидательно произнес индеец. — Она хочет напомнить тебе, чем кончаются такие увлечения. Скажи лучше: ты больше не видишь золота?

— Нет, Гуайко. Я больше ничего не вижу.

— А что тебе поведала сельва?

— Она советует то же, что и ты: остановиться, подождать, отдохнуть.

Такупай впервые за всю ночь облегченно вздохнул.

Глава 2

В поселке Сан-Игнасио-де-Кокуй считалось дурным тоном расспрашивать кого-либо о его прошлом. Если человек попал в сельву, значит, для него началась совсем другая жизнь, ничего общего не имеющая с предыдущей. Так полагали немногочисленные жители Сан-Игнасио и были, вероятно, правы.

Начало этому поселку положили золотоискатели, рискнувшие приехать сюда вместе с женами или невестами. Именно ради них — женщин — и был разбит палаточный лагерь, превратившийся затем в поселок. «Негоже нашим возлюбленным маячить вблизи рудников и разжигать нездоровые страсти у всякого сброда, ринувшегося сюда в поисках легкой наживы» — так или примерно так рассуждали добропорядочные мужчины и стали строить для своих дам жилища, более надежные, нежели палатки.

Потом все эти сеньоры, мечтавшие о семье и собственном доме на берегу Негро, куда-то разом схлынули, оставив после себя никому не нужные рудники и чуть поодаль — хлипкие временные постройки, служившие некогда кровом.

Лишь Дагоберто Миранда никуда не уехал, а наоборот, построил дом, вполне приличный для здешних мест, и стал жить-поживать в нем вместе с женой Терезой и новорожденной дочерью Каталиной.

Из прежних обитателей Сан-Игнасио здесь также осталась старуха Тибисай, известная своими странностями, главная из которых заключалась в том, что беднягу никогда не интересовало золото.

— Зачем же ты приехала сюда? — спрашивали у нее самые любопытные, не скрывая своего недоумения и сочувствия к несчастной.

— Господь привел, — неизменно отвечала Тибисай.

После отъезда золотодобытчиков она поселилась в доме Миранды, выполняя обязанности кухарки, прачки, няньки и экономки. Сеньора Тереза никогда не отличалась крепким здоровьем, а родив девочку, и вовсе занемогла, потому все хлопоты по дому легли на плечи Тибисай. Сам же сеньор Дагоберто с утра до ночи возводил другой дом, где, по его замыслу, должны были разместиться бар и небольшая гостиница. Его уверенность в том, что Сан-Игнасио вскоре заполнится новыми людьми, разделяли также Тереза и Тибисай. И — не ошиблись. Поначалу здесь оставались на ночевку лодочники и торговцы, возившие товары в Колумбию, затем они стали доставлять сюда и редких пассажиров. Последние, как правило, задерживались в сельве ненадолго, поскольку мечта о золоте оказывалась блефом.

Но были среди них и такие, кто попадал в сельву по каким-то иным причинам, а потому и не торопился покидать ее. Тибисай говорила о таких людях, что им некуда возвращаться. Возможно, в ее словах и была доля истины — во всяком случае, старуху никто не одергивал и не спорил с ней.

Когда Каталине исполнилось пять лет, Дагоберто Миранда овдовел. Приехавший на похороны отец Терезы увез девочку с собой — в Германию, где он жил и откуда родом была покойная Тереза. Тибисай возражала против такого решения господина, говорила, что будет заботиться о Каталине, как мать, но Дагоберто рассуждал иначе: пусть девочка получит европейское воспитание и образование.

Похоронив любимую жену и добровольно лишившись любимой дочери, он замкнулся, стал неразговорчивым и угрюмым. Так продолжалось до тех пор, пока в поселке не появилась златокудрая красавица Мирейя — женщина хрупкая, утонченная, похожая скорей на парижанку, нежели на жительницу Каракаса. Как же она сможет жить в сельве? Какая беда занесла ее сюда? Эти вопросы приходили в голову не одному

Дагоберто, но именно он взялся опекать Мирейю.

Тибисай встретила ее благосклонно и всячески намекала сеньору, что вот, дескать, Господь послал в его дом хозяйку. И действительно, Мирейя вскоре стала хозяйкой бара и гостиницы, стала даже любовницей и другом Дагоберто, однако назвать ее женой и хозяйкой дома он так и не захотел. Мирейю это, безусловно, обижало, хотя вслух она никогда и никому об этом не говорила.

В последние годы Дагоберто и вовсе охладел к Мирейе, и она переселилась в небольшой домишко, одиноко стоявший у реки еще с тех пор, как здесь обитали золотоискатели. Дагоберто тем временем совсем задурил: окна и двери в своем просторном доме заколотил крест-накрест досками, а сам стал жить в пристройке, ранее служившей чуланом.

Мирейя не могла без боли смотреть на померкшего, осунувшегося Дагоберто, которому она очень хотела помочь, но не знала как — и ее любовь, и ее участие он решительно отвергал. Все чаще Мирейя стала поговаривать об отъезде, но всякий раз ее что-то останавливало. По ночам она долго сидела над толстой тетрадью, делая в ней какие-то записи и мечтая о том, что когда-нибудь ее жизнь радикально изменится к лучшему. Эта заветная тетрадка была предметом всегдашних насмешек Дагоберто.

— Что, пишешь очередной том своего дневника? — говорил он, когда ненароком заставал ее за этим занятием.

Мирейя поспешно закрывала тетрадь и прятала ее в ящик стола.

— Очень бы мне хотелось прочитать, что ты там пишешь, — не скрывая любопытства, заявлял он.

— Это единственный интерес, который ты еще проявляешь к моей особе, — горько усмехалась Мирейя.

В ту ночь, когда Каталина плыла по реке в лодке Рикардо Леона, Дагоберто неожиданно посетил Мирейю в ее домишке и опять спросил с издевкой:

— Все тот же бесконечный дневник?

— Нет, я пишу письмо маме в Каракас.

— Ой, перестань! — поморщился Дагоберто. — Нет у тебя никакой мамы.

Мирейя предпочла не отвечать на этот выпад, зато спросила, что заставило Дагоберто прийти к ней в столь поздний час.

— Сам не знаю, — откровенно признался он. — Возможно, проклятая луна.. В полнолуние мне всегда не спится.

— Нет, Дагоберто, — покачала головой Мирейя. — Тут дело не только в бессоннице.

— А в чем же?

— Я знаю причину твоей грусти: когда над сельвой повисает вот такая полная, багровая луна, ты начинаешь болезненно тосковать по дочери.

— Не говори глупостей, — рассердился Дагоберто.

— Ну, как хочешь, — с обидой сказала Мирейя. — Ведь ты пришел почему-то ко мне, а не к кому-нибудь другому. Я думала, тебе важно именно мое мнение.

— Прости, — повинился Дагоберто. — Действительно, в ту ночь, когда Тереза рожала, была точно такая же луна...

— Почему ты умолк? Расскажи, что было дальше.

— Ты знаешь эту грустную историю наизусть.

— Увы, я знаю только то, что роды были тяжелыми и что принимала их Тибисай. Еще мне известно, что это был первый ребенок, родившийся в Сан-Игнасио-де-Кокуй, и все смотрели на твою дочь как на символ дальнейшего всеобщего процветания.

— Ну вот, я же говорил: ты все знаешь.

— Нет, не все, — возразила Мирейя. — Много раз я спрашивала тебя, правду ли говорит Тибисай, но ты всегда уходил от ответа.

— Я не желаю слушать, что болтает эта сумасшедшая!

— Не такая уж она и сумасшедшая. За много лет я хорошо ее изучила. Она всегда рассказывает эту историю с одними и теми же подробностями, и это убеждает меня в том, что она ничего не выдумывает. Твоя родная дочь родилась мертвой, Дагоберто?

— Нет! Роды проходили трудно, и Тибисай испугалась. Она попросту сбежала! И мне пришлось самому принимать роды.

— Тибисай утверждает, что она сбежала лишь после того, как поняла, что ребенок родился мертвым.

— Чушь! — совсем рассердился Дагоберто. — Подлая ложь! Не смей больше никогда повторять эти глупые россказни!

— Хорошо, не буду. Прости, — примирительно сказала Мирейя. — Налить тебе рому?

— Нет. Я, пожалуй, пойду. Попробую все-таки заснуть.

Выйдя из дома Мирейи, Дагоберто сделал несколько шагов, и тут на него напали трое здоровенных мужчин. В одно мгновение руки его оказались скручены за спиной, глаза завязаны плотной повязкой, а рот зажат тугим кляпом.

— Ведите его, — приказал главарь, голос которого показался Дагоберто знакомым.

Двое бандитов схватили упирающегося пленника за локти и поволокли его в глубь сельвы.

— Стой! — скомандовал главарь. — Теперь можно и поговорить. Мы отпустим тебя, Дагоберто Миранда, если ты скажешь, где спрятал тысячу килограммов золота.

Советую быть откровенным. Иначе мы тебя прикончим, и ты все равно не сможешь воспользоваться своим богатством. Ну, готов отвечать? Вытащите у него кляп.

— У меня нет никакого золота, — с трудом выговорил Дагоберто.

— Врешь! — злобно прошипел главарь и что есть силы ударил Дагоберто по почкам.

Тот пошатнулся, но все же удержался на ногах. Тогда главарь нанес следующий удар, а потом двое других стали пинать упавшего Дагоберто, пока он не лишился

чувств. Когда же сознание вернулось к нему, главарь вновь потребовал тысячу килограммов золота. Дагоберто отвечал презрительным молчанием.

— Привяжите его к дереву, и пусть он там висит, пока не вспомнит, где спрятал золото, — распорядился главарь и добавил, смилостивившись: — Можете открыть ему

глаза, когда я уйду.

— Вы уходите, сеньор? А как же мы? — задал дурацкий вопрос один из бандитов.

— Я же сказал: сторожите его, пока не одумается, — с досадой повторил главарь.

— А мне надо вернуться в поселок.

Солнце уже поднялось довольно высоко, когда Рикардо причалил к берегу и предложил Каталине покинуть лодку.

— Но это ведь еще не Сан-Игнасио! — воскликнула она.

— Ничего, пройдетесь немного по сельве. Здесь недалеко.

— Безобразие! — возмутилась Каталина. — Я же вам заплатила за то, чтобы вы довезли меня до Сан-Игнасио!

— Нет, я согласился взять вас как попутчицу, — возразил Рикардо. — Дальше наши пути расходятся, а мне никак нельзя отклоняться от курса.

— Значит, я должна идти через сельву одна? И вам безразлично, что со мной может случиться?

— Я в вас абсолютно уверен. Прошу только не наступать на змей — потому что опасаюсь не за вас, а за них.

— Вы дикарь и хам! — бросила напоследок Каталина.

— Желаю приятной прогулки! — усмехнулся в ответ Рикардо.

— Вы в самом деле думаете, что с ней ничего не случится? — спросил Бенито, когда Каталина скрылась в сельве.

— Конечно, — успокоил его Рикардо.

В Сан-Игнасио Каталина пришла только к середине дня.

— О дочка, ты ступила на колдовской камень! — приветствовала ее Тибисай. — Теперь ты никогда не сможешь уехать из сельвы!

— Здравствуй, Тибисай, — обняла ее Каталина, не обращая внимания на то, что бормочет эта странная старуха. — Ты узнала меня? Я — Каталина Миранда.

— Конечно, узнала. Но как ты здесь появилась? Я не видела на реке ни одной лодки.

— Мне пришлось идти через сельву, — не стала вдаваться в подробности Каталина. — Скажи, как чувствует себя мой отец?

— Нормально. Пойдем к нему.

И она стала бить металлическим пестиком в дно кастрюли, оповещая сельчан о прибытии гостьи. Кастрюлю эту Тибисай постоянно носила при себе — и всегда первой встречала вновь прибывших.

По сигналу старухи все жители Сан-Игнасио тотчас же высыпали на берег. Оглядев их, Каталина узнала старых знакомых, не было среди них только отца.

— А где же папа? — спросила она у Мирейи. — Он не может вставать в постели?

— Почему? — удивилась та. — Может! Сегодня я не видела его с самого утра.

Наверное, ушел зачем-то в сельву.

— Значит, он выздоровел? — обрадовалась Каталина.

— Да он вроде и не болел, — с некоторой лукавинкой ответила Мирейя.

— А кто же написал мне такое письмо? — Каталина остановилась. — Кто из вас написал, что мой отец едва ли не при смерти?

Все стали обескуражено переглядываться, потом разом загалдели, но автора письма так и не выявили.

— Ничего себе шуточки! — рассердилась Каталина.

— Ладно, не расстраивайся, — взяла ее под руку Мирейя. — Пойдем посмотрим, может, Дагоберто вернулся. А если его еще нет, то отдохнешь с дороги у меня.

— Мы очень рады вашему приезду, сеньорита, — счел необходимым высказать общее мнение сержант Хустиньяно Гарсия, олицетворяющий собой верховную власть в Сан-Игнасио. — Очень рады, что все именно так получилось.

— Но кто же все-таки написал это письмо? — пристально посмотрела на него Каталина. — Как вы думаете, сержант?

— Его написала судьба, — вдруг изрекла Тибисай. — Да, девочка, это судьба привела тебя в поселок, где ты родилась. И теперь нас всех ждут огромные перемены!

Дагоберто дома не оказалось, и Мирейя увела Каталину к себе. А жители Сан-Игнасио еще долго обсуждали так взбудоражившее их событие — неожиданный приезд Каталины Миранды.

Надо сказать, что на тот момент в поселке постоянно проживали всего-то двенадцать человек. Кроме уже названных здесь были: капрал Пруденсио Рейес, много лет подающий прошения об отставке, но неизменно получающий отказ: итальянец Гаэтано Дивилико — партнер Дагоберто по бизнесу, а также зубной лекарь; стряпуха и прачка Инграсия — мать довольно большого семейства, включающего в себя шестнадцатилетнюю дочь Лус Клариту, двух малолетних сыновей и невенчанного мужа — лентяя и пьяницу Абеля Негрона; заключающей в этом перечне следует назвать симпатичную с виду молодую особу Дейзи, работающую в баре у Мирейи и по совместительству промышляющую проституцией.

Вся эта компания, включая несмышленышей Джефферсона и Вашингтона, неотступно следовавших за Инграсией, вскоре переместилась в бар, где можно было продолжить обсуждение за рюмочкой рома.

— А перемены-то нас ждут хорошие? — приставал к Тибисай капрал Рейес. — Может, мне наконец дадут отставку?

— Нет, сынок, ты наступил на колдовской камень, — в который раз отвечала ему старуха. — Это значит, что теперь тебе никогда отсюда не выбраться...

— Что празднуем? — спросил невесть откуда взявшийся бородач. — Ну-ка, Дейзи, налей и мне!

— Если Гараньон пришел в поселок, — жди какой-нибудь пакости, — тихо проворчала Тибисай. — Ох, не нравится мне, что он пришел именно сейчас.

— Да уж, — согласилась с ней Инграсия. — Неприятный тип!

— Это прихвостень Маниньи Еричаны! — напомнила ей Тибисай.

— Свят, свят, — спешно перекрестилась Инграсия.

Прошел день, наступила ночь, а Дагоберто так и не вернулся в поселок.

— Наверное, уплыл в Гусман-Бланко на какой-нибудь случайной лодке, — предположила Мирейя. — Он часто туда ездит по делам.

— И никого не предупреждает о своем отъезде? — спросила Каталина.

— Раньше предупреждал, а теперь...

— Вы с отцом поссорились?

— Нет, — грустно ответила Мирейя. — Просто время идет, а с ним уходят и наши чувства.

— Но, мне кажется, ты все еще влюблена в отца, — заметила Каталина.

— Не знаю... Больше всего мне хотелось бы уехать отсюда. Куда-нибудь в Париж! — Мирейя мечтательно улыбнулась. — Ты бывала в Париже?

— Да.

— Когда-нибудь я туда все-таки уеду!.. Мой поклонник сеньор Гаэтано даже привез мне французский журнал мод. Вот, хочешь взглянуть? Я выбрала там один фасон и уже заказала ткань. Турок Дабой обещал привезти. Он снабжает нас всякими товарами.

Каталина понимала, что Мирейе, соскучившейся по свежим впечатлениям, хочется поговорить, но поделать с собой ничего не могла: мысли уже были заняты обратной дорогой в Каракас.

— Как долго отец может пробыть в Гусман-Бланко?

— Дня два, а то и три.

— Жаль, что я его так и не увижу. Мне ведь завтра надо во что бы то ни стало уехать!

— Как же так? — огорчилась Мирейя. — Уедешь, не повидав отца?

— Меня ждет срочная работа. Если бы не это дурацкое письмо, то я была бы сейчас в Нью-Йорке. Кто же его все-таки написал?..

— Кто бы ни написал, а твой приезд, действительно, был очень нужен, — серьезно произнесла Мирейя. — Дагоберто, слава Богу, не при смерти, но он и в самом деле болен! Его сжигают изнутри тоска и одиночество. Он жестоко казнит себя за то, что не сумел как следует устроить свою жизнь, не сумел наладить отношения с тобой. Считает, что потерял тебя...

— Это он сам так говорил? — несколько удивленно спросила Каталина.

— Нет, Дагоберто упорно молчит, совсем ушел в себя. Стал нелюдимым. Но я-то его хорошо знаю и чувствую. Каталина, сейчас только ты можешь вернуть его к жизни!

— Вряд ли я смогу что-либо сделать. Мы с отцом — чужие люди. Более того: когда встречаемся, то между нами возникает даже враждебность. Прямо искры сыплются!..

Да и вообще мне надо поскорей отсюда уехать. Не знаешь, будет завтра

какая-нибудь попутная лодка?

— Кто ж это может знать? Бывает, что лодки не заходят сюда в течение недели, а то и месяца.

— Нет, я должна что-то придумать! — решительно заявила Каталина. — Мне надо уехать отсюда завтра же!

Утром в Сан-Игнасио произошло еще одно важное событие: по реке Негро прибыли новые люди. Тибисай, как всегда, просигналила общий сбор, и у сержанта Хустиньяно Гарсии появилась редкая возможность продемонстрировать свои властные полномочия.

— Сеньоры, честно говоря, сюда не приезжает столько людей сразу, — волнуясь, сказал он. — Но нам приятно, что вы здесь! Да... Я — сержант Гарсия, высшая власть этого поселка... Поэтому все должны зайти ко мне в участок, предъявить документы и сообщить о цели своего приезда. Согласны? — добавил он неуверенно.

Гости не стали возражать, послушно потянулись за сержантом. Трое из них держались вместе. Это были Фернандо Ларрасабаль, его младший брат Антонио и Жанет — невеста Антонию. У сержанта аж дух перехватило, когда он услышал, что Фернандо намерен построить здесь туристический комплекс.

— Не может быть! То есть, я хотел сказать, что у вас все прекрасно получится, сеньор! Да, вместе с вами в Сан-Игнасио придет прогресс!

С большим трудом Гарсия переключил внимание на четвертую гостью, которая безропотно ожидала своей очереди, устроившись в дальнем углу комнаты. Выражение скуки присутствовало на ее лице.

— А вы, сеньорита, тоже предприниматель? — спросил ее сержант.

— В некотором роде, — уклончиво ответила она. — Во всяком случае, мне тоже хотелось бы начать здесь собственное дело.

— Замечательно! — расплылся в улыбке Гарсия.

— Меня зовут Лола Лопес, — одарила его ответной улыбкой гостья.

— Очень приятно! Сейчас я всех вас провожу в гостиницу.

— Она приехала отбивать у меня хлеб, — мрачно заключила Дейзи, едва взглянув на Лолу. — Проклятье! Здесь и так почти нет мужчин!..

А тем временем Каталина, примчавшаяся, на берег вместе со всеми, безуспешно пыталась уговорить лодочника отвезти ее в Гусман-Бланко.

— Я должен плыть вниз по реке, у меня товар... — тупо твердил лодочник Хуан.

— Вы получите от меня всю неустойку. Сколько мне нужно заплатить? — настаивала Каталина.

— Нет, сеньорита. Меня ждут. А уговор, как известно, дороже денег, — был неумолим Хуан. — На обратном пути, через неделю, я вас охотно подвезу.

— Через неделю?! — от отчаяния Каталина готова была проклясть и эту реку, и сельву, и поселок, в котором ее угораздило родиться.

Но делать было нечего — оставалось только ждать. Чтобы хоть как-то убить время, она побрела вдоль берега, стараясь сосредоточиться на красотах здешней природы.

Вскоре к ней присоединился и Фернандо Ларрасабаль, которому не терпелось осмотреть окрестности. Между ними завязался непринужденный разговор, а к вечеру они стали почти друзьями.

Рикардо Леон, оставив груз в Колумбии, направил свою лодку вверх по течению.

— Мы будем заходить в Сан-Игнасио? — как бы между прочим спросил Бенито.

Рикардо внимательно посмотрел на него и рассмеялся:

— Надеешься, что сеньорита Миранда еще не уехала оттуда? Ты положил на нее глаз, не так ли?

— По-моему, это вы положили на нее глаз, сеньор! — не остался в долгу Бенито.

— Ох и распустил же я тебя! Совсем не почитаешь хозяина, — беззлобно погрозил ему пальцем Рикардо.

В этот момент над сельвой вдруг с шумом прокатился смерч, а река

вздыбилась высокими яростными волнами. Затем все стихло так же внезапно, как и началось. Негро вновь обрела свое размеренное течение.

Рикардо нахмурился. Опыт подсказывал ему, что сейчас надо быть настороже: любая неожиданность может подстерегать их в пути после такого молниеносного урагана. И он приготовился достойно встретить возможную опасность.

Разумеется, Рикардо не мог знать, что навстречу ему уже гнала свою лодку Манинья Еричана. Двое суток она провела в странном оцепенении, а затем встрепенулась, резко встряхнула головой, рассыпав по загорелым плечам свои роскошные каштановые волосы, и повелела свите срочно готовить лодку к отплытию.

— Что ты задумала? — с тревогой спросил Такупай.

— Отстань! — грубо отмахнулась от него Манинья. — Мы пойдем вниз по реке!

Спорить с ней в тот момент было бесполезно, Рикардо Леон уже свернул к Сан-Игнасио-де-Кокуй, когда на пути у него вновь встала лодка Маниньи Еричаны.

— Я вернулась за твоими глазами! — изрекла она, пристально глядя на Рикардо.

— Мне не нравятся подобные штучки, — ответил он после небольшой паузы.

Манинья же пропустила его слова мимо ушей.

— Ну, ты едешь со мной? — спросила она властно.

— Я слышал, колдунья Еричана привыкла играть мужчинами, — сохраняя хладнокровие, молвил Рикардо. — А мне не хочется быть игрушкой ни в чьих руках.

— К чему такое высокомерие? — переменила тон Манинья. — У тебя не найдется чего-нибудь попить? Меня мучает жажда.

Не дожидаясь ответа, она одним легким прыжком переместилась в лодку Рикардо и приблизилась к нему настолько, что едва не касалась губами его лица.

— Почему я никогда о тебе не слышала? — в ее голосе прозвучало нескрываемое вожделение.

— Возможно, потому, что я не колдун, — огненные глаза Рикардо стали откровенно насмешливыми, как бы говорящими: «Я вовсе не боюсь тебя, Манинья».

— И ты веришь в эти россказни? - А почему бы нет? Бенито, угости сеньору пивом, и мы с ней расстанемся.

— Ты жесток, — недовольно молвила Манинья. — А жестокости я никому не прощаю.

— Тебе не к лицу угрозы, — заметил Рикардо. — А я недавно осуществил жертвоприношение — подарил козу — и надеюсь, что это обезопасит меня от твоего колдовства. Теперь же прощай, Манинья. Если понадобится, я сам тебя найду.

— Ты слишком самоуверен, — угрожающе произнесла Манинья, однако вынуждена была вернуться в свою лодку. Уже оттуда еще раз пристально взглянула на Рикардо, вынула из своих волос веточку орхидей и внезапно подожгла ее. — Ты все равно будешь моим, Рикардо Леон! А женщине, о которой ты помышляешь, гореть в огне, как этим орхидеям!

Рикардо и Бенито молча смотрели вслед удаляющейся лодке колдуньи, а когда наконец стали заводить мотор, то обнаружили, что он вышел из строя.

— Неужели это сделала колдунья? — пришел в ужас Бенито.

— Пойдем к берегу на веслах, а там разберемся, — глухо проворчал Рикардо.

Глава 3

Утром Каталина увидела Рикардо в поселке и не могла скрыть радости:

— Бог послал мне вас опять! С вами я уеду обратно!

— Не получится, сеньорита, — развел руками Рикардо.

— Почему?!

— Да вот, устал... Решил устроить себе передышку. Отдохну в Сан-Игнасио...

— И как долго вы намерены отдыхать?

— Не знаю... — Рикардо, явно нарочито, зевнул и с удовлетворением отметил, как поморщилась при этом Каталина. — Может, мне хватит и недели, а может, задержусь здесь подольше.

В этот момент к берегу причалила еще одна лодка, и Каталина тотчас же помчалась к ней.

— Какое счастье, что не придется ехать с вами еще раз! — бросила она Рикардо, быстро договорившись с вновь прибывшим лодочником. — Этот сеньор только перекусит в баре и сразу же отвезет меня!

— Счастливой дороги! — ответил Рикардо, и на сей раз его лицо озарилось невероятно обаятельной, прямо-таки обворожительной улыбкой, при виде которой Каталина даже споткнулась на ровном месте.

— Кривляка! — тем не менее проворчала она, чем доставила Рикардо немалое удовольствие.

— Вам не жалко, сеньор, что ее увезет этот ничтожный тип? — кивнув на незнакомого лодочника, сказал Бенито.

— Ты забыл, что у нас неисправен мотор? — напомнил ему хозяин.

— А почему вы ей об этом не сказали прямо?

— Да как-то вылетело из головы, — лукаво усмехнулся Рикардо.

Пока лодочник обедал в баре, к нему подсел Гараньон и тоже напросился в пассажиры. Уже несколько дней он отирался в поселке, ожидая вестей от сообщников, но упрямый Миранда, судя по всему, продолжал отмалчиваться. «Чего доброго, он и помрет там, привязанный к дереву, — в какой-то момент испугался Гараньон. — А мне вовсе не нужно, чтобы тайна золота ушла вместе с ним в могилу.

Пожалуй, следует форсировать события». И он решил взять в заложницы так кстати появившуюся здесь Каталину. «Уже ради дочки ты не пожалеешь золотишка?» — мысленно обращался он к Дагоберто Миранде. План Гараньона был предельно прост: по дороге убить лодочника, а Каталину увезти туда же, где находился сейчас Дагоберто.

Но когда прощание было закончено и Каталина уже ступила на борт лодки, на берегу вдруг появился капрал Рейес с экстренным сообщением.

— Сеньорита Миранда, подождите, не уплывайте! — кричал он на бегу. — Подождите, прошу вас!

Подбежав поближе и несколько отдышавшись, Рейес произнес такое, от чего у жителей Сан-Игнасио волосы встали дыбом.

— Сеньора Миранду похитили бандиты!.. Индейцы видели, как его, связанного, тащили к озеру Сапо.

— Поезжайте без меня, — бросила Каталина лодочнику. — Я остаюсь.

— Камень еще никогда не подводил, — пробормотала удовлетворенно Тибисай.

Каталина, не медля ни секунды, принялась сколачивать команду, которая смогла бы отправиться на поиски Дагоберто. Однако набрать добровольцев оказалось делом не таким уж и простым. Сержант Гарсия оправдывал свой отказ тем, что плохо ориентируется в сельве и к тому же должен постоянно находиться в поселке, осуществляя здесь верховную власть. Рейес тоже утверждал, что не знает сельвы, но вынужден был повиноваться приказу сержанта.

— Я, конечно, пойду с сеньоритой, — сказал он, понурив голову, — только вряд ли мы сможем найти сеньора Миранду. Я даже не знаю, где находится это озеро Сапо.

Сержант посоветовал Каталине обратиться за помощью к Леону, большому знатоку сельвы, но тот отказался наотрез:

— Во-первых, я устал, а во-вторых, не хочу напороться на шальную пулю или кинжал бандита.

— Ты не просто хам, но еще и трус! — гневно бросила ему Каталина. — Что ж, я пойду в сельву с капралом.

— Это безумие, — счел необходимым предупредить ее Рикардо.

Толпа, сопровождавшая Каталину, глухо зароптала, недовольная поведением Рикардо.

Но в этот момент к собравшимся подошли припоздавшие Гаэтано и Фернандо. Узнав, в чем дело, они оба тотчас же вызвались сопровождать Каталину к злополучному озеру.

Так, вчетвером, они и отправились в сельву, а следом за ними поспешил никем не замеченный Гараньон.

Сержант Гарсия, стыдливо пряча глаза от Инграсии, которая вызывала в нем нежные чувства, удалился в свой участок и стал безуспешно терзать сломанную рацию.

— Алло! Алло! — кричал он как можно громче, чтобы стоявшая за окном Инграсия могла слышать, что он тоже занят важным делом. — Проклятье! Батарейки сели.

На улице между тем возник скандальчик: это Дейзи с криком и руганью вцепилась в волосы Лолы, попытавшейся было соблазнить Рикардо Леона. Тот, однако, остался равнодушным к обеим дамам, а чтобы мирно разрешить их спор, предложил зайти в бар и выпить по кружке пива.

— С удовольствием, мой принц! — просияла Лола.

Другая дама не без удовлетворения окинула конкурентку презрительным взглядом:

Рикардо Леон никогда не был клиентом Дейзи, и она порадовалась, что этот гордец отшил также и наглую самозванку.

— Прямо беда с этими бесстыжими девицами, — сказала Тибисай, приноравливаясь к шагу Рикардо. — Только такой мужчина, как ты, мог их утихомирить.

— Что тебе от меня надо, Тибисай? — Рикардо остановился и с хитроватой улыбкой взглянул на старуху. — Ну, говори прямо.

— Почему ты не помог Каталине? Без тебя там может случиться всякое. Догони ее!

— Не лезь не в свое дело, Тибисай, — отмахнулся от нее Рикардо, продолжая лукаво улыбаться.

Экспедиция, организованная Каталиной, продвигалась по сельве трудно и медленно.

Самый опытный из всех — Гаэтано — то и дело останавливался, мучительно соображая, куда следует идти дальше. Дорогу путникам все время преграждали то непроходимые заросли, то непреодолимый ручей. Наконец, случилось и вовсе нечто ужасное: Фернандо вдруг громко вскрикнул, схватился за плечо и, повалившись на землю, стал корчиться от боли.

— Змея? Тебя укусила змея? — склонилась над ним Каталина.

— Нет. Мне кажется, это стрела... Из лука... Кто-то послал ее мне в спину... Я почувствовал удар... — превозмогая боль, ответил Фернандо и потерял сознание.

Гаэтано пытался привести его в чувство, а капрал стал искать злосчастную стрелу, но не наглел.

— У него жар, — беспомощно констатировал Гаэтано. — Я не знаю, что делать.

— Придется возвращаться в поселок, — заключил Рейес. — Надо соорудить что-то вроде носилок и...

— Это «двадцать четыре», — уверенно заявил Гараньон, появившийся так неожиданно, словно вырос из-под земли. — Его укусил большой муравей. После укуса сразу же поднимается температура, которая держится ровно двадцать четыре часа. А потом все проходит и человек чувствует себя заново рожденным.

— Значит, это не опасно? — обрадовалась Каталина.

— Нет, нисколько, — заверил ее Гараньон

— Но в любом случае нам придется отнести его в поселок, — вздохнула она.

Гараньон вежливо спросил, не может ли он чем-либо помочь, и, услышав, что перед ним — дочь Дагоберто Миранды, которого похитили бандиты, схватился за голову:

— Какая беда! Кто б мог подумать! Дагоберто — мой друг. Мы не должны медлить, когда ему угрожает опасность. Предлагаю такой вариант: мужчины пусть несут пострадавшего в поселок, а я и сеньорита продолжим поиск.

На том и порешили.

По дороге Гараньон пытался выведать у Каталины, где ее отец прячет золото, но та сказала, что слышит о тайнике впервые.

— Тогда поспешим к Дагоберто, — сказал Гараньон и вдруг опасливо прислушался. — Здесь кто-то есть? Эй, кто там прячется? Выходи!

— Я вовсе не прячусь, — заявил вынырнувший из-за кустов Рикардо. — Наоборот. Эта женщина — моя, и она пойдет со мной.

— Ты сошел с ума, Рикардо Леон! — возмутилась Каталина.

— Отпусти ее! — Гараньон выхватил из-за пояса нож и пошел с ним на Рикардо. — Я убью тебя, гад!

Рикардо довольно легко обезоружил нападавшего, но тот не собирался сдаваться.

Между ними завязалась жестокая драка.

— Не бей его, зверюга! — кричала Каталина, обращаясь, разумеется, к Рикардо. — Негодяй! Подонок! Бандит!..

— Ну вот, теперь все, — сказал лодочник, последний раз пнув переставшего сопротивляться Гараньона. — Пойдем отсюда, пока он не очнулся.

— Никуда я с тобой не пойду! — взвизгнула Каталина.

— Пойдешь, — доброжелательно улыбнулся Рикардо и стал мыть руки в протекавшем поблизости ручье. Затем тщательно вытер их носовым платком и галантным жестом взял Каталину под локоть.

— Не прикасайся ко мне, скотина! Отпусти!

— Мне не хотелось бы применять силу, — стал вразумлять ее Рикардо. — Поэтому предлагаю тебе просто следовать за мной. — Вынув из ножен мачете, он стал разрубать заросли кустарника. — Прошу вас, сеньорита! Путь свободен.

— Никуда я не пойду, — заявила Каталина, не двигаясь с места.

— Ага, значит, ты хочешь, чтобы я нес тебя на руках? — он повернул обратно, решительным видом показывая, что готов немедленно осуществить свою угрозу.

— Не прикасайся! — заслонилась руками Каталина. — Я пойду сама, только скажи, что ты от меня хочешь и куда ведешь.

— Ничего не хочу, — ответил Рикардо. — Просто я тебя спас, хоть ты мне и не веришь. А идем мы в поселок.

— Не пойду! — опять уперлась Каталина. — Мне нужно на озеро Сапо.

— Оно очень далеко отсюда. Гараньон тебя обманул: вы не приближались к озеру, а удалялись от него. Поверь. К тому же скоро наступит ночь, а двигаться по сельве в темноте невозможно.

— Ладно, пойдем в поселок, — через силу согласилась Каталина.

Издали завидев лодку Маниньи Еричаны, Тибисай, против обыкновения, не стала тотчас же бить в кастрюлю, а подождала, пока колдунья сойдет на берег, и прямо спросила ее:

— Зачем приехала, Манинья Еричана? Если ты замышляешь какое-то злодеяние, то лучше сразу убирайся отсюда.

— Что ты себе позволяешь, наглая старуха? — походя оттолкнула ее Манинья.

— Я имею право знать, — снова преградила ей дорогу Тибисай.

— Успокойся, ничего дурного я не замышляю, — примирительно сказала Манинья. — Только заберу своего мужчину и уеду.

— Если ты ищешь этого разбойника, Гараньона, так его нет в поселке. Он куда-то исчез:

— Нет, меня интересует мужчина с огненным взглядом. Рикардо Леон.

— Его тоже здесь нет.

— Врешь, старая. Вон его лодка.

— Ну и что? — возразила Тибисай. — Там сломан мотор, вот она и стоит на приколе. А хозяин подался в сельву.

— Значит, придется подождать его здесь, — Манинья решительно направилась в поселок.

В это время там как раз появились Гаэтано и капрал, несущие на руках Фернандо.

Все, исключая Манинью и ее свиту, бросились к пострадавшему.

— Его укусил муравей, — пояснил Рейес. — Через некоторое время он придет в себя, но пока его надо уложить в постель.

— Не мели чушь, если не разбираешься!.. — оборвала капрала Тибисай. Опытным глазом она сразу же определила, что это вовсе не укус муравья. — Похоже, его отравили ядом кураре.

— Но этот бородач, Гараньон, — пролепетал Рейес, — он сказал, что беднягу укусил муравей.

— Гараньон? — еще больше встревожилась Тибисай. — Я знала, что колдунья принесла с собой смерть!

— Он умрет?! — в ужасе воскликнул Антонио. — Нет, я не позволю. Надо же что-то делать! Я сам повезу его в город.

— Успокойся, — строго прикрикнула на него Тибисай. — Истерикой ты своему брату не поможешь.

— Но как-то же надо его спасать!

— Делайте ему искусственное дыхание, а я скоро вернусь, — распорядилась Тибисай.

Манинью она отыскала в тот момент, когда колдунье вновь привиделась девочка, зовущая свою мать.

— Что тебе нужно, старая? — вскинулась она на Тибисай.

— Я обвиняю тебя в убийстве, Манинья Еричана! — изрекла старуха. — За тобой всегда следует чья-нибудь смерть.

— Манинья тут ни при чем, — сказала о себе в третьем лице колдунья. — Смерть приходит к людям тогда, когда и должна прийти.

— Пусть так, — проявила сдержанность Тибисай! — А как насчет жизни? Говорят, ты владеешь магией жизни. Это правда?

— Что тебе от меня нужно? — прямо спросила Манинья.

— Вернуть к жизни ни в чем не повинного человека! — так же прямо ответила Тибисай. — Пойдем со мной.

Войдя к умирающему Фернандо, Манинья жестом повелела всем расступиться и, сосредоточив на потерпевшем свой пристальный взгляд, быстро отыскала то место, куда был впрыснут яд. Затем ловко перевернула Фернандо на бок и длинным, словно не человеческим, а каким-то звериным, языком стала вытягивать яд из едва заметной ранки.

Все, кто находился в комнате, похолодели от ужаса.

А Манинья между тем сделала последнее всасывающее движение и, не проронив ни слова, покинула гостиницу.

— Он открыл глаза! — молвила Тибисай, очнувшись первой.

— Живой! Живой! — бросился к брату Антонио, а за ним — и все присутствующие.

— Я чуть не померла от ужаса, — призналась Жанет, когда стало ясно, что жизнь

Фернандо вне опасности.

— Мы тоже, — хором произнесли Мирейя и Инграсия.

Чудо, явленное колдуньей, послужило достойным поводом для того, чтобы жители Сан-Игнасио позволили себе посетить бар и выпить там рюмочку-другую.

Когда веселье было в самом разгаре, Тибисай вдруг прильнула к окну и, перекрывая всеобщий галдеж, крикнула что есть мочи:

— Там — сеньор Дагоберто!

Все высыпали на улицу, но в наступивших сумерках не сразу разглядели медленно бредущего путника.

— Это не он! — сказал сержант Гарсия.

— Он! — воскликнула Мирейя. — Помогите ему! — и первая бросилась к Дагоберто.

Был он изможден, весь избит, изранен, но на все расспросы отвечал одно: «Заплутал в сельве». Мирейя попросила мужчин довести Дагоберто до дома и оставить его в покое. Позже она сама попыталась выяснить, что же с ним произошло, однако его ответ был прежним: «Заблудился!»

— Ладно, не хочешь говорить — и не надо! — усталым голосом произнесла Мирейя. — Только знай, что индейцы видели тебя плененным и твоя дочь Каталина отправилась в сельву на поиски.

— Каталина? — изумился Дагоберто.

— Да, она приехала в Сан-Игнасио и, узнав о похищении, пошла тебя вызволять.

— Одна? — задохнулся от ужаса Дагоберто.

— Нет. С Медальдо Гараньоном.

— Боже мой! Надо срочно идти ей на помощь! — он, только что едва передвигавший ноги, резко вскочил с постели и стал быстро одеваться. — Мирейя, беги к сержанту: мы пойдем искать Каталину!

— Ночь на дворе! — напомнила ему Мирейя. — К тому же ты за эти дни так ослаб. И самое главное — твою дочь уже наверняка нашел Рикардо Леон.

— Рикардо?

— Да, он ушел в сельву еще днем. Уверена, что Каталина сейчас с ним.

— Ладно, подождем до утра, — нехотя согласился Дагоберто. — Восход солнца не за горами. Но если утром Каталина и Рикардо не вернутся, надо немедленно выходить на их поиски.

— Тогда тебе обязательно следует поспать, — строго сказала Мирейя. — Ложись, послушайся меня... Ну сделай это хотя бы ради Каталины, а то завтра ничем не сможешь ей помочь.

Дагоберто послушно лег в постель, но сон к нему не шел. Зато обрывки недавно пережитого, весьма похожие на бред, неотступно маячили перед глазами.

— Пожалуй, у него и в самом деле нет никакого золота, — явственно слышал он голос бандита. — Надо идти к Гараньону, пусть сам решает, что делать дальше...

Затем бандитская рожа отступала в тень, и перед взором Дагоберто представала молоденькая мулатка Паучи, которую бандиты использовали для своей мужской надобы.

— Сеньор, я развязала вас. Бегите, пока они не вернулись, — слышал он голос этой несчастной девочки, спасшей его от верной гибели...

— Боже мой! Неужели они так же поступят и с Каталиной, если поймают ее? — вскрикнул он, не контролируя себя.

— О ком ты говоришь, Дагоберто? — тотчас же спросила прикорнувшая рядом Мирейя.

— Ты не спишь? — ушел он от ответа. — Зря! Тебе поспать тоже не помешает.

— Что-то я не могу уснуть. Только вздремнула на минутку. — Мирейя встала с постели, подошла к окну. — Слава Богу, светает...

Место, выбранное Леоном для ночлега, казалось Каталине особенно диким и непроходимым. Сверху сплошным шатром нависали ветки деревьев, сплетенные между собой лианами. Даже маленький клочок неба не просматривался сквозь эту многослойную лепечущую зелень. Снизу так же мощно вздымались кустарники и высокие, в человеческий рост, травы.

Проблуждав целый день по сельве, Каталина буквально валилась с ног и, несмотря на двусмысленность ситуации, рада была этому привалу. Плюхнувшись в траву и прислонившись спиной к дереву, она безучастно наблюдала за Рикардо, который уже успел развести костер и теперь плел гамак. Усталость была настолько сильной, что в какой-то момент вытеснила собой и злость на бесцеремонного лодочника, и страх перед ним. Каталина не заметила, как задремала...

— Постель готова, сеньорита! — услышала она бодрый голос Рикардо и рассердилась на себя: как она могла заснуть в присутствии этого чудовища! Ведь он мог сделать с ней все что угодно. Однако уже в следующее мгновение почувствовала, что больше не боится Рикардо и даже... доверяет ему.

— Ты полагаешь, я смогу заснуть? — сказала она, разглядывая натянутый между стволами гамак, который показался ей чересчур широким, прямо-таки двуспальным.

— А почему бы и нет? — плутовато сверкнул глазами Рикардо и тотчас же удалился в чащобу.

Эта мгновенная вспышка его таинственных, завораживающих глаз всколыхнула в Каталине странное волнение. Сонливость исчезла без следа, уступив место непонятной, неведомой энергии, будоражащей изнутри все существо несчастной пленницы, каковой Каталина себя считала. Оглядевшись по сторонам и не обнаружив поблизости Рикардо, она с облегчением вздохнула: хорошо, что этот наглый тип не мог увидеть ее секундного смятения.

Рикардо вернулся, держа в руках довольно крупную птицу, и стал ощипывать ее над костром. Каталина к тому времени уже полностью овладела собой, о чем свидетельствовала ее непринужденная поза: полулежа в гамаке, она жевала взятые из дома галеты.

— Могу угостить, — протянула она пакет лодочнику.

— Нет уж, спасибо. Я предпочитаю другой ужин, — он кивнул на тушку птицы, которая жарилась на вертеле и источала невероятно вкусный аромат, разжигавший в Каталине зверский аппетит.

От такого ужина она отказаться не могла, хотя и отнекивалась поначалу из духа противоречия.

— Ну ладно, — сказал Рикардо, когда с птицей было покончено, — ты тут располагайся, а я немного прогуляюсь.

Оставшись одна, Каталина с большим удовольствием растянулась в гамаке. Сытная пища возымела свое коварное действие: Каталину неодолимо клонило ко сну. На какое-то мгновение она даже забылась в полудреме, но тотчас же очнулась и не без удивления поняла, что боится заснуть, потому что... Потому что рядом нет Рикардо!

— Эй! — крикнула она в темноту. — Рикардо Леон, ты где?

Сельва ответила ей слабым, едва уловимым эхом.

Подождав еще несколько минут и чувствуя все больший страх, Каталина соорудила из сухой ветки факел и, освещая им дорогу, сделала несколько шагов в ту сторону, куда недавно ушел Рикардо.

— Ты похожа на статую Свободы! — прозвучал его голос из темноты.

— Ой!.. Напугал меня до смерти! — вынуждена была признаться Каталина.

Рикардо не стал спрашивать, чего она испугалась больше — его появления или его отсутствия, — и так все было ясно. Присев у костра спиной к гамаку, он посоветовал Каталине уснуть. Она, в свою очередь, не стала выяснять, где собирается спать он.

...Под утро Каталина с криком проснулась от острого укола в щеку и тотчас же попала в объятия Рикардо.

— Что с тобой? — спросил он обеспокоенно, крепко прижав ее к своей груди.

— Меня кто-то уколол... Или укусил, — Каталина потерла ужаленную щеку.

— Ах, это ерунда, — рассмеялся Рикардо. — Вот он, бандит! Смотри! — продолжая удерживать Каталину одной рукой, другой лодочник ухватил за лапку огромного волосатого паука.

— Ай! — завопила Каталина.

— Не бойся, глупенькая! Я убил его. Видишь, он уже мертв. Ну-ка, покажи свою рану.

Каталина опомниться не успела, как лодочник приблизил к себе ее лицо и нежно поцеловал сперва в щеку, а затем и в губы. Поцелуй получился долгим, потому что у Каталины не нашлось ни сил, ни желания сопротивляться.

— Ты устроил мне ловушку! — сказала она немного погодя, мысленно проклиная себя за минутную слабость.

— По-твоему, это я подбросил паука?

— Нет. Ты просто лег со мной в гамак, когда я уснула.

— Но что же мне было делать? Я ведь тоже не привык спать на голой земле, — он растянул губы в такой обезоруживающей улыбке, что Каталина сама невольно усмехнулась.

— Мог бы сплести два гамака, — сказала она с укоризной.

— Прости, не додумался...

— Рикардо, я говорю серьезно, — опять напустила на себя строгость Каталина. — Если ты снова вздумаешь меня целовать, то я... Я подожгу тебя! — она выбралась из гамака и выхватила из костра тлеющую головешку.

— Ты это уже сделала, — сказал он, и от его глубокого бархатистого баритона в груди Каталины поднялась мощная горячая волна.

— Может, мы пойдем? Уже утро... — молвила она после некоторой паузы.

— Что ж, пойдем, — согласился Рикардо. Они прошли всего несколько метров по сельве и очутились на высоком холме, с которого открывался вид на... Сан-Игнасио-де-Кокуй.

— Мошенник!.. — задыхаясь от возмущения, воскликнула Каталина. — Ты устроил ночевку в двух шагах от дома! Ненавижу тебя! Презираю!

Глава 4

Наступил момент, когда Такупай вынужден был признать, что совсем разучился понимать свою госпожу. Это случилось после того, как она вдруг заявила, что собирается навсегда осесть в Сан-Игнасио-де-Кокуй.

— А как же золото? — осторожно напомнил ей Такупай.

— Здесь ко мне придет и золото, — уверенно ответила Манинья, не считая необходимым пускаться в более подробные разъяснения.

Этот разговор происходил ночью, а когда забрезжил рассвет, она отправилась к Дагоберто Миранде и попросила продать ей дом, в котором он теперь не живет.

Дагоберто был немало удивлен столь ранним визитом, а еще больше — просьбой Маниньи.

— Прости, — сказал он ей, — но я сейчас должен идти на поиски дочери.

— Одно другому не мешает. Сколько ты хочешь получить за дом?

— Нисколько! — оборвал ее Дагоберто. — Этот дом не продается. В нем родилась моя дочь!

Тут как раз примчалась Тибисай и сообщила, что с противоположного берега Негро к ним движется плот, на котором Рикардо Леон везет Каталину. Счастливый отец тотчас же устремился к причалу.

— Папочка, ты жив! — бросилась к нему Каталина и стала целовать его в губы, в щеки, в повлажневшие от слез глаза. — Какая радость! Я так за тебя боялась!

— Доченька, птичка моя, — бормотал осоловевший от счастья Дагоберто, которому впервые в жизни довелось ощутить любовь дочери. — Я тоже тревожился за тебя...

Уже собрался идти на поиски...

Затем он обернулся к Рикардо и стал горячо благодарить его. Тот был несколько смущен, но встреча отца и дочери его явно растрогала.

— Я уничтожу Каталину Миранду! — прошипела Манинья, наблюдавшая в числе прочих эту волнующую сцену. — Рикардо Леон будет моим!

Такупай мягко тронул ее за локоть, опасаясь, что она может быть кем-то услышана.

— Не дергай меня, Гуайко, — рассердилась Манинья. — Запомни: сегодня — день мести! Манинья Еричана расправится с дочерью Дагоберто Миранды и получит своего мужчину!

Приезд Каталины Дагоберто решил отметить всеобщим застольем, с музыкой и танцами. До самого вечера жители Сан-Игнасио пребывали в радостном возбуждении, готовясь к празднику, а когда на небе зажглись звезды, все собрались в украшенном гирляндами баре.

Манинья тоже присутствовала здесь как почетная гостья — так сельчане выразили ей свою благодарность за спасение Фернандо. Манинье такое почтение было приятно, однако она видела, что люди не доверяют ей, опасаются ее, и чувствовала себя чужой на их празднике.

Отступив с освещенной площадки в тень, она поманила к себе Такупая:

— Почему я раньше не слышала, что у Дагоберто Миранды есть дочь?

— Потому что она здесь не жила... Да и родилась, кажется, далеко отсюда.

— Похоже, ты ее боишься, Гуайко? Скажи, что тебе о ней известно?

— Я боюсь только за тебя, Манинья. И прошу, чтобы ты оставила в покое Каталину Миранду.

— Здесь была Манинья Еричана, — услышали они голос Каталины. — Не знаете, куда она ушла?

— Ты искала меня? — предстала перед ней Манинья.

— Да.

— Манинью Еричану не ищут. Она приходит сама и приказывает.

— Простите, если невольно вас обидела, — пожала плечами Каталина. — Я видела вашу лодку и хотела попросить: не отвезете ли вы меня в Гусман-Бланко? Я заплачу, сколько скажете. Мне нужно завтра уехать.

— Значит, просишь тебя подвезти? — в раздумье повторила Манинья. — А как же Рикардо Леон? Разве ты не его пассажирка?

— Так вы согласны взять меня? — с некоторым раздражением спросила Каталина. — Если нет — я дождусь другой оказии.

— Стало быть, парень тебе не нравится, — заключила Манинья. — Ну что ж, теперь этот дурак будет знать, как связываться с городскими гордячками. Отвезу тебя. Отчего не отвезти!

— Но мне нужно уехать завтра!

— Это я уже слышала. Поплывем рано утром. Не проспи.

— Спасибо.

— Бедняжка не может сравниться даже с моей тенью, — сказала Манинья Такупаю, когда Каталина ушла. — Не понимаю, почему ты ее боишься.

— Да не боюсь я. О чем она тебя просила?

— Завтра повезу ее на лодке! — рассмеялась Манинья, и зловещие искорки сверкнули в ее глазах.

— Умоляю тебя, не делай этого! — испугался Такупай. — Я знаю, что ты задумала.

— Замолкни! Ты мне надоел, — грубо оборвала его Манинья.

Рикардо Леон весь день провозился с мотором, который ему наконец удалось починить, и на праздник пришел с большим опозданием. Окинув взглядом собравшихся, он отметил, что Фернандо усердно ухаживает за Каталиной и та отвечает ему явной благосклонностью.

— Сеньор, у вас испортилось настроение? — не преминул подлить масла в огонь Бенито.

Рикардо промолчал. Медленно потягивая вино, он рассеянно смотрел перед собой, чуждый всеобщему веселью, одинокий... Раза два поймал на себе взгляд Каталины — заинтересованный, но пренебрежительный.

— Ты как хочешь, а я пойду спать, — сказал он Бенито и удалился.

Бенито же радовался празднику, как дитя. Выпив немного рому, он стал еще более разговорчивым и рассказывал всем желающим, какой отважный человек Рикардо Леон.

Главным слушателем Бенито был Антонио, который накануне поссорился со своей невестой и потому пребывал в мрачном настроении.

Ссора эта вышла вроде бы из-за пустякового недоразумения, но Антонио впервые почувствовал, что между ним и Жанет пролегла опасная трещина.

Вскоре после приезда в Сан-Игнасио они с Жанет отправились осматривать окрестности. Жанет решила позагорать на полянке, а Антонио отошел на несколько шагов в сторону и увидел небольшое озерцо, в котором голышом купалась Лус Кларита. Понимая, что он ведет себя дурно, Антонио тем не менее не мог оторвать глаз от юной купальщицы. Девушку эту он приметил еще на причале. Тогда их взгляды на мгновение встретились, и между ними словно искра пробежала. С тех пор он поглядывал на Лус Клариту так, будто его соединяла с ней какая-то тайна. Лус Кларита всякий раз смущенно опускала глаза.

Сейчас она почувствовала на себе взгляд Антонио и, схватив лежащее на камнях платье, скрылась в кустах. Какое-то время Антонио стоял без движения, а затем спустился к озерцу и там нашел бусы Лус Клариты, забытые ею в спешке. Спрятав их в карман, он вернулся к Жанет.

— Где ты был так долго? — недовольно спросила она. — И что это у тебя выглядывает из кармана?

— Бусы, — нехотя ответил Антонио. — Я подобрал их на дороге.

— Приятная безделица! — сказала Жанет, надевая бусы на себя.

А днем позже она стала отчитывать Лус Клариту без всякого повода, просто выплескивая свое раздражение, и та, обидевшись, сказала:

— А вы ходите в моих бусах!

Жанет устроила Антонио бурную сцену ревности. Бусы он вернул Лус Кларите, попросив прощения за нечаянную оплошность. В ответ девушка одарила его все тем же смущенным взглядом, который неизменно вызывал у Антонио сладостное волнение.

Собственной же невестой он так и не был прощен, а потому вынужден был выслушивать россказни подвыпившего Бенито.

Праздник был в самом разгаре, когда Каталина сказала отцу, что пойдет спать, потому что завтра ей надо встать пораньше.

— Я договорилась с Маниньей Еричаной, она отвезет меня в Гусман-Бланко.

От такого удара Дагоберто едва удержался на ногах: во-первых, дочь уезжает так скоро, а во-вторых, едет с колдуньей!

— Нет, я тебя не отпущу! — решительно заявил он.

— Папа, мы ведь с тобой обо всем сегодня поговорили. Я рада, что ты здоров.

Рада, что мы наконец помирились. Я впервые поняла, насколько ты мне дорог... Но меня ждет работа. Пойми, я и так задержалась здесь!

— Что ж, я понимаю, — упавшим голосом произнес Дагоберто. — Но с Маниньей ты не поедешь! Я попрошу Рикардо Леона, чтобы он отвез тебя.

— Нет, только не Рикардо! — уперлась Каталина. — Лучше я поплыву с колдуньей, чем с ним!

— Девочка моя, мне бы очень не хотелось, чтобы мы с тобой опять поссорились.

Прошу тебя, послушайся отца. Я желаю тебе только блага...

Каталина не ответила согласием, но и спорить не стала. Это несколько обнадежило Дагоберто, и он пошел искать Рикардо Леона.

Бенито сказал ему, что хозяина теперь придется будить, однако этого делать не пришлось, потому что Рикардо вновь появился в баре.

— Что-то не спится, — пояснил он Бенито. Дагоберто без труда удалось уговорить Рикардо,особенно после того, как он сказал, что дочка собирается плыть с Маниньей.

— Конечно, конечно, отвезу.

Когда Каталина, покинув празднество, направилась к дому, Рикардо последовал за ней.

— Завтра утром отплываем, — сказал он, догнав девушку.

— Меня это не касается. Я еду с Маниньей Еричаной.

— Нет, — возразил Рикардо. — Твой отец уже уплатил мне деньги. Вот они!

— И зачем я только ему сказала! — сокрушенно произнесла Каталина.

— Твой отец прав: с Маниньей не следует ехать ни в коем случае! Она ненавидит тебя, поверь. Нет ничего опаснее ненависти Маниньи Еричаны.

— Я уже слышала это от отца, — Каталина резко сделала шаг в сторону и вскрикнула от боли.

— Что там? Порвала чулок? — присев на корточки, Рикардо провел ладонью по ноге Каталины. — Ну, так и есть! Придется тебе снять капроновые чулки. Для сельвы они не годятся. А впрочем, не надо: они тебе очень идут! — Он опять нежно погладил ногу Каталины.

— Ну все, хватит! Я не вижу там никакой дырки. Меня всего лишь укусил комар!

Рикардо с большой неохотой убрал руки.

— Ты снова устроил мне ловушку, — рассердилась Каталина. — И еще хочешь, чтобы я плыла в твоей лодке!

— Это было в последний раз. Обещаю, что завтра я к тебе не прикоснусь.

Каталине вспомнилось, как днем отец рассказывал ей о Рикардо Леоне:

— Я знаю его давно и безоговорочно ему доверяю. В прошлом он был не то летчиком, не то врачом. Во всяком случае, здесь ему приходится иногда лечить животных и делать уколы людям. Рикардо не любит говорить о себе, но мне кажется, он сбежал в сельву от какого-то большого несчастья. Ты не сомневайся, Каталина, Рикардо — надежный парень.

Едва Дагоберто вошел в дом и зажег свет, как в окошко постучали.

— Что тебе нужно, Такупай? — спросил он, увидев сквозь стекло старого индейца.

— Выйди на минутку, — шепотом произнес тот. Предчувствуя беду, Дагоберто поспешно вышел.

— Увези свою дочь отсюда как можно скорей! — взволнованно произнес Такупай. — Она в опасности!

— Подожди, — остановил его Дагоберто. — Рассказывай по порядку. Кто угрожает моей дочери?

— Ладно, — согласился Такупай. — Помнишь ту ночь, когда я принес тебе девочку и попросил присмотреть за ней несколько дней, а ты предложил оставить ее у тебя навсегда?

— Этого мне никогда не забыть.

— Так вот, в ту ночь Манинья Еричана родила девочку и приказала мне убить новорожденную.

— Бог мой! Неужели она такая жестокая?

— Дело в том, что давным-давно колдун Памони породнил Маниныо с луной. Так она получила вечную молодость, но взамен обещала никогда не рожать. Однако ей не удалось избежать родов, и потому она велела убить девочку. Ты все понял, Дагоберто? В детях Маниньи заключены ее старость и смерть.

— Ты хочешь сказать?.. — Дагоберто не смог вымолвить то, что он понял.

— Да, Каталина и есть та самая девочка, которую я не посмел убить, — подтвердил его догадку Такупай. — И если Манинья об этом узнает, она сама убьет твою дочь.

— Но как она может узнать, если ни ты, ни я ей об этом не скажем? — резонно заметил Дагоберто.

— Она может почувствовать. Уже сейчас Манинья что-то чувствует! Знаешь ли ты, что она вознамерилась убить Каталину только потому, что ревнует к ней Рикардо Леона?

— Боже мой! — в ужасе воскликнул Дагоберто. — Я этого не допущу!

— Конечно, увези ее. Увези.

— Спасибо, Такупай. Я сделаю все, чтобы спасти Каталину.

Путь от бара до дома отца оказался для Каталины невероятно долгим, потому что Рикардо то и дело останавливался, отвлекая ее внимание на разные пустяки.

Каталина вступала с ним в спор, однако до ссоры дело не доходило — они тотчас же и мирились. Оба понимали, что прогулка их явно затянулась, но расстаться почему-то не могли.

Почти все это время за ними неотступно следовала Манинья, продираясь сквозь заросли осторожно и бесшумно, как опытный лесной зверь. Когда же Каталина и Рикардо подошли, наконец, к дому и, прощаясь, приблизились друг к другу на такое расстояние, когда неизбежно должен был последовать поцелуй, Манинья вышла из укрытия.

— Почему одни заканчивают свою жизнь, как собаки, а другие — как люди? — грозно произнесла она, глядя в упор на Каталину. — Ты не знаешь, дорогуша?

— Не знаю, чем вызван такой тон, — с достоинством ответила Каталина, — но хочу заметить, что он мне не нравится. — Она демонстративно отвернулась от Маниньи и взяла под руку застывшего в напряжении Рикардо. — Пойдем!

— Не смей поворачиваться к Манинье Еричане спиной! — услышала она и невольно обернулась. — Только собаки едят объедки. Манинья их не ест. Вот в чем дело!

— Не понимаю вас, — остановившись, сказала Каталина.

Рикардо Леон упорно молчал.

— Все ты понимаешь, не прикидывайся дурочкой! Хочешь оставить мне объедки, но Манинья Еричана этого тебе не позволит. Рикардо Леон — мой мужчина. А ты сейчас же подохнешь, как эта паршивая псина.

Лишь теперь Каталина и Рикардо обратили внимание на невзрачную испуганную собачонку, обреченно дожидавшуюся своей участи у ног колдуньи. И вот роковой час пробил: Манинья ухватила несчастную собаку за лапы и, шепча какое-то заклинание, стала разрывать ее пополам.

— Отпусти собаку, проклятая дикарка! — тот час же бросилась на нее Каталина. — Отпусти, убийца!

Между женщинами завязалась драка. Собачонка, жалобно скуля, поковыляла к кустам.

Рикардо, видя, что дело принимает опасный оборот, попытался разнять дерущихся.

Но уже в следующее мгновение все разрешилось и без его участия: в сельве разом проснулись все птицы и с отчаянными криками устремились к дому Дагоберто. Такого количества разгневанных птиц ни Каталине, ни Рикардо, ни даже Манинье прежде видеть не доводилось. Каждый из них невольно закрыл лицо руками, защищаясь от многочисленных ударов крыльями.

— Будь ты проклята, Каталина Миранда! — перекрывая птичий грай, прокричала Манинья и как подкошенная рухнула на землю.

В тот же момент птицы умолкли и, прощально помахав крыльями, вновь разлетелись по своим гнездам.

Первыми к месту невероятного происшествия примчались Дагоберто и Такупай, затем подбежали и все остальные, веселившиеся в кафе.

Каталина, дрожа от ужаса, припала к отцу: «Папочка, мне страшно!» Такупай и Рикардо склонились над поверженной Маниньей.

— Надо унести ее в другое место, пока она не очнулась. Иначе всем нам несдобровать, — сказал Рикардо и, подняв Маниныо на руки, понес ее туда, куда указал Такупай.

— С ней никогда не было ничего подобного! — повторял по дороге индеец.

Вдвоем они уложили Манинью в постель, а через некоторое время она открыла глаза.

— Леон, ты пришел? — молвила она слабым голосом. — Иди ко мне!..

— Прости, я тороплюсь, — сказал он твердо.

— Но ведь ты пришел ко мне! Ты сдался!

— Нет, я не сдался, — вынужден был разочаровать ее Рикардо.

— Ох, проклятая!.. — вдруг взвыла Манинья, вспомнив, что произошло недавно. —

Кто она, Гуайко? Почему сельва защищает ее, а не меня?..

Воспользовавшись тем, что колдунья переключилась на Такупая, Рикардо незаметно удалился.

Собирая дочь в дорогу, Дагоберто дал ей свой пистолет.

— Возьми. Так мне будет спокойнее.

Затем он вынул из шкатулки старинную брошь, принадлежавшую когда-то Терезе, и тоже протянул ее дочке.

— Я давно хотел отдать ее тебе, но все как-то не получалось. Пусть она хранит тебя... — он не договорил, потому что боялся расплакаться.

Каталина тоже растрогалась и дрожащими от волнения руками приколола брошь на блузку.

— Папочка, береги себя. Я тебя очень люблю. А сейчас мне пора уходить. Рикардо уже наверняка нервничает.

Рикардо, действительно, был вне себя от ярости, но совсем по другой причине. Придя утром к лодке, он нашел ее варварски разбитой и разграбленной. Больше всего Рикардо разозлило то, что из тайника исчез револьвер. Недолго думая, он решительным шагом направился к Манинье. Перепуганный Бенито молча последовал за ним.

— Твои люди обворовали меня, — заявил он таким тоном, от которого у Маниньи перехватило дыхание.

— Какие глаза! Какой огонь! — воскликнула она восторженно.

— Верни мне оружие! — потребовал между тем Рикардо.

— Зачем оно тебе, когда у тебя есть такие глаза? — томно произнесла колдунья.

Ответ Рикардо был весьма неожиданным: подойдя к Манинье вплотную, он с силой притянул ее к себе и буквально впился губами в ее губы.

— Ты этого хотела? — спросил он, отпустив ошарашенную колдунью. — А теперь давай мой револьвер.

— Нет, Манинья заслуживает большего... Пока продолжалось это единоборство, Каталина нервно прохаживалась вдоль берега.

— Уезжаешь? — спросила подошедшая Тибисай.

— Да вот, что-то опять случилось, — ответила раздосадованная Каталина. — Почему-то лодочника до сих пор нет. Папа пошел к нему.

— А ты не суетись, — взяла ее за руку Тибисай. — Пойдем посидим у воды. Она успокаивает.

Каталина, не зная, чем себя занять, последовала совету старухи.

— Всегда найдется что-нибудь, что помешает тебе уехать, — сказала Тибисай, усаживаясь на камень рядом с Каталиной.

— Не верю я в это колдовство!

— Как знать, как знать, — пробормотала себе под нос Тибисай и вдруг встрепенулась: — Посмотри туда! Видишь? Я же говорила, что тебе не уйти отсюда.

И никому не уйти...

Глава 5

То, что увидела Тибисай, было для местных жителей страшнее, чем все колдуны мира. Так или иначе, но с колдунами они научились сосуществовать, а вот с колумбийскими партизанами!.. Найти с ними общий язык еще никому не удавалось.

Их вооруженный отряд обрушился на Сан-Игнасио внезапно, как смерч. Всех сельчан под угрозой смерти согнали к кафе, в том числе и свиту Маниньи, за исключением Такупая, который вместе с госпожой находился неподалеку отсюда, в сельве. Не избежал общей участи и Гараньон, вернувшийся накануне в поселок, чтобы поквитаться с Рикардо, но получивший на это строгий запрет от Маниньи.

Скрыться удалось также Абелю: он чудом прошмыгнул в кусты мимо бандитов, да и был таков.

Рикардо и Бенито спасло то, что они в момент налета все еще пребывали в убежище Маниньи.

Разоружение сержанта и капрала, а также людей Маниньи прошло без каких-либо эксцессов, а вот пистолет Каталины вызвал у налетчиков серьезные подозрения.

— Позвольте узнать, что делает здесь сотрудник немецкой фирмы с пистолетом венесуэльской армии? — язвительно спросила команданте Хосефа, молодая, ладно сложенная девица.

— Я приехала к отцу.

— А откуда у тебя это боевое оружие?

Каталину отделили от женщин, запертых вместе с детьми в баре, и увели в гостиницу для допроса. Мужчин заперли в полицейском участке, приставив к ним вооруженную охрану.

В это время Рикардо, получивший таки от Маниньи свой револьвер, и Бенито возвращались в деревню. Приблизившись к реке, они увидели лодки партизан и сразу все поняли.

— Сеньор, лодки не охраняются, все бандиты в поселке. Мы сможем потихоньку уплыть, — сказал Бенито.

— Нет, это опасно, — возразил Рикардо. — Возвращаемся в сельву.

Живя в этих краях достаточно долго, он знал, как поступают партизаны с жителями захваченных деревень: грабят, насилуют женщин, самых строптивых расстреливают.

«Господи, жива ли еще Каталина, с ее красотой и норовом?» — встревожился Рикардо и решил, что больше медлить нельзя.

— Хорошо запомни, куда я спрятал револьвер, — сказал он Бенито. — Возможно, эта штука тебе еще пригодится, но без острой необходимости лучше ее не трогать.

— Что вы задумали, сеньор? — забеспокоился Бенито:

— Я сейчас пойду в поселок, а ты постарайся укрыться в сельве подальше от этих мест. Встретимся в Сан-Игнасио, когда оттуда уйдут бандиты.

— Я не отпущу вас одного! — заявил Бенито.

— Послушайся меня, малыш. Так будет лучше. — Рикардо обнял его на прощание и, не оборачиваясь, быстрым шагом направился в поселок.

Там, разыскав команданте Хосефу, он заявил, что хочет поступить к ней на службу.

Каталина, допрашиваемая Хосефой, вскрикнула от возмущения. Рикардо обернулся к ней и взглядом попросил сохранять выдержку.

Хосефа отнеслась к лодочнику с недоверием.

— И чем же вы можете быть полезны?

— Не знаю. Это зависит от вас, — ответил Рикардо. — Возьмите мою лодку.

— Она уже моя! — рассмеялась Хосефа. — Скажите прямо: зачем вы пришли ко мне?

Ведь у вас же была возможность скрыться.

— Ну, в общем-то у меня нет выбора. Без лодки я в сельве пропаду. К тому же меня в любой момент могли схватить ваши бойцы. Поэтому я предпочел быть вашим союзником, нежели пленником.

— Да он просто издевается над нами! — вскипел присутствующий здесь бандит по имени Хайро. Этот дюжий детина не мог смириться с мыслью, что им командует женщина, и всячески стремился занять ее место. — Корчит из себя клоуна. А ты уже и растаяла перед ним. Нет, женщин нельзя допускать к руководству!

— Помолчи, Хайро! — одернула его Хосефа и вновь обратилась к Рикардо: — Что вам известно о Манинье Еричане? Где она сейчас находится?

— Я знаю только то, что Манинья Еричана контролирует здесь реки и сельву.

— Еще одна насмешка! Я убью его! — выхватив из-за пояса револьвер, Хайро бросился на Рикардо, но Хосефа вновь его остановила.

— Продолжайте, — велела она лодочнику.

— Мне думается, вам не следует опасаться Маниньи Еричаны. Ее не интересуют ни партизаны, ни наркодельцы, ни армия. Она озабочена поисками золота.

— А вы хорошо знаете эти места?

— Неплохо.

— Сможете быть нашим проводником?

— Ты с ума сошла! — воскликнул Хайро. — Он выведет нас прямо на венесуэльских гвардейцев!

Хосефа оставила без внимания очередной выпад Хайро, но тем не менее сказала Рикардо:

— И все-таки я сомневаюсь в вашей искренности. Чувствую, что есть еще какая-то причина, приведшая вас ко мне.

— Вы правы, — неожиданно согласился Рикардо. — Но если я скажу правду, то мне тем более не поверят, — и он покосился на Хайро.

— Говорите! — перехватив этот взгляд, продемонстрировала свою власть Хосефа.

— Я пришел за ней, — Рикардо указал на Каталину. — Это моя невеста.

У Каталины хватило благоразумия промолчать.

— Ну, теперь ты все поняла? — воскликнул Хайро. — Он держит нас за идиотов.

Нечего с ним церемониться! Я сам всажу ему пулю в лоб!

Держа наготове револьвер, он попытался ухватить Рикардо за руку, но неожиданно получил отпор. В завязавшейся драке Хайро нечаянно нажал на спусковой крючок и — прогремел выстрел.

Раненный, Хайро повалился на пол, а прибежавшие охранники скрутили Рикардо.

Хосефа принялась перевязывать Хайро.

— Дайте мне револьвер! Я убью гада! — повторял тот, морщась от боли.

— Угомонись, Хайро, — строго приказала Хосефа. — Рана пустяковая, только крови много.

В этот момент радист позвал Хосефу на связь с командованием.

— Привяжите его к дереву и следите, чтобы не убежал, — распорядилась она, прежде чем уйти в комнату радиста. — А эту дамочку бросьте к остальным женщинам.

Мужчины, наблюдавшие за происходящим сквозь решетку в полицейском участке, были неприятно удивлены поведением Рикардо Леона, заявившего о том, что он добровольно сдается партизанам. Лишь Дагоберто Миранда сразу понял, что Рикардо, рискуя собой, задумал спасти их всех. Когда же его, избитого и связанного, вывели во двор и подвесили на дереве, мужчины устыдились своего недавнего сомнения в надежности лодочника.

— Теперь у нас остается слабая надежда на Абеля Негрона, — рассуждали пленники, — но он труслив как заяц.

Вскоре за решетку был брошен также и Бенито, схваченный партизанами неподалеку от поселка.

— Почему бездействует Манинья? — злился Гараньон. — Неужели она не выручит нас?

Женщины, объединенные общей бедой, держались как одна семья. Даже Лола и Дейзи больше не ссорились, а Жанет смотрела на Лус Клариту вполне дружелюбно.

Положение пленников осложнялось тем, что им целый день не давали воды и пищи.

Малыши Джефферсон и Вашингтон ближе к вечеру стали реветь: им хотелось есть.

Каталина не могла этого выносить и через охранника потребовала, чтобы в бар пришла Хосефа.

— Кто здесь поднимает бунт? — грозно спросила команданте.

— Это не бунт, — сдерживая гнев, сказала Каталина. — Но если вы взяли в плен невинных людей, то не должны морить их голодом и жаждой.

— Ваше дело — подчиняться и молчать! — прикрикнула на нее Хосефа.

— А как можно заставить молчать голодных детей? — не сдавалась Каталина. — Они не ели со вчерашнего вечера и потому плачут. И мы все голодные, и мужчины тоже.

— Пусть женщины выйдут и накормят мужчин, — смилостивилась Хосефа, озабоченная сейчас куда более серьезной проблемой.

— Нам надо как можно скорее уносить ноги, — ходил за ней по пятам Хайро. — С минуты на минуту сюда могут нагрянуть гвардейцы.

— Я не могу уйти без Хосе Росарио и его людей, — в который раз пояснила Хосефа.

— Из-за своего братца ты хочешь погубить всех нас! Имей в виду, я доложу командованию, что ты не выполнила его приказа, переданного по рации.— Если ты не умолкнешь, то я прикажу тебя разоружить и арестовать, — вышла из себя Хосефа.

После ужина мужчин опять загнали в полицейский участок, а женщинам и детям Хосефа разрешила разойтись по домам, но предупредила: если кто-нибудь попытается бежать, то будет тотчас же расстрелян.

Воспользовавшись темнотой, Каталина прокралась к подвешенному Рикардо.

— На, попей, — она бережно поднесла к его губам воду.

— Спасибо, — с трудом раздвигая потрескавшиеся губы, молвил он. — Не надо тебе так рисковать.

— Ты тоже рисковал ради меня. Пей.

— Воркуете, голубки? — вдруг вышел из-за кустов Хайро. — Какая идиллия: невеста принесла воду жениху! А почему бы тебе не напоить и меня? — он вырвал чашку из рук Каталины и швырнул ее в траву. — Пойдем со мной! Я тоже хочу насладиться!

— Оставь ее, подлец! — крикнул Рикардо и застонал от бессилия.

Каталина, как могла, отбивалась, но Хайро заломил ей руки за спину и зажал рот.

— А ты, если еще подашь хоть звук, — обернулся он к Рикардо, — увидишь, как я пристрелю твою невесту.

— У-у-у! — глухо взвыл Рикардо, для которого было невыносимой пыткой наблюдать, как издеваются над Каталиной, и не иметь возможности ее защитить.

Хайро между тем оттащил упирающуюся жертву в кусты и стал срывать с нее одежду.

Каталина пыталась звать на помощь, но после каждого вскрика получала от насильника тяжелый удар в челюсть, в живот, в грудь...

Внезапно тело склонившегося над ней Хайро отяжелело, опрокинулось в траву, и Каталина увидела перед собой Такупая, державшего в руках увесистую дубинку.

— Спасибо... — с трудом выговорила она, поспешно прикрывая грудь обрывками блузки. — Вы его... убили?

— Нет, не бойся, — ласково сказал индеец, помогая Каталине подняться на ноги. — Такупай не убивает людей. — Некоторое время он смотрел на нее с почти отеческой нежностью, а потом осторожно дотронулся кончиками пальцев до ее щеки. — Каталина Миранда! Та самая Каталина Миранда!

Почувствовав его прикосновение, она невольно отшатнулась.

— Не бойся, девочка, — с нежностью произнес Такупай. — Эти руки не причинили тебе вреда, когда ты была маленькой, как мышка. Ничего дурного не сделают они и сейчас, когда ты стала взрослой и красивой.

— Каталина! Каталина! — услышала она голос Рикардо и поспешила к нему, но затем остановилась в нерешительности.

Предстать перед Леоном в таком истерзанном виде она не могла, а потому еще раз поблагодарила индейца и, стараясь быть незамеченной, пошла к дому Мирейи.

С рассветом в поселке появилась Манинья Еричана. Шла она такой властной, горделивой поступью, что охранники не посмели ее остановить, а лишь следовали за ней, открыв рты.

— Что случилось, лодочник? Почему тебя держат здесь? — спросила она, подойдя к Рикардо.

Тот не ответил.

— Не надо было уходить от Маниньи Еричаны, — сказала она назидательным тоном, но тем не менее достала из-за пояса нож и рассекла им одну из веревок, которыми был связан Рикардо.

Охранники по-прежнему пребывали в оцепенении. Лишь Хайро не поддался гипнозу Маниньи.

— Я убью тебя! — сказал он, направив на колдунью ствол револьвера.

— Что я слышу? Кто-то собирается меня убить? Ну-ка, покажись, молодчик! — она обернулась к Хайро, и у того поубавилось решимости.

Подоспевшая Хосефа приказала Хайро удалиться.

— Я пришла забрать моих людей, — сказала ей Манинья.

— Пока мы здесь, отсюда никто не уйдет.

— Манинья пришла, и Манинья уйдет, — урезонила ее хозяйка сельвы.

— Кого вы хотите взять? — сдалась без боя Хосефа.

Манинья перечислила людей из своей свиты, добавила к ним Рикардо и потребовала вернуть ей лодку и оружие.

— Слишком много, сеньора, — заметила Хосефа и стала спрашивать, что Манинье известно о перемещениях венесуэльских и колумбийских пограничников.— Манинья об этом ничего не знает,— твердо ответила та. — Но если вы хотите бежать вниз по реке, то лучше это сделать побыстрее, пока Негро спокойна.

— Как я могу убедиться, что это не ловушка?

— Вернешь людей, лодку, оружие и — станешь Манинье подругой. А Манинья не устраивает ловушек для друзей.

— А если не верну?

— Тогда станешь врагом Маниньи, а Манинья не прощает врагов.

Хосефа задумалась.

— Почему вы подвесили лодочника? — спросила между тем Манинья.

— Он ранил команданте Хайро.

Легок на помине, Хайро вновь подбежал к дамам и заявил, что не позволит развязать Рикардо:

— Он и его женщина — мои!

— Его женщина? — удивилась Манинья.

— Да, он сказал, что пришел сюда за своей невестой, Каталиной Мирандой, — пояснила Хосефа.

Это заставило Манинью несколько изменить первоначальное требование, на которое Хосефа в конце концов согласилась. Манинье отдали лодку, оружие и всех мужчин из свиты, кроме Гараньона.

— А я? — воскликнул он в отчаянье.

— Ты будешь присматривать за лодочником. Да, Граньон, да. Его жизнь — твоя жизнь. Его смерть станет и твоей смертью.

Затем Манинья вновь обернулась к команданте Хосефе и сказала, что взамен лодочника возьмет с собой Каталину Миранду.

— Ты не посмеешь, — запекшимися губами промолвил Рикардо.

— Нет, Леон, Манинья сделает все, что захочет. А ты повиси здесь, как собака. Может, поумнеешь.

Охранники силой выволокли Каталину из дома и передали ее Манинье. Та медленно, величественным шагом стала приближаться к Каталине и уже занесла руку для удара, но в тот же момент услышала, как по сельве прокатился ропот, перерастающий в мощный гул. Манинье стало ясно, что все звери и птицы, обитающие в сельве, устремились в Сан-Игнасио, чтобы защитить Каталину Миранду. Верить в это не хотелось, и, желая убедиться в собственной догадке, Манинья опустила руку. В тот же миг гул стих, сельва замерла, а птицы словно оцепенели в полете, образовав над головой Каталины плотный шатер.

Помня о своем недавнем поражении от Каталины, Манинья не стала дразнить птиц.

Окинув соперницу уничтожающим взглядом, который означал, что главная схватка — впереди, Манинья молча направилась к реке. Свита последовала за ней.

Потрясенная увиденным, Хосефа сжалилась над пленными мужчинами, разрешив им тоже свободно передвигаться по поселку, но не выходить за его пределы.

— Вот видишь, тебе не уйти из Сан-Игнасио! — сказала радостно Тибисай.

— Как страшно! — не разделила ее радости Каталина. — Когда-нибудь колдунья убьет меня. Сейчас мне помогли птицы...

— Всегда найдется кто-то — зверь или человек, который спасет тебя, — уверенно заявила Тибисай. — Да, это так, не сомневайся. Когда ты родилась мертвой, я испугалась. Подумала, что теперь на Сан-Игнасио посыплются несчастья. Но вот ты здесь — живая и невредимая...

— Опомнись, Тибисай! Как я могла родиться мертвой?!

— В сельве все возможно, девочка. Все возможно...

Так утверждала Тибисай. А в это же время Манинья, удаляясь от Сан-Игнасио в своей лодке, донимала расспросами Такупая:

— Что тебе известно о Каталине Миранде? Я вижу, Гуайко, ты от меня что-то скрываешь! Почему ее защищает сельва? Почему звери и птицы ополчились против Маниньи? Неужели луна больше не помогает мне?

— Я знаю только то, что тебе не следует искать встреч ни с Рикардо Леоном, ни с Каталиной Мирандой.

— Но почему, Гуайко? Ты молчишь? Что ж, сельва сама откроет Манинье тайну Каталины Миранды. Никто не отнимет у меня власти над сельвой и над смертью.

Манинья Еричана будет жить вечно! А Каталина — умрет. Умрет!

Брата Хосефы его товарищи принесли в поселок на руках. Раненный в ногу, Хосе Росарио потерял много крови и был без сознания. По приказу Хосефы боевики притащили в гостиницу «доктора» Гаэтано и двух «медсестер» — Мирейю и Каталину.

— Я умею только рвать зубы, — пытался втолковать Хосефе Гаэтано. — Это каждый может подтвердить. При всем желании я не смогу помочь парню.

— Тогда просто отнимите ему ногу, — вмешался Хайро. — Нам надо спешно уходить отсюда.

Хосефа грубо оборвала его и стала спрашивать, кто еще из жителей поселка мог бы оказаться полезным. Гаэтано назвал Рикардо Леона.

— Развяжите его! — приказала Хосефа.

Измученный, с трудом передвигающийся, Рикардо окинул беглым взглядом раненого и тоже сказал, что не рискнет его оперировать.

— А ради нее вы сможете это сделать? — угрожающе спросила Хосефа, жестом указав на Каталину.

Рикардо на мгновение задумался, потом четко произнес:

— Пусть Бенито принесет мой нож. Еще нужны спирт, кипяток, бинты и вата.

Каталина, Мирейя, вы мне поможете. Остальные пусть выйдут.

Хосефа выставила всех своих подчиненных за дверь, сама же осталась, ревностно наблюдая за каждым движением Рикардо.

Он тем временем прокалил нож на огне, обработал спиртом рану и взглянул на Каталину, как бы прося благословить его на столь рискованное и ответственное дело.

Она — неожиданно для себя — отцепила подаренную отцом брошку и приколола ее к рубашке Рикардо.

— Это брошь моей матери. Пусть она хранит тебя.

Он взглядом поблагодарил Каталину, затем глубоко вздохнул и решительно рассек живую кровоточащую ткань...

Операция длилась около часа. Поскольку проходила она без наркоза, почти все это время Хосе Росарио дико кричал. Затем в какой-то момент он вдруг умолк. Рикардо тотчас же проверил его пульс и стал делать искусственное дыхание.

— Он умер! — вскрикнула Хосефа.

— Он умер! — повторила подслушивавшая у двери Тибисай. — Теперь нам всем конец.

— Сеньор спасет его! — уверенно заявил Бенито.

— Да? Ты так думаешь? — с надеждой спросила Тибисай. — Давайте все будем молиться. «Милосердия двери отверзи нам, благословенная Богородица! Надеющиеся на тебя да не погибнем, но да избавимся Тобою от бед...»

Вскоре раненый издал слабый стон, и прильнувший к двери Бенито тотчас же оповестил об этом молящихся женщин и мужчин.

— Хвала тебе, Пресвятая Богородица, спасительница и заступница наша! — отреагировала на это сообщение Тибисай.

Операция наконец закончилась. Раненый уснул, дыша ровно и спокойно.

— Ты вел себя как врач. Как хирург, — заметила Каталина, внимательно глядя Рикардо прямо в глаза.

— Это было потрясающе! — воскликнула Мирейя.

— Подождите петь хвалебные гимны! — сердито прикрикнула на нее Хосефа. — Пусть брат снова выздоровеет.

— Все будет в порядке, — стала уверять ее Мирейя, но Хосефа лишь сухо бросила Рикардо:

— В соседней комнате есть кровать. Можете там отдохнуть.

— Верно ли я понял, что моя пытка отменяется? — с язвительной усмешкой в глазах спросил Рикардо.

— Вы будете присматривать за Хосе Росарио, — строго сказала ему Хосефа и вышла.

— Кто ты на самом деле, Рикардо Леон? — спросила Каталина.

— Лодочник, — ответил он.

— Нет, не только. Ты вел себя как истинный профессионал, как опытный врач-хирург.

— Просто мне повезло. Вся операция была чистым безумием. А ты ведь знаешь, что я постоянно делаю глупости.

Он притянул Каталину к себе, намереваясь ее поцеловать. Мирейя поспешила оставить их наедине.

— Еще одна глупость? — успела произнести Каталина, прежде чем губы Рикардо коснулись ее губ.

Слившись в долгом, страстном поцелуе, Каталина и Рикардо не заметили вошедшей Хосефы.

— Значит, вы забыли о моем брате и занялись другими делами? — гневно бросила она. — Если с Хосе Росарио что-либо случится, вы мне дорого заплатите!

— А других слов ты для меня не можешь найти? — спросил Рикардо. — По-моему, я заслужил кое-какую благодарность.

Под его проникновенным взглядом Хосефа разом сбросила всю свою воинственность.

Жаркий румянец вспыхнул на ее смуглом лице.

— Для вас готовят ванну и ужин, — сказала она, несколько смутившись, а затем снова взяла себя в руки и велела Каталине покинуть помещение.

— Мы должны торопиться, — напомнил ей вошедший Хайро. — Ребята соорудили носилки.

— Я бы не советовал вам беспокоить его сейчас, — сказал Рикардо. — Парень нетранспортабелен.

— Но-но! — пригрозил ему Хайро. — Тоже мне доктор выискался!

— Я останусь здесь с небольшой группой, а ты уйдешь с остальными, — приняла решение Хосефа.

— Ты спятила! — воскликнул Хайро. — В любой момент сюда могут нагрянуть гвардейцы.

— Выполняй приказ! — была неумолима Хосефа.

Разгневанный Хайро вышел. С улицы донеслись его четкие команды, отдаваемые бойцам.

— Можно мне выйти на воздух? — спросил Рикардо.

— Разумеется.

Выйдя из гостиницы, он направился к Хайро и одним ловким ударом сбил его с ног.

Бойцы тотчас же вскинули свои автоматы, но вовремя подоспевшая Хосефа запретила им стрелять.

— Ты мне задолжал, — Рикардо снова ударил поднявшегося на ноги Хайро, а затем стал бить его с таким остервенением, что бандитам пришлось умолять Хосефу:

— Останови его! Он убьет команданте Хайро! Хосефа, выждав некоторое время, громко скомандовала:

— Отставить драку! Поднимите команданте и немедленно уходите из деревни!

— Ты мне дорого заплатишь! — сплевывая кровь, процедил сквозь зубы Хайро, и эта угроза относилась не только к Рикардо, но и к Хосефе.

Глава 6

Ночь в поселке прошла спокойно, если не считать того, что партизаны обнаружили в сельве диковатую мулатку, в которой Дагоберто узнал свою спасительницу Паучи, а также не брать во внимание совсем уж невероятную историю, приключившуюся с Абелем Негроном.

Этот трусливый толстяк несколько суток укрывался в сельве, дрожа как осиновый лист. От постоянного страха он даже заметно сбросил вес, а партизаны, кажется, и не думали покидать поселок. Периодически Абель довольно близко подходил к реке, проверяя, на месте ли лодки бандитов. Наконец он увидел, что партизаны двинулись вверх по течению, и поспешил обратно в поселок.Над сельвой уже спустились сумерки, когда Абель решил сделать небольшой привал у ручья, чтобы перевести дух. Вообще-то голод настойчиво гнал его вперед, но ягодная диета и пережитые волнения отобрали у Абеля немало сил, поэтому он и позволил себе короткий отдых. Блаженно растянувшись на траве, широко раскинул руки и вдруг почувствовал, что пальцы его коснулись чего-то холодного и скользкого.

«Змея!» — догадался Абель и вскочил как ужаленный. Каково же было его изумление, когда вместо змеи он увидел... пару резиновых сапог. Внимательный осмотр этой странной находки показал, что сапоги — небольшого размера, то есть женские.

Абель повертел их в руках, пытаясь вспомнить, не видел ли он таких же у кого-нибудь в поселке, и в этот момент из сапога выпал полотняный мешочек, в котором что-то звякнуло. Затаив дыхание, Негрон развязал засаленную тесемку. То, что открылось его взору в следующий миг, заставило Абеля вскрикнуть. Золото! Это было похоже на галлюцинацию, на проделку лешего. Чтобы убедиться в реальности происходящего, Абель высыпал кусочки золота на ладонь. Их набралась целая горсть! Ошалелый Негрон чувствовал их полновесную, драгоценную тяжесть!..

Внезапно он услышал подозрительный шум у себя за спиной и автоматически высыпал золото в карман брюк. Дальнейшее запомнилось плохо. Во всяком случае, рассказывая о случившемся Инграсии, Абель утверждал, что на него с диким криком набросился монстр, болотное чудище, укусил несчастного за щеку и, выхватив из его руки полотняный мешочек, ускакал в кусты.

— Это был сам дьявол, — повторял Абель, кутаясь в одеяло. — Никак не могу согреться. Дрожь так и бьет меня.

— Выпей рому. Давай я тебя разотру. Отхлебни успокоительного отвара, — хлопотала над ним Инграсия. — Слава Богу, ты жив! Да еще и золото нашел! Нет, Абель, я была не права, когда упрекала тебя в трусости и лености. Теперь мы заживем как люди. Сколько всякого добра можно купить на эти блестящие кусочки!.. Только тебе придется не высовываться из дома до тех пор, пока последние партизаны не покинут Сан-Игнасио.

— Партизаны? — испугался Абель и буквально заходил ходуном от дрожи. — Разве они не ушли? Я собственными глазами видел!.. Все-таки надо мной подшутил нечистый!

— Успокойся, дорогой, — ласково погладила его Инграсия. — Ты видел, как уходила основная группа этих бандитов. Но несколько человек здесь еще остались.

— Ну слава Богу, — облегченно выдохнул он.— Если партизаны мне не привиделись, то, может, и золото я вижу наяву, а не во сне?..

— Ну что, устал? — войдя в комнату Рикардо, спросила Хосефа. Голос ее при этом был полон заботы и нежности.

Рикардо согласно кивнул.

— От операции устал или от избиения Хайро? — уточнила она, подойдя к Рикардо близко-близко, можно сказать, на расстояние поцелуя.

— А почему вы не позволили партизанам расстрелять меня? — спросил он, не делая никаких встречных движений.

— Потому что от тебя зависит жизнь моего брата. Как же я могу причинить тебе вред?

— Если бы я знал об этом, то был бы немного агрессивнее, — на его лице появилась такая обворожительная улыбка, что Хосефа невольно подалась вперед, и Рикардо властно притянул ее к себе.

— По-моему, ты и так слишком агрессивен, — задыхаясь от нахлынувшей страсти, молвила Хосефа и зажмурила глаза в ожидании поцелуя.

— Черт, кажется, ситуация осложняется, — сказал Рикардо, но Хосефу его замечание не смутило: губы ее требовали прикосновения. — Что ж, вы тут приказываете, а мне надлежит лишь выполнять приказания, — молвил он, прежде чем одарить команданте страстным поцелуем.

Минуту спустя Каталина внесла поднос с ужином для Рикардо и буквально застыла от возмущения. Рикардо боковым зрением заметил ее присутствие, но прерывать поцелуя не стал.

Очнувшись от оцепенения, Каталина оставила поднос и пулей вылетела из гостиницы.

— Что с тобой? — участливо спросила Мирейя, видя ее удрученное состояние.

Каталина не ответила. В тот вечер ее раздражало и заботливое внимание Мирейи, и завуалированное ухаживание Фернандо. Раздражал и отец, взявшийся, по мнению Каталины, слишком рьяно опекать диковатую мулатку, не умевшую даже пользоваться вилкой.

Ночь Каталина провела без сна, а утром ноги сами понесли ее в комнату Хосе Росарио.

— Как тут наш раненый? — спросила она, мысленно проклиная себя за этот фальшивый тон.

— Ему значительно лучше, — с явной насмешкой ответил Рикардо, продолжая умываться над тазом. — Да ты не смущайся. Проходи.

— Кто там? — выглянула из соседней комнаты Хосефа, закутанная в простыню.

— Простите, я не вовремя, — пробормотала Каталина, чувствуя, как щеки мгновенно полыхнули жаром.

— Постой, куда же ты? — прокричал ей вслед Рикардо и расхохотался.

Весь день Манинья мчалась по сельве как угорелая, не обращая внимания на ропот своих спутников, мечтавших хотя бы о недолгом привале.

— Ты совсем загнала нас, — попытался воздействовать на госпожу Такупай. — Надо передохнуть.

— Нет, Гуайко, мы не можем останавливаться. Манинья должна попасть в лежбище ягуаров засветло. Сельву лучше всего слушать именно там. Когда взойдет красная луна и наступит полночь, самка ягуара даст Манинье свое молоко. Тогда и откроется тайна Каталины Миранды! Манинья все узнает про эту нахалку, узнает, почему ее защищает сельва!

Уже стало смеркаться, когда госпожа позволила мужчинам отдохнуть, а сама направилась к ягуарам. Такупай сел ужинать вместе со всеми, но кусок не лез ему в горло. Полный самых дурных предчувствий, индеец крадучись последовал за Маниньей. Ягуары давно уже привыкли к его присутствию рядом с ней и не выразили беспокойства при появлении Такупая вблизи лежбища. Взобравшись на дерево, он смог наблюдать за таинством, совершаемым Маниньей.

Сидя на корточках у костра, она неотрывно следила за чашей, в которой вскипало травяное зелье. Затем сняла ее с огня, всыпала туда какой-то темный порошок и стала ждать, пока варево остынет. Лицо ее, хорошо освещаемое костром, было сосредоточенным, отрешенным от внешнего мира. Ягуары, являвшиеся частью таинства, величественно возлежали у нее за спиной.

На мгновение Такупаю показалось, что Манинья пристально посмотрела в его сторону. Внутренне похолодев, он замер. Но то ли тревога была ложной, то ли госпожа решила не отвлекаться на старого индейца, — гневного окрика не последовало. Омыв себя травяным отваром, Манинья что-то пошептала над другой чашей — с ягуарьим молоком. Затем встала во весь рост и, глядя на багровую луну, опрокинула чашу себе на голову. Молоко медленными белесыми струями стекало по ее волосам, лицу, груди, животу...

Такупай отвернулся, не в силах видеть того, что будет дальше — когда сельва откроет Манинье тайну Каталины.

— Гуайко, я знаю, что ты где-то здесь! — властно окликнула его Манинья. — Этот проклятый сейчас спит с другой женщиной! Ты слышишь? Еще никто не уводил у Маниньи ее мужчину!

— Тот мужчина не твой, — сказал Такупай, выходя из кустов.

— Но будет моим! Будет! А Каталину Миранду Манинья уничтожит.

С уходом основной массы партизан жизнь сельчан постепенно стала возвращаться в свое обычное русло. Инграсия напекла лепешек и, по обыкновению, принесла их утром сержанту, а он, как всегда, неуклюже выразил ей признательность. Но на сей раз Инграсия показалась ему особенно холодной и отчужденной. Бедняга не знал, что его возлюбленная вновь воспылала нежными чувствами к Абелю, который оказался не таким уж безнадежным лентяем, а наоборот, сумел сделать то, чего не удавалось до сих пор никому в поселке: отыскал золото.

Пока мать занималась лепешками, Лус Кларита меняла белье в номерах приезжих, и в частности у Антонио, который не упустил случая — одарил девушку загадочной, многообещающей улыбкой.

— Не сердись на меня, — сказал он, не без удивления наблюдая, как щеки Лус Клариты покрываются стыдливым румянцем. — Я не хотел тебя обидеть. Ты очень хорошая девушка.

А тем временем Лола Лопес и Дейзи вновь вступили в схватку, не поделив между собой оставшихся в поселке партизан, а также единственную во всей гостинице «комнату свиданий». В результате Лола была вынуждена уступить, но признать свое поражение вовсе не хотела и попросила Дагоберто сдать ей в аренду грузовик.

— Помилуй! Зачем он тебе? — изумился Дагоберто.

— Вы же все равно им не пользуетесь, а я переоборудую его для своих целей.

— Но здесь и мужчин-то практически нет, — совсем опешив, пробормотал Дагоберто.

— Ошибаетесь! Сегодня ночью я неплохо заработала!

Дагоберто оставалось лишь развести руками. Затем подошла Мирейя и, рискуя накликать на себя его гнев, спросила:

— Откуда ты знаешь эту Паучи? Ведь ты назвал ее по имени еще до того, как она представилась.

— Мирейя, ты выдумываешь небылицы, — сердито отмахнулся от нее Дагоберто. — Не думал, что ты такая ревнивая. Это ведь все равно что заподозрить меня в связи с Лус Кларитой.

— Она тоже наступила на колдовской камень, — некстати вставила проходившая мимо Тибисай.

— Кто? Лус Кларита? — автоматически спросила Мирейя.

— Нет, мулатка, — ответила Тибисай.

Дагоберто был мрачен. С самого утра его осаждала Каталина: уговаривала уехать с ней в Каракас навсегда. Он пытался объяснить дочери, что уже не сможет жить в городе, что ему дороги эти места, где прошла большая часть его жизни.

— Ты тоже одичал в этой глуши, — сказала с сожалением Каталина и, чтобы предотвратить назревавшую ссору, ушла к реке.

— Смотришь, не появилась ли какая-нибудь случайная лодка? — услышала она за спиной голос Рикардо.

Каталина не ответила.

— Зря ты на меня сердишься, — зашел он сбоку, пытаясь заглянуть ей в глаза. — Все равно кроме меня тебя никто отсюда не увезет.

— Нет, с тобой я никуда не поеду! — отрезала Каталина.

— Не понимаю, чем я провинился на этот раз, — лукаво усмехнулся Рикардо и, решительно притянув ее к себе, поцеловал в губы.

В ответ на эту дерзость Каталина отвесила ему тяжелую оплеуху.

— Ого! Какая силища! Какой темперамент! — засмеялся Рикардо, потирая пылающую щеку.

Каталина быстрым шагом направилась к поселку.

— Здорово она вам врезала, сеньор! — позволил себе заметить Бенито.

— Когда-нибудь я тебя уволю, — тут же ответил ему Рикардо.

Выставленные Хосефой посты сообщили, что венесуэльские солдаты уже приблизились к Сан-Игнасио на опасное расстояние. Медлить с уходом было нельзя, и команданте вновь призвала к себе Рикардо.

— Ты пойдешь с нами. Будешь лечить Хосе Росарио, пока он не выздоровеет.

— Его нельзя транспортировать, — твердо заявил Рикардо. — Если хочешь, чтобы твой брат поправился, оставь его здесь.

Хосефа пристально посмотрела на Рикардо, но он выдержал ее испытующий взгляд.

— Ладно, — сказала она. — Я тебе верю. Будешь заботиться о нем до моего возвращения. Если с ним что-нибудь случится, пеняй на себя.

Затем она приказала своим подчиненным собрать жителей Сан-Игнасио у бара и обратилась к ним с такой речью:

— Вы отвечаете за безопасность моего брата. Если сдадите его гвардейцам, — я сожгу ваш проклятый поселок. И в этом пламени погибнете вы все, до единого человека.

Ее слова были встречены гробовым молчанием.

Удовлетворенная таким результатом, Хосефа вернулась в комнату к брату, позвав с собой и Рикардо.

— Жизнь разводит нас, Леон, — сказала она печально. — Я благодарна тебе за все.

Помолчав, она достала из кармана кошелек и протянула его Рикардо.

— Ты даешь мне деньги? — изумился тот.

— Возьми. Это малая часть того, что я тебе должна.

— Спасибо, но деньги мне не нужны. Точнее, на них я не могу купить того, чего бы мне хотелось.

— В таком случае говори, чего ты хочешь, — Хосефа подошла к нему близко-близко.

Зрачки ее подернулись поволокой вожделения.

— Я видел у тебя в лодке такой зеленый ящик, — не оправдал ее ожиданий Рикардо. — По-моему, это бильярд, не так ли?

— Ты хочешь взять бильярд? Пожалуйста! — с некоторой обидой произнесла Хосефа и решительно вышла из комнаты. — Пойдем на причал, — обернулась она к Рикардо. — Заберешь свой бильярд.

После ухода партизан Хустиньяно Гарсия вспомнил, что он — единственная власть в поселке, и рьяно приступил к исполнению своих обязанностей.

— Поскольку у нас находится военнопленный, то я должен сдать его гвардейцам, когда они сюда придут, — заявил он всему честному народу, собравшемуся в баре, куда был доставлен зеленый ящик Рикардо.

— Ты с ума сошел! Хочешь, чтобы нас сожгли? — зашикали на него со всех сторон.

— Я же не могу утаить раненого от гвардейцев! Мне устав не позволяет.

Дагоберто, Фернандо, Гаэтано стали убеждать его по-своему, по-мужски, но на сержанта их доводы не действовали. Тогда за дело взялась Инграсия, и ее уговоры имели успех: Хустиньяно пообещал хранить тайну в ущерб собственной карьере.

Вскоре в Сан-Игнасио вошли гвардейцы, и командовавший ими лейтенант Эррера велел Хустиньяно писать подробное донесение о действиях колумбийцев в поселке.

Обливаясь потом от страха и усердия, сержант изложил все, кроме эпизода с раненым.

— Не волнуйтесь, — сказал ему Эррера. — Взыскание по службе вы не получите.

Вступать в бой с партизанами было бы безумием, поскольку их силы значительно превосходили ваши.

— Да, нас ведь здесь всего-то двое: я да капрал.

— Господин лейтенант, — осмелел Рейес, — вы не привезли приказ о моей отставке?

Я написал уже несколько рапортов...

— Увы, капрал, — развел руками Эррера. — Видимо, начальство считает, что вы прекрасно справляетесь здесь со своими обязанностями.

— Разумеется, — подхватил Хустиньяно, — я очень доволен капралом.

— Меня только просили передать вам письмо, — вспомнил Эррера, — в котором сообщается, что в Сан-Игнасио направляется священник. Падре Гамбоа — так его зовут. Надеюсь, с его приездом вам здесь станет легче. Ну а нам пора идти дальше — догонять бандитов.

У Хустиньяно при этих словах невольно вырвался вздох облегчения, но тут дверь отворилась и в комнату вошел сын Инграсии Джефферсон.

— Мама послала вам лепешки, — сказал он, отдавая тарелку лейтенанту.

— Спасибо, — улыбнулся Эррера и пожал Джефферсону руку, как взрослому.

Тот, польщенный таким вниманием, решил продолжить беседу и прямо спросил лейтенанта:

— А вы уже убили того партизана, что прятался в гостинице?

Хустиньяно обомлел, затем — под пристальным взглядом лейтенанта — стал тупо

твердить, что, по его сведениям, все партизаны ушли.

— Ты знаешь, где он прячется? — спросил Эррера у мальчика.

— Да!

— Идем, покажешь.

Хустиньяно уныло поплелся за лейтенантом и мальчишкой.

— А я, дура, относилась к вам почти с нелепостью, — услышал он за спиной гневный голос Инграсии.

— Правда? — обернулся он, весь просияв.

— Предатель! — тотчас же разочаровала его Инграсия.

Партизана, однако, в гостинице не оказалось. У Хустиньяно отлегло от сердца, но Эррера приказал гвардейцам обыскать весь поселок.

— Рикардо напоил парня снотворным и перенес его, сонного, в грузовик, — шепнула Мирейя Дагоберто.

— Бог мой! — воскликнул тот. — Они идут к грузовику. Их надо отвлечь! Капрал! — позвал он Рейеса. — Уведи их подальше от грузовика.

Когда гвардейцы, обыскав все дома, добрались наконец до грузовика, — раненого там уже не было.

— Наверное, он успел скрыться, — позволил себе заметить Рейес.

— На всякий случай обыщите еще раз те дома, с которых мы начинали поиск, — распорядился Эррера.

Услышав это, Каталина похолодела, потому что видела, как Рикардо перетаскивал раненого в дом Мирейи, стоящий несколько на отшибе.

— Надо что-то делать, — бросила она отцу и, обходя стороной гвардейцев, решительно направилась к дому Мирейи.

...Когда Эррера вошел туда со своими солдатами, его внимание привлек шум воды.

— Кто здесь? Выходи! — скомандовал он, но ответа не последовало.

Тогда лейтенант с силой толкнул дверь и увидел... моющуюся под душем Каталину.

— Ох, простите, — сказал он, не в силах оторвать глаз от обнаженной красавицы.

— Хватит глазеть! — рассердилась Каталина. — И уберите ваш автомат!

Смущенный, лейтенант вынужден был ретироваться.

— Все. Уходим, — заявил он. — Догоним этого бандита в сельве.

— И ты перестань глазеть! — сказала Каталина Рикардо, когда лейтенант ушел.

— Не могу! — ответил он, высунув голову из-за шторы, перегораживающей кабинку душа надвое. — Я поражен твоим бесстрашием, твоей решительностью и особенно — красотой твоего тела. Боже мой, что за женщина!

— Перестань паясничать, — гневно оборвала его Каталина. — Отвернись. Дай мне спокойно одеться. Господи, куда же я забросила платье?

— Опасность миновала! Можете выходить! — услышали они голоса за окном.

— Это отец и Мирейя! — испугалась Каталина. — Где же платье?

Рикардо мягко отстранил ее и вышел из душа, не забыв прикрыть за собой дверь.

Затем отыскал злополучное платье, сунул его сквозь щель Каталине и, пока она одевалась, отвлекал на себя внимание пришедших.

— Доченька, я так за тебя боялся! — воскликнул, увидев ее, Дагоберто. — Как вам удалось обмануть гвардейцев?

Каталина, смутившись, молчала.

— Пусть это останется тайной, — ответил за нее Рикардо. — Есть вещи, о которых лучше не говорить. Правда, Каталина?

Дома отец еще раз спросил ее о том, что произошло в доме Мирейи, но Каталина опять отмолчалась.

— Ну ладно, — не стал настаивать Дагоберто, — как бы там ни было, а вы с Рикардо нас всех спасли.

— Он тут ни при чем! — выпалила вдруг Каталина.

— Ты на него сердишься? Напрасно! Рикардо — хороший человек и... видный мужчина.

Мне кажется, вы были бы прекрасной парой.

— О чем ты говоришь, папа! — возмутилась дочь. — Между мной и Рикардо Леоном ничего не было и ничего не будет!

Весь вечер мужчины развлекались в баре, у бильярдного стола. Свои возможности в этой игре поочередно демонстрировали Рикардо, Гаэтано, Фернандо, но бесспорным лидером здесь неожиданно оказался Гараньон.

— Похоже, мы имеем дело с профессионалом, — шепнул Фернандо итальянцу. —

Посмотри, тут не просто меткость, но и техника игры!

— Все может быть, — ответил Гаэтано.

Они решили, что и так уже проиграли Гараньону слишком много, поэтому пора идти по домам. Вместе с ними бар покинул и Рикардо.

— Ну, кто еще попытает счастья? — виртуозно играя кием, обратился Гараньон к оставшимся.

Дагоберто, присутствовавший здесь давно и не притрагивавшийся к кию, промолчал и на этот раз. Зато Абель Негрон, преодолев нерешительность, принял вызов Гараньона.

Игра у него с самого начала не заладилась, но хитрый Гараньон умело поставил ловушку — тоже стал мазать, желая разжечь азарт у Абеля. Этот расчет оправдался: первые выигранные деньги вскружили Абелю голову, и он во что бы то ни стало хотел развить свой успех. Однако поддавки со стороны Гараньона вскоре закончиись, и теперь Негрон стремился любой ценой отыграться. Для этого он не пожалел даже золота, найденного недавно в сельве. Когда оно полностью перекочевало в карман к Гараньону, тот решил прекратить игру.

— Нет, ты не можешь так уйти! — в отчаянии завопил Абель. — Я разорен! Дай мне еще один шанс!

— Но тебе же больше нечего поставить, — возразил Гараньон. — На что ты собираешься играть?

Не зная как быть, Абель заплакал и буквально стал рвать на себе волосы.

— Ну ладно, — сжалился над ним Гараньон. — Предлагаю играть на нее, — и он жестом указал на Паучи, помогавшую Тибисай убирать со столов посуду.

— Зачем мне несчастная? — не понял его коварного замысла Абель.

— Ее заберу я, если, конечно, выиграю, — нагло усмехнулся Гараньон. — А если выиграешь ты, то я верну тебе вот этот кусочек золота.

Абель с благодарностью принял такое условие и, разумеется, проиграл.

— Все, красотка, ты идешь со мной, — заявил Гараньон, пытаясь схватить Паучи за руку.

— Нет, еще не все, — вмешался Дагоберто. — Ты не сыграл со мной.

— А зачем мне играть с тобой? Я и так не внакладе.

— Но, может быть, тебя интересует что-нибудь из того, что имею я? —

многозначительно произнес Дагоберто.

— Да? — оживился Гараньон. — Это другой разговор! Значит, ты согласен играть на золото?

— Согласен.

— Я хочу получить тысячу килограммов золота!

— Идет. Играем на тысячу килограммов.

К Дагоберто подбежала Мирейя и стала оттаскивать его от бильярдного стола.

— Это безумие, безумие! — повторяла она.

— Это дикая сельва, Мирейя, — ответил ей Дагоберто. — Не мешай мне.

Он ринулся в бой с таким остервенением, что Мирейе на мгновение показалось, будто в его руках не кий, а шпага, которой неизбежно должен быть проколот

Гараньон. Паучи забилась в угол ни жива ни мертва. Тибисай истово крестилась,

шепча молитву.

— Ну, вот и все, — сказал Дагоберто. — Ты проиграл, Гараньон.

— Я требую реванша! — визгливо закричал тот.

— Нет, о реванше мы не договаривались, — твердо произнес Дагоберто. — Пойдем, Паучи. Тебе больше нечего бояться. Никто не посмеет тебя тронуть.

Мирейя печально посмотрела им вслед.

Глава 7

Состояние раненого заметно улучшилось, и Каталина стала уговаривать Рикардо увезти ее из Сан-Игнасио.

— Папа договорился с Лолой — она присмотрит за парнем, пока ты будешь в отъезде.

— Не понимаю, что произошло, — изобразил изумление Рикардо. — Ты больше не считаешь меня чудовищем?

— Что же делать, если нет другого транспорта, — в тон ему ответила Каталина. — К тому же я буду не одна. Вместе со мной поедут Фернандо, Антонио и Жанет.

— Я могу их и не взять, — заметил Рикардо.

— Не вредничай. Они натерпелись страху от партизан и поняли, что мечта о туристическом комплексе в Сан-Игнасио была безумием.

— Ну что ж, придется вас всех отвезти, — не без лукавинки произнес Рикардо.

С этой вестью Каталина поспешила к Фернандо, однако возможность скорого отъезда не обрадовала его, а, наоборот, настроила на грустный лад.

— Ну вот, еще одно дело, которое я так бесславно закончил, едва начав его, — сказал он печально.

— Просто ты неверно выбрал место для своего бизнеса, — попыталась поднять его дух Каталина.

— Нет, причина не в местности, а во мне. Я ни разу еще ничего не довел до конца. Всю жизнь подчинялся воле каких-то случайных обстоятельств. В юности хотел стать инженером, поступил в университет, но не закончил его, потому что увлекся морской фауной. Затем нашу исследовательскую базу закрыли, и я уехал в Париж — изучать искусство. Там и женился...

— Ты женат?

— Нет, разведен.

— Дети есть?

— Увы, это еще одно неосуществленное желание. С женой мы прожили недолго, разошлись. Я уехал в Испанию, где занялся филологией. Пожалуй, это единственное, что я завершил, — получил университетский диплом филолога. Затем работал преподавателем в Каракасе, но и там меня что-то не устраивало. Хотелось какого-то собственного, живого дела...

— Не печалься. Как только выберешься из Сан-Игнасио, все устроится наилучшим образом, — уверенно заявила Каталина.

Дома ей пришлось выдержать неприятный разговор с отцом, который опять убеждал ее не торопиться с отъездом.

— Папа, я столько дней не была на работе!

— Да, это понятно, — соглашался с ней Дагоберто. — Но здесь у тебя — дом, отец, а там — только работа.

— Там у меня тоже есть дом.

— Ты никогда о нем не говоришь, как и не вспоминаешь о своем женихе. Почему, Каталина? Ты его не любишь?

— Люблю.

— Но я не вижу, чтобы ты по нему скучала. Когда человека любишь, то непременно скучаешь по нему в разлуке. Ладно, прости, больше не буду лезть к тебе со своими сомнениями.

Утром весь поселок вышел провожать отъезжающих. На лицах сельчан была такая глубокая печаль, будто они навсегда прощались с самыми близкими и дорогими людьми.

— А может, все-таки останетесь? — звучало тут и там. — Мы к вам так привязались!

Фернандо, растроганный таким вниманием, держался из последних сил.

— Я тоже к вам привязался, — повторял он. — Спасибо за все. Мне в самом деле нелегко вас покидать.

— Ну так оставайтесь!

— Нет, нет...

В этой суматохе к Антонио подошел Джефферсон и заговорщически подмигнул ему:

— Иди в курятник.

— Зачем?— изумился тот.

— Иди.

Сердце Антонио обожгла догадка: Лус Кларита! Он искал ее на берегу, но девушка почему-то не пришла прощаться. Неужели она назначила ему свидание... в курятнике?!

— Лус Кларита! — тихо позвал ее Антонио, войдя в темный сарай.

— Я здесь, — робко ответила она. — Вы уезжаете, мы никогда с вами не увидимся... — в ее глазах стояли слезы.

— Да, - пробормотал Антонио.

— Я хотела проститься с вами. И попросить... Поцелуйте меня, пожалуйста. Пусть мой первый поцелуй будет вашим!..

Не ожидавший такого сюрприза, Антонио был смущен не меньше Лус Клариты. После некоторой заминки он нежно поцеловал девушку в губы. Затем крепко обнял ее и теперь уже страстно припал к трепещущим, почти детским губам.

Из курятника он вышел покачиваясь, словно пьяный.

Инграсия между тем вручила Фернандо пакет с лепешками — на дорогу. Тибисай подарила ему небольшую иконку.

— Да хранит вас Господь, — сказала она, перекрестив Фернандо и всех остальных, поднимавшихся в лодку к Рикардо. — Еще не бывало случая, чтобы колдовской камень ошибался, — добавила она специально для Каталины.

— Сеньор, возьмите этот конверт, — попросил Рейес Фернандо.

— Очередное прошение об отставке? — недовольно проворчал Хустиньяно.

Мирейя тоже не упустила своего случая.

— Это письмо для моей мамы, — пояснила она Фернандо. — Опустите его в ящик.

Каталина поцеловала на прощание отца и взошла на борт. Рикардо и Бенито завели мотор...

— Постойте! Подождите! — бросился к ним Фернандо. — Я не могу уехать! Мне нужно остаться. Я должен осуществить мой проект!

— Только не говори, что ты тоже остаешься! — воскликнула Жанет, увидев, как заметался в лодке Антонио.

— Нет, я еду с тобой, — обреченным тоном ответил он. — Прощай, брат! Удачи тебе!

Покинув лежбище ягуаров, Манинья около суток пребывала в прострации, а затем ей снова привиделось золотое сияние, и она решительно устремилась на поиски вожделенного металла.

Путь, указываемый сиянием, пролегал через чащобу, где однажды ночью раздался душераздирающий крик непонятного происхождения. Пока Манинья и ее люди соображали, что бы это значило, на поляну выбежало человекоподобное животное и, запнувшись о корягу, упало прямо перед Маниньей. Телохранители тотчас же схватили чудище и привязали его к дереву.

Приглядевшись получше, Манинья поняла, что это никакой не зверь и не лесной демон, а всего лишь обезумевшая и одичавшая женщина, разучившаяся даже понимать человеческую речь. Одета она была в полуистлевшие лохмотья, на ногах — резиновые сапоги, лицо несчастной было покрыто толстым слоем грязи, давно не мытые волосы слиплись, свалялись, в комки, и эта устрашающая грива особенно придавала женщине сходство с диким животным.

— Манинья, лучше оставить в покое это пугало, — высказал свое мнение Такупай. — Отпусти ее с миром.

— Ты глуп, Гуайко, — ответила ему Манинья. — Она приведет нас к золоту.

— Опомнись! С чего ты взяла?

— А вот с чего! — Манинья присела на корточки и собрала рассыпанные у ног «пугала» алмазы и кусочки золота.

Потрясенный, Такупай лишился дара речи.

— Эта несчастная чует, где лежат камушки, — пояснила Манинья. — Утром мы пойдем за ней след в след. Манинья просила у сельвы золота, и сельва послала ей это пугало.

Она сама покормила безумную женщину мясом, напоила ее травяным отваром и велела всем укладываться спать. На какое-то время бедняга успокоилась, а затем стала кричать пуще прежнего.

— Мы все сойдем с ума от этого воя. Отпусти ее, Манинья, — вновь посоветовал Такупай.

— Умолкни! — отмахнулась от него Манинья и, взяв несчастную за руку, попыталась успокоить ее.

Постепенно вопли, издаваемые «пугалом», стали тише, из глаз потекли самые настоящие человеческие слезы, а из уст вырвалось нечто похожее на слова:

— Л-луис... Рам-м-мон... Дети м-мои-и-и!

— Поплачь, поплачь, — повторяла Манинья, поглаживая безумную по руке.

— Что это было? — спросил Такупай, когда «пугало», обессилев от рыданий, уснула.

— Может, не следовало кормить ее мясом? У нее болел живот?

— Нет, Гуайко, это другая боль, — с горечью произнесла Манинья. — Самая тяжкая боль на свете!

— Не понимаю, о чем ты говоришь. Что тебе открылось в ее глазах?

— Она потеряла своих детей, Гуайко. Двух мальчиков. Их унесла река.

— И это горе сделало ее такой?

— Да, Гуайко. Для матери нет ничего больнее, чем потерять собственных детей...

Почему ты так на меня смотришь?

— Потому что ты — единственная женщина, единственная мать, для которой смерть ребенка не стала горем.

— Не надо об этом вспоминать. Манинья — только женщина. Она никогда не была матерью. Манинья всегда одинока, Гуайко.

Она еще долго сидела у костра, печально глядя на огонь. А утром вдруг переменила свое прежнее решение: повелела Мисаэлю и Диогенесу отвести «пугало» в заброшенный рудник и там охранять ее.

— А остальные пойдут со мной!

— Куда ты опять, Манинья? — встревожился Такупай. — Что еще случилось?

— У Маниньи уводят мужчину! Манинья накажет самозванку! — был ответ.

Около двух часов лодка Рикардо продвигалась по реке без каких-либо приключений, а затем Бенито объявил, что перегрелся мотор и надо сделать передышку.

— Как долго он будет остывать? — раздраженно спросила Жанет.

— Кто его знает, — неопределенно ответил Бенито.

Каталина, тоже недовольная внезапной остановкой, сошла на берег и углубилась в сельву. Через некоторое время ее догнал Рикардо. Они довольно долго препирались:

Каталина просила оставить ее в покое, Рикардо же без умолку говорил о том о сем, неуклонно двигаясь в нужном ему направлении.

— Посмотри туда, — наконец сказал он, и Каталина увидела, что они стоят на вершине поросшего зеленью холма, а внизу открывается невиданной красоты долина.

— Что это? — не сдержав восторга, спросила она.

— Селение индейцев, — довольный произведенным эффектом, ответил Рикардо. — Пойдем к ним.

— Ты специально вел меня сюда, — догадалась Каталина. — Но зачем?

— Хотелось, чтобы после всех ужасов, пережитых здесь, ты все-таки увезла приятные воспоминания о сельве и... обо мне.

Она ничего не ответила, а просто взяла Рикардо за руку и с его помощью стала спускаться с холма.

Туземцы обрадовались нежданным гостям как чуду, как подарку судьбы.

— Очень красивая сеньорита! — сказал, приветствуя их, старейшина племени. — В сельве нельзя быть одному. И Леон нашел свою женщину!

Рикардо перевел для спутницы речь индейца. При этом на лице его отразилась заговорщическая улыбка. Каталина поддержала игру, которая показалась ей даже забавной.

Пока мужчины, окружив Рикардо, говорили о чем-то своем, женщины увели гостью к костру и стали готовить праздничный обед. А чтобы избранница Леона не скучала, ей тоже периодически совали в руки терку, на которой она, дивясь простодушной приветливости хозяев, старательно измельчала кокос и коренья каких-то неведомых растений. Женщины то и дело улыбались ей, ребятишки, проявляя завидную деликатность и воспитанность, рассматривали ее издали, тайком. Каталина подозвала их к себе, обняла самых смелых, подошедших поближе. Улыбка, игравшая на ее лице, делала его особенно привлекательным. В какой-то момент Рикардо показалось, что он впервые видит вполне счастливую Каталину Миранду.

Когда обед был готов, все уселись у костра, и Каталина от души хвалила диковинные блюда, которых до той поры никогда не пробовала. Здесь, в селении простых, доброжелательных людей, ей было так спокойно и радостно, что она даже забыла о перегревшемся моторе. Об этом пришлось вспомнить Рикардо.

— Мотор, однако, уже остыл, — сказал он. — Пора возвращаться в лодку.

— Мы очень рады за тебя, — стали говорить ему на прощание индейцы. — Твоя женщина необыкновенно милая и красивая. У вас должны быть замечательные дети.

— Да, конечно, — смеясь, отвечал Леон. — У нас будет много ребят, похожих вот на этих, — он кивнул в сторону детворы, облепившей Каталину.

— Что? — спросила она, неверно истолковав жест Рикардо.

— Я сказал им, что у нас будет много таких же симпатичных малышей, — перевел он.

Каталина едва сдержалась, чтобы не ответить ему грубостью при столь

гостеприимных хозяевах.

— Ты снова рассердилась? — подступил к ней Рикардо, когда они отошли от селения на некоторое расстояние. — Твоя радость всегда непродолжительна. Разве тебе не понравилось у индейцев?

— Понравилось.

— Ну наконец-то я угодил тебе! — произнес он шутливо, но Каталина продолжила вполне серьезно:

— Кажется, я начинаю понимать, что притягивает вас к этим местам — тебя и отца.

Если бы ты знал, сколько раз я клялась никогда не возвращаться в сельву! А сейчас мне хочется поклясться в том, что я обязательно сюда вернусь. Правда, не знаю когда.

— Мне бы хотелось быть здесь, когда ты вернешься, — взволнованно произнес Рикардо и сжал ее руку в своей.

Его волнение передалось Каталине. Сердце забилось часто-часто, а ноги вдруг стали ватными. Не отдавая себе отчета, Каталина остановилась и тотчас же попала в объятия Рикардо.

— Н-нет, не надо, — попыталась освободиться она, чувствуя, что прикосновение этих сильных горячих рук способно свести ее с ума. — Почему ты такой странный?.. Такой загадочный?..

— Такой ужасный, — уничижительно продолжил он.

— Нет, — отрицательно покачала головой Каталина, — этого я не говорила. Но ты нарушил мой покой.

— Да? — не без удовольствия произнес Рикардо. - Значит, мы в расчете. Потому что ты своим приездом нарушила покой сельвы и... перевернула мою жизнь!

Сказав это, он еще жарче обнял Каталину, и уста их сами собой слились в поцелуе.

— Нет... Нет... — собрав последние силы, прошептала она. — Прошу тебя — не надо...

Он нехотя повиновался. Каталина отступила на несколько шагов в сторону, замерла от великолепия, внезапно открывшегося ее взору: мощный водопад обрушивался с вершины горы, с грохотом разбиваясь о скалы и светясь радужными искрами.

Зачарованная этой красотой, Каталина долго смотрела на струящееся разноцветное марево, чувствуя, как тихая, умиротворяющая радость вновь заполняет ее сердце.

Совсем расслабившись, она опустилась на траву, блаженно вытянула ноги, руки завела за голову. Присутствие Рикардо не смущало и не тревожило ее, а наоборот — вселяло приятный покой. «Как хорошо, что рядом — такой сильный и надежный человек!» — подумала она и поймала себя на желании остаться здесь навсегда.

— Однажды мы вот так же смотрели на водопад с маленьким мальчиком, — задумчиво произнес Рикардо у нее за спиной. — И он спросил меня: «Папа...»

Увидев, как Каталина резко обернулась и привстала, Рикардо осекся. «Что-то я не к месту разоткровенничался, — упрекнул он себя, но отступать было поздно, и ему пришлось продолжить:

— «Папа, а можно закрыть кран, чтобы вода перестала течь?» Такой вопрос задал мне мальчик...

— И что ты ответил?

— Что у водопада нет крана, - печально молвил Рикардо. — «И эта вода будет литься всегда?» — спросил меня малыш. «Да», — ответил я... А вот теперь мне хочется спросить: как закрыть тот кран, который открыла ты?

Сказав это, он пристально посмотрел Каталине в глаза и, увидев там смятение, буквально застонал от страсти и отчаяния:

— Как ты перекроешь поток, который заполняет тебя изнутри? Как сможешь обмануть себя?

Скажи! Как обуздать то безумное чувство, которое сжигает нас?!

Каталина слушала его страстную речь, необычайно волнуясь, а затем решительно произнесла:

— Я не буду этого делать. Не буду перекрывать кран!

Она подалась навстречу его жарким, нежным рукам, и Рикардо зажмурился от счастья... А когда открыл глаза, то увидел перед собой настороженное лицо Каталины.

— Что? Что опять случилось?

— Сельва! Слышишь, она вдруг зашумела, — сказала Каталина.

— Это она радуется, что мы любим друг друга.

— Нет, она шумит тревожно.

— Не бойся, моя хорошая. Ведь я же здесь. Я сумею тебя защитить.

— Значит, ты собираешься ее защищать? — грозно прозвучал голос Маниньи, выходящей из кустов с ножом в руке.

— Да, я защищу ее! — твердо произнес Рикардо, заслонив собой Каталину. — Тебе придется всадить этот нож в меня, Манинья Еричана.

Несколько секунд Манинья пристально смотрела на Рикардо, но он выдержал ее взгляд.

— Что ж, ты — дурак, Рикардо Леон, — сказала наконец она, пряча нож в прикрепленный к поясу чехол. — Манинья могла дать тебе счастье, но теперь ты узнаешь ее месть!

Решение Фернандо не уезжать из Сан-Игнасио так обрадовало его жителей, что они конечно же решили устроить по этому поводу грандиозный праздник. Прямо с причала все пошли в бар, где и произносили нескончаемые здравицы в честь доктора Ларрасабаля, который, вне всякого сомнения, обеспечит их поселку прекрасное будущее. Сам же Ларрасабаль лишь смущенно улыбался и лепетал в ответ слова благодарности, оставив всякие попытки поскорее перейти к непосредственному обсуждению своего проекта. На столе рядом с рюмкой и тарелкой лежали его записи и расчеты, с которыми он и хотел ознакомить жителей Сан-Игнасио, но им пока было не до этого.

Больше всех усердствовал за столом Хустииьяно, воодушевленный тем, что Инграсия попросила у него прощения за свой недавний упрек. «Я же не знала, что этот поганец Джефферсон проболтался, — пояснила она. — Поверьте, я счастлива, что вы оказались порядочным и очень смелым человеком». Лучшей награды для Хустиньяно нельзя было и придумать.

— А теперь я сообщу вам одну приятную новость, — перекрывая всеобщий гам, прокричал Хустиньяно. — Лейтенант Эррера сообщил, что из Каракаса к нам едет священник!

Эта новость потрясла присутствующих. На время они забыли о Фернандо и принялись рассуждать, как-то сложится их жизнь, когда в поселке будет священник. Инграсия, Тибисай и Мирейя были уверены, что падре защитит Сан-Игнасио от многих напастей, а мессы и причастия принесут мир и покой душам сельчан. Дейзи согласно кивала головой, пока не вспомнила о своем ремесле.

— Падре это не понравится, — упавшим голосом произнесла она. — Что же мне делать?..

Далее женщины стали рассуждать, где им поселить падре и в каком помещении он будет служить мессы. А мужчины тем временем включились в разговор о туристическом комплексе, навязанный им, наконец, Ларрасабалем. Вспомнили даже о заброшенной бетонной полосе, на которой в пору золотодобычи садились небольшие самолеты.

— Ее надо восстановить! — решительно заявил Фернандо. — Завтра же отведете меня туда.

Дагоберто во время всего праздника отмалчивался, но на него смотрели с пониманием и сочувствием: как-никак человек расстался с дочерью, которую неизвестно когда теперь увидит. Мирейя попыталась утешить его, но Дагоберто был неприветлив и с ней. Только Паучи, кажется, не вызывала в нем раздражения — он терпеливо учил ее пользоваться вилкой и ножом. В конце концов, такое повышенное внимание к мулатке показалось обидным для Мирейи, и она, оставив бар на Дейзи и Тибисай, отправилась домой.

Вскоре к ней, однако, заглянул Ларрасабаль.

— Мне нравится ваш домик, — сказал он. — Я хотел бы посмотреть, как он выглядит изнутри. Возможно, мы построим такие же коттеджики для туристов.

Мирейя встретила гостя радушной улыбкой, но от него не укрылось и другое, тщательно скрываемое.

— Вы чем-то огорчены? — мягко спросил Фернандо.— Улыбаетесь, а в глазах — печаль.

— Да, немного взгрустнулось, — не стала скрывать Мирейя. — Иногда мне бывает здесь очень одиноко. Вот и сегодня вспомнила маму, сестру... Знаете, моя мама делает искусственные цветы, потом красит их в фиолетовый цвет, и все думают, что они настоящие. Когда я приехала сюда, со мной был такой букетик фиалок. Но прошло много времени, они выцвели, стали такими же бледными, как и я.

— Не печальтесь, Мирейя, — как умел, постарался утешить ее Фернандо. — Даст Бог, скоро здесь все изменится к лучшему, и вы тоже найдете свое счастье. Ведь вы — такая молодая, красивая и, по-моему, очень добрая.

— Спасибо вам, — смахнув нечаянную слезинку, сказала она. — Только мне уже не верится в то, что я смогу когда-нибудь почувствовать себя счастливой.

— Напрасно вы так думаете, — уверенно заявил Фернандо, но дальше развить свой тезис не успел, так как в комнату вбежала перепуганная Инграсия.

— Мирейя, помоги! — взмолилась она. — Дай какое-нибудь лекарство. У Лус Клариты жар, лихорадка. Не знаю, что с ней случилось.

— А я знаю, отчего у нее жар, — шепнул Джефферсон Вашингтону, которые тоже примчались к Мирейе вслед за матерью. — Это от поцелуя!

Падре Гамбоа, направлявшийся в Сан-Игнасио на собственном автомобиле, остановился у мотеля, чтобы перекусить. Когда же он вновь сел за руль, то обнаружил у себя на заднем сиденье незваного пассажира.

— Чем обязан? — обернувшись, спросил Гамбоа.

— Падре, прошу: окажите услугу. Подвезите меня!

— А куда вам надо?

— Все равно куда. Вперед!

Священник, помедлив долю секунды, включил мотор. Какое-то время они ехали молча, а потом в машине случилась поломка, и падре был вынужден поднять капот, надеясь устранить обрыв провода. Тут к нему и подошел полицейский с вопросом:

— Вы случайно не видели высокого, темноволосого, плотного сложения человека? Это опасный преступник, убийца. Он должен быть где-то здесь. Почему вы молчите, падре? Не видели?

Гамбоа медленно опустил крышку капота, заглянул сквозь лобовое стекло внутрь салона и, не увидев там пассажира, ответил: «Нет».

— Ну, простите, что побеспокоил вас, — сказал полицейский. — Лучше вам с ним и не встречаться, потому что этот тип очень опасен.

Соединив концы оборванного провода, падре еще раз внимательно оглядел салон и включил зажигание.

— Эй! Куда ж вы без меня? — помахал ему рукой недавний пассажир.

— Где вы были? — спросил падре.

— Справлял нужду.

— Значит, опять поедем вместе? Ну что ж, самое время познакомиться. Меня зовут падре Игнасио Гамбоа.

— А я — парень на мгновение замялся. — А я — Галавис. Крус Хесус Галавис.

— Скажи, сын мой, — строго спросил его священник, — ты действительно кого-то убил? У тебя приятное лицо, и внешне ты не похож на убийцу.

— Да не бойтесь вы, никого я не убивал.

— Но какое-то преступление ты ведь совершил, раз тебе приходится скрываться от полиции.

— Это сделал не я, а другой! Понятно? Но обвинили во всем конечно же сына Эрнестины.

— А что сделал тот, другой? — не унимался Гамбоа.

— Послушайте, падре, вы — священник или следователь? — раздраженно бросил Галавис.

— Священник.

— Ну, тогда предлагаю подкрепиться вон в том ресторанчике. Я здорово проголодался.

— Это безумие! Тебя преследует полиция и гвардейцы.

— И еще мафиози, которые потеряли на мне кругленькую сумму! — добавил, усмехнувшись, Галавис.

— Да-а, — покачал головой падре. — Ну и влип же ты, парень.

Пообедали они бананами, росшими вдоль дороги. Падре рассказал спутнику, что едет в Сан-Игнасио-де-Кокуй, и Галавис напросился вместе с ним туда же.

— Однажды я поклялся, что больше никогда не окажусь в тюрьме, — пояснил он. — И на моей совести нет никакого преступления. Но в полиции мне не поверят!

— Ладно, поедем, — смилостивился падре. Они уже почти добрались до Гусман-Бланко и рассуждали, как переправить машину по реке, когда из

поравнявшегося с ними автомобиля раздались выстрелы.

— Бьют по шинам. Гоните, падре! — взмолился Галавис. — Это мафиози.

Гамбоа помчался на предельной скорости, однако вскоре был ранен.

— Гады! — выругался Галавис. — Теперь целят в водителя. Падре, я сам сяду за руль. А вы — молитесь!

Он круто свернул с дороги и поехал напролом по сельве. Но заросли становились все гуще, а священник, потерявший много крови, был при смерти. Галавис остановил машину. Падре жестом попросил вынести его на воздух. Галавис бережно положил раненого на траву.

— Сейчас повернем обратно, — решительно заявил он, — вам необходим врач.

— Нет, — еле слышно произнес Гамбоа. — Ты не довезешь меня... Я умираю...

— Глупости! — рассердился Галавис. — Я не позволю вам умереть. Вы меня спасли, а теперь настал мой черед.

— Там... возьми... — пробормотал падре, указывая на свою дорожную сумку.

— Что? — не понял его Галавис. — Это? Это? Ах, вы имеете в виду Библию! Сейчас, сейчас...

— Читай, — шепотом попросил падре.

— Да, конечно. Надо молиться. Почему твой Бог несправедлив к тебе? Эта пуля предназначалась мне!

— Читай. Вот здесь...

— Да, падре. Как скажете, — молвил Галавис, вытирая навернувшиеся на глаза слезы.

Глава 8

Тот факт, что Манинья хотела убить ее, сразу же развеял у Каталины благодушные мечтания о сельве, которым она предавалась накануне у водопада.

— Все, пойдем к лодке, — сказала Каталина, обращаясь к Рикардо. — Нормальный человек не сможет привыкнуть к этой дикости.

— Значит, мы с твоим отцом ненормальные, — грустно произнес лодочник.

Навстречу им неожиданно вышли Жанет и Антонио, спросили, как пройти к водопаду, о котором им в восторженных тонах рассказал Бенито.

— Вы уже пришли. Слышите его шум? — ответил Рикардо. — Только не задерживайтесь там: мы скоро отплываем.

Всю обратную дорогу Каталина молчала, а когда вдали уже замаячила река, — вдруг почувствовала необъяснимый страх.

— Что с тобой? Ты вся дрожишь, — обеспокоенно спросил Рикардо.

— А ты разве ничего не чувствуешь?

— Нет.

— Мне кажется, сейчас должно случиться что-то страшное.

— Не бойся, я всегда сумею тебя защитить, — он обнял Каталину мягко, нежно, как обнимают ребенка. — Успокойся, успокойся, моя девочка...

После неудавшегося покушения на Каталину Манинья была в ярости.

— Манинья хочет одного — смерти! — повторяла она, растирая в ступке корешки ядовитых трав; выбранный для заклания зайчонок обреченно сидел у ее ног, безропотно дожидаясь своей участи.

— Это заклинание смерти? — хмуро спросил Такупай, нарушая своим появлением запрет госпожи.

— Зачем спрашиваешь, если знаешь? Уходи! — зло бросила Манинья, и Такупай поспешно скрылся в зарослях.

Она завернула толченый камень в лист лопуха, туго перевязала его травяной тесемкой, затем, не дрогнув, разорвала зайчонка пополам, вложила в его полость приготовленный сверток и стала закапывать жертву, шепча смертельное заклинание.

...Каталина почувствовала, как свет померк в ее глазах, и вскрикнула. Рикардо крепче прижал ее к себе:

— Я с тобой!

— Ах, какая встреча! Рикардо Леон и его невеста! — словно из-под земли вырос команданте Хайро, и его зловещая ухмылка не предвещала ничего хорошего.

«Это — смерть!» — пронеслось в сознании Каталины. В тот же миг Хайро схватил ее за руки, а несколько партизан навалились на Рикардо, пытаясь оторвать его от Каталины. Лодочник сопротивлялся, но силы были неравны.

— Я знал, что наши дороги пересекутся, Леон, — упиваясь легкой добычей, злорадствовал Хайро. — Сейчас ты увидишь, как я поступлю с твоей невестой. А потом тебя пристрелят как паршивую собаку!

— Нет! Нет! — истошно закричала Каталина, и сельва ответила ей мощным эхом, верхушки деревьев закачались, зашумели, и этот устрашающий гул прокатился по всей сельве — от Гусман-Бланко до Сан-Игнасио-де-Кокуй.

Жанет испуганно прижалась к Антонио.

Тибисай, повернув вентиль колонки, увидела вместо воды кровь.

«Ты умрешь в одиночестве, Манинья!» — прошептал Такупай.

— Вы покойники, Рикардо Леон и Каталина Миранда! — вслух произнесла Манинья.

Рикардо воспользовался секундным замешательством партизан и, выхватив из-за пояса револьвер, выстрелил в Хайро, однако промахнулся.

— Я умираю, — слабым голосом, но четко вымолвил падре Гамбоа. — Похорони меня здесь. А сейчас — повторяй за мной молитву «Отче наш...».

Хосефа, услышав у себя за спиной выстрел, не раздумывая, повернула обратно.

— Стоять! Стоять, Хайро Пастрано! — властно прозвучал ее голос, перекрывая гул сельвы. — Или я убью тебя!

— Плевал я на твой приказ! — заявил Хайро. — Ты сама в подчинении у лодочника!

Хосефа красноречиво вскинула оружие, взяв Хайро на прицел.

— Не заводись, Хайро! — загалдели партизаны. — Она выстрелит!

— Нет, я прощу тебя в последний раз, — сказала Хосефа. — Забирай людей и ступайте к берегу. Это приказ!

— «...Ныне и присно и вовеки веков. Аминь», — закончил молитву взмокший от волнения Галавис.

Падре смежил веки, и голова его откинулась назад.

«Это — смерть», — понял Галавис.

— Я жаждала смерти, и смерть пришла! — удовлетворенно произнесла Манинья. — Прощай, Рикардо Леон.

— Ты свободен, лодочник! — сказала Хосефа. — И ты, Каталина Миранда.

Шум сельвы стих так же внезапно, как и начался.

— Спасибо, Хосефа, — переведя дух, молвил Рикардо. — Теперь я обязан тебе жизнью.

Командаите Хосефа ответила ему долгим прощальным взглядом, исполненным любви и нежности.

— Нас преследуют гвардейцы, — сказала она. — Даст Бог, еще встретимся!

С этими словами она ушла. А Каталина после перенесенного шока впала в истерику.

— Поедем скорей отсюда! — кричала она Рикардо. — Я хочу забыть все это, как стараются забыть кошмарный сон.

— И меня тоже хочешь забыть?

— Да, и тебя хочу забыть! И все, что с тобой связано: твою сельву, твою лодку и твоих женщин!

Подойдя к берегу, Хосефа услышала мощный взрыв, потрясший округу.

— Гвардейцы взорвали наши лодки! — в ужасе произнесла она.

— Нет, это команданте Хайро подорвал лодку Леона, — пояснил дожидавшийся ее постовой.

— Идиот! — выругалась Хосефа. — Подал сигнал гвардейцам. Я отдам его под трибунал!

— Напрасно кипятишься, — сказал представший перед ней Хайро. — Я больше не признаю тебя, как командира.

Показавшиеся вдали лодки гвардейцев прервали этот спор.

— Уходим! — скомандовала Хосефа, и Хайро перед лицом опасности пришлось подчиниться.

Партизаны отплыли, а Рикардо и Каталина, поняв, что их лодка взлетела на воздух, стали громко звать Бенито — в надежде на то, что ему удалось спрятаться на берегу до взрыва.

— Я здесь, — услышали они слабый стон из-за камня.

— Ну слава Богу! Ты живой! — обрадовалась Каталина, а Рикардо, осмотрев парня, тотчас же стал его перевязывать.

— Это осколочное ранение, — пояснял он Каталине, — а это — результат ушиба о скалу. Его бросило на берег взрывной волной. Ты был в лодке, Бенито, когда рвануло?

— Да, я спал, — слабым голосом подтвердил тот.

— Считай, что тебе повезло. Сейчас мы отнесем тебя в поселок индейцев и там вылечим.

Они покинули берег до прихода гвардейцев, в суматохе не заметив приближающихся лодок.

Чуть позже к месту взрыва подошли Жанет и Антонио.

— Боже мой! Они погибли! — зарыдала Жанет. Антонио пояснил лейтенанту Эррере, что на лодке во время взрыва были Рикардо Леон, его помощник Бенито и сеньорита Миранда.

— Варвары! Изверги! — сжал кулаки Эррера. — Не будет им пощады!.. Я хорошо знал лодочника, и с сеньоритой недавно познакомился... Такая была красавица!..

Продолжайте преследование, — приказал он солдатам и по рации стал вызывать лодку для Жанет и Антонио.

— У нас нет даже денег, — вспомнил Антонио, — все сгорело вместе с лодкой.

Может, ваши люди отвезут нас в Сан-Игнасио, а там мой брат с ними расплатится?

— Не волнуйтесь, — успокоил его Эррера. — Вас отправят в Сан-Игнасио бесплатно.

После того как гул сельвы стих и наступила необычная для здешних мест тишина, Манинья вдруг почувствовала острый укол в сердце. «Ой!» — вскрикнула она, но не от боли, а от изумления, поскольку сердце дало о себе знать впервые.

— Гуайко, где у человека сердце? Здесь? — спросила она, приложив руку к груди.

— Да, — подтвердил индеец.

— Как оно странно болит, — растерянно произнесла Манинья. — А еще эта тишина давит! Говорит, что Манинья — одна-одинешенька на целом свете...

— Я пробовал остановить тебя, — напомнил Такупай, — но ты была ослеплена ненавистью.

— Ты прав, Гуайко, — неожиданно согласилась она, и горькие слезы блеснули в ее глазах. — Манинья сгорала от злобы, а теперь Манинье страшно! Вернемся обратно.

Я должна раскопать смерть, которую посеяла! Как бы ни ревновала Манинья, она не может убить своего мужчину!

— К сожалению, ты это уже сделала, — с горечью произнес Такупай. — Смерть наступила, и она необратима.

— Нет, Гуайко, Манинья не может такого допустить! Ты видишь эти алмазы? Манинья отдаст их сельве, и пусть сельва вернет Манинье мужчину с огненными глазами! — она зачерпнула из шкатулки горсть алмазов и бросила их в реку.

Такупай скорбно покачал головой:

— Если Манинья посеяла смерть, то уже ничего нельзя поправить.

Не слушая его, колдунья пристально вглядывалась в глубь реки, ожидая чуда.

— Знаешь, что говорит мне сельва? — наконец молвила она. — Что и после смерти лодочник и Миранда будут вместе! Ох, какая же тяжкая боль! — сказала вновь Манинья, схватившись за сердце. — Это во мне отзывается гибель Леона.

«И гибель твоей дочери!» — мысленно добавил Такупай.

— А еще сельва говорит, — продолжала между тем Манинья, — что мы должны немедленно возвращаться в Сан-Игнасио.

— Это безумие, бред! — возразил Такупай. — Сельва издевается над тобой. Или... ты перестала ее понимать.

— Нет, Гуайко, сельва любит Манинью! Она велит ей плыть в Сан-Игнасио!

Галавис выполнил последнюю волю священника — похоронил его в сельве — и даже по собственной инициативе еще раз прочитал над его могилой «Отче наш...».

— Ну, прощай, падре Гамбоа, — сказал он, собираясь в дорогу. — Спасибо тебе за все. Ты был, несомненно, хорошим человеком. Никто никогда не относился ко мне с такой добротой. Прости, что я втянул тебя в эту историю. Из-за меня ты погиб, — он вытер набежавшие слезы. — Прости, падре, я не желал твоей смерти, видит Бог.

Обещаю, что тот урок добра, который ты преподнес, не пройдет для меня бесследно!.. Ты говорил, что у тебя нет родственников? Жаль. Я бы передал им твои вещи и Библию. А теперь мне придется взять это с собой. Надеюсь, ты не будешь в обиде, если мне понадобится продать кое-что из твоей сумки, а также использовать содержимое твоего кошелька?

Пробравшись к берегу, он стал дожидаться какой-нибудь лодки, плывущей вверх или вниз по реке. Тогда же ему пришла в голову и еще одна рискованная, но спасительная мысль: надеть на себя одежду падре. «Береженого Бог бережет, — рассудил Галавис. — Увидев перед собой священника, ни один лодочник не станет вспоминать приметы беглого заключенного, которые повсюду сообщила полиция».

Ждать ему пришлось недолго: из-за поворота показалась лодка Маниньи Еричаны, и двигалась она вниз по реке. Галавис напряг память и вспомнил название поселка, в который направлялся Гамбоа.

— Не довезете ли вы меня до Сан-Игнасио-де-Кокуй? — крикнул он с берега.

Манинья велела Такупаю остановиться.

— Я священник, выпускник семинарии, — затараторил Галавис. — Мне дали приход в Сан-Игнасио...

— Садитесь, — устало сказала Манинья. — Мы довезем вас до Сан-Игнасио.

Странная болезнь Лус Клариты заставила сельчан с особым трепетом ожидать возвращения Рикардо Леона.

— Только он может вылечить мою девочку, — утверждала Инграсия, и с ней соглашались все.

Ночью, однако, к берегу причалила лодка Маниньи Еричаны, и многие восприняли это как дурной знак.

— Уж не случилось ли чего с Рикардо и Каталиной? — беспокоилась Тибисай. — Днем сельва так страшно шумела. Такой гул стоял только в тот раз, когда река унесла трех бразильцев.

— Не каркай! — оборвал ее Дагоберто, но с появлением колдуньи и его настроение заметно испортилось.

Встречать лодку Маниньи не вышел никто, кроме Гараньона.

— Я говорила, что ты отвечаешь за жизнь Леона? — грозно спросила его Манинья.

— Теперь тебе придется держать ответ.

— Я ничего не мог сделать. Он убежал! Уплыл! — слезно оправдывался Гараньон.

— Рикардо Леон мертв, — оборвала его Манинья. — И ты умрешь тоже.

— Пощади! Я не виноват, — взмолился Гараньон, встав перед ней на колени.

— Поднимись, ничтожество, — брезгливо произнесла она. — Я прощу тебя на этот раз. Отправляйся в заброшенную шахту. Там я оставила женщину, которую жизнь превратила в животное. Эта несчастная знает все о золоте. Приведешь ее в Сан-Игнасио.

Галавис сошел на берег незамеченным и остаток ночи провел в раздумьях о своем дальнейшем поведении. А утром его обнаружил капрал Рейес.

— Ваши документы, сеньор!

— У меня нет документов, — готовый к такому повороту событий, ответил Галавис. —

Их украли. Но есть бумага из церкви Пуэрто-Аякучо.

— Имя? — строго потребовал капрал.

— Гамбоа. Франсиско Игнасио Гамбоа. Для друзей — Начо.

— Для друзей? — миролюбиво усмехнулся Рейес.

— Да. Для друзей.

— Что ж, пойдемте, я представлю вас моему командиру.

Хустиньяно Гарсия встретил новоявленного Гамбоа с распростертыми объятиями:

— Падре! Какая радость! Мы ждем вас уже двое суток. Теперь, с вашим приездом, все наши неприятности кончатся, я уверен!

Так Крус Хесус Галавис стал «священником» по имени Франсиско Игнасио Гамбоа.

Хустиньяно вышел на площадь, чтобы сообщить радостную весть сельчанам, но его встретили другой, печальной новостью — приехавшие Жанет и Антонио сообщили о трагической гибели Каталины, Рикардо и Бенито.

Добравшись до селения индейцев, Рикардо провел довольно сложную хирургическую операцию — извлек из тела Бенито несколько металлических осколков. Каталину это уже не удивляло: она была уверена, что Рикардо Леон — профессиональный хирург, оставивший по какой-то причине врачебную деятельность. Беспокоило ее только состояние Бенито.

— Потерпи, миленький, — говорила она, вытирая испарину с его лба. — Доктор Рикардо сумеет поставить тебя на ноги! А я буду сидеть у твоей постели сколько понадобится.

Парнишка в ответ благодарно улыбался.

— Во всем виноват я, — казнил себя Рикардо. — Хайро хотел расправиться со мной, а пострадал Бенито. Этот мальчик мне — как сын. Кроме него у меня никого нет.

Каталина старалась утешить Рикардо. Тревога за жизнь Бенито сблизила их, как никогда прежде. Воспользовавшись этим, Каталина в который раз попросила лодочника рассказать о его прошлом, но он опять отшутился, перевел разговор на другую тему:

— Смотри, что нам приготовили заботливые хозяева! Прекрасный гамак для двоих.

— Я уже спала однажды с тобой в гамаке, и мне этого достаточно, — резко ответила Каталина.

— Но не можем же мы пренебрегать гостеприимством таких милых людей, — насмешливо убеждал ее Рикардо.

— Ты ложись, а я немного прогуляюсь.

— Спасаешься бегством?

— Нет. Просто я не знаю, как поступить, — честно призналась Каталина. — И зачем мы только повстречались?

— Ну ладно, — смилостивился он. — Прогуляйся и приходи поскорее. Тебе не следует меня бояться.

— Правда? — с робкой надеждой спросила она.

— Правда. Ложись. Ты ведь так устала за эти сутки. А я, пожалуй, еще потолкую с индейцами.

Проснувшись утром, Каталина увидела Рикардо бодрствующим. Спал ли он рядом с ней или где-то в другом месте, так и не поняла, но спрашивать не стала.

Пришел индеец и сказал, что подготовил пирогу для перевозки Бенито в Сан-Игнасио.

— Не надо его сейчас трогать, — возразил Рикардо. — Он спит, и это самое лучшее для него. Если позволите, мы погостим у вас еще денька два.

— Конечно, конечно, — замахал руками индеец. — Мы будем только рады. А пирогу возьмешь, когда захочешь.

Каталина вспомнила, что ночью слышала перестрелку, а также то, что Рикардо успокаивал ее, говоря: «Спи, ничего страшного, это гвардейцы настигли партизан».

Вскоре его предположение подтвердилось: в селение пожаловали гвардейцы, и лейтенант Эррера сообщил, что партизаны разгромлены и уйти удалось только Хосефе с несколькими бойцами.

— Но больше всего я рад видеть вас живыми! — сказал он Каталине и Рикардо, — Ведь парень и девушка с вашей лодки сказали, что вы погибли, и я поклялся отомстить за вас.

— Спасибо, лейтенант, — растроганно произнес Рикардо. — А что стало с нашими попутчиками?

— Я отправил их в Сан-Игнасио.

— Значит, папа думает, что нас нет в живых! — пришла в ужас Каталина. — Представляю, как он сейчас убивается. Надо бы сообщить ему, что нам удалось спастись.

— Мы свяжемся с Сан-Игнасио по рации, — пообещал Эррера. — А вам, сеньорита, следует подумать, как побыстрей выбраться из сельвы. Надеюсь, вы уже поняли, насколько она опасна, особенно для городских жителей. Я мог бы доставить вас в Сан-Фернандо и затем — в Пуэрто-Аякучо. А уж там вы сядете в самолет. Поверьте, мне это будет не в тягость, а в удовольствие, — он смутился, поняв, что был чересчур откровенным.

— Да, лейтенант, я поеду с вами! — твердо произнесла Каталина.

— Все складывается как нельзя лучше, — хмуро проворчал Рикардо, когда Эррера ушел. — Скоро ты вернешься в свой мир и забудешь обо всех кошмарах, связанных с сельвой.

— Да, я мечтаю вернуться домой, — приняла его вызов Каталина, — к моей любимой работе...

— ...и к жениху, — добавил Рикардо. — Раньше я ему завидовал, а теперь... Я его просто ненавижу! С чего бы это, как ты думаешь? — он вскинул глаза на Каталину, и в них, кроме иронии, были еще и боль, и тоска, и — любовь.

— Я пойду к Бенито, — не сумела скрыть своего смятения Каталина. — Мне жаль оставлять его в таком состоянии.

— Не уезжайте, сеньорита, — стал умолять ее раненый, узнав, что она привала проститься. — Зачем вам торопиться? Партизаны уже разгромлены. А я вас очень полюбил... Мне будет плохо без вас. И моему патрону...

— Бенито, милый, я тоже тебя полюбила, но мне нужно возвратиться к работе. Я и так здесь слишком задержалась.

— Но вы будете меня вспоминать? — совсем по-детски спросил он.

— Конечно!

— А моего патрона? — проявил дерзость Бенито.

— И его буду вспоминать, — вполне серьезно ответила Каталина.

Затем она стала прощаться с индейцами, благодаря их за помощь и гостеприимство.

— Нехорошо оставлять лодочника без женщины, — сказал ей старейшина, — нехорошо.

Рикардо проводил ее до берега. Индейцы, проявив завидный такт, следом не пошли, а дали возможность гостям проститься наедине.

— Мы ждем вас, сеньорита! — прокричал с лодки лейтенант Эррера.

Каталина крепко пожала руку Рикардо:

— Прощай. Спасибо тебе за все. Береги себя. В уголках его глаз проступили предательскиеслезы, и Каталина почувствовала, что тоже готова расплакаться. Сердце ее в тот момент разрывалось надвое. Рикардо, уловив это, нашел в себе силы сказать:

— Торопись. Если упустишь такой шанс, то никогда отсюда не уедешь.

— Да. Прощай, Рикардо! — Она решительно обняла его и сама поцеловала в губы.

И Рикардо больше не стал сдерживаться и ответил страстным, долгим поцелуем...

Эррера, почуяв неладное, замер на судне.

— Сеньорита, мы не можем ждать, — очнувшись, напомнил он о себе.

— Простите, лейтенант, — обернулась к нему Каталина. — Отплывайте без меня. Я остаюсь. Мне надо вернуться в Сан-Игнасио.

— Подумайте хорошо, сеньорита. У меня есть еще немного времени, я подожду, — настаивал Эррера. — Вы потом пожалеете!

— Он прав, Каталина, — сказал глухо Рикардо. — Я не хочу, чтобы ты раскаивалась.

— Помолчи, — взмолилась она, — а то я и в самом деле передумаю. Лейтенант, вы могли бы выполнить мою просьбу?

— Да, сеньорита.

— Вот номер телефона компании, где я работаю. Позвоните, пожалуйста, туда и скажите, что у меня все нормально, только я не имею возможности сейчас добраться до столицы и не знаю, когда смогу вернуться.

— Я выполню вашу просьбу, но, по-моему, вы делаете большую глупость, оставаясь в сельве, — обиженно произнес Эррера.

— Иногда бывает, что вся жизнь — сплошная глупость, лейтенант, — позволил себе заметить Рикардо.

— Ладно, прощайте, Каталина Миранда, — улыбнулся напоследок Эррера. — Не поминайте лихом.

— Скажи, почему ты решила вернуться в поселок, который так не любишь? — спросил Рикардо вечером, когда индейцы и Бенито уже уснули, а они с Каталиной сидели у огня, периодически подбрасывая в него сухие ветки.

— Ты же видишь, как я привязалась к Бенито, — не сразу ответила Каталина. — Он упрашивал меня остаться, и я не смогла уехать.

— Значит, причина — в Бенито, — ехидно заметил Рикардо.

— Не только. Я хочу увидеть отца, успокоить его. Он ведь сейчас горюет, оплакивает меня.

— Это веские причины, — согласился Рикардо. — Но есть еще одна, о которой ты умалчиваешь.

Он решительно обнял Каталину и поцеловал ее так же страстно, как сделал это на причале, полагая, что прощается с ней навсегда.

— Не надо, Рикардо, — освободившись из его объятий, сказала она. — Я не хочу, чтобы ты заблуждался на мой счет.

— Но почему, почему? Я же вижу, что ты одинока, хотя и говоришь о каком-то женихе. Не спорю, возможно, он и есть, но ты его не любишь. Иначе тебе не пришло бы в голову отпустить лейтенанта и остаться здесь. Люди всегда хотят быть с теми, кого любят или... начинают любить!

Их уединение внезапно нарушила Хосефа, возникшая из темноты как привидение.

— Я рада, что ты жив, лодочник, — сказала она.

— Какой цинизм! — возмутилась Каталина. — Разве не вы приказали взорвать его лодку, не вы ранили Бенито?

— Нет, не я, — прямо посмотрела на нее Хосефа. — Это сделал Хайро, за что и поплатился. Я действительно рада, что все вы остались живы. А сейчас мне надо кое-что сказать Леону. Не будете возражать, если мы с ним отойдем в сторону?

— Я могу вас оставить, — вспыхнула Каталина и тотчас же направилась к своей хижине.

— У меня мало времени, Рикардо, — сказала Хосефа, положив руки ему на плечи, — поэтому я буду краткой. Во-первых, скажи моему брату, что скоро я за ним приду.

Во-вторых, возьми вот это, — она достала из кармана брошь Каталины и отдала ее

Рикардо. — Я сняла ее с твоей рубашки, когда ты спал. Прости. Хотела оставить себе на память, но не смогла.

— Спасибо, команданте, — взволнованно произнес Рикардо. — Эта вещь очень дорога мне. Я думал, что потерял ее.

— Ладно, не надо продолжать. Я знаю, чья это брошь... Есть еще и третье, что я собиралась тебе сказать: возможно, когда-нибудь я приду и за тобой, Рикардо Леон. Нам ведь есть о чем поговорить, не так ли?

— Мне казалось, мы больше ничего не должны друг другу.

— Нет, я хочу, чтобы ты заплатил мне за эту вещицу, — озорно усмехнулась Хосефа. — Но, разумеется, не сейчас. Подождем до лучших времен!

Сказав это, она повернулась и растаяла в темноте.

— Оставь меня! — сердито бросила Каталина, когда Рикардо вошел к ней в хижину.

— Ты просто отвратителен! Не могу видеть, как женщины охотятся за тобой.

— А по-моему, ты всего лишь ревнуешь, Каталина Миранда!

Глава 9

Дагоберто тяжело переживал смерть дочери. Выслушав скорбный рассказ Жанет и Антонио, он попросил оставить его одного, затем вдруг резко вскочил с места, отыскал пистолет и помчался в гостиницу к Хосе Росарио.

Партизану к тому времени стало уже заметно лучше, хотя он оставался по-прежнему прикованным к постели. Лола Лопес не только умело справлялась с ролью сиделки, но еще и проводила посильную психотерапию: внушала, что такой молодой, красивый парень не должен тратить свою жизнь на войну, грабежи и убийства.

— Я никогда никого не убивал, — твердил Хосе Росарио.

— Ну и прекрасно! Значит, на твоих руках нет крови и ты можешь спокойно выйти из этой дурацкой игры в народных мстителей. Женишься на какой-нибудь хорошей девушке, у вас будут красивые ребятишки. Ты ведь очень красивый, Росарито.

— Как ты меня назвала?

— Росарито. А что, тебе не нравится?

— Так называла меня мама...

— Ну вот, вспомни, как тебе хорошо было в детстве, с мамой. Разве ты не хочешь завести собственный дом, семью?

Хосе Росарио отмалчивался, но слушал Лолу как завороженный...

Дагоберто ворвался в гостиницу подобно смерчу: грубо оттолкнул перепуганную Лолу и, взяв на прицел Хосе Росарио, заявил, что убьет его.

— Твои дружки не пощадили мою дочь. Убили Рикардо Леона, мальчишку Бенито. Ты заплатишь за это своей жизнью!

Лола подняла крик, тотчас же сбежались сельчане и наперебой стали упрашивать Дагоберто не брать грех на душу. Но он был вне себя от горя и не слушал никого.

— Скажи, скольких ты убил? — наступал он на Хосе Росарио.

— Я никого не убивал...

— Врешь, подонок! А впрочем, не надо отвечать. Ты мне противен! Я презираю убийц и ценю жизнь. Хотя моя собственная — ничего не стоит... Да, она теперь не нужна мне совсем, — в бессилии Дагоберто бросил пистолет на постель Хосе Росарио. — Возьми оружие и убей меня! Для тебя это несложно. Ну же, стреляй!

Прошу тебя: убей мою боль...

Подоспевшие Фернандо и Гаэтано взяли пистолет и увели несчастного Дагоберто домой.

Паучи попыталась утешить сеньора, предложив ему что-нибудь выпить, но он потребовал оставить его в покое. То же самое сказал и Мирейе, однако та заявила, что никуда не уйдет. У Дагоберто не было сил препираться с ней.

— Только не смотри, как я плачу, — попросил он.

— Ладно, я буду в соседней комнате, — пообещала Мирейя.

Какое-то время она слышала из-за стены его глухие рыдания, а потом вдруг прозвучал резкий голос Маниньи:

— Мне надо поговорить с тобой, Миранда.

Обеспокоенная, Мирейя поспешила к Дагоберто.

— Оставь нас вдвоем, — властно приказала ей Манинья. — Ничего дурного я ему не сделаю.

Дагоберто жестом попросил Мирейю уйти. — Я знаю, что у тебя большое горе, — продолжила Манинья, - и, может, сейчас не время говорить о деле, но...

— Ты опять толкуешь о доме?

— Да. Манинья решила навсегда поселиться в Сан-Игнасио. Продай мне свой старый заброшенный дом.

— Незачем тебе оставаться здесь, Манинья Еричана, — твердо произнес Дагоберто.

— Люди будут тебя бояться, особенно теперь, когда в поселок пришла смерть.

— И в этом ты обвиняешь меня? — внутренне содрогнувшись, спросила Манинья.

— Нет, мою дочь убили партизаны.

— И Леона тоже, — поспешно добавила Манинья.

— Да, и его. Но люди все равно связывают эту беду с тобой. А потому тебе следует уйти из Сан-Игнасио, Манинья. Это мое последнее слово.

Выйдя от Дагоберто ни с чем, Манинья натолкнулась на поджидавшую ее Тибисай.

— Как ты посмела, подлая, войти к несчастному отцу? — гневно сверкая глазами, сказала старуха. — Ты убила его дочь, убила лодочника и мальчишку!

— Прочь с дороги, сумасшедшая! — оттолкнула ее Манинья.

— Убирайся из поселка немедленно! — не испугалась Тибисай. — Я требую, чтобы ты унесла отсюда смерть!

— Что ты мелешь? Кто тебе сказал, что я принесла смерть?

— Это всем известно. Ты замутила реку, и она потребовала мертвых. Ты виновата в гибели Каталины, Рикардо и Бенито!

— Тебя спасает только твое безумие, — бросила, отступая, Манинья.

— А тебя ничто не спасет, ведьма! Ты будешь гореть в аду! — крикнула ей вслед Тибисай.

Весть о возвращении Антонио заставила Лус Клариту мгновенно подняться с постели и помчаться на берег. А улыбка, подаренная ей Антонио, и вовсе изгнала жар и лихорадку.

Инграсия не переставала удивляться такому чуду, но проанализировать случившееся у нее не было времени.

Лус Кларита между тем улучила момент, чтобы поговорить с Антонио без свидетелей.

— Я поцеловала вас, потому что вы не собирались возвращаться сюда, — сказала она, сгорая от смущения. — Забудьте, пожалуйста, о том, что было. Ой, кто-то идет!..

— Приходи к реке, там мы сможем спокойно поговорить, — шепнул ей Антонио.

— По-моему, наша девственница влюбилась, — усмехнулась Лола, заметив, как Лус Кларита в сильном волнении проследовала к реке.

— А я уж думал, что ты не придешь, — встретил ее Антонио.

— Вообще-то мне было страшно, — призналась Лус Кларита.

— Страшно? — удивился Антонио. — Чего же ты боишься?

— Не знаю... Вы были первым мужчиной, который меня целовал...

— Позволь мне поцеловать тебя еще раз, и весь твой страх пройдет, — сказав это, он тотчас же приступил к действию.

Лус Кларита замерла в его объятиях.

— Ох, сердце стучит, — сказала она простодушно, когда Антонио, насладившись долгим поцелуем, отпустил ее. — Кажется, сейчас выпрыгнет из груди! Мне лучше уйти...

— Приходи завтра, послезавтра, каждый день! — задыхаясь от страсти, предложил Антонио.

— Хорошо, я приду завтра, — пообещала она. — А сейчас меня уже наверняка ищет мама.

Инграсия и Тибисай затеяли всеобщую молитву по усопшим и для этого стали созывать сельчан на площадку возле бара. Когда они зашли в полицейский участок, чтобы пригласить Хустиньяно и Пруденсио, то получили неожиданный подарок в лице падре Гамбоа, которого им представил сержант.

— Падре, вы так нужны нам сейчас! — хором воскликнули обе женщины. — У нас большое горе. Мы хотим сообща помолиться об усопших, но теперь вы сможете отслужить мессу!

— Мессу? — испугался Гамбоа.

— Да, падре.

— Хорошо, я согласен, но только чуть позже: сержант еще не отпустил меня.

— Я думал, где поселить падре, — стал оправдывать свой излишний формализм Хустиньяно. — В гостинице ведь свободна только одна комната... Ну, вы знаете, что я имею в виду. Не можем же мы устроить туда священнослужителя. Вот я и решил попросить Мирейю... Она согласна, чтобы падре пока пожил в ее доме.

— Я сейчас провожу падре к себе, — сказала Мирейя, которую капрал Рейес привел сюда по требованию сержанта, — но меня очень беспокоит Дагоберто. Как бы он не наложил на себя руки. Может быть, отложим мессу, а падре пусть сперва поговорит с Дагоберто, успокоит его, вернет к жизни. Ведь вы знаете, как поступать в подобных случаях, падре, и для вас это не составит труда?

— Разумеется, дочь моя, только я не знаком с этим сеньором...

— Он очень хороший человек, но сейчас убит горем: погибла его единственная дочь. Пойдемте к нему, падре, а ваши вещи я потом отнесу домой и приготовлю для вас комнату.

К просьбе Мирейи присоединились остальные, в том числе и сержант Гарсия. У Гамбоа не осталось выбора, и вскоре он, сопровождаемый Мирейей, вошел в комнату Дагоберто.

— Я привела того, кто сможет тебе помочь, — мягко заговорила Мирейя. — Это наш новый священник. Падре Гамбоа.

— Здравствуйте, — вежливо произнес Гамбоа.

— Ты же знаешь, я не люблю священников, — проворчал Дагоберто, обращаясь к Мирейе и не удостаивая вниманием Гамбоа. — Я им не верю.

— Ладно, падре, мы вас покидаем, а вы уж тут сами... — сказала Мирейя. — Пойдем, Паучи, не будем им мешать.

Дверь закрылась, и в комнате стало совсем темно.

— Почему бы нам не открыть окно? — сказал Гамбоа. — Здесь душно и темно.

— Оставьте все как есть, — одернул его Дагоберто, увидев, что падре пытается поднять жалюзи.

— Но тогда зажгите хотя бы свет, — не оробел падре.

— Обойдетесь! Я вас не звал сюда.

— Простите, что побеспокоил вас, — вкрадчивым голосом молвил Гамбоа. — Меня попросили вам помочь, но я бессилен помочь в таком горе. Примите мои соболезнования и, пожалуй, я действительно пойду. Только... хотел спросить: не найдется ли у вас случайно пивка? Здесь такая жара, а в поселке не осталось ни капли пива. Так мне объяснили. Может быть, у вас есть? Я приехал издалека...

— Посмотри в холодильнике, — буркнул Дагоберто.

— А где он? Позвольте, я все же зажгу свет. Миранда нажал на кнопку ночника.

— Теперь видишь?

— Да. Спасибо, — он открыл дверцу холодильника и ахнул: — Тут целое сокровище!

Ты спас меня от жажды, сын мой.

Достав из холодильника несколько бутылок, Гамбоа присел за стол напротив Дагоберто.

— Не люблю пить в одиночестве. Возьми одну! На сей раз Дагоберто проявил покладистость, а когда бутылки были опустошены, Гамбоа предложил выпить еще.

— Там их много. Я принесу.

— Последний раз в Сан-Игнасио присылали священника лет тридцать тому назад, — сказал захмелевший Дагоберто.

— Так давно? — поддержал разговор Гамбоа.

— А нам и не нужен священник! Здесь некому исповедоваться. Для кого ты станешь служить мессу?

— Ну хотя бы для этой красивой женщины — Мирейи...

— Уже успел заметить, что она красива?

— А ты, как я вижу, не любишь церковников? — нашелся падре.

— Не люблю.

— Как говорится, все не без греха, — философски заметил Гамбоа.

— Ты имеешь в виду меня? — недовольно спросил Дагоберто,

— Нет, себя. Хочешь еще бутылочку?

— Давай.

Они поговорили о том о сем, а когда Гамбоа с сожалением объявил, что осталось всего две бутылки, Дагоберто сказал:

— Странный ты какой-то, парень. Словно и не священник. Говоришь о чем угодно — о выпивке, бейсболе, домино, только не о Евангелии, не о Библии, не о святых.

От этих слов Гамбоа поперхнулся, но, откашлявшись, вполне достойно вышел из сложной ситуации:

— Зачем говорить о том, что и так понятно? Посмотри, Бог — повсюду! Он — вокруг нас и внутри нас. Даже когда мы пьем пиво или играем в домино.

— Ты удивительный священник! — с искренним восхищением произнес Дагоберто, и Гамбоа вновь поперхнулся.

— У тебя, наверное, грипп. Так, чего доброго, ты и меня заразишь.

— Нет, это от духоты, — возразил Гамбоа. — Давай все-таки откроем окно.

— Ну ладно, — сдался Дагоберто.

— Слава Богу! — облегченно вздохнули сельчане, когда окно открылось. — Падре помог сеньору выстоять в горе!

Пиво между тем кончилось, и Гамбоа счел свою миссию завершенной.

— Большое спасибо, Миранда. Ты спас меня от жары и от жажды. А сейчас я пойду.

Отдохни...

— Скоро турки привезут нам много пива, — сообщил Дагоберто. — Заходи, я тебя угощу.

— Спасибо, спасибо. Но когда приедут турки, меня уже здесь не будет.

— Ты ведь только что приехал! — ничего не понял Миранда.

— Это я так, образно говоря, — поспешил исправить оплошность Гамбоа. — Храни тебя Господь, сын мой.

Осыпаемый благодарными словами сельчан, Гамбоа был сопровожден в отведенную для него комнату в доме Мирейи.

— Вы отдохните, падре, а мы все подготовим к мессе, — сказала Инграсия. — Потом Мирейя вас позовет.

Оставшись один, самозваный священник стал лихорадочно соображать, что же ему делать дальше — Какой позор! До чего я докатился! — приговаривал он, мечась из угла в угол. — Мне стыдно, падре Гамбоа. Помоги, подскажи выход! Не могу же я служить мессу. Да и не знаю, как это делается. Черт побери! Как же быть? Нет, пусть лучше меня схватит национальная гвардия, но я не опущусь до такого бесстыдства! Все, падре Гамбоа, я ухожу! — он взял сумку покойного священника и уже сделал шаг к порогу, как вошла Мирейя.

— У нас все готово, падре, — сообщила она. — Подходящего помещения в деревне нет, но вы ведь сможете отслужить мессу и на площади, не так ли? Мы там поставили стол, принесли иконы и свечи...

— Спасибо, дочь моя. Сейчас переоденусь. Я как раз взял для этого сумку. Ну-ка, что тут у меня? — он вынул все вещи покойного и, разложив их на диване, стал соображать, что же ему следует надеть.

— Ой, какая красивая епитрахиль! — воскликнула Мирейя, бросив беглый взгляд на вещи постояльца. — Это все, что вы привезли с собой?

— Да.

— И у вас нет даже сутаны?

— Нет. Главное ведь — не облачение, а вера. Я так считаю, — произнес он вслух, а про себя добавил: «В сутане я похоронил того, кто был истинным священником, а не самозванцем. Не мог же я раздеть его догола».

Подойдя к площади, падре увидел рассевшихся на стульях сельчан и стол, на котором стояли иконы и горели свечи.

— Падре, это ничего, что стол — из бара? — встретила его смущенная Инграсия. —

У нас нет другого. Но мы накрыли его совершенно новой скатертью.

— Не беспокойтесь, все прекрасно, — благостно усмехнулся падре.

— Еще я принесла хлеб, воду и уксус для причащения общины. К сожалению, в поселке не нашлось вина. И вообще здесь нет ни капли спиртного, чтобы можно было чем-то заменить вино. Поэтому, я думаю, можно добавить в воду немного фруктового уксуса.

— Простите, Инграсия, — шепотом обратился к ней падре, — в церкви всегда есть мальчик, который помогает священнику...

— Служка?

— Да. Разумеется, вы — не мальчик, но не могли бы вы мне помочь во время службы?

— Хотите, чтобы я почитала что-нибудь из Евангелия? — Инграсия никак не могла понять, что от нее требуется.

— Ну, вообще начать все это вы могли бы?.. Я — молодой священник, только что закончил семинарию... Очень волнуюсь. А мне не хотелось бы, чтобы это увидели все прихожане.

— Хорошо, падре, я вам помогу.

«Гамбоа! И ты помоги мне! — взмолился Галавис. — Из-за тебя я попал в эту переделку. Пошли чудо! Я не хочу так подло обманывать таких милых людей».

— Прошу всех садиться, — откашлявшись, громко произнесла Инграсия. — Сейчас я буду произносить слова молитвы, а вы повторяйте за мной...

— Чудо! Чудо! — воскликнула вдруг Тибисай. — Смотрите все туда! Там — лодочник.

Живой! И Каталина! Господи, ты совершил чудо, воскресил их из мертвых!

Прихожане истово крестились, боясь, что перед ними — привидения, но затем поняли, что это и в самом деле живые Каталина и Рикардо. Тотчас же всех сельчан как ветром смело со стульев — с радостными криками они бросились навстречу воскресшим.

— Там, в лодке, — раненый Бенито, — вырвавшись из объятий сельчан, сказал Рикардо. — Помогите мне донести его до гостиницы.

«Падре Гамбоа, ты — святой! Ты совершил чудо! Благодарю тебя!» — творил молитву покинутый всеми Галавис.

— Падре, вы сотворили чудо! — вспомнила о нем Инграсия.

— Но я ничего даже не успел сделать.

— Нет, вы сделали это своим появлением в поселке!

Бенито разместили в комнате, соседствующей с комнатой Хосе Росарио.

— Теперь у нас здесь будет лазарет, — пошутил Рикардо, — а я стану в нем главным врачом. У меня ведь больше нет лодки. А ты, Лола, согласна и дальше выполнять функции санитарки? У тебя это неплохо получается.

— Я готова исполнить любое твое желание, мой принц, — кокетливо повела она плечами.

— Сеньор Рикардо, я уверен, что моя сестра не имеет никакого отношения к этом взрыву. На такое злодейство способен только Хайро, — приковыляв из соседней комнаты, заявил Хосе Росарио.

— Рад видеть тебя в добром здравии, — приветствовал его Рикардо. — Только не рановато ли ты встал на ноги, парень? Возвращайся обратно в постель. Твоя сестра, действительно, к этому непричастна. Я видел ее. Она велела передать, что скоро придет за тобой.

— Спасибо, сеньор, — слезы радости блеснули в глазах Хосе Росарио. — Я счастлив, что вы живы!

— Пойдем к нам, Рикардо, — тронул его за плечо Дагоберто. — Я пришел за тобой.

Помоешься, переоденешься, отдохнешь. Ну и вообще — спасибо тебе за то, что спас мою дочь! — он порывисто обнял Леона и тоже не сдержал слез.

— Да при чем тут я? — смутился Рикардо. — Просто нам повезло. Мы не были на лодке в момент взрыва.

— Ладно, поговорим после. Я имел в виду не только взрыв лодки. Каталина успела мне рассказать еще кое-что.

— Не понимаю, о чем ты, Дагоберто?

— О том, что Каталина увидела в поселке Манинью Еричану и очень испугалась. Теперь понял?

— Ты прав, лучше обо всем поговорить после, — согласился Рикардо.

— Девушки, принимайте дорогого гостя, — крикнул с порога Дагоберто, впуская в свой дом Рикардо Леона.

Каталина к тому времени уже успела принять душ и переодеться в платье Мирейи.

— Все мои вещи утонули, а Мирейя подарила мне это замечательное платьице, — сказала она весело, но чуть смущенно.

— Ты в нем — совсем как девочка, — любуясь дочерью, сказал Дагоберто.

Рикардо воздержался от комплиментов, но его взгляд выражал искренний восторг.

— Сейчас буду вас кормить, — пообещала раскрасневшаяся от радостных забот Мирейя.

— Пойдем, Рикардо, я провожу тебя в душ. А ты, Мирейя, подбери пока ему кое-что из моей одежды, — сказал Дагоберто.

— Хотите, чтобы я не отстал от Каталины и тоже преобразился в красавца? — пошутил гость.

— Что ты собираешься делать без лодки? — спросил Дагоберто, наполняя ванну водой.

— Сейчас мне хотелось бы помыться, поесть и отдохнуть.

— Я говорю серьезно, Рикардо. Ты бы мог помогать мне. Тут много дел.

— Так уж и много? Отбоя нет от покупателей, не правда ли?

— Ну ладно, если мое предложение насчет работы тебя не устраивает, то кровать, надеюсь, придется по вкусу? Она в полном порядке.

— На кровать я согласен без всяких оговорок.

Такупай никак не мог добиться от Маниньи, зачем она вернулась в Сан-Игнасио, где каждый считал ее виновницей гибели Каталины, лодочника и его юного помощника. А уж намерение поселиться здесь навсегда и вовсе показалось Такупаю безумным. Но Манинья не покинула поселок и после того, как Дагоберто отказал ей в продаже дома, а Тибисай прямо назвала ее убийцей.

— Манинья не уйдет, потому что сюда ее привело золотое сияние, — пояснила она Такупаю. — А ты уже и забыл, что позвало Маниныо в Сан-Игнасио?

— Это хорошо, что ты вспомнила о золоте, — сказал индеец. — Но не стоит жить там, где к тебе относятся враждебно.

— Ты мне надоел, Гуайко. Уйди! Манинья будет слушать сельву.

Несколько часов она провела в уединении, но голос сельвы был слабым, а речь — невнятной. В конце концов Манинью вновь посетило то странное видение, которое доставляло ей немало беспокойства в последнее время: маленькая симпатичная девочка ходила вокруг нее и звала свою маму.

Настроение Маниньи окончательно испортилось, но тут она услышала шум на причале и поспешила туда.

— Мой мужчина жив! — просияла она счастливой улыбкой и в тот же момент поймала на себе ненавидящий взгляд Каталины.

А чуть позже радость Маниньи омрачил и сам Дагоберто Миранда, который пришел к ней с ножом и заявил:

— Я убью тебя, Манинья Еричана!

— Брось нож! — приказала она. — Ты спятил, Миранда. Я всегда считала тебя неглупым человеком. Что с тобой стряслось?

— Ты пыталась убить мою дочь и теперь за это ответишь!

— Но твоя дочь жива.

— Да, жива. Однако я не хочу, чтобы ей угрожала даже малейшая опасность. А ты ненавидишь Каталину.

— Я больше не трону ее. Обещаю. А ты взамен отдашь мне свой старый дом.

— Нет! Я убью тебя!

В этот момент двое телохранителей Маниньи, бесшумно подкравшись к Дагоберто сзади, разоружили его.

— Ну что, теперь ты будешь более покладистым? — рассмеялась Манинья.

— Дагоберто, прошу тебя, — вмешался Такупай. — Не перечь ей. Манинья дала слово, она его сдержит. Побереги дочь!

Многозначительный, умоляющий взгляд Такупая заставил Дагоберто последовать совету старого индейца.

— Что ж, бери дом, — сказал он наконец. — Но если с головы моей дочери упадет хоть один волос, — я убью тебя, Манинья Еричана!

Глава 10

Дагоберто хотелось устроить грандиозный праздник в честь благополучного возвращения Каталины, но какой же праздник без вина?

— Не расстраивайтесь, сеньор Дагоберто, — утешали его сельчане, — вот приедут турки, тогда и отпразднуем.

— А может, нам удастся придумать что-нибудь самим? — сказал Гаэтано. — Я знаю, что в Европе, в монастырях, всегда изготавливали прекрасные ликеры. Например, «Бенедиктин» — в честь святого Бенедиктино. А вам, падре, — обратился он к Гамбоа, — не известны какие-либо рецепты?

— Вообще-то я однажды видел, как китайцы — не церковники — изготавливали нечто подобное, — брякнул тот, сразу же пожалев о сказанном, но отступать уже было поздно. К тому же Гамбоа и самому очень хотелось выпить.

И он, вдохновляемый сельчанами, принялся за сооружение самогонного аппарата. Все ждали от него очередного чуда, и оно не замедлило явиться: вскоре первая капля мутноватой жидкости с шумом упала на дно большой кастрюли. Многочисленные зеваки пришли в восторг. Гамбоа, довольный собой, тоже расслабился и едва не угодил в ловушку, когда Инграсия спросила его:

— А скажите, падре, где же китайцы научили вас этой премудрости?

— В тюрьме, — рассеянно бросил Гамбоа.

— В тюрьме?.. — с ужасом переспросила Инграсия.

— Да... Я некоторое время проходил там практику... Был тюремным священником, — нашелся он.

Присутствовавший здесь же Рикардо с повышенным интересом наблюдал, как падре выпутается из этой ситуации. Когда же тот ввернул насчет тюремного священника, Рикардо восхищенно хмыкнул, что означало: «Ну и послал же нам Господь прохвоста!» Но вслух ничего не сказал.

Сельчане были несколько разочарованы, узнав, что изготовление спиртного — процесс довольно долгий, особенно если накапать должно на целую деревню. Поэтому у аппарата остался только самый заядлый болельщик — Абель Негрон, а остальные разбрелись кто куда по своим делам.

Каталина с самого утра занималась ремонтом рации, принадлежавшей Хустиньяно.

Посильную помощь оказывала ей и Жанет, которой тоже не терпелось уехать из Сан-Игнасио. Хустиньяно втайне опасался, что дамы окончательно доломают его средство связи, но скрепя сердце помалкивал. Заглянувший в участок Рикардо вызвался помочь Каталине, однако получил отказ.

— Не забывай, что я — инженер, — сказала она.

— Ну-ну, — усмехнулся Рикардо. — Желаю вам успеха.

Солнце палило немилосердно, и оказавшийся не у дел лодочник решил освежиться под душем. Вода в бочке над кабинкой прогрелась достаточно хорошо — ее теплые нежные струи щедро омывали тело Леона, доставляя истинное блаженство.

Внезапно дверь в кабинку открылась и туда вошла... Манинья Еричана.

Рикардо, застигнутый в чем мать родила, остолбенел. Манинья же нисколько не смутилась, а наоборот — беззастенчиво рассматривала голое тело Леона.

— Какой ты красавец! — не удержалась она от восторга и смело шагнула под струю воды, вплотную прижавшись к Рикардо.

Ток вожделения, мощно пульсирующий по ее разгоряченной плоти, тотчас же передался лодочнику, и он сам жадно потянулся к ее губам, а затем стал целовать шею, грудь...

— Не здесь, Рикардо Леон, — мягко отстранила его Манинья. — Приходи вечером ко мне.

Рацию починить не удалось, и Каталина загрустила. — Я не могу даже связаться с Каракасом, не говоря уже о том, чтобы выбраться отсюда, — сказала она Фернандо, который старался все время находиться где-нибудь вблизи нее. — Так, чего доброго, поверишь и в колдовской камень.

— А может, тебе не стоит торопиться с отъездом? — воспользовался случаем Фернандо.— Бывают же у людей отпуска! Ты тоже имеешь право на отдых...

— Отдых? Здесь? Да ты издеваешься надо мной! — возмутилась Каталина. — За несколько дней, проведенных в сельве, меня дважды пытались изнасиловать и трижды — убить! За мной все время охотится эта колдунья. Она может прикончить меня в любой момент.

— Все это, конечно, ужасно, — согласился Ларрасабаль, — но в сельве есть и своя неповторимая прелесть. Что касается меня, то я просто влюбился в здешние места. А ты, которая тут родилась...

— Ох, не трави душу, Фернандо, — остановила его Каталина. — Я и сама иногда чувствую, как сельва буквально засасывает меня. С каждым днем привязываюсь к ней все больше... Может, потому и спешу с отъездом, что боюсь остаться здесь навсегда.

— Это было бы замечательно, Каталина! — воспрянул духом Фернандо. — Ты не представляешь, как я обрадовался, увидев тебя снова в Сан-Игнасио — живой и невредимой! Тогда же мне пришло в голову, что вдвоем с тобой мы могли бы осуществить мой проект наилучшим образом. — Ты мечтатель, доктор Ларрасабаль!

Нафантазировал невозможное.

— Прости. Меня, действительно, несколько занесло.

— Не надо извинений, Фернандо. Ты, похоже, очень хороший человек, и я помогу тебе с твоим проектом. До сих пор ты занимался им один, а я предлагаю собрать всех, у кого могут быть какие-то идеи. Все обсудим и наметим конкретные действия. Пусть это будет общим делом. Приходи завтра вечером к нам. Я предупрежу отца. Можно позвать Рикардо и Гаэтано.

— Прекрасная идея! Спасибо.

По дороге домой Каталине встретился Рикардо.

— Ты чем-то взволнован? — спросила она.

— Нет. С чего ты взяла?

— Не знаю, может, мне показалось, но в твоей походке, да и во взгляде, я не увидела всегдашней невозмутимости.

— Наверное, это сказывается отсутствие лодки. Без нее у меня и походка изменилась.

— Я нашла для тебя дело.

— Невероятно!

— Да, представь себе! Сегодня вечером будет праздник, а завтра мы собираемся в доме отца, чтобы обсудить проект Фернандо. Ты тоже приходи. Возможно, тебя это заинтересует.

— Спасибо, но я — не по этой части.

— Хватит прибедняться, Рикардо. Я уже имею достаточное представление о твоих возможностях.

— А ты почему этим занялась? Уж не решила ли навсегда остаться в родном поселке?

— Нет, конечно. Ты же видел здесь Манинью? Она внушает мне страх.

— И напрасно. Манинья — всего лишь женщина. Каталина посмотрела на него с изумлением.

— Ты что, забыл, как она пыталась меня убить? Да если бы тебя не было рядом...

— Ну вот, значит, я всегда должен быть рядом с тобой, — подхватил он. — Или ты не хочешь, чтобы я тебя защищал?

— А ты уверен, что всегда можешь защитить меня от Маниньи?

— Уверен!

Пока в кастрюлю стекал тоненькой струйкой самогон, жители Сан-Игнасио готовились к предстоящему празднику, украшая гирляндами бар и площадь перед ним.

— Инграсия, а почему бы вам с Абелем не обвенчаться? — сказала вдруг Мирейя. —

Теперь в поселке есть священник.

Инграсия сперва восприняла эту идею как шутку, а потом увлеклась ею всерьез и, когда вечером все собрались на площади, чтобы откушать из кастрюли падре Гамбоа, — объявила об этом во всеуслышание.

— Ведь ты согласен, Абель? — спросила она своего фактического мужа, не оставив ему выбора.

— Да, конечно, — пробормотал он. Все радостно захлопали в ладоши. Кто-то предложил тост за новобрачных. И тут выяснилось, что самогон сильно отдает керосином. Посрамленный падре готов был провалиться сквозь землю.

— Да не расстраивайтесь, — успокоила его Инграсия. — Это я виновата: плохо отмыла шланг от керосина.

Венчание, таким образом, пришлось отложить до лучших времен. Сельчане заметно поскучнели, но расходиться по домам никому не хотелось. Разговоры велись исключительно о выпивке и о турках, которые почему-то задержались в пути.

Внезапно гомон стих, потому что на площади появилась Манинья в сопровождении свиты. Одета она была в яркую оранжевую блузку, завязанную бантом под грудью, и такую же юбку, начинавшуюся от бедер. Роскошные каштановые волосы были увиты кремовыми орхидеями.

— Манинья пришла на праздник, — заявила она.

Сельчане, ошеломленные приходом колдуньи, молчали, но это не смутило ее.

— Гуайко, налей всем александрино. Манинья хочет выпить за счастливое спасение тех, кто был в лодке Леона.

Такупай поставил на стол тяжелый ящик с бутылками и стал их откупоривать.

— Не позволю устраивать здесь этот циничный балаган! — решительно подошла к Манинье Каталина. — Ты пыталась убить меня, а теперь собираешься пить за мое спасение? Нет, я не допущу такого издевательства над собой.

— Манинья, здесь тебе не рады, — тронул ее за локоть Такупай, пытаясь увести.

— Почему не рады? Я ведь даже ликер принесла.

— Манинья, думаю, тебе не стоит затевать ссору, — встал перед ней Рикардо, заслонив собой Каталину.

— И ты, красавчик, туда же? — не без удивления заметила Манинья. — Опять защищаешь дочку Миранды? Ну что ж, Манинья уйдет. Гуайко, оставь им все александрино. А тебя, Леон, я попрошу отойти со мной на пару слов.

— Что тебе надо? — спросил Рикардо, когда они отошли в сторону.

— Ты остался без лодки, поэтому я предлагаю тебе работу: будешь плавать со мной.

— У меня уже есть работа.

— Не будь дураком. Подумай хорошенько. И не забудь, что я жду тебя сегодня вечером у себя.

— Ладно, Манинья, подумаю. А пока попрошу тебя: оставь в покое Каталину. Она скоро уедет. Не вреди ей.

— Это будет тебе дорого стоить, Леон.

— Назови цену.

— Моя цена — это ты, красавчик. Годится?

— Я должен быть уверен, что ты не тронешь Каталину.

— Если Манинья дала слово, она его держит.

Приходи завтра после восхода луны.

— Почему завтра? Только что ты говорила — сегодня.

— Манинья передумала. Когда Рикардо вернулся обратно на площадь, сельчане уже вовсю веселились, попивая ликер, оставленный Маниньей. Каталины среди них не было, Дагоберто также отсутствовал. Присмотревшись к публике повнимательней, Рикардо недосчитался и Ларрасабаля.

— Ты играешь с огнем, Рикардо Леон, — прозвучал у него за спиной голос Тибисай.

— О чем ты? — удивленно вскинул брови Рикардо.

— Не прикидывайся невинной овечкой, — строго сказала старуха. — Мне все известно про твои шашни с Маниньеи Еричаной. Остановись, парень! Эта колдунья погубит тебя.

— Спасибо, Тибисай, за предупреждение, — вежливо ответил ей Рикардо и пошел по направлению к дому Дагоберто.

Предположения его оправдались: Каталина, действительно, беседовала с Фернандо на освещенном крыльце.

— Ты не должна бояться этой чудовищной женщины. Сегодня ты ее поставила на место, и она ретировалась. Поступай так же и в дальнейшем. Тогда твой страх и неуверенность в себе исчезнут, — горячо убеждал ее Фернандо. — Ты единственная из всех родилась в Сан-Игнасио, и у тебя есть полное право чувствовать себя здесь хозяйкой...

Рикардо, стараясь не обнаружить себя, удалился.

Падре Гамбоа робко постучался в дом Мирейи. — Входите, открыто, — отозвалась она.

— Я не заметил вашего ухода с праздника, простите. Из-за меня вы не ложились спать и не запирали дверь.

— Нет, что вы! Я никогда ее не запираю. Да и воровать у меня нечего. Разве что вот эту шкатулочку с украшениями. Берегла их для свадьбы, но... Я уже никогда не выйду замуж.

— Напрасно вы так говорите.

— Нет, я знаю. Есть женщины, которые рождаются для замужества, но я принадлежу к тем, кому суждено быть одинокими.

— Все не так, дочь моя, — Галавис вспомнил, что он — падре. — Ты очень красивая женщина, и, поверь мне, однажды в эту дверь войдет мужчина, который женится, на тебе. Тогда ты наденешь свои украшения, — он улыбнулся своей мягкой обаятельной улыбкой.

— Хотите посмотреть на них, падре? — Мирейя открыла шкатулку.

— О, это очень хорошее золото! — воскликнул он. — Я не ошибся?

— Да, хорошее. Я собирала его все эти годы в сельве. Потом сюда забрел один швейцарец и сделал эти сережки, ожерелье и кольца. Кстати, он предлагал мне выйти за него замуж, и я даже согласилась... Но он внезапно исчез с моими украшениями. Ушел в сельву, заблудился там... А через год индейцы нашли его скелет и рядом — вот это золото.

— Да, печальная и весьма поучительная история, — раздумчиво произнес падре.

— Доброе утро, принцесса! Как спала? — приветствовал дочь Дагоберто. — А мы с

Паучи уже приготовили для тебя завтрак.

— Спасибо, пала. Спала на удивление крепко.

— Ну и слава Богу. А то вчера эта колдунья испортила тебе настроение. Ты не должна бояться ее, дочка. Я — рядом с тобой и сумею тебя защитить. Почему ты смеешься? Не веришь мне?

— Верю, папочка. А смеюсь потому, что Рикардо сказал мне то же самое и теми же словами.

— Опередил меня? Но я на него не в обиде. И даже рад. Значит, ты ему не безразлична! Полагаю, и он тебе нравится?

— Папа, не надо, а то поссоримся.

— Но почему? Было бы неплохо, если б ты и Рикардо...

— Перестань. Я же не лезу в твои дела, хотя мне кажется, что ты несправедлив к Мирейе и чересчур любезен с Паучи.

— Это называется «не лезу», — усмехнулся Дагоберто.

— Ну, я же говорила, что мы опять можем поссориться, если затронем эту тему.

— Ты была права. Давай лучше приступим к завтраку.

Сержант Гарсия провел ночь без сна и выглядел осунувшимся.

— Вы заболели? На вас лица нет, — испугался Рейес, увидев его утром.

— Нет, не заболел. Но то, что случилось, — еще хуже болезни: я потерял надежду.

А это самое печальное. Ведь когда ты влюблен и надеешься на взаимность, — у тебя вырастают крылья и обычный птичий щебет звучит как божественная музыка! Таким был я до вчерашнего вечера. А теперь для меня все кончено: Инграсия выходит замуж за Негрона.

— Но они уже давно живут вместе, — напомнил Рейес.

— Пока их брак не был освящен церковью, у меня оставался шанс.

— Он и сейчас остается! Падре ведь их так и не обвенчал. Поэтому не

расстраивайтесь раньше времени. Пойдемте на причал. Вы, судя по всему, даже не слышали, как Тибисай била в кастрюлю.

— Кто прибыл? — встрепенулся Гарсия.

— Турки!

Торговец Дабой своим прибытием разрешил если не все, то, по крайней мере, очень многие проблемы обитателей Сан-Игнасио. Прежде всего, он привез долгожданную выпивку и продукты. А кроме того, доставил самые различные товары, на которые и набросились сельчане. Особенно усердствовала конечно же Инграсия. Теперь, когда Абель нашел золото, она могла позволить себе то, о чем раньше и не помышляла:

платья для себя и Лус Клариты, игрушки для Джефферсона и Вашингтона, сладости для всей семьи, а также постельное белье, скатерть, посуду.

— А нет ли у вас миксера? — спросила она у Дабой.

— Конечно же есть, — расплылся в улыбке турок. — Даже мне известно, что заветная мечта вашей жизни — миксер. Вот он!

— Подожди, Дабой, — остановил его сержант Гарсия. — Это не тот ли миксер, который я заказывал тебе в прошлый раз?

— Тот. Но ведь вы, насколько я помню, хотели подарить его сеньоре Инграсии? Вот я ей и отдаю ваш подарок. А вы можете оплатить его.

— Эх, ничего ты не понимаешь! — махнул рукой Хустиньяно. — Я хотел сам... В общем, Инграсия, возьми это от меня. Я знаю, что ты давно хотела приобрести такой миксер.

— Я не могу принять его в подарок. Я сама заплачу.

— Не обижай его, Инграсия, — сказала Мирейя. — Он ведь от чистого сердца.

Инграсию не уговорили взять у Хустиньяно миксер, и, огорченный, сержант ушел со своим миксером. Зато потом Дейзи, увидев среди товара свадебное платье, подбила

Инграсию купить его.

— Простите, сеньора, у вас хватит денег за все это расплатиться? — напомнил ей Дабой.

— Да, не беспокойтесь. Пусть все, что я отобрала, полежит пока у вас. Мне надо разыскать Абеля, он с вами и рассчитается.

Щедрым на покупки был и Дагоберто, выбравший несколько платьев для дочери и для Паучи.

— Никогда не видел вас таким счастливым, сеньор Дагоберто! — заметил Дабой.

— У меня большая радость: моя дочь приехала из Каракаса. Правда, она уже собирается обратно... Ты ведь пойдешь вниз по реке, Дабой?

— Да, сеньор, не волнуйтесь, я поплыву в Бразилию.

Каталина, не зная о планах турка, устремилась к реке, чтобы договориться с Дабой об отъезде.

— Надеешься уехать? — остановил ее Рикардо.

— Да. С турком.

— А как же проект Ларрасабаля?

— Ты будешь им заниматься. Сегодня все обсудим, приходи.

— Ладно. И все-таки жаль, что ты уезжаешь. Мне будет недоставать тебя.

— Не смотри на меня так, Леон!

— Я ведь прощаюсь с тобой, а на прощанье все можно. Кстати, мне надо вернуть тебе брошь. Возьми.

— Я бы оставила ее тебе на память, но это брошь моей мамы.

— Ну зачем же? Ты и так оставляешь о себе добрую память.

— Спасибо. Не поминай меня лихом.

— Я вообще не буду вспоминать тебя, Каталина Миранда, — рассмеялся Рикардо.

— Ты ведь знал, что торговец плывет в Бразилию? — спросила его на обратном пути

Каталина. — Знал и разыграл комедию? Зачем?

— Ты выглядела такой счастливой. Не хотелось тебя разочаровывать, — развел руками Рикардо.

— Ну и шутник! — рассердилась Каталина. — Иногда ты бываешь просто невыносимым.

Самым последним посетил лодку турка падре Гамбоа, и дальнейший маршрут Дабой его

не смутил.

— Я хорошо заплачу, только прошу никому не рассказывать о нашей договоренности, — сказал он.

— Могила! — заверил его Дабой.

Фернандо и Гаэтано пожаловали в дом Дагоберто к назначенному часу. Радушная хозяйка встретила их в новом платье, подаренном отцом. Выслушав комплименты гостей, она вынуждена была извиниться:

— Папа что-то припоздал. Не знаю, где он. Наверное, улаживает какие-то дела с турком.

— Я договорился с этим Дабой о поставках необходимых материалов, — сообщил Фернандо.

— И Рикардо Леон обещал прийти, — уже заметно нервничая, сказала Каталина.

— Что ж, подождем их, — благодушно молвил Гаэтано.

Каталина же почувствовала, что запланированное обсуждение срывается, и послала Паучи в магазин — за отцом. Та, вернувшись обратно, сообщила, что Дагоберто велел не ждать его. Каталина восприняла это как личное оскорбление.

— Зачем было обещать? Не понимаю ни отца, ни Рикардо. Выходит, что на них обоих нельзя положиться.

Поговорив еще немного о том о сем, гости удалились. А Каталина, у которой разболелась голова, пошла прогуляться по поселку.

Дагоберто вернулся домой усталым и, не застав дочери, почувствовал угрызения совести: обидел девочку ни за что, ни про что.

— Сеньор, я хотела вас поблагодарить, но не знаю, как это сделать, — подошла к нему Паучи. — Ни разу в жизни мне никто не дарил подарков.

— Перестань, какая может быть благодарность. Это я у тебя в долгу: ведь ты

спасла мне жизнь. А платье, по-моему, тебе очень идет. Ты в нем выглядишь еще симпатичней.

— Вы считаете меня симпатичной? Правда, сеньор?

— Конечно. Ты — очень красивая девушка.

— Сеньор, вы — самый лучший человек из всех, кого я когда-либо встречала. Но вы думаете обо мне плохо. Думаете, что я... спала с теми мужчинами потому, что сама этого хотела...

— Не надо, Паучи. Я все знаю и о тебе, и о тех подонках. Не будем ворошить прошлое. Иди спать, а я немного почитаю.

Паучи удалилась в свою комнату, однако через некоторое время просунула курчавую головку в приоткрытую дверь и тихо, но решительно позвала к себе Дагоберто.

— В чем дело, Паучи?

— Идите сюда...

Дагоберто, отложив книгу, вошел в ее комнату. Она уже успела лечь в кровать, но была при этом совершенно голой и не прикрытой одеялом.

— Все же я должна отплатить вам за добро и хочу, чтобы вы по-настоящему стали моим господином.

— Оставь эти мысли, девочка! — после некоторой паузы строго сказал Дагоберто.

— Не отвергайте меня, сеньор! Я вам не нравлюсь? Не выгоняйте меня на улицу! — пала перед ним на колени Паучи. — Я хочу принадлежать вам.

— Ты ставишь меня в неловкое положение! Поднимись сейчас же и, пожалуйста, оденься. Никто не выгонит тебя на улицу. Спи!

Он резко повернулся и вышел, пытаясь погасить волнение, возникшее при виде молоденькой обнаженной мулатки.

— Бред какой-то! Наваждение, — произнес он вслух и решил, что прогулка на свежем воздухе поможет ему быстрей восстановить утраченное равновесие.

Глава 11

Вернувшись несолоно хлебавши с праздника, Манинья уселась у своего заветного сундука и приказала всем уйти. Такупай, однако, счел необходимым дать совет госпоже:

— Манинья, не связывайся с призраками. Не открывай того, что потом не сможешь закрыть.

— Ты боишься, Манинья откроет свое сердце? Не бойся. Сердце Маниньи уже открыто для мужчины с огненным взглядом.

— Такупай боится не мужчины, а сундука. Там — воспоминания, много твоих воспоминаний.

— Манинью не страшат призраки. Эта девочка умерла, Гуайко. Или ты уже забыл, что убил мою дочь? У меня есть доказательство, — и она, решительно подняв крышку

сундука, вынула оттуда засушенное сердце ребенка, которое ей когда-то принес

Такупай.

Сейчас, при виде этой чудовищной реликвии, старый индеец болезненно сморщился и направился к выходу.

— Нет, Гуайко, постой, — властно молвила госпожа. — Это сердце — доказательство того, что девочка, рожденная той лунной ночью, умерла. И я всегда буду благодарна тебе за это. Ты исполнил мою волю. Если бы не ты, — Манинья могла бы состариться. А так она всегда будет молодой и красивой. И сумеет получить своего мужчину!

Она еще долго колдовала над сундуком в полном одиночестве, а когда вышла к свите, то была, действительно, молодой, красивой и уверенной в своих силах.

Однако ей несколько подпортил настроение вернувшийся из сельвы Гараньон.

— Пугало сбежала! Мы все обыскали, но она как в воду канула!

— Ты не выполнил моего приказа, поэтому жди расплаты. А сейчас Манинье не до тебя.

Весь следующий день она готовилась к свиданию с Рикардо Леоном: варила колдовские снадобья, омывала ими свое сильное, упругое тело, причудливыми гребнями расчесывала пышные волосы и конечно же предавалась сладостным мечтам о предстоящей встрече.

И вот мужчина с огненным взглядом наконец предстал перед Маниньей.

— Ты заставил себя ждать, Леон, — сказала она недовольно. — Луна уже давно

взошла.

— Но ведь я все-таки пришел.

— Да, это хорошо, — сменила гнев на милость Манинья. — От тебя исходит какой-то особенный запах. Манинье приятно, когда мужчина старается ей понравиться.

— То же самое чувствует и мужчина, когда женщина выглядит так необычно, — ответил ей любезностью Рикардо, жестом указав на праздничный наряд колдуньи.

— Знаешь, чего хочет от тебя Манинья?

— Нетрудно догадаться.

Манинья пропустила его реплику мимо ушей.

— Ты умеешь читать? Манинья не умеет. В этой книге много интересных историй, почитай мне.

Рикардо был обескуражен таким началом, но виду не подал и, взяв со стола увесистую старинную книгу, стал читать ее с той страницы, где была закладка.

— «Изделия из слоновой кости соперничали по красоте с брильянтами. Там были драгоценности из египетских гробниц и корона датского короля. Говорят, это сияние могло ослепить любого, кто осмелился бы открыть ларец...»

Читая это вслух, Рикардо чувствовал себя законченным идиотом. Взглянув на Манинью, он увидел, как в страстном восторге вздымается ее полная, красивая грудь.

— Ты остановился на том, что сокровища могли ослепить любого, — томным голосом напомнила Манинья. — Продолжай.

— «Еще ни один смертный не видел подобных сокровищ», — повинуясь ей, прочитал Рикардо и умолк.

— Почему ты остановился? Читай дальше.

— Думаю, ты знаешь все это наизусть.

— Ну и что? Манинье нравится слушать. Сейчас там будет самое интересное — о сокровищах пиратов.

— «Пират был готов на все, чтобы завладеть таким огромным богатством. Им двигало не только тщеславие, но и страсть к приключениям, желание отыскать богатство, не оскверненное ни одним смертным».

— «Не оскверненное ни одним смертным», — медленно, нараспев повторила Манинья.

— Что это значит?

— Это значит, что к такому богатству не прикасался никто.

— А ты хочешь первым найти сокровища? — с вызовом произнесла Манинья.

Рикардо тотчас же отложил книгу и, встав из-за стола, вплотную подошел к

Манинье. На мгновение она замерла в сладкой истоме, но затем, гордо вскинув голову, произнесла:

— Я считала тебя более сильным, Леон, а ты все-таки сломался перед Маниньей Еричаной! Ну что ж, теперь сокровища в твоих руках!

— Сеньора слишком гордая и заносчивая! — глядя ей прямо в глаза, сказал Рикардо.

— Ты не ответил, хочешь получить сокровища?

— Я же пришел к тебе, — молвил он, не сумев скрыть раздражения.

— Ты пришел сюда не ради Маниньи, а ради той девки! — гневно блеснула глазами колдунья. — Готов на все, лишь бы Манинья не тронула дочь Миранды. Нет, ты еще не достоин сокровищ. Не достоин Маниньи Еричаны! Выпей александрино, оно успокаивает нервы.

— Скажи прямо, чего ты хочешь? — спросил Рикардо, желая положить конец этой затянувшейся игре.

— Манинья хочет большой любви, — мечтательно произнесла она.

— Почему ты решила, что я могу дать тебе такую любовь? Разве не я защищал от тебя дочь Миранды?

— Она — третья лишняя.

— Нет, Манинья, дело совсем в другом, — возразил Рикардо. — Суть в том, что я просто не способен на большую любовь. Я не принадлежу никому, и никто не сможет привязать меня к себе.

— Тебя мучает старая боль, — с сочувствием посмотрела на него Манинья. — И ты не хочешь, чтобы еще какая-то женщина причинила тебе боль.

— Сеньора очень умная и проницательная, — вынужден был признать Рикардо. — Не зря тебя все боятся.

— И ты?

— Нет, я не боюсь. Поэтому и ухожу, — он решительно направился к выходу.

— Как? — воскликнула обескураженная Манинья. — Ведь ты пришел сюда, чтобы защитить Каталину Миранду. А если я убью ее?

— Тогда, наверное, я убью тебя, — хмуро произнес Рикардо и вышел.

— Манинья стареет, Гуайко! — простонала оскорбленная колдунья. Никогда еще Манинье не было так больно и обидно. Манинья стареет! Но кто-то заплатит ей за это!

Несколько часов она пребывала в тяжелом трансе, из которого ее вывели дикие вопли, раздавшиеся вблизи лодки.

— Пугало пришла! Сама пришла! — обрадовался Гараньон.

Манинья обрадовалась этому событию не меньше Гараньона. Взяв за руку несчастную, она повела ее к огню, накормила и сама стала отмывать от грязи, наслоившейся за многие годы безумия. Затем переодела женщину в чистую одежду и уложила спать.

— Она сама пришла к Манинье, потому что любит ее, Гуайко. С ней Манинья найдет много золота!

— Я рад, что ты вспомнила о золоте, — как всегда в таких случаях,

удовлетворенно произнес Такупай.

От Маниньи Рикардо направился к дому Дагоберто и вскоре встретил одиноко прогуливавшуюся Каталину.

— Ну, как прошло обсуждение проекта? — спросил он с напускной иронией.

— Постыдись! Ты ведь обещал прийти.

— А ты меня ждала? — он протянул руку, пытаясь обнять Каталину, но она, рассердившись, отступила в сторону.

— Жаль мне тебя, Рикардо Леон. Ты необязательный и равнодушный. А твоя всегдашняя ирония — лишь затем, чтобы прикрыть душевную пустоту.

— О, ты злишься! Это значит, что я тебе не безразличен. И стало быть, у нас с тобой могут возникнуть серьезные проблемы.

— То есть? — не поняла Каталина.

— Охотно объясню, — все так же насмешливо произнес Рикардо. — Во-первых, несмотря на твои притязания, я остаюсь бесчувственным и равнодушным, поскольку больше всего ценю свою личную свободу, на которую никто не вправе посягать.

Во-вторых, к огромному сожалению, я к тебе тоже здорово привязался. Ну а главное заключается в том, чтобы разобраться, где здесь правда, а где ложь! — сказав это, он весело рассмеялся.

— По-моему, все, что ты говоришь, — ложь! А я терпеть не могу лживых людей.

Прощай! Ты мне неприятен.

— Сама ты лжешь, Каталина Миранда, — крикнул ей вдогонку Рикардо.

— Это ты, Леон? — подошел к нему Гаэтано. — Где ты был? Мы тебя ждали у Миранды.

— А ты почему бродишь один так поздно?

— Да вот, засиделся в баре. Знаешь, там случилось потрясающее происшествие: пьяный Гараньон набросился с кулаками на Антонио. Мы все растерялись, а падре Гамбоа бросился на помощь Ларрасабалю и так отделал здоровяка Гараньона, что тот еле унес ноги! Никто не ожидал такого поступка от священника!

— Да уж, это и вправду событие! — хмыкнул Рикардо. — Уникального священника забросило к нам в Сан-Игнасио, не находишь?

Едва заслышав о приезде турка, Абель Негрон сразу же устремился в сельву, где и просидел до позднего вечера, спасаясь от справедливого гнева Инграсии. «Она убьет меня, когда узнает, что я проиграл все золото! — повторял он про себя. — А если и не убьет, то уж точно выгонит из дома». Последнее было для него даже страшней, чем первое, потому что много лет он жил на иждивении трудолюбивой Инграсии, не представляя, как можно зарабатывать на хлеб самому. «Придется мне сидеть здесь, пока не уедет торговец», — принял решение Абель, но ближе к ночи на него опять вышел давешний монстр, и бедняга что есть мочи припустил обратно к дому.

— Где ты пропадал весь день? — встретила его разгневанная Инграсия. — Где твое золото? Я отложила целую кучу товара, а забрать его не могу, потому что Дабой не отдает без денег. Хорошо, хоть ты заявился домой сейчас, а то Дабой собирался отплыть сегодня вечером. Спасибо Лоле Лопес — она затащила его к себе в грузовик. Так что завтра утром пойдешь со мной к турку и за все заплатишь. Что ты молчишь? Что случилось?

— М-монстр! — только и смог сказать Абель.

— Опять ты за свое? — рассердилась Инграсия, но, приглядевшись к мужу внимательней, поняла, что это не симуляция испуга, а истинный испуг. — Пойдем, я уложу тебя в постель, — тотчас же захлопотала она. — Выпьешь чаю, успокоишься. А может, ты и вправду сошел с ума, Абель?

Воспользовавшись тем, что мать оставила ее без внимания, Лус Кларита незаметно выскользнула из дома и направилась к реке, где уже давно прогуливался Антонию.

Там они опять пылко целовались и говорили друг другу всякие нежности, а когда ласки Антонио зашли слишком далеко, Лус Кларита испугалась.

— Не могу, — пролепетала она. — Я никогда не делала этого ни с одним мужчиной... Я девственна, Антонио.

— Девственна? Так это правда, что говорят о тебе в деревне? Ты действительно еще не знала мужчин?

— Нет. Я же говорила тебе о своем первом поцелуе.

— Ну да, теперь я, кажется, все понял. Значит, это правда?

— Ты мне не веришь? — в отчаянии воскликнула Лус Кларита.

— Верю, верю, моя милая. Тебе — верю! Хотя все остальные женщины — обманщицы.

Прости меня, о тебе я тоже думал плохо. Пожалуй, мне сейчас лучше уйти...

Надеясь унять нахлынувшее на него волнение, Антонио решил побродить по берегу в одиночестве, но неожиданно столкнулся с Жанет, которая незамедлительно устроила ему страшный скандал.

— Ты встречался здесь с этой замарашкой! — кричала она. — Я видела ее только что! Она прошмыгнула мимо меня, как нашкодившая тварь — не поднимая глаз!

Антонио сказал, что ему надоели бесконечные истерики Жанет и вообще он проклинает тот день, когда впервые с ней встретился. От такого оскорбления Жанет зарыдала в голос, а у Антонио не было ни сил, ни желания утешать ее и приносить свои извинения. Быстрым шагом он пошел в поселок, мечтая только об одном: выпить чего-нибудь покрепче и за бильярдом отвлечься от мыслей о женщинах. Но и в баре Антонио не повезло: проигравший ему Гараньон не захотел расставаться с деньгами

и предпочел затеять драку. Правда, падре Гамбоа вовремя помог Антонио, но настроение было окончательно испорчено.

— Выпей еще, красавчик, — поднесла ему бокал сердобольная Дейзи. — Авось полегчает.

Всю ночь Жанет не сомкнула глаз, ожидая возвращения Антонио, но он так и не пришел. Едва дождавшись утра, она помчалась в номер к Фернандо и, громко рыдая, рассказала о возмутительном поведении его брата.

— Он провел ночь с этой замарашкой Лус Кларитой!

— Во-первых, она не похожа на замарашку, — попытался быть объективным Фернандо, — а во-вторых, откуда такая уверенность?

— Он не ночевал дома, а вчера вечером я видела их вдвоем у реки.

Этот разговор стал достоянием вездесущей Тибисай, о чем она не замедлила сообщить, примчавшись в бар.

— Лус Кларита была единственной девственницей в поселке, была нашей гордостью, а теперь нас лишили этого достояния! — причитала она.

— Теперь ваш брат обязан жениться на Лус Кларите, или я засажу его за решетку, — грозно заявил Хустиньяно вошедшему в бар Фернандо.

— Подождите, сержант, не стоит пороть горячку. Позвольте мне сначала поговорить с Антонио и все выяснить у него.

Легок на помине, в бар как раз вошел Антонио, а вслед за ним туда же заглянула и Жанет.

— Это правда, сеньор Ларрасабаль, что вы сегодня не ночевали дома? — приступил к дознанию сержант Гарсия.

— Правда. Но какое вам до этого дело? — вскипел Антонио. — Я взрослый человек и не обязан ни перед кем отчитываться.

— Ошибаетесь! — строго произнес Гарсия. — Вы обесчестили невинную девушку, и я вынужден вас арестовать.

В ответ на это заявление Антонио расхохотался.

— Что с вами, сержант? Вы не выспались? Какая же она невинная? Это самая настоящая шлюха!

— Замолчи, подлец! — подскочил к нему разгневанный Фернандо. — Если уж нагрешил, то хотя бы сейчас веди себя пристойно.

— По-моему, вы все тут спятили, — отстраняя брата, сказал Антонио. — Если ты имеешь в виду мои обязательства перед Жанет, то я сам с ней разберусь, а тебе не советую лезть в это интимное дело.

Он резко повернулся и вышел из помещения.

— Постойте, постойте! — опомнился Гарсия. — Вы арестованы.

— И все же, сержант, я попросил бы вас подождать с арестом, — сказал Фернандо.

— Позвольте мне еще раз поговорить с братом наедине. Тут что-то не так. А убежать он все равно никуда не сможет.

На том и порешили.

Весть об утрате девственности Лус Кларитой потрясла весь поселок, и только Инграсия, хлопотавшая у постели больного мужа, продолжала оставаться в неведении.

Вскоре, однако, эту печальную новость затмила другая — еще более страшная для жителей Сан-Игнасио: у Мирейи кто-то украл драгоценности. Она сама сообщила об

этом, придя в бар, где сельчане бойко обсуждали, как следует поступить с Антонио.

— Я пошла домой, чтобы взять свои украшения и заплатить ими за вещи Инграсии. Но шкатулка была пуста!

— Может, ты положила их куда-нибудь в другое место?

— Нет! Я недавно показывала шкатулку падре, все было на месте. Вы же видели, падре, как я сложила кольца, сережки и ожерелье обратно в шкатулку?

— Да, — подтвердил Гамбоа.

— Что происходит в нашем поселке? Здесь никогда не было воров! — загалдели ошеломленные сельчане.

Тибисай заявила, что сделать такое могли только люди Маниньи, а Гарсия заподозрил турок и велел капралу обыскать их лодки.

— Вы не имеете права! — возмутился Дабой, пришедший в бар, чтобы позавтракать перед дорогой.

— А тебя я сам обыщу, — осадил его пыл сержант. — И всех остальных — тоже.

Он поочередно стал выворачивать у всех карманы и ощупывать каждого из присутствующих, но обыск не выявил вора.

Вернувшийся капрал сообщил, что не нашел на лодке Дабой никаких драгоценностей.

— Доставь сюда партизана Росарио! — приказал ему Гарсия, но тут запротестовал

Рикардо:

— Этот парень еще не оправился от операции. Он никуда не выходит. Как можно его подозревать?

— Здесь командую я, — напомнил Гарсия, — и мне виднее, что надо делать. Капрал Рейес, отправляйся в гостиницу и обыщи там партизана, а также другого раненого — Бенито. Затем займись братьями Ларрасабаль и Абелем Негропом.

— Да он же болен! — напомнили сержанту сельчане. — А, кроме того, у Инграсии такое горе! Не станешь же ты обыскивать ее и Лус Клариту!

— Если обыскивать — то всех, — твердо заявил сержант. — Помогите мне вспомнить, кого мы еще не проверили.

— Дейзи! — с удовольствием подсказала Лола.

— Где она может быть? — встрепенулся Гарсия.

— Отсыпается в гостинице после бессонной ночи.

— Капрал, ты все понял? Проверишь заодно и Дейзи, — распорядился Гарсия. — А мы здесь подождем.

— Но меня-то уже можно отпустить! — вышел из терпения Дабой. — Я должен плыть в Бразилию. Вы ж убедились, что я — не вор!

— Все равно подожди, — был неумолим сержант.

— А я уверена, что искать надо у Маниньи! — стояла на своем Тибисай.

— Вот вернется капрал, тогда и посмотрим, — парировал Гарсия.

— Позвольте мне отнести еду Хосе Росарио и Бенито, — попросила его Лола. — Ребята с утра ничего не ели.

— Потерпят!

— Не думала, что вы такой жестокий, сержант! — не осталась в долгу Лола.

— Вспомните, может, мы еще кого-нибудь пропустили, — продолжил свое Гарсия.

— Насколько я могу судить, — язвительно бросил Дабой, — вы забыли обыскать капрала, священника, а также не удосужились вывернуть собственные карманы.

— Это уже слишком, Дабой! — возмутился Гарсия.

— Нет, отчего же, — поспешил вмешаться Гамбоа, — я такой же человек, как и все, пусть меня обыщут.

Прихожане дружно встали на защиту падре:

— Мы не можем оскорбить его недоверием! Хустиньяно, не вздумай обыскивать падре!

— И распорядись покормить раненых, — добавил Рикардо.

— Хорошо. Тибисай, собери для них какую-нибудь еду.

— Вот лепешки с сыром, я отнесу! — оживилась Лола.

— Поставь на место корзину! — строго одернул ее сержант. — К раненым пойдешь не ты, а... вот она! Паучи, отнеси лепешки и возвращайся сюда.

— А я все же хочу, чтобы и меня обыскали, — заявил Гамбоа, выворачивая карманы.

Паучи, ошеломленная поступком падре, споткнулась у двери и уронила корзинку.

Вместе с лепешками оттуда высыпались и... драгоценности Мирейи.

Что тут началось! Женщины набросились на бедную Паучи с криками: «Воровка! Вон из деревни!», а Дагоберто принялся ее горячо защищать.

— Замолчите! — перекрывая общий гул, крикнул сержант. — Все свободны. Мирейя, забирай свои украшения, а эту сеньориту я уведу в полицейский участок для допроса.

Дагоберто, Каталина и Рикардо последовали за сержантом, уговаривая его отпустить Паучи. Остальные ждали, чем закончатся эти уговоры.

— Падре, не могли бы вы со мной сейчас поговорить? — попросила Мирейя.

— Да, дочь моя. Пойдем на воздух. Слушаю тебя.

— Наверное, я глупая, падре, — взволнованно заговорила Мирейя. — Мне всегда хотелось жить в прекрасном мире, где нет боли, горя, где все счастливы. И я закрывала глаза на то, что реальный мир — совсем другой: жестокий, подлый. Я искренне верила в людей, с которыми жила в этом поселке. Они казались мне порядочными и добрыми. Но что же вышло в действительности? Кто-то из них оказался способным на воровство, а потом все стали подозревать друг друга. И на девушку накинулись, как звери, еще не зная, действительно ли она украла. Может, это кто-то другой подбросил мое золото, когда начался обыск. Корзинка ведь стояла на столе, Паучи не могла знать, что сержант поручит ей отнести лепешки раненым... Что с вами, падре? Вы побледнели. Вам плохо? Простите, это я вас утомила.

— Нет, дочь моя, ты тут ни при чем. Продолжай.

— Да мне, в общем, нечего сказать. Я в растерянности, в отчаянии. Как дальше жить, если нельзя доверять людям? Почему не все могут быть честными и добрыми?

Такими, как вы, падре!

— Мирейя, не надо так говорить обо мне, — произнес он, сгорая от стыда. — Я не стою этого. Подожди меня здесь.

Он стремглав помчался в полицейский участок и с порога заявил:

— Сержант, отпустите девушку. Она не виновата. Драгоценности украл я!

— Браво, падре! — воскликнул Рикардо, многозначительно подмигнув ему.

— Да, это я — вор и готов сесть за решетку, — принял вызов Гамбоа.

— Спасибо за добрые намерения, но решение проблемы я уже взял на себя, — обратился к нему Дагоберто.

— Нет, отчего же? Давайте послушаем, что скажет падре, — вмешался Рикардо. — Это очень интересно!

— Увы, я не тот, за кого вы меня принимаете, — после тяжелой паузы начал Гамбоа.

— Если не верите, можете спросить у турка Дабой. Я хотел уехать с ним и даже заплатил ему пять тысяч за поездку.

— Тогда бегите быстрей! — воскликнул вошедший Рейес. — Турки уже отчаливают.

Заберите свои деньги!

— Отчаливают? Турок меня надул, — сказал Гамбоа.

— Может, еще успеем? — вошел в азарт Хустиньяно. — Бежим на берег, падре!

Турки, однако, успели уплыть, и сцену покаяния падре пришлось продолжить на причале, куда сбежались и остальные жители поселка.

— Ну вот, теперь я остался без денег и без свидетелей, — молвил Гамбоа.

— Перестаньте, падре, наговаривать на себя, — послышались возгласы из толпы. — Мы знаем, вы хотите защитить девушку.

— Так вы не верите мне?

— Нет! — хором откликнулись сельчане.

— И вы, сержант, не верите?

— Нет. Это капрал поверил.

— Я же не знал, о чем речь, — стал оправдываться Рейес. — Вошел, услышал, что турки взяли у падре деньги, а сами собираются отплыть... Ну и предложил бежать скорей на берег. Кстати, не вы ли сами подали команду, сержант?

— Да, я тоже хотел вернуть деньги падре. Мало ли почему он хотел уехать из Сан-Игнасио!

— Значит, никто из вас не верит в то, что я вор, — печально констатировал Гамбоа. — Это чудовищно! Я признался, что украл, и мне не верят, а бедная Паучи клянется, что не брала драгоценности, однако ее все считают воровкой! Конечно, у нее же нет при себе бумаги из церкви в Пуэрто-Аякучо! А мне вы доверяете лишь потому, что думаете, будто я священник. Разумеется, истинный священник не может украсть. Только почему бы вам не поверить и Паучи? Особенно теперь, когда драгоценности нашлись. Кто-то же их вернул, значит, осознал свой грех и покаялся! А это очень непросто — покаяться, поверьте мне. И за покаянием должно последовать прощение! Вспомните Христа — его распяли, прибили к кресту гвоздями, а он простил своих мучителей, простил всех! В этой жизни, дорогие мои, надо уметь прощать, потому что нельзя носить в сердце горечь обиды, потому что нельзя жить в злобе и ненависти, дорогие мои!

У многих сельчан слезы выступили на глазах от этой проповеди, а Рикардо вполне искренне зааплодировал.

— Простите нас, падре, — зазвучало со всех сторон. — Мы были неправы.

— Я пойду освобожу Паучи, — сказал Хустиньяно. — И попрошу у нее прощения.— Вы святой, падре! — воскликнула Мирейя. Глаза ее светились благодарностью и восторгом.

Вечером Каталина, как всегда в последнее время, прогуливалась вблизи дома. И опять к ней, якобы случайно, подошел Рикардо.

— Веселенький был денек! Не правда ли?

— Я думаю, кто же все-таки обокрал Мирейю, — сказала Каталина.

— Тот, кто покаялся. Падре же внятно объяснил.

— Опять паясничаешь? Я видела, как ты аплодировал ему. Это была тоже комедия?

— Нет, почему же? Он меня вполне убедил. Особенно когда рассказывал о краже.

— Все-таки ты чудовищный циник, — отстранилась от него Каталина. — И как можно жить с таким ядом в душе?

— О, тут ты права: тяжко жить! Пойдем, что ли, в бар, выпьем вина, чтобы жизнь показалась более приятной.

— Ты все шутишь, а я говорю серьезно. Почему ты все время играешь, Рикардо?

Зачем тебе надо непременно выглядеть циничным и толстокожим?

— Минутой раньше ты уверяла, что я такой и есть на самом деле. Когда ты говорила правду — тогда или сейчас?

— Если бы я могла понять, какой ты на самом деле! Мне это никак не удается. Вот скажи, например, почему ты не пришел вчера, когда мы все тебя ждали? Где ты был в это время, что делал?

— Я не умею отвечать на вопросы, поставленные в таком тоне, — ушел от ответа Рикардо.

— А почему бы тебе и не ответить, лодочник? — выйдя из-за кустов, спросила Манинья. — Боишься сказать, что вчера вечером ты был со мной?

— Черт возьми, Манинья! Это уже слишком! — рассердился Рикардо.

— Неужели ты будешь отрицать, что провел вчерашний вечер со мной? — не скрывая своего изумления, усмехнулась она.

— Вчера вечером между нами ничего не было, — твердо произнес Рикардо. — Каталина, куда ты? Постой!

— Оставь меня! — бросила она на ходу.

— Что тебе надо, Манинья? Зачем ты меня преследуешь? — накинулся на колдунью Рикардо.

— Ничего! Ты не достоин Маниньи, Рикардо Леон. Я ишу Дагоберто Миранду.

Каталина, возмущенная поведением Леона, не хотела предстать перед отцом такой рассерженной и решила побродить возле дома, пока не успокоится. Но ее увидела Паучи и сказала, что к ним в дом только что приходила колдунья.

— Зачем?

— Она хотела видеть сеньора Миранду и спрашивала, где он. Я так боюсь! Как бы она не навредила сеньору.

Каталина, и без того взвинченная, совсем пришла в ярость:

— Сейчас я догоню ее и положу конец этим колдовским штучкам!

— Сеньорита, не надо, прошу вас! — взмолилась Паучи, но Каталина не стала ее слушать.

— Манинья, постой! — сказала она, догнав колдунью. — Я хочу с тобой поговорить.

— О мужчине? — насмешливо спросила та.

— Нет. О нас с тобой.

— Ты полагаешь, у Маниньи есть что-то общее с тобой?

— Речь не об этом. Я хочу сказать, что мне надоело смотреть, как ты изображаешь из себя хозяйку сельвы и владелицу всех живущих в ней людей.

— Манинья, действительно, хозяйка всего. Слышишь, как зашумела сельва? Ей не нравится, что ты непочтительно разговариваешь с Маниньей.

— А ты знаешь, что я была первой, кто родился в Сан-Игнасио? — продолжала наступать Каталина. — И я, так же как и ты, имею право на эту сельву, на эту реку и на этот воздух!

— Я думаю, ты зря родилась, если не понимаешь, что с Маниньей нельзя вступать в единоборство. Слышишь, что творится в сельве?

— Я больше не боюсь тебя, Манинья Еричана! И не боюсь твоего колдовства! А сельва меня в этом только поддерживает. Сельва на моей стороне, Манинья! Так что оставь свои угрозы и не смей преследовать меня и моего отца.

Она повернулась, чтобы уйти, но Манинья не могла ей этого позволить и, выхватив из-за пояса нож, замахнулась им на Каталину.

— Будь проклято чрево, давшее тебе жизнь!

В тот же момент во всей деревне погас свет, и в полной темноте Манинья промахнулась.

— Оставь меня в покое, ради Бога, — обернувшись, сказала Каталина. — Если, конечно, в твоей жизни есть Бог. А твоих проклятий я не боюсь и скажу тебе, что до конца дней буду благодарить священное чрево, давшее мне жизнь!

— Плохая ты мать, луна! — шептала на ходу Манинья, возвращаясь к лодке. — Покинула свою дочь, бросила меня одну среди ночи... Манинья боится. Манинья идет навстречу смерти. Плохая ты мать, луна!..

Свет в домах зажегся так же внезапно, как и погас, но сельчане еще долго не могли успокоиться, считая, что к этому происшествию приложила руку Манинья Еричана.

— Вы слышали, как шумела сельва? — приставала ко всем Тибисай. — Это неспроста! Случилось что-то страшное. Ну-ка, признавайся, какое зло сотворила на сей раз твоя колдунья? — спросила она Такупая, завидев его в сторонке.

— Встретились две женщины, которые не должны видеть друг друга, — ответил тот, но Тибисай ничего не поняла из его ответа.

— В этом поселке всегда происходят чудовищные вещи! — истерично вскрикнула Жанет. — Над вами всеми висит проклятье! Вы все здесь — ненормальные!

— Что это с ней? — обеспокоенно спросила Инграсия, которая лишь к ночи смогла оставить больного мужа и выйти подышать свежим воздухом. — Мирейя, дай ей успокоительного.

Услышав это, Жанет пришла в бешенство:

— Ты! Как смеешь ты открывать рот? Пойди лучше объясни своей дочери, что неприлично спать с чужим женихом! Молчишь? То-то же!

— Сеньорита, почему вы думаете, что у вас есть право меня оскорблять? — с достоинством произнесла Инграсия.

— А потому, что твоя нахалка вчера переспала с моим Антонио!

— Это неправда, мама! — выбежала из дома заплаканная Лус Кларита. — Не верь ей, мама! Она врет!

Антонио тем временем пытался силой увести Жанет.

— Простите, пожалуйста, она не в себе, — пояснил он Инграсии.

— Пойдем домой, дочка, — строго сказала та.

— Мама, я не виновата, она врет! — продолжала твердить Лус Кларита, когда они пришли домой.

— Скажи, ты виделась вчера с молодым Ларрасабалем?.. Наедине?

— Да...

— Боже мой! Какое несчастье! — запричитала Инграсия. — Одна беда за другой!

Сперва Абель, теперь ты... За что же мне такое наказание? Господи, прости мою душу грешную! Прости и помилуй мою порочную дочь!

— Мама, ты выгонишь меня из дома? — в испуге спросила Лус Кларита.

— Что? Из дома? — рассеянно переспросила Инграсия. — Нет, дочка. Ты нужна мне здесь. Мы вместе должны очиститься от скверны, которой наполнилась наша жизнь.

Глава 12

Ночь опустилась на сельву, душная, неспокойная. В ее черноте река казалась провалом, бездной, темной глухой пустотой. Но вот пустота ожила, заструилась, маслянисто блеснув в ответ бледному свету медленно поднимающейся луны. Встала луна, и была она с красным пятном. Лучше бы не вставала мертвая эта луна с кровавым глазом.

«Нет, лучше бы не вставала», — думал Такупай. Шел он в поселок, неся с собой тяжкий груз печали.

— Я потерял Манинью, — твердил он себе. — Ох, Манинья, Манинья! Манинья Еричана!

Последние слова он произнес вслух, словно звал свою госпожу.

— Ты ищешь Манинью? — из зарослей показался лодочник.

Он стоял и пристально смотрел на Такупая. Его лицо было, как всегда, бесстрастным.

— Да! Я потерял Манинью, — ответил Такупай, — потерял из-за твоих проклятых глаз, которые не дают ей покоя.

Лодочник молчал, он словно думал о чем-то, а потом неторопливо произнес:

— Манинья переменилась, это уже не прежняя Манинья, она больше не может разговаривать с сельвой.

— Это твоя вина, — горестно упрекнул лодочника Такупай, — твои глаза заворожили госпожу и принесли ей одно только горе.

— И ты переменился, я не узнаю старого мудрого Такупая, — Рикардо говорил добродушно и отстраненно, и нельзя было понять, что таится за его непроницаемой доброжелательностью.

— Такупай не может видеть слез своей госпожи. Манинья покидает Сан-Игнасио, чтобы избавиться от печали, но печаль уже прокралась в лодку. Скажи мне, мужчина, который живет рекой, по-мужски ли оставлять женщину в горе?

Лодочник выслушал Такупая и ничего не ответил, кивнул, прощаясь, и исчез в зарослях.

Такупай, понурив голову, медленно побрел обратно.

«Нет, лучше бы не появлялась луна с кровавым глазом, лучше бы она не появлялась», — думал он.

Горделивая Манинья сидела в лодке. Она уже было приказала Мисаэлю отчаливать, но выяснилось, что Такупай куда-то запропастился, нужно было ждать его, и Манинья была недовольна — минуты ожидания тянутся так долго, и даже Манинья не может заставить их бежать быстрее. А луна, верная помощница Маниньи, так сегодня тревожна и будто торопит ее... Но вот в зарослях послышался шорох. Мисаэль обрадовался:

— Вот и Такупай.

— Не Такупай, — оборвала его Манинья.

И правда — из зарослей вышел лодочник. Он остановился и молча смотрел на Маииныо. И она смотрела на лодочника. Без нежности, не любовно, не страстно, — с надменностью смотрела на него колдунья Манинья.

— Все, что я забрала у тебя, ты вернул себе обратно, — заговорила женщина, — зачем привела тебя ночь?

— Ночь ни при чем, я пришел из-за тебя, — отвечал лодочник.

— Из-за Маниньи? — взгляд женщины ничуть не смягчился, не заблестел любопытством, напротив, стал еще более властным, острым, пристальным.

— Да, я пришел к тебе и позволь мне сесть в твою лодку, — лодочник говорил так,

будто знал, что отказа не услышит, что будет все так, как он пожелает, и если просит, то только из вежливости.

— Ты говорил, что находишь женщину сам, если она нужна тебе. Тебе нужна женщина, Леон? Но ведь и я сама нахожу мужчину. Мне, как и тебе, нельзя приказывать. И пользоваться мной тоже нельзя.

Манинья сказала все, что хотела, и не ждала продолжения беседы. Она готова была отчалить от берега, тем более что и Такупай вернулся, — она услышала сперва его шаги, а потом разговор с Мисаэлем. Мисаэль не пускал Такупая в лодку, объясняя, что госпожа занята разговором с Леоном и не хочет, чтобы ей мешали. Манинья уже приготовилась позвать обоих слуг, но тут Рикардосказал:

— Не прячься от меня за словами. Скажи, почему ты уезжаешь?

— Ты хочешь услышать, что я бегу от тебя, Леон? Если так, то у тебя великое самомнение. Ответь лучше ты: что делать Манинье в поселке, где живут одни глупцы?

— Ты бежишь не от глупцов, Манинья! Ты бежишь от печали. Впервые я вижу у тебя в глазах грусть.

— Если я и грущу, то не о тебе, лодочник. О тебе пусть грустят другие. Тебе не дотянуться до Маниньи, тебе не понять ее.

Рикардо стоял молча, держась одной рукой за белеющую в темноте цветущую ветку.

Манинья вышла из лодки и подошла к нему поближе — ей хотелось как следует рассмотреть его лицо, взглянуть в глаза, уловить их выражение, — ведь она оскорбила этого гордеца! Но лицо Рикардо было совершенно спокойно.

— Ты молчишь? — спросила она.

— Мне кажется, без слов я лучше понимаю тебя, — услышала она спокойный и тихий ответ.

— А ты знаешь, что тебе повезло, Леон? Ты знаешь, что того, кто отверг Манинью Еричану, подстерегает смерть?

— Значит, ты не знала мужской любви, Манинья! Тебе доставался только страх.

Страх гнездится в любой душе, и в мужской, и в женской. — В ответе лодочника не было злорадства, не было желания уязвить, обидеть Манинью, в нем была только печаль, неподдельная печаль.

— А твой страх я увижу, лодочник? Скажи! Я увижу, как ты меня боишься? — глаза Маниньи стали еще больше, ноздри расширились.

— Я согласен на смерть из твоих рук, Манинья. Она будет для меня сладкой, слаще меда...

Каждый сказал свое слово. Неужели конец поединку? И какой это был поединок?

Любовный? Или гордостью мерялись мужчина и женщина? Или силой? Как узнать, когда каждый делал совсем не то, что говорил? Манинья, вместо того чтобы отплыть, вышла на берег. Рикардо, еще раз отвергнув Манинью, властно притянул ее к себе и буквально впился своими губами в ее рот, похожий на полуоткрытую темную розу, терзая его наслажденьем.

— Пусти! — Манинья наконец отстранилась со вздохом, почти что стоном. — Я не умею так любить.

— Любовь та же тюрьма. Все, кого ты подчиняешь себе, мечтают о побеге.

Манинья изменилась в лице — лодочник тронул старую рану.

— А ты зачем пришел сюда? — спрашивая, она уже не знала, что говорит в ней — любовь или ненависть.

— За тобой. Я пришел за тобой. — Лицо Рикардо скрывала тень, и слышался только его спокойный теплый голос.

— Выйди на свет. Пусть посветит на тебя луна, вон как ярко она сегодня светит.

Мне нужны твои глаза, твой огненный взгляд, лодочник!

Рикардо сделал шаг вперед, став совсем близко к Манинье. Она взглянула ему в лицо и отшатнулась.

— Оставь меня! Оставь! Оставь! — в голосе Маниньи звучал непритворный ужас.

— Что с тобой? Что случилось? — участливо спросил лодочник.

— Я увидела твои глаза...

— И что же? Чем они тебе не понравились?

— В них нет огня, Рикардо Леон. У тебя нет души, лодочник! Когда глаза твои рядом, они внушают только страх. Разве может мужчина, у которого нет души, сделать счастливой женщину?

— Ты снова отгораживаешься от меня словами. Я пришел, чтобы любить тебя и исполнять все твои желания. Ты больше не хочешь меня? Скажи прямо... — Только сейчас я поняла, почему ты отверг меня, когда я изнемогала от любви.

Скажи мне, кто взял твою душу? Какое несчастье опустошило тебя? Или ты убил кого-то в том мире, откуда пришел к нам, и поэтому скрываешься теперь в сельве?

Пустота и боль смотрят на меня из твоих глаз...

Рикардо молчал. Да и что ответишь? И так сказано слишком много. Может, Манинья и в самом деле права, может, жива в нем одна только боль, только боль...

— Если ты вернешь себе душу, — вновь заговорила Манинья, и в ее голосе зазвучало что-то похожее на нежность, — найди меня, и я подарю тебе столько счастья, сколько подарил мне ты. Я уплываю. Для меня не было этой ночи. Я никогда не видела пустой черноты твоих глаз. Жаль, что ты не справился с печалью, ни со своей, ни с моей. Прощай, любимый.

— Прощай, дорогая. — Рикардо смотрел на Манинью с едва заметной грустной улыбкой, затем отошел в тень зарослей и скрылся.

А из темноты раздался торжествующий вопль — самка ягуара пела в любовном экстазе.

Услышав эту дикую звериную песню, Каталина вздрогнула — ей не спалось этой душной ночью. Днем она ходила к Манинье и сказала все, что думает, этой жестокой неприятной женщине. И в самом деле, сколько можно было терпеть ее глухую враждебность? Чувствовать свою зависимость от нее?

Каталина пришла к ней из-за усталости, желая разрядить накопившееся нервное напряжение, и нисколько не раскаивалась в том, что так поступила. Она набралась мужества и сказала дикарке из сельвы, чувствующей себя полновластной владычицей здешних мест, что и она, Каталина, плоть от плоти дикой сельвы, что она родилась здесь и сельва принадлежит ей по праву.

Сказать она все сказала, но облегченья не почувствовала. И вот теперь никак не могла заснуть. Томила и тревожила ее луна с красным пятном, что глядела в окна.

Каталина постояла на крыльце в потемках. Рикардо стоял и смотрел на нее, и она на него смотрела. А потом повернулась и вошла в дом.

— Папа! — попросила она Дагоберто, которому тоже не спалось. — Расскажи мне о маме. Расскажи, как я родилась.

Дагоберто передернул плечами — с чего вдруг? Но видя, как неспокойна Каталина, принялся рассказывать:

— Когда ты родилась, на луне тоже было красное пятно, точь-в-точь как сегодня.

Твоя мама была необыкновенно счастлива, она держала тебя на руках и смеялась.

Была она похожа на королеву. Она и была королевой, твоя мама. И ты поэтому королева, ты властвуешь над сельвой, и все это чувствуют — и птицы, и звери.

В комнату тихонечко вошла Тибисай. — Пойдем, Каталина, ты ляжешь, а я посижу с тобой, — сказала она. — Я расскажу тебе, как ты родилась и какая была луна. Я ведь все помню так, будто это было вчера.

Каталина послушно поднялась, попрощалась с отцом и пошла за своей старой нянькой.

И вот она лежит, глядя широко открытыми глазами в темноту, а Тибисай, примостившись неподалеку, шепчет ей:

— В ночь твоего рождения лил дождь стеной, гремел гром и сверкали молнии, и вдруг, будто по волшебству, дождь прекратился, небо очистилось и появилась луна, и на луне было красное пятно. Луна — сводница. Всякий раз, как ей хочется нарушить покой у нас в Сан-Игнасио, она появляется с этим красным пятном, смущает и тревожит души.

— Тибисай! Опять ты со своими сказками! — Каталина насмешливо взглянула на няньку, ее плоское желтоватое лицо в потемках тоже было похоже на луну, только добрую.

— Какие сказки? — обиделась Тибисай. — Я говорю тебе чистую правду. Думаешь, ты одна не спишь? Люди будут сходить с ума этой ночью. Луна, которая принесла тебя в этот мир, — луна любви.

Тибисай была права: многие потеряли покой в маленьком поселке. Только вот в любви ли было дело?

Инграсия, оплакивая утраченную невинность Лус Клариты, любимой своей доченьки, негодовала на низость и грязь, которой запятнали ее дом. Ругала она и дочь, которая его опозорила. А как она ею гордилась! Лус Кларита, чистая и непорочная, единственная девственница во всем поселке! И вот на тебе! Провела ночь с чужаком-горожанином, который вдобавок приехал сюда со своей невестой! Его невеста и открыла Инграсии глаза на случившуюся беду, и теперь Инграсия горевала и ничем нельзя было утешить ее нестерпимое, жгучее, как огонь, горе!

Тоненькая Лус Кларита, с худеньким прозрачным лицом и большими светлыми глазами, кротко и с болью смотрела на мать. Что она могла сказать? Чем помочь? Час был уже не ранний.

— Мама, ты еще не поливала улицу... — тихо сказала она наконец, надеясь, что, может быть, привычное дело отвлечет Инграсию от невеселых мыслей.

— И не собираюсь! — отозвалась глухим голосом Инграсия. — Я мыла улицу раньше, когда дом мой был чистым. А теперь, когда в нем столько грязи, зачем зря лить воду?

Ни слова не говоря, Лус Кларита взяла ведро, вышла и стала поливать улицу.

Перемена эта не могла остаться незамеченной. Ею живо заинтересовался Пруденсио Рейес, который вместе со своим начальником делал вечерний обход, и он спросил Хустиньяно Гарсию:

— Сержант, а почему сегодня Лус Кларита поливает улицу?

— Потому что она стала женщиной. И теперь все будет по-другому. Все изменится.

Такова жизнь, — философски заключил толстяк Гарсия.

Он мог позволить себе пофилософствовать, беда Лус Клариты была все-таки чужой бедой. Зато она задела за живое доктора Фернандо, он просто был вне себя. Как?

Все его коммерческие планы должны полететь в тартарары из-за дурацких бабьих историй?! Особенно злился он на Жанет. Как-никак он потратил целый день, переговорил с Дагоберто, потом с Хустиньяно, пытаясь найти достойный выход, и вот теперь из-за глупой выходки Жанет все летит к чертям!..

Зато Жанет не чувствовала за собой никакой вины. Больше того, она сама была в ярости. Подумать только! Променять ее на жалкую замарашку! Какая низость! Настоящее предательство! Она такого не потерпит. Она расскажет всем и каждому. Пусть все знают, какого сорта девицы живут в этом паскудном поселке!

Когда Жанет злилась, она не стеснялась в выражениях. Глядя на ее искаженное злобой лицо, ставшее таким некрасивым, Фернандо даже посочувствовал ей. Но еще больше он сочувствовал брату, который выбрал себе в спутницы эту крепкую, ладную, но чересчур уж норовистую, неуемную и неумную кобылку. Однако бабью истерику пора было прекращать,

— А ты знаешь, что ждет твоего жениха в результате твоих усилий? — спросил он у расходившейся Жанет.

Жанет недоуменно посмотрела на него.

— Тюрьма — за совращение несовершеннолетней или насильственная женитьба на совращенной девице.

Разумеется, ничего подобного Жанет и в голову не приходило. Озадаченная, немного напутанная, смотрела она на Фернандо.

— Не может этого быть, — неуверенно произнесла она.

— Еще как может! Если только раньше его не пристрелят ненароком. В этом поселке иногда и убивают, если сильно обидятся.

— Давай уедем отсюда! — Жанет всерьез перепугалась и умоляюще смотрела на Фернандо. — Ничего хорошего здесь нас не ждет.

—И не думай! — жестко ответил Фернандо. — Я не собираюсь менять свои планы из-за твоей глупости. У меня есть обязательства перед самим собой, перед другими людьми, и я открою свое дело в Сан-Игнасио во что бы то ни стало! А своего брата, как ты сама понимаешь, я никому в обиду не дам!

Фернандо был настроен как нельзя более решительно. Он хотел еще потолковать с Антонио, чтобы выяснить все до конца, и, возможно, дело можно будет кончить деньгами, которые они заплатят семье девчонки. Не она первая, не она последняя, в конце концов.

Антонио находился в крайне подавленном состоянии. Он не ждал всего этого шума, который вдруг поднялся вокруг него. И по большому счету не мог взять в толк, почему его личные дела касаются всего поселка. Почему даже Бенито, этот чернокожий мальчишка в очках и дурацкой кепке, смеет делать ему замечания?!

Откуда было знать Антонио, что Бенито неравнодушен к Жанет? Поэтому Бенито и принял близко к сердцу обиду «рыженькой», как он ее называл, — обиду, которую жених нанес ей своей неверностью. Но такого Антонио и помыслить не мог: они с Жанет были из одного мира, Бенито — из другого. Антонио не понимал, как Бенито мог перейти границу.

Все запуталось еще больше, когда Фернандо сказал ему:

— Антонио, я считаю, что единственный реальный выход из этой некрасивой неразберихи — деньги. Нужно дать денег ее семье!

Дать семье Дейзи денег? С чего? Почему? У Антонио просто голова пошла кругом. И вдруг его осенило. Господи! Да все они взбеленились, потому что решили: он и Лус Кларита... Ну да! Так оно и есть! Вот откуда дурацкие разговоры о женитьбе, потом о деньгах. Вот почему Бенито смеет высказывать свое мнение... Бедная девочка! Так вот почему весь поселок в трауре!

Антонио расхохотался. Фернандо посмотрел на него с подозрением: не повредился ли его братец рассудком?

— С Лус Кларитой у меня ничего не было! — с широкой улыбкой сказал Антонио, собираясь бежать со всех ног в дом Инграсии, чтобы снять с бедной девочки обвинение.

— А с кем же ты тогда провел ночь? — подступила к нему побледневшая, гневная Жанет.

— С Дейзи, — весело ответил Антонио, обернувшись.

— Ты свинья! Грязная свинья, Антонио Ларрасабаль! Больше ты ко мне и пальцем не прикоснешься! — услышал он слова, брошенные ему Жанет вдогонку.

«Господи! Как хорошо, что можно все так быстро и просто уладить! — радовался про себя Антонио. — Подумать только, весь поселок встал на защиту милой хрупкой девочки. Она и в самом деле была необыкновенно трогательна».

Антонио чувствовал, что сердце у него начинает биться сильнее, стоит ему

подумать о Лус Кларите. Он испытывал к ней необычайную нежность. «Она — ангел, настоящий ангел», — с неведомым для себя умилением думал он.

Он вошел в дом Инграсии. Лус Кларита стояла у стола и месила в миске тесто для лепешек, а два ее братца подгоняли ее, им не терпелось приняться за ужин, который сегодня так запоздал.

Антонио вновь охватила волна нежности, ему захотелось взять на руки стройную хрупкую девочку, прижать ее к себе и утешить.

— Зачем ты пришел? — Лус Кларита смотрела на него глазами, которые выражали страдание.

— Поговорить с твоей матерью.

— Ее нет. А ты знаешь, что наговорила обо мне твоя невеста?

— Знаю, и пришел все объяснить.

Руки Антонио невольно тянулись к Лус Кларите, он был не в силах совладать со всепроникающей, щемящей нежностью...

— Отпусти мою дочь, подлец! Отпусти сейчас же! — в дом влетела Инграсия и, как разъяренная кошка, едва не вцепилась в горло Антонио.

— Все не так! Выслушайте меня! — Антонио умоляюще поднял руки.

Он не собирался защищаться, понимая материнскую боль этой женщины. Он хотел одного: пусть она позволит ему говорить.

Инграсия отступила, но из груди рвался крик:

— Что может вернуть чистоту моей дочери, что?!

— Поверьте, сеньора, я ничего не сделал, — начал Антонио.

— Я сделаю! Я! Я убью этого подлеца! Этого негодяя! — в комнату ворвался Абель.

Он спал в соседней комнате, крики Инграсии разбудили его, и он, схватив мачете, прибежал, чтобы расправиться с обидчиком.

Толстый Абель, в рубахе навыпуск, с замотанной головой, ревел будто дикий бык.

Он и был похож на обезумевшего от ярости быка. Абель отвесил Антонио оплеуху, от которой тот едва устоял на ногах. Глаз у Антонио тут же заплыл.

Лус Кларита и Инграсия бросились к Абелю, пытаясь его удержать. Мальчуганы в испуге забились в угол.

— Опомнись, здесь дети, дети, — в испуге лепетала Инграсия.

Антонио выскочил за порог. Абель с блестящим мачете в руках бросился за ним.

— Убью! Сейчас я тебя убью! — ревел он.

«Может и убить, — мелькнуло в голове Антонио с какой-то тупой покорностью. — В сельве все шиворот-навыворот, можно и жизни лишиться ни за что ни про что!»

Не было силы, способной остановить ненависть, которая приготовилась отомстить за честь семьи!

И вдруг послышался спокойный, но твердый голос:

— Брось мачете! Такие дела решаются по-другому.

Перед Абелем стоял Рикардо Леон. Ему удалось выбить из рук Абеля мачете, и теперь он пристально смотрел на безумца, стараясь образумить его.

Абель пытался вернуть себе мачете.

— Если возьмешь мачете, если что-то сделаешь этому парню, будешь иметь дело со мной, — сказал Рикардо с угрозой и вытащил револьвер.

— Я и тебя убью, — проревел Абель, он рвался в бой.

Наконец он опять схватил мачете. Что ему револьвер Рикардо? Что увещевания вызванного испуганными женщинами падре?

— Пусть я попаду в ад, но с собой я заберу и этого мерзавца! — рявкнул Абель, замахиваясь на Антонио.

— Остановитесь! — вдруг раздался женский крик.

Все невольно обернулись. Дейзи в красном коротком платье с разметавшимися каштановыми волосами уже стояла возле дерущихся.

— У этого парня ничего с Лус Кларитой не было! Не возводите напраслину на Лус Клариту! Она невинна как барашек, — кричала Дейзи. — Я провела с ним ночь и хочу, чтобы все вы об этом знали. Да, это я, я спала с ним! — Она указывала на Антонио и, похоже, гордилась, что переспала с таким красавчиком.

Абель застыл, глядя на Дейзи и свыкаясь с новостью.

А из глаз Лус Клариты градом покатились слезы.

Стоявший в отдалении Фернандо облегченно вздохнул. Не зря он отправился к Дейзи, они успели вовремя.

— Ну да, именно это я и хотел вам сказать. — вступил в разговор Антонио.

Облегченно вздохнул и лодочник: не хватало еще, чтобы в эту ночь, ночь кровавой луны, на землю пролилась кровь.

— Злая, злая луна! — говорила с холодным светилом Манинья. Ей не стало легче после того, как ушел лодочник. Тоска томила ей душу, и не было сладу с душной, темной тоской. — Почему я прогнала его, хотя умирала от желания? Почему испугалась черноты его глаз? Ты не отвечаешь мне, злая луна? Что со мной случилось? Я уже не та, не прежняя Манинья! Я не смогла разглядеть, что таится в его сердце. Я сейчас не понимаю себя. Должна ли Манинья уехать отсюда? Ответь мне, злая луна!

Манинья вынесла из лодки обернутое темной тканью заветное зеркало — советчика, к которому обращалась в самые тяжкие минуты. Она села на берегу реки, откинула с зеркала ткань и стала вглядываться в его мутную поверхность.

— Манинья должна узнать. Манинья должна заглянуть внутрь, чтобы сердце подсказало ей, что делать... — негромко говорила она, вызывая из Зазеркалья ответ.

Мутная зеркальная поверхность чуть прояснилась, и из глубины на Манинью глянули глаза, вот появился контур лица — на Манинью смотрела Манинья. Но то была старая, безобразная Манинья.

Гараньон, который потихоньку подкрался сзади, тоже заглянул в зеркало и вскрикнул: так страшна была старуха — Манинья, глядевшая из зеркала.

Юная прекрасная Манинья обернулась и смерила взглядом Гараньона.

— Нельзя смотреть на то, на что смотреть нельзя, — грозно сказала она. — Кто тебя звал сюда? Это зрелище не для тебя.

Гараньона трудно было упрекнуть в излишней чувствительности. Он пришел к Манинье, чтобы получить сполна за свои труды. Те несколько камешков, которые она ему выдала, его не устраивали. Свои труды и заслуги он оценивал куда более высоко. Такупая, который пытался не пустить его к госпоже, он двинул кулаком и сбил с ног, процедив сквозь зубы:

— Ты сам нарвался, старик!

И вот даже в сердце этого грубого мужлана закрался страх.

— Что с тобой? Какое у тебя лицо! Какое лицо! Какое лицо! — твердил он, не в силах оправиться от увиденного.

Манинья уже закрыла зеркало и еще раз жестко повторила:

— Нельзя смотреть на то, на что смотреть нельзя.

Однако леденящее душу видение все стояло перед Гараньоном. И опрометью, ломая кусты, он бросился бежать.

— Что с ним? — тихо спросил Такупай, появляясь рядом с госпожой.

— То же, что и с лодочником, не волнуйся, Гуайко, — спокойно отвечала Манинья.

Она сидела неподвижно, положив руки на колени, и луна с красным пятном любовалась на нее с небес, освещая прекрасные округлые руки, темный поток волос, ниспадающий на спину, матово-смуглую гладкую кожу. Невозмутимым покоем веяло от женской фигуры, застывшей на берегу неутомимо катящей свои воды черной реки.

И только Такупай, проживший возле сеньоры многие годы, видел, что на душе у нее неладно.

— Значит, в эту ночь с лодочником случилось несчастье, с Гараньоном случилось несчастье и с моей госпожой. Бедная сеньора! Она самая несчастная из всех!

А Гараньон мчался во всю прыть всю дорогу. Запыхавшись, он влетел в бар и потребовал себе водки. Выпил одну рюмку и потребовал вторую.

Мисаэль изумленно смотрел на него. Только что они беседовали, и Гараньон учил его жить, смеясь над Маниньей, не советуя слепо подчиняться этой женщине, которая и колдовать-то разучилась, издеваясь над Мисаэлем за его преданность госпоже. А теперь после недолгой отлучки на нем лица нет. А ведь Гараньон не из тех, кто легко поддается страху.

— Что с тобой, Гараньон? — окликнул бородатого здоровяка, пьющего уже третью рюмку водки у стойки, низкорослый Мисаэль. — За тобой черти, что ли, гнались?

Глава 13

Каталина встала с тяжелой головой и в дурном настроении. Она была сыта по горло этой сельвой. Закалывая перед зеркалом пышные волосы, она отметила, что осунулась, и глаза у нее стали больше, и взгляд каким-то тревожным.

«Ничего удивительного, — подумала она. — После таких снов может и удар хватить!»

А снилась ей Манинья — лицо ее обрюзгло, щеки избороздили морщины, глаза потускнели, и все-таки полуседая старуха была Маниньей. Она смотрела из полутьмы, и смотрела на нее, на Каталину. Каталина же подставляла руки и тело под струи молока, что лились откуда-то сверху. С удивлением смотрела Каталина на плечи, на грудь, на руки — они были покрыты причудливой вязью индейской татуировки. А неподалеку от нее лежал и скалился ягуар, и пятна на его шкуре тоже казались татуировкой. Каталина держала в руках чашу и медленными движениями омывалась молоком.

Странное ощущение было у Каталины от омовения — ей было и сладко, и жутко, будто томила ее любовная страсть, что живит и убивает разом. И вдруг Манинья стала приближаться. Она подходила все ближе и ближе к Каталине, она кричала на странном гортанном, незнакомом и все же родном наречии, и в голосе ее была ненависть, испепеляющая, жгучая ненависть. В руках у Маниньи матово серебрился огромный нож. Каталина поняла: еще секунда — и она погибнет. Поняла и в ужасе проснулась.

А проснувшись, решила: сельвы с нее довольно. Как-никак есть и другой мир, понятный, упорядоченный, размеренный. В нем она работала инженером-строителем, делала расчеты, и благодаря ее расчетам вырастали новые здания, которые прочно и твердо стояли на земле. В том мире у нее был жених, который тоже прочно и твердо стоял на земле, знал, чего хотел, и был готов обеспечить ей надежное будущее. Он не имел ничего общего с лодочником, который сам был сродни своей темной, колдовской, опасной реке. Как вода, текла речь лодочника между пальцев, и от нее ничего не оставалось. А темный омут глаз затягивал душу в глубину на погибель.

Нет, хватит с нее всех этих ужасов и кошмаров!..

Каталина надела свои любимые шорты, легкую светлую кофточку и вышла из дома, направляясь к полицейскому посту, где сидели Гарсия и Рейес.

Инженер она, в конце концов, или не инженер? Неужели она не починит эту дурацкую рацию, которая молчит уже столько недель? Тем более, что лодочник — опять этот лодочник! — подсказал ей идею и дал кое-какие детали.

Солнце уже палило нещадно, но Каталине оно нравилось. При солнце все было отчетливо ясно: здесь свет, там тьма. И так же ясно Каталина понимала, что ей надо делать. Ей стало даже смешно, что еще полчаса назад она чего-то могла бояться. Каталина шла легким пружинистым шагом и не сомневалась в успехе.

Хустиньяно Гарсия разрешил ей заняться рацией. Он сидел рядом, смотрел, как она орудует: одно подсоединяет, другое прилаживает, и бубнил под руку:

— Извините, сеньорита, я свою рацию знаю, ни за что вы ее не почините. Вот и сейчас вы делаете совершенно не то. Я сам ее чинил. Чинил ее лодочник. У нас ничего не получилось, да и у вас в прошлый раз тоже ничего не получилось, и сейчас, думаю, не получится...

— Получилось! — победоносно воскликнула Каталина. — Вы видите, сержант?

Получилось! У нас теперь есть связь! Что дальше делать? Говорите скорее!

Сержант тут же обрел присущую ему важность — он вновь был при исполнении служебных обязанностей.

— Позвольте, я все сделаю сам. Напрямую с Каракасом мы не свяжемся, но свяжемся через станцию. — И толстяк принялся кричать: — Алло! Алло! Сантьяго? Это Сан-Игнасио-де-Кокуй!

Великое дело техника! Еще час назад Каталину обступали сны, страшило колдовство, магия, держала в плену сельва, никуда не пускала река. Положение казалось безвыходным. Но стоило починить рацию, восстановив таким образом связь с миром, как все расстояния сократились и до мира шоссейных дорог, комфортабельных домов и распланированного времени стало рукой подать! Техника и есть настоящая магия и колдовство!

Каталина сидела и улыбалась, терпеливо дожидаясь, когда сержант добьется связи с Каракасом. Техника не хотела подчиняться сразу, она проявляла норов и капризничала.

— Сеньорита! — кричал Гарсия. — Не связывайте меня больше с Санта-Ане, это бесполезно! Свяжите с Сан-Карлосом! Из Сан-Карлоса нас свяжут с Пуэрто-Аякучо, а Пуэрто-Аякучо соединит с Каракасом! Да! Да!

Наконец-то! Наконец-то на проводе Каракас! Гарсия записал нужный Каталине номер, а потом усадил ее за рацию.

— Говорите сами, вы умеете!

Еще несколько минут переговоров, передача номера, шорох, треск — и вот уже гудки, а потом мужской, такой знакомый голос:

— Алло!

— Тони! Это я, Каталина! Ты слышишь меня?

— Каталина, радость моя! Жива! Здорова! Позвонила! Какое счастье! — бодрый голос Тони излучал всегдашнюю жизнерадостность. — Я люблю тебя, люблю, люблю, — радостно продолжал он.

— Я тоже, Тони! Я тоже! — ясный здоровый мир был совсем рядом, и Каталина сама не подозревала, что так ему обрадуется. Тени отступили, еще немного, и она вырвется на свободу. — Тони! Вытащи меня отсюда! Ты меня слышишь? Вытащи меня!— Конечно, слышу! Конечно, вытащу! Я чуть с ума не сошел без вестей от тебя.

Звонил кому ни попадя! Ты знаешь, со мной такого не бывает. Теперь все в порядке. И я очень рад!

— Пока не все. Забери меня отсюда как можно быстрее. У меня самой не получается. Меня это приводит в отчаяние!

— Не волнуйся! Я знаю, где ты, и знаю, что делать. Говорю тебе — все о'кей! — уверенность Тони передалась и Каталине, — другой, отчетливый мир вступал в свои права.

— Как дела на фирме? Что в офисе? — уже совсем иным, деловым тоном осведомилась Каталина.

— И там все о'кей! С тобой тоже все в порядке! Ты поняла, да? Все в порядке! — с этими словами голос Тони отдалился, стал еле слышным и пропал.

Но главное было уже сказано. Каталина посидела еще с минуту, приводя в порядок мысли и чувства.

— Уезжаешь? — раздался голос у открытого окна.

Каталина вздрогнула и подняла голову — у окна стоял Рикардо и смотрел на нее темными, будто глубины реки, глазами.

— Подслушивать стыдно! — резко сказала Каталина.

— Я нечаянно, — невинно ответил Рикардо. — Значит, пригодилась деталька? И ты, значит, уезжаешь? Тебя ждут городская жизнь, работа, развлечения и жених Тони.

Так его, кажется, зовут, да?

— Ты жалеешь, что я уезжаю? — неожиданно для себя спросила Каталина.

— С чего это вдруг? Я рад. Ведь ты получишь то, чего хотела, — тон у Рикардо был все такой же невинно-простодушный.

— Конечно, то, что хотела, — согласилась Каталина, но глаза ее вдруг неведомо почему наполнились слезами, и слезинки, не удержавшись, побежали по щекам.

— А ты, выходит, не рада? — поинтересовался Рикардо. — Неужели ты огорчена, Каталина, тем, что уезжаешь?

Рикардо тоже решил уехать. Он знал: на это потребуется время, пока он построит лодку, пока заработает деньги на мотор... Но сколько бы времени ни понадобилось, они с Бенито уедут из Сан-Игнасио!

— Мы уплываем, Бенито! Нам надо убраться из этого поселка! Убраться поскорее и не возвращаться больше никогда!

Таково было решение Рикардо Леона. А почему, спрашивается? Чем плохой поселок?

Инграсия, например, считала, что у них просто рай. После того как выяснилось, что дочку ее не обидел чужак-горожанин, что ее любимая Лус Кларита чиста и невинна по-прежнему, Инграсия вновь летала будто на крыльях, глаза ее сияли, а трудолюбивые руки переделывали за день несчетное количество дел.

Глядя на ладную смуглянку Ииграсию, всякий бы понял сержанта Гарсию, который глотал слюнки, глядя на эту шоколадку. Однако надо сказать, что страсть Гарсии отнюдь не была низменной жаждой обладания. Он безмерно восхищался Инграсией, ее добротой, ее кулинарными способностями и испытывал к ней самые возвышенные чувства, на какие только был способен. Именно поэтому он долго стоял на пороге дома Инграсии и не решался войти. Наконец, справившись с волнением, постучал в дверь и вошел. Он стоял посреди кухни, в руках у него был большой миксер с прозрачным пластмассовым кувшином. Инграсия с недоумением смотрела то на миксер, то на сержанта Гарсию.

— После всех пережитых тобой бед я решил тебе сделать подарок, — торжественно начал Хустиньяно.

— Мне?! — изумилась Инграсия. — Да мне в жизни никто подарков не делал!

— А я сделаю! — еще более торжественно продолжал Гарсия. — Ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Это подарок для твоей семьи, для мальчишек, для всех!

И он церемонно вручил обомлевшей Инграсии миксер. Прежде чем взять его, Инграсия вытерла о фартук руки, а взяв, долго не решалась поставить.

Подумать только! Настоящий миксер! Никогда не было у Инграсии такой драгоценной вещи.

Поначалу она хотела отказаться от подарка, но потом поняла, что с такой красотой не сможет расстаться, и смущенно поблагодарила Хустиньяно Гарсию, глядя на него счастливыми сияющими глазами.

— Ну вот, я своего добился, — сказал, прощаясь, Гарсия, — я хотел увидеть, как блестят твои глаза, и увидел.

Инграсия поставила миксер на самое видное место. Он будет главным украшением ее кухни. Рано или поздно все у них будет. Бог не забыл их райского уголка. Он прислал к ним падре, прислал Фернандо, который осчастливит их цивилизацией. И набожная Инграсия перекрестилась, благодаря Господа за все Его дары.

Мирейя тоже благодарила Бога за то, что прислал к ним в Сан-Игнасио падре Гамбоа. Далеко за полночь просидели они с падре в тихой доверительной беседе, и воспоминание об их беседе служило для Мирейи отрадой и днем. Сколько доброты было в глазах падре, когда он смотрел на нее, как участливо расспрашивал о ее жизни. И она рассказала ему, что родилась в Валенсии. Мама вырастила их с сестрой, сестра получила образование, а она — нет. Сестра теперь живет в Каракасе, они переписываются, но придет, Бог даст, день — и повидаются.

— А в Сан-Игнасио как ты попала? — спросил падре..

— Из-за золота. Здесь же было очень много золота. Это потом оно куда-то делось.

Мы были очень бедными, мне хотелось помочь семье. Я стала работать в баре. Что за работа, сами знаете. В общем, наделала глупостей...

Мирейя не жалела, что сказала и о своих грехах. Кто как не падре принимает исповеди? На душе у нее стало после этого куда как легче.

С радостью угощала она его кофе, потом постелила постель. И когда падре с благодарностью взял ее за руку, а потом словно бы даже привлек к себе, она тоже была счастлива его несказанной добротой и милосердием. Но даже ему Мирейя не решилась сказать, что она давным-давно сирота и одна на свете как перст. Что некому постоять за нее, некому защитить. Что письма она посылает в Каракас только для того, чтобы уверить саму себя, будто уже кто-то есть на свете, кто беспокоится о ней и печется. А вот после беседы с падре Мирейя и впрямь почувствовала себя под защитой. В ее жизни появился бескорыстный, добрый человек, на которого она могла опереться.

И когда в тот же вечер к ней пришел Дагоберто, который конечно же не преминул сказать гадость о добром падре, заподозрив их обоих Бог весть в чем, заметив, как ласково держал падре руки Мирейи, — так вот, когда пришел Дагоберто, у Мирейи хватило духу сказать ему наконец всю правду.

— Я долго ждала, Дагоберто Миранда. — сказала она с горечью, — ждала человека, в котором заговорит сердце. Я ждала его и не дождалась. Ты приходил только тогда, когда у тебя были неприятности и ты нуждался в утешении. Я всегда тебя утешала, выслушивала, сочувствовала, и в конце концов ты засыпал в моей постели. Но сегодня я поняла: я тоже человек, мне можно сочувствовать, меня можно пожалеть и утешить. Мне не хочется сидеть с тобой, Дагоберто. Мне хочется, чтобы ты ушел!

Впервые за много лет Мирейя нашла в себе силы высказать Дагоберто то, что было у нее на сердце. И ей стало спокойно. Поселок Сан-Игнасио не казался больше Мирейе местом ссылки, где до конца своих дней она обречена влачить тяжкий груз одиночества. Добрый луч света проник в глухое селение, и жизнь в нем показалась Мирейе отрадной.

И Фернандо считал, что Сан-Игнасио — настоящая жемчужина. Какие туристы устоят перед здешними красотами! Чего стоит одна река, ее пороги и водопады! А сельва!

А пестрые экзотические птицы! А цветы! А буйная растительность! Да люди будут платить бешеные деньги, чтобы только одним глазком взглянуть на здешние чудеса!

Глядя на избитого Антонио, Фернандо пытался скрыть улыбку: парень дешево отделался. Переделка могла кончиться куда хуже. Ну ничего, до свадьбы заживет!

При мысли о свадьбе Фернандо невольно поморщился: вот кого нужно вразумить, так это Жанет.

Он повернул голову — Жанет висела на шее у Антонио, осыпала его поцелуями и спрашивала:

— Ты цел? Цел?

— Если и цел, то только чудом, — сурово ответил Фернандо вместо брата, — мало того что ты переполошила весь поселок, ты чуть было не угробила Антонио.

— Я?! — Жанет оскорбленно поджала губы. — Что за глупости! Я вообще не понимаю, сколько можно меня отчитывать!

— До тех пор, пока ты не начнешь соображать и перестанешь делать глупости! — отчеканил Фернандо.

— Я думаю, Жанет все уже поняла, — более мягко сказал Антонио, — она пойдет и извинится перед матерью Лус Клариты.

— Да вы оба спятили! — взвилась Жанет. — Я скорее умру, чем унижусь перед нищей оборванкой! Обижена всерьез одна я, но никто не думает просить у меня прощения.

Даже ты, Антонио! Больше того, в поселке меня сторонятся, будто это я совершила что-то недостойное! Но ведь, кажется, Антонио переспал с проституткой? А что я, я-то что дурного сделала?!

Жанет была так непробиваемо добродетельна, что мужчины только головой покачали и разошлись каждый по своим делам.

Ах, Жанет, Жанет! Глупость только новые беды накликает себе на голову. Антонио сам отправился к Лус Кларите, и как же неясно он говорил с ней, желая ее утешить! Он ведь понимал: Лус Кларита переживает из-за того, что его избили.

— Я рад, что все кончилось именно так, — сказал Антонио кроткой Лус, — откуда бы я иначе узнал, как ты дорога всем в поселке и какие здесь у вас отзывчивые люди.

Ни тени улыбки не появилось на прозрачном личике юной девушки.

— Что мне за дело до всех? — печально спросила она. — Тебе-то я не дорога. У тебя есть невеста, и мне очень горько, что я тебя поцеловала.

— Никто меня не целовал так, как ты, — проникновенно отвечал Антонио. — И не случись всего, что случилось, я не узнал бы, как много ты для меня значишь...

Антонио хотел бы ее обнять, но только помахал рукой на прощание, и Лус Кларита счастливо улыбнулась. Что она могла поделать, если от всего сердца полюбила голубоглазого красавца горожанина? Его ласковый взгляд сделал ее счастливой.

Глядя на его стройную фигуру, она знала, что нет мужчины прекраснее, чем Антонио Ларрасабаль, и нет места лучше, чем Сан-Игнасио, где она может быть так счастлива...

Фернандо же тем временем разыскивал Рикардо Леона. Он рассчитывал нанять его на работу. Первое, что нужно было сделать для процветания Сан-Игнасио, — это расчистить бывшую здесь когда-то посадочную полосу. Если сюда смогут прилетать самолеты, Сан-Игнасио вмиг станет цивилизованным курортным местечком и в карманы Фернандо, а заодно и обитателей поселка так и потекут зелененькие.

Приятно мечтая, Фернандо заглянул к Дагоберто, зная, что он приятель Рикардо и тот даже нанялся работать у него в магазине.

— Рикардо в лавке? — осведомился он у Паучи. Темные глаза хорошенькой мулатки так и засверкали от негодования.

— Как бы не так! — отвечала она. — Он и не думает работать, целыми днями где-то шляется.

Появившийся на крыльце Дагоберто добродушно рассмеялся:

— Чтобы Рикардо Леон стал торчать в лавке? Да он и сам в это не верил, а уж я тем более.

С этим ответом Фернандо отправился дальше. Рикардо он увидел неподалеку от реки у груды деревяшек, которые тот тщательно перебирал, оглядывая каждую. Рядом с ним сидел Бенито. Рикардо что-то искал, но, видно, никак не мог отыскать.— Из того, что мы можем добыть здесь, патрон, — говорил Бенито, посмеиваясь, — можно смастерить разве что пирогу, и вас будут называть не лодочник Леон, а Леон-индеец.

Рикардо посмотрел на насмешника долгим взглядом, и Бенито поспешил сделать серьезное лицо:

— Молчу, молчу, я ничего не говорил! Подошедший Фернандо невольно поддержал Бенито.

— Что ты роешься в мусоре, как нищий? — спросил он у Рикардо. — Это занятие не для тебя. Лучше давай потолкуем, я пришел к тебе с деловым предложением.— И какое у тебя предложение? — осведомился Рикардо, продолжая методично

перебирать деревяшки.

— А вот какое, — Фернандо протягивал ему пачку денег. — Это задаток. Я просил

бы тебя заняться расчисткой посадочной полосы. Ее нужно измерить... Впрочем, что я тебе объясняю. Ты и сам все прекрасно понимаешь. И мне кажется, только ты и можешь с этим справиться.

Рикардо уже не сидел на корточках, он встал, но молчал по-прежнему, оценивающе оглядывая небольшой стволик, который держал в руках.

На Бенито деньги произвели куда большее впечатление.

— Даже если строить пирогу, — громко зашептал он. — все равно нужны деньги! А у нас пусто! Берите деньги, патрон, берите!

— Ну так что? — нетерпеливо спросил Фернандо.

— Пока я строю лодку и коплю деньги, я согласен поработать на вас, доктор, — неторопливо отозвался лодочник. — Но за то, что получится, я отвечать не могу.

— Разумеется, не можешь, — признал Фернандо, и пачка денег перекочевала в карман лодочника.

Доволен был Рикардо таким поворотом событий или нет, никто не мог сказать. Лицо его было, как обычно, бесстрастно, взгляд отстраненно печален. Зато Фернандо был доволен — он сделал первый реальный шаг, чтобы открыть ворота, через которые в Сан-Игнасио хлынет цивилизация, облагородив дикую, опасную сельву. И если пока Сан-Игнасио просто прелестное захолустье, то вскоре в нем появятся удобства двадцатого столетия и поселок станет очаровательным вдвойне.

Но, видно, у Сан-Игнасио и сейчас было достаточно очарования, потому что, колдунья Манинья раздумала уезжать. Больше того, она решила остаться в Сан-Игнасио навсегда.

Услышав о решении Маниньи, Такупай схватился за голову:

— Как ты могла такое надумать, госпожа? Что случилось с тобой? Здесь тебя ждут одни несчастья и неприятности! Скажи, что с твоим светлым разумом? Почему он помутился?

Манинья снисходительно смотрела на горюющего старика.

— Перестань причитать, Гуайко! Мне кажется, ты слишком стар, чтобы бояться несчастий и неприятностей. Отнеси сундук в дом, Мисаэль.

Просьба госпожи ничуть не обрадовала Мисаэля: сундук этот был тяжелым как тысяча дьяволов, хотя и невелик по размеру.

Поставив его на привычное место, Мисаэль осмелился спросить:

— Сеньора, а зачем мы таскаем сундук туда и обратно? Поверьте, я спрашиваю со всем моим к вам уважением. Может быть, вы позволите и мы будем оставлять его в лодке?

Вдруг он увидел, как изменилось лицо Маниньи, но это был не гнев, которого он боялся. Манинья смотрела куда-то в пространство вопрошающе, напряженно, потом будто успокоилась, но оставалась все такой же далекой и отстраненной. Она словно бы жила в ином мире и, возможно, даже не слышала Мисаэля.

Однако она к нему обернулась и спросила:

— Ты видишь ее, Мисаэль?

— Кого, сеньора? Кого я могу увидеть? — Мисаэля прошиб холодный пот, и он опасливо оглянулся.

— Девочка рада, что я осталась, Мисаэль.

Глава 14

Падре Гамбоа не спеша шел по поселку. Он щурился от солнца, смотрел, как возятся в пыли ребятишки. Вон попугай качается на ветке. Где-то неподалеку квохчет курица. Мирное, тихое утро, наполненное привычными заботами.

Мирейя затеяла большую уборку, а он вышел пройтись и теперь не спешил, наслаждаясь покоем утра.

С ласковой улыбкой он думал о Мирейе, она очень ему нравилась: красивая женщина, умная, душевная. И он невольно вздохнул про себя: тяжело жить в поселке, где столько привлекательных женщин!..

Склонив голову, к нему подошла Инграсия.

— Благословите, падре.

— Храни тебя Господь.

Инграсия подняла на него сияющие счастливые глаза, и падре, глядя в них, опять легонько вздохнул.

— Вы ведь знаете, что случилось. И теперь я так счастлива, — сказала Инграсия.

— Мы все попросили у Лус Клариты прощения. И теперь мы с ней хотели бы исповедаться, получить отпущение грехов и потом причаститься. Вы нам скажете, когда можно будет прийти на исповедь?

— Конечно, дочь моя, конечно, скажу, — со вздохом отвечал падре.

— А потом хорошо бы отслужить мессу. Благодарственную мессу. Раз уж все так хорошо кончилось, — прибавила Инграсия. — Я помогу вам приготовить все, что нужно для мессы.

— Конечно, дочь моя, конечно, — опять согласился падре. — Я позову вас с Лус Кларитой.

Падре Гамбоа отправился дальше. Нельзя сказать, что искренняя вера Инграсии его не растрогала, вера всегда внушает уважение, но все-таки лучезарный утренний покой падре был несколько омрачен просьбами Инграсии. Но тут уж падре Гамбоа положился на волю случая, потому что больше ему полагаться было не на что.

Проходя мимо поста, ой поприветствовал сержанта и капрала. Оба они выглядели очень довольными, видно, и их радовало безмятежное утро.

— Как поживают наши защитники?— осведомился падре.

— Прекрасно, — чуть ли не в один голос ответили защитники. Как оказалось, радовала их вовсе не безмятежность, а, напротив, — кипящая напряжением жизнь большого мира. — У нас наконец-то исправлена рация, связь восстановлена, мы теперь в курсе всех событий!

— И что же это за события? — поинтересовался падре просто из вежливости — его как раз события большого мира интересовали меньше, чем кого бы то ни было другого.

— Самые разные! — Гарсия рад был поделиться новостями. — Вот мы получили сообщение о партизанах, потом о торговцах наркотиками, о пути передвижения контрабандистов и еще сообщение о побеге из тюрьмы...

— Да-да, сержант, — вступил в разговор капрал Рейес, — обратите внимание, нам сообщили об особо опасном преступнике, бежавшем из Боливара. Как там его имя?

Гарсия поднес к глазам бумажку и прочитал:

— Крус Хесус Галавис. Вот как его зовут.

На лице падре играла широкая улыбка, он благожелательно кивал, но внешнее благодушие ничуть не соответствовало его внутреннему состоянию — никакой благости на душе он не чувствовал.

— Вам небось кажется, что вы попали на самый край света, — обращаясь к Гамбоа, разливался Рейес. — Нет, и до нас из центра рукой подать. Национальная гвардия, она и мухи не пропустит! Преступники иной раз думают, что ничего не стоит затеряться здесь, но появляется гвардия — и вот они снова в тюрьме! — хвастливо заключил он.

— Ас вами держат связь только по радио? — спросил Гамбоа на сей раз уже с искренней заинтересованностью.

— Сообщения мы получаем по радио, а еще нам привозят фотографии с именем и номером заключенного. А иначе как их распознаешь да выловишь?

— Действительно, нужна фотография, — признал падре. — Нелегкая у вас, однако, работа.

— Ничего, не жалуемся, — бодро ответил Гарсия, а Рейес промолчал.

Он опять послал прошение об отставке, опять не получил ответа и конечно же был этим очень огорчен.

После разговоров с полицейскими у падре пропала всякая охота гулять и наслаждаться мирными утренними радостями. Ему нужно было о многом теперь поразмыслить. Он простился и все так же не спеша продолжил свой путь.

— Хороший человек у нас падре, — сказал Рейес, глядя ему вслед.

— Добрый, а главное, честный и добропорядочный, — согласился второй блюститель закона, сержант Гарсия.

И тут сержант увидел Хосе Росарио в яркой цветастой рубашке, гулявшего в сопровождении красотки Лолы. К ним тут же подошел Бенито и принялся, по своему обыкновению, зубоскалить.

— Теперь у тебя такой камуфляж, партизан? — весело спросил он, указывая на рубашку.

— Это мой подарок! — гордо отрезала Лола. — Она ему очень идет! А ты быстро марш отсюда! — скомандовала она Бенито.

— А Хосе Росарио марш под арест! — распорядился, подходя, Гарсия. — Я рад, что ты выздоровел, но ты по-прежнему арестант.

Властям Лола возражать не посмела и лишь печально взглянула на красавчика бородача Росарито.

Гарсия самодовольно поглядел на Лолу — пусть знает, в его поселке всегда порядок, да такой, что комар носу не подточит!

А падре молился тем временем об очередном чуде.

— Гамбоа! — говорил он. — Ты слышишь меня, Гамбоа? Помоги мне отсюда скрыться, пока все не узнали, кто я на самом деле. Ты слышишь меня, Гамбоа? Помоги! А то я за себя не ручаюсь.

Помолившись таким оригинальным способом, падре решил вернуться в дом к Мирейе и там уж сообразить, что ему делать дальше. И тут как на грех ему опять повстречалась Инграсия и стала снова просить отслужить мессу.

— Да-да, — согласился падре Гамбоа, — сейчас мы будем служить мессу.Инграсия уже не выглядела такой счастливой, как утром. Абель замучил ее своей ревностью. Как только он увидел на кухне миксер, он пришел в неистовство, стал кричать, что Инграсия — замужняя женщина, что она не смеет принимать ни от кого подарки.

Инграсии было обидно слушать такое. Сколько уже лет прошло, а Абель Негрон так на ней и не женился. Немало лет они прожили вместе, у них как-никак дети, а Инграсия все неизвестно кто — не свободная женщина и не мужняя жена. Кто как не Абель виноват! Все это и хотела рассказать Инграсия на исповеди и попросить у падре совета, потому так и торопилась с исповедью и мессой. Терпеть безобразия Абеля, который только спал, ел да в бешенстве бросался на всех с кулаками, ей уже было невмоготу.

Вот и сейчас Абель появился на площади явно не в лучшем настроении.

Сержант Гарсия как только увидел его, так буквально закипел. Он давно собирался призвать к порядку этого безобразника, который вечно нарушает покой во вверенном ему поселке. Кто как не Абель устроил вчера потасовку и едва не убил приезжего горожанина? Пора кончать с беспорядками на участке сержанта Гарсии! У Гарсии всегда все в ажуре!

Сержант не хотел признаваться себе, что в отношении к Абелю им руководит не столько любовь к порядку, сколько любовь к Инграсии, но, как бы там ни было, он подошел к Абелю и объявил, что тот арестован, поскольку вчера оказал неповиновение властям.

Но. Абель отказался повиноваться властям и сегодня и набросился на Гарсию с кулаками. Гарсия не остался в долгу — и пошла у них потасовка.

Инграсия расплакалась и убежала. Падре, чрезвычайно довольный, что исповедь и месса вновь откладываются на неопределенный срок, принялся мирить враждующих.

Однако пастырское слово имело мало успеха, зато имел успех Дагоберто, который просто-напросто умело разнял дерущихся.

Абеля потащили в дом и велели ему сидеть смирно и не высовываться. Он уважал силу и внял приказанию.

Гарсия же был даже доволен полученным синяком: теперь оскорбление властей было налицо и вдобавок совершено при свидетелях.

— Упеку, упеку его за решетку, — сказал он, с удовлетворением потирая руки.

Мирейя побежала за Инграсией — что бы ни было, как бы ни было, месса должна состояться!

Рикардо, заглянув в магазин к Дагоберто и заручившись его обещанием, что тот продаст ему лодочный мотор, отправился осматривать посадочную полосу. Честно признаться, зрелище она представляла плачевное, — сельва завладела ею, заплела буйной растительностью, и что такое один человек с мачете против сельвы?

Рикардо про себя усмехнулся наивности Фернандо, а потом подумал, что все они тут в безвыходном положении и каждый ищет выход, как может.

Он размахнулся и нанес первый удар мачете по лиане. Но тут же в кустах что-то зашуршало: раздвинув ветки, прямо возле Рикардо появилась Каталина. Рикардо не видел ее с той самой ночи, когда луна с красным пятном перебудоражила всю деревню и Каталина, мучаясь бессонницей, стояла на крылечке в короткой ночной рубашке... Он смотрел на нее, она на него...

— Я ищу Фернандо, — сообщила Каталина.

— Они с Антонио обмерили полосу и ушли, — ответил Рикардо, лицо его при этом было спокойно, голос ровен.

— Вот уж не думала, что ты станешь поденщиком, — продолжала Каталина.

— Деньги нужны, вот и работаю на твоего доктора, — так же спокойно отозвался Рикардо.

— А для чего тебе вдруг так срочно понадобились деньги? — полюбопытствовала Каталина.

— Хочу построить лодку, купить у твоего отца мотор и поскорее убраться из этого поселка.

— Ты уезжаешь, потому что уезжаю я? Впрочем, зачем я спрашиваю? Я же знаю, что ты все равно или не ответишь мне, или соврешь.

— Я уезжаю, потому что ты разрушила мою жизнь, Каталина Миранда! — вдруг неожиданно прямо и жестко ответил Рикардо.

Каталина, которой так хотелось услышать откровенное признание Рикардо, услышав его, почувствовала себя вконец несчастной. Вот ведь как выходит: она разрушила его жизнь, а теперь разрушает свою... Почему она так подумала, она и сама не знала.

— Поздно уже, пора возвращаться, я пойду, — после затянувшегося молчания наконец сказала она.

— Ты мне не ответила, — окликнул ее Рикардо.

— И не отвечу, — отозвалась Каталина.

Она сделала шаг, споткнулась о лежавший на земле чурбачок и, упав, вскрикнула.

Попыталась подняться и не смогла.

Рикардо бросился к ней. Каталина попробовала еще раз встать и сморщилась от боли.

— Нога, — пожаловалась она, — нога...

— Вывих, — определил Рикардо, — потерпи, сейчас поправим. — Он дернул ногу, и Каталина вскрикнула. — Ну вот и все. Теперь давай вставай.

Нога, конечно, болела, но Каталина встала и даже слегка наступила на больную ногу.

— Я недаром говорю, что ты обманщик, Рикардо. Никакой ты не лодочник, ты доктор.

Так ведь? Признайся.

— Доктор тут только Фернандо. Я провожу тебя, — вместо ответа на ее вопрос сказал Рикардо.

Каталина едва ковыляла, но отказывалась от поддержки Рикардо. Проходя берегом реки, они увидели лодку Манииьи. «Так она не уехала, — кольнуло в самое сердце Каталину. — Господи! Почему меня все это так волнует? Ведь я же уезжаю! Уезжаю навсегда!» Но она была уже вся во власти ночи и луны с кровавым глазом, она чувствовала запах этой ночи, слышала любовный крик самки, видела глаза Рикардо, когда она стояла на крыльце. Каталина ничего не могла с собой поделать и с обидой, с болью принялась упрекать его:

— Манинья осталась после вчерашней ночи. Ты был с ней, я слышала, как кричала эта самка в твоих объятиях. Как я могу тебе верить?

— Присядь, отдохни, попей водички, — предложил Рикардо.

Он смотрел сверху вниз на усевшуюся Каталину, потом, Принеся ей воды, сел рядом, и она увидела его глаза близко-близко.

— У-у, какие у тебя глаза. Иногда я вижу сквозь них всю твою душу. И если бы так было всегда, ты был бы самым желанным мужчиной и мне легко было бы тебя полюбить. Но ты отгораживаешься от всех, не позволяешь приблизиться. Почему-то тебе приятнее, чтобы тебя ненавидели и отвергали!

— Мне сказали совсем недавно, что у меня и души-то нет, а в глазах одна пустота, — усмехнулся Рикардо.

— Тебе это сказала женщина, — встрепенулась Каталина, — и сказала потому, что сама потеряла свою душу.

— А ты что видишь в моих глазах?

— Истерзанного человека, который хитрит и изворачивается, потому что слишком много выстрадал. Я ошибаюсь?

— Не стану тебя разуверять. Ты же уезжаешь...

— Послушай, — Каталина смотрела на Рикардо с требовательной нежностью, — в тот день, когда ты мне показывал водопад, ты говорил о ребенке, и мне показалось, что ты сказал: «папа». У тебя есть сын?

— Пойдем-ка лучше, а то твой отец будет волноваться о своей дочке. Дружбы было бы мало для моего истерзанного сердца, но мы не стали даже и друзьями...

Они смотрели друг на друга, молчали. Для чего им были слова? Рикардо как зачарованный смотрел в глаза Каталины, потом властно обнял ладонями ее голову и прижался губами к ее нежным полуоткрытым губам. Они были покорными и любящими, эти губы. Рикардо и Каталина понимали и чувствовали друг друга. Они не могли расстаться и все-таки расстались на мосту через реку, неподалеку от источника.

— Я дойду одна. Спасибо, Рикардо!

Каталина пошла, чуть прихрамывая, но решительно и не оглядываясь, а Рикардо еще долго смотрел ей вслед, смотрел и тогда, когда она уже скрылась в зеленых зарослях.

Вернувшись, Каталина приняла душ и занялась своей больной ногой, подержала ее в горячей воде, как советовал Рикардо, наложила повязку. Она собиралась как следует отдохнуть, привести в порядок расходившиеся нервы, настроиться совсем на другое — на Тони, на городскую жизнь. Но в дверь постучали, и вошла Жанет.

Вот уж кто мечтал, кто жаждал уехать отсюда, так это она.

— Я смогу улететь с тобой? — с порога спросила она.

— Я думаю, да, — спокойно ответила Каталина. Жанет никогда не была ей особенно симпатична и даже скорее раздражала, но к ее отъезду отсюда это, разумеется, не имело никакого отношения.

— Вы вместе с Антонио?

— Не знаю, — откровенно призналась Жанет. — Я так торопилась к тебе, что даже не спросила его.

Мессу все-таки пришлось отложить, и падре Гамбоа с тяжелым сердцем отправился к Мирейе. Нервы его были напряжены до крайности. Ему очень нужны были утешение и разрядка.

Холл блистал чистотой, уютом, из всех ваз улыбались свежие чудесные цветы.

Мирейя не зря потратила целый день на уборку. Она и сейчас где-то хлопотала по хозяйству. Падре отправился в бильярдную. Взял кий, шары и принялся играть сам с собой. И надо сказать, играл он мастерски. Отправив шар в лузу, он с громким одобрительным возгласом поворачивался вокруг себя.

Мастерство его, как знаток, оценил Дагоберто, который уже несколько минут наблюдал, как вертится и прыгает падре.

Честно сказать, нервы были натянуты и у Дагоберто. Каталина уезжала, его дом, его жизнь пустели и тускнели. Войдя в холл, он оценил усилия Мирейи, когда-то цветами встречали и его. Он не досадовал на Мирейю, она была женщиной, а женское сердце нуждается в постоянных любовных треволнениях, хотя нельзя сказать, что это его радовало. Но вот объект треволнений Мирейи — этот падре! К нему у Дагоберто был особый счет.

— Вы, голубчик, однако, профессионал! — оценил он усилия Гамбоа.

Тот вздрогнул и бросил кий.

— Когда мы жили в Боливаре, отец любил играть на бильярде, научил и меня, — счел необходимым оправдаться священник, улыбаясь широкой простодушной улыбкой. — Иногда, знаете ли, приятно вспомнить детство.

— Когда я вспоминаю свое детство, то помню падре, который крестил, причащал и давал своим прихожанам добрые советы. Я что-то не помню, чтобы он играл на бильярде и с утра до ночи пил пиво. Неужели церковь так изменилась?

— Изменилась, конечно, — охотно признал Гамбоа.

Ему было неуютно в обществе этого задиристого, самоуверенного сеньора, который явно к нему не благоволил. Теперь Гамбоа хотелось как можно скорее убраться из бильярдной.

Но Дагоберто не собирался прекращать беседу.

— Изменилась настолько, — продолжал допрашивать он инквизиторским тоном, — что священник живет у одинокой молодой и привлекательной женщины? Мне помнится, прежде священники жили в каморочке при церкви...

— Но здесь у вас нет церкви, — кротко заметил Гамбоа, — а мы со смирением принимаем все, что ниспошлет нам Бог.

Дагоберто вспомнил, что Каталина нашлась как раз тогда, когда священник начал служить мессу, вспомнил, что этот тип спас Паучи... Да, Паучи, единственное теперь его утешение... Дагоберто всегда с невольным удовольствием следил за ее грациозной фигуркой, она была так предана ему, так покорна. Он нисколько не сомневался, что если бы он... Но она была слишком юной, эта малышка...

Раздражение Дагоберто прошло, и ему стало даже смешно, с чего вдруг он взялся читать священнику проповеди?

— Простите, если задел вас, падре, но я привык, что вам принадлежит небесное, а нам земное, — с этими словами Дагоберто вооружился кием. — И пусть так оно и будет, хорошо?

Падре не успел ответить, в бильярдную заглянула Мирейя и была немало удивлена, она не ожидала увидеть здесь столь странную компанию.

Дагоберто тут же откланялся. А Мирейя, чувствуя, что падре как-то не по себе, попыталась его успокоить:

— Не обращайте внимания на Дагоберто. Я отлично его знаю. И если что не так, скажите мне. Уж поверьте, я сумею с ним справиться!

Такупаю не нравилось решение Маниньи. Он не мог понять, что его госпожа собирается делать в поселке, обещающем ей одни несчастья. Манинья всегда была свободной. Не было для нее ни законов, ни ограничений, все законы устанавливала она сама. И вот теперь Манинья подпала под власть. Но чего? Любовной страсти? Разве? Она ведь прогнала от себя лодочника. Или это был только минутный каприз и теперь она в нем раскаивается? И вновь будет подманивать свободолюбивого красавца?

Такупай посмотрел на Манинью, которая, будто ища ответ на невысказанный вопрос, стояла, держа в руках дымящуюся чашу и получил его, недаром Манинья слыла колдуньей.

— Девочка не хочет уходить, — сказала она. — Я позвала на помощь, но колдовство не помогает, она не хочет отсюда уходить.

— Так пусть девочка и останется в этом доме, в этом поселке, — сказал Такупай, — а Манинья пускай уезжает.

— Привыкни к мысли, Гуайко, что Манинья живет здесь и нет такой силы, которая увела бы ее отсюда. Ты собрал моих людей, как я тебя просила?

— Да, госпожа, они во дворе. Нет только Гараньона. Сказать им, чтобы вошли?

Такупай уже сделал шаг к двери, но Манинья остановила его.

— Пусть ждут, — распорядилась она. — Я еще должна подумать. Потом я сама выйду к ним.

И она осталась стоять, глядя в дымящуюся чашу.

Люди уже достаточно истомились от жары, хотя и стояли под навесом, когда к ним наконец вышла Манинья.

— Пришли? — спросила она, оглядывая пятерых оборванцев. — Значит, вы любите Манинью Еричану?

Странный вопрос. Эти мужчины боялись ее. Рабы страха, они не знали любви. И выжидающе смотрели на хозяйку исподлобья.

— Что вы от нас хотите? — осмелился спросить Мисаэль.

— То, что дала вам, собираясь уезжать. Раз мы не расстаемся, вы должны вернуть прощальные подарки.

— Золото? — опять осмелился подать голос Мисаэль, которому, как и всем остальным, не хотелось поверить в это чудовищное и такое несправедливое требование.

— Раз все вернулось на свои места, должно вернуться и золото Маниньи, — последовал ответ.

Манинья держала в руках маленький мешочек. Она подошла к первому, и он покорно высыпал в него золотой песок, затем ко второму... к третьему...

— Госпожа! Я успел все истратить, — молодой, огромного роста индеец в ужасе смотрел на госпожу.

— Тебе придется работать больше других, чтобы отработать долг Манинье, — сказала она, пощекотав ему горло острием своего огромного ножа, который всегда носила с собой, и потом провела им по обнаженной груди замершего в испуге великана, чтобы лучше запомнил урок.

Остальные послушно высыпали золото в мешочек.

— Вот это мне нравится, нравится, очень нравится... — говорила Манинья и, обратившись к Мисаэлю, распорядилась: — Приведи ко мне Гараньона.

Перво-наперво Мисаэль заглянул в бар, но Гараньона там не было, тогда Мисаэль решил прогуляться немного в лесу за поселком, дожидаясь, пока Гараньон все-таки соизволит появиться в баре.

Он брел не спеша, следя, как с ветки на ветку перелетают пестрые попугаи.

Загляделся на обезьянку, что ловко лезла вверх по дереву. Что-то зашуршало в траве. Не змея ли? И вдруг в кустах раздался отчаянный женский крик:

— Отпусти меня! Отпусти!

Мисаэль кинулся к кустам, двигаясь осторожно и бесшумно. Без особой надобности он вовсе не собирался обнаруживать своего присутствия. Сквозь ветки он увидел могучего Гараньона, который пытался сладить, и не без успеха, со своей весьма лакомой добычей — хорошенькой, соблазнительной Паучи.

Мисаэль ухмыльнулся. Он еще не успел позабыть уроки жизни, которые давал ему Гараньон. Почему-то ему очень захотелось хоть чуть-чуть щелкнуть учителя по носу, и, спрятав ухмылку, он выскользнул из кустов.

— Извини, Гараньон, что прервал твой праздник, но тебя хочет видеть моя сеньора, — сказал Мисаэль, целясь в Гараньона из ружья, с которым не расставался.

Тот от неожиданности выпустил Паучи, которая не преминула этим воспользоваться и тут же шмыгнула в кусты. Гараньону, глядевшему на нацеленное на него дуло, ничего другого не оставалось, как повиноваться, и он последовал за Мисаэлем не в лучшем расположении духа.

Манинья вышла в полутемную прихожую, где сидели ее слуги и куда привели под конвоем великана Гараньона.

— Зачем ты меня звала? — грубо начал Гараньон. — Ты же выгнала меня, заплатив жалкие гроши за долгие годы преданности! Вспомни, ведь это я плавал с тобой по реке и делал все, что ты приказывала! Но больше я не собираюсь работать на тебя!

Не собираюсь к тебе возвращаться! Я не боюсь тебя!

— Как ты зол, Гараньон! Я не знала, что ты так ненавидишь свою госпожу. Кто сказал, что я хочу забрать у тебя свой слиток? Ты забыл, наверное, что и другого может хотеть от тебя Манинья Еричана? — Она приблизилась к нему, глаза ее влажно поблескивали.

Гараньон смотрел на округлые гладкие руки Маниньи, пышную грудь, влажные полуоткрытые губы, и воспоминание о былом нахлынуло на него волной желания.

— Ты, как всегда, непредсказуема, Манинья! Я считал, что ты позабыла, как я хорош, когда занимаюсь другим...

Руки Гараньона уже тянулись к Манинье, все его тело вспомнило эту сладкую, обольстительную женщину, чарующий запах ее атласной кожи...

— Как ты нетерпелив, Гараньон. Мы дождемся луны, и ты отдашь мне то, чего я хочу. — Манинья ушла, оставив ждать Гараньона в прихожей.

Гараньон уселся в углу. Он презирал отребье, среди которого сидел, но Манинья и впрямь была колдуньей. Еще час назад он думал о ней с пренебрежением и злостью, и вот она опять привязала его к себе, и он, повинуясь ее приказу, готов исполнять любые ее прихоти и капризы.

Тьма упала мгновенно, укрыв своим бархатом всю округу. Луна, поднимаясь, превратила тяжелый бархат в легкую светящуюся кисею.

В комнату Маниньи открылась дверь, и Гараньон, горделиво взглянув на остальных, поспешно переступил порог. И вновь он оказался во тьме, но на полу светился квадрат из горящих плошек. Посередине его стояла Манинья и встречала Гараньона, протягивая чашу.

— Выпей александрино, Гараньон, и ничего тебе не будет страшно.

— Мне и так ничего не страшно, — отвечал, смеясь, Гараньон, а сам уже припал к чаше и выпил ее до дна.

В голове у него разом помутилось, хмельной туман заволок глаза, руки и ноги налились тяжестью.

— Я отдам тебе все, все, что захочешь, — бормотал он заплетающимся языком. — А ты что мне дашь, Манинья?

Ноги не держали его, и он грузно упал на колени. А Манинья стояла над ним и смотрела на него. Будто змеи, черные полосы оплели ей руки, змеиные головки вились на щеках, лоб обвивала черная змея, — страшна была колдовская раскраска Маниньи.

— Ты видел то, чего не должен видеть никто, — тихо проговорила она, — и я накажу тебя за это. Ты ведь заслужил наказания, Гараньон?

Черные волосы скрывали тугие груди Маниньи, по животу, между грудей до самого горла тянулась черная полоса — страшна была раскраска Маниньи.

— Нет, Манинья, нет, — прошептал в ужасе Гараньон, чувствуя, что надвигается что-то ужасное.

В руках Маниньи блеснул ее любимый нож — и нечеловеческая боль пронзила Гараньона.

— Теперь ты знаешь: тот, кто видит то, чего видеть нельзя, платит своими глазами.

По лицу Гараньона текла кровь и смешивалась со слезами.

— Прочь! — приказала Манинья. — Не выношу, когда мужчины плачут! Вон из моего дома! Вон!

Гараньон пополз к двери. Он знал, что не может не повиноваться.

А Манинья величаво стояла посреди комнаты и говорила ему вслед:

— Манинья Еричана здесь повелительница и госпожа, и еще не родился тот, кто возьмет верх над ней.

Такупай помог Гараньону встать, повел и уложил в уголке прихожей. Сбившись в кучу, остальные слуги с испугом смотрели на ревущего, как бык, Гараньона.

— Сейчас тебе станет легче, — пообещал Такупай, — я полечу тебя, и благодари госпожу, что ты только окривел, а не ослеп...

Поглядев на окровавленный нож, Манинья Еричана стала ворожить. А потом, держа нож перед собой, вышла из дому, пошла по улице. Шла она спокойно и мерно, и была пуста та улица, по которой шла Манинья. Вот она вошла в дом Дагоберто, и пустыми были комнаты, по которым шла Манинья Еричана. Приоткрыла дверь — Каталина спит спокойно в своей постели. Голова повернута набок, волосы разметались по подушке, нежная шея обнажена. Манинья в змеиной раскраске встала над спящей и обеими руками высоко подняла свой нож. Подняла и опустила. Но что это? Нож будто уткнулся в непреодолимую преграду, он застыл, он не опускается дальше, как ни силится Манинья ударить им. Еще усилие! Еще! Нет, не слушается нож Манинью! А Каталина мирно спит, голова повернута набок, волосы разметались по подушке. И Манинья ушла из дома Дагоберто, как сомнамбула прошла по пустому поселку и закрылась у себя в доме.

— Ты видишь, видишь? У меня на руках мурашки! — Тибисай прибежала к Мирейе, которая сидела возле стойки с лодочником.

— Ты же любишь Каталину Миранду, признайся себе. Ведь и Каталина... — она не успела договорить, ее прервала Тибисай своим криком.

— Что с тобой? — обратилась Мирейя к Тибисай.

— Я чувствую запах крови, — отвечала Тибисай. — Наше селение болеет: Абель едва не совершил сегодня убийства, Паучи прибежала вся в синяках из лесу, и теперь опять пахнет кровью...

— Завтра падре отслужит мессу, — отвечала ей Мирейя, — и нам всем сразу станет легче.

— Дай-то Бог, дай-то Бог! — прошептала набожная Тибисай.

Глава 15

На площади возле расставленных полукругом стульев собрались все жители поселка Сан-Игнасио. Наконец-то состоится месса. Наконец-то Господь Бог оденет своей благодатью это глухое нечистое место и ниспошлет покой душам его обитателей.

Набожные женщины уже готовы были утирать слезы благодарности и умиления, что наворачивались у них на глаза.

Куда менее торжественно было на душе у падре Гамбоа. Поглядывая на собравшихся, он повторял про себя:

— Гамбоа! Почему нет чуда? Спаси меня и на этот раз! Что же мне делать? Что?!

Однако, похоже, заступник не слышал своего подопечного. Инграсия уже накинула на голову белый кружевной платок, собираясь помогать падре служить мессу, и со вздохом Гамбоа начал:

— Все мы успокоились. Прекратились все ссоры, и я скажу вам, что мир прекрасен. Мир от Бога, дети мои, так всегда говорила моя мать. А теперь начнем служить мессу...

Кто знает, как справился бы с этим многотрудным делом незадачливый пастор, но тут вдруг послышался странный шум, который становился все громче, все отчетливее.

— Что это? — спросила Инграсия, видя, как с неба спускается — нет, конечно, не птица, а белоснежный, очень красивый летательный аппарат.

— Он приземлился у колдовского камня! — крикнула Тибисай. — Бежим туда!

И все, обгоняя друг друга, кинулись к колдовскому камню.

Теперь жители поселка стояли полукругом около изящного небольшого вертолета, ожидая, кто же из него появится.

— Приехали новые люди, — с надеждой сказал Гаэтано.

Но это не был миг встречи, это настал миг расставания, потому что появившийся летчик, отрекомендовавшись капитаном Энрике Бермудесом, спросил, кто из собравшихся сеньорита Каталина Миранда.

Каталина подошла к нему, и капитан вручил ей письмо.

Лодочник тоже смотрел на вертолет, раздвинув заросли, вернее, смотрел он на Каталину, и она смотрела на него.

— Я прилетел за вами, — сказал капитан. — Сеньор Тони Капелли поручил мне переправить вас в Каракас.

— Благодарю вас, капитан, — ответила Каталина.

— Я хотел бы немного передохнуть и освежиться. А вы, когда будете готовы, предупредите меня.

Никто в поселке не сомневался, что Каталина рано или поздно уедет, но никто не подозревал, как им будет грустно расставаться с ней.

Дагоберто никому бы не признался, что на сердце у него скребут кошки, что ничего ему на свете не мило, как только он подумает — еще час, и рядом с ним не будет Каталины...

Дочка читала письмо, он подошел к ней, положил руку на плечо и спросил:

— Надеюсь, не плохие новости?

— Что ты, папа! — отвечала Каталина. — Тони хочет, чтобы мы зарегистрировали брак, как только я приеду. Хочет, чтобы я больше не работала.

В руках Каталина вертела коробочку с обручальным кольцом — красивое кольцо лежало в коробочке, очень красивое.

— Что-то я не вижу у тебя особого восторга, — проницательно заметил Дагоберто. —

Имей в виду, дочка, выйти замуж нетрудно, зато, если ошиблась, выцарапаться обратно ох как нелегко!

Дагоберто ждал: что-то Каталина ему ответит? Она смотрела очень серьезно, даже печально, было видно, что ей трудно принять решение, но отцу, ласково поцеловав его, сказала:

— Сейчас я приму душ, приведу себя в порядок и буду готова к отлету.

Каталина стояла под душем, текли струи воды, а перед ее глазами проплывало все, что она пережила здесь, и она видела лодочника, лодочника, лодочника... Как он вез ее на плоту, как танцевал с ней, как висел на дереве, а она поила его водой, как целовал ее. Господи! Как же он целовал ее... Каталина закрыла глаза...

Сеньорита Миранда заглянула в бар, ища капитана Бермудеса. Она была готова к отъезду, в белой застегнутой наглухо кофточке, гордая и неприступная. Сквозь открытую дверь холла она видела прикорнувшего на диване капитана, видела, как его разбудила Лола и предложила отдохнуть вместе с ней в удобной комнате.

— Вам понравится, — пообещала она, и капитан охотно согласился пойти с ней. Каталина поняла: отъезд их на неопределенное время откладывается.

— Вы скажете мне, когда мы полетим, — сказала она капитану, а сама поднялась попрощаться к доктору Фернандо.

Комнатка у Фернандо маленькая, скучная, Каталина появилась в ней как фея счастья.

Так, по крайней мере, сказали Каталине засветившиеся глаза Фернандо.

— Ты даже не представляешь себе, как мне жаль, что ты уезжаешь! — заговорил он, вставая ей навстречу. — Я почему-то надеялся, что мы будем вместе осуществлять мой проект. Будем работать и увидим, как это селение совершенно преобразится.

Здесь появятся удобные домики, будут приезжать туристы. У местных жителей появится работа, они не будут так бедствовать. — Ты мечтатель, Фернандо!

— Да! И я мечтал, что осуществлять мою мечту мы будем вместе. Ты ведь мне очень нравишься, Каталина. Мне кажется, что еще немного, и я бы всерьез полюбил тебя.

— Вот это уж совсем лишнее, Фернандо, — решительно ответила Каталина.

— Понимаю, — успокоил ее Фернандо, — я всегда считал себя только другом, верным и преданным. Ты можешь рассчитывать на меня, если тебе что-то понадобится.

— Спасибо, Фернандо. Я очень ценю твою дружбу. Мы столько пережили вместе, что ты навсегда останешься для меня очень близким человеком.

Фернандо притянул к себе Каталину и поцеловал. Их поцелуй был знаком искренней приязни друг к другу.

Дверь открылась, Каталина увидела Рикардо и освободилась из объятий Фернандо.

Сколько муки было в этом взгляде, муки и еще чего-то более страшного, отчего Каталине стало больно и стыдно.

— Ты пришел за деньгами, Рикардо? — как ни в чем не бывало спросил Фернандо. — Сейчас, сейчас, погоди секунду. Знаешь, Каталина, Рикардо сказал, да ты и сама видела, что одному человеку не справиться с расчисткой полосы. Теперь Рикардо наймет для нас индейцев, и ты увидишь, какая здесь закипит работа...

— Не увижу, Фернандо! Я улетаю, — ответила Каталина, и Фернандо сразу осекся.

— Я загляну в другой раз, — сказал Рикардо, — мне кажется, я не ко времени.

— Что ты! — возразил Фернандо. — Подожди, я сейчас.

— Я подожду внизу, — сказал Рикардо. Каталина пошла за Рикардо следом.

— Давай простимся, простимся по-хорошему, — сказала она, в глазах у нее и в голосе была тоска.

— Так же, как с доктором Фернандо? — не без яда осведомился Рикардо.

— При чем тут это? Мы с доктором друзья, а я уезжаю по-настоящему, навсегда. Ты это понимаешь?

— Почему не понять? Твой жених присылает за тобой вертолет, ты целуешься и обнимаешься с Фернандо, а теперь хочешь поцеловаться со мной. Я все правильно понимаю?

То, что Рикардо, всегда такой сдержанный и мудрый, мог говорить так грубо и оскорбительно, было для Каталины потрясением.

— За кого же ты меня принимаешь? — спросила она с упреком.

— За капризную, лживую и доступную женщину, — ответил Рикардо.

— Для чего тебе нужно оскорблять меня? — Каталина в данный момент даже не рассердилась, она, такая скорая на гнев и резкие слова и решения. — Зачем ты так говоришь?

— Какая тебе разница, что я говорю, ведь ты уезжаешь.

— А я ведь хотела сказать тебе на прощание...

— Что?

— Ничего! Прости, Рикардо, я-то думала, что ты часто говоришь одно, а думаешь совсем другое, но если так... Прощай, Рикардо!

Каталина ушла не оборачиваясь. Рикардо смотрел ей вслед слепыми от боли глазами.

Фернандо тронул его за плечо, протягивая деньги.

— Ты скоро наймешь индейцев? — спросил он.

— Скоро. Я договорился с Дагоберто, буду снимать у него комнату. Дом-то... теперь пустой.

Падре Гамбоа опять избавили от разоблачения. Кто-то его явно хранил, Бог или дьявол, он не разбирался. Опасность вновь миновала, и он был счастлив. Но покой у людей с нечистой совестью недолог. Мальчуганы Инграсии подобрали в уличной пыли бумажку, которую обронил капрал Рейес, когда рылся в конверте, ища согласие на отставку. Любопытные мальчишки конечно же стали ее рассматривать. И что же они увидели? Портрет падре! Только на фотографии падре был очень страшный — худой, черный, с вытаращенными глазами. Мальчишки тут же поделились своей находкой с Тибисай.

— Дурной человек сделал портрет нашего падре, — сказала набожная старуха. — Очень дурной, это сразу видно. Нужно найти падре и спросить, кто это сделал такую дурную фотографию.

Увидев свою фотографию, Гамбоа похолодел. Да какой Гамбоа? Галавис, преступник, бежавший из боливарской тюрьмы, которого разыскивают и вот-вот найдут власти.

Ему срочно надо было отсюда сматываться. И выход был — вертолет. Только как на него попасть? Там только три места. Летят Каталина, Жанет и Антонио, и больше ни единого человека летчик не возьмет.

Счастливая Жанет прибежала к Антонио.

— Наконец-то радостная весть — через полчаса мы с тобой улетаем из проклятущего поселка! Как я счастлива, Антонио! — Жанет чуть не прыгала, обнимая жениха.

Антонио, похоже, не разделял ее восторга. Голубые глаза его смотрели довольно холодно и не без недоумения: весть застала его врасплох.

— Собирайся, Антонио! Собирайся! — торопила Жанет. Сидя на кровати, она торопливо запихивала свои вещи в сумку, брала и совала не глядя. — Ну что же ты? — спросила она, видя, что Антонио стоит у окна, не двигаясь с места. — Вот это положи к себе, у тебя ведь найдется место? — Она протягивала ему рубашку. Антонио молчал. — Давай не будем ссориться! — умоляюще попросила она, перекатившись на кровати к нему поближе. — Не порть мне настроение. Скоро мы прилетим в Каракас и поговорим там совершенно спокойно. Ты увидишь, поймешь, что мы с тобой любим друг друга.

Антонио повернулся к Жанет и сказал:

— Выслушай меня внимательно, Жанет, и постарайся понять. Я много думал и принял решение. Мне очень жаль, но я никуда не поеду.

Жанет окаменела.

— Ты бросаешь меня? Ведь это означает конец. Ты понимаешь, что это означает конец наших отношений?! А я, я люблю тебя! Я приехала в эту мерзкую дыру только потому, что люблю тебя!

Слезы текли по щекам Жанет, она упала на кровать ничком и рыдала: счастье в один миг обернулось для нее горем.

— Я тоже люблю тебя, — мягко сказал Антонио, — но с этой, как ты выражаешься, дырой связано все мое будущее. Я хочу работать со своим братом, наш проект — единственное, что у нас есть в жизни.

— Но я не хочу уезжать без тебя! Ты не можешь променять меня на какую-то жалкую дыру! — плакала Жанет.

— Ты можешь остаться, — предложил Антонио.

— Меня здесь никто не любит, — честно призналась Жанет. — Я признаю, что глупо себя вела, но ведь ты изменил мне со шлюхой!

— Не будем об этом. Ты ни в чем не виновата. Но ведь кроме проекта мне нечего тебе предложить, поэтому удерживать тебя я не имею права.

— Так вы летите, ребята? — в комнату заглянул Фернандо с пачкой каких-то бумаг в руках.

— Нет, — ответил Антонио.

— Да! — ответила Жанет.

Фернандо посмотрел на обоих, благодарно улыбнулся брату и подошел к заплаканной Жанет.

— Это письма и проспекты для бюро путешествий в Каракасе, туристических агентств в Канаде, Германии и Италии. Отправь их, пожалуйста, Жанет, — попросил Фернандо.

— Жаль, что у нас нет фотографий, — вздохнул Антонио. — И с удобствами тут туговато.

— Я очень благодарен тебе за решение остаться, — обратился к брату Фернандо. — Вдвоем мы будем работать не покладая рук, и вот увидишь, своего добьемся.

— Я думаю, ты простишь меня когда-нибудь, Жанет. Я уверен, мое решение правильное! Пойду скажу капитану, что одно место в вертолете свободно.

Да, кто-то свыше покровительствовал преступнику Галавису! Он чуть не подпрыгнул от радости, услышав, что в вертолете освободилось место. И побежал со всех ног собираться.

— Я уезжаю, Мирейя, — сообщил он на ходу встретившей его счастливой улыбкой женщине.

И остановился — такого эффекта от своего сообщения он не ждал. Мирейя побледнела как полотно, помертвела, и в глазах ее отразилось такое отчаяние, что Гамбоа—Галавис не мог не сказать: — Да я не знаю, сколько времени буду в отъезде. Два-три дня, не больше. Не надо так смотреть!

— Не обращайте внимания, падре! Когда я была маленькой и мама уходила из дому, я всегда плакала и боялась, что она не вернется и оставит меня одну. Вот и сейчас я чувствую себя такой же маленькой девочкой. Я остаюсь одна, без защиты, и мне очень страшно!

— Я не оставлю тебя, Мирейя, — Галавис был искренне растроган.

Ему вообще очень нравилась эта женщина, такая сердечная, такая чистая, несмотря на свою не слишком-то праведную жизнь. Но уж кем-кем, а ревнителем чистоты Галавис никогда не был.

— Как жаль, падре, что вы священник! Ни для кого не секрет, что Дагоберто был моей последней надеждой, но так и не женился на мне, и я опять осталась наедине со своим одиночеством. А вы, вы самый необыкновенный человек на свете. Вы подарили мне минуты необыкновенного счастья, прогнали мое одиночество участием и сердечной добротой. Я хочу поблагодарить вас...

Мирейя в порыве любви и отчаяния обвила руками шею Гамбоа и крепко, страстно его поцеловала.

— Мирейя...

— Ничего не говорите, падре! — Мирейя после своего поступка была в еще большем отчаянии. — Забудьте обо всем, что случилось! Это безумие, глупость, грех!

Уезжайте, падре, уезжайте! И никогда больше не возвращайтесь!

Мирейя убежала вся в слезах, а Гамбоа стоял взволнованный.

— Эх, Гамбоа, Гамбоа, — заговорил он про себя. Он привык обращаться к умершему пастырю как с собеседнику и советчику. — Ты же видишь, я больше не могу обманывать этих людей. Я же преступник, меня ищет полиция. Но теперь я положу этому конец. Пусть все узнают, кто я такой, — бормотал падре.

Но вот и наступил миг расставания. Все столпились у вертолета. Последние объятия, поцелуи, пожелания.

Антонио говорил, прощаясь с Жанет:

— Мы же прощаемся не на всю жизнь, девочка! Если бы ты слушала меня и доверяла мне, я бы от всего сердца просил тебя остаться.

— Значит, ты просишь меня, все-таки просишь остаться, — обрадованно засияла Жанет.

— Беги, а то вертолет улетит без тебя, — Антонио слегка подтолкнул ее и с улыбкой смотрел ей вслед.

Каталина высматривала Дагоберто, она хотела поцеловать его на прощание. Откуда же ей было знать, что Дагоберто заперся у себя в доме? Он не желал, чтобы кто-то видел, в каком он отчаянии из-за отъезда дочери, поэтому предпочел прослыть бесчувственным, чем выставить свои чувства напоказ всему поселку.

Жанет и Каталина уже в вертолете, вот-вот он поднимется.

— Погодите! Погодите! — к вертолету подбежала Мирейя. — Падре хотел лететь с вами! Сейчас он придет.

— Падре? Хорошо. Жду еще ровно две минуты. Больше не могу. Нам нужно добраться до Пуэрто-Аякучо засветло, — ответил капитан.

Услышав рокот мотора, Манинья блаженно улыбнулась. Светящееся лицо ее с темными сияющими глазами стало необыкновенно прекрасным.

— Вертолет улетел, Гуайко! Этот рокот принес счастье Манинье.

Манинья поднялась по лестнице к себе в комнату и застыла, обняв резной столбик, а Такупай стоял внизу и любовался счастливой Маниньей. Наконец-то сердце Такупая было спокойно — Манинья была счастлива, она просто излучала счастье, и Такупай верил, что все беды Маниньи позади.

Госпожа его приютила у себя бессловесную женщину, которая вела себя почти как зверек, испуганное животное. К ней прилепилась кличка Пугало. Женщина эта приготовила чудесное снадобье для Гараньона, и рана его стала затягиваться прямо на глазах.

Потом госпожа повела Пугало с собой в лес. Такупай знал, что они пошли искать золото. Он не пошел за ними, он знал, когда он нужен госпоже, а когда она хочет обойтись без него. Когда они вернулись, Такупай понял, что Пугало отыщет для Маниньи золото.

— Я видела его, — сказала Манинья, — оно сверкало и переливалось. Золото принадлежит Манинье, и Манинья счастлива. Я там увидела и еще кое-что, — прибавила она. — Теперь все будет хорошо. Сельва снова любит Манинью.

А теперь вот улетел и вертолет, увозя Каталину Миранду, ненавистную соперницу.

Манинья еще в сельве знала, что ее мужчина будет принадлежать ей.

Отъезд Каталины был и для Такупая большим облегчением. Он не мог забыть, как блестел в руках Маниньи нож, когда она скрылась в доме Дагоберто.

— Я так испугался, когда ты пошла к девушке с ножом, — сказал он, — хорошо, что она уехала.

— Если бы Манинья пошла к Каталине с ножом, разве бы Каталина осталась в живых, Такупай? — с недоумением спросила Манинья. — Если она жива, то только потому, что Манинья не хотела ее смерти.

— Я тоже так думаю, — согласился Такупай. Он думал так, но думал и по-другому.

Он был старым и мудрым и знал, что в ночь, когда случилось несчастье с Гараньоном, Манинья колдовала. Она хотела наслать смерть на Каталину но духи не послушались Еричану, и это было главным ее горем. Теперь девушка уехала и все будет хорошо. Такупай был очень доволен, он любил свою госпожу и верно ей служил.

А Галавис так и не успел на вертолет. И как же он сетовал по этому поводу, как горевал! Он даже упрекал падре Гамбоа в том, что тот не захотел ему помочь и избавить от неприятностей. Задержался он, обчищая комнату Мирейи. Так он решил рассказать о себе правду, так решил поступить, чтобы она о нем не сожалела. Он хотел прихватить все ее драгоценности, а там поминай как звали!.. Он стоял посреди комнаты Мирейи, когда в дверь заглянул Фернандо.

— А вы, падре, были здесь? — спросил доктор не без удивления.

— Да, — без малейшего смущения ответил падре. — Я искал Мирейю.

— Она провожала вертолет, — сообщил Анто-нио, который вернулся вместе с Фернандо.

— Да что вы?! А вертолет улетел?

— Улетел, — подтвердил Фернандо. — А вы остались?

— Да, сын мой, — скромно потупившись, произнес Гамбоа—Галавис, — это мой долг и это мой поселок.

Глава 16

Вертолет поднимался, и Каталина смотрела, как уменьшаются домики и какой необозримой становится могучая загадочная сельва. Множество мыслей вихрем проносилось у нее в голове. Мир, в котором ее воспитывали, был миром правил. Если ты подчиняешься им, то тебе обеспечены кров, хлеб и безопасность. Она подчинялась правилам и достигла успеха: за послушание ее наградили хорошей работой, комфортабельной квартирой, уважением окружающих людей... Но родилась-то она в сельве. А в сельве все оказалось по-другому. Здесь отстаивали свою жизнь, и каждый нажил свои правила. Здесь в первую очередь значим был ты сам. Каталина немало узнала о самой себе, попав в сельву. О себе и о людях. Она только начала учиться, но испугалась, что она, всегда бывшая в числе лучших учениц, здесь окажется не на высоте, что не справится с теми задачками, которые здесь задает ей жизнь, испугалась, что окажется в проигрыше. Сейчас Каталина отчетливо видела, что совершает бегство и главным ее советчиком был страх. Прожитая жизнь научила ее уважать себя, а трусость никогда не относилась к достоинствам...

Вспомнился ей и доктор Фернандо, он предложил ей работу, увлекательную, хотя, возможно, обреченную на неуспех, — он просил помочь привнести в сельву цивилизацию... А еще... Неужели она больше не увидит Рикардо? Он измучил ее. Она не понимала, чего он от нее хочет. Она чувствовала свою зависимость от него и ненавидела за то, что он никак не желал произнести: я люблю, ты нужна мне, Каталина Миранда! Каталина не знала и сейчас, любит она этого человека или ненавидит. Но знала другое — она не может жить без этого человека! Не может и не хочет!

Каталина тронула плечо капитана Энрике.

— Мы летим обратно, капитан, и вы высаживаете меня, — сказала она.

— Это невозможно, — начал было возражать капитан. — Пуэрто - Аякучо...

— Возможно! — возразила Каталина. — В сельве возможно все!

И капитан Энрике Вермудес послушался эту красивую женщину, в ее голосе звучала такая торжествующая, счастливая убежденность, что он покорился ей. Ему вообще было трудно отказать красивой женщине...

Будто пустыня окружала Дагоберто после отъезда Каталины. И в этой пустыне единственным живым существом была Паучи. Она была совсем небезразлична Дагоберто. Его трогала ее безоглядная преданность, соблазняли красота и молодость. Но сам Дагоберто был уже далеко не молод, и житейская мудрость, усталость и опыт уравновешивали порывистость сердца. Он и сам не знал, кем станет для него хорошенькая мулаточка — любимой собачкой, младшей дочкой или возлюбленной. Одно можно было сказать твердо, что с отъездом Каталины значимость Паучи для Дагоберто возросла. Об этом он и сказал ей:

— Теперь, когда моя дочь уехала, у меня осталась только ты, и я прошу тебя быть со мной искренней и честной. Скажи, что случилось с тобой в лесу? Почему ты вернулась избитая и вся в грязи? Кто был этот мужчина? Я знаю, там был мужчина.

Но Паучи стояла на своем, со слезами на глазах, прижимаясь головкой к груди Дагоберто, она твердила, что сама упала в грязь. И он, гладя ее пышные волосы, прижимая к себе, сказал:

— Ну ладно, ладно. Только помни, ты — мой единственный друг, Паучи.

— Неправда, — всхлипывая, отозвалась Паучи. — а сеньора Мирейя?

Мирейя, узнав, что падре остался, была потрясена до глубины души. Она не сомневалась, что произошло это только из-за нее. Но не знала, хорошо это или дурно. Если он остался потому; что она поцеловала его, то, выходит, она его соблазнила, а это большой грех. А может быть, он просто пожалел ее и остался, чтобы спасти и, позаботившись о ее несчастной душе, избавить от одиночества?..

Мирейя была в смятении, но твердо знала одно — лучше человека, чем падре, она не встречала никогда в жизни. И она сказала об этом падре Гамбоа, как только увидела его.

— А что бы ты сделала, Мирейя, если бы я сказал тебе, что я преступник?

— Сочла бы, что у вас богатое воображение, падре, — с улыбкой отвечала Мирейя.

— Ты самая добрая в мире женщина, никакое золото, никакие драгоценности не стоят тебя.

— Вы остались из-за меня, падре? Из-за моих слов и из-за того, что я сделала?

Скажите, падре, вы хотите спасти меня или наказать?

— Я не спасаю и не наказываю, я остался, потому что так распорядилась жизнь, — смиренно отвечал падре Гамбоа.

Жизнь распорядилась, теперь Галавису приходилось распоряжаться своей жизнью. И он принял решение. Он уже не хотел, чтобы его разоблачили. Он решил сделать все, чтобы этого не случилось. Ему нужно было уничтожить компрометирующие его бумаги.

Оставшись один в бильярдной, он достал из кармана листок с фотографией и поджег его. Но как только он принялся за дело, появился его злой гений — Дагоберто, в своей неизменной шляпе, с усиками полоской и сардонической улыбкой.

— Кажется, что-то горит, падре?

— Да, — согласился падре, он держал фотографию за спиной, она жгла ему руки, и он, скомкав, бросил ее в угол.

Дагоберто поднял и расправил листок, прочитал и пристально посмотрел на замершего падре.

— Крус Хесус Галавис, — раздельно произнес Дагоберто, — совершивший побег из тюрьмы в Боливаре. Что же ты натворил, Галавис? Украл? Или убил? А здесь ты служишь мессы и бедные люди тебе доверяют? Ты большой хитрец, парень. Но меня тебе не удалось обвести вокруг пальца. Мне и фотографии было не нужно, чтобы понять: тут что-то не так! Уж больно хорошо ты играешь в бильярд, слишком сведущ в приготовлении самогонки и ловок в обольщении женщин. Одно твое старание устроиться поближе к Мирейе...

— Не приплетай сюда Мирейю, Дагоберто!

— А разве не она обманута больше всех? Ты обманываешь ее своей лживой дружбой, добрыми советами и помощью. Что она почувствует, узнав, что ты разыграл с ней фарс? Тебе не жаль ее — преданную тебе душу? Любимую прихожанку?»

— Это ты собираешься доказать ей, что я разыгрываю фарс? Ты собираешься все рассказать Мирейе и всем остальным?

— Не знаю. Одному только Богу известно, как сказал бы настоящий священник! — с этими словами Дагоберто поднес зажигалку к фотографии, сжег ее и покинул Галависа, оставив его в немалом смятении.

После того что он узнал, Дагоберто просто не мог не навестить Мирейю. Ему было жаль ее, он был к ней привязан. Он не собирался наносить ей удар, наоборот, ему хотелось хоть как-то оградить ее от того, что рано или поздно неминуемо на нее обрушится...

Он постучал к Мирейе.

— Падре? — послышался ее радостно-взволнованный голос, и Дагоберто усмехнулся с печальной иронией.

— Нет, это я, — ответил он, входя.

— У тебя какое-то дело? — спросила Мирейя холодно.

— Да нет, просто пришел поболтать. Хотел рассказать тебе одну сказку о доверчивой женщине-мечтательнице, которая верила всему, что ей говорят, потому что не видела вокруг ничего, кроме своей мечты. Знаешь, у этой сказки грустный конец — эта женщина узнала, что в ее мужчине-мечте нет ни капли правды, он — обманщик, и она горько плакала...

— Что ты хочешь этим сказать? — враждебно спросила Мирейя.

— Подумай сама. Ты умная женщина. Подумай сама, нужно ли обхаживать каждого незнакомца, первого попавшегося священника...

— Ты всегда был эгоистом, Дагоберто, но никогда не опускался до низостей. Не делай этого и сейчас. Уважай и меня, и падре, — исполненная собственного достоинства, Мирейя гневно смотрела на Дагоберто.

— Хорошо, хорошо, — вздохнул он, — но ты все-таки подумай, сказки зря не рассказываются.

Затем Дагоберто заглянул в бар, и там его встретили громкими криками.

— За тебя, Дагоберто! За тебя! — все присутствующие подняли рюмки.

— С чего это вдруг? — недоуменно поинтересовался Дагоберто.

— Мы рады, что Каталина вернулась, и пьем за тебя! — был ответ.

Вот это новость! Узнав, что Каталина заставила вернуться вертолет, что она вновь

в Сан-Игнасио, Дагоберто почувствовал себя счастливейшим человеком на земле. Он никому не признавался в том, что дочь для него была самым дорогим существом на свете.

— Я устрою настоящий праздник в ее честь! — пообещал всем Дагоберто и заторопился домой.

Но Каталина не пошла домой, она отправилась на вырубку. Напрасно она стала бы обманывать себя, что влечет ее туда профессиональный интерес, что, как инженер, она хочет выяснить объем предстоящих работ, что как можно скорее хочет включиться в дело. Она себя и не обманывала, — она хотела увидеть Рикардо. И увидела. Он сражался в поте лица с буйной растительностью, что заполонила все вокруг.

Увидев Каталину, даже невозмутимый Рикардо не мог скрыть своего изумления:

— Неужели не видение? Неужели Каталина Миранда собственной персоной? Что случилось? Ты все-таки осталась? Знаешь, ты и вправду очень странная...

Каталина, которая так стремилась к Рикардо, которая едва ли не бежала бегом, увидев его, вспомнила, как они простились, как он оскорбил ее, и тут же стала привычно неприступной Каталиной. Не отвечая на вопросы Рикардо, она небрежно спросила:

— Ты что, в самом деле будешь заниматься, полосой?

— Полоса — слишком громко сказано! Я буду заниматься вырубкой деревьев. А почему тебя это интересует?

— Потому что я буду работать с Фернандо и отвечать за подготовку посадочной полосы. Я буду твоим начальником. Если тебя это не устраивает, можешь отказаться сразу, — Каталина говорила со все возрастающим высокомерием.

— Значит, ты осталась, чтобы мной командовать? — в голосе Рикардо звучала явная издевка, в ответ на нее Каталина холодно отчеканила:

— Я осталась потому, что хочу работать, и потому, что хочу приручить сельву.

Осталась из-за себя и не из-за кого больше!

Отчеканила, повернулась и пошла.

— До завтра, — сказал ей Рикардо вслед.

Недолгим оказалось счастье Маниньи. Хотя Пугало и помогла ей отыскать место, где и Манинья почувствовала присутствие золота, которого так жаждала ее душа, но ненавистная соперница снова была рядом. И ее присутствие лишало Манинью покоя.

Такупай видел, как помрачнела его сеньора, и не мог не встревожиться, понимая, что угрожает Каталине. Но что он мог поделать? Только внимательно следить за своей госпожой, следуя за ней неотступно...

Манинья уже отправила своих людей добывать золото. Они устроили лагерь на берегу реки, и сама она частенько туда наведывалась. Возвращаясь из лагеря, она вышла на вырубку и увидела всех, кого хотела и кого не хотела увидеть: Фернандо, Каталина и Рикардо стояли рядом и что-то обсуждали. Она смотрела на них с холма, и сердце ее было исполнено ненависти. Появление Маниньи для этой троицы было не слишком приятной неожиданностью.

Благодушнее всех был настроен Фернандо. Поздоровавшись, он спросил:

— Позвольте узнать, что вы делаете в этих местах?

— О том же могу и я вас спросить, — ответила Манинья, поглядывая на Каталину и Рикардо.

— Пытаемся восстановить старую посадочную полосу, — сказал Фернандо. — Видите, Рикардо освобождает ее от зарослей.

— Да, конечно. А что здесь делает сеньорита? — поинтересовалась Манинья.

— Сеньорита наблюдает за ходом работ. По профессии она инженер-строитель.

— Вот как? Замечательно, — Манинья усмехнулась.

— Что ты ищешь, Манинья? — спросил Рикардо, улыбка Маниньи всегда его настораживала.

— Ничего, — ответила она. — Штат моих помощников укомплектован. А если я вам понадоблюсь, то я всегда рядом, доктор. До встречи!

Манинья ушла, и Каталина невольно посмотрела ей вслед, она терпеть не могла эту коварную и непонятную женщину, явно неравнодушную к Рикардо.

В поселке тем временем поднялась суматоха: по реке плыла лодка — похоже, гвардейцы. Партизан Хосе Росарио конечно же не сидел ни в какой камере. Его и сторожить-то не имело смысла: поселок Сан-Игнасио и без решеток был сродни

тюрьме. Хосе Росарио расхаживал по деревне в цветастой рубахе, подаренной ему Лолой, и от нечего делать учил мальчуганов Инграсии грамоте.

Услыхав, что по реке плывут гвардейцы, он тут же встрепенулся:

— Оружие? Где мое оружие?

— Какое оружие? Ты с ума сошел, Росарито? — окоротила его Лола.

— Я не сдамся, я предпочитаю...

— Мы спрятали тебя в прошлый раз, спрячем и в этот, — заявила Лола. — Ты отсидишься в моем прицепе. Идем-ка быстрее.

В грузовике с прицепом Лола устроила себе очень славное жилище и немало им гордилась.

Тибисай строго-настрого приказала молчать мальчишкам-несмышленышам.

— А иначе!.. — пригрозила она.

— Не научимся читать, — подхватили они.

— Вот именно! — согласилась Тибисай.

При известии о гвардейцах у Галависа душа ушла в пятки. Тем более что он прекрасно помнил, с каким мрачным выражением лица Дагоберто советовал ему во всем признаться Мирейе.

— Она мне небезразлична, — прибавил Дагоберто.

Галавис пытался это сделать. Он начинал разговор, и не раз, но Мирейя, видя, как он взволнован и как трудно ему говорить, всегда находила деликатный предлог, чтобы отложить разговор на более благоприятное время.

И теперь Галавис не знал, чего ему ждать от гвардейцев, чего — от Дагоберто. С Дагоберто на всякий случай он решил договориться заранее и поспешил к нему.

— Я все решил, — начал он с порога, — я сам сдамся гвардейцам. А ты не торопись, не говори обо мне ни Мирейе, ни лейтенанту. А то мне это может не понравиться.

— Ты мне угрожаешь, Галавис? — угрюмо спросил Дагоберто, не поднимаясь с кресла.

— Понимай как хочешь. Ты же знаешь, я способен на все. Но я соглашаюсь, я вернусь в тюрьму. Но я хочу вернуться туда сам. Понимаешь, сам?

— Ради Бога, — пожал плечами Дагоберто. — Я никогда не любил стукачей...

Из лодки на берег высадился лейтенант Эррера и его солдаты.

Пройдя по пустому селению и войдя в бар, лейтенант поинтересовался:

— Почему это нас никто не встречает?

— Мы вас встречаем, — ответила Тибисай.

— И я, Дейзи, пришла сказать вам доброе утро, — на кокетливую улыбку Дейзи лейтенант не замедлил ответить улыбкой.

— Приготовьте мне позавтракать, а я пока навещу сержанта Гарсию, кто знает, какие он приготовил тут сюрпризы, может, опять прячет партизана?

— Да что вы! Как можно! — в один голос возразили женщины.

Сержант Гарсия, усадив лейтенанта за свой стол, отрапортовал:

— Докладываю, у нас никаких новостей нет! Единственное происшествие — кража драгоценностей Мирейи, но их уже вернули хозяйке.

— А раненый партизан? Что о нем известно? — партизан все никак не выходил у лейтенанта из головы.

— Ничего, — не моргнув глазом ответил Гарсия. — Сюда никто не приходил и отсюда никто не уходил, лейтенант. Это же Сан-Игнасио!

Дагоберто и Гаэтано подошли поздороваться с лейтенантом.

— Добро пожаловать в новый Сан-Игнасио! — провозгласил Гаэтано.

— Что значит новый Сан-Игнасио? — полюбопытствовал лейтенант. — Сержант утверждает, что у вас все по-старому.

— Пока да, но скоро доктор Фернандо осуществит свой проект и Сан-Игнасио станет настоящим курортным городом! К нам хлынет цивилизация!..

— Уже хлынула, — сардонически произнес Дагоберто, — у нас появился вор и священник...

Падре Гамбоа наконец-то улучил момент, чтобы начать свою исповедь перед Мирейей, момент как нельзя более удачный — она считала грязное белье. Видя, как настоятельно нуждается падре в беседе с ней, Мирейя поручила белье Тибисай и пошла за священником. Они сели под навесом среди цветов, и падре, очень взволнованный, начал:

— Дело в том, Мирейя... Долгое время я носил это в себе... Я хочу сказать... я хочу признаться...

Мирейя слушала его со все возрастающим волнением, она хотела услышать признание падре и страшилась его, как самого страшного греха.

— Так вот, Мирейя, в действительности я никакой не...

Но тут, на счастье или несчастье Мирейи, подбежала запыхавшаяся Инграсия.

— Простите, что помешала, падре, но мне нужно, мне просто необходимо исповедаться. Я хочу снять с себя этот тяжкий груз. Помогите мне, падре.

— Это ваш долг, падре, — поддержала Инграсию Мирейя, — у нас будет время закончить нашу беседу.

Падре повел Инграсию к себе в комнату.

Внизу послышался шум: лейтенант Эррера, сержант Гарсия и сеньор Дагоберто пришли завтракать.

— А где наш священник, Дейзи? — осведомился Дагоберто.

— Он исповедует. Дагоберто только хмыкнул.

— А как ваша дочь, сеньор Дагоберто? — спросил лейтенант. — Она у вас такая красавица!

— У моей дочери все идет прекрасно, — отвечал Дагоберто. — Для нее в Сан-Игнасио нашлась интересная работа, она работает вместе с доктором Фернандо.

Каталина сидела за столиком у окна и делала предварительные подсчеты. Без техники, конечно, не обойтись. Но пока, пока... У Каталины возникли уже кое-какие идеи, и она прикидывала, можно ли будет их осуществить.

— Сеньорита, вас спрашивают, — в комнату заглянула Паучи.

Каталина отправилась в гостиную и увидела, что посреди комнаты у столика стоит Манинья, держа в руке округлую коричневую бутылку.

— Что тебе надо? — резко спросила Каталина.

— Ищу тебя, — ответила Манинья.

— Мне не о чем говорить с тобой, и тебе нечего делать в моем доме!

Каталина чувствовала, что от этой женщины исходит только зло. Она не желала иметь с ней ничего общего.

— Хватит войны, женщина! Я пришла с миром, — Манинья говорила и держала себя как хозяйка.

Паучи испуганно наблюдала за ней, стоя чуть позади Каталины.

— Принеси нам стаканы, девочка, — обратилась Манинья к Паучи. — Я пришла заключить мировую.

— Уходи из моего дома, Манинья! — Выражение лица Каталины яснее ясного говорило, что ни на какую мировую она не пойдет.

Паучи принесла и поставила на столик высокие узкие стаканы. Манинья разлила в них вино. Она как будто не слышала слов Каталины.

— Я узнала, что ты решила остаться, и сказала себе: Манинья, городская женщина решила пустить корни в твоей земле, ты должна научиться жить с ней в одном поселке. Мне не нравится ненависть, я решила подружиться с тобой.

Манинья, улыбаясь, протянула стакан Каталине, но та не взяла его. Паучи испуганно поглядывала то на Каталину, то на Манинью.

— Я хочу выпить с тобой, — сказала Манинья. — Выпить за тебя.

Каталина по-прежнему не брала протянутого стакана.

— Не хочешь? Думаешь, я принесла яд? — Манинья отпила из своего стакана. — Видишь, нет никакого яда, — сказала она с улыбкой. — Я принесла хороший александрино для хороших людей. Или ты нехороший человек, Миранда?

— Еще раз повторяю, уходи из моего дома, Манинья! — Каталина решительно стояла на своем, она не желала иметь дело с этой женщиной, на это у нее были свои причины.

— Значит, ты не принимаешь мир Маниньи? — Манинья внимательно смотрела на Каталину. — Чего же ты хочешь? Стать моим врагом? Плохо, плохо, Миранда! Я считала тебя умной женщиной. Тебе стоило бы выпить. Александрино помогает жить в сельве, он очищает сердца от злопамятства. Подумай, Миранда, подумай...

Только когда за Маниньей закрылась дверь, Каталина перевела дух. Она не жалела, что нажила в Манинье врага, она чувствовала, что и на этот раз Манинья приходила к ней как враг.

Вернувшись домой и узнав от Паучи, что их навещала Манинья, Дагоберто изменился в лице.

— Она хотела помириться, — успокоила его Паучи. — Она принесла с собой вино.

— Каталина пила? — опасливо спросил Дагоберто, нюхая жидкость в стакане.

— Нет, не пила, — ответила Паучи. — Пила сама Манинья. Она очень плохая женщина.

По лицу Дагоберто разлилась блаженная улыбка.

— Александрино, черт возьми! Самый изысканный напиток на земле. Раз Манинья выпила, значит, и мне он не причинит вреда. За здоровье Каталины! — и Дагоберто выпил стакан до дна.

Глава 17

Инграсия рассказала падре про все свои беды. Она покаялась в том, что очень обрадовалась подарку, что даже отнесла сержанту пирожков, желая как следует отблагодарить его. Повинилась в том, что стала причиной ненависти между двумя достойными людьми. Призналась, как горевала из-за разбитого Абелем миксера. Сказала, что запретила сеньору сержанту оказывать ей какие бы то ни было знаки внимания, но, наверное, говорила очень уж резко, и, наверное, это грех, потому что сержант Гарсия — хороший человек, только немного назойливый...

Падре Гамбоа слушал ее очень рассеянно, он был занят своими бедами и охотно отпустил Инграсий все ее грехи. Однако Инграсию очень удивила сама процедура отпущения: падре похлопал ее по плечу и сказал:

— Все в порядке, Инграсия. Все в порядке.

— А как же отпущение? — изумленно спросила она.

— Какое отпущение? — поинтересовался падре. — Я тебе все отпустил.

— Ну а покаяние, молитва? — опять спросила Инграсия.

— Я уже помолился, — бодро ответил падре и поспешно вышел за дверь.

Инграсия удивленно посмотрела ему вслед, а потом от всего сердца перекрестилась: на душе у нее стало гораздо легче. Чего нельзя было сказать о падре Гамбоа, который тоже собирался продолжить свою исповедь перед Мирейей. Он ведь знал: Дагоберто ни за что не оставит его в покое.

Паучи отправилась мыться в душ. Щелястая кабинка с синей занавеской стояла в углу деревенской площади, радуя всех любителей чистоты. Дагоберто, у которого заболела голова, решил немного прогуляться. Паучи ушла успокоенная, похоже, ее хозяин не причинил себе вреда, выпив вино, принесенное колдуньей. Паучи никогда бы не отважилась что-то взять из рук Маниньи, она смертельно боялась страшную колдунью.

Дагоберто — ему было как-то не по себе — вышел на улицу и вдруг услышал отчаянные крики. В том, что это голос Паучи, у него не было никаких сомнений. Он бросился на крик и увидел спину Гараньона, который облапал девушку и зажимая ей рот, пытался вытащить из душа. Паучи отчаянно сопротивлялась.

— Оставь ее! — рявнул разъяренный Дагоберто. — Ты мне заплатишь за это безобразие!

Гараньон не собирался цацкаться с этим старикашкой, он давно обещал Паучи, что пришибет его. И готов был слово свое сдержать.

— Осторожнее, сеньор! — закричала Дагоберто Паучи и увидела вдруг, что он повалился на землю как мертвый.

Тибисай, что кормила неподалеку кур, подбежала к лежащему Дагоберто.

— Что с ним? — кричала она. — Что ты сделал ему, Гараньон?

— Да я его и пальцем не тронул, — отвечал Гараньон с искренним недоумением, потому что говорил правду.

Паучи горько плакала. Прибежали Каталина с Мирейей, обе страшно перепугались, увидев бледного неподвижного Дагоберто. Каталина послала Паучи срочно искать Рикардо.

— Папа! Папочка! — рыдала Каталина, сидя возле отца на земле. — Только не, умирай! Только не умирай!

Слава Богу, Рикардо не заставил себя ждать. Он приложил ухо к груди Дагоберто, долго слушал и наконец сказал:

— Сердце не остановилось. И все вокруг перекрестились.

— Сердцебиение очень слабое, но есть.

— Его нужно перенести в дом, правда, Рикардо? — спросила Каталина, слезы ручьем текли у нее по щекам.

— Сейчас мы перенесем его к Мирейе, — распорядился подоспевший Гарсия, который очень любил, чтобы во всем был порядок.

Лейтенант Эррера, Рикардо, Гаэтано и Гарсия подняли Дагоберто, отнесли в дом Мирейи и уложили на кровать.

Видно, Дагоберто стало легче, он приоткрыл глаза и увидел плачущую у изголовья Каталину.

— Не плачь, детка, — сказал он ласково, — я не оставлю тебя одну...

Тибисай, не теряя времени, побежала к Манинье. Такупай не хотел пускать ее, и тогда она сказала ему:

— Скажи своей госпоже, что Дагоберто Миранда умирает.

При имени Миранды Такупай насторожился, он пошел и сообщил Манинье нерадостную новость, и она вышла к Тибисай.

Тибисай смотрела на нее, умоляюще сложив руки.

— Я пришла к тебе просить о милосердии, — проговорила она, — ты владеешь даром, помоги старику, он задыхается, ему не хватает воздуха.

Манинья гневно смотрела на Тибисай, было видно, что слова Тибисай не растрогали ее сердца.

— Госпожа, разве ты не пойдешь помочь ему? — спросил Такупай.

— Кто такая Манинья, чтобы раздавать воздух задыхающимся? Нет, Такупай, я никуда не пойду.

И ты, старуха, уходи из моего дома, — сказала она Тибисай.

Недаром Тибисай так не любила Манинью, недаром не доверяла ей!..

Такупай видел, что Манинья полна ярости.

— Все, что ты готовила дочери, обрушилось на отца, — сказал он печально.

— Почему мне так не везет с ней, почему?! — бушевала Манинья. — Но ты увидишь, Такупай, я ее одолею.

Такупай только грустно понурился. Что он мог поделать со своей госпожой?

— Что с моим отцом, Рикардо? Что с ним? — добивалась Каталина.

— Не знаю. Точный диагноз я поставить не могу. Ему непременно нужна медицинская помощь. Нужно как можно скорее отвезти его к врачу, — ответил он после того, как послушал Дагоберто фонендоскопом, принесенным Эррерой.

— Моя лодка к вашим услугам, — вступил в разговор лейтенант Эррера, он стоял возле постели, ожидая результата прослушивания. — Мы можем отвезти его в Сан-Карлос.

— Я тоже поеду с вами, — вскинулась Каталина.

— Сожалею, сеньорита, но у нас в лодке слишком мало места, — огорченно ответил Эррера.

— Но я же не могу оставить папу одного! — настаивала Каталина.

— Почему? — слабым голосом, но всячески стараясь приободриться, спросил Дагоберто. — Лучше оставайся здесь и занимайся моими делами. Я о себе позабочусь. Обещаю тебе, дочка.

Действовать нужно было быстро. Каждая минута была дорога в этой опасной ситуации. Мужчины соорудили что-то вроде носилок и бережно понесли Дагоберто в лодку. Лейтенант Эррера отдал своим подчиненным приказ приготовиться к отъезду.

— Сердце дало первую осечку, но меня еще рано списывать со счетов, — говорил Дагоберто Каталине. — Все дела я оставляю на тебя. Мирейя тебе поможет. — Целуя дочь на прощание, он вложил ей в ладонь ключ, достав его из нагрудного кармана.

— У тебя, детка, добра не так-то много, но ты должна знать, сколько его у тебя есть, — он хотел сказать еще что-то, но вдруг закрыл глаза и замолчал.

Каталина плакала.

Набравшись сил, Дагоберто обратился к Рикардо.

— Кто бы мог подумать, что ты станешь моим врачом? — он даже попробовал усмехнуться, но у него это не слишком-то получилось.

— Я не врач, я твой друг, — очень серьезно сказал Рикардо.

Это и в самом деле было так, у них была настоящая мужская дружба.

— Это хорошо, — так же серьезно ответил Дагоберто, — потому что сейчас мне очень нужен надежный друг.

— Ты можешь рассчитывать на меня, — пообещал Рикардо.

— Возвращайся быстрее, Дагоберто, — Мирейя подбежала проститься. — Здесь все тебя любят.

«Неужели Бог помогает тебе, мошенник?» — невольно подумал Дагоберто, глядя на Галависа, который тоже стоял возле носилок, а Мирейе сказал:

— Я знаю, что любят. И ты береги себя. Ты мне нужна, Мирейя!..

Дагоберто осторожно перенесли в лодку. Похоже, он опять потерял сознание.

Лейтенант постарался, чтобы мотор завели как можно тише и без рывков.

— Я сделаю все, что смогу, Леон, — сказал на прощание лейтенант, и лодка двинулась вверх по реке.

Каталина направилась к дому, который без отца стал пустым и неуютным.

Паучи кинулась к ней навстречу. Она собиралась уходить — зачем Каталине служанка? Но хотела сказать на прощание, что очень любит сеньора Дагоберто, что он не заслуживает в жизни ничего плохого.

— Не уходи, Паучи, — удержала ее Каталина, — оставайся со мной и помогай мне. Я уверена, папа будет доволен.

Фернандо, проводив Каталину до дома, стал прощаться.

— До завтра, Каталина. Отдохни и знай, что я всегда в твоем распоряжении, — сказал он, целуя ей руку.

— Спасибо, Фернандо, — слабо улыбнулась Каталина. — Знаешь, меня очень интересует, от чего этот ключ.

Несмотря на усталость и на все волнения трудного, несчастливого дня, Каталину очень занимала загадка ключа. Вероятно, этим ключом было закрыто что-то очень важное. Иначе отец не оставил бы его ей. Она даже нашла в себе силы отправиться в сопровождении Фернандо в магазин, чтобы там поискать сундук или кладовку, которую отпер бы этот ключ. В лавке было темно. Переносной фонарь едва освещал кусочек прилавка. Каталина поискала замок, к которому подошел бы ключ. Ключ никуда не подходил, и она со вздохом отложила поиски на завтра. В лавку заглянул Антонио, он был зверски голоден и звал Каталину с Фернандо в бар перекусить.

Каталина отказалась: день сегодня был невыносимо долог, она хотела только одного — лечь спать...

Вернувшись домой, Рикардо Каталину не застал. Он переселился в дом Дагоберто в день отъезда Каталины. Дагоберто был рад, что в опустевшем доме будет жить кто-то еще. Но вот Каталина вернулась, а Дагоберто покинул так долго служивший ему кров. Надолго или навсегда? Рикардо не мог сказать. Его подозрения нуждались в проверке и подтверждении.

Рикардо попросил Паучи рассказать, что было до того, как Дагоберто упал на землю. Паучи принялась рассказывать про нападение Гараньона, но он прервал ее:

— До этого, Паучи, до этого. Может, ты заметила в нем что-то странное? Может, он съел что-то или выпил.

— Ничего не ел. А пил только вино, которое принесла колдунья Манинья.

Так Рикардо узнал, что в дом приходила Манинья, что она хотела помириться с Каталиной и принесла вино, которое выпил Дагоберто.

Рикардо тут же взял стакан, понюхал его, осмотрел и оставленную бутылку с остатками угощения Маниньи. В дверях он столкнулся с Мирейей, она слышала все, что рассказала Паучи.

— Так, значит, это Манинья? — охнула она.

— Только никому ни слова, Мирейя, — попросил Рикардо. — Я сам займусь этим.

Никому ни единого слова.

И он вспомнил, как Манинья говорила с ним на вырубке, как пила из его фляги воду, а потом, предостерегая от неразумных поступков в дальнейшем, бросила нож, и он вонзился в дерево в одном сантиметре от его лица. Тогда он похвалил ее мастерское владение ножом...

Но Манинья владела мастерски не только ножом, колдун Памони обучил Манинью многим тайнам и искусству колдовать. Она понимала язык птиц, разбиралась в хитростях реки, знала тайну ягуаров и заклинание луны. Так говорила сама Манинья. И еще она умела слушать дыхание дьявола.

Весь этот день Манинья, к ужасу Такупая, колдовала. Она не могла понять, почему не может одолеть самонадеянную строптивую девчонку. Что за силы хранят ее?

И наконец, показала индейцу небольшой белый сосуд — была ли это высушенная тыква, или сосуд был глиняный, Такупай не стал разбираться, он запомнил одно: сюда его госпожа собралась запереть душу Каталины Миранды! Страшно стало Такупаю, и он попытался предостеречь свою госпожу.

— Кто отдает душу дьяволу, — сказал он, — тот умирает.

— Манинья будет жить всегда, — засмеялась Манинья.

И Такупай понял: Манинье удалось ее колдовство. Сегодня она похитит душу Каталины Миранды...

Каталина поднималась на крыльцо, когда из темноты, будто привидение, возник Такупай.

— Такупай беспокоится за вашу жизнь, выслушайте Такупая, сеньорита, — сказал он.

Каталина, хотя индеец и спас ее от партизан, недолюбливала преданного слугу своего недруга Маниньи. Ей неприятно было его присутствие, а уж тем более разговор с ним на ночь глядя.

— Оставьте меня в покое, — попросила она, — я ничего не хочу слушать, — и приготовилась закрыть дверь.

Но Такупай смотрел на нее с такой мольбой, что она все-таки решила его выслушать.

— Такупай всегда спасает вашу жизнь, — взволнованно говорил индеец. — Этой ночью вам грозит смерть. Не спите этой ночью, сеньорита! Не позволяйте сну одолеть вас, и тогда останетесь в живых. В живых! — повторил Такупай и исчез.

Нет, недаром Каталина не хотела говорить с ним на ночь глядя. Такого наслушаешься, что и вправду не заснешь! Но кажется, этой ночью бессонница ей не грозит: она так переволновалась, так устала, что засыпала прямо на ходу...

Едва дойдя до кровати, Каталина будто провалилась.

Пока Такупай предупреждал Каталину, которая ему не поверила, лодочник разыскивал Манинью. Мисаэль удивился, увидев у них в лагере в сельве Леона.

— Что ты тут делаешь? — спросил он. — Сельва ночью нагоняет страх.

— Твоя госпожа тоже, — с мрачной усмешкой ответил Рикардо. — Где она?

— Ее нет, — ответил Мисаэль. — Ты можешь поговорить со мной, потому что и Такупая нет.

— Я зайду попозже, — пообещал Рикардо и двинулся от костра во тьму.

Удар сзади повалил его на землю. Он попытался встать, на него обрушился еще один удар. Рикардо рассмотрел Гараньона. Гараньон так и не ушел от Маниньи и, похоже, стал еще злее. Он ненавидел лодочника за все — и за то, что тот свободен, и за то, что нравится Манинье, и за то, что презирает разбой, и за то, что не гнушается черной работой. Рикардо умел драться, но в этот раз ему здорово досталось, Гараньон едва не убил его. Неизвестно, чем бы кончилось дело, если бы не подоспел Мисаэль. Он смог образумить бешеного Гараньона только тем, что сеньора Манинья будет страшна в гневе.

— Этот парень нужен сеньоре живой! Мало у тебя было с ней неприятностей? А ну убирайся отсюда, Гараньон! — кричал Мисаэль, целясь в Гараньона, и тот, злобно ворча на Рикардо: «Ты получил свое, собака!», отпустил свою жертву.

Сколько Рикардо пролежал в сельве, он и сам не знал. Очнулся он, почувствовав какое-то прикосновение: поддерживая его голову, Пугало подносила к его губам кокосовую скорлупу. Только после ее снадобья Рикардо смог подняться. Ночь, похоже, предстояла нелегкая...

Лола решила этой ночью повеселиться. Должны же они были отпраздновать отъезд гвардейцев и свободу Росарито! У Лолы был еще один тайный расчет: она хотела напоить Росарито и посмотреть, что из этого выйдет: может, он станет повеселее и посмелее? Она никак не могла понять, что такое с этим Росарито? Он ей нравился, очень нравился, а Хосе Росарио на нее — ноль внимания. Лола к такому обращению не привыкла. Она к нему и так, и этак, а он насупится и в сторону смотрит. Что он, мальчишек любит, что ли? Вот гадость-то! И обидно тоже. Лолу просто перекашивало при одной только мысли об этом. Но, поглядев на Хосе Росарио, она сама не поверила своим подозрениям: не может такой красавец парень не любить женщин. Нужно только подзавести его как следует. Этим Лола и собиралась заняться.

С величайшим чувством облегчения улегся в эту ночь в постель падре Гамбоа. У него больше не было никаких оснований вспоминать о преступнике Галависе: все его недруги уехали, он был в полной безопасности. И когда Мирейя перед сном пыталась продолжить с ним дневной разговор, он ответил ей с широчайшей улыбкой:

— Ничего особенного я не хотел тебе сказать, дочь моя! Ровным счетом ничего!

И у Мирейи осталось двойственное чувство: она была и рада молчанию падре, и в то же время ей хотелось узнать, что же он не досказал ей. Она не сомневалась: речь шла о любовном признании. Стоило ей подумать о падре, как все у нее внутри холодело и руки начинали дрожать. Он спал на полу в ее маленькой гостиной, а она у себя в спальне на большой удобной кровати. Но не спалось Мирейе, а падре, кажется, спал как убитый. Это только казалось, но Мирейя стояла и завидовала его крепкому сну. Чашка, которую она держала в руках, упала и со звоном разбилась.

Падре тут же проснулся. А проснувшись, не мог не обнять Мирейю, ведь он грезил, грезил об этой женщине! И Мирейя не могла не прильнуть к нему...

Объятия, поцелуи, сладкие, томительные. Чудесные прикосновения любимых рук. Как нежно, как горячо ласкает ее падре! И вдруг Мирейю будто разбудили: что же она делает, пропащая душа, сосуд греха, исчадье ада? Ведь она соблазняет падре и лишает всю деревню благодати! Мирейя убежала к себе и горько заплакала, а Галавис стоял в дверях и смотрел с недоумением и досадой, как она плачет, лежа на своей широченной кровати. И потом сообразил, в чем дело, и принялся ее утешать. Он принес ей чаю, гладил по голове, как маленькую. Но Мирейя была безутешна.

— Не дотрагивайтесь до меня, падре. Я во всем виновата. Я хочу быть одна, иначе мне лучше умереть.

— Погоди, Мирейя, погоди, давай поговорим.

— Не надо, я не заслуживаю ни ваших слов, ни вашего уважения. У нас в поселке уже был такой случай, у нас был священник, все были им очень довольны, но он променял свой обет на женщину И после этого не мог больше служить. Селение осиротело. Я не хочу причинить горе вам и нашему поселку, — плакала Мирейя.

— Ты чудесная женщина, Мирейя. Я восхищаюсь тобой. Бог послал тебе испытание, и ты достойно выдержала его. Тебя искушали, но ты устояла. Как же мне не уважать тебя? Ты необыкновенная и глубоко достойная женщина, Мирейя!.. Я ведь тоже виноват, но ты спасла и себя и меня. Бог восхищается тобой!

Кто еще так говорил с Мирейей? Кто оценил ее душу, а не бренное тело? Мирейя смотрела на падре с молитвенным благоговением и чувствовала, что елей его слов уврачевал саднящие раны ее истерзанного сердца... Свет сиял в глазах и в душе Мирейи.

А черные глаза Маниньи загорелись темным пламенем. Она дозвалась, она получила помощь. Вновь шла она по пустынной улице, вновь беспрепятственно вошла в дом Каталины Миранды и вновь стояла над ней, спящей. Но на этот раз за ней следовал призрак, она чувствовала дыхание своего учителя за своей спиной. В открытое окно врывался болотный туман, а может, клубы адского дыма. Манинья водила руками над распростертой беззащитной Каталиной, — душа должна собраться в одно место, а потом, потом... Каталина застонала во сне, но Манинья знала: на этот раз все будет так, как пожелает она, и Манинья опять водила руками над грудью и шеей

Каталины, и та опять застонала, тогда Манинья подставила к полуоткрытому рту Каталины тапару — небольшой сосуд, то ли высушенную добела тыкву, то ли слепленный из светлой глины кувшинчик. А потом крепко закрыла его пробкой и ушла с душой Каталины Миранды...

На улице царила кромешная тьма, но Рикардо все же заметил Такупая, верно, благодаря его белой рубахе.

— Индеец, где твоя госпожа? — спросил он.

— Где Каталина Миранда, там и моя госпожа, — тихо ответил индеец. — Слишком поздно. Наверное, уже нельзя поправить то, что свершилось. Наверное, госпожа моя уже сделала то, что хотела сделать.

Дальше Рикардо не слушал. Он слишком хорошо знал Манинью, чтобы пренебречь словами индейца. Торопливым неслышным шагом вошел он в дом и проскользнул в комнату Каталины.

Каталина спала — простыня отброшена в сторону, на загорелом теле только трусики

и лифчик. Она была красива, она была соблазнительна, юная Каталина Миранда. Но Рикардо слушал только ее дыхание, и страх, смешанный с тревогой, что сжимали ему сердце, на миг отпустили. Все дышало покоем в полутемной девичьей комнате, однако Рикардо слишком долго жил в сельве, чтобы довериться темному обманчивому покою ночи. Он уселся на стоящее в углу кресло, — он сторожил покой Каталины этой ночью.

В сельве случалось многое — страшное, необъяснимое. Рикардо видел много внезапных смертей.

Чем они были вызваны? Колдовством? Ядом? Не выдержавшими напряжения страха нервами? Кто мог ответить?..

Каталина проснулась внезапно, будто кто-то разбудил ее. Проснулась, почувствовав — она не одна. Села на кровати, обвела взглядом комнату и увидела Рикардо. Смутный страх сменился негодованием. Как он смеет? За кого себя принимает? Что он о себе возомнил, этот грубый мужлан?! Каталина возмущенно упрекала Рикардо. Он слушал ее чуть ли не с улыбкой, только подливая масла в огонь своей невозмутимостью. Каталина бушевала, но волны ее гнева разбивались, как о скалу, о неколебимое спокойствие Рикардо. Что ему до ее гнева? Это просто гнев маленькой глупой девочки. Она жива, и это самое главное.

— Я пришел, чтобы узнать, все ли у тебя в порядке, — наконец сказал он.

— Придумал бы что-нибудь поумнее! Что за глупость! Я прекрасно знаю, зачем ты пришел! Ты что, надеялся, что я встречу тебя с распростертыми объятиями? Да как ты посмел? Как посмел? Одной этой мысли я тебе никогда не прощу! Ты же варвар! Дикарь! Мужлан!

Рикардо закурил, чем окончательно вывел Каталину из себя.

— Ты что, не собираешься уходить? — спросила она негодующе.

— Мне показалось, что ты получаешь огромное удовольствие, ругая меня. Зачем же мне лишать тебя этого удовольствия?

От такой наглости Каталина просто онемела. Этот врун и наглец сидит здесь уже черт знает сколько времени — вон сколько пепла от сигар! — и делает вид, будто так и надо!

— Уходи! С чем бы ты ни пришел, ты пришел напрасно!

Каталина готова была вытолкать Рикардо собственными руками и тут вдруг заметила кровоподтеки у него на лице. У локтя тоже было что-то похожее на рану. Гнева ее как не бывало.

— Что с тобой? Кто тебя так отделал? — встревоженно спросила она.

— Честно говоря, сам не знаю. Но досталось мне здорово.

— Погоди, я сейчас найду чем обработать раны...

Каталина уже искала аптечку. Но разве сразу ее найдешь? В этом доме все не на месте, упорядоченность ее отцу просто противопоказана.

— Значит, я могу остаться? — спросил Рикардо.

— Если хочешь, чтобы я обработала твои раны, — ответила Каталина.

— Какие? Внутри или снаружи? — невинно осведомился он.

Наконец Каталина нашла аптечку — йод, спирт, бинты. Она промывала и дезинфицировала раны Рикардо, он вскрикивал, морщился, а она на него ворчала:

— Тоже мне мужчина! Образец смелости и отваги!

— С чего это ты взяла? Я самый настоящий трус, — возражал Рикардо.

Наконец дело было кончено, и Каталина, удовлетворенно поглядев на перевязанного Рикардо, сказала:

— Ну вот, теперь можешь идти.

— А можно я выпью глоточек рома? — жалобно спросил он.

— Выпей, — милостиво разрешила Каталина, она понимала, что ему необходимо сейчас поддержать себя малой толикой спиртного.

Рикардо, удобно устроившись в кресле, потягивал ром и, похоже, опять не собирался уходить.

— Ты что, хочешь выпить всю бутылку? — поинтересовалась Каталина.

— А скажи мне, Каталина Миранда, что теперь произойдет между нами? — вместо ответа задал вопрос Рикардо, уже успевший изрядно захмелеть.

— Ничего не произойдет, Рикардо! Абсолютно ничего! — Каталина даже засмеялась наивности его вопроса: неужели он все-таки на что-то надеялся?

— Значит, ты будешь начальником, а я поденщиком, так?

— Полагаю, что так.

— И тебе нравится распоряжаться мной и командовать? Нравится видеть униженным?..

— Работа не унижает. В школе нас учили, что работа возвышает человека, — наставительно произнесла Каталина.

— А ведь ты осталась ради меня, верно? Ради варвара, дикаря и мужлана...

— Мне кажется, ты выпил слишком много рома и тебе пора уходить, — Каталина поджала губы. — Я не любительница ночных визитов, и с завтрашнего дня этот дом будет первым в Сан-Игнасио, где двери будут запираться на ключ.

Рикардо встал и подошел к ней, он и впрямь был под хмельком, иначе, наверное, не сказал бы того, что сказал.

— Знаешь что, Каталина Миранда? — начал он. — Когда взлетел вертолет, я работал в горах и подумал: она уехала. Уехала навсегда. И знаешь, что я почувствовал?

Облегчение. Внутри у меня будто что-то разжалось, и меня отпустили на свободу.

Но ты осталась. Ты поймала меня в ловушку. Ко мне снова вернулись удушье, тоска и желание. Как только у меня будут деньги, я куплю себе лодку и уеду отсюда.

Такому мужчине, как я, нельзя быть рядом с такой женщиной, как ты. Это нехорошо.

— Леон пошел к двери. У порога он обернулся и добавил: — Жизнь — это потрясение.

Прощай, Миранда.

Рикардо вышел. За окном начинало светлеть. Ему показалось, что еще одна опасная ночь миновала благополучно.

Глава 18

На кухне Инграсии был образцовый порядок. Все просто блестело. Она была хорошей хозяйкой и сумела навести порядок и в своей жизни. Скольких усилий стоило ей поднять с постели и отправить на работу своего муженька, толстяка Абеля! Но она справилась. Сначала уговаривала, упрашивала, потом поняла, что у лентяя всегда найдутся отговорки, и отправилась сама к доктору Фернандо и Антонио. Нелегко ей было просить прощения за Абеля, но она попросила и договорилась о работе. Антонио, услышав, что ему придется работать с Абелем, в восторг не пришел, но выбирать в Сан-Игнасио не приходилось. А домики нужно было строить, и рабочие руки были ох как нужны!

Одним словом, Абель ходил теперь на работу, а такого никогда еще в жизни не было, и это было величайшим достижением Инграсии.

С радостью и грустью смотрела Инграсия на свою Лус Клариту: девочка выросла, скоро к ней в сердце постучится любовь. На днях дочка спросила ее:

— Мама, а как я узнаю, что это мой мужчина?

— Сердце тебе подскажет, — ответила Инграсия, — он будет любить тебя, окружит заботой и построит домик на небесах.

Инграсия имела в виду замужество, падре всегда говорил им, что браки совершаются на небесах. Вот Инграсия так и сказала дочке, дай ей Бог счастья!

Что же касается сержанта Гарсии, то Инграсия проходила мимо него, не удостаивая ни единым взглядом. Порядок так порядок. Порядок должен быть во всем. Она насмотрелась, как петушились и наскакивали друг на друга мужчины, грозя друг другу самыми страшными карами! Больше такого не будет!

Добряк Гарсия бесконечно огорчался потерей расположения Инграсии, огорчался, но не отчаивался. Он знал, что у него в запасе есть волшебное средство, которое рано или поздно обратит к нему сердце Инграсии. Этим волшебным средством были стихи. Стихами он и надеялся завоевать ее любовь. И вот на подоконнике дома

Инграсии стали появляться бумажки, которые она просила прочитать Росарито, потому что сама читать не умела. Стихи ей очень нравились, но откуда они берутся, понять не могла.

Росарито расцвел, он был самым счастливым на земле человеком. Наконец-то Лолу осенило, в чем проблема Росарито. Она поняла, что он ее избегает не потому, что любит мальчиков, спит с ней рядом, как брат, не потому, что она ему не нравится.

Дело в том... что у него еще никогда не было женщины! Конечно, Лоле до такого было непросто додуматься, для нее постель была делом обыденным, просто работой.

А тут вдруг... Но она все-таки додумалась.

— Ты девственник, — сказала Росарито Лола, — я поняла. — И попала в самую точку.

— Только не смейся надо мной, — попросил смущенный до крайности Росарито.

— Как я могу смеяться? — изумилась Лола. — Ты же такой хороший, такой добрый...

Я хочу помочь тебе! Вот увидишь, все будет просто чудесно!..

Все и было чудесно. Лола была настоящей женщиной, опытной женщиной, и к тому же на этот раз — любящей женщиной. А уж Росарито просто благоговел перед Лолой, и она впервые за многие годы почувствовала себя еще и счастливой.

Лола была уверена, что в постели для нее нет уже никаких тайн, обольщений, очарований. Она забыла о нежности, с какой можно любить, о фантазии любви. Хосе Росарио любил ее, он был нежен, а его неопытность таила для Лолы столько очарования... Оказалось, что и она новичок в стране любви. В общем, они открывали для себя любовь и были счастливы...

Лус Кларита сказала Антонио о домике на небесах, который должен построить ее возлюбленный. Антонио встал в тупик. Он готов был на все, чтобы завоевать Лус.

Он уже понял: для того чтобы завоевать эту невинную девушку, которой дорожит вся деревня, он должен совершить что-то необыкновенное. Но домик на небесах?!

Антонио долго ломал себе голову и ничего не мог придумать. На счастливую мысль его навело раскидистое дерево — среди его ветвей можно было построить домик для Лус Клариты. Может, дерево это не совсем небеса, но уж и не земля точно...

Теперь Антонио днем строил домики для туристов, а ранним утром — для своей возлюбленной Лус...

Любовь совершила и еще одно чудо: взволнованная Мирейя пришла к падре Гамбоа и принесла в узелочке свои драгоценности.

— Возьмите их, падре, — сказала она. — Я ведь все равно их не ношу. Купите на них все, что необходимо для мессы. Пусть в нашей деревне будет все как следует. Купите чашу...

— Я не могу принять от тебя этот дар, Мирейя, — ответил Гамбоа, который вконец растерялся перед такой немыслимой щедростью.

— Я отдаю это не вам, а Богу, — тихо сказала Мирейя, — и еще я хотела бы, чтобы у нас в поселке был колокол. Большой колокол, который звонил бы, напоминая всем о Боге...

После того как падре сказал ей о ниспосланном им искушении, бороться с этим искушением стало для Мирейи самым сладостным долгом. Ночи, которые она проводила без сна, чувствуя, что падре так близко и так недостижим, были для нее дороже всех других ночей.

Она чувствовала, что и падре тоже не спит, и не сомневалась: он тоже устоит против соблазна, и благодарила Господа, что Он соединил их в борьбе против дьявола...

Проблемы, которые мучили людей, так или иначе разрешались, — одни решения находила любовь, другие — ненависть.

— Видишь эту тапару, Гуайко, — говорила Манинья, показывая Такупаю белый сосуд, который достала из сундука несколько дней назад. — Сейчас она светлая, чистая. В ней душа Каталины Миранды. Но постепенно тапара будет чернеть. Когда она совсем почернеет, душа не сможет переносить эту тьму и Каталина умрет.

Темно стало в глазах индейца при взгляде на тапару, темно стало у него и на душе.

— Многие годы глупый Гуайко был с тобой, госпожа, и во всем тебя поддерживал, — заговорил индеец: — В первый раз он не согласен с тем, что ты делаешь. Для чего тебе эта душа? Отступись от своей затеи. Открой тапару, освободи душу...

— Для этой души уже нет свободы, Гуайко! Манинья не может вернуть душу ее хозяйке. Чернота уже в пути!.. — Манинья смотрела расширенными глазами — она будто видела то, что так призывала.

Проблемы строительства курортного городка начинали приводить Фернандо в отчаяние. Теперь и ему время от времени казалось, что ничего у них не получится: для постройки домиков не хватало рабочих рук, кирпича, цемента, песка, краски.

Для посадочной полосы рабочие руки были еще нужнее: ведь полосу нужно было сначала расчистить, а потом выровнять, утрамбовать...

Фернандо теперь уже злился на Рикардо: тот обещал нанять индейцев! Получил на это деньги! Где все это?! Ни денег, ни индейцев!

Фернандо раздражался, Рикардо же был совершенно спокоен.

— Скоро наступит сезон дождей, индейцы к нему готовятся, чинят хижины, пироги.

Раньше чем через месяц они не освободятся, — спокойно, объяснял Рикардо.

— Какой месяц? Ты что, с ума сошел? — кипятился доктор. — У нас и недели лишней нет!

— Сельва — это терпение, — отвечал невозмутимо Рикардо, — без терпения в сельве делать нечего. Ты же видишь, я работаю, Фернандо, я работаю.

Фернандо видел: он, Леон, работает, и злился на него еще больше. Усилия одного человека против могучей сельвы казались просто насмешкой.

Каталина посмотрела на Рикардо, на Фернандо и усмехнулась. Она приняла решение:

она пойдет к Манинье Еричане. Люди были только у Маниньи. На сегодняшний день был только один реальный выход — нанять на работу ее людей. И Каталина отправилась к Манинье.

Манинья не скрыла, что удивлена приходом девушки, обещала подумать над предложением Каталины. Да, ей надо хорошенько подумать, отдавать ли своих людей... Но Манинья и не отказала. Так что Каталина надеялась на успех.

Своими надеждами Каталина поделилась с Рикардо, и тот только плечами пожал: от Маниньи ничего хорошего ждать не приходится, но вслух ничего не сказал. Он ведь тоже недавно ходил к Манинье, сказал ей про ее вино, про Дагоберто. Манинья только засмеялась.

— Ты глупый, Леон, и все выдумываешь, — сказала она, — возводишь на меня напраслину. Неужели ты веришь дурацким слухам, будто я умею колдовать?..

Верил он в ее колдовство или не верил, — трудно сказать. Но нож, брошенный рукой Маниньи, дрожал, вонзившись в дерево, в сантиметре от его головы. Это он помнил.

Не забыл он и предупреждения Такупая той ночью. Он тогда охранял Каталину, и вроде бы все обошлось. То, что от Маниньи лучше держаться подальше, ему было ясно, но раз уж Каталина побывала у нее, что тут поделаешь?

Вечером Каталина заглянула в комнату Рикардо. Такого не бывало никогда.

— Не помешала? — спросила она.

Рикардо, как обычно, возился с мотором. Медленно, но верно он все-таки налаживал его, хотя работы было много: проржавели баки, не действовало одно, другое.

Дагоберто предупреждал, что это не мотор, а хлам. И был прав, но у Рикардо другого выхода не было.

— Нет, я обожаю, чтобы ко мне приходили, когда я работаю, — отвечал Рикардо, вытирая промасленные руки ветошью.

— Я хочу посмотреть, может, в этой комнате есть что-то, что можно открыть этим ключом.

Ключ не давал покоя Каталине, он стал для нее настоящим наваждением. Она чувствовала — с ключом связано что-то важное. Но что? И где?

Дагоберто шел на поправку. Каталина каждый день узнавала по рации новости о его самочувствии, он должен был скоро вернуться. Загадка ключа тогда разрешится сама собой. Но Каталина хотела сама разрешить ее.

Она перевернула в комнате Рикардо все вверх дном, но так ничего и не нашла.

— Дагоберто Миранда всегда был загадочным человеком, — сказал Рикардо, глядя на ее безуспешные поиски.

— Ладно, я пойду, — явно разочарованная, сказала Каталина.

— Как это пойду? — нарочито изумился Рикардо. — А кто будет убирать весь этот беспорядок?

— Когда я пришла, тут тоже особого порядка не было, — проворчала Каталина.

— Но и такого беспорядка тоже, — настаивал Рикардо.

Расставляя по местам все, что она успела вытащить, — комната была подсобной, хлама в ней было немало, — ей пришлось изрядно потрудиться. Сочтя, что все выглядит достаточно прилично, она собралась уйти.

— Как? А навести порядок? — снова сказал Рикардо.

— Я навела, — ответила Каталина, — разве нет?

— У меня в душе — нет. — Он встал, подошел к ней, взял за плечи и смотрел, смотрел своим всепроникающим взглядом.

Каталина сказала:

— Доброй ночи.

Но у нее не было сил уйти, ей не хотелось уходить. Она знала, Рикардо ее любит.

Знала, что сама его любит, и сейчас их притягивала волшебная магия любви, и она уже ей не противилась. Они были близко, были вдвоем, таяли последние преграды, мешающие двоим слиться в одно...

И вдруг Каталине стало нечем дышать, она пыталась, вздохнуть и не могла, жуткий призрак глядел на нее, и будто чья-то рука душила, сжимала ей горло...

— Что случилось, Каталина? — спросил Рикардо, видя, как изменилось ее лицо.

— Посмотри туда, — Каталина показывала в угол.

Естественно, что там ничего, совершенно ничего не было. Рикардо даже стало неловко за нее: стоило ли разыгрывать эти старые, никому не нужные трюки.

Но видя, с каким трудом она дышит, как отчаянно расширены у нее зрачки, он стал успокаивать ее.

— Не напрягайся, — говорил он, — дыши глубоко и спокойно, глубоко и спокойно, мягко, легко. Все будет хорошо, все будет хорошо.

Каталина судорожно хватала ртом воздух, но под мерные слова Рикардо — глубоко и спокойно, мягко и легко — дыхание ее стало постепенно выравниваться. Вот она уже вздохнула, воздух пошел в легкие, лицо разгладилось, судорога отпустила тело.

— Тебе лучше? — заботливо спросил Рикардо. - Да.

— Посиди, передохни. Каталина пришла в себя.

— Странно. Со мной никогда такого не было, — сказала она.

— Главное, успокойся. Если ты не хотела быть со мной, так бы и сказала. Ты превосходная актриса, но в жизни не надо театра.

— Это не театр, Рикардо. Поверь. Выло что-то страшное. Ужасно, когда тебе не хватает воздуха. Знаешь, я пойду на крыльцо подышу.

— Как скажешь.

Манинья ворожила над своей чашей. И наконец глаза ее увидели то, что хотели.

— Спасибо, Памони, — произнесла она низким, глухим голосом. — Манинья знала, Памони ее не оставил: ночь вступила в жизнь Каталины Миранды.

Но Манинья знала и другое: Манинью оставила луна, вечно обновляющаяся, вечно юная луна. Манинья начала седеть...

Утром Каталина разбиралась с Паучи в лавке. Эта ночь будто что-то сломала в ней, и она так и не пришла в себя. Было ли это связано с Рикардо? С нездоровьем? Она не знала. В магазинчик бесшумно вошел Такупай. В руках у Такупая были бусы, он протягивал их Каталине.

— Такупай сделал их для тебя, — произнес индеец. — Ты что, боишься Такупая? — спросил он, видя, как вздрогнула Каталина и медлит взять подарок.

— Нет, не боюсь.

— Тогда возьми их, они не освободят тебя от страха и грусти, но помогут, когда будет грустно и страшно. Такупай желает тебе только добра. Надень эти бусы, и Такупай будет доволен. Береги себя, и они тоже будут тебя беречь.

Каталина поблагодарила Такупая, взяла бусы, но не надела их. Она все еще не доверяла сельве и ее коренным жителям. Она их побаивалась.

— Давайте я их выброшу, — предложила Паучи, — выброшу в горах.

— Нет, — отказалась Каталина. — Пусть висят здесь, на стенке...

Помедлив, она отправилась на вырубку. Там уже был Фернандо. Он по-прежнему злился на Леона. Работа работой, но тут была и еще одна причина: Фернандо все больше тянуло к Каталине. Ему в ней нравилось все — ум, энергия, а уж ее женской привлекательности он отдал должное сразу. Но Рикардо и тут был ему помехой.

Фернандо хотелось избавиться от него. Хотелось, но не получалось, лодочник был пока единственной рабочей силой. Втроем они опять обсуждали вопрос о найме индейцев.

Вдруг кусты раздвинулись и на вырубке появилась Манинья. Совсем неподалеку она устроила свой золотоискательский лагерь, хотя никому не говорила, что не только ищет золото, но и находит его. У Пугала был настоящий нюх на золото, и она уже немало его отыскала для Маниньи. Но эту тайну Манинья хранила про себя, впрочем, как и все остальные.

— Вот, Миранда, получай рабочих, — сказала она. — Надеюсь, они будут тебе в помощь.

На вырубку вышли люди Маниньи с мачете в руках, готовые приступить к работе.

Фернандо несказанно обрадовался — наконец-то нашелся выход из тупика!

— Сколько я тебе должна за эту услугу? — спросила Каталина.

— Нисколько, Миранда. Манинья не так плоха, как вам кажется. Это мой вклад в затею с туризмом.

— Все в сельве знают, что Манинья ничего не делает просто так, — вступил в разговор Рикардо. — Чего ты хочешь, Манинья?

— Я не привыкла ходить в должниках, — проговорила и Каталина.

— Я разговариваю с моей подругой сеньоритой, Леон. — Манинья повернулась к Каталине. — Оставим все как есть, Миранда. Манинья скажет, что ей от вас будет нужно. С Маниньей лучше дружить, сеньоры.

Люди Маниньи принялись за работу. Среди них не было только Гараньона. Он был слугой Маниньи, но не ее рабом. А вчера он опять собрался уйти от своей хозяйки.

— Почему ты уходишь сейчас, когда у нас будет много золота? Ведь ты любишь золото, Гараньон? — спросила его Манинья.

— Твое золото никогда не будет моим, — ответил Гараньон.

— Манинья всегда была к тебе щедра. Хочешь, она будет еще щедрее?

— Нет. У тебя достаточно помощников, раздавай им золото и отнимай глаза.

— Я сделаю тебе подарок, Гараньон, и ты станешь красивым.

— Ты злая, Манинья, но ты еще встретишь того, кто заставит тебя заплатить за все твое зло!

— Может, это будешь ты, Гараньон?

— Я уйду и не вернусь.

— Как знать. Когда Манинья устанет от жизни, может, ты окажешь ей услугу своей местью...

Глава 19

— Видишь, Лус, этот домик я строю для тебя, — говорил Антонио, показывая на ветвистое дерево. — Хочешь, поднимемся, и ты посмотришь, какой у тебя будет чудесный домик на небесах.

Улыбающаяся Лус Кларита щурилась от солнца, доверчиво поглядывая на Антонио, голубоглазого, в пестрой косынке на голове, с длинными темными волосами. Сердце уже сказало ей, что перед ней стоит ее мужчина, мужчина, который в один прекрасный день сделает ее женщиной, самой счастливой женщиной на свете.

Но Антонио хотелось, чтобы этот день наступил уже сегодня. Он нежно обнял Лус Клариту, она казалась ему кроткой пугливой ланью, которую он приручит своими ласковыми прикосновениями.

— Пойдем, Лус, — уговаривал он, — ты увидишь, какое счастье ждет нас на наших небесах.

С реки послышался шум.

— Лодки! Плывут лодки! — донеслись до них радостные крики.

Лус Кларита встрепенулась:

— Бежим, Антонио! Бежим! Посмотрим, кто к нам приехал.

— Мне совсем неинтересно, кто там приехал, — раздосадованно протянул он. — Погоди, Лус!..

Но она уже убежала, увлекаемая детским нетерпеливым любопытством.

Антонио нехотя последовал за ней. Он пришел, когда лодки уже причалили, и у него на шее тут же повисла счастливая Жанет.

— Я приехала! — кричала она. — И скоро приедут туристы! Представляешь, Антонио, скоро здесь будет полно туристов!

Лус Кларита тихонько стояла в сторонке. Она не плакала, но свет для нее померк.

Новость о прибытии туристов взбудоражила всех в поселке. Для Фернандо она была просто громом среди ясного неба. Он верил в свой проект, верил тем больше, что осуществиться он должен был в весьма неопределенном будущем. Но чтобы сейчас? У них ничего еще не готово! Домики не построены, и даже если один-другой они успеют закончить, то откуда взять постели, столы, в общем, самую необходимую мебель? Ладно домики. А маршруты? И маршруты не разработаны! Чем они будут занимать туристов, когда они приедут?

— Перво-наперво мы отвезем их к водопаду, — тут же предложила Каталина. — Зрелище незабываемое!

— Действительно, — обрадовался Фернандо и тут же огорчился: — Как мы их повезем? У нас нет даже лодки!

— Погоди, будет и лодка, а пока нужно срочно перекинуть людей Маниньи на строительство домиков. Пойду и распоряжусь! — говорила Каталина, убегая.

Фернандо с восхищением смотрел Каталине вслед. Если эта женщина будет с ним, он может рассчитывать на успех. Светлая голова, мгновенная реакция, бездна энергии — тебе повезло, доктор Фернандо Ларрасабаль, что на твоем пути встретилась Каталина Миранда!

Дейзи и Лола тут же принялись считать свои будущие доходы. Для них прибытие туристов было настоящим золотым дном.

— Наконец-то я открою свой магазин готового платья! — ликовала Дейзи.

А Лола, сидя рядом с Росарито в своем прицепе, который она заботливо превратила в уютную комнатку, мечтала об их счастливой будущей жизни.

— Никакой будущей жизни, — резко ответил Росарито, — если деньги будут заработаны таким образом.

— Да я ничего другого делать не умею, — засмеялась Лола, — а жить надо. Тебе же хочется кушать, правда? Ты ведь не отказался от аппетитного бифштекса?

— Мы могли бы открыть школу, и ты помогала бы мне, — успех в обучении детишек Инграсии вдохновил Хосе Росарио.

— На школу тоже нужны деньги, — рассудительно сказала Лола, и Хосе Росарио нечего было возразить...

Сержант Гарсия добивался от Жанет ответа, какие именно люди приедут к ним в деревню. Он должен был оказать им достойный прием. Но Жанет не могла дать ему такого ответа. Она понятия не имела, какие будут туристы. Услышав о трудностях с размещением, сержант тут же предложил:

— Мы можем расселить их по домам в поселке. Даже у нас в участке можно кого-нибудь поселить. Дельное предложение, а уж предоставление в пользование туристам полицейского участка говорило о том, что сержант был готов на все ради процветания Сан-Игнасио.

А еда? Кто будет кормить туристов? Все признали, что лучше Инграсии поварихи не сыщешь, она и будет печь свои пирожки и ублажать приезжих местными блюдами.

Каждый из жителей осмотрел свой дом, соображая, сколько он может разместить туристов. Каждый прикинул, что он может им предоставить в обмен на чудесные зеленые бумажки, которые решают столько проблем. Дейзи заволновалась.

— У меня коммерческая комната, я никак не могу предоставить ее в распоряжение туристов! — заявила она Фернандо.

— Естественно, дорогая, — широко улыбнулся Фернандо, — никто и не посягает на твою коммерцию. Хорошо, с размещением, с питанием как-то все уладится, но вот маршруты! Поездка к водопаду — это только один день, а дальше? И потом, нужны еще и вечерние развлечения...

— Что вы имеете в виду, доктор? — осведомился сержант.

— Мы должны как-то развлекать туристов после экскурсий. Может, кто-то из вас умеет петь или танцевать?

— Я немного умею, — признался сержант, — и с удовольствием спою для наших гостей.

У блюстителя порядка Хустиньяио Гарсии была нежная, чувствительная душа. Стихи, которые он писал Инграсии, были полны самого неподдельного чувства и очень красивы, по мнению самой Инграсии. Гарсия не ошибался, когда утверждал, что поэзия — это авиация любви. Другое дело, что Хустиньяно пока скрывал свое авторство. Он ждал, когда любовь укоренится в сердце Инграсии, чтобы разом открыть свою тайну и быть увенчанным победными лаврами. Он не обращал внимания даже на то, что его стихи Инграсии всегда читал капрал Рейес, читал проникновенно, с выражением, и Инграсии стало казаться, что капрал не только читает, но и пишет эти стихи. На Рейеса она поглядывала теперь с доверчивой нежностью. Даже на это не обращал внимания сержант!

Однако это положение чрезвычайно смущало Рейеса, и он призывал начальника открыть свое авторство.

— Нет, Рейес, еще рано, — возражал Гарсия. — Но ты видишь, как прекрасно действуют мои стихи. Читай их, Рейес, читай, и в один прекрасный день я одержу победу над сердцем Инграсии.

Теперь же сержант собирался обнародовать и свой певческий дар. Он не собирался зарывать свои таланты в землю, он готов был сложить их к ногам своей возлюбленной.

Что же касается маршрутов, то кое-что любопытное предложила Паучи. Она вспомнила о Тропе орхидей, по которой можно повести туристов.

— Конечно, туда лучше добираться по воде, — сказала Паучи, — но можно и берегом, хотя это немного опасно.

— Ничего! — обрадовался Фернандо. — Мы предлагаем нашим клиентам приключенческий туризм, а приключения немыслимы без опасностей.

— Понимающие люди платят за опасности большие деньги, — поддержал брата Антонио.

Встала и еще одна проблема, проблема общения с иностранцами. Всей деревне срочно понадобился английский язык. Главная надежда была на падре, как на человека ученого. Он наверняка сможет как-то объясниться с приезжими.

Падре снял очки, надел их и огорченно развел руками — вряд ли он чем-нибудь сможет помочь, он никаких языков не знает...

— А латынь? — спросила Тибисай. — Вы будете разговаривать с ними по-латыни.

— Что ты говоришь, Тибисай? Латынь — мертвый язык, на нем давно никто не разговаривает, — вступила в разговор Мирейя. — Правда ведь, падре?

— Правда, правда, дочь моя, — с облегчением согласился падре, поправляя очки.

Но и тут помощь пришла с самой неожиданной стороны. Оказалось, что Хосе Росарио знает немного английский, и он согласился давать уроки всем желающим. Женщины воодушевленно захлопали в ладоши, они были готовы учиться.

Видя общий энтузиазм, Фернандо не мог не улыбнуться: проблемы, конечно, оставались проблемами, но люди были готовы приняться их разрешать. Они были готовы на все, лишь бы не ударить лицом в грязь, им хотелось, чтобы курица, несущая золотые яйца, поселилась у них в деревне.

Ну что ж, Фернандо это радовало. Теперь, когда все были заняты: одни считали постельное белье, другие — кастрюли и тарелки, сам он должен был заняться разработкой маршрутов. Что касается Тропы орхидей, то наверняка ее знает лодочник. Никуда не денешься от этого Леона. И Фернандо отправился на вырубку, где Каталина как раз распоряжалась, отсылая рабочих на постройку домиков.

— А я? — мрачно спросил Рикардо.

— Ты по-прежнему будешь работать тут, — отдала распоряжение Каталина.

— На эту работу уйдет вся моя жизнь. Ты этого хочешь? — Рикардо всерьез разозлился.

— Нет, я хочу, чтобы ты закончил эту работу как можно скорее, — парировала Каталина.

От нее так и веяло энергией, она занималась своим делом, была на своем месте. Но ведь Рикардо занимался чужим...

— Леон, у меня есть для тебя еще работа, — сообщил, подойдя, Фернандо, чем совсем не обрадовал его. — Она тебя заинтересует.

Рикардо испытующе смотрел на Фернандо: откуда он это знает?

— Я хотел, чтобы ты провел меня по Тропе орхидей. Говорят, фантастическое место! Но прежде чем вести туристов, я хочу пройти ее сам.

— Похвально. Место действительно фантастическое, но не для туристов, — ответил Рикардо.

— Почему же?

— Опасное место. Много змей, трудная дорога.

— Ничего. Возьмешься меня провести?

— Нет, доктор. Вы платите мне деньги за то, что я размахиваю мачете, вот я и буду им размахивать. Логично?

Каталина вспыхнула:

— Пойдем сами, Фернандо! Тропа орхидей где-то недалеко. Мы прекрасно справимся сами.

— Я вас предупредил, — сказал Рикардо.

— Если на это обращать внимание, в сельве никогда ничего не изменится, — отрезала Каталина и решительно двинулась вперед.

Помахав на прощание Леону, за ней двинулся и Фернандо.

Рабочие, которыми распорядилась Каталина, отправились вовсе не на строительство.

Они знали, кто был их настоящей хозяйкой, и подчинялись только ей.

Они стояли перед Маниньей, за которой стоял Такупай, и ждали ее распоряжений.

— Я расплатилась с вами, — сказала им Манинья, — и теперь вы свободны, можете идти...

— Как же так, Манинья? — спросил Такупай. — А дома в поселке? Они же сказали тебе, что Миранда хотела с их помощью закончить дома.

— Я привела не каменщиков, Такупай, я привела помощников бедному лодочнику.

Миранда изменила планы, у меня больше нет перед ней обязательств...

— Ты нарочно вредишь Миранде, Манинья, — с горечью произнес Такупай.

— А когда я хотела ей добра, Гуайко? — спросила Манинья величаво, и про себя Такупай был вынужден признать, что никогда, никогда Манинья не хотела Каталине добра. — И потом, мне не нравится вся эта затея с туризмом. Я не люблю, когда много людей вертится вокруг золота Маниньи. Чем меньше помощи, тем лучше.

Навестила Манинья и Рикардо на вырубке, она хотела узнать, намерен ли он по-прежнему сражаться с сельвой, оставшись с ней один на один. Она посочувствовала ему, а потом выпила воды из его фляжки, как делала уже не один раз.

— Вкусная вода, — похвалила она. — А если спуститься вниз по реке, она еще вкуснее. Может, спустимся вместе, а, Леон? Или хочешь, пойдем освежимся. Вода, она успокаивает и душу и тело. Рикардо вовсе не хотелось освежаться вместе с Маниньей, а она продолжала соблазнять его и допрашивать:

— Чего ты хочешь от жизни, лодочник? Скажи, чего ты хочешь? Денег? Или тебе нужна лодка? Скажи! Манинья все тебе даст.

— Если я что-то приму от тебя, Манинья, я потеряю свободу, — глядя ей прямо в глаза, ответил Рикардо.

— Какой ты глупый, Леон, — Манинья рассмеялась, — неужели ты считаешь себя свободным? Неужели батрак может быть свободным? Так не бывает. Нет, не бывает, Леон.

Об этом разговоре Рикардо и вспоминал, сидя в своей комнатенке. Который уже день он чинил распроклятый мотор и никак не мог починить. Но Рикардо ведь упрямец, и мотор этот он тоже переупрямит!

Стемнело. Вернулся Бенито. В дверь постучали. На пороге стояли Антонио и Жанет.

— Добрый вечер, — поздоровался Антонио, — мы пришли сказать, что Фернандо и Каталина еще не вернулись.

Жанет и Антонио выглядели озабоченными, если не сказать напуганными.

— Может, с ними что-то случилось? — прибавила Жанет. — Час уже не ранний.

— А почему вы мне это говорите? — насмешливо спросил Рикардо. — Разве я занимаюсь в поселке розысками?

Антонио и Жанет опешили, они не сомневались, что Рикардо близко к сердцу примет их беспокойство, а он их вдруг будто окатил холодной водой.

— Ты знаешь сельву, и мы подумали... — все-таки попробовал настаивать Антонио.

— Неправильно подумали, — отрезал Рикардо, — Фернандо и Каталина взрослые люди и знают, что делают. Можете не волноваться, очень скоро они появятся. Если у вас других дел ко мне нет, то позвольте я займусь своими, у меня их невпроворот.

Рикардо буквально выставил за дверь эту парочку. Идиоты, настоящие идиоты! Он снова принялся за мотор. Ему совсем не хотелось думать, чем занимались в сельве Каталина и Фернандо. Совсем не хотелось. Совсем!

Каталина и Фернандо немало побродили по сельве, прежде чем вышли на Тропу орхидей. Но они нисколько не жалели о потерянном времени — места здесь были в самом деле сказочные. Красота гор! Что сравнится с ней? Кто видел ее, никогда не забудет. Кто не видел, никогда не представит.

Они сидели, отдыхая и любуясь долиной, одетой голубизной.

— Здесь можно совершить любое безумство, — сказал Каталине Фернандо. — Брось спичку, и вспыхнет пожар! — Он красноречиво смотрел на Каталину.

— Пора возвращаться, романтик Фернандо, — насмешливо ответила Каталина, — а то как бы нас не застала ночь.

С тяжким вздохом Фернандо повиновался голосу рассудка. Они двинулись в обратный путь, но стемнело раньше, чем они добрались до знакомых мест, и они опять заблудились.

Ночь в сельве для непривычного человека — немалое испытание. Темнота, неведомые шорохи, шумы. Пронзительные вскрики ночных птиц. Неведомая жизнь обступает со всех сторон, вселяя в дупгу робость и страх. Каталина не боялась, недаром она родилась в сельве. Она просто устала и прекрасно понимала бессмысленность их дальнейших блужданий в темноте.

— Нет смысла продолжать путь ночью, — решила она. — Когда рассветет, мы двинемся дальше.

И опять Фернандо покорился голосу рассудка, но его рассудок обещал ему и что-то другое.

Ночи в горах холодные. И у Каталины, и у Фернандо зуб на зуб не попадал. Хорошо, что у Фернандо нашлись спички: с трудом насобирав топпиво, развели костерок. Они притулились у огня, и Фернандо крепко обнял Каталину. Он хотел эту женщину и не видел причин, почему этой ночью дружеское тепло не может вспыхнуть любовным огнем. Они были друг другу под стать, сотрудники, мечтатели, добивающиеся осуществления своей мечты. Они могли и должны были идти по жизни рука об руку.

Но Каталина не прильнула к нему, как ожидал Фернандо, наоборот, сжалась, будто отвердела и вдруг стала судорожно ловить ртом воздух. Зрачки ее расширились, будто она увидела что-то ужасное, голова запрокинулась.

— Что с тобой? Что? — испугался Фернандо. Каталина не отвечала, продолжая судорожно хватать воздух ртом.

Он попытался сделать ей искусственное дыхание, Каталина задышала чуть ровнее.

— Тебе легче?

— Да, — с трудом выговорила она. Странный приступ удушья, похоже, прошел, но

остались озноб и слабость.

— Сейчас я тебя согрею, — пообещал Фернандо, крепко обнимая и прижимая ее к себе. — Мне нужна ты, а я нужен тебе.

— Не надо, Фернандо, сейчас не время. Неужели ты не понимаешь?

Он понимал, но желание было сильнее его, желание получить хотя бы обещание, хотя бы словесное «да».

— Погоди, Каталина. Ты ведь осталась. Бросила Каракас, жениха. Решила изменить жизнь. Так ведь?

— Да.

— Тогда в чем дело? Что между нами стоит? Неужели Леон?

— Я буду тебе очень благодарна, Фернандо, если ты оставишь меня в покое. Мне нужно согреться и прийти в себя, — Каталина говорила так, как никогда еще с ним не говорила, и тон ее отрезвил Фернандо, он не хотел терять Каталину.

Антонио поднял на ноги весь поселок. Мало ли что могло случиться в сельве! Укусила змея! Свалились в пропасть! Сломали ногу, в конце концов!

Сержант Гарсия согласился с взволнованным Антонио: нужно немедленно отправляться на поиски! Он отдал приказ собираться капралу Рейесу и пригласил Гаэтано, — если случилось несчастье, то понадобятся лишние мужские руки.

Как ни отговаривался Гаэтано подагрой, болями в спине, Гарсия был неумолим. Он должен обеспечить спасение пострадавших. У него всегда порядок, комар носу не подточит!

Мужчины отправились в ночную сельву, навстречу опасностям. Женщины, собравшись вместе, молились об успешном исходе предприятия. Они сожалели, что с ними нет падре, его молитва была бы услышана быстрее.

Падре молился на свой лад. Он сидел на берегу реки и беседовал с Гамбоа, прося у него помощи.

— Скажи, что мне делать, Гамбоа! — требовал он. — Я должен отслужить какую-то мессу. Я понятия не имею, как это делается. Но я не хочу разочаровывать Мирейю, я ей вру, потому что мне ничего другого не остается. Я все время жду, что меня схватят и отправят в тюрьму. Но я не хочу оставлять этот поселок, потому что никогда еще не был так счастлив! Войди же в мое положение, Гамбоа! Помоги мне!

— Говорите сам с собой, падре, или с Богом? — за плечом падре стояла Манинья.

— Я молился, — ответил Галавис, он побаивался этой женщины, с которой уже встречался.

Он как-то забрел в ее лагерь, он ведь тоже был неравнодушен к золоту. И похоже, она поняла это, потому что предупредила его: будьте осторожнее, падре, у вас слишком пытливый взгляд.

— Не объясняйте, я сама разговариваю, глядя в небо, спрашиваю о своем, но не всегда получаю ответ. А вам всегда отвечают, падре?

— Иногда не отвечают, но редко.

— Значит, вы лучше, чем я. Но сейчас у вас в глазах страх. Я уйду, чтобы не путать вас. А когда вы будете опять говорить с небом, позовите меня. Может, вместе у нас лучше получится, и мы с вами избавимся от одиночества...

С одиночеством искала сладу Манинья или еще с чем-то, чего сама не могла понять.

Ночь всегда была добра к ней, а теперь ночами творились странные вещи. По ночам плакала девочка, которая не оставляла Манинью, плакала возле души той, ненавистной женщины...

Спасательная экспедиция охрипла, крича наперебой: «Фернандо! Каталина!» И наконец-то их старания увенчались успехом. Они увидели мерцающий огонек, и на их зов откликнулись. Победа! Пропавшие отыскались! Их обнимали, дали выпить по глотку спиртного, чтобы согрелись. Как выяснилось, Каталина ухитрилась упасть в яму с водой, они вымокли насквозь, сушили одежду, но... Но если не подхватят пневмонию, то можно считать, что все окончилось наилучшим образом.

Лучшим или не лучшим, Каталина для себя не решила. Фернандо не перешел границ джентльменского поведения, но непрестанно пытался это сделать. Ощущение надежности, которое приносит дружба, разлетелось в прах. Фернандо втянул Каталину на зыбкую почву любовных притязаний, и она должна была положить этому конец. Не в ее характере было терпеть то, что ей не нравилось.

Они стояли у ее дома.

— Спокойной ночи, Каталина. Еще одно приключение в твоем списке, — прощаясь, сказал Фернандо шутливо.

— Длинном списке, — подхватила шутку Каталина.

— Но наше приключение не закончилось, мы продолжим его, — закинул удочку на будущее Фернандо.

— У нас будут разные приключения, — ответила Каталина, сделав ударение на слове «разные», и, помахав Фернандо, ушла в дом.

Рикардо тоже побывал этой ночью в сельве. Разве мог он усидеть на месте? А что, если и в самом деле случилась беда? Но сердце говорило ему совсем о другой беде. И беда эта была только его, Рикардо Леона!

Он не наглел ни Каталину, ни Фернандо. Он и не хотел их найти. Как бы он выглядел в их глазах? Третий лишний. Он нашел, а вернее, его нашла Манииья Еричана.

— Луна ничего не сказала мне, но прислала тебя. Нас свели лупа и эта темная ночь, чего они хотят от нас? — спросила Манинья.

— Что ты здесь делаешь, Манинья? — вместо ответа спросил Рикардо.

— Не задавай вопросы, на которые нельзя ответить. Ты искал добычу, Леон? Если добычу, то ты наглел ее.

— Я не искал добычу.

— Чем еще может заниматься мужчина ночью, если не охотиться?

— Не задавай вопросы, на которые нельзя ответить, Манинья.

— Признаю, я проиграла и отвечу на твой вопрос: я разговаривала с луной. Ты тоже?

— Нет, я не говорил с этой сеньорой.

— Я знаю, ты не умеешь говорить с женщинами, Леон. А в глазах у тебя грусть и одиночество, нет, я ошиблась, — ярость.

— Подумать только, ты ухитрилась что-то увидеть в моих пустых глазах! Но ты ошиблась, там нет ни грусти, ни одиночества, ни тем более ярости.

— Не лги, Леон, лучше посиди рядом со мной. Рикардо не сел рядом с Маниньей, но и не ушел, он ждал, что она еще скажет.

— Что ты теперь будешь делать со своей жизнью, Леон?

— Пойду и лягу спать.

— Когда ты был свободным, у тебя была река и лодка. Теперь ты батрак. Что стало с твоей гордостью, Леон?

— Что тебе сказала луна?

— Она рассказала мне об охотнике, который вышел темной ночью на поиски самки, чтобы вырвать ей сердце, но она устроила ему ловушку и сама вырвала сердце охотника. Это произошло сегодня ночью, Леон?

— Я уже сказал, я не охотился.

— Нет? — Манинья улыбнулась. — Когда захочешь вернуться к свободной жизни, к реке, найди меня. Только сделай это побыстрее. Не жди, пока Манинья тебя разлюбит и ты останешься ни с чем.

Вот что принесла эта ночь Рикардо, вот с чем он пришел в дом, вот с чем остался до утра...

Глава 20

Утро началось новыми сюрпризами. Жанет с утра искала Антонио и была несказанно удивлена, увидев его на дереве, где он мастерил маленький домик. Вот так сюрприз!

— Что ты там делаешь? — закричала она. — В поселке полно работы, а ты? Или это тоже для туристов?

Антонио застигли врасплох.

— Нет, это моя маленькая причуда. Знаешь, я с детства мечтал о таком домике и никогда не находил подходящего дерева, а тут вдруг нашел.

— Какая прелесть, пупсик! — Жанет пришла в восторг. — А почему ты мне никогда об этом не рассказывал?

— Стану я тебе рассказывать о каких-то глупостях!

— Зачем ты врешь, Антонио? Зачем ты врешь? — девичий голосок дрожал от обиды.

Тоненькая Лус Кларита стояла и широко открытыми глазами смотрела на Антонио, красавца Антонио, героя ее мечты.

— А-а, и ты тут, замарашка? Ну-ка скажи мне, что это за домик? — Жанет подбоченилась и, прищурившись, ждала ответа.

— Это будет центр, — начал Антонио, всячески стараясь, чтобы Лус Кларита поняла ситуацию и придержала язык за зубами.

Но Лус Кларита прекрасно поняла ситуацию и ни за что не хотела молчать.

— Этот домик он делает для меня, — твердо сказала она.

— Ах вот как? — Жанет вся напружинилась.

— Да, делает в доказательство своей любви. В этом домике Антонио станет первым в моей жизни мужчиной!

Жанет просто онемела от этой немыслимой бесстыдной наглости, но немота ее продолжалась недолго.

— Какая прелесть, — прошипела она. Если бы кобра заговорила, то, наверное, она выговорила бы это точно так же. Но змеиного в Жанет было мало, она тут же начала орать: — Я ношусь как наскипидаренная, выцарапываю им туристов! Делаю дело! А он тут домики деревенской грязнуле строит! Ты что, совсем рехнулся, Антонио?!

Можешь не отвечать! Я и так вижу, что рехнулся! Пара идиотов! Но мне в этом сумасшедшем домике делать нечего!

Разъяренная Жанет пулей понеслась по тропинке. Антонио постоял секунду в полной растерянности. Лус Кларита хотела его о чем-то спросить.

— Потом, Лус, потом, — отмахнулся от нее Антонио и ринулся вслед за Жанет.

Перепалка, которую слышал Абель, тоже была для него немалым сюрпризом.

— Тихоня, тихоня, а с городским-то у тебя шуры-муры, — сказал он, появляясь перед окаменевшей Лус Карлитой будто из-под земли.

— У меня с ним ничего не было, — прошептала едва слышно Лус Карлита.

— То-то городская дамочка так орала. Она вас застукала, в этом все дело. Вот я расскажу маме про твои шашни!

— Пожалуйста, Абель, не надо, — взмолилась Лус Карлита.

На нее свалилось столько бед, что бедная Лус Карлита вконец отчаялась.

— Ладно, ладно, погожу еще, но теперь ты будешь слушаться меня, Лус Кларита!

Абель засмеялся, глядя, как Лус Кларита убегает от него со всех ног. Он был доволен, девчонка теперь будет ублажать его, станет как шелковая. А то ведь она строптивая и себе на уме, эта девчонка!

Не обошлось без сюрпризов и у Каталины. Они с Паучи переставляли в доме мебель, освобождая комнаты для туристов, когда вошел Рикардо.

— А почему ты не на полосе? — спросила Каталина.

— Я больше не буду там работать, — ответил он. Каталина решила, что ослышалась.

— Что-что? Я не поняла, — переспросила она.

— Я больше не буду там работать, я пришел сказать, что ухожу.

Вот это был удар так удар.

— Ты не можешь уйти, у тебя есть обязательства, — Рикардо буквально выбил у Каталины почву из-под ног: как он смеет так поступать, когда вот-вот должны приехать туристы?

— Нет у меня никаких обязательств ни перед тобой, ни перед кем другим. Я ухожу и точка. Я не хочу иметь с тобой дела, Каталина. Иди в лавку, я принесу туда все, что купил у твоего отца. Я ничего не должен ни тебе, ни доктору Фернандо.

Ах вот в чем дело! Каталина мгновенно вспыхнула:

— Тогда освободи и комнату, Рикардо. Она понадобится мне для туристов!

— Освобожу и комнату. Вечером она будет свободна.

— И правильно сделаешь, мне и благодарить тебя не за что, Рикардо.

— А за послушание? — оставил за собой последнее слово самолюбивый лодочник.

Каталина тут же побежала советоваться с Фернандо.

— Рикардо уволился, так что мы остались с одними рабочими.

— Да что ты? И где же они? Я был на полосе и не нашел ни одного. Встретил Манинью, спросил, она тоже ничего не знает. Нет, так больше невозможно работать!

Нам нужно принимать какие-то меры.

И Каталина решила срочно принять меры. Она отправилась к Манинье. Она не верила, что Манинья могла чего-то не знать, — эта женщина всегда все знала.

Манинья была спокойна и, как всегда, медлительно-величава, тогда как Каталина буквально вся пылала от гнева и обиды — ее обманули, ее подвели, над ней чуть ли не издевались!..

— Вижу, ты надумала всерьез подружиться с Маниньей Еричаной, — приветливо сказала Манинья Каталине. — Мне это нравится, Миранда. Манинья любит, когда ее навещают друзья.

— Это не дружеский визит, Манинья. Ты устроила мне ловушку. Я хочу, чтобы ты мне объяснила...

— Объяснила? Манинья никому не дает объяснений.

— Ты не выполнила договора, Манинья. Где твои люди? Почему ты их забрала?

— Кто сказал тебе такую глупость, что их забрала Манинья? Они свободные люди. Просто они, наверное, устали.

— Ты лжешь, Манинья! Эти люди ничего не делают без твоего приказа. — Глаза Каталины метали молнии, и это даже понравилось Манинье.

— Ты еще слишком молода, чтобы упрекать Манинью, — покровительственно сказала она, — и «ловушку» я тебе прощаю. Я хочу, чтобы мы стали друзьями, и запомни: если Манинья дает слово, Манинья его выполняет.

— Вот я и ловлю тебя на слове. Давай заключим с тобой новый договор. Мне нужна лодка, чтобы возить туристов к водопаду. Могу я арендовать у тебя лодку?

— Если ты мне заплатишь тем, что я попрошу.

— Заплачу, это не слишком дорого.

— В сельве все дорого, подруга, в сельве все дорого.

— Значит, я могу рассчитывать на твою лодку, и сколько это будет стоить?

— Я подумаю, но имей в виду, что я отдам только лодку, люди мне самой нужны.

— Хорошо, Манинья. — С этим Каталина и ушла.

Когда она ушла, Такупай сказал:

— Вот нашелся человек, который может противостоять тебе, Манинья.

—Пусть наслаждается своим могуществом, Гуайко, пусть наслаждается, пока может.

Она деловая женщина, должно быть, в мать. Потому что отец у нее глупец, Гуайко, настоящий глупец...

— Я тоже уверен, что она в мать, — согласился, покачивая головой, Такупай.

Он недолго оставался дома. Когда Манинья хватилась его, оказалось, что Такупай куда-то ушел. Манинье это не понравилось. «Что-то плохое задумал Гуайко, что-то плохое», — думала Манинья, сузив глаза.

А Такупай искал Каталину, он успел обойти весь поселок, а повстречал ее у самого крыльца ее дома. Она возвращалась, сообщив Фернандо об удаче с лодкой.

— Почему ты не послушалась Такупая? — спросил он, войдя за Каталиной в дом. —

Почему ты не носишь его бусы? Неужели ты не понимаешь, что тебе грозит опасность? Тебе нужна помощь. Надень бусы Такупая. Послушайся его, береги себя.

У Каталины и так было слишком много неприятностей, она не хотела слышать еще об одной. Она отстранялась от всего, что исходило от Маниньи, и, хотя этот человек спас ее, он тоже был слугой этой женщины. И похоже было, что Манинья решила запугать Каталину, а Каталина твердо решила не поддаваться страху. И вообще она была занята совсем другим. Она горько раскаивалась в своей утренней вспышке.

Проведя полночи в сельве с Фернандо, который не мог совладать с собой, который невольно пытался воспользоваться каждым случаем, посягая на нее... Даже после того, как она свалилась в яму и они сушили одежду... Каталина простила Фернандо, она могла понять и это. Но часть уважения, которым он пользовался в ее глазах, он потерял. И тем более достойным человеком ей показался Рикардо, который ни разу не воспользовался обстоятельствами, даже самыми благоприятными, и, возможно, куда с большим основанием, чем Фернандо... Истинным ее другом был Рикардо. И сейчас, в трудную для себя минуту, она теряла его. Отцу было гораздо лучше, но он был все же еще болен и был далеко. Она оставалась без опоры, без защиты. Только сейчас Каталина поняла, как много значил для нее Рикардо Леон, и не только потому, что она его полюбила. Гордая Каталина была честна сама с собой и в одну из минут признала для себя горькую истину своей любви. Но теперь она поняла, что полюбила достойного человека, который все это время был ее настоящим другом. И не хотела его потерять. Дома она поняла, что Рикардо еще здесь, и отправилась к нему. Услышав шаги, он окликнул:

— Бенито! Иди-ка помоги мне!

— Это не Бенито, это я, — сказала Каталина, входя.

Рикардо был занят сборами.

— Осталось совсем немного, — сказал он, обводя рукой собранные вещи, — и комната будет свободна.

— Оставайся. Я не хочу, чтобы ты уходил, — сказала Каталина.

— Не понял, — в голосе Рикардо было искреннее недоумение.

— Я не хочу, чтобы ты уходил. Я хочу, чтобы ты остался, — повторила Каталина. — Это твоя комната.

— С чего вдруг? И что я буду за это должен? — Ничего. Мне просто этого хочется.

Доставь мне такое удовольствие.

— Значит, доставить тебе удовольствие?

— Да, я прошу тебя, останься в этом доме, в этом поселке.

— Но с чего вдруг, ты можешь объяснить?

— Мне кажется, так будет правильно, иначе ты окажешься на улице. Тебе негде будет спать.

— Кого ты хочешь обмануть, Каталина? Ты уже сказала, что тебя не волнует, что со мной будет, и я убедился, что это так и есть на самом деле. А теперь вдруг такая неожиданная перемена. Скажи мне правду: чего ты хочешь?

— Тогда и ты скажи мне правду. Почему ты так на меня рассердился? Ты же сказал, что уходишь от меня, что не хочешь иметь со мной дела. Что я тебе сделала, Рикардо Леон?

— Ничего. Вы взрослая женщина, сеньорита Миранда, и вольны распоряжаться своей жизнью по своему разумению. Ко мне вы не имеете никакого отношения, поэтому ваши поступки никак не отражаются на моей жизни.

— Взрослая женщина, которая поступает по своему разумению? Взрослая женщина, которая тебе безразлична? Я всегда считала, что ты слишком много врешь, Рикардо, а теперь должна сказать, что врать ты не умеешь! — Каталина снова вспылила: да что же это такое?! Он обидел ее, она пришла к нему мириться, а он, видите ли, ломается!

Но в глазах Рикардо все выглядело совсем по-другому: он уже соединил Фернандо и Каталину, сделал ее счастливой с Фернандо, а теперь эти двое хотят держать его при себе, чтобы опять и опять унижать...

— Ты тоже не умеешь врать, хотя и не сказала мне до сих пор правды. Скажи, что тебе от меня нужно? Что могу дать тебе я, чего не может дать Фернандо Ларрасабаль?

— Какое отношение имеет Фернандо к нашему разговору? — еще больше рассердилась Каталина.

— Полагаю, самое прямое. Ты же пришла говорить о работе. Тебе нужна моя помощь с полосой, с туристами. Так скажи честно и прямо, гордячка!

— Хорошо, я скажу все честно. Ты мне нужен. Мне нужен такой человек, как ты, чтобы что-то изменить в этом поселке, в се льве.

— Неужели ты такая одержимая, Каталина Миранда?

Но Каталина, как все гордецы, жалела о том, что высказала свои чувства так прямо.

— Но, я вижу, твои обиды тебе дороже! — оскорбленно сказала она. — Ладно! Нет незаменимых людей на свете!

В комнату вошел Бенито, и его приход Рикардо счел наилучшим выходом: их разговор с Каталиной снова зашел в тупик.

— Поторопись, Бенито, нам нужно освободить комнату, — распорядился Рикардо.— А где мы будем спать? — спросил простодушный Бенито.

— Вы будете спать здесь, — ответила вместо Рикардо Каталина. — Никто вас не выгоняет. Только убеди своего хозяина. У меня ничего не получается, — с этими словами Каталина злила.

Однако Рикардо все-таки увязал вещи, он твердо решил спуститься вниз по реке и попросить индейцев построить лодку. Мотор он все-таки сумел починить.

А там что Бог даст...

Фернандо безуспешно искал Каталину. Куда она могла запропаститься в этом поселке с пятачок? Если только не захотела запропаститься...

Каждый день навещала Тибисай свой колдовской камень, навестила она его и сегодня и рассердилась. Кто посмел насыпать на него пепла? Наверняка лодочник — он один курящий у них в поселке. И вдруг она громко вскрикнула: рядом с камнем лежал мертвец! Господи твоя воля! Тибисай наклонилась и увидела, что это Каталина Миранда. Она лежала застывшая, похолодевшая.

С плачем Тибисай стала трясти ее, растирать ей руки, грудь...

— Каталина, доченька, — причитала она. — Приди в себя. Ты не можешь умереть! Ты не умрешь!

И вдруг ей показалось, что в Каталине затеплилась жизнь. У нее появилось слабое, очень слабое дыхание. Похоже, она была в глубочайшем обмороке, но это все-таки не смерть. Благодаря стараниям Тибисай, Каталина стала приходить в себя, но была еще слишком слаба и словно в каком-то полусне. Сколько она пролежала у колдовского камня, она не знала. Тибисай помогла Каталине сесть. Каталина села, привалившись к камню, руки ее были бессильно опущены, взгляд словно бы заволокла пелена, но она уже дышала и старалась вздохнуть полной грудью.

— Посиди здесь, деточка, посиди, — торопливо говорила Тибисай. — Я сейчас сбегаю в поселок, приведу на помощь людей и тут же вернусь. Подожди немного.

Подожди. Все уже хорошо, детка. Все хорошо, дорогая!

Тибисай побежала в поселок. За помощью она кинулась к Мирейе, которая как раз сидела и беседовала с падре. Они перепутались не меньше, чем Тибисай.

Но, слава Богу, за время их отсутствия ничего страшного у камня не произошло.

Каталина была слаба по-прежнему, но ясное сознание вернулось к ней, а тяжесть, давившая на грудь, отпустила. Теперь она дышала.

— Часто с тобой такое? — спросила Мирейя.

— В первый раз. Сама не знаю, что это. Наверное, потрясения, что идут одно за другим: сначала болезнь папы, потом туристы...

Тибисай, Гамбоа и Мирейя помогли Каталине добраться до дома.

— Я побуду с тобой, — сказала Мирейя.

— У тебя, наверное, дела, — стала отказываться Каталина. — Со мной, правда, уже все в порядке. А если что, есть Паучи.

— Нет-нет, — не согласилась Тибисай, — пусть с тобой посидит Мирейя, уж она-то знает, когда и что нужно сделать. А в баре я и одна справлюсь.

— Тибисай! Я только попрошу тебя об одном, — начала Каталина, — все в поселке и так возбуждены. Скоро сюда приедут туристы. Пожалуйста, не говори никому, что со мной случилось. Хорошо? Не нужно лишних разговоров.

— Могила! — пообещала Тибисай. — Вот увидишь, могила...

Мирейя предложила Каталине позвать Рикардо, как-никак он имеет какое-то отношение к медицине. Но Каталина отказалась наотрез и рассказала Мирейе, что тут у них произошло. Мирейя ласково посмотрела на нее.

— Ты влюблена, а он ревнует, — сказала она.

Дорогой Тибисай сказала падре:

— Хотите, я скажу вам правду, падре, что произошло с бедной Каталиной?

— Что же с ней произошло? — заинтересовался падре.

— На ней порча, — ответила Тибисай.

— Что значит порча? — не понял Галавис.

— Да-да, порча, — подтвердила Тибисай, — у нее внутри смерть. Она уже не такая, как прежде, падре. И еще неизвестно, что сделали с ее душой...

— Неужели, Тибисай, ты в это веришь?

— Еще бы не верить, когда так оно и есть. И вы тоже должны верить, раз вы священник. Дьявол-то повсюду расставляет свои сети... И теперь вам, падре, просто необходимо отслужить мессу, чтобы прогнать всех злых духов, которые есть в поселке. Вы поняли меня, падре?

Падре давно понял, что без мессы не обойтись. Он даже предпринял усилия и стал учить молитвы, но понял, что с этим ему не справиться. Что ни день, он жаловался Гамбоа:

— Ты слышишь, Гамбоа? Мне этого не одолеть! Придумай что-нибудь, Гамбоа!

Мирейя, вернувшись поздно вечером, увидела, что падре спит и рядом с ним лежит раскрытый молитвенник. Она растроганно посмотрела на него: ангел Божий, да и только!

— Завтра будет великий день, — сказала она открывшему глаза падре. — Вы, я вижу, к нему готовитесь. Завтра вы отслужите первую мессу. Завтра к нам приедут туристы. Завтра будет великий день!

Глава 21

Сан-Игнасио жил ожиданием. Все готовились к встрече туристов. Лола с Дейзи ссорились по десять раз на дню, заранее деля клиентов и считая доходы. Но этим лучезарным утром все сияли, сегодня должно было состояться чудо, сегодня их поселок приобщится к благосостоянию и прогрессу!

Гаэтано написал разноцветными буквами большой плакат по-английски: «Добро пожаловать в Сан-Игнасио-де-Кокуй!» Плакат водрузили возле пристани, каждый сходил и полюбовался на него, а потом высказал критические замечания. Одни говорили — бледен, другие — мелковаты буквы, но Гаэтано отмел всю критику.

— Италия — страна великих художников, а я — итальянец, — заявил он и разом успокоил всех.

Маленькую площадь, свои дома жители украсили цветами. Инграсия еще рано утром напекла целый поднос аппетитнейших пирожков, которыми собиралась встретить дорогих гостей. Сержант Гарсия благородно предложил Инграсии пожить с мальчуганами в помещении полицейского участка на время приезда туристов, и мальчишки пришли в необыкновенный восторг, увидев двухъярусную кровать, на которой они будут спать. Мирейя забрала к себе Паучи и Жанет. Каталина устроила спальню в лавке. Кто на полу, кто в кладовке, но все обеспечили себе ночлег, и теперь, нарядившись в свою самую лучшую одежду, собрались на площади: падре наконец-то должен был отслужить мессу.

На столике красовались все святыни деревни: икона Спасителя, фигурка Девы Марии, святых Бернарда и Иеронима. Инграсия поставила свечи в подсвечниках, положила Библию. Все приготовились внимать слову Божьему. Не готов был один только падре.

Он улыбался, поправлял очки и то и дело отходил куда-то в сторонку, очевидно желая сотворить свою, особую молитву. Молитва у падре была в самом деле особенная.

— Гамбоа! — молился Галавис, воздевая глаза к небу. — Сейчас же сотвори какое-нибудь чудо! Я понятия не имею, как мне служить эту мессу! Придумай что-нибудь и избавь меня от разоблачения.

Инграсия прервала молитвенные размышления падре: люди заждались, пора было начинать.

Галавис про себя кипятился, он негодовал на Гамбоа. Подумать только! Оставить его в такую минуту! Но делать было нечего. Он подошел к импровизированному алтарю и благословил свою паству. На него смотрели счастливые и благодарные глаза Мирейи, доверчивые и ожидающие Лус Клариты, растроганные и умиленные Дейзи и Лолы. Падре и сам растрогался, так растрогался, что никак не мог начать мессу.

На помощь ему пришла Инграсия.

— Не могли бы вы сказать нам, падре, проповедь о туристах, надежде и прогрессе, — попросила она.

Галавис воодушевился, тема надежды была необыкновенно близка ему.

— Вы, конечно, слышали, — начал он, — что надежда умирает последней...

Падре говорил, говорил, может быть, не слишком складно, но искренне и прочувствованно:

— И все мы с большой надеждой ждем туристов, которые означают для нашей затерянной деревеньки связь с большим миром и прогресс. Мы ждем их все вместе, как одна большая семья. Да-да, именно семья, и, поверьте, это очень важно!

Поверьте мне, говорю я вам, потому что я — круглый сирота. Моя мать умерла, когда я был совсем маленьким. А теперь я обрел семью. Моей семьей стали жители Сан-Игнасио, и я благодарен нашему Отцу Небесному за то, что теперь я не одинок...

При этих словах все женщины вытерли невольно набежавшие слезы. И падре тоже вытер глаза. Он завершил свою «проповедь», и все дружно сказали: «Аминь». Месса была закончена.

— А причастие? — осведомилась добросовестная Инграсия.

— Это дело особое, — отвечал падре, — мне еще надо к нему подготовиться.

Подготовиться так подготовиться, простодушные жители Сан-Игнасио опять согласились с падре. И искренне поблагодарили его за чудесную мессу. Их очень растрогала проповедь. Галавис и на этот раз был спасен, спасен верой своих прихожан. Они успели поверить, что падре у них человек необыкновенный, поэтому не удивились необычной мессе. Наоборот, поблагодарили за то, что хоть на миг почувствовали себя одной большой семьей.

К падре подошли и пожали руку сержант Гарсия и доктор Фернандо, им тоже понравилась проповедь.

Как же счастлив был Галавис! Страшное испытание, которое дамокловым мечом висело над ним днем и ночью, было позади. Камень свалился с души Галависа, и он с энтузиазмом принялся готовить пунш для туристов. В крепких напитках он разбирался куда лучше, чем в причастии.

Ажиотаж, которым был охвачен весь поселок, не коснулся лишь одного дома, дома Маниньи, в нем царила мертвая тишина. Но ее нарушил Рикардо, он вошел, и вошел не один, — Леон принес Манинье подарок: детеныша ягуара. Манинья оценила его старания, в глазах ее зажегся счастливый блеск.

— Мужчина наконец-то вышел на охоту, — сказала она вместо приветствия. — Ты убил, чтобы порадовать Манинью? А разве ты не знаешь, что нельзя оставлять детеныша без матери?

Рикардо с Маниньей смотрели на изящную пятнистую кошечку, настороженно сидевшую на небольшом столе, куда ее посадил Рикардо.

— Я нашел его, когда мать была уже мертва, — ответил Рикардо. — Надеюсь, Манинья — хорошая мать, она знает, как обращаться с ребенком?..

— Манинья никогда не была матерью, — сурово ответила она. — Или ты не слышал, что говорят о Манинье в сельве?

— Говорят, что она — колдунья и дружит с дьяволом. Так ты отказываешься от моего подарка?

Манинья рассмеялась и погладила бархатистую шкурку звереныша, тот не сопротивлялся, он почувствовал руку хозяйки.

— И чего же хочет лодочник за такой красивый подарок? — спросила Манинья. — Говори, Леон. В жизни ничего не делается даром.

— Твою лодку. Сдай мне ее в аренду, — попросил Рикардо.

— Зачем тебе лодка?

— Хочу отвезти мотор в индейское поселение.

— За такой дорогой подарок ты просишь такую малость? — Манинья смотрела на Рикардо испытующе. — Манинья — дорогая женщина. Никто не знает, как ей угодить.

— Так ты дашь мне лодку? — продолжал настаивать Рикардо, с улыбкой глядя на счастливое лицо Маниньи.

— Не знаю, чему больше рада Манинья, солнечному утру или блеску, который виден в глубине твоих глаз, — ответила ему Манинья.

Сегодня все вокруг нее вспыхнуло жарким золотым огнем, потому что ее мужчина наконец-то пустился в путь. После долгих недель бездеятельности и плена он был опять на свободе. Ее мужчина выбрал волю и сельву, а значит, он скоро придет к Манинье, повелительнице и владычице сельвы.

— Ты можешь взять лодку, Леон. Твой подарок разбудил во мне нежность, — сказала Манинья, ласково поглаживая солнечную пятнистую кошечку.

— А я и не знал, что Манинья способна на нежность, — усмехнулся довольный Рикардо.

Чем он был доволен: полученной лодкой? Или нежностью? Кто это мог сказать...

— Манинья — женщина, настоящая женщина, Леон. Манинья — очень нежная женщина, — отвечала сияющая Манинья.

Манинья проводила взглядом Рикардо, держа на руках кошечку. А потом отправилась с маленьким ягуаром в сельву. На полянке она опустила его на землю. Тот жадно принюхался, оглянулся и двинулся вперед.

— Иди в сельву, малыш, — напутствовала его Манинья. — Начинай жить. Ты — свободен. Ты вошел в жизнь Маниньи и оставил в ней след, любовь мужчины, блеск и нежность в его глазах. Ягуары по-прежнему добры к Манинье. Живи и ты, малыш!

Бенито и Рикардо наконец-то дотащили мотор до лодки. Бенито не мог понять своего патрона: с чего это он вдруг собрался уезжать? Сейчас в Сан-Игнасио начнется самое интересное: сюда приедут туристы! Им с патроном нужны деньги, они смогли бы их заработать! К тому же здесь была «рыженькая». Бенито не сомневался, что рано или поздно она обратит на него внимание, ведь она до сих пор не помирилась со своим женихом. Нет, патрон сам не знает, что делает, — ему нравится Миранда, он от нее уезжает, Манинья ему не нравится, он к ней идет...

Тибисай, которой было дело до всего, что творится в деревне, тоже не одобрила поступок Рикардо.

— Как тебе пришло в голову взять лодку у самого дьявола? — упрекнула она его.

— Дьявола нет, Тибисай, — нехотя ответил Леон, — лично я его не видел.

— Зато его видела Каталина и чуть не умерла, бедняжка, — не утерпела поделиться новостью Тибисай.

— Опять бабьи сказки, — сказал Рикардо, но внутренне весь напрягся: не иначе у Каталины опять было удушье...

Обиженная Тибисай уже готова была рассказать все как есть, но ей помешала сама Каталина, которая с возмущением смотрела на Рикардо, на мотор, на лодку.

— Ты работаешь теперь на Манинью? — приступила она к нему с расспросами. — Ушел от меня, чтобы работать на нее?!

— У тебя вчера опять повторилось удушье? — ответил вопросом на вопрос Рикардо.

— Я прекрасно себя чувствую, — гордо ответила Каталина. — А лодку я заберу! Я не позволю тебе портить мне жизнь!

Каталина ушла до того разъяренная, что Бенито только головой покачал.

— Ты видишь, нам нечего делать в этом поселке. Чем быстрей мы уедем, тем лучше! — со вздохом сказал Рикардо.

Но им не удалось уехать так быстро, как хотелось Рикардо. На реке показалась лодка под красным тентом, в ней сидело множество народу. Не иначе туристы.

— Туристы! Туристы! — кричала Тибисай, колотя изо всех сил в кастрюлю.

В один миг вся деревня выстроилась на пристани. На первом месте стоял сержант Гарсия в парадном мундире и фуражке. Он готовился произнести торжественную речь.

Однако первая лавровая веточка досталась все-таки лодочнику, который хмуро стоял в сторонке: именно к нему подскочила крашеная блондинка с большими голубыми глазами.

— Фернандо? — радостно воскликнула она. — Именно таким я вас себе и представляла, — в глазах ее сияло откровенное восхищение.

Рикардо кривовато улыбнулся, и девица осеклась.

— Вы ошиблись, сеньорита...

К ней подбежал настоящий Фернандо.

— Ингрид, гид-переводчик, — отрекомендовалась голубоглазая блондинка.

Туристы высыпали на берег. Тут были китайцы, американцы, немцы. Встречали их аплодисментами и белозубыми широкими улыбками. Гости с любопытством оглядывали поселок: соломенные крыши, удивительные растения, необыкновенные цветы, яркие, похожие на цветы, птицы... Поселок им нравился.

Сержант произнес свою давно заготовленную речь. Суть ее сводилась к следующему: туристы попали в рай! Здесь не нужны никакие бумаги, удостоверения, паспорта!

Здесь нет воров и преступников. Здесь царит порядок, и только порядок!

Женщины принялись размещать приезжих. Две семейные пары и одинокие молодые люди поместились в гостинице. Инграсия повела к себе китайцев, Каталина — недавно поженившуюся немолодую пару, которая совершала свадебное путешествие, а заодно и переводчицу Ингрид. Ингрид здесь явно нравилось.

— Рай, настоящий рай, — вздыхала она, вспоминая красавца с пристани.

Но без бумаг, как оказалось, не обойтись и в раю. Она вдруг вспомнила, что в Сан-Карлосе ей передали пакет для местной полиции. Паучи тут же вызвалась отнести его сержанту Гарсии. Паучи убежала, зато пришла Мирейя, ей в баре не хватило стаканов, а вместе с ней пришел и падре Гамбоа. Ингрид положительно были по вкусу здешние мужчины, она не преминула пококетничать и с падре. Падре в ответ расцвел улыбкой. Они уселись за столик, ведя самый что ни на есть любезный разговор. Мирейя неодобрительно поглядывала на Ингрид, эта женщина ей явно не нравилась. Она не нравилась ей тем больше, чем оживленнее говорил с ней падре... Вдруг Ингрид заметила лежащий на полу пакет. Она подняла его, заглянула и первое, что увидела, — портрет падре: «Галавис — преступник, сбежавший из тюрьмы в Боливаре».

— Это пакет, адресованный в полицию, — пролепетала она.

Падре мгновенно выхватил у нее листок. Ингрид была очень бледна. Ее бледность заметила даже проходившая мимо Каталина.

— Что с тобой, Ингрид? Тебе плохо? — забеспокоилась она.

— Думаю, от жары, она еще не привыкла к сельве, — ответил вместо Ингрид падре.

— Тебе нужен свежий воздух, не правда ли, дочь моя? Пройдемся на реку!

Ингрид смотрела на него расширенными от ужаса глазами, но покорно последовала за ним. Этот рай, похоже, оборачивался адом...

— Вы не падре, вы — преступник, — прошептала она, когда вокруг уже никого не было.

— Правильно, — согласился Галавис. — И что ты сделаешь? Заявишь, чтобы меня арестовали? Не советую, дочь моя, — со значением произнес он. — Для здешних людей я — падре, меня здесь любят, уважают. Неужели ты хочешь все испортить? В сельве происходит много страшных вещей — в кого-то нечаянно стреляют, кого-то похищают... Ты ведь не хочешь потерять работу? Не желаешь себе зла, правда ведь, дочь моя? Так что помалкивай и называй меня, как все — падре Франсиско Игнасио Гамбоа. Запомнила, дочь моя?

Падре говорил ласково, а Ингрид только кивала и кивала в ответ. Она попала в ловушку. Другого выхода у нее пока не было.

Когда они вернулись с прогулки, Ингрид была прежней жизнерадостной Ингрид. Что творилось у нее на душе, никто не знал. Внешне она была совершенно спокойна.

Ингрид обсудила с Фернандо программу. Программа выглядела весьма заманчиво: вечером праздник в баре по случаю приезда, выпивка бесплатно. На другой день после завтрака для желающих посещение водопада, затем пикник на лоне природы, вечером ужин в баре. На третий день прогулка по Тропе орхидей.

— Ну хоть тут все в порядке, — вздохнула про себя Ингрид.

Откуда ей было знать, что завтрашняя экскурсия к водопаду была пока только мечтой Фернандо. Лодки, чтобы везти туристов, у них до сих пор не было...

Но сейчас весь поселок готовился к вечернему шоу. Бенито надеялся своими серенадами «рыженькой» заработать кучу реалов. И Рикардо махнул на мальчишку рукой: пусть делает, что хочет... Сам он отправился к Манинье.

— Я думала, ты уже далеко, плывешь вниз по реке, — встретила его Манинья.

— Я задержался, уеду, наверное, ночью, и дня два меня не будет, ты не против? — спросил Рикардо, усаживаясь в кресло.

— Выпей александрино, пока ты не уехал... Они сидели, пили александрино и смотрели друг на друга, и Манинья знала: час ее счастья близок.

— Где детеныш? — спросил Рикардо, ища взглядом и не находя красавицы кошечки.

— Разве ягуар будет жить в четырех стенах? Он получил свободу, — отозвалась Манинья. — Я оставила себе его нежность. Надеюсь, ты не задержишься надолго?

— Тебе понадобится лодка? — осведомился Рикардо.

— Нет, ты...

В дверь вошел Такупай, предупреждая о приходе гостьи, и следом — Каталина.

Каталина чувствовала себя преданной, униженной, оскорбленной, но никто бы не заподозрил этого, взглянув на гордую красавицу. Она не удостоила вниманием Рикардо, хотя чувствовала всем своим существом: он здесь, он сидит с этой женщиной...

— Я пришла за лодкой, Манинья. Ты дала мне слово, — резко и отчетливо произнесла Каталина.

— Я отдала ее Леону, он хорошо заплатил за нее, — мягко протянула Манинья.

— Значит, Манинья не умеет держать своего слова? — возмутилась Каталина, прибегая к последней возможности хоть как-то воздействовать на Манинью.

— Манинья лучше знает, что ей делать, — так же спокойно отвечала Манинья.

Ей нравилось играть с этой маленькой глупой мышкой, которую она давным-давно поймала в мышеловку.

— Здесь живут одни обманщики и дикари, — в бессильной ярости бросила Каталина, слезы закипали у нее на глазах.

Она повернулась и пошла к выходу.

— До будущего раза, Миранда, — приветливо попрощалась Манинья.

— Будущего раза не будет! — отрезала Каталина и хлопнула дверью.

— У нее плохой характер, — задумчиво произнесла Манинья. — Давай я налью тебе еще александрино.

— Мне уже пора! Александрино опасный напиток, — отказался Рикардо. — А что же с лодкой? Миранде ведь в самом деле нужна лодка.

— Лодка сейчас твоя, тебе решать, что с ней делать.

— Сколько в тебе коварства, Манинья! До чего тебе нравится играть с людьми, — невесело вздохнув, сказал Рикардо.

— Это тебе нравится играть с женщинами. Но не шути с Маниньей, Леон. Не лишай ее счастья, которое она обрела, — Манинья смотрела так ласково, так доверчиво.

— Пока, милая, — он поднялся и ушел.

Леон сидел на пристани и смотрел в черную, медленно текущую воду. Смотрел в темную воду своей судьбы.

Бар сиял огнями, там шло веселье. Сержант Гарсия, обнаружив у себя конверт, адресованный Ингрид, срочно вернул его по назначению. У него опять было все в порядке, и теперь он, вырядившись в цилиндр и черный фрак с алой бутоньеркой в петлице, распевал чувствительные романсы, поглядывая на Инграсию. Бенито пел сперва смешные куплеты под гитару, которую взял из магазина Дагоберто, а когда начал плясать, то аккомпанировал ему падре, да так лихо и зажигательно, что туристы только диву давались. Гаэтано в белой манишке и голубой бабочке взял на себя конферанс.

Все веселились и смеялись от души. Не до смеха было одному только Фернандо. На завтрашний день у них так и не было лодки!..

И он пошел за лодкой к Манинье. Она приняла его очень любезно, угостила александрино, сказала, что ей нравятся упрямые мужчины...

Фернандо уже начал надеяться на успех.

— А, лодка? — сказала Манинья. — У Маниньи нет лодки, она теперь у Рикардо Леона.

Фернандо про себя чертыхнулся, но попрощался с той же любезностью. Теперь нужно было искать и обхаживать проклятого лодочника! Но выбирать Фернандо не приходилось, ему нужно было сделать дело.

Рикардо сам отправился к Каталине. Ей в этот вечер тоже было не до веселья. И физически, и душевно она чувствовала себя разбитой. Она мечтала только об одном: добраться до постели, закрыть дверь и больше никогда и никого не видеть и не слышать!

Однако как только она закрыла дверь, в нее постучали.

— Это ты, Фернандо? — спросила она.

— Это я, Каталина, — на пороге лавки стоял Рикардо. — Я пришел поговорить.

Вот уж кого никогда в жизни Каталина не хотела бы видеть!

— Уходи! Я хочу раздеться и лечь!

— Я уже видел тебя без одежды.

Похоже, Рикардо не собирался уходить. Как же она ненавидела этого человека. Как он .мучил ее, как унижал, а она была бессильна. Она! Каталина Миранда!

— Рикардо, немедленно уходи!

— Я пришел поговорить о лодке. Тебе нужна лодка?

Хорошо, она выслушает его, смирит себя и выслушает. Каталина молча смотрела на Рикардо.

— Мне нужно построить лодку. На это нужны деньги. У меня их нет. У тебя они есть. Поэтому я готов сдать тебе лодку в аренду, Каталина Миранда.

— Чем же ты заплатил Манинье, если у тебя нет денег? — не могла не съязвить Каталина.

Но Рикардо пропустил ее ядовитый вопрос мимо ушей и продолжал:

— Так ты берешь лодку или нет?

— Сколько ты хочешь за аренду?

— Сорок процентов от того, что вам заплатят туристы, — ответил Рикардо.

— Ты с ума сошел! Это огромные деньги! — рассердилась Каталина.

— А мне и нужно много денег, — спокойно согласился он.

— Ты просто негодяй! Ты пользуешься тем, что мне нужна лодка!

— Говори свою цену, — спокойно предложил Рикардо.

— Десять процентов!

— Так и быть, тридцать пять!

— Пятнадцать!

— Тридцать — и это последнее слово.

— Двадцать пять! Я тебя ненавижу!

— Возможно, я тоже. Когда нужна лодка?

— В шесть.

— В шесть я буду на пристани.

Рикардо ушел, а Каталина без сил упала на постель.

Дорогой его остановил Фернандо, но Рикардо даже не дал ему рта раскрыть.

— Если ты насчет лодки, то завтра в шесть я повезу туристов по реке. Спокойной ночи!

Да, теперь у Фернандо будет спокойная ночь! Как на крыльях полетел он в бар и успел шепнуть Жанет, что все в порядке. Надо сказать, исполнители уже порядочно приустали, хотя туристы, похоже, были довольны и от души веселились. И все же объявление Жанет пришлось как нельзя более кстати.

— Дорогие гости, шоу окончено, — сообщила она. — Завтра нам придется очень рано вставать. Нам предстоит прогулка по реке.

Туристы с улыбками стали прощаться. Дейзи ласково подхватила под руку высокого парня-атлета, рабочая пора для нее только начиналась.

День, очень длинный день, наконец-то закончился.

Утром Манинья, стоя на веранде, встречала рассвет. Шаром выкатилось золотое солнце, суля Манинье золото, много золота. Каждый день ее люди намывали золотой песок, и Пугало — больше всех. Ее мужчина ночью уехал к индейцам. Скоро он вернется. Сегодня. Самое позднее завтра. Счастливая, Манинья смотрела на сияющее солнце, смотрела на золотистую реку и увидела, что по ней плывет лодка. Ее лодка. И в этой лодке под соломенным навесом сидят чужие, пришлые люди. Лодкой правит Рикардо. Лодка плывет вниз по реке к индейцам. И радость Маниньи погасла. Недобрым взглядом она проводила лодку. А вернувшись в комнату, достала

белую талару и увидела, что снизу, будто пламя, ее охватила чернота. И тогда Манинья улыбнулась.

Глава 22

Бенито помахал рукой отъезжающей лодке. В ней было не так-то много места, и ему пришлось остаться. Но он не огорчался: «рыженькая» тоже осталась в поселке. Он не сомневался, что вчерашнее выступление произвело на нее должное впечатление, и собирался сегодня пожать лавры своего вчерашнего успеха. Откуда ему было знать, что Жанет совсем не понравились его пение и танцы. Она призналась Мирейе и Паучи, что ее «едва не стошнило от всего этого безобразия». Зато таланты Бенито пленили Паучи, она отдала должное и его мастерству, и искусству. Бенито оттащил мотор в кусты — там он будет в безопасности — и, довольный, побежал в поселок.

Мотор, ради которого Рикардо просил лодку, мотор — единственное достояние Рикардо, — тоже был оставлен на берегу...

В Сан-Игнасио царило оживление. Не все туристы пожелали ехать в индейский поселок. Оставшихся кормили завтраком, и развлекал их Гаэтано.

Дейзи, Лола, Инграсия, Мирейя и Тибисай занимались стряпней. Дейзи кокетливо жаловалась, что атлет выжал из нее все. соки, дразня Лолу, которая в эту ночь осталась без клиента и обещала себе наверстать упущенное сегодня. Работы было много. Еще бы, приготовить обед на такое количество людей! Женщины чистили, резали, жарили, месили, раскатывали, и из кухни текли аппетитнейшие запахи, обволакивая счастливый поселок.

Женщинам на кухне была нужна и мужская помощь, и тут им вполне мог пригодиться падре. Но его и след простыл.

— Странный у нас человек падре, — ворчала Инграсия. — Как пиво и водку пить да с туристами плясать, он тут как тут, а как дело делать, его не сыщешь...

Но у падре было свое дело, он отправился навестить Ингрид, которая тоже не поехала на экскурсию. Проходя, он видел, что девушка сидела и разговаривала с сержантом Гарсией. Но вот чем кончился их таинственный разговор? Теперь падре хотел узнать, выдала его эта приезжая красотка или нет. И если выдала... Лицо падре словно окаменело, и кулаки у него сжимались.

Он вошел к Ингрид без стука. Ингрид уже не выглядела такой испуганной, и это еще больше насторожило Галависа.

— Что тебе нужно? — осведомилась Ингрид. — Мне некогда, уходи.

— Хочу узнать, выдала ты меня или нет, — мягко ответил Галавис.

— Не выдала и не собираюсь.

Похоже, что Ингрид сказала правду, и падре тут же успокоился.

— Я знаю, что ты хорошая девочка, — сказал он, жадно обнимая взглядом ее пышную грудь, широкие бедра, всю ее невысокую, крепко сбитую фигурку.

Он так стосковался по женщине. Воздержание было не в характере Круса Галависа, а его отношения с Мирейей были просто мукой. А тут... Эта соблазнительная женщина с пухлым ртом и большими голубыми глазами была целиком в его власти... И...

— А ты правда хочешь, чтобы я ушел? — лицо Галависа приближалось к лицу Ингрид.

— Я ведь знаю, что нет, обманщица! — Жадные губы падре уже впились в полуоткрытый рот Ингрид, и на миг все поплыло у нее перед глазами.

— Теперь ты видишь, твой ротик создан только для поцелуев, а не для того, чтобы выдавать кого-то, — говорил Галавис, лаская Ингрид, — тебе ведь нравится это приключение. Опасное приключение с мужчиной, о котором ты ничего не знаешь... Ингрид уже отвечала на поцелуи. Она не могла не отдать должное страстности этого мужчины, и кто знает, как далеко бы зашло дело, если бы не Мирейя. Она громко звала: «Падре! Падре!» Она уже стояла возле двери, и падре вышел на ее зов.

Мирейя была просто ошеломлена.

— Вы вышли оттуда, где спит Ингрид? — спросила она.

Находчивости Галавису было не занимать.

— У Ингрид захлопнулась дверь, и она попросила ее открыть. Что тут особенного?

Пошли-ка на улицу, здесь страшная жара!

Падре действительно был весь в испарине, но вот от жары ли?

Теперь Мирейя твердо знала, что Ингрид очень дурная женщина. А что же сказать о падре, ее добром и святом падре?..

Пуэкали, вождь индейского селения, был рад гостям. Он любил человека с реки, человек с реки был хорошим. И его женщина, по имени Каталина, нравилась Пуэкали.

— Мое племя и я очень скучали по тебе, — сказал Рикардо Пуэкали. — Давненько ты не заглядывал в наши края.

— Вез лодки мне тяжело передвигаться по сельве, — сказал Рикардо. — Сейчас мы привезли тебе туристов, они приехали познакомиться с тобой и твоими людьми.

Пуэкали добродушно улыбался, глядя на приезжих, — пусть познакомятся, он ничего не имеет против, тем более если они приехали вместе с лодочником.

Каталина тоже подошла поздороваться с вождем, она хранила о нем самые лучшие воспоминания, в трудную минуту он очень помог им, и если бы не он, как знать, что было бы...

— Будьте как дома, ты и твои гости, — сказал ей Пуэкали.

Каталина, улыбнувшись, побежала к туристам, а Пуэкали смотрел ей вслед пристальным и даже испуганным взглядом. Никогда Рикардо не видел у индейца такого напряженного лица и встревоженно спросил:

— Что с тобой, Пуэкали?

— Кто заколдовал твою женщину? — спросил индеец. — За ней неотступно следует мертвый. Он хочет забрать ее с собой.

— Я ничего такого не вижу, — попытался возразить Рикардо. — Она счастлива, весела, даже излишне весела все последнее время, — с невольной горечью проговорил он, глядя на смеющуюся Каталину, которая что-то объясняла туристам.

— Ты человек сельвы, Леон, и не смейся над тем, что видит и знает Пуэкали.

— Я никогда не смеюсь над друзьями. Просто я ничего не замечаю. По-моему, у нее много сил и она хорошо себя чувствует.

— Твоя женщина почти мертва, Леон. Она ничего не знает о мертвеце, но я его вижу. Это сильное колдовство, очень сильное. Береги свою женщину, лодочник, береги хорошенько...

Манинья была довольна: ее люди намывали ей каждый день немало золота. Меньше всех намывал Гараньон. Она отняла у него глаз и подарила кожаный наглазник, а он служил ей и всегда бунтовал. Работал на Манинью и крал ее золото. Манинья знала об этом. Украденное золото она выигрывала у Шраньона в кости. Не было равной Ма-нинье в этой игре. Да и в других играх тоже. А вот Пугалу, что служила ей верой и правдой, Манинья решила купить новое платье. Эта женщина заслуживала подарок. И Манинья послала Такупая в лавку за платьем. Такупай взял с собой и Пугало. Такупай медленно шел по поселку. Туристы, увидев статного старика индейца в белой рубахе, с бусами на шее, бросились фотографировать его.

Экзотика! Ах, какая экзотика! И рядом с ним такая странная женщина!

Но Такупай не захотел сниматься. — Чужаки хотели лишить нас души, — жаловался он, прибежав домой, Манинье. — А Пугало плакала и кричала, она очень испугалась.

Манинья грозно нахмурила брови: посягать на ее людей никто не имел права. Но она еще разберется с Фернандо. А с обманщиком Леоном она уже разобралась: его мотор, оставленный в кустах на реке, приволок Мисаэль и положил на дворе у Маниньи...

А вот уж кто ни в чем не мог разобраться, так это Антонио. Он сам запутал этот клубок и теперь никак не мог его распутать. Дело привязывало его к Жанет, а душа и тело привязывали к Лус Кларите. Без Жанет им было не обойтись, туристы были ее заслугой, и она работала не покладая рук, так что Антонио всячески старался помириться с ней. При каждом удобном случае он обнимал Жанет, уверял, что очень ее любит. Но от Лус Клариты он тоже не мог отказаться. Жанет только фыркала на признания своего жениха. Она прекрасно видела, что Антонио, как магнитом, тянет к замарашке, и отыгрывалась на Лус Кларите, помыкая ею как нерадивой служанкой, благо из-за туристов работы было невпроворот.

Но и Лус Кларита не оставалась в долгу. Стоило Антонио подойти к ней с нежностями, как она требовала, чтобы он немедленно сообщил Жанет правду. Ведь он любит ее, Лус Клариту!

— Да, — соглашался Антонио.

Значит, пускай его невеста знает, что происходит на самом деле.

— Я все скажу, как только уедут туристы, — пообещал Лус Кларите Антонио. — Сама пойми, сейчас не до разговоров.

Но женщины не могут такого понять, не Поняла и Лус Кларита. Обе женщины сердились на Антонио, а он и сам не знал, что ему делать и как поступить...

На склоне дня вернулись переполненные впечатлениями туристы. Они были очень довольны проведенным в индейском поселке днем. От завтрашнего дня они ожидали еще больших чудес.

А сейчас были голодны как волки, и вкусные запахи, что носились над поселком, кружили им головы.

Каталина рассчиталась с Рикардо: доллар в доллар ровно двадцать пять процентов.

Проходя мимо Бенито, который встречал их на пристани, она напомнила:

— Сегодня вечером ты опять поешь, Бенито!

Тот улыбнулся, кивнул, но Рикардо сразу увидел, что на Бенито лица нет. Он вопросительно посмотрел на своего подручного.

— Мотор, — пролепетал Бенито, — мотор...

— Та-ак, — сообразил Рикардо, — я оставил тебя здесь, и ты не мог присмотреть за мотором...

Фернандо слушал восторженные отзывы туристов. Они хвалили изумительную природу, славных и добрых индейцев, восхищались замечательным проводником Леоном, чуткой умницей Каталиной, и в нем загорелась не радость, а злость. Чего греха таить, он ревновал Каталину к лодочнику, и чем дальше, тем больше. И когда Каталина, усталая, но улыбающаяся, подошла к нему, он, вместо того чтобы порадоваться вместе с ней, сказал начальственным тоном:

— На следующую экскурсию я поеду сам. Однообразие вредно.

Каталина только плечами пожала: ей не хватало только раздражения и ревности Фернандо. Ну и Бог с ним! Она махнула рукой и пошла переодеваться.

Манинья выясняла отношения с Гараньоном — ей не нравилось, что тот приносит так мало золота, — когда на пороге появился мрачный Рикардо и с тихой яростью сказал:

— Отдай мой мотор, воровка!

Здесь предстояло выяснение отношений посерьезнее. Манинья величественно выпрямилась.

— Позволь мне заткнуть ему рот раз и навсегда, — вступил в разговор Гараньон.

Как ему хотелось стереть в порошок этого лодочника! Он просто дрожал от

нетерпения, дожидаясь одного слова, одного жеста Маниньи...

— Уходи, Гараньон, — распорядилась Манинья, — и считай, что золото, которое ты украл у меня, я тебе подарила.

Исподлобья взглянув на лодочника, Гараньон ушел. Он ненавидел его...

А Рикардо удобно уселся в кресле, ясно показывая, что не двинется с места до тех пор, пока не получит то, за чем пришел.

— Манинья не привыкла, чтобы ее называли воровкой, — начала Манинья долгое объяснение.

— А я привык называть вещи своими именами. Манинья поднесла ему чашу с александрино, и Рикардо взял ее.

— С чего ты решил, что мотор у меня? Разве ты не отвез его к индейцам?

Рикардо не собирался церемониться с этой ведьмой, ему было не до разговоров.

— Я переверну весь твой дом, перебью людей! — сказал он угрожающе.

— Лучше верни мотор по-хорошему!

Но Манинья была не из тех, на кого действуют угрозы, она улыбнулась, но невесело.

— Хотела бы я посмотреть, как ты возьмешь его по-плохому... Зачем ты меня обманул, Леон? Я дала тебе лодку не для того, чтобы ты возил на ней туристов вместе с Мирандой.

— Мне нужны деньги.

— А тебе не кажется, что со мной нужно поделиться? Лодка-то принадлежит мне.

— Сколько ты хочешь?

— Все!

— Все?! Ну и наглость! Ведьма переходит все границы!

Но Рикардо не собирался потакать ей. Он пил и пил александрино, и гнев все тяжелел и тяжелел в нем.

— Ты воровка!

— Ты тоже, потому что украл у меня сердце. И внутри у меня пустота...

И тогда Рикардо Леон притянул к себе эту женщину, красивую, влекущую, он целовал ее, и она целовала его в ответ.

— Ты все еще хочешь получить свой мотор? — спросила она его между поцелуями.

— Еще больше, чем прежде, — отвечал он, смеясь.

— Так возьми, он во дворе...

— После, после...

Мягким счастливым светом лучились глаза Маниньи, и кожа будто мягко светилась в полутьме комнаты, и тело сделалось податливым и нежным, и Рикардо взял эту женщину, нежную, очень нежную женщину. И услышал:

— Ты проиграл, Леон. Тебе больше никогда не выйти отсюда. Никогда больше, Ты принадлежишь Манинье, Леон...

Такупай сказал своей госпоже, что больше не пойдет в лавку, пока здесь чужие люди, но все-таки пошел. Он искал Каталину и нашел ее. Вернее, дождался. Он видел, что она пришла усталая и хочет отдохнуть, но то, что он собирался сказать ей, было важнее усталости, и сегодня он не собирался ее щадить.

— Что ты здесь делаешь, Такупай?— спросила Каталина.

Она надеялась, что, старик сам увидит, ей сейчас не до него, и уйдет. Напрасно надеялась. Ей предстоял долгий и трудный разговор.

— Жду тебя, — ответил Такупай. — Такупай здесь потому, что хочет видеть тебя живой. Надень его бусы, и тень смерти не завладеет твоей душой.

О чем он говорит? Каталине показалось, будто сны сельвы вновь обступают ее. Она не хотела быть во власти снов. Она хотела прогнать их. А Такупай продолжал:

— Такупай много знает о сельве и о смерти. Он хочет защитить тебя от зла и опасности, которые тебя преследуют.

— Почему ты хочешь защитить меня, Такупай?

— Я знал тебя, когда ты была совсем маленькой, как лягушонок. Я хочу, чтобы ты

стала взрослой, зрелой и очень счастливой женщиной. Носи бусы, и дух тебя не догонит. Дух несет в себе зло живого человека и мертвого. Злоба из сердца моей сеньоры вскипает, будто река.

Такупай снял со стены свои бусы и надел на Каталину.

— Я ничего не боюсь, — сказала Каталина.

— Они подадут тебе сигнал, и ты поймешь, что тебе было чего бояться.

Каталина все же не понимала, о чем он говорит. Она в самом деле не боялась ни сельвы, ни смерти, ни даже своего врага — Маниньи. Но пусть будет, как он хочет.

Похоже, этот старик и впрямь желает ей добра.

— Спасибо тебе за заботу, — поблагодарила она.

И Такупай ушел, у него стало легче на сердце.

Когда он вошел в дом Маниньи, в нем было тихо. Мисаэль и Гараньон сидели в полутемной прихожей.

— Почему такая тишина? — спросил Такупай. — Что случилось?

— Твоя сеньора отдается, как последняя шлюха, — грубо отвечал Гараньон.

— Вон отсюда! — повысил голос Такупай. — Ты уже потерял глаз за то, что видел,

чего не следует видеть. Можешь потерять и ухо, чтобы не слышать того, что не подобает. Вон отсюда! Вон!

На небе взошла луна с красным пятном. Это была ночь, когда самец ищет самку, а самка — самца. Ночь, когда одинокие томятся мучительным, трудным волнением, сами не зная, что с ними. Не зная, куда себя девать.

Каталина шла наугад, бесцельно, держа в руках бусы Такупая, не зная, носить их или нет... В баре сидели туристы. Но Каталине не хотелось ни с кем общаться.

В баре сегодня был необычный вечер. Идею подала Инграсия, когда днем обсуждалось, как развлекать туристов.

— У нас ведь есть очень хороший поэт, — сказала она. — Во всяком случае, по моему мнению, хороший. Так почему бы ему не почитать сегодня вечером свои стихи.

Капрал совсем уж было собрался рассказать, кто у них в поселке настоящий поэт, чтобы отвести от себя эту напасть. Но начальник, грозно взглянув на него, произнес:

— Поэт так поэт. Хороший так хороший. Пусть читает.

Мнение начальства — закон для подчиненного, и бедный Пруденсио покорился.

Вечером вдобавок в поселке погас свет. Но туристам объявили, что именно так все и задумано: сегодня их ожидает поэтический вечер при свечах. И в золотистой полутьме Пруденсио трогательно читал нараспев:

Слова мужчины — слова верности,

Не найдется красивее слов,

Сколько в них нежности,

В них — любовь.

И любовь эта вечная

Не покинет тебя никогда,

Хоть и жизнь скоротечная,

И судьба нелегка.

И скажу я, любимая,

Что готов без конца

Днем и ночью, родимая,

Ждать с тобою венца!

Женщины были растроганы, в женском сердце всегда звучит поэтическая струнка. Тут сержант Хустиньяно Гарсия не ошибался.

Но не поэзия была владычицей этой ночи. Ею владела стихия страсти.

В эту ночь маленькая девочка вновь приходила к Манинье и горько-горько плакала.

— Уходи, — просила ее Манинья. — Эта ночь принадлежит Манинье. Она обрела наконец своего мужчину и будет спать с ним. Никто не отнимет у Маниньи то, что так дорого ей досталось. Уходи, девочка, уходи.

Но маленькая смутляночка в кружевах все плакала и плакала, и плач ее отдавался в ушах Маниньи. И тогда она сказала мужчине, который дремал рядом с ней в гамаке, ласково обнимая его за плечи:

— Я боюсь утра.

— Почему? — отозвался Леон.

— Я боюсь, что луна уйдет и ты уйдешь вместе с ней, а я останусь одна...

— Взойдет солнце; а там посмотрим. Но одно ты хорошенько запомни: ты не моя женщина. Это не мой дом. У меня ничего нет. У меня никого нет э, этой жизни, Гибельную страсть, разлитую в воздухе, ощущал и Такупай. Сидя рядом с Пугалом, он говорил, потому что знал: эта женщина все поймет, но никому ничего не скажет:

— Говорят, любовь отводит несчастья, но моей сеньоре она приносит только зло.

Зло пришло, когда она решила остаться в Сан-Игнасио. И теперь начинаются несчастья, и никто не может ей помочь, ни ты, женщина, ни я, ни ее люди. Моя сеньора, будет одна в своем горе, совсем одна...

А Гараньон уже издевался над Маниньей.

— Она — покойница, приятель, — говорил он Мисаэлю, — она сама себя убила этой ночью. Как ее можно теперь уважать или бояться? Теперь я и вправду заберу свое!

В Гараньоне играла злая сила. Ему нужно было выпить, закусить, погонять шары на бильярде.

Он потащил Мисаэля в бар. В баре уже вовсю горел свет и шло веселье: падре исполнял болеро, аккомпанируя себе на гитаре.

— Дай нам рому, Мирейя - рявкнул Гараньон. — Падре посвящает свою серенаду мужчинам!..

— Я не вижу мужчину, вижу клоуна, — парировал падре и одним ударом сбил Гараньонас ног.

Гараньон взревел, как бык, вставая, и тут пошло такое! Туристы были рады-радешеньки, что унесли оттуда ноги. Пошли в ход стулья и табуретки, переворачивались столы, вдребезги разбивалась посуда. Надо сказать, что падре умел отлично драться, он здорово отделал Гараньона. Ингрид искренне восхищалась им: настоящий мужчина, ничего не скажешь.

Зато как была огорчена Мирейя. Подумать только! Падре и драка! Ну кто бы мог представить себе такое! Эта Ингрид — просто настоящая дьяволица, с ее приездом падре будто подменили — поет, танцует, да еще дерется! Стыд и позор!

Мирейя едва сомкнула глаза из-за переживаний, зато падре отлично выспался и встал в распрекрасном настроении. Такая развеселая жизнь была ему по сердцу.

Галавис отправился в душ освежиться.

Когда негодующая Мирейя выглянула в окошко, она увидела, что падре стоит под душем, а.к нему в душ входит Ингрид! Ну нет! Такого она не позволит! Мирейя

выскочила из дома. Увидев приблизившуюся Мирейю, падре тут же ласково улыбнулся:

— Я показываю Ингрид, как действует душ, дочь моя.

— Я сама ей покажу, падре, — угрожающе ответила Мирейя, и Гамбоа тут же вышел из душа, а Мирейя обрушила на голову Ингрид целый поток холодной воды.

— Ах, простите, — вежливо сказала она, — я нечаянно, но вода открывается именно этой ручкой.

Про себя Мирейя подумала: «Так ей и надо, пусть немножко остынет, бесстыжая!»

Фернандо негодовал не меньше Мирейи. Что теперь скажут туристы? Кто захочет после вчерашней неприличной драки приезжать в Сан-Иг-насио? И куда подевался этот проклятый лодочник? Кто сегодня повезет туристов? Не хватало ему еще одного провала!

Куда только не заглядывал Фернандо, лодочника нигде не было. Вместо лодочника он нашел на берегу у пристани Бенито, который сидел рядом с Паучи и разливался:

— Я уже не мальчик, Паучи. Я уже взрослый мужчина. Кто знает реку в здешних местах? Только я и мой патрон. И когда я построю для тебя лодку, то покажу тебе такие заводи, каких и патрон не знает.

Паучи слушала его как завороженная.

— Кстати, где твой патрон? — спросил Фернандо, вырастая как из-под земли.

— Понятия не имею,— отвечал Бенито.

— Но раз уж ты взрослый мужчина, ты и поведешь лодку с туристами, — тут же решил все свои проблемы Фернандо.

Каталина только с утра узнала о драке и пришла посмотреть, что сталось с баром.

Инграсия, Мирейя и Тибисай убирались в нем, но зрелище он представлял собой плачевное.

Тибисай причитала, что надо бы стребовать с людей Маниньи за убытки. А Инграсия ее окорачивала: кто и когда получал что-то от Маниньи?

Каталина послушала их, прищурилась, круто развернулась и пошла к дому Маниньи.

Едва войдя в комнату, она увидела Рикардо, который расположился будто у себя дома. Каталина на миг словно ослепла.

— Ты ко мне или к нему? — спросила ее Манинья.

Каталина тут же справилась с собой. Сейчас она в стане врагов и не должна уйти отсюда побежденной.

— К тебе, Манинья. Твои люди разгромили бар в Сан-Игнасио. Ты должна возместить мне убытки.

— Если речь зашла о деньгах, то ты должна мне за перевозку туристов на моей лодке, — ответила Манинья.

— Тебе я ничего не должна! — гордо ответила Каталина. — Кстати, лодка уже отчалила и повезла туристов на новую экскурсию. Ты мне больше не нужен, Рикардо! У меня к тебе есть счет, Манинья, и ты мне по нему заплатишь!

С этими словами Каталина повернулась и вышла.

— Каталина! — крикнул ей вслед Рикардо.

— К ней торопишься? — спросила Манинья. — Но ты ведь ничей. И она не твоя. У тебя, Леон, есть только одна женщина — Манинья Еричана.

Глава 23

Туристы нежились на пляже, купались в реке, - три дня экскурсий были позади, и теперь все отдыхали вовсю. Тропа орхидей оставила неизгладимое впечатление, смягчившее досадную оскомину от вечерней драки. Бенито был чрезвычайно горд собой: с лодкой он управлялся не хуже патрона. Во всяком случае, он считал, что не хуже.

Рикардо попенял ему за самовольство и самонадеянность, но... Победителей ведь не судят: экскурсия действительно прошла без сучка без задоринки.

Сам Рикардо собирался спуститься к индейцам и отвезти им мотор. Пуэкали и его люди обещали построить ему лодку. Скоро он опять будет плавать вверх и вниз по реке, не задерживаясь нигде дольше чем на три дня. Да, дольше он нигде не будет задерживаться...

— К вечеру или ночью ты вернешься, — сказала ему Манинья в ответ на сообщение об отъезде. — Ты по-прежнему со мной, я чувствую твое тело, и это делает меня счастливой.

— А почему ты думаешь, что я вернусь? — с любопытством поинтересовался Леон.

— Потому что ты был со мной и тогда, когда взошло солнце. И тебе было хорошо со мной, я это видела, я знаю. И за другой женщиной ты не побежал. У тебя не было желания. Так как же ты можешь не вернуться?

— Я никому не принадлежу, Манинья, и не помню, чтобы такое когда-нибудь было.

Меня это устраивает, другого я не хочу Я, милая, не умею любить. — Рикардо говорил с отчужденной улыбкой, он был уверен, что говорит правду, но, возможно, принимал желаемое за действительное.

— Что за глупости ты говоришь, Леон, — засмеялась светящаяся счастьем Манинья.

— Как это ты не умеешь любить, когда Манинья в тебя влюблена?

Рикардо вновь невесело усмехнулся, кивнул Манинье и ушел. К пристани он шел не торопясь, поглядывая по сторонам. Поселок жил своей жизнью, которая не имела к нему никакого отношения. Вон Инграсия, она стирает белье, и издалека видно, что у нее прекрасное настроение. Хосе Росарио помогает ей, выжимает простыни. Печет солнце, а легкий ветерок чуть шевелит белые флаги простынь. Он, Рикардо Леон, тоже выкинул белый флаг. Его здесь ничего не держит. И он шел, словно бы прощаясь с поселком, что так непривычно долго служил ему пристанищем, поманив надеждой на счастье. Он прощался и с надеждой, и со счастьем. Жива в нем была только боль, но и к ней он привык.

Подходя к пристани, он повстречал Каталину.

Он хотел проститься с ней.

— Не приближайся ко мне, Рикардо Леон, — резко сказала она, заметив его движение. — Я не хочу ни видеть тебя, ни слышать! — На глазах у Каталины блестели слезы.

— Ненавидишь меня? Вернее, презираешь, — уточнил Рикардо. — Так было с самого начала, и, возможно, ты права. Меня подвела привычка, дурная привычка — плыть всегда против течения. Но, наверное, нельзя слишком много требовать от жизни, как ты думаешь, Каталина?

— Я думаю, что у тебя есть все, что ты хотел! — враждебно ответила Каталина.

— Я не знаю, чего хочу. А если человек не знает, чего хочет, то откуда ему знать, есть у него это или нет. А ты знаешь, чего хочешь, Каталина?

— Я знаю, чего не хочу. Я не хочу никогда больше слышать о тебе, Рикардо.

Никогда! Я рада, что ты уезжаешь из поселка! Рада, что ты будешь далеко от меня, от моей жизни!

Измученная Каталина была сейчас совершенно искренна. Как когда-то Рикардо видел в отъезде Каталины избавление от боли, страдания и желания, так теперь Каталина надеялась, что в отсутствие Рикардо обретет душевное равновесие.

«Ну вот и простились», — усмехнулся про себя Рикардо. Правда, это было уже не в

первый раз, но уж наверняка в последний...

Он позвал Бенито, они вместе отнесли в лодку мотор. Бенито не хотелось уезжать,

он чувствовал себя героем дня, он заработал и должен был получить кучу денег!

Здесь была «рыженькая», туристы... и Паучи... Жизнь била ключом.

— Я отвезу мотор и вернусь,— сказал Рикардо. —Уедем мы, когда будет готова

лодка. Так что оставайся пока здесь.

Бенито расцвел: патрон у него был что надо!

Но отъезд задержался еще на некоторое время: Мирёйе стало плохо, она упала в обморок посреди улицы. Рикардо заторопился к больной. Значит, не так уж все было ему безразлично! Нет, к людям он всегда относился с участием, но жизнь этих людей была ему чужой. И своя жизнь была ему как чужая...

Мирейя лежала в постели очень бледная, но уверяла, что прекрасно себя чувствует, — вот чуть-чуть отлежится и примется за дела. Наверное, просто недоспала, переутомилась... Инграсия с сочувствием смотрела на нее: надо же, потеряла сознание. Она кормила Мирейю супчиком, небось и не ела все эти дни, всё некогда было. А супчик ее кого хочешь на ноги поставит в этом Инграсия не сомневалась.

Посмотрев на Мирейю, посчитав удары пульса, Рикардо понял, что не физический недуг подточил силы Мирейи, а душевные переживания. У нее произошел нервный срыв.

— Дела сердечные, — сказал он шутливо, похлопав ее по руке. — Давление, знаешь, и прочее. Крепись, справишься.

Мирейя в ответ улыбнулась.

Услышав о нездоровье Мирейи, прибежал и падре Гамбоа. Инграсия очень ему обрадовалась, дел у нее было невпроворот.

— Вот вы и посидите с нашей больной, падре, — сказала она, очень довольная, зная, как привязана Мирейя к своему духовному отцу и как Гамбоа опекает свою духовную дочь. — А если что понадобится, зовите меня, я буду тут неподалеку.

Рикардо ушел, Инграсия ушла. Падре присел возле Мирейи. Он был искренне озабочен ее нездоровьем. Его удивил тот отчужденный, страдающий взгляд, каким смотрела на него Мирейя. Он привык совсем к другому взгляду — восхищенному, благодарному.

— Исповедуйте меня, падре, — вдруг попросила Мирейя,— мне тяжело, и мне нужна помощь священника.

В ее тоне тоже было отчуждение, и Галавис попытался растопить его.

— Какие у тебя могут быть грехи, Мирейя? — ласково засмеялся он. — Уж кто-кто, а я-то знаю, что ты настоящий ангел.

При этих словах падре лицо Мирейи словно окаменело, но, собравшись с силами, она все-таки произнесла:

— Я совершила ужасный грех, я безраздельно доверяла людям. Мое доверие растоптали. А я еще не научилась прощать, поэтому мне так невыносимо тяжело.

Если вы можете отпустить мой грех, то отпустите...

— Конечно, я отпускаю тебе твой грех, дочь моя, но доверять людям - благо.

— Нет, падре! А теперь оставьте меня одну, мне нужно побыть наедине с собой и Богом.

Галавис не стал возражать и ушел, покорившись воле Мирейи.

На душе у него было смутно. Его томило чувство вины, хотя он нисколько не связывал нездоровье Мирейи с тем, что произошло сегодня поутру. И напрасно. Но Галавис был твердо уверен, что никто на свете не знает о его маленьком приключении. Он так к нему и относился. Слишком уж он стосковался без женщины, а Ингрид была рядом. Он чувствовал: ей по душе грубая сила, не случайно она смотрела на него с восхищением после драки. Да он и не привык особенно церемониться с женщинами. В общем, они с Ингрид были одного поля ягода и прекрасно понимали друг друга, что бы при этом ни произносили. Отлично они поняли друг друга и в постели. А вот потом его стало томить смутное чувство вины. И он даже, по своему обыкновению, поговорил с падре Гамбоа.

— Человеку свойственно ошибаться, Гамбоа, — говорил Галавис, глядя на небо, — всегда найдется камень, чтобы споткнуться. Вот и я снова попал впросак. Я не хотел, чтобы Ингрид меня выдала, я переспал с ней и теперь мучаюсь чувством вины. Я люблю Мирейю и поступил очень дурно. Но ты помоги мне. Сделай что-нибудь, чтобы мне стало легче...

А беда-то была в том, что Мирейя видела падре с Ингрид, и тот чудесный мир, который она так любовно построила, вмиг разлетелся в прах. Невольно она вспомнила сказку, что рассказывал ей Дагоберто. Как он там, Дагоберто? И Мирейя заплакала еще горше.

Вечером в баре был устроен прощальный праздник для туристов. Снова пел Бенито, снова пел и веселил падре Гамбоа, хотя ему было совсем не до веселья. Звенели бокалы, поднимались тосты: за процветание, за прогресс, за новые встречи!

Похоже, что, несмотря на кое-какие неурядицы, туристы остались довольны своим отдыхом, так что можно было надеяться на группы и в будущем.

Фернандо сиял: мечта его осуществлялась, под воздушный замок начали подводить фундамент. Сейчас он был переполнен энергией счастья, которую хотел перелить и в Каталину, грустную, подавленную, но все-таки мужественно улыбающуюся Каталину.

— Я пью за тебя, — сказал Фернандо, подходя к ней с бокалом. — Без тебя я бы ничего не добился. Это твоя победа, Каталина! Твоего ума, обаяния, женственности. Я уже говорил тебе, что я — твой самый надежный друг и ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь, на мою поддержку. Я сделаю все для тебя — возможное и невозможное. — Фернандо замолчал, а потом, глядя в глаза Каталине, прибавил: — Я люблю тебя, Каталина Миранда, и сделаю все, чтобы завоевать твою любовь.

Слова Фернандо прозвучали как рыцарская клятва.

Каталина не могла не улыбнуться.

— Фернандо, ты опять застал меня врасплох!.. — Больше она ничего не могла ему сказать, да и не хотела.

Музыка в этот вечер доносилась и из дома Маниньи. Манинья устроила своим людям праздник. Ей хотелось музыки, людей и шума в этот вечер томительного, долгого ожидания. Но она наслаждалась и ожиданием, потому что знала: оно скоро кончится и наступит ночь — счастливая ночь Манинъи Еричаны. Она поила своих слуг александрино, лучшим напитком сельвы, и смотрела, как они веселятся. Был и еще повод для празднества: Гараньон с Мисаэлем напали на золотую жилу. Золото было для Маниньи хлебом, солнцем, водой, оно было для нее самой жизнью. И она чувствовала: жизнь идет ей навстречу, она любит Манинью, и была счастлива. Но вот показалась луна, и Манинья приказала закончить праздник. Ночь была ее царством, и царствовать она хотела одна.

Гараньон грузно поднялся и подошел к хозяйке попрощаться, похоже, даже его задобрила Манинья своим щедрым праздником, потому что он сказал:

— Ладно, Манинья, пусть ночь принесет тебе ту радость, которую ты ждешь, — и поцеловал ее в щеку.

— Поцелуй в щеку — к разлуке, Гараньон. Ты прощаешься со мной?

— Прощаюсь до завтра, Манинья.

— Исчезни и ты, Гуайко, — приказала Манинья Такупаю, когда все остальные разошлись. — Манинья не хочет, чтобы кто-то оставался в доме. Она будет ждать одна.

— А кто смягчит твою боль, если мужчина не вернется? — спросил Такупай.

— Вернется. Луна приведет его ко мне, Гуайко.

Рикардо собрался уезжать: ночь не темная, лунная, он быстро доберется. Он привез мотор в селение, люди Пуэкали обещали построить лодку так что с делами было покончено. Его тянуло туда, где оставалось еще столько неразвязанных узлов...

Но Пуэкали удержал его:

—Погоди, Леон, давай выпьем александрино, поговорим...

Рикардо не мог отказать старинному другу, тем более что он понял: разговор предстоит серьезный, иначе старый индеец не стал бы удерживать его.

— Ты слышал о дыхании дьявола, Леон? — спросил его старик, отпив глоток напитка.

— Не понимаю даже, о чем ты говоришь, Пуэкали, — попробовал отмахнуться Рикардо и тоже пригубил александрино.

— То, о чем я говорю, очень серьезное дело, Леон. Это страшное и сильное заклятье, заклятье на смерть, и оно всегда сбывается. Ты слушай меня, Леон, слушай внимательно. О дыхании дьявола говорят тогда, когда у человека отнимают душу и этот человек умирает медленной смертью...

— А мне зачем ты это рассказываешь?

— Затем, что у твоей женщины забрали душу, лодочник.

Печально и сострадающе смотрели на Рикардо глаза старого индейца, внося еще больше тревоги и непокоя в истерзанную и смятенную его душу.

— Я вижу печать смерти на твоей женщине. Злой дух следит за тем, чтобы заклятье исполнилось, и душа покидает ее мало-помалу.

— Интересная сказка, Пуэкали, но поверить в нее трудно, — Рикардо все же хотел отстранить от себя ночные кошмары сельвы, найти опору в здравом смысле.

Старик неодобрительно покачал головой:

— Ты человек из сельвы, Леон, но еще не научился верить тем, кто живет в ней.

Ты можешь узнать все сам — у кого-то спрятана закупоренная тапара, в ней душа твоей женщины. Тапара эта становится все чернее и чернее. Когда она почернеет так, что ее не будет видно в темноте, твоя женщина умрет, потому что из нее уйдет свет жизни. Где-то должна быть эта тапара. Поищи ее, лодочник. Рикардо не верил старику и верил. Тревога уже вошла к нему в сердце, обжилась в нем.

— Когда я закончу лодку, я найду тебя в Сан-Игнасио, потому что там твоя женщина, — сказал индеец.

На этом они и расстались.

Верить? Не верить? А если верить, то как можно спасти Каталину, даже если найдешь тапару?..

Тибисай заметила, что и на празднике Каталина была в бусах Такупая, и очень заволновалась. Она чувствовала, что на Каталину навели порчу, и хотела хоть как-то её оградить. Поэтому она пошла проводить Каталину до дома и дорогой все твердила ей:

— Сними с себя дрянные индейские бусы!

— Такупай дал их, чтобы защитить меня, — отвечала с улыбкой Каталина.

— А может, для того, чтобы причинить тебе вред? Он еще малым мальчишкой таскался за Еричаной, он ей верный слуга, и наверняка она их тебе подкинула.

— Что ты говоришь, Тибисай? — изумилась Каталина.— Опять взялась мне сказки рассказывать. Да Такупай втрое старше Маниньи.

— Манинья не меняется. Я была девчонкой, она была точно такой же. Мы с Такупаем состарились, а она по-прежнему молодая. Манинья — колдунья, сильная колдунья, она может наслать на тебя порчу.

— Я не верю ни в колдовство, ни в заговоры, ни в защиту от них, — сказала Каталина. — А бусы ношу, потому что показалось, что Такупай дал мне их с любовью. Однажды он уже защитил меня, и потом они красивые, эти бусы.

Она притронулась к ним. Что это? В руках у нее бусы разорвались. Тибисай в ужасе запричитала:

— Боже правый! Тебя хотят погубить! Бусы-то разорвались, что это, как не смерть?

Господи! Защити мою любимую девочку. Пусть все хорошее, что есть на земле, защитит тебя, Каталина Миранда. Да благословит тебя Господь! Да пошлет защиту!

Манинья тоже молилась, сидя в темноте своего пустого дома. Молилась по-своему и о другом. Лодочник не пришел к ней, и она просила Памони, чтобы он убрал с дороги Маниньи ненавистную соперницу. Пусть он заберет ее сейчас же, пусть Манинья опять будет счастлива, долго-долго счастлива со своим мужчиной...

Манинья достала тапару, и зрачки ее расширились: чернота остановилась. Чернота не двигалась дальше.

Почему? Почему Манинья не могла никак одолеть Каталину? Почему не вернулся ее мужчина? Почему не помогает Памони? Может, и Памони оставил ее?

Памони, может, и не оставил Манинью, зато оставил ее Гараньон. Он давно уже задумал побег. И вот этой ночью решил осуществить его. У него уже скопилось достаточно золотишка. А вдобавок в потемках подвернулась и Паучи. С этой женщиной он и будет жить в сельве. Брыкается она до поры до времени, а сделаешь дело — и будет покорней овечки. Что он, мулаток, что ли, не знает? На этот раз некому было прийти Паучи на помощь. Гараньон зажал ей покрепче рот, обвязал веревкой и поволок за собой. Он же пообещал Мисаэлю, что возьмет теперь все, что считает своим.

Глава 24

Туристы уехали, и поселок напоминал корабль, изрядно потрепанный бурей, но благополучно достигший тихой гавани. Каждый что-то извлек из нежданно пронесшейся бури: для одних ветер перемен туго надул паруса надежды, другие остались без руля и без ветрил, погрузившись в пучину безнадежности. Но жизнь уже входила в привычные берега, жители вернулись под крыши своих домов и наводили там порядок.

Фернандо, подсчитав доходы, остался очень доволен: он мог щедро расплатиться с людьми, достроить домики и даже, возможно, привести в порядок посадочную полосу Дело, в общем, стоило того. И он был рад, что его не подвела деловая сметка бизнесмена.

От души радовалась своей новой жизни Инграсия. К туристам она отнеслась как к самым дорогим гостям и работала на них с утра до ночи: пекла, варила, стирала.

Зато как ей было приятно, когда приезжие ели и нахваливали ее обеды и ужины, когда были растроганы ее попечениями, когда на прощание подарили ей подарки. Они даже сделали фотографии Инграсии с ее сыновьями, чем необычайно ей польстили. А теперь за свои заботы и хлопоты, которые и без того принесли ей радость, Инграсия получила еще и деньги. Они обсудили с Лус Кларитой, на что их потратить, и решили купить миксер, по нарядному платью и кое-что отложить про запас. Правда, Абель попытался тут же наложить руку на доходы Инграсии под предлогом того, что мужчина — глава дома и он должен распоряжаться и доходами и расходами, тем более что негоже тратить деньги на тряпки. Но Инграсия тут же поставила Абеля на место, главой в этом доме давно была она, и припрятала денежки подальше.

Зато Лола принесла все свои деньги Хосе Росарио. Для него приезд туристов был настоящей трагедией, крушением его любви. Все эти дни он не смотрел на Лолу, не разговаривал с ней и теперь с болью и тоской сказал:

— За кого ты меня принимаешь, Лола? За сутенера? За крысу, которая может продаться за красивую рубашку? Кто я, по-твоему? Скажи!

— Мужчина, которого я люблю, — бесстрашно ответила Лола, и это была чистая правда. — Для тебя это дурные деньги, я знаю, но ты можешь сделать на них много хорошего. Помоги мне почувствовать себя лучше, купи на них тетради, мел, доску.

Осуществи свою мечту, устрой настоящую школу. Мне они не нужны. Моей мечтой был ты. Ты отказался от меня. У меня больше ничего нет. Но я хочу порадоваться осуществлению твоей мечты. И ты не смеешь мне в этом отказывать.

Хосе Росарио не мог не оценить благородства Лолы, он тоже любил ее, но не мог справиться с ревностью, самолюбием, с положением, которое казалось ему унизительным. Растроганный, он взял деньги у Лолы, но не прошло и часа, как он пришел с ними обратно. Хосе Росарио представил себе, что у него будет школа, а Лола будет прежним способом зарабатывать деньги. Знать об этом, видеть это было ему не под силу — Лола вновь принялась уговаривать его. Она же знала, как он был счастлив, обучая грамоте ребятишек Инграсии, каким становился озорным и веселым, на какие пускался выдумки, стараясь, чтобы малыши получше запомнили буквы...

— Лола, я уже поправился и возвращаюсь к партизанам, — в ответ на ее уговоры ответил Хосе.

Вот тут Лола вспыхнула.

— Тогда тем более возьми эти деньги! — крикнула она. — Купи на них оружие, Хосе Росарио! Проливай кровь, сей ненависть, жги парты, школы, книги! Убей доброго человека, который живет в тебе и которого я люблю! Возвращайся к крови и смертям, но сначала убей меня и мою любовь!

Хосе Росарио сидел и молчал, он и сам не знал, что же ему делать...

А вот Гаэтано вдруг сообразил, что ему делать. У итальянца тоже была мечта, он хотел, чтобы его полюбила хорошая девушка, с которой он проведет остаток своих дней. Дейзи давно советовалась с ним по поводу своих дел. Она-то ведь мечтала открыть магазин готового платья. Пришла посоветоваться и теперь: ей хотелось узнать, сколько еще понадобится денег, чтобы открыть хотя бы малюсенькую лавочку. Гаэтано считал, а Дейзи выбирала название для своего будущего магазина и ни на одном не могла остановиться.

— А почему бы нам с тобой не открыть тратторию? На вывеске мы бы тогда написали: «Дейзи и Гаэтано — траттория», — внезапно предложил Гаэтано.

— А что такое траттория? —- заинтересовалась Дейзи.

— Закусочная, мы специализировались бы на итальянской кухне. Знаешь, спагетти под разными соусами? - Гаэтано выжидательно смотрел на Дейзи. — Мы с тобой стали бы компаньонами, разве не здорово?

Гаэтано очень ценил деловые качества Дейзи, она была хорошей девушкой и очень надежным товарищем. Кто знает, может, их деловая компания — залог будущего взаимного счастья?

Смотрела на Гаэтано и Дейзи. Она успела оценить его умение общаться с людьми, когда он развлекал туристов. И собой он был совсем неплох — седая голова, голубая бабочка, манеры...

— А что? Твоя идея мне нравится, Гаэтано! Почему бы нам не попробовать. Тем более, как я понимаю, закусочную мы сможем открыть очень скоро, и если к Нам будут приезжать туристы...

Оба с головой ушли в обсуждение планов на будущее. И оно представлялось им лучезарным.

Мирейю не радовало ни будущее, ни прошлое. Все для нее потеряло и вкус и цвет. Она бродила как тень по своему дому, берясь то за одно, то за другое, но все ее привычные занятия казались ей полной бессмыслицей... Бросив на середине уборку, она вышла из дома и побрела из поселка, уселась на колдовской камень, в который так верила Тибисай, пытаясь сладить с глухой тоской, что будто серая пыль запорошила ее бессмертную душу. Тоненькая ее фигурка так трогательно смотрелась на большом коричневом камне...

Дагоберто растроганно смотрел на Мирейю. Как он был рад вернуться в родные места! Как счастлив вновь увидеть Мирейю! Миг — и она уже в его объятиях! На глазах Мирейи. опять показались слезы, но на этот раз это были радостные слезы.

Они смыли серую пелену, которая заслонила от Мирейи мир, играющий всеми цветами радуги. Нет, в этом мире все же было что-то хорошее: в нем все возвращалось на круги своя...

Обнявшись, они шли к Сан-Игнасио, куда все эти долгие дни так рвалась душа Дагоберто. Но эти долгие дни одиночества и болезни не прошли для него даром. Ему столько нужно было сказать Мирейе.

— Какое чудо, что ты вернулся, Дагоберто! У нас тут столько всего произошло — приезжали туристы. С Каталиной все в порядке, — торопилась пересказать новости Мирейя.

— Знаешь, пока я лежал в больнице, у меня было много времени для раздумий. Не знаю почему, но я чувствовал, что смерть совсем рядом, и перед моими глазами прошла вся моя жизнь, как в кинофильме...

— Интересный был фильм, Дагоберто?

— Я бы изменил в нем некоторые части.

— Какие, например?

— Я бы изменил в нем то, что касается тебя. Я причинил тебе много боли. Я это понял и принял: что было, то было. Но в дальнейшем я хотел бы многое поправить, Мирейя...

Да, все возвращалось на круги своя, но приносило с собой что-то новое. Все, чему основой служила любовь, рано или поздно приносило добрые всходы.

Они пришли в поселок. Радостная весть мигом облетела каждый дом, каждый закоулок. Вот это праздник! Настоящий праздник: Дагоберто вернулся! Счастливее всех была Каталина. Чувствуя крепкие руки отца, которые обнимали ее, видя его счастливый взгляд, — отец смотрел на нее и никак не мог насмотреться, — она знала, чувствовала, верила, что темной полосе в ее жизни пришел конец. И была счастлива. Каталина тут же принялась хлопотать, накрывая на стол, готовя еду.

Отец ведь наверняка проголодался.

Дагоберто сидел в своем старом кресле, наслаждаясь, впитывая запах, воздух, атмосферу родного дома. Наконец-то его не преследует больше отвратительный запах больницы. Никогда больше он туда не вернется! Никогда!

Хлопоча, Каталина рассказывала ему новости: о туристах, о Такупае, о колдовстве Маниньи... Дагоберто слушал вполуха, наслаждаясь тем, что видит свою красавицу дочь. Пребывание в сельве пошло ей на пользу, она стала еще красивее. Его трогали ее заботы, ее любовь.

Но им недолго дали побыть вдвоем. Заглянул Гаэтано и потащил Дагоберто в бар, всем не терпелось поделиться с ним новостями. По дороге Дагоберто заглянул на секундочку и к Мирейе, ее дом тоже был родным для него. Не без удивления он посмотрел на топтавшегося на пороге падре.

— Черт побери, падре! — сказал ему вместо приветствия Дагоберто. — Неужели вы так и не избавились от привычки посещать одиноких женщин?

— Хорошо, что ты пришел, Дагоберто, — ответила вместо падре Мирейя. — Я не успела тебе рассказать и еще одну новость: падре больше не живет у меня, сейчас я ему отдам его вещи.

Эта новость была ошеломительной прежде всего для падре, такого он не ждал и никак не мог понять, что же произошло с Мирейей... Но свои вещи взял с покорностью и смирением, подобающими пастырю.

— Скоро, кажется, к нам должны привезти товары, я тогда куплю одеяло и верну, — пообещал он Мирейе.

— Не стоит ничего ждать, падре, — насмешливо сказал Дагоберто, — приходите завтра ко мне в магазин, я подарю вам одеяло. Это будет мой вклад в дело Господа!

Вернулся Дагоберто, вернулся и Рикардо. Он вернулся, когда солнце стояло уже высоко, Бенито места себе не находил от беспокойства. Рикардо насмешливо надвинул кепочку на глаза Бенито — кепочка была новая, американская.

— Одна туристка подарила, — похвастался Бенито, — сама подарила, я не просил, я помню ваши уроки, патрон,

— Ладно, Бенито, все в порядке. Скоро нам сделают лодку, и мы с тобой уплывем отсюда. Навсегда.

Бенито не слишком верил в это «навсегда» и не слишком хотел его, потому что ему нравилось жить в этой деревне, но сейчас было не время обсуждать что бы то ни было: патрон торопился к Манинье. Лодочник вошел к Манинье как раз тогда, когда Мисаэль докладывал госпоже об исчезновении Гараньона. Но Манинью волновал не Гараньон — другой мужчина, и она тут же отослала Мисаэля с его дурной новостью.

У нее была хорошая: ее мужчина вернулся! Однако Манинья не могла не упрекнуть его за свое долгое ожидание.

— Ты плохой, очень плохой, ты оставил Манинью без ласки, — говорила она.

Манинья упрекала, но сама вся светилась нежностью. Мягкими стали ее движения, тело, переполненное любовной истомой, было так женственно, так влекуще. Она источала любовь, а женщина, источающая любовь, — всегда отрада для глаз мужчины, и Рикардо смотрел на Манинью с ласковой улыбкой. Манинья чувствовала его ласку.

— Я красивая? — спросила она.

— Красивая. Ты всегда красивая, — ответил он.

— Тогда выпьем александрино за мою красоту. Пойду принесу. Все, что у меня было вчера, выпили мои люди.

Манинья исчезла за дверью. Рикардо подошел к окну: стоял день, яркий, ослепительный день, который с возвращением Маниньи мог обернуться ночью, полной душной сладкой отравы... Леон обвел глазами комнату — в углу на сундуке он увидел странный закупоренный сосуд, — белый, но снизу, будто пламенем, охваченный чернотой. Он взял его в руки. Сердце у него замерло, а потом забилось быстрее.

— Что это? — спросил он вошедшую с подносом Манинью.

— Тапара, — ответила она.

Сердце лодочника забилось еще сильнее.

— А что внутри нее?

— С каких пор мужчине нужны женские тайны? — засмеялась Манинья. — Неужели ты любопытен, как женщина?

Рикардо смотрел на нее тяжелым, мрачным взглядом, взгляд его не понравился Манинье, и она спросила властным тоном госпожи:

— В чем дело? Что за мысли у тебя в голове?

— Я хочу знать, что ты прячешь в этой тапаре, — настойчиво продолжал свой допрос Рикардо.— Ничего особенного, — Манинья забрала из рук Рикардо тапару. — Неужели испачканная сажей безделушка интереснее тебе, чем светящаяся светом любви женщина?

Но на лицо Рикардо больше не вернулась улыбка. Ему было о чем подумать.

— Я уезжаю, Манинья, и навсегда, — решительно сказал он.

— Ты сам не веришь в эту ложь, любимый.

В этом Манинья, пожалуй, была права: он не верил, что именно сейчас навсегда уедет из поселка, но знал, что из этого дома он уйдет сейчас же. Ему нужно было остаться одному и хорошенько подумать. А потом непременно увидеть Пуэкали...

— Прощай, милая.

— Ты вернешься, любимый. Успокоишь гнев, утишишь боль. Тот, кто пришел к Манинье, не может уйти от нее. Манинья, как сельва, Рикардо Леон!

Такупай обрадовался, увидев выходящего от Маниньи Рикардо. Он ждал его ухода, потому что настал час открыть Манинье всю правду. И Такупай приготовился к этому часу. Час этот настал потому, что у Каталины разорвались бусы: зла было так много, что они не выдержали этого зла. Каталина призналась Такупаю, что страдает припадками удушья, что видит призрак индейца. И Такупай понял, что за Каталиной ходит тень Памони. Теперь он был готов вступить в борьбу с этой тенью, потому что стоит тени приблизиться к Каталине, как наступит смерть...

Такупай видел, что госпожа его в тоске и печали, он знал, что принесет ей печаль еще большую. Но что тут поделать? Он не мог поступить иначе. Как не мог поступить иначе много-много лет тому назад.

— Сними заклятье, которое ты наложила на Миранду, — сказал он. — Сними заклятье, Манинья Еричана.

Манинья надменно посмотрела на слугу, который дерзнул отдавать приказы.

— Как ты смеешь так говорить со мной, Гуайко? — но в самом Такупае было что-то такое, что давало ему право говорить таким тоном. Манинья чувствовала это и хотела знать, что так переменило ее верного слугу, ее преданного раба. — Что с тобой, Гуайко?

— Ты не можешь причинить зло Каталине Миранде. Не можешь ее убить, — твердо настаивал на своем Такупай.

— Почему же, можно узнать? — Манинья смотрела на старика с насмешливым интересом.

— Ты возненавидишь Такупая, ты никогда не простишь его, но Такупай сделал то, что должен был сделать.

— Что же ты такое сделал, Гуайко? Манинья чувствовала, что слуга ее изнемогает от страха, но преодолевает себя, и ей стало еще любопытнее. Может, сейчас откроется тайна, почему она никак не может сладить с Каталиной Мирандой, и, узнав эту тайну, она справится с ней?..

— Такупай скажет тебе правду, всю правду.

— Говори свою правду, Гуайко, — Манинья приготовилась выслушать старика, но тут распахнулась дверь и в комнату влетел Мисаэль.

Воистину день этот был из ряда вон — слуги забыли, что у них есть госпожа! Кто и когда позволял им врываться без стука?!

Но новость, которую принес Мисаэль, перепуганный, дрожащий, была ему оправданием.

— Твое золото исчезло, Манинья! — задыхаясь, сказал он. — Мы пришли, а там ничего нет!

— Гараньон украл мое золото! — процедила Манинья. Золото было жизнью Маниньи, у нее украли жизнь! Она повернулась к Такупаю. — Иди, Гуайко! Приведи мне Гараньона хоть с края света, достань хоть из-под земли! Я хочу вернуть свое золото! Возьми двух человек и отправляйся!

— Но мне нужно сказать тебе что-то очень важное, — попытался возразить своей госпоже Такупай.

— Нет ничего важнее золота, которое забрал Гараньон! Иди и без Гараньона не возвращайся! Он мне нужен живым, Гуайко! Приведи мне его живым!

Гнев клокотал в Манинье, в глазах у нее потемнело. Такупай смиренно наклонил голову и кивнул Мисаэлю и второму индейцу. Они вышли из дома втроем.

Но Гараньону уже пришлось несладко. Он висел привязанный за руки к дереву.

Золото — опасная вещь, свет его приманивает злых и алчных.

На рассвете Гараньон со связанной Паучи, которую он волок за собой, наткнулся на партизанский отряд Хайро. Сильным вооруженным мужчинам ничего не стоило справиться с Гараньоном, они быстренько обыскали его мешок. И не пожалели. В нем оказалось золото!

Хищно улыбаясь, Хайро избивал Гараньона, который висел на дереве большой беспомощной грушей, добиваясь, чтобы тот открыл ему, где он взял столько золота. Но Гараньон, хоть и беспомощный, стоически терпел боль.

— Думаешь, помрешь раньше, чем скажешь? — шипел разъяренный Хайро. — Напрасно надеешься, я своего добьюсь! Ты мне скажешь, где взял золото, пес паршивый!И на Гараньона обрушивались новые удары. В избиениях Хайро знал толк. Он умел бить так, чтобы человек почти терял сознание от боли и все-таки не терял его.

— Если я скажу, где взял золото, я — покойник, — сипел в ответ на угрозы Хайро Гараньон. — Лучше уж я унесу свой секрет в могилу.

— И похоронить будет нечего, одни лохмотья! — угрожал Хайро.

— Вез меня все равно ничего не найдешь. А если ты меня отпустишь, я, может, и скажу тебе что-то дельное. Только если буду уверен, что ты меня потом не пришибешь. Моя тайна — залог моей жизни. Я ее за так: не отдам. А ты подумай, подумай хорошенько!..

Хайро хотел было приняться за Паучи, которая ни жива ни мертва от ужаса смотрела на пытку Гараньона. Он уже поручил своим ребятам заняться ею.

— Стоит ли, шеф? — возразил один из парней. — Она же немая! Помнишь, мы взяли ее неподалеку от Сан-Игнасио, она и тогда не проронила ни слова! Нечего и руки марать!

При упоминании о Сан-Игнасио Хайро злобно осклабился:

— Помню, помню Сан-Игнасио. Там небось до сих пор оплакивают негодяя-лодочника. Но я желаю, чтобы он был жив, чтобы еще разок с ним хорошенько поквитаться...

Лодочник Рикардо сидел в баре среди друзей. Он не мог не прийти на праздник, который устроил в честь своего возвращения Дагоберто. Но пробыл он недолго. В бар пришла Манинья и напомнила ему, что он собирался уезжать.

— Стало быть, и впрямь пора, — согласился Рикардо. — Лодка не моя, хозяйка требует. Счастливо оставаться, друзья!

Дагоберто не хотел отпускать его, уговаривал остаться и Маниньго, но нет — час разлуки пробил. Рикардо вышел и не спеша направился к пристани. Он уже договорился с Бенито, что тот пригонит обратно лодку Маниньи и дождется, когда Рикардо приедет за ним на своей, построенной индейцами.

Бенито заторопился на пристань вслед за хозяином. Но как он ни торопился, а все-таки остановился, чтобы попрощаться с Каталиной. А прощаясь, не мог не сказать того, что думал:

— Мой хозяин уезжает, потому что любит вас, он хочет о вас забыть. Но ведь это невозможно! Я вас никогда не забуду! Удачи вам, сеньорита Миранда!

Каталина грустно улыбнулась:

— Удачи и тебе, Бенито.

Вот и уплыл лодочник. Ветер перемен, что задул над поселком, немало изменил в ней. Дагоберто заметил и еще одну перемену: он не увидел Паучи. Куда она подевалась? Днем он спрашивал о ней.

Никто ее не видел. Он был уверен, что Паучи вернется к вечеру. Но вот уже ночь, а ее все нет.

— Что ты ищешь в такой темноте, Дагоберто Миранда? — спросила его Тибисай, проходя мимо.

— Скажи-ка, старуха, а Паучи исчезла не с твоей ли помощью? — поинтересовался Дагоберто.

— Что за глупости! Хотя я никогда не сомневалась, что она сбежит с каким-нибудь бродягой! — Тибисай приблизилась к Дагоберто и зашептала: — Вместо того чтобы искать беспутную девчонку, займись лучше своей дочерью. На нее навели порчу, она чахнет.

Дагоберто покачал головой: и все-таки в мире мало что меняется — эта старуха по-прежнему занята дурацкими бреднями... Но куда могла запропаститься Паучи?

Глава 25

Паучи не появилась и на следующий день. Дагоберто места себе не находил. Глядя на его беспокойство, Каталина невольно посмеивалась, но Дагоберто взволнованно ей объяснил:

— Дело совсем не в том, о чем ты думаешь, дочка! Помнишь, был случай, когда я заблудился в сельве? Так вот, меня похитили тогда неведомые мне люди. Они добивались, чтобы я открыл им какие-то дурацкие тайны относительно золота. Ты же знаешь, по сельве ходит много слухов и сплетен.

— И ты не заявил о них в полицию? — изумленно спросила Каталина.

— Сельва не подчиняется полиции. Тогда меня спасла Паучи. А когда эта девушка появилась у нас в поселке, я сказал себе: Дагоберто, ты обязан сделать все, чтобы эта девушка жила нормальной человеческой жизнью. Теперь ты понимаешь меня?

— Да, папа.

После этого разговора Дагоберто отправился к Хустиньяно. Хоть сельва и не подчиняется полиции, но кому-то надо искать Паучи!

— Отсчитаем семьдесят два часа и объявим розыск, — пообещал Дагоберто сержант Гарсия. — Таков порядок! А пока придется подождать.

Пруденсио был крайне недоволен: неужели его опять погонят в сельву? Прогулки эти были ему совсем не по душе. А еще больше было не по душе то, что Инграсия смотрела на него теперь сияющими глазами.

— Она в меня влюбилась, господин начальник, — обреченно говорил капрал сержанту Гарсии.

— А что я тебе говорил?! — отвечал сержант. — Теперь ты убедился, что поэзия — великая сила!

— Но я-то тут при чем? — тоскливо спрашивал несчастный Пруденсио.

— Ни при чем, — соглашался его начальник, — но, как ты знаешь, в единении — сила. Продолжаем действовать согласно разработанному плану!

Сержант был чрезвычайно доволен: его военная операция по взятию неприступной крепости — сердца Инграсии — обещала успех. Гарсия чувствовал себя великим стратегом и писал стихи с еще большим вдохновением.

Вдохновенно обсуждали свои планы на будущее и Фернандо с Антонио. Дел предстояло много. Но в первую очередь нужно было поскорее закончить строительство домиков.

С энергией Ингрид туристов можно было ждать чуть ли не на будущей неделе.

Антонио был готов трудиться с утра до ночи. Они с Жанет наконец-то помирились.

— Разве я могу долго сердиться на моего пупсика, — сказала она. — Он у меня такой хорошенький!

Однако Антонио с еще большим воодушевлением собирался ухаживать за Лус Кларитой.

Он должен был построить им домик на небесах!

Оживленному, радостному Фернандо больно было глядеть на погасшее лицо Каталины.

К боли примешивалась и ревность: он прекрасно понимал, что Каталина страдает из-за лодочника, и чувствовал — Рикардо Леона он ненавидит. Что хорошего нашла в нем Каталина? Что у них общего? Вот доктор Фернандо Ларрасабаль — совсем другое дело. У них общие интересы, одинаковое европейское воспитание, взаимопонимание.

И к тому же они связаны общей работой! Рядом с Каталиной находился человек, который любил ее и готов был всячески ей помогать. Неужели она так слепа, что не замечает этого?

Фернандо с Каталиной сидели за столом и обсуждали проект беседки. Беседка на берегу реки очень украсит их поселок. В ней можно будет сидеть по вечерам.

Туристы оценят прекрасный вид на реку. Музыка, доверительные беседы... Каталина водила карандашом по бумаге, но мыслями она была далеко. Река... Да...

Она опять побежала на пристань. Ей хотелось еще раз увидеть Рикардо. Может, он уже передумал? Может, сердце сказало ему, что нужно остаться? Может, вместо разлуки произойдет встреча?

Одно только ощущение, что Рикардо где-то рядом, подстегивало деятельную натуру Каталины. Жизнь била в ней ключом, быстрее работала мысль. И конечно же она злилась на этого непонятного, загадочного человека: как он смеет пренебрегать такой умной, прекрасной, великолепной женщиной, как Каталина Миранда? С отъездом Рикардо все тускнело, теряло смысл, делалось ненужным, неинтересным... Наверное, и он чувствует то же самое, хотя на словах у него выходит совсем иное. Ведь и она всегда говорит не то, что думает на самом деле!

Но чувствуют они наверняка одинаково. И наверное...

Но на пристани она встретила не Рикардо, а Манинью... Каталина как-то совсем забыла о ней. И все разом вспомнила, и в ней загорелся гнев.

— Ищешь мужчину, который уехал? — насмешливо спросила Манинья.

— Уехал твой мужчина! 1ь1 осталась одна! — с яростью ответила Каталина.

И очень хорошо, что уехал! Прекрасно! Чем дальше уехал, тем лучше!

Манинья смотрела в зеркало. Что это? Неужели морщины? Откуда они у Маниньи?

Время не трогает Манинью. Эти морщины приносит ей каждая встреча с ненавистной Каталиной Мирандой. Почему?

— Помоги мне, Памони, — молилась Манинья. — Кто полюбит старуху? Манинья хочет, чтобы лодочник Леон любил ее. Очень любил, Памони. Помоги Манинье, Памони.

Боль и страх, которые вдруг поселились в Манинье, обернулись гневом, когда она посмотрела на своих слуг и поняла, что Такупай еще не привел Гараньона.

— Вы должны работать за троих! Должны вернуть мне украденное золото! Вон отсюда! Марш на работу, бездельники!

Мисаэль мгновенно вскочил на ноги, за ним заторопились остальные.

Такупай нашел Гараньона, но сам превратился в пленника. Мысленно он не поблагодарил Гараньона, особенно когда понял, какую тайну выбивают из трусливого вора.

— Ты дорого заплатишь, Гараньон, дорого заплатишь, — пообещал он.

Хайро разошелся, его уже было не остановить. Золото разожгло в нем алчность, и он был готов на все, лишь бы узнать, где можно добыть еще золота! Золота!

Золота! По его приказанию парни взяли в оборот и старика индейца. Этот прохвост должен лучше других знать тайны сельвы. Но Такупай будто не слышал слов, не чувствовал ударов, он так и не снизошел до разговора с нечистью, что вдруг осквернила сельву.

Наконец Хайро махнул рукой.

— Расстреляйте этого ублюдка, — сказал он, указывая на Гараньона. — Надоело! Устал!

И Такупай тут же услышал жалкий вопль здоровяка, который всегда кичился своей могучей силой.

— Я скажу, где золото Маниньи! Я знаю, где оно! Я отведу вас туда!

— Ах ты вонючая крыса! — глумливо захохотал Хайро. — Теперь ты на все готов! Ну что ж, веди! — и он наставил на Гараньона пистолет.

И под дулом пистолета Гараньон повел бандитов на прииск.

День уже клонился к вечеру, и Мисаэль с товарищами собирались возвращаться в селение. Работа сегодня была плодотворной. Недаром Манинья говорила, что сельва любит ее, — сельва явно хотела возместить ей убыток, причиненный Гараньоном. Но больше всех золота нашла, как всегда, Пугало.

— Хозяйка будет довольна, — улыбался Мисаэль. — Сегодня у нее будет много золота.

Но не тут-то было. Из кустов высунулось дуло пистолета, а за ним — бандит Хайро.

— Пуля в лоб или золото, — произнес он, наставив пистолет на Мисаэля.

Что оставалось делать Мисаэлю? Он протянул Хайро мешочек с золотым песком.

Пугало с визгом отчаяния бросилась бежать. Но ее мигом поймали и отобрали золото. Угрюмо отдали свою добычу и остальные. Хайро довольно похлопал Гараньона по плечу.

— И от вонючек бывает польза — похвалил он здоровяка. — А теперь, ребята, шагом марш в поселок! Пора подумать и о ночлеге!

Люди Маниньи вместе с Такупаем молча шли в окружении отряда Хайро. Хайро был весел, словно птичка: сегодня удача сама шла ему в руки. Он прямо чувствовал ее и не ошибся. Ба! Какая приятная встреча! Первой, кого они увидели в поселке, была Каталина Миранда собственной персоной. Она мылась в душе. Что за прелесть!

— Ах ты моя сладенькая! — воскликнул Хайро. — Сейчас мы с тобой поговорим! В прошлый раз мы наш разговор не кончили!

— Не подходи! Не прикасайся ко мне, негодяй! Каталина, едва успев прикрыться, опрометью, не разбирая дороги, бросилась прочь, в сельву.

— Поймайте мне эту козочку, — распорядился Хайро.

Несколько парней бросились вслед за Каталиной. Темнело, густая поросль будто расступалась перед Каталиной, помогая бежать, задерживая и путая ее преследователей. Каталина мчалась вперед как стрела...

Отряд Хайро, победителя Хайро, который в огне не сгорел и в воде не потонул, которого не взяла и пуля, вошел в поселок.

Парни были в хорошем расположении духа, они не прочь были покуражиться, поразвлечься. Они чувствовали себя героями. Такими их делало оружие в их руках.

При виде вооруженных людей Жанет испуганно взвизгнула. Антонио схватил ее за руку и втащил в дом. Туда же он впихнул и Лус Клариту: хорошеньким женщинам нечего делать на улице в такой час. Теперь они под его защитой, и он сумеет оградить их от любой опасности!

Один из партизан облапил Дейзи, но тут же получил отпор от Хустиньяно.

— А ну оставь ее немедленно, — рявкнул сержант.

— А пулю в лоб не хочешь? — спросил парень.

Дейзи тем временем успела спрятаться, а сержанта грубыми толчками препроводили в его собственный участок и посадили под арест.

Сан-Игнасио был оцеплен, всюду стояли вооруженные партизаны. Жители поселка испуганно жались по углам. Партизаны обшаривали дома, ища, чем бы поживиться. К их немалому удивлению, в шкафах под бельем или в банках из-под кофе они находили деньги. И не просто деньги — доллары! Подумать только, доллары в этой глухой дыре! Нужно будет хорошенько потрясти здешних субчиков: наверняка что-то посыплется! И партизаны уже принялись кое-кого трясти. Хосе Росарио не выдержал:

— Хайро! Зачем мучить людей, которые не представляют никакой опасности?

— Хосе Росарио! Дружище! Как ты, наверное, рад нашему возвращению! — осклабился Хайро.

Нет, Хосе Росарио не был. рад. Чему радоваться? Грабежам? Насилию? Возможным убийствам? Хосе Росарио было стыдно, что и сам он когда-то точно так же входил в селения. Хотя никогда не радовался этому так, как Хайро. Партизаны застали Хосе Росарио врасплох. Приди они на час позже, его бы уже не было в поселке. Он уже распрощался со всеми и собирался уходить. Нелегко ему дался разговор с Лолой. Но что поделаешь? Он честно сказал Лоле, что ее любовь сделала его другим человеком. Никогда не вернется он к тем, кто убивает. И твердо решил стать учителем. Сказал, что ему бесконечно жаль: его любовь не сумела переменить ее, Лолу, раз она по-прежнему цепляется за свою прошлую жизнь.

— Но у меня были такие планы! — плакала она. — Нам же нужны деньги!

— Я не могу убить свою любовь, Лола, — ответил он. — И не могу убить того нового человека, который во мне родился, поэтому я ухожу.

Но уйти он не успел и теперь встал на защиту поселка, с которым сроднился.

— Хайро! Оставь в покое этих честных, работящих людей! Против кого ты борешься?

— Уж не гвардия ли тебе промыла мозги, парень? — разозлился Хайро. — Ты что, забыл, что ты солдат? Боец Армии освобождения?

— Я не вижу освобождения! Я вижу насилие и террор. Сейчас же освободи этих людей, Хайро!

— Это что, бунт? А ну взять предателя! — скомандовал Хайро.

Боевики тут же заломили руки Хосе Росарио.

— Бандиты! Убийцы! — взорвался бессильным гневом Хосе Росарио. — Вы заслуживаете только одного — смерти!

— Ты тоже. И завтра на рассвете я лично этим займусь, — процедил Хайро. — Уведите его!

Манинья наблюдала эту сцену.

— Что здесь происходит? — властно спросила она. — Кто здесь главный? Я хочу поговорить с этим негодяем.

Манинья пришла в поселок, потому что Пугало с плачем ворвалась к ней в дом. Чуть позже пришли и все остальные вместе с Такупаем и рассказали ей, что произошло на прииске. Манинья пришла посмотреть на наглецов, посмевших посягнуть на ее достояние, на золото Маниньи!

Хайро с наглой усмешкой подошел к ней.

— Так это ты решился обокрасть Манинью Еричану? — спросила она, пристально глядя на Хайро.

Боевики, что стояли за спиной командира, слегка попятились. Все в сельве знали о могуществе недоброй колдуньи и испытывали перед ней страх. Но Хайро в данный момент чувствовал свою силу.

— Экспроприация, — осклабился он. — Социальная справедливость.

— Ты поступил очень плохо, вор, очень плохо! — сказала Манинья, все так же пристально, завораживающе глядя на Хайро.

— Лучше с ней не связываться, — зашептал один из партизан Хайро. — Она очень могущественна! Вся сельва ее боится!

— Но не я! — заявил вконец распоясавшийся Хайро. — Ведьм я убиваю на месте! — и он навел на Манинью пистолет.

Щелчок курка. Выстрел. Такупай держался чуть позади Маниньи, но он успел броситься вперед и заслонить ее. Пуля досталась ему, и Такупай упал к ногам Маниньи. Манинья опустилась на землю.

— Гуайко! Гуайко! — звала она. — Только не уходи! Все это из-за меня, Гуайко!

Хайро не был любителем сентиментальных сцен.

— А ну вставай, ведьма! Вставай! Встретишься со своим индейцем в аду! Теперь твоя очередь, — орал Хайро.

Манинья будто не слышала его.

— Отнесите меня в сельву, — еле шевеля губами, произнес Такупай. — Я умираю...

Манинья махнула рукой, и к ней подошли Мисаэль и другие ее люди, наклонились, подняли Такупая.

— Куда?! — заорал Хайро.

Манинья обернулась и посмотрела на него так, что даже сам Хайро сделал шаг назад, — будто черный пламень полыхал в ее огромных глазах, гибельный пламень смерти.

— Мир слишком мал, чтобы вместить мой гнев. Ты не знаешь, как умеет мстить Манинья Еричана. Смерть покажется тебе милостью. И ты будешь молить меня о смерти, нелюдь!

— Пусть они уходят, — зашептались партизаны позади Хайро.

И Манинья, величавая Манинья, вся — воплощенная скорбь, ушла вслед за своими людьми, которые несли Такупая.

Все жители поселка прилипли к окнам. Они видели, как ранили Такупая, слугу Маниньи, и каждому стало не по себе. Боль, горе и страх вошли в сердце каждого.

— Сегодня ночью вся сельва в смятении. Она полна страшных предзнаменований, она предвещает смерть и кровь. Если Такупай умрет, мы узнаем, что такое горе. Месть Маниньи Еричаны черна, как ночь. И наша жизнь тоже станет черной. Никому не уйти от мести Маниньи Еричаны, — причитала Тибисай.

Однако смятенная сельва была добра к Каталине Миранде. Наступила ночь, но и в ночи будто что-то вело Каталину. Наверное, и впрямь вело, потому что человек, который вдруг вышел ей навстречу, был Рикардо Леон.

— Каталина? — изумился он. — Откуда ты? Да еще в таком виде!

— Несчастье, Рикардо, несчастье! Поселок захватили партизаны Хайро!

Вот оно в чем дело. Да, встреча не была случайной, ведь и Рикардо оказался здесь потому, что индейский поселок посетили партизаны Хосефы. Но они недолго пробыли там. Все съев, все выпив, они двинулись дальше. А Рикардо отправился в бухту Чегейре, чтобы поохотиться и привезти своему другу Пуэкали и его людям какой-нибудь крупной дичи. Бухта была неподалеку от Сан-Игнасио, но для Каталины, которая пробиралась через сельву, это было немалое расстояние.

— Хайро? — воскликнул Рикардо, бесстрастный, спокойный Рикардо, которому были так не свойственны эмоции. — Значит, он жив! Значит, рано мы его похоронили! И что? Все такой же сумасшедший?

— Еще хуже, Рикардо. Я надеялась, что гвардия с ними покончила, но они опять заняли Сан-Игнасио.

— Поэтому Пуэкали даже на охоту не ходит. Говорит: в сельве слишком много плохих людей.

— Нам надо что-то делать, патрон, — вступил в разговор Бенито.

— Надо! Но я сделаю это один, — последнее слово Леон произнес чуть ли не по слогам.

С Хайро он сведет счеты сам. Он помнил, как висел на дереве, как Каталина поила его водой и что было после...

— Леон, ты не можешь идти один! — сказал Пуэкали, который как всегда появился, как бы почувствовал сложную ситуацию. — Я пойду с тобой, и мои люди тоже.

— Нет, Пуэкали! Спасибо за добрые намерения. Будет куда лучше, если вы, даже не заезжая в поселок, отправитесь вниз по реке за гвардией. Без нее мы вряд ли справимся.

— Я пойду с тобой, Рикардо, — сказала Каталина.

— Я предпочел бы, чтобы ты осталась с женщинами в индейском поселке. Там ты точно будешь в безопасности.

— Нет, Рикардо! — Каталина упрямо покачала головой. — Нет! Поселок Сан-Игнасио — мой родной поселок, там мои люди, и я не оставлю их!

Рикардо сделал вид, будто не слышал ее.

— Я жду тебя в лодке, Бенито, — сказал он и пошел к реке.

Бенито с улыбкой подмигнул Каталине:

— У меня есть одежда, которую мне подарили в поселке. Посмотрите, может, вам что-нибудь подойдет.

Каталина согласилась и одела штаны и майку. Наверное, она выглядела смешно, но она об этом не думала. Она не могла оставить Рикардо. Она тоже хорошо, слишком хорошо помнила ту страшную ночь.

Увидев Каталину рядом с Бенито, Рикардо не стал больше спорить. Он знал, Каталину не переспоришь. Но когда они пристали к берегу чуть в стороне от Сан-Игнасио, Рикардо распорядился:

— Заглушите мотор и ждите меня здесь. Положитесь на меня. Я возьму ситуацию под контроль.

— Только не делай глупостей, Рикардо, — сказала Каталина.

— А когда я их делал?

Стройная фигура Рикардо растворилась в темноте.

Но разве Каталина могла усидеть на месте? Не прошло и пяти минут, как она выбралась из лодки. Бенито пытался ее удержать. Но куда там!

— Твой патрон такой безрассудный! Я пойду за ним. А ты дожидайся нас здесь. — Не знаю, кто из вас двоих безрассуднее, — пробормотал Бенито, махнув рукой. — Сумасшедшие. Оба просто настоящие сумасшедшие!

Но настоящее сумасшествие творилось в поселке. Хайро, увидев доллары, которые принесли его люди, переворошив дома, понял, что жалкая дыра Сан-Игнасио, эта голытьба, дно внезапно сделалось золотым дном. И решил выкачать из него все, что можно. По его приказу всех жителей Сан-Игнасио согнали в бар, и теперь он расхаживал перед ними, грозя пистолетом и требуя немедленно отдать ему все деньги, какие у них еще припрятаны.

— Не отдадите, ваш вонючий поселок затопит кровь! Вы ведь любите свой поселок?

Не хотите потопа? Молчите? Тогда начнем! С кого бы? Я думаю, с вас, сержант, — обратился он к Хустиньяно, который гордо вскинул голову.

Хустиньяно только что утешал Инграсию: ее шустрые мальчуганы куда-то запропастились, и она только и делала, что прислушивалась и присматривалась: не идут ли? Где они? Где?..

Сержант не обратил внимания на слова Хайро, так он был поглощен горем Инграсии.

Зато слова Хайро прекрасно расслышал Фернандо. Он больше не мог терпеть этой пытки.

— Прекратим дешевый спектакль, командир! Я отдам вам деньги, которые у нас остались, а вы оставите нас в покое и немедленно покинете поселок! Что вы на это скажете?

— Годится! — Хайро опустил пистолет. Фернандо воспринял его слова и жест как согласие. Хайро кивнул одному из своих подручных:

— Проводи сеньора Ларрасабаля. Похоже, он набрался ума.

Сумма, которую принес Фернандо, была немалой. Еще бы! На нее должны были быть достроены домики, восстановлена летная полоса. Но Фернандо не жалел о них, сейчас речь шла о существовании поселка.

Хайро пересчитал деньги и довольно осклабился:

— Недурно! Богатые у вас закрома!

— Мы их заработали честным трудом, заработали все вместе. А теперь отпустите людей по домам, как мы договорились.

— Армия освобождения не договаривается с эксплуататорами!

— Что?! Что ты сказал? — Фернандо был просто в шоке, он не мог поверить тому, что услышал.

— Скажи спасибо, что остался жив! — грубо рявкнул Хайро и тут же распорядился:

— Распихайте ублюдков по домам, за сопротивление — расстрел. А этого, — он ткнул пистолетом в Хосе Росарио, — этого оставьте ночевать на улице. Может, у него поубавится спеси!

— Ты мне заплатишь, Хайро Пастрано! Заплатишь за всех этих людей, мерзавец! — выкрикнул Хосе Росарио.

— Сомневаюсь, — издевательски засмеялся Хайро. — Когда взойдет солнце, я самолично пущу тебе пулю в лоб. А ну, ребята, живее, живее! Отправляйтесь отсюда вон!

Мирные переговоры окончились ничем. Принесенные жертвы не повели к желаемому.

Помощи ждать было неоткуда. Не солнце прольет завтра ласковый свет — прольется кровь. Слезы текли и текли по лицу Лолы. Глазами, полными отчаяния, смотрела она на возлюбленного — прощаясь, — в последний раз! И вдруг Хосе Росарио ей улыбнулся, он любил ее и говорил ей только об этом: он с ней, он любит ее...

Люди, которых вели под охраной, не были тупым и покорным стадом. Они были людьми, которые попали в беду, и каждый искал выход. Они не собирались покоряться обстоятельствам и были готовы дать отпор, но только старались понять, как же им действовать, что же делать? Выход искали мужчины, женщины искали в мужчинах опору и чувствовали — она у них есть. Люди были вместе, и не так-то легко было с ними справиться. Вместе, несмотря на то что всех разделили, заперли по домам, поставили охрану. Все равно люди Сан-Игнасио были одной семьей.

Глава 26

Хайро и его люди стали хозяевами Сан-Игнасио. Жителей поселка они посадили под замок и поставили надежную охрану, опасаться здесь им было некого. Теперь Хайро сидел в баре и праздновал свою удачу. Удача нашла его там, где он ее и не искал. И немалая удача: золото и доллары сами приплыли к Хайро. И где? В крошечном глухом селении, имени которого нет ни на одной порядочной карте! Правда, женщина, на которую он положил глаз, Каталина Миранда, сбежала, но ее тоже должны были доставить с минуты на минуту. Его парни не упустят желанной добычи, так что у Хайро был повод повеселиться, и он со своими подручными пил и веселился вовсю.

Не до веселья было Хосе Росарио. Его не только оставили ночевать на улице, его подвесили к дереву посреди поселка в назидание всем изменникам, как любил это делать Хайро. А утром...

Вспоминая улыбку Росарито, Лола начинала рыдать еще громче. Ее заперли вместе с Дейзи, Гаэтано и Тибисай в гостинице. В окно она видела площадь, видела дерево и была безутешна. Она плакала, думая о Хосе Росарио, который был единственным счастьем ее жизни, плакала, думая о том, что сама надругалась над своим счастьем и любимым человеком, не пожелав прислушаться к его просьбам, не пожелав изменить свою жизнь..

Дейзи всегда недолюбливала Лолу. Про себя она считала ее просто дурой и, слушая ее причитания, только убедилась в своей правоте, Да если бы ей, Дейзи, любимый человек предложил честную жизнь, она пошла бы за ним на край света! Обо всем бы позабыла!

— Как же мне жить? Как жить? — рыдала Лола.

— Сунешь свое горе в лифчик и проживешь, Лола Лопес, — жестко ответила Дейзи. — Ничего другого тебе не остается!

Как ни странно, грубость Дейзи подействовала лучше всякого утешения. Жизнь — штука грубая, и, для того чтобы сладить с ней, нужна немалая толика мужества.

Об этом и напомнила Дейзи Лоле. И Лола ее услышала. Легче ей не стало, но она поняла, что должна держать себя в руках.

Тибисай горевала про себя, она жалела весь их несчастный поселок. Только люди приподняли голову, только понадеялись на лучшую жизнь, как опять они в крови, в грязи, ограбленные, обездоленные... Нет, видно, удел их проклятого поселка — горе и нищета!

Но и в горе и в нищете люди оставались людьми, они поддерживали друг Друга участием и посильной помощью.

Мирейя промывала рану падре Гамбоа. Один из партизан собрался проучить гордеца Дагоберто, падре кинулся на его защиту, и ему едва не проломили голову

Дагоберто сидел тут же в углу комнаты и смотрел на ловкие руки Мирейи. У Мирейи не было ни йода, ни спирта, чтобы как следует обработать рану, но все-таки она продезинфицировала ее, перевязала.

— Пустяки! Царапина! — отмахивался Галавис.

Ему не терпелось снова схватиться с негодяями. Бездействие для него было худшей пыткой, но пока приходилось терпеть и обуздывать себя.

Весь поселок замер, затаился. Примолкли вечно враждующие Жанет и Лус Кларита, притулившись возле Антонио, который обнял их за плечи. Сейчас у них была одна опора, одно утешение.

Притихнув, но не смирившись, люди набирались сил, чтобы справиться с насильниками, которые посягнули на их право жить.

Мертвая тишина поселка была нарушена Хосефой — она пришла со своим отрядом в Сан-Игнасио. Первым она увидела своего брата, подвешенного к дереву.

— Снять! — немедленно распорядилась она. — Позвать ко мне Хайро! — был ее второй приказ.

Хайро лениво вышел из бара навстречу разгневанной Хосефе, улыбаясь насмешливой, самодовольной улыбкой.

— Твой брат — изменник, — сказал он, кивнув на потерявшего сознание, избитого Хосе Росарио, лежавшего на земле. — На рассвете я собственноручно его расстреляю.

— Измену установит суд. И приговор — тоже дело суда. А пока нужно привести Хосе Росарио в порядок, чтобы он мог дать на суде показания, — резко сказала Хосефа.

Хайро передернул плечами: суд так суд, все равно они его расстреляют.

Ухаживать за Хосе Росарио позвали Мирейю. Увидев рядом с ней еще и священника, Хосефа приказала отправляться к Хосе Росарио и ему. Пусть помолится за ее брата. Не помешает!

Воспользовавшись удачным случаем, Галавис с наикротчайшей улыбкой попросил у Хосефы дозволения обойти свою паству, нуждающуюся в утешительном слове и благословении.

— Приведете его в порядок, — Хосефа указала на брата, — а потом утешай свою паству! — решила она и ушла.

Галавис почувствовал себя на седьмом небе. Но пока им в самом деле нужно было помочь Хосе Росарио. Благодаря заботам Мирейи — холодным примочкам, обмыванию ран и ушибов, — Хосе Росарио довольно скоро очнулся. Он был слаб от побоев, и

Мирейя приготовила ему укрепляющее питье из трав. Она лечила его, заботилась о

здоровье, приближая тем самым его гибель. Но не задумывалась об этом. Ее делом была жизнь. Смерть была делом других рук...

Эти руки выпустили пулю в Таю/пая, и теперь Манинья, величественная, властная Манинья, опустившись на землю сельвы, мягко и ласково окликала его:

— Гуайко! Гуайко!

Впервые верный слуга не слышал своей госпожи, старый индеец был далеко, он брел к пространной стране мертвых...

Рикардо, который вышел на разведку, наткнулся на эту. скорбную группу — распростертый на земле Такупай, возле него Манинья на коленях, поодаль все остальные. Рикардо склонился над индейцем. .

— Позволь, я займусь им, — сказал он Манинье.

Руки Рикардо бережно ощупали бессильное, обмякшее тело, с трудом отыскали пульс.

Сердце говорило, что надежда еще не потеряна: Такупай хочет жить и может жить.

— Срочно будем оперировать, — решительно произнес Рикардо.

— Нет, не трогай его! Я постараюсь помочь ему заклинаниями. Хотя чувствую, что не сумею обогнать смерть...

— Я попробую ее обогнать! Только ты помогай мне!

Однако Манинья не верила Рикардо, а без веры она — плохой помощник. Кто знает, что сталось бы с Такупаем, если бы не Каталина. Она раздвинула кусты и вышла на поляну. Увидев распростертого на земле Такупая, Рикардо, засучившего рукава, она мгновенно все поняла. Она уже ассистировала Рикардо. Они вместе спасли Бенито.

— Нужна вода, Рикардо? — спросила Каталина. — Что случилось? Очень плохо?

Рикардо неопределенно пожал плечами и благодарно взглянул на Каталину: теперь у него был надежный помощник.

— Пусть эта женщина уйдет, я не хочу ее видеть, — сказала Манинья.

— Она нужна мне и Такупаю. Молись, Манинья, делай, что можешь. Помогай нам, а не мешай.

Борьба за жизнь — нелегкое дело. За жизнь Такупая боролись трое своей любовью, участием и умением. Наконец Рикардо извлек пулю. Смерть отступила.

— Останься с Такупаем, Каталина, — распорядился он, — а я схожу в поселок, посмотрю, что там делается.

И вот возле старика, который стал дышать ровнее и с явным облегчением, сидели две женщины, два смертельных врага, которых объединяла сейчас любовь — любовь к старику индейцу.

— Мы с тобой встретились, а сельва спокойна. Обычно... — начала Каталина.

— Обычно она волнуется, — признала Манинья. — Почему?

Старый индеец открыл глаза и увидел склоненные над ним любимые женские лица.— Лодочник спас тебя, — прошептала Манинья.

— Судьба подарила Такупаю жизнь, чтобы он увидел: соединилось то, что должно было соединиться, — слабым голосом выдохнул Такупай, и его рука соединила женские руки. После этого усилия он вновь закрыл глаза и погрузился в полузабытье.

Пугало, что сидела тут же неподалеку, радостно рассмеялась.

— Жар лишил моего Гуайко разума, а ты веселишься, — прикрикнула Манинья на нее.

— Боюсь, сейчас соединилось то, что не должно было соединяться.

Из кустов появился Бенито, он тоже пошел по следам своего патрона. Увидев Манинью, Бенито перепутался куда больше, чем если бы увидел партизан. Он прямо-таки кожей чувствовал, что колдунья превращает его в жабу.

— Сейчас мы перенесем Такупая в дом. С тобой вместе, мальчик, мы справимся. Бенито не решился возражать. Они осторожно подняли раненого старика и пустились в путь. Дом Маниньи был безопасным местом, ее боялись даже партизаны.

Хосефа навестила брата. По ее мнению, он достаточно оправился, и, значит, можно было выяснить: виноват он или не виноват. Если он изменил их делу, на пощаду ему рассчитывать не приходилось. Хосефа не собиралась щадить брата-изменника.

Люди давно стали для Хосефы подобием шахматных фигурок, она расставляла их, передвигала, убирала с доски. Наркотиком для Хосефы стала власть, она убила в ней душу и сердце. Но в оправдание себе Хосефа всегда говорила, что служит великому делу справедливости.

И вот собрался суд — бывшие товарищи Хосе Росарио собрались судить его.

Хосе Росарио смотрел на них с отчуждением. И даже словно бы с состраданием.

Сейчас он не понимал, как он мог жить среди этих людей. Они казались ему безумцами.

Первым заговорил Хайро.

— Хосе Росарио отказался от принципов нашего движения, — заявил он, — назвал нас бандитами, убийцами и сказал, что мы заслуживаем смерти.

Остальные закивали: да, именно так он и говорил.

Хосефа посмотрела на брата: неужели правда? Ведь он всегда был дисциплинированным и преданным делу человеком.

— Скажи что-нибудь в своё оправдание, — потребовала она.

Хосефа не сомневалась, что все грубости Хосе Росарио — это пустые слова, сказанные в запальчивости.

— Я не собираюсь оправдываться, я сказал, что думал, — ответил Хосе Росарио.

— Теперь ты убедилась, что твой брат — предатель? — со злобной усмешкой спросил

Хайро. — Никто из нас в этом не усомнился, так что выноси приговор.

Хосефа на миг задумалась. Вынести приговор родному брату оказалось труднее, чем ей казалось. Брат был всегда с ней рядом, младший ее братишка... Но в следующую секунду она почувствовала: еще один миг, и все эти парни, которые сейчас слушаются ее беспрекословно, выйдут из повиновения, и она окажется пешкой в руках у них, в руках Хайро.

— Как начальник отряда я обвиняю Хосе Росарио в измене нашему делу и приговариваю к смертной казни, — отчеканила она.

Хайро смотрел на нее все с той же злобной усмешкой.

— Хайро! Ты отвечаешь за исполнение приговора, — распорядилась Хосефа. — Приговор будет приведен в исполнение на рассвете.

— Сбежала Каталина Миранда, — сообщил Хайро, — Я отправляюсь искать беглянку. К рассвету вряд ли вернусь. Ты расстреляешь его сама, Хосефа. Тебе это не впервой!

Он кивнул двум парням покрепче, приглашая их следовать за собой. Каталина должна была быть где-то поблизости. Женщина ночью в сельве — легкая добыча.

Такой поворот событий был тяжек для Хосефы. Но разозлилась она на брата: он поставил ее в это идиотски трудное положение.

— Всем выйти вон! — распорядилась она. Партизаны послушно вышли. Брат с сестрой остались наедине. Хосефа не желала, чтобы дурацкие сантименты взяли над ней верх, и сразу пошла в атаку:

— Я оставила тебя здесь честным, хорошим солдатом! Ты был готов отдать жизнь за общее дело! Ты подчинялся нашей дисциплине и принципам! Что с тобой случилось в этой дыре? Отвечай!

— Неужели ты и правда убьешь меня, сестра? — спросил Хосе Росарио, но не со страхом, не с ужасом, а с каким-то глубинным недоумением.

Происходящее противоречило самому естеству жизни, и, как это может свершиться, Хосе Росарио не понимал.

Но Хосефа его не услышала.

— Еще не поздно, Хосе Росарио! Выбрось дурь из головы и иди с нами сражаться за правое дело. Смоешь измену в первой же схватке. Товарищи тебя простят! Ну, что ты на это скажешь?

— В первый раз ты забеспокоилась о моей судьбе, сестра. В первый раз спрашиваешь моего мнения, — задумчиво проговорил Хосе Росарио. — До этого мое мнение, я сам тебя не интересовали. Ты просто взяла и сделала меня партизаном, а я подчинился тебе из боязни твоего осуждения, твоей нелюбви. Мне всегда было плохо в этом отряде. Но разве ты это замечала? Жалкая дыра, как ты ее называешь, научила меня жить. Люди встретили меня с открытым сердцем, выходили, приняли как члена своей большой семьи. Я жил здесь в мире, любви и дружбе. Знаешь, Хосефа, — тут Хосе Росарио посмотрел сестре в глаза. — Я боюсь смерти. Но еще больше я боюсь прожить жизнь как убийца, сестренка!

— Не считай меня больше своей сестрой. Мне не о чем говорить с изменником!

И Хосе Росарио остался в одиночестве ждать рассвета, который погасит его жизнь...

Падре сновал по поселку. Он приободрил Инграсию, сказав ей несколько слов утешения. Она не могла найти себе места, думая о своих мальчишках.

— Господь хранит их там, где они есть, — сказал падре. — Здесь им было бы хуже.

Заглянул к Лоле и Дейзи.

— Надейся, дочь моя, надейся! — сказал он Лоле, увидев ее покрасневшие глаза. — Решение в руках Господа, и оно всегда ведет ко благу.

Тибисай протянула ему кофейник с горячим кофе — раз уж падре разрешено ходить по поселку, пусть попоит пленников кофе, им хорошо подкрепиться горяченьким!

Теперь падре обходил всех с добрым словом и кофейком. И конечно же всем стало легче, все расспрашивали друг о друге, беда не казалась такой непоправимой, каждый надеялся на лучшее.

Однако сержант Гарсия пожелал исповедаться.

— Чувствую, что каждую минуту могу предстать перед Господом, — с громким вздохом сказал он, — и хочу облегчить от грехов свою душу.. Но исповедаться хочу втайне, как и положено, — прибавил он и выразительно посмотрел на охранника-партизана.

Тот, пожав плечами, вышел и закрыл за собой дверь. Падре приготовился слушать и услышал удивительнейшую исповедь.

— У пограничного столба, — прошептал Гарсия, — зарыто мною оружия...

Туг вернулся охранник.

— Прочитай десять раз «Отче, наш», сын мой, и душа твоя успокоится, — ласково сказал падре.

— А нам кофейку не принесете, святой отец? — спросил его партизан.

— Отчего же не принести? Непременно принесу, непременно.

Вот теперь Галавис оказался в своей стихии. Его изворотливый ум подсказал ему, что делать. Тибисай он попросил сварить еще кофе, специального кофе для партизан. Тибисай очень удивилась, увидев, что падре сыплет в кофейник какой-то порошок.

— Вари, вари, Тибисай, только не угощай никого из наших «партизанским» кофе, — предупредил он.

Пусть у голубчиков ночью поболит живот, им будет чем заняться, — набегаются!

Будет чем заняться и Галавису, а на рассвете они посмотрят кто кого!

Успел Галавис перемолвиться словом и с Рикардо, который вдруг бесшумно появился на краю поселка. Сообщил ему, что Хайро с товарищами отправился в сельву искать Каталину.

Рикардо только усмехнулся: Каталина в безопасности, а вот ему, Рикардо, придется ночью отправиться на охоту...

Но Каталина совсем не была в безопасности. Тапара чернела, и ее подстерегала смерть. Каталина сидела возле Такупая, прислушиваясь к его слабому, но ровному дыханию. У него был жар, и она меняла ему холодные примочки на лбу и смачивала запекшиеся губы водой. Заботой и нежностью призывала она жизнь укрепиться в этом старческом, но еще крепком и выносливом теле. Она вышла, чтобы смочить повязку холодной водой, и вдруг упала как подкошенная, упала и осталась лежать, бледная, бездыханная. Бесшумно подошла к ней Манинья и молча смотрела на нее. А в ушах Маниньи раздавался отчаянный детский плач, снова плакала маленькая девочка.

— Вот и добралась до тебя смерть, Миранда, — прошептала Манинья. — В твоей душе все черно. Только почему меня не радует твоя смерть? Что случилось с Маниньей?

Что происходит с Маниньей, когда она с тобой рядом, Миранда? Она чувствует страх и непонятную нежность. Нежность которая ее путает. Что-то в тебе страшит Манинью Еричану. Манинья знает все, но о тебе она ничего не знает.

Манинья все смотрела на бледную, похолодевшую Каталину, потом подняла ее, и она не показалась ей тяжелой ношей. Подняла и уложила в доме.

Когда Каталина очнулась, то увидела Бенито и удивилась: что это с ней? Почему она лежит?

— Сеньора колдунья вас здесь положила, — объяснил Бенито.

— А где она?

— Идите сюда и посмотрите, — позвал Каталину Бенито. — Вам, наверное, тоже станет страшно, как: и мне.

Но Каталина сперва подошла к Такупаю. Состояние его не ухудшилось, стало быть, надежда на лучшее возросла. А когда Каталина увидела Манинью, ей и в самом деле стало не по себе — колдовская раскраска Маниньи внушала страх.

Странно смотрела Манинья на Каталину, и Каталина не могла понять — гневается она сейчас или радуется. Но весть, которую принесла Каталина, была доброй.

— Жар у Такупая не усилился, и спит он спокойно, — сказала она.

— А ты почему не спишь? — спросила Манинья. — Скоро рассвет, ночь была длинной и беспокойной, нужно дать телу отдых.

— Что означает эта раскраска?— не выдержав, спросила Каталина.

— Страшно тебе? Эта раскраска и должна внушать страх. Эта раскраска делается, чтобы при встрече со смертью испугать ее, прогнать прочь! Потому что, когда человек идет навстречу смерти, она бросается на него...

Каталина слегка побледнела.

— Неужели ты идешь навстречу смерти? Неужели ты идешь убивать?

Манинья не ответила ей и только смотрела странным-странным взглядом, и Каталина никак не могла понять

Глава 27

Хосе Росарио вывели на площадь. Он не хотел встретить солнце с повязкой на глазах, ведь они видятся в последний раз! Он знал, что все жители поселка сейчас думают о нем, но стоял он один. Рядом не было даже падре, которому он мог бы исповедаться и получить отпущение грехов. Мысленно он попросил у всех прощения за те беды, которые невольно принес поселку, и поблагодарил его жителей за любовь. Он думал о Лоле. Любил ее. Сейчас она сияла как солнце, и не было на ней ни одного пятнышка. И он попросил у Лолы прощения за то, что мучил ее. Она подарила ему любовь, сделала мужчиной, и он примет смерть как мужчина. Потому что мужчина отвечает за сохранность жизни.

Партизаны из отряда Хосефы уже выстроились напротив него, а сестра стояла рядом с ним.

— Ты еще можешь раскаяться, Хосе Росарио! — сказала она. — Я могу отменить приговор. Откажись от своих бредней и иди к нам. Ты ведь наш!

В чем ему раскаиваться? В любви? Сейчас он так любил этот мир, что готов был умереть, лишь бы жизнь продолжалась.

— Моя семья здесь. И мне очень жаль тебя, сестренка! Больно. Стыдно, — ответил Хосе Росарио.

— За предательство мы исключаем тебя из наших рядов. Ты мне больше не брат!

Отделение, готовься! Заряжай!

Боевики уже прицелились, ожидая последней команды. И она последовала.

— Не стреляйте! — раздался истошный вопль. — Казнь отменяется!

Все в изумлении замерли, услышав этот мужской голос. Кричал Хайро. Но в каком он был виде! Он бился почти в истерике под нацеленным на него дулом пистолета Рикардо Леона, который крепко держал Хайро. Охота Рикардо была удачной.

— Кричи! Кричи громче, мразь! — повторял Рикардо, и Хайро вопил изо всех сил:

— Не стреляйте! А то этот сумасшедший убьет меня!

Как ни была Хосефа зла на брата, но это явление было большим облегчением для нее.

— Заткнись, Хайро! — распорядилась она. — Говори ты, Леон. Чего ты от нас хочешь?

— Хочу, чтобы вы отпустили этого человека, — Леон указал на Хосе Росарио, — и ушли из поселка. Уведи своих людей. Оставь нас в покое, Хосефа. Но эта мразь, — Рикардо потряс Хайро, — останется здесь!

— Одно мое слово, и мы нашпигуем тебя свинцом, — отвечала Хосефа. — Мне будет жаль отправить тебя на тот свет, лодочник!

— Ты начальник, тебе решать, но, если ты выстрелишь, он умрет первым, и кто знает, сколько еще твоих людей. Я не собираюсь церемониться.

— Не стреляйте! — опять завопил Хайро. — Я не хочу умирать! Нет! Ни за что! Только не стреляйте!

— Развяжите предателя, — распорядилась Хосефа. — Прощай, брат! Мы отходим на юг!

— Мы не бросим Хайро! Мы подчиняемся не тебе, Хосефа! — несколько боевиков враждебно сгрудились в сторонке.

— Решай сам, что тебе делать с этой мразью, Леон, — сказала Хосефа. — Мой отряд уходит.

Люди Хосефы потянулись за ней. Люди Хайро явно приготовились сопротивляться, несмотря на истошные вопли их командира.

Но тут вдруг на площади появились падре, Дагоберто, Гаэтано с пистолетами в руках. С другой стороны спешили Хустиньяно и Пруденсио Рейес.

Угрозы, выстрелы, свалка. Мужчины Сан-Игнасио сумели скрутить непрошеных гостей.

Уйти удалось только Хосефе. И вот уже партизаны, связанные, стоят посреди площади.

— Похоже, мой приятель Гамбоа помогает Сан-Игнасио, — пробормотал Галавис.

Из домов высыпали женщины. Они готовы были помогать мужчинам. Галавис прицелился, собираясь выстрелить в дюжего парня, который застыл в испуге.

— Ты ударил Мирейю! Оскорбил женщину! Смерть! — рявкнул Галавис.

Мирейя повисла на руке у падре.

— Нет, падре, нет! Вы же священник! Не убивайте его. Не убивайте, — умоляла Мирейя.

— Убивать подонков богоугодное дело, — упорствовал падре.

В дело вмешался Гарсия:

— Мирейя права. Не марайте рук, падре. Они — убийцы, а мы честные люди. Ими займется правосудие. Отдайте мне ваш пистолет, он вам не по сану.

И клокочущий яростью Галавис смирился.

— Бог опять испытывает меня, — сказал он и отдал пистолет.

С бандитами в Сан-Игнасио было покончено. Они были обезоружены и связаны. Люди обнимались, поздравляли друг друга. Героями дня были Рикардо Леон и падре.

Сержант Гарсия удовлетворенно оглядел свой поселок: в нем опять воцарился порядок.

— Да здравствуют мужественные и прекрасные женщины Сан-Игнасио! — провозгласил он.

Радостные возгласы раздавались со всех сторон.

— Хайро сбежал! — вдруг закричал кто-то.

— Придется мне снова отправиться на охоту, — сказал Рикардо.

— Береги себя, Леон! — закричали ему вслед женщины.

Но не Рикардо отыскал Хайро в сельве, а Манинья. Она стояла перед ним в раскраске смерти, и в руках у нее блестел ее любимый страшный нож. Она явилась как возмездие. Хайро боялся колдовства, боялся Маниныо. На коленях он молил ее:

— Не убивай, Манинья, не убивай... — Хайро протягивал ей награбленное: мешочек с золотом, доллары.

— Кто тебе сказал, что Манинья убивает людей, человечишко? — со снисходительным презрением ответила Манинья. — Значит, это ты стрелял в Такупая? Из-за этого и

стрелял? — Манинья забрала у Хайро золото, а бумажки большим комом бросила в реку — этот мусор ее не интересовал.

— Прости меня, прости, — жалко твердил Хайро.

— Кто я такая, чтобы прощать? Никто. Ты торопишься выбраться из сельвы? Я покажу тебе самый близкий путь. Вставай и иди за мной.

Ноги у Хайро дрожали, колени подгибались, когда он ковылял за Маниньей, а она шла легко и плавно, и сельва будто расступалась перед ней. Они шли довольно долго, или так показалось Хайро? И вдруг дорога оборвалась, они стояли на скале перед пропастью. Хайро отпрянул в ужасе.

— Нет, тебе туда, — тихо сказала Манинья, показывая рукой вперед и будто бы продолжая дорогу в никуда.

Хайро валялся у нее в ногах, извивался.

— Убей меня, — теперь молил он, — лучше убей.

— Манинья не убивает людей, — сурово отвечала колдунья. — Человеку негоже ползать червем. Встань! — Хайро цеплялся за камни, он был не в силах оторваться от прочной, надежной земли. — Я вижу, что ты и не человек. Но все равно поднимайся! Встань и смотри!

Чудный, сказочный вид открывался с отвесной скалы — подернутая голубоватой дымкой, лежала неоглядная сельва, и по ней широкой и гладкой дорогой плавно змеилась река.

— Смотри, это моя сельва. А это — моя река. Сельва и река священны, они чисты, их нельзя пачкать. Сельву нужно чтить. Нужно чтить и все остальное, что принадлежит Манинье Еричане, потому что и Манинья любит и почитает все, что ей принадлежит. Она любит свою сельву, свою реку, своих людей...

Хайро вновь извивался у ее ног, прося, умоляя: убей, убей...

— Мой Такупай не ползал мерзким червем...— произнесла Манинья и помогла Хайро сделать его последний в жизни шаг, который — если бы он сделал его сам, — помог ему хотя бы умереть человеком...

Рикардо нашел не Хайро. Он нашел Маниныо, величественную, устрашающую Маниньо, на которой была колдовская раскраска смерти. Она стояла и смотрела на свою сельву, на свою реку. Потом обернулась к Рикардо и сказала:

— Ты искал добычу? Эта была червем. Черви очищаются, когда у них появляются крылья и они начинают летать. Твой червяк решил очиститься.

— Значит, у Маниньи чистые руки? — спросил Рикардо.

— Но на Манинье краски смерти, — сказала она.

В Сан-Игнасио вновь воцарился порядок. Связанные бандиты тупо сидели на солнцепеке, и капрал Рейес приглядывал за ними. Как только прибудет гвардия, пленников сдадут по назначению.

Поселок благополучно избавился от угрозы смерти, но жить надо было начинать сызнова, жить надо было начинать с нуля. И в душах людей царило смятение, радость мешалась с отчаянием: радость, когда оглядывались назад, отчаяние, когда думали о будущем.

Случившееся вконец подкосило Фернандо — поселок был разорен, и он был разорен вконец. Надеяться больше было не на что. Он сам отдал все деньги Хайро, понадеявшись на его обещание уйти. Напрасно надеялся! Рыцарство, идеализм, романтизм, вера в мечту ни черта не стоили в этой жизни. Он прогорел. Потерпел поражение со всеми своими мечтами. Делать ему здесь было больше нечего. Он не добился успеха! Не добился Каталины! Все впустую! Выход один — как можно скорее уехать из этого проклятого места. И жить как все, без дурацких мечтаний.

Падре оглядел угнетенные, мрачные лица своей паствы, послушал горестные причитания Тибисай, перечислявшей свалившиеся на них беды, и лицо его осветилось улыбкой.

— Дети мои, — начал он, — в детстве я часто голодал, потому что мои родители были очень бедные люди, но мама, да будет земля ей пухом, всегда говорила, когда мы оставались голодными: возблагодарим Господа за то, что мы здоровы! Так возблагодарим Господа, дети мои, за то, что мы здоровы! Бог ведет нас через удары и падения и дает человеку силы подняться. Ободритесь, улыбнитесь. Нам есть чему порадоваться и за что поблагодарить Господа. Разве Хосе Росарио не остался в живых?

Лола засияла улыбкой: это правда, падре, это правда.

— Инграсия, с тобой Лус Кларита? Улыбнулась и Инграсия.

— Живы мы, жив наш поселок, нам осталось только хорошенько принять туристов, — шутливо подхватил Гаэтано.

— Мы справились с беспорядками, мы бедны, но сердца у нас полны мужества и отваги! — торжественно произнес Хустиньяно Гарсия.

— Что ж, пойду наводить порядок в своей лавке! — без всяких эмоций произнес Дагоберто. — Посмотрю, что там осталось после этих разбойников!

Каталина вернулась, она была с ним, и больше ему ничего не было нужно. Впрочем, нет. Дагоберто с нежностью посмотрел на Мирейю. Для себя он принял решение.

Теперь посмотрим, что скажет Мирейя.

Каталина вернулась поутру, как только поняла, что борьба за жизнь Такупая окончилась победой. Выхаживать его мог и Бенито, с обязанностями сиделки он справится не хуже ее.

Люди стряхнули с себя оцепенение безнадежности. Жизнь вступала в свои права.

Пора было браться за дела, обычные, каждодневные, которые только и есть жизнь.

А Рикардо Леон собрался уезжать, ему больше нечего было делать в этом поселке.

На пристани сидела Каталина, он подошел и сел рядом с ней.

— Слушаешь тишину, Каталина Миранда?

— Слушаю, Рикардо.

— И что она тебе говорит?

— Ты спас мой поселок, Рикардо Леон, ты, которого ничего не волнует, у которого ни о ком не болит душа, опять стал героем. Тобой можно гордиться!

— Ты гордишься?

— Я — нет. Меня волнуют люди и сельва. Мне хочется что-то сделать для них. Я изменю Сан-Игнасио. Никто никогда не сможет нас больше унизить! Клянусь!

— А я горжусь тобой, Каталина Миранда.

— Лучше оставайся по-прежнему бесчувственным, Леон-лодочник. Моя клятва не имеет к тебе никакого отношения. Ты же ни разу не сказал, что я нужна тебе. Почему?

— Потому что не уверен в этом. Да и тебе это разве нужно?

— Не нужно! Ты уже выбрал себе Маниныю! А знаешь, почему я никогда не была с тобой? Потому что ты не умеешь любить! Я не раз задавала себе вопрос: что может мне дать такой мужчина, как Рикардо Леон? И ответ был всегда один: очень немного

— приключение, приятное воспоминание о сельве. А потом? Гнев, гнев и гнев! Ты не заслуживаешь такой женщины, как я! Не стоит даже и пробовать!

— Да, сейчас ты искренна, Каталина, и ты опять разозлилась.

— Ты больше для меня не существуешь! Уезжай! Тебе нечего делать в моем поселке!

В Сан-Игнасио останется Каталина Миранда, будет жить здесь и встретит настоящего мужчину, которого полюбит и которому родит детей. Но это будешь не ты, Рикардо

Леон! Нет, не ты! Прощай!

Разъяренная Каталина пролетела мимо Бенито, и тот только головой покачал — опять эти двое поссорились. Когда же будет этому конец?

Каталина шла все медленнее и медленнее. «Когда мы в Сан-Игнасио говорим «прощай», — пронеслось у нее в голове, — мы думаем о смерти. Поэтому здесь никто не женится. Будто боятся привязаться друг к другу душой. Будто все хотят умереть в одиночку...»

Но Каталина была не права. Сан-Игнасио успел приготовиться к свадьбе. Лола Лопес и Хосе Росарио решили пожениться. Лола распрощалась с прошлым. Рука об руку они будут строить новую жизнь. Хосе Росарио будет учителем, а Лола станет помощницей учителя! Позади осталось много тяжелого, они выстрадали свое счастье. Ждать они не хотели. Тибисай побежала искать падре, чтобы он обвенчал новоявленных жениха и невесту. Но, видно, счастье сроднилось в Сан-Игнасио с несчастьем. Обвенчаться они не успели. На реке показались лодки. В поселок приплыли гвардейцы. Сержант Гарсия был рад гостям, тем более что лейтенант Эррера с уважением поздравил его: не часто бывало, чтобы мирные жители так героически справлялись с бандитами.

— Здесь все герои, — сказал, покачивая головой, Хустиньяно, — и лодочник, и Гаэтано, и священник, которому надо отдать должное, и женщины поселка. Все внесли свой посильный вклад в дело победы, и мы ее одержали, лейтенант!

— Теперь отдыхайте, вы это заслужили, — добродушно разрешил лейтенант Эррера.

Широкой улыбкой встретила лейтенанта и Жанет. Она собиралась уезжать из Сан-Игнасио, и как можно скорее, нисколько не сомневаясь, что и Антонио поедет с ней. Они ведь помирились, опять были вместе. Ее жених знал, что она по горло сыта здешними безобразиями!

Зато Лола плакала навзрыд. Хосе Росарио пока спрятали у Фернандо. На этот раз он, возможно, и избежит ответа за свое партизанское прошлое.

Но не может же он прятаться всю свою жизнь! Не может жить под дамокловым мечом страха! Про себя Хосе Росарио решил, что он за все готов держать ответ. Он уже смотрел в глаза смерти и теперь ничего не боялся. Правда, он все-таки сначала хотел бы обвенчаться с Лолой. Но захочет ли Лола остаться соломенной вдовой?

Если Хосе Росарио приготовился к ответу, то Гараньон и не собирался ни за что отвечать. Он, который навлек на поселок столько напастей, не сомневался, что сумеет уйти от ответа. Как-никак с Мисаэлем, который его охранял, они были старые друзья. Неужели Мисаэль не позволит ему уйти в горы? Гараньон уже успел припугнуть Паучи, чтобы держала язык за зубами и не проговорилась Дагоберто, что он таскал ее в горы. Теперь он уйдет в горы один и станет жить по-своему. Мисаэль усмехнулся, слушая Гараньона. Как он может быть таким глупцом, этот силач? Неужели он еще не понял, что нет смысла бежать от Маниньи Еричаны? Могущество ее слишком велико, все его попытки всякий раз кончаются ничем. Сколько раз пытался сбежать Гараньон и попадал только в худшую беду. Поэтому Мисаэль и сказал в ответ на рассуждения Гараньона:

— Забудь о горах, Гараньон. Говорю тебе это по-дружески: не осложняй жизнь ни себе, ни мне. Ты ведь, покойник, Гараньон, поэтому не сопротивляйся. Идем!

Манинья ждет тебя. Ты мертвый человек, Гараньон.

Гараньон покорился. А что ему еще оставалось делать? Увидев в доме Маниньи Бенито, он вновь налился злобой и прошипел:

— Дожили! Манинья уже не может обойтись без людей лодочника!

— Такупаю спасли жизнь лодочник Леон и Каталина Миранда, так что лучше тебе помолчать и подумать о своем. Тебе есть о чем подумать, Гараньон. Манинья скоро вернется.

Вернувшись, Манинья мельком взглянула на грузную фигуру Гараньона, что понурившись сидел в углу. Внутренне он не смирился, не признал своего поражения, он просто затаился, как подлая паршивая собачонка, которая только и выжидает удобного момента, чтобы укусить.

Манинья кивнула своему неверному рабу Гараньону. На Манинье были краски смерти, и он покорно потащился за ней в лес.

Мисаэль даже посочувствовал своему бывшему товарищу, хоть и не любил его. Посочувствовал, но признал, что возмездие это справедливое.

Но не смерть была возмездием Маниньи за жадность, трусость и предательство Гараньона. Когда он стал просить у нее прощения, она не мешала ему пресмыкаться.

— С каких это пор прощают воров, Гараньон? — спросила Манинья. — Воров необходимо наказывать.

Но Гараньону, как и Хайро, была нестерпима сама мысль о смерти. Но он изгадил свою жизнь подлостью. И чем хуже он жил, тем больше боялся умереть.

— Ты глупец, Гараньон, — сказала ему Манинья, — ты не понял, что твоя жизнь и есть для тебя самое страшное наказание. Ты неверный раб, который всегда будет бегать и всегда возвращаться. Твой крест быть моим рабом, и наказание твое в том, чтобы быть со мной рядом. Ведь ты не любишь меня. Ты боишься меня и всегда хочешь от меня сбежать.

Манинья пристально, понимающе смотрела на Гараньона.

— Ты оставишь меня в живых? — торопливо спросил Гараньон.

— Конечно. Ты должен накопить много злобы. И когда я устану от жизни, ты мне наконец отомстишь.

Гараньон не слишком вникал в слова Маниньи. Он не интересовался их смыслом. Он понял одно, самое для себя важное: ему снова дали отсрочку, и считал, что выиграл очередной раунд.

Мисаэль, увидев Гараньона живым и здоровым, не поверил своим глазам. Да такого просто быть не могло! Что случилось с их госпожой?

Мудрый старый Такупай, которому уже стало легче, снисходительно смотрел на изумленного Мисаэля.

— Я-то думал, она его на кусочки разорвет! В мелкие клочки и по ветру пустит! — продолжал удивляться Мисаэль.

— С каждым днем сеньора становится все мудрее, — ответил ему тихо Такупай. — То, что она сделала, может, и похуже смерти. Моя госпожа все знает. Она необыкновенная женщина.

Манинья была сама нежность, сама любовь с Такупаем, а ему пребывание в стране мертвых будто придало власти над Маниньей, он будто стал ее мудрым отцом.

Она сидела возле Такупая, смотрела на него, а он говорил:

— Что ты так испугалась за своего Гуайко, Манинья? Кто тебе сказал, что Гуайко умрет и оставит тебя одну?

Но Манинья не стала отвечать на бессмысленные вопросы, она задала свой вопрос, который не давал ей покоя:

— Ты соединил мою руку с рукой Каталины Миранды, Гуайко. Ты был в бреду. Ты сделал глупость, но скажи, что ты знаешь об этой женщине? Почему любишь ее? Почему защищаешь?

— Знаю только одно: она ни в чем не виновата и не заслужила зла от Маниньи.

— Но разве не она первая причинила мне зло, Гуайко? Она нарушила жизнь моей сельвы, лишила меня покоя и хочет отнять моего мужчину.

— Ты великая женщина, Манинья. Ты простила даже Гаранъона, а он — дурной человек, очень дурной. Каталина похожа на беспомощного птенца. Она только учится летать, Манинья,

— Нет, она не беспомощна. Ее защищает кто-то могущественный и сильный. Много раз мои руки отказывались служить мне, когда я хотела причинить ей зло. Иной раз мне становилось даже страшно... Мне, Манинье! И еще, Гуайко, мной владеет какая-то странная нежность. Почему я испытываю нежность к той, кого не люблю?

— Потому что Манинья подошла к периоду неясности, — ласково сказал Такупай, — к периоду мудрости, к периоду перелета. Довольно пачкать руки кровью людей и животных, Манинья. Летай высоко, как птица, пока не достигнешь самого высокого в жизни. Но для того чтобы попасть туда, нужно уметь прощать.

— Смерть уже выпущена, Такупай, и никакое прощение не спасет эту женщину, — упрямо, но и печально сказала Манинья.

— Неправда, Манинья. Ты — великая женщина, ты можешь все!

— Нет! Я уже ничего не могу изменить, Гуайко. Тапара с душой Миранды почернела.

И даже Манинья Еричана не может отвести от нее смерть...

Глава 28

Связавшись по рации с командованием, лейтенант Эррера вызвал в Сан-Игнасио дополнительный транспорт, на котором можно было бы увезти арестованных партизан.

— Посиди пока здесь, красотка, — сказал он Хосефе, заперев ее в полицейском участке, — а завтра я тебе обеспечу более надежную камеру. Капрал, не спускайте с нее глаз.

— Есть, лейтенант! — встал перед ним навытяжку Рейес.

Эррера ушел, а вскоре в участок заглянул Рикардо Леон.

— Тебе не к лицу решетки, — пошутил он мрачно. — Очень жаль, что все так получилось... Но ты сама шла к этому. В твоем опасном деле невозможно все время рассчитывать на удачу.

— Да, это всегда риск, Леон, — печально произнесла Хосефа. — Либо ты выигрываешь, либо — наоборот.

— Хорошо хоть у твоего брата все обошлось. А с тобой... может, еще увидимся когда-нибудь. Прощай, Хосефа! — просунув руку сквозь решетку, он сжал запястье команданте. — Прощай.

— Спасибо, Леон. Я восхищаюсь тобой и всегда буду помнить тебя. Что бы со мной ни случилось в дальнейшем, память о тебе будет согревать мне душу.

Хосе Росарио тоже прорвался к сестре, хотя его и не пускали туда. Прощание с братом оказалось для Хосефы еще более трудным, чем с Рикардо. Она едва сдерживала слезы, когда Хосе Росарио говорил, что по-прежнему любит ее.

— Видеть тебя за решеткой все же лучше, чем знать, что ты мертва, — добавил он горестно. — Прощай, сестра. Хотя ты от меня и отреклась, но я остаюсь твоим братом.

— Спасибо, Хосе Росарио, — преодолев комок в горле, ответила Хосефа. — Я благодарна Леону за то, что он остановил меня тогда... Не веришь? Действительно, я счастлива видеть тебя живым.

— Верю...

— Еще я должна сказать, — продолжала Хосефа, — что не знаю другого человека, который бы так мужественно встречал смерть, как ты. И твой выбор тоже потребовал немалого мужества, я это понимаю. Что ж, братик, держись, стой на своем. Ты абсолютно прав: не стоит играть чужими жизнями и рисковать своей собственной. А теперь иди. Сюда в любой момент может вернуться лейтенант.

— Я еще приду к тебе, сестра. Береги себя, береги.

— Все! Мы пропали! — воскликнул испуганно Пруденсио. — Сюда идет лейтенант.

— Кто этот человек? — спросил Эррера, указывая на Хосе Росарио. — Я прежде не видел его в поселке.

— Это... Это... Сейчас я вам все объясню, — вынужден был взять на себя инициативу сержант Гарсия. — Это наш... учитель! Он учит сельчан читать и писать.

— Как его зовут?

— Его зовут... — Хустиньяно замялся, не зная что ответить.

— Хосе Росарио Рестрепо, гражданин Колумбии, — представился «учитель», приготовившись к любому исходу.

— Рестрепо? — оживился лейтенант. — Это ваш родственник, команданте?

— Нет. Я его впервые вижу, — твердо ответила Хосефа.

Сельчане, встревоженные столкновением лейтенанта с Хосе Росарио, поспешили на выручку бывшему партизану.

— Лейтенант, спрячьте ваш револьвер, — решительно заявил Дагоберто. — Он в данном случае ни к чему. Хосе Росарио — мирный человек, учитель. Он обучает детей Инграсии, а взрослым преподает английский язык, чтобы они могли общаться с туристами.

— Но почему я о нем не слышал раньше?

— Да просто потому, что из-за этих проблем с партизанами мы не успели его вам представить.

— Покажите ваши документы, — обратился Эррера к Хосе Росарио.

— У меня нет документов.

— Хосе Росарио попал в аварию, когда плыл на лодке, — вмешалась Каталина, — и его документы утонули в реке.

— Откуда вы знаете, что он — тот, за кого себя выдает? — резонно заметил Эррера.

— Я с ним давно знаком! — пришел на помощь Гамбоа. — Наши семьи дружат между собой уже много лет. Хосе Росарио гостил у моих родителей в Боливаре и, когда меня направили в Сан-Игнасио, решил поехать со мной, чтобы поработать здесь учителем.

— Да, все верно, — подтвердил Хустиньяно.

— Вы не представляете, лейтенант, — горячо заговорила Мирейя, — что значит для поселка присутствие Хосе Росарио! Спросите об этом у Инграсии. А еще... он женится на Лоле Лопес!

— Да, женится, — опять подтвердил Гарсия. — Они так любят друг друга!

— Мы хотим, чтобы свадьба была как можно скорее, — сказала свое слово Лола. — Прямо завтра! Вы не возражаете, падре?

— Нет.

— Тогда мы приглашаем вас на свадьбу, лейтенант! — продолжила наступление Лола.

— Будете нашим гостем?

— Что ж, свадьба — это всегда приятно, — согласился Эррера. — Спасибо за приглашение.

— В этом поселке живут замечательные и мужественные люди, — восторженно воскликнул Гаэтано, когда лейтенант отправился к своим гвардейцам.

— Особенно ты, Хустиньяно, — сказала Инграсия. — Ты вел себя прямо как герой.

— Не я один, — смутился сержант. — Другие тоже не оробели и сумели защитить парня.

Инграсия в тот день имела все основания чувствовать себя счастливой — и не только из-за героизма Хустиньяно, а прежде всего из-за собственных сыновей, которые наконец нашлись. Привез их на лодке индеец Пуэкали, обнаруживший детей в сельве.

— Я подарю тебе свое подвенечное платье! — заявила Инграсия Лоле, сияя от счастья. — Ты ушьешь его и будешь самой красивой невестой на свете!

— Но оно тебе может еще пригодиться, — не решалась принять такой дорогой подарок Лола.

— Нет, мне уже поздно думать о свадьбе, — сказала Инграсия, широко улыбаясь, поскольку ничто в этот день не могло испортить ее радостного настроения.

— Спасибо, — обняла ее растроганная Лола.

— Идемте все ко мне, там и ушьем, — обратилась Инграсия к Лоле, Мирейе и Дейзи.

— Подожди, мне нужно с тобой поговорить, — тронул Мирейю за локоть падре Гамбоа.

— Хорошо, падре. Я только помогу Лоле подогнать платье по фигуре.

— Нет, мне надо сказать это сейчас.

— Знаете, падре, — молвила Мирейя, когда они отошли в сторону, — если быть честной, то я больше не хочу ничего от вас слышать. Думаю, мне уже все о вас известно. Прошу только об одном: обвенчайте Лолу и Хосе Росарио.

— В том-то и дело, Мирейя. Не могу я их обвенчать! Мне жаль Лолу и Хосе Росарио, они так счастливы... Но я не могу! Не имею на это права!

— Понимаю, что вас мучает, падре: вы согрешили с той женщиной. Но за это вам придется держать ответ перед Богом. А венчание должно состояться, вы не можете не исполнить свой долг.

— Ты говоришь не о том, Мирейя! — сказал Гамбоа, и мучительная гримаса перекосила его лицо. — Я не могу больше врать! Хочу, чтобы все наконец узнали правду обо мне. И особенно ты, Мирейя. Потому что из всех людей на свете ты — самое чистое и доброе существо. И пусть я заплачу доверием и нежностью, которые ты мне дарила! Но ты должна знать правду! Это мелочь по сравнению с тем, что я тебя навсегда потерял!

— Я действительно ничего не понимаю, падре.

— Да никакой я не падре! — с болью произнес он. — Мое имя не Гамбоа. Я присвоил себе имя священника, чтобы спасти свою жизнь. Да, Мирейя, да! Я — тот преступник, что бежал из тюрьмы в Боливаре. Меня преследовала полиция, за мной гнались мафиози. Они-то и ранили священника Гамбоа, который вез меня в своей машине. От раны падре умер. Я похоронил его в сельве...

А потом пришел сюда... Я беглец, Мирейя, преступник! И зовут меня: Крус Хесус Галавис.

Мирейя не хотела верить услышанному, но в то же время чувствовала, что он говорит правду. И все же она нашла в себе силы вымолвить:

— Не надо, падре. Не говорите больше ничего!

— Нет, Мирейя, я должен сказать все! Понимаю, как тебе больно это слышать, и даже не прошу простить меня. Но фарса больше не будет! И не будет священника. Я сейчас же пойду сдаваться. Пусть меня снова посадят в тюрьму и я тебя никогда не увижу. Пусть! Я очень виноват перед сельчанами и перед тобой. Никогда в жизни я так не любил женщину, как люблю тебя. Прощай, Мирейя! Прощай, любовь моя... — он смахнул набежавшую слезу и продолжил: — Хочу еще сказать, что был счастлив рядом с тобой. Очень счастлив! Спасибо тебе за все... Прощай...

Сказав это, он резко повернулся и быстрым шагом направился в полицейский участок. А ошеломленная Мирейя смотрела ему вслед и не могла вымолвить ни слова.Хустиньяно, однако, не оказалось на месте, и раскаявшийся грешник решил дождаться его на крыльце.

— Может, я смогу вам помочь, падре? — спросил Рейес.

— Нет, капрал, спасибо. Я подожду сержанта. Тем временем Инграсия буквально затащила к себе в дом Мирейю, утверждая, что без нее они не могут обойтись.

— Посмотри на Лолу, какая она красивая! — встретила Мирейю Дейзи. — В этом платье она как королева. Но только ты сможешь его ушить аккуратно. И еще — ей нужно благословение падре.

— Да... да... — рассеянно произнесла Мирейя. — Я сейчас вернусь!

Выбежав от Инграсии, она что есть духу помчалась к полицейскому участку.

— Ну, слава Богу! — выдохнула Мирейя, увидев Галависа на крыльце — без охраны и без наручников. — Падре! Пойдемте к Лоле. Надо подготовить ее к венчанию. Она так волнуется...

— Мирейя, ты же все знаешь. Я не могу...

— Нет, падре, вы должны это сделать! — уверенно заявила она. — Лоле сейчас очень нужна ваша помощь. Она переживает из-за своего прошлого. Ей нужно ваше благословение.

— Мирейя, что с тобой? Ты не слышишь меня?

— Нет, это вы меня не слышите! — все более горячилась она. — Вы — падре Гамбоа, священник нашего поселка!.. Я ничего не знаю ни о тюрьмах, ни о побегах. Знаю только, что Сан-Игнасио был грустным поселком до вашего приезда. А с вами сюда пришли надежда и вера! Всякий раз, когда здесь случались несчастья, ваши слова вселяли в нас дух и возвращали надежду и веру! Поэтому, падре, сделаем так: я забуду обо всем, что вы мне рассказали, а вы забудете о своей прежней жизни!

— Ты действительно считаешь, что это можно забыть? — вымолвил потрясенный Галавис.

— Падре, вы нас научили прощать.

— Но ведь я не тот, за кого меня принимают!

— Я знаю только одно: Сан-Игнасио-де-Кокуй нужен пастырь. И вы — нагл пастырь!

А кто вы и откуда — не важно. Важно, что вы — падре! И что вы — здесь, с нами!

— О падре, мы вас искали! — воскликнула подошедшая Инграсия. — Дейзи и я шли к вам, чтобы попросить о благословении Лолы Лопес. Она места себе не находит, совсем разволновалась...

— Да, я знаю, — пролепетал он. — Мирейя мне говорила...

— Мы сейчас подготовим алтарь, украсим его цветами, — засуетилась Инграсия. — И позовем жениха. Он тоже хгуждается в благословении.

— Да, дочь моя, я приду. А сейчас мне надо поговорить с Мирейей.

— Спасибо, падре. Мы ждем вас.

— Я не знаю, что должен говорить и делать священник в таких случаях, — сказал он Мирейе. — Может, ты мне подскажешь?

— Идемте домой, возьмем ваш требник и прочитаем, что нужно делать, — рассудила она.

Так и поступили. А спустя полчаса падре уже напутствовал взволнованных жениха и невесту перед свадьбой:

— Я скажу слова, которые подготовят вас к святому таинству брака... Возьмитесь за руки... Знаете, глядя на вас, я вспоминаю моих маму и папу. Мне нравилось наблюдать за ними, когда они разговаривали, когда брались за руки и смотрели друг па друга с любовью. Даже мне, ребенку, было понятно, что им больше ничего не надо — только взяться за руки и смотреть друг на друга так же нежно, как смотрите сейчас вы... Да хранит вас Господь, дети мои! Я уверен, что ты, Лола, отказалась от прежней жизни ради Хосе Росарио и он тоже порвал со своим прошлым ради любви к тебе и ради добра. Теперь вы должны беречь свою любовь, которая сделает вас счастливыми. Идите с миром, дети мои! Да благословит вас Господь!

У Мирейи отлегло от сердца, когда она увидела, как просветлели лица Лолы и Хосе Росарио. Все так же держась за руки, жених и невеста медленно пошли по поселку.

— Я не знаю, что значит быть женой, не знаю, что должна делать замужняя женщина, — призналась возлюбленному Лола.

— Я тоже не знаю, как должен вести себя муж, — ответил Хосе Росарио. — Но думаю, что главное — это наша любовь. Она. подскажет нам, как быть счастливыми.

— Ну вот, с первой частью, кажется, справился, — виновато посмотрел на Мирейю падре. — Теперь осталась свадьба.

— Если быть честной, то вы не сказали ничего из того, что мы учили накануне, — заметила она. — Но получилось очень хорошо. И завтра тоже все получится, я уверена. Пойдемте, будем учить наизусть ваш требник.

Находясь у постели раненого Такупая, Рикардо все время чувствовал недоверие и даже враждебность со стороны индейца.

— Ты не веришь в мое лечение, Такупай? — спросил он.

— Меня лечит Манинья Еричана!

— Нет, Гуайко, — вмешалась она. — Тебя лечит лодочник. В этом мужчине есть не только привлекательность, но и свои тайны.

— Ничего в нем нет, — проворчал Такупай. — Пустой он. Если не веришь мне, спроси у Пугала. Посмотрим, что она скажет.

Взглянув на Пугало, Манинья увидела в ее глазах ту же враждебность и презрение к Рикардо, которые были и в глазах Такупая.

— Что такое? — рассердилась колдунья. — Ты тоже вздумала перечить Манинье? Не хочешь, чтобы Манинья была счастлива с лодочником?

Путало, закусив губу, отвела взгляд от госпожи. Огорченная Манинья вышла к реке и увидела заискивающе взиравшего на нее Гараньона.

— Что? Дрожишь? — спросила она грозно. — Ждешь, когда Манинья убьет тебя?

— Ты вроде бы говорила, что я нужен тебе живым, — неуверенно пробормотал он.

— Да живи, живи, — махнула рукой Манинья. — Ты мне противен.

— В поселок прибыли гвардейцы, — робко сообщил Гараньон.

— Это хорошая новость, — оживилась Манинья. — Леон ждал их: ему нужны какие-то лекарства для Гуайко.

Придя в поселок, Рикардо взял из походной аптечки Эрреры антибиотики и обезболивающие таблетки, а также узнал, что Фернандо Ларрасабаль собирается навсегда уехать из сельвы, поставив крест на туристическом бизнесе.

— Ты тоже уезжаешь вместе со своим доктором? — спросил он у Каталины, специально разыскав ее в баре, где шли приготовления к завтрашней свадьбе.

— Нет. Я уже говорила тебе, что это мой поселок и я собираюсь здесь пустить корни.

— Да, говорила, но я не поверил.

— Неудивительно. Ты ни во что не веришь, ничего не воспринимаешь всерьез. Шел бы ты лучше к Такупаю — ему нужна твоя помощь. Да и Манинья наверняка уже заждалась тебя, — она демонстративно отвернулась, давая понять, что разговор окончен, и Рикардо ничего не оставалось, как пойти прочь.

Вечером Каталина заглянула в номер к Фернандо, укладывавшему свои чемоданы. Ей все еще не верилось, что он так легко сдался, решив уехать. Об этом она и хотела поговорить с ним.

— Прости за беспорядок, — растерянно встретил ее Фернандо. — Никогда не умел укладывать вещи. Если бы кто-нибудь сфотографировал меня сейчас на фоне этой комнаты, то фото можно было с полным основанием назвать: «Портрет неудачника».

— До каких пор ты будешь жалеть себя? — рассердилась Каталина.

— Я не жалею... Я...

— Ну да, я понимаю. Тебе кажется, будто ты — единственный человек, у кого в жизни случались неудачи. Но ведь главное в том, чтобы преодолеть их, подняться и двигаться дальше. А ты — раскис, отчаялся.

— Нет, я не отчаялся, а просто понял, что эта идея с туризмом была очередной моей ошибкой. Все, что я пытался здесь делать, не имело никакого смысла.

Никакого! Жителям Сан-Игнасио не нужен этот дурацкий туризм. Они живут своей, естественной жизнью, и не надо им мешать. Поэтому я и отказываюсь от туризма, от сельвы и даже от самого дорогого — от тебя.

Сердце Каталины сжалось от сочувствия и жалости к этому доброму, но слабому человеку, и она, не задумываясь о последствиях, выпалила:

— Послушай, Фернандо, я не могу отвечать ни за туризм, ни за сельву. Если хочешь — отказывайся от них. Но не отказывайся от меня!

— Каталина, милая, ты просишь меня об этом? — изумился он.

— Да, прошу.

— Боже мой! — воскликнул он, схватившись за голову. — Какой же я дурак! Сколько раз мечтал услышать от тебя эти слова, и вот теперь чудо свершилось, а я не могу в него поверить. Ведь мне казалось, что ты влюблена в Рикардо Леона.

— Только не надо говорить о нем! — прервала его Каталина. — Ты знаешь, что я решила остаться здесь навсегда, обзавестись семьей. Мне хотелось бы выйти замуж за доброго, умного, благородного мужчину, а разве все эти качества свойственны Рикардо Леону!

— Да, ты права, не стоит говорить о нем. Давай лучше поговорим о нас с тобой.

— Нет, Фернандо, об этом тоже не время говорить. Я пойду, а ты, пожалуйста, еще подумай, надо ли тебе уезжать из Сан-Игнасио и бросать начатое дело.

— Но то, что ты сказала, было искренне или?..

— Есть вещи, которые невозможно объяснить, Фернандо, их надо чувствовать, — грустно ответила Каталина. — До завтра!

За ужином Дагоберто увидел, что дочь находится в дурном расположении духа, и спросил о причине такой внезапной хандры. Каталина попыталась уйти от объяснений, но отец проявил настойчивость и даже высказал свое предположение:

— Опять поссорилась с Рикардо? Я слышал, он собирается уезжать из Сан-Игнасио.

Тебя это печалит?

— Папа, Рикардо тут ни при чем, — раздраженно бросила Каталина. — Просто мне вдруг стало страшно.

— Чего же ты боишься?

— Боюсь, что сделала то, чего не должна была делать.

— А ты не могла бы говорить яснее?

— Человек не имеет права играть судьбой другого человека, верно, папа? — не обращая внимания на его просьбу, продолжила Каталина.

— Ни у кого нет такого права. Однако жизнь — это всегда игра. Одни выигрывают, другие проигрывают, не так ли?

— Да. Одни находят, другие теряют... Пойду я спать, папа...

— Нет, подожди. Объясни все-таки, что случилось.

— Ничего страшного. Надеюсь, это поправимо.

Глава 29

Сельчане живо обсуждали предстоящее событие — свадьбу Лолы и Хосе Росарио. За такой короткий срок надо было успеть многое: обдумать праздничное меню, украсить бар, подготовить свадебные подарки. А кроме того, следовало позаботиться о нарядах для шаферов — Дейзи и Бенито, о музыке, которая должна была звучать на первой в Сан-Игнасио свадьбе. Магнитофон для этой цели явно не подходил — Гаэтано уверял всех, что на свадьбу надо пригласить настоящий оркестр.

— Ты забыл, где находишься, — напомнил ему Хустиньяно. — Откуда здесь может взяться оркестр!

— Пригласим людей Маниньи. Они — отличные музыканты, — не сдавался итальянец.

— Нет, колдунью нельзя пускать на свадьбу! — решительно заявила Тибисай.

— Наоборот, — возразил ей Гаэтано. — В сказке о спящей царевне тоже не пригласили колдунью на праздник, и она в отместку усыпила царевну на много лет.

Так что мы не станем повторять эту ошибку.

С ним вынуждены были согласиться, и проблема музыкантов наконец отпала. Но тут Инграсия вспомнила, что молодоженам негде жить после свадьбы. Это был действительно удар! Никто не мог придумать чего-либо подходящего, пока не пришла Дейзи и не сообщила, что Лола отдает ей свой грузовик.

— А молодых можно поселить в «коммерческую» комнату, — разумно рассудила она. — Мне теперь там делать нечего, если у меня будет грузовик.

На том и порешили. Только теперь стали думать, как переоборудовать ту комнату под нормальное жилье, чтобы она ничем не могла напоминать Лоле о ее прошлом.

Словом, хлопоты продолжались до поздней ночи, а в это время падре и Мирейя усиленно штудировали требник, готовясь к завтрашнему ритуалу венчания.

— Нет, я не могу это осилить за один вечер, — сокрушался падре. — Обязательно все перепутаю.

— Не волнуйтесь, я буду стоять рядом и по книжке подсказывать вам, — утешала его Мирейя.

— Спасибо. Но еще ведь будет проповедь! А это надо делать без подсказок. И что мне им говорить?

— Вы недооцениваете себя, падре. Если вы сумели сказать такие красивые слова Лоле и Хосе Росарио накануне, то неужели же не сможете произнести торжественную и трогательную проповедь? Говорите только о любви, и у вас все получится.

— О любви? Мне очень трудно говорить о любви, Мирейя! Потому что она стала для меня далекой и невозможной.

— Ладно, давайте еще раз повторим.

— Господи, из чего сделаны такие женщины, как ты, Мирейя! — воскликнул он. — Откуда у тебя такое сердце?

— А откуда вы берете ту доброту, которой одариваете всех нас?

— Этому я научился у тебя. Клянусь! Мне не хватит жизни, чтобы отблагодарить тебя за все, что ты для меня сделала. С тобой я и в самом деле стал совсем другим человеком — не тем, который еще недавно бежал из тюрьмы. Это уже не тот Галавис, поверь мне, Мирейя.

— Да, я знаю. Вы — падре Гамбоа и останетесь им до конца жизни, — спокойно произнесла она.

— Это как раз и плохо, — покачал он головой. — Я не знаю, радоваться мне или печалиться. Ведь то, что объединяет нас в данный момент, также и разъединяет навсегда.

— Тогда оставьте то, что объединяет, — мудро рассудила Мирейя. — А сейчас — пора спать.

— Да, я пойду, — смутился он и направился к выходу.

— Куда вы, падре? — остановила его Мирейя. — Оставайтесь здесь, как прежде.

— Но ты же знаешь, что теперь — все иначе. Я — свободный человек, и я люблю тебя.

— Так же как и я вас. Но вы — не свободный человек. И я — тоже. Любовь, которая существует между нами, разъединяет нас. Вы сами это сказали. Так что мы можем спать под одной крышей.

— И что же будет с нами! Что будет с нашими жизнями! — в отчаянии воскликнул падре.

— Бог рассудит. Спокойной ночи!

Утром прибыли лодки за арестованными, и лейтенант Эррера вывел из полицейского участка Хосефу.

— Видишь, команданте, женщины несут цветы? Здесь все готовятся к свадьбе, а ты зря потратила свою жизнь, и мне тебя искренне жаль. Ты такая красивая! Могла бы выйти замуж за хорошего парня, завести семью, родить детей. Посмотри на учителя и Лолу. Они сегодня женятся и очень счастливы. Ты же выбрала преступную стезю и за это расплачиваешься.

— Подождите, лейтенант, — обратилась к нему Хосефа. — Можно мне хоть секунду постоять возле жениха и невесты? Я тоже хочу пожелать им счастья.

— Что ж, пожелай. Я вижу, ты уже начинаешь раскаиваться в своем прошлом.

Хосе Росарио и Лола специально вышли на улицу, чтобы издали проводить взглядами Хосефу. Но лейтенант разрешил ей подойти поближе, и Лола испугалась, что Хосе Росарио может не выдержать и как-то выдать себя.

— Простите меня за все, — сказала Хосефа чуть дрогнувшим голосом, но лицо ее при этом оставалось непроницаемым и не выражающим никаких эмоций. — Я желаю вам счастья.

— Спасибо, Хосефа, — ответила Лола, едва сдерживая слезы.

— Да хранит тебя Бог! — взволнованно произнес Хосе Росарио. — Прощай.

С рассветом Гаэтано отправился к Манинье, чтобы пригласить ее на свадьбу, и очень удивился, увидев там Рикардо.

— Ты что, спал здесь? — брякнул он от растерянности.

Рикардо не нашел что ответить.

— Он лечит Такупая, — вовремя подсказал Мисаэль.

Гараньон ядовито усмехнулся.

— Ты тоже приглашен на свадьбу, — сообщил Рикардо Гаэтано. — И еще тебя вчера весь вечер искал Бенито. Вы встретились? Он будет шафером у Хосе Росарио.

Манинья, польщенная приглашением, пообещала, что непременно пошлет музыкантов и придет сама — с подарками.

На свадьбу сельчане собрались принаряженные и очень волновались перед проповедью падре. Но большее всех волновался, разумеется, сам падре.

— Сегодня мне будет помогать Мирейя, — сказал он Инграсии. — Да, Мирейя... Итак, дети мои, начнем... Бог есть любовь. Так говорил один священник и так написано в книгах. Но каждый человек однажды постигает эту истину на собственном опыте.

Возможно, вы не поверите, но жизнь часто разлучала меня с Богом. Причем так разлучала, что я иногда чувствовал себя мерзким комедиантом... Но в этой сельве, в этом маленьком поселке я встретил Бога, и Он заставил меня поверить в Него.

Да, каким-то странным, непостижимым образом я нашел Его и убедился, что Бог — это любовь. Трудная, полная страданий, но и многообразная, как сама жизнь.

Именно здесь я понял, что любовь — это дружба, искренность, сострадание, взаимная поддержка и прощение друг друга... Так прекрасно — встретить человека и полюбить его, как полюбили вы, Лола и Хосе Росарио! Любовь очищает от всего дурного, пошлого и открывает перед нами возможность для благих дел. Ты, Лола, отказалась... сама знаешь от чего, и ты, Хосе Росарио, тоже отказался от всего плохого. Вы сделали это, чтобы быть вместе. Поняли, что любовь — первооснова в жизни человека. Любовь способна преодолеть непреодолимое, и вы никогда не сомневайтесь в этом, дети мои! И никогда не сомневайтесь в том, что Господь Бог существует. Несите в своих душах веру и будьте счастливы. Именем Господним я благословляю всех присутствующих здесь. Любовь и вера да не покинут вас!

Он обвел взглядом собравшихся, не убоявшись посмотреть прямо в глаза и Дагоберто, который, впрочем, смотрел на него вполне доброжелательно и, казалось, был так же вдохновлен проповедью, как и все остальные.

— Хосе Росарио Рестрепо, — обратился падре к жениху, — берешь ли ты в жены Лолу Лопес, чтобы любить ее, уважать, заботиться о ней, быть верным в радости и горе, богатстве и бедности, здравии и болезнях — пока смерть не разлучит вас?

— Да, падре, беру, — глуховатым от волнения голосом ответил Хосе Росарио.

— А ты, Лола Лопес, берешь ли в мужья Хосе Росарио Рестрепо, чтобы любить его, уважать, заботиться о нем, быть верной в радости и горе, богатстве и бедности, здравии и болезнях — пока смерть не разлучит вас?

— Да, падре, беру всем сердцем!

— Тогда... Именем Отца и Сына и Святого Духа объявляю вас мужем и женой, соединенными в священном браке. Жених может поцеловать невесту...

После поздравлений и поцелуев, обрушившихся на новобрачных, сельчане стали дарить им подарки. В основном это была домашняя утварь, которой женщины решили поделиться с будущей хозяйкой дома. Мирейя также подарила букетик искусственных цветов, специально сделанный ею к этому торжественному событию.

— Пусть он украшает вашу спальню, — смущенно шепнула она.

Дейзи преподнесла Лоле небольшой сверток, предупредив:

— Развернешь потом. Сейчас — не надо. Там — кружевное белье.

Наиболее роскошным мог бы стать подарок Маниньи — золотой самородок, — если бы не сказала своего слова Каталина:

— Мы с отцом и Фернандо решили отдать молодоженам один из домиков, которые строили для туристов. Можете взять самый большой, чтобы открыть там заодно и школу.

Хосе Росарио был так тронут, что даже не сумел справиться с навернувшимися на глаза слезами.

— Спасибо вам, мои дорогие, — сказал он растроганно. — Спасибо. И простите за все меня и мою сестру. Мы с Лолой не подведем вас.

— Да, обещаем, — прижавшись к мужу, добавила Лола.

— Мне так нравятся люди этого поселка, — сказала немного погодя Каталина. — Посмотри, Фернандо, как они радуются за Хосе Росарио и Лолу. В самые обычные дела они всегда привносят красоту и тепло.

— Да, все так, — поддержал ее Ларрасабаль. — Самое простое и есть самое красивое.

Весь вечер они держались вместе: сидели за одним столиком, беседовали, танцевали. Каталина видела, как Рикардо несколько раз подходил к ним совсем близко — хотел пригласить ее на танец, но не решался. Когда же он наконец выбрал момент, Каталина, неожиданно для себя, отказалась с ним танцевать. Рикардо посмотрел на нее с укоризной, но ничего не сказал.

Позже он подкараулил ее неподалеку от туалета.

— Это уже слишком, Рикардо! — рассердилась она. — Ты меня преследуешь?

— Нет, просто вышел по той же причине, что и ты.

— Перестань паясничать!

— А почему ты все время пытаешься меня разозлить? Убегаешь, отказываешься танцевать со мной. Все это выглядит по-детски.

— Нет, это ты играешь в какие-то детские игры.

— Ошибаешься. Я отношусь к тебе слишком серьезно. В этом-то вся беда. Слишком серьезно, Миранда. И запомни: что бы ни случилось с тобой или со мной, с кем бы ты ни танцевала, как бы ни ненавидела меня, — рано или поздно ты будешь моей, Каталина Миранда!

— По-моему, ты чересчур много выпил, — ответила она. — Позволь мне пройти.

— Да, конечно, Ларрасабаль, наверно, обеспокоен твоим отсутствием, — обиженно бросил Рикардо.

В баре между тем все предавались веселью, и даже Манинья не чувствовала себя чужой на этом празднике. «Все идет хорошо, — рассуждала она. — У Маниньи есть золото и есть ее мужчина. А Памони поможет избавиться от той, которая отравляет

Манинье жизнь, — от Каталины Миранды».

Грустной на всеобщем празднике выглядела только Лус Кларита. Тайком наблюдая за Антонию, она слышала, как ее возлюбленный упрашивал Жанет немедленно стать его женой.

— Нет, парень, — грубо ответила та, — я не собираюсь выходить замуж в такой дыре. И вообще ты меня раздражаешь!

— Да, я вижу, как тебя обхаживает лейтенант Эррера. И кажется, ты отвечаешь ему взаимностью? Танцуешь только с ним.

— А почему бы и нет? Он — серьезный и надежный мужчина. К тому же красивый, образованный. Мне с ним приятно и интересно.

— Ну что ж, продолжай в том же духе, — рассердился Антонио и направился прямо к Лус Кларите.

Та как раз вынуждена была отбиваться от пьяного Гараньона, силой тащившего ее танцевать. Так что Антонио оказался здесь весьма кстати.

— Оставь ее! Лус Кларита обещала этот танец мне, — заявил он, и Гараньон, помня о предыдущей стычке с молодым Ларрасабалем, не стал повторять прежней ошибки. — Давай уйдем отсюда, — шепнул Антонио девушке. — Пока все пляшут, я дострою наш домик...

— Нет, не надо, Антонио. Ты любишь не меня, а Жанет!

— Глупенькая, я люблю только тебя!

— Не надо говорить неправду, я все слышала... Музыка внезапно умолкла, и Инграсия объявила, что новобрачную ждет еще один подарок, который хочет сделать Пруденсио. Капрал деловито вышел на середину зала и стал проникновенно читать новое стихотворение сержанта Гарсии:

Когда приходит любовь,

я забываю свою прошлую жизнь,

потому что для меня все лучшее — впереди.

Впереди наше счастье!

И хоть добиться его будет трудно,это нас не остановит.

Я украшу мою королеву короной, клянусь!

Все взволнованно зааплодировали, а Фернандо, подхваченный этой восторженной волной, вдруг вскочил со своего места и, перекрикивая сельчан, объявил:

— Прошу внимания! Прошу внимания! Сегодня, в такой радостный день, я хочу выпить за продолжение своего проекта...

— Ура! — прервали его возгласы сельчан. — Доктор остается! В Сан-Игнасио будет прогресс!

— Да, я решил остаться, несмотря на то что мы потерпели убытки и наши доллары уплыли по реке. Но это еще не все! Самое главное, что я хотел сказать... Да!

Сегодня, когда в Сан-Игнасио проходит первая свадьба, я хочу объявить о другой свадьбе, которую мы скоро здесь отпразднуем! Я говорю о бракосочетании Фернандо Ларрасабаля и Каталины Миранды!

«Браво! Браво!» — зазвучало вокруг, а у Каталины оборвалось сердце.

— Поздравляем! Поздравляем! — накинулись на нее с поцелуями сельчане.

Каталина лишь смущенно улыбалась.

— Дочка, мне нужно с тобой поговорить, — строго сказал Дагоберто и вывел ее из зала. — Объясни, что все это значит?

Каталина, ошеломленная случившимся не меньше отца, потупившись, молчала.

— До сих пор я не вмешивался в твои дела, в твою жизнь, — продолжал между тем Дагоберто. — Но сейчас, прости, мне пришлось усомниться в твоем здравомыслии.

— Папа, не надо, — взмолилась она.

— Нет, я должен сказать, что ты сейчас делаешь ошибку, за которую будешь потом жестоко расплачиваться. Ведь ты не любишь Ларрасабаля! И почему я узнал о твоем

решении вместе со всеми? Не потому ли, что ты боялась сказать мне об этом, поскольку заранее знала мое мнение?

— Извините, я хотела поговорить с Каталиной, но, кажется, помешала вам, — сказала подошедшая к ним Мирейя.

— Нет, не уходи, Мирейя, — остановил ее Дагоберто. — Я знаю, что ты хотела сказать моей дочери. Тебя тоже смутило известие о свадьбе. Так скажи, пожалуйста, этой глупой девчонке, что она заблуждается!

— Думаю, мне все же лучше уйти, — отступила назад Мирейя и у самого входа в бар столкнулась с Рикардо. — Ты ищешь Каталину? Она сейчас беседует с Дагоберто. Не стоит им мешать.

— Нет. С чего ты взяла? — изобразил удивление Рикардо.

— Ой, какие же вы оба упрямые! — сердито бросила Мирейя. — Мучаете Друг друга и сами не знаете зачем.

— Если ты имеешь в виду эту новость о помолвке, то я нахожу ее не хуже и не лучше всякой другой.

— Да ну тебя! — отмахнулась от него Мирейя. — От такого, как ты, действительно сбежишь к кому угодно. Я понимаю Каталину.

Он все-таки дождался Каталину, возвращавшуюся в бар после разговора с отцом.— В таком случае принято поздравлять с помолвкой, но я не стану этого делать, — сказал Рикардо, глядя ей прямо в глаза, — потому что ты не будешь счастлива с Ларрасабалем.

— Тебя это не касается. Позволь мне пройти.

— Разумеется, ты можешь уйти от меня, но от себя ведь не убежишь, — с укоризной произнес он. — Мы оба знаем, что...

— Что? — в упор посмотрела на него Каталина.

— Что в глубине твоей души лежит любовь ко мне. Так же как и ты запала мне глубоко в душу!

— Оставь, Рикардо, сейчас этот разговор ни к чему.

— Ну конечно, ты помолвлена с доктором. Что ж, прощай, Каталина Миранда.

Отправляясь на свадьбу, Манинья оставила Такупая под присмотром Путала, чем он был весьма огорчен. Болезненное состояние, вызванное ранением, прорвалось в старом индейце обидой и ревностью.

— Манинья любит тебя и лодочника, — говорил он, отказываясь принимать лекарства из рук Пугалы. — А Такупая она больше не любит. Уходи, Путало! И забери с собой эти таблетки.

— Молчи уж, глупый Гуайко, — промолвила вдруг та, рассердившись.

— Я не ослышался? Ты умеешь говорить? — изумился Такупай. — Нет, теперь подожди, не уходи.

— Только что ты прогонял меня.

— Я не знал, что ты можешь говорить, но почему ты скрываешь это. Скажи, почему? Кто ты?

— Человек. Такой же человек, как и ты, 1уайко.

— У тебя есть имя?

— Да. Меня зовут Висента Гомес.

— А сеньора знает о твоих способностях? Она очень разозлится, когда поймет, что ты ее обманывала.

— Я не обманывала ее. Просто сеньора умеет разговаривать глазами, и мне этого достаточно.

— А почему ж ты заговорила со мной?

— Потому что ты не умеешь говорить глазами и не хочешь принять таблетку, чтобы выздороветь.

— Она мне действительно ни к чему, — в который раз отмахнулся от предложенного лекарства Такупай. — А глаза... Разве могут они сказать все, даже то, что человек тщательно скрывает?

— Могут, — ответила она с такой многозначительной усмешкой, от которой Такупай похолодел: ему вдруг показалось, что эта странная особа знает его сокровенную тайну о кровном родстве Маниньи и Каталины.

— И все-таки ты — Пугало! — произнес он после некоторой паузы. — Исчадье ада.

— Напрасно ты пытаешься меня обидеть, — спокойно сказала Висента. — Так ведут себя дети, когда болеют.

— А это правда, что твои дети утонули в реке? — смягчившись, спросил сочувственно Такупай.

На сей раз она ответила глазами, в которых индеец отчетливо прочитал: «Да».

— Прости, я не хотел сделать тебе больно. Гуайко в самом деле глупый, ты права.

Помолчав некоторое время, он, однако, обратился к Висенте с другим вопросом, не дававшим ему покоя:

— А скажи, что ты видела в глазах Маниньи Еричаны? Она тоже что-нибудь скрывает?

— Сеньора скрывает то, о чем и сама не догадывается.

— Не слишком ли много ты на себя берешь, Висента 1Ъмес? — обиделся за госпожу Такупай. — Манинья знает все.

— Она не может видеть свои глаза.

— И что же в ее глазах? — Такупай решил идти до конца, чтобы знать, к чему готовиться, если эта женщина вздумает кому-либо открыть тайну Маниньи.

— В глубине души сеньора страстно желает иметь дочь — взрослую и красивую. Но рассудком еще не может осознать своего желания.

— Только не говори ей этого! — испуганно воскликнул Такупай.

— Не скажу.

— Молчи. Молчи, пожалуйста. Если Манинья узнает правду, она умрет. Умрет! Не говори ей ничего!..

С этими словами он как-то неестественно запрокинул голову, тело его судорожно дернулось, и Висента поняла, что это — агония.

— Не умирай, Гуайко, не умирай! Я скоро вернусь.

Когда Манинья увидела ее — испуганную и запыхавшуюся — в баре, то сразу же позвала Рикардо:

— Пойдем скорее к Гуайко! Он умирает!

Мирейя все же улучила момент, чтобы поговорить с Каталиной.

— Ты приняла ошибочное решение, — уверенно заявила она. — Дагоберто очень огорчен, но не может сказать об этом прямо. А я — могу! Ведь ты сама говорила мне, что любишь Рикардо Леона. Неужели твоя любовь прошла так скоро?

— Рикардо не тот человек, который мне нужен.

— Но и Фернандо — не тот человек! Я знаю, ты согласилась на брак с ним чтобы забыть Рикардо! Но это не выход, Каталина. Сердце ведь не обманешь. Подумай хорошенько. Еще не поздно отказать Ларрасабалю.

— Ох, Мирейя, все получилось как-то само собой. Поверь. Со мной происходит что-то странное: будто не я совершаю поступки, а кто-то делает это за меня.

— Поэтому я и прошу тебя не спешить со свадьбой, — сочувственно улыбнулась Мирейя. — А там все утрясется и встанет на свои места. Я уверена!

Праздник тем временем уже подходил к концу. Молодожены отправились в специально приготовленную для них спальню. Другие тоже стали расходиться по домам. Фернандо предложил Каталине еще немного прогуляться по поселку, но она сказала, что не хочет оставлять отца, который выглядит очень уставшим.

— Кажется, он не рад нашей помолвке, — мрачно молвил Фернандо.

— Он еще недостаточно оправился от болезни, — пояснила Каталина, в который раз пожалев Ларрасабаля.

Дома она тем не менее предложила отцу выпить сердечных капель, и он не отказался: видимо, удар, нанесенный дочерью и Ларрасабалем, все-таки отозвался болью в его сердце.

— Папа, не следует так переживать из-за меня, — попыталась успокоить его Каталина. — Обещаю, что все будет хорошо.

— Помнишь тот ключик, который я тебе дал перед отъездом? — спросил внезапно Дагоберто.

— Да. Только я так и не узнала, от чего он.

— Когда-нибудь в других обстоятельствах я скажу тебе, от какого замка этот ключ.

— А почему не хочешь сказать сейчас? Скажи! — попросила Каталина, но тут в комнату вошла Паучи.

— Я принесла вам чай. Как вы думаете, удастся лодочнику спасти Такупая или тот все-таки умрет?

— Такупаю уже значительно лучше, — ответила ей Каталина.

— Нет, он умирает! Путало прибежала на свадьбу, и я слышала, как колдунья сказала лодочнику: «Гуайко умирает!» Они сразу же помчались его спасать.

— Я тоже должна быть там! — вскочила с места Каталина, и ни Дагоберто, ни Паучи не смогли ее удержать.

Осмотрев Такупая, Рикардо заявил, что бессилен чем-либо помочь индейцу и вообще не понимает причины этого странного приступа.

— Но он жив? — нетерпеливо спросила Манинья.

— Пока жив, — растерянно ответил Рикардо. — Такое ощущение, что он находится в шоке.

Манинья тотчас же учинила допрос Пугалу.

— Скажи, что тут произошло, пока меня не было? Ну же! Почему твои глаза больше ничего не говорят Манинье? Отвечай! Почему Манинья тебя не понимает? Леон, вся надежда на тебя. Ты должен спасти Гуайко! — в этот момент она увидела перед собой Каталину и переключилась на нее: — Что тебе здесь надо? Манинья не желает тебя видеть!

Не обращая внимания на хозяйку, Каталина прошла к постели Такупая.

— Он жив? Что с ним? — спросила она у Рикардо.

— Не знаю, — ответил тот. — Похоже на шок.

— Ты пришла ради Такупая или ради Леона? — грозно подступила к ней Манинья.

Каталина, не слушая ее, склонилась над индейцем:

— Такупай, милый, что у тебя болит?

— Оставь ее, — строго сказал Рикардо, уводя Манинью в сторону.

— Ты слышишь меня, Такупай? — продолжала между тем Каталина, обеими руками гладя лицо и грудь индейца. — Это я, Каталина Миранда. Не узнаешь меня? Ты словно ушел куда-то далеко... Не уходи, Такупай! Не уходи, миленький. Возвращайся! Не бойся, мой хороший, возвращайся!.. Ты здесь?! Ты вернулся? Какое счастье! — от радости она стала целовать руки индейца.

— Он и вправду ожил! — не удержалась от возгласа Манинья.

— Каталина... — слабым голосом произнес Такупай, силясь растянуть губы в улыбке.

— Молчи, молчи, — остановила она его, — отдыхай. Ты больше не уйдешь туда.

— Это невероятно! — молвил потрясенный Рикардо. — Ты снова всех удивила, Каталина Миранда.

— Постой, постой, красотка, — вступила в разговор Манинья. — Я всегда подозревала, что в тебе есть что-то такое... Откуда ты знаешь это заклинание?

— Никакое это не заклинание, Манинья, — ответила Каталина. — Просто несколько слов любви и немного ласки.

— Нет, ответь, откуда у тебя такая способность к волшебству, — настаивала Манинья. — Ответь!

— Отсюда, — сказала Каталина, приложив руку к сердцу.

Висента Гомес поспешно отошла в сторону, боясь, что Манинья ненароком увидит ее глаза. «Теперь все переменилось! — шептала она, блаженно улыбаясь. — Все переменилось для тебя, Манинья Еричана!

КОНЕЦ

Content

Рондон Цезарь Мигель Каина

Цезарь Мигель Рондон Каина

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29