Гиррейру Виктория

Берег мечты

Бразильская теленовелла "Берег мечты" покорила миллионы женских сердец по всему миру, — и вы, российские зрительницы, конечно же, не стали исключением!

Но — хотите ли вы остаться с любимыми героями навсегда?

Хотите ли узнать об их дальнейших приключениях РАНЬШЕ, чем завершится сериал? Читайте НОВЕЛЛИЗАЦИЮ "Берега мечты" — и вам не придётся теряться в догадках!

Виктория Гиррейру

Берег мечты

Глава 1

Солнце поднялось на вершину небесной горы и обрушило жгучие стрелы на белые домики, на синеву моря, засверкавшего нестерпимым для глаз блеском. Люди в этот час без особой нужды не показывались на улице, опасаясь солнечного удара.

Маленький бразильский городок Порту-дус-Милагрес погрузился в сонное марево сиесты. В царстве сна стали все равны: и бедняки нижнего портового города, и преуспевающие богачи города наверху. Отдыхали после своих трудов рыбаки, похрапывали в теньке торговцы, адвокаты, бизнесмены. Дремал в шезлонге на затенённой веранде и Феликс Геррейру, всемогущий господин маленькой империи Порту-дус-Милагрес, её префект. Передышка, которую он себе позволял, была короткой. Он жил кипучей насыщенной жизнью. Всегда – и зимой, и летом – его ожидало множество дел, которые настоятельно требовали его участия. В ближайшем будущем дел у него должно было прибавиться: префект Феликс Геррейру задумал одно совершенно неожиданное мероприятие. В связи с ним ему предстояло множество дорогостоящих хлопот. Но когда Феликс останавливался перед затратами? Когда экономил силы? Он любил побеждать, никогда не жалел средств, никогда ничем не брезговал. В ознаменование своих начинаний он задумал устроить великолепный праздник в честь круглой даты своего правления городом. Разве праздник не лучший способ напомнить, а вернее, внушить всем, что он, и только он, неустанно пёкся о нуждах горожан и их благосостоянии? Он собирался расшевелить чувства бедняков щедрым угощением, раздачей памятных подарков и множеством развлечений, подкупить богатых распределением выгодных кредитов и должностей. Чего только он не наобещал дамам-благотворительницам, школам, больницам… Все ждали этого празднества, и сам он к нему готовился уже не один месяц. Его главной помощницей была, как обычно, жена Адма, на неё он всегда мог положиться и полагался во всём. Однако забот предполагалось столько, что ему нужна была и помощь сына. Алешандре учился в Рио, но Феликс решил, что сын в ближайшее время должен находиться рядом с ним, помогать в управлении фабрикой, поддерживать деловые контакты – словом, взять на себя организационную часть бизнеса и тем самым развязать отцу руки для задуманного мероприятия. Алешандре приехал в Порту-дус-Милагрес на несколько каникулярных дней, и Феликс решил уговорить сына остаться. Алешандре обожал отца, ради него был готов на всё, но…

У Феликса появился соперник, а точнее, соперница. В Рио сын влюбился в красавицу Ливию. Ливия тоже была из Порту-дус-Милагрес и на каникулы всегда приезжала к дядюшке Освалду и тётушке Августе Эвжении, которая никогда не забывала, что она урождённая Проэнса де Ассунсон и её род самый древний и самый знатный. Феликс был доволен выбором сына: богатство и знатность должны идти рука об руку. Когда-то гордое семейство Проэнса и знать их не хотело, но с тех пор оно обеднело, и Феликс не сомневался, что в гордой сеньоре Августе обретёт верную союзницу.

Зная, что Ливия едет в Порту-дус-Милагрес, Алешандре предложил отвезти её туда на катере. Мореходом он был неопытным, не удосужился даже узнать заранее прогноз погоды. Они попали в бурю, и катер, находясь не так далеко от берега, начал тонуть.

Феликс не мог забыть, как метался по причалу, ища хоть кого-нибудь, кто согласился бы поплыть к тонущему катеру. Буря бушевала вовсю, в такую погоду в море мог выйти только безумец. Феликс сулил большие деньги, но никто, ни один человек, не прыгнул в лодку.

— Простите, сеньор префект, но жизнь дороже ваших денег, самого дорогого товара и самого нового катера,— говорили, отводя глаза, рыбаки.

Но на катере находился не товар, вместе с катером гибли все надежды Феликса, его будущее, его честолюбивые замыслы. Море готово было отнять у него наследника, лишить его сына.

Однако именно о сыне Феликс молчал. Он привык распоряжаться людьми и покупать их. Просить у них по-человечески помощи он не привык. Подобная просьба выглядела в его глазах унижением. Может быть, впервые в жизни он впал в отчаяние, растерялся, не знал, что делать. Подошла к нему просто одетая женщина средних лет.

— Кто там, на катере? – спросила она. — Сын, что ли?

— Сын, — выдавил из себя Феликс.

Вот тогда-то и появился Гума, племянник немолодой рыбачки, которую звали Рита, — красивый видный парень.

— Существует закон причала, — сказал он, — мы должны помогать всем, кто терпит беду в море. Не помочь – значит отвернуться от моря. Мы – рыбаки, мы не можем нарушать закон.

Рискуя собственной жизнью, Гума вышел в море, чтобы спасти двух совершенно незнакомых ему людей. И спас их, сняв с катера и благополучно доставив до берега.

А от денег Феликса отказался. Деньги были немалые. Для бедного человека – целое состояние.

— Я поступил по закону, — объяснил Гума. – Первый раз в жизни слышу, чтобы платили за соблюдение закона.

Феликсу как будто дали пощёчину. Ответ он счёл высокомерным и оскорбительным и про себя поклялся пригнуть эту гордую голову как можно ниже.

Деньги Феликс оставил немолодой рыбачке.

— На нужды благотворительности! – бросил он на ходу.

Рита не стала отказываться. В бесплатной школе, которую организовала учительница Дулсе для детей рыбаков, не было парт. На эти деньги они купят парты и сделают сюрприз учительнице.

Каникулярные дни кончались, Ливия собиралась обратно в Рио, где училась и работала. Алешандре собирался вернуться вместе с ней.

— Сынок, ты мне нужен в Порту-дус-Милагрес, — сказал ему Феликс.

— Останется Ливия, останусь я, — непреклонно заявил Алешандре.

Алешандре чувствовал, что не может ни на секунду оставить Ливию. Всё было ещё так непрочно в их отношениях! Взаимная приязнь, симпатия, даже, можно сказать, дружба, пока ещё не стала той взаимной любовью, которой не страшна разлука, которая не боится ни преград, ни расстояний. Алешандре боялся оставить Ливию в Рио, ему казалось, что она может увлечься кем-то другим. Недостатка в выборе у неё не было. Стоило ей появиться на любой вечеринке, конференции, лекции, как вокруг неё собиралась толпа поклонников. Правда, она была слишком умна, чтобы поощрять ухаживания. Она дорожила своей репутацией серьёзной деловой молодой женщины. Но что из этого? Женское сердце переменчиво, и соперник у Алешандре мог появиться в любую минуту. Если говорить честно, Алешандре в каждом видел соперника. Даже в красавчике-рыбаке, которого звали, кажется, Гумой и который спас их, когда они с Ливией едва не пошли ко дну. Алешандре простить себе не мог, что пренебрёг прогнозом погоды, что не справился с управлением катером, что едва не утопил Ливию. Он оказался в унизительнейшем положении. И он, и Ливия пережили страшные минуты: они прощались с жизнью, готовились к смерти. Гума спас их. Но к Гуме он испытывал ненависть, а не благодарность. Понимая умом, что Ливия не может удостоить своим вниманием простого парня с причала, Алешандре неведомо, почему ревновал к нему. Рыбак вызывал в нём бешенство, желание унизить, растоптать. Почему? Он и сам не мог этого понять. И такое же беспокойство внушало ему окружение Ливии в Рио. Как ни рад он был помочь отцу, которого обожал, но отпустить Ливию одну было выше его сил.

— Вот увидишь, я всё улажу, — пообещал сыну Феликс. — Ливия никуда не уедет. Я всё беру на себя!

Феликс прекрасно понимал сына: расстаться с такой красавицей, как Ливия, было трудно. Он сам, если любил, то любил со страстью, и понимал, что значит любовь для мужского сердца.

— Феликс не сомневался, что убедить Ливию остаться ему поможет её тётушка Проэнса, он не даст гордячке-аристократке ни сентаво на ремонт её обожаемой церкви, пока дело не сладится. Вслух он своими планами ни с кем не делился. Но твёрдо пообещал сыну, что всё будет так, как они оба хотят.

Алешандре благодарно улыбнулся, он преклонялся перед отцовским всемогуществом.

Властелин, господин, хозяин, Феликс мог распоряжаться делами, людьми, деньгами, но даже он не мог распоряжаться снами, которые посещали его во время сиесты. Сны навещали его, прихотливые, самовластные, уводя в далёкое прошлое, напоминая забытое или то, что он всячески старался забыть. А иногда и то, о чём вспоминал с удовольствием.

То он видел себя полным сил юношей. Вот он вырвался на желанную свободу, лишившись деспота-отца, который ограничивал его притязания, его бурную, неукротимую энергию. Отец не давал ему жить, а точнее, не давал денег. Собственно, их вообще было маловато. Отец был не так уж богат, рано овдовел и немало усилий положил на то, чтобы дать двум своим сыновьям-близнецам, Феликсу и Бартоломеу, образование. Феликс рвался на свободу из тесного мирка закрытой школы. Со смертью отца он получил свободу, но остался недоволен наследством. Оно показалось ему слишком скудным. Его нужно было делить с братом. И тут Феликс впервые проявил свою незаурядную сметливость и неразборчивость в средствах. Воспользовавшись своим сходством с братом, он продал принадлежавшую Бартоломеу землю вместе со своей и поторопился сесть на пароход, отправлявшийся в Европу. Тогда он чувствовал себя сильным, могучим, способным на всё завоевателем! Сон вернул ему давнюю картинку: оживлённое кипение порта, гудящий пароход, счастливое предвкушение будущих удач…

Очнувшись после такого сна, Феликс невольно погружался в воспоминания. Он не испытывал ни раскаяния, ни угрызений совести, нисколько не сожалел, что оставил брата без крова и средств, к существованию. Бартоломеу прекрасно справился со всеми трудностями. Куда лучше, чем Феликс с полученными деньгами. Но Феликс верил в свою звезду, не зря же имя Феликс означает «счастливый». Стартовал он в Европе неплохо, провернул не одну выгодную спекуляцию, свёл знакомство с финансовыми воротилами. Никогда не боялся рисковать. Риск его и подвёл, в конце концов, он потерял почти все свои деньги. Большой удачей для него была встреча с Адмой. Красивая, решительная, отважная, она стала не просто его подругой, но и его помощницей. О такой спутнице жизни можно было только мечтать. Адма понимала Феликса с полуслова. Её не нужно было просить о помощи, она сама устраняла препятствия на его пути с такой отвагой и дерзостью, на какие он и сам не всегда был способен. Одним словом, они были прекрасной любящей парой, образцом для всех супружеских пар… Кто, как не она, помог ему обыграть одного из финансовых воротил, подменив в аэропорту пустым кейсом кейс с деньгами? К сожалению, денег оказалось совсем не так много, гораздо больше финансовых документов, которые они так и не сумели реализовать, потому, что по их следам сразу же пустили погоню. Им грозила смерть, они это знали. Кража кейса не могла пройти безнаказанно. За ними охотились, выслеживали, шли по пятам.

И такие сны тоже снились Феликсу. Они прятались с Адмой, ночевали в маленьких отелях, счастливо ускользали от преследователей, но страх нарастал и гнал их всё дальше и дальше. После кошмаров с погоней Феликс просыпался с особым удовольствием. Приятно было наслаждаться достигнутым прочным положением, покоем, уверенностью в будущем дне.

Снилась Феликсу Геррейру и золотозубая цыганка в кольцах и ожерельях, смуглое лицо её освещали красноватые отсветы костра. Загадочная цыганка. Откуда взялась она в ту ночь, когда они с Адмой спешили на причал, чтобы навсегда ускользнуть от преследователей, спрятавшись в родной Бразилии, где Феликс не был уже десять лет? Цыганка остановила Феликса и сказала, что он будет королём. Он, и никто другой. Ему будет принадлежать империя. Феликс удивился, но не слишком. Он давно уже чувствовал себя королём. Удивило его, что ещё кто-то может знать об этом.

Правда, цыганка сказала, что он может потерять империю, если явится настоящий наследник, и брюхом вверх, всплывёт рыба. Про рыбу и наследника Феликс тут же забыл, а про империю запомнил.

Сон с цыганкой сулил ему успех, и Феликс любил, когда она ему снилась.

Снилось Феликсу и их с Адмой прибытие в Бразилию. Когда он впервые увидел замок Бартоломеу в мавританском стиле с минаретами, то был потрясён. О том, что брат-близнец преуспел, он знал, но чтобы настолько!… Теперь Феликс воочию убедился, что Бартоломеу создал собственную маленькую империю в их южном далёком краю. У брата хватило ума и смекалки на то, чтобы не прозябать в нищете, а нажить богатство и прибрать к рукам власть.

Феликс уже не спал, он погрузился в воспоминания. Нитка воспоминаний разматывалась, и Феликс не без удовольствия следовал за ней, потому что это был путь побед, а не поражений.

Бартоломеу не слишком обрадовался их приезду. Надо было видеть выражение его лица, когда они появились перед ним! Он не захотел их принять, несмотря на то, что Феликс сделал Адме накладной живот и выдал её за беременную. Чего только не наговорил ему тогда Феликс, чтобы его смягчить. И про глубочайшее раскаяние, и про братскую любовь, и про ночи без сна в мыслях о родном доме, детстве, родителях, любимой Бразилии, и, само собой разумеется, об их безвыходном положении. Он просил не отказать им в крове и куске хлеба. Словом, разыгрывал притчу о блудном сыне. Брат, в конце концов, смягчился. Как ни злился он на Феликса, отказать не смог, и Феликс с Адмой переступили порог его дома.

Феликс вспомнил, как болезненно подействовала на него роскошь, царившая в жилище брата, когда он впервые вошёл в него. Настоящие королевские покои, но они с Адмой были в них временными и нежеланными жильцами. Феликс ничем не обнаружил своего желания стать хозяином, хотя в ушах у него звучал голос цыганки, обещавшей ему королевство. Чтобы осмотреться, понять, что к чему, Феликс взялся помогать брату, стараясь расположить его к себе. Дело пошло бы на лад, но тут как на грех Бартоломеу открыл обман Феликса, узнал, что Адма вовсе не беременна. Негодование и презрение Бартоломеу трудно описать. Он дал им две недели сроку на поиск нового жилья и прибавил, что в дальнейшем никогда и ничего не желает слышать о них обоих. Вышел, и в самом деле больше не сказал им ни одного слова.

Феликс понял, что игра проиграна. Они с Адмой сами загнали себя в тупик, и помощи ждать было неоткуда. Положение стало безнадёжным. Найти место в империи, поссорившись с императором, не представлялось возможным. А начинать всё с нуля на новом месте… У них было слишком мало денег, чтобы рассчитывать на успех. В тот миг Феликс пожалел, что они вернули футляр с изумрудным ожерельем, которое Адма нашла на пароходе. Как оказалось, оно принадлежало сеньоре Проэнса де Ассунсон, той самой, которая теперь так бедствовала, растранжирив все свои богатства, и на чью помощь он рассчитывал. Тогда они возвращались из Европы на одном пароходе. Интересно, помнит ли она этот благородный поступок? А ведь, продав изумруды, они могли бы попытаться начать новую жизнь. Но Феликс настоял на том, чтобы их вернуть. Ему показалось, что это недурной предлог, чтобы завести дружбу с местной аристократией! Но в друзья их не приняли…

Да, тогда они с Адмой оказались в безвыходном положении. И как теперь припоминал Феликс, от расстройства и огорчения у него и здоровье пошатнулось: началось что-то вроде сердечных приступов, тошнота, рвота… Тяжёлые безрадостные времена, о которых так приятно вспоминать теперь. Цыганка оказалась права: судьба была на стороне Феликса. Он выкарабкался из своего нездоровья, а вот его брат… Бартоломеу постиг сердечный удар, и его законным наследником стал, естественно, Феликс. Он унаследовал не только богатство брата, но и его империю, занял его место. Стал королём. С тех пор утекло немало воды. Адма родила ему сына, которого они назвали Алешандре. Сын вырос, не сегодня, завтра женится, и у них появятся внуки… В наследство им достанется настоящее королевство, уж об этом они с Адмой позаботятся!

Феликс редко когда обращался к прошлому. Оно не слишком его интересовало. Будущее — вот что завораживало его и притягивало. И когда он смотрел в будущее, оно слепило ему глаза радужными перспективами. Оно притягивало его как магнитом, и назад ему оборачиваться не хотелось.

Между тем прошлое таило в себе множество тайн, о которых не ведал Феликс и которые, безусловно, могли повлиять на будущее.

Об этих тайнах куда больше знала Адма и делала всё, чтобы они так и остались тайнами, погребёнными в прошлом. Вполне возможно, Феликс о них тоже догадывался, но никогда не стремился открыть их. Ему приятнее и удобнее было считать происходящее благоволением судьбы, а себя её любимцем и баловнем.

Роль судьбы в жизни Феликса часто исполняла Адма. Она устраняла все препятствия на пути к успеху, потому что никогда бы не смирилась с поражением.

Неудач, бед, лишений было много в её жизни. Они с сестрой рано лишились отца, их мать снова вышла замуж. Потом умерла и мать. Адма была подростком, когда отчим сделал её своей любовницей. Она его отравила, и адвокат на суде доказал, что Адма сделала это из самозащиты. После суда она отправилась в исправительную колонию. Что ещё было в её жизни до встречи с Феликсом, знала только она одна. Своими тайнами она ни с кем не делилась. Феликс был главной её удачей, её любовью, опорой, защитой и надеждой. Она делала всё, чтобы они были вместе и вместе достигли вершины благополучия. Но, несмотря на все старания, приехав в Бразилию, они оказались в яме.

Увидев себя на кухне помощницей экономки и кухарки Бартоломеу по имени Ондина, Адма пришла в ярость. Она ненавидела Бартоломеу и желала ему только одного — смерти. Зато Ондина, очень привязанная к своему хозяину, постоянно заботилась о его здоровье и поила его травяными чаями. Адму эти горькие чаи навели на одну недурную мысль. Когда-то горький чаёк ей очень помог… Именно в привычке Бартоломеу к чаям она увидела благодетельный перст судьбы. А о благотворном действии крысиного яда ей было давно известно. Последствия его были точь-в-точь как сердечный приступ. Но полезный чаёк из рук Адмы не сразу попал к Бартоломеу, его несколько раз выпивал Феликс. Она не успевала его предупредить. Он хватал приготовленный для Бартоломеу чай и выпивал залпом. В первый раз доза оказалась слишком велика, и Феликса, к счастью, тут же вывернуло наизнанку. В другой раз слишком мала, и дело ограничилось плохим самочувствием. Адма пережила мучительнейшие минуты страха, но сумела и из них извлечь немалую пользу: случившееся помогло ей точно определить необходимую дозу.

Больше она не промахивалась, Бартоломеу скончался от сердечного приступа. Последние слова перед смертью, которые он успел сказать в присутствии Ондины, Феликса и Адмы, гласили: «Всё, что у меня есть, должно достаться моему сыну!» Завещание вызвало у Адмы новый приступ ярости. Неужели Бартоломеу был не последним препятствием на их пути к желанному благополучию? Неужели путь к счастью и довольству не свободен? И тогда где же он, этот сынок? Адма готова была поквитаться и с ним! Она попыталась выведать это у Ондины, но та не могла ответить ничего вразумительного. Она знала, что у хозяина есть любимая женщина, он к ней ездил, но больше ничего не знала. А если бы и знала, то вряд ли бы сказала Адме, которую сразу невзлюбила.

— Я буду ждать сына покойного сеньора, — заявила она, — я уверена, что он придёт за наследством, и тогда передам ему все ключи.

— Ключи?! — переспросила Адма. — Да ты вылетишь из этого дома в сию же секунду! И даже близко к нему не подойдёшь!

Услышав их перепалку, Феликс позвал жену и стал всячески её успокаивать. Зачем им заводить себе врага? Ондина может восстановить против них весь нижний город. Она — местная жительница, известна своей преданностью хозяину. К тому же она — вдова рыбака, оставшаяся с младенцем на руках. Её муж утонул в день крещения сына. Она вызывает сочувствие. Не только вредно, но и опасно делать экономку Бартоломеу своим врагом. Кто знает, какие сюрпризы их ждут впереди? Если её выгнать, она перебаламутит множество народу, возбудит против них общественное мнение. Наоборот, им нужно постараться сохранить эту женщину при себе и внимательно следить за ней. Так она причинит им куда меньше вреда.

Адма вынуждена была согласиться с мужем. Она хмуро сообщила Ондине, что та может приступать к своим обязанностям на кухне, никто её выгонять не собирается. Ондина так же хмуро кивнула, подумав, что никогда бы и не ушла из этого дома, что она дождётся настоящего хозяина и увидит, как выкатываются за порог эти выскочки!

Между тем Феликс сделал всё возможное, чтобы как можно скорее пройти необходимые юридические процедуры, оформить документы и стать законным наследником брата. Ключи ключами, а бумаги бумагами.

Феликс не вникал во многое, на многое смотрел сквозь пальцы, оберегая своё душевное равновесие и хорошее настроение. Он рвался к власти, и его тогда занимал в первую очередь праздник, устраиваемый в честь нового префекта, которым, конечно же, стал он, Феликс Геррейру. Этот праздник, полагал Феликс, придётся народу по душе и станет, залогом его популярности. О своей популярности он заботился, и даже очень. Он был чужаком, его должны были узнать и полюбить. Поэтому и праздник он собирался устроить грандиозный. О женщине с ребёночком, которая в этот день пришла к ним в дом, Феликс и понятия не имел. Ею занялась Адма. Она прекрасно запомнила предсказание цыганки о наследнике и решила переиграть судьбу. Женщина назвалась возлюбленной сеньора Бартоломеу и сказала, что принесла его сына.

— Этот мальчик имеет право на имущество своего отца, — кротко, но твёрдо произнесла женщина.

— Подождите, милая, здесь, — нарочито любезно распорядилась Адма и ушла. Больше они друг друга не видели.

Едва взглянув на незнакомку, Адма поняла, что большого сопротивления дамочка не окажет. Она тут же вызвала Эриберту и распорядилась, чтобы тот разобрался и с женщиной, и с младенцем.

Эриберту был главным помощником Бартоломеу. Не стоило обольщаться: Бартоломеу достиг власти, действуя отнюдь не в белых перчатках. Эриберту был головорезом каких мало, с целой шайкой таких же подручных. Он наводил страх на всю округу и благодаря этому был незаменимым помощником для любого власть имущего. Едва взглянув на Адму, Эриберту понял, что она ему под стать. Оценил её по достоинству. Почувствовал, что имеет дело с таким же крупным и опасным хищником, как он сам. Женщин он презирал, Адма первая и единственная вызвала у него восхищение. Когда она взглянула на него ледяным взглядом и, едва разжимая губы, отдала распоряжение, он с готовностью кинулся его исполнять. Так он стал рабом, а она госпожой. У Эриберту были кое-какие мысли относительно смерти его бывшего хозяина. Он не сомневался, что дона Адма причастна к ней. Но осуждения это у него не вызвало. Ему казалось почётным принять смерть из рук такой женщины. Хотя сам он надеялся получить из этих рук жизнь. А до той поры он готов был оказывать Адме любые услуги, платные и неоплатные.

Адма тоже оценила Эриберту, почувствовала, что они прекрасно понимают друг друга, и она может рассчитывать на него в самых щекотливых делах. Дело с сыном Бартоломеу было более чем щекотливым, и Адма поручила его тому, кто готов был стать её надёжным помощником. Разумеется, за солидную мзду. Но ведь и за мзду не всякий отважится на такое дело.

Эриберту же охотно взялся выполнить поручение, выразив уверенность, что госпожа Адма не только оценит его преданность, но и оплатит услуги. В качестве платы он хотел получить на откуп всю контрабанду. Цена была не маленькой. Но и не чрезмерной по сравнению с тем, что Адма с Феликсом должны были получить в качестве наследства. Адма пообещала. Хотя толком ещё не знала, каким образом добьётся согласия мужа. Историю с женщиной и ребёнком она хотела сохранить в тайне. Ей и в голову не приходило, что и у этой женщины, и даже у ребёнка тоже были свои тайны, чреватые взрывоопасными последствиями.

Глава 2

Женщину, которая явилась в дом префекта в праздничные дни и принесла на руках младенца, сына Бартоломеу, звали Арлете, и у неё была своя совсем невесёлая история, которая стала ещё печальнее с нежданной смертью Бартоломеу.

Однако начинать её нужно с самого начала. В небольшом уютном домике неподалёку от порта жил вдовец с тремя дочерьми — Арлете, Розой и Сесилией. Девочки ходили в школу, бегали купаться в море, хлопотали по хозяйству, и все три обещали стать красавицами. Раньше всех это понял полковник Журандир, аристократ, жуир и сластолюбец, охотник за едва расцветшими розочками. Порт и кварталы, прилегающие к порту, Журандир сделал местом своей охоты. Большеглазые тонконогие овечки и не подозревали, какая им грозит опасность, когда добрый взрослый дядюшка угощал их то конфеткой, то пирожным. Дело кончалось трагедией: он заманивал одну из овечек в дом и насиловал. Но всё ему сходило с рук. Нищих девчонок было полным полно, и никому дела не было до их счастливой или несчастной судьбы. А вот полковник был отпрыском старинного рода, богатым и уважаемым в верхнем городе человеком.

Арлете в своём семействе подросла первой, у неё не было матери, которая предостерегла бы её от опасности, растолковав, что к чему, и она пала жертвой сластолюбца. Бедняжка всё рассказала сёстрам и отцу, тот пришёл в страшную ярость и не нашёл ничего лучшего, как выгнать несчастную дочь из дома. Двум другим дочерям он запретил к ней подходить, с ней видеться. Что оставалось делать бедной Арлете? Где она могла найти приют? Только у доны Клотильды Маримбас, в её борделе. Надо сказать, что дона Коло, так называли Клотильду её близкие друзья и знакомые, была далеко не самой худшей из хозяек подобных заведений. Она относилась к своим девочкам чуть ли не по-матерински.

Роза, наученная горьким опытом сестры, не попалась на удочку Журандира. Не в пример мягкой и покорной Арлете, Роза была резкой, решительной и деятельной. Журандира она на пушечный выстрел не подпускала к себе и во все глаза следила за младшей Сесилией, тоже очень послушной и кроткой девочкой, опасаясь за её судьбу. Отец их умер, когда у Розы уже появился жених. Его звали Отасилиу, и был он начинающим адвокатом. После смерти отца Роза стала постоянно видеться с Арлете и всегда уговаривала её вернуться домой. Арлете не соглашалась, её репутация была погублена, и она боялась отпугнуть женихов своих сестёр, боялась испортить девочкам жизнь.

Но случилось чудо, Арлете познакомилась с Бартоломеу, и они полюбили друг друга. Арлете стала подумывать, не вернуться ли ей и в самом деле домой. Она ничего не ждала от своего возлюбленного, ничего от него не требовала, а просто его любила. Забеременев, она всё медлила и не открывалась Бартоломеу, не желая, чтобы дитя любви стало орудием принуждения. Первой она решила открыться Розе и послушать, что та скажет. Но Роза опередила её, заговорив о своём.

— В воскресенье я выхожу замуж, — объявила она, как только увидела сестру. — Ты будешь моей посажёной матерью. Будешь стоять рядом со мной в церкви, мы — сёстры и должны быть всегда вместе.

— Бог вспомнил обо мне, — со слезами на глазах сказала Арлете, и больше ничего уже не могла сказать.

Про себя Арлете решила, что после замужества Розы в самом деле переберётся в свой родной дом, родит ребёночка и будет его воспитывать. У неё появилось будущее, и она почувствовала себя счастливой. С этим решением она и отправилась к доне Коло, сообщила, что ждёт ребёнка и скоро уедет от неё. Дона Коло сочувственно посмотрела на девушку. Сколько подобных историй она видела на своём веку! И это были печальные истории.

— Ты хочешь растить своего ребёнка одна? — спросила она.

— Да, — просто и сердечно ответила Арлете. — Но я буду не одна, мне будет помогать Еманжа. Ей я буду молиться, чтобы мой ребёнок вырос сильным, здоровым и добрым, и она не оставит меня.

Растить одной ребёнка отваживалась далеко не каждая девушка. Дона Коло и раньше относилась к Арлете с уважением, теперь же прониклась ещё большим. Но из её опыта, бездетные были благополучнее. На всякий случай она предложила Арлете и этот выход. Арлете отказалась наотрез. Дона Коло попросила её хорошенько подумать, ведь обратного хода уже не будет.

— Я обо всём подумала, — кротко, но твёрдо ответила Арлете.

Дона Коло решила, что по мере сил будет помогать девушке, но вслух этого не сказала: работа у них была особая, и дисциплина тоже.

Поговорив с доной Коло, приняв решение, Арлете почувствовала, что готова сообщить свою новость Бартоломеу. От него уже не зависела ни её судьба, ни судьба её ребёнка.

А Бартоломеу обрадовался. Арлете увидела, что он по-настоящему счастлив. И тоже почувствовала себя счастливой.

— Я словно предчувствовал, какую ты мне подаришь радость, — сказал он. — Посмотри, что я тебе привёз.

Он достал из кармана коробочку и протянул ей. В коробочке лежало очень красивое золотое кольцо.

— Это кольцо моей матушки, семейная реликвия. Надень его в знак нашего обручения. Подожди ещё два-три дня, я всё приготовлю, приеду за тобой и заберу тебя отсюда. Больше мы с тобой не расстанемся. Ты будешь моей женой, любимой, ненаглядной.

Арлете от счастья расплакалась.

Когда дона Коло увидела кольцо на руке Арлете, услышала, что та собралась замуж, то покачала головой и ничего не сказала. Ни одна из её девушек не вышла замуж, хотя многие надеялись, многие собирались…

В день свадьбы Розы полковник Журандир воспользовался тем, что юная Сесилия осталась без присмотра, и совершил над ней насилие. Бедная девочка от отчаяния и ужаса покончила с собой. Роза, увидев бездыханное тело сестры, отправилась в любимое кафе полковника, где он сидел и попивал кофеёк, и прикончила негодяя пятью выстрелами из отцовского карабина на глазах у завсегдатаев.

— Я рада, что покончила с этой мразью. Он получил по заслугам здесь, а в аду получит остальное, — сказала Роза подоспевшим полицейским.

Розу увезли в тюрьму, Отасилиу был в отчаянии. Он ещё не закончил учёбу, не мог выступать как адвокат, не мог защищать свою любимую.

— Но я позабочусь, чтобы на защиту справедливости встал самый лучший из адвокатов! — пообещал он себе.

На следующий день от сердечного приступа умер Бартоломеу. Арлете осталась на свете одна. Нет, неправда, у неё был ребёнок, ради которого она должна была жить. Дона Коло предложила ей остаться до родов у неё и дала лёгкую работу по хозяйству. Арлете приняла её предложение с благодарностью. Она навещала сестру в тюрьме, и Роза, узнав о будущем племяннике, твердила Арлете одно и то же:

— У твоего ребёнка есть родня. У него есть права на наследство. Пойди с ним к брату Бартоломеу. Он должен позаботиться и о тебе, и о маленьком.

К тому времени, когда Арлете родила сына, Феликс стал законным наследником, пройдя все юридические процедуры, а Роза была осуждена на многолетнее тюремное заключение.

В день, когда её отправляли в тюрьму, где она должна была отбывать наказание, Отасилиу рыдал от беспомощности и отчаяния.

Роза смотрела на него с сочувствием, потом сказала:

— Не убивайся так. И не жди меня. Живи своей жизнью, женись, заведи детей. Когда я выйду на свободу, мы будем совсем другими. Мы можем даже не узнать друг друга. Ты понял меня? Я запрещаю тебе меня ждать.

Её слова показались Отасилиу дикостью, но со временем он понял их смысл и оценил по достоинству. И если потом вспоминал Розу, то исключительно с благодарностью.

Арлете не сразу решила добиваться справедливости. Но советы сестры, доны Коло, да и многих других убедили её, что она должна получить хотя бы малую толику того, чем по праву мог бы владеть её сын. Чем больше она думала, тем отчётливее понимала, что Феликс Геррейру и его жена должны выделить своему племяннику хоть какую-то сумму на содержание, а потом и на учёбу.

В день праздника, устроенного в честь нового префекта, она взяла малыша и распрощалась с доной Коло.

Каков бы ни был исход её знакомства с новыми родственниками, Арлете не собиралась оставаться с малышом в борделе. Она надумала жить с ним в доме, где жила вместе с сёстрами и часть которого по-прежнему ей принадлежала. По дороге она остановилась перед статуей богини моря Еманжи, которую почитали все жители нижнего города, протянула ей мальчика и сказала:

— Возьми моего сына! Нет у него других защитников, кроме тебя. Помоги ему вырасти добрым и хорошим человеком, и пусть он служит во славу твою всю жизнь!

Когда Адма, выслушав Арлете, передала её в руки Эриберту, та поняла, на какую участь её обрекают. И попыталась вырваться. Но жёсткая мужская рука крепко держала её.

— Посмей только! Убью на месте.

И Арлете покорилась. Приняла свою участь с облегчением. Потеряв Бартоломеу, она не хотела жить. Втайне она надеялась, что родня Бартоломеу признает племянника, возьмёт мальчика к себе, и тогда она спокойно последует за своим возлюбленным. Но судьба сулила иное. Арлете шла и молилась Еманже, чтобы та не оставила невинного младенца без помощи.

— Он твой, — шептала она. — Я отдала его тебе. Не оставь его, не оставь!

Для Эриберту Арлете была одной из портовых шлюшек, прижившей неведомо от кого пащенка. Пристрастие именно к этой шлюшке его бывшего хозяина Бартоломеу было Эриберту известно. Знал он и о ребёнке. Но тем больше видел оснований для того, чтобы от обоих избавиться. Дона Адма была права. Сто раз права. Тысячу раз права. Эриберту готов был помочь ей, и с большим удовольствием. Тем более что и сам, наконец, сделается богатым человеком, а от богатства до уважения один шаг. Он ещё всем покажет, каков в деле Эриберту! Если вся контрабанда будет принадлежать ему, то он развернётся! Ему по душе это опасное дело! Да и денег никогда не бывает много. Пусть их будет как можно больше!

Эриберту вёл Арлете к причалу, искоса поглядывая на корзинку с младенцем, которую она несла в руках. Когда он подтолкнул её к лодке, она попыталась было сопротивляться, но он на неё прикрикнул, пригрозил, и она покорно влезла в лодку, продолжая про себя молиться богине моря Еманже, которой поручила своего сыночка, прося для него жизни, а не смерти. Арлете сидела на скамейке, крепко прижимая к себе корзинку, на глазах у неё блестели слёзы. Эриберту смешно было на неё смотреть. Адма вцепилась бы ему в горло. Или выдумала что-то такое, от чего и чертям стало бы тошно. А эта…

Он грёб, налегая на вёсла, и, когда счёл, что отплыл достаточно далеко, собрался приняться за дело. Женщина всё поняла. И избавила его от греха душегубства: сама пустила корзинку по волнам, сама прыгнула за борт. Некоторое время она барахталась на поверхности, а потом пошла ко дну. Зато корзинка качалась на волнах, словно маленький кораблик. Эриберту собрался её нагнать, но тут налетел престранный порыв ветра, лодку погнал в одну сторону, корзинку в другую. Разыгрались волны, обрушились на лодку Эриберту, он вмиг промок до костей. На секунду он подумал, что не быть в живых и ему. Но, также внезапно ветер стих. Эриберту огляделся: стеклянная голубая гладь вокруг, нигде никакой корзины. «Утонула, — удовлетворённо подумал он, — да и как было уцелеть в такой круговерти?» Взялся за вёсла и стал грести к берегу.

Эриберту не верил в чудеса, а напрасно. Корзинку прибило к рыбацкой лодке, и подхватил её рыбак по имени Фредерику. Только что у себя на катере он принимал роды у своей жены Эвлалии. Вёз к врачу, в больницу, но не успел. Начались роды. Их сынок родился мёртвым. А как они его ждали! Как радовались! Как любили! Теперь собралась за сыном следом и Эвлалия, она лежала, едва дыша, прикрыв глаза. Фредерику чувствовал, что она вот-вот уйдёт, и молил Еманжу, чтобы вернула сына к жизни, и тогда к жизни вернётся и мать.

— Сделай это, — просил он, — и я клянусь, что никогда больше не выйду в море!

Он клялся скорее жене, которая так просила его перестать заниматься контрабандой, чем великой и всемогущей Еманже. Стоило ему произнести свою клятву, как перед собой он увидел плывущую по волнам корзинку. Её прибило прямо к борту катера. Фредерику выловил её, открыл и не поверил собственным глазам: в ней лежал крепенький мальчуган. Он взял его на руки и поднёс жене. Надежда вспыхнула в его сердце.

— Лалинья! — окликнул он её, — посмотри на нашего малыша. Ты видишь, какой он здоровенький! Ты так нужна ему!

Лалинья открыла глаза, улыбнулась мужу и тихо-тихо сказала:

— Я рада, что он такой большой и крепкий! Мы зачали его на этом катере, в море. В море он родился. Принеси мне морской воды, я окрещу его.

Фредерику подал ей воды, и она, окропив малыша, произнесла:

— Нарекаю тебя именем Гумерсинду. Будь добрым и хорошим человеком.

Она крепко прижала к себе ребёнка и замолчала навсегда.

Фредерику вернулся в Порту-дус-Милагрес с сыном, без жены. Он никому не сказал, что в глубины моря опустил не только жену, но и собственного ребёнка. Франсишку, брат Фредерику, и невестка Рита оплакали бедняжку Эвлалию. Рита взяла на себя заботу о маленьком Гумерсинду. Фредерику и словом никому не обмолвился, что это не его сын, что младенца послала ему Еманжа в обмен на страшную клятву. Золотое кольцо, которое он нашёл у мальчика в пелёнках, Фредерику спрятал. После смерти жены, он стал угрюмым и молчаливым, но этому никто не удивлялся. Удивлялись другому: Фредерику, лучший рыбак и отчаянной смелости парень, перестал выходить в море.

— Я дал обет Еманже, — объяснил он невестке и брату, — и я его не нарушу.

Но прошло несколько недель, и Фредерику нарушил свой обет. Буря застигла его брата в море. Рита металась по берегу и молила рыбаков о помощи, но они смущённо и неловко отворачивались: отправляться в море было чистым безумием. И тогда она стала кричать на Фредерику, упрекая его в трусости.

— Я не боюсь, — тихо ответил он. — Если бы не обет, я бы не думал ни секунды.

— Ты не рыбак, если бросаешь в беде брата, — крикнула Рита. — Еманжа не даст вам больше рыбы! Ты забыл о законе рыбаков? Нельзя оставлять человека в беде!

Фредерику посмотрел на заплаканное лицо Риты и двинулся к катеру. Очень скоро Рита потеряла его из вида среди разбушевавшихся волн.

Рита не ушла с берега. Она встала на колени и молилась Еманже, чтобы та простила Фредерику его обет, чтобы помогла ему спасти брата.

Бури утихла к утру, и по спокойным водам к берегу причалили две лодки, Фредерику удалось спасти своего брата Франсишку.

Все рыбаки праздновали возвращение Шику, а Фредерику метался на постели в горячке. У его изголовья сидела Рита и ждала, когда же Шику приведёт врача.

— Мне холодно, я весь изо льда, я умираю, Рита, — проговорил вдруг отчётливо Фредерику, — но я не могу уйти и унести свою тайну с собой.

Рите показалось, что больной бредит, она попыталась успокоить его, но тот настойчиво продолжал:

— Не оставь мальчика, которого я привёз с собой, Рита. Это не мой сын, его подарила мне Еманжа. Он вышел из её чрева, приплыл по волнам в корзинке.

Рита положила на пылающий лоб Фредерику прохладную руку. Поскорее бы приходил доктор. Бедный Фредерику! Чего только ему не мерещится в горячке!

Но Фредерику вполне разумно в нескольких словах рассказал о мёртвом ребёнке, о своей молитве и чуде с корзинкой, а потом попросил достать шкатулку и взять из неё кольцо. Рита послушалась. Действительно, в шкатулке лежало изящное золотое кольцо.

— Сбереги его, — сказал он. — Я уверен, настанет день, и оно очень пригодится Гуме.

Потрясённая Рита смотрела на кольцо как завороженная, она не могла оторвать от него глаз. Когда её взгляд обратился к Фредерику, он уже не дышал. Врач приехал только для того, чтобы засвидетельствовать смерть.

Шику был на похоронах как каменный, Рита горько плакала. Она невольно винила себя в смерти Фредерику и утешалась только тем, что на небе ему лучше, чем на земле, потому что там он вместе со своим сыном и своей Лалиньей. Франсишку после смерти брата стал попивать, а потом, перестал, и ночевать дома. Рита поняла, что у него появилась другая женщина. Рита не ждала от Шику такого предательства. К одному горю прибавилось другое: ценою жизни Фредерику она спасла своего любимого, но он разлюбил её. Она попыталась образумить Шику, поговорить с ним, но у неё ничего не получалось. Трезвый Шику угрюмо отмалчивался, возможно, чувствуя свою вину, а пьяный кричал, что она виновата в смерти его брата.

— Ты пошла против Еманжи! — повторял он, — От тебя только и жди, что несчастья!

Сначала Рита терпела его выходки, но в сердце её копилось всё больше горя и горечи.

«Может, я и впрямь приношу всем несчастье? — стала думать она. — Может, я навлеку его и на Шику, и на маленького Гумерсинду? Видно, всерьёз рассердила Еманжу, если она отняла у меня любовь Шику».

Ради Шику Рита ушла из родного дома, жила с ним невенчаной, но если он разлюбил её, то могла ли она оставаться под его крышей?

Как ни больно было Рите, но в одно прекрасное утро она собрала, свои вещи и тихонько выскользнула из дома, мысленно попрощавшись с ним навсегда.

Так маленький Гума, снова осиротел. И обрести семью ему удалось далеко не сразу.

Рита уехала в маленький городок Валенсу, устроилась работать к вдовцу с маленьким сынишкой. Этот мальчик, Руфину, хоть и был чёрненьким, но всё равно напоминал ей Гуму, к которому она успела привязаться, и при мысли о котором у неё обливалось сердце кровью. Что удивительного, если спустя несколько месяцев вдовец искренне привязался к Рите? Бог ничем её не обидел: ни красотой, ни добрым сердцем, ни трудолюбием. Скрепя сердце, Рита приняла ухаживания вдовца. Её жизнь всё равно была кончена, сердце её принадлежало Шику. Но Шику обвинил её во всех грехах, надеяться было не на что, а жить дальше было нужно. Всю свою любовь она отдала маленькому Руфину. Прошло ещё сколько-то времени, и Рита забеременела, а потом родила дочку, которую назвала Селмой. Счастье Риты было в детях, им она отдавала всю свою заботу и любовь. Жизнь шла своим чередом, сердечная рана Риты затянулась бы со временем окончательно, не получи она письмо от Шику.

Франсишку опомнился не сразу. Ещё какое-то время после ухода Риты он топил горе в вине, забываясь в объятиях своей новой привязанности. Маленьким Гумой в это печальное время занимались сердобольные соседи. Потом до воспалённого мозга Шику дошло, что Риту он не увидит больше никогда в жизни. Открытие так потрясло его, что он сразу протрезвел. Потеря за потерей — брат, невестка, жена… А племянник? Неужели он в своём пьяном угаре лишился и племянника? Гуму привели соседи, и, взяв его на руки, Шику расплакался. Вместе со слезами вышла из его сердца и чернота. Он понял, что жить без Риты не может, и с тех пор стал искать её. Гуму он не отпускал от себя, уходя в море, брал мальчика с собой: если уж суждено погибнуть, так лучше вместе. Именно тогда и выяснилось, что Гума находится под особым покровительством богини Еманжи: если Гума был в лодке, улов у Франсишку был удивительный. А если мальчик вдруг болел и оставался у соседки, которая помогала им по хозяйству, рыба не ловилась. Да и в море Гума чувствовал себя едва ли не лучше, чем на суше. Шику очень привязался к племяннику, и сердце у него уже болело не только из-за себя, но и из-за мальчика, которому нужна была мать. Наконец, он отыскал Риту. И послал ей письмо. Любовное, страстное, тоскующее. Влюблённый Шику вновь принадлежал только ей одной. Рита не устояла. Она примчалась в Порту-дус-Милагрес. Понимая, что не может вернуться к Шику, она хотела повидаться с ним. Шику ждал её. Он был так нежен, так страстен, а маленький Гума выглядел так по-сиротски, и дом, и хозяйство были так заброшены, что сердце Риты облилось кровью. Но она ничего не пообещала Шику, когда уезжала в свою Валенсу. Да и как она могла что-то обещать? Однако в Валенсе её ожидал сюрприз. Новый её муж нашёл письмо Шику, прочитал его, забрал детей и уехал неизвестно куда. Рита расспросила всех соседей, но никто не мог ей сказать, куда он делся. Рита прожила несколько недель в ожидании. а потом собрала свои вещи и переехала к Шику. Но прошло ещё несколько месяцев, и в Порту-дус-Милагрес прямо в дом Шику, заявился второй муж Риты с детьми. У неё недостало духу сказать Шику правду, она выдала его за своего родственника, недавно потерявшего жену. При этих словах Микаэл, так звали её второго мужа, внезапно посмотрел на неё:

— Потерял? Я её навсегда потерял? — спросил он.

— Да, Микаэл, ты потерял её навсегда, — повторила Рита, хотя сердце её кровоточило, и с тех пор не переставало кровоточить.

Микаэл поселился неподалёку, скоро привёл к себе в дом женщину, чтобы она ходила за Руфину и Селминьей, и жил с ней, как с женой. Видимо, он крепко любил Риту, если пожалел её и не открыл правды Шику. Рита частенько забегала к «родне», постоянно ей помогала. Руфину считал Гуму братом. Селминья росла своенравной, капризной, неуживчивой. Но что можно ждать от ребёнка, который растёт на чужих руках? У Риты между тем родилась вторая дочка, от Шику, назвали её Луизой. Забот у Риты прибавилось. Она стала реже бывать у «родни», потом, и совсем, почти перестала. Там семья, чего ей там делать?

Но о детях тосковала, потому что очень была к ним привязана. Микаэл не зажился на свете. Женщина, которая жила с ним, не осталась с приёмными детьми. Руфину и Селминья подростками остались одни, Рита за ними только присматривала, но при такой жизни разве за всем усмотришь? Да и какой у тебя авторитет, если ты дальняя родня, тётя с соседней улицы? Одним словом, Селминья рано начала гулять с мальчиками, а потом и вовсе с пути сбилась. Руфину сначала увещевал сестру, уговаривал приняться за ученье или выбрать какое-то ремесло. Но у него ничего не вышло. И тогда он выгнал сестру из дома, объявив, что она его позорит. Селминья уехала из Порту-дус-Милагрес. Рита не спускала глаз с Луизы, а за старшую дочь, которую Руфину выгнал из дома, молилась каждую ночь со слезами. Что ещё она могла сделать? Давнее малодушие обернулось вечной кровоточащей раной. Она боялась потерять Шику, она его не потеряла, жила с ним душа в душу, и нельзя сказать, что была так уж несчастлива. Гума вырос и стал красавцем. Он дружил с Руфину, они всюду ходили вместе, и, глядя на них, у Риты душа радовалась. Что же касается Селминъи, то где она? Что с ней? Рита ничего о ней не знала. Она по-прежнему молилась о ней и надеялась, что, быть может, там, вдалеке, её девочка найдёт себе другую дорогу… Сердце у неё болело и за Шику. Он снова запил, и не на пустом месте. Эриберту отказался принять у него рыбу, сказал, что тухлая. Большего оскорбления Шику в своей жизни не слышал.

Шику сидел в своём любимом «Звёздном маяке», заказывал бутылку за бутылкой и никак не мог залить жар обиды. Выпивал стакан и жаловался дядюшке Бабау, хозяину:

— Рыба-то у меня была свежая, только что выловленная! Одна к одной. Да ты знаешь, какую я ловлю!

— Знаю, знаю, — поддакивал Бабау. — Вы с Гумой самые лучшие рыбаки на причале. — И, пытаясь отвлечь Шику, прибавлял: — Гуму твоего скоро в оганы посвятят. Мне мать Рикардина говорила.

Рикардина, высокая красивая негритянка, была свояченицей Бабау. Жена Бабау и Рикардина были родными сёстрами. Но никто бы этого не сказал, посмотрев на двух женщин. Вспоминая жену, дядюшка Бабау всегда вздыхал, но это был вздох облегчения. Насколько Рикардина была спокойной, уравновешенной и степенной, настолько его жена была вздорной, крикливой и неуживчивой. Очень скоро она его бросила, оставив ему маленькую Эсмералду, и Бабау был благодарен своей благоверной и за то, что оставила дочку, и за то, что сама ушла. В Эсмералде он души не чаял, правда, по мере того, как она подрастала, Бабау вздыхал всё чаще и чаще. Дочка, похоже, унаследовала не его миролюбивый характер, а материнский, упрямый и своенравный. «Ну да с её красотой и дурной характер не помеха», — умилённо думал Бабау. Беда была в том, что его дочка без памяти была влюблена в Гуму, они выросли вместе, парень относился к ней, как к сестре, а она вбила себе в голову, что станет его возлюбленной. Но Гума отмахивался от неё, как от надоедливой мухи, а Эсмералда с настойчивостью мухи вилась вокруг него. Но этой темы Бабау не касался. Что зря собственной дочери кости мыть? Вот если бы дело у молодёжи на лад пошло, они бы с Шику обсудили свадебку… А пока можно было и на другую тему потолковать: как Гуму выберут оганом.

Рикардина была матерью-настоятельницей святилища Еманжи. В порту все относились к ней с большим почтением, потому что через неё Еманжа изъявляла свою волю. Узнавала её Рикардина, гадая на белых камешках. Вместе со своими яос, девушками-послушницами, одетыми в белые туники, Рикардина совершала моления и жертвоприношения Еманже, и она же должна была совершить церемонию посвящения Гумы в оганы.

Слово «оган» означает любимец Еманжи. Еманжа сама указывает на того, кого избирает в свои любимцы, и случается такое совсем не часто. Избранный в оганы сохраняет это звание до самой смерти. Человек этот пользуется особым уважением, к его советам все прислушиваются, а главное, он приносит удачу всем начинаниям, в которых принимает участие, поэтому ни одно важное дело в нижнем городе не обходится без огана. И вот теперь такой важной персоной должен был стать Гума, племянник Шику.

Еманжа, которую так чтили рыбаки, их жёны и дети, указала на него Рикардине и назначила срок. Посвящение должно было произойти в тот же самый день, когда префект устраивал свой праздник.

— Выходит, у нас будет два праздника в один день, — откликнулся Шику, которому было необыкновенно приятно, что его племянник станет оганом.

— Выходит так, — подтвердил Бабау.

— Может, тогда Еманжа нам поможет, и наши неприятности кончатся, — вновь помрачнев, предположил Шику.

— Да не думай ты о неприятностях! — тут же отозвался Бабау. Неприятностей для нас, знаешь, сколько припасено?! Одни кончатся, другие начнутся.

— Твоя, правда, — согласился Шику и снова опрокинул стакан. — Так будет всегда, пока верховодить на причале, будет Эриберту. Сказать, что моя рыба тухлая! Да я сам, своими собственными руками, из него тухлятину сделаю!

— Ну-ну, не горячись! — стал успокаивать приятеля Бабау, покачивая головой. — Есть и другие средства найти управу на Эриберту, который мнит себя царьком, и самоуправствует, как вздумается. Знаешь, что предлагает, например, наш врач Родригу?

Родригу не так давно поселился у них в городе, но успел заслужить большое уважение тем, что лечил бедняков бесплатно, при случае давал им деньги на лекарство или сами лекарства. Был он человеком суровым, неулыбчивым, но очень сердечным и участливым.

— Он что, не только болезни лечит, но и горе людское? — спросил Шику с невесёлой усмешкой.

— Представь себе, лечит, — отозвался Бабау. Он повернулся к приятелю, опёрся руками о стойку, посмотрел ему в глаза и торжествующе произнёс: — Он предлагает рыбакам создать свой кооператив!

— Не очень-то я понимаю, что это такое, — пожаловался Шику. — Объясни!

— Если вы все соберётесь и будете сами продавать свою рыбу, то это и будет кооператив, — объяснил Бабау.

— Это хорошо на словах, а на деле как? Тут её не продашь, а далеко везти…

— Нужен холодильник, — подхватил Бабау, — и не простой, а на колёсах. Рефрижератор, так они называются. Но ведь если всем вместе собраться, да вложить хоть понемногу, то большая сумма соберётся. Глядишь, и купите.

Идея Шику понравилась. Он даже засмеялся, когда представил себе, как они натянут нос Эриберту, весело катя на собственном грузовике.

— А Родригу молодец! — одобрил он.

— Молодец, да не очень, — тут же отрезал Бабау.

— Это ещё почему? — обиделся за доктора Шику.

— То ли трус, то ли самому лечиться надо, — подмигнул Бабау приятелю. — По нему такая женщина сохнет, а он, видите ли, дружбу с ней водит! Ты бы стал с такой красавицей дружить, если она от одного твоего взгляда млеет? Розан душистый, а не женщина. А умница, какая! Придумать наших ребятишек учить, да ещё бесплатно! Мы все ей по гроб жизни обязаны. Она самой верной любви заслуживает, а не только дружбы.

— Про любовь, это ты, верно, говоришь, — подхватил заплетающимся языком Шику, который, пока Бабау рассуждал про Родригу, успел опустошить ещё пару стаканов. – Я всегда был за любовь. И сейчас, если попадётся мне красотка, отказываться не стану, сразу скажу: пойди сюда!

Встав, он неверными шагами направился к женской фигуре, появившейся в проёме двери.

К счастью, это была Рита, которая уже обегала всё вокруг, ища своего Шику. Она подхватила мужа под руку и скомандовала дочери:

— Бери отца за руку с другой стороны, и пошли домой.

Луиза нехотя стала помогать матери. Ей было стыдно идти с пьяным отцом по улице. А Шику, как нарочно, то и дело спотыкался, едва не падал в грязь и всё что-то пытался объяснить заплетающимся языком про рыбу и негодяя Эриберту.

— Мама, мне стыдно, — пожаловалась Луиза, — все знают меня как барышню, я в колледже учусь, а тут мы тащимся с такой образиной.

— Постыдилась бы! — гневно прикрикнула на дочь Рита. — Отцу не стыдно каждый день в робе на причал шагать, чтобы ты барышней ходила и белый хлеб ела? А тебе стыдно с ним рядом идти, когда у него беда случилась?

Луиза ничего не ответила и только насупилась. На глазах у неё выступили слёзы. Для неё худшей беды, чем идти с пьяным отцом, не было. Тут Шику в очередной раз поскользнулся и шлёпнулся прямо в рыбные очистки.

— Не могу, не могу я его держать, — всхлипнула Луиза, — меня от рыбного запаха стошнит!

И она бросилась через дорогу наперерез, лишь бы, быть подальше от родителей. Рита, поджав губы, потащила Шику дальше одна, но, услышав сзади взвизг тормозов, оглянулась. Посреди дороги лежала Луиза, возле неё стояла машина. Пока Рита, бросив мужа, бежала к дочери, вокруг Луизы уже столпились те, кто вылез из машины. Водителем оказался молоденький мальчик, племянник учительницы Дулсе, он был бледен как полотно. Дулсе тоже была тут, она хлопотала возле Луизы, послав за Родригу. Без врача трогать девушку боялись. Луиза открыла глаза и увидела над собой лицо Фреда.

«Это, наверное, ангел небесный, меня встречает», — подумала она.

Но, тут же, узнала доктора Родригу, который присел на корточки и принялся осматривать её руки и ноги.

— Отделалась лёгким испугом, несколько синяков, и всё, — вынес он медицинское заключение. — Давай я помогу тебе встать.

Отасилиу, отец Фреда, случайно оказавшийся на месте происшествия, побледнел не меньше Фреда. Он-то знал, что Фред несовершеннолетний и не имел права вести машину по шоссе. Если пострадавшая обратится в суд, Фреду не поздоровится. Он тут же достал свою визитную карточку, на которой значилось, что он личный адвокат префекта, и вместе с деньгами протянул её Рите.

— Прошу простить нас всех, и если с девочкой всё в порядке, то я думаю, что мы обойдёмся без суда.

— Моя дочь виновата больше вашего сына, неслась очертя голову, не глядя по сторонам! — в сердцах ответила Рита, прижимая к себе дочь. — Денег мне от вас не надо, и в суд я подавать тоже не собираюсь. Всего доброго!

Она потянула за собой перепуганную Луизу, направляясь к ковылявшему по дороге Шику.

Фред стоял и смотрел им вслед.

Глава 3

Августа Эвжения Проэнса де Ассунсон никогда не забывала, что она из старинного рода основателей города Порту-дус-Милагрес, что брат её деда, Тредомиру Проэнса был первым настоятелем церкви в этом городке. Она привыкла быть богатой, знатной, одним словом, первой дамой города, привыкла распоряжаться и людьми и средствами по своему разумению. Но разумения, очевидно, было маловато, потому что сначала иссякли средства, а потом и влияние. Теперь Августа Эвжения распоряжалась только своим мужем Освалду и несколькими юными святошами, которые смотрели на неё, раскрыв рот, когда она описывала им святость рода Проэнса и необходимость отремонтировать церковь. Желание отремонтировать церковь появилось у него после того, как у Августы Эвжении иссякли деньги и она поняла, что единственный способ их добыть — это заняться благотворительностью. Опора католической веры, Августа Проэнса больше всего доверяла астрологии и оккультизму. Она постоянно высчитывала, когда завершится неблагоприятное влияние звёзд и начнётся благоприятное, когда наступит улучшение её здоровья на эфирном, а затем и на физическом уровнях. И вот такой благоприятный период, кажется, настал, поскольку племянница Ливия, приехавшая в отпуск из Рио, необычайно порадовала Августу своей дружбой с сыном Феликса Геррейру — самого могущественного человека в Порту-дус-Милагрес.

Августа прекрасно помнила, с каким пренебрежением она отнеслась к этим выскочкам, когда они только появились в городе. Они вместе плыли на пароходе из Европы, и Августа даже заподозрила, что это парочка самых обыкновенных мошенников и авантюристов. Они вернули ей потерянные на пароходе изумруды, но доверия её не завоевали. Могли и украсть! На праздник, который они устроили в честь своего воцарения в Порту-дус-Милагрес после скоропостижной смерти брата Феликса, она послала свою кухарку… Но с тех пор много воды утекло. Феликс Геррейру не только удержался наверху, но и преумножил свои богатства. А сеньора Августа хоть и не потеряла своей родовитости, но обеднела. Бедность приводит к сговорчивости. Раньше она и знакомиться с Феликсом не хотела, а теперь рада была с ним породниться.

— Ты сделала правильный выбор, — внушала она племяннице. Не обращай внимания, что они плебеи, главное, в твоих жилах течёт голубая кровь. Бриллиант нуждается в оправе.

— Не торопись выдать меня замуж, тётя, — миролюбиво возразила ей Ливия, — у меня пока много планов, связанных с работой и профессиональным ростом. В Рио у меня такие блестящие перспективы, что как бы мне ни был симпатичен Алешандре, переезжать в ваше захолустье я пока не собираюсь.

Про себя Августа решила, что племянницу нужно выдать замуж поскорее, раз появился такой выгодный жених. А то, кто знает, что придёт сумасбродной девице в голову? Возьмёт и поступит, как её мамаша, найдёт себе какого-нибудь рыбака на причале! Августа внушала племяннице, что в её жилах течёт голубая кровь, но на самом деле… Августа не любила вспоминать историю своей младшей сестры Лауры, она чувствовала себя и обиженной, и оскорблённой, и несчастной, и виноватой, а кому такое приятно?

История была действительно печальная. Три сестры Проэнса де Ассунсон — Августа Эвжения, Мария Леонтина и Лаура — рано осиротели. Воспитывались они в одном и том же закрытом пансионе, но вышли оттуда с самыми разными жизненными устремлениями. Тщеславная, властолюбивая Августа замучила сестёр своими претензиями и капризами, и первой уехала из дому Мария Леонтина. А Лаура влюбилась. В простого рыбака по имени Леонсиу. И как только влюбилась, покинула дом сестры, которая к тому времени была уже замужем. В глазах Августы Лаура совершила непоправимое — она стала любовницей грубого мужлана. Для Августы это было всё равно, что сестра стала портовой шлюхой. Она перестала для Августы существовать. Зато Лаура не оставляла надежды наладить отношения с сестрой. Она не понимала, как может её счастливая жизнь с мужем отменить исконное родство. Особенно много усилий помириться она прилагала после того, как родила дочку. Принимал Лауру и беседовал с ней обычно Освалду, добрый и хороший человек, но что он мог поделать со своей сумасбродной гордячкой женой, которая не желала слушать никаких доводов?

— Если бы Августа взглянула хоть одним глазком на Ливию, — говорила Лаура, — то сразу бы её полюбила. Она такая хорошенькая, такая умненькая!

Освалду был совершенно, согласен со свояченицей, он уже полюбил крошечную Ливию, но Августа, похоже, вообще не любила младенцев. Своего сына она отдала няньке и не особенно им интересовалась. Освалду пытался объяснить Лауре, что многого от Августы не дождёшься. Главное для неё не семейные отношения, а светские, возможность блистать, покорять, руководить и властвовать. Ради того, чтобы царить в обществе, она готова на всё.

Это было правдой. Но кроме этого, Августа была сладкоежкой, любительницей комфорта, нарядов, духов, роскоши, удовольствий. Потеря богатства была для Августы потерей множества возможностей, и поэтому была так болезненна. Однако сейчас Августа Эвжения де Проэнса была окрылена самыми радужными надеждами. Она рассчитывала, что теперь-то Феликс непременно купит их старинное семейное достояние, обветшавшую гостиницу «Казино» и они опять заживут на славу. Когда Освалду предложил Феликсу купить эту гостиницу, тот осмотрел её, но откровенно дал понять, что займётся ею, когда они смогут поговорить уже по-родственному.

Освалду такой подход к покупке не слишком понравился. Он рассказал об этом жене, даже с некоторой долей возмущения. До седых волос он хранил иллюзию, что супружество и стремление получить деньги — вещи разные.

Но Августа Эвжения очень оживилась. Глаза у неё загорелись.

— Часть денег я возьму себе как возмещение моральных убытков! — заявила она. — Я столько сил потратила на Ливию! Я постарела из-за неё!

Она уже представила себе, что садится на пароход и плывёт в Европу. Париж! Какие чудные дни она там провела! Нужно будет заняться туалетами, косметикой, кремами. Немножко побаловать себя деликатесами и французскими винами. От одного предвкушения щёки у неё разгорелись, и она закричала служанке, чтобы та вынесла и проветрила чемоданы, которые наверняка покрылись плесенью от долгого лежания на чердаке.

Освалду смотрел на неё с состраданием.

— Ты забыла, дорогая, сколько у нас долгов, — очень спокойно напомнил он жене. — Ты напрасно мечтаешь о Париже. Даже если Феликс купит нашу развалюху, на Париж у тебя денег всё равно не останется.

Августа возмущённо взглянула на мужа. Но он стоически выдержал её испепеляющий взгляд.

— Если ты хочешь жить в собственном доме, а не на улице, то нужно заплатить хотя бы часть долгов, — повторил Освалду и направился к своему кабинету.

Августа вспыхнула, потом хлопнула дверью и вылетела из дома. Успокоение она находила только в своей церкви, той самой, которая так нуждалась в ремонте. Там Августа очень доверительно беседовала с Господом Богом, призывая Его, как следует вникнуть в её проблемы и помочь как можно скорее.

Освалду, услышав хлопанье двери, только покачал головой. Потом он осведомился у служанки, что у них сегодня на обед и, узнав, что снова похлёбка из овощей с собственного огорода, которую она готовила изо дня в день, сослался на дела и тоже отправился в город. Но не на самую верхушку холма, как его жена, а вниз, в порт, в кабачок «Звёздный маяк», где дядюшка Бабау угощал его за счёт заведения вкуснейшей рыбной или мясной мокекой. Бабау ещё помнил те времена, когда сеньор Освалду был префектом и приходил к нему в кабачок с друзьями, благодаря чему его «Маячок» стал таким популярным. Потому он и угощал впавшего в нищету щедрого и доброго человека. Но Освалду не часто пользовался даровым угощением, а только в те дни, когда ему было особенно грустно.

Августа же расхаживала по церкви и громогласно учила своих помощниц, что нужно в церкви мыть, а что только протирать сухой тряпкой. Кандидатки в старые девы, сухопарые глазастые девицы внимательно её слушали. Разглагольствующая Августа и внимающие ей с приоткрытыми ртами девицы — такую картину увидел Феликс, заглянув в церковь.

Августа очень обрадовалась визиту префекта. Добыча сама шла к ней в руки. Она не сомневалась, что Бог слушается её почти так же, как Освалду, только нужно знать, как и откуда говорить с Ним.

Она тут же принялась расписывать значение церкви для прихожан и стала взахлёб говорить о том, стоит только привести церковь в порядок, как благодарные люди сторицей отплатят за сделанное им добро.

Феликс был согласен с Августой. Церковь и власть всегда шли рука об руку. Падре поможет ему умелыми проповедями, благотворительность привлечёт сердца людей.

— Я охотно помогу вам, дорогая дона Проэнса, — любезно улыбаясь, пообещал Феликс. — Ваши старания не пропадут втуне. Освятить отремонтированную церковь намеревается сам епископ, который почтит своим присутствием наш общий праздник.

Августа Эвжения выразила по этому поводу своё ликование. Она не сомневалась, что сейчас Феликс ей вручит солидную сумму на ремонт. Благочестивая дона Проэнса уже чувствовала себя на седьмом небе. Ей казалось, что они прекрасно понимают друг друга и поэтому нужно завершить дело и с продажей гостиницы. Она тут же завела речь о «Казино».

— Всё, всё теперь в руках вашей племянницы, — ласково сказал Феликс и выразительно взглянул на Августу. — Мне кажется, что Ливия и Алешандре созданы друг для друга. Хорошо бы они поженились! Я думаю, и вы заинтересованы в этом. А уж после радостных для всех нас решений, мы занялись бы и прочими делами: обсудили бы вопрос о вашей гостинице, отремонтировали бы церковь! Посодействуйте счастью наших детей, дона Проэнса. Я ведь могу на вас рассчитывать?

Да если бы это зависело только от Августы, Ливия была бы обвенчана через час в этой самой церкви! Но в чём Августа Эвжения не ошибалась, так это в том, что они с Феликсом прекрасно понимали друг друга. У них появились общие интересы. Они хотели одного и того же и оба считали, что чем скорее Ливия выйдет замуж, тем будет лучше для них всех!

— Да, вы можете на меня рассчитывать, — твёрдо заявила она Феликсу. — Я сделаю всё, что от меня зависит.

Глядя на исполненное решимости лицо Августы, Феликс улыбнулся. Он знал, что передаёт столь важное дело в надёжные руки.

По дороге домой Августа вспоминала, сколько она сделала для этой девочки, и чем больше вспоминала, тем отчётливее убеждалась, что племянница перед ней в неоплатном долгу. При этом Августа не вспоминала, что по её вине погибли родители Ливии, но помнила, сколько ей пришлось потратить на девочку денег.

Роль Августы Эвжении в судьбе Ливии была трагической, но она считала, что с лихвой искупила свою невольную вину перед девочкой тем, что вырастила её, дала ей образование и положение в обществе.

— Она могла бы бегать босоногой по причалу и женихаться с такими же голодранцами, — вещала Августа трагически. — Я дала ей возможность общаться с лучшими представителями аристократии.

— Вроде Феликса, который в свой час тоже бегал вместе со своей Адмой босоногим по причалу, но добежал потом до самой вершины горки, — не без яда парировал Освалду.

Августа Эвжения не обратила внимания на слова мужа. Она твердила всегда одно и то же: пятьсот лет её предки проливали кровь во славу Бразилии! Их имена вписаны в книгу славы. Первым священником на этой земле был граф Одорику Проэнса! А кто был самым крупным табачным плантатором и экспортёром табака? Теотониу Проэнса! Верховные судьи, алькальды, советники, бароны… Вот кем были их предки! Она сама не желала знать и запретила Освалду сообщать Ливии о том, кем был её отец. В их доме не было ни одной фотографии молодой счастливой пары. Официальная семейная версия была такова: Лаура влюбилась в молодого перспективного инженера, свадьба была очень скромной, в узком кругу семьи. Несчастные погибли в автокатастрофе. На деле всё было гораздо трагичнее.

Когда Лаура связалась со своим рыбаком, у Августы Эвжении перехватывало горло от ярости, как только она представляла, что в их семью, где мужчины, прежде всего, были государственными мужами и занимали самые высокие должности, войдёт на равных неграмотный мужлан, пропахший рыбой. Такого бы Августа никогда не позволила, и только благодаря ей этого не произошло. Рыбак увёл сестру. Обесчестил. Опозорил. Августа не принимала в расчёт того, что молодые люди прекрасно ладили между собой и были счастливы. Леонсиу был рыбак с причала, и этого было достаточно, чтобы выглядеть преступником в её глазах. Бесило Августу Эвжению и то, что независимому смешливому парню никакого дела не было до неё самой, ни до её амбиций, ни до их высокого рода. Для него всё это просто не существовало. И стоило Августе только вспомнить об этом, как ей становилось нечем дышать. Сестру, которая поставила её в такое положение, преподнесла такой подарочек, она видеть не могла. Не желала видеть и племянницу. Узнав, что Леонсиу в придачу ко всем своим прочим грехам промышляет ещё и контрабандой, Августа поняла: звёзды посылают ей возможность поквитаться с обидчиком. Наступило время понять и сестре, в какую помойную яму столкнул её бесчестный и безответственный мерзавец! Пусть сядет в тюрьму, где, собственно, и было ему место! Августа Эвжения позвонила своему знакомому, полковнику полиции, и сообщила о готовящейся контрабандистами операции. Она выразила желание самолично участвовать в поимке виновных. Негодяй, который не ставил её ни в грош, убедится в могуществе семьи Проэнса и в её собственном всемогуществе! Он ещё будет валяться у неё в ногах, моля освободить его. Августа Эвжения вступила на полицейский катер как королева. Сидя в ожидании в засаде, она мечтала о своей добыче как кровожадный тигр. Но что с ней сталось, когда на контрабандистском катере она увидела рядом со своим врагом сестру Лауру!…

— Не стреляйте! – закричала Августа, увидев, что полицейские уже прицелились. – Не смейте! Там моя сестра!

Но кому было дело до её криков? Полицейские и внимания на неё не обратили. Леонсиу тоже стал отстреливаться, и в перестрелке погибли и он, и Лаура. Августа была потрясена. Она рыдала на груди у своего знакомого полковника, а тот, как мог, утешал несчастную.

— Я этого не хотела, — лепетала она. – Я хотела не этого. Я кричала, просила…

— Я был бессилен вам помочь, операция началась, и её следовало закончить, — время от времени повторял полковник.

Августа была уверена, что погибла не только Лаура со своим любовником, но и её дочь. Однако, вернувшись домой, она увидела мужа, который забавлял маленькую голубоглазую девочку.

— Лаура оставила нам своё сокровище, — сказал он. – Пора тебе познакомиться с племянницей, Аугуста.

— Она оставила её нам навсегда, — патетически произнесла Августа и расплакалась.

С тех пор Ливия жила у них в доме. Освалду в ней души не чаял. Девочка росла, была умненькой, хорошенькой, воспитанной, Августе Эвжении было не на что жаловаться. И теперь тётушка, вполне естественно, хотела выдать её заму не за проходимца, а за богатого и достойного человека. Разумеется, Ливия понятия не имела о судьбе своих родителей, более того, она и не подозревала, кем был её отец. В доме никогда о нём не говорилось, и не было ни одной его фотографии. Этот человек был вычеркнут из памяти семьи. Почти никогда не упоминали и Лауру, но в комнате Ливии на стене висела её картина. Лаура была художницей не без таланта. Картина называлась «Пляж влюблённых», и Ливия очень любила на неё смотреть.

Памятуя о несчастной судьбе своей младшей сестры, Августа Эвжения просто жаждала выдать Ливию за Алешандре. А для этого следовало на Ливию поднажать. Уж больно много воли забрала себе эта девица!

Августа Эвжения шла и разговаривала с Господом Богом, требуя от него помощи в таком хорошем и добром деле, как возвращение богатства семье Проэнса.

Вернувшись домой, она поднялась на второй этаж, заперлась у себя в спальне и долго копалась в своих бумагах. Часа через два она сочла, что готова к разговору с племянницей. Как только Ливия вошла после прогулки в дом, Августа позвала её к себе и показала толстую пачку счетов.

— Я хочу поговорить с тобой, дорогая, как со взрослый человеком. Как ты знаешь, вся наша семья находится в очень тяжёлом финансовом положении. Немалая доля ответственности за него лежит и на тебе. Эти счета свидетельствуют, во сколько обошлось мне твоё содержание, начиная с сосок и пелёнок, и кончая обучением в платной школе.

Ливия смотрела округлившимися глазами на тётку, думая, что всё это шутка, и ожидая, чем она кончится. Но вывод оказался нешуточным.

— Как ты понимаешь, дорогая, я не требую от тебя уплаты долгов немедленно, — заявила Августа, — но мне кажется, что твоё личное счастье могло бы помочь благополучию всей твоей семьи. Мне кажется, что, принимая жизненно важные решения, ты должна помнить не только о себе, но и обо всех нас, и чем скорее ты дашь Алешандре положительный ответ, тем будет лучше.

Августа вручила Ливии счета и удалилась, оставив племянницу в растерянности. Ливия прекрасно понимала, что должна помогать своей семье, но потребовать от неё помощи в такой форме? Поистине сегодняшний день был днём открытий. Близкие и знакомые люди проявляли себя с неожиданной стороны…

Ночью Ливия спала плохо, ворочалась с боку на бок. Она внимательно изучила все счета и вынуждена была признать, что денег на неё, в самом деле, было потрачено немало. И что ей было теперь делать? Как отдавать долги? Видела она и нищету, воцарившуюся в доме, но пока мало чем могла помочь своей родне. Встала Ливия с головной болью.

Едва она успела умыться, как за ней заехал Алешандре и повёз её на ткацкую фабрику, принадлежащую семейству Геррейру. Феликс задумал показать девушке свою империю. Пусть полюбуется, чем будет владеть, если выйдет замуж за его сына.

Феликс сам водил её по цехам, сам рассказывал о производстве. Он объяснил, что купил полуразвалившуюся фабрику из жалости к владельцам и стал вкладывать в неё деньги, поскольку их город нуждался в рабочих местах. С удовольствием рассказал и о том, что поначалу ничего не понимал в ткацком деле, но, как человек основательный и ответственный, во всё вник и теперь стал неплохим специалистом.

Ливия всегда охотно слушала Феликса, он был человеком живым, неравнодушным, и ей было приятно с ним общаться. Однако она невольно обратила внимание, что оборудование на фабрике во многом устарело, что многие процессы можно было бы модернизировать. После экскурсии по цехам Феликс усадил Ливию и Алешандре в своём кабинете и распорядился, чтобы секретарша принесла кофе. А та пожаловалась, что у неё завис компьютер и она не может выплатить зарплату.

— Если дело только в компьютере, то я помогу вашей беде, — сказала Ливия и тут же наладила программу. За кофе она вернулась к разговору о фабричных делах. А что, если завести на ней компьютерную систему? Дела пошли бы гораздо успешнее.

Феликс, услышав её мнение, воодушевился.

— Я давно готов к модернизации, мне не хватало специалиста, который бы взял это на себя. Неужели вы могли бы помочь мне, Ливия?

— Вообще-то это не мой профиль, — ответила она, — но кое-что и я, наверное, могла бы для вас сделать. А мои хорошие знакомые могли бы продолжить начатое.

— Не скромничай! В компьютерах она царь и бог, папа! — вступил в разговор Алешандре.

— Ну, так что, вы согласны, Ливия?

Вспомнив вчерашний разговор с тёткой, Ливия улыбнулась. Была, не была! Придётся попробовать! Нужно браться за проект! Хотя времени до отъезда осталось совсем немного!

— Спасибо за доверие, — сказала она, став серьёзной. — Я попробую, сделаю всё, что смогу. А для разработки проекта у нас в Рио найдутся хорошие специалисты.

На том и порешили.

Ливия была в чудесном настроении. Всё складывалось очень удачно. До своего отъезда она сможет, хоти бы частично расплатиться с тётушкой, никак не связывая деньги с чувствами.

Когда они закончили беседу, вышли на фабричный двор, там стоял Гума, он хотел поговорить с Феликсом о самоуправстве Эриберту, но тот очень высокомерно отстранил его и не пожелал разговаривать. А Алесандре с Гумой едва не подрались.

Ливня была смущена и возмущена одновременно. Она не могла понять, чем Гума заслужил подобное обращение, ведь он спас их. Он, а не кто-нибудь другой!

Настроение Ливии испортилось. Впору было отказаться от проекта. Но тётушка, долги…

Как только Ливия вернулась домой, она тут же стала звонить по телефону в Рио. Ей нужно было посоветоваться со своим приятелем Ренату по поводу кое-каких технических вопросов будущего проекта. Ренату, в свою очередь, задал ей множество вопросов, на которые Ливия не сумела дать ответов, после чего она поняла, что должна ещё раз съездить на фабрику и осмотреть её уже прицельно, вникая во все детали. Она перезвонила на фабрику секретарше и договорилась о завтрашнем визите. Потом поднялась к себе в комнату и вытянулась на кровати.

Если бы не тётушкина вчерашняя выходка, она бы непременно отказалась от предложения Феликса… Он всегда ей казался таким обаятельным, симпатичным. А, оказалось, может быть и грубым, и высокомерным. Он не пожелал даже выслушать Гуму. А как глупо и противно вёл себя Алешандре! Ливня даже поёжилась. Что за несчастная поездка! Добрые и славные люди вдруг открывают себя совсем не с лучшей стороны! Тётушка, Феликс, Алешандре… Было от чего прийти в уныние. Впрочем, нет! Она не права. Был человек, который повёл себя как герой. Перед глазами у неё вновь возник Гума. Если бы не он, им бы не выжить. Дрожь вновь пробежала у неё по спине. Ливия ощутила тот же леденящий страх, который охватил её, когда она поняла, что смотрит в глаза смерти. Но Гума их спас. И как же ей не понравилось, когда Алешандре презрительно заявил, что рыбак это сделал ради денег. Нет, нет, её возмутило не вознаграждение, предложенное Гуме, а презрение Алешандре. Он дал понять, что их обслужили, и услуга будет оплачена. Он забыл, что человек рисковал собственной жизнью. Ливия поспорила с ним. И оказалась права. Гума не взял предложенных Феликсом денег. За жизнь нельзя заплатить, можно испытывать благодарность, стать друзьями. Ливия ощущала дружеское тепло к этому человеку, и восхищалась им. А Алешандре… Он затеял с Гумой оскорбительную перепалку. И как ей были неприятны его грубость и спесь. С точки зрения Ливии, Алешандре вёл себя недостойно. Молодые люди непременно подрались бы, не помешай она им. Внимательный, всегда предупредительный Алешандре предстал вдруг перед Ливией кичливым хамом, и она поняла, что совсем не знает его… О сложившейся ситуации ещё предстояло подумать: тётушка, Алешандре, помолвка, компьютерный проект для фабрики Феликса… Ни с одним из решений не следовало торопиться. Ясность была только в одном: Ливия видела перед собой Гуму — стройного, с огненным взглядом тёмных глубоких глаз молодого человека, и он вызывал в ней бесспорную симпатию своим благородством, отвагой и необыкновенно достойным поведением.

Глава 4

Феликс, довольно потирая руки, вспоминал визит Ливии на фабрику. Девушка задержится, и не на одну неделю. Обещание, данное сыну, он выполнил, теперь нужно срочно готовить следующий этап. Феликс призвал к себе Эриберту и распорядился, чтобы тот сообщил всем его помощникам о приглашении на обед.

— В субботу, — уточнил он. — Отказов не принимаю. Приглашение равно приказу. Я жду Отасилиу, моего адвоката, Эпифанию, моего заместителя, тебя, моего главного помощника, Алешандре, моего сына, и жену Адму.

— Так точно, всем сообщу, — пообещал Эриберту.

— Сыну и жене не надо, они и так в курсе, — улыбнулся Феликс.

Приглашение префекта застало Отасилиу врасплох. В субботу они с Амаполой праздновали в своём загородном доме годовщину их свадьбы, пригласили гостей, закупили вина ц лакомства. Они как раз заканчивали украшать дом, когда по мобильнику позвонил Эриберту.

— Надо ехать, — озабоченно сказал Отасилиу. – Дети, если хотят, могут остаться здесь.

— А кто будет встречать наших друзей, скажи мне, пожалуйста, — возмущённо поинтересовалась Амапола. — Может быть, наши дети?

— Я расстроен не меньше тебя, дорогая, — отвечал Отасилиу, — но ничего не могу поделать. Ты сама понимаешь, всё, что у нас есть, мы имеем благодаря Феликсу. Я не могу ни отказаться от приглашения, ни перенести его на другой день.

— А годовщину нашей свадьбы переносить можно?! — продолжала возмущаться Амапола.

— У нас впереди целая жизнь, устроим торжество на следующий год, — с примиряющей улыбкой пообещал Отасилиу. — У префекта тоже, видимо, что-то очень важное. Иначе он не стал бы так внезапно нас собирать. Успокойся, пожалуйста, дорогая.

— Я спокойна, — зловеще произнесла Амапола, — и я в бешенстве.

Раздражение не оставляло Амаполу и в городе. Стоило ей вспомнить, что её лишили праздника, она готова была бить тарелки и кричать во весь голос. Ведь для праздника она приготовила такое потрясающее платье! Так мечтала в нём появиться! И не сомневалась, что будет самой эффектной, самой необыкновенной женщиной. Больше всего на свете Амапола любила быть в центре внимания. Ради этого она готова была на всё. Но её оставили, как маленькую девочку, без сладкого, и она была вне себя. Со своей яростью Амапола боролась при помощи тренажёра, и если бы этот велосипед двигался, то она, наверное, была бы уже на краю света.

Когда Амапола увидела в окно Дулсе, сестру Отасилиу, которая шла по дорожке, ей сразу стало намного легче. Она искренне любила Дулсе и рада была повидать её.

Дона Дулсе, организовавшая бесплатную школу для детишек нижнего города, с большим трудом добывала для неё деньги. Классы родители отремонтировали своими силами, но откуда взять парты? Их так не хватало. И всегда была нужда в учебниках, в тетрадях… Дулсе, молодая энергичная женщина, обивала пороги богатых домов, вела беседы с любым, кто мог оказать помощь, и рано или поздно хоть что-то, да получала. Предпраздничная пора оказалась очень удачной: рыбаки устроили ей сюрприз, на перепавшие от префекта деньги они купили парты. Дулсе сияла. Заглядывала в классы и не верила своим глазам — неужели дети больше не будут сидеть на полу? Неужели и у них всё будет как в настоящей школе? Узнав, что Амапола вернулась в город, она отправилась к ней, поделиться своей радостью. Заодно она хотела узнать, как дела у племянника Фреда. Да и племянницу Ану Беатрису она давно не видела.

Едва речь зашла о Фреде, Амапола стала делиться своим беспокойством. Нет-нет, дело не в судебных издержках, дело в его влюблённости. Похоже, Фред влюбился в ту самую девчонку, которую сбил. Его постоянно не бывает дома, он вечно торопится, вечно занят.

— А мне кажется, что влюблённость — это самое прекрасное состояние, — покраснев, заметила Дулсе.

— Самое прекрасное состояние для взрослых людей — это любовь, — решительно заявила Амапола. — Ты, Дулсе, должна взять свою судьбу в собственные руки. Когда мужчина не может решиться и сделать первый шаг, этот шаг делает женщина!

— Что ты имеешь в виду? – спросила Дулсе, краснея ещё гуще.

— Я имею в виду твои взаимоотношения с Родригу. Я прекрасно вижу, что ты любишь его. И уверена, что он любит тебя. Поэтому, ты должна просто-напросто его поцеловать. Поверь, он ответит тебе, и ты поймёшь, что твоя любовь взаимна. А он поймёт, что хочет поцеловать тебя ещё раз. Ты согласна со мной?

Дулсе застенчиво улыбнулась:

— Мне непросто сделать этот шаг, но, похоже, я решусь на него.

За кофе они обсуждали учебные перспективы в колледже Аны Беатрисы. Каникулы подходили к концу, и девочке предстояло снова жить в общежитии.

— Я вижу, она стала гораздо самостоятельнее, — сказала Дулсе.

— Самостоятельность в жизни всегда пригодится, — согласилась Амапола.

Вскоре Дулсе начала прощаться, из ума у неё не выходил совет Амаполы, она только о нём и думала.

Амапола пошла, проводить Дулсе, довела её до двери, и на крыльце подняла какую-то книжонку. Присмотревшись, она переменилась в лице. На обложке была изображена Роза Палмейрау, её соперница, бывшая невеста Отасилиу, которую Амапола никак не могла ни простить ему, ни забыть! Сколько ни убеждал Отасилиу жену, что Роза осталась в далёком прошлом, что невестой она была задолго до того, как они познакомились У Амаполой, несчастная женщина оставалась безутешной. Стоило возникнуть этой несчастной тени, как весь лад в семье Отасилиу пропадал. Вот и сейчас, едва только Амапола поняла, что ей подбросили книжку, прославляющую в стихах Розу-Справедливость, как стали называть её после подвига, она потеряла и покой, и душевное равновесие. Кроме боли и обиды, ничего больше для неё не существовало. Мало ей было одного горя, к нему прибавилось и второе. Такого груза она не могла выдержать!! Амапола со скорбным видом прошествовала в свою спальню и задёрнула шторы.

Переменился в лице и Отасилиу. увидев свою любимую женщину в таком состоянии. Он попытался развеять её скорбь, предложив «прогулку», которые они так любили совершать в своей уютной постельке. Но Амапола решительно отвергла это предложение, сказав замогильным голосом:

— Секс в нашем доме отменяется. Отправляйся на тренажёр.

Отасилиу дар речи потерял, услышав о такой страшной каре. А главное за что? Он не скрывал, что когда-то был влюблён в Розу. Но она так и не стала его женой. С тех пор прошло столько времени. А если быть совершенно точным, прошла целая жизнь. Он её счастливо прожил с Амаполой, они родили двоих детей, и было совершенно непонятно, почему прошлое должно отравлять настоящее? Отасилиу горько было видеть свою дорогую Амаполу страдающей из-за пустяков.

— Радость моя, опомнись, — попробовал урезонить её Отасилиу. — Забудь о Розе и посмотри на меня.

— Ты ничего не понимаешь! Удар мне нанесли в моём собственном доме, в моей крепости. Мне негде укрыться. Меня некому защитить.

— Но на тебя никто не нападает, — возразил Отасилиу.

— На меня напала тоска от одного вида этой ужасной женщины с пистолетом и кинжалом, которая может появиться в любую минуту и разрушить моё счастье.

— Своё счастье ты разрушаешь сама. И не только счастье, но и здоровье. Нельзя лежать пластом и ничего не есть.

— А я буду!

— Это были последние слова Амаполы, она замолчала и промолчала целую ночь, а потом целый день. Весь дом ходил на цыпочках из-за болезни мамы, Отасилиу не слезал с тренажёра, но домашние средства мало чему помогали.

— Не обратиться ли к доктору Родригу? — спросил сам себя вслух Отасилиу, крутя изо всех сил педали тренажёра.

— Не стоит, — отозвалась вошедшая в спортивный зал Дулсе. — Он прекрасный человек, но он… — Глаза её наполнились слезами.

— Умер? — в ужасе спросил Отасилиу.

— Для меня — да, — сказала Дулсе и заплакала.

— Бедная девочка. — Отасилиу слез с тренажёра и обнял Дулсе. — Иди к Амаполе, думаю, вы поймёте друг друга.

Дулсе поднялась в спальню, присела на край кровати и рассказала, как она последовала совету невестки, и что из этого вышло.

— Я сама во всём виновата, я потеряла терпение, не стала дожидаться благоприятного момента, — начала она. — Я пришла, когда в коридоре сидело множество народа, и прошла прямо в кабинет. Я видела, что он рад мне, как всегда, порадовала его школьными новостями, а потом поцеловала… Знаешь, Амапола, у меня до сих пор голова начинает кружиться, как только я вспоминаю этот поцелуй.

— У него, я думаю, тоже, — предположила Амапола.

Перед лицом таких событий она не могла оставаться безучастной, приподнялась и даже села на кровати.

— А потом он мне сказал, что любит меня… как друга…

— Что за разгильдяй и размазня! — возмутилась Амапола. — Да как он смеет!

— Вот он и сказал, что не смеет, что я потом всё оценю по достоинству и буду ему благодарна, и опять предложил мне свою дружбу.

— Мне кажется, ты ею сыта по горло, — мрачно сказала Амапола.

— Я готова дружить с ним до самой смерти.

— От дружбы дети у тебя не появятся, и не так уж много времени у тебя осталось, чтобы их родить. Может, ты заведёшь себе нормального, полноценного мужчину и тогда уже со спокойной совестью будешь дружить с доктором?

— Мне всё-таки показалось, что он полноценный, — снова покраснев, пролепетала Дулсе.

— Тогда тебе придётся уложить его с собой в постель, — свирепо сказала Амапола.

— Но ты же против секса, дорогая. — Отасилиу всунул голову в дверь спальни.

— Я против секса с Розой Палмейрау, — отчеканила Амапола.

— Но я в жизни с ней не занимался ничем подобным, — замахал руками Отасилиу.

— Так вот, почему ты до сих пор вздыхаешь по ней! — грозно упрекнула мужа Амапола.

Отасилиу даже возражать не стал, только горестно развёл руками, призывая сестру в свидетельницы творящейся несправедливости.

Но втайне он был рад тому, что жена не лежит пластом, уставившись в потолок. Он заторопился вниз на кухню и распорядился, чтобы ужин приготовили повкуснее, вполне возможно, в нём примет участие и хозяйка. Он был рад, что Амапола немного пришла в себя уже сегодня, потому что завтра, в день годовщины их свадьбы, он был вынужден оставить свою ненаглядную одну и отправиться на обед к префекту.

Для Эпифании приглашение на обед было не меньшей неожиданностью, обычно префект не баловал её подобным вниманием. Но субботний день был у неё свободным, и она с готовностью дала согласие.

— Мне кажется, ты поднимаешься всё выше и выше, — сказал Деодату, её муж и брат Эриберту.

Если были на земле абсолютно несхожие люди, то это были Деодату и Эриберту. Насколько Эриберту был жесток, настолько Деодату мягок. Эриберту рвался к власти и богатству, Деодату был человеком домашним и скромным.

Эпифания стала помощником префекта, когда Феликсу понадобилась поддержка женщин. Она была женщиной необыкновенно деятельной. Её магазин «Скобяной рай», где продавались гвозди и всевозможные инструменты, знали все жители нижнего города. И не только знали, но и любили. В своей семье Эпифания вела все дела, а её муж занимался хозяйством. Сделав ставку на Эпифанию, Феликс не ошибся. Поддержку женщин благодаря ей он получил, но и Эпифания увлеклась общественной деятельностью. Деодату и тут поддержал её, окончательно взяв на себя весь дом, хозяйство и двух их дочек, зато предоставив жене, возможность расти по социальной лестнице. Когда Эпифания стала вице-префектом, Деодату был горд. Ему было приятно, что не только он любит и уважает Эпифанию, но и все жители их города тоже. Гордился он и своими дочерьми. На его взгляд, обе они были красавицами.

Старшая, Мария ду Сокорру, недавно вышла замуж. Молодым выделили наверху комнату, и Эпифания решила, что они будут хозяйничать в магазине. Сокорринья и Алфеу проводили весь день в магазине, но никак не могли выучить, где какие лежат гвозди, шурупы и гайки. Не до гвоздей им было, они только и знали, что миловаться.

— А чьи это глазки? — слышался мужской голос.

— Твои, Фефеу, — отвечал женский.

— А ротик?

— Твой.

— А животик?

— Тоже твой.

Алфеу подарил жене платье, посмотрев на которое, младшая сестра Женезия зарделась и поджала губы. Наряд этот трудно было и платьем назвать, он едва прикрывал цветущие прелести Сокорру. Алфеу же, гордо поглядывая на жену, повторял:

— Красоту скрывать нельзя!

Женезия отводила глаза, но потом не выдерживала и принималась корить сестру за бесстыдство. Но та только смеялась в ответ. На полуголую Сокорринью заглядывались покупатели и забывали, за чем пришли. А она, зазывно хохоча, поглядывала на Алфеу, после чего, магазин закрывался на перерыв, и на нижнем этаже под спальней тряслась люстра. Женезия рада была бы убежать из дома, да куда? Вот когда дона Августа начнёт ремонт церкви, Женезия будет работать за четверых, за пятерых, будет пропадать там с утра до ночи, только бы не уподобиться своей сестре! Но церковь всё ещё стоит на запоре. И Женезия злилась на своих домашних, была раздражена и всем недовольна.

Эпифания только вздыхала, думая о дочках. Не занималась она ими. Ей было не до детей. Её одолевали общественные заботы. Зато отец обожал обеих, потакал им во всём, они и делали, что хотели… Но стоит ли об этом печалиться? Всё получилось совсем неплохо. Сокорринья могла и по рукам пойти с её-то наклонностями, однако нашла себе мужа, славного молодого человека. И Женезия, когда влюбится, поймёт сестру и смягчится сердцем. Все они тогда будут жить в мире, в доме будет тишь да гладь.

Ещё раз вздохнув, Эпифания прислушалась к перепалке, которая гремела за стеной. Добродетельная Женезия честила сестру и как только не называла её: и бесстыжая, и подстилка, и кошка драная! Эпифания покачала головой; бедная её девочка, святость из неё так и хлещет. Побыстрее влюбилась бы она, что ли!… Потом Эпифания взглянула на себя в зеркало. Выглядела она вполне достойно. Интересно, ради чего собирает их префект? Мысли её мгновенно улетели от домашних дел. Очевидно, речь пойдёт о празднике. Префекту понадобилась её помощь. Если говорить честно, то Эпифания была не слишком довольна деятельностью Феликса. Он думал больше о себе, чем о нуждах людей. Она прекрасно видела, сколько можно сделать полезного для города, но префект от всех её предложений отмахивался. Эпифания затаила в себе недовольство, за её улыбкой скрывалось нерасположение к префекту.

Феликс собрал гостей за столом и объявил им:

— На ближайших выборах я намерен выставить свою кандидатуру на пост губернатора штата.

Известие произвело впечатление грома среди ясного неба. Все были поражены амбициями Феликса, прекрасно отдавая себе отчёт, насколько невелик их город. Баллотироваться от него в губернаторы было немалой дерзостью.

Однако Эпифания тут же подумала, что развернёт свои проекты по благоустройству, как только Феликс займётся собственной карьерой.

Отасилиу понял, что ему предстоит большая работа и надо будет к ней серьёзно подготовиться.

Эрибергу готов был послужить хозяину и заодно как следует нагреть руки, потому что денег никогда не бывает слишком много.

Алешандре понял, почему отец просил его остаться в Порту-дус-Милагрес.

— Мы сотрудничаем не первый год, я привык считать вас своей командой, — продолжил Феликс, насладившись произведённым эффектом. — Если кто-то из вас не готов меня поддержать, то пусть сообщит об этом сейчас.

Феликс сделал паузу, но команда не проронила ни слова.

— Тогда выпьем за наш успех и наше единство! — предложил Феликс.

Слуга тут же внёс поднос с шампанским.

— После праздника начинаем кампанию, — провозгласил Феликс, поднимая бокал.

Все выпили.

А после шампанского стали прощаться. Феликс задержал Эриберту и напомнил про Гуму: непокорную лошадку следовало приструнить. Он что-то тихо-тихо сказал на ухо своему подручному, и тот с улыбкой закивал в ответ.

Глава 5

Гума так надеялся на свой разговор с сеньором префектом о незаконных — да что там! — преступных действиях Эриберту, но никакого разговора не получилось. Феликс не пожелал с ним говорить. Мало того, и Алешандре посмел смотреть на Гуму свысока, потому что рядом стояла Ливия. Гума был в ярости. После чистых и нарядных улиц верхнего города он петлял по узким и грязным нижнего, но не замечал их. Его слепил гнев. Если бы не Ливия, при которой Гума никогда бы не позволил себе ввязаться в драку, он бы стёр в порошок самонадеянного юнца, позволившего себе слишком много! Но больше Феликса и Алешандре Гуму бесили Эриберту и собственное бессилие. С какого конца он ни брался за дело, ничего не сдвигалось с места. С тех пор как Эриберту, скупавший по приказу префекта рыбу у всех рыбаков, отказался брать её у Гумы и Франсишку, они оказались в тупике. Семье грозил голод.

Гума давным-давно не ладил с головорезом Эриберту и поначалу не слишком удивился его притеснениям, решив, что тот сводит с ним счёты. Ему и в голову не приходило, что Эриберту действует по приказу Феликса, которому встала поперёк горла независимость Гумы. Ведь отказавшись от предложенных Феликсом денег за спасение сына, этот рыбак оставил префекта должником! Гума не знал, что такие вещи власть имущими не прощаются. Им не нужны независимые и самостоятельные люди. Они либо пригибают независимых к земле, либо выживают с насиженного места. Гума не знал, что после того, как он приходил к Феликсу с жалобой на его подручного, префект не только порадовался этим жалобам, но и отдал Эриберту очередное распоряжение, которое поставило рыбака в ещё худшее, безнадёжное положение.

А Гума тем временем успокоился. Он спускался вниз, в просветах между домов ему посылало привет сверкающее море, и вдруг его осенила счастливая мысль: они с дядей Шику будут отдавать свою рыбу другим рыбакам, а те будут продавать её Эриберту и отдавать им деньги. Мысль была настолько проста, что Гума рассмеялся. В порту он переговорил с друзьями-рыбаками, и все они охотно обещали помочь. Гума повеселел. Разговор с Феликсом ни к чему не привёл, но выход был найден.

Гума был уверен, что на спасительную мысль навела его, конечно же, Еманжа. И он заторопился домой с доброй вестью, желая порадовать дядюшку и тётю, которые совсем было приуныли.

Мать Рикардину он поприветствовал на ходу, но она остановила Гуму.

— Я бросила камушки, — сказала она, — и Еманжа назначила день, в который ты станешь её оганом. В день, когда префект устроит свой праздник, у нас тоже будет праздник, только совсем другой.

Верхний и нижний города отличались не только своим достатком, уровнем образованности, но и религией. На горе стоял католический храм, тот самый, который так хотела отремонтировать и украсить к празднику префекта дона Эвжения, а под горой размещалась обитель всемогущей богини моря Еманжи, которую чтили все рыбаки, их жёны и дети. Только ей они молились, только у неё просили помощи. Все самые важные в их жизни события освещала золотоволосая морская богиня. Среди своих поклонников Еманжа выбирала себе огана, человека, который пользовался её особой милостью, и этот человек до конца своей жизни был самым почитаемым на причале. На этот раз оганом должен был стать Гума. Мать Рикардина — настоятельница обители богини Еманжи — давно знала, что Гума находится под особым покровительством морской богини, и вот теперь богиня сама назначила день торжественной церемонии посвящения в оганы, предупредив, что в этот день будет много разных событий, не только радостных, но и печальных.

Гума поблагодарил мать Рикардину за известие. Он с детства чувствовал, что богиня моря благоволит к нему. Море было для него родной стихией. И рыбаком он был удачливым. Наверное, неслучайно именно он спас Алешандре и Ливию. Всё это были знаки благоволения Еманжи, и он всегда от души благодарил её за доброту к нему.

После встречи с матушкой Рикардиной мысли Гумы потекли совсем по другому руслу. Он направился к статуе Еманжи, поклонился ей, поблагодарил и сказал:

— Матушка! Пошли мне жену, которую любил бы я, и которая любила бы меня! Я хочу прожить свою жизнь с любимой женщиной. Помоги мне, всемогущая и милосердная!

Он молился морской богине, а перед глазами у него стояла Ливия. Первый раз в жизни он встретил девушку, которая вызывала в нём восхищение, уважение и… и желание тоже. Гума знал, что был бы самым счастливым человеком, если бы Ливия позволила ему быть с ней рядом. Но знал он и другое — им никогда не быть вместе. Они принадлежат разным мирам. Он из нижнего города, она из верхнего. Поэтому он не понимал, зачем она встала на его пути. Сам он не искал с ней встреч. Эти встречи могли принести им обоим только боль. И поэтому он молил Еманжу послать ему ту, кого он мог бы полюбить, с кем мог бы прожить хорошую добрую жизнь и вырастить детей. Он ладил с морем, с ветром, со всеми природными стихиями. Ладил он и с рыбаками. Они уважали его, даже спрашивали совета, несмотря на молодость. Но с людьми верхнего города он почему-то не ладил. Они были какими-то другими. Может быть, из-за того, что чтили не Еманжу, а слушались совсем другого бога? Да нет, боги тут нипричём. Все боги милосердны, справедливы и учат добру. Дело в людях. Но, наверное, Гума был слишком молод, он не мог понять, почему богатые так не любят бедных, почему относятся к ним презрительно и высокомерно. Вполне возможно, и Ливия не считает его за человека. Но убедиться в этом Гума не хотел. Ему было бы это очень больно.

Утешив стариков, пообещав, что завтра они с Шику непременно избавятся от наловленной рыбы, Гума отправился на пляж. Он любил сидеть на тёплом песке и любоваться лунным светом, чудесными волосами Еманжи, которые она распускала по ночам. Каково же было его удивление, когда он увидел медленно идущую вдоль кромки моря Ливию. Ошибиться он не мог. Ливия была единственной на свете. Неужели Еманжа ответила на его моление и посылает ему новый знак?

Гума подошёл к Ливии, поздоровался и встретил отчуждённый, неприязненный взгляд. А ведь только утром она смотрела на него совсем по-другому, тогда в её глазах тоже загорелись радостные огоньки.

— Что случилось? Я тебя чем-то обидел, Ливия? — с беспокойством спросил Гума. — Мне казалось, что мы можем быть друзьями. Или ты тоже считаешь грязью простых рыбаков с причала?

— Причём тут грязь, рыбаки! Что за глупости! — сердито заговорила Ливия. — Да, я чувствовала к тебе симпатию, мне тоже казалось, что мы можем бьггь друзьями, но больше я так не думаю. Эсмералда мне всё о тебе рассказала. Я шла, чтобы извиниться за недоразумение на фабрике и действительно прошу у тебя за него прощения, но относиться к тебе по-прежнему не могу!

Брови Гумы поползли вверх.

— Какое к тебе отношение имеет разговор на фабрике? Почему ты должна просить за него прощения? Или ты уже префект, и я должен был обратиться к тебе? – улыбнулся Гума, чем рассердил Ливию ещё больше.

— Оставь своё ёрничество! Если ты надеешься пленить меня своим остроумием, то напрасно. Я очень благодарна Эсмералде, она…

— Да что же такого интересного рассказала тебе Эсмералда? – прервал её Гума с неподдельным любопытством.

— Она мне рассказала о тебе всё, — отрезала Ливия. – Рассказала, что ты не пропускаешь ни одной юбки, что все девушки с причала побывали у тебя на катере. Что вы с Эсмералдой жених и невеста.

— Интересно, как же Эсмералда-то ухитрилась в невесты попасть, если я всех девушек пропускаю через свой катер и ни на ком не собираюсь жениться?

— Не знаю! – с той же резкостью ответила Ливия и осеклась, уставившись на Гуму.

Гума хохотал, пытался остановиться, но начинал смеяться снова. Наконец, успокоился.

— Я тоже не знаю, как она попала в невесты, да ешё мои, — сказал он. Пойдём, спросим у самой Эсмералды. Заодно я надеру ей уши, чтобы не болтала всякой глупости. Надрал бы и тебе, Ливия, за то, что готова слушать всякую чушь. Спроси любого – здесь, на пляже, на причале, в городе, — есть у меня невеста или нет, бегаю я за девушками или не бегаю. Ничего дурного ты обо мне не услышишь. Поэтому тебе нечего опасаться дружбы со мной.

Гума так искренне хохотал и говорил так доброжелательно, что не поверить ему было невозможно. Лицо Ливии посветлело. Но зерно сомнения, зароненное Эсмералдой, всё-таки не исчезло. Обольстители всегда очень искренни, милы, обаятельны… А иначе они и не обольстители! Если говорить честно, то Ливия и сама не ожидала, что её так огорчат откровения Эсмералды. После них ей вдруг стало так больно, так горько! Неужели и этот человек, смелый, отважный, мужественный, в действительности оказался совсем не таким?…

И всё-таки Ливия улыбнулась, хотя в её улыбке сквозило недоверие.

— Ливия, если бы я обманул тебя, Еманжа бы меня не простила, — очень серьёзно и проникновенно сказал Гума.

Ливии так захотелось ему поверить. Захотелось, чтобы мир вокруг стал счастливым и светлым. Она обвела глазами пляж, в лунном свете всё мерцало, переливалось. «Я как будто внутри картины, моей любимой картины, которая называется «Пляж влюблённых», — внезапно пронеслось в голове у Ливии.

— Гума, — тихо окликнула она.

— Ливия, — так же тихо отозвался Гума.

Они стояли и смотрели в глаза друг другу, а вокруг всё тонуло в лунном мерцающем свечении.

На следующий день стоило Ливии прикрыть глаза, как ей снова чудилось удивительное свечение. А потом начинало казаться, что и сама она светится. Работа у неё в этот день спорилась.

«Если так и дальше пойдёт, я всё сделаю даже раньше, чем предполагала», — радовалась она про себя.

Когда она оторвалась от расчётов, то увидела, что просидела над ними несколько часов кряду.

— Как же я проголодалась, — проговорила она, потягиваясь, и отправилась на кухню. Там сидела плачущая Кирина.

— Что случилось? — испугалась Ливия, забыв про голод. — Тебя тётушка обидела? Рассчитала?

— Да не может меня ваша тётушка рассчитать, у неё денег нет, — сквозь слёзы улыбнулась Кирина. — У меня рука болит. Надо бы к доктору Родригу пойти…

— Так в чём дело? Сейчас и пойдём! Я тебя провожу! — Ливия помогла Кирине встать и двинулась к выходу. Потом всё-таки вернулась и прихватила кукурузную лепёшку.

Пока Ливия с Кириной сидели очереди, они узнали все новости нижнего города. Потом Кирина вошла в кабинет Родригу, а Ливия, сидя в коридоре, невольно прислушалась к взволнованному женскому голосу за стеной. Услышав имя Гумы, она стала прислушиваться ещё внимательнее. И узнала много интересного. Оказывается, рыбаки берут у Эриберту в кредит горючее и расплачиваются за него в конце месяца. Но на этот раз Эриберту отказал Гуме и в горючем. Тот разъярился и полез в драку. А Эриберту подал на него жалобу. Полицейские арестовали Гуму и посадили в тюрьму.

— Эриберту решил нас со свету сжить, — заключил плачущий женский голос. — Если с нами и Гумы не будет, совсем пропадём.

Ливия не выдержала и побежала узнать подробности происшествия. Так она познакомилась с Ритой, тёткой Гумы, и узнала обо всех несправедливостях, которые творит Эриберту.

«Я этого так не оставлю, — подумала Ливия. — Справедливость должна восторжествовать». Она попросила Риту дождаться Кирину, сказала, что скоро вернётся, и побежала прямиком к дому Геррейру.

Феликс был изумлён поздним визитом Ливии, и её взволнованным видом.

— Вы ведь не потерпите, чтобы совершилась несправедливость, — задыхающимся голосом начала Ливия и торопливо пересказала всё, что узнала о Гуме.

Феликс сам приказал Эриберту подать жалобу, он был доволен результатом начавшейся травли и очень мягко стал объяснять Ливии, что подобные инциденты не в его компетенции. Также он говорил, что не хочет дискредитировать Эриберту, опытного человека, который на протяжении многих лет прекрасно справляется со своими обязанностями, избавляя префекта от необходимости заниматься ещё и дрязгами причала.

— Там живут грубые, неотёсанные люди, моя дорогая, — продолжал Феликс, — я бы только и разбирал дела о мордобоях, если бы занимался населением нижнего города. Но я предпочитаю заниматься школами и больницами. Нужно заботиться о детях рыбаков, они должны вырасти другими. А взрослых иногда и в тюрьме полезно подержать для острастки. Да и что такого страшного — провести ночь в тюрьме? Тюрьмы у нас замечательные. К тому же я думаю, этот парень не в первый раз там сидит, привык.

Феликс с удовольствием наблюдал, как менялось выражение лица Ливии. Когда он сказал, что Гума не раз уже сидел в участке, на её лице отразились недоумение и даже что-то вроде брезгливости, но она, тут же, отвергла это предположение Феликса.

— Вы ошибаетесь, — сказала она, — я, наверное, неясно выразилась. Речь идёт о Гуме, человеке, который спас меня и Алешандре. Из-за двух совершенно незнакомых людей он бескорыстно рисковал своей жизнью! Сейчас он несправедливо оказался в тюрьме. Мы перед ним в долгу!

Чего-чего, а житейского опыта и знания людей у Феликса хватало. Он видел, что юношеский максимализм Ливии, возможно, переломить, только лишившись её доверия, а это не входило в его планы. Он хотел сделать девушку своим союзником.

— В тюрьме не оказываются несправедливо, Ливия. Но ты права: мы в долгу перед этим рыбаком, и я попытаюсь выручить его немедленно.

Телефонный звонок Эриберту Феликс сделал из кабинета:

— Магистральная линия с Гумой остаётся прежней. Но из тактических соображений освободи его.

— Всё в порядке, Ливия, — сообщил он, вернувшись в гостиную. — Думаю, что через час или полтора ваш спаситель будет на свободе.

Феликс был вознаграждён благодарным сиянием синих глаз.

— Спасибо, Феликс! Я знала, что не ошибаюсь, считая вас чудесным человеком!

— Не стоит, Ливия. Ради тебя и Алешандре я готов на всё, знай это!

Они расстались очень довольные друг другом. Ливия вернулась в больницу, где её ждала Рита, и сообщила, что Гуму сейчас выпустят.

Весть об освобождении Гумы мигом облетела причал и собрала народ.

— Мы непременно отпразднуем его освобождение, — пообещал Бабау, — Я жду вас, приходите все.

Встречать Гуму собрались Родригу, Дулсе, все его приятели, Рита и Шику. Звали и Ливию, но она отказалась: время было позднее, а у неё много работы…

Ливия с Кириной вернулись домой и не видели, как радостно встречали рыбаки Гуму, для которого, было большой неожиданностью его освобождение.

— Ну, погоди, Эриберту, я сведу с тобой счёты! — провозгласил он.

Дулсе и Родригу переглянулись.

— Я предлагаю тебе съездить на несколько дней в Салвадор, — сказал Родригу, — иначе некого будет выбирать оганом. Вернёшься к празднику. Как ты на это смотришь?

Под давлением Риты и Шику Гума был вынужден принять предложение. Родригу даже взялся отвезти его. Ехать договорились на следующий день ранним утром. Гума уже знал, что освободила его Ливия, и ему очень хотелось знать, только ли из чувства благодарности?…

Об этом он и думал, сидя в машине рядом с Родригу, который терпеливо убеждал его в необходимости создать рыбацкий кооператив и взять в аренду рефрижератор.

— Тогда вы будете свободны, независимы и будете хорошо зарабатывать, — твёрдо произнёс Родригу.

Это обещание вернуло Гуму к действительности, и он стал внимательно слушать доктора.

Глава 6

Освалду наслаждался наступившей в доме тишиной. Ливия работала наверху. Августа полетела на всех парах к Феликсу, который вдруг её к себе вызвал. В редкие минуты покоя, такие, как, например, эти, Освалду всегда вспоминал Леонтину. Думал, что с ней? Где она? У Леонтины было удивительно нежное сердце и деликатный характер. Когда они жили все вместе, Освалду и не замечал, сколько острых углов сглаживала свояченица. Он понял это потом, когда она уехала. И с удивлением открыл для себя, что скучает без неё. С тех пор он часто думал о ней с грустью и беспокойством. Она была не из тех женщин, которым легко жить в одиночестве. Если уж говорить честно, то Леонтина должна была бы жить в доме, а Августа — творить что ей вздумается где-нибудь на большой дороге жизни…

Думая о Леонтине, Освалду и не подозревал, что она находится совсем не так далеко, как ему кажется. Вот уже несколько дней Леонтина, вернувшаяся в Порту-дус-Милагрес, жила себе потихоньку в гостинице «Казино». Она приехала на попутном грузовике и, прежде чем вернуться к сестре, хотела привести себя в порядок, дождаться, пока пройдут синяки, которыми её наградил очередной спутник жизни. В гостинице ей было хорошо, она словно бы вернулась в своё детство. В саду по-прежнему росли фрукты, кокосы, ей их хватало и на обед, и на ужин. Она радовалась передышке и наслаждалась покоем. Здесь никто не мог её потревожить, спугнуть дорогие тени, приходившие к ней из прошлого, помешать её воспоминаниям. Когда Леонтина вдруг услышала шаги, она решила, что у неё начались слуховые галлюцинации. А когда увидела своего любимого племянника Родолфу, то убедилась, что галлюцинации у неё и зрительные. Но Родолфу заключил её в объятия, доказав, что он вполне реален.

— Что ты тут делаешь, тётушка? — весело осведомился он. — Я очень рад тебя видеть в добром здравии.

— Отдыхаю, дорогой, набираюсь сил перед встречей с твоей матушкой, — отвечала с улыбкой Леонтина. — А ты стал просто красавец.

Оба были искренне рады встрече.

— Не говори пока маме, что я здесь. Я непременно приеду к вам, но чуть попозже. Сохрани нашу встречу в тайне. Родолфу от души рассмеялся:

— Мамочка наводит трепет на всех. Меня она вызвал телеграммой, и ты видишь, я тут же примчался. Но сначала решил навестить родные места.

— И правильно сделал, — одобрила Леонтина. — Если ты тут задержишься, я буду тебя навещать, чтобы ты не умерла с голоду, — пообещал Родолфу.

— Очень тронута твоей заботой, мой дорогой, — отозвалась Леонтина.

Не прошло и часа с тех пор, как ушёл Родолфу, а Леонтина снова услышала голоса.

«Что за удивительный день, — подумала она. — Оказывается, заброшенная гостиница пользуется в городе популярностью!»

Если бы Леонтина была городской жительницей, она поняла бы, что видит в щелочку первую леди города дону Адму и сеньору Амаполу, большую любительницу всяких экстравагантностей. Но и в качестве городского старожила она не поняла бы, почему эти две женщины назначают друг другу свидание в заброшенной гостинице. Обменявшись несколькими фразами, обе сели на машины и уехали. Леонтина только покачала им вслед головой. Она не хотела знать никаких чужих тайн. Она знала, что чужие тайны очень опасны, и вовсе не стремилась стать их хранительницей.

Машины уехали в одном направлении — в верхний город.

За обедом Феликс не без гордости сообщил жене, что сумел привлечь на свою сторону Ливию и дал сеньоре Проэнса весьма солидную сумму на ремонт церкви.

— Благотворительность интересует и меня, — процедила Адма. — Я сама займусь этим вопросом, и ты останешься, мной доволен.

— Я всегда доволен тобой, моё сокровище! — глядя на жену с нежностью, сказал Феликс.

Они прожили вместе уже много лет, но любовь их была жива. Поддерживала огонь в семейном очаге Адма. Для неё существовал только Феликс, всюду и везде только Феликс. А для Феликса такой привязанностью был сын, повсюду и везде на первом месте был для него Алешандре. Адму сын раздражал, она относилась к нему иронически, не верила в его деловые качества. Привязанность Феликса к сыну была ей неприятна. Она ревновала мужа. Алешандре страшно обижался на мать, грубил ей, упрекал в нелюбви.

— Я вырос на руках Ондины, — повторял Алешандре, — она одна меня любила и любит.

Адма не обращала никакого внимания на его слова, ей было не до сына, она была занята совершенно другим.

После того как Феликс ушёл в префектуру, Адма отправилась на встречу с Амаполой. Никто в городе и не подозревал, что они родные сёстры, а они тщательно скрывали своё родство.

Адма вызвала сестру в Бразилию после того, как Феликс стал претендовать на наследство. Она пыталась обеспечить себе хоть какие-то тылы, не сомневаясь в преданности сестры. Чуть позже она сделала всё, чтобы адвокат Феликса сеньор Отасилиу познакомился с Амаполой и женился на ней. Амаполу вполне устраивал брак по расчёту, на большее она не претендовала. Но брак получился по любви, причём любви взаимной и страстной. Благодарная Амапола ещё больше привязалась к сестре, повиновалась ей беспрекословно и готова была ради неё на всё. Свою ревность и борьбу с Розой Палмейрау она скрывала от Адмы, боясь, что старшая сестра над ней только посмеётся. Сейчас Адма взяла её с собой, и они обе нежданно-негаданно нагрянули в церковь, где царила счастливая Августа Эвжения. Получив от Феликса крупную сумму денег, Августа почувствовала себя настоящей королевой. Деньги она немедленно положила на свой счёт и теперь вдохновляла своих помощниц на трудовые подвиги.

— Нам придётся работать не покладая рук, — вещала она.

В эту минуту на пороге появились Адма и Амапола. Августа сразу почувствовала недоброе. Адма не могла забыть ей служанки, которую чванливая сеньора де Проэнса когда-то прислала к ней на приём вместо себя. Теперь наступил час её торжества.

— Я не думаю, что такое важное дело, как приведение в порядок нашей церкви, может обойтись без авторитетной комиссии, которая решала бы все насущные вопросы, — заявила она.

— Конечно, не может обойтись, — подтвердила Августа. Она уже существует, эта комиссия.

— Я надеюсь, что никто не будет возражать, если её председателем буду я, — заявила Адма.

Попробовал бы кто-нибудь возразить! С инстинктом самосохранения у сеньоры Проэнса было всё в порядке.

— Также нам непременно понадобится казначей, — продолжала Адма.

— И этим казначеем буду я, — тут же подхватила Августа.

— Нет, — отрезала Адма, — казначеем будет дона Амапола. Мы будем считать каждое сентаво, чтобы не пустить на ветер общественные деньги. И отчитаемся потом в них перед префектом. Извольте передать всё до последнего сентаво нашему казначею, дона Августа!

Августа окончательно скисла. Дело, которое было таким привлекательным, пока она чувствовала себя главной, потеряло для неё всякий интерес.

— Конечно, — промямлила она, — я непременно передам деньги. Я положила их на счёт. Дона Амапола может получить их сегодня же.

Адма наслаждалась, глядя на недовольное лицо Августы. Она торжествовала победу. Глаза её ехидно поблёскивали. Если бы она только знала, какую ненависть пробудила к себе в сеньоре Проэнса!

Но эта сеньора мало интересовала первую леди Порту-дус-Милагрес. Задуманная операция прошла как нельзя лучше, бразды правления были в её руках, и Адма Геррейру покинула церковь, как победитель покидает поле боя.

Она собиралась вечером повеселить мужа рассказом, как менялась в лице спесивая гордячка Августа. Стоило ей представить эту дамочку, как невольная улыбка появлялась на её обычно строгом и холодном лице. Адма была в прекрасном настроении. Она даже напевала про себя, когда служанкам Франсинете заглянула в дверь и сообщила, что внизу её дожидается какая-то дама. Адма недоумённо пожала плечами и спустилась. Внизу её ждала немолодая женщина в тюрбане, когда-то она была, очевидно, красавицей. Брови Адмы взлетели вверх. Кто это? Откуда?

— Кого вам? — спросила она.

— Меня зовут Клотильда Маримбас, для знакомых и друзей — дона Коло, — представилась женщина. — Я хотела бы повидать Арлете и её сына.

Женщина обвела взглядом холл, словно ждала, что из какой-нибудь двери сейчас выскочит мальчуган с мячиком.

Перед глазами Адмы тут же возникла молодая женщина с ребёнком на руках. Но было это двадцать лет назад. Младенец уже был бы молодым человеком чуть старше Алешандре…

— Ваше имя ничего мне не говорит, — холодно заявила Адма, — точно так же, как имя Арлете. Полагаю, вы ошиблись адресом.

Она должна была спровадить этот призрак прошлого, как можно быстрее. Никакие призраки не должны были портить их с Феликсом праздник. Как всегда в решительные минуты, Адма стала необыкновенно внимательной и сосредоточенной. Ледяной взгляд и любезная улыбка.

— Я не могла ошибиться, сеньора Геррейру, — возразила Коло. — Я пришла к родственникам сеньора Бартоломеу, которые унаследовали всё его имущество. Именно к вам двадцать лет назад я проводила милую Арлете вместе с сыном. Я была Арлете вместо матери и знала историю её любви с сеньором Бартоломеу. Я и посоветовала ей отправиться к вам. Странно, что она ни разу не дала о себе знать. Уверяю вас, она будет очень рада повидаться со мной, тем более, что у меня есть для неё сюрприз.

Голова Адмы заработала с чёткостью машины. Эту гостью нельзя было отпускать. Она улыбнулась и пригласила дону Коло подняться в гостиную, усадила её и приказала подать кофе.

— Может быть, я встретила вас излишне резко, но поймите и меня. Совершенно незнакомый человек вторгается в наши самые интимные семейные проблемы, — начала Адма, сверля глазами гостью и напряжённо размышляя, какой ещё сюрприз приготовила ей эта дама.

— Простите, если я поступила необдуманно, — извинилась дона Коло, — но мне почему-то казалось, что меня встретит милая Арлете со своим мальчиком, что мы обнимемся, вспомним прошлое. Расскажите мне, как она? Где? Разве она не живёт с вами вместе?

Адма лихорадочно искала ответ и, наконец, нашла его.

— У каждой семьи есть свои несчастья, — начала она, значительно помолчав, делая вид, что ей очень трудно говорить. — Никто не рассказывает о них чужим людям. Но раз вы такой близкий Арлете человек, мне придётся посвятить вас в нашу общую беду. Думаю, что Арлете простит меня. Ребёнок родился неполноценным. Когда это выяснилось, Арлете повела себя необыкновенно мужественно. Она приняла решение посвятить свою жизнь сыну.

— Какое несчастье! И как это на неё похоже! Она всегда была и мужественной, и самоотверженной, — подхватила дона Коло. — Хорошо, что вы меня предупредили. Мне будет легче с ней разговаривать.

— Не думаю, что разговор состоится, — продолжала Адма, — она живёт очень уединённо, монашеской жизнью, и живёт не здесь. Она подписала бумагу, передала все права Феликсу и находится постоянно около сына, который не выдерживает ни малейших потрясений.

— Но мне она обрадуется, поверьте. Во всяком случае, дайте ей возможность решить самой. Скажите, что я привезу ей те самые письма, которые она писала сеньору Бартоломеу и при его жизни, и после его смерти. Письма наподобие дневника, свидетельство их любви. Она живёт воспоминаниями, ей будет отрадно перечитывать их.

— Письма меняют дело, вы меня убедили, — проговорила Адма. — Только я должна испросить у Арлете разрешения. Ответ я получу не раньше завтрашнего дня. У вас есть возможность задержаться?

— Конечно, — ответила дона Коло, — раз уж я тут, я не уеду, не повидавшись с Арлете.

Адма удовлетворённо кивнула.

— Мы встретимся завтра, — сказала она, — и я отвезу вас к Арлете. Письма у вас с собой?

— Да, я непременно возьму их.

Когда Адма проводила дону Коло, план действий в её голове уже созрел. Эту женщину никто не знал в городе, появилась, исчезла, кому какое дело?…

Остаток дня она потратила на подготовку того, что задумала. Правда, хорошее настроение развеялось как дым. Призраки прошлого догоняли Адму, в голове её пульсировало: «Письма! Письма!»

Она отправилась к себе в спальню, открыла шкатулку и достала из неё массивный перстень.

— Из всех моих драгоценностей ты — самое любимое, — сказала Адма, поглаживая кольцо. — Завтра мы поедем на встречу вместе.

За вторую половину дня она продумала все детали своих завтрашних действий. Присутствие духа и ледяное спокойствие отличали Адму в трудных ситуациях.

На следующий день они встретились с доной Коло, и Адма отвезла её в заброшенную гостиницу «Казино». Она специально долго кружила по улицам, чтобы сбить с толку и утомить свою спутницу. От этой поездки у доны Коло даже слегка закружилась голова, и, войдя в комнату, она с удовольствием опустилась на предложенный ей стул. Адма извинилась и покинула её.

Вернулась она с подносом, на котором стояли два стакана с прохладительным.

— Освежитесь, пока Арлете наводит порядок. Она хочет принять вас по высшему классу.

— Узнаю Арлете, — растроганно сказала дона Коло, — она так любила порядок и была всегда так аккуратна. Признаюсь вам, что я очень взволнована! Мы не виделись столько лет!

— Я вас понимаю, — произнесла Адма. — Я сама взволнована. Давайте выпьем сок, он нас успокоит.

Женщины взяли стаканы с соком.

— Сок несколько горьковат, — произнесла дона Коло, отпив большой глоток, — но мне нравится.

— Пейте, пейте. Вам от него станет лучше, — проговорила Адма, и сама отпила глоток сока, глядя, как её спутница допивает свой стакан до конца.

Не прошло и нескольких минут, как у доны Коло начались страшные боли.

— Что это? Что со мной? Позовите врача! Отвезите меня в больницу! — стала просить она слабым голосом. — Скажите Арлете…

Адма не торопилась отвечать, она стояла и смотрела, как корчится в муках несчастная женщина, которая уже сползла со стула и чуть ли не каталась по полу от боли.

— Ты сама этого захотела, — зловеще произнесла Адма, обращаясь к несчастной на ты, уже без всякого почтения. — Зачем ты вторглась в мою жизнь? Зачем вызвала из небытия тень Арлете? Никакой Арлете давным-давно нет! Нет и её ребёнка. Не будет и тебя. Никто не посмеет лишить меня счастья и благополучия. Лишить меня триумфа! Лишить праздника! Мёртвые уходят из жизни навсегда. Уходят и уносят свои тайны. Ты унесёшь свою. Я прослежу, чтобы ты ушла и захватила свою тайну с собой. Где письма? Отдай мне письма!

Несчастная дона Коло стонала, пыталась подползти к Адме, тянула к ней руки, умоляла её о помощи. Адма же судорожно искала сумку доны Коло и не находила её. Писем не было! Спокойствие оставило Адму, она была на грани истерики. Где их искать? А может, их и не было, может, это просто-напросто шантаж? Давно она не попадала в такое глупейшее положение! Но в любом случае знакомая Арлете, свидетельница её романа с Бартоломеу, должна была исчезнуть. Адме и до этого приходилось видеть, как умирают её жертвы. Зрелище было не из приятных, и она ограждала себя от него ненавистью. Сейчас ей было за что ненавидеть эту гадину, которая вползла в дом Адмы с намерением её уничтожить! Мало того, что она слишком много знала, так она ещё и скрыла, спрятала куда-то те опасные письма! Жертва хрипела, добиться от неё каких-то сведений уже не представлялось возможным! Но Адма должна была дождаться конца, должна была убедиться, что хотя бы опасной свидетельницы больше нет, а там…

Стемнело, Адма зажгла свечу.

Наконец, женщина в тюрбане перестала биться в конвульсиях и вытянулась на полу. Адма вздохнула с облегчением. Тронуть её она не решилась. Остальное было делом Эриберту. Он уезжал в Салвадор, но к этому времени должен был уже вернуться. Адма с трудом нашла его по мобильнику и договорилась, что выедет ему навстречу.

— Ты мне нужен, — сказала она, — у меня к тебе срочное дело.

— Всегда рад служить, — отозвался Эриберту.

Адма в последний раз взглянула на покойницу и вышла из комнаты. С каким облегчением она жила бы дальше, если бы не проклятые письма! Завтра утром она забыла бы весь этот кошмар. Но теперь ей предстоит череда бессонных ночей и поиски, поиски, поиски… Перед тем, как выйти, она задула свечу, и в комнате воцарился зловещий мрак.

Леонтина заглянула в комнату, когда Адмы в ней уже не было. Она зажгла свечу и, обнаружив спящую на полу женщину, забеспокоилась. Сначала она стала разговаривать с ней, убеждая лечь на диван.

— Пол холодный, спать на нём опасно, — говорила она.

Но женщина не просыпалась, тогда Леонтина перешла к более решительным действиям, она подошла к женщине в тюрбане и стала её теребить. Женщина приоткрыла мутные глаза и судорожно вцепилась в Леонтину. А та, не сомневаясь, что имеет дело, с пьяной, дала ей лёгкую пощёчину, чтобы разом и избавиться от неё, и привести её в чувство. Руки доны Коло разжались, голова откинулась, и Леонтина поняла, что эта женщина мертва.

— Господи! Иисусе! — возопила она. — Неужели я её убила?

Она поспешно выбежала из комнаты и побежала к себе. От ужаса её колотила дрожь. Сколько она просидела в таком состоянии, Леонтина не знала. Уже был поздний вечер, когда её нашёл Родолфу, забежавший в «Казино», чтобы навестить тётушку.

— Я убила женщину в тюрбане, — сказала ему Леонтина, я дала ей пощёчину, и она умерла. Я боюсь жить рядом с покойницей, она лежит в одной из комнат, здесь, неподалёку.

Родолфу решил, что у тётушки началась белая горячка. Он прекрасно знал, что она позволяла себе время от времени выпивать больше нормы, и тогда попадала в самые неожиданные истории. Леонтина была не слишком разборчива в своих знакомствах и в своих любовных историях следовала только зову сердца. У неё была связь с циркачом, бродячим музыкантом, миллионером. Она была очень обаятельной, милой и деликатной женщиной, но и у неё были свои слабости и недостатки.

— Сейчас мы разберёмся с этим трупом, — пообещал Родолфу. — Пойдём и посмотрим на него. Но для начала я тебе скажу, что пощёчиной убить никого не возможно. Для этого у тебя слишком мягкая и слабая ручка.

— Но, тем не менее, всё случилось именно так, — сказала Леонтина и заплакала. — Поверь, я не хотела её убивать. Я хотела, чтобы она спала не на полу, а на диване. Я была бы рада подружиться с ней. А теперь она будет навещать меня ночами, потому что станет призраком, если мы её не похороним.

Родолфу тяжело вздохнул. Он на секунду представил себе, что Леонтина не бредит и ему, в самом деле, придётся иметь дело с трупом. Брр! Он помотал головой, отгоняя дурацкие мысли. И принялся втолковывать тётушке, что всё ей привиделось, что они сейчас обойдут все комнаты и никого там не увидят.

— Пойдём, но в комнату я не войду. Мне ещё мама говорила, что есть вещи, которые лучше не видеть, иначе они останутся в памяти и будут приходить во сне…

— Пойдём со мной и покончим с этим разом, — позвал тётушку Родолфу.

Они вышли, дошли до комнаты, где Леонтина видела женщину и тюрбане. Леонтина отказалась войти в комнату наотрез.

Родолфу вошёл в неё сам и с большим облегчением увидел, что был совершенно прав: в комнате никого нет. Однако Леонтина стояла на пороге, зажмурившись, и ни за что не желала открывать глаз.

— Да не бойся же ты! Тут никого нет, — уговаривал её племенник.

— На полу лежала женщина в тюрбане, посмотри, повнимательнее. В комнате, наверное, темно.

— Я зажёг свечу. Я всё осмотрел. В комнате пусто. Убедись сама.

Леонтина приоткрыла глаза. Да, в комнате действительно никого не было. Она открыла их широко-широко. Нет, никого нет.

— У меня, наверное, галлюцинации, мой дорогой, — с неимоверным облегчением переводя дух, сказала Леонтина. — Ты не поверишь, как мне было страшно,

— Тётя, я не советовал бы тебе злоупотреблять крепкими напитками, — ласково сказал Родолфу и похлопал её по плечу.

— Уверяю, если это была галлюцинация, то от голода. Я питаюсь одними кокосами, — призналась Леонтина.

— Бедняжка! Поедем к нам! У нас, по крайней мере, бывает на обед суп, мы что-то едим и на завтрак, и на ужин, — сочувственно предложил Родолфу.

— Спасибо, мой дорогой, я подумаю над твоим приглашением. Но после того, что я пережила, ночевать здесь одной мне будет очень неуютно.

У Леонтины не укладывалось в голове, что пережитое было галлюцинацией, она прикасалась к этой женщине, она дала ей пощёчину, она помнила, как крепко та вцепилась в неё… Но женщины не было, она исчезла, и это было к лучшему. Леонтина ещё раз повторила про себя своё правило: она не нуждается в чужих тайнах, она не хочет их знать.

***

Эриберту, спрятав труп в багажник, спросил Адму:

— Ты убила её?

— Ты здесь не для того, чтобы вести расследование, — ответила Адма.

— А для того, чтобы избавить тебя от покойницы, так? – усмехнулся Эриберту. — Я помогаю тебе не в первый раз.

— И хорошо за это получаешь, — холодно отозвалась Адма.

— Получаю, но делаю это ради тебя, а не из корысти. Ты знаешь, что я предан тебе, как пёс, как раб. Я готов ради тебя на всё. Ты всегда можешь на меня рассчитывать.

— Спасибо. — Взгляд Адмы потеплел. — Поверь, я делаю это для того, чтобы у нас всё было хорошо, и мы были счастливы.

— Я не сомневаюсь, моя госпожа. Глядя на вас, я всегда счастлив.

Адма мало спала в эту ночь. Наутро, когда совершенно неожиданно её пожелал видеть дядюшка Бабау, она вышла к нему с пожелтевшим лицом и набухшими от бессонницы веками.

— Где тут у вас дона Коло? — весело спросил он. — Я пришёл её навестить! Уверен, что она рада будет меня видеть.

— Понятия не имею, о ком вы говорите, — сухо заявила Адма. – Таких в моём доме нет и не было.

— Как это? — удивился Бабау. — Она позавчера была у меня в баре и спрашивала, как пройти к дом у Бартоломеу Геррейру, её давнего знакомого. Дона Коло знала, что сеньора Бартоломеу нет в живых, но у неё было какое-то важное дело к его родственникам. Так она мне сказала, и я направил её к вам, дона Адма.

— Чушь какая-то! Я не видела этой дамы! — повторила, Адма, но Бабау не унимался.

— Странно, — сказал он, недоверчиво глядя на Адму. – Вчера дона Коло опять ко мне заходила. Позавтракала и сказала, что обо всём с вами договорилась, и вы вдвоём куда-то поедете. Не могу понять, почему вы это скрываете.

— Я ничего не скрываю, эта дама всё выдумала! — стояла на своём Адма. — Она, вероятно, сумасшедшая.

— Нет, она вполне здравая и очень приятная женщина, — возразил Бабау. — Не знаю, где же мне теперь её искать… Дона Коло забыла у меня в баре свою сумочку. Вот она. Я её принёс.

Едва увидев сумочку, Адма улыбнулась. Краски вернулись на её лицо. Глаза блеснули.

— Так вы имели в виду сеньору Клотильду Маримбас? — переспросила она. — Я просто не слышала, чтобы её кто-нибудь называл доной Коло. Конечно, конечно, мы с ней встречались. Давайте мне сумочку, я передам её доне Клотильде.

— Нет, я хотел бы отдать ей лично в руки, — сказал Бабау. — Признаюсь честно, меня смущает то, что вы нелицеприятно отзывались об этой женщине в начале нашего разговора.

Адме нужно было любой ценой забрать у него сумочку с письмами, и она тут же придумала весьма правдоподобную историю.

— Понимаете, — обратилась она к Бабау доверительным тоном, — я действительно хотела скрыть от вас правду, потому что дона Коло приходила ко мне по весьма деликатному поводу. Это бывшая любовница сеньора Бартоломеу. Сейчас у неё финансовые затруднения, и она обратилась к нам за помощью. Я дала ей много денег и попросила её, не распространяться о той давней истории. Знаете, как газетчики ловят всё, что связано с фамилией Геррейру? Они обязательно раздуют из мухи слона, будут всуе трепать имя покойного Бартоломеу, и Феликсу потом придётся отвечать на каверзные вопросы не только газетчиков, но и избирателей… Я хочу и вас попросить: не рассказывайте никому о нашем разговоре. Дона Коло уже уехала в Салвадор, но я перешлю ей туда сумочку, она так о ней горевала!

— Пусть больше не горюет! — улыбнулся Бабау и протянул Адме сумочку. — А наш разговор я сохраню в тайне, вы не беспокойтесь.

***

Закрыв дверь спальни, Адма дрожащими руками раскрыла сумочку. Пожелтевшие исписанные листки сразу бросились в глаза. Ей хватило нескольких фраз, чтобы понять: это те самые письма! Дальше читать она не стала. С каким облегчением, с каким наслаждением она сожгла всё! Провидение было на её стороне! Оно заботилось о благополучии её и Феликса!

Глава 7

Праздник приближался, и у тех, кто его готовил, хлопот, становилось всё больше. Матушка Рикардина убрала своё святилище, промыла святой водой и мылом ожерелье Еманжи, которое наденет на себя Гума, когда станет оганом и королём причала. А потом собрала своих девушек-послушниц в белоснежных одеяниях и сказала:

— По старинному обычаю мы отправимся с вами мыть лестницу церкви. Если позволит Еманжа, то мы вымоем всю церковь целиком, как мыли когда-то в старину.

Обычай мыть церковь душистой водой принадлежал жителям нижнего города. Августа Эвжения была против этого обычая, она не собиралась допускать к своей церкви язычников причала.

Августа с удовольствием оглядывала отремонтированную церковь. Адма лишила её права распоряжаться деньгами, но была вынуждена расплачиваться по счетам, и Августа не стеснялась в средствах и не экономила. Теперь церковь блестела, как новенькая, радуя глаз взыскательной попечительницы. Августа поклялась, что не допустит над ней надругательства, она имела в виду мытьё матушки Рикардины.

Однако матушка со своим девичьим воинством, вооружённым кувшинами с водой и щётками, приближалась. Августа собрала вокруг себя своих верных соратниц и объявила военное положение.

Битва грозила быть нешуточной. «Мыть!» — слышалось с одной стороны. «Не мыть!» — звучало с другой. Рикардина вошла в церковь, а Августа заперла за ней двери. Теперь уже никто не знал, что делается внутри, — то ли моют церковь, то ли не моют. Зная нрав своей благоверной, Освалду поспешил туда, как только услышал, какой там идёт спор. Туда же поспешили и Деодату с Эпифанией, они знали, как поднаторела их Женезия в спорах с Сокорру, и опасались её боевого духа. Много народу столпилось вокруг церкви. Одни были за то, чтобы её мыть, другие — чтобы не мыть, а третьи беспокоились за своих близких, которые оказались внутри церкви. Страсти нарастали. Из церкви неслись страшные вопли. Услышав о конфликте, приехал и Феликс. Он понял, что если не вмешаться, то к приезду епископа церковь не откроется.

Феликс приказал немедленно открыть двери. Августа не сомневалась, что префект будет на её стороне, и широко распахнула их.

— Полюбуйтесь на этих дикарей! — возопила она. — Они задумали испортить ваш праздник! Займитесь ими, сеньор префект! Призовите их к порядку!

У префекта было совершенно иное мнение. Он не сомневался, что дай он волю сеньоре Проэнса — и никакого праздника не будет.

— Через двадцать минут я жду вас, сеньора Проэнса, и вас, мать Рикардина, у себя, мы обсудим возникшую проблему, — объявил Феликс. — Это не приглашение, а приказ, — прибавил он, обаятельно улыбнувшись, как умел улыбаться только он, Феликс Геррейру.

Положение, в котором он оказался, было сложным: ему не хотелось ссориться с нижним городом, поскольку избирателей там было куда больше, чем в верхнем. Но если пойти навстречу матери Рикардине, то сеньора Проэнса устроит такой скандал, что все и думать забудут о празднике. Она опозорит Феликса и перед епископом, и перед гостями, а вдобавок ещё и настроит Ливию против брака с Алешандре. Словом, положение Феликса было тупиковым, и всё-таки он полагался на себя и на свою счастливую звезду, которая должна была ему помочь.

Обрадованный Освалду подхватил жену под руку:

— Пойдём, дорогая! Тебе нужно переодеться! Ты же можешь не блистать!

Августа победно взглянула на соперницу и удалилась вместе с мужем. Едва они вошли в дом, Освалду тут же приготовил для жены прохладительное. В стакан он со вздохом опустил таблетку снотворного.

— Бедная моя Августа! Когда-нибудь ты простишь меня за то, что я помешал тебе присутствовать на празднике префекта! И тогда ты поймёшь, что я хотел уберечь тебя от многих неприятностей. Ты всегда была властной, но тебя спасало кокетство и чувство юмора. Куда они делись, дорогая? Отдохни немного, тебе это пойдёт на пользу. Ты слишком возбуждена, слишком экспансивна, слишком нетерпима. Только заботясь о тебе, я делаю это.

Освалду рассчитал совершенно правильно: уже через несколько минут Августа крепко спала. Он с нежностью посмотрел на неё, спокойной и умиротворённой она нравилась ему куда больше, и отправился к Феликсу извиниться за жену, которая не сможет явиться по его приказу. Он не сомневался, что префект вздохнёт с облегчением. Так оно и вышло. Феликс от души посочувствовал доне Августе, которая так перетрудилась на общественной ниве. Освалду он угостил контрабандной сигарой. Тот с удовольствием затянулся, поскольку давно уже не курил хороших сигар, и мечтательно сказал:

— Когда-то наша табачная фабрика выпускала сигары, не хуже этих. — Затянулся ещё раз и подтвердил: — Даже лучше, поверьте. Я зря говорить не стану.

— Да и я любил ваши сигары, — согласился префект. – Жаль, что вам пришлось закрыть вашу фабрику.

— Моя мечта — открыть её вновь, — признался Освалду. — Я понимаю, толк в табаке. Как губернатор вы стали бы содействовать кредитами местному табачному производству?

Феликс с любопытством взглянул на Освалду: оказывается, у мужа Августы есть свои мечты! А он-то его считал безнадёжным подкоблучником.

— Я поддержу любую местную инициативу, — пообещал Феликс. — Мы заинтересованы в нашем собственном производстве.

— Вы поддержите нас. А мы поддержим вас, — улыбнулся Освалду.

Довольные взаимопониманием мужчины пожали друг другу руки. Счастливый префект разрешил матери Рикардине вымыть не только лестницу, но и всю церковь. Матушка Рикардина возблагодарила Еманжу за её доброту. Воодушевление женщин нижнего города было так велико, что у Рикардины тут же появилось множество помощниц с тряпками и метёлками. Каждой было лестно поучаствовать в таком богоугодном деле. Больше всех старалась Эсмералда, ей казалось, что своим усердием она заслужит внимание Гумы. Женщины мигом вымыли церковь душистой водой и залюбовались делом своих рук: церковь стала ещё красивее.

Женезия же с отвращением смотрела на вымытую церковь, не понимая, куда подевалась дона Проэнса и как она могла попустительствовать подобному безобразию.

— Осквернили, — прорыдала она, икнула и выплюнула ягоду. Женезия в ужасе смотрела на эту ягоду, не ведая, откуда она взялась. Потом вдруг снова икнула и опять выплюнула ягоду. Больше она уже никого не ругала и никого не кляла, а со всех ног она бежала домой, моля Бога только об одном — чтобы никто не узнал о её позоре.

Дома она спряталась в свою комнату, сунула голову под подушку, но и там продолжала икать и выплёвывать ягоды.

Деодату и Эпифания, узнав о несчастье дочери, тоже очень огорчились. Они никак не могли понять, что же с ней такое творится. Эпифания даже решила не ходить на праздник к префекту.

— Я посижу с ней, — сказала она мужу. — Ей может понадобиться моя материнская помощь.

— Ей понадобится помощь епископа, — возразил Деодату. – Мы все пойдём в церковь на церемонию и попросим нам помочь.

— Что бы в без тебя делала? — растроганно сказала Эпифания. — Ты всегда найдёшь правильный выход и правильное решение.

Женезия тоже согласилась с отцом. Только епископ мог помочь ей, он своей святой силой избавит её от напасти.

— Не огорчайся, дочка, — попытался утешить дочь Деодату, — сразу видно, что Бог тебя любит, при твоём-то язычке да перебранках с сестрой, у тебя изо рта лягушки могли выскакивать, а тут сладкие ягоды.

— Кислые, — сморщилась Женезия, икнула и выплюнула ягоду.

Родителя переглянулись, подхватили дочку под руки и поспешили в церковь. Они вошли туда в тот момент, когда епископ помазал елеем Феликса. И вдруг… с неба пролился золотой дождь, капли его упали на Феликса и на тех, кто находился рядом с ним.

— Чудо! Чудо! — заволновалась и зашумела толпа.

— Господне чудо, — солидно подтвердил епископ, — Господь одарил благодатью вашего префекта в назидание всем остальным власть предержащим. Сеньор Геррейру чтит нашу церковь, чтит священство, и Бог не оставит его.

«Адма! Это придумала Адма! Она — гениальная женщина, — подумал в восторге Феликс. — Теперь я точно стану губернатором, ни у кого не хватит духу не поддержать такого кандидата».

«Я, как лидер оппозиции, поинтересуюсь, откуда взялись, деньги на подобные дорогостоящие трюки», — думал дядюшка Бабау, наблюдая за золотым дождём.

Вот тут-то к епископу и протолкались Женезия, Эпифания и Деодату.

— Спасите меня, спасите, — взмолилась Женезия и выплюнула ягоду.

Епископ был страшно недоволен этим явлением: девица, плюющаяся ягодами, превращала высокоморальное, назидательное действо в дурацкий фарс.

— Не знаю, при чём тут я, — сердито сказал он. — Если девушка объелась ягод, ей нужно принять слабительное.

— Не ела я никаких ягод, — простонала Женезия. — Это дьявольская сила заставляет меня выплёвывать ягоды.

«Она ещё и не в себе, — подумал епископ, — да иначе и быть не могло, кто бы ещё обратился ко мне в такой день с подобной просьбой?»

— Ты согрешила грехом чревоугодия, — строго сказал он несчастной дурочке, которая набила рот ягодами и теперь ими плевалась. — Прочитай молитву, прими лекарство, и всё пройдёт.

Сказал и отвернулся, показывая, что больше она от него ничего не добьётся.

Женезия разрыдалась. Феликс, наблюдая за несчастной, понял, что дело тут по серьёзнее несварения. Ещё он понял, что перед ним дочка Эпифании, его заместительницы. Чувствуя, что способен сотворить любое чудо, он подошёл к Женезии и стал что-то потихонечку шептать ей на ушко. Женезия перестала плакать, доверчиво и с надеждой уставилась на префекта и вскоре перестала икать. Довольный достигнутым результатом Феликс похлопал её по плечу и двинулся дальше. Теперь о нём будут говорить, что он способен на исцеление. Так оно и есть. Он — король. Настоящий король, и ничего тут не поделаешь.

Но за его спиной Женезия вновь икнула и выплюнула ягоду. Эпифания с Деодату потащили домой свою несчастную дочь, и уложили в постель. Наплакавшись, бедняжка Женезия крепко заснула. А когда проснулась, то не икала, не плевалась ягодами и даже не помнила, что с ней такое было. Эпифания была потрясена. Но не хотела напоминать дочери о вчерашних мучениях, боясь, как бы опять не началась её странная болезнь. Ягоды Женезии прошли почти никем не замеченными, зато и в верхнем, и в нижнем городе обсуждали золотой дождь.

Но в нижнем городе знали о нём гораздо больше, В заливе возвышалась скала, эта скала и была обиталищем Еманжи. Говорили, что Еманжа когда-то жила в Африке, но потом приплыла в Бразилию и поселилась в заливе. В канун того дня, когда должна была начаться церемония посвящения в оганы, избранник Еманжи подплывал к скале на лодке и бросал в море цветы. Если их прибивало к скале, это означало, что Еманжа приняла жертву, и тогда совершалась церемония посвящения. Гума поплыл на лодке к скале, бросил цветы, и его букет отнесло прямо к камню. Мало того, с неба посыпался золотой дождь, и в волосах Гумы засверкали золотые капли, а потом он и сам стай золотым.

— Еманжа любит тебя, — сказала мать Рикардина, — она послала тебе свой дождь. Ты — настоящий король. Будем готовиться к церемонии.

Гума почтительно наклонил голову. От природы он был очень смешлив, весёлая белозубая улыбка не сходила с его лица, но на этот раз он был чрезвычайно серьёзен. В душе он благодарил Еманжу, просил помочь ему облегчить жизнь людям причала после того, как он станет их королем. А также просил объяснить, почему вот уже три ночи подряд ему снится Еманжа с лицом Ливии…

Сеньора Амапола готовилась к приёму у префекта. Днём в церкви она была в одном туалете и собиралась надеть другой, куда более роскошный и откровенный.

— Я всегда была сенсацией Порту-дус-Милагрес, — говорила она мужу, который с восхищением смотрел на неё, — и я ею останусь. Не сомневаюсь, что именно моя фотография украсит обложки наших толстых журналов.

— Я тоже не сомневаюсь в этом, малышка, — нежно отозвался Отасилиу. — Ты самая красивая и самая экстравагантная женщина на свете.

— А где Фред? — поинтересовалась Амапола. — Я хочу, чтобы мой сын высказал своё мнение о моём прелестном наряде.

— К сожалению, Фред чаще бывает в нижнем городе, чем дома, — со вздохом сказал Отасилиу. — Мне кажется, он влюбился в ту самую девушку, которая едва не пострадала, из-за него.

— Поговори с ним как мужчина с мужчиной, объясни, что жену выбирают только в своём кругу, а поступить с девушкой бесчестно недостойно мужчины.

— Как красиво ты умеешь выразить свои мысли, моя птичка! И это всегда прекрасные мысли, — искренне восхитился адвокат, и его похвала была приятна Амаполе.

Фред явился в последнюю минуту, пришёл в восторг от наряда матери, и Амапола расцеловала сына, не боясь помять своё роскошное платье.

— Искренние чувства мне дороже моих нарядов, — призналась она и не солгала.

Им не хватало только Дулсе, чтобы отправиться на приём, и они её дождались. Дулсе была одета куда более скромно, однако при этом выглядела прелестно, и Амапола снова искренне пожелала ей счастья.

Они подъехали к дому Геррейру одновременно с машиной Алешандре, который ездил за Ливией. Отасилиу отметил, как красиво смотрится молодая пара, а Ливия с Дулсе заговорщицки переглянулись. У них была задумана одна военная хитрость, и осуществить её они собирались с помощью доктора Родригу.

Дело в том, что за время своего пребывания в Порту-дус-Милагрес Ливия очень подружилась с Дулсе, которая и рассказала ей о посвящении в оганы Гумы. Сама она собиралась непременно пойти на церемонию и для того, чтобы оказать уважение рыбакам, детей которых учила, и для того, чтобы полюбоваться красочным зрелищем, которого второй раз на её жизнь не выпадет.

У Ливии были свои причины побывать на празднестве в честь Гумы. Она призналась Дулсе, что хотела бы пойти вместе с ней, но не знает, как это сделать. Ни Феликс, ни Алешандре не поймут, если она вдруг исчезнет с торжества, к которому они так готовились и которое для них так важно.

— Конечно, я только взглянула бы одним глазком и вернулась, — сказала Ливия, — но нужно найти достойный предлог.

— Его и искать не надо, — улыбнулась Дулсе. – Ты пожалуешься на сильное головокружение, я провожу тебя к доктору Родригу, а там два шага до святилища матушки Рикардины. Как тебе мой план?

— Изумительный! — засмеялась Ливия.

Разговор этот состоялся накануне, и, вспомнив о нём, две молодые женщины обменялись заговорщицкими взглядами, входя в украшенный цветами дом префекта.

Они успели поздравить хозяев, восхититься убранством, поздороваться со знакомыми, выпить прохладительного, выслушать несколько панегириков Феликсу, после чего Ливия пожаловалась на плохое самочувствие. Алешандре забеспокоился, собрался проводить её к врачу или в дальнюю комнату, чтобы она там полежала. Дулсе предложила свои услуги. Адма, может быть, и не слишком любила сына, точнее сказать, не слишком высоко его ценила, но испытывала нечто вроде ревности, когда он уделял внимание не ей. В частности её раздражала его трепетная любовь к Ливии. Вот и сейчас, узнав в чём причина, Адма насмешливо поджала губы.

— У женщин такое бывает сплошь и рядом, не стоит придавать этому много значения, — сказала она. — Если Дулсе согласна отвести Ливию к врачу, то лучшего и пожелать трудно. А ты в такие минуты должен быть рядом с отцом.

На сердце у Алешандре было неспокойно, но он всё же подчинился матери. Ускользнуть девушкам незамечеными помогло появление Августы Эвжении Проэнса. Пылая гневом, она предстала перед гостями Феликса и громовым голосом скомандовала:

— А ну-ка всем выйти на улицу! Мы начнём праздник сначала и повторим всё, начиная с освящения церкви! Не может быть праздника без семейства Проэнса! Это ненастоящий, недействительный праздник!

Гости замерли в недоумении. Но сеньора Августа была настроена весьма решительно. Проснувшись в своей кровати, она была несказанно удивлена. Поначалу она решила, что проснулась ранним утром, и день празднества только ещё начинается. Однако Кирина объяснила ей, что день тот же самый и он, наоборот, уже клонится к концу. Августа пришла в страшную ярость. Она увидела в этом наведение порчи, происки Адмы, злобу врагов и, наскоро одевшись, помчалась восстанавливать справедливость. Она готова была вытаскивать гостей за руки, чтобы начать всё вновь, уже всерьёз и по-настоящему. Но Адма была на страже. Заслышав голос сеньоры Проэнса, она заторопилась к двери. Едва ли не накануне она сумела устранить страшную, смертельную опасность, грозившую их семейному благополучию, так ей ли не справиться с этой городской сумасшедшей? Поняв, чего хочет Августа, Адма извинилась перед гостями за то, что им придётся потратить некоторое время на совершенно неожиданное развлечение. Затем вцепилась в разъярённую Августу и принялась подталкивать её к двери, приговаривая:

— Вон! Вон отсюда! Я не позволю всякой шантрапе портить наш замечательный праздник!

Услышав, что её обозвали шантрапой, Августа замерла, потеряв дар речи. Адма тут же воспользовалась этим и чуть ли не поволокла её к выходу. Но Августа уже пришла в себя и с воплем вырвалась из железных рук хозяйки.

— Без благородных Проэнса не может быть ничего на свете! — кричала она.

На её крик из курительной комнаты поспешил Освалду. Он узнал голос любимой жены, понял, что она проснулась и явилась в дом префекта. Когда он пробрался сквозь толпу, которая собралась у дверей, то на платье его жены уже не хватало одного рукава, второй находился под угрозой. Платье не выдержало темпераментного выяснения отношений и треснуло по швам первым. Освалду подхватил под руку свою ненаглядную.

— Мне кажется, что тебе лучше поехать домой и переодеться, — зашептал он ей на ушко. — Иначе ты скомпрометируешь своих предков.

Слово «предки» были магическим, Августа Эвжения представила себя в платье без рукавов, задрала нос повыше и направилась к выходу.

— Не прощаюсь, бросила она на ходу.

Но Феликс интуитивно почувствовал, что второго вторжения можно не опасаться, Освалду стал его тайным союзником и взял на себя заботу о спокойствии префекта.

Но сейчас следовало сгладить неприятное впечатление от скандала, который только что отшумел. Лучше других это могла сделать Ливия. Кстати, где она? Феликс обвёл толпу глазами, но увидел только Алешандре, подозвал сына и попросил:

— Разыщи, пожалуйста, Ливию, я хотел бы познакомить её с кое с кем из моих друзей.

— Она плохо себя почувствовала, папа, и Дулсе повела её к врачу, — ответил Алешандре. — Честно говоря, я рад, что она не присутствовала на представлении, которое дала сеньора Проэнса. Думаю, что ей было бы неприятно.

— Совершенно с тобой согласен, но удивлён, что ты не поехал вместе с Ливией, она нуждалась в твоей заботе, — сказал Феликс, ласково глядя на сына.

— Я счастлив, что ты это понимаешь, папа! Я опасался омрачить твой праздник, уехав без предупреждения. А теперь я с радостью поеду за ней, — отозвался Алешандре.

— Если ей не стало лучшее побудь с ней, — отечески улыбнувшись, напутствовал сына Феликс и, улыбаясь ещё шире, направился к насупившейся Адме.

Глава 8

Дулсе и Ливия чувствовали себя девчонками-школьницами, сбежавшими с уроков, когда мчались по пустынным улицам сначала верхнего города, а потом нижнего. Удивляла пустынность нижнего. В верхнем вся жизнь проходила за оградами, за стенами домов, к этому все были привычны, но нижний город жил на улице, где продавали свой товар торговцы, бегали мальчишки и девчонки, ругались и мирились соседки, ухаживали за девушками молодые люди, толковали о политике мужчины. С раннего утра и до поздней ночи здесь суетился народ, и нижний город пустел только на время сиесты. Но сиеста давно прошла, с моря тянуло ветерком, пахло водорослями, кружили чайки, и приятно было идти в тени белых стен и ловить мелькание морской синевы в просветах между домами. Ливии шагалось легко, дышалось полной грудью. Она любовалась родным городом, и сердце у неё невольно щемило при мысли, что скоро ей уезжать. Работу Феликсу она сдала в самый канун праздника, и ей приятно было его неподдельное изумление.

— Так скоро? — спросил он.

— Старалась изо всех сил, — улыбнулась Ливия. – Не могла ни вас подвести, ни коллег по работе. Я же скоро уезжаю.

— А я думал, будем работать вместе, — с таким же неподдельным разочарованием протянул Феликс, и Ливии даже захотелось его утешить, так искренне он был огорчён.

— Я же не специалист по внедрению, я разработала общий план, наметила смету и могу порекомендовать специалистов, которые доведут дело до конца. Прекрасных, квалифицированных специалистов. Они приедут из Рио и всё сделают.

— Ты потрудилась на славу, Ливия! — одобрил её Феликс. — И сделала бы ещё больше, останься ты здесь. У тебя были бы великолепные перспективы роста, отличная зарплата и общество любимого человека. Ты ведь любишь Алешандре, правда?

— Кто же не любит своих друзей, — дипломатично ответила Ливия, и Феликс не стал продолжать разговор на эту тему.

Ему нравилось, что девушка не подольщается к нему, к Алме, не выставляет напоказ страсть к Алешандре, одним словом, держится независимо, самостоятельно. И хотя империя Феликса не могла не произвести на неё впечатления, Ливия сохраняет достоинство, делая вид, что власть и деньги для неё безразличны. Феликс и предположить не мог, что и то, и другое, ей, в самом деле, безразлично. Ливия была скорее честолюбива, чем корыстна. И богатства, и положения в обществе она хотела добиться сама.

А вот о работе Феликс разговор продолжил:

— Разве тебя не интересует перспективная работа в Порту-дус-Милагрес? — спросил он.

— Я не могу оставить свою работу в Рио, — покачала головой Ливия. — Там меня ждут, на меня рассчитывают. Я не могу обмануть надежды моих коллег.

— Значит, ты человек-скала? — рассмеялся Феликс.

— Да, я человек-скала, — рассмеялась и Ливия.

На том они и расстались. Но Ливия вспоминала их разговор, любуясь живописной скалой в заливе.

— Это скала Еманжи, — пояснил, вынырнувший из-за поворота, и присоединившийся к ним Родригу. Он увидел, куда устремлён взор Ливии и поспешил дать объяснение. Ливия тихонько засмеялась: нет, она вовсе не собиралась сравнивать себя с морской богиней, но если бы можно было, то хотела бы прожить свою жизнь вблизи с такой прочной, надёжной и прекрасной скалой…

Дулсе и Родригу углубились в разговор, и Ливия поняла, как дороги эти двое друг другу.

«Интересно, что же мешает им быть вместе?» — задала она себе вопрос, который задавали в этом городе многие.

Чем ближе они подходили к святилищу, тем больше было вокруг народа, потом и вовсе стало трудно идти, потому что улица была запружена. Но как только люди узнавали учительницу и доктора, то здоровались, расступались и пропускали их. Ливия слышала почтительный шёпот им вслед:

— Детей наших учит, помоги ей Еманжа, дай мужа хорошего.

«Наверное, даст, — подумала Ливия, — если столько людей желает Дулсе добра и счастья». Задумалась она и о себе. Тётушка торопится выдать её замуж. Феликс спросил, любит ли она его сына. Алешандре очень хотел бы их свадьбы. А Ливия чувствует, что не готова ещё для семейной жизни. Это какое-то слишком уж ответственное решение. Да и Алешандре в последнее время стал скорее докучать ей своей заботой, чем радовать. Смотрит как на собственность, стал распоряжаться, принимать за неё решения. Сейчас она быстро его ставит на место. А после замужества? Да и ссориться они стали гораздо чаще. Ливия поняла, что Алешандре — человек ревнивый, неровный, под горячую руку способный на самые неожиданные поступки. И всё-таки они друзья. Он ей предан как никто. Но Алешандре для неё не авторитет, она не хочет ему подчиняться, его слушаться. В общем, стоило Ливии начать об этом думать, как у неё и в самом деле начинала болеть голова и она хотела оказаться где-нибудь далеко-далеко, в стороне от этих проблем.

Внезапно Ливия услышала стук барабанов, все начали хлопать в ладоши и в том же ритме покачиваться и приплясывать, и скоро огромный двор святилища заполнился танцующими людьми. Слаженность и красота их движений пленили Ливию, и она почувствовала себя частичкой этой поющей, танцующей красочной толпы. Гума поднялся на возвышение, сел в приготовленное для него кресло, как полагалось распорядителю праздника. Ливия не понимала сути творимых обрядов, но радовалась их красочности и завораживающим ритмам. Гума увидел Ливию, и прекрасная церемония посвящения стала для него ещё прекраснее. Они вместе молились Еманже. Что могло быть лучше? Время от времени они обменивались взглядами.

Дулсе шепнула ей на ухо:

— Нам пора!

Ливия умоляюще посмотрела на неё:

— Давай побудем ещё! Здесь так хорошо! Мы здесь все вместе!

Дулсе поняла, что хотела сказать Ливия. Она и сама чувствовала, что все присутствующие стали единым существом, любящим, молитвенным и счастливым. И вдруг в эту толпу, двигающуюся и дышащую в едином ритме, врезался отряд молодчиков под предводительством бородатой акулы Эриберту. Вместе с ними был и сын префекта Алешандре. Увидев Ливию, Алешандре взял её за руку и сказал:

— Пошли! Нечего тебе здесь делать!

Вторжение было таким неожиданным и грубым, что Ливия в первую секунду растерялась. Она не поняла, откуда здесь взялся Алешандре, почему он тянет её за руку? А когда поняла, то наотрез отказалась идти с ним.

— Нет, я не пойду, — ответила она, и отвернулась от него, ища глазами Гуму, и не увидела его.

— Пойдёшь! — резко заявил Алешандре. Он ненавидел и побаивался этих язычников. Своими танцами и пением они могли заморочить голову кому угодно. Похоже, с Ливией это уже произошло, и её нужно было вытащить отсюда как можно быстрее. Эриберту стоял в сторонке и не вмешивался.

Но внезапно перед Алешандре появился Гума:

— Ты можешь быть гостем на нашем празднике, но не хозяином. Каждый волен оставаться на нём, сколько душе угодно, — сказал он спокойно и вежливо, но глаза его метали молнии.

— С моей девушкой я разберусь сам, — ответил Алешандре, и в голосе его зазвучала угроза. — Я никому не позволю вставать между мной и ею!

— А я никому не позволю своевольничать в святилище Еманжи! — тоже угрожающе заявил Гума.

Алешандре потянул Ливию за собой.

— Нечего нарываться на скандал. Пошли, — сказал он ей сквозь зубы.

— Отпусти её. Девушка уйдёт отсюда только по своей воле, — сказал Гума.

— Ничтожество! Не смей мне указывать! — взорвался Алешандре.

— А вот теперь мы будем драться, — заявил Гума. — Один на один, как подобает мужчинам. Ты нарушил наш обряд, проявил к нам неуважение, оскорбил меня и должен ответить за это!

Охранники Алешандре приблизились, приготовившись по одному только знаку броситься и скрутить Гуму.

— Не мешайте, я сам с ним справлюсь, — заявил Алешандре.

Откуда ему было знать, что Гума лучше всех на причале владеет борьбой капоэйра? Но как только Гума приступил к делу, Алешандре сразу понял, что тут ему с соперником не потягаться, и закричал:

— Прекрати свои дурацкие прыжки!

Гума остановился и снисходительно сказал:

— Хорошо, будем драться, по-твоему. Тем больше мне будет чести.

Ливия стояла в стороне, ни жива, ни мертва. Уж чего она не хотела, так это драки. Ей было горько, что из-за неё был испорчен такой чудесный праздник. Но клокочущая в мужчинах ненависть должна была выйти наружу. Рано или поздно драка должна была состояться, это Ливия тоже отлично понимала.

Алешандре очень быстро оказался в пыли на земле. И второй раз. И третий. Поднявшись, он с яростью взглянул на Эриберту.

— Займись им, — процедил он сквозь зубы.

И тут же молодчики двинулись к Гуме. Народ вокруг заволновался.

— Остановитесь все! Ещё шаг, и я стреляю! — рявкнул Эриберту, доставая пистолет.

— Опусти свою пушку! — потребовал Родригу.

— Я вызову полицию, — поддержала его Дулсе.

Но Эриберту и внимания не обратил на их угрозы. Он слышал и слушался только Алешандре, а тот говорил ему:

— Давай, врежь ему как следует!

И Эриберту приготовился поквитаться с Гумой, раз для этого представилась возможность.

— Алешандре! Прикажи ему убрать оружие! — взмолилась Ливия.

— Не вмешивайся не в своё дело! — услышала она в ответ.

И тогда она встала, заслоняя собой Гуму, и крикнула:

— Стреляйте в меня!

В толпе послышались возмущённые крики. Дело могло перерасти в серьёзный конфликт. Ливия поняла это, взяла Алешандре за руку и сказала:

— Пойдём! Уходим отсюда немедленно!

— На этот раз ты спасся, спрятавшись за спиной женщины! — заявил Алешандре, и Гума, стиснув зубы, ничего ему не ответил. Он уже понял, что связываться с этим типом, значит уронить себя в грязь.

Алешандре и Ливия удалились в сопровождении охранников и Эриберту. Народ пошумел, повозмущался, но мать Рикардина приказала вновь забить в барабаны. Эсмералда, которая весь этот день была рядом со своей тётушкой, вдруг встрепенулась.

— Я пойду к Гуме, — сказала она, — теперь моё место рядом с ним!

Эсмералда была уверена, что теперь-то Гума понял, какая змея эта Ливия. Кто, как не она, испортил ему праздник? Из-за этой богатой бездельницы явились к ним вооружённые телохранители и затеяли драку!

Но Рикардина удержала её:

— Еманжа не благословляет тебя, моя девочка. У Гумы своя дорога и своя судьба.

Эсмералда не поверила ей.

— Я знаю, что Гума — мой мужчина. Я пойду и против Еманжи, если она встанет у меня на дороге, — в запальчивости заявила Эсмералда. — Гума женится на мне, и у нас с ним будет много детей!

Рикардина положила ей руку на лоб, желая успокоить, внушить другие мысли, но поняла, что Эсмералда одержима. О ней можно было только молиться.

Праздник во славу Еманжи продолжался. Каждый молился ей, прося, чтобы зло было наказано, а добро восторжествовало. Но каждый и добро, и зло понимал по-своему.

Дорогой Алешандре упрекал Ливию в обмане, читал мораль, говорил, что впредь такого не потерпит. Ливия молчала. Ей ничего не стоило оправдаться, но она не собиралась этого делать. Если бы Алешандре был человеком более опытным, молчание Ливии его бы насторожило, но в его глазах молчание было знаком согласия, и он продолжал свои разглагольствования. Они сели в машину, и Ливия попросила поехать к ней домой.

В ответ на недоумённый взгляд Алешандре она пояснила:

— Ты должен привести себя в порядок.

Алешандре взглянул на себя в зеркало и увидел фингал под глазом, распухшую скулу. Видок хоть куда!

— Ты можешь мне помочь? — спросил он.

— Немного, — сухо отозвалась Ливия. — Травяная примочка, крем, пудра.

— Поехали!

Но после того, как всё необходимое было сделано, Ливия отказалась ехать с Алешандре.

— Между нами всё кончено, — ледяным и очень спокойным тоном заявила она. — Ты был сегодня так отвратителен, что я видеть тебя не хочу. Никогда.

По тону Ливии Алешандре понял, что она говорит всерьёз, попытался что-то возразить, уговаривал её, но она молчала, как каменная. Он ушёл и долго колесил по городу. Ливия была женщиной его мечты. Его женщиной. Она не могла от него уйти. Это не укладывалось у него в голове.

Домой он приехал поздно, праздник уже давно кончился. Сначала Адма, а потом и Феликс стали расспрашивать, что у него с лицом, но Алешандре не пожелал ничего объяснять и отправился к себе в комнату. Гуму он ненавидел и поклялся себе, что тот заплатит ему за всё сполна.

Обо всём, что произошло, Феликсу рассказал Эриберту. Феликс пришёл в ярость. Никто не смел, тронуть его сына! Гордец Гума стал отныне его смертельным врагом.

— Не покупай рыбу ни у кого, — распорядился он. — Поголодают и сами расправятся со своим Гумой. Я добьюсь того, чтобы он приполз ко мне на коленях!

На следующее утро Феликс, правда, объяснил и сыну, что его поведение было неразумным. Он не должен был ссорить отца с жителями нижнего города, когда впереди предвыборная кампания.

— Мне дорог каждый голос, — сказал Феликс. — Но ты мне дороже любой кампании.

И тогда Алешандре признался, что Ливия его бросила.

— А я без неё не могу, она для меня всё! — сказал Алешандре таким тоном, что Феликс понял: сын говорит правду.

— Если она тебе так дорога, попроси, у неё прощения и всегда будь на её стороне. Чего бы она ни захотела, как бы тебе ни было это не по нутру, всегда поддерживай её. Женщина нуждается в нежности и поддержке. Если ты дашь ей это, она будет с тобой. Это совет опытного, искушённого мужчины. Если Ливия соберётся ехать в Рио, скажи, что согласен, и поезжай с ней.

Алешандре изумлённо смотрел на отца, он не ждал от него таких советов.

— Только так ты добьёшься успеха и сохранишь Ливию, — подтвердил Феликс. — Больше всего на свете я хочу, чтобы ты был счастлив.

Алешандре с благодарностью и обожанием посмотрел на отца. На сердце у него полегчало. Феликс отправился к себе в кабинет и позвонил своему агенту в Рио, он назвал фирму, в которой работала Ливия, и попросил узнать всю её подноготную.

— Меня интересуют больше всего проблемы.

— Рычаги, на которые можно нажимать, — понимающе отозвался агент.

— Вот именно, — согласился Феликс и положил трубку.

Глава 9

Ливия складывала вещи, чтобы отправиться в Рио. В Порту-дус-Милагрес ей больше нечего было делать. Чек, полученный от Феликса, она собиралась оставить Августе в счёт тех денег, которые та потратила на неё. Освалду смотрел, как Ливия собирается, и слушал то, что она ему рассказывала. Когда речь зашла о деньгах, он прервал её.

— Во-первых, немедленно обрати чек в деньги, — посоветовал он. — Если ты поссорилась с их семейством, то Феликс под горячую руку может отозвать и чек. Ты окажешься в глупом положении. А во-вторых, Августе за своё обучение ты ничего не должна. За него заплатила Леонтина из полученной части наследства.

— Но тётя Августа всегда говорила, что тётя Лео растратила свои деньги на путешествия и романы.

— Глупости! — отмахнулся Освалду. — Леонтина очень тебя полюбила, и своим образованием ты обязана ей.

Ливия растрогалась. Освалду тоже.

— Где она, наша бедняжка? — сказали они, чуть ли не в один голос. — Мы так без неё соскучились.

Они оба были привязаны к доброй и кроткой Лео.

— Если бы тётя знала, что я готова ей помочь! — сказала Ливия. — Эти деньги я отдам тёте Лео. И ты прав, мне нужно как можно скорее получить по чеку деньги. Ты даже не представляешь, на что оказался способен Алешандре, он чуть ли, не приказал стрелять в безоружного человека. Во всяком случае, не хотел мешать этому! Такие люди на всё способны.

Освалду вздохнул. Он не сомневался, что Ливия права, но что было делать, если Феликс и его сын были самыми могущественными людьми в городе, а именно такие люди были нужны Освалду для осуществления его планов…

В комнату вошла служанка и сообщила, что Ливию внизу дожидается молодой человек. Ливия спустилась и увидела Гуму.

— Я пришёл поблагодарить тебя за вчерашнее, — начал он.

— Пожалуйста, без иронии, — вспыхнула Ливия. — Я с ужасом вспоминаю вчерашний день! Я так перед всеми вами виновата!

— Мы не будем искать виновных, но я точно знаю, что это не ты. Я был так рад, что ты пришла на мой праздник. Ведь меня избрали королём нашего нижнего города. Для меня это большая честь.

— Я рада за тебя.

Родолфу, который наткнулся на молодую пару возле входа в сад, показалось, что они целовались. Он окликнул свою кузину:

— Ливия! Я пришёл за тобой. У меня новости от тёти Лео.

Ливия встрепенулась:

— Тётя Лео! Да мы только что о ней говорили с дядей! Что с ней? Где она?

Гума сразу стал прощаться.

— У вас семейные дела, Ливия, я пойду. Спасибо тебе ещё раз.

Ливия повернулась к Родолфу.

— Пойдём со мной, — позвал он и повёл её за собой. Он не стал ей рассказывать, как, придя в старую гостиницу, нашёл Леонтину с чемоданом. Она собралась бежать из родного города, так и не повидав родню.

— Здесь меня окружают призраки, — снижая голос до шёпота, призналась она. — Августы я боюсь. Она опять будет укорять меня, и ругать, а я буду плакать. Этого я больше не выдержу. Мне лучше уехать.

Родолфу не отличался большой сентиментальностью, но к Лео был искренне привязан, и ему стало её откровенно, жаль. Не так она была молода, чтобы странствовать по белу свету без средств к существованию, надеясь на помощь добрых людей, которые чаще оказывались пусть не злыми, но равнодушными. Он вспомнил о Ливии, и глаза Леонтины радостно засветились.

— Я хочу повидать мою девочку, — сказала она. — Я не могу уехать, не повидав её!

Родолфу привёл Ливию в старый сарай для сетей, там спряталась Леонтина, боясь, как бы, не попасться на глаза Августы. Сердце Ливии сжалось: тётечка! Милая! В такой грязи! Не прошло и пяти минут, как Ливия уговорила Лео оправиться в дом Августы.

— Ты пробудешь там дня два-три, не больше. Я не позволю тёте Августе обижать тебя. Ты будешь жить в моей комнате, а потом уедешь вместе со мной в Рио. Я буду заботиться о тебе. Мы будем жить вместе, если ты захочешь, если я не буду тебе в тягость.

— Милая моя девочка! Я могла только мечтать о таком счастье!

Ливия провела Леонтину сразу к себе.

— Здесь ты в безопасности, — сказала она. — А я сейчас пойду и позвоню в Рио.

Ливия весело направилась к телефону, собираясь позвонить в свою фирму, узнать, как там идут дела, предупредить ренату, что ему может позвонить Феликс и предложить работу. От телефона она отошла в полнейшем недоумении. Секретарша сообщила ей, что она уволена. Как? Почему? Что случилось? Речь шла о таких перспективах перед отпуском! Ливия поняла, что должна немедленно ехать в Рио. Во-первых, она поговорит с начальством фирмы. А во-вторых, разошлёт своё резюме и будет искать новую работу. Но только в Рио. Здесь она оставаться не собиралась.

Августа, выспавшись с очередной таблеткой снотворного, вновь находилась в состоянии бурной деятельности. Узнав, что племянница уезжает вместе с её младшей сестрой в Рио, что не собирается замуж за Алешандре и все деньги достаются Лео, она пришла в неистовство. Мало того, что она, Августа, не освятила своим присутствием ни один праздник, так теперь ещё и домашние совершенно отбились от рук! И хотя Ливия строго-настрого запретила ей беспокоить Леонтину, которая нуждалась в отдыхе, Августа всё-таки вошла к ней в комнату. Встреча началась с сестринских поцелуев, но кончилась, как обычно, проповедью. Августа не могла не припомнить Леонтине все её слабости: любовников, бесхозяйственность, легкомыслие, расточительность… Перечисление грехов заняло немало времени. Августа накалялась всё больше и больше, и Леонтина не выдержала и пустила слезу. Наверное, вовремя, иначе бы Августа самовозгорелась. Слёзы Леонтины пригасили пламя её воодушевления.

— Я очень рада, что ты приехала, сестрёнка, — заключила она свою обвинительную речь.

— Я это заметила, — всхлипнула Леонтина.

— Мы ещё с тобой поговорим, — пообещала Августа.

— Лучше не надо, — пробормотала Леонтина.

Она опять горько пожалела о том, что приехала. Чего она так боялась, чего не хотела, то и случилось. Зато настроение Августы после беседы заметно улучшилось, и она отправилась в «свою» церковь, чтобы как следует помолиться. Утешал Леонтину Освалду. Он, в самом деле, был очень рад приезду свояченицы. Она была единственным человеком, с которым он мог доверительно поговорить, обсудить житейские проблемы, посоветоваться. Его трогали её уязвимость, чувствительность, доброта, мягкость.

— Не обижайся, Леонтина, на Августу. Жизнь жестоко обошлась с ней, многое отняла и ничего не дала взамен.

— Ты всегда будешь защищать её, Освалду?

— Всегда, Леонтина. Мы же одна семья. И кто её защитит, если не я и не ты? У неё больше никого нет.

— Ты прав, Освалду, но мы не можем защитить её от себя самой, — вздохнула Лео.

— А мы и не будем, — засмеялся Освалду. — Мы с тобой будем кофе пить и беседовать.

Так они и сидели за кофейком, пока не пришла Ливия. Она побывала в банке, обменяла чек на деньги и зашла на обратной дороге к Августе в церковь с тем, чтобы предупредить тётушку раз и навсегда: пусть оставит Леонтину в покое, по крайней мере, до её отъезда в Рио!

Августа оскорбилась до глубины души. Такой разворот событий её совсем не устраивал. Она была обижена и на Господа, который так плохо о ней заботился. Выслушав племянницу, Августа насупилась, возмущённо припомнила, сколько отдала ей тепла и заботы, и опять помолилась, чтобы ей воздали по заслугам.

Когда Августа вернулась домой, её домашние уютно сидели на диване, погрузившись в воспоминания о прошлом. Ливия расспрашивала Леонтину о своих родителях. Её очень волновало, почему не сохранилось ни одного портрета отца. Освалду сидел, как воды, в рот набрав, а Леонтина пересказывала, что было в тех двух письмах, которые она получила в давние времена от Лауры.

— Я переезжала с места на место, детка. Может, писем и больше было, да они не дошли, — говорила Леонтина. — О твоём отце Лаура писала, как обычно пишут влюблённые женщины, одним словом, всякую ерунду. Но она была счастлива, детка, а это самое главное.

Августа проскользнула мимо лирических воспоминаний сестры и тихонько открыла дверь в комнату Ливии. Сумочка лежала на стуле. Остальное было делом одной минуты. Деньги перекочевали к Августе.

— Это будет справедливо, если они достанутся мне! — бормотала она. — Сам Господь посылает мне их. Он хочет, чтобы именно я ими воспользовалась. Разве не так, Господи?

Весь вечер Августа была в прекраснейшем расположении духа. Она ни разу не сказала сестре ни одного обидного слова. Леонтина смотрела на неё с благодарностью, а Ливия с удивлением: неужели её внушение оказалось таким действенным?

Они ужинали, много шутили, смеялись, и каждый подумал про себя, что в семейной жизни и родственных отношениях всё-таки есть много отрадных и приятных сторон.

Поднявшись в комнату, Ливия и Леонтина продолжали разговаривать. Ливия собралась переложить деньги в более надёжное место, но не нашла их. Спросила Леонтину. Та, и понятия не имела ни о каких деньгах. Похолодев, Ливия поняла: деньги пропали! Она поспешила к Августе, к Освалду.

— Их кто-то украл, — заявила Августа. — Вор не останется безнаказанным. Никто не выйдет из гостиной, пока мы не найдём деньги. Мы будем действовать, как действуют герои моих любимых детективов Агаты Кристи! Я сама запру двери!

— Незачем их запирать, — буркнул Освалду. — Я прекрасно знаю, кто взял деньги. И мне кажется, что он должен вернуть их так же потихоньку.

Он выразительно посмотрел на жену. Но Августа не опустила глаз и продолжала ломать комедию, которая для Ливии и Леонтины была воистину трагедией: оставшись без денег, они никуда не могли поехать, и вынуждены были остаться в Порту-дус-Милагрес под бдительным присмотром Августы.

Кирина волновалась за свою безупречную репутацию. Родолфу ни о чём не волновался. Сразу после ужина он ушёл из дома и даже не подозревал, что в глазах своего семейства может оказаться вором, сбежавшим с деньгами…

Все сидели в гостиной, каждый думал о своём, и только Августа без устали разглагольствовала. Мучительнее всего размышлял Освалду. Он не знал, как ему поступить.

Глава 10

На следующее утро рыбаки, подплывая к причалу, радостно перекликались. Давно уже не посылала Еманжа такого богатого улова! Один подсчитывал барыши, надеясь расквитаться с долгами, другой прикидывал, какие купит детям обновы.

— Эй, сеньор Эриберту! — закричал один из молодых рыбаков. — Посмотрите, сколько мы привезли рыбы! Хватит ли у вас денег расплатиться?

Каково же было их удивление, когда на привычном месте не было ни рефрижератора, ни Эриберту. Рыбаки забеспокоились: что могло случиться с хозяином? Они прождали час, прождали другой, с беспокойством поглядывая на рыбу: ещё немного, и она будет никуда не годна! Сеньор Эриберту не получит никакого барыша. Когда солнце поднялось, совсем высоко, и рыба потеряла первозданную свежесть, появился Эриберту.

— Такую рыбу я не стану у вас покупать, — лениво заявил он. — Делайте с ней что хотите!

Рыбаки онемели от неожиданности. Они остались без дневного заработка, и, надо сказать, не по своей вине.

— Сеньор Эриберту! — окликнул его один из рыбаков. — Сегодня вы пришли слишком поздно, и поэтому…

— Завтра не приду совсем, — прервал его, обернувшись Эриберту. У вас появился новый начальник, вот пусть он о вас и позаботится.

Рыбаки поняли, на кого он намекает, и невольно уставились на Гуму. Обманутые ожидания не были новостью для Гумы, у которого Эриберту давно уже не покупал рыбу, и он прекрасно понимал, что творится на душе у рыбаков.

— Идёмте к дядюшке Бабау, — крикнул он, — нечего нам стоять на солнцепёке. А рыбу пусть разберут женщины причала и разделят по справедливости.

Рыбаки потянулись за ним в бар, и там Гума ещё раз растолковал им идею кооператива.

— Мы наймём грузовик-рефрижератор, и сами будем продавать рыбу в Салвадоре, ясно? — заключил он свою речь и обвёл взглядом лица рыбаков.

— А что? Здорово получится! — вдруг восторженно крикнул самый молоденький.

Воодушевление побежало как по цепочке, и вот уже все перекрикивают друг друга, а дядюшка Бабау звонит по телефону приятелю, у которого есть рефрижератор.

Идею кооператива поддержал даже Эзекиел, который совмещал у Бабау все должности, он был и кассиром, и официантом, а по вечерам после работы ещё и игроком.

— Дело стоящее, ребята, — высказал он своё мнение. — Я в Салвадоре часто бываю. Там, сами знаете, клубы нечета нашим, и ваш товар на рынке расходится в один миг. Эриберту здорово на вас нагревает руки, поверьте мне.

В стороне от гомона и суеты остался один Жак, сын Ондины. Он давно уже занимался контрабандой для Эриберту и не собирался портить с хозяином отношения.

— Жак! Ты не можешь не поддержать кооператив! Ты не можешь остаться без друзей, — чуть не плакала Жудите, его жена.

Она мечтала, чтобы Жак перестал подвергать свою жизнь смертельной опасности, мечтала о спокойных ночах, мирных днях, была готова работать не покладая рук, лишь бы бородатый Эриберту не заглядывал к ним и не давал заданий её мужу. Она очень уважала, Родригу, к которому частенько водила своего Пасоку, мальчика весьма талантливого, но болезненного. Родригу не мог посоветовать рыбакам плохого.

В разгар её уговоров Бабау сообщил, сколько стоит наём в аренду рефрижератора.

Жак захохотал:

— Предлагаю всем заделаться контрабандистами! — закричал он. — По-другому денег вам не набрать!

Рыбаки приуныли, и было с чего. Ломай не ломай голову, но таких денег взять неоткуда.

И тут подала голос учительница Дулсе.

Я постараюсь раздобыть для вас денег, — сказала она. — Когда кооператив встанет на ноги, вы мне их вернёте.

— Само собой, — отозвались рыбаки, но смотрели на неё недоверчиво: учителка — человек хороший, но таких деньжищ и ей не достать.

Словом, рыбаки сидели, не расходясь по домам, и почёсывали в затылках: кооператив, конечно, вещь хорошая, о такой только мечтать можно, но ведь луны с неба не достанешь! Погрустневшие рыбаки вновь стали думать о том, на каких условиях они могут договориться с Эриберту, и тут до них дошло, что виной всему драка Гумы с Алешандре. Вот где собака зарыта! Это месть!

Гума тогда и предложил:

— Схожу-ка я снова к префекту. Объясню ему всё, как было на самом деле. Пусть он урезонит Эриберту, нечего ему на нас обижаться. Эриберту этот в последнее время слишком много воли взял. Обращается с нами так, словно мы его собственность. А мы как-никак в государстве живём. И префект — наша законная власть.

— Правильно, Гума! Сходи! — раздались голоса. — Ведь Эриберту тебя в тюрьму посадил, а сеньор Феликс выпустил. Он мужик хороший, с ним столковаться можно.

На том и порешили и потянулись не спеша по домам. А Гума отправился к Феликсу, но решил пойти окольной дорогой по леску и рощице, чтобы как следует обдумать будущий разговор. Ему и в голову не приходило, что люди Эриберту ведут за ним слежку.

Гума брёл не спеша, припоминая вчерашний день. Он старался вспомнить, как сцепился с Алешандре, но вспоминал только Ливию. Её милое лицо стояло у него перед глазами. Вот она с изумлением смотрит на всё, что творится вокруг. Вот самозабвенно танцует вместе со всеми. А вот как разъярённая тигрица защищает его, Гуму. Какая же она необыкновенная девушка, какая красавица!

Если бы Эсмералда знала, что в сердце Гумы для неё нет и самого маленького местечка, как бы она неистовствовала! Но что поделать? Так оно и было. Гума вспоминал Ливию, думал о Ливии, интересовался Ливией, хотел видеть Ливию и пока не понимал, что полюбил Ливию.

— Эй, парень, ну-ка остановись! — услышал он оклик, и в самом деле остановился от неожиданности.

Человек пять вооружённых парней окружили его, и Гума понял, что никакая капоэйра его не спасёт. Но он был не и з тех, кто пасует в сложных ситуациях. Напружинившись, Гума прыгнул и сбил с ног одного из парней, остальные навалились на него, и стало понятно, что живым ему не уйти. Однако в этот миг возле кучи дерущихся появилась матушка Рикардина в белом своём одеянии, и, стоило ей подойти, парни раскатились в стороны, попытались подняться и не могли, зато Гума легко вскочил на ноги. На нём не было ни синяка, ни ссадины, ни царапины, напротив, он чувствовал себя свежим, отдохнувшим, полным сил. Оглянулся, матушка Рикардина махала ему издалека рукой, а ещё его обидчики разбежались кто куда. Гума потряс головой, закрыл глаза, а когда открыл, то вокруг и вовсе никого не было. «Видно, я заснул на солнцепёке, и мне кошмар приснился», — подумал он, не зная, чем объяснить и драку, и приятную свежесть во всём теле.

А в это время подручные Эриберту с ужасом рассказывали ему, как матушка Рикардина, внезапно появившись, спасла Гуму. Эриберту от злости затопал ногами.

— Болваны! — заорал он. — Врали поганые! Бездельники! Упустили такую возможность! Продрыхли в тенёчке! Ещё один прокол — и прощайтесь с работой!

Бандиты ушли от него как побитые псы. Несмотря на угрозу хозяина, большого желания иметь дело с Гумой у них не появилось: пережитое было и в самом деле слишком необыкновенным. Все люди причала верили в Еманжу и знали, что матушке Рикардине дана большая сила. Сегодня подручные Эриберту лишний раз убедились в этом. А раз Гума — избранник Еманжи, то лучше держаться от него подальше.

Феликс посмеялся бы над подобными мыслями, счёл бы их предрассудками, суевериями. Его и прежде не интересовали эти языческие глупости, а теперь он и вовсе был занят своей предвыборной кампанией, и хотел только побыстрее прижать к ногтю Гуму, чтобы тот ему не мешал. Пришедшего к нему Гуму Феликс встретил с удовлетворением. Он надеялся увидеть Гуму-просителя, покорного и послушного, но тот держался уверенно, сохраняя чувство собственного достоинства.

— Мне кажется, что ваш сын сводит со мной счёты за вчерашнее, — начал Гума. — Сегодня у нас не купили рыбу…

Едва услышав об Алешандре, Феликс пришёл в ярость, он не забыл, кто опозорил его сына на весь причал! Но орать и топать ногами не стал. Он знал, что Гума заплатит ему настоящую цену за унижение семьи Геррейру!

— Ты слишком возомнил о себе, полагая, что префект может сводить счёты с кем бы то ни было, — ледяным тоном оборвал своего посетителя Феликс.

— Именно поэтому я и пришёл к вам, — живо подхватил Гума. — У рыбаков с причала не купили рыбу, значит, они не смогут купить хлеба и будут голодать.

— И ты просишь меня им помочь? — с не меньшей живостью осведомился Феликс.

— Я требую восстановить справедливость, — заявил Гума.

— Не голодайте, — усмехнулся Феликс, — ешьте рыбу без хлеба, и разбирайтесь с Эриберту. Раз ты можешь обойтись без моей помощи, справляйся сам. И оставь моего сына в покое. Он тут ни при чём!

Гума прекрасно понял, чего хочет от него префект, но он не собирался становиться должником Феликса, попадать к нему в зависимость, служить его интересам.

— Мы-то справимся, — заявил Гума. — Но мне казалось, что вам понадобится наша помощь, и поэтому вы…

— Я, как ты, не люблю быть должником, — отрезал Феликс. Но последнее слово должно было остаться за ним, и он приказал: — Иди!

Гума улыбнулся: префект своей собственной рукой подписал решение, о создании кооператива. Тем лучше. Гума ушёл с миром и покоем в душе. Думал он только о том, где взять деньги.

Глава 11

Отасилиу посмеялся над Дулсе, когда она пришла к нему за деньгами для рыбаков.

— О, святая простота и невинность! Ты в своём уме, детка? — спросил он сестру. — За кого ты меня принимаешь? Вот если бы я задумал организовать партию против префекта, тогда милости просим! Я бы стал искать для них деньги. Но я в команде Феликса, он кормит меня и мою семью и никаких действий, которые могли бы ему повредить, я предпринимать не собираюсь.

— Твою семью кормят, а на другие семьи тебе наплевать? — возмутилась Дулсе.

— Иди, детка, прямо к Феликсу, это его проблемы. Моё дело — законность, а не подпольная деятельность.

Дулсе никогда не видала своего брата таким. Она привыкла к доброму, отзывчивому Отасилиу, к которому можно обратиться с любой просьбой.

Она была ошеломлена отказом брата, но Отасилиу даже не заметил этого. Его раздосадовала инфантильность Дулсе, которая, как оказалось, ничего не смыслит в жизни, и он просто отмахнулся от сестры.

— Иди! Иди! Не мешай мне работать, — сказал он и погрузился в свои бумаги.

Дулсе вышла, глотая слёзы. Она и представить не могла, что поставит себя в такое ужасное положение. И что ей было теперь делать? Как она посмотрит в глаза людям, которых обнадёжила, которым пообещала раздобыть деньги?

Дулсе была в отчаянии. Хотя отчаиваться было не в её характере. Она посидела немного во дворе, поплакала, потом вытерла слёзы и решила отправиться домой, чтобы потом решить, что ей делать дальше. Она знала точно, что с пустыми руками к рыбакам не придёт.

Амапола предложила Дулсе выпить кофейку. Её по-прежнему больше всего на свете волновал Фред, который так увлёкся той девочкой с причала, что практически не бывал дома. Амапола мучительно думала, нужно ли ей вмешиваться в сердечные дела сына или стоит немного подождать. Недавно она увидела Фреда в центре города, очевидно, именно с этой девочкой, они шли, держась за руки. Девочка была хорошенькой, и даже слишком. По всему было видно, что у них любовь. При этом Фред, заметив мать, стушевался, а потом говорил, что встретился с Луизой случайно. Одним словом, испытывал большую неловкость…

Покрасневшие глаза Дулсе привлекли внимание Амаполы. Она стала расспрашивать, что случилось, и уж не Родригу ли её обидел.

Дулсе рассказала о рыбаках, Эриберту, о кооперативе, а также о своей попытке достать деньги и о конфликте с Отасилиу.

— А в результате дети будут голодать, — заключила свой рассказ Дулсе, и глаза её наполнились слезами.

— Не будут, — заявила Амапола. — Подожди меня секундочку!

Она поднялась в спальню и выписала чек. Хорошо, когда проблему можно решить при помощи денег, это самое простое из средств.

Трудно описать, каким взглядом посмотрела на невестку Дулсе, получив от неё деньги, — в нём было всё: и благодарность, и счастье, и несказанный восторг.

— Спасительница! — выговорила она, и на её глазах вновь выступили слёзы, но это были слёзы радости. — Бегу! Бегу к рыбакам. Какое счастье!

Амапола с улыбкой посмотрела ей вслед. Как приятно помогать людям, когда это возможно. А вот что касается сына, то она всё-таки решила: Отасилиу пусть по-мужски поговорит с Фредом и объяснит ему, что девочка с причала не подходит мальчику из адвокатской семьи.

Отасилиу, вернувшись домой, с улыбкой рассказал жене о глупой просьбе Дулсе, которая доставила бы ему столько неприятностей.

— А я дала ей денег, — тоже с улыбкой призналась Амапола. Отасилиу, услышав это, вспыхнул от негодования.

— Ты что, не понимаешь, чем нам это грозит?! Мы становимся врагами Феликса, которому обязаны всем своим благополучием!

— А откуда он узнает? — рассмеялась Амапола. — Никто ему не скажет. А я подумала: будет очень красиво, если Дулсе принесёт рыбакам деньги. Она любит Родригу, и если оба они будут спасителями, то, может, у них всё наладится? И дети не будут голодать. Это же важно. И вообще забудь об этом. Самая главная для нас проблема — это Фред!

Отасилиу вздохнул. Он не мог сердиться на свою Амаполу, у неё было такое доброе сердце! И он был, совершенно согласен с женой, что Фред для них самое главное.

Когда Отасилиу говорил с сыном, тот слушал его, низко опустив голову. Луиза уже сказала ему, что нечего им встречаться. Рита опередила Отасилиу и успела провести с дочерью воспитательную беседу.

— Тебе ведь, дочка, стыдиться нечего. Ты ничего дурного не делаешь, так почему вы встречаетесь по углам и шарахаетесь от каждого встречного-поперечного? Мне бы такое отношение показалось обидным!

Луизе оно тоже казалось обидным. Она не понимала, почему её нельзя пригласить в дом, познакомить с родителями. А если нельзя, то значило это что-то совсем уж неприятное. Она себе такого не желала. И хотя чувствовала, что Фред — её первая и единственная любовь, сказала ему: «Мы с тобой встречаться не будем!»

— Не будем, — как эхо, повторил её слова Фред, соглашаясь с отцом, чем Отасилиу остался, очень доволен.

Идя к Феликсу, который срочно вызвал его к себе, Отасилиу с удовольствием вспоминал, что выполнил поручение жены и теперь ей будет куда спокойнее.

Феликс очень коротко сообщил своему адвокату, что на Адму было совершено нападение, бандит чуть не изнасиловал и не ограбил её, но спугнула насильника женщина по имени Мария, которой Отасилиу должен был в благодарность передать конверт в «Звёздном маяке».

Отасилиу взял конверт с немалым облегчением. Опасение, что Феликс узнал об их помощи рыбакам, у него всё-таки было, но когда оказалось, что речь шла совсем о другом, Отасилиу обрадовался.

В «Маяк» он вошёл, с лёгким сердцебиением, и сам ему удивился. А чему удивляться? Ведь здесь прошла его молодость… Навстречу ему поднялась красивая женщина, и он вдруг понял: Господи! Какая же это Мария? Это Роза! Роза Палмейрау… Но как же она изменилась! Это была совсем другая, абсолютно чужая женщина, и Отасилиу с удовлетворением подумал, что он не обманывал Амаполу, когда говорил, что Роза для него давным-давно не существует, а та юношеская любовь навсегда осталась в прошлом.

— Ты так смотришь на меня, — насмешливо начала Роза, — что я лишний раз убедилась, как была права, сказав: не жди меня!

— Да, ты была права, Роза, как всегда права, — не принимая вызова, миролюбиво отозвался Отасилиу, — я встретил любовь своей жизни, как и ты однажды встретишь свою. Ведь ты не любила меня.

В голосе Отасилиу прозвучала невольная обида, страшно возмутившая Розу: это он смеет её упрекать?! Он?! Женившийся! Разбогатевший!

— Ненавижу несправедливость! — бросила она, и рука её привычно сжала кинжал, всегда висевший у неё на поясе.

— О тебе ходят легенды, да ты и сама живая легенда, — буркнул Отасилиу, с раздражением вспомнив брошюрку, которая испортила столько крови ему и его жене. Если говорить честно, то Роза вообще попортила ему немало крови.

— Прими благодарность, — язвительно сказал он и протянул Розе конверт. — От Феликса.

— Не приму, — с не меньшей язвительностью заявила она. — Справедливость всегда бескорыстна.

Отасилиу вздохнул и принялся её уговаривать.

— Не теряй понапрасну время! — оборвала его Роза. — Ты не из тех, кто способен меня уговорить!

Отасилиу не забыл, как уговаривал красотку Розу, не дожидаясь свадьбы, начать семейную жизнь, и как она всегда ему отказывала. Редко когда ему удавалось сорвать с её губ поцелуй. Роза всегда была как скала. Нет, теперь ему было совершенно очевидно, что она не любила его. Перед любовью не устоять!

— Эх, Роза, Роза, — только и сказал Отасилиу. — Где тебе знать, что такое любовь…

И столько снисходительности и подспудного пренебрежения прозвучало в его голосе, что Розу захлестнула нестерпимая обида. Это она-то не умеет любить?! А её ненаглядная Сесилия? А Арлете? А её жених Отасилиу, в конце концов?! Розе показалась страшной несправедливостью череда испытаний, выпавших на её долю. Она поступила благородно, не связав своего жениха обещанием, но, он-то, почему оказался таким послушным? Почему не ждал её? Почему не заботился об Арлете? Почему ничего не знает о её сыне?! Эгоист! Себялюбец! Ничтожество! Она отвесила Отасилиу оплеуху — одну, другую, третью… Хлестала Отасилиу не холодная, умеющая владеть собой Роза, закалившаяся в горниле жизненных испытаний, а девчонка, не умевшая справляться с обидами и страстями, может быть, воскресшая в зрелой женщине в последний раз, хлестала наотмашь, без удержу, без жалости. А он уворачивался, кляня себя, что попал в такое дурацкое положение.

Неизвестно, сколько времени продолжалось бы ещё избиение, если бы не Амапола. Она влетела в «Маяк», думая, что застанет чуть ли не любовную сцену, но застала хулиганку, избивавшую её мужа.

— Полиция! На помощь! — закричала Амапола.

Полицейский не замедлил себя ждать, и красавица Роза в очередной раз отправилась за решётку.

Феликс только улыбнулся, когда узнал о неожиданном исходе встречи.

— Ну что ж, теперь Роза Мария будет уж точно мне благодарна, — успокоил он расстроенного Отасилиу и самолично отправился в тюрьму. Феликс потрудился дойти и до камеры, чтобы сообщить узнице, что она свободна.

Увидев перед собой красивую, обаятельную женщину, Феликс почувствовал то особое вдохновение, какое делает мужчину неотразимым. Одним словом, в тюремной камере пробежала та искорка, от которой, бывает, занимаются пожары. Феликс нашёл самые точные, самые нужные слова, и они показались Розе убедительными.

— Признаюсь откровенно, что и мне довелось побывать в тюрьме, — сообщил он, — но я благодарен судьбе за это, потому что, выйдя оттуда, я встретил Адму. С тех пор мы не расстаёмся. Я предлагаю вам не плату, Роза, — жизнь Адмы бесценна, — я прошу вас принять от нас обоих подарок.

Роза согласилась.

— Хорошо, так и быть, — сказала она. — Главное, что я принимаю от вас свободу.

— Если бы я был свободен, то взял бы вас в плен, — не мог удержаться от своеобразного комплимента Феликс.

Он проводил Розу в гостиницу и заплатил за номер.

— Вам нужно как следует отдохнуть, — сказал он. – Мне кажется, что за столь короткое время у вас было слишком много напряжённых моментов.

Лёжа на мягкой кровати, Роза вспомнила предыдущую ночь, которую провела в развалинах «Казино». Вспомнила и свой разговор с ночной красоткой, которая показалась ей слишком тощей.

— Похоже, ты немного зарабатываешь, — сказала ей Роза.

Девушка пожаловалась, что в Порту-дус-Милагрес они зарабатывают только на пляже или в развалинах «Казино». А много ли возьмёшь, если и порядочной кровати нет?

Роза открыла конверт, вынула чек и взглянула на сумму. Она оказалась много больше, чем можно было предположить. И Роза решила, что подарок сделает городу и префекту — откроет большой развлекательный центр на месте обветшавшей гостиницы. Девушки получат приют, горожане — место для приятного отдыха, а Роза сможет без помех, не привлекая к себе внимания, заняться розысками пропавшей сестры и племянника. Кто знает, может, среди девушек весёлой профессии сохранилась какая-нибудь легенда об Арлете, которая поможет Розе напасть на след сестры? Спасибо, сеньор префект, вы сделали Розе настоящий подарок!

Глава 12

Ночь, проведённая, как в романе Агаты Кристи, не помогла найти ни вора, ни украденое. Первой поднялась Ливия, заявив, что смертельно устала, что впереди рабочий день и ей нужно хоть сколько-то часов поспать. Леонтина тут же поддержала её.

— Пошли, Кирина, — обратилась она к служанке, — никто из нас ни секунды не думал, что деньги взяла ты.

Кирина замешкалась, не зная, как ей поступить, потом зевнула и пошла вслед за Леонтиной.

Августа и Освалду продолжали дремать в креслах. Родолфу давным-давно храпел у себя в комнате, ему и в голову не приходило, что в доме ловили вора.

На следующий день Ливия вместо того, чтобы работать, отправилась бродить по городу, на ходу ей лучше думалось, она хотела понять, что же ей делать, как поступить. Всё, что казалось ей таким прочным, рассыпалось в один миг — работа в фирме, дружба с Алешандре. Зато появилось что-то другое: Гума, работа у Феликса, тётя Леонтина… Ливии так хотелось в Рио! Она не сомневалась, что, как только разошлёт своё резюме по разным фирмам, работа непременно найдётся. Вопрос был в деньгах. Взять их было неоткуда. Ливия брела, куда глаза глядят, и ноги сами привели её на причал. Там всегда царило оживление. Рыбаки толпились вокруг грузовика-рефрижератора и что-то горячо обсуждали. Ливия заинтересовалась и подошла поближе. С ней поздоровался Руфину, друг Гумы. А Гума? Где же Гума?

— Привет, Ливия! — тут же услышала она голос, который ей так нравился. Гума подошёл к ней, глаза у него сияли. — Ты даже не представляешь, что у нас творится, — радостно заговорил Гума. — Сегодня я впервые отвёз рыбу в Салвадор, и мы получили в четыре раза больше денег, чем получали от Эриберту. Мы одержали победу! Понимаешь? Теперь мы сами будем продавать рыбу.

Глаза Ливии засияли в ответ. Она была рада за ребят с причала, наконец-то им повезло! Может, и ей повезёт тоже?

— Дело не обошлась без приключений, — продолжал Гума, — Посреди дороги меня остановила налоговая инспекция, а у нас пока ни одной бумаги! Представляешь, что могло быть? Арестовали бы наш товар, и конец всему нашему предприятию. И вдруг…

Ливия слушала, широко раскрыв глаза.

— Инспектор оказался крестником матушки Рикардины, моим приятелем, которого я вдобавок вытащил из воды, когда он тонул. Представляешь? Ясное дело, он меня отпустил.

Ливия радостно рассмеялась. Подошедшая чуть ли не вплотную Эсмералда окинула Ливию ревнивым взглядом. Если бы она могла, то уничтожила бы эту блондиночку!

— Пойдём, Ливия, — предложил Гума, — выпьем сока за успех нашего предприятия!

И они направились к «Звёздному маяку» под ненавистным взглядом Эсмералды.

— Пойдём и мы пить сок, — предложил Эсмералде Руфину, который был готов целовать землю, по которой ходила эта девушка.

Но Эсмералда и в грош не ставила своего преданного поклонника. Наоборот, она всегда рада была сообщить ему какую-нибудь неприятную новость, как сделала это и на сей раз:

— Гайде мне сказала, что возвращается твоя сестра Селминья. Думаю, она поселится у тебя?

Руфину даже сплюнул от негодования.

— Никогда! Никогда в жизни этого не будет! – произнёс он в сердцах. — Не говори мне о Селминье. У меня больше нет сестры!

В их разговор вмешалась Рита, которая стояла неподалёку. В этот радостный день на причале собрались все, потому что такого праздника нижний город ещё не помнил.

— Руфину! Не говори так! Я знаю вас с самого детства, вы для меня как родные дети, и мне больно такое слышать!

— Тётя Рита! Вы для меня как родная мама, а Гума как родной брат. Но сестры у меня нет, раз она пошла по дурной дорожке!

Голос Риты дрогнул, когда она вновь заговорила о Селминье.

— Я буду молиться о ней, Руфину. О тебе и о ней, потому что вы брат и сестра.

Но Руфину искал глазами Эсмералду, увидел и поспешил за ней. А Рита так и осталась стоять неподвижно, молясь всем богам, чтобы дали сил ей самой и помогли её дочери.

Руфину спешил за Эсмералдой, а она торопилась, чтобы не потерять из виду Гуму. Зато Гума с Ливией никуда не торопились. Они сначала выпили сок из гуявы, который напомнил Ливии детство, потом предались воспоминаниям о своей первой встрече, потом снова вернулись к действительности, сообразив, что стоят возле дома Ливии и пора прощаться. Их прощание вышло долгим, вот, наконец, Ливия вошла в дом и столкнулась нос к носу с Алешандре.

— Я был не прав, Ливия. Не знаю, что на меня нашло, — сказал он. — Я беседовал с твоей тётушкой и ждал тебя, чтобы извиниться. Прошу тебя, не лишай меня своей дружбы! Я очень дорожу ею.

Ливня была в хорошем настроении, а Алешандре выглядел таким кротким и предупредительным, что обрывать разговор не было никакой причины.

Августа, выглянув, стала приглашать Алешандре, выпить чаю, он охотно принял её предложение. За столом он сказал Ливии, что приготовил ей сюрприз: приглашает её поужинать лангустами в Салвадоре.

— У меня за углом вертолёт, — сказал он.— Слетаем, отпразднуем примирение.

— Я так давно не ела лангустов в Салвадоре, — мечтательно проговорила Леонтина. — А я их так люблю!

— А что вам мешает полететь с нами? — весело предложил Алешандре, прекрасно понимая, что согласие Ливии после этого ему обеспечено.

— Ничего! — тут же откликнулась Леонтина. — Я с удовольствием полечу. Сейчас мы с Ливией переоденемся…

Ливия не могла отказать тётушке в удовольствии.

— Благодарю за нас обеих, Алешандре, — сказала Ливия. — Мы будем готовы очень скоро…

Поднимаясь по лестнице, Леонтина сообразила, что племянница, может быть, не собиралась никуда лететь с Алешандре.

— Ты не сердишься на меня? Наверное, я сморозила глупость, когда собралась лететь. Поверь, я могу всё исправить, сослаться на нездоровье, — предложила полная раскаяния Леонтина.

— Я рада доставить тебе удовольствие, — отозвалась Ливия. — Мы с тобой прекрасно проведём время.

В вертолёте Леонтина рассказала, что в рыбном ресторане была со своим возлюбленным джазистом. Он был англичанином, и она специально привезла его в Салвадор, чтобы угостить лангустами.

— Он таких никогда не ел, можете мне поверить, — сказала она с гордостью.

Ливия с Алешандре переглянулись, и Ливия почувствовала, что, несмотря на размолвку, они понимают друг друга, им обоим кажется трогательной эта немолодая женщина и обоим небезразличны её воспоминания.

Леонтина была очарована новым средством транспорта, она и не предполагала, что до Салвадора можно добраться так быстро. Войдя в ресторан, она воскликнула:

— Подумать только! Здесь ничего не изменилось!

— И вы тоже, мадам, — галантно отозвался импозантный метрдотель. — Разве не вчера вы ужинали у нас со своим другом-англичанином?

— Неужели вы меня помните? — изумилась Леонтина.

Она была потрясена. Вечер обернулся для неё сказочным путешествием в прошлое.

— Безусловно, мадам. У меня профессиональная память. Я помню всех красивых женщин и даже помню, что ваш друг был музыкантом.

Леонтина почувствовала себя королевой, а это иногда так нужно немолодым, усталым, одиноким женщинам… Они провели чудесный вечер, много смеялись, ели вкусные вещи, пили хорошее вино. Ливия почувствовала искреннюю благодарность к Алешандре.

— Позволь мне вас радовать и дальше, — попросил он на прощание. — Позволь мне устраивать для вас праздники.

— Удивительно, что тётю помнят в этом ресторане, — задумчиво сказала Ливия.

— Вспомнили не без моей помощи, — улыбнулся Алешандре, — я дал, скажем, так, наводку…..

— Ты всё-таки очень тонкий человек, — с чувством сказала Ливия.

— Не случайно мы собирались пожениться, — отозвался Алешандре. — Помнишь Нидерланды?

Ливия кивнула. Ту поездку тоже устроил Алешандре, и Ливия всегда вспоминала о ней с удовольствием.

— Помню, и поверь: всё, что с нами было, останется с нами навсегда.

— Очень рад, Ливия. Мы снова друзья?

— Да.

Алешандре был счастлив, ему удалось почти невозможное — Ливня вернула ему свою дружбу! Но останавливаться на достигнутом, он не собирался. Ливия была женщиной его жизни и должна была стать его женой!

Феликс одобрил сына.

— Завтра Ливия будет на фабрике, и я поговорю с ней сам, — пообещал он. — Я предложу ей такое, от чего она просто не сможет отказаться! Видеться вы будете каждый день, деловые интересы связывают иной раз крепче всех прочих.

Отец и сын засмеялись, они понимали друг друга, они были не просто друзьями, а сообщниками.

— А что там у нас с Гумой? — поинтересовался Феликс.

— Я сделал анонимный звонок в налоговую полицию, не сомневаюсь, что у него уже были неприятности и будут ещё, — с усмешкой сказал Алешандре.

— Я тоже в этом не сомневаюсь, — со значением подмигнув, пообещал сыну Феликс. — Занимайся Ливией, а Гуму я беру на себя!

— Спасибо, отец.

Как только Алешандре вышел, Феликс вызвал к себе Эриберту. Главным поручением для него был розыск обидчика Адмы. Феликс знал, что, пока этот человек ходит по земле, он не успокоится. Феликс свозил Адму к лучшим врачам Салвадора, заплатил за самые дорогостоящие обследования, уверился, что здоровью её не нанесён ущерб, но продолжал тревожиться. Он чувствовал: Адму что-то гнетёт, заботит. Он ощущал её напряжённость, не знал, как с ней справиться, и полагал, что Адме станет гораздо легче, когда её обидчик будет сурово наказан.

Гума волновал Феликса меньше всего, он был на глазах, за ним легко было следить. Пусть раздуется от гордости, как павлин, тут-то его можно будет и прихлопнуть!

Эриберту доложил хозяину, что с бандитом покончено.

— Только что? — поинтересовался Феликс.

— Да нет, дня два уже… — лениво сообщил Эриберту.

— А ты уверен, что это тот? — уточнил Феликс, — Адме не стало легче. А я на это надеялся.

— Тот, — жёстко ответил Эриберту. — Тот, кто посмел притронуться к доне Адме, не имеет права ходить по земле!

— Хорошо, Эриберту, я тобой доволен, — сказал — Феликс, — по-прежнему следи за Гумой и о самом интересном сообщай мне.

Эриберту поклонился и вышел, но он не торопился покинуть дом. Ему необходимо было увидеть Адму. Может, у неё есть для него особое поручение? Обычно свои поручения она давала ему в поздний ночной час, когда он имел обыкновение заходить в этот дом на кухню и там подкрепляться. Но на этот раз он отыскал её днём.

Ему не понравился её взгляд, в нём была тревога.

— Я готов вам служить, моя госпожа, всегда и во всём, — сказал он с нажимом.

— Благодарю, Эриберту, я знаю, что могу рассчитывать на твою помощь. Когда понадобится, я позову именно тебя.

Эриберту поклонился и вышел. Ради этой женщины он готов был на любые преступления.

Адма и впрямь была встревожена. Она не могла счесть случайностью нападение на дороге. Кто-то охотился за ней, посылал анонимные письма, напоминал о том, что она старалась забыть.

«Где дона Коло?» — гласила надпись на фотографии, полученной Адмой в конверте. Адма сожгла фотографию и задумалась. Она пыталась понять, кто стоял за этими письмами. И вдруг в её памяти всплыл дядюшка Бабау. Он приходил к ней после того, как исчезла дона Коло, и принёс её сумочку, которую та забыла у него в баре. Адма сожгла и сумочку, и письма-дневник, ради которого пошла на убийство. Искать эту Коло, беспокоиться о ней мог только Бабау! Адма решила навестить его, поговорить с ним, чтобы решить, как ей поступить дальше. Войдя в бар, она увидела Эпифанию, которая оживлённо беседовала с хозяином бара, вспомнила, что Бабау — лидер оппозиции, и они ей показались заговорщиками.

Между тем Эпифания делилась со своим старинным другом семейными проблемами. Она хотела бы выдать замуж Женезию, которая стала даже разговаривать во сне. По этим словам, стонам и вздохам мать поняла, что дочери снятся любовные сцены, но днём дочка вновь одевалась в свою привычную броню, и до сердца её невозможно было достучаться.

— А ведь ей пора, пора, — твердила Эпифания. – У меня даже со здоровьем стало хуже от тревог и беспокойства. Я недавно упала в обморок, девочки так перепугались, что на какое-то время ссориться перестали. Обычно они грызутся с утра до ночи. Сокорринья упрекает сестру в ханжестве, а Женезия её — в разврате.

Дверь хлопнула, и все взглянули на вошедшую — жену префекта Адму Геррейру, неожиданную посетительницу «Маячка». Она села за стол, и Бабау поспешил сам обслужить её. Принимая заказ, он выслушал и не менее неожиданный вопрос: помнит ли он дону Коло?

— Конечно! Прошло не так много времени с нашей последней встречи. А что? — осведомился Бабау.

— Я помогла ей материально, — сообщила Адма. — Но она давно уже не подавала о себе вестей. Я ищу её. Если у вас будут новости, сообщите.

— Непременно, — пообещал Бабау доброжелательно и искренне. — Однако думаю, что новости, скорее всего, будут у вас, вы с этой дамой в добрых отношениях, а я совершенно посторонний человек.

Слова Бабау показались Адме лицемерием. Каждый ей виделся врагом. Да и мог ли не бьггь врагом Бабау — лидер оппозиции? А Эпифания? Очень возможно, что они вступили в сговор и замышляют что-то против Феликса. Адма пообещала себе, что будет постоянно настороже, будет следить за всеми и не даст своим врагам восторжествовать.

Глава 13

Рита никогда не сидела, сложа руки, стряпня её славилась на всю округу, и она, то пекла пирожки на именины, то готовила сласти для свадебного стола. Это был её приработок. Убедившись, что скорая и ловкая Жудите тоже очень вкусно стряпает, Рита стала приглашать её себе в помощницы, а заработанные деньги потом делила пополам. За тестом и овощами женщины вели долгие разговоры и очень подружились, Только Рите Жудите призналась, что ждёт второго ребёнка.

— Я не хочу говорить Жаку, — пояснила Жудите, — боюсь, он никогда не уйдёт от Эриберту. Будет говорить, что нужно кормить семью. А я только и мечтаю, чтобы он расстался с этой бородатой акулой! Кооператив рыбаков был бы для Жака спасением. Но он не хочет! Держится за эти проклятые деньги, а их ведь всё равно нет!

Рита обняла Жудите:

— Милая моя! Не знаю, что тебе и посоветовать! Мужчины так упрямы! Но твою тайну можно хранить до поры до времени, разве нет?

Женщины рассмеялись.

— Найди самый удобный момент и сообщи ему эту новость! Не бойся. Знай, что у тебя есть ещё один дом, что я тебя всегда поддержу.

— Спасибо, тётя Рита.

Рита не могла сказать этой девочке, что и у неё есть своя тайна, куда более страшная и мучительная, и что она, взрослая, умудрённая годами женщина не знает, что ей делать, как поступить.

Селминья вернулась в Порту-дус-Милагрес и опять прогуливалась вместе с Гайде Коальей по портовым улочкам. Вернулась она, потому что соскучилась по родным местам и лицам, а ещё, потому что влюбилась в Родолфу, который работал крупье в казино в Салвадоре, но однажды взял и уехал в Порту-дус-Милагрес. За ним поехала и Селминья. С собой она привезла чемодан книг. Живя одна, она пристрастилась к чтению, покупала себе всевозможные романтические истории и такую же сочинила про себя и красавца аристократа Родолфу: он влюблялся в неё, предлагал руку и сердце, и она становилась настоящей графиней. Целыми ночами сидела Селминья, любуясь морем при лунном свете и мечтала. Гайде ругала её за лень и нерасторопность. Руфину чурался её, зато Рита очень обрадовалась возвращению Селминьи. Она могла налюбоваться красавицей дочкой и слёзно молила Господа, чтобы вывел Селминью на честную дорогу. Но Риту ожидал ещё один удар. Когда она ласково заговорила с Селминьей, та от неё отвернулась.

— Что с тобой, девочка? — всплеснула руками Рита. – Разве не я растила вас с Руфину?

— Вы! Но вы всегда предпочитали Руфину и были с ним заодно! – отозвалась Селминья. – Я на вас обижена!

Ответ полоснул Риту по сердцу. «Как же ты обидишься, когда узнаешь всю правду?» — подумала Рита, но положилась на Божью волю, как всегда поступала в трудных случаях.

— Нужно уметь справляться с обидами, — сказала она вслед Селминье, но не знала, услышала та её или нет.

Попробовала Рита ещё раз поговорить с Руфину, но тот снова от неё отмахнулся. Он был занят завоеванием Эсмералды, она одна в целом свете его интересовала. А для Эсмералды существовал в целом свете только Гума, и она не теряла надежды заполучить его в мужья. Наглядевшись дурацких фильмов по телевизору, Эсмералда возомнила, что единственное, чего ей недостает для того, чтобы Гума в неё влюбился, — это красивого платья.

— Я должна стать принцессой, — сказала она себе, — и тогда мой принц будет со мной!

Она съездила в Салвадор, облюбовала себе неимоверно дорогое платье и принялась кокетничать с Руфину, добиваясь, чтобы тот ей подарил его.

Руфину почитал за счастье порадовать Эсмералду, дела в кооперативе шли хорошо, в кармане у него завелись денежки, и он рад был потратить их на возлюбленную. Но узнав стоимость платья, он рассмеялся:

— Нет, Эсмералда, и не мечтай! Таких денег у меня нет!

— А какие есть? — поинтересовалась Эсмералда. — На мороженое?

— На платье попроще, — честно признался Руфину.

Эсмералда только плечом насмешливо дёрнула.

— Как с тобой дело иметь, если ты любимой женщине даже подарка сделать не можешь!

Руфину схватил Эсмералду за руку, повернул к себе, обнял и прошептал:

— Любимая! Самая любимая!

Он поцеловал её, и поцелуй был для него как хмельной напиток.

— Будет у тебя платье! Будет всё, что ты захочешь! — сказал он и убежал.

Торопился Руфину к Рите, ей на хранение он отдал золотой шнур, — единственное, что оставил ему отец на память. Он задумал продать его в Салвадоре и купить Эсмералде платье, как у принцессы. Разумеется, Рите он не сказал, для чего берёт отцовскую память, но Рита сердцем почувствовала, отдавая шнур, что речь идёт о взбалмошной прихоти Эсмералды.

— Подумай ещё, Руфину, тот ли это случай? Стоит ли расставаться с отцовским наследством? У тебя ведь больше ничего от отца не останется!

— Не учите меня, тётя Рита! — услышала она в ответ. — Сами разберёмся!

Беря шнур из шкатулки, взглянула Рита и на кольцо Гумы: придёт и для него время, и, как видно, скоро придёт…

Гума продолжал ездить с рыбой в Салвадор. Вся выручка от первых поездок ушла на выправление бумаг и уплату налогов. Но никто не жаловался. Главным был кооператив. Теперь всё шло глаже, ровнее, появились у рыбаков и денежки, все были довольны.

— Пора с парнем кончать! — заявил Феликс. — Ходит гоголем, раздулся от гордости, самое время его прихлопнуть. Ты понял меня, Эриберту?

— Как не понять, — кивнул Эриберту.

— Но ни один волосок с головы Гумы не должен упасть. Погибнуть должен грузовик, разбиться вдребезги! Тут-то на него и навалятся кредиторы! Самое интересное, чтобы было кому ответить за разбитый грузовик! — Феликс засмеялся.

— Сложную задачу вы мне задали, хозяин, — почесал в затылке Эриберту. — Я…

— Ты с ней справишься, — заключил Феликс, давая понять, что разговор окончен.

Эриберту отправился на причал, размышляя, как бы половчее взяться за дело. И понял, что через Жака. Этот парень ходил у Гумы в приятелях, так что вполне мог поставлять ему все необходимые сведения.

А Жак всё продолжал воевать с Жудите. Чем настойчивее она убеждала его покончить с контрабандой, тем упорнее Жак настаивал на своём.

— Риск — мужское дело, — твердил он. — Главное для мужчины — это зарабатывать деньги.

А потом с этими деньгами он отправлялся в «Звёздный маяк» или, как называли его рыбаки, «Маячок», набирался там до положения риз и спускал всё, что заработал.

Жудите плакала всё чаще и чаще, не зная, как ей поступить. Пасока страдал от этого, и в один прекрасный день нашёл выход: отправился к бабушке Ондине за помощью.

— Они всё ссорятся и ссорятся, — печально сказал он. — Никогда раньше такого не было. Может, ты поговоришь с папой или мамой?

Внук смотрел на бабушку с такой надеждой, что у той сердце перевернулось.

Ондина отправилась навестить сына, размышляя, что ему скажет. Она и раньше терпеть не могла Эриберту, а теперь и вовсе возненавидела. Это он оплёл её Жака, замутил ему голову и душу. Она знала о кооперативе рыбаков и решила убедить сына сотрудничать с Гумой.

Обсудив всё между собой, Ондина и Жудите решили поставить Жаку условие: Жудите рожает второго ребёнка, а Жак работает в кооперативе.

Узнав о втором ребёнке, Жак принялся целовать и обнимать Жудите, он кружил её по комнате, а она повторяла:

— Ты не можешь оставить детей сиротами, ты больше не будешь рисковать своей жизнью!

— Послушайся матери, сынок, — вторила невестке Ондина. — Еманжа послала Гуму помогать вам всем! Не иди против Еманжи, сынок!

— Уговорили! — в конце концов, откликнулся Жак. — Но сначала мне нужно присмотреться!

— Присматривайся, — отозвались хором обрадованные женщины.

Жак решил отпраздновать столь важное для него решение в «Маячке», но по дороге повстречал не друзей-приятелей, а Эриберту.

— Я думаю завязать с твоими поручениями, старик, — сказал ему Жак с ходу, — пора к кооперативу присматриваться.

— Присматривайся, — весело откликнулся Эриберту, — и мы будем сравнивать, у кого дела лучше двигаются — у меня или у Гумы. А пока я тебе буду денежку подбрасывать, чтобы ты обо мне не забывал. Идёт?

— Неужели ты меня так ценишь? — польщённо осведомился Жак.

— Да, так ценю, что и словами не передашь! — ответил Эриберту.

С этого дня Жака стали видеть в компании Гумы. Вместе с рыбаками он выходил в море, принимал участие во всех делах кооператива. Друзья радовались произошедшей с ним перемене. Жудите плакала, но уже от радости. Однако и на расспросы Эриберту Жак отвечал всегда обстоятельно, подробно и охотно. Эриберту нахвалиться не мог своим информатором.

Через неделю Феликс ещё раз напомнил Эриберту, что дал ему поручение. Эриберту ответил, что готов его выполнить. От Жака он знал о ближайшей поездке Гумы в Салвадор и о том, что рыбы в холодильнике лежит очень много. Грузовик был далеко не новым, так что на одном из дорожных поворотов тормоза его вполне могли отказать. Но предварительно нужно было им немного помочь, что для Эриберту большого труда не составляло. А вот что предпринять, чтобы Гума остался жив, когда грузовик покатится в море? Дьявольски изощрённый ум Эриберту подсказал ему средство и на этот случай.

Накануне поездки в Салвадор Гуму мучили дурные предчувствия. Он даже поделился ими с Ливией, когда они встретились вечером на пляже. Ливия приняла предложение Феликса, материально оно было необыкновенно выгодно, и теперь работала на его фабрике, создавая компьютерный отдел. Днём на работе она постоянно виделась с Алешандре, а по вечерам встречалась с Гумой.

— Знаешь, почему-то на душе так муторно, что хоть меняй маршрут, — говорил он ей о своих предчувствиях. – Но я-то знаю, от судьбы не уйдёшь, так что поеду привычной дорогой!

Ливии стало не по себе от его слов, она заглянула в святилище матушки Рикардины и попросила её помолиться за Гуму Еманже.

— Я молюсь, — улыбнулась девушке Рикардина. — Меня и просить ие надо. Молиться нужно не за Гуму, а за другого, — прибавила она, но не сказала за кого.

Когда Гума сел за руль, Эриберту предложил Жаку место в своей машине:

— Почему бы и нам не проехаться в Салвадор?

— Действительно, почему бы и не проехаться, — согласился Жак.

Они ехали по шоссе и видели впереди себя рефрижератор Гумы.

— А тебе не приходило в голову, что ты шпионишь в мою пользу за своим приятелем? — внезапно спросил Эриберту.

Жак даже поперхнулся от такого неожиданного вопроса.

— Понял. Не приходило, — усмехнулся Эриберту. — А зря. Ты кажешься очень сообразительным парнем, а такую простую вещь проморгал.

— Гума и без меня на виду, что за ним шпионить, — отмахнулся Жак, но сердце у него заныло, он вдруг понял, что и в самом деле служил послушным орудием в руках Эриберту.

— А ведь Гуму власть предержащие терпеть не могут, за спасение его жизни гроша ломаного не дадут, — продолжал свою провокацию Эриберту.

— Ты что, хочешь сказать, Гуме грозит опасность? – занервничав, спросил Жак.

— Грозит, конечно! Не зря же ты его выслеживал! — насмешливо сообщил Эриберту.

— Что ты хочешь сказать? При чём тут я?

Но сердце у него щемило всё больнее, он чувствовал, что попал в липкую паутину, из которой ему не выбраться.

— Сейчас ты увидишь, что с твоим Гумой будет, — зловеще произнёс Эриберту.

— Ты не посмеешь ничего ему сделать! — закричал Жак.

— Ещё как посмею! — захохотал Эриберту. — И тебя поблагодарю за помощь!

Жак приготовился схватить Эриберту за горло. По натуре он был человеком упрямым, но простодушным, ему и в голову не приходило, что им можно так подло воспользоваться!

— Ах ты, гадина! — прорычал он. — Ты меня в дерьме хочешь перемазать?! В грязные свои делишки замешать?

— А то ты в них не замешан, — успел подлить масла в огонь Эриберту.

Глаза Жака налились кровью, кулаки сжались. Эриберту тоже приготовился драться, поняв, что драка предстоит нешуточная. И тут ехавший впереди рефрижератор на полной скорости занесло на повороте, и он покатился с дорожной насыпи прямо в море.

— Тормоз не сработал, — удовлетворённо констатировал Эриберту. — Рыба вернулась в море.

Он остановил машину. Жак выпрыгнул из неё, забыв про Эриберту, и скатился в воду, торопясь на помощь Гуме. Гума захлебывался и молился Еманже, пытаясь освободиться от ремня, которым был, пристёгнут к сиденью.

Мать Рикардина почувствовала сильную боль в сердце.

— Сын Еманжи в опасности, — сказала она, — Он просит о помощи.

Она пошла в святилище и принялась молиться. И вдруг свечи на алтаре Еманжи вспыхнули сами собой.

— Спасибо тебе великая и милосердная, — поклонилась Рикардина. – Я знаю, что Гума спасён.

Эриберту привёз Феликсу труп Жака.

— Ваш приказ исполнен, — сказал он. – Но есть издержки.

Феликс, страшно изругал своего помощника.

— Ты разучился чисто работать, — сказал он в заключение. — Если так будет продолжаться и дальше, придётся отправить к рыбам тебя! — Феликс походил по кабинету и прибавил: — Скажешь, что погиб, когда забирал товар. Отвези вдове побольше денег, чтобы успокоилась. Деньги возьмёшь из собственного кармана, потому что сам виноват. Эриберту повернулся и вышел. Честно говоря, он ждал за эту операцию других слов.

Глава 14

Жака хоронили всем причалом. Женщины жалели Жудите и ругали Эриберту за подлость. Жудите плакала навзрыд, проклиная тот день и час, когда Жак взялся возить контрабанду. Она же предчувствовала, что добром это не кончится! Как она умоляла Жака уйти от Эриберту! Убийца-Эриберту посмел войти к ней в дом, посмел предложить ей денег, но они пахли кровью, эти деньги! Их было страшно взять в руки!

Гума сказал много добрых слов о Жаке на похоронах. Он, как и все рыбаки, сожалел о безвременной кончине своего товарища. Ему и в голову не приходило, что Жак сначала предал его, а потом спас. Гума был без сознания, когда тот всё-таки вытащил его из кабины. Никто из рыбаков не знал, что Жак смыл кровью нечаянное бесчестье.

Тяжело было на душе Гумы. Смерть Жака, гибель рыбацкого кооператива. Он клял себя за то, что погубил так хорошо начавшееся дело. В один миг всё ухнуло в яму. А сколько долгов! Зе де Бомба — за утонувший рефрижератор, Дулсе – за аренду, рыбакам — за рыбу.

— Я выплачу всё! — клялся он, но сам не знал, каким образом.

Все были подавлены, всем было тяжело. Слова утешения никому не шли на язык. Да и надеяться было не на что.

Ливия, услышав о несчастье на причале, собралась бежать к Гуме. Она была уверена, что сумеет как-то его утешить, что вдвоём они что-то непременно придумают. Она уже выходила из дома, но её остановил телефонный звонок. Алешандре предупреждал, что сейчас заедет за ней, Феликс просит её приехать, он принимает у себя сеньора Виану, главу партии, от которого зависит его губернаторство.

— Ты же знаешь, что «нет» для отца не ответ. Будь готова через четверть часа. Я еду.

Леонтина, видя, как расстроена Ливия, предложила:

— Черкни несколько слов, вырази Гуме своё сочувствие, назначь встречу, а я отнесу записку. Прогулка мне будет только в радость.

Ливия просияла:

— Ты так выручишь меня, тётечка!

Она быстренько написала записку, назначив Гуме свидание на пляже, отдала Леонтине и, расцеловав её, убежала.

Леонтина не спеша двинулась в путь. Выйдя из дому, она почувствовала прилив сил. Что, собственно, её удерживало в семейной крепости? Может быть, ей вновь пуститься в странствие?

На причале в толпе она отыскала Гуму и передала ему записку. По его просветлевшему лицу она увидела, что он обрадован.

Гума и не подозревал, что записка от Ливии — не единственный сюрприз этого необычайно печального дня.

Именно на этот день Эсмералда наметила окончательное завоевание Гумы и отменять его не собиралась.

— На этот раз он не устоит передо мной и утешится в моих объятиях, — сказала себе Эсмералда.

Руфину купил облюбованное ею платье, она надела его и сочла себя достойной самого короля. Затем она придирчиво осмотрела себя в зеркале и решила, что станет ещё привлекательнее, если подведёт глаза, подрумянит щёки, накрасит губы. «Он и думать забудет о кислой простокваше», мечтала она, наводя красоту.

План действий у неё сложился давно. Она попросила Гайде шепнуть Гуме, что на его лодке мелькнула подозрительная тень, а всё остальное уже было её личным делом.

Едва услышав о чужом человеке на своей лодке, Гума бегом побежал к ней. Лодка была его единственным достоянием. Потеря лодки стала бы для него окончательной катастрофой. Неужели вор задумал её увести, воспользовавшись похоронами?

Вора на лодке Гума не обнаружил, он нашёл там Эсмералду. Но в каком виде! Посмотрев на неё, Гума хоть и кусал губы, но всё же, расхохотался.

— Ну и ну! Вид как у заправской портовой шлюхи! Ты с ума сошла, Эсмерадда?

Гума уже хохотал в голос, просто корчился от смеха, глядя на вульгарную глупую попугаиху.

— Ну, надо же учудить над собой такое?! — простонал он. — Что за дурь на тебя нашла?

Большего оскорбления, большего удара нанести он не мог. Эсмералде хотелось, и зарыдать, и поколотить это чудовище! Толстокожее, бесчувственное чудовище! И она накинулась на него с кулаками:

— Вот тебе! Вот тебе! Получай!

Гума насилу справился с расходившейся девицей.

— Тихое помешательство перешло в буйное, — констатировал он, схватив её в охапку. — А теперь марш отсюда! И чтобы ты больше никогда не показывалась мне на глаза в таком безобразном виде! Поняла?

Он вынес её с лодки, поставил на ноги и дал хорошего шлепка.

— Иди! Иди! Хорошо, что все тебя знают, никто не пристанет!

Эсмералда шла по набережной, глаза у неё зло блестели. «Погоди, Гума! Ты мне за всё заплатишь! Этого я тебе не прошу!» — повторила про себя она.

Эсмералда успела забыть, что назначила свидание Руфину. Он ждал её и не дождался. Отчаявшись, он отправился в «Маячок», надеясь там встретить Эсмералду. И встретил. Но лучше бы не встречал. Мало было ему Селминьи! Похоже, теперь и Эсмералда задумала идти по той же дорожке. Так вот для чего ей понадобилось платье! А он-то, дурак, ничего не понял!

Руфину подошёл к Эсмералде и так резко дёрнул её, повернув к себе, что платье затрещало по всем швам.

— Ты была для меня всем на свете! — сказал он. — Но такой я тебя знать не хочу! Ты потеряла мою любовь!

Повернулся и вышел. Но на эту потерю Эсмералда не обратила никакого внимания.

Ливия томилась, слушая пошлости сеньора Викториу Виану. Самодовольный партийный лидер на них не скупился. Для Ливии этот вечер был продолжением рабочего дня, и она честно трудилась, украшая разговор любезностями и улыбками, прикидывая про себя, как скоро можно будет отсюда уйти. Она и Алешандре обменивались понимающими взглядами, когда гость позволял себе очередную грубость, и всячески помогали её сгладить, словом, вечер можно было считать удачным. Особенно украшало его изысканное меню, хотя Адма была страшно недовольна Ондиной, которая посмела уйти на похороны, не доделав десерт.

Но, не дожидаясь десерта, Феликс увёл Виану в свой кабинет. Он с нетерпением ждал, что же скажет ему дорогой лидер.

— У меня не может быть соперников, — хвастливо заявил Виану, — на каждого более или менее видного человека есть досье, компромат, я могу убрать любого. А что касается выборов, то тебе стоит подождать годика четыре. На этот раз я решил поддержать другую кандидатуру.

Он ещё долго хвастался своими досье и в подтверждение даже пересказывал кое-какие факты.

Феликс слушал его внимательно. Друг оказался врагом, и его нужно было изучить, как следует. В кармане у Феликса был маленький диктофон, который он включал, как только Виану начинал говорить. Компрометирующего материала на партийного лидера за этот вечер накопилось немало. После десерта Виану долго не задержался. Проводив его, Феликс сообщил, что на поддержку этого человека ему рассчитывать не приходится. Ливия шепнула Алешандре, что ему лучше побыть с отцом, очевидно, им есть о чём поговорить, а она будет только мешать их мужскому разговору. Алешандре, согласившись, проводил её до дверей, и они простились.

До чего счастливой почувствовала себя Ливия! Она не шла, а летела по ночным улицам, внутри у неё всё пело: Гума! Её ждал Гума! Ещё несколько минут, и она его увидит!

Гума в самом деле её ждал. Он хотел рассказать ей всё, что случилось в этот несчастный день, поделиться своими бедами, облегчить душу…

— Поцелуй меня, — сказала Ливия.

И Гума позабыл обо всём, он обнял Ливию, и поцелуй их длился вечность. Потом он повёл её на свою лодку, которая была для него родным домом. И очнулись они, когда восходящее солнце превратило море в сияющее золото.

Утром Августа Эвжения отправилась проверять, на месте ли Леонтина. Она была уверена, что та не ночевала дома. В прошлый раз Леонтина, уйдя из дома, исчезла ровно на четыре года. Вполне возможно, что она исчезнет и на этот раз. Но нет, Леонтина мирно спала в своей кровати. Августе и в голову не могло прийти, что мирным сном сестры она обязана Освалду. У Леонтины была одна особенность: стоило ей выпить два-три бокала вина, как она непременно находила себе прекрасного принца, иногда на ночь, иногда на год, смотря по тому, каким был принц. Так было и на этот раз, она очаровала красивого рыбака, и они уже было отправились в странствие по пляжу, но им помешал Освалду. Он обегал весь город в поисках Леонтины и, наконец, нашёл её. Она не сразу согласилась вернуться домой. Да и рыбак был с этим не согласен. Но Освалду сумел отшить одного и убедить другую.

— Ты был моим идеалом мужчины, — сказала печально Леонтина, когда они медленно шли рядом по ночному городу. — Ты научил меня видеть, слышать, наслаждаться красотой мира. Чего ты только не умел в молодости! Как ты пел! Как играл на гитаре! Как остроумно шутил! Но не это было самым главным — у тебя было благородство и доброе сердце. Я была уверена, что твоя жизнь будет яркой и необыкновенно интересной. И что с тобой стало? Ты женился на Августе, и куда всё подевалось? Ни один из твоих талантов не понадобился. Ты влачишь жалкое существование, и на тебя больно смотреть! Правда, и моя жизнь не лучше…

— Леонтина! Ты была для меня всегда только маленькой девочкой. Я слишком поздно понял, что люблю тебя!

Признание во взаимной любви смутило этих не слишком молодых людей, они смолкли. Но жизнь чудесным образом переменилась. Они перестали быть одинокими людьми с несложившейся жизнью, они были любящими, у которых всегда есть надежда на лучшее.

Но Августа и не подозревала о свершившейся перемене. Зато обнаружила другую — в комнате не было Ливии. Она не ночевала дома! Факт этот страшно возмутил Августу. Ужасные мысли о беспутных рыбаках зашевелились в её голове. Но, немного подумав, Августа сообразила, что её умная племянница наверняка проснулась в объятиях Алешандре. Августа обрадовалась, что желаемое, наконец, свершилось, и тут же позвонила в дом Геррейру. К телефону подошёл Алешандре, и, не скрывая торжества, Августа попросила Ливию.

— Но её нет здесь, — ответил он. — Она ушла вчера вечером и что же, до сих пор не вернулась? Нужно немедленно начать розыск. Я сам займусь этим!

Смущённая Аугуста повесила трубку. Кажется, она поспешила…

Освалду принялся её ругать. Как она смеет вмешиваться в жизнь взрослой женщины? Почему Ливия должна перед кем-то отчитываться? Это её дело, где и с кем она проводит время.

Августа огрызнулась:

— Ливня должна думать в первую очередь не о себе, а о семье!

— Как ты, моя дорогая, — не без язвительности подхватил Освалду.

— Да! Как я! — воскликнула Августа.

Едва представив себе, что Ливия выкинула примерно такой же фортель, как её матушка, она едва не задохнулась, от гнева и возмущения. Неужели у неё никогда не будет денег, и она никогда не увидит Париж? Подлость, какая!

Освалду махнул на жену рукой. Она была неисправима!

Алешандре быстро сообразил, где ему искать Ливию. В нижнем городе! Он спустился на набережную и увидел плывущую в рассветных лучах лодку. А в лодке — Гуму и Ливию. Алешандре чуть не заскрипел зубами. Оглянувшись, он увидел девушку, которая смотрела вдаль таким взглядом, который способен был испепелить эту лодку, и тех двоих, что сидели в ней, счастливо, улыбаясь. Алешандре мгновенно сообразил, что эта девушка станет его союзницей. Эсмералда узнала сына префекта, и сердце её радостно затрепетало. Она поняла, что будет скандал. Немыслимый. Грандиозный. И от кислой простокваши останется мокрое место. Она и сама собиралась устроить Гуме скандал, который должен был быть таким же впечатляющим.

Алешандре прекрасно понял состояние девушки, но у него было другое представление о том, как им обоим следует вести себя в данной ситуации.

— Как тебя зовут? — обратился он к девушке.

— Эсмералда, — ответила она. — А ты Алешандре Геррейру. Правильно?

— Да. Пойдём куда-нибудь и спокойно побеседуем. Мне кажется, нам есть о чём поговорить.

— А эти? — мотнула головой Эсмералда в сторону счастливой парочки.

— Вот о них-то мы с тобой и поговорим, — пообещал Алешандре. — Пойдём быстрее, они не должны нас увидеть.

Это Эсмералде понравилось, и она вслед за Алешандре быстро свернула в боковую улочку.

— Ты, кажется, невеста Гумы? — спросил он.

На этот раз Эсмералда не стала врать. Она опустила голову и честно призналась:

— Нет, я иногда говорю так, но мы не обручены. — Потом Эсмералда взглянула в глаза Алешандре и добавила: — Гума — мужчина моей жизни. Я хочу стать не его невестой, а его женой.

— Именно поэтому ни ты, ни я не будем устраивать скандал. Мы будем действовать хитрее? Нам нужно разлучить их навсегда. Ты согласна?

Согласна ли была Эсмералда? Да она отдала бы всё на свете, чтобы так оно и случилось. Лицо её просветлело, и Алешандре понял, что обрёл такую помощницу, о какой можно только мечтать.

«Ты будешь моей, Ливия! — мысленно поклялся Алешандре. — Я сделаю для этого всё!»

Глава 15

Дулсе, узнав о несчастье, которое свалилось на Гуму, очень расстроилась. И расстроилась не из-за денег, а из-за ребят, из-за дела, которое так хорошо началось и теперь неизвестно, чем кончится. Денег на второй грузовик набрать было невозможно. А тут ещё смерть Жака, несчастная беременная Жудите, сирота Пасока…

Сердце её разрывалось от горя. И как всегда в тяжёлые минуты, она искала прибежища у Родригу, который тоже тяжело переживал свалившееся на нижний город несчастье. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, ощущая, как ненадёжно человеческое благополучие, как хрупка человеческая жизнь… Внезапно Родригу притянул к себе Дулсе и крепко обнял её.

— Радость моя! — сказал он, — я не хочу тебя потерять! Ни за что на свете!

Дулсе, сама себе не веря, прижалась к любимому: неужели Родригу оттаял? Неужели он больше не будет бежать от неё, отгораживаться, прятаться?

— Я, кажется, могу стать самой счастливой женщиной на свете, — прошептала она.

— Неужели самой счастливой? — переспросил Родригу.

— Да, — подтвердила Дулсе.

— А ты поедешь ко мне? — спросил Родригу.

— Да, — обрадованно согласилась Дулсе. — И останусь!

Эту ночь она провела у Родригу. Сколько лет она мечтала об этой ночи! Но реальность превзошла все её ожидания. Никогда в жизни у Дулсе не было такого нежного, страстного, внимательного мужчины. Он откликался на малейшее её движение, прикосновение, едва слышный вздох.

— Как только мы познакомились, я мечтал о тебе, — признался он ей.

— Сколько же мы потеряли времени! — с невольным сожалением проговорила она.

— Больше мы его терять не будем! — твёрдо произнёс Родригу.

Поутру они никак не могли проснуться, а потом оба страшно спешили, чтобы не опоздать на работу.

— Нас поймут! — смеялся Родригу.

— Дети?! — в притворном ужасе спросила Дулсе. — Не пугай меня!

— А что будет вечером? — спросил Родригу.

— Ты придёшь к нам и торжественно попросишь моей руки, — заявила Дулсе.

— И ты мне не откажешь?

— Попроси и узнаешь, — строго ответила она, и оба они снова расхохотались.

Все пациенты Родригу поняли, что в жизни доктора произошло что-то необычайно счастливое: глаза его сияли, и он был намного рассеяннее, чем обычно. Поднимал глаза, близоруко щурился, улыбался, а потом с извинением повторял свой вопрос.

— Наверное, поладил, наконец, с учителкой, никак в себя прийти не может, — толковали старушки в очереди, потому что весь нижний город, и прежде всего женское его население, с сочувствием следили за развитием романа учительницы и доктора. Надо сказать, что только доброта и бескорыстие Родригу уберегли его от неприязни молодых рыбачек. Они обожали свою Дулсе и осуждали доктора за то, что он такой рохля. Старушки были более снисходительны.

— Пошли им Бог счастья и деток побольше, — толковали они, сидя в очереди. — Такие хорошие люди заслуживают и в жизни самого хорошего.

Дулсе после занятий летела домой как на крыльях.

— Амапола! Я выхожу замуж за Родригу! — выпалила она с порога.

— Вот это новость! — обрадованно отозвалась Амапола. — Иди пить кофе и всё-всё мне расскажешь.

Дулсе всё рассказала с наслаждением.

— Ты понимаешь, что нам незачем больше расставаться? — спросила она.

— Ну, ещё бы! — восторженно воскликнула Амапола. — Сейчас я позову Венансиу, и мы приготовим чудесный ужин в честь вашей помолвки.

Амапола недаром слыла самой элегантной женщиной Порту-дус-Милагрес, она стремилась к этому и этого добилась. И точно так же она обожала изысканные домашние праздники с экзотическими блюдами-сюрпризами, маленькими подарками и великолепной сервировкой.

— Я тебя не подведу, Дулсинья, — пообещала она, — наш праздник будет верхом совершенства!

Амапола всегда помнила своё сиротское, нищее прошлое и вознаграждала себя всеми радостями обеспеченной богатой жизни. Свою сестру Адму она боготворила. В её глазах та была самой умной, самой великолепной и самой доброй женщиной на свете. Амапола подчинялась ей без рассуждений, не задумываясь и с удовольствием. В остальном Амапола с той же безоглядностью следовала велениям своего сердца, чаще всего добрым, иногда сумасбродным, а изредка и злым. Зато когда она бывала злой, обиженной, недовольной, весь дом погружался в траур. Все ходили на цыпочках, говорили шёпотом и ждали, когда же, наконец, чёрная полоса минует и раздастся голос хозяйки, требующий подать ей вкусного сока и свежих булочек.

Главным помощником Амаполы во всех её кулинарных и прочих затеях был Венансиу. Он обожал готовить необыкновенные блюда, а обыкновенным придумывал необычные названия.

Когда Родригу с огромным букетом роз пришёл вечером к Дулсе, весь дом семейства Феррасу празднично светился. Красиво убранный стол радовал глаз. Сияли и хозяйка дома, и Дулсе. Отасилиу подумал, что давно уже не было у них в доме так радостно. И вдруг лицо Амаполы вытянулось. В дверь, весело улыбаясь, вошёл Фред, Ана Беатриса и ещё одна девушка.

— Познакомься, мамочка, с моей подругой, — громко закричала Ана Беатриса, — её зовут Луиза!

— Очень приятно, — кисло проговорила Амапола, потому что ей было совсем неприятно. Она прекрасно знала эту незнакомку, которая была подругой не Аны, а Фреда. Той самой девочкой из нижнего города, с которой они с Отасилиу запретили сыну встречаться. А он мало того, что встречался с ней вопреки их запрету, так ещё и в дом её привёл! Но Амаполе не хотелось портить праздник, и она пригласила Луизу войти. Луиза чувствовала себя неловко. Ей не слишком по душе была вся эта история, которую задумали и осуществили Фред и Ана. Главным действующим лицом в ней была Ана. Девчонка-подросток изнывала от желания участвовать во взрослой жизни. Она прекрасно видела, что её брат влюблён, видела, что отношения с его девушкой развиваются непросто, и страстно желала участвовать в этом романе, стать в нём одним из действующих лиц. Фред отмахивался от неё, но Ана продолжала предлагать свою помощь.

— Твоя Луиза станет моей подругой, и это очень упростит дело, — твердила она брату.

Поначалу Фред только сердился на сестру, считая, что малявка суётся не в своё дело. Он сам со всем разберётся. И действительно, для того, чтобы вновь начать встречаться с Луизой, помощь сестры ему не понадобилась. Несмотря на запрет отца, несмотря на отказ Луизы с ним видеться, он бродил вечерами вокруг её дома и постоянно попадался ей на дороге утром. В конце концов, они заговорили и снова признались друг другу в любви. Фред охотно рассказывал Луизе о своём доме, о праздниках, которые устраивала его мать, и девушке жизнь Фреда, да и вообще всех богатых людей, стала казаться раем.

— Вот бы мне посмотреть на их дом хоть одним глазком! — мечтала она. — Побывать бы у них на празднике!

Известие об очередном празднике вновь повергло её в мечтательность, и она даже вслух поделилась своей мечтой с Фредом.

— Нет ничего проще, — заявил он, — Придём вместе, и всё. Договорились?

Луиза задумалась и не ответила ни «да», ни «нет». Когда Фред рассказал сестре о приглашении Луизы, Ана Беатриса вновь предложила свои услуги.

— Я знаю, что и мама, и папа не хотят, чтобы ты встречался с этой девушкой. У тебя могут возникнуть неприятности. А если это будет моя подруга…

На этот раз Фред оценил выгодность предложения сестры и согласился. Обман не обнаружился бы, если бы Амапола не видела несколько раз Фреда и Луизу, гулявшими по городу, трогательно держась за руки. При виде Луизы сердце у Амаполы сжалось, настроение испортилось.

Зато увидев Луизу, обрадовалась Дулсе.

— Как я рада тебя видеть, — воскликнула она. — Познакомьтесь с дочкой моей любимой подруги Риты!

Луизе сразу стало легче. Дулсе посадила Луизу рядом с собой, и они стали наслаждаться экзотическими блюдами, которые приготовили Амапола с Венансиу. Рядом с Дулсе Луиза почувствовала себя куда увереннее, и ей вправду почудилось, что эти люди живут в раю. Амапола прекрасно видела, как разгорелись у простушки глаза, и это только настроило её против Луизы. Но до поры до времени она скрывала свои чувства, громко и заливисто смеясь шуткам Родригу, который был в ударе, легко вёл разговор и смотрел влюблёнными глазами на Дулсе.

Обед прошёл очень весело, а после обеда Отасилиу увёл Родригу к себе в кабинет.

Родригу стал очень серьёзным и торжественно произнёс:

— Я знаю, что вы, сеньор Отасилиу, заменили Дулсе отца и поэтому обращаюсь к вам. Я люблю Дулсе, я проверил своё чувство и вам первому сообщаю о том, что мы намереваемся с ней пожениться, и как можно скорее. Поверьте, я сделаю всё, чтобы Дулсе была со мной счастлива.

Не менее серьёзным стал и Отасилиу.

— Вы правы, заговорив о женитьбе именно со мной. Я действительно заменяю, Дулсе отца, судьба её мне небезразлична. Вы мне очень по душе, Родригу. Весь нижний город вас боготворит. Вы спасли не одну жизнь. Зная самоотверженность Дулсе, я считаю, что вы подходите друг другу.

Родригу уже широко улыбнулся, готовясь чуть ли не обнять Отасилиу, но тот жестом остановил его.

— Вы меня не дослушали. Я пока просил бы вас не торопиться с браком, так как многое в вашей жизни мне непонятно. Я даже думаю, что тут существует какая-то тайна, и хотел бы знать, какая именно. Я не имею права рисковать счастьем своей сестры.

Родригу на секунду опустил голову, потом поднял её и посмотрел Отасилиу в глаза:

— Я могу сказать вам только одно, в моей жизни не было, и нет ничего позорного и постыдного. Думаю, что счастье Дулсе для меня гораздо важнее, чем для вас, человека семейного, заботящегося о своей жене и детях. Именно думая о счастье Дулсе, я предложил ей руку и сердце и получил положительный ответ. О том, как скоро мы поженимся, будет решать Дулсе. И для неё ни одной тайны в моей жизни не будет.

— Вы обиделись на меня, и напрасно, — начал Отасилиу. — Я сказал только то, что думал, а это немалое достоинство. Мне кажется, что камни за пазухой — дело гораздо более опасное. Разумеется, всё будет решать Дулсе, она давно уже совершеннолетняя и вправе распоряжаться собой. И я рад, если для неё нет в вашей жизни тайн, и она готова выйти за вас замуж. Пойдёмте к нашим милым дамам, они, я думаю, нас заждались.

Именно в этот миг Родригу дал себе обещание рассказать Дулсе о той несчастном стечении обстоятельств, которое привело его в Порту-дус-Милагрес и которое со временем могло окончиться весьма печально.

История была проста и трагична, как многие житейские истории. Однажды к Родригу в клинику привезли девушку, которая несколько дней назад сделала криминальный аборт и не призналась в этом родителям. К Родригу она поступила в тяжелейшем состоянии, спасти её не удалось. Безутешные родители обвинили Родригу в смерти дочери, а он не сумел убедить их в том, что не имел никакого отношения к тому криминальному аборту. В клинике разразился скандал, Родригу лишили права на врачебную деятельность, и ему грозило тюремное заключение. Но он бежал из Рио-де-Жанейро, не дождавшись суда, приехал в Порту-дус-Милагрес и снова стал лечить людей, хотя в любую минуту мог попасть под арест.

— Ты можешь не выходить за меня замуж, Дулсе, — ласково сказал он. — Мы можем и дальше с тобой просто встречаться. Я полюбил тебя с первого взгляда, но думал, что смогу уберечь от своей любви. Теперь я вижу, что был не прав. Любовь сильнее нас, и она даёт силы жить. Но выходить за меня замуж совсем не обязательно.

— Я хочу быть с тобой и в радости, и в беде. Это и есть моё счастье. Другого я для себя не представляю. Я непременно выйду за тебя замуж. И хочу это сделать как можно скорее.

Две половинки встретились, они стали единым существом, и разделить их уже было невозможно.

Глава 16

Феликс очень серьёзно взялся за свою предвыборную кампанию. Уничтожив грузовик, он не сомневался, что голоса причала ему обеспечены. Да и как иначе? Кто, как не он, будет спасителем рыбаков? Немного подумав, Феликс сделал широкий жест: он сам отправился к Гуме. «Сильный всегда великодушен», — решил про себя Феликс.

— Я заплачу твои долги, — сказал он молодому человеку.

— А чем придётся мне платить вам? — спросил Гума.

— Ты в трудную минуту помог мне, я в трудную минуту помогаю тебе, — обтекаемо ответил Феликс. — Долг платежом красен.

— Вы мне ничего не должны, — резко ответил Гума. — А я менять кредитора не намерен. Какая мне разница, кому выплачивать долги? Лучше я буду платить тем, перед кем имею обязательства.

Железная логика Гумы произвела впечатление на Феликса. Он рассчитывал совершенно на другую психологию, а противник оказался куда крепче. Значит, придётся дожимать.

— Я могу вытащить тебя из ямы, — снова повторил своё предложение Феликс. — Я могу дать тебе денег.

— И я стану вашим должником? Буду обязан голосовать за вас или делать ещё что-нибудь по вашей указке? Не пройдёт. Меня нельзя купить, сеньор Феликс. Вы не свяжете мне руки своими деньгами, своими благодеяниями. Дороже всего я ценю свободу действий. Нам больше не о чем разговаривать, сеньор Феликс! Прощайте!

Феликс был взбешён.

— Когда будут увозить за долги его лодку, позови меня посмотреть, — сказал он Эриберту. — Я думаю, этот заносчивый всё-таки сломается.

— Не сомневаюсь, — поддакнул Эриберту. — Лодка досталась ему от отца. Да и вообще, что за рыбак без лодки?

— Ну что ж, тем лучше, — потёр руки Феликс, — мы ещё будем верёвки вить из этого Гумы!

Он отпустил Эриберту и отправился к Адме, чтобы напомнить: через неделю они отправляются на конгресс партии, где должны будут, во что бы то ни стало одержать верх над лидером партии Виану.

— Позаботься о туалетах, дорогая! Ты должна быть там самой элегантной женщиной. В том, что ты будешь самой красивой, я не сомневаюсь.

— Спасибо за комплимент. Ты можешь на меня положиться, — ответила с улыбкой Адма.

Алешандре, который заглянул к матери, застал её за разборкой платьев. Он побледнел от ярости.

— У тебя в голове одни тряпки, — процедил он. — Как ты смела не сказать мне, что Ондина потеряла сына?

— Мы принимали высокопоставленного гостя, — очень сухо ответила Адма. — Нам было не до посторонних.

— Посторонних?! — У Алешандре запрыгали губы. — Это ты мне посторонняя, а Ондина — мать! Ты никогда не могла простить мне любовь отца, за это меня и возненавидела.

— Какая глупость! — поджала губы Адма. — Отец испортил тебя своим безудержным баловством, поэтому ты так разговариваешь с матерью. А в любви отца я не сомневаюсь, он любит меня больше всех.

— Я бы на твоём месте не был так самоуверен, — бросил на прощание Алешандре и вышел.

Он отправился к матери только потому, что не застал Ондины, которую хотел обнять и утешить. Бедная Ондина, что же она переживает, потеряв своего Жака? Алешандре хотел сказать старой няне, что он с ней, что он понимает, как ей больно. Нет, он не надеется заменить ей сына, но она всегда может рассчитывать на его поддержку.

Ондина сидела у постели больного Пасоки. Мальчик метался в жару, бредил, ему чудилось, что они с отцом ловят рыбу. И Ондина молилась, чтобы Пасока остался с ними, чтобы не ушёл в страну Еманжи.

Болезнь внука совсем раздавила несчастную Ондину. Она сидела и плакала. А ведь шла она сюда, чтобы ободрить невестку, сказать, что за время службы у Геррейру скопила порядочную сумму денег и все их отдаст Жудите и внукам. Пусть Пасока учится, он такой способный, такой талантливый! Денег хватит, Жудите нечего бояться, она может спокойно растить своих детей, а там видно будет. Но беда, как известно, не ходит одна…

Родригу осмотрел, послушал мальчика, прописал жаропонижающее, сказал, что будет заходить. Болезнь Пасоки была необычной, и доктор не спешил ставить диагноз.

Дело в том, что в нижнем городе был не один такой больной. Болело несколько детей из класса Дулсе, в котором учился и Пасока. И можно было бы предположить, что это какая-то неведомая инфекция. Но точно с такими же симптомами обратилась к Родриго и Селминья. И ещё несколько молодых женщин.

Бабау очень обеспокоила болезнь Селминьи.

— Ты понимаешь, что я не могу держать у себя больную. Это вредит репутации заведения, — сказал он Гайде. – Через день срок нашего договора истекает, и продлевать его я не буду. Подыщи для неё ещё какое-нибудь помещение.

Гайде всплеснула руками: как же так? Не может же он выставить на улицу больную девушку?

— Девушка заболела только вчера, — неумолимо продолжал Бабау, — я пустил её на две недели, потому что вообще никого не пускаю к себе с её профессией. Но она не потрудилась позаботиться и найти себе другую квартиру. Пусть пеняет на себя! Мне её комната нужна для нового постояльца. Я нанял себе помощника, и он будет жить в этой комнате.

Гайде побежала к Рите, Рита стала упрашивать Руфину, чтобы он помирился с сестрой, и Селминья смогла бы как прежде жить с ним под одной крышей. Руфину же отказался наотрез.

— У меня нет сестры, — твердил он. — Она причинила мне столько горя, что я видеть её не хочу.

«У тебя нет брата, бедная моя девочка, — думала Рита, — но у тебя есть мать, и она не покинет тебя в беде».

— Шику, — сказала она мужу, — я вырастила Гуму, Руфину, Селму и Луизу. Все эти дети для меня как пальцы на руке. Отруби один палец, и я останусь инвалидом. Ты понимаешь меня?

— Да, я понимаю тебя, Рита, — ответил Шику.

— Сейчас хуже всех Селминье, она больна, у неё нет крова, нет денег, я возьму её к нам и буду выхаживать, — твёрдо заявила Рита.

— А ты подумала о Луизе, она — девушка на выданье, ты за неё не беспокоишься? — спросил Шику.

— О чём ты говоришь, Шику? Нас тут все знают и все поймут, на Луизе это не может дурно отразиться. Доброе сердце никому и никогда ещё не вредило.

— Поступай, как считаешь нужным, Рита. Я тебе перечить не буду, — сказал Шику.

Так Селминья, сама того не подозревая, вернулась в родной дом, в объятия своей матери. А в освободившуюся комнату нового постояльца привёл ни кто иной, как полицейский. Дядюшка Бабау не знал, что ему и думать, когда увидел симпатичного молодого человека, который шествовал в сопровождении жандарма.

— Хорошенькое дело! То проститутка, то мошенник или вор! Прекрасная репутация будет у моего заведения!

Он уже приготовился отказать негодяю и в жилище, и в должности бармена, но, узнав всю его историю, расхохотался.

А дело обстояло следующим образом. Эзекиел Баруда, служивший барменом в клубе авиационной части, никак не мог усвоить военную субординацию, имел из-за этого множество неприятностей и решил сменить место работы. Он прочитал объявление дядюшки Бабау, позвонил ему, договорился, рассчитался в своём клубе и пустился в путь. В Порту-дус-Милагрес он прибыл на рассвете, и, ожидая удобного времени, чтобы отправиться к дядюшке Бабау, бродил по городу. Что удивительного, если ему захотелось писать? Он нашёл местечко поукромнее, среди кустиков, пописал, но штаны застегнуть не успел, потому что в него с громким криком вцепилась девица в ночной рубашке. Она орала благим матом, зовя на помощь, словно он совершил бог весть какое преступление. Девицу он даже разглядеть не смог, потому что изо всех сил старался вырваться из её цепких ручек. Но картина была впечатляющей: девица в ночной пижаме и он, почитай, без штанов. Соседи проснулись первыми и стали урезонивать девицу.

— Негоже, Женезия, так вцепляться в молодого человека. Лучше его отпустить.

— Ни за что! — отвечала девица по имени Женезия.

— Тогда веди его в дом и делай там с ним, что задумала, — предлагали соседи. – Кричать-то зачем, дело ведь житейское!

Тут пресловутая Женезия полила их отборной бранью за дурные мысли и заявила, что молодой человек совершил преступление против нравственности, пописав у неё под окном, она этого так не оставит, сдаст его в полицию, а спущенные штаны предъявит как вещественное доказательство.

— Что ж ты, бедная, не спала? – посочувствовали ей соседи. — Будь этот паренёк у тебя под боком, и сон был бы крепче, и писал бы он, где следует. Забери-ка ты его лучше себе, полицейскому он ни к чему.

Но и на это предложение девица ответила руганью.

Тут и полицейский появился.

— Конечно, я его заберу, — сказал он, — только если вы, милая девушка, его отпустите.

Он так сказал, потому что девица хоть и ругалась, но прижимала Эзекиела довольно крепко и чувствительно, и сам Эзекиел стал беспокоиться, как бы помимо воли ему не захотелось чего лишнего.

Женезия помедлила и отпустила его. По дороге Эзекиел объяснил полицейскому, что должен явиться в «Звёздный маяк» к Бабау. Тот его и привёл.

— Нужен он вам? — спросил полицейский.

— Если он девиц портит, не нужен, — сказал Бабау. — У меня дочка на выданье. Зачем он мне?

— Клянусь, если речь обо мне, то ваша дочь умрёт девственницей, — поторопился вставить своё слово в разговор Эзекиел.

Бабау посмотрел на него и рассмеялся, парень показался ему симпатичным, и он махнул рукой полицейскому, чтобы тот отпустил его.

Так Бабау обзавёлся долгожданным помощником-барменом, который оказался мастером на все руки, но главное его мастерство состояло в умении играть в карты.

Ночной, а вернее, утренний скандал не мог остаться тайной, раз принимали в нём участие все соседи. Больше всего он огорчил Эпифанию.

— Когда я буду сама префектом, то займусь городским благоустройством, — сказала она Деодату, — но в первую очередь мне нужно заняться Женезией.

И она пошла к своей дорогой доченьке, которая после бессонной ночи, наконец, заснула, но металась в кровати, явно охваченная любовным пылом.

— Будь ты неладна, — обругала Эпифания Августу Эвжению, — заморочила голову моей девочке, а ей самое время найти себе хорошего паренька.

Женезия открыла глаза и тут же сказала:

— Мне надо молиться, мама! Я должна бороться с дьяволом! Вот увидишь, я его одолею!

— А мне кажется, тебе нужно немного подумать о себе, — заговорила Эпифания, присаживаясь на край кровати. — Целыми днями ты чистишь, моешь, убираешь. Мне больно на тебя смотреть. Мы могли бы нанять служанку, и она делала бы эту работу. У тебя появилось бы время, и ты…

— Я бы молилась тогда с утра до ночи, — подхватила с фанатичным блеском в глазах Женезия.

— Господь долготерпелив, мы все это знаем, дочка. Но не стоит докучать ему, а то, и он может утомиться. Мне кажется, что нам нужно быть потише и поскромнее. Вот если бы ты завела подружек, друзей, проводила время повеселее, а потом нашла себе по сердцу мужа и рожала деток, то Господь бы тебя одобрил.

— Никогда я не пойду по свинскому пути Сокорриньи! — непримиримо объявила Женезия, и Эпифании пришлось опять уйти ии с чем.

Но мысль о служанке запала ей в голову. Если Эпифания станет префектом, то ей уж совсем будет некогда заниматься домом, и пусть у них будет надёжная помощница, на которую можно будет положиться.

Деодату не возражал против служанки.

— Представляю себе, как ты будешь занята, моя сирена, — сказал он. — Я буду только рад, если кто-то снимет лишний груз с твоих плеч.

Эпифания поручила Бабау подумать, кто бы мог помочь ей по хозяйству. А Гума, увидев энергичную привлекательную женщину, разговаривавшую с дядюшкой Бабау, узнал в ней заместителя префекта и вдруг подумал, что мог бы обратиться за помощью к ней. Кто, как не городские власти, заинтересованы в том, чтобы вверенное им население имело заработок и платило налоги? Почему бы префектуре не дать рыбакам ссуду, на которую они купили бы рефрижератор и продолжали бы продавать рыбу?

Мысль была неожиданной. Её следовало продумать. Перед Гумой забрезжила надежда, возникла какая-то перспектива. Кто знает, может, он даже сумеет выкупить свою лодку «Валенте», которую заберёт у него Зе де Бомба в уплату за погубленный грузовик, как это было записано в договоре? Зе де Бомба должен был приехать на днях и забрать «Валенте». Гума смирился с потерей или делал вид. На пристани только и разговоров было что о «Валенте». Гуме и владельце грузовика. Дошли эти разговоры и до Ливии. Она не поверила своим ушам, разыскала Руфину и как следует, расспросила его. Тот не стал ничего скрывать. Ливия была потрясена. «Валенте», «Храбрец», — это название запечатлелось в её памяти с того самого мига, когда она прощалась с жизнью и Гума её спас. А потом «Валенте» стала для них колыбелью их любви, домом, землёй обетованной, островком счастья. Неужели можно лишиться «Валенте»? Никогда! Со свойственной ей решительностью Ливия отправилась к Феликсу и попросила у него взаймы требуемую сумму денег, которая была, прямо скажем, не маленькой. Однако Феликс тут же полез в карман за ручкой и выписал чек.

— Спасибо! – просияла Ливия. – Я отдам. Очень скоро. Деньги мне нужны, чтобы…

— Зачем мне знать, для чего тебе нужны деньги? Нужны, и всё. Этого для меня достаточно!

Ливия готова была расцеловать щедрого Феликса, и он это понял. Они обменялись красноречивыми взглядами, и Ливия полетела на причал. Она успела вовремя. Гума как раз собирался передать бумаги на «Валенте» владельцу погибшего грузовика.

— Гума! На два слова! – крикнула Ливия.

Когда он подошёл, она сунула ему деньги.

— Мы не можем расстаться с «Валенте», — сказала она. – Не можем! Ты меня понимаешь?

Гума улыбнулся, взял деньги и отправился к Зе.

Издалека за этой сценой наблюдал Эриберту.

Глава 17

На конгресс партии Феликс уезжал в прекрасном настроении. Узнав, что Гума не расстался со своей лодкой, он не огорчился, не расстроился. Он понял, для кого брала у него деньги Ливия, и про себя посмеялся. Когда в дело вмешивается женщина, мужчина становится уязвимым. Они с Алешандре выиграют свою игру. У них есть ещё время. Ливия у них в руках, поэтому Гума рано или поздно сдастся. А когда с Гумой будет покончено, покорится и Ливия. Словом, судьба снова была на стороне Феликса. Он предвкушал и свою победу над Виану, кассета и диктофон были самой большой драгоценностью, которую он вёз на конференцию. Поездка обещала быть триумфальной, и они с Адмой были в том весёлом и даже несколько шаловливом расположении духа, которое зачастую сопутствует отдыхающим на каникулах.

Первое, что они сделали, расположившись в своём роскошном номере, — это заказали бутылку шампанского и решили заняться любовью.

— Спрячь кассету в сейф, — сказала Адма. – Не с собой же её носить.

— Конечно, конечно, — согласился Феликс.

В дверь постучали, и официант вкатил столик с шампанским и бокалами.

— Может быть, лёгкую закуску? — предложил он.

— Понадобится, позвоним, — отозвался Феликс.

Адма отправилась в душ, тут же постучалась горничная и принесла ешё несколько полотенец. Потом она снова постучалась в дверь и предложила душистые салфетки.

— Комфорт может быть утомительным, — отметил Феликс. — Больше нас не беспокойте, мы хотим отдохнуть с дороги.

— Извините, — прошелестела горничная и исчезла.

Со своими полотенцами и салфетками она проскользнула в номер сеньора Виану и тихонько сообщила ему, что Феликс Геррейру спрятал в сейф диктофон, очевидно, с кассетой.

Виану насторожился. Чёрт возьми! Неужели этот Феликс так нагл и самоуверен, что позволил себе записывать то, что сенатор Виану наговорил во время их разговора наедине?! Но скорее всего так и есть! А наговорил он немало. Он хотел запугать и поставить на место выскочку-кандидата, показать, в чьих тот руках. Но в результате скомпрометировал себя, дал Феликсу в руки материал, который, если его обнародовать перед членами партии, погубит Викторию Виану. Он же лидер партии, а не агент сыска!

Виану расхаживал по номеру, раздумывая, как ему поступить. Потом вызвал своего помощника и распорядился немедленно связаться с человеком по имени Кирайю.

— Созвонись, закажи билет на самолёт, я буду ждать его завтра. Он мне нужен. Феликс оказался куда опаснее, чем я думал!

— Слушаюсь, займусь немедленно, — отозвался помощник.

Он прекрасно знал, кого вызывает к себе босс, — предстояла операция по вскрытию сейфа. Лишнего объяснять ему было не нужно. Он понимал хозяина с полуслова. Понял он и то, что теперь ему предстоит слежка за Феликсом Геррейру.

Специалист по сейфам прибыл в назначенный срок. Виану пригласил Феликса и Адму на ужин, за это время Кирайю вскрыл сейф и забрал из него диктофон.

Руки Виану дрожали, когда он принимал от Кирайю диктофон. А когда прослушал кассету, то покрылся холодным потом. Не заполучи он эту кассету, его дни как партийного лидера были бы сочтены. Но теперь он был вновь на коне. И как же он ненавидел Феликса Геррейру! Нет, не бывать ему губернатором. Никогда! Ни за что!

Адма с Феликсом вернулись после ужина с Виану в номер, они были слегка под хмельком и в прекрасном настроении. Завтра или послезавтра должен был наступить их звёздный час. И в предвкушении своего триумфа они веселились: пересказывали друг другу слова Виану, копировали его мимику, жесты и, представляя, как он поведёт себя при разоблачении, буквально катались от хохота. Феликс покрепче прижал к себе хохочущую Адму и стал целовать её. Он почти раздел её, но она вдруг вырвалась из его объятий и побежала к сейфу.

— Скажи мне шифр, — потребовала она. — Мы будем любить друг друга под разоблачения Виану. Ты не представляешь, как это будет пикантно!

Она открыла сейф и замерла: он был пуст!

И Адма, и Феликс мгновенно протрезвели.

— Теперь мне понятна любезность нашего дорогого лидера, — прорычал Феликс. — Но он не знает, с кем имеет дело. Он заплатит мне сполна по всем счетам!

На следующий день он подкараулил помощника Виану, что было, прямо скажем, совсем несложно, потому что, тот так и вился вокруг Феликса.

— Что ты хочешь за то, чтобы вернуть мне кассету? — спросил его Феликс. — Ты ведь понимаешь, что я имею все шансы стать губернатором.

— Доходное место в кабинете и кругленькую сумму на подкожном счёте, — мгновенно ответил помощник, которому было поручено уничтожить плёнку, но он её, разумеется, ие уничтожил.

— Деньги ты получишь тотчас же, как плёнка будет у меня. Я никогда не обманываю, — сказал Феликс.

Не прошло и часа, как помощник вернул ему плёнку. Но Феликсу этого показалось мало, ему хотелось как следует развлечься.

— Тряхнём стариной, Адма, — предложил он. — Повторим трюк, который так радовал нас в Испании и Португалии.

— Охотно, — согласилась жена.

Через полчаса в элегантном и весьма соблазнительном наряде Адма уже стучалась в номер Виану.

Он пригласил её в номер, но смотрел на неё с недоумением. Эта женщина, осмелившаяся прийти к нему в такой поздний час, вовсе не принадлежала к породе ночных бабочек. Так что же ей надо?

— Я узнала, что мой муж приготовил для вас компрометирующий материал, — начала Адма. — Он записал всё, что вы говорили, на диктофон и собирается обнародовать плёнку на конгрессе. Но я не могу этого допустить.

— Почему? — с интересом осведомился Виану.

— Вы произвели на меня слишком большое впечатление, — потупилась она. — Мне кажется, только вы можете быть лидером нашей партии. Мой муж слишком нетерпелив. Он вполне может подождать. Он действует необдуманно и губит свою карьеру.

— А вы, однако, очень неглупая женщина. — Виану окинул её взглядом, и на этот раз в нём сквозил совсем иной интерес. — Неглупая и привлекательная. Ваш муж действительно погубил свою карьеру, потому что плёнка давным-давно у меня, больше того, её вообще не существует, так что ни вам, ни мне бояться нечего. Ваш муж – политический труп. Но вы можете поддержать его жизнь в политике.

Виану подошёл и провёл рукой по её обнажённому плечу, по груди, прижал к себе и, уже тяжело задышав, сказал:

— Ну, не томи меня. Пошли в постельку!

Адма слегка подалась в сторону спальни, отвечая и не отвечая на все более дерзкие ласки Виану.

— Идём, идём, так и быть, я не стану публично позорить твоего мужа, обнародовать его досье.

Адма ещё на шажок подвинулась к спальне. И тут у неё в маленьком карманчике зазвонил мобильник.

— Да, Феликс, да. Я проснулась от головной боли и вышла немного подышать воздухом. Буду в номере минут через пять.

— Мы продолжим наш увлекательный разговор, — с многообещающей улыбкой сказала она. — Но если через пять минут меня не будет на месте, Феликс взорвёт гостиницу.

Виану полапал её на прощание и отпустил. Он уже не сомневался, что это очередная провокация, и даже понял, с какой целью. Хорошенькая парочка, настоящие мошенники!

На следующий день в номер к Виану заглянул Феликс и попросил одолжить ему рубашку.

Предлог был настолько нелеп, что Виану разозлился. Привлекательность жены Феликса была не так велика, чтобы ради неё он стал терпеть постоянную дерготню. С Феликсом нужно было кончать, и кончать немедленно. Он явно переходил все границы.

— Я сейчас посмотрю, есть ли у меня ещё свежие, — издевательски протянул Виану, усаживая Феликса в кресло.

Феликс вальяжно развалился и включил свой диктофон. Виану услышал собственный голос, рассказывающий о досье на всех ведущих членов партии.

— У меня есть и вторая плёнка, — лениво сообщил Феликс. — А помощник у вас дерьмо. Вы плохо выбираете людей, Виану. Вам нужно дружить со мной. Я не подведу.

Виану понял, что этот раунд в политической игре он проиграл.

— Сожгите при мне плёнку, и я поддержу вашу кандидатуру.

— Я сожгу обе и в вашем присутствии, как только вы объявите меня кандидатом на выборы от нашей партии.

В этот день на заседании конгресса Виану переговорил со всеми ведущими лицами партии, предлагая кандидатуру Феликса, который стоял рядом и предлагал деньги на развитие всевозможных проектов, имеющихся у этих деятелей. К вечеру вопрос был согласован и решён. На следующем утреннем заседании Феликс стал кандидатом в губернаторы, а вечером в присутствии Виану, предварительно дав ему прослушать плёнки, уничтожил их.

Больше в конгрессе Феликс не участвовал, он собирался совершить небольшое турне и провести серию встреч с избирателями, намереваясь прикинуть, какие ему понадобятся средства, чтобы стать не только кандидатом в губернаторы, но и губернатором. Предварительным этапом избирательной кампании он был доволен. И с особенной нежностью обнимал Адму.

— Как мне повезло, дорогая, что мы с тобой встретились! Ты всегда была рядом, ты брала на себя львиную долю моих забот. С тобой я чувствую себя в безопасности, могу ставить любые цели и достигать их. Помощника Виану мы в один миг перекупили, но насколько мы сильнее всех, составляя единое целое!

— Я люблю тебя, Феликс, и ради тебя готова на всё, — отвечала Адма.

И это было чистой правдой.

Глава 18

Феликс обеспечивал себе политическую карьеру, а Гума обеспечивал благополучие рыбаков. Как только Эпифания села в кресло префекта вместо Феликса, он немедленно отправился к ней. Изложил свою просьбу о ссуде на рефрижератор и не ошибся: Эпифания обещала выделить средства. Она быстро разобралась в ситуации. Обнаружила, что существует фонд развития Порту-дус-Милагрес, которым Феликс пользовался исключительно в собственных интересах и интересах своих приятелей, тратя городские деньги на их бизнес. Эпифания понимала, что вступает в серьёзную борьбу, но видела, что её желание приносить пользу вполне осуществимо. Деньги она взяла именно в этом фонде, и никто не мог упрекнуть её в злоупотреблении. Она быстро провела их по документам и распорядилась, чтобы рыбаки немедленно купили рефрижератор, тогда дать обратный ход выданной ссуде будет невозможно.

Рыбаки встретили идею ссуды и покупки нового грузовика настороженно. После всех бед, после свалившихся на них больших долгов, они смотрели в будущее с опаской. И больше всего боялись приезда Феликса.

— Эпифания проявила себя с хорошей стороны, но, кто знает, как она поведёт себя, когда прибудет хозяин? До этого она всегда плясала под его дудку, — толковали они. — Может, и деньги, и грузовик у нас отнимут? Не стоит пока так уж губы раскатывать. Подождём Феликса, а там посмотрим.

Гума страшно злился, когда слышал подобные рассуждения.

— Да вы поймите, что вы сами — сила! Не Феликс должен решать за вас, а вы должны настаивать на своих решениях!

Но привыкшим к послушанию людям было трудно понять Гуму, он казался им неоперившимся, неопытным птенцом, который задумал бороться с матёрым котиной. Поддерживал Гуму один Бабау.

— Если нужно будет, мы и Эпифанию защитим, — говорил он. — Кто, как не я, лидер оппозиции?

Гума решил убеждать рыбаков не словом, а делом: чем скорее у них появятся на счету деньги, чем скорее они приобретут рефрижератор, тем весомее будут его доводы в пользу кооператива. И он с головой ушёл в работу. Руфину помогал ему, хотя поначалу даже говорить с Гумой не хотел, узнав, что в его доме живёт Селминья.

— Это ты сделал мне назло, и я тебе этого не прощу, — заявил он.

— Это сделала мама Рита, и не тебе её осуждать, — ответил Гума. — И я, и дядя Шику отнеслись к её решению с уважением, и тебе я советую сделать то же самое.

Руфину стало как-то не по себе, и он замолчал.

Рита преданно выхаживала Селминью, и той становилось день ото дня лучше. Никто в доме ничего не имел против молчаливой девушки, никто, кроме Луизы. Одна мысль о том, что в их доме живёт портовая шлюха, приводила Луизу в бешенство.

В последнее время она проводила много времени в доме Фреда, видела вокруг себя красивые вещи, имела дело с хорошо одетыми вежливыми людьми и страдала оттого, что в её доме всё так бедно и так некрасиво, что люди вокруг грубы и не умеют красно говорить.

Амапола, хорошенько подумав, переменила тактику. Она поняла, что, нападая на Луизу, только подольёт масла в огонь. Фред с горящими глазами встанет на её защиту, и дело кончится свадьбой. И она стала приглашать Луизу к себе. Пусть Фред увидит собственными глазами, как неуклюжа его избранница, как она неловка, убедится, что она не умеет вести себя в обществе, красиво есть за столом, говорить с культурными людьми. Словом, убедиться, что водичка не подходит оливковому маслицу, а простушка принцу.

Но Луиза принимала ласковость Амаполы за чистую монету. Она была уверена, что мать Фреда полюбила её, и уже стыдилась простоты и необразованности своих домашних. А когда мать поселила у них Селминью, Луиза восприняла это как оскорбление. Что скажут Фред и дона Амапола, если узнают, кого приваживает её мать?

Она чуть со стыда не сгорела, узнав, что Амапола к ним приходила, а Рита даже в дом её не пригласила. А если бы пригласила? Было бы ещё хуже!

— Я поняла, что твоей маме было не до меня, — спокойно сказала Амапола. — Если бы у вас был телефон, я бы предупредила её о своём приходе, но телефона у вас нет.

Луиза закусила губу.

Когда встречаются и дружат молодые люди, принято знакомиться и родителям, — продолжала Амапола. — Раз мой визит оказался неудачным, я пригашу твоих родителей к нам.

— Нет-нет, — запротестовала Луиза. — Они никуда не ходят. Им трудно выбираться из своего дома. Я уверена, что они откажутся.

Она и представить не могла своих отца с матерью в этой изысканной гостиной, в обществе сеньоры Амаполы и сеньора Отасилиу.

— Тогда пригласите в гости нас, — потребовала Амапола.

— Чудесная мысль! — откликнулся Фред. — Ты приготовишь свою вкуснющую мокеку, и мы отлично проведём время.

— Конечно, наверное, так будет лучше всего, — залепетала Луиза, представляя себе рядом Амаполу и Селминью по прозвищу Лунный Свет, — но сейчас у меня так много занятий в колледже, что мне не до готовки…

— Уверена, мы с твоей мамой как-нибудь договоримся, — продолжала настаивать Амапола, видя, как тревожит и нервирует эта тема её юную гостью. Но что поделать, если Амапола и вправду хотела познакомиться с родителями Луизы?

После этого разговора Луиза стала особенно нетерпима к Селминье. Она не раз высказывала своё недовольство матери, но та как будто её и не слышала, продолжая ласково заботиться о больной. А Луизе она сказала:

— Благодари Бога, детка, что тебе ни разу в жизни не пришлось голодать и остаться на улице больной без крова. И моли Его, чтобы Он избавил тебя от подобных испытаний!

Но Луиза была уверена, что именно сейчас на её долю выпало самое страшное испытание. Она сердилась на мать и, в конце концов, решила сама выставить из дома Селминью. Убедившись, что та уже неплохо себя чувствует, Луиза сказала:

— Мне кажется, тебе пора уже поискать для себя другое пристанище. Ты же умная девушка и сама всё понимаешь.

Селминья исчезла в тот же вечер. Когда Рита вошла в её комнату с горячим душистым отваром и никого не нашла, она сразу заподозрила недоброе, и бросилась искать беглянку. Нашла она Селминью в комнатке Гайде наедине с клиентом. Рита устроила такой шум, что клиент не устоял и сбежал.

— Ты сейчас же пойдёшь со мной и останешься у меня, — заявила Рита тоном, не терпящим возражений. – Ты не здорова и должна как следует выздороветь.

— Я должна зарабатывать себе на жизнь, а вы мне помешали это сделать, — ответила Селминья Лунный Свет.

— Зарабатывать на жизнь можно по-разному, — сказала Рита. – Мне не кажется, что ты так уж любишь именно эту работу.

— Если честно, то нет, — призналась Селминья.

— Вот и болей себе спокойно, а там будет видно, — ободрила её Рита. – Я вижу, что ты книжки читать любишь, вот мы с тобой о книжках и поговорим.

Когда Рита снова вернулась с Селминьей, Луиза пришла в отчаяние.

— Сеньора Амапола хочет прийти к тебе в гости, — зашептала матери Луиза. – А разве она может прийти, если у нас в доме будет эта девка?

— Не серди меня, — попросила Рита. – Я эту бедняжку на руках таскала, купала в тазу и кормила с ложки. Для меня она так и осталась маленьким, беспомощным ребёнком. А что касается гостей, то сейчас мне не до них, Луиза. Так и передай сеньоре Амаполе. Я думаю, она поймёт.

Луиза расстроилась ещё больше. Ответ ей показался очень грубым. Но можно ли ожидать другого от людей, которые ничего не смыслят в правилах этикета? Мама могла бы почувствовать себя польщённой. Могла бы обрадоваться, что такие значительные люди хотят с ней познакомиться. Могла бы гордиться, что подобным знакомством обязана своей дочери. Но мать вела себя так, словно ей и дела не было ни до каких знакомств, словно она не знала, что верхний город куда лучше нижнего. И Луизу это очень расстраивало и огорчало. Сама она мечтала поселиться в таком же красивом доме, как у Фреда, завести себе столько же разных кремов, притираний, баночек и щёточек, как Амапола. И платьев должно быть не меньше. Луиза представляла, как они с Фредом приезжают на машине в роскошный магазин, и она примеряет там наряды, а потом и покупает их. Голова у неё начинала кружиться от волнения, и никакие занятия не шли на ум.

Примерно, то же самое, что с маленькой и глупенькой Луизой, творилось и с Аугустой Эвженией, которая считала себя умной и умудрённой жизненным опытом. Она думала только о нарядах и лакомствах, страдала, капризничала и не желала заняться ничем дельным и полезным. Она без конца требовала от Ливии денег.

— Ты же работаешь, — говорила Августа, — ты не можешь оставить свою семью на голодном пайке. Как-никак мы тебя вырастили и воспитали. Ты жила у нас в доме.

Ливия нервничала, слыша такие разговоры, Родолфу посмеивался. С некоторых пор ему стала звонить какая-то женщина, и Августа горела нетерпением узнать, кто же это такая.

Я не сомневаюсь, что мой сын сделал правильный выбор. Она наверняка богатая наследница, и скоро у нас в доме появятся деньги.

Августа Эвжения не ошиблась. Или почти не ошиблась. Деньги в доме должны были появиться, потому что звонила Родолфу Роза Палмейрау, которая надумала купить отель «Казино» и устроить там центр ночных развлечений. За согласием дело не стало. Родолфу охотно дал его, не посоветовавшись со своим семейством. Роза немного помедлила с назначением цены, потому что для начала связалась со строительной конторой. Эксперт оценил состояние здания, стоимость необходимых работ, и только после этого Роза определила цену. Она была намного выше той, которую давал Феликс. Все переговоры вели между собой мужчины и Роза. Освалду, тоже заинтересовавшийся возможной сделкой не хотел, чтобы Августа Эвжения раньше времени узнала о продаже, он уже успел хорошо изучить феноменальные способности жены по части транжирства. Деньги Ливии исчезли без следа, но Освалду не сомневался, что Августа Эвжения потратила всё на шоколадные конфеты и икру.

Однако шила в мешке не утаишь. Как ни старались мужчины оттянуть известие о продаже, Августа о ней узнала. Да и как не узнать? В «Казино» начались ремонтные работы, и шли они неимоверной быстротой.

Августа подпрыгнула от радости и тут же купила в кредит чуть ли не три килограмма чёрной икры, но не собиралась на этом останавливаться:

— В Париже она ещё лучше, и очень скоро у меня будет возможность в этом убедиться!

Освалду только за голову хватался, слыша такие речи.

— Сначала мы заплатим долги, Августа, — говорил он. — И я не советую тебе делать новых!

Родолфу, понимая, что с мамочкиными аппетитами, ему особенно не на что рассчитывать, вёл переговоры с Розой об открытии игорного зала.

— Я неплохой крупье и знаю все карточные игры, — говорил он Розе. — От постоянной работы я бы не отказался. Мы же и познакомились с вами в игорном зале.

— Неплохая мысль! — одобрила Роза. — Думаю, что это у тебя в крови, недаром гостиница называлась «Казино».

— В ней и было казино, — подтвердил Родолфу. – Так почему бы мне не вернуться к семейному занятию?

Очень оживились и портовые девочки: неужели у них, наконец, появятся нормальные условия работы?

— Разумеется, появятся, — успокаивала их Роза. – Не просто нормальные, а шикарные. Наш развлекательный центр будет суперцентром!

Возможность заняться любимой работой и каждый вечер получать свой процент от суточного дохода казино, порадовала Родолфу ещё больше, чем продажа фамильного отеля. Теперь он стал думать о том, как распорядиться своим будущим капиталом.

Невольно стала задумываться о будущем и Леонтина: кто знает, возможно, получив деньги, они с Ливией переберутся в Рио? Но если говорить честно, то Леонтине не очень хотелось переезжать. На это у неё были личные, достаточно веские основания.

С нетерпением ждала денег Ливия. Получив их, она бы расплатилась с Феликсом, и проблема была бы закрыта. О своём долге она не говорила никому. И пока, надо сказать, он совсем не тяготил её, но кто не рад расквитаться с долгами?

Словом, семейство находилось в приподнятом настроении, когда на пороге появился Родолфу с туго набитым портфелем.

— Неужели в нём сплошные зелёные? — с замиранием сердца спросила Августа.

— Можешь взглянуть, — великодушно предложил сын и приоткрыл портфель.

Да! В нём, аккуратно сложенные, лежали пачки долларов.

— А когда мы будем их делить? — спросила Августа окрепшим голосом.

— Завтра утром, — пообещал Освалду, забирая портфель из рук сына. — Вечером деньги должны спать, они не любят, когда их тревожат.

— Неужели? — удивилась Августа. Но, подумав, согласилась: — Наверное, ты прав, Освалду. Я тоже слышала о такой примете. Говорят, для того, чтобы в доме водились деньги, они обязательно должны в нём переночевать.

— Вот именно, — подтвердил Освалду и унёс портфель наверх, к себе в кабинет.

Ночь прошла в мечтах и чудесных снах, а утром все торжественно собрались в гостиной. Освалду раскрыл портфель. Он был полон резаной бумаги.

Всё семейство ахнуло.

Августа, завизжав, кинулась к Ливии, крича:

— Ты! Ты меня обокрала! Ты и Гума! Он пришёл и забрал мои доллары! Верни мне их сейчас же!

Она готова была, чуть ли не удушить племянницу.

— Ты – моё проклятие! С тобой в мой дом вошло несчастье. С тех пор как ты появилась в моём доме, меня преследуют несчастья!

Она подхватила нож и размахивала им.

Освалду и родолфу попытались его отнять.

— Деньги! Где мои деньги? – вопила Августа.

— В тюрьме ты не сможешь их потратить, — хладнокровно заявил Освалду, хватая её за руку. – Дай сюда нож, Августа. Всё будет хорошо. Не волнуйся. Никто не ранен. Это главное. Ты дошла до точки. Пойдём со мной немедленно.

— Я улетаю в Париж! У меня билет! Только там я могу быть счастлива! – кричала она.

— Мне кажется, что Августа созрела для сумасшедшего дома, — тихо сказала Леонтина.

— А мне кажется, что наш дом превратился в сумасшедший, — махнув рукой, сказала Ливия. – И рассчитывать на что-то хорошее тут невозможно! Разбирайтесь сами, кто из вас вор, а мне пора на работу!

И она ушла с чувством горького разочарования и какого-то обидного обмана.

Августа продолжала кричать, но Освалду быстренько напомнил ей, что свою долю она уже получила. Он намекал на прежнее воровство. На Августу напоминание подействовало. Она притихла, приняла снотворное и улеглась спать, чтобы попасть в свой любимый Париж хотя бы во сне.

Леонтина расстроилась меньше других, она не хотела менять образ жизни и не поменяла его: осталась в родном городе, в родном доме, рядом с Ливией и Освалду. Ничего больше ей не было нужно.

Совсем не расстроился Освалду. Он пересчитал деньги в своём кабинете и мысленно благословил себя на доброе, хотя и рискованное, дело:

«Дай Бог удачи! Всё, что останется после уплаты долгов Августы, я употреблю с немалой выгодой для нас всех. Уверен, никто из моего семейства не проиграет! — Уложив деньги в портфель и спрятав его в надёжном месте, Освалду усмехнулся: — Что ни говори, а эксцентричные выходки Августы Эвжении тоже приносят пользу. He устрой она мистификацию с деньгами Ливии, разве пришло бы мне в голову посягнуть на общесемейные деньги? Никогда! Но теперь у меня будет своя маленькая тайна, которая со временем превратится в большое и важное дело!»

Глава 19

Пока рефрижератор не был куплен, Гума бесплатно разносил рыбу из дома в дом, рассказывая жителям Порту-дус-Милагрес о трудностях рыбаков, привлекая людей на свою сторону. Заглянул он и в дом Ливии, оставив Кирине дюжину самых красивых и вкусных рыбин. Освалду, увидев их, пришёл в восхищение.

— Давно я не видел такой деликатесной рыбы, — восхитился он. – Мы устроим настоящий пир, правда, Кирина?

— Конечно! — весело ответила она, любуясь то перламутрово-розовым, то синеватым отливом чешуи.

— И пригласим на наш пир Гуму, — обрадовалась Ливия. – Мы же должны поблагодарить его за любезность.

— Я не буду сидеть за одним столом с рыбаком, — заявила Августа. – Я не желаю плеваться рыбными костями, когда могла бы обедать чёрной икрой! Вы хотите превратить благородный дом в притон! В кабачок дядюшки Бабау! Я этого не позволю!

Ливия не стала слушать тёткины вопли. Бросив сочувственный взгляд на Освалду, который с тяжким вздохом принялся утихомиривать жену, она выскользнула за дверь. Какое счастье, что она закончила сегодня работу раньше, что они увидятся с Гумой, что впереди у них целый вечер и ночь!

Ливия и не заметила, как добежала до домика Риты. Но Гумы дома не оказалось, он должен был скоро прийти, и Рита предложила Ливии его подождать, вручив семейный альбом с фотографиями. Ливия с большим интересом принялась его рассматривать. Она нашла, что Рита с годами не постарела, а достигла зрелости. Франсишку изменился, она бы ни за что не узнала его в молодости. А это кто? На фотографии весело смеялись две счастливые молодые пары, один из мужчин держал маленького ребёнка на руках. Ливия узнала одну из молодых женщин. Это была её мать… Да-да, она не могла ошибиться, материнские портреты у них в доме были. Свою мать она узнала бы везде и всегда.

— Это родители Гумы, Фредерику и Эвлалия, — объяснила Рита, — а это их самые близкие друзья, Лаура и Леонсиу со своей маленькой дочкой. Они были, не разлей вода. Фредерику тогда и с братом почти не виделся, всё с Леонсиу. Они были как Гума с Руфину. Я почти не была с ними знакома. Они потом очень скоро погибли. Взорвался катер, на котором они были все втроём.

— А почему он взорвался? – с замиранием сердца спросила Ливия. Она всегда чувствовала, что вокруг смерти её родителей есть какая-то тайна, которая, вполне возможно, именно в этот миг и приоткроется.

— Видишь ли, Ливия, тебе это понять трудно, но бедным людям платят хоть какие-то деньги только в обмен на смертельный риск. И Леонсиу, и Фредерику, да и мой Шику в молодости не гнушались контрабандой. Они рисковали жизнью, и им платили. Но каждый из них мог нарваться на полицейский контроль и погибнуть. Лаура и Леонсиу нарвались. Они очень любили друг друга и не хотели расставаться. Они не расстались и в свой смертный час…

Рита смотрела назад, в прошлое. А Ливия вглядывалась в лицо весёлого красивого парня, который нежно обнимал её мать.

— Это мой отец, Рита! — сказала она, с трудом справляясь с сердцебиением, — Леонсиу — это мой отец. Тётя Августа всегда говорила мне, что мой отец был инженером, и они с мамой погибли в автокатастрофе. Но теперь я понимаю, что она просто не хотела, чтобы её сестра выходила замуж за рыбака. В этом всё дело. Она скрыла от меня правду. Она отняла у меня отца. — Из глаз Ливии полились слёзы. – Я плачу от радости, — всхипнула Ливия, — я нашла своих родителей, и мне всё стало ясно. Знаешь, я всегда чувствовала себя своей здесь, на причале. И теперь мне понятно, почему…

Рита с изумлением смотрела на девушку.

— Неужели ты дочь Лауры и Леонсиу? А мы-то считали, что малышка погибла вместе с ними. – Рита с нежностью смотрела на девушку. – Подумать только! Жива!

— Освалду мне говорил, что мама перед самым отъездом принесла меня к ним. Она чего-то боялась. Словно предчувствовала беду. И правильно предчувствовала.

Они сидели, обнявшись, взволнованные, потрясённые.

— Я не могу возвращаться к Августе, — внезапно сказала Ливия. – Из-за своих дурацких амбиций она лгала мне, ничего не рассказывала ни об отце, ни о матери. Когда твои близкие с тобой, ты становишься сильнее. Августа сделала меня сиротой.

Произнося эти слова, Ливия не подозревала, насколько она была близка к истине, хотя говорила о своём душевном, психологическом ощущении. И тут же она вспомнила ужасную сцену истерики, когда Августа бросилась на неё с ножом. Нет, Ливия больше не хотела иметь ничего общего с совершенно сумасшедшей тёткой.

— Я туда не вернусь, — тихо и упрямо сказала она.

— Мой дом – твой дом, — откликнулась Рита, — побудь у нас, разберись с собой.

— Спасибо, — отозвалась Ливия. – Мне и вправду нужно немного прийти в себя. Сейчас я ненавижу их всех – Леонтину, Освалду, Августу, — они все мне лгали! Они украли моё прошлое. Они украли у меня возможность быть самой собой.

Решив, что она не вернётся в дом, Ливия внезапно успокоилась. Она нашла своего отца. Сколько лет она искала его, и вот у неё есть его портрет. Отец улыбался ей. Он любил её. И она тоже очень любит его. Как хорошо, что отец её был рыбаком! Тяга к морю, значит, у неё в крови. Значит, не случайно её сердце выбрало Гуму!… Ливия вдруг почувствовала себя очень счастливой. Она вернулась в свой мир, и в этом мире всё было исполнено любви…

А тем временем Освалду, сумевший победить в трудном бою с Августой, специально приехал к Гуме, чтобы пригласить его вместе с Ливией на семейный ужин в дом Проэнса.

Ливия же сообщила ему, что вообще не вернётся домой, поскольку узнала правду о своих родителях, которую все члены семьи Проэнса не просто скрывали от неё, а пошло и безжалостно лгали ей.

— Этого я вам никогда не прощу! – гневно заявила она.

Освалду был очень огорчён, он любил Ливию как родную дочь.

— Я всегда хотел, чтобы ты всё знала, но Августа… Что тебе объяснять? Августа есть Августа.

Ливия молчала. Освалду тоже замолчал, потоптался и ушёл.

Затем уговаривать Ливию пришли Леонтина с Родолфу. Леонтина крепко обняла Ливию.

— Поверь мне, девочка, я и сама ничего не знала! Я получила от твоей мамы письмо, она была счастлива, вот и всё, что я знала. Знала о твоём рождении. А когда увидела тебя, то сразу полюбила…

На глазах у Ливии показались слёзы. Она не сомневалась в любви тёти Лео и не хотела обижать её, доставлять ей лишнюю боль.

— Я тоже тебя люблю, тётя Лео, — ответила Ливия. – Но я не могу оставаться там, где мне лгали всю жизнь.

— Я тоже в ужасе от того, что узнала. Мне и в голову не приходило, что Августа на такое способна. И всё-таки не отказывайся от родных, моя девочка, — продолжала Леонтина. – Мы тебя очень любим, поверь мне! Освалду просто в отчаянии. Ты же знаешь, он человек чувствительный, ранимый. Ты для него свет в окошке. Я слышала, как он ругал Августу за то, что выжила тебя из дома…

Леонтина разговаривала с Ливией, а Селминья разговаривала с Родолфу. Она была поражена, увидев своего принца.

— Ты нашёл меня? – спросила она замирающим голосом.

— И не думал, — отозвался Родолфу. – Я понятия не имел, что ты здесь.

Селма Лунный Свет сразу поникла. Как она мечтала о своём принце! Ей показалось, что и он к ней неравнодушен, но она ошиблась. Сейчас, при свете дня, она видела, что ошиблась – Родолфу, из-за которого она вернулась в родной город, и думать забыл о ней.

— Ты болеешь? Ну, так поправляйся, поправляйся, — сказал он с тем безразличием, которое ранит больнее ненависти или злобы.

Ещё один воздушный замок рухнул. Увы!

Гума удивился, увидев в своём доме Ливию. Ещё больше он удивился, когда узнал, что их родители дружили.

— А что, если они сосватали нас давным-давно? – спросил Гума Ливию.

— Я уверена, что так оно и было, — ответила она. – Мне почему-то кажется, что мы с колыбели предназначены друг для друга. А ты вправду меня любишь?

— Нет ничего правдивее и искреннее моей любви, — торжественно отвечал Гума. – Ты для меня как море, как солнце, без которых нет жизни. Ты – моя жизнь, Ливия!

Вернувшись из колледжа, а может быть, и от Фреда, Луиза удивилась не меньше Гумы, когда увидела Ливию. А узнав, что Ливия не хочет возвращаться домой, вообще приняла это за розыгрыш. Она не могла поверить, что существует человек, который может предпочесть нижний город верхнему. Потом Луиза поняла, что её не разыгрывают, и высказала своё мнение Ливии:

— Ты ничего не понимаешь в жизни! Я, например, никогда не влюбилась бы в рыбака. И если бы у меня был выбор, то я предпочла бы сына префекта!

Глава 20

Феликс Геррейру негодовал. Получить такой подлый удар в спину! И от кого? От своего же заместителя! Стоило лишь на несколько дней уехать из города для встреч с избирателями, как Эпифания тут же вздумала поиграть в популизм, показать себя истинной защитницей интересов простого народа. Эта зарвавшаяся бабёнка воспользовалась властью, временно оказавшейся в её руках, и выдали рыбакам ссуду из городского бюджета! Им, видите ли, позарез понадобился рефрижератор для перевозки свежей рыбы! И теперь невозможно даже отозвать чек из банка, потому что рефрижератор уже куплен…

— Вы превысили свои полномочия, дона Эпифания, и я вынужден поставить крест на вашей карьере! — в бессильной злобе заявил Феликс, а в ответ услышал:

— Сеньор Феликс, вы бредите! На этот пост меня избрал народ, и не вам меня увольнять.

Феликс буквально захлебнулся от возмущения. Воздух, который он в тот момент вздохнул, застрял у него в горле комом. И, лишь откашлявшись, он снова попытался поставить на место Эпифанию:

— Это вы бредите! Народ избрал меня, люди голосовали за меня, а вы прошли прицепом. И не забывайте: конгресс нашей партии утвердил меня кандидатом в губернаторы штата! У меня есть сила, есть влияние. Если вы пойдёте против меня, я прикажу исключить вас из партии. Я раздавлю вас, потому что без партии вы никто!

Эта угроза не подействовала на Эпифанию, и она ответила ещё более дерзко:

— Вы заблуждаетесь! Я сразу вступлю в оппозицию и поддержу тех депутатов, которые требуют создать парламентскую ревизионную комиссию для расследования допущенных вами нарушений закона. Известный вам дядюшка Бабау уже выступил с депутатской инициативой по поводу этой комиссии, а я тут обнаружила множество сомнительных документов, пока сидела в вашем кресле, сеньор префект!

После такого предупреждения Феликсу пришлось срочно менять тактику.

— Хочу напомнить вам, дона Эпифания, — сказал он мягким примирительным тоном, — что вы пока ещё являетесь членом нашей партии, а потому должны согласовывать свои действия со мной. Надеюсь, впредь вы именно так и будете поступать, ведь мы с вами находимся в одной упряжке.

Предложив ей этот компромисс, Феликс фактически признал своё поражение в схватке с Эпифанией, но сдаваться он вовсе не собирался. Он придумал, как повернуть ситуацию в свою пользу и вырвать у Эпифании лавры победителя. На празднике, устроенном рыбаками в связи с покупкой рефрижератора, он выступил с пламенной речью, в которой поздравил их с важным приобретением и похвалил Эпифанию за исполнительность, пояснив собравшимся, что она всего лишь действовала по его указке, выделив им ссуду из городского бюджета.

Ошеломлённая Эпифания при этом стояла молча, считая ниже своего достоинства оправдываться и перебивать префекта протестующими выкриками.

Феликс уже почувствовал вкус победы, но тут раздался звучный голос Гумы:

— Друзья! Префект произнёс красивую речь, надавал кучу обещаний, но он сказал неправду! Деньги на грузовик нам выделила дона Эпифания, и ей пришлось пойти против воли префекта! А если бы мы полагались только на него, то до сих пор бы ходили с протянутой рукой и ничего бы не получили от сеньора Феликса!

Спровоцированные своим вожаком, рыбаки освистали Феликса и стали выкрикивать здравицы в честь Эпифании. Когда же Феликс попытался вернуть ситуацию в нужное ему русло, в него полетели тухлые яйца.

И тут сдали нервы у Эриберту: выхватив из-за пояса пистолет, он стал палить в воздух. В толпе началась паника. Истошно крича, люди стали разбегаться с площади, так и не отведав жареного мяса, которое распорядился приготовить Феликс, надеясь получить взамен поддержку рыбаков на предстоящих выборах.

— Идиот! — обругал Феликс не в меру услужливого Эриберту и тоже вынужденно покинул площадь, приказав комиссару полиции следить за порядком, но не слишком рьяно, чтобы у рыбаков была возможность всё-таки погулять на их долгожданном празднике.

Адма, узнав о случившемся, тотчас же предложила мужу свою помощь:

— Не сомневаюсь, что эту пакость организовала мерзавка Эпифания! Но ты не беспокойся, если она и впредь будет тебе вставлять палки в колёса, то я обезврежу её своими средствами. Я сделаю за тебя всю грязную работу!

— Не стоит, я сам управлюсь, — недовольно проворчал Феликс.

Ему не хотелось обсуждать с женой столь неприятную тему, потому что в последнее время между ними возникли странные недомолвки, раздражавшие Феликса. Совсем недавно он обнаружил, что у Адмы есть какие-то свои тайны, в которые она не собирается посвящать мужа. Это больно задело Феликса. Однажды он случайно услышал, как Адма договаривалась с кем-то о встрече в кафе, а вернувшись домой, она сказала Феликсу, что ездила в город за покупками. В другой раз он уже специально подслушал её разговор с таинственным абонентом, и речь опять шла о встрече в кафе. Изумлённый Феликс решил тайком проследить за женой, но ему пришлось изумиться ещё больше, когда вместо предполагаемого любовника Адмы он увидел рядом с ней за столиком… Амаполу, жену Отасилиу. Дамы сидели в затемнённом уголке совершенно безлюдного в этот час кафе и о чём-то взволнованно беседовали. Феликс поспешил уйти, пока они его не заметили, а вечером, как бы, между прочим, заговорил с Адмой об Амаполе:

— Скажи, пожалуйста, что собой представляет Амапола? Она не слишком болтает о делах своего мужа?

— А почему ты об этом спрашиваешь? — насторожилась Адма.

— Как-никак она жена моего адвоката, а я сейчас должен быть, особенно осторожен с теми, кто меня окружает.

— Но почему ты спрашиваешь у меня? Я с ней всего лишь здороваюсь при встрече и сразу же отворачиваюсь. Она может говорить только о моде и о погоде. Меня никогда не интересовали такие пустяки, я не нахожу с ней общего языка.

— Да? А мне казалось, вы с ней подружились.

— Нет, что ты! Я её воспринимаю как бесплатное приложение к Отасилиу, и не более того! — горячо возразила Адма. – Ты сам посуди, что у меня может быть общего с этой безмозглой куклой?

Феликс больше не стал приставать к ней с расспросами, хотя так и не понял, зачем Адме понадобилось скрывать от него свои приятельские отношения с Амаполой.

А спустя несколько дней он так же случайно увидел, как Адма получила какое-то письмо, вскрыла конверт и тотчас же переменилась в лице. Затем поспешно сунула письмо в сумочку, чтобы не привлекать внимание Феликса. Разумеется, после этого он вновь подумал о том, что у Адмы может быть любовник, и, воспользовавшись удобным случаем, выкрал письмо из сумочки.

В конверте, однако, не было никакого письма — только фотография злосчастной дамы в тюрбане и надпись на ней: «Что вы сделали с доной Коло?»

Феликс понял, что его жену шантажируют, и осторожно напомнил Адме о том, что между ними не должно быть секретов и недомолвок.

— А у меня и нет от тебя никаких секретов, — ответила Адма. — Ты стал очень мнительным, Феликс. Из-за этой избирательной кампании твои нервы на пределе!

И он опять не стал докапываться до истины. Не мог же он прямо сказать Адме, что рылся у неё в сумочке!

Ночью он положил конверт с фотографией на место, но Адма уже успела обнаружить пропажу и днём, встретившись тайком с Амаполой, рассказала ей о своих тревогах.

— Кто-то из домашних залез ко мне в сумку и взял фотографию доны Коло, а затем вернул её. Не представляю, кто бы это мог быть! Скорее всего, Эриберту, хотя он и клянётся, что не брал. Может, Ондина? Только зачем ей это понадобилось, ума не приложу!

— А Феликс не мог?… — робко высказала предположение Амапола.

— Нет, он на такое не способен! — уверенно заявила Адма и добавила, вздохнув: — Но с Феликсом у меня тоже возникли проблемы. Мне кажется, ему что-то известно о наших встречах. Я поняла это из сегодняшнего разговора с ним и поэтому позвала тебя сюда. Нам надо быть осторожнее, какое-то время мы не должны встречаться.

Амапола огорчилась, но предложение сестры приняла безропотно, и несколько дней они не встречались наедине. Обе надеялись на то, что Феликс, поглощённый политической борьбой, забудет эту историю или, во всяком случае, не придаст ей серьёзного значения. Но Феликс продолжал гадать, кто же шантажирует его жену, и однажды вспомнил об Амаполе. Неужели это она?! Абсурд, конечно, да ведь бывает, что в тихом омуте черти водятся. Не решаясь открыто поговорить с Адмой, Феликс предпочёл выведать кое-что у Отасилиу, заметив якобы к слову:

— Наши жёны, кажется, подружились. Пока мы с тобой занимаемся предвыборной кампанией, они прекрасно обходятся без нас, посещая недорогие, но уютные кафе.

— Вот как? А я не знал, — удивился Отасилиу.

Феликс, добродушно улыбнувшись, махнул рукой:

— Да я непротив. Очевидно, так и должно быть: у нас — кампания, а у них — компания. Каждому своё!

Удивление Отасилиу было искренним, Феликс в этом не сомневался. Значит, он тоже не знает о встречах Амаполы и Адмы. Что же это может означать? Что та встреча в кафе была единственной и вообще случайной, которой обе женщины не придали особого значения, и потому не рассказали о ней своим мужьям?…

Эта версия показалась Феликсу наиболее правдоподобной, и он исключил Амаполу из числа возможных шантажистов.

А Отасилиу не оставил без внимания этот разговор с Феликсом и передал его содержание жене. У Анаполы подкосились ноги от испуга, но она сумела сохранить самообладание и подтвердила, что на днях действительно случайно встретилась с Адмой в кафе и они мило побеседовали о разных пустяках.

Адме она позвонила на следующий день, точно зная, что в это время Феликс находится в префектуре.

— Мы близки к разоблачению! Феликс что-то знает. Давай встретимся в церкви, — казала она Адме, но та отреагировала на этот тревожный звонок весьма странно.

— Мне сейчас не до тебя! — услышала Амапола непривычно жёсткий, металлический голос сестры, а затем в трубке зазвучали короткие гудки.

Преодолев замешательство, Амапола снова набрала тот же номер, и на сей раз Адма была мягче:

— Прости, я не могу сейчас говорить с тобой. Тут такие обстоятельства!… Не могу!

Она положила трубку, многократно усилив тревогу Амаполы, в чьём воображении сразу же возникла жуткая картина: Феликс разоблачил Адму, и та готова наложить на себя руки от отчаяния. Бедная Адма! Она сейчас совсем одна, потому что не хочет втягивать в эту историю свою сестру, надеясь уберечь её от возможных неприятностей. Но так не должно бьггь! Амапола не станет отсиживаться в сторонке, она поедет к сестре и будет рядом с ней в столь трудный момент! Сейчас не время думать о последствиях. Надо протянуть Адме руку помощи, а там будь что будет!…

Добрым, любящим сердцем Амапола верно почувствовала, что Адма находится в критической ситуации, но она не могла и представить, в какой именно, потому, что на самом деле абсолютно не знала свою сестру.

В действительности же Адму разоблачил не Феликс, а неожиданно явившаяся к ней в дом незнакомка, похожая как две капли воды на дону Коло.

Увидев её, Адма так растерялась, что даже воскликнула с ужасом:

— Дона Коло?! Нет! Этого не может быть!

Этим возгласом она выдала себя, что позволило незваной гостье сразу же перейти в наступление.

— Нет, я не Коло, а её родная сестра, — сказала дама. — Меня зовут Селесте Маримбас. Это я звонила вам и посылала письма с фотографиями. У меня были веские основания подозревать вас в убийстве моей сестры, и сейчас вы это сами подтвердили.

— Я ничего не подтверждала! Вы сумасшедшая! Убирайтесь прочь из моего дома! — замахала руками Адма, пытаясь оттеснить Селесте обратно к выходу.

Селесте, однако, стояла посреди гостиной как вкопанная, и Адма не решалась применить к ней силу.

— Вы испугались меня так, как будто увидели привидение, явившееся с того света, — продолжала она обвинять Адму. — Вы воскликнули: «Этого не может быть!» А почему? Не потому ли, что вы были абсолютно уверены в смерти моей сестры? Не потому ли, что вы сами же и убили её?! Ведь она позвонила мне от вас и сказала, что вы собирались отвезти её к Арлете. Это был последний звонок Клотильды, потом она исчезла. И я не уеду отсюда пока не узнаю, что вы с ней сделали.

— Дона Клотильда звонила вам? — обескураженно спросила Адма.

— Да, у неё был с собой мобильный телефон, — подтвердила Селесте. — Она обещала позвонить мне от Арлете, но этого не произошло. Скажите почему?

Адма поняла, какую угрозу представляет для неё Селесте, и тотчас же решила, что такую опасную свидетельницу нельзя оставлять в живых.

— Я могу поговорить с вами, — сказала она строго, — но только при условии, что вы перестанете предъявлять мне обвинения, которые абсолютно беспочвенны!

Селесте не успела ответить — как раз в этот момент прозвучал первый звонок Амаполы, а затем сразу же последовал и второй.

Оба раза Адма подходила к телефону сама, потому что никого из слуг дома не было, и это обстоятельство она спешила использовать для осуществления очередного злодейства.

— Так вы готовы говорить спокойно, без угроз и огульных обвинений? — вновь обратилась она к Селесте, и та согласно кивнула.

— Я готова слушать вас сколько угодно, — сказала она Адме, — лишь бы это помогло мне докопаться до истины. А свои подозрения я и впрямь оставлю при себе.

Адма пригласила её в свою комнату, и Селесте стала подниматься по лестнице, не предполагая, что делает последние шаги в жизни.

Усадив Селесте в кресло, Адма сочла необходимым усыпить её бдительность и принялась рассказывать ей о своей встрече с доной Коло. Разумеется, этот рассказ не имел, ничего общего с тем, что было на самом деле. Селесте тем не менее слушала её внимательно, задавая вопросы и получая на них исчерпывающие ответы. Так они беседовали минут десять, пока Адма не поняла, что гостья окончательно заглотнула наживку. Теперь можно было переходить к активным действиям.

— Простите, я даже не предложила вам чего-нибудь выпить, — сказала она Селесте. — Мне придётся самой сходить на кухню, потому что слуг сейчас нет дома.

— Не беспокойтесь, я не хочу пить, — ответила Селесте и задала следующий, очень важный для неё вопрос:

— Значит, вы утверждаете, что Арлете жива?

— Да, жива, — подтвердила Адма, направляясь к выходу.

— Но почему же она скрывается?!

— Сейчас я принесу вам соку, и мы об этом поговорим, — пообещала Адма.

Она прошла на кухню, где приготовила два стакана сока, в один из которых привычным жестом всыпала крысиный яд.

А тем временем Амапола, нарушив правила конспирации, уже примчалась на такси к сестре и, не обнаружив никого в доме, тихонько позвала:

— Дона Адма! Дона Адма!

Ей никто не ответил. Амапола прислушалась и услышала чьи-то шаги на кухне…

Адма остолбенела, увидев перед собой сестру.

— Ты здесь?! Совсем рехнулась? Иди сейчас же домой, пока тебя никто не увидел!

— Нет, я не могу уйти, — ответила Амапола. – Я ведь чувствую: с тобой случилось что-то ужасное. Я поняла это по твоему голосу и не могу бросить тебя в беде. Скажи, как тебе помочь?

— Иди домой, — повторила Адма. — Этим ты очень мне поможешь.

Амапола же, у которой от чрезмерных волнений пересохло в горле, неожиданно для Адмы взяла стакан с отравленным соком и едва не выпила его. Каким-то чудом Адма успела выхватить у неё из рук злосчастный стакан.

— Что с тобой? — в ужасе посмотрела на неё Амапола. — Ты явно не в себе…

— Иди домой! — грозно рыкнула Адма, теряя терпение. — Потом поговорим. Пойми ты, я хочу побыть одна!

— А зачем два стакана сока? К тебе кто-то пришёл? Что здесь происходит? — не унималась Амапола, и Адме пришлось буквально вытолкать её за дверь.

После этого Адма понесла стаканы с соком в свою комнату, и вскоре оттуда раздался истошный женский крик.

Озадаченная происходящим Амапола в это время всё ещё стояла у входной двери, не решаясь покинуть дом сестры, и, конечно же, услышала тот странный и страшный крик.

— Адма, я здесь, я с тобой! — тоже закричала Амапола и побежала спасать сестру, которой, как она думала, грозила смертельная опасность.

Дверь в спальню Адмы, однако, была заперта изнутри. Амапола стала барабанить в дверь кулаками, умирающая Селесте услышала этот стук и простонала из последних сил:

«Помогите! На помощь!…»

— Адма, я помогу тебе, только открой! — тотчас же ответила Амапола. — Ты больна, у тебя нервный срыв? Я боюсь за твою жизнь!

Она не умолкала ни на секунду, пока, наконец, Адма не откликнулась:

— Уйди отсюда! Исчезни! Я тебе приказываю: убирайся прочь!

— Я не узнаю тебя, Адма! Ты грубишь мне, значит, происходит что-то страшное? Я должна войти туда, впусти меня, — настаивала Амапола, но сестра вообще перестала отвечать ей, и тогда она воскликнула: — Я не оставлю тебя в таком состоянии! Можешь ругать меня сколько угодно, но я позову на помощь Отасилиу и Феликса!

Она спустилась вниз и позвонила секретарше Феликса:

— Передайте ему, пусть срочно едет домой! У доны Адмы тяжёлый приступ!…

В это же время Адма по мобильному телефону вызвала верного Эриберту, и тот приехал первым, опередив на несколько минут Феликса.

Амаполе он строго-настрого приказал оставаться внизу, а сам прошёл в комнату Адмы, которая была в отчаянии.

— Придумай что-нибудь, Эриберту! — взмолилась она. — Феликс может прийти в любую минуту. Если он увидит труп в моей комнате, то докопается и до всего остального! Этого нельзя допустить!

Эриберту уже хотел было закатать тело Селесте в ковер и временно спрятать его в комнате для гостей, но тут из-за двери послышался встревоженный голос Феликса:

— Адма, открой!

После некоторой паузы дверь ему открыл Эриберту. Увидев за спиной Феликса Амаполу, он поспешил оттеснить её корпусом и попытался с ней объясниться:

— Вы зря подняли тревогу, дона Амапола. Ничего страшного не случилось. В доме завелись муравьи, которые попортили бумаги сеньора Феликса, вот дона Адма и расстроилась. Она сейчас нуждается в покое. Думаю, вам лучше прийти к ней в другое время.

— Да-да, — пробормотала Амапола, — я пойду…

Эриберту вернулся в спальню Адмы, но Амапола, не поверившая в байку про муравьёв, тихонько приоткрыла дверь и, увидев труп Селесте, воскликнула в ужасе:

— Господи! Она мёртвая?!

— Оставьте нас в покое, дона Амапола! — гневно закричала на неё Адма.

— Но раз уж я здесь, может, вы расскажете, что случилось?

— Спускайтесь вниз и ждите. Из дома ни ногой! – приказал Амаполе Феликс. Все объяснения получите через несколько минут.

Амапола повиновалась приказу, а Феликс потребовал объяснений от Адмы и услышал такую версию происшедшего:

— Это твоя избирательница. Она приехала издалека, я постаралась принять её получше, пригласила в дом. Но она тяжело дышала, у неё начался сердечный приступ, я привела её сюда, уложила на кровать, дала лекарство… И вдруг она умерла!…

— Но это ведь женщина в тюрбане! — сказал Феликс. — Во всяком случае, очень на неё похожа!

— Так значит, это ты взял ту фотографию? — спросила Адма, которой больше не имело смысла отпираться.

— Я, — ответил Феликс. — Ты должна сказать мне всю правду, иначе я не смогу вытащить тебя из этой неприятной истории. Тебя шантажировали?

Он сам подбросил Адме подходящую версию, за которую она и ухватилась. Далее последовал рассказ про то, как Селесте изводила несчастную Адму звонками и письмами, а та ничем не могла ей ответить, потому что сама ничего не знала о пропавшей доне Коло.

— Эриберту отвёз её в Салвадор, и больше у меня не было о ней известий, — закончила свой рассказ Адма.

— Значит, последним, кто её видел, был ты? — переключился Феликс на Эриберту. — Но сможешь ли ты убедить полицию и моих избирателей в том, что эта дама благополучно вышла из нашего дома и никто из нас не причастен к её исчезновению? Ведь мы не можем быть уверены, что завтра снова не получим от кого-нибудь письмо с тем же вопросом: «Что ты сделала с доной Коло?»

Эриберту промолчал, Адма начала оправдываться, запуталась, и Феликс разозлился:

— Довольно! Хватит лгать, хватит изворачиваться! Очень тяжело признавать, что после стольких лет нашей совместной жизни у тебя есть какие-то страшные тайны, в которые ты и сейчас не собираешься меня посвящать. Адма, если ты хочешь, чтобы я тебя уважал, то перестань лгать и скажи, наконец, правду!

Адма слушала его, сжавшись в комок, Эриберту было невыносимо это видеть, и он, защищая свою госпожу, вызвал огонь на себя.

— Дона Адма ничего от вас не скрывает, — сказал он Феликсу. — Она не всё знает о доне Коло, потому что это я скрыл от неё правду. Я действительно повёз ту даму в Салвадор, но по дороге передумал… Остановился в пустынном месте и прикончил её. Вот как всё было на самом деле. Я убил дону Коло.

— Негодяй! Бандит! Придурок! — в бешенстве замахал на него руками Феликс. — Что мне теперь делать? Одного этого достаточно, чтобы поставить крест на моей политической карьере, а тут ещё один труп!…

— Я упрячу его так, что никаких следов не останется, — тотчас же заявил Эриберту, но Феликс отказался от его услуги:

— Нет, ни в коем случае! У этой дамы наверняка есть друзья и родственники, которые тоже будут искать её у нас. А потом сюда придёт полиция! Да ещё и Амаполу чёрт принёс!… Ты забыл о свидетеле, Эриберту? Адма, пойди вниз и отделайся от неё с нижайшими извинениями. Наплети ей с три короба, скажи, что это твоя дальняя родственница, у которой случился инфаркт. В обшем, придумай что угодно, только пусть она держит язык за зубами и даже Отасилиу ничего не рассказывает! Мне не нужен скандал с непредсказуемыми последствиями!

Адма выполнила его указание, а Феликс пригласил к себе домой соратника по партии — доктора Мигела, которому пообещал престижную должность для его сына в обмен на свидетельство о смерти.

— Бедняга умерла у нас в доме от сердечного приступа, — сказал он доктору, — но я не хотел бы придавать этот факт широкой огласке, чтобы у наших врагов не было повода для пересудов. Надеюсь, вы не будете настаивать на вскрытии. Стоит только отправить тело в морг, как слухи расползутся по городу, газетчики поднимут шумиху, и, пока выяснится правда, оппозиция успеет достаточно навредить нам… Кстати, сегодня я подписал приказ о назначении вашего сына моим помощником, но если на выборах победит оппозиция, то, сами понимаете, что за этим последует…

Доктор прекрасно понял Феликса и, не проводя вскрытия, засвидетельствовал кончину доны Селесте от сердечной недостаточности.

Проводив доктора, Феликс приказал Эриберту получить официальное свидетельство о смерти и отвезти тело покойной её родственникам, но не сообщать им, где и при каких обстоятельствах умерла несчастная дона Селесте.

Эриберту исполнил его приказ без каких-либо оплошностей и потребовал от Адмы заслуженную награду.

— Поцелуй. Один поцелуй! — нагло заявил он. — Иной награды я в этот раз не приму!

Адма возмутилась, расценив это как оскорбление, но Эриберту прибёг к откровенному шантажу и, в конце концов, добился своего. Правда, в результате его постигло жестокое разочарование.

— Это не поцелуй, — сказал он с обидой Адме. — С таким же успехом я мог бы поцеловать и труп доны Селесте. Но когда-нибудь я всё-таки почувствую на ваших устах вкус любви.

Глава 21

Купив отель «Казино», Роза Палмейрау сохранила сей факт втайне от горожан, и у неё были на то веские основания. Вместо отеля она собиралась устроить в купленном здании, так называемый центр ночных развлечений, который бы совмещал в себе и ночной клуб, и казино, и… бордель.

Разрешение местных властей на открытие центра она получила довольно легко и сразу же приступила к делу: затеяла грандиозный ремонт, выписав лучших дизайнеров из Салвадора, привлекла на помощь Родолфу, которому пообещала должность крупье в своём заведении, а он посоветовал ей обратить внимание на двух местных девушек — Гайде Коалью и Селминью.

Беседа с ними была сугубо конфиденциальной. Роза предложила им работу на выгодных условиях, включавших обеспечение жильём, твёрдой зарплатой, медицинской страховкой и пенсионными отчислениями. Разумеется, девушки охотно согласились на такие условия, и вскоре Гайде Коалья гордо сообщила дядюшке Бабау, что они с Селминьей уезжают в Салвадор «на повышение квалификации».

Бабау воспринял это как анекдот, но спустя месяц все мужчины города — от рыбаков до префекта — получили приглашения на праздничный вечер в отеле «Казино» и были весьма заинтригованы, поскольку им предлагалось явиться туда нарядно одетыми, но без жён и невест. В «Звёздном маяке» по этому поводу развернулась оживлённая дискуссия, каждый высказывал своё предположение о возможной программе праздника, а сам Бабау даже усмотрел тут возможную провокацию со стороны Феликса:

— Я не удивлюсь, если окажется, что это всего лишь очередной рекламный трюк нашего префекта. Ему не удалось накормить нас мясом на площади, так он додумался снять для этой цели отремонтированный отель, пока туда не въехали жильцы. Хочет, во что бы то ни стало нас облагодетельствовать, чтобы получить побольше голосов на выборах!

— В таком случае мы все должны пойти туда и устроить ему хорошую взбучку! — тотчас же заявил Гума и был поддержан рыбаками.

Тем временем в кабачок вошёл Родолфу и, отозвав дядюшку Бабау в сторону, передал ему личное приглашение от хозяйки отеля.

— Она относится к вам с глубочайшим уважением и надеется, что вы не откажетесь заехать к ней сегодня днём. Ей нужно о чём-то с вами посоветоваться, — сказал Родолфу и добавил, что больше он ничего не знает и расспрашивать его о предстоящем празднике бессмысленно.

Бабау поехал в отель, и каково же было его удивление, когда он увидел перед собой ослепительно красивую легендарную Розу Палмейрау!

— Вот так сюрприз! — воскликнул он. – Значит, ты и есть тот загадочный покупатель отеля? Чем же я могу быть тебе полезен?

Роза провела его в небольшой уютный зал, угостила хорошим вином и кратко рассказала о своём заведении, на открытие которого она и пригласила всех мужчин города.

— Но это не главное, ради чего я вернулась в Порту-дус-Милагрес, — продолжила она. — У меня есть тайная цель: я надеюсь отыскать здесь следы моей пропавшей сестры Арлете. И тут я очень рассчитываю на вашу помощь. Скажите, вы что-нибудь слышали о женщине по имени дона Коло?

— Слышал, — растерянно ответил Бабау. – А какое отношение она имеет к твоей сестре?

— Это давняя история, — тяжело вздохнула Роза. – Я, как вам известно, отбывала срок в тюрьме, а моя младшая сестра оказалась в Итамаражи — в борделе у доны Коло. Там она и познакомилась с одним мужчиной, которого полюбила, и который полюбил её. Имени его Арлете никому не открывала, даже когда родила от него ребёнка. А потом случилось несчастье: тот мужчина узнал о рождении ребёнка и хотел жениться на Арлете, но внезапно умер. Она приехала ко мне в тюрьму, убитая горем, и я посоветовала ей обратиться за помощью к родственникам того мужчины. Он был богатым, и его сын имел право на часть наследства. Арлете последовала моему совету — поехала в Порту-дус-Милагрес, где был дом того мужчины… И с тех пор о ней никто ничего не слышал. И она, и её ребёнок исчезли… Дона Коло искала Арлете, наняла для этого частного детектива, но ему не удалось найти никаких следов. Вот тогда я и поклялась любой ценой узнать, что же случилось с моей сестрой. И как только вышла на свободу, поехала к доне Коло…

— Но я слышал, что она тоже исчезла. Это правда? – встревоженно спросил Бабау.

— Да, — подтвердила Роза. — И это ещё одна мрачная тайна, которую я должна разгадать! Выйдя из тюрьмы, я обосновалась в Салвадоре, надо было как-то налаживать собственную жизнь… А дона Коло однажды перебирала старые вещи и обнаружила письма, написанные моей сестрой. Они были адресованы отцу её ребёнка.

— Почему же она их не отправила? — задал резонный вопрос Бабау.

— Арлете писала их уже после его смерти, — пояснила Роза. — По сути это были даже не письма, а дневник, в котором она обращалась к своему умершему возлюбленному. Так дона Коло узнала его имя и сразу же позвонила мне. Она сказала, что поедет к его родственникам и потом позвонит мне снова. Она и в самом деле туда поехала, но тоже исчезла. Поэтому я и решила действовать хитрее, осмотрительнее.

— А как звали того мужчину, она успела тебе сказать?

— Да. Бартоломеу Геррейру.

— Что?! — вскочил с места Бабау. — Брат сеньора Феликса? Не может быть!

— Почему же? — удивлённо спросила Роза.

— Потому что тут концы с концами не сходятся, — ответил Бабау. — История с исчезновением доны Коло известна многим. Эта дама действительно побывала в доме Геррейру, но дона Адма — жена сеньора Феликса — утверждает, что именно дона Коло была любовницей Бартоломеу Геррейру.

— Бред какой-то! — воскликнула Роза.

— Не надо так волноваться, — попытался успокоить её Бабау. — Я только передаю то, что слышал. По словам доны Адмы, твоя дона Коло приезжала к ней вымогать деньги. И дона Адма дала ей кучу денег, чтобы та держала рот на замке, иначе всякие слухи могли помешать карьере сеньора Феликса. А потом Эриберту отвёз дону Коло в Салвадор.

— Зачем? Она ведь жила в Итамаражи!

— Не знаю, — пожал плечами Бабау. — Возможно, она решила, что с такими деньгами в Салвадоре ей будет лучше.

— Не могу в это поверить! Тут действительно концы с концами не сходятся, — вслед за Бабау повторила Роза, а он продолжил развивать своё предположение:

— Давай всё же допустим, что дона Адма и впрямь откупилась от доны Коло. Только допустим! Знаешь, когда в кармане хрустит пачка денег, её хочется распушить… Может, дону Коло ограбили в Салвадоре. Или в Итамаражи, когда она туда вернулась. С ней могло случиться несчастье, разве не так?

— Нет, это не похоже на несчастный случай, — твёрдо произнесла Роза. — Здесь было совершено преступление, злодейство. И я докопаюсь до истины. Уверяю вас: я узнаю, что случилось с моей сестрой, её сыном и доной Коло! А вы мне в этом поможете. У вас в кабачке бывает много разных людей.

— Конечно, Роза, теперь я буду держать ухо востро и, как только услышу что-то важное, сразу же примчусь к тебе, — пообещал Бабау. — А о том, что ты мне сейчас рассказала, я никому не проболтаюсь, можешь не беспокоиться.

— Спасибо вам, — растроганно поблагодарила его Роза. — Вы придёте на открытие моего ночного клуба?

— А разве я дурак, чтобы пропустить праздник? — усмехнулся в ответ Бабау. — Приду. Хотя и опасаюсь, что все мои клиенты переметнутся к тебе.

— Можете не опасаться, — тоже улыбнулась Роза. — Чтобы стать завсегдатаем моего заведения, нужны большие деньги. Но в день открытия угощение будет бесплатным, так что приводите всех своих рыбаков!

Возвращаясь домой, Бабау подумал, что ему непременно следует поговорить с Ондиной, которой наверняка известно многое и о любовных связях Бартоломеу, и о визите доны Коло в дом Геррейру. В то же время он рассудил, что сейчас такой спокойный, доверительный разговор невозможен — пусть старушка хоть немного оправится от горя, которое обрушилось на её семью. Ей, бедняге, сейчас не до чужих проблем, со своими бы как-нибудь разобраться!

О бедах Ондины знали все в рыбацком посёлке, и все ей сочувствовали, но помочь ничем не могли. Разве способен кто-либо вернуть ей погибшего сына?…

Потеряв Жака, Ондина в одиночестве постарел на десяток лет, но горе своё переносил мужественно, всячески поддерживая внука и овдовевшую невесту, которая носила под сердцем ещё одного ребёнка.

Жудите тоже старалась сохранять присутствие духа, понимая, что каждая её слезинка негативно сказывается на здоровье малыша, осиротевшего ещё до рождения. Однако злой рок в обличье Эриберту продолжал преследовать двух несчастных женщин. Вскоре после гибели Жака Эриберту предъявил Жудите долговую расписку её мужа и потребовал, чтобы она выплатила деньги без промедления.

Жудите высылала перед ним горстку монет, которая имелась у неё в кошельке, но эта сумма, конечно же, была ничтожно малой.

— Ты издеваешься надо мной? — гневно воскликнул Эриберту, хотя прекрасно знал, что у Жудите и в самом деле нет денег. — Что ж, я пойду с этой распиской в суд. Прямо сейчас пойду!

Жудите попросила его об отсрочке, а он продолжал сыпать угрозами, чем довёл её до полного отчаяния и лишь затем "сжалился" над ней, предложив компромиссный вариант:

— Ладно, так и быть, вместо денег я согласен взять лодку Жака!

— Но это единственное, что приносит мне хоть какой-то доход. Я ведь сдаю лодку в аренду. На что же мы будем жить? — заплакала Жудите.

— А это уже не моя забота, — ответил ей Эриберту. — Лодку ты мне всё равно отдашь, не сейчас, так по решению суда. Только имей в виду, что к тому времени твой долг увеличится многократно, да ещё и судебные издержки тебе придётся оплатить!

Он так запугал бедную Жудите, что она отдала ему лодку Жака, даже ни с кем не посоветовавшись, ни к кому не обратившись за помощью. А потом у неё случился сердечный приступ, и открылось маточное кровотечение.

Двое суток Ондина не отходила от постели невестки, которая теперь могла рыдать, не сдерживая себя, потому что ребёнка она всё равно не уберегла.

— Ничего, как-нибудь проживём, — утешала её Ондина. — У меня есть небольшие сбережения, на какое-то время их хватит, а потом ты найдёшь работу. Мы выстоим!

Свой рабочий пост в доме Геррейру Ондина оставила с разрешения Феликса, но Адма была этим недовольна и сделала ей выговор, когда та забежал туда на минутку, чтобы взять необходимые документы и отправиться с ними в банк.

— Занимайся своими родственниками в выходные дни или увольняйся! — заявила рассерженная госпожа. — Здесь работы невпроворот, а она где-то шляется!

— Хорошо, я сегодня же переделаю всю работу, но сначала схожу в банк, сниму со счёта свои сбережения, потому что Жудите нечем заплатить за квартиру. Если я сегодня не принесу ей деньги, то она и мой внук могут оказаться на улице, — сказала Ондина.

— Ладно, иди в банк, но сразу возвращайся сюда, ты мне будешь нужна, — проворчал Адма. — А деньги отнесёшь вечером.

Эриберту, находившийся в соседней комнате, слышал этот разговор и не упустил возможности сделать ещё одно гнусное дело.

Когда Ондина вернулась с деньгами из банка и прошла на кухню, он сразу же заглянул туда и сказал, что её срочно вызывает к себе Адма. Ондина сунула деньги в духовку, полагая, что там они будут в полной сохранности, поскольку той духовкой пользовалась только она, и поспешила на зов госпожи. А когда пришла обратно, то почувствовала запах палёной бумаги и увидела сизый дым, пробиравшийся наружу из духовки.

— Боже мой! Кто же мог её включить? — воскликнула несчастная Ондина, открывая дверцу духовки.

Вместо пачки денег она увидела горстку пепла, над которой ещё витал густой сизый дым.

Позже, уже оправившись от шока, Ондина догадалась, кто совершил это злодейство, но у неё не было прямых улик против Эриберту.

— Он наверняка видел, как я положила деньги в духовку, и включил её! – говорила она, не зная, что её сбережения перекочевали в карман Эриберту, а в духовке сгорела газетная бумага.

Спустя несколько дней Жудите и Пасока действительно оказались без крыши над головой, но их приютила у себя Рита.

Жудите безуспешно искала хоть какую-нибудь работу, и тут ей кто-то посоветовал пойти в префектуру, на приём к Эпифании. Жудите ухватилась за эту идею как за соломинку.

— Вы уже многое сделали для простых людей, — сказала она, войдя в кабинет Эпифании. – Помогите и мне! Мой сын должен учиться, он одарённый мальчик. А я соглашусь на любую работу!

Выслушав её трагическую историю, Эпифания предложила Жудите то, о чём она и мечтать не могла:

— Знаешь, наша семья всегда обходилась без прислуги, но сейчас и я, и мои дочери так загружены работой, что нам нужна помощница по дому. Если тебя это устроит, то бери сына и переезжай к нам. У тебя будет и жильё, и неплохое жалованье.

Разумеется, Жудите это устраивало! Она принялась горячо благодарить Эпифанию, но та прервала её:

— Будем считать твою проблему решённой. Я попрошу дочерей подготовить для тебя комнату, и уже завтра ты сможешь приступить к работе.

Решение взять в дом прислугу очень порадовало Эпифанию. Она откинула голову на спинку стула и представила, как приходит домой, а там всё сверкает чистотой и обед готов. Но даже не это главное. Главное — в доме тишина! Дочери не ведут свои бесконечные свары, потому что их сдерживает присутствие посторонней женщины и ребёнка. Уж при ребёнке они наверняка не станут обзывать друг дружку непотребными словами, да и Сокорру не будет ходить по дому полуголой, а значит, у Женезии будет меньше поводов нападать на сестру, обвиняя её в бестыдстве и разврате. Ох, как хотелось бы, чтобы Сокорру и Женезия — родные сёстры, но полные антиполы — хоть в чём-то нашли точки соприкосновения!…

В последнее время Эпифанию мучили жестокие приступы мигрени. На работе она то и дело глотала обезболивающие таблетки, но боль не унималась, лишь становилась глуше. А домой она возвращалась поздно вечером, когда вся семья уже была в сборе, и опять не имела никакой возможности хоть часок полежать в тишине и покое, поэтому прибегала к снотворному.

Деодату всерьёз беспокоили затяжные мигрени Эпифании, он говорил, что ей надо побольше отдыхать и не слишком увлекаться политикой, которая и так уже подорвала её здоровье. Но разве могла Эпифания предать интересы людей, избравших её на этот хлопотный пост! Нет, она должна бороться до конца. Став заместителем префекта, Эпифания делала всё возможное для улучшения жизни своих избирателей, а когда столкнулась с открытым противодействием Феликса и увидела в его лице непримиримого врага, то приняла мужественное решение выйти из правящей партии и примкнуть к оппозиции.

Жудите попала на приём к Эпифании в последний день её пребывания в префектуре. А на следующий день она выступила на митинге, устроенном оппозицией, и сообщила, что объявляет открытую войну коррупционеру Феликсу Геррейру.

Народ встретил это сообщение овацией, Эпифанию долго не отпускали с трибуны, она отвечала на вопросы рыбаков и не уставала повторять, что верит в победу над зарвавшимся префектом. Когда же она сошла с трибуны, то почувствовала, что земля в буквальном смысле уходит у неё из-под ног. Эпифания пошатнулась, но Деодату успел вовремя взять её под руку и увести со сцены. Он знал, что у его жены с самого утра нестерпимо болела голова, поэтому и поехал с ней на митинг, а потом отвёз её домой.

После нескольких часов отдыха Эпифании полегчало, чего нельзя было сказать о Феликсе, который пришёл в ярость, узнав о демарше своего заместителя.

— Мерзавка! Дрянь! — ругался он, нервно расхаживая по комнате. – Надо было давно её уничтожить! Ведь она не скрывала от меня своих намерений, но я не воспринимал их всерьёз. Я даже не допускал мысли, что нормальный человек может добровольно уйти с такой престижной должности. Выходит, она сумасшедшая!

— Она фанатичка. Разве ты этого раньше не знал? – вставил своё слово Алешандре. — Зачем ты взял её своим заместителем?

— Затем, что мне были нужны голоса женщин! – сердито ответил Феликс. — Во время выборов это был верный ход с моей стороны, а вот потом я дал маху. Эта оголтелая бабёнка имела доступ к документам, которые непременно использует против меня! Она многое могла раскопать, пока работала в префектуре, а теперь сожгла все мосты и уже ни перед чем не остановится! Я должен быть готов к любым неприятностям.

— И ты позволишь ей безнаказанно вредить тебе? — зловеще сверкнула глазами Адма. — Эту гадюку надо раздавить, растоптать!

— Нет, конечно, я что-нибудь придумаю, — сказал Феликс без присущей ему уверенности. — К сожалению, у этой твари безупречная репутация и никаких тёмных пятен в прошлом. Но в наше время, как известно, опорочить можно любого. Если завтра несколько газет напишут, что она алкоголичка, извращенка и взяточница, то ей долго придётся отмываться…

— «Нет, это не выход, — подумала Адма, — тут надо действовать наверняка. Решительно и беспощадно!»

— А как же быть с приглашением на праздник в отеле «Казино»? Ты теперь туда не пойдёшь? — спросила она Феликса.

— Ох, я о нём совсем забыл! — откликнулся он. — Сегодня этот праздник, прямо скажем, некстати. Но я должен туда пойти! Пусть все увидят, что я не сломлен и даже не испуган. Я буду веселиться вместе с народом и продемонстрирую полнейшее спокойствие и уверенность в своих силах. Да, именно так я и поступлю. У доны Эпифании руки коротки!

Феликс расхрабрился, его голос опять обрёл прежнюю твёрдость и зычность.

Адма же не только поддержала мужа, но и дала соответствующие наставления сыну:

— Ты, Алешандре, тоже собирайся, пойдёшь вместе с отцом. Надень смогинг и приободрись! Ты в последнее время ходишь как в воду опущенный, но сегодня тебе придётся забыть о своих печалях. На празднике и выражение лица должно быть соответствующее!

Говоря о печалях сына, Адма имела в виду его размолвку с Ливией, из-за чего он очень страдал.

Ливия теперь снимала комнату у дядюшки Бабау, не в силах находиться под одной крышей с Августой. Устроил её туда Гума, чем вызвал негодование и гнев Эсмералды.

— Он унизил меня, привёл в мой дом соперницу! Папа, ты не должен сдавать ей комнату! — кричала, топая ногами, Эсмералды, но Бабау приказал ей взять тряпку и вымыть пол в комнате Ливии.

Обиженная, оскорблённая Эсмеральда нашла понимание и сочувствие только у Алешандре, который объяснил ей, как можно использовать данную ситуацию для того, чтобы поспорить Ливию с Гумой.

План, предложенный Алешандре, ещё не потерявший надежды восстановить прежние отношения с Ливией, был прост до тривиальности. Согласно этому плану, Эсмеральде надлежало всего лишь под благовидным предлогом заманить Гуму в свою комнату, предложить ему сок, смешанный с лошадиной дозой снотворного, а потом, когда он уснёт, раздеть догола и улечься рядом с ним на кровати.

— Когда всё будет готово, ты позвони мне, и я сам позабочусь о том, чтобы Ливия вошла в твою комнату, — внушал ей Алешандре. — Она должна увидеть своего рыбака голеньким и спящим в твоих объятиях.

— Гума не её, а мой! — возразила Эсмералда, а в остальном полностью согласилась с планом Алешандре.

Они устроили всё, как и было задумано, однако нужного результата не достигли. Очнувшийся Гума чувствовал себя так плохо, что дядюшке Бабау пришлось вызывать Родригу, а тот сразу понял, в чём дело, и устроил пациенту промывания желудка. Позже Гума объяснил Ливии, что он стал жертвой провокации, она его слегка пожурила и тотчас же простила.

Дядюшка Бабау отправил дочь на исправление к Рикардине, а уязвлённому Алешандре оставалось только мучиться ревностью и обдумывать план очередной, гораздо более изощрённой провокации, способной навсегда разлучить Ливию с Гумой.

Перебрав множество вариантов, Алешандре остановился на одном, который он тоже не мог осуществить в одиночку, и на сей раз, его сообщником должен был стать ни кто иной, как Феликс. Но захочет ли участвовать в подобного рода играх, особенно сейчас, когда предвыборные страсти накалились до предела?

Несколько дней Алешандре выжидал, не обращался к отцу с такой обременительной просьбой. Он надеялся поговорить об этом во время их совместного похода на праздничный вечер в отеле «Казино». Не мог же Алешандре предположить, что какая-то сумасшедшая Эпифания спутает ему все карты! Теперь отец расстроен, рассержен, ему надо спасать свою репутацию, а не думать о любовных проблемах сына.

И всё же Алешандре рискнул. Перед самым выходом из дома он сказал отцу, что у того есть возможность нанести сокрушительный удар одному из лидеров оппозиции.

— Я имею в виду этого прихвостня доны Эпифании – рыбака Гуму, — пояснил Алешандре. — Если ты одобришь мой план, то мы оба будем в выигрыше: я отобью у него Ливию, а ты безнадёжно скомпрометируешь его в глазах рыбаков.

— И в чём же состоит твой план? — заинтересованно спросил Феликс.

Алешандре напомнил ему о деньгах, которые Ливия одолжила у Феликса, чтобы помочь Гуме рассчитаться за грузовик.

— Я тогда возмущался твоей щедростью, а ты сказал: «Я знаю, что делаю», — продолжил Алешандре. — Теперь мне стал понятен твой замысел, и я считаю, что пришло время объяснить Гуме, кому на самом деле он обязан. Ливия наверняка утаила от него эту важную деталь, иначе бы он ни за что не согласился принять помощь от своего идейного противника. Я слышал, на этот вечер приглашены и рыбаки, поэтому прошу тебя: напомни Гуме, что пора возвращать долги! Он будет возмущён, узнав, как Ливия его подставила. Я уверен, после этого они разойдутся. Гума, с его гонором, не простит Ливии этой медвежьей услуги.

— Да, это будет сильный удар по самолюбию рыбака, — согласился Феликс. — Ему придётся долго оправдываться перед своими товарищами, доказывая, что он и впрямь не знал, кому принадлежали те деньги. Но поможет ли это тебе вернуть Ливию?

— Поможет! — уверенно заявил Алешандре. – Я буду всячески утешать её, и поддерживать в трудной ситуации. Не сомневаюсь, она очень скоро поймёт, что я не только её истинный друг, но и главный человек в её жизни.

— Что ж, я с удовольствием заставлю Гуму почувствовать себя обманутым и униженным, — сказал Феликс. — У меня вызывает сомнения только одно: реакция Ливии. Эта девушка своенравна и непредсказуема. После ссоры с рыбаком она может запросто уехать из города навсегда.

— Нет, вряд ли, — возразил Алешандре. — Она уже избавилась от своей квартиры в Рио и, если вернётся туда, останется и без крова, и без работы. А здесь у неё прекрасная работа и тётя Лео, которую она обожает. Нет, Ливия никуда не уедет, а я сделаю всё, чтобы она стала моей. Я ведь твой сын, и тоже не привык пасовать перед трудностями. Своей цели я добьюсь, чего бы мне это не стоило!

Глава 22

Ливия продолжала снимать комнату у Бабау и работать у Феликса, где однажды её навестил Освалду. Он вручил племяннице бесценный подарок — фотографию её родителей, которую бережно хранил все эти годы, а также пригласил Ливию на «большой семейный сбор».

— Твоё присутствие обязательно, — сказал он, упреждая возражения Ливии, которой по-прежнему не хотелось видеть Августу. – Я собираю всех членов семьи, чтобы сделать важное сообщение.

— А ты не можешь сделать его прямо сейчас, для меня одной? — спросила Ливия и в ответ услышала решительный отказ.

Ливии пришлось поехать в своё родовое гнездо, и там она услышала действительно потрясающую новость, которую торжественно сообщил Освалду:

— Деньги от продажи отеля никто не воровал. Их взял я, чтобы вложить в наше будущее. Я выкупил сигарную фабрику, которая принадлежала ещё моему отцу!

— Ты поступил хуже вора! — возмутилась Августа. — Эта фабрика однажды нас уже разорила, а ты снова потратил на неё все наши деньги?! Я расстрою твою сделку! Зачем мне сигары? Мне нужен Париж!

— Будет тебе Париж, но не сегодня, — ответил ей Освалду. — Я заключил сделку с транснациональной компанией, которой предоставил эксклюзивное право на продажу сигар по всему миру, но при этом сохранил за собой нашу марку, которая с давних времен была хорошо известна покупателям.

На таких выгодных для нас условиях мы будем получать большой процент от продажи сигар! Но для этого нам придётся хорошенько поработать, и тут мне понадобится ваша помощь.

— Я готова! – тотчас же отозвалась Леонтина.

— И на меня можешь рассчитывать, дядя, — сказала Ливия.

Родолфу промолчал, зато Августа высказалась в свойственной ей манере:

— А я готова два раза в год ездить в Париж, и непременно первым классом!

Ради такой перспективы она легко простила Освалду самовольное вложение денег и, воодушевлённая радужными мечтами о будущем, переключилась на дела насущные, безотлагательные: в тот вечер мужчины собрались идти на праздник в отеле «Казино», и Августа, конечно же, не могла остаться в стороне. Она решила попасть на этот «мальчишник» любой ценой!

Когда Освалду и Родолфу получили по почте приглашения, Августа не поверила, что новые хозяева отеля обошли своим вниманием.

— Этого не может быть! — заявила она. – А кто же разрежет ленточку, если не я?

Родолфу объяснил ей, что этот праздник будет сугубо мужским, женщин туда никто не допустит, и тогда Августа выпалила:

— Тем более я не пропущу такого события! Я пойду туда обязательно, даже если для этого мне придётся надеть фрак Освалду!

Эта идея показалась ей вполне заслуживающей внимания, и вскоре фрак Освалду был ушит до нужных размеров. Теперь, накануне праздника, Августе оставалось только позаботиться о соответствующем гриме, чем она с удовольствием и занялась.

К счастью, она не знала, что такая же идея пришла в голову не ей одной, а то бы очень огорчилась.

Другой дамой, намеревавшейся присутствовать на празднике в костюме мужа, была Амапола.

После всех треволнений, связанных с происшествием в доме сестры, она уже успела успокоиться и вновь стала прежней – энергичной, весёлой, озорной. С Адмой они теперь встречались в церкви, где та и рассказала Амаполе байку, придуманную специально для доктора Мигела. Амапола всё приняла на веру, посочувствовала сестре и, воспользовавшись своим пребыванием в церкви, поблагодарила Бога за то, что эта жуткая история не получила огласки.

Отасилиу она так ничего и не сказала, выполняя обещание, данное Адме, а он, заметив, что её настроение несравненно улучшилось, попросил:

— Ну, теперь-то, задним числом, ты можешь сказать мне, чем были вызваны твои переживания?

— Да, могу, — ответила Амапола. — Я тут поговорила с Луизой, подружкой нашего сына, и очень огорчилась. Знаешь, что она мне сказала? «Я ненавижу нищету, в которой выросла, и хочу иметь дорогую одежду, машину, дом как в журнале. И я добьюсь этого, я получу всё, чего хочу, быстро и сразу!» Представляешь, что у неё на уме? Эта девочка гораздо опаснее, чем я предполагала. Если она соблазнит Фреда, то сломает ему жизнь. Ей нужен не он, а его богатство.

— Да, теперь я понимаю, что тебя расстроило, — сказал Отасилиу. — А что же способствовало улучшению твоего настроения?

— Ты не поверишь, но я подсматривала в замочную скважину, когда они были вдвоём в комнате Фреда. Стояла битый час под дверью, и за всё это время они даже ни разу не прикоснулись друг к дружке, из чего я сделала вывод, что у них, слава Богу, вполне невинные отношения. По крайней мере, пока. А дальше время покажет. Если они сами не разбегутся в разные стороны, то придётся им помочь. Но сейчас я не вижу повода для беспокойства.

Говоря это, Амапола нисколько не кривила душой. Её жизнь вошла в прежнее нормальное русло, и теперь она, как всегда, заботилась лишь о том, чем бы себя порадовать.

В отличие от Августы, которая не могла пропустить ни одного крупного праздника в городе, Амапола надумала устроить маскарад из чистого озорства.

А вот третья дама, отважившаяся появиться на празднике в мужском костюме, и сама не смогла бы объяснить мотивы своего поступка, поскольку никогда прежде не отличалась склонностью к экстравагантным выходкам и рискованным мистификациям. Этой третьей дамой была… Женезия. Да, именно Женезия – набожная, зашоренная, способная только с утра до ночи обвинять в безнравственности свою сестру и прочих женщин, которые, как она утверждала, чересчур увлекались мужчинами, забыв о заповедях Божьих.

Решение облачиться в смокинг и отправиться на ночное сборище мужчин пришло к Женезии внезапно. Ещё днём она усердно хлопотала у постели больной матери, которую отец привёз с митинга едва живой. А потом Эпифании полегчало, и она сама настояла на том, чтобы Деодату пошёл в отель «Казино» вместе с Алфеу, который тоже сомневался, стоит ли ему туда идти, если Сокорринья будет скучать дома одна.

— Иди, я не буду скучать, — сказала ему Сокорру. – Я пойду в гости к Беле, секретарше сеньора Феликса.

Мужчины ушли, а Сокорру тотчас же нарядилась в прозрачное платье, сквозь которое призывно просвечивали её обнажённая грудь и узкая, едва заметная полоска трусиков.

— Стой! Ты куда собралась в таком виде? — преградила ей дорогу Женезия. — Не смей позорить нашу семью, шлюха!

Сокорру рассмеялась, глядя на воинственную сестру.

— Я пойду туда же, куда только что отправился мой муж! — сообщила она. — Устрою ему сюрприз. Представляешь, как будет здорово: полон зал мужчин и среди них я — единственная женщина! Да они будут носить меня на руках!

— Заткнись, бесстыжая! — попыталась осадить её Женезия. – Ты совсем спятила от своих фантазий? Сиди дома, потому что в отель тебя всё равно никто не пустит. Там у дверей будет стоять охрана!

— Пусть пока стоит, а передо мной — не устоит! — вновь засмеялась Сокорру и, ловко оттолкнув Женезию, выскользнула за дверь.

После этого Женезия и решила отправиться вслед за сестрой. Зачем — она и сама не знала, хотя всё время повторяла: «Я должна, я просто обязана воспрепятствовать пороку! Я пройду туда, и меня никто не узнает».

Она действительно прошла туда в толпе мужчин, а вот Сокорру не повезло, и она вынуждена была довольствоваться прогулкой по пляжу в поисках какого-нибудь шального приключения.

Амаполе тоже не повезло, но лишь отчасти. У входа в отель она столкнулась с Отасилиу, и он, ошеломлённый увиденым, громко воскликнул:

— Амапола?! Не может быть! Что ты здесь делаешь?

Все мужчины, включая охранников, тотчас же уставились на Амаполу, но она не растерялась и сумела избежать скандала, мгновенно превратив этот курьёз в невинный розыгрыш.

— Да, мой дорогой, это я! – весело заявила она, лёгким изящным жестом сорвав с себя парик и накладные усы. – Правда, здорова придумала? Захотелось немного поразвлечь тебя. Это же скука смертная — провести целый вечер среди такого количества мужчин. Разве я не права?

Изумлённые её эксцентричной выходкой и восхищённые её весёлым нравом, мужчины поддержали Амаполу дружными аплодисментами, и она почувствовала себя королевой бала. Отасилиу хотел отправиться вместе с ней не домой, но она решительно возразила:

— Нет-нет, оставайся здесь. И будь внимателен, не пропусти ничего интересного, потом мне всё расскажешь!

Отасилиу проводил её до машины и вернулся в отель.

А там его ждал очередной сюрприз, который ни в какое сравнение не шёл с недавней шалостью Амаполы. Это был даже не сюрприз, а удар ниже пояса, поскольку Отасилиу, наконец, увидел новую хозяйку отеля, и ею оказалась Роза Палмейрау! Она держала речь, приветствуя своих гостей:

— Для этого я и позвала на открытие моего центра всех достойных людей города. Я знаю, что вы мыслите современно и поэтому не станете называть мой центр притоном греха и разврата. Это, всего лишь коммерческое заведение. Мы будем платить налоги, давать людям работу и вкладывать деньги в процветание региона. С сегодняшнего дня ночной центр развлечений будет местом встреч для тех, кто хочет поговорить о политике, делах или футболе. А для тех, кто после тяжёлого дня хочет расслабиться, здесь буду сеансы релаксации. Оглянитесь вокруг – здесь множество прекрасных девушек, которые специально съехались со всей страны, чтобы обслуживать вас этим вечером. Кавалеры, забудьте обо всём, развлекайтесь, мы начинаем!

— Боже мой! Я пропал! — тихо сказал Отасилиу Феликсу. — Мне нужно бежать отсюда, и как можно скорее. Но, что я скажу Амаполе?!

— Если понадобится, я подтвержу твоё алиби, — пообещал ему Феликс.

Отасилиу поспешил домой, а к Феликсу подошла одна из красоток и сообщила, что хозяйка заведения ждёт его в своей комнате.

Уже поднимаясь по лестнице, Феликс внезапно ощутил необычное волнение, которое лишь усилилось после того, как он увидел Розу с бокалом шампанского в руках. В изысканном интерьере этой комнаты – размягчающем, обволакивающем негой – Феликс впервые за долгие годы вдруг забыл обо всех своих неприятностях, связанных с политической карьерой. В нём всколыхнулось неудержимое желание прильнуть к этой обворожительной, восхитительной красавице и упиваться вместе с ней новым для него, только что открывшимся ароматом жизни, о существовании которого он прежде не подозревал, но без которого теперь уже не мог представить своего будущего.

— Я позвала тебя сюда, чтобы поблагодарить за содействие в регистрации моего заведения, — начала Роза, протягивая Феликсу бокал с вином.

Он как зачарованный принял из её рук этот бокал, их пальцы соприкоснулись, взгляды встретились, и всё, что в тот момент испытывал Феликс, каким-то чудом передалось Розе.

Она хотела предложить тост за дальнейшее сотрудничество, но в данной ситуации эти слова были бы чуждыми, неуместными. Глядя друг другу в глаза, Роза и Феликс поняли то, чего невозможно было выразить никакими словами.

Не отрывая от неё глаз, Феликс выпил вино и невольно потянулся к Розе, но она мягким движением ладони отстранилась от него.

— Извини, я должна идти к гостям, — сказала она таким непринуждённым тоном, как будто между ними ничего не случилось и всё это Феликсу только причудилось. — Попроси кого-нибудь из девочек показать тебе винный погреб и сигары, ты будешь удивлён.

Снова оказавшись среди веселящихся мужчин, Феликс остановился растерянности. Неужели ему и правда, всё почудилось? Нет, этого не может быть, ведь он же видел глаза Розы! В них была страсть, было желание…

— Папа, ты куда пропал? — подошёл к Феликсу явно недовольный Алешандре. – Он здесь, расхаживает по залу с наглым видом. Пойдём к нему!

— Нет, не сейчас, — глухо ответил Феликс. — Давай лучше пойдём в винный погреб. Мне нужно немного отвлечься от всех проблем. А потом я сделаю всё, как обещал, ты не волнуйся.

Пока Феликс и Алешандре дегустировали вина и курили сигары, в зале произошёл грандиозный скандал. Подвыпившие рыбаки Милтон и Северину, люто ненавидевшие гомосексуалистов, с самого начала ревностно присматривались к Августине и Женезии, а потом под воздействием спиртного совсем разъярились и решили вышвырнуть этих женоподобных типов из приличного общества. Начали они с Августы: больно ухватили с двух сторон, за предплечья, да ещё и стали подталкивать кулаками в спину. Августа невольно вскрикнула, и Северину тут же пригрозил ей:

— Тише, козёл! Выходи без шума, не то я так отделаю тебя за дверью, что ты костей не соберёшь!

— Да как вы смеете? — возмутилась Августа. — Кто вам позволил? Я здесь по приглашению хозяйки!

Её визгливый голос услышала Женезия и, сразу же узнав Августу, бросилась ей на помощь.

— Оставьте её в покое! Это уважаемая сеньора! — принялась она втолковывать Милтону и Северину, чем лишь подлила масла в огонь.

— Мы так и поняли, — злобно осклабился Северину. – Значит, этот козёл – сеньора, а ты кто? Сеньорина? А ну дуйте отсюда оба, педерасты вонючие!

До Женезии, наконец, дошло, за кого их обеих приняли рыбаки, и она закричала на весь зал:

— Идиоты! Придурки! Сейчас же отпустите дону Августу! Вы не знаете, с кем имеете дело. Это же уважаемая всеми дона Августа Эвжения Проэнса де Ассунсон!

Обескураженные рыбаки невольно ослабили хватку, Августа высвободилась из их цепких лап и близко-близко подошла к Женезии, пристально всматриваясь в её лицо.

— Неужели это ты, Женезия? – изумилась она. Никогда бы не подумала, что ты на такое способна!

Вокруг них уже собралось большое количество народа, со всех сторон посыпались едкие насмешливые комментарии.

— Что вы здесь делаете, если вас не приглашали? — обратилась к дамам подошедшая Роза.

— Я здесь инкогнито, понятно? — с вызовом ответила Августа. — Я не мешала этому сброду веселиться. И если бы Женезия меня не разоблачила, вы бы ни за что не догадались о моём маскараде. Она украла у меня эту замечательную идею.

— Ложь! Ложь! – неистово закричала Женезия. — Эту идею подсказал мне сам Господь! От имени Господа я вошла в этот бордель, чтобы бороться с войском дьявола! Это священная война!

Роза приказала охранникам вежливо вывести самозванок из зала, и они, сопровождаемые смехом и улюлюканьем, вышли. Правда, Августа напоследок пригрозила Розе, что очень скоро добьётся закрытия борделя.

Едва успел утихнуть этот скандал, как тут же начался другой, который спровоцировал Феликс. Выйдя из винного погреба, он и Алешандре увидели, что Гума прощается со своими приятелями, собираясь идти домой.

— Ну, давай же! — подтолкнул Алешандре Феликса. — Сделай что-нибудь, пока он не ушёл!

Времени на раздумья у Феликса не было, и он, не мудрствуя лукаво, попросту пошёл навстречу Гуме, а когда они едва не столкнулись лбами, гневно окрысился на него:

— Ты куда прёшь, негодяй?! Совсем озверел?

Гума, естественно, стал доказывать ему, что всё было прямо, наоборот, между ними завязалась словесная схватка, в которой Феликс и нанёс главный удар.

— Ты шут гороховый, — насмешливо бросил он Гуме. – Изображаешь из себя гордеца, правдолюбца и рыцаря, а на самом деле не гнушаешься при случае взять деньги у женщины! Да-да, ты спокойненько взял деньги у Лилии, чтобы оплатить свои долги и убытки твоих дружков-рыбаков. А знаешь ли ты, откуда у неё появились эти деньги?

— Я-то знаю, а вам это знать ни к чему! — отрезал Гума.

— Слышали? — обратился Феликс к рыбакам. — Ему не хочется признаться перед вами, что он тогда воспользовался моими деньгами! Он скрыл от вас правду, но вы должны знать: это я дал деньги Ливии, это я оплатил его долги!

— Не слушайте его, он лжёт! – воскликнул Гума. – Ливии достались эти деньги от продажи отеля «Казино».

— Это она тебе так сказала? — засмеялся Феликс. – Значит, она обманула тебя, глупец! Ты, оказывается, ещё и глуп, тебя легко обвести вокруг пальца. Пойди, поговори с Ливией, теперь, я надеюсь, она расскажет, как просила меня помочь тебе выбраться из дерьма! Если бы я тогда не дал ей деньги, ваш кооператив приказал бы долго жить.

— Не верьте ему! — в отчаянии воскликнул Гума. — Он говорит это нарочно, чтобы унизить меня. Но я ему сейчас покажу!…

Он замахнулся на Феликса своим огромным кулаком, однако тот успел увернуться. Рыбаки тотчас же оттащили Гуму в сторону, не желая допустить драки.

А потом пришла Роза, и высказала Феликсу, своё неудовольствие:

— Мне не нравится всё это, сеньор Феликс. Вы посмели использовать мой праздник для того, чтобы унизить хорошего парня! Полагаю, вам сейчас лучше уйти отсюда.

Феликс тупо смотрел в пол, не смея поднять глаз на Розу, и тогда Алешандре сказал, взяв его под руку:

— Пойдём, папа, нам здесь больше делать нечего.

По дороге домой он горячо поблагодарил отца за оказанную услугу, и тот ответил с не свойственной ему сентиментальностью:

— Я сделал это, потому что желаю тебе счастья, сынок. Ради любви порой стоит идти и на гораздо, большие жертвы…

Войдя в дом, он, неожиданно для Алешандре, не стал подниматься в свою спальню, а повернул обратно, заявив, что ему нужно немного проветриться и кое о чём подумать.

Уже светало, когда Феликс вновь появился в комнате Розы – на сей раз самовольно, без всякого приглашения.

— Как вы посмели? Кто вас сюда впустил? – гневно уставилась на него Роза, а Феликс обезоружил её своей обаятельной улыбкой:

— Я пришёл мириться и просить прощения за тот досадный скандал. Прости меня. Давай снова перейдём на ты.

После этого он, не дожидаясь ответа, подошёл к Розе и страстно поцеловал её в губы.

Она далеко не сразу нашла в себе силы оттолкнуть его.

— Наглости тебе не занимать, — сказала она. – А теперь убирайся отсюда.

Он с укоризной покачала головой:

— Зачем сопротивляться тому, что сильнее нас? Ведь ты же хочешь меня так же, как и я тебя. Об этом говорят твои глаза!

— Уходи! — повторила Роза.

— Нет, не могу, — упёрся Феликс. – Ты сводишь меня с ума, ради тебя я готов на любое безумие.

— Попробуй сказать эти же слова своей жене. Может, она тебе поверит.

— С Адмой мы прожили много лет, — сказал Феликс, — и за это время стали соратниками, единомышленниками. Я не собираюсь её бросать. Но с ней меня связывает совсем не то, что связывает нас с тобой.

— Мы ничем не связаны, — твёрдо произнесла Роза, но Феликс ей возразил:

— Нет, нас связывает желание. Оно такое сильное, что я, пожалуй, готов уйти из дома.

Вместо ответа Роза красноречивым жестом дотронулась до кинжала, который всегда носила с собой на поясе.

— Ладно, ухожу, — отреагировал на её жест Феликс. – Но я обязательно вернусь!

Расставшись с Розой, Феликс не сразу поехал домой, ему и впрямь было над чем подумать. Он долго бродил вдоль моря, и все его мысли, так или иначе, вращались вокруг Розы. Ни о жене, ни тем более об Эпифании он даже не вспомнил.

А тем временем Адма не находила себе места в ожидании мужа.

Эта ночь далась ей, ох как нелегко! Адма сама не понимала, почему ей так тяжело. Она ведь всё сделала правильно! Сделала то, что никому не по силам. И обстоятельства складывались наилучшим образом, и удача ей сопутствовала, а значит, не о чем беспокоиться, справедливость восторжествовала!

Адма усмехнулась, вспомнив, как накануне вечером она через окно пробиралась в дом Эпифании, не предполагая, что там никого нет, кроме спящей хозяйки. Это стало ясно лишь потом, когда она оказалась уже внутри дома. Отравленный кофе был заготовлен ею заранее и находился в маленьком термосе, свободно помещавшемся в кармане брюк.

Проснувшись и увидев перед собой Адму, Эпифания, вероятно, подумала, что ей продолжает сниться дурной сон. Вспомнив сейчас об этом, Адма снова усмехнулась. Как удачно всё вышло! Легко и просто. Адма сказала, что у неё неотложное дело к Эпифании, та взмолилась: « Не сейчас. Я уже спала, у меня болит голова!…» Адма налила ей кофе из термоса и сказала: «Нет, дело срочное. Выпейте кофе, взбодритесь, и мы поговорим». А спустя несколько минут она уже свободно вышла из дома Эпифании — не через окно, через дверь. И ни одной живой души не встретила по дороге.

Так отчего же ей сейчас так тяжело? Откуда эта жуткая тревога и эта непонятная тяжесть в груди? Может, ещё какая-нибудь неприятность случилась у Феликса? Почему он так долго не возвращается из этого проклятого отеля? Узнать бы поскорее, что там произошло!…

Утром, спустившись к завтраку, Адма узнала от Алешандре о том, что Феликс уже был дома, но снова куда-то ушёл, а также узнала, какое заведение открыла в их городе Роза Палмейрау.

«Так вот откуда эта тревога, — подумала Адма. – У неё есть имя. И зовут её Роза Палмейрау!»

Она решила, что ни о чём не станет расспрашивать Феликса, но будет очень внимательно слушать то, о чём он сочтёт нужным ей рассказать. А потом всё тщательно проанализирует, чтобы понять, не подвела ли её, на сей раз интуиция, и при необходимости принять упреждающие меры.

Когда же Феликс, наконец, пришёл домой, то вообще не стал говорить с Адмой о ночном празднике, а сообщил ей новость, которой и в самом деле был потрясён:

— Это невероятно! Дона Эпифания умерла сегодня ночью. Кто бы мог подумать! Уснула и не проснулась.

— И от чего же она умерла? – спросила Адма.

— От инфаркта, — ответил Феликс. — Точно так же, как та дама, что загнулась в нашей спальне. Теперь вот настал черёд вице-префекта… Похоже, в нашем городе началась эпидемия сердечных приступов…

Глава 23

Адме сошло с рук и это убийство.

Не только близким Эпифании, но и многим жителям города было известно о её головных болях и недомоганиях, поэтому, ни у кого не возникло сомнений в том, что умерла она естественной смертью.

Родригу, осмотрев покойную, назвал причиной смерти сердечную недостаточность, а когда заговорил о вскрытии, Деодату счёл это кощунством и надругательством над умершей.

— Нет! Нет! Я никому не позволю кромсать тело моей жены, даже после её смерти, — заявил он, и никто не посмел пойти против его воли.

В смерти Эпифании он винил себя и дочерей. Ему казалось, что если бы хоть кто-нибудь в тот вечер находился дома, то Эпифанию можно было бы спасти. Бедняга так страдал, что не был способен ни на какие действия, и все хлопоты по организации похорон взяла на себя Жудите, которую Деодату приютил в своём доме, исполняя одно из последних желаний Эпифании.

На траурную панихиду собрался едва ли не весь город, префект тоже счёл своим долгом туда пойти, разумеется, вместе с первой леди, и вот там, в церкви, Адму всё-таки настигло возмездие, хотя никто из присутствующих этого и не понял. Когда она подошла к гробу, чтобы проститься с покойной, ей вдруг почудилось, будто Эпифания открыла глаза и гневно произнесла: «Убийца! Ты будешь гореть в аду!»

— Нет, нет, этого не может быть! – в ужасе воскликнула Адма и отпрянула от гроба, вся дрожа.

Феликс подхватил её под руку, отвёл в сторону и сказал с недовольным видом:

— Успокойся. По-моему, ты переигрываешь, изображая горечь утраты.

— Нет, она живая! – дрожащим голосом ответила Адма, и Феликс понял, что напряжение последних дней подкосило его жену и она сейчас близка к помешательству.

Он отвёз её домой, напичкал транквилизаторами, она отоспалась и, полностью овладев собой, тоже объяснила своё жуткое поведение нервным перенапряжением.

А жители города сошлись во мнении, что Адма зачем-то разыграла эту неуместную сцену, и это лишь усилило их неприязнь к семейству префекта. Волна народного гнева всколыхнулась с новой силой, и под давлением оппозиции Феликс вынужден было взять на должность вице-префекта дядюшку Бабау. Со стороны Феликса это был разумный компромисс, дававший ему временную передышку в обострившейся политической борьбе. Бабау хоть и был ярым оппозиционером, но не располагал той информацией, с помощью которой собиралась разоблачить Феликса Эпифания.

А между тем, и дядюшка Бабау не собирался спокойно отсиживаться в кресле вице-префекта. Он исподволь готовил акцию, которая вполне могла обеспечить Феликсу не только провал на выборах, но и уголовное преследование за преступное загрязнение им окружающей среды. Проведение такой акции стало возможным после того, как Родригу выяснил, из-за чего болеют люди, имевшие несчастье искупаться в местной речке. Оказалось, что речная вода содержит огромное количество ядовитых примесей, которые являются отходами ткацкого производства, принадлежащего сеньору Феликсу. Дулсе предложила устроить митинг и потребовать от Феликса, чтобы он установил у себя на фабрике очистные сооружения, но дядюшка Бабау предпочёл действовать более убедительно и грамотно. По его совету Дулсе написала аргументированное заявление в комитет охраны природы штата Баия с требованием устроить экологическую проверку на фабрике Феликса. Теперь она собирала подписи жителей города, чтобы чиновники в Сальвадоре не могли с лёгкостью отмахнуться от этой коллективной петиции.

Но Феликс об этом не знал и пребывал в прекрасном расположении духа. Ещё бы! Ему сопутствовала удача, к нему благоволила судьба. Он чувствовал, что находится под защитой мощных таинственных сил. Ведь только их властным вмешательством можно объяснить внезапную смерть Эпифании. Стоило ей только объявить себя врагом Феликса, как она тут же была устранена, изъята из жизни. Жестоко? Возможно. Однако Феликс тут абсолютно ни причём, всё произошло без его участия. Некто всемогущий позаботился о нём в ту ночь, убрав с его пути врага и одновременно послав ему бесценный дар – любовь! Как же после этого не уверовать в собственную избранность, уникальность, неуязвимость, если тебя хранит и направляет по жизни твоя яркая путеводная звезда!

Феликс был счастлив как никогда и жил предвкушением ещё большего счастья.

Алешандре тоже был вполне доволен жизнью и собой. Его коварный план удался на славу: Гума в пух, и прах разругался с Ливией, обвинив её во лжи и предательстве. Более того – он заявил, что расстаётся с ней навсегда, поскольку ложь и любовь для него понятия несовместимые.

— По твоей милости Феликс Геррейру унизил меня, втоптал в грязь, — гневно упрекал он Ливию. — Из-за твоей лжи я лишился гордости, чести, достоинства. И этого я тебе никогда не прощу! Ты для меня больше не существуешь!

Не достучавшись до сердца и разума Гумы, Ливия потребовала объяснений от Феликса:

— Вы рассказали Гуме о моём долге, хотя не имели на это права. Скажите, зачем вы это сделали? Чтобы унизить Гуму при всём честном народе?

— Да, я хотел поставить его на место, — подтвердил Феликс, выразительно посмотрев на Алешандре, который тоже присутствовал при их разговоре. — Он пользуется лодкой, выкупленной на мои деньги, и при этом везде поливает меня грязью. Я должен был ему сказать, чего он стоит на самом деле!

Вы ошибаетесь, — возразила Ливия. – Те деньги не ваши. Они мои! Вы их дали мне, значит, это я у вас в долгу, а не Гума!

— Брось, Ливия, — криво усмехнулся Феликс. – Я слышал, вы живёте вместе, поэтому будет справедливо, если часть долга он возьмёт на себя. В конце концов, ты занимала эти деньги ради него.

— Это моё личное дело, вы не имели права вмешиваться!

— Нет, если бы я знал, кому предназначены эти деньги, то не дал бы их тебе. Но ты скрыла от меня правду, как потом скрыла её от Гумы. Ты вела двойную игру, но проиграла! — перешёл в наступление Феликс. — Твой рыбачок не понял тебя, не оценил твоих благих намерений. Ему наплевать на ваши отношения, он нянчит свою уязвлённую гордость.

— Я не собираюсь обсуждать здесь мои отношения с Гумой! – воскликнула Ливия.

— Да тут и обсуждать нечего, — махнул рукой Феликс. — И так ясно, что скрывается за его непомерной гордыней: он любит себя, а не тебя! Если бы это было не так, то он бы не стал обвинять тебя, а достал бы деньги из-под земли и вернул их мне! Но ему проще жить за твой счёт и при этом делать вид, будто я его незаслуженно оскорбил.

— Вы действительно повели себя подло, сеньор Феликс, — заявила Ливия. – И я больше ничего от вас не приму. Ни денег, ни работы! Я увольняюсь! В следующий раз я приду к вам только затем, чтобы вернуть долг!

— Что ж, я удовлетворю твою просьбу об увольнении, — сказал Феликс. – А деньги потребую с твоего рыбачка, упрямая ослица!

Он блестяще справился со своей ролью, и теперь настал черёд Алешандре.

— Я не позволю тебе оскорблять Ливию! – гневно произнёс тот свою первую реплику. — Ни тебе, ни кому-либо другому!

— Что кому позволить, решаю я. И не повышай на меня голос! — ловко подыграл ему Феликс.

— Нет, ты вёл себя по-хамски и должен попросить прощения у Ливии, — продолжил в том же тоне Алешандре. – И об увольнении не может быть и речи. Ливия погорячилась…

— Не надо меня защищать, Алешандре, — сказала Ливия. – После всего, что тут произошло, я не смогу работать на фабрике. Прощай. Спасибо тебе за поддержку. Я ухожу!

— Нет, в этом доме ты моя гостья, не уходи! – всерьёз испугался Алешандре, и попытаться удержать её, а Феликс, продолжая играть свою роль, снова подлил масла в огонь:

— Пусть уходит. Она тебе не пора, Алешандре. Ты всё для неё сделал, окружил заботой, осыпал подарками. Ты из кожи вон лез ради девки…

— Полегче! – угрожающе воскликнул Алешандре, сжав кулаки, но Феликс не унимался:

— А как я могу её называть, если она сбежала к рыбаку, к оборванцу?! И ты всё ещё бегаешь за ней? Где твоя гордость?

Ливии, наконец, удалось оттолкнуть Алешандре, преграждавшего ей дорогу. Она выбежала за дверь, и Алешандре тотчас же последовал за ней, громко крикнув отцу:

— У меня нет гордости, у меня есть любовь! Тебе этого не понять!

Догнав Ливию, он решительно отмежевался от отца, попросив у неё прощения за грубость Феликса. И Ливия приняла его слова за чистую монету.

— Довольно, Алекс, я не хочу, чтобы вы из-за меня ссорились, — сказала она. — Я ухожу из вашего дома и с фабрики навсегда. Но ты не беспокойся, дело вовсе не в тебе. Наша дружба продолжается. А с Феликсом я расстаюсь. Найду работу и отдам ему всё до последнего сентаво!

— Ладно, ты об этом сейчас не думай, — сказал Алешандре. — Давай я отвезу тебя домой.

Он проводил Ливию до самой её комнаты и пообещал заехать к ней вечером. А потом спустился вниз и поговорил с Эсмералдой, которая уже отбыла свой срок у Рикардины и вернулась домой.

— Я сделал всё, что от меня зависело, — сказал он. — Теперь и ты должна включиться в дело. Я возьму на себя Ливию, а ты вбивай клинья под рыбака. Понятно?

— Я готова, — ответила Эсмеральда, — но держи Ливию подальше от Гумы. Главное – выключи её из игры, и пусть море высохнет до дна, если я не окручу Гуму! Он влюблён в меня, только сам об этом не знает.

Оставшись одна, Ливия выплакалась и села за компьютер, надеясь найти для себя работу через Интернет, однако ничего не нашла я снова заплакала. Оставаться в одиночестве ей было невмоготу, и она решилась поехать к тётушке Леонтине, чтобы рассказать о своём горе. Присутствие там Августы Ливию в тот момент уже не смущало. Пусть злорадствует, пусть хоть сто раз повторяет, что она предвидела, чем может закончиться роман с рыбаком, — теперь это не имеет никакого значения!

Ливия уже собиралась выходить, когда в дверь постучал Алешандре. Он вызвался отвезти её к Леонтине, и Эсмералда, увидев их выходящими из дома вдвоём, не преминула сообщить рыбакам, попивавшим пиво в «Звёздном маяке»:

— Видели? Он повёз её в мотель! Скажите Гуме, пусть не слишком убивается. Его подружка быстро утешилась с сыном префекта. Ей надоели комары и духота нижнего города. Надо полагать, Алешандре отвезёт её в хороший мотель, туда, где есть кондиционер.

Эсмералда надеялась, что кто-нибудь из рыбаков обязательно передаст её слова Гуме, и она не ошиблась. Слух о мотеле, в котором якобы кто-то видел Ливию и Алешандре, докатился до Гумы в тот же вечер.

— Это означает, что она никогда меня и не любила, — мрачно заключил Гума. – Она лгала мне во всём! Притворялась, морочила мне голову, а сама мечтала о сыне префекта.

Рита пыталась внушить ему, что он должен спокойно объясниться с Ливией и не верить грязным слухам, а Шику придерживался прямо противоположного мнения:

— Гума, послушай меня. Женщине можно простить многое, кроме одного: нельзя позволять ей втаптывать тебя в грязь. Будь стойким и гордым!

— Нет, Гума, не слушай его, — осмелилась поспорить с мужем Рита. — Ты любишь Ливию, так борись за свою любовь!

Гуме, однако, в тот момент была гораздо ближе позиция Шику, и он ответил Рите:

— Плевал я на любовь! Эти ваши красивые сказки меня больше не волнуют. Я думаю, где бы поскорее заработать деньги, чтобы швырнуть их в ненавистную физиономию Феликса Геррейру!

Гуму так мучил этот проклятый долг, что он даже подумал, не заняться ли ему контрабандой, о чём и сказал своему другу Руфину, который пришёл в ужас от такой идеи:

— Ты в своём уме? Неужели ты пойдёшь батрачить на Эриберту и будешь нелегально перевозить его товар?

— Я ещё не решил, — ответил Гума. — Но мне нужно раздобыть эти деньги любой ценой!

Руфину стал отговаривать его от этой затеи, а кроме того, он настоятельно советовал Гуме помириться с Ливией.

— Ведь ты же любишь её, и она тебя любит, — говорил Руфину. – Это тебе скажет всякий, кто хоть раз видел вас вдвоём. Не мучайся, прости Ливию. Она ведь хотела помочь тебе, но не подумала о возможных последствиях и допустила ошибку. Вот ты, например, сейчас допускаешь такую серьёзную ошибку, которая может стать роковой. Ты об этом не подумал?

После их разговора Гума думал всю ночь и наутро всё-таки отправился к Ливии. А там выяснилось, что она не ночевала дома!

— Неужели ты ещё не понял, что не нужен ей? Она спит с Алешандре! — принялась внушать ему Эсмералда. — Забудь её, она тебя недостойна. Тебе нужна я! Мы предназначены друг другу судьбой!

Гума отмахнулся от неё как от назойливой мухи и пошёл прочь. Теперь он уже не сомневаться в том, что Ливия провела ночь с Алешандре.

А между тем Ливия заночевала в своём фамильном особняке, поскольку в то время и она, и Леонтина как никогда нуждались друг в друге. У каждой из них была своя любовная драма, только в отличие от Ливии Леонтина даже не могла облегчить душу, рассказав племяннице о том, что с ней приключилось минувшей ночью.

Она вообще никому не могла об этом рассказать, потому, что допустила то, чего не должна была допускать ни при каких обстоятельствах! Правда, всё это случилось неожиданно, внезапно. Ни о чём таком Леонтина и не помышляла, когда отправилась в «Звёздный маяк». Она всего лишь хотела напиться допьяна, чтобы заглушить ту мучительную боль, которую доставляла ей многолетняя тайная любовь к Освалду. Денег у Леонтины не было, поэтому она пила за счёт Эзекиела, с которым затем и пошла на пустынный ночной пляж, прекрасно понимая, что ей придётся расплачиваться за выпитый коньяк. А впрочем, с какого-то момента она уже не контролировала свои действия, поскольку была сильно пьяна. Даже сейчас она с трудом припоминала, как всё было. Они с Эзекиелом лежали на песке в обнимку, и тут невесть откуда появился Освалду… Он, принялся избивать Эзекиела, а тот всё повторял «Она меня обманула! Она говорила, что не замужем! Если бы я знал, что у неё есть муж, то не стал бы тратиться на дорогой коньяк!…» Леонтина хотела сбежать, пока они выясняли отношения, но у неё не было сил, она не могла даже встать на ноги.

Освалду на руках отнёс её в рыбацкую хижину, и там между ними произошло то, чего они избегали все эти годы, подавляя в себе давно возникшее чувство. Потом они уснули…

А когда проснулись, Освалду вновь стал целовать её и говорить о своей страстной любви. Но тут Леонтина уже нашла в себе силы, чтобы оттолкнуть его. Он растерялся: «Как? После того блаженства, которое мы испытали?…» Леонтине пришлось обмануть его, сделать вид, будто она не помнит, что с ней было этой ночью. Абсолютно ничего не помнит!

Домой они вернулись порознь.

Освалду получил от Августы взбучку за то, что рано сбежал из центра ночных развлечений, оставив её, беззащитную, на растерзание злобной публике, и за то, что прошлялся где-то всю ночь. Освалду сказал, не хотел мешать ей там своим присутствием и пошёл к морю, где под воздействием свежего воздуха и уснул на берегу. Как ни странно, Августу удовлетворило такое объяснение. Оставив мужа в покое, она попыталась переключиться на Леонтину, кричала: «На какие деньги ты пьянствуешь? От тебя несёт, как от винной бочки!» Но Леонтина закрылась у себя в комнате и не выходила оттуда до вечера, пока к ней не приехала Ливия.

Выслушав племянницу, Леонтина искренне посочувствовала ей и сказала с надеждой:

— Я думаю, вы скоро помиритесь. Гума успокоится и всё поймёт. Любовь сама приведёт его к тебе, вот увидишь!

Ливия, однако, в это не верил. Вспоминая, с какой ненавистью смотрел на неё Гума, она была убеждена, что между ними всё кончено.

— Я должна как можно скорее найти работу, чтобы вернуть Феликсу долг. Сейчас это главное, — сказала она Леонтине. – Возможно, мне даже придётся уехать в Рио.

— Нет! Нет! – испуганно воскликнула Леонтина. — Не оставляй меня одну! Мне, очень нужна твоя помощь! Я больше не могу находиться в одном доме с Августой. Очень тебя прошу: переселяйся к нам обратно!

Ливия подумала, что ей теперь трудно будет жить у дядюшки Бабау. Каждый день придётся выслушивать злобные нападки Эсмералды и ловить на себе осуждающие взгляды рыбаков… Не лучше ли и впрямь терпеть рядом с собой тётушку Августу?

— Ладно, я останусь здесь, — сказала она. — А вещи заберу потом.

За вещами она поехала вместе с Алешандру, дав Эсмералде очередной повод для злословия. Алешандре, напустив на себя строгость, вступился за Ливию, и Эсмеральда умолкла, подчиняясь правилам игры.

Накануне она рассказала Алешандре о том, что Гума приходил мириться с Ливией и не смог этого сделать только потому, что та не ночевала дома.

— Увези её из города! – требовала Эсмералда. – Если она будет здесь, то Гума опять к ней придёт. Я, конечно, сделала всё что могла. Наплела ему тут про мотель, про то, что ты спишь с ний. Он страшно разозлился, но теперь я уже думаю, что его злость может и пройти. Пока Ливия будет у него на глазах, мы с тобой ничего не добьёмся.

Алешандре очень обеспокоило её сообщение.

— Да, ты права, надо ещё что-то сделать, — произнёс он в раздумье. – К сожалению, я не могу сейчас оставить фабрику и уехать с Ливией. Но я обязательно что-нибудь придумаю. А ты продолжай действовать в том же духе.

Поразмыслив, как следует, Алешандре стал тщательно готовиться к очередной операции по завоеванию Ливии.

На правах друга он однажды посоветовал ей самой сделать первый шаг для примирения с Гумой.

Ливия была удивлена:

— И это говоришь ты? Мне казалось, это не в твоих интересах. Я думала, ты меня любишь.

— Люблю. Очень люблю, — подтвердил Алешандре. – Но твоё счастье для меня дороже. Я же вижу, как ты страдаешь. Пойди, поговори с Гумой. Он теперь поостыл и наверняка поймёт тебя.

— Я в этом не уверена…

— А ты попытайся. Гума большой гордец и вряд ли пойдёт на примирение первым. Но он будет рад, если это сделаешь ты.

— Я подумаю, — сказала Ливия. – В любом случае я благодарна тебе. Ты удивительный человек и настоящий друг!

Когда она дозрела до встречи с Гумой, Алешандре дал команду Эриберту, и тот устроил провокацию в «Звёздном маяке». Подойдя к Гуме, который сидел там за столиком в компании рыбаков, Эриберту с вызовом спросил его:

— Эй, парень, ты, когда собираешься отдать деньги, за которыми посылал свою любовницу к сеньору Феликсу?

— Я никого не посылал! – сразу же вскипел Гума. – И ты не суй свой нос в это дело, если не хочешь, чтобы я расквасил тебе физиономию!

— Не посылал? — осклабился в усмешке Эриберту. — Это ты так говоришь, но факт остаётся фактом: ты прятался за женскую юбку!

Гума, как и следовало ожидать, пошёл на него с кулаками, однако рыбаки удержали его от драки. А Эриберту не унимался:

— Здесь ты строишь из себя мачо! Ха-ха-ха! Но теперь уже всем известно, что ты слабак и лопух. Твоя женщина посмеялась над тобой. Бросила тебе подачку, чтобы потом унизить тебя!…

Вырвавшись из рук удерживавших его друзей. Гума нанёс удар Эриберту, и тот закричал:

— Я упеку тебя за решётку!

Рыбаки снова навалились на Гуму со всех сторон, а дядюшка Бабау настоятельно попросил Эриберту, как зачинщика скандала, покинуть помещение.

Эриберту охотно повиновался: всё, что от него требовалось, он сделал, и перспектива быть избитым его отнюдь не привлекала.

Когда Гума немного успокоился, Руфину сказал ему:

— Теперь ты и думать забудь о том, чтобы лезть в кабалу к Эриберту. А деньги мы заработаем!

— Да, конечно, — согласился Гума. – Эту глупость я сболтнул, когда был в ярости. Но, ты, же сам видишь, как подло подставила меня Ливия и через какие унижения мне теперь приходится проходить! Эриберту ведь сказал то, о чём думают все, только не говорят мне!

Руфину хотел ему возразить, но в этот момент увидел Ливию, которая решительно подошла к Гуме и сказала, что хочет с ним объясниться в спокойной обстановке. Гума молчал, наливаясь гневом, а она продолжала:

— Я допустила ошибку, и прошу у тебя прощения.

— Это я уже слышал, — процедил сквозь зубы Гума. – Ты напрасно пришла, я не желаю тебя видеть.

— Мне было непросто это сделать, но я считаю, что мы не можем, не должны вот так расстаться. У нас много общего в прошлом и у нас есть будущее! Я пришла к тебе с открытой душой, и ты сделай над собой усилие, постарайся понять меня.

— Я никогда не смогу тебя понять, — сказал Гума, клокоча от гнева. – И никогда больше не поддамся на твои уловки. Ты подлая лицемерка! Тебе мало одной подставы, так ты ещё что-то задумала? Разворачивайся отсюда и уходи! Уходи прочь из моей жизни!

— Да ты просто… дурак, — сделала открытие Ливия, и тут к ней подскочила Эсмеральда:

— А ну давай, дуй отсюда! Ты всем уже тут надоела!

Ливия, молча, отстранила её и вышла.

— Похоже, ты и, правда, дурак, — сказал Гуме Руфину.

— Да оставьте вы меня все в покое! — ударил кулаком по столу Гума. – Я сыт по горло этими разговорами!

— Гума, пойдём отсюда, — взяла его под руку Эсмералда. – Они все идиоты, им тебя не понять. Я одна тебя понимаю. Будь со мной, Гума, я отдам тебе свою жизнь, я сделаю каждый твой день счастливым! Ты никогда не пожалеешь о том, что стал моим!

— Отвяжись от меня! – грозно рыкнул на неё Гума. – И запомни: даже если в моей жизни больше не будет ни одной женщины, я и тогда не стану твоим!

Глава 24

Отасилиу так и не отважился сказать Амаполе о том, что Роза Палмейрау не только поселилась в их городе, но и открыла здесь бордель, именуемый ею центром ночных развлечений. Предвидя возможную реакцию жены, он сначала отложил этот неприятный разговор до утра, потом до вечера, и, в конце концов, произошло самое худшее: Амапола воочию увидела Розу на панихиде по усопшей Эпифании.

— Что здесь делает этот убийца? – гневно спросила Амапола, и ей тут же ответили со всех сторон, что именно Роза будет теперь заботиться о ночном досуге мужчин Порту-дус-Милагрес.

— Дорогая, я хотел тебе сказать, но ты меня всё время прерывала, — испуганно залепетал Отасилиу.

— Замолчи! – прошипела Амапола. – Она имела наглость пригласить тебя в свой бордель, а ты хотел скрыть это от меня?!

Оскорблённая до глубины души, Амапола не могла находиться рядом с подлым изменником и сбежала домой, даже не дождавшись начала панихиды.

Буйствовала она целые сутки. Разбила горы посуды, напрочь разгромила своё брачное ложе, в клочья, изорвав шёлковые простыни, одеяла и подушки. Пух, выпотрошенный из этих подушек, летал по всему дому, Отасилиу ползал перед Амаполой на коленях, безропотно принимая от неё затрещины и пинки, но убедить её в своей невиновности не мог. Ему оставалось только ждать, когда силы Амаполы иссякнут, и она сама перестанет всё крушить.

Такой момент наступил не скоро – лишь на вторые сутки. Амапола затихла, заснула, и дом на несколько часов погрузился в гробовую тишину. Отоспавшись, Амапола стала подавать некоторые признаки вменяемости: выслушала Дулсе и Родригу, который подтвердил алиби Отасилиу, поклявшись, что тот даже не перебросился с Розой ни взглядом, ни словечком, а сразу же помчался домой.

Отасилиу был прощён, но лишь отчасти. Ему вменялось в вину то малодушное молчание. Если молчал, значит, рыльце в пуху! Значит, собирался тайно встречаться с Розой! А та, вне всякого сомнения, поселилась в Порту-дус-Милагрес только затем, чтобы вернуть себе Отасилиу!

Амапола разрешила мужу спать в соседней комнате на диване, но жизнь супругов превратилась в тихий ад, и Отасилиу в какой-то момент понял, что помочь ему способна только Роза. Да, пусть она встретится с Амаполой и сама скажет, что Отасилиу ей и даром не нужен, а любит она другого мужчину!

Идея была, безусловно, дерзкой и рискованной, поскольку Отасилиу не был уверен в том, что Роза и впрямь не переселилась сюда из-за него. Но даже если так, то всё равно стоит объяснить ей, что возврат в прошлое невозможен, и, как это, ни прискорбно, попросить её о помощи.

Выбрав подходящий момент, Отасилиу рискнул отправиться к Розе, однако, на его беду, как раз в это время Августа Эвжения Проэнса де Ассунсон решила продемонстрировать всем своё могущество и, собрав многочисленных поборниц за чистоту нравов, повела их на штурм борделя. Дамы, начавшие своё шествие от церкви, несли хоругви, транспаранты и красные знамёна, а также громко выкрикивали лозунги: «Да здравствует мораль и нравственность», «С нами Бог», «Вперёд, обманутые жёны».

Амапола, увидев это красочное зрелище из окна, тотчас же решила присоединиться к обманутым жёнам и, наскоро соорудив знамя из швабры и красной тряпки, устремилась вместе с единомышленниками вершить праведный суд. Венансиу отправился вслед за госпожой, понимая, что в случае опасности ей может понадобиться его помощь.

А тем временем Отасилиу сумел тайком проникнуть в комнату Розы, но изложить свою просьбу не успел – хозяйке заведения доложили, что к ней пожаловал префект с каким-то экстренным делом.

— Феликс не должен видеть меня здесь! И никто не должен! – испугался Отасилиу.

— Тогда уходи так же, как пришёл: через окно! – посоветовала ему Роза. – Поговорим потом. Я выслушаю тебя, только предупреди меня заранее.

Отасилиу подошёл к окну и в ужасе отпрянул, встретившись взглядом с Амаполой, которая в числе прочих дам уже оказалась у отеля.

— Я не могу уйти, спрячь меня! – взмолился Отасилиу. – Там Амапола, она меня видела!

— Этого ещё не хватало! – в сердцах воскликнула Роза. Ладно, сиди тут и не высовывай носа! А я пойду навстречу Феликсу и уведу его подальше отсюда.

С Феликсом она встретилась на лестнице, и он сообщил о готовящемся штурме и о том, что намерен оказать ей поддержку как представитель власти.

— Эта сумасшедшая Августа приходила ко мне с требованием закрыть твой центр, я выставил её за дверь, и сейчас тоже не допущу беспорядков. Комиссара полиции я уже задействовал, но и ты должна принять соответствующие меры. Нужно максимально усилить охрану! Главное же – ничего не бойся, я полностью на твоей стороне!

Последние слова Феликса, однако, потонули в оглушительном визге, с которым разъярённые дамы ворвались в заведение, сметая всё на своём пути.

— Роза Палмейрау, вон из нашего города! – кричали они.

Роза безбоязненно вышла им навстречу. Феликс тоже не дрогнул. Подняв руку, он потребовал к себе внимания и напомнил дамам, что они нарушили закон, вторгшись в частное владение Розы, и понесут за это уголовную ответственность, если вовремя не остановятся.

— Позор! – закричала Августа. – Долой префекта, защитника похоти и порока! Пусть вызывает полицию и даже войска! Нам же лучше, наша акция получит общенациональный резонанс! Мы не уйдём из этого притона до тех пор, пока его не закроют и не вышвырнут из нашего города убийцу и развратницу Розу Палмейрау!

Роза слушала это, молча, но её ладонь угрожающе сжимала рукоятку кинжала.

Этот жест наряду с предупреждением Феликса подействовал на дам отрезвляюще. Даже Августа сочла необходимым изменить тактику и вместо штурма перейти к осаде.

— Занимайте первый этаж! – скомандовала она, обращаясь к своему войску. – Выбирайте места по удобнее, потому что нам придётся провести здесь, по крайней мере, ближайшую ночь. Ни один мужчина не должен войти сегодня в это гнездо разврата!

Понимая, что ситуация складывается не в её пользу, роза шепнула Феликсу:

— Пусть сидят. Я подожду, пока они выпустят пар, и потом найду способ, как выдворить их отсюда. А ты поезжай домой. Всё, что мог, ты уже сделал. Дальнейшее твоё присутствие будет только заводить их, а не успокаивать.

Феликс уехал, пообещав контролировать действия комиссара полиции, который наверняка уже приказал своим подчинённым оцепить здания ночного центра.

— Слушайте меня! – обратилась к захватчицам Роза. – Я разрешаю вам оставаться здесь до рассвета. Все слышали? До рассвета, и не секундой дольше! Не говорите потом, что я вас не предупредила.

После этого она грациозно зашагала вверх по лестнице, и тут к ней подбежала перепуганная Гайде.

— Роза, там двое сумасшедших! Они врываются во все комнаты, кого-то ищут! – сообщила она.

Речь шла об Амаполе и Венансиу, которые под шумок пробрались незамеченными наверх, и теперь наводили там ужас на красоток Розы. Угрожая им шваброй, Амапола подстёгивала к действию Венансиу:

— Давай, стучи во все двери, взламывай защёлки! Я найду его, мерзавца! Я вытащу его за… сам понимаешь, за что я вытащу его и проведу по улицам всем напоказ!

Увидев, что незваные гости уже приближаются к её комнате, Роза велела Гайде и другим девушкам держать оборону, а сама побежала спасать репутацию Отасилиу.

— Прыгай в окно, скорее? — бросила ему она. — Твоя жена уже в двух шагах отсюда!

— Я пытался, — развёл руками Отасилиу. — Но его заклинило? Наверное, я слишком сильно захлопнул это чертово окно!

Тем временем Амапола и Венансиу, сумевшие прорвать оборону, уже взламывали дверь, ведущую в комнату Розы.

— Остаётся только спрятать тебя в шкафу, — сказала Роза.

— Нет, это пошло? — вздумал упираться Отасилиу, но услышал треск сломанной защёлки и мгновенно исчез внутри шкафа, успев захлопнуть за собой дверку.

Встав у порога, Роза пыталась пристыдить Амаполу, но та смела её со своего пути и с гневным криком: «Отасилиу, выходи!» бросилась первым делом к кровати, потом к окну и, наконец, распахнула шкаф.

Роза приготовилась к самому худшему, но то, что случилось в следующий момент, превзошло все её ожидания. Амапола вдруг отвернулась от распахнутого шкафа и вскрикнула:

— Ай! Я ничего не вижу! Венансиу, помоги мне, я ничего не вижу. Я ослепла!

— Сеньора, не надо так шутить, — сказал, подбежав к ней Венансиу. – Не понимаю, что с вами произошло.

— Я открыла шкаф, и вдруг у меня потемнело в глазах, — растерянно пояснила Амапола. – Я ничего не вижу. Абсолютно ничего! Боже мой!

— Опирайтесь на мою руку. Я выведу вас отсюда.

С помощью Венансиу Амапола медленно спустилась вниз, и Августа, узнав о том, что случилось, произнесла пламенную речь, обращённую к соратницам:

— Вы поняли, на что способна Роза Палмейрау? Она ослепила дону Амаполу! Но ей не удастся ослепить всех нас! Мы сумеем постоять за себя! Мы ей отомстим! Вперёд! На штурм!

Услышав эти призывы, Роза выбила оконное стекло и велела Отасилиу прыгать наружу. Сама же вышла навстречу атакующим, держа в руках револьвер.

— Стойте! — крикнула она. — Никто не посмеет войти в мои покои! Я буду стрелять.

— Мы не боимся тебя, убийца! — ответила Августа и тотчас же услышала выстрел.

Роза послала пулю в огромную хрустальную люстру, висевшую прямо над головой у Августы.

Осколки люстры полетели вниз, и дамы с дикими воплями бросились врассыпную. А Роза ещё дважды выстрелила в воздух, вынудив захватчиц к окончательному бегству.

Амапола же, как выяснилось позже, не только ослепла, но у неё, ко всем несчастьям, ещё и образовался провал в памяти. Она не помнила, где и при каких обстоятельствах её настигла слепота. Это дало основание врачам-офтальмологам, обследовавшим Амаполу в специализированной клинике города Серру-Азул, прийти к заключению, что её слепота была вызвана каким-то сильным эмоциональным переживанием. Ей порекомендовали побольше спать, избегать каких бы то ни было волнений и пообещали, что со временем зрение должно восстановиться.

Но Отасилиу не могг бездействовать, видя, как страдает его жена, его бесценная Амапола. «Она так боялась найти меня в комнате Розы, — с болью думал он, — что это спровоцировала у душечки кризис, который обернулся амнезией и слепотой. Но если это так, то существует противоядие! И я пойду за ним!»

Отправившись к Розе, он уговорил её встретиться с Амаполой и найти такие слова, которые смогли бы излечить несчастную от слепоты.

И вот Роза пришла к Амаполе, и Венансиу доложил о её приходе своей госпоже. Амапола сначала возмутилась и велела прогнать нахалку, но затем любопытство перевесило в ней все прочие эмоции.

— Ладно, впусти её, — сказала она Венансиу. – Иначе я так и не узнаю, чего хочет от меня эта преступница, да ещё в моём собственном доме!

— Я буду рядом, сеньора, и сумею вас защитить, — пообещал ей Венансиу, однако Роза потребовала, чтобы он оставил их с Амаполой наедине.

— Я хоть и слепая, но не боюсь тебя, — сочла необходимым сообщить Розе Амапола. — Ты ведь пришла сюда, чтобы заявить свои права на моего мужа, не так ли? Надеешься уничтожить меня морально? Или, может быть, физически?

Прежде чем ответить, Роза сняла с пояса кинжал и, положив его на стол, нажала кнопку предохранителя.

— Что это за щелчок? — встревоженно спросила Амапола.

— Это я положила на стол свой кинжал, о котором ты наверняка слышала, — пояснила Роза. — Ты можешь взять его, чтобы у тебя не осталось сомненнй в моих добрых намерениях.

Амапола нащупала рукой кинжал и придвинула его к себе. Затем спросила:

— Что же тебе нужно от меня?

— Ничего, — ответила Роза. – Это тебе нужно выслушать то, что я скажу. Надеюсь, после нашей беседы ты успокоишься, а может, даже излечишься.

— Не слишком ли ты переоцениваешь свои возможности? – язвительно усмехнулась Амапола, но Роза, не отреагировала на её реплику, продолжила:

— Ты должна понять, что твой муж мне абсолютно не нужен. Жизнь развела нас, и мы теперь чужие люди. Отасилиу женат и, если я, хоть что-то понимаю в женатых мужчинах, он счастлив. Он любит тебя! Это он упросил меня прийти сюда и поклясться перед тобой, что между нами ничего нет, и никогда не будет.

— И ты княнёшься?

— Да, клянусь. Ты можешь не поверить мне, но ты должна поверить Отасилиу. Ведь вы же любите друг друга!

— Любим, — повторила вслед за ней Амапола. — И ты – единственное, что омрачало наши отношения.

— Так вот, запомни: я не собираюсь омрачать вашу жизнь и ваше счастье. Ни для тебя, ни для Отасилиу я не представляю никакой опасности. Ты веришь мне?

Амапола почувствовала на себе испытующий взгляд Розы и ответила, тяжело вздохнув:

— Знаешь, как трудно поверить человеку, не видя его глаз! Но я почему-то тебе… верю. Возьми свой нож. Я знаю, ты не любишь с ним разлучаться.

— Спасибо, — сказала Роза. – Я уверена, ты поправишься.

— Я тоже на это надеюсь, — отозвалась Амапола. – Если ты обманула бедную слепую, то гореть тебе за это в аду. Но если ты сказала правду, то большое тебе спасибо, ты открыла мне глаза!

— К тебе вернулось зрение?!

— Нет, мои глаза по-прежнему ничего не видят, но я, кажется, прозрела! – с улыбкой сообщила Амапола. – А ты не боялась оставлять возле меня нож?

Роза тоже улыбнулась:

— А у него с самого начала было убрано лезвие! Помнишь тот щелчок?

Они обе рассмеялись и на прощание от души пожали друг другу руки.

После отъезда Розы Отасилиу не без опаски вошёл в комнату Амаполы. Знал от Венансиу, чем закончилась беседа двух женщин, однако непредсказуемый нрав Амаполы заставлял его быть настороже.

— Душечка, это я, — промолвил он с нежностью, протягивая ей обе руки. – Иди ко мне. Осторожнее, не споткнись!

Амапола уверенно взяла его за руку и сказала, озорно сверкнув глазами:

— Не беспокойся, любовь моя, у меня глаз, как у орла!

— Крошка моя, ты хочешь сказать?…

— Да! Да! Я вижу! – подтвердила его догадку Амапола. – На тебе коричневый костюм, у тебя седая борода, рожа у тебя наглая, но я тебя люблю!

— Неужели? Ты действительно видишь?! – всё ещё не мог поверить в это чудо Отасилиу.

— Да! Я не только прозрела, но и помолодела на сто лет! – сказала, целуя его, Амапола. – Спасибо тебе. Я вмиг оправилась от травмы, а заодно и от розофобии! Я избавилась от ревности, мой дорогой, и от всех страхов перед Розой Палмейрау. Она сотворила чудо. Нет, это ты сотворил чудо, уговорив её прийти ко мне! Я тебя обожаю!…

Подхвати «душечку» на руки, счастливый Отасилиу понёс её в кровать, но тут Венансиу сообщил из-за двери, что пришла Адма, которая теперь ходила сюда открыто, объясняя свои визиты сочувственным отношением к внезапно ослепшей «доне Амаполе». Многие, узнав о том, что Адма навещает Амаполу, удивлялись: «Выходит, у неё тоже есть сердце?» Отасилиу был искренне благодарен Адме за участие, но в этот раз она пришла явно некстати, и он с большим сожалением вышел из спальни, предоставляя возможность гостье пообщаться с его женой.

Сёстры порадовались прозрению Амаполы, договорились, что будут опять встречаться тайком в церкви, а потом Адма нахмурилась и сказала жёстко, гневно:

— Ты действительно можешь быть спокойна, Розе Палмейрау не нужен твой муж, потому что она нацелилась на моего мужа.

— Какой кошмар! – всплеснула руками Амапола. – Откуда ты знаешь? У тебя есть доказательства?

— Пока только косвенные, — ответила Адма. – Феликс очень изменился с тех пор, как провёл ночь в её борделе. И продолжает ходить туда чуть ли не каждый вечер якобы для бесед с избирателями в непринуждённой обстановке. Но я положу этому конец! Ты не принимай всё это близко к сердцу, тебе ещё нельзя волноваться. Я справлюсь со своими проблемами сама. Ты же знаешь, я умею держать удар и умею защищаться. Роза Палмейрау будет повержена! А Феликс опять вернётся в лоно семьи, и ему не обязательно знать, что я для этого делаю!

Адма, как известно, никогда не бросала слов на ветер, и вскоре Феликс получил от неё первый сюрприз. Приехав однажды вечером к Розе, он был обескуражен её внезапной холодностью. Она не позволила ему даже приблизиться к себе, а когда он попытался сломить её сопротивление, пригрозила кинжалом. Феликс не мог понять, чем вызвана такая перемена, и Роза объяснила ему:

— Я решила исправить свою ошибку. Мы больше не должны видеться наедине. Ко мне заезжала твоя жена…

— Зачем?!

— Якобы скатать, что не разделяет мнение Августы и других святош, а на самом деле дала понять мне, что не потерпит наших с тобой отношений.

— И ты её испугалась? Я не узнаю тебя, Роза!

— Нет, не испугалась, — ответила она. — Просто я приехала сюда не ради скандалов. А если твоя жена подозревает меня, то мира и покоя здесь не будет. Поэтому вам лучше уйти, сеньор префект!

— Ты плохо меня знаешь, Роза, — сказал Феликс. – Я умею добиваться своего!

— Я действительно плохо тебе знаю, – согласилась она. – Однако и ты не всё обо мне знаешь. Поэтому нам лучше расстаться.

Феликсу, конечно же, было невдомёк, что Роза с самого начала казнила себя за эту внезапно вспыхнувшую любовь. Она никогда не забывала о том, что Феликс, вполне вероятно, может быть виновником исчезновения её сестры и племянника. Розе очень не хотелось в это верить, но исключать такой вероятности она не имела права. Особенно после того, как дядюшка Бабау пересказал ей свой разговор c Ондиной.

— К сожалению, старухе ничего не известно о женщине с ребёнком, приходившей в дом Геррейру, — докладывал он Розе. — Но зато она точно знает, что у сеньора Бартоломеу есть сын. Перед смертью он сам сказал ей об этом и попросил её позаботиться о мальчике, когда тот приедет. И Ондина ждёт его. Она уверена, что твой племянник жив и однажды он появится в доме своего отца!

Сообщение дядюшки Бабау во многом помогло Розе принять трудное решение, о котором она и сказала Феликсу. Надо сначала докопаться до истины, а потом уже давать волю своим чувствам. Если выяснится, что Феликс иепричастен к исчезновению Арлете, то никакая Адма не смажет помешать их любви!…

— Я знаю о тебе самое главное, — прервал её мысли Феликс. — Ты любишь меня? И это означает, что наш разговор ещё не окончен. Сегодня мне и впрямь лучше уйти, но я приду в другой раз. Имей это в виду!

— Ты ничего не понял, — сказала ему Роза. — Я сама решаю, кого мне любить, а кого нет. Поэтому забудь сюда дорогу! Это моё последнее слово.

Эриберту, подслушивавший их разговор за дверью, в тот же вечер доложил Адме, что выполнил её задание, и позволил себе сделать некоторые выводы:

— Вы оказались правы, между ними действительно что-то было, но сегодня она дала сеньору Феликсу решительную отставку. Он вылетел оттуда пулей, и, я думаю, больше никогда туда не вернётся.

У Адмы же на сей счёт, было другое мнение.

— Нет, эта история ещё не закончена, — сказала она. – Я знаю Феликса, он ни за что не отступит. Я должна рассматривать это как временную передышку и готовиться к новому, беспощадному, сражению!

Глава 25

Рита в который раз попыталась уговорить Селминью уйти из борделя и подыскать какую-то другую, приличную, работу, но получила весьма грубый отпор.

— Да кто вы такая, чтобы вмешиваться в мою жизнь? Отстаньте от меня! — сказала ей Селминья. – Приглядывайте, лучше за своей дочкой!

Рита плакала, рассказывая об этом Жудите, навестившей её в тот день, а Шику случайно подслушал их разговор. Таким образом, ему стала известна тайна Риты, и он тотчас же выгнал ее из дома, не желая выслушивать никаких объяснений.

Луиза приняла сторону отца, и это был ещё один тяжелейший yдар для Риты. Луиза рыдала, бросая матери жестокие упрёки:

— Ты сломала мне жизнь! Моя сестра – шлюха! Меня теперь не пустят на порог в доме Фреда! Родители никогда не позволят ему жениться на девушке, у которой такая сестра и такая мать. Ведь ты же изменила папе и прижила ребёнка на стороне, а потом ещё и бросила его!

Рита пыталась втолковать ей, что первым изменил Шику, а Селму отобрали у неё насильно, однако для Луизы эти доводы звучали неубедительно.

Рита ушла из дома. Куда — она и сама не знала. Оставила свой чемодан в камере хранения на вокзале и отправилась к другой дочери. Теперь она уже ничего не боялась, и прямо сказала Селминье, что является её матерью.

Селминья не обрадовалась этому признанию. Наоборот, она сочла себя самой несчастной на свете. Прожить всю жизнь сиротой, при живой-то матери? Да такого врагу не пожелаешь! Понять и простить Риту Селминья не могла и тоже обвинила её в своей сломанной жизни:

— Если бы все эти годы у меня была мать, я бы не стала проституткой! Лучше бы ты продолжала молчать и ничего не говорила мне, потому что теперь я не хочу жить! Этот стыд, эту боль невозможно вынести! Я ненавижу тебя!

У Селминьи было достаточно оснований для подобных обвинений. Как раз в то время она переживала тяжёлую любовную драму. Родолфу, которого Селминья называла не иначе, как сказочным принцем, посланным ей, Золушке, самой судьбой, жестоко обманул её ожидания. Он не уставал восторгаться её красотой и даже прогулялся с ней по пляжу при луне, но когда Селминья заговорила с ним о любви, и о своих мечтах о замужестве, Родолфу бесцеремонно и грубо напомнил ей, кто она есть.

— Ты извини, но я никогда не смогу жениться на проститутке, — сказал он.

Селминья поняла, наконец-то, что нужна ему только в постели, и отказалась обслуживать его даже за деньги. Родолфу был взбешён, стал говорить, что она не имеет права отказать клиенту, работая в борделе, и Селминья уже тогда была готова наложить на себя руки. А тут ещё и Рита не вовремя пришла ко мне со своим признанием. Селминье стало так обидно за свою пропащую жизнь, что она решила покончить с ней раз и навсегда. Не помня себя, несчастная девушка выбежала из борделя и помчалась к речке, где стала пить отравленную воду. Роза и Гайде вытащили её из речки силой — посиневшую от холода и успевшую достаточно нахлебаться ядовитых веществ, после чего она и впрямь оказалась на грани жизни и смерти. Но Роза приложила все силы для того, чтобы вылечить Селминью, да ещё и сохранить этот досадный случай в тайне.

Рита, ночевавшая то в рыбацкой хижине, то на лавочке в сквере, не знала, что её старшая дочь лежит в жару, зато ей стало известно об исчезновении Шику. Кто-то из рыбаков видел, как Шику, напившись до полуобморочного состояния, взял лодку Гумы и вышел на ней открытое море.

— Святая Еманжа, не дай ему погибнуть! – молилась Рита, а Гума и Руфину отправились на лодке вдогонку за Шику.

Нашли они его на дальнем острове, куда Шику решил сбежать от позора. Их своевременное появление там и спасло жизнь Шику, потому что на острове его укусила змея, и он умирал.

Гума и Руфину успели доставить его в больницу ещё живым, а доктор Родригу сделал всё необходимое для спасения Шику.

— У него есть шансы на выздоровление, — сказал Родригу, — но ему нужна сиделка. Пусть дона Рита не отходит от него ни на секунду.

— Я готова, — сказала Рита и тотчас же получила жёсткий отпор со стороны Луизы, которая считала мать недостойной и утверждала, что сама справиться с ответственной миссией сиделки.

Родригу, тем не менее, настоял, чтобы у постели Шику дежурила Рита, а Луизе вообще запретил оставаться в больнице.

— Ты не имеешь права, папа выгнал тебя из дома! Ты ему никто! – продолжала твердить Луиза, и Рита была вынуждена ответить:

— Я уйду из дома, как только твой отец поправиться.

Гума и Руфину вывели Луизу из палаты и велели ей идти домой. Ни тот ни другой до сих пор не знали, из-за чего поссорились Рита и Шику, поэтому им была непонятна и внезапная враждебность Луизы по отношению к матери. Гума по-братски отругал её, но даже после этого Луиза не сочла возможным рассказать ему о семейным позоре.

Фреду она, разумеется, тоже ничего не сказала, просто стала избегать его. А когда он всё же подкараулил её у больницы, заявила что между нами всё кончено.

Услышав это, Гума сказал Руфину:

— Я ничего не понимаю! Просто сумасшедший дом какой-то!

— Будем надеяться, что к завтрашнему дню твоему дяде полегчает и ты сможешь спокойно поговорить с доной Ритой. Пусть она объяснит тебе, наконец-то, происходит. А пока давай зайдём в «Звёздный маяк», выпьем чего-нибудь. Сегодня было трудный день, мне нужно расслабиться.

— Я непротив, только Эсмеральда будет действовать нам на нервы, — сказал Гума.

— А ты не принимай её всерьёз, — посоветовал Руфину. – Если даже я сумел это сделать, то ты и подавно скоро перестанешь обращать на неё внимание, поверь мне.

— Ты… разлюбил Эсмералду? – изумился Гума. — Неужели это возможно – вытравить любовь из своей души?

— Да, возможно, — подтвердил Руфину. — Я понял, что Эсмеральда меня не любит, а насильно мил не будешь. И со временем я перестал страдать.

— Значит, и я смогу? – оживился Гума, но Руфину не поддержал его, заметив:

— У тебя совсем другой случай, Ливия тебя любит!

— Нет, она спит с Алешандре!

— А ты в этом уверен?

— Я же не слепой! — ушёл от прямого ответа Гума. — Она всюду появляется вместе с ним, они жить друг без друга не могут!

— А тебе не приходило в голову, что Ливия, таким образом, тоже пытается избавиться от своей любви, потому что ты не хочешь даже выслушать её? — предположил Руфину. — Это называется: вышибить клин клином. Говорят, очень хорошее средство от любви, но я сумел обойтись и без него.

— Спасибо за подсказку, — усмехнулся Гума. — Не исключено, что мне придётся ей воспользоваться, если я не излечусь от этой проклятой любви иным способом.

В «Звёздном маяке» друзья пробыли несколько часов, и вышли оттуда сильно захмелевшими. При этом Руфину клонило в сон, а Гума, наоборот, был возбуждён, идти домой ему не хотелось. Он пошёл по набережной, вспоминая, как ещё совсем недавно они гуляли здесь с Ливией в такую же лунную ночь. Неужели это всё в прошлом?… Неужели ничего нельзя исправить? Почему-то Рафину убеждён, что Ливия любит не Алешандре, а его, Гуму. Возможно, он прав?…

Поглощённый сомнениями и воспоминаниями о Ливии, Гума не заметил, как вышел на середину дороги. В этот поздний час набережная былы пустынной — ни людей, ни машин, — и Гума шёл, не оглядываясь по сторонам и ничего не видя перед собой. Всё его внимание было сосредоточено только на Ливии.

Яркий свет фар, ударивший ему прямо в глаза, заставил Гуму остановиться. Машина, мчавшаяся на большой скорости навстречу Гуме, тоже успела остановиться, лишь слегка задев его бампером.

Пока Гума стоял в оцепенении, не понимая, как это он едва не угодил под колёса, из машины выскочил разъярённый Алешандре и стал грубо отчитывать его:

— Ты куда прёшь, идиот? У тебя есть хоть какие-то мозги? Тебе что, жить надоело.

Подойдя к Гуме, он с силой тряхнул его за плечо, и в это время из машины выбежали испуганные Ливия и Леонтина, которых Алешандре в тот вечер развлекал в ресторане, а потом решил прокатить по ночной набережной.

— Успокойся, Алешандре! Не трогай его! – закричали они хором.

Увидев Ливию, Гума, наконец, вышел из оцепенения и сам попытался ударить Алешандре.

— Это ты, подонок, хотел убить меня! — заявил он. – Ты нарочно наехал прямо на меня!

Алешандре увернулся от его удара и сказал:

— Если бы я хотел сбить тебя, то сбил бы, не сомневайся. А я остановился. Так что, будь добр, иди куда шёл и не распускай тут руки.

— Нет, я с тобой поквитаюсь, — продолжал наступать на него Гума. – Ты храбрый только за рулём! А не хочешь вот так — один на один?!

Он провоцировал Алешандре, но тот не хотел вступать в драку, что дало возможность Гуме снова и снова обвинять его в трусости. Алешандре устоял и против этих выпадов. Он велел дамам садиться в машину и сам подошёл к дверце, собираясь уехать, оставив задиру одного посреди дороги, однако Гума, поняв его замысел, не допустил этого. Он ударил соперника, вложив в этот удар всю свою злость на него, на Ливию, на себя, и замахнулся снова, но Ливия успела заслонить собой Алешандре.

— Если хочешь ударить его, ударь сначала меня! — бросила она вызов Гуме.

— Ливия, уйди! — потребовал Гума. – Не стоит защищать этого труса, который прячется либо за влиятельного папу, либо за сердобольную подружку, готовую ради него на любую жертву.

— Я не уйду! – упёрлась Ливия. — Можешь ударить меня. Я вижу, тебе этого очень хочется!

— Да, я с большим удовольствием разукрасил бы твою лживую физиономию, но это не в моих правилах — бить женщин! Уйди с дороги!

Он попытался рукой отодвинуть Ливию, и она тотчас же закричала:

— Не смей прикасаться ко мне, дикарь!

Её слова окончательно вывели Гуму из равновесия, и он ответил:

— Ты права я дикарь! Грубый и невоспитанный. Я родился и вырос на причале. Я такой, как есть, и не притворяюсь. А вы выставляешь напоказ свои хорошие манеры, хотя на самом деле ты – шлюха!

Алешандре, всё время порывавшийся вступить в бой, но удерживаемый Леонтиной, воскликнул:

— Отойди, Ливия! Сейчас он у меня получит!

Ливия даже не услышала его. Она гневно высказывала Гуме все те обиды, что накопились в её душе, а он отвечал ей тем же.

— Я была слепой, — говорила она. — Ты чудовище!

— Это я был слепым, — тотчас же подхватывал он. – Думал, что ты скромная девушка. А ты водила меня за нос и путалась с этим ничтожеством, на котором я сейчас живого места не оставлю!

— Да ты просто зверь! — продолжила в том же духе Ливия, и Гума опять не остался в долгу:

— Пусть будет так, я зверь, которого ты заманила в западню, а потом ранила в спину. И всё же я считаю, лучше быть честным зверем, чем женщиной без чести!

— Ты не видишь разницы между честью и твоей дурацкой гордыней! – выкрикнула Ливия.

— Это тебе неведомо, что такое честь, — тотчас же огрызнулся Гума. – Ты морочила мне голову и то же время путалась с ним! Я всю жизнь буду вспоминать тебя как страшный сон!

— А ты не вспоминай! Вычеркни меня из памяти, и я сделаю то же самое: забуду тебя навек!

— Сделай одолжение, забудь. И не попадайся мне больше на дороге. А насчёт меня — не беспокойся. Я тебя уже забыл! Прямо вот с этой минуты и забыл! Ты для меня больше не существуешь.

Резко повернувшись, Гума пошёл прочь вскоре услышал, как машина Алешандре тоже развернулась и уехала в обратном направлении.

— Всё, я забыл тебя навсегда, — сказал он себе, когда гул мотора окончательно стих у него за спиной, а потом повторил ещё несколько раз как заклинание: — Забыл! Забыл! Забыл!…

Заклинание, однако, не подействовало на Гуму, в его душе по-прежнему купили обида и злость. Это было так мучительно, что он застонал, представив, как до конца своих дней будет страдать, вспоминая предательство Ливии. Нет, такой участи он для себя не хотел! Ливию нужно забыть, вырвать с корнем из сердца, из памяти, из жизни!…

Позже, вспоминая тот вечер, Гума не мог припомнить, как он снова очутился в «Звёздном маяке», а затем и в рыбацкой хижине — вместе с Эсмералдой.

В памяти всплывали только смутные разрозненные обрывки: Эсмеральда утешает его, гладит по волосам, говорит что-то про свою любовь и преданность ему, Гуме. Пожалуй, эта клятва в преданности и верности его и подкупила. Помнится, он спросил тогда:

— И ты способна хранить верность тому, кто не любит тебя и не полюбит никогда?

Эсмералда ответила утвердительно:

— Я именно так и поступаю, храня верность тебе.

Гума слышал эти слова неоднократно, и они вызывали у него раздражение, но в тот раз он воспринял их совсем иначе и поцеловал. Эсмеральду в знак благодарности за её надёжность и безграничную преданность.

Что было потом – Гума плохо помнил. Эсмералда взяла инициативу в свои руки, а он только безвольно принимал её ласки.

Прозрение, отрезвление и осознание случившегося наступило лишь утром, когда Гума проснулся в объятиях Эсмеральды. А потом пришло и горькое раскаяние – ведь оказалось, что Эсмеральда ещё до вчерашнего вечера была девственницей.

— Прости, я не знал… Я не должен был… — бормотал Гума, но Эсмеральда не нуждалась в его раскаянии, она была счастлива.

— Я берегла себя, потому что хотела, чтобы ты был моим первым мужчиной, — говорила она, сияя от счастья. – И ты будешь единственный во всей моей жизни!

Она сама попросила Гуму не рассказывать её отцу о том, что между ними произошло, и вообще до поры до времени хранить это в тайне, однако в тот же день случайно встретила Ливию и не удержалась, сообщила ей о своём счастье:

— Ты проиграла! Гума теперь мой! Эту ночь я провела вместе с ним!

Ливия не поверила ей, приняла это сообщение за вчерашнюю броваду Эсмералды, за её обычное хвастовство.

— Я давно заметила: ты любишь выдавать желаемое за действительное, — насмешливо сказала Ливия, но Эсмеральда лишь пожала плечами и посоветовала ей пойти к Гуме, чтобы он всё подтвердил.

Ливия как раз и собиралась это сделать — пойти к Гуме. Правда, совсем с иной целью. Она не спала всю ночь, вспоминая ту случайную стычку на набережной, и пришла к выводу, что Гума свирепствовал и всячески обзывал её от отчаяния. Он по-прежнему любит её и глубоко страдает, а значит, примирение возможно! Если она, Ливия, будет ходить к нему снова и снова, то однажды он захочет поговорить с ней спокойно и всё поймёт. Они опять будут вместе, потому, что глупая ссора не способна убить в них любовь!

Так думала Ливия, наблюдая из окна, как луна медленно проплывает по небосклону, так же думала и утром, и днём… А после встречи с Эсмералдой её мысли потекли в обратном направлении: «Нет, не стоит к нему ходить, не стоит унижаться». Что-то в поведении Эсмералды насторожило Ливию. Если бы она не знала, как Гуму всегда раздражала Эсмералда, то и в самом деле поверила бы в россказни этой вздорной девицы. Уж слишком уверенной она была сегодня, не такой, как всегда. Не кривлялась, не задиралась, а смотрела на Ливию даже с некоторым сочувствием. По сути, это был взгляд победительницы и вполне счастливой женщины.

Поняв это, Ливия совсем сникла. Поверить Эсмеральде она и теперь не могла — как можно поверить в такую дикость?! Но и не выяснять же, это у Гумы! Он посмеётся над ней в очередной раз и будет прав. Нет, лучше оставить его сейчас в покое и посмотреть, что будет дальше.

А тем временем Гума тоже решил положиться на волю обстоятельств, не зная, как теперь вести себя с Эсмеральдой. Ему было ясно только одно: к Ливии возврата нет, все мосты сожжены! А встреч с Эсмералдой он попросту избегал, сосредоточившись на работе и делах семейных, которые требовали от него деятельного участия.

Шику, к счастью, стал поправляться, но по-прежнему гнал из дома Риту, а та, наконец, рассказала Гуме и Руфину, какую тайну хранила все эти годы. Руфину попытался вразумить Шику, напомнив ему, что он первый изменил жене:

— Тётя Рита ведь думала, что вы расстались навсегда, поэтому и вышла замуж за моего отца. А потом вы снова её поманили, и теперь уже мой отец поступил с ней жестоко – отобрал Селму, увёз в другой город. Тётя Рита не виновата, вся вина лежит на вас, дядя Шику.

— Ерунда, ни в чём я не виноват, — возразил Шику. – Подумаешь, увлёкся! В молодости мы все бегаем за юбками. Будь у Риты мозги, она бы это поняла и не прижила ребёнка на стороне!

Говорить с ним было бесполезно. Гума тоже пытался объяснить дяде, насколько тот не прав, и ничего не добился. Руфину же извлёк из этого урок: понял, что ничем не отличается от упрямства Шику, и помирился с сестрой, которая всё ещё болела и нуждалась в его помощи. А Селминья, растроганная его чёткостью и великодушием, сказала, что со временем, вероятно, тоже сможет простить Риту.

Узнав об этом, Рита заплакала, но теперь уже не от горя, а от счастья.

— Если Селминья готова простить меня, то и Луиза когда-нибудь сможет всё понять и простить! – заявила она оптимистически. – А Шику… Что же, пусть упорствует. Он уже почти выздоровел, и я могу спокойно уйти.

— Нет, я не позволю тебе уйти, — сказал Гума. — Разве мой голос ничего не значит в нашей семье? Как-никак я родной племянник твоего мужа!

— Да-да, ты племянник… — рассеянно промолвила Рита, вспомнив, как Фредерику перед смертью открыл ей тайну, сказав, что Гума не его сын, а сын Еманжи, пославшей им с женой младенца в корзинке. Тень набежала на лицо Риты, и Гума, заметив это, спросил встревожено:

— Тётя, что с тобой? Ты боишься, что если я стану спорить с дядей, он выгонит отсюда и меня?

Секундой раньше Рита как раз подумала о том, что настало время исполнить волю Фредерику и открыть Гуме ещё одну семейную тайну, которую она скрывала на протяжении многих лет. Рита была уверена, что Гума, взрослый мужчина, поймёт её правильно и для него это не станет трагедией. Но вот он заговорил о возможной реакции Шику, и Рита мысленно согласилась с ним. От Шику можно ожидать всякого, поэтому не стоит сейчас осложнять жизнь Гуме. Пусть тайна пока останется тайной, а вот кольцо, которое лежало в той корзинке, пожалуй, можно отдать Гуме и сейчас.

Рита достала из шкафа маленькую коробочку и протянула её Гуме.

— Возьми, это кольцо твой отец велел мне сберечь для тебя, — сказала она. – Я обещала, что отдам его тебе, когда ты вырастешь. А потом и забыла про него… Но теперь я не буду здесь жить, так что ты сам храни его.

— Оно… женское?… – спросил Гума, бережно держа в руке кольцо и разглядывая его с волнением и душевным трепетом. — Это кольцо моей матери? Боже мой! Я не могу поверить!…

— Да, пожалуй, это кольцо твоей матери, — подтвердила Рита. – Храни его.

— Конечно, тётя, я буду беречь его как зеницу ока! – взволнованно ответил Гума. – У меня же больше ничего не осталось от родителей. Это кольцо для меня бесценная реликвия.

Он ещё долго расспрашивал Риту об отце и матери, а потом твёрдо заявил, что никуда её не отпустит из дома. Но Рита уже всё обдумала и сказала ему, что попросит дядюшку Бабау сдать ей ту комнату, в которой прежде жила Ливия.

— Поверь, так будет лучше, — убеждала она Гуму. — Я надеюсь, что без меня и Луиза, и Шику одумаются гораздо быстрее, чем со мной. Я не буду их раздражать, и они очень скоро заскучают. По крайней мере, Луиза. Я на это очень надеюсь.

Гума счёл её доводы убедительными, и Рита отправилась на переговоры с дядюшкой Бабау. А там выяснилось, что Ливия оплатила проживание на несколько месяцев вперёд, и потому комната до сих пор числится за ней.

— Я бы с удовольствием сдал её тебе, — сказал Бабау Рите, — но не могу, потому что Ливия имеет право вернуться сюда в любой момент. Ты поговори с ней, узнай точно, будет она здесь жить или нет. Насколько я знаю, она сейчас живёт у тётки.

Бабау посоветовал ей съездить к Ливии, но Рита поступила иначе: настояла, чтобы вместо неё туда поехал Гума. Она и не догадывалась о том, насколько он запутался в своих амурных делах, и потому решила использовать этот повод для возможного примирения Гумы с Ливией.

— Попроси её уступить мне комнату хотя бы на время, — говорила она. — У тебя это получится гораздо лучше. А я там растеряюсь в их хоромах, и слова не смогу из себя выдавить.

Гума не смог отказать тёте, заменившей ему мать, и поехал к Ливии.

Она встретила его враждебно, это Гума прочёл в её глазах. И всё же он не убежал прочь, как ему того хотелось, а произнёс глухо:

— Я пришёл, потому что мне надо поговорить с тобой о…

— О тебе и Эсмералде? – прервала его Ливия. – Поздно, Гума! Я уже всё знаю. Эсмералда любезно сообщила мне, что ты с ней переспал.

Выпалив это, она сделала паузу, надеясь, что Гума сейчас возмутится, назовёт Эсмеральду сплетницей, интриганкой, а потом поклянётся Ливии в любви и верности. Он же, однако, произнёс совсем другие слова:

— Я не собираюсь обсуждать с тобой свою личную жизнь!

— Вот как?! — вспыхнула от негодования Ливия. – Значит, ты поручил это Эсмералде? Она не скупилась на подробности, докладывая мне о твоей личной жизни!

— Ей тоже не следовало болтать, — сердито проговорил Гума, выдав себя с головой.

— Значит, это правда? – воскликнула Ливия. — Ты спишь с Эсмералдой!

— Я уже сказал, тебя это не касается, — нахмурился он. — У нас не осталось ничего общего, Ливия.

— Но почему же, именно с Эсмералдой? Ведь ты её терпеть не мог. Объясни, как такое стало возможным? — не унималась Ливия, и Гума был вынужден вести этот неприятный диалог, поскольку ему ещё предстояло поговорить с ней о комнате для тёти Риты.

В тот раз они опять наговорили друг другу много обидных слов и, вполне вероятно, даже подрались бы, если бы их не остановили Освалду и Леонтина. Они же вежливо предложили Гуме уйти, оставив Ливию в покое, и лишь после этого он сказал, зачем сюда пришёл.

— Я очень уважаю дону Риту, — ответила ему Ливия — Пусть она там живёт и ни о чём не беспокоится. А тебя я ненавижу! Ты подлец и предатель!

Гума перевёз Риту к дядюшке Бабау и гневно отчитал Эсмералду за то, что разболтала обо всём Ливии. Она стала оправдываться, а Гума продолжал втолковывать ей, что нельзя трубить повсюду о своей интимной жизни, и дядюшка Бабау, издали слушавший их, понял, что произошло.

— Гума, я не ожидал от тебя такого… — сказал он с горечью и укором. — Зачем ты воспользоваться глупостью и доверчивостью Эсмеральды? Ведь ты же любишь Ливию, это всем известно!

— Да, вы правы, — ответил, потупившись, Гума. — Я буду неискренен, если скажу, что окончательно забыл Ливию. Но теперь это не имеет никакого значения. Эсмералду я не обманывал, она знает обо мне всё и говорит, что её любви хватит на нас двоих. Возможно, это действительно так. Во всяком случае, я хотел бы, чтобы так всё и было.

Глава 26

Тайно встретившись с Ондиной, Роза многое узнала от неё о семействе Геррейру. В частности, Ондина не исключала, что Эриберту вполне мог убить дону Коло по указке Адмы.

— Ты сама подумай, — говорила Ондина, — зачем этой мерзавке нужно было врать, будто дона Коло – любовница сеньора Бартоломеу? Только затем, что её припёр к стенке Бабау, и она, должна была, как-то выкрутился. Тогда ей поверили, но теперь-то мы знаем, кем на самом деле была дона Коло и зачем она сюда приезжала.

— А как вы думаете, сеньор Феликс тоже принимал в этом участие? – с замиранием сердца спросила Роза и услышала самое худшее из того, что можно было предположить.

— Да это не семейка, а просто осиное гнездо! – сказала Ондина. – Сеньора Феликса, правда, не было дома, когда приходила дона Коло, но я не сомневаюсь, что ему всё известно. Он и сеньора Адма стоят друг друга! Все свои грязные дела они обтяпывают вместе. Но теперь, когда я знаю, что сын Бартоломеу – твой племянник, я буду следить за каждым их шагом, обещаю!

С этими словами Ондины рухнули все надежды Розы на возможность счастливой любви. Феликс не может принести ей счастья, так же как его брат-близнец не принёс счастья Арлете. Но тот, судя по всему, был хорошим, порядочным человеком, а Феликс хитрый и коварный. Эта внезапно вспыхнувшая любовь к нему не имеет будущего. Её надо рассматривать как искушение, как испытание на верность той клятве, которую Роза когда-то дала себе. И как бы теперь ни было тяжело, как бы ни было больно, расслабляться нельзя. Нужно выстоять и победить! Нужно любой ценой разгадать тайну и наказать тех, кто виновен в исчезновении Арлете, её сына и доны Коло!

Распрощавшись с иллюзиями, Роза решила изменить тактику в отношениях с Феликсом. Ей тоже следует быть хитрее и не гнать его, а, наоборот, всячески привечать. Возможно, общаясь с ним, она и выведает у него что-то важное. Должна выведать!

Приняв такое решение, Роза стала с нетерпением ждать Феликса, который продолжал захаживать в её ночной клуб, надеясь, что однажды она сменит гнев на милость.

И вот такой час наступил. Оказавшись с объятиях Феликса, Роза вновь почувствовала себя счастливой женщиной, и в ней вновь забрезжила надежда на то, что он может быть непричастен к преступлениям Адмы и Эриберту.

Феликс тоже был на седьмом небе от счастья, и Адма сразу же уловила перемену в его настроении. А Эриберту, продолжавший шпионить за Феликсом, подтвердил, что тот снова начал уединяться с Розой в её комнате.

Адма скрипела зубами от злости, не зная, как вернуть себе любовь Феликса. Она могла бы не колеблясь отравить и Розу Палмейрау, но это не решило бы главной задачи: Феликс только горевал бы по умершей возлюбленной и с ещё большим отвращением смотрел на Адму. Тут надо действовать иначе – хитрее, изощрённее. Не убивать Розу, а скомпрометировать её настолько, чтобы она стала ненавистна Феликсу, и он снова припал бы к коленям Адмы, по достоинству оценив её преданность и верность.

— Я обязательно что-нибудь придумаю, а ты продолжай вести свои наблюдения, — сказала Адма Эриберту.

Она была полна решимости вести беспощадную борьбу, однако все её прежние, неоднократно опробованные методы здесь абсолютно не годились. Адма ещё никогда не чувствовала себя такой бессильной и беспомощной. До сих пор она с лёгкостью совершала свои злодейства, потому что Феликс любил её, они были одним целым. Его любовь придавала Адме сил, ради этой любви она шла на любые преступления, а теперь и они утратили всякий смысл. Можно убить и Розу, и всех врагов Феликса, но это не заставит его снова посмотреть на Адму влюблёнными глазами. Так что же тут можно сделать? Что нужно предпринять?…

Пока Адма искала нужное решение, на Феликса одна за другой посыпались крупные неприятности. В прежние времена Адму это огорчало, а теперь, наоборот, порадовало. У неё появилась возможность показать Феликсу, что в трудную минуту он может опереться, только на свою мудрую, бесстрашную, изворотливую жену. Адма с необычайным рвением ринулась на помощь мужу, а он… не принял её помощь! Впервые за годы их совместной жизни Феликс отмахнулся от Адмы как от назойливой мухи и даже не стал посвящать её в подробности возникших проблем.

Любовь Розы окрыляла его, он был полон сил и мог сокрушить любого, кто встанет на его пути, поэтому со всеми неприятностями справлялся сам, не прибегая к помощи и советом Адмы.

Когда к нему приехал инспектор по защите окружающей среды, Феликс даже не пустил его на фабрику. Просто созвонился с одним влиятельным сеньором, и тот сразу же отозвал инспектора обратно. Феликс не только победил, но и сумел извлечь из этого досадного инцидента дополнительную выгоду: увидев копию подписного листа, он узнал имена своих врагов. Зачинщиками были Дулсе и Родригу, первыми подписавшие эту петицию.

Возмущенный неблагодарностью Дулсе, Феликс потребовал, чтобы Отасилиу, как следует, приструнил свою сестру, и она бы отозвала ту петицию из экологического ведомства. Одновременно он запросил досье на Родригу, надеясь отыскать хоть малейшую зацепку для возможного шантажа.

Дулсе, однако, не подчинилась брату. Она была возмущена тем, как Феликс наплевал на требование горожан, и заявила, что соберёт оскорблённых людей, они пройдут с плакатами по улицам, а потом будут пикетировать фабрику до тех пор, пока там не появятся очистные сооружения.

Амапола и Отасилиу исчерпали все средства, убеждая Дулсе не ставить под удар их семью. Зная мстительность Феликса, они были уверены, что он не потерпит двурушничества и уволит Отасилиу с работы.

Но Дулсе не могла пойти против совести и всё-таки устроила марш протеста.

Предвидя самые худшие последствия, Амапола бросилась за помощью к Адме, а та призналась ей, что утратила, какое бы то ни было, влияние на мужа. Он даже не счёл необходимым поговорить с женой о зачинщиках этой акции.

Амапола совсем приуныла, но к её величайшему изумлению, штрафных санкций со стороны Феликса почему-то не последовало. Это было удивительно ещё и потому, что на сей раз Феликс не смог одержать безоговорочную победу — ему пришлось пойти на компромисс. Под давлением пикетчиков оппозиционной прессы, он был вынужден закрыть красильный цех и официально пообещал своим избирателям, что установит очистные фильтры.

Дулсе и Родриго праздновали победу, а Феликс, зная о том, что эти двое готовятся к свадьбе, решил отсрочить их наказание, чтобы затем нанести удар побольнее. Он уже получил досье на Родригу и только ждал подходящего момента, собираясь передать доктора в руки полиции. Свой план мести он открыл только сыну, Адма же об этом ничего не знала.

Не знали об этом и в семействе Отасилиу. Странно миролюбие Феликса он объяснил условиями избирательной кампании.

— Феликсу нужно выглядеть в глазах избирателей великодушным, а не мстительным, поэтому он и не станет нас преследовать, — сказал Отасилиу жене, и она с ним согласилась.

Мир и благоденствие, установившейся в доме Амаполы, вскоре, однако, были нарушены очередной неприятностью.

Дурную новость принёс Амаполе Венансиу. Прогуливаясь по городскому рынку, он случайно услышал, как две рыбачки горячо обсуждали бедственное положение Риты, которую муж выгнал из дома. Венансиу понял, что речь идёт о матери той девушки, в которую влюблён Фред, и стал слушать более внимательно. Рыбачки же продолжали сочувствовать Рите, а также её дочери Селминье, которая, к несчастью, стала проституткой.

Потрясённый этими сведениями, Венансиу поспешил сообщить их Амаполе, чтобы та имела полное представление, с кем встречается её сын, и смогла бы вовремя принять соответствующие меры.

Амапола пришла в ужас, узнав, с какой семейкой у неё имелись все шансы породниться.

— Я должна разлучить их любой ценой! — заявила она и отправилась в школу, где училась Луиза.

Разговор между ними состоялся трудный и неприятный для обеих. Амаполе по-своему было жаль Луизу, которая должна расплачиваться за грехи матери и сестры, но собственный ребёнок дороже! Амаполе нужно было оградить Фреда от этой девушки, и она потребовала, чтобы Луиза навсегда оставила его в покое. Не могла же она знать, что Луиза и без её просьбы избегает Фреда!

А он, увидев из окна, как мать о чём-то беседует с Луизой, тотчас же подошёл к ним. Луиза сразу убежала, закрыв руками лицо, вся в слезах. Фред бросился за ней, но она грубо оттолкнул его:

— Не приближайся ко мне, а то опозоришься! Я тебе не пара. Я дочь рыбака и сестра шлюхи!

— Что с тобой, Луиза? — изумлённо спросил Фред. — Зачем ты на себя наговариваешь? Я ничего не понимаю…

— А ты пойди к своей мамочке, она тебе всё объяснит, — ответила Луиза и стремглав побежала прочь.

Амапола всё объяснила не только ему, но и Отасилиу, вместе с которым они решили немедленно отправить фреда в Салвадор или даже в Сан-Паулу, поскольку он заявил, что не может жить без Луизы и всё равно жениться на ней.

Уезжать из дома Фред, разумеется, тоже отказался, и Отасилиу пришлось употребить свою отцовскую власть, чтобы сын ему подчинился. Отправить его решили всё-таки в Салвадор, как-никак поближе к дому.

Фред обречённо слушал все наставления родителей, думая лишь о том, что не сможет пережить разлуки с Луизой. Но об этом он смог сказать только Дулсе, которая была не согласна с решением брата и невестки, полагая, что они лишь восстановят против себя Фреда и ещё больше укрепят его любовь к Луизе, поскольку запретный плод сладок.

— Что мне делать тетя? — обратился к ней за советом Фред, и Дулсе ответила с присущей ей прямотой:

— Если любишь, то борись за свою любовь!

— Но как?

— Не знаю. В таких случаях человек сам должен искать выход и принимать решения.

— Какой же у меня выход? Не поехать в Салвадор? Сбежать из дома?

— У тебя впереди целая ночь для того, чтобы всё обдумать и выбрать подходящий вариант, — сказала Дулсе.

Фред поблагодарил её за поддержку, а утром, когда родители повезли его на вокзал, сбежал от них в неизвестном направлении.

Амапола и Отасилиу искали его по всему городу, но Фред, словно в воду канул. Он не пришёл домой ни к ночи, ни на следующий день, и тогда Отасилиу обратился за помощью в полицию, посоветовав комиссару произвести обыск в доме Луизы.

Комиссар последовал его совету, однако Фреда там не нашли и только зря переполошили Риту и Шику, которые к тому времени уже помирились и снова жили вместе. Луиза так и не простила мать, обвиняя её во всех своих бедах, к которым теперь добавилось ещё и внезапное исчезновение Фреда.

— Он бежал от позора! — заключила Луиза. – Не смог пережить такого удара! Где он сейчас? Если с ним случилось несчастье, я тоже не стану жить. Я утоплюсь в море!

Она рыдала, уткнувшись в плечо отца, который теперь помудрел и делился этой мудростью с дочерью, пытаясь её успокоить:

— Не плачь, если фред любит тебя по-настоящему, то он всё поймёт и обязательно вернётся. Он не сможет жить без тебя, как я не смог жить без моей дорогой Ритиньи. Я понял, насколько был не прав, и она меня простила.

— Нет, Фред никогда не женится на девушке, у которой сестра – проститутка! — твердила своё Луиза, а у Шику и на это имелся разумный ответ:

— Не захочет жениться, значит, он тебя не достоин, и незачем о нём слёзы лить.

Луиза, тем не менее, продолжала рыдать чуть ли не до вечера, и всё это время полицейский, оставленный комиссаром в засаде, вынужден был скучать.

Но вот город погрузился в сумерки, и в дом, за которым наблюдал полицейский, прошмыгнула Селминья, а спустя минуту вышла оттуда вместе с Луизой. Полицейский напрягся: ему было велено следить за каждым шагом Луизы, с которой, как полагал комиссар, непременно должен был связаться Фред.

Издали полицейскому не было слышно, о чём говорили девушки, он только видел, что обе были возбуждены и, похоже, ссорились. При этом Луиза старалась оттеснить гостью к воротам, очевидно, не желая её видеть, а та ей что-то взволнованно объясняла.

Полицейский снова заскучал, решив, что это ссора двух девушек не имеет никакого отношения к делу, ради которого он тут находится, и ошибся. Селминья затем и пришла к Луизе, чтобы отвести её к Фреду. Но Луиза не дала ей и слова сказать – сразу стала гнать прочь из дома. Когда же Селминье всё-таки удалось произнести имя Фреда, то и гнев Луизы мгновенно улетучился.

— Веди меня к нему, — сказала она, не раздумывая.

Полицейский, выполняя приказ, следовал за ними на почтительном расстоянии, поэтому опять не мог услышать, о чём они говорили.

А между тем Селминья рассказывала Луизе нечто невероятное: оказывается, Фред уже вторые сутки скрывается в борделе, и об этом не знает даже Роза!

— У меня будут большие неприятности, если это всплывёт наружу, — говорила Селминья. – Я ещё не до конца выздоровела и пока не работаю, поэтому и смогла прятать у себя Фреда.

— Но как он там оказался? – недоумевала Луиза.

Селминья объяснила ей, что Фред, убегая от родителей, подвернул ногу и с трудом доковылял до борделя, где и попросил убежища.

— Он знал, что я твоя сестра, и надеялся на мою помощь, — продолжился Селминья. – Нога у него распухла, я всё время прикладывала лёд, потом компресс. Ему стало немного легче, и он послал меня за тобой. Ты должна подыскать для него укрытие и какое-то время носить туда еду. Пойми, он любит тебя! Ради тебя он бежал из дома!…

Селминья провела Луизу в бордель через чёрный ход, и полицейский сразу доложил об этом комиссару. А тот решил, что Роза Палмейрау тайно использует несовершеннолетних девушек в качестве проституток, и устроил настоящую облаву.

Пока Фред и Луиза соображали, как им защитить свою любовь, в заведение Розы ворвались полицейские и репортёры, которых предусмотрительно пригласил комиссар в расчёте на громкую успешную операцию, способную обеспечить ему повышение по службе.

Комиссар сообщил посетителям и обслуживающему персоналу, что все выходы перекрыты, здание окружено, и в нём будет производиться обыск.

По иронии судьбы, Феликс как раз в это время миловался с Розой в её комнате. Об этом знала только Гайде, которая и сообщила Розе о нашествие прессы и полиции.

— Они ищут здесь несовершеннолетних! Говорят, какие-то малолетки проникли сюда, и их засекла полиция, — докладывала Гайде.

Роза встревожилась. Если всё так и есть, то ей будет очень трудно доказать комиссару, что те малолетки проникли сюда без её ведома. Феликс тоже оказался в сложном положении. Ему вовсе не хотелось быть застигнутым полицией в покоях Розы, и он распорядился:

— Роза, иди к репортёрам, заговаривай им зубы! А Гайде выведет меня отсюда через винный погреб – надеюсь, там комиссар не догадался выставить пост. Потом я войду сюда через парадный вход и улажу этот скандал!

Роза спустилась вниз, Гайде повела Феликса к подвалу, и тут к ним подбежала перепуганная Селминья.

— Сеньор префект, помогите Розе! – взмолилась она, преградив дорогу Феликсу. — Это я привела сюда свою сестру. Она сейчас беседует в моей комнате с сыном доны Амаполы. Они любят друг друга… Он бежал из дома… А Роза ни в чём не виновата, она не знает, что я спрятала у себя Фреда…

— Всё, помолчи, я понял, — прервал её Феликс. – Иди с нами в подвал, а потом беги к родителям этой девочки, и пусть они мчатся сюда немедленно.

К счастью, выход из подвала был свободен. Выбравшись наружу, Селминья побежала к Шику и Рите, а Феликс позвонил Отасилиу и велел ему срочно ехать к Розе вместе с Амаполой.

— Здесь ваш сын, — пояснил он, упреждая все вопросы, которые мог задать ему изумлённый Отасилиу. — Выезжайте немедленно, счёт идёт на минуты.

Тем временем Гайде подошла к Розе и тихо сообщила ей о том, что натворила Селминья, и что предпринял Феликс.

— Надо было вывести и эту парочку через подвал, — сказала Роза, но Гайде ей возразила:

— Сеньор Феликс считает, что этого делать нельзя. Если кто-то увидит, как они отсюда убегают, вам уже никогда не отмыться! А, кроме того, у парня болит нога, он едва ходит…

— Боже мой! Они приближаются к комнате Селминьи! – воскликнула Роза. — Теперь нам остаётся только надеяться на Феликса…

Амапола и Отасилиу примчались к борделю на машине, у входа их встретил феликс и кратко объяснил им, как они должны себя вести. Затем вместе с ними прош ёл в комнату Селминьи, где комиссар уже успел арестовать Розу за развращение несовершеннолетних. Никаких объяснений он слушать не хотел.

— Сейчас мы обследуем все комнаты, выловим остальных малолеток и вместе с вами отвезём их в участок, — сказал он Розе. – А там устроим допрос по всей форме.

До ареста, однако, дело не дошло, Феликс успел вовремя привести родителей и строго отчитал комиссара:

— Перестаньте размахивать наручниками! Они здесь неуместны, потому что вы поймали не малолетних преступников, а юных Ромео и Джульетту! У ребят возникли проблемы с родителями, парень в знак протеста бежал из дома, но подвернул ногу и вынужден был укрыться там, куда смог дойти. Потом, оказавшись в тупике, позвонил мне, попросил о помощи, и я пригласил сюда его родителей, а также родителей этой девочки. Пусть они поговорят здесь по-семейному и всё уладят.

В это время как раз появились запыхавшиеся Рита и Шику, Феликс представил их комиссару и предложил всем посторонним выйти из комнаты. Теперь ему оставалось только уладить дела с репортёрами, что он и сделал, обратившись к ним с назидательной речью:

— Я надеюсь, вы не станете выставлять напоказ семейную драму и печатать в бульварной хронике историю двух молодых людей. Не забывайте, что эти ребята несовершеннолетние, и вы не имеете право публиковать фотографии без разрешения опекунов. Полагаю, неприятности вам ни к чему, поэтому забудьте, что вы здесь были, и расходитесь по домам.

Репортёры и полицейские ушли, Роза горячо поблагодарила Феликса, а родители Фреда и Луизы успели за это короткое время разругаться в пух и прах. Этот враждебный тон, как ни странно, задала «семейному совету» Рита, высказав, свою обиду Амаполе:

— Вы считаете, что моя дочь не пара вашему сыну, поэтому будет лучше, если они расстанутся. Это наше мнение, правда, Шику?

У Шику было другое мнение, но он предпочёл проявить солидарность с женой, высказавшись ещё круче:

— Да, правда. Вам не подходит Луиза, скромная девочка, так знайте: ваш Фред у меня костью в горле стоял! Он проходу ей не давал, всё подбивал её потискаться!

— Какое хамство, какая наглость! – возмутилась Амапола. – Сынок, теперь ты убедился, что мы с папой были правы, когда пытались помочь тебе забыть Луизу. Мы увезём тебя подальше от этой семейки!

Фред и Луиза пытались урезонить своих родителей, но те уже не могли примириться с друг с другом. Отасилиу сгоряча заявил, что бросит работу, продаст дом и уедет вместе с сыном в другой город, только бы избавить его от дурного влияния Луизы.

Он выполнил это в политическом задоре, но Луиза восприняла его угрозу всерьёз и поняла, что ни в коем случае не должна допустить разлуки с Фредом. А поскольку она была девочкой сметливой, то для неё не составило труда прибегнуть к хитрости.

— Знаешь, Фред, я думаю, они правы, когда говорят, что невозможно смешать масло с водой, — сказала она. — Мы не подходим друг другу, нам лучше расстаться.

— Ты что, поддалась на их уговоры?! – возмутился Фред. — Не смей! Мы любим друг друга и должны бороться за свою любовь!

— Нет, я сама поняла, что наша любовь не имеет будущего, — с печалью в голосе ответила Луиза. — Я не хочу войти в семью, которая меня стыдится.

Взрослые ошеломлённо смотрели на Луизу, а Фред истерично закричал:

— Что вы уставились на неё? Давольны, что сломали нам жизнь? Умоляю: выйдите отсюда, позвольте мне закончить этот разговор наедине с Луизой!

Он произнёс это с таким отчаянием, что всем стало жалко его, и Отасилиу высказал общее мнение:

— Да-да, сынок, у тебя есть на это право. Мы выйдем.

Оставшись наедине с Фредом, Луиза объяснила ему, что это всего лишь игра в поддавки. Надо усыпить бдительность родителей и какое-то время не встречаться.

— Нам будет трудно притворяться, будто мы нелюбим друг друга, но лучше потерпеть, чем допустить, чтобы они увезли тебя из города, — убеждала Фреда Луиза, а он сомневался:

— Если мы не будем встречаться, то ты и в самом деле сможешь забыть меня. Встретишь кого-нибудь другого — и полюбишь его… Нет, я не согласен.

— Глупый, я никогда тебя не разлюблю! — сказала Луиза. — Сейчас я тебе это докажу!

Она закрыла дверь на защёлку и сбросила с себя платье…

Глава 27

Семейство Освалду продолжало бедствовать, поскольку сигарная фабрика всё ещё не приносила дохода. Ливия упорно работала вместе с дядей, не получая пока никакого жалованья. Леонтина тоже помогала им в меру сил, избегая при этом оставаться наедине с Освалду. Зато она с большой охотой принимала приглашения Алешандре, который по вечерам возил её в ресторан, в театр или просто на прогулку.

Августа — известная чревоугодница — завидовала сестре и племяннице, которые имели возможность ужинать в ресторане, и всячески намекала Алешандре, чтобы он пригласил её. Но Алешандре недолюбливал вздорную Августу и всегда делал вид, будто не понимает её намёков.

Августа же не могла довольствоваться той скромной пищей, которая была у них в доме, и стала приставать к Родолфу:

— Ты же говорил, что получишь работу в нашем бывшем отеле. Так, где же деньги? Ходишь туда каждый вечер, а денег не получаешь? Это рецидивистка тебя обманула? Или ты ходишь туда не на работу, а к той шоколадной красотке? Неужели она обслуживает тебе бесплатно?

Для Родолфу оказалось легче рассказать ей всю правду, чем ежедневно выслушивать подобные вопросы.

Августа расстроилась, узнав, что он работает там крупье, а не каким-нибудь менеджером. Ещё больше огорчилась она, услышав, с какой тоской говорил Родолфу о Селминье, объясняя, что эта шоколадка не подпускает его к себе, потому что он не захотел на ней жениться.

— Она, конечно, сумасшедшая, — сказала Августа, — если в серьёз полагала, что ты можешь на ней жениться, но почему вы об этом вообще говорили? Ты что, влюблён в неё?

Родолфу ушёл от прямого ответа, и это совсем не обеспокоило Августу. Она сказала, что её сын не должен работать в борделе и позорить свою аристократическую фамилию, но деньги, тем не менее, у него взяла и позволила себе полакомиться всласть.

Потом она снова взяла деньги у Родолфу и объявила, что устроит званый обед, на который пригласит богатую невесту – Женезию.

Родолфу не поверил своим ушам.

— Ты хочешь женить меня на этой чокнутой?! На этом пугале огородном?!

— Да, женитьба на ней решила бы наши финансовые проблемы, — спокойно ответила Августа. – Кстати, Женезия не такая уж и глупая. Она просто закомплексованная и не умеет одеваться. Но я за пару месяцев превращу её в принцессу, обещаю тебе!

— Да я лучше утоплюсь! – сказал Родолфу. – Я даже за обеденный стол с ней не сяду! Ты напрасно её пригласила.

— Нет, сядешь и будешь ухаживать за ней, — строго сказала Августа. — У тебя нет выбора. Скажи, какие шансы у крупье из публичного дома жениться на приличной девушке? Никаких! Так что я вам оказываю услугу, и с моей помощью вы составите прекрасную пару.

Остальные члены семьи тоже отнеслись к идее Августы как к очередному казусу, но уступили её мощному напору и в назначенный час в полном составе собрались за обеденным столом.

Женезия приятно удивила их своим внешним видом: вполне приличное платье, элегантная причёска! Жудите немало потрудилась, собирая её в гости, и в результате ей удалось сотворить чудо. Золушка превратилась, конечно же, не в принцессу, но в достаточно симпатичную девушку.

— Ты прекрасно выглядишь! – сказала Женезии Августа, нисколько не покривив душой.

Гостью усадили рядом с Родолфу, но никакого общения у них не получилось. Женезия впервые отважилась выйти в свет и, не зная, как нужно вести себя в подобных случаях, сидела за столом, будто на раскалённых углях. Поддерживать светскую беседу она не умела, отвечала невпопад и всё время роняла то нож, то вилку. А когда на десерт подали горячий шоколад, вдруг вызвалась разливать его по чашкам, но вместо этого окатила несчастного Родолфу от макушки до ступней.

Ошпаренный, он взвизгнул, вскочил с места и побежал в ванную смывать с себя десерт. А Женезия стремглав помчалась к выходу, не простившись и не извинившись.

Она бежала по улице, закрыв лицо руками, пока не натолкнулась на какое-то препятствие.

— Ты что, совсем ачумела? — услышала она грубый мужской голос и, раздвинув пальцы, увидела сквозь образовавшуюся щель Эзекиела, который почему-то всегда оказывался на её пути именно в тот момент, когда Женезия попадала в какую-нибудь курьёзную ситуацию. – Невозможно и шагу сделать, чтобы не столкнуться с тобой! За что же мне такое наказание?! — продолжал возмущаться Эзекиел, а Женезия вдруг стала медленно заваливаться на бок и, наконец, рухнула на тротуар прямо у ног Эзекиела.

Наклонившись над ней, Эзекиел понял, что она потеряла сознание, и на руках донёс бедную Женезию до её дома.

Открыв ему дверь, Сокорру перепугалась, подумала, что и сестра умерла также внезапно, как мать.

— Нет, она живая, только без сознания, — пояснил Эзекиел. — Можно положить её на диван? Сейчас попробуем привести её в чувство.

— Да-да, — спохватилась Сокорру. — Надо снять с неё это узкое платье, облегчить дыхание. Помогите мне!

Вдвоём с Эзекиелом они стащили с Женезии платье, и тут она очнулась.

— Отвяжись от меня! – Женезия замахнулась рукой на Эзекиела, и лишь теперь обнаружила, что она совершенно голая. Это бесстыжая и бестолковая Сокорру вместе с платьем стянула с неё и бюстгалтер, и трусики, предоставив возможность Эзекиелу полюбоваться девственной красотой Женезии.

Эзекиел и впрямь залюбовался ею, а Женезия, не стерпев такого позора, убежала в свою комнату закрылась там на ключ.

Услышав её крик, в гостиную вышла Жудите. Эзекиел рассказал ей, что случилось с Женезией, и ушёл. Жудите же попыталась помочь Женезии, но та не открыла ей дверь.

А спустя несколько минут с улицы раздались странные крики. Жудите выглянула в окно, и увидела в проёме другого окна, завёрнутую в простыню Женезию, готовую сорваться вниз.

К несчастью, в тот вечер не было дома мужчины. Алфеу, желая отвлечь Деодату от грустных мыслей, которые не покидали его после смерти жены, уговорил тестя пойти вместе с ним к Розе и поиграть там в карты. Сокорру помчалась туда, чтобы позвать на помощь, поскольку дверь в комнате Женезии по-прежнему была заперта изнутри.

Тем временем у дома собралась толпа прохожих, кто-то принёс лестницу, и Феликс, случайно проезжавший мимо, получил возможность совершить подвиг на глазах у избирателей. Он решительно взобрался по лестнице, затем встал на карниз, втолкнул обезумевшую девицу обратно в комнату и, спокойно открыв дверь изнутри, впустил туда Жудите, которая уже держала в руках пузырёк с успокоительными каплями для Женезии.

На следующий день все газеты поместили на первой полосе фотографию Феликса и Женезии. Город гудел, обсуждая это происшествие, и Августа, естественно, не осталась в стороне. Она велела Родолфу навестить Женезию и принести ей свои извинения, поскольку её чудовищная истерика началась ещё у них в доме.

— Ты должен был догнать её и проводить до самого дома, тогда бы ей не пришло в голову выбраться из окна, — резонерствовала Августа. – Скажи, что мы очень уважаем её и снова приглашаем на чаепитие. Ей сейчас необходимо твоё участие!

Родолфу нехотя поплёлся в дом Деодату и обнаружил, что он не единственный, кто счёл необходимым нанести визит Женезии. В гостиной уже сидел Эзекиел и расспрашивал Деодату о здоровье Женезии. Она была ещё слаба, но от вчерашней истерики не осталось и следа. Родолфу сказал, что хотел бы повидаться с ней, и Деодату пошёл выяснять, возможно ли это.

Пока он отсутствовал, между мужчинами завязался непринуждённый разговор, и они договорились встретиться за карточным столом в заведении Розы Палмейрау. Затем они получили возможность убедиться в полном выздоровлении Женезии, которая вышла к ним с воинственным видом и грозно спросила:

— Я хочу знать, откуда у вас появился такой интерес ко мне? Ну же, говорите по очереди!

Первым взял слово Эзекиел. Он говорил о том, что не спал всю ночь, беспокоился о её здоровье, поскольку она упала в обморок прямо у него на глазах. У Женезии на сей счёт было другое мнение: она обозвала Эзекиела развратником, который пытался воспользоваться её слабостью.

Родолфу тоже не нашёл у неё понимания. Она обвинила его в том, что во время обеда он нарочно пытался выставить её полной дуррой, задавая свои каверзные вопросы.

Никаких оправданий она не захотела слушать и попросту прогнала обоих визитёров:

— Вы зря потеряли время. Моё самочувствие нисколько не зависит от вас. У меня всё в порядке. А теперь — уходите оба! Сейчас же! И больше не возвращайтесь, иначе тогда мне точно будет плохо!

Позже Деодату попытался внушить дочери, что она не должна так вести себя с мужчинами.

— Эти двое хотят за тобой поухаживать, — пояснял он. — Давай будем трезво оценивать реальность. Ты находишься в таком возрасте, когда потенциальными женихами не разбрасываются.

— Папа, перестань! – рассердилась Женезия. — Это всё искушение сатаны! Я не из тех женщин, которые вешается на шею мужчинам. Ты перепутал меня с Сокорру!

— Ты несправедлива к сестре, — возразил Деодату. – Сокорру любит Алфеу и не вешается на шею прочим мужчинам. Они ей просто не нужны, потому что, у неё есть муж!

Говоря это, Деодату не мог знать, насколько он ошибался в отношении своей замужней дочери. Сокорру всегда было необходимо внимание других мужчин, и она с лёгкостью изменяла мужу при каждом удобном случае. А после вчерашнего вечера, когда ей довелось побывать в заведении Розы Палмейрау, она и вовсе потеряла покой.

— Какая там красота! Какие зеркала, какие люстры!… – восхищённо говорила она Алфеу. – Я непременно должна побывать там снова!

Алфеу не придал особого значения её восторгам и всего лишь пояснил, что это заведение – для мужчин, а девушки, которых она там видела, — обыкновенные шлюхи, только принаряженные.

Сокорру это ничуть не смутило, и в тот же день она тайком проникла в центр ночных развлечений. Люстры, правда, в это время не горели, их зажигали только к вечеру, но зато Сокорру повезло в другом: она, никем не замеченная, пробралась на второй этаж, где, собственно, и располагался бордель.

Войдя в одну из комнат, Сокорру поняла, что она оказалась в самом притягательном для неё месте. Именно здесь и происходит то, ради чего каждый вечер сюда устремляется множество мужчин! Сокорру не могла поверить своему счастью. Она с трепетом стала ощупывать каждую вещицу, находившуюся в этой комнате, а затем улеглась на широкую изящную кровать и сбросила с себя платье, чтобы всем телом ощутить прикосновение шёлковых простыней и мягких бархатистых подушек, источавших едва уловимый приятный аромат.

Лёжа среди этого казавшегося ей необыкновенным великолепия, Сокорру искренне позавидовала работавшим здесь девушкам, и стала представлять себя на их месте в те часы, когда они принимают клиентов. Но её буйная сексуальная фантазия вскоре сменилась глубоким сном, поскольку прошлая ночь были хлопотной и бессонной.

А тем временем к Розе заехал сеньор Северу — высокопоставленный чиновник из Серру-Азула, для которого двери ночного центра были всегда открыты даже днём, в неурочный час.

Роза сказала, что его обслужит самая красивая девушка заведения, назвала ему номер комнаты, и пошла, звать Гайде. А Северу отправился как раз в ту комнату, где безмятежным сном спала Сокорру.

— И, правда, красотка! – восхитился он, раздеваясь и укладываясь рядом с ней. – Открой глазки, притворщица, я знаю, что ты не спишь!

Сокорру проснулась, и стала отмахиваться от него:

— Я здесь не работаю! Я попала сюда случайно! Я замужем! Мой муж тебя убьёт!

Северу, принявший её слова за любовную игру, буквально таял от удовольствия.

— Ты прелесть! — восклицал он. — Я обожаю такие игры! Значит, у тебя есть муж? И он меня убьёт? Какая прелесть! Ты говори мне это, говори!

— Но у меня правда есть муж. А ты извращенец, — отвечала ему Сокорру, тоже постепенно увлекаясь этой игрой.

Гайде, посланная Розой, отворила дверь, увидела, что там уже работает другая девушка, и пошла обратно в бар, допивать свой коктейль.

А приключение Сокорру кончились нечаянно сломанной кроватью, огромной суммой денег, которую ей вручил довольный клиент и… беседой с хозяйкой заведения. Роза подробно расспросила её, кто она такая и почему оказалась здесь, и Сокорру всё выложила как на духу, признавшись, что любит мужа, однако ей этого недостаточно.

— Разрешите мне приходить сюда тайком от мужа, — попросила она Розу. — С Алфеу мне хорошо, но я к нему привыкла, а здесь каждый раз будет кто-то новый!

— Ты хочешь стать шлюхой? — прямо спросила её Роза, и Сокорру воскликнула:

— Да! Раньше я этого не понимала, но теперь точно знаю, в чём моё призвание! Если вы не разрешите мне работать у вас, я уеду в другой город, и там буду искать такую же работу!

— Но, тебе же, придётся бросить мужа, семью, — напомнила ей Роза. – А клиенты бывают всякие – грубияны, извращенцы…

— Меня это не пугает, — твёрдо ответила Сокорру. – Я хочу работать у вас. Помогите мне реализовать моё призвание!

С того дня она стала изобретать всяческие предлоги, чтобы на несколько часов убежать из магазина в бордель. Когда же Алфеу, заподозрив неладное, устроил за ней слежку, Сокорру сумела выкрутиться, сказав ему, что ходит на компьютерные курсы.

Он удивился, но поверил ей. До поры до времени поверил…

А Женезия тоже удивила домочадцев. Неожиданное внимание мужчин всё-таки не оставило её равнодушной, а мудрые наставления отца не пропали даром: Женезия попросила Жудите, чтобы та помогла ей купить несколько модных платьев, туфель и сумок.

— Я в этом ничего не понимаю, — сказала она. – Знаю только, что не хочу одеваться, как Сокорру. А твоему вкусу я доверяю, ты сможешь определить, что мне идёт, а что нет.

Жудите охотно исполнила её просьбу, и Женезия преобразилась буквально у неё на глазах. Даже отправляясь в церковь, она теперь надевала новое платье и не забывала припудриться.

Эту перемену в ней заметили многие, в том числе и Августа, которая увидела в том добрый знак, о чём и сказала Родолфу:

— Женезия стала следить за своей внешностью после того, как побывала у нас в гостях, и это значит, что она в тебя влюбилась! Ты не должен упускать такой шанс. Я снова приглашу её к нам в гости, чтобы у тебя была возможность укрепить достигнутый успех. Давай деньги, я пошлю Кирину за продуктами для званого обеда.

— У меня нет денег, — развёл руками Родолфу. — И не скоро появятся.

— Ты потерял работу?!

— Нет, меня лишь временно отстранили от дел. Появился более опытный игрок, чем я, и сорвал банк, понимаешь? А Роза потребовала, чтобы я возместил убытки заведения.

— Так ты ещё и задолжал этой бандитке? – возмутилась Августа. — Значит, у тебя теперь нет иного выхода. Женитьба на Женезии становится обязательной.

— Нет-нет, я найду выход. Не загоняй меня в петлю, мама!

— Ты, похоже, меня не понял, — нахмурилась Августа. – Я не собираюсь обсуждать с тобой эту тему. Я приказываю: ты должен обольстить Женезию и жениться на ней. Вместо обеда можно устроить скромное чаепитие. Сегодня же я приглашу её, а ты не вздумай смыться из дома.

Она уговорила Женезию прийти на чай, предварительно осыпав её комплиментами и пообещав сделать своей преемницей.

— Со временем я передам тебе ключ от церкви, потому что во всём городе нет более достойного человека, чем ты, Женезия! Так думаю не только я. Вчера, мне, то же самое говорил Родолфу. Ты ему очень нравишься. Он тебя уважает и восхищается тобой!

От таких сладких речей Женезия растаяла и приняла приглашение.

На сей раз ей удалось ничего не опрокинуть, и никого не ошпарить. Родолфу тоже вёл себе как паинька, не задавал каверзных вопросов, ставящих Женезию в тупик, и она великодушно позволила ему проводить себя до дома.

По дороге им встретился Эзекиел, который и был тем удачливым игроком, сорвавшим банк.

Женезия даже не удостоила его взглядом, а Эзекиел мысленно отругал себя за то, что промедлил, позволив Родолфу перехватить инициативу. Теперь этот тип разгуливает под руку с богатой наследницей, а что же он, Эзекиел? Разве он не нуждается в выгодной женитьбе? И разве его не взволновала Женезия в тот вечер, когда выяснилось, что она вовсе не уродка?

На следующий день Эзекиел подкараулил Женезию вблизи церкви и теперь уже сам спровоцировал их обычное столкновение. Женезия налетела на него как всегда, а он заговорил с ней ласково и вызвался проводить её до дома. Но Женезия грубо отшила его.

А вот Родолфу удостоился её благосклонности! Она даже согласилась погулять с ним вечером у моря и с удивлением открыла для себя много нового. Луна, звёзды, серебристый песок – это, оказывается, так красиво! Особенно если наблюдать эту красоту не в одиночестве, а вместе с умным, симпатичным, приятным мужчиной! Женезия могла бы вот так гулять до утра, и очень жаль, что Родолфу всё испортил, поцеловав её в губы. Она испугалась, убежала домой. Долго молилась, просила Господа избавить её от искушения. Ей было ясно, что это происки дьявола, на которые она попалась, но, с другой стороны, у Родолфу такие приятные губы — мягкие, тёплые, нежные… Как тут понять, грех это или не грех?…

Внятного ответа от Господа Женезия так и не получила, зато Родолфу ей всё объяснил. Утром он пришёл к ней в магазин, попросил прощения за вчерашнюю нездержанность, и в своё оправдание сказал, что этот поцелуй следует рассматривать как проявление их духовной, а отнюдь не физической близости. Женезию это сразу успокоило. А Родолфу продолжал говорить о родстве душ, о дружбе, которая возникла между ними, затем сказал, что Женезия всегда может на него положиться, поскольку он, как истинный друг, никогда не оставит её в беде, и наконец, перешёл к главному: попросил у неё денег взаймы.

Женезия опешила. Это было так неожиданно? Никто никогда не просил у неё денег, да ещё такую крупную сумму. Но Родолфу нуждается в помощи, он попал в трудную ситуацию!… Как же быть? Если бы у Женезии был свой отдельный счёт в банке, тогда всё было бы проще, а так…

Просить такую сумму у отца Женезия не отважилась и решила всё устроить тайком от семьи: вызвалась отвезти дневную выручку в банк, хотя обычно это делал Алфеу, но деньги на счёт не положила, а вручила их Родолфу.

— Ты святая! – воскликнул он. – Ты спасла меня от позора. Не беспокойся, я всё тебе отдам… когда смогу.

В тот же вечер он рассчитался с Розой, и она позволила ему снова встать за игровой стол.

Акрылённый удачей, Родолфу решил получить полное удовольствие от жизни. Он соскучился по своей шоколадке и, вынужденно ухаживая за Женезией, думал о том, как хорошо было бы соединить её деньги с красотой и притягательностью Селминьи. Вот была бы идеальная жена!

Теперь же, успешно обманув Женезию, Родолфу подумал, что не грех воспользоваться и доверчивостью Селминьи. Ему было известно, что Селминья помирилась с матерью и собиралась уйти из заведения Розы, но пока ие знала, где найти другую работу. Роза одобряла её намерения. Родолфу сам однажды слышал краем уха, как Роза говорила Гайде, что Селминья по своей природе не шлюха, она попала сюда случайно и ей нужно совсем иначе устраивать собственную жизнь.

Вооружённый этими сведениями, Родолфу пустил их в ход, остановив Селминью посреди зала.

— Не гони меня, выслушай! Я люблю тебя! – начал он с самого главного для неё, и Селминья на сей раз не смогла его оттолкнуть. — Я слышал, ты хочешь уйти отсюда, изменить свою жизнь. Я очень рад этому. Я тебе помогу!

— Как? — спросила Селминья.

— Пойдём, прогуляемся у моря, — предложил он. — Здесь неподходяшее место для таких серьёзных и важных разговоров. Ведь мы должны поговорить о нашем чистом и светлом будущем!

Ошеломленная Селминья пошла за ним как под гипнозом, и там, на берегу, Родолфу пообещал, что женится на ней, правда, ие сразу, а после того, как подготовит к этому событию родителей.

— Мать, конечно же, будет возражать, но если я буду твёрдым, то она, в конце концов, сдастся. Я преодолею все препятствия, только для этого мне нужно быть уверенным, что ты выйдешь за меня замуж. Скажи, ты согласна стать моей женой?

— Да! – ответила Селминья, и в тот же миг Родолфу заключил её в свои объятия.

Они жадно целовались, забыв обо всём на свете, и не сразу отреагировали на отчаянный возглас Женезии, которая стояла в нескольких шагах от них.

— Обманщик! Подлец! – неистово кричала она. – Вчера ты на этом же месте целовал меня, а сегодня собрался жениться на проститутке?! Ты опозорил меня! Теперь я понимаю, что тебе были нужны только мои деньги. Я ненавижу тебя, Родолфу!

— Чёрт возьми! Женезия, как ты здесь очучилась? – раздражённо спросил Родолфу.

Он даже представить не мог, какой болезненный удар нанёс ей этим вопросом, потому что Женезия очутилась здесь отнюдь не случайно, она пришла сюда из-за него, из-за своего дорогого Родолфу. Сокорру и Алфеу каким-то образом узнали, что она не отнесла деньги в банк, и учинили ей допрос, к которому затем подключился и Деодату. Он просил Женезию сказать, зачем ей понадобилось так много денег, но она заявила:

— Этого я вам никогда не скажу! Хоть режьте меня – не скажу! Деньги я истратила, их нет, забудьте о них!

Она выбежала из дома и поспешила на то место, где вчера испытала счастье с Родолфу. Ей хотелось побродить по этому благословенному берегу, чтобы укрепиться в собственной правоте и не предать Родолфу под натиском своих родственников.

Теперь же ей пришлось воочию убедиться в предательстве Родолфу.

Он, естественно, попытался оправдаться перед ней, но она не стала слушать – побежала прочь. Тогда родолфу принялся оправдываться перед Селминьей:

— Ты не обращай внимания на то, что она туг наговорила. Я люблю тебя! А за Женезией я немного приволокнулся, чтобы попользоваться её деньгами. Ты же знаешь, я на мели, мне нужно было расплатиться с Розой…

Селминья прервала его увесистой пощёчиной и тоже пошла прочь. Её надежды на счастливую любовь и замужество рухнули окончательно.

А Женезия в это время уже добежала до своего дома, где её опять подкарауливал Эзекиел. Увидев её заплаканное лицо, он сразу же предложил ей свою помощо" кто-то обидм? Сип кто* Я с ним поквитаюсь!

— Уйди с дороги! — гневно бросила ему Женезия и тут же споткнулась на ровном месте.

Эзекиел мгновенно подхватил её под руку, а она истерично закричала:

— Убери руку! Меня тошнит, когда ты ко мне прикасаешься. Я не желаю тебя видеть! Ты наверняка такой же подлец, как и тот, другой. Вам всем подавай денег в долг. Все вы, мужчины, одинаковы. Все подлецы!

— Денег в долг?… — недоумённо произнёс Эзекиел, глядя вслед убегающей Женезии. Вероятно, она имела в виду Родолфу. И если это так, то он действительно подлец. «Ну, ничего, ему придётся иметь дело со мной, и он своё получит! Я поквитаюсь с ним за тебя, Женезия! Завтра же, во время карточной игры!»

Глава 28

Планы Августы на выгодную женитьбу сына безнадёжно провалились. Женезия дала ему от ворот поворот, а кроме того, он ещё и окончательно лишился работы. Роза уволила его за то, что он опять позволил Эзекиелу крупно выиграть и унести с собой весь игровой фонд заведения. Родолфу снова предстояло выплатить Розе огромный долг, но Августе он об этом не сказал – она и без того болезненно переживала своё фиаско.

Однако горевать ей пришлось не долго. Надежда на чужое богатство, с помощью которого можно было бы поправить финансовое положение семьи, вновь замаячила перед Августой, поскольку Ливия согласилась выйти замуж за Алешандре.

Произошло это неожиданно для всех, и прежде всего для самой Ливии, но только не для Алешандре. Он планомерно подводил её к этому решению, действуя в тандеме с Эсмералдой, и наконец, добился желаемого результата. Действовал он предельно просто: всегда говорил своей сообщнице, куда намерен повезти Ливию, а Эсмералде оставалось только появиться в этом же месте вдвоём с Гумой.

Ливия и Гума возмущались, не догадываясь, что выражают свою реакцию одними и теми же словами:

— Какая наглость? Они нарочно лезут мне на глаза, чтобы подразнить?

Алешандре сразу же предлагал Ливии уйти в другое место, с чем она не соглашалась, не желая выглядеть уязвлённой в глазах Гумы и Эсмералды. Этот же трюк Эсмералда проделывала и с Гумой, который тоже не хотел отступать перед Алешандре и Ливией.

Эта игра на нервах у двух влюблённых продолжалась больше месяца, а закончилась в знаменитом ресторане Элиаса на Берегу Любви. Эсмералда привела туда Гуму заранее и успела хорошенько его подпоить, прежде чем там появилась Ливия в сопровождении Алешандре и Леонтины. Гуме было невмоготу видеть, как Алешандре галантно ухаживает за дамами, предлагая им самые изысканные и дорогостоящие блюда, обозначенные в меню. Гуме вообще этот ресторан был не по корману, он повёл сюда Эсмералду, только уступив её настойчивым просьбам, и денег у него хватило на весьма скромный ужин. А этот папенькин сынок запросто швыряется деньгами и – самое ужасное – Ливия принимает это как должное, с нескрываемым удовольствием поглощая предложенные ей деликатесы.

Гума не понимал, что Ливии на самом деле не лез кусок в горло, и она только делала вид, будто наслаждается едой и прекрасными винами. Зато Эсмералда это хорошо понимала и, дождавшись, когда раздражение Гумы достигло максимума, сказала, нежно погладив его по руке:

— Не расстраивайся, любимый. Пусть жируют! Они пришла сюда объедаться, а мы – целоваться! Не так ли? Те, кому хорошо вдвоём, вообще не обращают внимания на еду, потому что никакие деликатесы не могут сравниться с любовью. Давай покажем этим зажравшимся богачам, что есть вещи поважнее и поприятнее, чем тугой кошелёк и чревоугодие. Обними меня и поцелуй!

Не дав Гуме опомниться, она сама обхватила его за шею и поцеловала в губы. А он не посмел оттолкнуть её в присутствии Ливии и Алешандре.

После этого Ливия и согласилась стать женой Алешандре. Она честно сказала ему, что надеется, таким образом, вырвать из своего сердца любовь к Гуме, и Алешандре это нисколько не смутило.

Они объявили о своей помолвке родственникам Ливии. Августа пришла в восторг от такого поворота событий, Леонтина и Освалду восприняли это сообщение сдержанно, понимая, что Ливия не будет счастлива в браке.

По дороге из дома невесты Алешандре сообщил о долгожданном событии Эсмералде, а та не замедлила доложить обо всём Гуме, попытавшись извлечь максимальную выгоду из этой ситуации.

— Давай тоже поженимся, в отместку им! – предложила она, однако Гума на сей раз проявил трезвомыслие и не поддался на провокацию, сказав, что он ещё не готов к женитьбе.

К известию о помолвке сына родители Алешандре отнеслись без всегдашнего единодушия. Феликс порадовался за сына, который доказал, что умеет добиваться своей цели. Адма же высказала решительное возражение, заявив, что после связи с рыбаком Ливия не годится ей в невестки.

— А причём тут ты? Я выбираю жену для себя! – резко ответил ей Алешандре. – Заметь, я не спрашивал твоего разрешения на брак, а просто поставил тебя перед фактом. Чтобы жениться на Ливии, мне будет достаточно и отцовского благословления!

Грубость Алешандре послужила толчком для очередного нервного срыва, которые в последнее время случались у Адмы всё чаще из-за того, что она утратила своё всегдашнее влияние на Феликса. Он больше не обсуждал с ней проблемы, возникавшие в ходе избирательной кампании, не спрашивал её совета, не делился своими планами. Он даже не прикасался к Адме в постели! Возвращался из борделя и нагло засыпал, повернувшись к ней спиной! В лучшем случае бормотал что-то об усталости, вызванной перенапряжением на работе.

Адма лютовала в бессильной злобе, и единственным её собеседником в те дни был Эриберту, с которым она могла позволить себе откровенные высказывания, хоть немного облегчавшие ей жизнь. Она возмущалась неблагодарностью Феликса и в порыве гнева желала ему всяческих несчастий, с которыми он не смог бы справиться без её помощи.

— Я иногда жалею, что отправила на тот свет отпрыска Бартоломеу, — сказала она однажды. – Если бы мечта Ондины исполнилась, и этот ублюдок появился здесь, чтобы отобрать у нас дом и половину состояния, вот тогда бы я точно понадобилась Феликсу! Но что об этом говорить, если мы оба знаем, что ты сам утопил того младенца!

Желая подать Адме хоть какую-то надежду, Эриберту решился открыть ей то, о чём умалчивал долгие годы. Он рассказал, как Арлете перед смертью истово молила Еманжу, чтобы та спасла её сына, как потом налетела буря и унесла корзинку с ребёнком в открытое море.

Эриберту полагал, что в изменившихся условиях Адма воспримет это запоздалое признание благосклонно, однако он ошибся. Адма стала проклинать его за все грехи сразу – и за то, что скрыл от неё правду, и за то, что не догнал корзинку с ребёнком.

— Идиот! Мерзавец! Если бы ты признался вовремя, мы бы прочесали всё побережье, нашли бы того ребёнка и сумели бы замести следы. А что теперь? Если кто-то выловил ту проклятую корзинку, то он мог видеть, как ты убил Арлете, и рассказать это подросшему ублюдку! В этом случае отпрыск Бартоломеу придёт к нам не только за наследством – он обвинит нас в убийстве его матери! Всё всплывёт наружу, и тогда Феликс окончательно от меня отвернётся!

Адма так разбушевалась, что её крик стал слышен во всём доме, и Ондина поспешила занять удобную позицию для подслушивания. Но узнать ей удалось немного. Она встала за дверью слишком поздно и даже не услышала, как Эриберту уверил Адму, что в открытом море под палящим солнцем не смог бы выжить даже взрослый, не говоря уже о беспомощном младенце. Зато Ондина отчётливо услышала, как Адма сказала:

— В жизни бывает всякое, и мы не застрахованы от того, что сын Бартоломеу появится здесь в любую минуту. Мне, во всяком случае, теперь не будет покоя!

Эти слова Ондина истолковала по-своему, и передала их Розе в собственной интерпретации:

— Теперь я не сомневаюсь, что эти двое знают, где находится твой племянник. Они всегда это знали! А если сейчас перепугались и забеспокоились, так это может означать только одно: сынишка сеньора Бартоломеу где-то неподалёку! И мы должны выяснить, кто он, пока эта злодейка не приказала Эриберту убить мальчика.

Роза согласилась с ней и приказала Гайде внимательно прислушиваться к пьяным разглагольствованиям Эриберту, а та призналась, что боится его.

— Однажды я застала его у двери твоей спальни в то время, когда ты была там с сеньором Феликсом, — рассказывала Гайде. – Он не стал скрывать, что подслушивал, но пригрозил мне, и я помалкивала. Он страшный человек, Роза! Но теперь, когда ты сказала, что он знает, где находится твой племянник, я буду ловить каждое его слово!

Ондина тоже теперь постоянно вертелась возле Адмы, а та срывала на ней свой гнев, и однажды старухе это надоело. Она пошла на Адму с открытым забралом:

— Ничего, скоро ваша власть в этом доме кончится! Сюда войдёт настоящий хозяин и выгонит вас вон! Да вы сами это знаете, потому и беситесь.

Адма схватила её обеими руками за горло и потребовала:

— Выкладывай всё, мерзавка! Откуда тебе известно, что сын Бартоломеу скоро здесь появится? Он подал тебе знак? Ты знаешь, кто он и как его зовут? Говори, проклятая, не то я тебя задушу!

— Не прикидывайся дурочкой, лживая стерва! – прохрипела в ответ Ондина. Это тебе и твоему псу всё известно, а я, если бы знала, где находится мальчик, давно привела бы его сюда!

— Дрянь! Сволочь! Ты подслушала мой разговор с Эриберту, — догадалась Адма. – Я убью тебя! Выкладывай, что ты ещё слышала!

— К сожалению, я не услышала самого главного: где находится мальчик сеньора Бартоломеу и почему вы вдруг испугались, что он скоро сюда придёт, — ответила Ондина. – Мне надо было встать за той дверью с самого начала, потому что я должна защитить от вас этого бедного ребёнка!

Зная бесхитростность Ондины, Адма поверила ей и, наконец, отпустила старуху, убрав руки с её шеи. Теперь нужно было окончательно развеять подозрения Ондины, и Адма сказала ей:

— Ты идиотка! Старая ведьма, выжившая из ума! Услышала звон, да не знаешь, где он. Я говорила Эриберту, что была бы рада, если бы сын Бартоломеу и вправду оказался жив. Пусть бы он пришёл к Феликсу и потребовал своё наследство. Тогда бы Феликс опять повернулся ко мне. Ты же всё тут видишь и тебе наверняка известно, что Феликс завёл любовницу. Я с ума схожу от этого!… Я несчастная женщина, которая дошла до того, что вынуждена обсуждать свои личные проблемы с Эриберту и с тобой. Я открыла тебе свою душу, а ты пыталась меня выставить чуть ли не убийцей. Тебе не стыдно?

Ондина продолжала молчать, не желая вновь испытать удушье, оказавшись в цепких лапах своей госпожи.

***

Адма остро чувствовала своё одиночество ещё и потому, что не имела возможности общаться с сестрой. Амапола, воспользовалась наступившими каникулами, увезла сына и дочь в Майами, чтобы они могли, как следует отдохнуть, а Фред ещё и смог бы избавиться от своей любви к Луизе. Амаполе было невдомёк, что Фред перед отъездом оставил Луизе мобильный телефон и звонил ей тайком при каждом удобном случае. Обоим казалось, что их разлука не закончится никогда, но она всё-таки закончилась, и они вновь стали тайно встречаться.

Адма и Амапола тоже встретились. Последняя выразила глубочайшее сочувствие сестре по поводу измены Феликса, а также передала микро-видеокамеру, которую купила по заказу Адмы в США.

Вооружившись инструментами для видеосъёмки, Адма приказала Эриберту незаметно провести её в спальню Розы незадолго до того, как туда войдёт Феликс.

— Я должна заснять их в пастели, — пояснила она, — и потом пустить в ход эту плёнку, но так, чтобы Феликс подумал, будто съёмку подстроила его любовница – ради шантажа! Теперь ты понимаешь, что произойдёт дальше? Феликс возненавидит Розу Палмейрау!

— Я-то понимаю, — ответил Эриберту. – Но вы уверены, что выдержите, увидев эту любовную сцену своими глазами? Боюсь, что такое зрелище будет вам не по силам.

— Ты не рассуждай, а действуй, — одёрнула его Адма. – Я всё выдержу ради того, чтобы вернуть любовь Феликса!

И она действительно выдержала. Эриберту провёл её в спальню Розы через винный погреб. Адма спряталась за шторой и затем мужественно снимала страстную любовную игру, которой предавался её муж вместе с Розой Палмейрау.

Эриберту всё время находился неподалёку, что не укрылось от внимательного взора Гайде. Она предложила ему поразвлечься у себя в комнате и получила отказ. Позже она рассказала об этом Розе, но обе не придали особого значения странному поведению Эриберту, который никогда прежде не отказывался от услуг Гайде.

— Отказался, потому что был на посту, выполняя приказ своей госпожи, — рассудила Роза. – Ну и пусть шпионит! Я поставила в спальню двойную дверь, теперь он ничего не услышит.

Между тем Эриберту беспрепятственно вывел Адму из заведения Розы и уже там, на улице, она едва не потеряла сознание. Потом, отдышавшись, на свежем воздухе, она призналась Эриберту:

— Это было ужасно! Не знаю, как я всё это выдержала. Мне хотелось убить их обоих! Я удержалась только потому, что моя месть будет более жестокой, чем убийство.

Она отдала микроплёнку Эриберту и велела ему ехать в Сальвадор, чтобы там изготовить копию в обычном видеоформате.

Давно задуманную операцию Адма провела в целом успешно и теперь стала готовиться к завершающему этапу, который должен был привести к её полной и окончательной победе над Розой Палмейрау.

А Феликс тоже дождался подходящего момента и осуществил свой план мести посмевшим выступить против него Дулсе и Родригу.

Доктора встретили прямо в церкви, во время свадебной церемонии.

Жених и невеста находились у алтаря и как раз собирались обменяться кольцами, когда в церковь вошёл комиссар и вместо кольца надел на Родригу наручники.

В ответ на возмущение невесты, священника и всех, кто в тот момент присутствовал на церемонии бракосочетания, комиссар сообщил им, что доктор Родригу виновен в гибели своей пациентки, что он скрывался здесь от правосудия и не имел никакого права заниматься врачебной деятельностью.

— Этого не может быть! – раздалось из толпы. – Немедленно освободите доктора!

— Я прошу внимания, — обратилась к собравшимся Дулсе. – Мне известна эта история. Родригу стал жертвой ложного обвинения, и мы докажем, что он невиновен.

— Вы имеете на это право, — сказал комиссар, — но ваш жених сбежал в Порту-дус-Милагрес, не дождавшись суда, и теперь я обязан заключить его под стражу.

— Дулсе, ты уверена, что мы должны пожениться сейчас? – спросил Родригу. – Я ведь не знаю, сколько времени проведу в тюрьме, пока не докажу, что не виновен…

— Абсолютно уверена, — твёрдо ответила она. – Я люблю тебя! А, кроме того, у законной жены всегда больше возможностей бороться за освобождение мужа. Сеньор комиссар, вы можете временно снять наручники с моего жениха?

Комиссар замялся, не зная, как ему поступить, но под давлением падре и Отасилиу согласился на отсрочку ареста.

Церемония венчания продолжилась, Родригу и Дулсе были официально объявлены мужем и женой, и комиссар снова надел наручники, теперь уже на женатого мужчину.

Дулсе и Родригу поцеловались на прощанье, и тут вперёд выступил Гума, преградив дорогу комиссару.

— Жители Порту-дус-Милагрес! – обратился он к землякам. – Мы все прекрасно знаем, кто такой доктор Родригу и сколько добра он нам сделал. Поэтому мы должны защитить его от произвола. Мы будем бороться за его освобождение и докажем, что он невиновен. А пока прошу вас: освободите проход и аплодируйте в честь доктора Родригу – честнейшего и благороднейшего человека!

Гуму поддержали, и комиссар вывел Родригу из церкви под шквал аплодисментов, которыми жители Порту-дус-Милагрес выражали свою поддержку любимому доктору и веру в его честное имя.

После этого в церкви возник стихийный митинг. Сразу несколько человек предложили всем сброситься, чтобы нанять для Родригу хорошего адвоката. Руфину тут же пошёл с кепкой по кругу, отовсюду послышался звон медяков, но эту акцию приостановил Отасилиу.

— Давайте поступим иначе, — сказал он. – Я попрошу сеньора Феликса похлопотать за Родригу. Пусть он обратится в высшие инстанции. Вы же знаете, какие у него влиятельные связи. Он один может с лёгкостью сделать то, что не под силу целой коллегии адвокатов!

— Может, но вряд ли захочет помогать Родригу, — скептически произнёс Гума.

— Но Родригу теперь мой зять, а я много лет верно служу Феликсу, потому вправе рассчитывать на его помощь, — сказал Отасилиу.

— Что ж, попытка не пытка, — согласился с его доводами Гума, и все стали расходиться по домам, так и не отведав свадебного торта.

Отасилиу же, вернувшись от Феликса, оглушил Амаполу невероятной новостью:

— Он выгнал меня к чёртовой матери! Уволил! Я теперь безработный.

Амапола не могла ему поверить. Она предположила, что Феликс брякнул это сгоряча, что завтра он остынет и попросит Отасилиу не держать на него зла. Когда же Отасилиу пересказал ей подробности своего разговора с Феликсом, и стало ясно, что тот действовал не спонтанно, а вполне обдуманно, Амапола бросилась за помощью к Адме.

Они договорились встретиться в церкви завтра утром, а к тому времени выяснилось также, что исчезли все деньги с банковского счёта в Майами, который Отасилиу открыл там по совету Феликса, чтобы не платить высокие налоги, принятые в Бразилии. Кто-то неведомый получил деньги Отасилиу, точно назвав номер счёта и пароль.

— Боже мой! Мы нищие! – в ужасе воскликнула Амапола. – Я ухлопала все деньги на поездку в Майами и на свадьбу Дулсе, которая превратилась для нас в трагедию. Как же мы будем жить? Я слышу шаркающие шаги за дверью, это нищета идёт к нам в дом!

— А за спиной у неё стоит Феликс, — мрачно произнёс Отасилиу. – Я не знаю, как он это сделал, но уверен, что деньги с моего счета уплыли к нему! Он просто дьявол! Не представляю, как можно было провернуть такую операцию, если пароль знали только я и ты.

— А я, кажется, догадываюсь, как он это сделал, — сказала Амапола. – Помнишь, когда мы в прошлый раз были в Майами, у нас украли кредитку? Ты вынужден был пойти в банк, аннулировать карточку и сменить пароль. Феликс тогда пошёл вместе с тобой, я это отчётливо помню. Наверняка он подсмотрел или подслушал…

— Какой мерзавец! – воскликнул Отасилу. – Выходит, он давно задумал пустить нас по миру! И после этого ты ещё надеешься, что первая леди нам поможет?

Амапола уже ни на что не надеялась и, встретившись с Адмой, просто рассказала ей о своём горе и попросила ничего не говорить Феликсу, чтобы не накликать новой беды.

Но Адма её не послушалась. Она потребовала, чтобы Феликс вернул деньги Отасилиу, украденные с его счёта. А Феликс тотчас же перешёл в наступление, сказав, что его не удивляет такая осведомлённость и такое рвение в отстаивании интересов Амаполы.

— Я знаю о ваших тайных встречах, — продолжил он, — и когда-нибудь заставлю тебя рассказать, какая мерзкая история за ними скрывается. Мне вообще надоели твои мрачные тайны, Адма. Но сейчас у меня нет времени, чтобы во всём этом разбираться. Я должен ехать вместе с Алешандре на деловую встречу, где нам предстоит заключить выгодный контракт с нашими партнёрами по бизнесу.

Между тем Алешандре по дороге на фабрику тоже завёл с отцом разговор об Отасилиу. Ему было непонятно, зачем Феликс проявил такую жестокость к своему адвокату, с которым работал много лет.

— Он много знает о моих, скажем так, сомнительных сделках, и мне нужно было избавиться от балласта, потому что скоро я стану губернатором штата, — пояснил Феликс. – Незачем тащить тёмное прошлое в новую светлую жизнь.

— Но ты обошёлся с ним чересчур круто, он теперь от тебя не зависит и может развязать язык, — с тревогой заметил Алешандре. — Ты об этом не подумал?

— Я давно об этом подумал, — весело произнёс Феликс, самодовольно усмехаясь. – Ещё когда я брал Отасилиу на работу, то внёс в его контракт один секретный пункт, согласно которому он теперь не сможет разглашать никаких сведений о моей прошлой деятельности, иначе должен будет выплатить мне колоссальный штраф.

— И он согласился подписать такой грабительский контракт? – удивился Алешандре.

Феликс в ответ громко рассмеялся:

— А он не придал особого значения тому пункту. Думал, это чистая формальность.

— Но теперь ему терять нечего, он может пойти в суд…

— Нет, некуда он не пойдёт, — уверенно заявил Феликс. – Я подстраховался! Путём нехитрой махинации опустошил его банковский счёт. Отасилиу сейчас нищий. У него нет денег не только на выплату штрафа, но и на прокорм семьи. Пусть теперь покрутится вместе со своей Амаполой, которую я давно мечтал пустить по миру и посмотреть, что будет дальше…

Глава 29

Когда у Родригу и Дулсе случилась беда, Ливия тоже собралась попросить своего будущего свёкра, чтобы он помог им, но не успела этого сделать – Отасилиу опередил её. А потом, узнав, какой позиции придерживается Феликс в отношении Родригу, и вовсе отказалась от этой затеи. Она пошла вместе с рыбаками, собирать деньги для защиты Родригу.

Алешандре попытался воспрепятствовать ей.

— А ты не подумала о том, что помогаешь убийце? – говорил он, но Ливия не верила в виновность Родригу и жестоко ответила Алешандре:

— Я помогаю своим друзьям, и для этого мне не требуется твоё разрешение.

— Рыбаки обойдутся и без твоей помощи!

— Нет, не обойдутся. Они собирают деньги в нижнем городе, а я пойду в верхний. Там живут состоятельные люди, которые хорошо знают мою семью и не откажут мне в пожертвовании. Сначала загляну в крупные магазины, потом навещу промышленников. В бедняцком квартале много денег не соберёшь, а я смогу раздобыть крупную сумму, которой вполне хватит, чтобы нанять для Родригу хорошего адвоката.

Алешандре больше не стал с ней спорить. Ливия обошла самые богатые магазины верхнего города, и всюду ей пообещали дать деньги вечером – после того, как произведут выемку из кассовых аппаратов и подсчитают дневную выручку.

Ливия с радостью сообщила об этом рыбакам, но вечером ей один за другим стали звонить владельцы магазинов и отказываться от своих прежних обещаний. Ливия поняла, что на них надавил кто-то очень влиятельный, но ей не хотелось думать, что это сделал Феликс по доносу Алешандре, хотя такие подозрения у неё возникали.

Дулсе же, узнав о случившемся, сразу сказала:

— Это дело рук Феликса Геррейру! Он последовательно мстит нам за тот марш протеста. Свой гнусный план он задумал ещё тогда, но затаился на некоторое время, чтобы ударить побольнее – как раз в день нашей свадьбы. Знаешь, почему арестовали Родригу? В полицию поступил анонимный звонок! Это сказал Родригу комиссар. А судя по тому, как Феликс поступил с Отасилиу, мы не сомневаемся, что и дело Родригу раскопал именно он. Конечно, у нас нет доказательств, но Отасилиу хорошо изучил Феликса и знает, какими подлыми методами тот привык устранять своих противников.

Их разговор происходил в «Звёздном маяке», который с недавних пор превратился в штаб по сбору денег для Родригу, и Дулсе говорила всё это в присутствии Гумы, Руфину и других рыбаков, не считая нужным скрывать от них своё негативное отношение к Феликсу.

Ливии было больно всё это слушать, и она воскликнула:

— Я пойду к Феликсу и заставлю его сказать мне правду!

Гума посмотрел на неё с грустной усмешкой:

— Неужели ты так наивна? Думаешь, Феликс перед тобой расколется? Или ты просто хочешь успокоить свою совесть? – спросил он уже более жёстко. – Тебе хочется услышать от своего будущего свёкра, что он не злодей, я, верно, тебя понял?

— Гума, не надо обижать Ливию, — попросила его Дулсе. – Не хватало ещё, чтобы мы тут все перессорились. Феликс был бы этому очень рад!

Гума послушался её совета, но Ливия вынуждена была признать его правоту, о чём и сказала Дулсе, когда они вдвоём вышли из «Звёздного маяка»:

— Гума абсолютно прав. Мне и в самом деле неприятно сознавать, что Феликс, вскоре станет моим родственником. Я перестала уважать его ещё с тех пор, как он настроил против меня перед Гуму, потребовав с него деньги, о которых тот ничего не знал.

— Извини, Ливия, что вмешиваюсь в твою личную жизнь, — сказала Дулсе, — но стоит ли тебе вообще входить в эту сомнительную семью? Ведь ты же не любишь Алешандре!

— Я уже ни в чём не уверена, я запуталась, — честно призналась Ливия. – Так уж получилось, что твоя беда снова свела меня с Гумой. Я смотрю на него, слышу его голос, и моё сердце сжимается от боли. Если бы можно было повернуть время вспять или каким-то образом вычеркнуть из его жизни Эсмералду, а из моей – Алешандре…

— Нельзя повернуть время вспять, но можно исправить ошибки и всё начать сначала, — сказала Дулсе. – Ты подумай об этом.

— Да я только и делаю, что об этом думаю, — горестно вздохнула Ливия. – Но исправить ничего не могу, потому что всё зависит от Гумы. Это ведь он меня бросил! Нет, не хочу ни о чём думать. Лучше я отправлюсь в верхний город, и буду собирать там деньги не среди богатых торговцев, а среди простых жителей!

— Ты возьми кого-нибудь с собой, например, Руфину или того же Гуму. Опасно ходить одной по чужим кварталам! – сказала Дулсе, но Ливия пренебрегла такой опасностью и отправилась в верхний город одна.

А Дулсе вернулась в «Звёздный маяк» и послала ей вдогонку Гуму, который поначалу отказывался туда идти, но потом сказал, что судьба Родригу для него важнее, чем неприязненные отношения с Ливией.

Он догнал её уже вблизи верхнего города, и они вдвоём собрали много денег. А на обратном пути нечаянно попали в безумную рыбацкую компанию, отмечавшую пятидесятилетие Белмиры, известной на всю округу своим гостеприимством и кулинарными способностями. Её фирменное блюдо – жаркое из даров моря – мечтал отведать каждый житель нижнего города, а о настойке из маракуйи, которую готовила Белмира, легенды ходили даже в верхнем городе.

Таким образом, Гуме и Ливии повезло: оказавшись среди гостей Белмиры, они удостоились чести полакомиться этими шедеврами кулинарного искусства.

Настойка из маракуйи пришлась Ливии по вкусу. Её было приятно пить, но после третьего стакана Ливия почувствовала, что излишне захмелела, и пошла к морю проветриться и освежиться. Однако лёгкой прогулки у неё не получилось – ей пришлось спасать тонущего малыша, за которым не углядела невестка Белмиры, занятая хлопотами по обслуживанию гостей. Она стала искать своего пятилетнего Бисмарку, когда тот уже отплыл довольно далеко от берега в детской резиновой лодке. Материнское чувство подсказало ей, что надо бежать к морю, все гости тоже устремились туда. А мальчик к тому времени испугался, стал кричать и неистово бить ручонками по воде. Ливия услышала его отчаянный крик и увидела, как Бисмарку, неловко повернувшись, вывалился из маленькой игрушечной лодки, которую можно использовать только на мелководье и непременно под присмотром взрослых.

Ливия тотчас же бросилась в воду. Плыть ей пришлось далеко, голова у неё всё ещё кружилась от маракуйи, но Ливия собрала все свои силы и вытащила тонущего ребёнка на поверхность.

Гости Белмиры и её невестка прибежали на берег, когда Ливия уже с трудом плыла обратно, взвалив себе на спину перепуганного, нахлебавшегося воды Бисмарку. Гума поплыл ин навстречу и помог обоим благополучно достичь берега.

Малыш, как ни странно, быстро оправился от испуга и попросил мать купить ему новую резиновую лодку, а Ливию бил озноб.

— Тебе надо согреться, — заботливо произнёс Гума. – Хорошо бы надеть сухое платье…

— Сейчас я принесу, — спохватилась Белмира.— Правда, у меня простая одежда, другой нет.

— Не беспокойтесь, я ведь дочь рыбака, — с гордостью сказала Ливия. – Меня устроит любая сухая одежда.

Потом она снова сидела за столом, выслушивала благодарные речи семейства Белмиры и согревалась настойкой маракуйи, но уже с оглядкой, поскольку успела на себе испытать коварные свойства этого и вправду восхитительного напитка.

Гума произнёс здравицу в её честь:

— Выпьем за Ливию, дочь рыбака! Своим смелым поступком она подтвердила причастность к нашему рыбацкому племени. Как известно, у рыбака храбрость в крови и закон моря в сердце. Мы должны спасать тех, кто терпит крушение в море…

— Выпьем за Ливию, королеву моря! – выкрикнул кто-то из гостей, и все дружно осушили бокалы.

Потом очередной тост произнесла Белмира. Он был с подтекстом, что особенно понравилось всем гостям. Окинув многозначным взором сидевших рядышком Ливию и Гуму, она торжественно произнесла:

— Спасибо тебе Ливия, ты наш человек! Да благословит тебя Еманжа, да пошлёт тебе достойного мужа!

Гости зааплодировали, а Ливия смутилась. Гума, подчинившись невольно прорвавшемуся чувству, нежно сжал её запястье. Ливия встрепенулась, но не оттолкнула Гуму.

Домой они пошли вместе. Мокрая одежда Ливии лежала в сумке, а одета она была в простое платье Белмиры, которое оказалось ей к лицу.

— Тебе очень идёт такая одежда, — не удержался от комплимента Гума. – Только платье Белмиры несколько великовато для тебя. Вряд ли ты захочешь появиться в таком виде у дядюшки Бабау, давай я лучше проведу тебя домой, а потом сам отнесу деньги в «Звёздный маяк».

— Ты боишься объяснений с Эсмералдой? – нахмурилась Ливия.

— Нет, я просто хотел провести тебя до дома, — честно признался Гума.

— А зачем?

— Не знаю. Сегодня произошло столько событий, которые что-то изменили во мне. Я понял, как был не прав, упрекая тебя в предательстве. Ты просто очень доверчивая, и Феликс тебя использовал. Мне хотелось побыть с тобой подольше, чтобы сказать всё это.

— Жаль, что ты слишком поздно всё понял, — печально произнесла Ливия. – Если бы ты захотел выслушать меня раньше!… Но в одном ты прав: нужно поговорить об этом спокойно, чтобы между нами не осталось никаких обид.

— Ты считаешь, это возможно – простить друг другу все обиды? – с надеждой спросил он и получил утвердительный ответ:

— Нужно попытаться это сделать. Давай посидим где-нибудь на берегу и поговорим, ни на кого и ни на что не отвлекаясь.

— В таком случае я знаю одно место, где нам никто не помешает, — оживился Гума. – Пойдём!

И он привёл её в бывший домишко Жудите, который снял для себя потому что, Селминья ушла из борделя и переехала жить к матери.

— Ты собираешься поселиться здесь с Эсмералдой? – спросила Ливия.

— Нет, она даже не знает о существовании этого дома, я снял его только вчера и успел перевезти сюда лишь самые необходимые вещи. Видишь, тут ещё ничего не обустроено.

— Это не беда, — глухо произнесла Ливия. — Эсмералда быстро наведёт здесь порядок и устроит семейное гнёздышко.

— Да Эсмералда тут совсем ни при чём! – рассердился Гума. – Я ей не жених. Я вообще не собираюсь жениться! Это у тебя скоро будет свадьба.

— Нет, я тоже сомневаюсь, стоит ли мне выходить замуж за Алешандре, — сказала Ливия. – Я приняла его предложение, потому что надеялась избавиться от любви к тебе. Ты ведь спал с Эсмералдой, целовал её, у меня на глазах… Я не выдержала…

— Ливия, давай хотя бы сейчас говорить откровенно, — сказал, потупившись, Гума. – Ты поехала с ним в мотель сразу же после нашей ссоры!

— Нет, это всё ложь! – воскликнула Ливия. – С тех пор как мы с тобой расстались, у меня вообще ничего не было с Алешандре! Всё это время я жила в доме моих тёток и даже никуда не ездила вдвоём с Алешандре, всегда брала с собой тётю Лео!

— Да, это правда, я всегда видел вас втроём, — припомнил Гума. – Но почему же ты не сказала мне, что у тебя ничего не было с Алешандре?

— Потому что ты не хотел меня выслушать. А потом у тебя начался роман с Эсмералдой.

— Да меня просто прибило к ней какой-то случайной волной! Я сам не знаю, как это вышло! Мне было так больно, и я тоже хотел вырвать из себя любовь к тебе. Но это оказалось невозможным. Я люблю тебя ещё сильнее, чем прежде!

— И я… — выдохнула Ливия.

После этого можно было уже ничего не говорить, но они продолжали клятвенно уверять друг друга в своей любви.

Ночь они провели вместе и договорились, что отныне будут жить вдвоём в этом доме и никто не сможет их разлучить.

Ливия расторгла свою помолвку с Алешандре, а Гума подыскал соответствующие слова, чтобы дать отставку Эсмералде.

Алешандре мысленно обругал себя за то, что не поспешил со свадьбой, и сильно приуныл.

А Эсмералда сразу же нашла способ, как вернуть себе Гуму. Накануне к ней обратилась за помощью Луиза — попросила купить в аптеке тест для определения беременности. Сама она стеснялась это сделать, и Эсмералда ей помогла. Результат оказался положительным. Луиза расплакалась.

— Какой ужас! Я даже не могу сказать об этом Фреду, потому что его семья сейчас оказалась на грани нищеты. У них столько неприятностей, а тут ещё и я…

— Но ты всё равно должна поговорить с Фредом, это ведь его ребёнок.

— Нет! Нет! – уперлась Луиза.— Что же мне теперь делать?

— Я бы на твоём месте поехала в Серру-Азул и сделала бы ещё лабораторный анализ, он гарантирует точный результат, а тут может быть и ошибка. Видишь, в инструкции к этому тесту написано, что для полной уверенности надо сдать на анализ кровь и утреннюю мочу.

— Боже мой! Я этого не вынесу! – схватилась за голову Луиза. – Может, ты поедешь со мной туда?

— Хорошо, поеду, только не завтра. Я сама выберу день, а потом скажу тебе, — ответила Эсмералда, которую в тот момент гораздо больше беспокоили собственные проблемы, ей нужно было выяснить, куда это запропастился Гума.

Когда же он сам нашёл её и сказал, что помирился с Ливией, Эсмералда сразу же сообразила, как можно использовать беременность Луизы для того, чтобы обманом женить на себе Гуму. Она помчалась к Луизе и сказала:

— Я поеду с тобой завтра же! Ничего ни бойся, анализы сдай под моей фамилией, потому что ты несовершеннолетняя, и если результат будет положительным, его могут послать твоим родителям. А если назовёшь мою фамилию, то все узнают про беременную Эсмералду, но не про Луизу.

— Спасибо, Эсмералду! – растрогалась Луиза. – Никогда не думала, что ты такая хорошая подруга. Я тебе благодарна от всей души!

Они поехали в Серру-Азул, Луиза сделала всё, как велела ей Эсмералда, и обе с волнением стали ждать результата анализа, который им пообещали выдать через два дня. При этом Луиза просила Бога, чтобы ответ был отрицательным, а Эсмералда, наоборот, жаждала положительного результата, усматривая своё спасение в том, чтобы её младшая названная подруга и вправду оказалась беременной.

Спустя два дня Эсмералда сама съездила в Серру-Азул, и получила результат анализа, на радостях расцеловала медсестру, выдавшую ей справку.

— Поздравьте меня! Я беременна от человека, которого безумно люблю.

— Поздравляю, — только и могла ответить на это медсестра.

Вернувшись в Порту-дус-Милагрес, Эсмералда показала справку Луизе и оставила её у себя. Луиза стала плакать, но Эсмералду было некогда её утешать – она отыскала Гуму в доме Риты и торжественно вручила ему справку о беременности.

— Этого не может быть! – воскликнул он. – Мы же всегда предохранялись!

— Но не в самый первый раз, там, на берегу, помнишь? Одного раза достаточно, — пояснила ему Эсмералда. – Теперь уже ничего не изменишь, я жду от тебя ребёнка. Нам остаётся только пожениться и жить счастливо.

Гума ответил, что этому не бывать, поскольку он любит Ливию, и они живут вместе.

— Но беременна я, а не она!

— От этого ничего не меняется.

— Как не меняется? Ребёнок для тебя ничего не значит?

— Ребёнок – это замечательно, только не от тебя. Ты не та женщина, которую я выбрал бы в матери моим детям. Но я помогу тебе вырастить этого ребёнка.

— Ты отказываешься на мне жениться и нарушишь закон рыбака?!

Это был удар ниже пояса. Эсмералда прекрасно знала, что нарушить священный закон рыбака означало покрыть своё имя позором. Гума на какое-то мгновение растерялся, но потом ответил твёрдо и уверенно:

— Я не нарушу закон рыбака, потому что не оставлю без помощи тебя и ребёнка. И для этого мне вовсе не обязательно на тебе жениться.

— Ах так! – гневно воскликнула Эсмералда. – Ты хочешь жениться на Ливии? Женись! Но ребёнка ты никогда не увидишь и не узнаешь о нём ничего. Я уеду отсюда и обойдусь без твоей помощи! Уеду навсегда и адреса никому не оставлю! Возьми себе на память эту справку. Прощай!

Разумеется, Эсмералда блефовала. Она не собиралась никуда уезжать, а надеялась надавить на Гуму с помощью своего отца, Риты, Шику и всего рыбацкого сообщества, которое всегда толковало закон рыбака однозначно: обрюхатил девушку – стало быть, женись на ней!

Об этом Эсмералда и сказала Алешандре, желая порадовать его. Но Алешандре не разделил её оптимизма.

— Ты придумала гениальный ход с этой справкой, — сказал он. – Только что ты будешь делать, если Гума всё-таки не захочет на тебе жениться? Будет тянуть, сомневаться, мучиться. Так может пройти несколько месяцев. И что ты тогда ему предъявишь?

— Ты прав, это будет полный крах и позор, — согласилась Эсмералда. – Я ведь думала, что Гума сразу на мне жениться, и я смогу быстренько забеременеть. А что же мне делать теперь?

— Есть только один способ: забеременеть от другого.

— Нет, это исключено! Я храню верность Гуме. С другим я не смогу!

— Но у тебя нет иного выхода, — повторил Алешандре. – Это не будет изменой Гуме. Наоборот, только в этом случае ты сможешь получить его в мужья, и потом всю жизнь будешь хранить ему верность. Не важно, от кого ты забеременеешь. Главное, чтобы Гума считал себя отцом этого ребёнка.

— Да, похоже, я должна поступить именно так, — произнесла после некоторого раздумья Эсмералда. – А ты мне поможешь?

— Чем? – не понял Алешандре. – Ты хочешь, чтобы я нанял для тебя мужчину.

— Нет, извини, более трудных слов я в жизни не произносила… — сказала, потупившись, Эсмералда. – Я не знаю никого, кто мог бы меня выручить, а потом ни в чём не упрекать и ничего не требовать. Никого, кроме тебя. Выручи меня, стань отцом моего ребёнка! Сделай это не ради меня, а ради своей Ливии!

— Нет, ты с ума сошла, я не смогу пойти на такое безумство, — решительно сказал Алешандре. – Даже если ты сможешь обмануть Гуму, то твой ребёнок всё равно будет моим сыном, а значит, и наследником.

— Я не буду претендовать на твоё наследство! – поспешила заверить его Эсмералда.

— Это ты сейчас так говоришь, а жизнь может повернуться иначе, — мудро рассудил Алешандре. – Я лучше попробую найти надёжного парня, который поможет зачать тебе ребёнка.

И он нашёл такого парня!

— Ты поедешь в Салвадор, — сказал он Эсмералде. – Там встретишься с одним симпатичным морячком, который работает на яхте у моего отца. Я с ним обо всём договорился, никаких проблем у тебя с ним не будет – ни сейчас, ни потом. Когда всё успешно закончится, я позабочусь, чтобы он убрался на другой конец света.

Алешандре не поскупился, посудив моряку хорошие деньги за столь деликатную услугу, и Эсмералда отправилась в Салвадор, сказав отцу, что ей нужно пройти там какое-то медицинское обследование, связанное с беременностью.

Гума воспринял её внезапный отъезд, как шантаж.

— Она хочет показать мне, что и в самом деле способна исчезнуть однажды вместе с ребёнком, чтобы я всю жизнь мучился, ничего не зная о его судьбе и не имея возможности ему помочь, — сказал он Ливии.

Они продолжали жить вдвоём, но это была уже совсем другая жизнь, лишённая радости и светлых надежд на будущее. Со всех сторон на них, так или иначе, оказывалось давление. Никто прямо не говорил им, что Гума обязан жениться на Эсмералде, даже дядюшка Бабау не требовал этого, но всё и так было ясно. Пресловутый закон рыбака, по которому люди жили здесь из века в век, предписывал Гуме поступить именно так, а не иначе. И Ливия – дочь рыбака – тоже должна была подчиниться этому закону. Выслушивая сочувственные речи Шику и Риты, она прекрасно понимала, чего от неё ждут эти милые, добросердечные люди. Они как бы говорили ей: «Тебе не повезло соединить свою жизнь с любимым человеком, но ты должна смириться с такой судьбой, потому что не ты первая, не ты последняя. Такой порядок существует испокон веков, и если ты восстанешь против него, то накличешь на себя ещё больше беды».

Ливия не собиралась бросать вызов ни рыбацкому сообществу, ни собственной судьбе, она только не понимала, почему должна следовать такому несовершенному закону, который вынуждает человека быть несчастным, заведомо обрекая его на жизнь без любви.

— Я понимаю, рыбакам всегда жилось трудно, поэтому они так высоко ценят взаимовыручку и помощь слабому, что даже возвели это в ранг закона, — говорила Ливия Гуме. — Но разве нельзя делать то же самое, оставаясь счастливым? Зачем нужно убивать любовь? Ты же не отказываешься поддерживать Эсмералду материально и морально. А тебя вынуждают ещё и всю жизнь делить с ней супружескую постель! И плодить новых детей, которые тоже родятся без любви! По-моему, это не гуманно, это жестоко и, в общем, абсурдно… Хотя, с другой стороны, я не представляю, как ты сможешь воспитывать своего ребёнка, не живя в одном доме с Эсмералдой. Будешь приходить туда, встречаться с ними, а потом каждый раз отрывать его с болью от себя и возвращаться ко мне?… Такой жизни я бы не пожелала. Поэтому сам решай, как поступить в этой ситуации. Я хочу, чтобы твоя совесть была спокойна и чтобы ты не чувствовал себя отступником в среде своих родных и товарищей по рыбацкому промыслу.

Глава 30

Отасилиу всё же сходил ещё раз к Феликсу и попытался с ним договориться. Не обвиняя Феликса в воровстве, он просто попросил его вернуть украденные деньги.

— Мне нужно как-то кормить семью, пока я буду искать работу, — пояснил он.

Феликс тоже не стал утверждать, будто не имеет никакого отношения к исчезновению денег, и сказал, что вернёт их года через два-три, чтобы у Отасилиу был стимул держать язык за зубами и не подставлять своего бывшего шефа ни при каких обстоятельствах.

— Ну что ж, я пришёл сюда не зря, — сказал Отасилиу. — Теперь у меня не осталось никаких иллюзий. Я не стану разоблачать тебя, помня о секретном пункте своего давнего контракта. Но никто ме сможет запретить мне заняться адвокатской практикой и защищать интересы тех людей, которые пострадали по твоей вине. Для начала я займусь Родригу, моего зятя, которого ты упрятал в тюрьму.

— По-твоему, я заставил его совершить преступление, после чего он и оказался в тюрьме? — съязвил Феликс.

— Я не буду выяснять, кто на него донёс, — ответил Отасилиу. — Я всего лишь докажу на суде, что Родригу не совершал преступления!

— Ну, давай, давай, — засмеялся Феликс. — С твоим опытом участия в судебных процессах ты способен только навредить своему зятю!

Отасилиу не стал втягиваться в бессмысленную полемику. Он пришёл домой и сообщил, что объявляет войну Феликсу.

— Как-никак я всё-таки юрист! – подбадривал он сам себя. – Я вспомню всё, чему меня когда-то учили, а опыт со временем придёт. Феликс обидел стольких людей, что работы на мой век хватит.

— Ах, мой дорогой! — обняла его Амапола. – Как я рада видеть этот блеск в твоих глазах! Ты снова стал тем волевым, сильным, энергичным мужчиной, которого я так люблю!

— Да, у меня такое чувство, будто я заново родился, — сказал Отасилиу и сразу перешёл к конкретному делу: — Я завтра же поеду в Рио-де-Жанейро, получу копию приговора, изучу её, как следует и попробую найти зацепку, чтобы изменить Родригу меру пресечения. Надеюсь, я смогу до суда освободить его из-под стражи.

— Я уверена, дорогой брат, что у тебя всё получится, — поддержала его Дулсе. — Никто не сможет защищать Родригу лучше, чем ты. Возьми эти деньги. Их собрали рыбаки для защиты Родригу. Бери, не отказывайся, они тебе ох как понадобятся в Рио-де-Жанейро!

Отасилиу пошёл в тюрьму к Родригу, выяснил все обстоятельства дела и сказал, что побеседует с матерью потерпевшей, а также попытается найти того негодяя, от которого забеременела девушка и который заставил её сделать криминальный аборт, из-за чего она и умерла.

На следующий день он уехал в Рио-де-Жанейро, а тем временем Амапола тоже не стала сидеть, сложа руки, и развернула бурную деятельность по борьбе с угрожающей ей нищетой.

— Я решила бросить ей вызов и полностью изменить свой стиль жизни! — объявила она Венансиу. — Такие радикальные обновления всегда бывают полезными для человека. Они вносят в его жизнь энергию молодости и свежести. Я устрою грандиозную распродажу, чтобы избавиться от излишней роскоши! Распродам все мои шикарные платья, кольца, браслеты, кулоны! Помещу объявление в газете о том, что в нашем доме состоится аукцион, и, уверяю тебя, у нас не будет отбоя от желающих приобрести вещи разорившейся доны Амаполы!

Как ни странно, сумасбродная идея Амаполы имела большой успех: богатенькие дамы валом валили на аукцион и, не желая, уступать друг дружке, легко расставались с деньгами.

Однако эта разовая акция не могла существенно изменить финансового положения семьи, и Амапола выступила с очередной идеей.

— У нас осталось только столовое серебро, фарфоровая посуда и множество хрустальных бокалов. Но я не стану это продавать, а буду сдавать напрокат! Те, кто не часто устраивает у себя дома банкеты, охотно воспользуются такой услугой. Я снова дам объявление в газете: «Сдаю напрокат изысканную фарфоровую посуду, хрусталь и столовое серебро, а также предлагаю оригинальные сценарии банкетов, свадеб, юбилеев и прочих семейных торжеств». Над формулировкой я ещё подумаю, потому что мне хотелось бы самой вести эти торжества. Я ведь умею и люблю устраивать всякие праздники!

— А сеньор Отасилиу прославится как адвокат, — радостно добавил Венансиу, но Амапола не разделила его радости – она сразу погрустнела и горестно вздохнула.

— Вы что, не верите в юридические способности сеньора Отасилиу? – изумился Венансиу.

— Верю, — ответила Амапола, — но я тревожусь за него, потому что он вступил в схватку с сеньором Феликсом, а это очень грозный и коварный противник, который напролом движется к своей цели, не щадя никого, даже самых близких друзей.

У Амаполы имелись веские основания для такого суждения. Во время последнего тайного свидания Адма рассказала ей чудовищную историю: оказывается, Феликс заявил жене, что их брак давно изжил себя, но до конца избирательной кампании они будут сохранять видимость супружеских отношений, а потом, когда он станет губернатором штата, не исключён даже официальный развод.

Адма расстроилась бы ещё больше, если бы узнала, что Феликс предложил Розе переехать вместе с ним в Салвадор после избрания его губернатором штата. Роза, правда, пока не ответила согласием, но Феликс не сомневался, что всё будет именно так, как он задумал.

— Мой муж совсем зарвался, — жаловалась Адма Амаполе. – Он уверовал в своё всемогущество и думает, что может легко расправиться со всеми, включая и меня. Но я не позволю ему этого сделать!

Разумеется, она не стала посвящать сестру в свои планы, о которых знал только Эриберту. Видеокассета с записью интимного свидания Феликса и Розы давно была готова, но Адма всё медлила, не решаясь пустить её в ход, поскольку это было слишком мощное и рискованное средство в борьбе за мужа. В случае малейших непредвиденных помех Адма, наоборот, могла навсегда лишиться Феликса, так же как и он мог навсегда распрощаться с мечтами о губернаторском кресле.

И всё же Адма рискнула! Сенатор Викториу Виану получил видеокассету и был счастлив поквитаться с Феликсом на своё давнее унижение.

— Когда-то, этот негодяй тайком записал на плёнку мои нелестные высказывания о ведущих политиках страны, чтобы потом шантажировать меня, но теперь, имея эту бомбу, я камня на камне не оставлю от Феликса Геррейру! — сказал сенатор своему помощнику Аржемиру. — Я заставлю его отказаться от участия в предвыборной гонке и сам стану губернатором штата!

Он пригласил к себе Феликса и включил видеомагнитофон.

Феликс пришёл в ярость. Он решил, что видеозапись была сделана по инициативе сенатора, и тут же принялся избивать его. Сенатору пришлось позвать на помощь Аржемиру, который мгновенно прибежал из соседней комнаты, и Феликс вынужден был остудить свой пыл.

— Эту запись я получил из анонимного источника, но сделала её, несомненно, Роза Палмейрау, — сказал сенатор.

— Нет, только не Роза! — воскликнул Феликс.

— Не будьте так наивны, — усмехнулся Виану. – Кто-то из ваших противников подкупил её, чтобы опорочить и вас, и в целом нашу партию. Это ведь только одна из копий, а другие наверняка уже гуляют по редакциям газет и телевидения. Вы должны немедленно отказаться от участия в выборах, пока не разгорелся страшный скандал!

— Возможно, я так и сделаю, но сначала поговорю с Розой, — ответил на это Феликс.

Их разговор стал тяжелейшим испытанием для Розы, поскольку она впервые увидела звериный оскал своего возлюбленного. Продемонстрировав ей видеозапись, Феликс потребовал от Розы объяснений, а когда она сказала, что сама стала жертвой какой-то чудовищной провокации, разгневался и принялся обвинять её во всех смертных грехах:

— Ты, продажная шлюха, нарочно вскружила мне голову, чтобы скомпрометировать меня в глазах избирателей! Скажи, сколько тебе заплатил твой сообщник Виториу Виану? Ты давно охотилась за мной! Теперь я понимаю, что и нападение на Адму было подстроено твоими дружками! Ты лихо сыграла роль героини, спасительницы моей жены, а я, идиот, заглотнул наживку и щедро с тобой расплатился. На мои денежки ты открыла бордель, чтобы здесь, вот в этой комнате, окончательно смешать меня с грязью и выставить на посмешище перед всем честным народом! Ты надругалась над моими чувствами, вступила в гнусный сговор с оппозицией, и этого я тебе не прощу, я сотру с лица земли этот проклятый отель, а тебя вышвырну вон из города!

Он не давал Розе и слова сказать в свою защиту, выдвигая против неё всё новые и новые обвинения, одно из которых прозвучало так: «Ты только затем и поселилась в нашем городе, чтобы навредить мне!» Роза была так оскорблена и обижена, что ей захотелось выкрикнуть: «Ты и в самом деле идиот! Я ищу здесь нашего с тобой племянника! Но, она всё-таки сдержалась и вместо этого бросила вдогонку уходящему Феликсу:

— Я не боюсь тебя, Феликс Геррейру! Ты объявил мне войну, в которой победителей не будет, потому что в ней погибнет наша любовь, но я к этому готова!

Она позвала своих девушек и кратко объяснила им, в какой ситуации они все оказались и к чему им следует готовиться.

— Мы не дадим тебя в обиду, Роза! — ответила за всех Гайде. – Мы не дрогнем, даже если сюда ворвётся полиция! Правда, девушки?

— Не дрогнем! – громче всех откликнулась Сокорру, окончательно бросившая мужа и ушедшая в бордель буквально накануне этого внезапно разразившегося скандала с видеокассетой. — Лично у меня обратной дороги нет, я буду с вами до конца.

На самом деле у Сокорру были пути к отступлению. Из дома её никто не выгонял. Наоборот, Деодату и Алфеу чуть ли не на коленях упрашивали её остаться дома и не позорить их семью. Алфеу готов был простить ей всё, даже те унижение, которым он подвергся, выследив однажды Сокорру и разоблачив её. Он с самого начала не поверил в байку про компьютерные курсы, поэтому и решил проследить за лгуньей, когда она в очередной раз отправилась в бордель. Сцена разоблачения была ужасной! Алфеу ворвался в комнату, где полуобнажённая Сокорру возлежала на кровати в ожидании клиента, и устроил там погром. Затем он силой увёз жену-развратницу домой, но Сокорру объявила всем членам семьи, что не отступит от своего призвания и вернётся в бордель теперь уже навсегда. Ни слёзные мольбы отца, ни просьбы о прощении Алфеу, ни тем более проклятия Женезии не заставили Сокорру усомниться в правильности принятого решения.

И вот она пришла в бордель навечно поселиться, в тут выяснилось, что его хотят закрыть! Разве это справедливо? Разве можно с этим смириться? Нет, нужно бороться за своё право на труд и за осуществление мечты!

Как бороться и к чему готовиться, Сокорру, однако, не представляла, но была уверена в неотвратимости победы.

В отличие от неё Роза была настроена менее оптимистически, хорошо зная, что Феликс не бросает слов на ветер и наверняка осуществит свою угрозу. В то же время она понимала, что сейчас Феликсу не до неё, он, прежде всего, должен как-то извернуться, чтобы защитить собственную репутацию.

Именно этим он и занимался. Средств, для защиты в сложившейся ситуации у него было не много, а точнее, всего одно: Адма! И он пошёл на поклон к Адме, не догадываясь, что поступает в строгом соответствии с её же сценарием. Адма всё рассчитала заранее и не ошиблась: Феликс обратился к ней за помощью, повинившись в своих греках. Без утайки рассказал ей о своих отношениях с Розой, которую теперь проклинал, и о видеокассете, способной стать грозным оружием в руках Викториу Виану. Он говорил Адме все те слова, которые ома мечтала услышать:

— Ты единственная женщина, которую я люблю и которой дорожу! Прости меня, я очень виноват перед тобой. Сам не знаю, как этой подлой шлюхе удалось меня опутать. Но я вышвырну её из города, как только одержу победу в схватке с Викториу Виану! Если ты согласна поддержать меня, то мы непременно победим!

Разумеется, Адма была согласна. Она ведь затем и загнала Феликса в ловушку, чтобы снова стать необходимой ему.

Заручившись её поддержкой, Феликс так же откровенно поговорил с Алешандре, и тот отнёсся к нему с пониманием. Таким образом, семья Геррейру сплотилась в единый кулак и средством защиты выбрала нападение. Феликс созвал журналистов для пресс-конференции, собираясь нанести мощный упреждающий удар по сенатору Виану и прочим своим врагам, затеявшим этот скандал с видеозаписью.

Пресс-конференцию он проводил прямо у себя в доме. Адма и Алешандре восседали рядом с ним, демонстрируя монолитность и несокрушимость их семьи.

Феликс сделал краткое заявление для прессы, в котором заклеймил позором оппозицию, не погнушавшуюся использовать против него запрещённый приём и бесцеремонно вторгнувшуюся в его частную жизнь.

Потом слово взяла Адма, и весь пафос её выступления свёлся к тому, что грязные происки оппозиции ие могут и не должны получить поддержку в цивилизованном обществе. Она великолепно исполнила роль мужественной любящей женщины, которая встала на защиту собственной семьи, отбросив ложный стыд и наплевав на предрассудки.

— Эти люди без совести и чести, — говорила она, — устроили грязную провокацию, чтобы скомпрометировать моего мужа – честного, порядочного человека. Для этой цели они наняли опытную шлюху, которой, к несчастью, удалось завлечь его в свои сети. Мой муж совершил ошибку. Поддался искушению, потому что он живой человек, он мужчина в расцвете лет! Подобные ошибки совершают многие, но далеко не каждый способен в этом честно признаться. А Феникс Геррейру нашёл в себе мужество открыто признать свою ошибку перед лицом жены и сына. Он собрал нас задолго до этого скандала с видеокассетой, который готов разразиться по воле оппозиции. Он всё сказал нам, и наша семья от этого стала только дружнее, сплочённее и счастливее. Сегодня вы можете воочию в этом убедиться. И когда в ваших руках окажется та гнусная кассета — знайте, что это всего лишь очередная попытка оппозиции оказать давление на Феликса Геррейру. Но он, честный, мужественный политик, умеет держать удар и не сойдёт с дистанции. Он продолжит свою избирательную кампанию! А всё остальное, господа, это наше семейное дело. Всем спасибо.

Журналисты стали расходиться. Злосчастной видеозаписи никто из них так и не получал, поскольку Викториу Виану не захотел быть причисленным к оппозиции, на которую свалили все грехи Феликс и Адма. Раздувать эту тему теперь было просто опасно для политической репутации сенатора, и он вынужден был признать своё поражение.

А Феликс вновь отправился к Розе и предъявил ей ультиматум:

— Полиция находится вокруг здания и будет выполнять все мои приказы. У тебя и у твоих шлюх есть сорок восемь часов, чтобы убраться из Порту-дус-Милагрес. Раз и навсегда!

Роза ответила, что у него нет такого права, что закрыть заведение и выселить её из города можно только по решению суда, а она не нарушала закона. Феликсу на это было наплевать, он сказал: «Закон – это я!» После этого между ними началась страшная перепалка, способная перерасти в драку. Феликс обвинил Розу в том, что она заманила его в ловушку, действуя по заданию Викториу Виану. Для свободолюбивой Розы этот упрёк был особенно нестерпим, и она выпалила:

— Я никогда не была марионеткой ни в чьих руках! И в Порту-дус-Милагрес меня привели исключительно личные мотивы: я ищу здесь племянника! Моего и твоего племянника! Он сын моей сестры Арлете и твоего брата Бартоломеу.

Феликс был потрясён услышаным, и потребовал дополнительных разъяснений. Роза ему всё рассказала.

Он ушёл от неё в сильном смятении, но снимать полицейское оцепление не стал. Он поспешил к Адме, которая теперь снова стала его единственной советчицей, и с ужасом сообщил ей, что сын Бартоломеу действительно существует. Адму его рассказ тоже сильно встревожил, но она, тем не менее, попыталась успокоить Феликса:

— Ты сам подумай, если этот наследник не объявился до сих пор, то он, либо умер, либо его вообще никогда не было. А Роза Палмейрау просто решила ещё раз одурачить тебя, чтобы ты не выгнал её из города.

— Но, откуда же, она могла узнать то, о чём слышали, только мы: о сыне Бартоломеу?! — продолжал сомневаться Феликс.

— От чёртовой старухи! — нашлась Адма. – У неё же язык что помело. Она постоянно твердит о мифическом сыне Бартоломеу, а Роза тоже не глухая — услышала и воспользовалась бреднями Ондины. Нам давно следовало укоротить язык этой мерзавке…

По странному стечению обстоятельств именно в это время и супруга Геррейру, и Ондина говорили об одном и том же человеке, сами того не подозревая. И в том и в другом случае речь шла о Гуме.

Давно не видившие друг друга Ондина и Рита, встретившись на рынке, разговорились, обменялись последними новостями. Рита с радостью сообщила о том, что Селминья теперь живёт у неё и пытается найти работу, достойную порядочной девушки. Затем она в порыве откровенности поведала Ондине и другую свою тайну, уже касающуюся не Селмы, а Гумы. Ей нужен был совет старой доброй женщины, повидавшей на своём веку многое и накопившей богатый житейский опыт.

— Гума всегда считал своими родителями Фредерику и Эвлалию, — говорила она, — и я не знаю, стоит ли открывать ему правду. Это, ведь очень горькая правда. Как он будет жить на свете, даже не представляя, кем были его настоящие родители?

— А вдруг они живы и всё это время ищут Гуму? – высказала предположение Ондина. — Ты об этом не подумала? Если Еманжа спасла ребёночка в корзинке, то она могла спасти и его родителей.

— Нет, Фредерику чётко сказал, что этот ребёнок был послан ему и Эвлалии в подарок, — возразила Рита. – Еманжа направила ту корзинку именно им. Значит, она хотела, чтобы Гума стал их сыном.

Ондина призадумалась. Что тут посоветуешь? Рита хочет освободиться от всех своих тайн, это понятно, только не навредить бы Гуме…

— Ты помолись Еманже, — только и смогла посоветовать Ондина. — Кем бы ни были родители Гумы, ясно одно: он сын моря, сын Еманжи. Вот пусть она и подскажет тебе верное решение.

Ондина никак не связала в своём сознании Гуму, приплывшего к берегу в корзинке, и племянника Розы. Но вернувшись домой, она увидела во дворе машину Эриберту и поспешила к комнате Адмы, чтобы послушать беседу этим злодеев.

И на сей раз Ондине повезло услышать очень важную информацию. Адма специально позвала к себе Эриберту, чтобы поговорить о сыне Бартоломеу и, как теперь выяснилось, племянника Розы.

— Постарайся вспомнить всё, до мельчайших подробностей, что произошло в тот день, — попросила она.

Эриберту скрупулезно припомнил давнюю историю от начала до конца, и таким образом, Ондина узнала всё: кто отдал приказ убить Арлете, как она погибла и как исчезла корзинка с младенцем.

— Господи! Это же Гума! – воскликнула Ондина, забыв о предосторожности. – Ну, конечно же, Гума! Вот, кто настоящий наследник сеньора Бартоломеу.

Ошеломлённая своим открытием, она даже не заметила, что произносит это вслух, и причём довольно громко. Настолько громко, что её услышали Адма и Эриберту. Выбежав из комнаты, они вдвоём вцепились ей в горло, гневно требуя объяснить, почему она назвала Гуму наследником Бартоломеу.

— Выкладывай всё, проклятая старуха! – шипела Адма. – Ну же, говори, причём тут Гума! Говори, или я тебя сейчас задушу!

— А мне теперь не страшно умереть, — ответила ей Ондина. – Я, наконец, поняла всё. Вы убили сестру Розы, но Еманжа не позволила вам убить её сына! Он спасся и скоро придёт сюда! Вы можете убить меня, но с ним вам не справиться, потому что его защищает могущественное Еманжа!

Адма и Эриберту не смогли добиться от неё большего, но им и этого было достаточно. Они поняли, что уцелевший сын Бартоломеу — это ни кто иной, как Гума.

— Ты ошибаешься, старая карга! – зловеще произнесла Адма. – Я запросто отправлю на тот свет сначала тебя, а потом и этого проклятого рыбака! Держи её, Эриберту, а я волью яд в её поганую глотку!

Ондина отчаянно сопротивлялась, мотая головой им ешая Адме влить в неё яд. Большая часть жидкости расплескалась, но и внутрь попало достаточно для того, чтобы Ондина лишилась признаков жизни.

Эриберту перенёс бездыханное тело старухи в её комнату, и Адма удовлетворённо отметила:

— Нам сопутствует удача! Эта старая ведьма догадалась, кем является Гума, только сейчас, подслушал наш разговор. И, к счастью для нас, не успела никому проболтаться. Завтра Франсинете придёт на работу, и найдёт старушку умершей. Мы позовём врача, он поставит диагноз: сердечная недостаточность, на вскрытии никто настаивать не будет, и наша скорбящая семья похоронит старую служанку со всеми причитающимися почестями.

После этого Адма и Эриберту снова поднялись на верхний, господский, этаж и стали обсуждать, каким способом им следует убить Гуму.

Об Ондине они даже и не вспоминали, что было неосмотрительно с их стороны, поскольку к отравленной, но ещё живой старухе уже спешили на помощь Роза и дядюшка Бабау.

Очевидно, не зря Ондина в течение всего дня поминала священное имя Еманжи — богиня моря услышала её взяла под свою защиту. А может, тут сработал совсем иной мотив: Еманжа просто не могла допустить, чтобы Ондина, единственная из всех, догадавшаяся, кем является Гума, унесла свою догадку в могилу. Да, это не столь важно, чем руководствовалась Еманжа. Куда важнее то, что она в тот вечер послала дядюшку Бабау к Розе, та перессказала ему свой последний разговор с Феликсом, и Бабау сильно встревожился.

— Феликс наверняка уже всё доложил Адме, и они, я уверен, замышляют против тебя какое-то преступление, — сказал он. — Они сделают всё, чтобы законный наследник никогда не появился в их доме. И мы не можем допустить, чтобы ты однажды исчезла так же, как твоя сестра и дона Коло. Пойдём к Ондине, возможно, она сумела что-нибудь там подслушать.

И они пошли к Ондине. Незаметно, под покровом вечерних сумерек, пробрались в её комнату и обнаружили старушку без сознания.

— Мы опоздали, — скорбно констатировал Бабау. – Эти убийцы уже сделали своё чёрное дело.

— Почему вы так думаете? Может это обычный сердечный приступ? — сказала Роза. – Дона Ондина ещё жива, у неё прощупывается слабый пульс.

— Тогда мы не должны медлить ни секунды. Тихо вынесем её отсюда и повезём сразу в Серру-Азул, в реанимацию! — принял решение Бабау. — Чутьё подсказывает мне, что это не обычный сердечный приступ. Тут замышлялось убийство!

Они отвезли Ондину в Серру-Азул, устроили её в реанимационное отделение и объяснили доктору, что тут вполне возможно отравление сильнодействующим ядом.

Доктор учёл их предостережение. Ондине промыли желудок, очистили кишечник, и после этого началась отчаянная борьба за её возвращение к жизни. Тем временем лабораторные анализы подтвердили наличие яда в организме Ондины, и доктор смог вовремя назначить ей нужное противоядие.

Дядюшка Бабау попросил доктора никому не рассказывать об отравлении, чтобы убийца не проник в палату и не смог довершить своё чёрное дело.

Оставив Ондину в реанимации, Роза и Бабау вернулись в Порту-дус-Милагрес, никому не сказав о том, где были этой ночью.

А в доме Геррейру наутро все сбились с ног, разыскивая Ондину. Эриберту обыскал всю округу и не нашёл старуху ни живой, ни мёртвой. Алешандре искренне беспокоился о судьбе Ондины, во многом заменившей ему мать, и настаивал, чтобы её поиском занялась полиция, но родители жёстко одёрнули его: им не нужен был очередной публичный скандал, тем более по такому ничтожному поводу, как исчезновение старой служанки.

Глава 31

Пока длился срок ультиматума, предъявленного Феликсом Розе, у неё появилось множество добровольных защитников. Во-первых, её взял под своё покровительство Викториу Виану, который не мог смириться с поражением и жаждал отомстить Феликсу. Он посоветовал Розе обратиться в суд и пообещал употребить всё своё влияние на прокурора.

Во-вторых, деятельную помощь Розе оказали рыбаки во главе с Гумой. Дядюшка Бабау рассказал им, какая акция готовится против Розы и они решили вступить в открытое столкновение с полицией, если не удастся уладить конфликт иным способом. Два десятка дюжих парней проникли через винный погреб внутрь здания и приготовились отражать атаки полицейских.

Третьей, очень важной и действенной, силой в защите Розы стал Отасилиу, вернувшийся из Рио с первой одержанной им победой. Ему удалось изменить меру пресечения для Родригу, и тот вышел из тюрьмы под восторженные возгласы горожан. Теперь он мог оставаться на свободе до суда, но Отасилиу, к сожалению, не удалось уговорить мать погибшей девушки, чтобы она дала показания в пользу Родригу. И тогда за дело взялась Дулсе. Она сама поехала в Рио, нисколько не сомневаясь в том, что именно ей по силам убедить ту несчастную женщину сказать на суде всю правду.

А тем временем Отасилиу включился в процесс – он стал официальном адвокатом Розы, и сумел доказать её невиновность на судебном заседании, которое состоялось ещё до истечения срока ультиматума. Постановление префекта о выселении Розы из города и закрытии её заведения было признано незаконным. Полицейское оцепление было снято, рыбаки, так и не вступившие в бой, получили от Розы щедрое угощение, а Отасилиу — вполне приличный гонорар. Роза настояла, чтобы он взял от неё эти деньги. А кроме того, она обратилась к Отасилиу с ещё одной, весьма деликатной просьбой:

— Мне нужно ещё раз посмотреть ту проклятую кассету, помоги раздобыть её! Феликс, наверное, хранит её не дома и не в префектуре, а в сейфе на фабрике. Ты давно работал вместе с ним, возможно, тебе известен код этого сейфа.

— Да, я знаю код, — сказал Отасилиу. — Вряд ли Феликс изменил его после моего увольнения. Но зачем тебе понадобилась кассета?

— Я всё время невольно прокручиваю её в памяти, и что-то меня там настораживает, — ответила Роза. — Если я пойму, что именно, то, вполне вероятно, соображу, кому понадобилось устроить эту провокацию. Я хочу понять, кто мой самый главный враг.

Отасилиу выполнил её просьбу. Пробравшись ночью на фабрику, он выкрал кассету из сейфа и передал её Розе.

А спустя несколько дней Роза пришла к Феликсу в префектуру и потребовала, чтобы он выслушал её.

— Это важно не только для меня, но прежде всего для тебя, — сказала она, — потому что у нас есть общий враг, о котором ты не догадываешься. Этот враг – твоя жена! Я внимательно посмотрела кассету, сопоставила некоторые факты и всё поняла. Видеозапись сделал либо Эриберту, либо, не исключаю и такой возможности, сама Адма!

Феликс, как и следовало ожидать, возмутился — и тем, что Роза выкрала у него кассету, и тем, что она обвинила в этой провокации Адму.

Но Роза рассказала ему о слежке, которую за ним вёл Эриберту.

— Гайде не раз видела его у двери моей спальни в то время, когда мы находились там вдвоём. Я догадывалась, что он подслушивает и подглядывает по заданию твоей жены, поэтому и установила у себя в спальне двойную дверь. Мне казалось, этого достаточно. Я и представить не могла, на какую мерзость способна твоя жена. Давай вместе посмотрим эту видеозапись, и ты сам убедишься, что кто-то стоял за шторой и снимал нас. В самых пикантных местах камера словно дрожит. Возможно, Эриберту хотел установить её там, но не успел выйти оттуда и спрятался за шторой.

— Но зачем Адме понадобилось предавать огласке столь неприятную семейную историю? Это же для неё большой позор: муж развлекаться в постели с другой женщиной и клянётся ей в любви! Допустим, что Адма и впрямь заказала эту видеозапись, но она бы не стала посылать её сенатору!

— Я тоже так думала поначалу, — сказала Роза. — А потом вспомнила, чем всё кончилось. Подозрение пало на меня, ты объявил мне войну и обратился за помощью к Адме. Она снова стала для тебя необходимой и незаменимой. Кассету, кроме сенатора, никто из посторонних лиц так и не увидел, к тому же сам сенатор тоже оказался в дураках. Тебе пришлось немного покраснеть перед журналистами и во всеуслышание объявить о своей безграничной преданности собственной жене. Вот и выходит, что от этого скандала максимально выиграла одна Адма. Ты подумай, хорошенько об этом и выясни всё у своего головореза Эриберту.

Феликс вынужден был согласиться с доводами Розы, особенно после того, как снова посмотрел видеозапись.

— Я возьму её с собой, — сказал он Розе. — Это копия, и я постараюсь выяснить, где она была сделана, а потом, надеюсь, мне повезёт добраться и до оригинала.

— Желаю тебе успеха! — напутствовала его Роза.

Таким образом, Отасилиу смог записать на свой счёт ещё одно победное очко в поединке с Феликсом.

А тем временем на семью Отасилиу обрушились новые испытания. Рита догадалась о беременности Луизы по частым приступам тошноты, появившимся у той в последнее время, и, не слушая никаких возражений дочери, потащила её к родителям Фреда.

— Хочется нам того или нет, но мы должны вместе подумать о судьбе наших детей и наших внуков, — сказала она. — Луиза беременна.

Фред был ошеломлён этой новостью не меньше, чем его родители. Он набросился на Луизу с упрёками – почему она до сих пор скрывала это от него, и её ответ привёл в изумление всех.

— Я знаю, какие трудности переживает сейчас твоя семья, — сказала Луиза, — поэтому не хотела доставлять вам лишних хлопот.

Амаполу её слова растрогали до глубины души, а Рита беспомощно развела руками.

— Теперь вы видите, какие они ещё несмышлёныши? — обратилась она к Амаполе. – Моя Луиза решила скрыть это ото всех, в том числе и от меня. Похоже, ей и в голову не приходило, что через несколько месяцев появится ребёнок и скрыть его будет невозможно. Я думаю, и ваш Фред не намного взрослее… Что будем делать?

— Я женюсь на Луизе, и мы вместе будем воспитывать нашего ребёнка! – тотчас же заявил Фред. – Я помню о том, что мы оба несовершеннолетние, но вы должны дать согласие на наш брак.

Он с вызовом посмотрел на своих родителей, и Отасилиу принял этот вызов.

— Что ж, другого пути у тебя нет, — сказал он сыну. – Жребий брошен! Твоё детство закончилось, Алфреду Энрике! Теперь тебе придётся самому работать, чтобы содержать свою семью. И не только работать, но и учиться! Иначе, зачем же я потратил столько денег на твоё образование? Ты же должен остаться недаучкой!

— Я не брошу учёбу, — твёрдо пообещал Фред. — Более того, я хочу, чтобы и Луиза получила хорошее образование.

— А ребёнок? Ты о нём забыл? – воскликнула Рита.

— Нет, не забыл. Но мы сможем всё совмещать, — самонадеянно ответил Фред. – Правда, Луиза?

Та согласно кивнула, и Рита не удержалась от скорбного комментария:

— Боже мой! У них у обоих ветер в голове! Они не представляют, что это значит — растить ребёнка!…

В отличие от неё Амапола восприняла эту ситуацию, менее трагически.

— Конечно, я не мечтала о таком будущем для своего птенчика, — сказала она. — Только теперь уже ничего изменить нельзя, и мы не должны горевать. Нам нужно позаботиться о том, чтобы ребёнок родился здоровеньким. Завтра я повезу Луизу в Серру-Азул, к своему гинекологу. Нельзя всё пускать на самотёк! Вы тоже можете поехать с нами, дона Рита, если хотите.

— Я не знаю, что со мной будет завтра, — горестно вздохнула Рита. Мне ещё предстоит сложный разговор с отцом Луизы, а у него очень крутой нрав!

Она не стала говорить о том, что Шику в порыве гнева способен даже выгнать Луизу из дома. С него станется!

Шику и в самом деле разгневался, узнав о беременности Луизы.

— Ещё одна проститутка в доме! Какова мать, такие и дочери! – стал кричать он, но внезапно осёкся, увидев слёзы в глазах Луизы.

— Не смей оскорблять нас! – заявила она отцу. — Мама всю жизнь любила только тебя одного, и я люблю Фреда. Мы поженимся, у нас будет отличная семья! И даже Селминья уже порвала со своим прошлым. Так что запомни раз и навсегда: в нашем доме нет проституток!

Луиза впервые открыто выступила в защиту Селминьи, а до той поры чуждалась её и не хотела признавать в ней сестру. Селминья же терпеливо сносила это. Она понимала, что не только Луиза, но и многие другие продолжали видеть в ней проститутку, однако это её уже не огорчало. У неё теперь появились новые, радужные перспективы: с недавних пор она стала работать продавщицей в магазине Деодату и очень дорожила своей работой.

Устроиться туда ей помог случай. Однажды она зашла в церковь и, увидев там Женезию, решила объясниться с ней насчёт Родолфу.

— Если ты его любишь, то я тебе не помеха, — сказала она. — Между нами всё кончено. Я тоже любила Родолфу, но теперь презираю его!

— А он ничего другого и не заслуживает, кроме презрения, — согласилась с ней Женезия и добавила, к большому изумлению Селминьи: — А тебя я уважаю! Ты сумела побороть в себе порок и встать на правильный путь. В отличие от моей сестры, которая, наоборот, ушла в бордель. Я уважаю тебя ещё и за то, что ты ходишь в церковь. Молись, и Господь воздаст тебе по заслугам. Я уверена, впереди у тебя будет достойная, хорошая жизнь!

Селминья поблагодарила её, но посетовала на то, что не может найти работу.

— К сожалению, не все такие, как ты, — сказала она. — Большинство людей шарахается от меня как от прокажённой. Никто не хочет брать на работу бывшую проститутку.

Она сказала это просто так, не надеюсь на помощь Женезии, а та вдруг предложила ей:

— Пойдем со мной, я порекомендую тебя отцу и Алфеу, ты будешь работать в нашем магазине вместо Сокорру. По-моему, это справедливо: она ушла туда, оттуда вырвалась ты, поэтому тебе как раз и следует занять её место.

Деодату и Алфеу согласились с предложением Женезии. После того позора, который им довелось пережить из-за Сокорру, их уже не могло смутить прошлое Селминьи. Наоборот, они отнеслись к ней с таким уважением, как и Женезия.

Селминья стала работать в магазине вместе с Алфеу, а Женезия объявила отцу о своём решении уйти в монастырь.

Деодату взмолился:

— Дочка, пожалей меня! Я потерял мою дорогую Эпифанию, потерял Сокорру, а теперь ещё и ты хочешь меня покинуть? Я этого не переживу.

— Переживёшь, папа. Я буду о тебе молиться, мы будем иногда видеться. Я же не оставляю тебя здесь в одиночестве! С тобой остаётся Жудите и Пасока, да и Алфеу пока живёт в нашем доме. Может, потом он женится и уйдёт от нас, но и ты к тому времени можешь жениться, я этого не исключаю. Жудите — хорошая женщина, она сумеет о тебе позаботиться.

О возможной женитьбе отца Женезия сказала без укора, хотя прежде не раз упрекала его в том, что он слишком много времени проводил с Жудите и её сыном. Даже возил их на своей машине в Салвадор, где Пасока проходил тестирование в школе для особо одарённых детей. Деодату и в самом деле привязался к мальчику, а ещё больше – к его маме, которая была женщиной доброй, рассудительной и всегда находила нужные слова, чтобы утешить и приободрить овдовевшего хозяина. Она ведь и сама была вдовой, поэтому ей были понятны страдания Деодату. На этой почве они, собственно, и сблизились, а потом между ними возникла привязанность иного рода, о которой они пока не решались говорить друг другу. Женезия была первой, кто отважился заговорить об этом вслух, и Деодату смутился.

— Ты должна думать не о моей женитьбе, а о своём замужестве, — сказал он. — Тебя любит Эзекиел. По-моему, он неплохой парень, и ты уже могла убедиться в серьёзности его намерений.

— Я не верю ему. Он хочет жениться на мне только из-за денег, — ответила Женезия. – Эзекиел такой же, как Родолфу, только по хитрее. Нет, я больше не попадусь на эту удочку! Я лучше уйду в монастырь, чтобы никого из них не видеть.

Женезия не считала нужным скрывать, что Эзекиел в значительной степени повлиял на её решение уйти в монастырь. Именно в нём, Эзекиеле, она усматривала искушение, перед которым было трудно устоять в мирской жизни. На самом деле Женезия боялась не столько искушения, сколько обмана со стороны Эзекиела, потому и решила бежать от него в монастырь. Обжёгшись на Родолфу, она теперь не верила никому из мужчин. «Им нужна не я, а моё приданое» — твердила она, хотя Эзекиел изо всех сил пытался доказать ей обратное.

Он всё-таки поквитался с Родолфу за карточным столом – снова сорвал банк, после чего пришёл к Женезии нарядно одетым и вручил ей деньги.

— Я полагаю, именно такую сумму выманил у тебя прохвост Родолфу, — сказал он. – А я выиграл у него эти деньги и возвращаю их тебе!

— Что значит выиграл? Причём тут ты? — не поняла Женезия. — Я дала деньги Родолфу, а не тебе. Он говорил, что обязан вернуть кому-то очень важный долг.

— Карточный долг, — уточнил Эзекиел. — Об этом Родолфу наверняка умолчал, иначе бы ты его не пожалела. Он проиграл мне эти деньги в прошлый раз, потом взял их у тебя и отдал Розе Палмейрау. А я снова их выиграл! Бери, они твои!

— Теперь я совсем запуталась, ничего не понимаю, — сказала Женезия. – Родолфу меня подло надул, тут всё ясно. А ты хочешь отдать мне деньги вместо него?

— Да!

— Но почему? Вы с ним друзья? Ты хочешь выручить друга?

— Да никакой он мне не друг, он, подонок! Я хочу выручить тебя, — пояснил Эзекиел. – Ты же пострадала незаслуженно, а я восстановил справедливость: отобрал у него твои деньги в честной игре и принёс их тебе. Теперь ты всё поняла?

— Я не понимаю, зачем тебе это нужно. Ты хочешь втереться ко мне в доверие, чтобы потом ограбить меня по круче Родолфу?

— Ни в коем случае! – воскликнул Эзекиел. — Я пришёл к тебе с самыми добрыми намерениями. Помнишь, ты упала в обморок, и я принёс тебе домой на руках? Так вот, с той поры мне нет покоя. Я только о тебе и думаю. Ты такая красивая, такая привлекательная…

— Всё, хватит! — резко прервала его Женезия. – Ты ничем не лучше Родолфу. Он тоже убаюкивал меня сладкими речами… Вы оба игроки, оба погрязли в грехе! А я с тех пор поумнела и больше не попадусь на эту удочку! Убирайся прочь со своими деньгами!

— Это не мои деньги, они принадлежат к тебе.

— Нет, убери их! Никто не купит меня за тридцать сребреников! — закричала на весь дом Женезия, и Эзекиел вынужден был ей повиноваться.

В отличие от неё Деодату высоко оценил благородный поступок Эзекиела, не усмотрев никакого подвоха в его поведении.

— Парень хотел противопоставить себя мошеннику Родолфу. Что же в этом плохого? Ты присмотрись к нему, может, он и правда тебя любит, — советовал дочери Деодату, а она отвечала, что все мужчины подлецы и от них нужно бежать в монастырь.

Эзекиел, тем не менее, продолжал добиваться её расположения. Каждый день он встречал Женезию у церкви после утренней молитвы и провожал до дома или до магазина, не уставая повторять, что любит её и хочет на ней жениться. То же самое он сказал и Деодату, официально попросив у него благословения на брак с Женезией.

— Я буду только рад этому, — ответил Деодату, — но сначала ты должен уговорить мою дочь.

Женезии всё труднее становилось выдерживать натиск Эзекиела, и однажды она поняла, что спасти её от замужества может только монастырь.

Эзекиел, узнав о её решении, пришёл в ужас.

— А что же мне делать с моей любовью? С моей страстью? – вопрошал он, глядя на Женезию с мольбой.

— Это плотское желание, оно пройдёт, — холодно отвечала Женезия, хотя её сердце разрывалось от боли. — Не надо искушать меня!

После этого никто уже не смог заставить её отказаться от принятого решения. Женезия отправилось в небольшой городишко на юге штата, чтобы навсегда поселиться в тамошнем монастыре. Деодату сам повёз её туда на машине, и вместе с ними увязался Эзекиел.

— Я провожу тебя до ворот монастыря и буду сидеть у этих ворот, пока ты не поймёшь, что совершила ошибку, сказал он Женезии. – Я уже и расчёт взял у дядюшки Бабау.

Женезия сочла это блефом, но Эзекиел и в самом деле устроил сидячую забастовку у врат монастыря, всем своим видом показывая, что за стенами этого богоугодного заведения совершается отнюдь не благое дело. Каждой монахине, выходившей почему-либо за ворота, он кричал:

— Будьте милосердны! Не берите грех на душу! Ваша новая послушница не может стать монахиней, потому что любит меня, и мы должны с ней, поженимся!

Женезия видела всё это из окна своей кельи, и её терзали жестокие сомнения в правильности своего выбора. Наблюдавшая за ней мать-настоятельница поняла, что девушка ошиблась адресом, и посоветовала Женезии объясниться с настырным поклонником.

— Посмотри, как он мается, — говорила мать-настоятельница. — Сёстры выносят ему еду, но он к ней даже не притрагивается. Уже вторые сутки льёт проливной дождь, а твой парень продолжает сидеть у входа, несмотря на то, что вымок до нитки. Ты хочешь, чтобы он умер прямо здесь, у нас на глазах?

Женезия вышла к Эзекиелу и, увидев его, не смогла сдержать слёз.

— Господи, сжальзя надо мной! – взмолилась она. — Просвети меня, подай мне знак!

В этот момент дверь за её спиной с грохотом закрылась, и Женезия радостно воскликнула:

— Благодарю тебя, Отец небесный! Я поняла твой знак. Ты захлопнул дверь монастыря и оставил меня на улице, чтобы я стала женой Эзекиела!

Спустя несколько дней они обвенчались.

Сокорру тоже пришла на свадьбу, хотя Женезия её и не приглашала. Алфеу, успевший к тому времени официально развестись с Сокорру, возмутился, увидев её в храме, и внезапно сделал предложение Селминье:

— Я восхищаюсь тобой и хочу, чтобы ты стала моей женой! Ты прошла через такое суровое испытание и сумела сохранить чистую душу. Лучшей женщины я никогда не встречал и не встречу. Клянусь, я буду тебя любить и уважать до конца моих дней.

— Я тоже не встречала более чистого и благородного мужчину, чем ты, Алфеу, — ответила Селминья и подала ему свою руку в знак согласия на их супружеский союз.

Договорившись о главном, со свадьбой они решили не торопиться. Им было достаточно того, что они каждый день виделись в магазине.

Эзекиел же переселился в дом жены и стал работать вместе с ней в филиале магазина, который Женезия открыла в другом районе города.

А тем временем неожиданно решилась и судьба Деодату. Пасока, успешно поступивший в школу для одарённых детей, получил приглашение на учёбу и стипендию. Вместе с ним получила приглашение и Жудите – в Салвадоре ей предлагались скромное жилище и работа в школьной столовой.

Жудите и обрадовалась такому известию, и опечалилась: ей не хотелось расставаться с Деодату. Пасока тоже загрустил.

— Я уже не хочу ехать в Салвадор, — сказал он. — Если бабушка Ондина вдруг вернётся, её некому будет встречать… И папа здесь похоронен… И сеньора Деодату мы не будем видеть, а он такой хороший…

Его слова тронули Деодату до глубины души.

— Ты талантливый мальчик и обязательно должен учиться в этой школе, — сказал он Пасоке. — А я буду приезжать к вам. И бабушку твою привезу в Салвадор. Сеньор Бабау считает, что она непременно вернётся, и я доверяю его интуиции. Время пролетит быстро, скоро наступят каникулы, вы с мамой опять приедете сюда.

Уговаривая Пасоку, Деодату уговаривал и себя, но предстоящая разлука с Жудите, к которой он успел привязаться всей душой, была для него невыносима. И тогда он отважился на весьма неординарное решение: передал семейный бизнес в управление Женезии, а сам уехал в Салвадор вместе с Жудите и Пасокой.

Глава 32

Чёрные дни настали для Адмы: Феликс предъявил ей копию квитанции, взятой им из видеомагазина в Салвадоре, и в точности рассказал, где и кем была изготовлена та кассета, которая затем оказалась в руках Викториу Виану.

— Ту запись сделал Эриберту, а может быть, и ты сама, — сказан он. — Пользовались вы микровидеокамерой, а затем Эриберту отвёз плёнку в Салвадор, где её перевели в обычный видеоформат. Я нашёл этот магазин, получил квитанцию с подписью Эриберту, а также всю видеозапись, без купюр. Хочешь посмотреть?

Адма, естественно, стала отпираться и всё валить на Эриберту:

— Ты же знаешь, этот негодяй давно в меня влюблён, он мне проходу не давал. Это его месть! Он хотел доказать, что ты недостоин моей любви, поскольку спутался со шлюхой.

— Перестань, Адма! — ударил кулаком по столу Феликс. — Твои отговорки не выдерживают никакой критики. Эриберту мог сделать запись для тебя, но у него не хватило бы ума передать кассету моему злейшему врагу Викториу Виану! Это сделала ты, и теперь я понимаю, в чём заключался твой коварный замысел! Ты выставила мена ка посмешище, поставила на карту мою карьеру для того, чтобы я снова стал жить с тобой, как прежде. Но ты сильно перегнула палку. Ты нанесла мне удар в спину, и этого я тебе никогда не прощу. Убирайся прочь из моего дома! Сейчас же, немедленно!

Адма поняла, что приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Но сдаваться она не собиралась, и поэтому ей пришлось выложить свой главный козырь.

— Ты думаешь, это твой дом? Как бы, не так! — злобно засмеялась она. — Твоё наследство получено незаконно, в результате убийства. И не одного! Сначала я отравила Бартоломеу, по твоей же просьбе, которую ты высказал не прямо, а косвенно, что не меняет сути. Ты мечтал о его смерти, потому что в этом было наше спасение, и я осуществила твою мечту!

— Боже мой! С кем я жил все эти годы?! — схватился за голову Феликс.

Адма смерила его презрительным взглядом и продолжила:

— Брось изображать из себя ангела, ты не перед избирателями выступаешь! Я всю жизнь делала только то, чего на самом деле хотел ты. Просто я оберегала тебя от грязной работы. Когда здесь появилась Арлете — сестра твоей любовницы — с младенцем на руках, я приказала Эриберто убить их обоих.

— Какой кошмар! – воскликнул Феликс. – Значит, племянник Розы и есть тот самый наследник?! Он… жив?

— К несчастью, да, — ответила Адма. – Эриберту сплаховал, не сумел прикончить ублюдка. А теперь тот живёт здесь в Порту-дус-Милагрес!

— Кто он? Говори! Я сам его прикончу! — невольно вырвалось у Феликса.

— Нет, дорогой, — победоносно усмехнулась Адма. – Я сделаю за тебя и эту грязную работу. Я ещё пригожусь тебе! Мы повязаны с тобой навек и никогда не расстанемся!

— Ты ошибаешься, — грозно произнёс Феликс. – Я вытрясу из тебя это имя! Говори сейчас же, не то я удавлю тебя!

— Удави! — с вызовом ответила Адма. – И я унесу тайну в могилу. А законный наследник однажды придёт к тебе за своим наследством… У тебя нет выбора, Феликс, Даже Эриберту не знает, кто этот парень. Только Ондина догадалась…

— Так ты и её убила?!

— Да! — гордо вскинула голову Адма. – Ондину, Коло, Селесте, Эпифанию – всех, кто пытался встать на нашем пути! Я сделала это ради тебя. Благодаря мне ты далеко пошёл, но ты всегда зависел от меня, и будешь зависеть, Феликс Геррейру! Хочешь или не хочешь, но тебе придётся жить со мной.

— Да, видимо я буду вынужден сохранить наш брак, но вряд ли смогу жить с тобой по-прежнему, — сказал Феликс. — Ты не женщина, Адма, ты чудовище! Уйди с моих глаз. Мне нужно переварить то, что я от тебя услышал.

Адма охотно повиновалась ему. Хорошо зная своего мужа, она предвидела, каким будет его следующий шаг, и, позвонив Эриберту, подсказала ему, как он должен вести себя в предстоящем разговоре с Феликсом.

Её расчет оказался верным: Феликс действительно учинил допрос Эриберту, но тот лишь сознался во всех совершённых им убийствах и покаялся, что не знает имя законного наследника.

— Мне абсолютно всё равно, кто он. Я только жду сигнала от доны Адмы. На кого она укажет, того я и уберу. Воля доны Адмы для меня закон! – изгалялся в своё удовольствие Эриберту, и Феликс ему поверил.

Узнав об этом, Адма окончательно успокоилась и приказала Эриберту:

— Ты должен в ближайшие дни отправить рыбака на тот свет! Ни о каком удобном случае я больше и слышать не хочу. Он вообще может не подвернуться. Нужно идти на риск! Мы ведь до сих пор не знаем, куда подевалась эта проклятая старуха, а тут ещё и Феликс взбунтовался…

Эриберту и сам понимал, в какой сложной ситуации оказалась Адма, поэтому и дерзнул повысить ставку:

— Я могу пойти на риск и подложить мину с часовым механизмом в лодку Гумы, — сказал он, — но только при одном условии: когда рыбак пойдёт ко дну, ты станешь моей!

Адма возмутилась, разгневалась, попыталась поставить на место зарвавшегося нахала, но он прибег к откровенному шантажу:

— Я ведь должен не только утопить Гуму, но ещё и не проболтаться об этом сеньору Феликсу, не так ли? Иначе он поймёт, что у него развязаны руки, и запросто выгонит вас из дома. Я не такой дурак, как вы привыкли обо мне думать, и прекрасно знаю, какую высокую цену можно было бы запросить за моё молчание. И вы знаете не хуже меня, что я прошу не так уж и много: всего одну ночь! Или день — мне всё равно.

Он загнал Адму в тупик, и ей пришлось согласиться на такую жертву.

— Ты получишь своё, мерзавец, — сказала она. Только не тяни, уничтожь этого проклятого Гуму как можно раньше!

Эриберту в форсированном темпе стал готовиться к убийству, а ничего не подозревавший Гума тем временем пытался найти выход из той запутанной ситуации, в которую его поставила Эсмеральда.

Она вернулась из Салвадора беременной и сообщила Гуме, что её беременность протекает нормально. Он отругал её за самовольный отъезд и потребовал справку о результатах обследования.

— Мне нужно знать, что это было за обследование и почему оно продолжалось так долго, — говорил он с тревогой. – Признайся, ты ездила туда на лечение? С нашим ребёнком не всё в порядке?

— А по какому праву ты задаёшь мне такие вопросы? – огрызнулась Эсмеральда. — Ты ведь не передумал жениться на Ливии, так? Значит, этот ребёнок только мой, и больше ничей! Что я захочу, то с ним и сделаю! Если ты выбрал её, а не меня, то я могу уехать отсюда хоть завтра. Или послезавтра. Или через неделю. Меня тут больше ничто не удерживает.

— Не глупи, Эсмеральда, мы должны с тобой найти общий язык… Скажи, куда ты поедешь? Где будешь жить? Где найдёшь работу? Подумай о ребёнке, он ни в чём не виноват!

— А кто подумает обо мне? Я не смогу жить здесь и смотреть на твоё счастье с Ливией. Я готова повеситься!

— Только этого ещё не хватало! — всерьёз испугался Гума. – Выбрось из головы все дурные мысли!

Эсмеральда обрадовалась, нащупав ещё одно слабое место Гумы, и устала бить именно в эту точку:

— Нет, я точно наложу на себя руки, если ты на мне не женишься! Я хотела это сделать в Салвадоре, но у меня ещё оставалась хоть какая-то надежда. А теперь я вижу, что заблуждалась. Тебе не нужны ни я, ни мой ребёнок. Так зачем же мне жить дальше? Никакой отъезд меня не спасёт. Лучше уж сразу умереть!

Она так надавила на Гуму, что он, в конце концов, сказал:

— Ладно, я женюсь на тебе… Но после рождения ребёнка. А пока пообещай, что не будешь впадать в истерику. Это может повредить малышу. Он должен родиться здоровеньким!

— Но и ты пообещай, что сдержишь своё слово!

— Обещаю, — глухо ответил Гума.

После этого он отправился к Ливии, которая сразу всё поняла по его обречённому виду.

— Ты, похоже, принял решение? — спросила она, и Гума сказал ей, какое обещания он дал Эсмеральде.

— Значит, ты уступил вымогательству подзаборной девки, и принёс ей в жертву нашу любовь?!

— Не ей, а сыну, — ответил Гума. – Я должен помнить о своих отцовских обязанностях. Так повелевают мне моя совесть и закон рыбака, который ты считаешь несправедливым.

— Да ты просто глупец и тряпка! – воскликнула в сердцах Ливия. – Тобой манипулируют, а ты не можешь или не хочешь этого понять!

— Я сам загнал себя в ловушку и должен отвечать за свои поступки, — набычился Гума. — Не думай, что мне легко. Ведь я люблю тебя!

— Не смей больше говорить мне о любви! — закричала от бессилия Ливия. – Уходи! Уходи прочь! Уходи навсегда!

Гума вышел, а она собрала свои вещи и снова переехала в дом Августы, где ей пришлось стать свидетелем другой любовные драмы.

Леонтина давно призналась Ливии, что любит освалду и что между ними, наконец, состоялось объяснение. Освалду сказал, что оформить развод, как только фабрика станет приносить прибыль и у него появятся деньги, с помощью которых он сможет откупиться от Августы, а до той поры они будут хранить в тайне свою любовь. Фабрика, однако, набирала обороты очень медленно. Августа вообще потеряла надежду на какую-либо прибыль и завела лёгкий флирт, с представителем английской фирмы, строившей сигарную фабрику на паях с Освалду. Этот представитель – Питагорас Вильямс Маккензи — был англичанином по происхождению, но имел бразильское гражданство, что позволило ему стать депутатом Федерального собрания. Разумеется, Августа не могла не откликнуться на ухаживания такого богатого поклонника. Она с удовольствием получала от него подарки, расхаживала с ним по ресторанам и называла его не иначе, как сэр Пит и Британский Лев. Их роман проходил на виду у всех, и Августу это нисколько не смущало. Если муж не способен обеспечить ей достойную жизнь, то пусть терпит присутствие соперника!

Так рассуждала Августа, но лишь до той поры, пока однажды не подслушала беседу Леонтины и Освалду. Они говорили о любви и о женитьбе. Об их женитьбе!

Августа вихрем ворвалась в ту комнату, где они беседовали, и учинила страшный скандал. Ливия попала на самую кульминацию этого скандала. Ещё на подступах к дому она услышала дикие вопли тётушки Августы, которая неистово кричала:

— Предатели! Убийцы! Вы вонзили мне нож в спину, так добейте меня теперь, чтобы я не мучилась! Зарежьте меня. Вонзайте нож в сердце! Лучше смерть, чем такой позор! Родная сестра и муж обманывали меня под крышей моего дома! Ой, я этого не переживу! Дайте мне нож, я сама тебя зарежу!…

Едва Ливия успела понять, что тут произошло, как в доме появился Питагорас, заехавший за Августой, чтобы отправиться с ней на какой-то светский раут. Его присутствие не остановило Августу. Она продолжала бесноваться до тех пор, пока Питагорас не напомнил ей о предстоящем приёме.

— Да-да, — спохватилась она, — я буду готова через пять минут! А этим предателем я ещё отомщу! Они никогда не будут вместе, потому что, я не дам согласия на развод!

— Зачем тебе это нужно? – спросил её Питагорас, когда они вышли из дома и направились к его лимузину. — Ты ведь уже давно не любишь Освалду.

— Не спорю, я разлюбила своего мужа. Но честь превыше всего! — ответила Августа. – И хотя Освалду полное ничтожество, я не собираюсь делить его ни с кем. Развода он не получит.

— Жаль, — вздохнул Питагорас. — Мы с тобой могли бы составить прекрасную пару.

— Ты делаешь мне предложение? — оживилась Августа. – Я над ним подумаю. В конце концов, это не исключает возможности отомстить подлым предателям, правда?

Леонтине и Освалду тоже было, надчем подумать. В какой-то мере они даже почувствовали облегчение после этого скандала: теперь им не нужно было таиться, скрывать свою любовь.

— Главное — это любовь! – изрекла Леонтина. А остальное как-нибудь устроится.

Ливия могла бы с ней поспорить, но не стала этого делать. До сегодняшнего дня она тоже верила в безграничные возможности людьми, но это оказалось совсем не так. Всё зависит от самих людей, от тех, кто любит. Одних любовь окрыляет, придаёт им силы, как например, Дулсе, которая всё-таки сумела растопить лёд в сердце той несчастной женщины и уговорила её дать очень важные показания в суде. Благодаря Дулсе и её любви Родригу полностью оправдали, он снова получил разрешение на врачебную деятельность. Эти двое оказались достойными своей любви, а вот Гума… Нет, лучше об этом не думать!

Ливия гнала от себя воспоминания о Гуме, но они обступали её со всех сторон, не давая возможности уснуть забыться хоть на минуту.

Всю ночь Лилия правила без сна. А утром пришла с рынка Кирина и принесла ужасную весть:

— Гума погиб! На рассвете вышел в море, и его лодка взорвалась. Об этом уже гудит весь город, все оплакивают Гуму. Я даже не стала покупать продукты, сразу побежала к вам, дона Ливия. Боже мой, какое несчастье!…

Ливия забилась в рыданиях. Потом вдруг рванулась к двери:

— Я должна всё увидеть своими глазами!

— Постой, куда ты? В ночной пижаме… — остановила её Леонтина.

— Мне всё равно. Я не успокоюсь, пока не узнаю, что произошло на лодке! – выкрикнула сквозь слёзы Ливия.

В гостиной показалась заспаная Августа.

— Что здесь происходит? — спросила она недовольным тоном. – Вы разбудили меня. Это безобразие.

— Перестань, Августа! – шикнул на неё Освалду. – Тут такое горе! Пять минут назад Ливия узнала, что взорвалась лодка…

Он не успел договорить, какую лодку имел в виду, потому что, Августа сразу же всё приняла на свой счёт и закричала:

— Не верим им, Ливия! Эти два развратника хотят выжить меня из моего же дома! Они оклеветали меня! Я не хотела убивать Лауру! Лодка взорвалась не по моей вине! Я пыталась помешать полицейским, когда они начали стрелять. Я не приказывала им открывать огонь! Я не виновата в смерти твоей матери…

— Августа, помолчи! — тщетно взывал к ней Освалду. — Ливия плачет, потому что взорвалась лодка Гумы. Он погиб.

— Не путай меня! — отмахнулась от него Августа. — Тебе хорошо известно, что я всю жизнь живу с этим кошмаром, и ты решил окончательно свести меня с ума. Что ты тут наговорил Ливии? Всё, что угодно, только не правду, я в этом уверена! Ты постарался выставить меня убийцей…

Тут, наконец, Ливия очнулась от рыданий и, припомнив несколько фраз, брошенных Августой, потребовала дополнительных разъяснений.

— Ты причастна к гибели моей матери? Отвечай же! — обратила она свой гневный взгляд на Августу.

— Я ни в чём не виновата. Я только хотела избавить её от рыбака, — принялась оправдываться Августа, чем вызвала дополнительный гнев Ливии:

— Значит, ты не отрицаешь, что желала смерти моему отцу?!

— Освалду, пожалей меня, помоги мне! — тоже зарыдала Августа. — Ты же видишь, что я ничего не могу ей объяснить. У меня сердце разрывается и в голове всё путается… Расскажи ей, как всё было на самом деле.

Освалду начал рассказывать, но и ему было непросто это сделать, так как Августа постоянно перебивала его дополнениями и уточнениями.

Когда же, наконец, он завершил свой рассказ, Ливия упала в обморок. Пережить три тяжелейших удара за сутки ей оказалось не по силам.

Освалду уложил её на диван, Кирина принесла нашатырный спирт, Леонтина – валериановые капли.

Лилия пришла в себя, но на неё было больно смотреть: бледная, осунувшаяся, беспомощная. Августа выглядела не лучше, ей тоже пригодились валериановые капли.

— И всё же я должна поехать на причал, — слабым голосом произнесла Ливия. — Ты поедешь со мной, тётя Лео?

— Мы все с тобой поедем, только не сейчас, — сказал Освалду. — Ты ещё не оправилась от шока. Полежи немного, Кирина сварит тебе кофе…

У Ливии не было сил на сопротивление, она послушно выпила кофе и снова легла в постель.

А спустя некоторое время к ней в спальню вбежала взволнованная Кирина с очередным важным сообщением:

— Там Гума… звонит! Он жив! Идите скорее к телефону!

Силы мгновенно вернулись к Ливии. Она бегом помчалась в гостиную и действительно услышала в трубке голос Гумы.

— Я звоню, чтобы успокоить тебя, — говорил он. — Ты сможешь мне помочь?

— Боже мой! Ты ранен? Где ты? Откуда ты звонишь? — засыпала его вопросами Ливия.

— Нет, я не ранен, — отвечал он. — Я далеко. Но мне повезло встретить тут одного туриста с мобильным телефоном. Я не могу долго говорить. Всё, что мне сейчас нужно, это штаны и машина, чтобы вернуться домой. Поезжай к тёте Рите, скажи, что я жив и возьми мою одежду. Сможешь?

— Да-да, конечно!

— Встретимся в рыбацкой хижине на пустынном берегу. Слушай и запоминай, как туда доехать…

После всех потрясений, обрушившихся на Ливию, Освалду и Леонтина не рискнули отпускать её из дома одну и вместе с ней поехали на такси к Рите. А там им сообщили ещё одну печальную новость: Луиза так болезненно восприняла смерть Гумы, что у неё открылось маточное кровотечение и её ребёнка не удалось спасти.

— Только что Родригу и дона Рита повезли её в Серру-Азул, на операцию, — сказала Дулсе. — Но ничего, у нихс Фредом ещё будут дети. Сейчас я позвоню Родригу, пусть он обрадует Луизу и дону Риту. Это же просто какое-то чудо: Гуме удалось спастись!

— Ладно, я побегу, там меня ждёт такси, — сказала Ливия. — Скоро мы привезём Гуму домой!

— Надо всем сообщить, что Гума жив, — спохватилась Селминья. – Пойдём в «Звёздный маяк», Дулсе. Там Эсмералда рвёт на себе волосы. Я сама слышала, как она кричала: «Господи, что я натворила! Что я теперь буду делать с этим проклятым ребёнком? Гума умер и не оставил мне даже сына!» Представляешь? Это похоже на помешательство. Да простится мне такой грех, но я думаю, что было бы лучше, если бы ребёнка потеряла не Луиза, а Эсмералда. Ты заметила, что Гума сразу же позвонил Ливии, а про Эсмералду, наверное, и не вспомнил.

***

По иронии судьбы Гума назначил встречу с Ливией именно в той хижине, которую облюбовал Эриберту для своего долгожданного интимного свидания с Адмой.

Во время взрыва лодки Эриберту находился на причале и мог воочию наблюдать плоды своего злодейства. Рыбаки сразу же поплыли на место взрыва, обнаружили там только обломки лодки, а тела Гумы не нашли. После этого Эриберту позвонил Адме и доложил о выполнении задания:

— Лодка взорвалось у меня на глазах. Я смотрел в бинокль. От Гумы не осталось даже крошева на корм рыбам.

— Ну, наконец-то! – облегчённо вздохнула Адма.

— Да, я выполнил твой приказ, а теперь хочу получить награду, — продолжил Эриберту. — Буду ждать тебя в хижине на берегу. Через сорок минут ты должна быть там!

— Нет, не сейчас! Время неподходящее. И место… — попыталась увернуться Адма, но Эриберту пригрозил, что сам заедет за ней и увезёт в хижину.

Адме пришлось смириться со своей участью.

Она с отвращением переступила порог хижины и сразу же предупредила Эриберту:

— Я сдержу своё слово, но ты должен знать: для меня это большая жертва. Ты не сможешь обладать мной, как видел это в мечтах. Я буду холодной, как кусок мрамора или как труп. Я не стану твоей даже на долю секунды. Поэтому, мой тебе совет, откажись от этой затеи!

— Нет, ни в коем случае! — воскликнул Эриберту. — Ты будешь моей, Адма! Здесь и сейчас! Я заставлю тебя стать моей!

Он обнял её до хруста в суставах, и в этот момент Адма увидела Гуму, появившегося в дверном проёме.

С некоторых пор её стал мучить призрак Эпифании, являвшийся по ночам и предрекавший ей жестокую расплату за все злодеяния. Поэтому, увидев Гуму, она и воскликнула в испуге:

— Нет! Нет! Ещё один призрак?! Едва успел умереть и уже пришёл меня мучить? Сгинь, проклятый! Оставь меня в покое!

Она кричала, а Эриберту, наоборот, при виде Гумы лишился дара речи.

— Вы что, с ума сошли? – спросил Гума с изумлением глядя на Адму. – Я не призрак. И не мертвец.

— Но как тебе это удалось? – выдавил, наконец, из себя Эриберту. – Ты же взорвался вместе с лодкой!

— Я выжил благодаря Еманже. Она вовремя увела меня с лодки. А доплыть до берега было не так уж и сложно, — ответил Гума.

Он не стал подробно рассказывать им, как за несколько минут до взрыва нечаянно уронил свой талисман — материнское кольцо — и прыгнул в воду, чтобы отыскать его на дне морском. Взрыв он услышал, когда уже отыскал кольцо и собирался всплыть на поверхность моря. От страшного грохота он на какое-то время оглох, но спустя несколько минут его слух полностью восстановился.

— Это невероятно! — всё ещё не мог поверить в случившееся Эриберту. — Может ты заговоренный?

— Может быть, — усмехнулся Гума. — Меня хранит Еманжа!

— Я хочу попросить тебя, — обратилась к нему Адма. — Не говори никому, что ты нас здесь видел.

— Не беспокойтесь, дона Адма, мне будет нетрудно выполнить вашу просьбу. Можете считать, что я никого здесь не видел, — сказал Гума и направился к двери, но выйти из хижины не успел, поскольку туда вбежала Ливия.

— Ты жив! Какое счастье! — она обняла Гуму и лишь после этого увидела у него за спиной смущённую парочку. — А вы как здесь оказались, дона Адма? — вырвалось у Ливии.

— Случайное совпадение, — туманно пояснила Адма. – Пойдём, Эриберту, нам здесь больше нечего делать.

Они вышли из хижины и тотчас же столкнулись с Освалду и Леонтиной.

— Гума там? Он не ранен? – спросила на ходу Леонтина.

— Там, — ответил Эриберту. – Он в воде не тонет, в огне не горит!

По дороге домой Адма выплеснула на него весь свой гнев. Она обзывала его ничтожеством, не способным выполнить простое задание.

— Ты дважды пытался утопить его и не сумел это сделать! И дважды обманул меня! Хорошо ещё, что между нами ничего не было. Если бы ты успел получить своё, я бы тебя убила!

— Я ещё получу своё! Я подстрелю этого щенка завтра же!

— Нет уж, теперь нам придётся повременить, — сказала Адма. — Нас могут заподозрить. Вон столько народу набежало в эту хижину! Если покушение на Гуму повторится, никто из них не поверит, что мы здесь оказались случайно. Да и Феликс может догадаться, что Гума – сын Бартоломеу. Ты уже достаточно наломал дров, поэтому ничего не предпринимай без моего приказа!

Глава 33

Викториу Виану не мог смириться с очередным поражением, которое он потерпел от Феликса, и жаждал реванша. Вскоре ему повезло: у него появилась прекрасная возможность отомстить Феликсу, так как Аржемиру случайно увидевший Амаполу, узнал в ней свою бывшую одноклассницу и вспомнил, что у неё была сестра Адма, внешне очень похожая на жену префекта.

— У той Адмы был такой же неприятный, звериный взгляд, как и у сеньоры Геррейру, — рассказывал Аржемиру, делясь возникшими сомнениями с сенатором. – Неужели это она, сестра Амаполы?

Сенатор заинтересовался этой историей. Ему было известно, что Адма и Амапола не являются сёстрами, но теперь у него закралось подозрение: а вдруг они почему-либо скрывают своё родство?

— Нет, вряд ли. Зачем им это нужно? — не поддержал своего босса Аржемиру. – Вероятно, я обознался. Я ведь даже не говорил с той сеньорой, которую принял за Амаполу. Может, это вовсе и не моя бывшая одноклассница, а какая-то другая женщина, очень на неё похожая. Давайте я встречусь с Амаполой Феррасу и прямо спрошу, помнит ли она меня.

Сенатор запретил ему вступать в прямой контакт с Амаполой.

— Сначала нужно всё выяснить окольными путями, — сказал он. — Если ты не ошибся и они действительно сёстры, но делают вид, будто это не так, то тут может крыться какая-нибудь ужасная семейная тайна. И тогда я опять смогу взять Феликса за жабры, но на сей раз он от меня не увернётся! Ну же, рассказывай всё, что ты помнишь о своей однокласснице и её сестре!

Выслушав Аржемиру, Викториу Виану навёл соответствующие справки в штате Парана, откуда были родом Адма и Амапола, и вскоре в Порту-дус-Милагрес появилась важная свидетельница давнего преступления, так тщательно скрываемого сёстрами. Эту женщину звали Олимпия Рибейру. Ей издали показали обеих сестёр, и она их узнала.

После этого сенатор позаботился о встрече Адмы и Олимпии в таком месте, где бы они могли поговорить с глазу на глаз. Правда, сам сенатор и Аржемиру при этом находились в соседней комнате и всё слышали.

Адма поначалу притворялась, будто не узнала Олимпию, но та пригрозила, что выступит с разоблачением в прессе, и настояла на продолжении этого разговора.

— Ты убила моего Жозуэ, и этого я тебе никогда не прощу, — заявила Олимпия.

— Я только оборонялась! Он изнасиловал меня, невинную тринадцатилетнюю девочку, — принялась оправдываться Адма, но Олимпия тут же, напомнила ей, как всё было на самом деле:

— Нет, ты сама залезла в постель к своему отчиму после того, как умерла твоя мать. Жозуэ тогда пил с горя, и тебе было несложно его соблазнить. На какое-то время он стал твоим любовником, но потом встретил меня, и мы собирались пожениться. А ты убила его, чтобы помешать нашей свадьбе, да ещё и посмела очернить светлую память Жозуэ. Выставила его перед всеми насильником растлителем малолетних. Это помогло тебе избежать более сурового наказания. Судьи, к сожалению, поверили в твою байку.

— Они поверили тебе, — возразила Адма. – Суд учёл твои показания, и меня с маленькой сестрой отправили в исправительную колонию.

— Но вы сразу же, оттуда сбежали! Вы не искупили свою вину и теперь ответите за это!

— Ты не посмеешь тронуть Амаполу, иначе я тебя убью! — вышла из себя Адма. — Моя сестра тут вообще нипричём. Она даже не знала, что мы с Жозуэ любили друг друга. Да, он любил меня! И я его любила! Поэтому и не могла допустить, чтобы он ушёл к тебе. Я отравила его крысиным ядом! Тебе не следовало здесь появляться, потому что я и тебя убью!

Она вцепилась Олимпии в горло и наверняка задушила бы её, но сенатор и Аржемиру вовремя вышли из своего укрытия и успели предотвратить ещё одно преступление.

— Вы больше никого не убьёте, сеньора Геррейру! — сказал Адме сенатор. – Более того, вы заставите вашего мужа свернуть предвыборную кампанию. Это мой ультиматум! Через двое суток, и не позже, феликс Геррейру должен снять свою кандидатуру! Иначе дона Олимпия выступит с разоблачениями на телевидении. В этом случае Феликсу всё равно придётся сойти с дистанции, но попутно пострадают ещё и ваш сын, и ваша сестра!

— Амаполу не трогайте, — ещё раз повторила Адма. — Она мухи не обидела за всю свою жизнь. А я подумаю, как мне поступить в этой ситуации.

— Подумайте, — насмешливо произнёс сенатор. – Для этого я и даю вам сорок восемь часов.

Адме было над чем задуматься. Выполнять требование сенатора она и не помышляла, ей нужно было сообразить, как в эти сорок восемь часов отправить на тот свет Олимпию и обезвредить Викториу Виану. Как это сделать, Адма пока не представляла, а тем временем произошло ещё одно событие, которое могло обернуться для Феликса полным провалом на выборах: ткацкая фабрика опять сбросила в реку ядовитые отходы, причём в таком количестве, что погибшая рыба всплыла на поверхность воды, и это экологическое преступление было невозможно скрыть. Всем стало очевидно, что Феликс не сдержал слова — стал применять вредные красители, не дождавшись окончания работ по строительству очистных сооружений.

Это действительно было так. Алешандре не хотел упускать выгодный заказ и уговорил отца рискнуть. Он обещал, что красильный цех будет работать в щадящем режиме, однако для рыбы такой режим оказался смертельным.

Феликс едва ли не впервые в жизни почувствовал панический страх. Ему вспомнилось давнее предсказание цыганки: «Ты станешь королём, но лишишься своего трона, когда у покойного появится наследник и в море задохнуться рыбы. Ты потеряешь корону, и её подберёт человек моря».

Феликс всегда помнил только первую часть этого предсказания: «станешь королём». Он свято верил в свою удачу и беспрепятственно шёл к поставленной цели. Его амбиции простирались очень далеко. Заняв должность префекта, он этим не удовлетворился и вознамерился стать губернатором штата, а затем президентом Бразилии, то есть королём! Он преодолел только первый этап на пути к желанной короне, а проклятый наследник замаячил где-то поблизости уже сейчас, и дохлая рыба всплыла… Неужели это конец?…

К несчастью для Феликса, задохнувшуюся рыбу горожане обнаружили как раз во время праздника, устроенного в честь Гумы, чудесным образом спасшегося от верной гибели. Гума же и повёл их на штурм фабрики. Сломив сопротивление охраны, горожане ворвались в красильный цех, убедились, что он работает на полную мощность, и закрыли все вентили, заблокировав сброс вредных примесей в реку.

У Феликса сдали нервы, всегдашняя гибкость изменила ему, и он принял не самое лучшее решение в данной ситуации: вызвал полицию и велел арестовать Гуму как лидера смутьянов, незаконно вторгшихся на территорию частного владения Геррейру.

Гума оказался за решёткой, но Отасилиу тут же добился судебного разбирательства, в результате которого Гума был оправдан, а Феликс получил суровый приговор: фабрику закрыть и уплатить огромный штраф за ущерб, нанесённый экологии города.

Всё это случилось ещё до истечения тех сорока восьми часов, которые Викториу Виану предоставил Адме на раздумья. Узнав о приговоре суда, сенатор позвонил Адме и напомнил о своём требовании.

— По-моему, обстоятельства складываются для вас наилучшим образом, — сказал он с издёвкой. – Феликсу даже не понадобится придумывать причину своей отставки. Все поймут, что он сделал это из-за дохлой рыбы, а не из-за жены-убийцы. Ну а я не стану никого убеждать в обратном, если вы исполните своё обещание.

— Не беспокойтесь, завтра Феликс объявит о прекращении своей предвыборной кампании, — сказала Адма лишь затем, чтобы усыпить бдительность сенатора и выиграть время.

На самом же деле у неё уже был готов план действий. После того как она призналась Феликсу в своих бесчисленных злодеяниях, ей было совсем не страшно рассказать ему о давнем убийстве отчима. Именно это она и сделала, рассказав заодно и об ультиматуме сенатора.

Разумеется, Адма открыла мужу не всю правду, представив своё первое убийство как акт самообороны против отчима-насильника. Однако на Феликса и эта облагороженная версия произвела угнетающее впечатление. Убивать людей с малолетства, и умело скрывать это даже от самых близких людей — на такое способен только жестокий, коварный и хлоднокровный злодей. Феликсу пришло в голову, что Адма вполне может убить и его, если сочтёт нужным, — у неё рука не дрогнет.

А она тем временем опять заговорила об убийстве. На сей раз, её жертвой должна была стать Олимпия.

— Нужно выманить её из гостиницы под каким-нибудь предлогом и устроить ей автокатастрофу. Эриберту уже получил мой приказ, — докладывала она Феликсу. — Я с удовольствием сделала бы тоже самое и с сенатором, и с его прихвостнем Аржемиру, но это слишком рискованный шаг. Нам следует поступить иначе. У тебя наверняка имеется в запасе какой-то компромат на Викториу Виану. Пусти его в ход! Прибегни к шантажу! Тогда он не станет поднимать шум из-за гибели своей главной свидетельницы, без которой, кстати, все его обвинения будут голословными. Он опять окажется в проигрыше, а ты станешь губернатором штата!

При всём отвращении, которой Феликс испытывал в те минуты к Адме, он был вынужден с ней согласиться и взять на вооружение предложенный ею план действий. Поиском компромата на Викториу Виану он активно занялся ещё после истории с видеокассетой и уже успел накопать достаточно сведений о сомнительных финансовых операциях сенатора, поэтому к схватке с ним был вполне готов.

С молчаливого согласия Феликса Адма дала команду Эриберту на убийство Олимпии, но та неожиданно спутала все карты. Терпеть двое суток в бездействии для Олимпии оказалось невыносимым, и она, ослушавшись сенатора, самовольно поехала в том Геррейру, чтобы поскорее отомстить Адме.

Открывшей дверь Франсинете Олимпия сообщила, что хочет видеть Геррейру-младшего, кухарка доложила о её визите, и Алешандре принял незваную гостью. А она стала кричать во весь голос, кем в действительности является его мать.

Алешандре принял её за сумасшедшую и попытался вытолкать за дверь, но Феликс, тоже услышавший обвинительную речь Олимпии, остановил сына:

— Нет, не гони её, путь выскажется. Я хочу услышать всё, что знает эта женщина.

И Олимпия беспрепятственно продолжила, обращаясь, прежде всего к Алешандре:

— Адма Коррейя обманывала вас всю жизнь! Они с Амаполой сёстры. Но вынуждены были скрывать это из-за преступного прошлого твоей матери. Она в тринадцать лет была любовницей собственного отчима! А потом отравила его крысиным ядом, потому что он хотел жениться на мне. Она убийца! Убийца!

В гостиную вбежала Адма и сразу же набросилась с кулаками на Олимпию:

— Замолчи, проклятая! Ты не имела права впутывать сюда моего сына!

Феликс загородил собой Олимпию, гневно бросив Адме:

— Не надо распускать руки! Теперь уже поздно.

— Неужели всё это правда, отец? — спросил ошеломлённый Алешандре.

— К сожалению, правда, — ответил Феликс.

— И ты тоже ничего не знал?!

— Я кое-что подозревал, но самые важные подробности узнал только сейчас.

— Какой ужас! – воскликнул Алешандре. — Я уже привык к тому, что мать меня не любит, но как смириться с тем, что она такое чудовище?!

— Ты добилась своего, а теперь убирайся отсюда! — сказала Адма Олимпии. — Я могу вызвать для тебя такси.

— Я сама доеду, — глухо произнесла Олимпия. – Тридцать лет я мечтала отомстить тебе, но теперь уже жалею, что подвергла такому испытанию твоего сына. Он же не виноват, что его мать такая гадина.

— Да, не виноват, — подхватила Адма. – А ты ведь собираешься опозорить его ещё и перед всем миром. Викториу Виану завтра потащит тебя на телевидение.

— Мне это уже не нужно, — сказала Олимпия. – Я разоблачила тебя в глазах мужа и сына и теперь спокойно могу уехать домой. Участвовать в интригах сенатора Виану мне совсем не интересно.

Она ушла и Адма тут же связалась с Эриберту, который спустя несколько минут исполнил её приказ без каких-либо осечек.

А Феликс поехал к Викториу Виану и предложил ему сделку:

— Я обещаю хранить молчание о тех шести миллионах, которые вы украли из государственной казны, а вам предлагаю навсегда забыть о даме по имени Олимпия Рибейру. Что бы с ней не случилось, ни вы, ни я, тут ни при чём. Понятно?

— Не совсем, — растерянно произнёс сенатор. – Что, по-вашему, может случиться с доной Олимпией?

— Теперь уже ничего, — зловеще усмехнулся Феликс. — Она погибла в автокатастрофе.

— Вы приказали её убить?!

— Я сообщил вам это печальное известие для того, чтобы вы поняли: со мной шутки плохи! — грозно произнёс Феликс. — Я намерен стать губернатором штата и не пощажу никого, кто попытается чинить мне препоны. В том числе и вас.

— Теперь я всё понял, — мрачно отозвался сенатор. – Я сам на пьедестал монстра, который меня же и погубит.

После вынужденных откровений Адмы, дополненных сообщением Олимпии, Феликс заподозрил, что и покушение на Гуму было устроено именно его женой. Она ведь убирает с дороги всех, кто, так или иначе, мешает карьере Феликса. А Гума всегда настраивал рыбаков против префекта и был зачинщиком всяческих акций протеста. Но не менее активно Феликсу противостояли и дядюшка Бабау, и Дулсе, и Родригу, а теперь в стан его врагов переметнулись также Отасилиу и Роза. Однако покушались почему-то именно на Гуму. Почему же? Других врагов, кроме семейства Геррейру, у этого рыбака нет, его все обожают. Но Алешандре на убийство не способен, он действует другими методами, надеясь отвоевать Ливию у Гумы. Значит, это мог сделать только Эриберту по заданию Адмы. Больше некому. И убрать его она решила потому, что он, вероятнее всего, и есть тот самый наследник покойного и человек моря, о котором когда-то говорила цыганка. Адма приказала взорвать лодку Гумы, чтобы он не посмел отобрать корону у Феликса!

О своей догадке Феликс не стал говорить Адме, понимая, что не в её интересах сообщать ему, как зовут сына Бартоломеу. Зато он поделился возникшими подозрениями с Алешандре.

— Сынок, я полагаю, ты должен знать ещё одну семейную тайну, от неё во многом зависит твоё будущее, — начал он и рассказал о законном наследнике Бартоломеу, которым, вполне вероятно, может оказаться Гума.

— Почему ты думаешь, что это именно Гума?

— Я ни в чём не уверен, — ответил Феликс. – Но у меня есть серьёзные основания так думать. Сегодня я поеду к Гуме якобы для разговора о строительстве очистных сооружений, а на самом деле постараюсь выведать у него кое-какие подробности, которых мне недостаёт для полной уверенности в своей догадке.

Он поехал к Гуме с наступлением темноты, чтобы не привлекать внимания рыбако к этому визиту. Гума встретил его холодно, если не сказать враждебно, однако Феликса это не смутило. Он заговорил о необходимости примирения с Гумой, сказал ему, что строительство очистных сооружений близится к завершению, и наконец, перешёл к главной теме:

— Мне не даёт покоя тот странный взрыв, который едва не погубил тебя. Насколько я знаю, расследование этого происшествия зашло в тупик. Но я, как префект, не могу смириться с тем, что в нашем городе происходят такие чудовищные покушения на людей. Я хочу сам разобраться в этом деле.

— Спасибо. Мне не нужна ваша помощь, — ответил Гума.

— Нет, ты не спеши отказываться, — проявил настойчивость Феликс. — Поскольку покушение не удалось, оно может повториться. А у меня большие возможности, я могу вызвать лучших следователей из Салвадора… Скажи, что это за талисман, который тебя спас? Говорят, это кольцо твоей матери. Можно взглянуть на него?

Гума показал ему кольцо, и Феликс не удержался от возгласа:

— Это кольцо моей матери!!!

— Вы бредите сеньор? — недоумённо уставился на него Гума. – Это кольцо принадлежало моей матери. Отец, умирая, велел передать его мне, когда я вырасту.

— А кем были твои родители?

— Отец был рыбаком. К сожалению, он давно умер. А мать умерла ещё раньше. Меня вырастили дядя Шику и тётя Рита, которых я и считаю своими родителями. Но это кольцо досталось мне от моей родной матери.

— Да-да, я, конечно, ошибся, — пробормотал Феликс. – Моя мать тоже давно умерла, и у неё было кольцо, чем-то похожее на это. Ладно, я пожалуй, пойду… А ты всё же не отказывайся от моей помощи. Расскажи всё обстоятельно следователю, которого я вызову из Салвадора…

Он поспешил к Адме и сказал ей о своей догадке.

— Я знаю, что ты пыталась взорвать его вместе с лодкой, — добавил он, — поэтому прошу тебя: не предпринимай больше ничего. Я сам управлюсь с Гумой! Несмотря на то, что он наследник и человек моря, о котором говорила цыганка, ему не удастся отобрать у меня корону! В твоей помощи я больше не нуждаюсь. И если ты прикажешь Эриберту убить меня, то знай: у вас ничего не получится! Я покончу и с ним, и с тобой!

Их нелицеприятный разговор происходил в кабинете Феликса, а в это время в гостиной состоялся не менее важный разговор между кухаркой Франсинете и Алешандре.

— Сеньор Алешандре, я знаю, как вы тоскуете по доне Ондине, — сказала Франсинете, — поэтому хочу открыть вам секрет: она жива!

— Боже мой, какое счастье! — обрадовался Алешандре. — Где она? Что с ней?

— Дона Ондина долго была в коме, но сейчас ей стало получше, и Роза Палмейрау перевезла её к себе домой.

— Почему Роза? Почему к ней, а не сюда, к нам?

— Этого я не знаю, — пожала плечами Франсинете. — Тут какая-то тайна…

— Ладно, я сам всё узнаю. Спасибо за хорошую новость! — сказал Алешандре и без промедления отправился к Розе Палмейрау.

Она разрешила ему пройти к Ондине, только предупредила:

— Старушка ещё очень слаба. У неё частичная потеря памяти, она многого не может вспомнить, лишь изредка у неё бывают просветления. Но тебя она помнит и волнуется о тебе. Иди к ней. Я думаю, для доны Ондины это будет большая радость.

При виде дорогого Шанде Ондина просияла и стала изъясняться с ним вполне разумно и осознанно.

— Спасибо за то, что ты любишь меня и хочешь забрать к себе домой, — сказала она. – Ты хороший, добрый мальчик… Но я не могу туда вернуться, для меня это опасно…

— Почему опасно? Этого не может быть!

— Я не помню почему, — ответила Ондина, — но точно знаю, что смогу вернуться в тот дом, лишь, когда ты будешь жить там вместе с братом – сыном сеньора Бартоломеу.

— Что?! С братом?! — изумлённо воскликнул Алешандре. – Ондина, ты знаешь, кто это таинственный брат? Знаешь?

— Да, знаю, — подтвердила она. – Это Гума.

— Спасибо, моя дорогая! – расцеловал её Алешандре. – Я приду к тебе завтра. Ты отдохни, поспи… Всё будет хорошо! До завтра!

Попрощавшись с Ондиной, он поспешил к Гуме, мысленно посылая ему проклятия. Какого-то конкретного плана действий у Алешандре не было, он просто кипел ненавистью к Гуме, который отобрал у него любимую девушку, а теперь ещё мог отобрать и наследство. «Я этого не допущу! Я с тобой расправлюсь! – твердил Алешандре. — Ты больше не посмеешь перейти мне дорогу!…»

В тот вечер произошло ещё одно событие, которое неизбежно должно было когда-нибудь произойти: Луиза, недавно выписавшаяся из больницы, затеяла в доме уборку и случайно обнаружила справку о беременности, полученную ею когда-то в Серру-Азуле.

— Странно, как она здесь оказалась? — растерянно произнесла Луиза. – Я хорошо помню, что не приносила её домой. Эсмеральда сказала, что порвёт её… Я, тогда не хотела, чтобы кто-то узнал о моей беременности.

— Да ты тут вовсе ни при чём, — сказала Рита. — Посмотри внимательно, это не твоя справка, а Эсмералды. Она принесла эту бумажку Гуме, чтобы он не сомневался в её беременности.

— Как? Она предъявила Гуме именно эту справку? Ты ничего не путаешь?

— Нет. Как я могла что-то напутать? Гума тогда очень переживал и советовался с нами, как ему быть — жениться на Эсмералде или остаться с Ливией… А почему ты спрашиваешь?

— Потому что я тоже на всю жизнь запомнила эту дату, когда ездила в Серру-Азул вместе с Эсмералдой и там сдавала кровь и мочу на анализ. Именно эту справку мне тогда и выдали! Вот, можешь сама посмотреть, какие тут стоят число и месяц!

— Но там же значится фамилия Эсмералды, — возразила Рита. – Это другая справка.

— Нет, в тот день Эсмералда никаких анализов не делала, — твёрдо произнесла Луиза. — Неужели она?… Теперь я, кажется, всё поняла! Она так настойчиво внушала мне, чтобы я записалась в клинике непременно под её фамилией!… Думаю, это неспроста. Эсмералда использовала меня и обманула Гуму! Она не беременна! Иначе ей не понадобилось бы подсовывать ему мою справку!

— Пойдём к Гуме, ты всё ему расскажешь! – тотчас же решила Рита.

Гума был потрясён услышаным.

— Я я сейчас же поеду к Родригу и всё выясню, — заявил он.

— А почему не к Эсмералде? – удивилась Луиза.

— Я не хочу обвинять её без доказательств, — ответил Гума. — Сегодня утром она была на консультации у Родригу, вот я и хочу, чтобы он сказал мне, беременна Эсмеральда или нет.

Рита и Луиза решили отправиться к доктору вместе с Гумой.

Они вышли во двор как раз тот момент, когда к дому Гумы с разных сторон подошли Алешандре и Феликс. Последний был вооружён пистолетом. Он пришёл туда с твёрдым намерением застрелить Гуму, но присутствие Риты и Луизы спутало ему карты.

Феликс пошёл за ними, держать на почтительном расстоянии.

То же самое делал и Алешандре.

Отец и сын не подозревали, что находятся рядом, и продолжали слежку за Гумой, не видя друг друга. Каждый из них думал лишь о том, когда же Гума, наконец, останется один.

Родригу в поликлинике не оказалось, медсестра сообщила, что он находится у Дулсе, но Гума не решился туда идти.

— Зачем портить вечер доктору и его молодой жене? — сказал он Рите и Луизе. — Поговорю с ним завтра.

Рита и Луиза пошли домой, а Гума решил всё же заглянуть в «Звёздный маяк» и спросить у Эсмералды, что ей сказал Родригу по поводу беременности.

Феликс и Алешандре несговариваясь, подождали, пока мать и дочь скроются из вида, и затем одновременно предприняли атаку на Гуму.

Алешандре хотел наброситься на него сзади и внезапно выскочил из кустов как раз в тот момент, когда Феликс произвёл прицельный выстрел.

Изменить траекторию пули уже было невозможно, и она попала в спину Алешандре, а не Гумы.

— Боже мой! Я убил своего сына! – воскликнул Феликс и бросился к истекающему кровью Алешандре.

Глава 34

С некоторых пор в доме Освалду шли ежедневные жестокие бои. Августа не хотела давать ему развода, ни на каких условиях, да ещё и пыталась изгнать из дома Леонтину.

Так продолжалось до тех пор, пока Родолфу не посоветовал матери, всё же отпустить отца на волю, но взамен потребовать сигарную фабрику, которая уже начала приносить ощутимые доходы. Августа последовала совету сына, однако теперь упёрся Освалду.

— Никогда этому не бывать! — сказал он. — Я не предам память отца, который создал эту фабрику и завешал её мне! Да я и сам вложил в неё столько труда не затем, чтобы ты всё пустила на ветер.

— Значит, фабрика тебе дороже, чем Леонтина. Вот и оставайся со своей фабрикой, — подвела итог Августа.

Ситуация снова зашла в тупик, из которого не было никакого выхода.

Освалду, правда, надеялся на Питагораса, который продолжал ухаживать за Августой, но тому тоже хотелось получить фабрику в качестве приданого, и он не торопился с официальным предложением руки и сердца.

Неизвестно, как в итоге разрешилась бы эта коллизия, если бы однажды не произошло настоящее чудо: Леонтина получила наследство от своего давнего поклонника, умершего в Париже. Наследство было фантастически огромным. Августа чуть не умерла от зависти, когда услышала, что некий герцог завещал Леонтине ни много ни мало – пятьсот тысяч долларов!

— Теперь, я надеюсь, ты уберёшься из моего дома? — подступила она к Леонтине. – Освалду я тебе никогда не отдам, хоть он мне и даром не нужен. Из вредности не отдам. Из зависти! Да, я этого не скрываю! Потому что таких больших денег достойна я, а не ты! Убирайся с глаз моих! Не могу тебя видеть.

— Я никуда не уйду отсюда без Освалду! – отрезала Леонтина. — Подпиши бумаги на развод, и больше никогда меня не увидишь, обещаю!

— Нет, не дождёшься, — упёрлась Августа. — Это будет уже чересчур: и богатое наследство, и фабрика, и Освалду в придачу! Хватит с тебя и долларов. На них ты сможешь купить и дом, и целую сотню таких потрёпанных мужичков, как Освалду!

— Любовь не купишь за деньги, — возразила Леонтина.

— Возможно, — согласилась Августа. — Любовь – это не моя стихия, я в этом ничего не понимаю. Но зато я точно знаю, что за хорошие деньги можно купить мужа. И можно… продать его! Да, именно так, продать! Меня сейчас осенила гениальная идея: хочешь, я продам тебе Освалду за пятьсот тысяч долларов?

— Ты совсем спятила, — осуждающе покачала головой Леонтина. — Эти деньги довели тебя до полного безумия.

— Да, тут немудрено, спятить, зная, что эти деньги твои, а не мои! Отдай мне их и забирай Освалду, так и быть!

— Ты что, всерьёз предлагаешь мне купить у тебя Освалду?! – изумилась Леонтина.

— Да, такими вещами не шутят, — подтвердила Августа. – Я назначила цену: пятьсот тысяч долларов, и не центом меньше! Ты можешь возразить, что этот старый тюфяк не стоит так дорого, у него износ более тридцати лет. А я тебе скажу: бери, потому что в комплекте с мужем ты приобретёшь ещё и любовь, и свободу, и покой! Если ты хорошенько подумаешь, то поймёшь, что я, пожалуй, даже продешевила. Эта сделка выгодна, прежде всего, тебе.

— И ты сразу же подпишешь все бумаги? Без проволочек, без хлопот, без судебного разбирательств по разделу имущества?

— Подпишу! Вступай в права наследства, отдавай мне деньги, и я сразу же всё подпишу, — заверила её Августа. — А потом укачу в Париж!

— Хорошо, я согласна, — сказала Леонтина.

Освалду пришёл в ужас, узнав об этой сделке, и долго отговаривал Леонтину от такого безумного решения, но потом сдался:

— А впрочем, поступай, как хочешь, деньги-то твои, ты имеешь полное право распорядиться ими по своему разумению.

Леонтина расцеловала его.

— Значит, ты возражал не потому, что тебе жалко этих денег? Я тебя обожаю! Давай будем считать, что их не было вообще, и развод ты получил бесплатно. Деньги ведь шальные! К тому же мы их даже в руках не держали, поэтому нам будет несложно с ними расстаться.

На том они и порешили.

Освалду быстро оформил развод и стал готовиться к свадьбе с Леонтниой.

Августа получила деньги, часть из которых у неё выманил Родолфу, и укатила в Париж вместе с Питагорасом, сделавшим, ей наконец, официальное предложение, поскольку его вполне устроило приданое в полмиллиона долларов.

Каждый получил то, чего хотел, и все были счастливы, за исключением Ливии. Она была беременна и скрывала это от Гумы, с которым теперь старалась видеться как можно реже.

— Я не хочу уподобляться Эсмералде, которая использовала беременность как оружие в борьбе за Гуму. Я вообще больше не желаю участвовать в этой войне. Пусть он женится на Эсмералде, а то ещё подумает, будто я нарочно забеременела, чтобы не допустить этой женитьбы, — говорила Ливия Леонтине, а та считала, что она не права.

— Ты должна всё рассказать Гуме. Он имеет полное право знать, что ты ждёшь от него ребёнка. Скажи ему, и пусть он сам решает, как быть.

— Нет, я не хочу, чтобы он выбирал кого-то из двух детей. Это и несправедливо, и унизительно, и даже опасно. Представляю, что станет творить Эсмералда, когда обо всём узнает! Она будет проклинать моего ребёнка, а а этого иа хочу. Я должна думать, прежде всего, о нём.

— Но скоро у тебе вырастет живот, и это все увидят. Что ты тогда будешь делать? — спрашивала Леонтина.

— Не знаю, — отвечала Ливия. — Может, к тому времени для меня что-то прояснится, а сейчас я не буду ничего предпринимать. Пусть это пока остаётся тайной для Гумы.

Пока Ливия страдала в одиночестве, Гума тем временем пытался разгадать другую тайну, связанную с беременностью Эсмералды.

Поговорить с Родригу ему не удалось ни в тот роковой вечер, ни на следующий день, потому что он вынужден был давать свидетельские показания в связи с покушением на жизнь Алешандре.

Следователь дотошно и придирчиво выяснял, каким образом Гума оказался на месте преступления, не было ли у него пистолета, и не он ли стрелял в Алешандре. К счастью, медсестра подтвердила, что за несколько минут да происшествия он приходил в поликлинику вместе со своими родственницами, и если бы там был Родригу, то они бы какое-то время поговорили, и Гума избежал бы участи подозреваемого. Следователь допросил и Риту с Луизой, и всех горожан, которые сбежались на выстрел, и теперь могли засвидетельствовать, что Гума не пытался скрыться, а наоборот, оказал первую помощь Алешандре. Многие из них предлагали следователю рассмотреть совсем иную версию происшествия. Они полагали, что это было повторное покушение на Гуму, a Геррейру-младший пострадал случайно.

Следователь тоже не исключал такой версии, но Феликс решительно отверг её:

— Я уверен, что покушались именно на Алешандре. С целью ограбления. Мы с сыном договорились встретиться у «Звёздного маяка», но выстрел прозвучал чуть раньше. Очевидно, преступник узнал Алешандре и подумал, почему бы не ограбить богатого человека, если тот идёт по улице один и вокруг никого не видно? Алешандре просто повезло, что поблизости оказался Гума, которого грабитель не заметил в темноте, а то ещё неизвестно, чем бы всё кончилось. Негодяй мог бы сделать и второй выстрел… Даже страшно подумать, что могло быть! А так пуля, к счастью, прошла навылет, не задев жизненно важных органов. Скоро мой сын поправится, а преступника, я надеюсь, вы отыщете.

— Это будет непросто сделать, — вздохнул следователь. — Преступник не оставил никаких следов. У нас есть только пуля, но нет оружия, из которого она была выпущена…

«Этим оружием я воспользуюсь ещё раз, теперь уже наверняка без промаха и наповал!» — мысленно ответил ему Феликс.

Но рыбаки тоже решили принять меры безопасности и приставили к Гуме охрану. Теперь рядом с ним всегда находились двое или трое рыбаков, а Руфину вообще ходил вслед за Гумой как привязаный, и даже ночевал в его доме. Гуме было неловко находиться в обществе телохранителей, но он смиренно подчинился решению кооператива.

К Родригу ему тоже пришлось идти в сопровождении Руфину, который, правда, оставил его наедине с доктором, а сам занял пост наблюдения у входа в поликлинику.

Родригу подтвердил, что Эсмералда беременна.

— Это очевидный факт, ошибки быть не может, — добавил он, ещё больше озадачив Гуму.

— Я не понимаю одного: зачем она показала мне справку Луизы, если и сама была беременной? — недоумевал Гума. — Ты можешь это как-то объяснить?

Родригу подумал несколько секунд и ответил:

— Возможно, весь фокус заключается в том, что ты говоришь «Была беременна», а я говорю: «Беременна сейчас». Улавливаешь разницу?

— Нет… — растерянно произнёс Гума.

— Ладно, попытаюсь объяснить ещё проще, — сказал Родригу. — Девушки часто прибегают к этой уловке, чтобы женить на себе парня. Эсмералда тоже могла обмануть тебя. Справка Луизы понадобилась ей только потому, что в то время она ещё не была беременна. Это случилось позже, когда ты ей поверил и пообещал на ней жениться. Теперь ты всё понял?

— Я понял ход твоих мыслей, — ответил Гума. — Но тут концы с концами не сходятся. Я ведь сказал Эсмералде, что женюсь после рождения ребёнка, но не спал с ней! Ни разу! Она никак не могла забеременеть позже. Это могло случиться только раньше, задолго до того, как я пообещал на ней жениться!

— Ты наивный человек, — усмехнулся Родригу. – Эсмералда вполне могла забеременеть позже! Только не от тебя, а от другого мужчины.

— Неужели она на такое способна?!

— Всё может быть, — сказал Родригу. — Во всяком случае, я не нахожу другого объяснения. Эсмералда предъявила тебе подложную справку в надежде на то, что ты сразу же на ней женишься, и она быстренько забеременеет. А тут вышла досадная осечка: ты больше ни разу с ней не переспал. Сам подумай, что ей оставалось делать, если ты пообещал на ней жениться только после рождения ребёнка? Она решила предъявить тебе этого ребёнка! А чей он – твой или чужой, это уже не столь важно.

— Скажи, а это можно как-то проверить? — спросил Гума. — Сделать какие-нибудь анализы… Ты же врач, подскажи!

— Уговори Эсмералду сделать ультрозвуковое исследование, оно позволяет определить срок беременности с точностью до недели, — посоветовал ему Родригу. – К сожалению, у меня нет такого аппарата, для этого нужно ехать в Серру-Азул.

— Жаль. Эсмералда снова подделает результат, — обречённым тоном произнёс Гума.

— Не подделает! – возразил Родригу. – Ты должен поехать туда вместе с ней. Как отец, ты имеешь полное право присутствовать там во время сеанса УЗИ. Результат вам скажут сразу.

— Спасибо, я так и сделаю, — воспрянул духом Гума. – Увы, мне тоже придётся прибегнуть к хитрости: я скажу Эсмералде, что беспокоюсь о здоровье ребёнка, поэтому и настаиваю на ультрозвуковом исследовании. А там уже выясню у доктора срок беременности.

— Правильно, так и нужно поступить, — одобрид его план Родригу. — Желаю тебе удачи!

Однако уговорить Эсмералду на поездку в Серру-Азул оказалось не так-то просто. Видимо, чутьё подсказывало ей, что делать этого не стоит, хотя она и не догадывалась, чем вызвана такая настойчивость Гумы. Эсмералда всячески отказывалась от этого исследования, утверждая, что беременность её протекает нормально. Для пущей убедительности она ссылалась на результаты мнимых анализов, якобы привезённых ею из Салвадора, а также на авторитетное мнение Родригу. За эту ниточку Гума и ухватился.

— Так именно Родригу мне и посоветовал свозить тебя на ультразвук! – сказал он, нисколько не погрешив против правды. – Его мнение для меня очень важно, и ты не должна отказываться.

— Ладно, — сдалась Эсмералда. — Я поеду с тобой. На будущей неделе… Сейчас у меня много работы в баре. Ты же знаешь, что Эзекиел от нас ушёл, а новый бармен пока ещё не приноровился к работе, и я вынуждена ему помогать.

— Давай я поговорю с дядюшкой Бабау, чтобы он тебя заменил, — вызвался Гума.

— Нет-нет, я сама с ним договорюсь, — пообещала Эсмералда.

Гума решил не форсировать события и стал терпеливо ждать.

— Я сделал всё, что мог, — сказал он Родригу. – Подожду ещё немного, и, может, через несколько дней моя жизнь круто изменится. Во всяком случае, мне хочется на это надеяться.

Его жизнь, однако, сделала крутой поворот гораздо раньше. Правда, это было связано не с Эсмералдой, а с Ондиной, которая проснулась однажды утром в ясном сознании, позвала к себе Розу и чётко произнесла:

— Я всё вспомнила. Всё-всё! Твой племянник жив. Это Гума. Рита рассказала мне, как Фредерику нашёл в море корзинку с младенцем и сказал Эвлалии, что это их сын. Она родила мёртвого ребёнка, но не знала этого, потому что была без сознания, и Фредерику принёс ей взамен Гуму.

— Но почему вы думаете, что младенец в корзинке был ребёнком моей сестры? — задала резонный вопрос Роза.

— Потому что я подслушала разговор Адмы и Эриберту, из-за чего они меня и пытались отравить. Эта злодейка приказала Эриберту убить твою сестру Арлете и её ребёнка. Он отвёз их к морю, но Арлете с силой оттолкнула от себя корзинку с мальчиком, и волна унесла его. А потом, как говорил Эриберту, налетел страшный вихрь, корзинка исчезла из виду… Твоя сестра погибла, а её сыну удалось спастись. Его подобрал Фредерику…

Так Роза нашла своего племянника, а Гума не только обрёл кровную родню, но и узнал свою родословную, после чего его жизнь уже не могла оставаться прежней.

— Если Еманжа столько раз спасала тебя, значит, ты должен восстановить справедливость, — сказала ему Роза. — Только ты можешь положить конец кровавой власти Феликса Геррейру и Адмы.

— Я это сделаю, — твёрдо произнёс Гума. — Хотя мне придётся и не просто. Теперь я знаю, кто покушался на меня дважды. Феликс Геррейру на этом не остановится, он очень опасный враг.

— Мы будем действовать решительно, но осторожно, — сказала Роза.

Гума показал ей свой талисман:

— Взгляни на это кольцо. Тебе не приходилось видеть его раньше?

— Это кольцо Арлете, которое ей подарил Бартоломеу, — ответила Роза. – Я видела его, когда твоя мама приезжала ко мне в тюрьму. Она говорила, что это не простое кольцо, а фамильная драгоценность рода Геррейру.

— Очевидно, всё так и есть, — сказал Гума. – Феликс тоже узнал это кольцо. Он даже обмолвился, что оно принадлежало его матери. Я тогда ничего не понял и удивился, а теперь мне абсолютно ясно, что стреляли не в Алешандре, а в меня. И стрелял, вероятнее всего, сам Феликс! Увидев кольцо, он убедился, что я, действительно, являюсь, сыном его покойного брата, и в тот же вечер решил убить меня. Но попал в собственного сына.

Обеспокоенная его рассказом, Роза тут же предложила:

— Переезжай жить ко мне! Там ты будешь в безопасности. Я ие хочу потерять тебя снова.

— Нет, я сам смогу за себя постоять, — ответил Гума. — Обещаю, что буду осторожен. Для начала посоветуюсь с адвокатом, сеньором Отасилиу, он подскажет, как мне нужно действовать в этом случае.

— Правильно, — согласилась Роза. — Отасилиу очень хороший адвокат и достойный, порядочный человек. Я сама собиралась обратиться к нему за помощью.

— Вот видишь, мы думаем одинаково, и это только подтверждает наше родство! — улыбнулся Гума.

Отасилиу без колебаний согласился начать дело против Феликса и Адмы.

— Первая часть этого дела будет состоять в признании твоих прав на наследство, — пояснил он. — Суд заслушает показания свидетелей и наверняка назначит генетическую экспертизу для тебя и Феликса, поскольку они с сеньором Бартоломеу были не просто братьями, а близнецами. Феликс, конечно, попытается увильнуть, но ему не выкрутиться, закон на нашей стороне. Суд официально признает тебя сыном Бартоломеу Геррейру, и вот тогда мы приступим ко второй части этого дела — самой главной: обнародуем все имеющиеся у нас доказательства преступлений Адмы и Эриберту. Может, нам и не удастся доказать, что они убили твоих родителей, но мы точно сумеем убедить суд в том, что эти злодеи пытались отравить дону Ондину. Слава Богу, она жива, и у нас есть медицинское заключение о наличии крысиного яда в её крови, который должен был неминуемо привести её к смерти. Дядюшка Бабау, Роза и лечащий врач доны Ондины дадут ценные показания, и суд сможет полностью восстановить картину этого преступления. А дальше всё будет зависеть от поведения Адмы, Феликса и Эриберту. Не исключено, что они запутаются и сами кое о чём проговорятся… Но это будет потом… Должен вас предупредить, что это долгое дело.

— Так начинайте его прямо сейчас, — сказал Гума. – А я пока займусь другим, тоже очень важным, делом.

Он повёз Эсмералду в Серру-Азул, и доктор, производивший ультразвуковое исследование, установил срок беременности: четыре недели.

— А вы не могли ошибиться? — спросил его Гума.

— Нет, это исключено, — ответил доктор. — Правда, срок ещё небольшой, и это увеличивает вероятность погрешности, но и она составляет не больше недели. Я назвал вам среднее значение, а вы, если хотите, можете учитывать погрешность: плюс-минус неделя.

Гума поблагодарил его за исчерпывающий ответ и за руку потащил упиравшуюся Эсмералду из кабинета.

— Ты сама всё слышала, — сказал он ей в коридоре. — Срок твоей беременности — месяц или максимум пять недель. В это время ты была в Салвадоре. Прибавь ещё недели три, в течение которых я к тебе не притрагивался. Из этого следует, что ребёнок, которого ты ждёшь, не мой! Я не хочу знать, кто его отец, это меня уже не волнует. Но и тебя я не хочу знать. Прощай!

— Нет, Гума, это твой ребёнок! — закричала Эсмералда. – Я спала только с тобой! Не верь этому гадкому доктору, а верь мне!

— Перестань ломать комедию! — осадил её Гума. – Луиза рассказала мне, как ты использовала её справку. Поэтому я и привёз тебя сюда. А доктор только подтвердил мою догадку: ты забеременела после того, как мы с тобой расстались.

— Нет, это неправда! Ребёнок твой! — продолжала упрямо твердить Эсмералда. — Ты не посмеешь бросить меня! Я никому тебя не отдам!

— Нет, я брошу тебя прямо здесь и сейчас, — ответил Гума. – Ты доедешь до дома одна, потому что я не могу тебя видеть. Ты мне отвратительна!

Он решительно зашагал прочь, а Эсмералда продолжала кричать ему вдогонку:

— Ты ошибаешься, Гума, у нас с тобой ещё ничего не кончено. Я никогда от тебя не отступлюсь. Ты будешь моим или не достанешься никому! Вот увидишь! Мы связаны с тобой навеки!…

Глава 35

С раннего утра Эсмералда караулила Родригу у входа в поликлинику, чтобы поговорить с ним без свидетелей. Она надеялась уговорить доктора помочь ей. Должен же он проявить милосердие! Пусть убедит Гуму, что врач из Серру-Азула ошибся, пусть скажет, что это его, Гумы, ребёнок! Это будет святая ложь ради блага ребёнка. Родригу добрый человек, он согласится помочь…

Так рассуждала Эсмералда, ожидая Родригу, пока не увидела, что к поликлинике приближается Ливия. Общаться с ней сейчас Эсмералде хотелось меньше всего, и она поспешила спрятаться за деревом.

А Ливия остановилась у входа и тоже стала ждать Родригу.

Вскоре он подошёл и, поприветствовав Ливию, спросил:

— Что с тобой случилось? Ты заболела?

— Нет, не заболела, но всё равно хочу, что6ы ты меня осмотрел, — ответила она с улыбкой. — Я беременна, Родригу!

— Вот так новость! А Гума мне ничего не говорил…

— Он и не мог тебе ничего сказать, потому что я от него это скрываю.

— Зачем? Почему? — изумился Родригу.

— Достаточно и того, что на него наседает Эсмералда. Я не хочу использовать беременность для нажима на Гуму, — пояснила Ливия. — Я скажу ему потом, когда всё уладится.

— Ну что ж, я думаю, всё уладится довольно скоро, — загадочно усмехнулся Родригу. — Пойдём, посмотрим, как там поживает твой малыш.

Весь этот разговор Эсмералда слышала, стоя за деревом. Ей хотелось выйти из своего укрытия и задушить Ливию, но она сдержалась. «Ничего, я с тобой ещё поквитаюсь, — мысленно грозила она Ливии. — Клянусь, ты не родишь этого ребёнка!»

Разговаривать с Родригу теперь было бессмысленно. Конечно же, он примет сторону Ливии, зная, что она беременна от Гумы, а Эсмералда — невесть от кого. Но бездействовать нельзя. Нужно что-то делать. Нужно идти к Алешандре! Он что-нибудь придумает. Он не допустит рождения этого ребёнка!

Алешандре в тот день привезли домой из больницы, он был ещё слаб после ранения, но Эсмералда не пощадила его.

— Наши дела плохи, Алешандре, — сказала она. – Как мы ни старались, а вышло только хуже. Гума догадался, что мой ребёнок не от него. А совсем скоро он узнает, что Ливия беременна.

— Нет, только не это! — воскликнул Алешандре.

— Увы, сомнений быть не может. Я слышала, как она сама говорила об этом с Родригу. Пока Гума ничего не знает, но Ливия может обрадовать его в любую минуту. Мы должны спешить, надо что-то делать!

— Я сам всё сделаю! — сказал Алешандре, и в его глазах полыхнул какой-то неистовый, безумный огонь.

Мгновенно забыв об Эсмералде, он оставил её в гостиной, а сам помчался в кабинет Феликса, взял его пистолет и, помахивая им, выбежал из дома.

— Стой, куда ты? — закричала в испуге Эсмералда. – Я не позволю! Если ты убьёшь Гуму, тебе тоже не жить!

Ослеплёный яростью, Алешандре её не слышал. Он сел в машину и погнал на максимальной скорости.

Эсмералда остановила такси, но машина Алешандре уже скрылась из виду.

— Едем в рыбацкий посёлок, быстрее! – скомандовала Эсмералда. — Умоляю вас, быстрее! Там может погибнуть самый дорогой мне человек. Я должна спасти его!

В тот день был большой шторм, рыбаки не вышли в море, и, зная это, Эсмералда стала искать Гуму по всему посёлку, но нигде его не нашла.

Алешандре она тоже не нашла, потому что он поехал не к Гуме, а к Ливии.

Ворвавшись к ней в дом, он направил на неё пистолет и приказал:

— Выходи!

— Ты с ума сошёл! Я никуда не пойду, — попыталась сопротивляться Ливия, но Алешандре пригрозил ей:

— Тихо! Никаких резких движений! Иди вперёд, иначе я всажу в тебя пулю!

Он повёз её к морю и, всё так же угрожая пистолетом, приказал подниматься по трапу на катер Феликса.

— Что ты задумал, Алешандре? Посмотри, какой шторм! Не стоит так рисковать, это опасно, — призывала его к здравомыслию Ливия. — Давай поедем в любое другое место, спокойно поговорим. Я знаю, ты не совсем здоров… Как ты собираешься управлять катером? Подумай, что ты делаешь!

— Помолчи! Я выстрелю в твоего ребёнка, — был ей ответ. — Если будешь сопротивляться, я убью и его, и тебя! Давай, иди в кабину и не высовывайся!

«Гума, где ты? Спаси меня и нашего ребёнка!» — мысленно повторяла Ливия.

А Гума в это время был в префектуре и беседовал с Феликсом.

Сначала он пришёл к нему домой, и не один, а в сопровождении Отасилиу, Розы, Ондины и нескольких рыбаков, которые продолжали охранять его. С Феликсом они, однако, разминулись.

— Он недавно привёз Алешандре домой и сразу же уехал в префектуру, сообщила Франсинете. – А потом и Алешандре куда-то исчез, пока я готовила ему обед. Сейчас только дона Адма дома. Я могу сказать ей, что вы пришли.

— Я и сама всё вижу, — грозно произнесла Адма, выходя в гостиную. — Это ты, проклятый рыбак, привёл сюда моих врагов?

— Ошибаетесь, я пришёл со своими друзьями в дом моего отца, — поправил её Гума. — И мне нужны не вы, а сеньор Феликс.

— Значит, ты уже всё знаешь? Тебе всё рассказала старая ведьма? Я отправила её в ад, а она вернулась оттуда, чтобы мстить мне! Сгинь, проклятая! Ты призрак, ты исчадье ада! Я отправлю тебя туда же, куда отправила всех, кто пытался мне вредить! — Адма неистово металась по гостиной, выискивая какой-нибудь тяжёлый предмет, чтобы запустить им в Ондину, но ей под руку попадалась только всякая мелочь.

Ондина тем временем тоже не молчала.

— Я не призрак и не исчадье ада, — кричала она. – Это ты будешь гореть в аду, потому что убила сеньора Бартоломеу, мать Гумы и пыталась убить меня! Но больше ты никого не убьёшь, потому что настал час расплаты!

— Убью! Убью! Всех убью! – бесновала Адма.

— Пойдёмте отсюда, — сказал Отасилиу. – Разве вы не видите, что эта несчастная сошла с ума? Франсинете, вызови доктора Родригу, пусть окажет ей помощь, а мы поедем в префектуру, нам нельзя терять время.

Они поехали к Феликсу и сообщили ему о предстоящем судебном разбирательстве.

— Предупреждаю, не пытайтесь убить меня, сеньор Феликс, — добавил Гума. – Однажды вы уже промахнулись и попали в Алешандре. Теперь вы можете состязаться со мной только в суде!

Феликс пытался отвергнуть это обвинение, но Отасилиу прервал его и стал подробно излагать суть исковых притязаний своего подзащитного. Феликс слушал всё это с обречённым видом, уже понимая, что ему следует признать Гуму как своего родственника и поделиться с ним частью наследства. Он также думал и о том, как уладить это дело, не доводя его до суда, на котором могут вскрыться многие преступления Адмы, и тогда ему, Феликсу, уж точно придётся распрощаться с мечтой о губернаторском кресле.

Внезапно его размышления нарушил странный шум, донёсшийся с улицы.

— Боже мой! Это Адма! — в ужасе воскликнул Феликс. — Я слышу её голос!

Все бросились к окну и увидели жуткую картину: у здания префектуры собралась огромная толпа, в центре которой бесновалась Адма, выкрикивая странные, с точки зрения горожан, фразы, обращённые почему-то к Эпифании:

— Ты не пускаешь меня к Феликсу, мерзавка? Загородила мне дорогу и думаешь, что я тебя не узнала? Ты Эпифания, выскочка, которую я отравила крысиным ядом! Твоё место в могиле, а не в префектуре!…

Все, кто был в кабинете Феликса, устремились вниз. А тем временем Адма продолжала выяснять отношения с призраком:

— Ты никогда не сможешь победить меня! Я никому не позволю отнять корону у Феликса! Всех, кто пытался это сделать, я убила! И Бартоломеу, и его любовницу, и Коло, и Селесте, и тебя, и Ондину…

— Это правда, она всех убила, кроме меня, — громко заявила Ондина, обращаясь к собравшимся у префектуры горожанам. — Она отравила меня, но Роза и Бабау пришли вовремя… Она и Гуму пыталась убить!…

Разгневанная толпа с рёвом бросилась на Адму, но Феликс загородил её собой, а Гума призвал горожан к спокойствию:

— Прошу вас, остановитесь, не трогайте эту женщину! Она только что созналась в своих преступлениях и ответит за всё по закону. Вы не должны учинять самосуд!

Толпа остановилась и затихла. Лишь одинокий голос Амаполы продолжал звучать в наступившей тишине:

— Феликс, умоляю, защити свою жену! Объясни им всем, что она ни в чём не виновна! У неё помутился рассудок, она оговорила себя!

— Нет, она убийца! — вновь повторила Ондина. – Я могу это доказать.

— И я могу подтвердить, что Адма Геррейру убийца, — выступила вперёд Роза. — Возможно, она действительно сошла с ума, но все её признания соответствуют истине!

— Этого не может быть! — в отчаянии зарыдала Амапола. — Адма моя сестра, она не могла!… Во всём виноват Феликс!…

Отасилиу увёл из толпы рыдающую жену, а Феликс вынужден был защищаться, и для этого у него осталось только одно средство: отмежеваться от собственной жены.

— Уважаемые граждане! — обратился он к горожанам. — Я прошу вашего внимания и сочувствия. То, что я услышал из уст моей жены, для меня стало не меньшим потрясением, чем для вас. Я услышал об этом впервые, так же как и вы! Мне ещё предстоит в этом разобраться, но если моя жена действительно совершила преступления, то ей нет оправдания! Она должна ответить за всё перед судом!

— Нет, Феликс!… — воскликнула Адма и потеряла сознание.

В этот момент к префектуре подъехал Эриберту и тотчас же бросился к Адме.

— Можешь забрать её себе, она мне больше не нужна, — сказал ему Феликс.

Эриберту на руках отнёс Адму в машину и повёз её домой.

Люди стали понемногу расходиться.

Феликс понуро зашагал к зданию префектуры, и тут к нему подбежал запыхавшийся матрос, обычно управлявший его катером.

— Сеньор Феликс, беда! Ваш сын вышел в открытое море на катере! – сообщил матрос. — Его надо спасать! Сам он не справится с управлением во время такого шторма! Он может погибнуть.

— Нет, мой сын не должен погибнуть, он ни в чём не виноват! — воскликнул Феликс и, встав на колени перед Гумой, принялся умолять его: — Спаси моего сына! Только ты сможешь это сделать. Умоляю, догони его, верни! Это же твой двоюродный брат!

— Вы могли бы и не напоминать мне об этом, — сказал Гума. – Спасти, терпящего бедствие — это мой долг. Зовите своего шофёра, мы едем в порт!

Катер Алешандре Гума обнаружил вблизи прибрежных скал. Море крутило его и подбрасывало на волнах, как лёгкий пластиковый поплавок, потому что Алешандре и в самом деле не мог справиться с управлением.

Ливия первой заметила приближавшуюся лодку Гумы и стала махать руками, подавая ему сигналы.

Увидев её на борту катера, Гума воззвал к могуществу и милости Еманжи:

— Мать Еманжа, помоги мне спасти Ливию! Дай мне сил и сноровки, умоляю тебя!

Мощная штормовая волна тотчас же бросила его лодку прямо к борту катера, но Алешандре тоже увидел Гуму и мгновенно приставил ствол пистолета к животу Ливии.

— Я убью тебя и твоего ребёнка, — повторил он. — Ты не стала моей, зато и Гуме не достанешься!

— Не делай этого! — взмолилась Ливия. — Гума убьёт тебя!

— Нет, я не доставлю ему такого удовольствия, — сказал Алешандре. — Я брошу катер на камни, и мы умрём вместе — я и ты!

Навалившись всем корпусом на руль, он сумел повернуть его, и катер с грохотом ударился о скалы.

Гума увидел, как за мгновение до удара Ливию смыло волной с катера, и бросил ей спасательный круг.

— Ливия, держись! Цепляйся за круг! Я сейчас подплыву поближе, — крикнул он, однако и его лодку уже стремительно несло на скалы…

Руфину и Северину, приплывшие туда спустя несколько минут на своём баркасе, взяли на борт Ливию и раненого Алешандре, а Гуму нигде не нашли.

На причале тем временем собрались едва ли не все жители нижнего города, и Эсмералда тоже была среди них. Услышав, как Руфину с горечью сказал: «Очевидно, Гуму постигла та же участь, что и его отца», она закричала:

— Нет! Нет! Гума не должен умереть! Это я во всём виновата. Я бросила вызов Еманже, и она меня наказала… Еманжа, умоляю тебя, верни жизнь Гуме! Взамен я отдам тебе свою жизнь! Я стану твоей навсегда, только воскреси Гуму!

С этими словами Эсмералда бросилась в пучину вод, и море в последний раз вздыбилось страшным вихрем, а потом внезапно успокоилось.

Рыбаки снова поплыли к тем скалам, о которые разбилась лодка Гумы, и нашли его живым и невредимым в нескольких шагах от места катастрофы.

— Это невероятно! — изумлялся Руфину. — Я всё осмотрел здесь в прошлый раз. Похоже, Еманжа приняла жертву Эсмералды и даровала Гуме новую жизнь, воскресив его из мёртвых.

Сам Гума ничего не мог сказать по этому поводу — он не помнил, как выбрался из воды и оказался на берегу.

Зато он помнил о Ливии. Узнав, что она жива, он поблагодарил Еманжу за помощь и поспешил к Ливии.

— Я так боялся, что не смогу тебя спасти, — сказал он ей, когда они встретились, и Ливия ответила ему:

— Когда мне сказали, что ты погиб, я не могла в это поверить. Я знала, что Еманжа не станет отбирать отца у моего ребёнка.

— Ливия, ты… беременна?! — изумился и обрадовался Гума.

— Да, я жду от тебя ребёнка, — подтвердила она. — Ты спас не только меня, но и нашего малыша.

Гума, волнуясь, надел ей на палец кольцо, которое с некоторых пор стало его талисманом. А потом рассказал историю этого кольца и всё то, что недавно узнал о себе и о своих родителях.

— Теперь мы с тобой поженимся, и ты станешь Ливией Геррейру, — сказал он в заключение. — А если у нас родится мальчик, то я хотел бы назвать его именем своего второго отца – Фредерику.

— А девочку я хотела бы назвать Лаурой, — высказала своё пожелание Ливия.

На том и порешили.

Пока Гума и Ливия, вновь обретшие друг друга, обсуждали свои планы на будущее, в доме Геррейру произошло ещё одно трагическое событие, которое впоследствии многие сочли закономерным, ибо оно явилось логическим итогом всей преступной жизни Адмы.

После того как Эриберту привёз её домой, она несколько часов пребывала в полузабытьи, а когда очнулась, то от её безумия не осталось и следа. Она рассуждала вполне здраво и помнила, как от неё отрёкся Феликс.

— Во всём виноват ты, — сказала она Эриберту. — Если бы ты тогда уничтожил младенца, моя жизнь сложилась бы совсем иначе.

— Во всём виновата твоя безумная любовь к Феликсу, — возразил Эриберту. — Ради него ты шла на преступления, а он тебя бросил. Тебя все бросили, Адма. Я единственный, кто остался с тобой. И я сумею защитить тебя! Мы уедем в другую страну, и тебе не придётся отвечать перед судом. Соберись с силами! Нам нужно уехать как можно скорее, пока сюда не нагрянула полиция.

Адма задумалась. Несколько секунд она молчала, а потом произнесла твёрдым голосом:

— Ты прав, у меня нет выбора. Возьми в сейфе деньги и мои бриллианты, положи их в дорожную сумку… Нет, сначала открой шампанское. Это дорогое коллекционное вино. Я хочу выпить за нашу удачу.

Эриберту открыл бутылку и наполнил шампанским бокалы. В один из них Адма всыпала яд из своего перстня и подвинула этот бокал Эриберту. А он на секунду отвлёк её внимание и поменял бокалы.

— За нас! За тебя, любимая! – сказал Эриберту и осушил свой бокал.

Адма сделала только несколько глотков.

— Ты глупец, Эриберту, — сказала она. – Я никогда не стану твоей. Сейчас ты умрёшь… Нет… Что со мной?… Я задыхаюсь… Я умираю!…

— Я поменял бокалы, — пояснил Эриберту. – Ты выпила яд, Адма. Ты хотела избавиться от меня, но у тебя ничего не вышло. Мы будем вместе навсегда! Мы умрём вместе, любимая!

Он взял её бокал и допил остаток шампанского, смешанного с ядом.

Смерть Адмы и Эриберту избавила Феликса от многих проблем. Ему не пришлось выступать ответчиком в суде, так как главные преступники сами вынесли себе приговор и привели его в исполнение. Феликс вообще избежал суда, поскольку признал правомерными притязания Гумы на фамилию своего отца и на долю наследства Он добровольно отказался от дома, который когда-то принадлежал его брату.

— После всей этой трагедии мой рейтинг неизмеримо вырос, теперь уже ни у кого нет сомнений, что меня изберут губернатором штата. Я уеду в Салвадор, а ты переселяйся в этот дом с Ливией, — сказал он Гуме. — К сожалению, Алешандре навсегда останется инвалидом. После операции на черепе он впал в детство и, как утверждают врачи, никогда оттуда не вернётся. Для него я купил небольшой домик, в котором он будет жить с Ондиной. Она сумеет позаботиться о своём любимом Шанде, а я постараюсь навешать его как можно чаще.

Гума согласился переехать в отцовский дом, а из причитающегося ему наследства выплатил Феликсу тот злополучный долг, когда-то поссоривший их с Ливией.

Об Адме Феликс никогда не упоминал вслух и после похорон ни разу не был на её могиле. Впавший в детство Алешандре тоже никогда о ней не вспоминал — он теперь называл своей мамой Ондину.

Оплакивала Адму только Амапола, однако и она со временем стала реже ходить на могилу сестры, поскольку жизнь требовала от неё повседневного внимания к мужу и детям. Феликс вернул им деньги, украденные со счёта в Майами, но Отасилиу уже вошёл во вкус адвокатской деятельности и продолжал защищать тех, кто невинно пострадал от его бывшего патрона, метящего теперь в губернаторы. А Фред и Луиза поступили в университет и собирались пожениться только после получения дипломов. Амаполу это радовало. К Луизе она привязалась, как к родной дочке, и переживала за неё едва ли не больше, чем за Фреда, потому что Луизе гораздо труднее давалась учёба в университете.

В виновность своей сестры Амапола так до конца и не поверила. Она утверждала, что все эти преступления совершил Феликс, а Адма только взяла на себя его вину.

В отличие от Амаполы Роза не сомневалась в виновности Адмы, но она тоже считала Феликса преступником, который должен был понести суровое наказание за все свои злодеяния. Адма убивала людей с его молчаливого согласия, а потом он и сам стрелял в Гуму — разве такое можно прощать?

Роза открыто высказывала своё мнение многим, в том числе и Феликсу, когда он, победив, на выборах в губернаторы, пришёл к ней и снова заговорил о любви.

— Моя любовь к тебе только окрепла за это время, — сказал он. — Завтра я уезжаю в Салвадор и хочу, чтобы ты поехала со мной. Тебе очень подойдёт титул первой леди. В Салвадоре мы задержимся недолго. Пост губернатора я рассматриваю всего лишь как своеобразный трамплин. Моя главная цель – стать президентом страны. Ты будешь королевой Бразилии, Роза! Я брошу к твоим ногам эту прекрасную страну!

— Бразилия действительно прекрасная страна, и она не заслужила президента-преступника, — ответила ему Роза. – Тебе удалось избежать наказания и одурачить народ, но я-то знаю, кто ты есть на самом деле. Тебя нужно остановить, пока ты не натворил ещё больших бед.

— Ты не права. Я сполна расплатился за свои ошибки, — возразил Феликс. — А ты ещё не изжила прежние обиды. Но со временем это пройдёт. Я знаю, что ты меня любишь. И буду ждать тебя, Роза!

Она ничего не ответила ему. Но когда жители Порту-Дус-Милагрес выдвинули её кандидатуру на пост префекта наряду с Гумой и дядюшкой Бабау, она сказала, что уезжает из их города, поскольку её миссия здесь окончена.

— Я считаю, что для этой должности больше всего подходит Гума, — добавила она. — И не потому, что он мой племянник. Гума уже не раз доказал, что умеет отстаивать интересы народа. Он признанный лидер и всеобщий любимец. Я уверена, именно его люди изберут своим префектом.

Вскоре после этого Роза продала своё заведение Родолфу и Сокорру, которые выкупили его на паях, и уехала из города.

А спустя некоторое время в Порту-дус-Милагрес пришло сообщение о гибели Феликса Геррейру. Он был убит ножом в своём губернаторском дворце.

Его убийца так и не был найден, но в Порту-дус-Милагрес появилась новая легенда о народной мстительнице Розе Палмейрау, которая восстановила справедливость и избавила страну от преступной власти Феликса Геррейру.

КОНЕЦ!

Content

Гиррейру Виктория Берег мечты

Виктория Гиррейру Берег мечты

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35