Рудольф Фукс

Песни на «ребрах»: Высоцкий, Северный, Пресли и другие

Серия «Русские шансонье».

Основана в 2009 году.

Автор проекта и составитель серии М. Э. Кравчинский.

Художественное оформление серии — В. В. Петрухин.

ДЕКОМ. — 2010. — 200 с.

Охраняется законом Российской Федерации об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой ее части запрещается без письменного разрешения издателя и авторов. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

© Р. Фукс, автор, 2010

© М. Кравчинский, автор-составитель, 2010

© Издательство ДЕКОМ, оформление, составление, дизайн серии, 2010

Предисловие составителя

Холодным и ненастным январским вечером 2010 года мне позвонил товарищ — владелец одного из интернет-порталов, посвященных жанровой песне, — и сообщил: «С тобой хочет познакомиться Рудольф Фукс. Запиши телефон».

И сразу стало теплее, и вьюга за окном уже завывала не так зловеще. Ведь ни одна из моих предыдущих книг: «Русская песня в изгнании», «Песни, запрещенные в СССР» и даже мемуары Михаила Гулько — не обошлась без упоминания этого легендарного имени (звучащего ни дать ни взять как секретная кличка иностранного агента). Он имел отношение к значительному количеству культовых проектов в СССР и США и во многом повлиял на современную музыкальную культуру.

Рудольф Фукс! «Старый подпольщик», ветеран советского музыкального андеграунда, открывший миру имя Аркадия Северного и состоявший в личной переписке с Элвисом Пресли, издатель первых пластинок Владимира Высоцкого в США и автор десятков шлягеров, среди которых «Сингарелла», «Старый добрый Йозеф», «Ах, Одесса!»; продюсер Виктора Слесарева и идейный вдохновитель группы Gogol Bordello…

И это лишь малая толика его славных дел на ниве «запрещенной» песни. Почему «запрещенной»? Да потому что начинал Рудольф Фукс свою карьеру полвека назад, когда за копирование пластинки с песнями Александра Вертинского или Петра Лещенко умельцу грозил тюремный срок, а обладатель канадского кока — прически «под Элвиса» — стараниями комсомольского оперотряда мог лишиться волос.

«Нашему поколению не хватало своей музыки, мы остались без нее. Война… В послевоенные годы у нас было, в сущности, родительское наследие: танго, фокстроты и румбы 1930–1940-х годов. А так была пустота, и я, как-то инстинктивно пытаясь ее заполнить, с двенадцати-тринадцати лет занялся собирательством музыки. Джаз, затем рок-н-ролл, песни эмигрантов…» — вспоминает Рудольф Израилевич о молодых годах и обводит широким жестом свое богатство — пластинки, плакаты, невообразимые музыкальные диковинки, собранные, кажется, со всего света.

В Питере много странных, непохожих ни на какие другие, зданий и квартир. Обитель коллекционера оказалась, наверное, самой загадочной. Представьте старинный, может быть столетний, многоквартирный дом с неизменным двором-колодцем. Вы проходите через арку, но не направляетесь к подъезду, а ищете серую железную дверь, с первого взгляда абсолютно неприметную. Звонок — и минуту спустя на пороге возникает Фукс.

Не раз я видел его фотографии и фильмы о «музыке на ребрах» с его участием, потому узнаю сразу. Подвижный, стройный, улыбчивый хозяин, одетый не по годам модно и стильно, даже чуть эпатажно (бежевые спортивные брюки в обтяжку и фривольная майка в стиле хиппи), ведет меня по длинному, тускло освещенному коридору. Мы идем мимо каких-то свисающих полотнищ, которые я сперва принимаю за оконные шторы, но Фукс, словно угадывая мои мысли, поясняет: «Это моя коллекция американских флагов. Здесь разные есть. Вот флаг с военной базы, настоящий шелк, а вот времен войны за независимость, это знамя Конфедерации…»

Открыв рот, я двигаюсь по каменным коридорам, гадая, чем еще удивит новый-старый знакомый. Как театр начинается с вешалки, так квартира настоящего коллекционера начинается с прихожей. Я замираю на пороге большой просторной комнаты. Всё пространство — от пола до потолка — заполнено патефонами, граммофонами, пластинками, кассетами, всевозможными моделями техники, плакатами, гитарами, портретами Элвиса, книгами (среди которых обнаруживаю с гордостью и радостью свои)… Классический случай, когда глаза разбегаются!

Довольный произведенным эффектом, «смотритель» музея предлагает мне чаю.

— Зови меня Рудик и на «ты», — с ходу объявляет он.

Но мне неловко, язык не поворачивается называть Легенду на «ты», однако Фукс настаивает. Запинаясь через раз, пытаюсь привыкнуть к такому обращению. Это, впрочем, нетрудно — никакой дистанции в общении не возникает. Рудик ловит всё на лету, легко парирует, шутит, смеется, охотно рассказывает о зигзагах своей биографии, о дружбе с Северным, встречах с Высоцким, Лобановским и Галичем, Димитриевичем и Пресли…

Рассказывает так, что забываешь обо всем, — интересно, со смаком. Порой звучат такие фантастические и увлекательные вещи, что не верится даже, как такое возможно… Жизнь Рудольфа Фукса — готовый приключенческий роман, где главный герой, как и положено авантюристу, скрывается сразу за несколькими именами, преследуется коварной властью и с легкостью передвигается по всему миру.

Одна из многочисленных газетных публикаций о нем начиналась так: «Рудольф Фукс. Он же Рудольф Соловьев, он же Рувим Рублев… Не путайтесь, это не милицейская ориентировка на преступника, а имя и творческий псевдоним патриарха магнитиздата, “крестного папы русского шансона”…»

Рудольф гордо показывает пожелтевшие газетные и журнальные вырезки. «Взломщики душ», «Пигмеи из подворотни» — одни заголовки чего стоят! Современный читатель от души посмеется над «страшилками» об идеологической диверсии, которую, по мнению тогдашних властей, являл собой рок-н-ролл: «В альбоме коллекция, найденная у Фукса. Здесь собраны вырезки из западных газет и журналов о поклонниках танца, соединившего в себе подергивание эпилептика с приемами джиу-джитсу… Его идеал — Элвис Пресли — король американского рок-н-ролла с лицом взломщика, с выпученными бычьими мутными глазами, с черной сползающей на узкий лоб прядью…» — читаем на страницах «Крокодила», вышедшего в далеком 1960 году. Но ни газетные публикации, ни неприятности с законом не останавливали энтузиаста.

«Я словно был запрограммирован на эту деятельность, — вспоминает “взломщик душ”. — Ходил по барахолкам, искал записи буги, рок-н-ролла, эмигрантов. Познакомился с ребятами из подпольного треста “Золотая собака”, делал пластинки на рентгеновских снимках, организовал подпольный клуб любителей джаза, потом встретился с Аркашей Северным, его записывал… Житья нам “органы”, конечно, не давали. В первый раз я отделался условным сроком, во второй — настоящим. Но меня это лишь подзадоривало.

Я восстанавливал свою коллекцию шесть раз: то при обыске изымали, то продавал, то пожар… В Америке оказался в 42 года и там свою деятельность продолжил. Будто кто-то вел меня по жизни. Стал писать о советском магнитиздате в эмигрантской прессе, потом возглавил старейшую фирму по выпуску русской музыки “Кисмет”, издавал там звезд андеграунда СССР: Высоцкого, Северного, Галича, Розенбаума, “Братьев Жемчужных”, “Машину времени”…»

За беседой время летит незаметно, постепенно «на огонек» собираются друзья-товарищи. Одни — ровесники Рудика, с кем он когда-то покорял девчонок, лихо отплясывая твист, другие — совсем молодые ребята: музыканты, журналисты, начинающие коллекционеры, телевизионщики… Фукс рад каждому.

«Пусть Рудольф не сделал капиталов на деятельности, на которую был “запрограммирован”. Зато немногим в его возрасте удается так притягивать к себе молодежь, которая может слушать его рассказы часами, до глубокой ночи, а то и до утра», — сказал мне один из многочисленных друзей Фукса в тот день. И я согласно кивнул: Рудик действительно продолжает ярко гореть в свои годы и полон творческих замыслов.

Он чуть грустит об одном — что слава некогда гремевшего «Кисмета» осталась в прошлом. Рухнул «железный занавес», нет больше подпольной музыки, во всяком случае за нее не сажают, не выгоняют из вузов и с работы, поблек романтический флер. Да и новые технологии изменили жизнь: одним щелчком компьютерной мыши можно выдернуть из просторов Интернета даже ту музыку, которую не пускают в эфир как пресловутый «неформат».

Рудольф горит мечтой о создании теле- или радиоканала альтернативной музыки, дабы сохранить для поколений во всем многообразии прожитую им музыкальную эпоху — пластинки на «костях», бардовские песни, городской романс, старый блат, джаз, рок-н-ролл…

Сегодня Фукс живет между Петербургом и Нью-Йорком, продолжает сочинять и записывать песни. Только петь теперь всё больше приходится самому, ведь нет больше верных друзей. Ни Аркаши Северного, ни Коли Резанова, ни Элвиса… Но остались главные сокровища коллекции — музыка и память об ушедших товарищах и о лихих, ярких, полных восторга и опасности молодых годах, когда всё только начиналось и все были рядом…

Засиделся я в гостях у Фукса допоздна, едва-едва не опоздав на поезд. Бросив прощальный взгляд на странный дом (который вдобавок ко всему оказался историческим — в 1960-е там жила Анна Ахматова и бывал Иосиф Бродский), я поспешил на вокзал. Лавируя меж огромных сугробов на Большом проспекте Петроградской стороны, я вспоминал услышанное тем вечером и твердо решил не дать этой информации раствориться в потоке времени. Пестрая, фантастическая, драматическая и мистическая история жизни Рудольфа Фукса заслуживает того. Известное выражение «не жизнь, а песня» — это о нем.

Главный герой, в очередной раз подтвердив наблюдение о легкости своего нрава, не стал капризничать и требовать безумных гонораров:

— Считаешь, это будет интересно? Пиши, я не против. Наверное, пришло время рассказать всю правду.

Через неделю по почте пришла объемистая посылка. Чего там только не было! Газетные статьи, редчайшие фото, автографы… Венчал архив объемный, но незаконченный труд «Записки коллекционера магнитиздата», начатый Рудольфом Израилевичем более тридцать лет назад в Нью-Йорке. Весь этот материал стал огромным подспорьем в моей работе.

В заключение несколько слов о структуре книги. Основное полотно повествования — рассказ Рудольфа Фукса от первого лица. Изредка я позволяю себе вставить комментарий к его словам, чтобы дать необходимые пояснения для читателя, далекого от музыки и коллекционирования. В книгу наряду с этим вошли фрагменты нескольких статей из советской, российской и эмигрантской печати, на мой взгляд, как нельзя лучше передающие характерные черты времени.

Коротко охарактеризовать жанр книги можно как портрет на фоне времени, но с единственным нюансом — портрет этот групповой, почти как «Ночной дозор» Рембрандта. Только глядят на нас с «холста» не голландские стрелки, а наши современники: Аркадий Северный, Владимир Высоцкий, Элвис Пресли, Михаил Шемякин, Алеша Димитриевич, Александр Галич, Константин Сокольский и другие легенды русской песни.

А на десерт мы подготовили подарочный диск с подборкой лучших композиций маэстро в исполнении Аркаши Северного, Кости Беляева, «Братьев Жемчужных», Михаила Шуфутинского, самого Рудика Фукса, а также песен в исполнении эмигрантов, о которых идет речь в тексте.

Максим Кравчинский

Глава I

«У МЕНЯ ЕСТЬ ТОЖЕ ПАТЕФОНЧИК…»

Правнук кантониста

Семья моей мамы (вторая справа)

Прадед мой по материнской линии происходил из кантонистов. Так со времен Александра II назывались солдаты, прикрепленные с рождения к военному ведомству и обязанные прослужить в армии 25 лет, а также взятые на службу мальчики-барабанщики в полковых оркестрах. Как правило, это были крещеные еврейские дети. Когда долгая служба заканчивалась, они имели право селиться вне так называемой «черты оседлости», то есть им дозволялось проживать в Москве, Петербурге и других крупных городах. Предок выбрал Северную Пальмиру. Вскоре он открыл лудильно-паяльную мастерскую, женился, и пошел род мастеровых-ремесленников. Мой дед Вениамин, унаследовавший от него «дело», имел большую семью: четырех сыновей и трех дочерей. Одна из них, Фрида, стала моей матерью.

Дед по материнской линии (третий слева) с сыновьями

В Февральскую революцию двое моих дядьев, охваченные всеобщей лихорадкой, ринулись на Дворцовую площадь. Нацепив красные банты и с винтовками наперевес, поехали бедолаги на грузовиках свергать первое истинно народное правительство России. Быстро сломив сопротивление юнкеров и женского батальона, они вместе с толпой ворвались во дворец и учинили разгром. В семье одного из них долгое время хранилась шикарная ваза. По семейному преданию, трофей родственник добыл именно в «царских палатах». Сам он этот факт никак не комментировал, лишь хитро улыбался в ответ.

В конце периода нэпа моя мать вышла замуж, а в 1937 году появился на свет и я.

Тайна валдайского эшелона

К началу войны я, питерский мальчишка четырех лет, уже обладал некоторым житейским опытом. Однажды меня сильно покусала и исцарапала дворовая кошка, которую я попотчевал молотком для игры в крокет. Это и стало моим единственным предвоенным воспоминанием. Отца мобилизовали в армию в первую же неделю войны и направили в подразделение санитарных поездов, где он заразился сыпным тифом и попал в беспамятстве аж в сталинградский госпиталь. К счастью, Бог хранил его. Он вернулся в строй и всю войну вывозил раненых с фронта.

Отец у санитарного поезда. 25 марта 1944

Вспоминаю странный и загадочный эпизод, объяснений которому не могу найти вот уже почти семь десятков лет. Немец продвигался к Питеру нешуточными темпами, когда в городе по детским учреждениям был объявлен сбор ребят всех возрастов с двухдневным запасом еды и сменой одежды для отправки в некую «зону безопасности». Со мной были мой старший, ныне покойный, брат Веня и двоюродная сестра Ляля. Везли нас несколькими эшелонами и высадили на станции Валдай, где распределили по окрестным деревням. Тех, кто был постарше, отрядили в помощь колхозникам, а мелкоту оставили при дворах. Я срочно подхватил малярию, и Ляля ухаживала за мной. Всё вроде было ничего, но тем временем фашисты подступали к Ленинграду и вот-вот должны были подойти к Валдаю. Естественно, все папы и мамы, с тревогой наблюдавшие за развитием событий, бросились искать транспорт, чтобы вывезти своих чад из «зоны безопасности». Поезда уже практически не ходили, и добраться можно было только на попутке или подводе. Мама с теткой ринулись в это опасное путешествие и после многих приключений и даже встречи с вражескими лазутчиками прибыли наконец на нанятой телеге в колхоз. Буквально на следующий день после нашего отъезда станция Валдай была занята гитлеровцами.

Отец приехал к нам в Вологду. Мне пять лет, в центре — старший брат Веня, справа — мама

Много лет спустя в Нью-Йорке я встретил несколько женщин, которые были вместе со мной в валдайском эшелоне. Далеко не всех успели тогда вывезти родители, и многие оказались в плену, а впоследствии за границей как «перемещенные лица». Ни в одной из книг о ленинградской блокаде я не нашел упоминаний об этом эпизоде и по сей день гадаю, что это было: обычное партийное головотяпство или злобный умысел? Кто додумался пустить детей навстречу врагу? Зачем?..

Смутно помню возвращение домой. Подводу то и дело останавливали выходившие из лесов странные люди в ватниках, кто с огнестрельным оружием, а кто с косами и топорами в руках. Видя, что взять с нас нечего, они отпускали нас с миром. Сколько мы ехали по топким дорогам, не помню, но в начале сентября 1941 года были уже дома, в Ленинграде, на Ропшинской улице, 25. Как оказалось, успели «вовремя» — аккурат к первой бомбежке, во время которой я чудом уцелел.

В блокадном городе мы выживали до весны 1943 года, покуда мой отец не сумел вывезти нас по легендарной «Дороге жизни» на Большую землю, в Вологду. Все эти годы отец служил заместителем начальника санитарного поезда и не имел никакой информации о своей семье. После одной из успешных операций по вывозу раненых его представили к ордену, но он упросил начальство вместо награды дать ему возможность забрать жену и детей из блокадного города. Ему пошли навстречу. В Вологде я пошел в первый класс и с тех пор считаю этот город своей второй малой родиной.

Забытая тетрадь

В 1945 году мы вернулись из эвакуации. На квартире у своего дяди я впервые увидел пластинку на диске патефона и попросил включить ее. Полилась мелодия популярного в ту пору фокстрота «Джеймс Кеннеди» в исполнении джаз-оркестра Военно-морского флота СССР:

И под градом вражьих пуль

Джеймс Кеннеди,

Ходит Мурманск — Ливерпуль

Джеймс Кеннеди,

И британский офицер

Джеймс Кеннеди,

Носит орден СССР

Джеймс Кеннеди…

Моя мама замечательно пела старинные романсы, аккомпанируя себе на пианино. Особенно часто она исполняла «Ветку сирени», «Бал Господен» Вертинского и «Я ехала домой». Мама рассказывала, что автор романса «Я ехала домой» актриса Мария Пуаре[1] жила некоторое время в соседнем доме. Окна ее квартиры выходили к нам во двор и находились почти на уровне наших, так что, когда мама пела ее романс, Мария Яковлевна невольно слышала исполнение, и нельзя сказать, что оно ей не нравилось. Во всяком случае, мама вспоминала, что при встрече Мария Яковлевна всегда бывала с ней приветлива. В мамином исполнении я впервые услышал песни городского фольклора: «Кирпичики», «Маруся отравилась», «Цыпленок жареный» и смешную песенку с припевом «С добрым утром, тетя Хая, вам пластинка из Шанхая…»

Неудивительно, что когда мы с братом подросли, мама решила дать нам музыкальное образование и, несмотря на то что семья еле-еле сводила концы с концами, оплачивала мои занятия по классу скрипки. Позднее уроки пришлось оставить — средств не хватало, но зачатки музыкальной культуры мне были привиты и я всегда выступал на школьных утренниках и вечерах со своим инструментом.

Однажды, играя на перемене, я задел деревянный постамент, на котором стоял гипсовый бюст Сталина. Скульптура накренилась, несколько показавшихся вечностью секунд балансировала и с грохотом рухнула мне под ноги, расколовшись на куски. Виновника беспорядка заперли в комнатке у директорского кабинета, а сам начальник в ужасе названивал в гороно, не зная, как поступить. Очевидно, сор из избы решили не выносить, и через три часа меня сдали смертельно бледному отцу, спешно примчавшемуся со службы. Для меня всё кончилось лишь двойкой по поведению в четверти, что по тем кровавым временам можно было расценивать как милость. Не последней причиной «помилования» стало мое умение играть на скрипке и участие в школьных мероприятиях — я был на хорошем счету у директора.

Вспоминается мне несладкое послевоенное детство, наполненное голодом, драками, постоянными мальчишескими проблемами — от вопроса, как скрыть очередную двойку в дневнике от отца, до задачи, как избавиться от очередного деспота с крепкими кулаками. Мои однокашники… Это дети замордованных советской властью и истощенных войной родителей, нещадно лупимые своими отцами-инвалидами за малейшую провинность, терроризируемые одноклассниками-переростками, многим из которых место было давно не за партой, а в колонии для малолетних.

Мария Пуаре, автор романса «Я ехала домой»

Что только не приносили мы в класс на занятия! Если накануне где-нибудь был обворован склад, награбленное непременно тащилось в школу для реализации. Бывало, архаровцы отправлялись в загородные «экспедиции» за оружием, оставшимся после войны в несметном количестве, тогда в класс несли и пистолеты, и автоматы, и кое-что покрупнее. Весь этот арсенал шел на вооружение многочисленных банд, коими зачастую верховодили отцы или старшие братья моих школьных товарищей. Большинство из «папаш» уже отсидели, другим это лишь предстояло. Блатные нравы были сильны в Питере конца 1940-х.

Одна из давних лагерных традиций того времени — завести специальную тетрадку для записи песен. Каких? Это была пестрая смесь из старинного каторжанского творчества, хулиганских и воровских куплетов, переделанных эстрадных композиций и всяких нэпманских штучек. Вот такая «тетрадочка», сшитая суровыми нитками из нескольких, попалась мне однажды на глаза. Видимо, кто-то из «второгодников» утренней смены оставил ее в парте. Открыл я ее, и словно сама Блатная Романтика слетела на меня с засаленных страниц. Замелькали вперемешку салонные джентльмены и бродяги, старинные разбойники, гуляки, купцы, хулиганы, чекисты и уголовники…

Лагерные тетради и студенческие песенники 1950-х годов из моей коллекции

Имел ключи, имел отмычки,

Имел он финское перо

И не боялся драки-стычки:

Убить, зарезать — хоть бы что…

Или:

В стране далекой Юга,

Там, где не злится вьюга,

Жил-был красавец,

Джон Грей-испанец…

Не с этих ли песен пошло мое увлечение музыкой?

Пластинки-«заики»

Начинал я, как и большинство моих сверстников, с собирания довоенных пластинок с записями полузабытых танго, фокстротов и уанстепов[2]. Я так полюбил эту музыку, что, не жалея времени, часами обходил ларьки сборщиков утильсырья в поисках какой-нибудь старой пластинки, которой еще не было в моей коллекции. Когда что-нибудь находилось, я с радостью платил за каждый неизвестный мне экземпляр рубль, сэкономленный на школьных завтраках, и бежал домой слушать. Однажды утильщик предложил мне несколько странных пластинок, которые накануне кто-то сдал ему на вес как вторсырье для нужд промышленности. На пластинках не было этикеток — их заменяли бумажные кружочки, на которых чернилами от руки было написано: «П. Лещенко. Бедное сердце мамы. Танго» и стояла чернильная прямоугольная надпечатка «Прессовочный цех № 7» или «Вертинский. Чужие города. Танго» — и опять такая же надпечатка. Несмотря на сильно потертый вид, я купил пластинки и, придя домой, с душевным трепетом поставил их на диск патефона. У меня были причины для волнения. Я давно уже слыхал об этих певцах, а ноты Вертинского даже хранились в нашей семье, но слышать сами песни мне еще не приходилось.

Пластинки были в очень плохом состоянии, но, хотя музыка с трудом различалась сквозь шипение и треск, песни произвели на меня неизгладимое впечатление. Что это были за записи? Откуда они взялись? Где можно было достать еще что-нибудь в этом духе? На все эти вопросы никто не мог дать вразумительного ответа. Наконец один из приятелей посоветовал съездить на Лиговскую барахолку, где, как известно, собирались взрослые коллекционеры. Ленинградская толкучка справедливо считалась крупнейшей в стране.

С трудом я разыскал коллекционеров, державших в руках альбомы и коробки с пластинками. Когда я показал им свои недавние приобретения, нашлось сразу несколько охотников объяснить мне их происхождение. Они их называли как-то странно — «заики». Почему?! Мои пластинки хоть и стучали и шумели на все лады, но вовсе не заикались. Мне со снисходительными улыбками, но терпеливо объяснили, что дело вовсе не в качестве пластинки, а в ее происхождении. И я наконец узнал, что пластинки эти якобы изготовлялись в Советском Союзе полулегальным способом в артели под руководством некоего Заикина — от его фамилии и произошло название.

Впоследствии я выяснил, что Владимир Заикин возглавлял Ленинградскую экспериментальную фабрику грампластинок. В 1939 году, после того как Прибалтика вошла в состав СССР, он с мандатом полномочного представителя был командирован в Ригу с инспекцией на заводы фирмы грамзаписи «Беллакорд», которая во времена «буржуазной» Латвии выпустила множество пластинок белоэмигрантских певцов: Александра Вертинского, Петра Лещенко, Константина Сокольского, Юрия Морфесси, Мии Побер и многих других менее известных, но не менее интересных. Все найденные матрицы ответственный товарищ привез в Ленинград, где на вверенной ему фабрике стал изготовлять спецтиражи с запрещенными песнями для партийных бонз. Диски с серебристыми этикетками и фабричным шрифтом предназначались для «слуг народа». Пластинки попадали в семьи номенклатуры, откуда через друзей и знакомых шли в народ.

Позже, когда контроль над матрицами, привезенными из Риги, несколько ослаб, работники прессовочного цеха начали печатать «заики» и для личного пользования, тайком вынося их с фабрики. Конечно, Заикин обо всем этом знал, но предпочитал смотреть на утечку крамольного репертуара сквозь пальцы. А поскольку перепадало кое-что и «органам», то и они закрывали на это глаза.

Вскоре сам Заикин пустился во все тяжкие — стал печатать запрещенный репертуар для тайной продажи. У него имелось много знакомых директоров магазинов, торговавших грампластинками, через которых был налажен тайный сбыт нелегальной продукции. Для этой цели использовались этикетки, украденные на Рижском заводе грампластинок, с латышскими названиями совершенно других произведений. За короткий промежуток Заикин стал очень богатым человеком, так же как и директора магазинов, сбывавших его продукцию.

Когда «органы» решили, что клиент созрел, они арестовали дельца и всех его пособников. Заикин погиб в лагере, а его «заики» с песнями, танго, фокстротами и романсами продолжали жить в народе еще очень долго.

Музыка на «ребрах»

Там же, на лиговской барахолке, произошло мое знакомство с подпольными русскими записями. Я имею в виду музыку на «ребрах», записанную на рентгеновской пленке. Я мечтал приобрести какую-нибудь запись ультрамодного танца буги-вуги. Но настоящий диск в хорошем состоянии был мне не по карману. Я уже было начал вести переговоры с одним морячком о покупке более-менее подходящей пластинки со слегка отбитым краем, как вдруг ко мне подошел незнакомый мужчина средних лет, отвел в сторону и показал, достав из-за пазухи, целую пачку этих самых рентгеновских пластинок. Каких только экзотических названий он мне не зачитал! Я выбрал буги-вуги под названием «Игра», уплатил десять рублей и стал владельцем целлулоидного кружочка с аккуратным отверстием посередине. На просвет можно было разглядеть чьи-то кости. Добравшись до дома, я первым делом опробовал приобретение и в самом деле услышал модный танец. С этого времени у меня появилась масса знакомых в мире подпольной грамзаписи.

Леонид Утесов

Яков Скоморовский

Как все молодые люди спокон веков, мы хотели собираться, танцевать, слушать современную музыку со всего мира. Но делали это практически подпольно. Конечно, многие ходили во всякие кружки, в Дом пионеров, но меня не особо тянуло туда. Мне была ближе контркультура.

Первый приемник со странным названием Т-37 я нашел на антресолях у тетки. Он чудом уцелел, потому что в войну вся подобная техника у населения реквизировалась. Аппарат был неисправен, но я быстро разобрался в поломке и вскоре вовсю ловил радиоволны Прибалтики и Скандинавии. Больше мой старенький прибор не брал ничего, но и это было чудом. Благодаря верному «другу» я узнал о существовании джазовой музыки, буги-вуги…

Одна из первых исполнительниц «запрещенного репертуара» актриса Ольга Лебзак

Отечественных джаз-оркестров тогда уже практически не существовало. Коллективы Скоморовского, Рознера, Утесова перебивались с хлеба на квас, выступая в основном на студенческих вечерах, и стыдливо назывались эстрадными ансамблями. Утесову комиссары от культуры долго не могли простить исполнение «блатных» песенок. «С одесского кичмана», «Бублички», «Моя Марусечка» были постоянной головной болью артиста.

Я слышал, что после смерти Сталина Леонид Осипович выпустил очень маленьким, к сожалению, тиражом оригинальную по содержанию пластинку на 78 оборотов. На обеих сторонах ее был записан как бы допрос Утесова следователем, которого он же и играл. Следователь пытался своими вопросами припереть певца к стенке, заставляя его признаваться, что тот пел блатные песни, играл запрещенный джаз… В качестве «вещественных доказательств» следователь все время проигрывал отрывки из таких песен Утесова, как «Гоп со смыком», «С одесского кичмана», «Лимончики» и др. В конце концов «подследственный» Утесов признается во всех грехах перед соцкультурой. Эта пластинка была очень скоро изъята из магазинов, а матрица ее уничтожена[3].

Владимир Нечаев — первый исполнитель песни «Мишка»

Из последователей Утесова по этой линии следует упомянуть в первую очередь Якова Скоморовского, записавшего со своим оркестром «Мою красавицу», и театральную актрису Ольгу Лебзак, исполнительницу роли женщины-комиссара в пьесе Всеволода Вишневского «Оптимистическая трагедия», что не помешало ей напеть большую, но не долгоиграющую пластинку с такими перлами, как «На Богатяновской открылася пивная», «У дяди Зуя» и «Я Шура — ребенок нежный». Очевидно, эти три воровские песенки, записанные ею в сопровождении инструментального ансамбля, предполагалось использовать в театральной постановке, но по вине звукооператоров записи разошлись по всему Союзу посредством всё того же «рентгениздата». Песенка «На Богатяновской…», написанная на мотив известного аргентинского танго «Воздушный поцелуй», была исполнена еще раньше эстрадным артистом Ильей Набатовым специально для «рентгениздата», как и очень популярная тогда «Зануда Манька». За это он был на время лишен права выступать на эстраде.

Хочется рассказать о записи, которая с большой натяжкой может быть отнесена к разряду «блатных», но тем не менее тоже была запрещена и изъята из продажи. Это небезызвестная песенка «Мишка, Мишка, где твоя улыбка?» Напел ее в конце 1950-х годов ленинградский эстрадный актер-конферансье Нечаев на маленькую пластинку типа миньон. Казалось бы, что особенного в этой бесхитростной песенке! Нормальные человеческие чувства и переживания. Но не тут-то было! На песню обрушился целый шквал критики. Она была объявлена и пошлой, и бессодержательной, и циничной. Мне лично, как и всем любителям музыки, эта пластинка очень нравилась. Песенка, записанная на ней, чем-то трогала и подкупала. Но она была запрещена и мгновенно исчезла с прилавков магазинов. Как оказалось, предприимчивые директора магазинов, почуяв по тону газетных статеек, что пластинку должны вот-вот запретить, попрятали весь ее тираж, чтобы позже погреть на этом руки. Это им с успехом удалось. Через подручных спекулянтов все нераспроданные остатки злополучного «Мишки» были с успехом реализованы втридорога из-под полы.

Канадский кок

Учеба в школе подходила к концу. И вот наконец пришел долгожданный выпускной вечер. В тот день вся «музыкальная» половина класса и, конечно, я отправились на знаменитую улицу Майорова. Там располагалась единственная в городе парикмахерская, где можно было сделать прическу с романтическим названием канадский кок. Вот это было стильно! Кок пришел на смену долго властвовавшему «тарзаньему» стилю (когда волосы зачесывались назад), появившемуся в наших палестинах благодаря легендарному Джонни Вайсмюллеру, сыгравшему главную роль в знаменитой киноэпопее про Тарзана. Картина долго демонстрировалась на советских экранах, а потом неожиданно была признана идеологически вредной и навсегда исчезла из кинотеатров.

Ленинградские стиляги. У того, что справа, классический канадский кок на голове

У меня в архиве хранилась вырезка из ленинградской газеты, в которой помещалась фотография толпы молодежи, пытавшейся попасть в ту самую парикмахерскую. Снимок сделали в дождь, и все ребята на нем красовались в кепках-лондонках. Бог весть почему их так называли, но кепки были отличные! Даже удивительно, как тогдашняя наша промышленность научилась их делать. Но тем не менее советская печать не жалела огня против тех, кто носил эти кепи. «Стиляги» — только так и никак иначе именовались модники в газетах.

Чтобы довершить облик продвинутого юноши 1950-х, необходимо вспомнить о брюках-дудочках, в которые их владелец едва влезал, и не забыть о ботинках на толстой подошве, напоминавшей гусеницу танка. Вызывающий внешний вид доморощенных денди нашел отражение в популярном «Гимне стиляг»:

Каждый должен быть вызывающе одетым,

Тот плебей, кто не носит узких брюк,

У меня пиджак канареечного цвета

И на толстых подошвах каучук…

Стиляги в ботинках на платформе

В тот день мы, отстояв огромную очередь, всё-таки явились на выпускной в преображенном виде, вызвав шок у наших учителей.

В местах массового отдыха трудящихся происходила форменная охота за стилягами. В помощь оперотрядам издавались брошюры и инструкции, принимались законы, по которым дружинника и пальцем нельзя было тронуть, иначе — срок.

Если задерживался «клиент» с «тарзаном» на голове, его брили налысо прямо в штабе комсомольского патруля, при которых в дни облав всегда дежурил парикмахер. Брюки-дудочки распарывались по шву, толстая платформа — отрывалась, яркие фирменные галстуки безжалостно резались ножницами.

А коли задержанный был еще и нетрезв, ему в шапку выливали флакон нашатыря и надевали бедняге прямо на лицо, завязав на затылке завязки. Когда он начинал орать благим матом, «бантики» развязывались под хохот довольных бригадмильцев[4].

Да, жизнь стиляги в СССР была полна опасностей и неприятностей. Но она была в разы интереснее серых, безликих будней строителей коммунизма!

Глава II

НАЧАЛО СЛАВНЫХ ДЕЛ

Студент «Корабелки»

Когда пришла пора поступать в институт, я заявил родителям, что буду учиться на вечернем отделении судостроительного института. Мне хотелось самостоятельности. Вскоре я поступил в училище при Балтийском заводе. Днем учился извлекать стружку из металла, а вечером — из целлулоида, нарезая пластинки на «ребрах». Магнитофона у меня еще не было, а был только старенький приемник Т-37. Однако вскоре он перестал меня устраивать, и я решил купить новую модель под названием «Балтика». Новинка стоила больших денег, и встал вопрос, где их побыстрее достать. Выход был найден довольно быстро — я пошел в доноры. После серии медицинских процедур вожделенный аппарат стал моим.

«…Аппарат Богословского сверкал никелем и хромом в отличие от наших самопалов…»

Как упоминалось, на барахолке я познакомился со многими деятелями подпольной музыкальной индустрии. Среди них был очень талантливый парень Станислав Филон (от него я впервые узнал о существовании песен на «костях») и его конкурент на этой ниве Руслан Богословский. Последний в дальнейшем основательно потеснил Стаса на рынке и создал вместе с Борисом Тайгиным, Витей Смирновым и другими парнями настоящую подпольную студию «Золотая собака». Я познакомился с ними позднее, когда и Боря, и Руслан уже успели отсидеть за незаконный промысел. Преследование властей, казалось, только подзадоривало «пайщиков-концессионеров», и, едва освободившись, они принимались за старое с удвоенной энергией.

Пластинки с клеймом «Золотой собаки» делались сначала на рентгене, а потом на толстой массе[5] и по качеству конкурировали с продукцией фирмы грамзаписи «Мелодия». После второго или третьего срока, изучив специальную литературу, обнаруженную в лагерной библиотеке, Руслан начал печатать свои собственные пластинки, используя в качестве сырья советские диски. В частности, он широко использовал для перепечатки альбомы с записями речей Ленина, которые, несмотря на бросовые цены, совершенно не раскупались. Руслан пришел на помощь торгующим организациям: в массовых количествах он приобретал ленинские альбомы и при помощи своего пресса и матриц превращал их в пластинки Билла Хейли, Луи Армстронга, Гленна Миллера, Петра Лещенко, Александра Вертинского, Юрия Морфесси…

Руслан Богословский

Изделия гениального самоучки, изготовленные в домашних условиях и снабженные скопированными с оригиналов великолепными конвертами и этикетками, почти невозможно было отличить от настоящих английских, французских и американских «рекордз», поэтому они имели большой успех и спрос. Сбывались они из-под полы и из-под прилавка. Однако агентам ОБХСС, курировавшим крупнейшие магазины на Невском проспекте, показалось подозрительным противоестественное увеличение интереса к речам Ленина, и они обратили на это внимание работников КГБ. Те же, опасаясь провокации, установили наблюдение за лицами, скупавшими пластинки.

Так и был задержан в очередной раз Руслан со товарищи. При обыске у него дома изъяли пресс, некоторые матрицы и порядочный тираж готовых пластинок.

Следствие длилось несколько месяцев и задело многих коллекционеров, в том числе и меня. Как обычно, на подобных процессах оглашают результаты технических экспертиз. И хотя в данном случае экспертиза установила, что руслановские пластинки не уступают фирменным, он получил очередной срок.

Много лет спустя, в 1990-е, мой друг Боря Павлинов (он же Борис Тайгин. — Прим. авт.) написал статью о тех временах, которую я и хочу привести здесь с небольшими сокращениями.

Расцвет и крах «Золотой собаки»[6]

Боря Тайгин. Начало 1960-х

История, о которой я вкратце попытаюсь рассказать, в какой-то степени известна старшему поколению горожан своеобразным и странным на первый взгляд сочетанием слов «музыка на «ребрах». Начало ее восходит к концу 1946 года, когда на Невском проспекте, в доме № 75, артелью «Инкоопрабис» была создана студия «Звукозапись». Инициатором этого интересного нововведения, еще не знакомого горожанам, был талантливый инженер-самородок Станислав Казимирович Филон, который привез из Польши немецкий аппарат звукозаписи фирмы «Телефункен». На этом диковинном аппарате предусматривалось механическим способом вырезать на специальных полумягких дисках из децилита[7] звуковые бороздки, то есть фактически создавать граммофонные пластинки, причем не только копировать фабричные пластинки, но и производить запись непосредственно через микрофон. Студия была открыта под вывеской «Звуковые письма»: люди приходили в студию и наговаривали через микрофон какую-либо короткую речь либо напевали под гитару, аккордеон или пианино какую-то песенку. (Разумеется, децилитовых дисков не имелось и записи производились на специальной мягкой пленке, предназначавшейся для аэрофотосъемки!) Но всё это было лишь ширмой, официальным прикрытием. Главное же дело, ради чего и была рождена эта студия, было в изготовлении нелегальным путем так называемого ходового товара с целью его сбыта. (Как теперь сказали бы — «с целью бизнеса».) Как это происходило? После окончания рабочего дня, когда студия закрывалась, как раз и начиналась настоящая работа! За полночь, а часто и до утра переписывались (в основном на использованные листы рентгеновской пленки, на которой просматривались черепа, ребра грудной клетки, кости прочих частей скелета) джазовая музыка популярных зарубежных оркестров, а главное — песенки в ритмах танго, фокстрота и романсов, напетых по-русски эмигрантами первой и второй волны эмиграции из России. В их число попал и Александр Вертинский, вернувшийся в Россию еще в 1943 году, но пластинки которого находились в те годы под запретом. Также писали песни с пластинок 20-х годов молодого Леонида Утесова: «Гоп со смыком», «Лимончики», «Мурка» и другой подобный репертуар. В числе зарубежных исполнителей, певших на русском языке, были такие известнейшие имена, как Петр Лещенко (иногда вместе со своей женой Верой Лещенко), Константин Сокольский, Владимир Неплюев, Леонид Заходник, Юрий Морфесси, Иза Кремер, Мия Побер, Алла Баянова. Переписывали и ансамбли гастролировавших по странам Европы цыган, среди которых особенно славились парижские цыгане, где солистами были Владимир Поляков и Валя Димитриевич. Имелся спрос на песни, напетые в 30-е годы Вадимом Козиным…

Диск певца-эмигранта Петра Лещенко, изготовленный «Золотой собакой»

По утрам в назначенное время приходили с черного хода сбытчики-распространители, получали десятки готовых пластинок, и этот товар шел в люди. Таким образом настоящие, любимые молодежью тех лет лирические и музыкально-танцевальные пластинки в пику фальшиво-бодряческим советским песням проникали в народ. Музыкальный «железный занавес» был сломан!

Пластинки с пением Петра Лещенко и Константина Сокольского завладели самыми сокровенными уголками моей души, ибо резко контрастировали с музыкальной советской фальшью! Я мог часами наслаждаться мелодичными танго и бархатным баритоном Петра Лещенко! Но для постоянного пополнения такой музыкальной коллекции денег бедному студенту брать практически было негде. Хорошо, что еще как-то хватало на питание. И вот однажды, находясь в очередной раз в студии у Станислава Филона, я познакомился там с таким же любителем песен Петра Лещенко, молодым человеком Русланом Богословским, как потом оказалось — моим одногодком. После нескольких встреч и закрепления дружбы он поделился со мной своей мечтой: «Хорошо бы самим иметь звукозаписывающий аппарат и, ни от кого не завися, делать такие же пластинки». Я эмоционально поддержал эту идею, хотя верил в ее реализацию весьма слабо. Однако Руслан оказался человеком дела. Внимательно изучив в студии Филона принцип работы аппарата и проведя ряд необходимых замеров, Руслан сделал рабочие чертежи, после чего нашел токаря-универсала, взявшегося изготовить необходимые детали. Короче говоря, летом 1947 года великолепный самодельный аппарат для механической звукозаписи был готов. Всё остальное приобрести уже не представляло особых трудностей: в поликлиниках города годами копились подлежащие уничтожению старые рентгеновские снимки, и техники были только рады освободиться от необходимости периодически сжигать пленки; металлические резцы Руслан вытачивал сам, а резцы из сапфира приобретались на знаменитой толкучке у Обводного канала…

Уже первые музыкальные пленки потрясли нас как качеством звучания, так и простотой изготовления. Эти пластинки ничем не уступали филоновским, и Руслан не преминул принести в студию несколько таких пластинок — похвастать качеством и продемонстрировать, что монополия Филона лопнула! Тот понял опасность возникшей конкуренции, но было уже поздно — началась торговая война.

Через очень короткое время многие сбытчики Филона переметнулись к Руслану, оценив значительно более высокий уровень качества звучания. Филон рвал и метал, но рынок сбыта был победно завоеван Русланом! Кроме меня, делавшего из рентгеновских пленок круглые диски-заготовки с дырочкой в центре да иногда писавшего тексты «уличных» песен, Руслан привлек к постоянному участию в процессе изготовления пластинок своего приятеля Евгения Санькова — профессионального музыканта, в совершенстве владевшего аккордеоном. Кроме того, Евгений был фотографом-репродукционистом очень высокого класса! Он для Руслана был поистине двойной золотой находкой: Евгений с удовольствием включился в деятельность нашего коллектива, который я предложил впредь именовать студией звукозаписи «Золотая собака», изготовил для этой надписи резиновый штамп, и на каждую изготовленную Русланом пластинку мы ставили такой оттиск. Это было важно еще и потому, что в городе стали расти, как грибы, кустари-халтурщики, пробовавшие на каких-то приспособлениях делать мягкие пластинки. Само собой, их качество не лезло ни в какие ворота: сплошные сбивки бороздок и нарушенная скорость — кроме хрипа с шипением, их продукция ничего не издавала, но новичок об этом узнавал, лишь придя домой и поставив такое изделие на проигрыватель… А со штампом «Золотая собака» пластинки как бы имели гарантию качества, и очень скоро покупатели поняли и оценили это новшество: пластинки Руслана всегда шли нарасхват!

Руслан Богословский: «Выпьем за хорошие песни». 1970-е

Вскоре Евгений Саньков совершил своеобразную революцию в деле изготовления мягких пластинок: он предложил, предварительно смыв с пленки эмульсию с изображением ребер, наклеивать образовавшуюся прозрачную пленку на изготовленный фотоснимок, причем пленка автоматически приклеивалась к фотоснимку за счет эмульсии на самом снимке! А потом вырезается круг, делается запись, и пластинка готова! Вместо дурацких ребер — на более прочной основе — любого вида фотоизображение! Выигрыш двойной: прочность и великолепный внешний вид! Не удержавшись от тщеславного хвастовства, Руслан снова пришел в студию к Филону и показал новинку. Филон в первую минуту был в шоке, но, вовремя опомнившись и изобразив наивность, спросил, как такое достигнуто. Руслан раскрыл секрет. Естественно, в скором времени в студии на Невском вместо зеленой аэропленки появились пластинки с изображением Медного всадника и надписью по кругу: «Ленинградская студия художественной звукозаписи».

Шло время. Город постепенно наводнялся зарубежным джазовым репертуаром и песенками, напетыми по-русски зарубежными исполнителями. Так прошли 1947, 1948, 1949-й и заканчивался 1950 год. Приближался ноябрьский коммунистический праздник. И вот 5 ноября — с раннего утра и до позднего вечера — по всему городу пошли повальные аресты всех тех, кто так или иначе был причастен к изготовлению или сбыту музыки на «ребрах». Были заполнены буквально все кабинеты ОБХСС на Дворцовой площади, куда свозили арестованных, а также конфискованные звукозаписывающие аппараты, пленки, зарубежные пластинки-оригиналы и прочие атрибуты! В этот черный день арестовано было, говорят, человек шестьдесят. Кого-то в ходе следствия выпустили. Все арестованные были разделены на отдельные группы. Спустя одиннадцать месяцев нахождения под следствием нас троих — Руслана Богословского, Евгения Санькова и меня — объединили в группу и судили одновременно, в сентябре 1951 года. В одном из пунктов обвинительного заключения мне инкриминировалось «изготовление и распространение граммофонных пластинок на рентгенпленке с записями белоэмигрантского репертуара, а также сочинение и исполнение песен с записью их на пластинки хулиганско-воровского репертуара в виде блатных песенок».

Сегодня такое обвинение я посчитал бы смехотворно-издевательским, кощунственным и не стоящим выеденного яйца. Но, увы, пятилетний срок мне всё-таки был присужден. (Евгений Саньков тоже получил пять лет. Руслан Богословский отделался тремя годами.) Так или иначе, но следует признать, что властям на некоторое время удалось остановить производство вышеупомянутых граммофонных пластинок.

Освободившись из заключения по амнистии 1953 года, все мы вскоре опять встретились. Руслан по сохранившимся чертежам восстановил звукозаписывающий аппарат, и возрожденная «Золотая собака» с новыми силами и удвоенной энергией приступила к творческой работе! Усовершенствованный Русланом аппарат теперь мог, шагая в ногу со временем, писать и долгоиграющие пластинки со скоростью 33 оборота в минуту! Филон посчитал это новшество излишним и по-прежнему писал пластинки со скоростью 78 оборотов в минуту: это было быстрее и проще в изготовлении. Тем более что любители этих музыкальных жанров, изголодавшиеся за период нашего вынужденного отсутствия, покупали любые пластинки без особых претензий.

Но 1957 год опять принес огорчение Руслану: он вновь был арестован по доносу предателя-осведомителя, втеревшегося в доверие как сбытчик… Отсидев три года в лагере «Белые столбы» под Москвой, Руслан возвратился в Петербург и, собрав друзей, в третий раз восстановил деятельность легендарной «Золотой собаки»! Эти три года прошли для него даже с некоторой пользой. Дело в том, что у Руслана было достаточно времени для досконального изучения специальной литературы, рассказывающей во всех подробностях о технике изготовления шеллачных и полихлорвиниловых граммофонных пластинок. На торжестве в честь первой встречи Руслан объявил нам, что параллельно с возобновлением перезаписи долгоиграющих мягких пластинок он будет готовиться к изготовлению настоящих, как делают их на заводе, твердых пластинок! Мы от удивления пооткрывали рты, ибо сделать заводскую пластинку в домашних условиях нам казалось невероятным.

Руслан Богословский. 1980-е

Но конец 1960 года опроверг сомнения: в одну из «рабочих встреч» Руслан показал нам две небольшие пластинки, имевшие в центре огромные дырки (такие пластинки — на 45 оборотов в минуту — применяются в музыкальных автоматах, устанавливаемых, как правило, во многих зарубежных кафе). Никакой этикетки на них не было. Поставив их на проигрыватель, мы услышали неподражаемого Луиса Армстронга, исполнявшего под джаз «Очи черные» и «Человек-нож», а на другой — рок-энд-роллы в исполнении джаз-оркестра Билла Хейлли. Пластинки были абсолютно как заводские, разве что без этикеток. «Вот, — сказал Руслан, — что можно сделать в домашних условиях, если иметь светлую голову, золотые руки, верных людей и соответствующую технику: гальваническую ванну, плунжерный насос, соединенный с прессом, и, конечно, оригинал, с которого требуется скопировать матрицу». Восхищению и восторгу нашему не было предела. Фактически это еще одна революция, еще один гигантский шаг вперед в деле изготовления пластинок в домашних условиях. Да еще каких — полностью идентичных заводским! Евгений Саньков изготовил соответствующие заводским оттискам этикетки, и новое дело получило восхищенное признание первых владельцев этих удивительных пластинок. На этот раз «Золотая собака», одновременно выпуская как мягкие, так и твердые пластинки, просуществовала чуть больше года. Органы БХСС, предварительно выследив нового помощника Руслана, задержали его и вынудили рассказать о деятельности, касающейся изготовления пластинок, во всех подробностях, после чего, тщательно подготовившись, арестовала «идейного вдохновителя» как раз в момент процесса изготовления твердой пластинки. На этот раз судили Руслана Богословского показательным судом, состоявшимся в Доме техники на Литейном проспекте, 62. И опять Руслан получил три года.

После наступления хрущевской «оттепели» многие запреты в стране были сняты. В частности, в музыкальных магазинах стали появляться пластинки с танцевальными и джазовыми мелодиями. Но главное — в продаже появились различные модификации новой техники, именуемой магнитофонами. Они за баснословно короткий срок полностью вытеснили мягкие пластинки! Эпоха музыки на «ребрах» после пятнадцати лет победного шествия закончилась, уступив свой насиженный трон новому властителю умов — магнитофону! Началось повальное увлечение записями и перезаписями на ленты магнитофонов, коллекционирование записей, составление фонотек. Но в период 1946–1961 годов в больших городах России центральное место на музыкальном фронте занимали мягкие граммофонные пластинки, изготовленные на рентгеновских пленках! Эта легендарная музыка на «ребрах» несла в молодежные массы тех лет современную музыкальную культуру — в пику надуманной, глупо-наивной, комсомольско-бодряческой, фальшиво-патриотической белиберде! И сам ставший живой легендой Руслан Богословский, как патриарх этой эпохи, бесспорно, останется в истории борьбы с тоталитарным режимом — борьбы через распространение лирической музыки и джаза, то есть той музыки, которой как воздух не хватало послевоенному поколению молодежи!

В конце 50-х годов молодой инженер-электронщик, приобретший себе магнитофон МАГ-8, а заодно под руководством Руслана сконструировавший звукозаписывающий аппарат, Виктор Смирнов тоже серьезно увлекся разными экспериментами на звукозаписывающих приборах, но не ради наживы и «левых» заработков, а ради самого процесса записи! Таким образом он с удовольствием записывал пение обладателя бархатного баритона Сержа Никольского, которому аккомпанировали трое его друзей-гитаристов. Серж Никольский пел городские и цыганские романсы, а также мои тексты, положенные на мелодии танго. Все эти записи относятся к периоду с 1958 по 1964 год. Но уже в начале лета 1962 года я привел к Виктору моего знакомого коллекционера зарубежных пластинок Рудика Фукса, который, в свою очередь, привел с собой певшего лирическим тенором молодого человека — Аркадия Звездина… Именно в этот день было придумано для него артистическое имя — Аркадий Северный!..

…Руслан Богословский проживает со своей семьей в загородном доме около Большого Кавголовского озера в поселке Токсово под Петербургом[8]… Евгений Саньков в конце 70-х сильно увлекся алкоголем, вскоре окончательно спился, а однажды отравился плохо очищенной политурой и умер, сидя на стуле с аккордеоном в руках. Я же с начала 60-х годов серьезно увлекся литературой: пишу стихи, песни, тематические очерки. В 1992 году выпущен сборник моих стихов.

Чудо-машины

Одна из первых моделей магнитофона «Днепр»

Появление магнитофонов у населения Союза совпало по времени со смертью Сталина. Первые аппараты были настолько дороги, что только предприятия и организации могли себе позволить купить их. Вслед за ними новую технику начали приобретать партийные чиновники и члены их семей. И только несколько лет спустя широкие слои населения стали покупать магнитофоны.

Первым советским магнитофоном может по праву считаться однодорожечный «Днепр-3», обладавший великолепной акустикой. Я был в то время еще школьником и, конечно, не мог позволить себе приобрести подобную технику, хотя и страстно мечтал о ней. Для таких, как я, выпускалась так называемая магнитофонная приставка к электропроигрывателю МП-1, которую я и купил уже после окончания школы. С приобретением этого «иногда записывающего» аппарата я получил возможность записывать с радиоприема некоторые интересующие меня западные мелодии на магнитофонную ленту. А когда начал работать, купил себе следующую модель «взрослого» магнитофона — «Днепр-5» — и мог уже на его ленту переписывать оригиналы для механической звукозаписи, с которой и не думал расставаться.

Предтеча Аркадия Северного Серж Никольский. 1950-е

Мне удалось познакомиться с несколькими моряками — любителями зарубежной русской музыки и иногда удавалось получить у них кое-что для пополнения своей фонотеки. Кроме того, с помощью своих друзей-радиолюбителей я достал несколько радиофильтров, с помощью которых можно было при переписи подавлять шипы, стуки и треск изношенных пластинок рижской фирмы «Беллакорд» или заикинских перепечаток. На одну ленту я собирал чистые западные записи русской музыки, на другую — очищенные отечественные. Постепенно в моей коллекции собралось около пятидесяти песен Петра Лещенко, что составляло приблизительно половину всех известных в Союзе вещей этого исполнителя; песен тридцать Сокольского и чуть больше песен Вадима Козина, который, хоть и не являлся русским зарубежным певцом, но коллекционировался обычно наравне с ними. Чистые пластинки Вертинского попадались настолько редко, что у меня были всего лишь считанные экземпляры.

Развитие магнитофонной техники в Союзе сначала не нанесло смертельного удара по механической звукозаписи. И та, и другая какое-то время сосуществовали, как бы дополняя друг друга. Лишь со второй половины 1960-х стало окончательно ясно, что магнитофоны явились могильщиками музыки на «ребрах».

Знакомство с рок-энд-роллом

Пластинка Элвиса Пресли, изготовленная трестом «Золотая собака»

Иосиф Сталин умер за год до рождения рок-н-ролла. На следующий день после его смерти всё в Союзе стало как-то оттаивать и оживать. Первым делом после многолетней спячки очнулось радио, которое в то время всё еще работало по проводам и вещало через тарелки репродукторов. Они с военных лет были клеены-переклеены изоляционными лентами, а провода радиотрансляционной сети, как правило, едва держались на фарфоровых роликах, обычно прибитых к стенам гвоздями. И вот из этих архаичных тарелок после многолетнего перерыва зазвучали какие-то более или менее веселые мелодии, опереточные фантазии, короче, заиграла легкая музыка. До той поры в эфире, как правило, звучали лишь ансамбли русских народных инструментов, классическая музыка и грузинские песнопения. Дальше — больше. Постепенно дошло и до проигрывания по радио танго, фокстротов, румб — всего, что тогда стыдливо называлось «медленный танец» или «быстрый танец».

В 1954 году по английской радиостанции «Радио Люксембург», вещавшей на Европу, впервые прозвучал Rock around the clock. Все, кто услышал его, были не просто удивлены, а буквально ошарашены появлением «бугешника» подобного накала. Тогда в Союзе еще никто ничего не знал о существовании рок-н ролла, поэтому всё, что было способно зажигать и раскачивать, воспринималось однозначно как буги.

Через некоторое время, когда моряки торгового флота притаранили из-за границы графитовые диски с записями этой и предыдущих вещей в исполнении Билла Хейли, а советская печать начала поливать на все лады новейшую гниль давно загнивающего Запада, мы наконец-то осознали, что это никакой не «бугешник», а новейший и моднейший танец.

Поразительное открытие! Рок-н-ролл… Какая-то неизъяснимая магия таилась в этом словосочетании. Да что скрывать — и сейчас еще таится! Конечно, «рентгеновская» индустрия подпольного производства пластинок закрутилась вовсю. Поскольку точные названия производимых вещей были неизвестны, из-под полы, а чаще из рукавов вытягивались свернутые в рулоны пачки мягких записей под названием «Скелет в шкафу», «Череп в дымоходе», «Танцующий дикарь», «Четыре черных таракана». Когда в начале 1960-х в продаже появились первые долгоиграющие пластинки, а в их числе и диски Билла Хейли, музыкальный народ смог наконец-то воочию увидеть лицо своего кумира, запечатленное на конвертах.

Впервые «Рок вокруг часов» прозвучал по питерскому радио в году этак 1957-м во время трансляции студенческого спектакля института ЛЭТИ. Конечно, «вредоносную» музыку могли тогда пропустить на радио только в пародийном виде. Для нагнетания пародийности две самые популярные мелодии тех лет — «Истамбул» и «Рок вокруг часов» — были соединены в одну весьма забойную вещь. Тогда же эти темы подхватили и другие, часто самодеятельные музыканты. Многие из них еще учились в музыкальных школах и консерваториях — днем изучали классическую музыку, а вечерами лабали на танцах и студенческих вечерах, зарабатывая на хлеб насущный. В то время рок-н-ролл уже активно танцевали в студенческой среде, применяя все акробатические па, перенятые с Запада.

Нельзя не отметить, что Санкт-Петербургу, вернее, тогда еще Ленинграду, принадлежала и другая пальма первенства в рок-н-ролльной истории России. Именно здесь в конце 1960-х были выпущены первые в Союзе рок-н-ролльные пластинки на настоящем виниле. Причем энтузиастом-одиночкой, подпольно и в домашних условиях. Имя этого человека, еще раз доказавшего всему миру, что для русских умельцев не существует преград, — Руслан Богословский, о котором вы уже имели возможность узнать. Пластинки были долгоиграющими, размером 10 инчей[9], так называемые гранды (в отличие от 12-инчевых — «гигантов»).

Еще учась в кораблестроительном институте, я писал диски сапфировой иглой с подогревом или механическим резцом, а рентгенпленку мы скупали по дешевке во флюорографических кабинетах. Здесь, в Ленинграде конца 50-х — начала 60-х, был бешеный спрос на Элвиса, Литл Ричарда, на роки и твисты, так что самодельные пластинки буквально рвали из рук — у Гостиного двора, у магазина «Мелодия» на Невском, на рынках. Продавали их до денежной реформы 1961 года по 10 рублей, после — по 5–7 рублей.

«Клуб веселых джентльменов»

В то время, часто посещая студенческие вечера, я познакомился с компанией энтузиастов танца рок-н-ролл. В эту группу входили самые разные люди, многие из которых были студентами и в большинстве своем детьми из семей ленинградской богемы. Мне удалось войти в эту компанию благодаря приличной фонотеке, собранной к тому моменту, и обширным знаниям по теме. Все советские газеты, словно соревнуясь друг с другом в изощренности нелицеприятных образов, называли наших кумиров только уничижительно: Пол Анка — «торговец гнилыми бисквитами», Билл Хейли — «клоун», Фрэнк Синатра — «гангстер и темный делец», Элвис — «бездарь с буйволиным взглядом». Ругательные статейки послужили рок-н-роллу хорошей рекламой! Я старательно отслеживал любые материалы, выуживал информацию по крупицам, доставал крайне дефицитные журналы «Англия» и «Америка».

В годы юности с друзьями

Новые знакомые умели отлично танцевать. Постепенно и я овладел всеми замысловатыми па, требующими неплохой спортивной подготовки, и с успехом демонстрировал свое умение на вечерах отдыха, если находилась тренированная партнерша, конечно. Так миновали первая и вторая сессии и наступили каникулы. Днем я продолжал работать на заводе, а вечерами стал ездить с друзьями в ЦПКиО имени Кирова, что на Елагином острове.

Как-то раз мы набрели на небольшую пустующую эстраду, перед которой стояли длинные ряды скамеек. Одновременно с нами с другой стороны площадки подошла другая компания. Устроившись неподалеку, ребята стали общаться между собой, не обращая на нас внимания. Минут через тридцать эти парни неожиданно взобрались на сцену, приняли картинные позы музыкантов, один из них достал расческу с папиросной бумагой, второй приложил руки ко рту, имитируя трубу, третий встал между ними и запел по-английски. «Артисты» исполнили какой-то абсолютно незнакомый, но очень классный рок-н-ролл. Я подошел познакомиться. Локатор «свой-чужой» сработал — мы довольно быстро прониклись взаимной симпатией. Оказалось, они были участниками известного в студенческой среде ансамбля при ДК на Петроградской стороне. Осмелившись, я попросил их повторить выступление. Они охотно согласились и направились к сцене в расширенном составе.

От американских вещей исполнители перешли к произведениям студенческого фольклора, написанным в рок-н-ролльной манере. Площадка перед эстрадой вскоре заполнилась довольными зрителями, как вдруг вездесущие мальчишки предупредили нас: «В парк прибыл милицейский наряд». Оборвав песню на полуслове, мы поспешили ретироваться, но вскоре случайно встретились снова в трамвае. Оказалось, мы соседи. Выйдя на одной остановке, гурьбой направились в скверик у кинотеатра «Молния», где во времена нэпа блистал великолепный куплетист Вася Гущинский.

Разговор наш вертелся вокруг музыки, все шумно сетовали, что рок-н-ролл находится в стране в задавленном состоянии, что его никак не пропагандируют и запрещают. Вдруг кто-то воскликнул:

— Давайте организуем свой клуб любителей рок-н-ролла! Смотрите, сколько у нас народу!

— Что ж, это мысль, — сказал я. — Но как ее осуществить?

— Выберем президента! Напишем программу! Устав! — стали раздаваться голоса.

Спустя пять минут жарких дебатов все взоры остановились на мне. Товарищи приняли во внимание мою теоретическую и практическую подготовку (к тому моменту я уже не раз удостаивался разных призов за лучшее исполнение рок-н-ролла на студенческих вечеринках) и сделали мне предложение, от которого я не мог, да и не хотел отказываться. Тут же был составлен список присутствующих, желающих принять участие в учреждении «дикого» клуба.

Давай по-русски, по-петербуржски…

— А как мы его назовем? — спросил кто-то.

Мое предложение — «Клуб любителей рок-н-ролла» — было отвергнуто как слишком прямолинейное. Зато название «Клуб веселых джентльменов» приняли на ура.

На следующий день, стоя у станка, я обдумывал пункты и параграфы устава. Я понимал, что в условиях нашего «полицейского» государства, создавая подобный документ, вступаю на зыбкую почву, а потому постарался быть предельно лаконичным и показать, что клуб преследует исключительно цели популяризации джазовой музыки. Про рок-н-ролл я не упомянул сознательно, потому что если с джазом власти начинали потихоньку мириться, то рок-н-ролл был для советской прессы предметом агрессивных нападок.

Назначив на бумаге заместителей и организовав ряд комиссий, я поставил точку, тайно надеясь, что на первое заседание клуба никто не придет. На подходе к скверу я понял, что мечтам моим не суждено сбыться — народ уже собрался и шумно беседовал. После долгих споров устав был принят, а один из новоявленных членов, работавший на Ленинградском Монетном дворе, даже предложил изготовить значки для всех «леди и джентльменов». Действительно, к третьему или четвертому собранию он притащил эскиз, изображавший гитару, а вдоль грифа вместо струн надпись: «Клуб веселых джентльменов. Ленинград, 1957 г.»

Мы организовали два ансамбля и решили написать гимн клуба. Эту обязанность я взял на себя. По прошествии долгих дней раздумий решил, что гимн должен воспевать не джентльменов, но поэтов. Так я написал одну из первых своих песен.

Мы — барды, менестрели,

Акыны и ашуги,

Мы песнями взлетели,

Вздымая крылья-руки,

Мы шансонье, мы сингеры,

Мы скальды, миннезингеры,

Мы песенки из сердца и для души поем.

Наш дедушка Вертинский

С талантом исполинским,

На сцену выбегал он в костюме от Пьеро,

И публике-скотине

О доброй Коломбине

Он песенки из сердца выкидывал хитро.

Но дедушка уехал

И песни взял с собою,

И тридцать лет по свету

Мотался он в тоске,

А песни прилетали с надеждой и мольбою

На дисках колумбийских и радиоволне!

Вернуться так хотелось,

Хоть дома плохо пелось,

А если где и пелось,

То только не для нас,

Нужна для песен смелость,

Нужна для песен смелость,

Нужна для песен смелость

И ясный, звонкий глас!

В итоге костяк клуба составили человек тридцать наиболее преданных фанатов рок-н-ролльщиков. Мы бродили с одного студенческого вечера на другой, демонстрировали рок-н-ролл с его бросками, переворотами, протаскиваниями партнера, сидящего на корточках, между широко расставленными ногами другого и т. д. То и дело нас задерживал комсомольский патруль, в его штабах нам наголо выстригали «канадки», распарывали брюки-дудочки, а позже вырезали клинья из брюк-клеш. В «Клуб веселых джентльменов» входил один парень, который работал водителем грузовика. Летом, набившись в кузов, мы мчались с одного вечера на другой, показывая свое умение на всех площадках города.

Стиляги танцуют рок-н-ролл. 1959

Помню, нас в очередной раз попытался поймать комсомольский оперотряд. Но они просчитались — нас было значительно больше, бригадмильцы ушли несолоно хлебавши и слегка помятые… На клуб давно смотрели косо, а тут такой повод! За нас взялись серьезно, шили чуть ли не 58-ю статью — антисоветская деятельность! Спасло то, что среди нас были дети высокопоставленных родителей. Дело замяли. Но прежде чем нашу компанию разогнали, я сумел всех ребят не просто удивить, а довести до полуобморочного состояния…

Лично Руди, от Элвиса

Звезда Элвиса тогда уже ярко сияла на небосклоне американской поп-музыки. Он еще не был женат, хотя его будущая супруга Присцилла, которой было всего 14 лет, уже жила у него после возвращения певца из Германии, где он прослужил два года в танковых войсках. Им еще предстояло подождать несколько лет, прежде чем по американскому закону они смогли официально вступить в брак.

Элвис вырос в пуританской семье, с детства в нем воспитывали уважение к женщине. Присцилла была дочерью армейского начальника Пресли, в доме которого в Германии тот часто бывал. Будущий тесть за два года службы имел возможность изучить Элвиса настолько, что без всяких колебаний доверил ему свою дочь и отпустил ее в далекую Америку.

Тем временем американские и европейские газеты соревновались, как поизощреннее изобразить развратность Элвиса Пресли. За раскованные движения на сцене во время исполнения рок-н-ролла его единодушно окрестили Пелвисом, что в переводе означало человеческий таз. Да, движения, конечно, недвусмысленные, но это была всего лишь сценическая поза, зачастую оправданная текстами песен.

Рядом с любимым Элвисом через 40 лет. Фото М. Пароходова

Продвинутая, как теперь говорят, в смысле рок-н-ролла молодежь внимательно следила за публикациями о стремительно растущей славе Элвиса в изданиях типа «Молодежь мира», «Крокодил» и «Смена». Там со смаком сообщалось о количестве сидений, разбитых его поклонниками на концертах, соблазненных девицах, о том, как он в исполнительском раже проглотил свой собственный фарфоровый зуб, после чего концерты пришлось прервать, о его «дебильной» внешности и т. д. Но всё это не действовало — мы любили его за прекрасный голос, великолепное чувство ритма, бешеный темперамент и харизму. В клубе мы обменивались записями, разучивали сложные танцевальные финты, требующие акробатической ловкости, и просто здорово проводили время.

Как президент нашего сообщества я понимал, что одной коллекции рок-музыки, обширного альбома вырезок из периодики (не только советской) и умения неплохо танцевать было маловато для безоговорочного авторитета среди соклубников. И я решил через знакомого моряка дальнего плавания послать письмо самому Элвису Пресли. На ломаном английском поведал Королю о его широкой популярности среди молодежи Питера и намекнул о нашем подпольном рок-клубе. Адрес фан-клуба Элвиса я взял с оборотной стороны одной из его первых долгоиграющих пластинок.

Шло время. И каково же было мое удивление, когда в почтовом ящике я обнаружил конверт без обратного адреса, опущенный кем-то на ленинградском главпочтамте. Под наружным конвертом я обнаружил другой, с обратным адресом фан-клуба Пресли! На конверте были мой адрес и имя с фамилией. Трепетной рукой я вскрыл его и обнаружил письмо от Элвиса — отпечатанное на машинке, но с его личной подписью. Начиналось оно словами «Дорогой Руди!» и заканчивалось — «Ваш друг Элвис Пресли», что и дает мне основание называть его другом. Певец тепло благодарил за мое послание, выражал удивление и восторг, что его знают и любят даже в России, и прилагал свою фотооткрытку с припиской от руки: «Любящий Вас Элвис Пресли». Сам Король, получив письмо из далекой России, при всей его популярности и занятости счел нужным ответить! А все твердили о его звездной болезни…

Судьба этого письма оказалась печальной. Я хранил его в развернутом виде между страниц моего альбома с материалами о рок-н-ролле. Портрет с автографом лежал среди других фотографий Элвиса. После моего ареста в 1965 году альбом со всем содержимым был изъят при обыске, как и все грампластинки. Дальнейшая судьба драгоценного послания мне неизвестна. Последний раз я видел свой разорванный альбом на полу в кабинете следователя. Было видно, что его топтали сапогами.

В конце 70-х я оказался в эмиграции в Нью-Йорке, где однажды столкнулся с одним из самых ярых поклонников Элвиса в Америке. Он собирал буквально всё связанное с покойным Королем. Когда я ему рассказал о весточке от Элвиса, он мне не поверил и сделал запрос в фан-клуб, на адрес которого когда-то было выслано письмо. Там подняли архивы и нашли копию моего послания. А самое главное, нашли копию ответа. Воодушевленный коллекционер вернулся ко мне с карманами, набитыми наличностью. Коллекционер предложил за письмо десять тысяч долларов. Что я мог ответить?..

«Знаменитость»

Моментальное фото было очень популярно в 1960-е

Для записи любимых песен я приобрел у паренька из соседней школы специальный аппарат, собранный по чертежам из журнала «Юный техник». С грехом пополам нарезав пару пластинок, я ощутил предпринимательский зуд, заставивший меня направиться в магазин «Мелодия» и предложить свой товар высокому парню с бородкой по имени Алеша. Он приобрел эти «уникальные» пластинки за 10 дореформенных рублей, и с того момента я стал подпольным бизнесменом. В дальнейшем сам старался не торговать. Этим занималась группа сбытчиков.

Так продолжалось до тех пор, пока в мое окружение не внедрили стукача, который заказал большую партию накануне праздника 1 Мая 1960 года. После бессонной ночи, когда на полу квартиры высились горы стружки и лежали пачки пластинок, в шесть утра в дверь нашей коммунальной квартиры позвонили. Открыла моя перепуганная мать. На пороге стояли милиционеры с двумя понятыми. В результате обыска вынесли весь заказ, оригиналы и сам станок. Меня тоже «изъяли» вместе с имуществом и отвезли в райотдел на бывшую улицу Ракова (ныне — Итальянскую). Туда же доставили еще человек двадцать «писарей» со всего города.

Вот здесь-то я и увидел впервые всех своих коллег — энтузиастов подпольной звукозаписи, и среди них Руслана Богословского, которого уже брали, как оказалось, неоднократно. Он держался молодцом соответственно гусарской внешности и офицерской выправке. Как выяснилось позже, наследственной. Станок его блистал никелем и хромом в отличие от наших самопалов.

Допрашивали нас поодиночке и, продержав суток трое, отпустили под подписку о невыезде. Был суд, где все, кроме Руслана, отделались условными сроками и конфискацией аппаратуры. Богословский же получил четыре с половиной года, но был вскоре освобожден по состоянию здоровья.

Тогда ко мне пришла первая настоящая слава: в ленинградской газете «Смена», а пару месяцев спустя и в журнале «Крокодил» напечатали фельетоны про «нехороших людей», которые в Питере торгуют «левыми» дисками. Не забыли их авторы и о Рудике Фуксе.

Взломщики душ[10]

Дело происходит в отделе грампластинок одного из магазинов Ленинграда. Над ухом покупателя раздается вкрадчивый голос:

— Имею предложить приличную музычку на ваш просвещенный вкус: «Рок вдвоем», «Я хочу иметь младенца», «Скелет в чехле»… Не ошибетесь. Продукция первый класс.

Пластинка на «ребрах»

Ничего нет удивительного, если эффект превысит ожидания. И вместо готовности приобрести десяток другой рок-н-ролльных страстей, записанных на фоне ребер или тазобедренных костей, покупатель отшатнется от наглого негоцианта.

Заметив, что конкурент терпит фиаско, в дело вступает представитель конкурирующей фирмы:

— Бессмертный Лещенко, «Тоска по родине», всего пять с полтиной. Мелодично и душещипательно. Имею также «Рюмку водки», «У самовара я и моя Маша»…

Шестым чувством догадываясь, что и Лещенко не пришелся по вкусу, в торг включаются двое чернявых коммерсантов — братья Кравченко, известные под кличкой «татары».

— Ха! Детские забавы. Старье. Что вы их слушаете? Берите у нас. «Четыре зуба», «На Дерибасовской», «Хлеб с маслом»…

— Мадам, вас обманывают. Это же дешевка — на костях. Имею подлинные, с фирменной маркой — «Интерконтиненталь», «Виктория», «Лондон»… Завернуть?

Нельзя сказать, чтобы товар, воспроизводящий стук костей, вой и дикие выкрики, смертельную тоску, сразу находил потребителя, но всё же с пустым карманом молодые негоцианты домой не возвращались. За последнее время сеть сбыта рок-н-роллов, хула-хупов не только выросла, но и была поставлена на широкую ногу. В ней определились свои законы и своя иерархия, появились боссы и мелкие торгаши.

Пределом мечтаний для всех были, конечно, воротилы союзного масштаба. Воркута, Донбасс, Ростов, Ленинград и другие еще неустановленные точки — таков размах деятельности акулы высшего полета — Витьки Шустрого (по паспорту Виктора Калистратовича Панышева).

Впрочем, и это не предел. Всем изучавшим Маркса известно, что сфера торгового обращения хотя и является существенным звеном в формуле Деньги — Товар — Деньги, но куда более важную роль играет само производство. И только немногим удается стать настоящими бизнесменами.

Так, начав свою деятельность с первоначального накопления — продажи «пленок на костях», стали обладателями предприятий грамзаписи такие дельцы, как Леонид Бабаев (известный среди своих под именем Леха Золотая рука), Марк Бобрик (в обиходе — Старик), Руслан Богословский и другие.

Так изображали стиляг в советских газетах…

…а так — любителей станцевать рок-н-ролл

Как у каждого порядочного предприятия, у них появились свои поставщики сырья. Девица неопределенных лет, завитая под овцу, регистратор поликлиники, несколько раз в неделю неизменно являлась с пакетом рентгенпленки под мышкой. Появились, естественно, и свои агенты по сбыту. Первая роль среди них была отведена Рудьке Фуксу, студенту вечернего отделения Кораблестроительного института, в прошлом сотрудника лаборатории «Русские самоцветы».

Этот «интеллигент»-маклак ежедневно в модной желтой папке выносил добрую пачку озвученных пленок и возвращался с той же папкой, наполненной хрустящими купюрами.

Каждая фирма изощрялась как могла, чтобы побить своих конкурентов. Таким образом, постепенно «роки на костях» были вытеснены шикарными пленками. Из этикеток смотрели девицы, прельщая соблазнительными позами и многообещающими взглядами, в полуобнаженном и натуральном виде. Фирменные диски с обнаженными красотками производили, используя фотоаппаратуру и иностранные журналы. Всех превзошел Руслан Богословский, овладевший производством твердых долгоиграющих пластинок фирмы «Лондон». Очевидно, этому бизнесмену пошел на пользу долголетний опыт, дважды уже приводивший его на скамью подсудимых. …Иное дело Рудька Фукс. Он как-никак «интеллигент». И всё, что ни делает, может обосновать теоретически. По его авторитетному мнению, молодежи нужна новая духовная пища. Нет, он не боится оставлять следов. Об этом ярко говорит его альбом, своеобразное евангелие рок-н-ролла. На заглавном листе оголенная женщина в кроваво-красной распашонке. На ее спине черные отпечатки босых ног.

В альбоме собраны газетные вырезки из газет и журналов о поклонниках и поклонницах танца, соединившего в себе подергивание эпилептика с приемами джиу-джитсу. Фукс, смакуя, перечитывает сообщения о том, как английские стиляги тэдди-бойс во время демонстрации кинофильма о рок-н-ролле выворачивали кресла и в экстазе швыряли пивные бутылки в экран. Его приводит в восторг, что в одном из концертных залов Голландии бесноватые танцоры разнесли в щепки позолоченную мебель, а в Осло под ритмы рок-н-ролла разбили витрины магазинов, бросались камнями в проезжавшие автобусы…

Ему по душе этот разгул вандализма, массовой истерии и животных инстинктов. Его идеал — Элвис Пресли — король американского рок-н-ролла с лицом взломщика, с выпученными бычьими глазами, с черной сползающей на узкий лоб прядью.

Не дают спать Рудьке лавры и другого, канадского короля рок-н-ролла Поля Анка — набриолиненного слюнтяя с пошлой кошачьей мордочкой. Бережно, как собственную эпитафию, вырезает Фукс его афоризм: «Приехал в Лондон, чтобы дать котятам немножко их любимого бисквита» (то есть рок-н-ролла)… «Мечтаю накопить побольше денег и через два года уйти на покой. Ха-ха…»

Ну, вот, разве не предел мечтаний! Чем не программа жизни? Именно ее и предлагают Фукс и его духовные сподвижники нашей молодежи. Теперь эти «взломщики душ» займут место на скамье подсудимых, и надо думать, суд найдет возможность покарать душеприказчиков идеологического бизнеса и навсегда отобьет у них охоту спекулировать на растлении молодых душ.

Пятьдесят лет спустя ко мне, блуждающему среди куч всякого старья на питерской барахолке, подошел стройный пожилой мужчина и спросил:

— Вас случайно не Рудольф зовут?

— Рудольф, — ответил я.

— Вы знаете, я когда-то на Большом проспекте Петроградской стороны в магазине «Мелодия» купил у вас пару пластинок. У вас еще нет?

Вглядевшись, я узнал того самого Алексея, которому продал две самые первые записи. Как он узнал меня через пятьдесят лет?! Просто уму непостижимо! По-моему, это можно объяснить только вмешательством судьбы.

С топором на Сталина

Летом 1962 года я поехал отдохнуть и повидаться со знакомым коллекционером на Рижское взморье в курортный городок Дубулты. Мой коллега по имени Валдис, пожилой, но очень крепкий мужчина, был когда-то осужден за службу в латвийской дивизии СС и, видимо, сохранял какие-то связи с подпольем. Ничего этого я тогда не знал и абсолютно спокойно посещал его, не подозревая, что за домом ведется наблюдение. Была спровоцирована драка, в результате которой я провел все свои отпускные дни на нарах.

Попал я в отделение в «удачный момент» — совсем недавно прозвучала речь Хрущева в «защиту советской милиции», которая «грудью встала на защиту граждан, а себя защитить не может». Слова эти были поняты некоторыми буквально. Когда меня ввели в комнату для допросов и дежурный лейтенант полез в стол, я подумал, что он извлечет бланк протокола. Но я ошибся. Вместо бумаг лейтенант ленивым жестом достал из ящика плетку-шестихвостку и, широко размахнувшись, перепоясал меня хлестким ударом. Полюбовавшись эффектом, он повторил экзекуцию еще несколько раз. После этого офицер вежливо предложил присесть и начал шить статью «сопротивление работникам милиции». Дело пришлось спустить на тормозах, потому как мои телесные повреждения были налицо, а о своих они позаботиться как-то не додумались, и я загремел на 15 суток. Ежедневно всех «суточников» отправляли на работы: кого улицы мести, кого в мастерские. С одного из утренних разводов меня привели в какой-то чулан, располагавшийся в задних помещениях здания отделения, и… всучили в руки топор.

Без лишних слов офицер подвел меня к чему-то объемному, закутанному в холстину. Сдернув по приказу материю, я обнаружил под ней серебристую статую Сталина с протянутой к светлому будущему дланью. Мне приказали разрубить этот «шедевр» соцреализма, и я с задором взялся за работу. Быть, хоть и символическим, исполнителем приговора истории — это ли не удача, выпадающая только раз в жизни! С каким наслаждением я поднял топор и обрушил его на лжепророка! Поднял такой шум, что взглянуть на происходящее потянулись другие сотрудники участка. Толпа милиционеров у дверей сначала молча наблюдала за моими действиями, а потом принялась давать советы. Следуя подсказкам какого-то опытного лесоруба, я развалил «вождя» пополам под аплодисменты ментов. После этой экзекуции я почувствовал себя заново родившимся.

Глава III

ПРОЕКТ «АРКАДИЙ СЕВЕРНЫЙ»

Самородок

…Моя коммунальная квартира на Петроградской стороне, лето 1962 года, компания друзей-коллекционеров вокруг стола в одной из двух смежно-проходных комнат. Неспешный разговор. Звонок в передней. Насмешливо-любопытные взгляды соседей по квартире: «Еще один? Да и незнакомый совсем!» Их перешептывания в глубине: «Не слишком ли много собралось? Не позвонить ли в милицию? Пусть придут, проверят документы!» А может, мне это только казалось, когда я шел отворять дверь? За ней стоял худощавый человек лет двадцати пяти с лицом, слегка напоминавшим одну из масок кинокомика Юрия Никулина. Он представился:

— Аркадий Звездин. Я от Коли. Он дал мне ваш адрес и обещал предупредить вас.

Действительно, мой приятель Коля Браун, сын известного поэта Николая Леопольдовича Брауна и поэтессы Валерии Комиссаровой (за это я зову его квинтэссенцией двух поэтов), говорил о каком-то Аркадии, который интересовался творчеством Баркова — русского поэта допушкинской поры. (Аркадий, как впоследствии выяснилось, увлекался такой фривольной поэзией, любил анекдоты с «перчиком».) У меня имелась одна из его книг, и я не прочь был уступить ее любителю. Новый знакомый пытался первое время изображать из себя опытного фарцовщика, и жаргон у него был соответствующий. Фарцой Аркадий и впрямь занимался понемногу, но больше понтовался. Вручив ему томик для ознакомления и усадив за письменный стол в соседней комнате, я вернулся к друзьям, и мы продолжали прерванный разговор.

Таким я увидел Аркадия Звездина в день знакомства. 1962

Я рассказывал о своих попытках собирать фольклорные песни в Одессе на пляже среди отдыхающих при помощи портативного магнитофона. Группа одесских карманников целое воскресенье на Ланжероне добросовестно напевала мне на магнитофон старые блатные песни, а позже тот же самый портативный «Филипс» и увела в неизвестном направлении. В растерянности я слонялся по опустевшему под вечер пляжу, не зная, о чем больше жалеть: об украденном магнитофоне или об утраченных песнях. Когда совсем стемнело, я уныло собрал свои манатки и побрел к выходу. Наверху, у самой лесенки, меня ждал какой-то мужчина в шляпе.

— Молодой человек, у вас такой грустный вид, мне кажется, вы что-то потеряли… Это случайно не ваше? Иду себе, смотрю — лежит, а вон те шибздики у костра говорят: «Пойди, отдай тому очкастому фраеру, да скажи, чтоб в другой раз ушами не хлопал»…

Не успел я закончить историю, как вдруг мы услышали великолепный баритональный тенор серебристого оттенка, который под гитарный аккомпанемент прозвучал из смежной комнаты. Песня была мне совершенно незнакома:

В осенний день,

Бродя, как тень,

Я заглянул в шикарный ресторан…

Сначала мне показалось, что кто-то включил магнитофон, и только когда я подошел к двери второй комнаты, увидел своего нового знакомого Аркадия, который, аккомпанируя себе на моей гитаре, продолжал петь.

Это было похоже на чудо. Только что в квартиру зашел самый обыкновенный человек, но стоило ему взять в руки инструмент и запеть и волшебная сила искусства как бы приподняла его над нами. Мы столпились вокруг него и просили всё новых и новых вещей. И он щедро пел нам и «Любил я очи голубые», и «Я один возле моря брожу», и «Глухари» Есенина, и «Звезды зажигаются хрустальные»…

Аркадий, оказалось, был артистом от Бога, гением импровизации. Любую свою оговорку, ошибку в песне он мог так на ходу обыграть, что потом слушаешь — и кажется, что так и задумано изначально! А ошибался он часто, потому что пел с листа, в первый раз читая текст. Но что удивительно — нужную интонацию песни всегда схватывал правильно! Это был талант, настоящий самородок!

Дебют

Блатные песни пели в те годы в кругу самых надежных друзей, иначе — срок немалый. Имен самых первых «хулиганов на ребрах» не знаю, к сожалению, я тогда еще в записях не участвовал, а только продавал пластинки. Помню только Сержа Никольского. А в 1963 году я сам в компании товарищей сделал запись Аркадия Северного под «шумовой оркестр».

Аркадий воспринял эту идею записаться с музыкантами с энтузиазмом: во-первых, ему записываться вообще было интересно; а во-вторых, приглашение «на студию» — это же как-никак признание! Единомышленников я нашел довольно быстро. Ими стали поэт Борис Павлинов (Тайгин); работник Ленинградского радио, музыкант и коллекционер Андрей Персон; еще один коллекционер — Анатолий Копров; и, наконец, талантливый радиоинженер и звукорежиссер из фирмы Руслана Богословского Виктор Смирнов. Последний брался обеспечить техническую часть мероприятия, поэтому именно его квартира на углу Гаванской улицы и Среднего проспекта Васильевского острова была определена нами под студию.

В назначенный день в девять часов утра на квартире Виктора Смирнова начал собираться новоиспеченный музыкальный коллектив. Вместе со мной и Аркашей Звездиным пришел дружок Аркадия — цыганенок с гитарой Михаил Ланглиб. Сам Копров доставил аккордеон, на котором играл Виктор Карпов, и принес несколько весьма характерных принадлежностей — десять бутылок водки и один кочан капусты. Подыгрывал на гитаре Владимир Ершов. Пианиста пригласил я, а на саксофоне лабал Юрий Маковоз, единственный профессионал из присутствующих. Правда, «профи» очень быстро потерял работоспособность.

Всё это было построено как обычная вечеринка под домашнее музицирование, достаточно распространенное в те годы, несмотря на все успехи звукозаписывающей индустрии. В начале 1960-х годов еще очень часто люди пели и танцевали на своих квартирах под пианино или аккордеон. Ведь освоив самые несложные аккорды, запрещенные буги-вуги можно было сбацать так, чтобы жарко стало и земле, и небу, и несчастному участковому. А уж если находились люди, способные не только более-менее прилично сыграть, но и быстренько раскидать музычку между фоно, гитарой и еще чем-нибудь, то как раз и получался ансамбль типа того, который и собрался на квартире Виктора Смирнова. Я подобрал репертуар и тогда же сказал Аркаше: не пой туристские или студенческие песенки, твой козырь — блат!

Вдарили по первой, заели капустой и поехали! Аркаша дивным голосом запел «Шарабан-американка», «Алеша, ша!», «Гоп со смыком». Писали на мощный магнитофон — усовершенствованный Виктором МАГ-8 в американской тумбе с тремя моторами — через ревербератор, чтобы создавалось ощущение гулкого большого зала. Ближе к ночи мы были пьяны. Запись со всеми повторами и дублями заняла целый день, с раннего утра до позднего вечера, а результатом явились всего два часа смонтированного концерта, который позже получил название по первой фразе, произнесенной Аркадием в самом начале: «Эх, люблю блатную жизнь, да воровать боюсь!» После этого Аркаша объявил, что у всех песен, которые будут исполнены, «музыка народная, слова — НКВД». Звукозапись прошла, в общем, без эксцессов, если не считать выходок пьяного в стельку саксофониста, который пытался играть настолько вперед, что его пришлось связать и заткнуть рот кляпом, чтобы он не мог помешать звучанию ансамбля.

В самом конце записи возникла проблема: поскольку концерт пойдет в народ, для исполнителя нужно придумать псевдоним. Красивый и запоминающийся. Настоящая фамилия Аркаши, хоть она и звучала вполне артистически, по вполне понятным конспиративным соображениям не подходила. Было предложено несколько вариантов (каких — этого уже никто не помнит), среди которых вдруг прозвучало — Аркадий Северный!

И придумавший псевдоним Виктор Смирнов, и сам Аркаша Звездин, уставший, но довольный столь плодотворным днем, восприняли всё это всего лишь как забавную игру. О том, что положено начало будущей Легенде, никто и не подозревал.

Персон забрал пленку к себе на Ленинградское радио и сделал монтаж на профессиональной аппаратуре — получилась «товарная» фонограмма. К большому сожалению, до наших дней она в полном виде, судя по всему, не дожила, хотя была в свое время популярной и даже достаточно широко распространялась. Эту запись я дал послушать двум таким же «несоветским» молодым людям, как и я сам, — любителям вражеской музыки, рок-н-ролла. Причем один из них, Екимов, был не просто любитель подергаться под западные ритмы — уже в те времена, в начале шестидесятых, он начал составлять энциклопедию рок-н-ролла. Как только они услышали запись Северного, мгновенно загорелись интересом! Они сразу же сделали себе копии и начали их распространять. Ну, а Тайгин со Смирновым действовали по старинке. Они нарезали гибкие пластинки всё на той же рентгеновской пленке и выпустили их в свет с этикетками, на которых красовалась надпись «Аркадий Северный». Вероятно, именно так это звонкое имя запомнилось советскому народу.

Мой друг Аркадий Северный

Мы близко подружились с Аркадием, он приходил ко мне домой, на Ропшинскую, 25 почти каждую неделю и пел. Соседи порой стучали в стену, могли и ментов вызвать. Но я всё равно часто записывал его. Правда, большинство записей того периода не сохранилось.

Сегодня Аркадия Северного зовут Королем блатной песни. Он действительно им был! И это ясно становилось, стоило только ему взять в руки гитару. Инструмент, как скипетр, сразу же делал его монархом. И, конечно, его необыкновенный голос, которым он владел виртуозно. Венчали всё это песни, которых он знал немало. А без гитары и без песен он был самым простым смертным с заурядной внешностью и довольно скромной манерой держать себя в обществе. Это когда бывал трезв.

Аркадий Северный у меня в гостях на Ропшинской, 25. 1973

А когда не бывал, то любимым его развлечением было, войдя в переполненный автобус или троллейбус, сказать своим гулким, от природы поставленным голосом: «Здравствуйте, товарищи!» Приветствие это, произнесенное вполголоса, производило странное впечатление. Шум и разговоры между пассажирами мгновенно стихали, люди вертели головами и сворачивали шеи, чтобы увидеть, кто мог так произнести эти слова, а затем почему-то на ближайших остановках многие старались покинуть транспорт.

Уже в юности Аркадий замечал, что его пение привлекает к себе внимание тех, кому удавалось его услышать, но никогда не придавал этому большого значения. Нравится? И слушайте! О карьере артиста он не помышлял, тем более об уникальной карьере подпольного артиста.

Родился Аркадий Северный в 1939 году в городе Иваново в семье старого большевика. Семья была многодетная — Аркадий, три брата и сестра. Все они родились до войны, кроме младшего, Мишки-уголовника, как его все величали. Отца репрессировали в конце 30-х, старшая сестра тоже отсидела свое вслед за ним. Братья чудом спаслись от тюрьмы благодаря службе в армии, а после нее, дослужившись до офицерских званий, один осел в КГБ, другой — в милиции. Отец и дочь вернулись домой уже после войны. Сестра привезла с собой целую тетрадь тюремных и блатных песен. Это оказалось решающим фактором в судьбе Аркадия. В короткое время он изучил все песни, где-то раздобыл гитару и сам, почти без посторонней помощи, выучился играть на ней. Гитара, конечно, была семиструнная, поскольку о шестиструнных в те времена еще и не слыхивали.

Уже первые слушатели Аркадия — его друзья по двору и школе — заслушивались необыкновенным звонким голосом. Взрослые, если проходили мимо, когда он пел, окруженный толпой, тоже останавливались и подолгу не могли уйти. Потом его начали приглашать на свадьбы и вечеринки, а там, как обычно, водка, русский «жидкий хлеб», текла рекой между двух берегов тоски и безысходности советской провинциальной жизни. Пристрастился к ней и Аркадий. В десятом классе, оканчивая школу, стал он нередким посетителем соседней со школой пивной. Иногда приходил с гитарой, а когда начинал петь, то и сам не замечал, что пивная набивалась народом. Так ее и прозвали в те годы — «Аркашкина пивная». Школьные учителя тоже знали об этом и, если Аркадия не было на занятиях, а пивная в неурочное время вдруг оказывалась забита народом, шли во главе с директором прямо туда, забирали у ученика гитару, а самого, бывало, силой уводили в класс.

С другом Аркадием

После окончания школы Аркадий стал студентом факультета экономики ленинградской Лесотехнической академии. Жил у тетки, слегка увлекался модной в то время фарцовкой, но быстро отошел от этих кругов. Гитара вроде бы тоже была забыта. Но случайная встреча со мной изменила его судьбу…

Его магнитофонные записи — с оркестром и без — шли, как говорится, нарасхват. Публика просила всё новых и новых песен. Ленты писались за лентами. Большинство увозилось на периферию провинциальными почитателями его таланта.

Выборгская крепость

С 1965-го и где-то до 1971 года мы не виделись, и череда записей прервалась. В 1965 году меня арестовали, а Аркадия в 68-м забрали в армию. Долго мне Аркаша потом заливал про свои «вьетнамские подвиги»[11]…

К середине 60-х я собрал очень приличную коллекцию фирменных дисков и давал их в аренду другим «писакам» по два рубля за каждый. В один из дней ко мне, как обычно, пришли несколько человек, взяли диски и разошлись по домам. Прошел час, другой… Чувствую — что-то не то. Обычно приятели отзванивались мне, мол, добрались, всё в порядке. А тут — тишина. Я вышел на улицу посмотреть, что в конце концов происходит. Только сделал шаг, вижу — за мной увязались «двое в штатском». Иду по городу — они за мной. Характер у меня тогда был резкий, подпустил их поближе, развернулся и спрашиваю: «Что вам надо?» Они замялись, смутились. Короче, вышло так, что не они меня, а я их привел в милицию. Там меня ждали. Оказалось, что мною плотно занимались. В операции было задействовано несколько десятков (!) студентов оперотряда, которые всех, кто выходил от меня в тот день, приводили «до выяснения» в участок, а пластинки изъяли.

Пока меня допрашивали, в квартире был произведен обыск. Забрали всё: винил, картины, книги, магнитофонные ленты, личные документы, духовой пистолет… Сперва пытались «приклеить» статью за оружие, но «духовушка» не тянула на серьезное дело. Потом, взяв в качестве доказательства репродукцию картины «Вальпургиева ночь», принялись вешать распространение порнографии, но первая же экспертиза развалила нелепые обвинения. Тогда меня обвинили по статье «подделка документов». Милиционеры нашли у меня бланки из отдела кадров Судостроительного института, которые я, уже не будучи студентом, использовал при покупке железнодорожных билетов (учащиеся имели право ездить за полцены). Так я оказался под следствием. Некоторое время провел в знаменитых «Крестах».

Сотрудники, которые занимались моим делом, внимательно прослушали все ленты. На одной из них был «Лука Мудищев» в исполнении Северного. Как же они вцепились в меня! «Кто это исполняет?» — причем на остальные пленки с песнями Аркадия они внимания особого не обратили, а вот к матерному «Луке» прицепились.

— Не знаю, — отвечал я, — на барахолке в Одессе приобрел…

Суд дал мне два года колонии общего режима, и я отправился этапом в Выборг. Зона располагалась на территории старинной крепости, ее тогда перевели со строгого режима на общий. Но там еще содержались какое-то время настоящие воры, те, которым оставалось несколько месяцев срока, — их не стали перевозить в другие лагеря. От них я набрался кое-какого фольклора, вел несколько тетрадок, куда записывал песни и просто разные занятные истории. Там я понял, что ранние песни Высоцкого, от которых мы так балдели, полные, как нам казалось, воровской романтики, никакого отношения к реалиям блатного мира не имеют.

В зоне была организована швейная мастерская, где вместе с остальными зеками я первое время шил рукавицы. Позднее меня определили заведовать библиотекой. Не так часто у них оказывались люди с высшим образованием, эрудированные, и директор «школы» сразу это просек. Конечно, я был рад хоть как-то скрасить серые будни: всё-таки заниматься книгами — не варежки строполить. Отношения с другими арестантами у меня сложились нормальные. Бывали, конечно, и стычки, и конфликты — куда без этого? — но в целом обошлось без эксцессов. В некоторых моментах выручало мое обширное знание разных песен и жаргона. На зоне я научился играть на гитаре. Обучил меня владению инструментом хороший парень, грузин по фамилии, кажется, Маладзе. Мы с ним даже сочинили песню «Пой, моя хорошая…» — этакую стилизацию под народные вещи. Позже, уже в Штатах, я ее перевел на английский.

Мрачная Выборгская крепость, где я отбывал срок в 1965–1967 годы

Освободился я в 1967 году. По решению суда вся конфискованная коллекция дисков должна была перейти в фонотеку Института театра и кинематографии в Ленинграде. Оказавшись на воле, я незамедлительно наведался в архив института, но никаких следов моих материалов не обнаружил.

Блатняк для Госконцерта

Аркадия после окончания института и непродолжительной работы в «Экспортлесе» в качестве экономиста тем временем забрали в армию. Затем, после увольнения в запас, снова «Экспортлес», должность начальника экономического отдела, впереди маячила двухгодичная командировка в Канаду. Дом, работа, семья… Не до песен. Магнитиздатовская публика понемногу начала его забывать. Всех заслонил могучий талант Владимира Высоцкого. Сложно сказать, как бы всё обернулось, если бы снова не свела нас с Аркашей случайная встреча…

Освободившись, я тоже на некоторое время отошел от дел: разбирался с бытовыми проблемами, устроился на работу в Ленпроект, а в 1971 году женился. Трудился я в отделении НИИ на Мойке. В обеденный перерыв ежедневно старался забежать выпить кофе и поболтать с друзьями в известный по многочисленным мемуарам питерской богемы 60-х «Сайгон»[12]. Там часто появлялся молодой поэт Иосиф Бродский и другие звезды ленинградской тусовки тех лет.

Я же-таки Аркадий Северный!

Однажды на пути к Невскому прямо на мосту через Мойку мне повстречался Аркадий. Мы обнялись, разговорились, я пригласил его к себе на новую квартиру в известном «тысячеквартирном» доме на улице Типанова. Дома показал Аркадию тетрадь с песнями, которую привез из лагеря, и он загорелся прямо на глазах — стал петь с листа, импровизировать. Тут же я включил магнитофон и сделал пробные записи.

Он стал часто бывать у нас в гостях. Жена, студентка консерватории, хотя и была занята нашей маленькой дочерью Викторией, относилась к таким посиделкам довольно спокойно. И вновь меня обуяла идея сделать что-то необычное, записать настоящую музыкальную «бомбу». Было немножко обидно за Питер: не блистал у нас свой Высоцкий. И тогда мне казалось, что это вполне возможная вещь — вырастить на своей, питерской почве фигуру, способную соперничать с самим Высоцким.

Репетиция ансамбля «Сакс и струны». Ленпроект, вторая половина 1970-х

Аркаша вошел в образ

Я имел в виду Аркадия. По своим чисто внешним проявлениям исполнительского таланта он если и уступал Володе, то не так уж и много. Проигрывал он ему бесконечно в том, что сам не писал песен. Аркадий был великолепный исполнитель-фольклорист, но не больше. И я подумал, что мы сможем восполнить этот (как впоследствии оказалось, невосполнимый) пробел в Аркашиных способностях, если гуртом начнем сочинять для него песни, куплеты, шутки, конферанс и отдавать ему, чтобы он выдавал за своё, так сказать, творческое наследие.

Я поделился этой мыслью с некоторыми поэтами из числа пишущих «в стол», с бардами, просто с любителями Аркашиного творчества и ревнителями его прошлой славы. Идея была принята с энтузиазмом хотя бы уже потому, что так или иначе предполагала возвращение Аркадия на подпольную сцену магнитиздата.

Побудив к действию других, я и сам засел за сочинение для Аркадия целого сценария, построенного вокруг серии старых одесских песен, накопившихся в наших коллекциях за то время, что Аркадий отсутствовал. Сам Звездин ничего не подозревал. Он спокойно себе работал, штудировал английский в предвкушении грядущей командировки в Канаду, а тем временем на него трудилась целая бригада подпольных авторов во главе со мной. Сочинял прямо на ходу: в троллейбусе, за кульманом в НИИ…

Наконец мой сценарий был закончен. Я позвонил ему на работу, и мы условились о встрече. С волнением следил я за тем, как Аркадий читает листки бумаги с текстом сценария и песен. Ни он, ни я, конечно, не знали, что в этот момент решается его судьба: или Аркадий останется начальником экономического отдела (в этом случае он, возможно, был бы жив и сейчас), или возвращается в магнитиздат, чтобы стать тем, кем он и стал впоследствии, — Королем подпольной песни, но, увы, мертвым королем.

Запись в «Ленпроекте». А. Северный, я, Т. Васильев («Поющие гитары»), С. Шнейдер

Поначалу Звездин читал довольно хмуро, но постепенно сосредоточенность его пропадала, он начал улыбаться, а затем и просто захохотал. Еще бы, ведь рассказ велся от имени старой одесской бандерши тети Беси, которая вспоминала свою бурную, еще дореволюционную молодость и перемежала рассказ песнями типа «Алеша, ша! Возьми полтона ниже», «Луною озарились хрустальные воды» и т. п. По ходу сценария появлялись ее внебрачный сыночек Моня, их соседка тетя Хая, старый добрый Йозель и прочие одесские персонажи, роли которых должен был исполнить сам Аркадий с песнями, шутками и т. д.

И Аркаша сломался! Руки его сами потянулись к гитаре, сиротливо стоявшей в углу, и… репетиция началась. Правда, репетировать Аркадий не любил. Он принадлежал к той породе людей, которые всё делали на раз, а последующие попытки что-либо исправить или переделать оборачивались разочарованиями и обидами, поскольку результаты их обычно были хуже исходных, черновых, первоначальных.

Аркадий Северный, Николай Резанов и Геннадий Лохман

Когда через некоторое время запись «Программы для Госконцерта» появилась у любителей, все были потрясены. Успех этой ленты был ошеломляющий. Записи с «Программой» были вывезены в Финляндию и переданы в эфир по финскому радио, а передачу об Аркадии Северном вел живший там знаменитый певец русского происхождения Виктор Клименко[13]. Позже он вроде бы даже приезжал в Ленинград с контрактом от финского радио для Аркадия. Но наш певец вдруг запил, пропил свою автомашину. Запой продолжался два месяца. С работы ему тоже пришлось уйти да еще с нехорошей статьей в трудовой книжке.

Довольно долго мы записывались в домашних условиях, но я мечтал о зале и нашел его в Ленпроекте, на площади Революции, где трудился до самого отъезда в США в 1979 году. (Кстати, эта серьезная организация оказалась настоящей оранжереей талантов — в одно время со мной там работал бард Женя Клячкин — он занимался экономикой строительства.) В здании НИИ имелся актовый зал с хорошей акустикой, я давно к нему присматривался. Мой хороший знакомый заведующий радиорубкой Леня Вруцевич помогал нам конспиративно собираться по воскресеньям, обеспечил аппаратурой, так что записи проходили на высоком уровне. Акустика в актовом зале Ленпроекта была довольно приличная, и рояль неплохой. Помню, на один из концертов ударник вообще не пришел, и Аркадий отбивал ритм по газете, лежавшей на соседнем стуле.

В Ленпроекте мы устраивали студийные концерты Аркаши — не для публики, а для коллекционеров, которые писали блат на фирменные магнитофоны, платя за эту первую запись большие деньги. Затем записи тиражировались, всё это продавалось, шло в пивбары, таксистам, в рестораны, по квартирам. Аркадию за выступление платили 500–600 рублей.

Первый оркестровый концерт с Аркадием мы сделали в 1973 году. Знакомый аккордеонист Костя собрал музыкантов, и я записал ту же блатную классику в исполнении Северного под ансамбль. За фоно сидел Саша Резник — очень сильный музыкант, игравший в оркестре ресторана «Астория». (Вскоре Костя погиб, и тогда записали концерт его памяти.) Но на этот концерт и на все следующие музыкантов собирал не я, а Владимир Ефимов. Состав оказался очень удачный, ведь репетировать было некогда, но ребята были профессионалами и с ходу делали сложные и красивые аранжировки. Когда писали концерт с Костей, никто не подумал, как его назвать. Можно сказать, что он был «нулевым». Потом был «Памяти Кости-аккордеониста» — Первый. Следом Второй, тот, где звучит: «Ну что ж ты меня не узнал, что ли? Я же ж Аркадий Северный!» Не знаю, почему его обзывают «Первым одесским». Правда, тогда мы их еще не нумеровали. Только когда стали делать третий концерт, его уже прямо и назвали «Третьим». Многие, кстати, интересуются, откуда там такое веселое название ансамбля, с которым записывался Северный, — «Четыре брата и лопата». Отвечаю: я его взял из какого-то старого одесского анекдота.

В Ленпроекте с Аркадием и музыкантами. Похоже, запись подходит к концу…

Были еще концерты «О московском дне», «О стилягах» и «Программа для Госконцерта», где мои песни чередуются с блатными. На запись «О московском дне» Северный пришел со своим младшим братом Михаилом (только что освободившимся из тюрьмы), который подпевал ему в песне «Не дождаться мне, видно, свободы…»

Следом сделали концерт «О шансонье». Он начинался так: «Здравствуйте, дорогие друзья! Я думаю, что в этот раз мы могли бы поговорить о песенках “шансон”, или, как их еще называют в народе, шансонетках, а также попутно о цыганских романсах шансонного типа. Итак, что такое шансонет? Этот вопрос, конечно, не имеет никакого отношения к подобному вопросу, адресованному в редакцию “Армянского радио” и на который они бодро ответили: “Что такое шансонетка? — “Это девушка, у которой совсем нет шансов!” У тех девушек, которые приезжали в нашу страну из Франции со своими песенками, конечно, были шансы. Да еще какие! И они этими шансами пользовались настолько успешно, что уже с середины прошлого века на русской эстраде возник особый жанр песен — шансонет, а их исполнительницы стали называться шансонетками. Этот жанр включал в себя исполнение цыганских романсов и бытовых песен на русском языке. До наших дней дошли не многие из этих романсов. Например, знаменитый в свое время романс “Избушка”»…

В Ленпроекте. Леня Вруцевич, Аркаша, Толя Васильев из «Поющих гитар» и я

После исполнения этой вещицы Северный вперемешку с исполнением песен рассказывал о Варе Паниной, Леньке Пантелееве, танце «Канкан» и знаменитом Василии Гущинском.

Прекратились записи в Ленпроекте по причине того, что Леня Вруцевич погиб в автокатастрофе.

В начале 1975 года выходит концерт из шестнадцати песен, в нем много реприз, адресованных бардам: Клячкину, Высоцкому, Окуджаве, Рахлину, Галичу. А позднее появился альбом, посвященный истокам блатной песни. Во вступлении Северный сказал: «Нам, любителям и собирателям так называемого блатного жанра и старых русских каторжных и тюремных песен, часто больно и досадно, когда ругают этот жанр, уходящий своими корнями в седое прошлое. На примере нижеследующих песен мне хотелось бы показать, что многие блатные песни произошли из народных и многие писались русскими поэтами. Итак, песня “Ухарь-купец”, которая была написана русским поэтом Иваном Саввичем Никитиным, 150-летие которого недавно отмечала вся страна».

На сцене в Ленпроекте. Аркадий (слева) отдыхает, с гитарой — я

Последний записанный мною концерт из двадцати одной песни и семнадцати анекдотов состоялся 7 ноября 1975 года по случаю двухлетия моей дочери. Бывало, я подпевал Аркадию в гитарных концертах. И потом еще пел на некоторых сам. На концерте, посвященном восьмидесятипятилетию со дня рождения Вертинского, исполнил свою песню-вступление «Мы барды, менестрели…» К слову, писался этот концерт в довольно экзотическом месте — в здании НИИ гриппа.

Программу под названием «На проспекте 25 Октября» я организовывал вместе с Виктором Кингисеппом[14]. Собрали музыкантов, время идет, а Аркадия нет и нет. Пришлось мне самому начинать, хотя первую песню «В этот вечер на проспекте…» должен был петь Аркадий. Вскоре он явился… Вообще никакой! Положили его спать, и в концерте это упоминается: «Аркадию Северному, который спит за шкафом…» Проспался и стал петь «Блины». Затянул ее минут на двадцать! Правда, в окончательную фонограмму она вошла урезанной. Вообще с Аркадием стало трудно работать, он начал крепко пить…

«Сыграй-ка мне, Жемчужный брат»

После 1976 года я его уже не записывал. У нас в Ленпроекте, в техническом отделе, собрался самодеятельный ансамбль «Сакс и струны», и я в нем активно участвовал. Старались играть джаз.

В это время Аркадия взял к себе мой друг на ниве магнитиздата Сергей Маклаков. В середине 60-х я сам их познакомил. Сергей Иванович уже тогда знал о моем подопечном, но сам к тому моменту записал в исполнении Аркадия только «Луку Мудищева». А теперь он стал записывать Северного с «Братьями Жемчужными». С ними Аркадий сделал несколько концертов — удачных и не очень. Пошли в ход все наши старые тексты, написанные для Северного. Потом сманили Аркашу в Одессу тамошние «писари», сколотили для него оркестр «Черноморская чайка». И разлетались его песни чайками по всей стране.

Блатные давай!

В «Третьем одесском» было много моих оригинальных песен: «Вернулся-таки я в Одессу», «Скокарь», «Я родился на границе», «Сидели мы с Кирюхой» и еще несколько. Песни сразу стали популярными, в тот же год Костя Беляев спел некоторые из них в Одессе у Ерусланова[15]. Между прочим, в первоначальном проекте этого концерта планировалось гораздо больше моих вещей, но не удалось всё осуществить… Осталась вот только тетрадка, в ней много сценариев — и воплощенных в жизнь, и оставшихся планами, — и тексты песен. Надо бы это опубликовать… Кстати, Аркадий не мог правильно поймать мотив песни «Я родился на границе», пришлось мне петь с ним дуэтом, задавать тон.

Первые стилизации под блатные песни я стал сочинять, когда уже был знаком с Аркадием. Меня подтолкнуло к этому сразу несколько факторов. Во-первых, знакомство с исполнителем, которому лучше всего удавался именно такой репертуар. Во-вторых, меня подбил на это дело очень интересный человек — Марк Березовский. Кипучий, энергичный еврей, авантюрист и, естественно, уголовник. В законе он, пожалуй, не был, я даже не знаю его кличку. Кстати, внешне он очень похож на небезызвестного Бориса Абрамыча и, кажется, рассказывал, что у него есть в Москве племянник Борька…

Этот Марк был очень увлечен блатным фольклором, знал много песен, часто мне их пел и давал тексты. Под его влиянием и стал сочинять. Началось с того, что Марк некоторые блатные песни знал не целиком, и я стал их дописывать. Вот, например, песня «Иду по Невскому проспекту». Я знал только пару первых куплетов, остальное досочинил. Между прочим, описал в этой песне именно тот проходняк, которым мне не раз приходилось сваливать от ментов. Ну и, наконец, блатные песни я сочинял тогда, когда самому довелось побывать у «хозяина»! Хотя в неволе отношение к стилизациям под блат, даже очень талантливым, отношение так себе. Не верят они им, что ли… Так считал и Марк Березовский. Я ставил ему записи Высоцкого, а он говорил: «Талантливо, конечно. Но не блатные это песни!»

Когда я уже вовсю писал для Аркадия и он спел немало моих песен, решил и сам записаться. У меня был псевдоним Рувим Рублев. Под этим именем записал под гитару две ленты по шестьдесят минут самых разных своих песен — лирических, романтических, блатных… Их я отдал ленинградскому коллекционеру Сергею Якубовичу. К сожалению, он уже умер, а сын его не сохранил фонотеку, так что судьба записей мне неизвестна. Еще я записывался для киевлян, когда в Питер приезжал Фред Ревельсон[16]. На этой записи были в основном блатные песни. Фред не хотел лирику, всё время говорил: «Блатные давай!»

Часы от Элвиса

Летним вечером 1977 года, возвращаясь с работы, я как всегда решил достать корреспонденцию из почтового ящика. Открываю — меж газет и телефонных счетов притаился длинный иностранный конверт. Что за дела? Вроде бы никаких писем из-за бугра я не ждал.

Прихожу, вскрываю и не верю своим глазам — передо мной приглашение от фан-клуба Элвиса Пресли приехать на встречу с Королем рок-н-ролла в его поместье в Мемфисе. Видимо, Элвис почувствовал, что уходит, и решил собрать для прощальной встречи всех самых преданных фанатов. Организацией занимался его фан-клуб, на адрес которого я за двадцать лет до этого отправлял восторженное письмо кумиру.

В общем, сижу, верчу в руках приглашение в руках и не знаю, как быть. После бессонной ночи решил — была не была! — и отправился в ОВИР. Тетка-чиновница взяла у меня приглашение, выслушала и говорит: «Вы в своем уме, Соловьев? (После свадьбы я взял фамилию жены.) Какая Америка?!»

— Я всё понимаю, — отвечаю. — Но тут же не просто вызов, а официальное приглашение от самого Пресли!

Взяла она бумагу и пошла в соседний кабинет, к руководству советоваться. Оттуда долго слышался какой-то бубнеж, а потом раздался бас начальника ОВИРа: «Да нехай катится, может, останется там, он уже здесь достаточно накуролесил!» Так я в первый раз полетел в Штаты.

Вся поездка заняла меньше недели. Я прилетел в Нью-Йорк, меня встретили, а на следующий день всех поклонников (нас было человек семьдесят из разных стран) посадили в автобусы и отвезли в Мемфис. Сам Пресли показался лишь на минуту, видимо, уже основательно больной. Он смог только махнуть нам с балкона рукой. Но были организованы фуршет, экскурсия по поместью, а в конце вечера вынесли огромный поднос, полный карманных часов разных фасонов, все — с портретами Элвиса. Каждый подходил, выбирал понравившуюся пару. Тут же сидел гравер, который стремительно рисовал памятную надпись. Часы эти сохранились. Я берегу их как самую дорогую реликвию.

Америка мне понравилась, хотя толком я ничего и не увидел и об эмиграции не задумывался. На отъезд меня подбила жена, у которой в Канаде жил дядя. Не буду скрывать, уезжал на ПМЖ в 1979 году с неохотой. Мне было уже 42 года, в Ленинграде оставался налаженный быт, автомашина, квартира, друзья… Но все же семья есть семья, и я ринулся в очередную авантюру, коими и без того была богата вся моя жизнь.

Но прежде чем перейти к разговору об эмигрантском житье-бытье, хочу вспомнить о последних встречах на родине — с Аркадием Северным и еще целым рядом великих личностей из мира музыки.

«Северный» рок

Георгий Ордановский

В начале 1978 года ко мне пришел знакомый музыкант и передал просьбу Жоры Ордановского из группы «Россияне» написать либретто рок-оперы! Жору я знал давно, потому что с нашим самодеятельным рок-движением так или иначе общался еще с 1960-х годов.

В Питере начинали свой славный путь многие знаменитые рок-коллективы. К таковым, безусловно, можно отнести и ансамбль «Россияне», совершивший революцию в советской «неформальной» электрической музыке 60–70-х. Само название говорит о том, что основатели ансамбля взяли за основу репертуара тексты на русском языке (в конце 1960-х это и вправду было революцией: все рокеры пели только по-английски). Записи коллектива имели огромный успех и распространялись на магнитофонных лентах.

Никто теперь толком не может вспомнить, когда именно пришел в группу Жора Ордановский.

Команда постоянно ютилась по котельным, в которых работали некоторые ее участники. Был конец 1969 года, и впервые Жора появился в группе, скорее всего, в котельной Дома культуры завода «Гигант», где ребятам тогда разрешали репетировать. Вроде бы его привела какая-то женщина, похожая на цыганку. Да и сам он в то время был под стать ей: смуглый, черноволосый, резкий в движениях. Шестиструнной гитары он не знал, а владел, и неплохо, исключительно семиструнной. Женщина посидела со всеми, послушала музыку и ушла, а Жора остался. В то время котельные, где работали подпольные рок-музыканты, напоминали проходной двор. Люди приходили, уходили, приносили бутылки, бывали и цыгане, так что Жориному появлению никто не удивился.

Очень быстро пришлый пацан освоился с усилительной аппаратурой, с электрическими гитарами и через пару месяцев уже освоил почти весь репертуар команды. У него были свои тексты, и голосом он обладал отменным. Ни дать ни взять блюзовое звучание, и при всем при этом в тембре присутствовало тепло и необходимый для рока дребезжащий «истеризм». Голос Ордановского был настолько узнаваем, что он сразу стал визитной карточкой «Россиян». Его поэтический дар наполнил новым смыслом и без того отменный репертуар группы, богатый и притчами, и баснями, и зарисовками из окружающей жизни. К 1974 году состав ансамбля более или менее устоялся. Жора Ордановский играл на ритм- и соло-гитаре, Александр Кроль — на бас-гитаре, Олег Азаров на клавишных, а Георгий Блинов — на ударных.

В конце семидесятых «Россияне» гремели по всему Союзу. Много выступали, неизменно собирая толпы поклонников, их записи улетали с подпольных прилавков с бешеной скоростью. Группа привлекала массы «беспризорных» музыкантов, которые всегда чувствовали себя в ее рядах своими. Команда была чем-то вроде горнила, в котором выковывались новые подпольные музыкальные кадры. Слава и популярность группы способствовали их гастрольной деятельности и росту заработков. Совместное с «Араксом» выступление «Россиян» в Москве в конце семидесятых подняло питерских подпольщиков на новую ступень успеха. Далее последовала серия фестивальных выступлений, принесшая им призовые места даже на комсомольско-молодежном Фестивале политической песни.

Георгий Ордановский обладал великолепным голосом

В 1978 году самодеятельный рок был уже достаточно мощным явлением. А вот рок-оперы пока что ни у кого не было. Жора был парень отчаянный — он решил сделать рок-оперу не о чем-нибудь, а об исходе евреев из Египта! Меня обуял творческий раж, сравнимый по накалу только с тем, что я испытывал, когда писал сценарии для Аркадия. Снова я не мог ни о чем другом думать, снова ловил каждую секунду, спешил записать нужную строчку. К сожалению, хотя весь текст я успел закончить до отъезда из России, услышать свое творение от начала до конца мне не довелось. Жора не мог петь просто — ему надо было ловить вдохновение, а у меня времени не было — приближался отъезд в Штаты. Либретто так и осталось на бумаге.

Но есть в истории этой несостоявшейся оперы еще один очень интересный момент. На одной из репетиций произошла моя встреча с Аркадием Северным. В то время я Аркадия уже не записывал, но узнал, что он находится в Ленинграде, и подумал: а не попробовать ли ему спеть с «Россиянами»?

Это было в котельной, рядом размещался какой-то клуб. Северный спел с ними пару песен, и получилось великолепно — мурашки по коже! Тот концерт с «Россиянами» начинался вступительным словом Аркадия и песней «Летите, голуби!» Но запись не удалась — акустика была никакой.

У музыканта группы «Россияне» Андрея Васильева осталось свое впечатление от совместной записи с Северным:

«Это было где-то в новостройках, кажется, в районе Энергетиков. Помещение вроде красного уголка: стулья, сцена, трибуна. Мы пришли первыми, с гитарами. Какой-то аппарат там уже был. Потом появились два или три человека, принесли большой, скорее всего фирменный, маг с большими бобинами. Пленка, я уверен, была фирменная. Потом пришел Аркашка с кем-то. Одет был в невзрачный костюм, рубашка без галстука. С собой у него была гитара — обычная, магазинная, ничем не примечательная шестиструнка.

Всё происходило “под киром”. Первое, что сделал Северный, когда появился в помещении, — зашел за трибуну, присел и зафигачил “мерзавчика” из горла прямо махом. На меня тогда это произвело очень неприятное впечатление. Ну, мы тоже что-то к тому времени выпили, но не так, конечно. Если говорить прямо, я про себя решил: алкаш, причем неинтересный.

Пообщались. Северный говорил быстро, оживленно. Я думал, что мы ему будем подыгрывать, но это, мягко говоря, было проблематично. Мы тогда и сами-то играли плохонько, куда там в подыгрыше… Северный предлагал играть вместе. Мы, кажется, даже пробовали. Но почему-то не получилось.

Сначала мы сыграли несколько своих вещей, потом он, затем мы снова. Нашего материала, как я полагаю, было минут на двадцать. Репертуар вспомнить трудно, но, скорее всего, там были “Мерзость”, “Канарейки”, наверное, “Будет день”, возможно, “Космический рок”. Всего эта мутотень заняла часа полтора. Северный сидел на стуле, брякал на гитаре, пел что-то блатное. Противно: исполнение было пьяное. Во время записи микрофон использовался “с воздуха”. И писали Аркадия, кажется, напрямую на магнитофон. …Первым ушел Северный, ну а мы уже потом»[17].

Аркадий уже очень сильно пил и менее года спустя умер. Кто знал тогда, что эта наша встреча — последняя?

Одни из последних фото Аркадия

Вскоре Северный уехал в Одессу. В июне того же года я вылетел в Вену, а потом — в Штаты, где три года спустя узнал о странной истории, ставшей причиной распада рок-группы «Россияне».

Заняв подобающее место среди других команд Ленинграда, «Россияне» стали почетными членами питерского рок-клуба и украсили своим выступлением его открытие. На первом же фестивале-конкурсе они заняли престижное место, играя профессионально и остро. В 1983-м они успешно выступили на Выборгском фестивале… Казалось, ничто не может прервать их полета к звездным вершинам. Но вдруг как гром среди ясного неба произошло нечто загадочное.

Жора Ордановский внезапно и необъяснимо не явился на последний предгастрольный прогон новой программы. Все, включая музыкантов, режиссеров, звукооператоров и осветителей группы, недоумевали, поскольку такого еще никогда не бывало. Даже будучи больным, Жора Ордановский всегда находил в себе силы появиться на репетиции или концерте. Что же с ним случилось? Жора уехал в пригород Ленинграда, под Вырицу, отмечать старый Новый год. Он посидел некоторое время в компании, а потом сказал: «Кто захочет, тот догонит», — и ушел. Больше Ордановского никто никогда не видел. Никто его не догнал…

Срочно был объявлен сначала общественный розыск, который ничего не дал, а затем милицейский. Увы, ни тогда, ни теперь, спустя годы, никто толком ничего не узнал. Ходила масса противоречивых слухов, но ни один из них не подтвердился. Поговаривали, что за Ордановским явилась та самая цыганка, которая когда-то привела его в группу. Кто-то даже как будто заметил Жору с ней в тот день, когда он пропал: их якобы видели идущими по Невскому проспекту 13 января 1984 года. По последним слухам, Ордановский принял постриг и стал монахом, но где находится его келья — нераскрытая тайна. Говорили еще, что он женился и уехал в Канаду, но это вряд ли. Андрей Васильев уверен, что «сюжет еврейской эмиграции его заинтересовать не мог. Мы все были советскими людьми. Правда, у Жоры была одна фишка. Он любил говорить: “Я — гунн!”»

Пришел Жора в группу ниоткуда и ушел в никуда. «Россияне», державшиеся вместе волей музыканта и поэта Георгия Ордановского, развалились окончательно и бесповоротно, а сам он словно растворился в воздухе. Нам на память осталось его творчество — такие эпохальные песни, как «Кто не с нами, тот против нас», «О, какой день», «Автомобиль в час пик» и, конечно, нестареющий гимн «Да поможет нам рок».

P. S. Во время работы над книгой я прочитал на сайте РокмЬюзик. Ру статью Джорджа Гуницкого, посвященную памяти Ордановского. Закончил ее автор таким постскриптумом:

«Несколько лет назад Юрий Рулев, который был в свое время лидером питерской группы “Патриархальная выставка”, дружил с Жорой Ордановским и, кстати, исполнял потом на некоторых мемориальных концертах “россияновские” песни, рассказал мне, что однажды ему удалось с помощью некой дамы-медиума по имени Виолетта войти в контакт с Ордановским и поговорить с ним. Тот рассказал, что его и еще нескольких людей из Москвы забрали представители созвездия Весов и это не было эквивалентом смерти. Еще Жора сообщил, что забрали их всех оттого, что они не имели возможности реализовать свой творческий потенциал. Также Георгий сказал Рулеву, что продолжает заниматься творчеством и помнит свои прежние песни. И еще: “Да жалко мне вас всех, чувствую себя бессовестно… Тут такой кайф, мы тут такими вещами занимаемся! Даже и не рассказать”.

Трудно, конечно, невозможно и совершенно даже немыслимо сделать какой-нибудь конкретный ментальный вывод из контакта Рулева с Ордановским через медиума Виолетту…»

Из рук вон плохая весть

Реклама несостоявшегося проекта по выпуску целой серии пластинок А. Северного в США

В конце 1978-го — начале 1979 года Аркадия разыскал известный устроитель закрытых «ночников» в столичных кабаках Михаил Звездинский (Дейнекин) и пригласил его в первопрестольную давать закрытые концерты для советской элиты, обещая щедрые гонорары. Платил он ему по тысяче рублей за вечер (зарплату среднего советского человека за полгода!), которые Северный тут же пропивал.

Удрал он от этой мафии назад в Питер, но у мафии, как и положено, руки длинные — разыскали, стали на самолетах в Москву возить на «ночники» и назад — полумертвого, но с деньгами. Очевидно, не было у «гангстеров» без него веселья. Неделю воруют у народа, а к выходным подавай им Аркашу с блатными песнями, очень уж охочи до них были милицейские и гэбэшные чины. Да и «партийцы», в мафии состоявшие, обожали Аркашин талант.

Когда я готовился к отъезду в Штаты, решил попробовать забрать Звездина с собой и даже подыскал ему «средство передвижения» — еврейскую жену. Но пребывавший в постоянном «штопоре» Аркадий был уже не в состоянии заниматься серьезными вопросами: идти в ОВИР, собирать документы… Так моя затея провалилась.

В апреле 1980 года, прибыв в Ленинград с очередного «ночника» в полубессознательном состоянии, он оказался в больнице, где на следующий день и скончался[18]. Диагноз: кровоизлияние в мозг.

Так и не смог Аркадий стать достойным соперником Высоцкому, хотя сам об этом никогда и не помышлял. Только в одном он его превзошел печально: умер на пару месяцев раньше. Узнав об этом, я написал для американской газеты статью-некролог.

Памяти Аркадия Северного[19]

В голове назойливо и монотонно звучат две строчки из Высоцкого:

Мне вчера прислали из рук вон плохую весть,

Мне вчера сказали, что Алеха вышел весь…

У Высоцкого был Алеха, а у меня был Аркаха: Аркадий Дмитриевич Северный. Открытку с известием о его смерти я получил вчера: «…у нас у всех большое горе. 12 апреля умер Аркадий… Вот такие горькие новости. Его кремировали. Похороны были очень богатые и жуткие. В минуту молчания его голос пел «Горьку ягоду». Взрослые, жесткие люди ревели, как дети… Почти всё сделали друзья. Захоронение праха и установка мемориальной плиты будут в мае. Не взыщи за горькие новости, мне еще очень тяжело…» — писал в письме поэт и наш общий с Аркадием друг Владимир Раменский. Аркадий Северный… Да это же целая эпоха в русской подпольной песне! И вот она закончилась…

…Хотел бы я написать нечто грустное, но, кажется, не сумел. В жизни Аркадий был очень веселым человеком, и я его запомнил таким.

В Штатах я выпустил пластинку памяти Короля блатной песни. Найти исходники для нее оказалось нелегко. Когда я собирался эмигрировать, переправить ленты «за бугор» из Питера было невозможно. Свои записи оркестровых альбомов Северного я отправил в Киев, а ранние концерты отдал одному товарищу, который служил в Афганистане. Это было еще до войны, у нас была большая дружба с Афганом, и там работало много наших специалистов. Этот товарищ возил в Кабул холодильники большими партиями. В холодильнике и решили их переправить… И переправили! Но началась война, и все концы потерялись. Для винилового диска мне частично пришлось использовать фонограммы, найденные в архивах радио «Свобода». На сороковой день после смерти Аркадия песни с этой пластинки звучали по нескольким радиостанциям Америки.

Глава IV

ВСТРЕЧИ С ВЫСОЦКИМ

«Рецидивист»

В. Высоцкий. Фото В. Баженова

Первые песни Владимира Высоцкого я услышал примерно в 1960 году на квартире одного моего приятеля, сына известного ленинградского режиссера с киностудии «Ленфильм». Правда, он утверждал, что это поет киноактер Евгений Урбанский: в те времена ни о каком Высоцком еще и не слыхивали, а имя Евгения уже было широко известно. Такие приписывания магнитофонных записей талантливых, но еще никому не знакомых исполнителей знаменитым киноактерам было обычным делом в магнитиздате. Первые записи Юрия Визбора выдавались за творчество московского эстрадного актера-пародиста Филимонова, Александра Дольского преподносили как актера Борисова и т. д.

На той ленте, что мне представили как запись Урбанского, были песни, которые я потом никогда уже не слыхал в исполнении Высоцкого: «И суд будет, и тюрьма будет» — блатная переделка лещенковского «Бурана», «Течет речка по песочку» — старинная цыганско-воровская песня, правда, в его варианте звучавшая несколько мрачновато, начисто лишенная цыганского надрыва и романтики (потом эту песню пели все, даже Галич, правда, в своей интерпретации, более близкой к цыганскому варианту).

В молодости к Высоцкому попали несколько тетрадей с настоящим лагерным и тюремным фольклором, и артист, основательно изучив записи, стал петь их для своих друзей, таких же начинающих актеров. Исполнял их Высоцкий и на студенческих капустниках, вот когда они впервые и попали на магнитофонную пленку. Уже тогда талант Владимира был настолько ярок, что любая песня в его исполнении становилась яркой и запоминающейся.

Когда у меня впервые появилась магнитофонная лента с записью старых блатных песен в интерпретации Высоцкого, о нем не было ничего известно, кроме фамилии, даже имени никто не знал толком. Я всё ломал голову: кто же так здорово поет песни уголовного мира? Это должен быть человек из их среды! Пел он тогда в совершенно иной манере: еще не форсировал голос, в другом тембре и в минорно-протяжном стиле. Много было старых одесских песен: «Здравствуйте, мое почтенье», «Стоял я раз на стрёме» и т. д. Исполнял и «Товарищ Сталин» Юза Алешковского. Позже на тот же мотив он написал «В Пекине очень мрачная погода».

Постепенно среди хорошо известных песен стали появляться совершенно незнакомые, отличающиеся от прежних. Это был уже личный вклад Высоцкого. На одном из своих концертов певец рассказывал про первую песню, которую он написал. Однажды из окна автобуса он увидел парня, на груди которого был наколот небольшой портрет красивой девушки. Это и стало толчком к созданию известной композиции «Татуировка».

Одна за другой стали появляться песни «За меня невеста отрыдает честно», «В наш тесный круг не каждый попадал», «Я был душой дурного общества» и т. д. Почти все воровские специальности перебрал Высоцкий в своих песнях. Его герои были по-своему и благородные, и романтичные, и, я бы сказал, слишком интеллигентные, чтобы быть уголовниками. Первые песни носили чисто описательный характер, почти не выражая авторского отношения к героям. Но вот пошла следующая серия, в новых песнях уже высказывается авторское мнение. Есть и ирония, и сарказм, и даже сочувствие, сопереживание.

Постепенно Владимир Высоцкий вырастает из блатных песен, которые нужны были ему как опыт. Герои его песен тех лет хоть и преступные, но личности. Может быть, именно поэтому блатные песни Высоцкого почти не прижились в настоящей уголовной среде, где истинные личности, несмотря на весь «героизм» их антиобщественных поступков, достаточно редки.

Отход от блатной тематики не был внезапным и окончательным. Следующим этапом песенного творчества Высоцкого явилось создание массы песен, где он опять-таки сначала просто изображает хулиганов, обывателей, пьяниц, наркоманов, сумасшедших… Он бичует, высмеивает, издевается. От него достается и следователям, и прокурорам, и оперативникам, и милиционерам. О многом Высоцкий не побоялся сказать совершенно открыто, а магнитиздат разнес его голос по всему Союзу.

У меня на глазах произошло первое знакомство работников питерского милицейского управления на Литейном с творчеством Володи. Детально изучая мою конфискованную фонотеку, они вдруг натолкнулись на какие-то удивительные песни, исполненные уникальным голосом. Следователь включил изъятый магнитофон, и в следственной камере зазвучало: «Это был воскресный день, и я не лазал по карманам: в воскресенье отдыхать — вот мой девиз. Вдруг свисток, меня хватают и обзывают хулиганом, а один узнал, кричит: “Рецидивист!”» Песня заканчивается чеканной фразой, которую Володя декламировал под маршевый ритм: «В семилетний план поимки хулиганов и бандитов я ведь тоже внес свой очень скромный вклад!»

«Кто это поет?» — грозное спросил меня следователь. Хорошо усвоив, что должен помнить только четыре фамилии: «Не знаю», «Не помню», «Не видел» и «Не слышал», — я выбрал первую. Но этот самый «семилетний план» настолько задел их, что по каталогу моих записей они всё-таки вычислили: это поет актер московского Театра на Таганке Высоцкий. И вот на Володю уже состряпали отдельный «материал», ленту приобщили к нему в качестве вещественного доказательства, и всё это на полном серьезе отправляется в Москву.

Не в бровь, а прямо в их оловянный глаз попал Володя своей песней! Надо было видеть заинтересованные лица мелких следственных сошек, когда они «по долгу службы» слушали эти песни. Да и начальство поважнее, из прокурорских и судейских, много позже неоднократно подкатывалось ко мне с целью переписать «что-нибудь новенькое» из Володиных песен.

Песен его все ждали с огромным нетерпением. Я знавал случаи, когда люди ездили в другие города, чтобы переписать две-три или даже одну новую песню. Такое считалось вполне естественным, ведь это были песни Высоцкого!

«Приехал! Идет!»

Показательный случай произошел на одном из выступлений Высоцкого в Ленинграде. Концерт был назначен на семь часов вечера в одном из клубов города. Был обычный рабочий день, но сама возможность встречи с любимым артистом накладывала на всё оттенок праздника. Я спросил свою соседку справа, здесь ли Высоцкий. Своим ответом она меня просто огорошила. Сказала, что его не только нет, но, наверное, и не будет. Как, почему? Моя соседка оказалась фотографом с «Ленфильма», где как раз в этот день снимался Высоцкий. Перед уходом с работы она слышала, что в том павильоне, где работал Володя, произошла авария. Что там точно случилось, она не была в курсе, но, зная характер Высоцкого, предполагала, что пока последствия аварии не устранят, он не покинет съемочную площадку. А стряслось что-то серьезное, даже пришлось вызывать пожарную машину и подъемный кран. Я окончательно сник. Надо же, моя первая встреча с Высоцким — и такая неудача! Одно утешало: женщина-фотограф сидела и никуда не уходила. Значит, шанс всё-таки был…

В семь часов Володя не приехал. Народ похлопал-похлопал, но успокоился, когда администрация извинилась за задержку. Прошло еще полчаса. Зрители прибывали. Уже сидели на подоконниках и стояли в проходах, а Высоцкого всё не было. Люди шумели, потихоньку начали возмущаться, но продолжали ждать. Восемь часов. Володи нет. Маемся, но сидим. Я коротаю время за разговором с соседкой: выяснилось, что у нее имеется великолепная коллекция фотографий, сделанных на его предыдущих концертах в Ленинграде, а она не пропустили ни одного.

Тем временем народ начал волноваться всерьез. Стали кричать, топать ногами, требовать назад деньги. На сцену вышел взъерошенный представитель администрации и сконфуженно объяснил, что Володя еще занят на съемках. Звонили на киностудию, но там уже никто не отвечает, словом, кто хочет, может забрать свои деньги, поскольку администрация не уверена, состоится ли концерт. В зале воцарилась гробовая тишина. Потом опять раздались крики, свист, но никто не пошел сдавать билеты.

Мужчины снимают пиджаки. Женщины обмахиваются веерами, мужчины — сложенными газетами. Кто-то включает портативный магнитофон с записью песен Высоцкого. Зрители смеются, просят включить погромче… Уже три часа ожидания, а Володи всё нет. Администратор, который давно должен был закрыть помещение, вышел еще раз на сцену и настоятельно попросил обменять билеты назад на деньги, потому что концерта не будет. Человек десять-пятнадцать, крякнув, начали проталкиваться к сцене, но остальных зрителей этот вариант явно не устраивал. Как же так: прийти на Высоцкого и несолоно хлебавши разойтись по домам? Ожидание продолжалось. Мне это почему-то напомнило блокадное ожидание пайка хлеба перед закрытым хлебным ларьком. Вот так же часами люди стояли, не зная, привезут хлеб или нет. Там был настоящий хлеб, без которого — просто смерть, а здесь был хлеб духовный, без которого смерть не менее страшная, чем физическая.

Автограф Владимира Высоцкого

Места двух десятков «нестойких» тотчас же заняли те, кто стоял в проходах, сидел на подоконниках и даже толпился на лестничной клетке перед залом. Один из них, обходя меня, мимоходом бросил: «Высоцкий не тот человек, чтобы обманывать. Если он сказал, что будет — значит, будет!» И действительно, с лестничной площадки донеслось: «Приехал! Идет!»

На сцену с простенькой гитарой вышел небольшого роста, но удивительно стройный юноша. Да-да, юноша! Конечно, я знал, что ему уже за тридцать, но выглядел он удивительно молодо для своих лет. Его вид не вязался с голосом здоровенного и умудренного жизнью сибирского мужика. Зал взорвался криками, свистом, топотом. Володя подошел к микрофону — и воцарилась гробовая тишина:

— Я хочу поблагодарить за то, что вы меня дождались. В нашей съемочной группе произошла большая неприятность. На осветителя упала тяжелая декорация и сильно придавила его. Нельзя было даже поднять ее без того, чтобы не причинить ему еще большие страдания. Пришлось вырезать кусок стальной балки автогеном, а мы — все присутствовавшие в то время в павильоне — пытались в это время держать декорацию на весу, чтобы на него меньше давило… Ну, ничего, теперь всё, слава богу, обошлось, пострадавший уже в больнице, и ему, кажется, легче.

Зал восторженно зааплодировал. Володя продолжал:

— Вообще-то у меня есть программа из двадцати с лишним песен, но черт с ней, с программой! Сегодня для вас я буду петь всё, что вы пожелаете. Только чтобы не было выкриков из зала, лучше пишите записки. Я сейчас для вас спою первую песню по своему усмотрению, которую только что написал.

И он запел свою знаменитую «Балладу о гипсе»:

И вот по жизни я иду загипсованный,

Каждый член у меня расфасованный,

По отдельности, до исправности

Всё будет в цельности и сохранности.

Первая встреча

Мое личное знакомство с Володей случилось во время гастрольных выступлений Театра на Таганке в Ленинграде. Привезли несколько оригинальных постановок, в том числе и «Гамлета».

Володя играл самого Гамлета, но какого! Минут за пять до начала спектакля выходил на сцену с открытым занавесом, единственной декорацией которой была прислоненная к скамье гитара, и скромно усаживался в уголке. Публика в это время рассаживалась «согласно купленным билетам» и на Володю практически не обращала внимания, тем более что одет он был почему-то в простой тренировочный костюм и тапочки. Постепенно свет в зрительном зале и на сцене гасили, и в полной темноте Володя, взяв в руки гитару, пел:

Уж намечен распорядок действий,

И неотвратим конец пути…

Я один, всё тонет в фарисействе,

Жизнь прожить — не поле перейти…

Эти пастернаковские строки о Гамлете, введенные в шекспировский текст, просто завораживали зрителя, тем более что сам Пастернак и его творчество в те времена всё еще оставались запретными…

В антракте меня представили Володе, вышедшему выпить чашку кофе в буфет. Когда я в первый раз близко подошел к артисту, меня поразило его изъеденное мелкими морщинками от грима лицо и то, насколько он, казавшийся высоким со сцены, был невелик ростом. Мы пожали друг другу руки, и я, чтобы как-то заинтересовать его, пробормотал несколько фраз о необычности его Гамлета в спортивном костюме.

— Необычность моего Гамлета в его обыденности, обычности, — ответил Высоцкий.

Больше мы в тот раз не разговаривали.

Театр давал «Гамлета» в ДК имени Первой пятилетки, а Высоцкий, кроме того, выступал с серией концертов на предприятиях. Разумеется, мне не удалось побывать на всех концертах, но я старался раздобыть их записи. Ведь практически на каждом выступлении кто-нибудь да записывал. Я всё ждал, что Высоцкий споет новые песни — для того-то, собственно, и гонялся за записями. Но что оказалось в итоге? На всех выступлениях Высоцкий пел одни и те же песни, говорил одни и те же монологи, и даже реплики были идентичны! Складывалось впечатление, что программа выступлений была залитована…

Тогда питерские почитатели организовали его концерт под открытым небом где-то далеко за городом, куда съехались сотни любителей его творчества на электричках и автомашинах. На большой поляне у самого леса выбрали место, электроэнергию для мощных усилителей «позаимствовали» из высоковольтных проводов, протянувшихся над поляной, микрофонную стойку заменил осиновый кол.

Этот незабываемый концерт, в котором из солидарности с Володей выступили все питерские барды, длился до позднего вечера, до самой последней электрички. А когда гости и зрители уехали на ней в город, барды во главе с Высоцким и организаторами концерта, вооруженные гитарами и неспетыми песнями, гурьбой отправились в лес, где в заброшенной сторожке на берегу лесного озера был накрыт стол чем бог послал.

В. Высоцкий, В. Золотухин и другие актеры «Таганки». В руках у Высоцкого «Советская Россия» с разгромной статьей «О чем поет В. Высоцкий»

Артист на эту статью отреагировал гневным письмом в отдел агитации и пропаганды ЦК КПСС. Лето 1968

Песни чередовались с тостами. Когда до Володи доходила очередь петь, он это делал с удовольствием и беспрекословно, а когда пить — показывал пальцем на живот и говорил: «Ведь я же подшитый, ребята». Он боролся со страшным своим недугом и до поры до времени выходил из этой борьбы победителем. Позволял себе хлебнуть глотка два-три сухого вина, и всё. Как-то раз обмолвился, что четвертый глоток уже может быть опасен, а пятый и вовсе смертелен. Чувствовалось, что это балансирование между жизнью и смертью увлекает и как бы подхлестывает его и тех привередливых коней, которых он впряг в тройку своей жизни.

Внезапно все бросили петь и пить и отправились купаться на озеро, которое чернело совсем рядом. Стояла ночь, вода в озере была холодная, и, несмотря на большое количество выпитого, охотников искупаться среди присутствующих не находилось. Володя крякнул, разбежался и, сбрасывая на бегу всё, что на нем было, помчался к озеру. Раздался всплеск, и через секунду, весь облепленный тиной и кувшинками он уже вынырнул и поплыл саженками к самой середине озера. За ним последовали остальные. Было это больше тридцати лет назад, но так же ярко стоит перед глазами, как будто произошло вчера.

«Был шторм…»

Встретиться еще раз с Высоцким мне довелось снова в Ленинграде. Георгий Толмачев, хорошо знавший Володю и неоднократно записывавший его в Питере, пригласил после спектакля к себе домой Высоцкого и еще некоторых артистов — Золотухина, Хмельницкого…

В. Высоцкий, Б. Хмельницкий в гостях у Г. Толмачева. Ленинград, начало 1970-х

Бард был с какой-то незнакомой блондинкой, которая просидела молча весь вечер около него. Высоцкий не пил ни грамма. Толмачев подарил ему огромную модель парусника. (Интересно, кстати, куда она потом девалась. Кажется, нигде про нее не упоминается.) И наконец Высоцкий взял в руки гитару… Спел он не так уж много песен, но прозвучали несколько новых, в том числе «Был шторм…» Исполнена она была так, что буквально перевернулось всё внутри… Толмачев записал тогда эти песни, но долго не давал никому переписывать.

В. Высоцкий. Конец 1960-х

А потом взял гитару Хмельницкий и стал изображать пародию на пьяного Высоцкого. Очень смешно и талантливо — Владимир сам смеялся больше всех. Кто-то заговорил о наших бардах, которых Высоцкий, как известно, не очень-то жаловал и говорить о них не был склонен. Но на этот раз он сделал одно конкретное заявление: «Есть у вас, кажется, такой — Дольский? Так вот, передайте ему, что он сволочь!» По-видимому, до Высоцкого дошла уже довольно злая песня Дольского «Пародия на Высоцкого». Что касается слухов и домыслов о знакомстве Высоцкого с Северным, то, насколько мне известно, они никогда не встречались.

Когда вскоре после смерти Владимира Семеновича редактор одной из русских газет в Нью-Йорке попросил меня в сжатой форме высказать свое мнение о поэте, я даже не знал, что ответить, настолько творчество Высоцкого было многообразно и всеобъемлюще. Как же выразить это в двух словах? Единственное, что можно сказать о нем коротко: Высоцкий — один из немногих людей нашего века, кто наиболее сильно повлиял на мировоззрения современников. К людям, чье мировосприятие формировалось под влиянием песен Высоцкого, я отношу и себя, и всех своих друзей. Каждая его песня становилась для нас настоящим откровением. Но материал памяти великого мастера я тогда, конечно, сделал.

Спи, шансонье всея Руси[20]

Умер Владимир Семенович Высоцкий — великий бард Земли русской.

Из первой тройки великих остался в живых лишь ее основатель — Булат Окуджава, да и то, может быть, только потому, что больше уже не пишет песен… Два с половиной года назад от нас ушел Александр Галич, в четверг на прошлой неделе — Владимир Высоцкий. Кто же следующий?

Первые сборники стихов В. Высоцкого. США, 1983

Владимир умер в два часа,

И бездыханно

Стояли полные глаза,

Как два стакана.

Так в стихах «Реквием оптимистический по Владимиру Семенову, шоферу и гитаристу» писал о Высоцком Андрей Вознесенский, потому что всё это уже было, уже уходил от нас Владимир Высоцкий в клиническую смерть в результате автомобильной катастрофы:

Володька,

если горлом кровь, Володька,

когда от умных докторов воротит,

а баба, русый журавель в отлете,

орет за тридевять земель: «Володя!»

Нет, никак все-таки не верится, что больше нет с нами Владимира Высоцкого. Ведь всего несколько дней назад заезжал он проездом на несколько часов в Нью-Йорк в компании со спортивным радиокомментатором Николаем Озеровым и другими спортивными журналистами, посетил один из русских магазинов в Манхэттене, который обычно всегда посещал, бывая в Нью-Йорке. Был он, может быть, всего лишь чуточку не такой веселый, как всегда, но вместе со всей группой торопился поспеть к началу Олимпийских игр. Летели они откуда-то из Латинской Америки через Вашингтон, и вечером их уже ждал самолет. В то время когда другие отоваривались, Володя бродил по магазину, как вдруг его взгляд скользнул по афишам нью-йоркского клуба русских бардов, висевшим на одной из стен магазина. Он подошел и внимательно прочитал их.

— Что это? — спросил он, явно заинтересованный. Хозяин рассказал ему о клубе, о первых русских бардах в Америке. Володя стал просить отдать ему афиши как сувенир на память. Получив согласие, аккуратно свернул их и положил в карман.

— Передай вашим бардам привет, — сказал он на прощание. Так и улетели афиши Клуба бардов в Москву, да, видно, немногим их удалось показать.

Как мне было приятно передать членам клуба привет от самого Высоцкого!

А на следующий день буквально как обухом по голове: умер Высоцкий… Есть в его смерти что-то непонятное, я бы сказал, даже мистическое. Взять хотя бы совпадение времени его смерти со временем, указанным в стихах Вознесенского.

Бродил закатною Москвой,

как богомаз, мастеровой,

чуть выпив,

шел популярней, чем Пеле,

носил гитару на плече,

как пару нимбов.

(Один для матери — большой, золотенький,

под ним для мальчика, меньшой…)

Володька!

За этот голос с хрипотцой

дрожь сводит

отравленная хлеб-соль мелодий…

Сейчас уже можно предположить, что Высоцкий пытался в своих песнях прогнозировать и свой жизненный путь:

Кто кончил жизнь трагически,

Тот истинный поэт…

Да, и здесь он оказался прав. Как истинный поэт, Высоцкий просто не мог, не имел права дожить до седой старости или просто до солидного возраста. Высоцкий вспыхнул ярким пламенем факела. Ярко освещало всё вокруг его песенное творчество. Ох, как хотелось бы властям погасить этот факел или хотя бы притушить, а потом и затоптать его своими сапогами! Но не по зубам им был Володя, слишком уж он популярен во всех слоях народа, слишком уж хорошо его знали во всем русскоязычном мире. К тому же, как это ни парадоксально, где-то втайне и они, власть имущие, его любили и уважали…

Кто знает, может быть, вернувшись в этот раз в предолимпийскую Москву после свободного Запада, увидев ее, заполоненную толпами милицейских в форме и без, фактически находящуюся на военном положении, он с особенной горечью и остротой почувствовал всю безысходность положения народа и своего, как неотъемлемой частицы народной и… Но это уже из области предположений.

Где-то в душе теплится надежда, что сообщение о смерти ошибка и Володя жив, поэтому хочу закончить стихами Вознесенского из «Реквиема оптимистического…»:

Гремите, оркестры,

Козыри — крести.

Володька воскресе.

Воистину воскресе!

Глава V

БАРДЫ-МЕНЕСТРЕЛИ

Помимо дружбы и работы с Аркадием Северным, знакомства с Высоцким в моей жизни было немало интересных встреч с другими талантливыми бардами. Я уже упоминал, что близко знал Женю Клячкина как по службе в Ленпроекте, так и по совместным выступлениям и записям. Увлеченный меломан, я старался (и стараюсь поныне) быть в курсе всех заметных явлений в мире культуры.

У нас совсем мало писали про знаменитый фестиваль 1967 года, каким-то удивительным образом разрешенный руководством обкома ВЛКСМ. Там выступили многие самодеятельные группы, игравшие самый настоящий рок. Там мы впервые встретились с Колей Резановым, известным «братом Жемчужным». Тогда он играл в группе «Лесные братья». (Кстати, на том фестивале было две группы с таким названием. Одни выступали в нормальных костюмах, другие — в звериных шкурах. Безобразие, короче! Конечно, обком такого больше не разрешал.)

В 70-е мне довелось познакомиться с Юрием Кукиным, Юлием Кимом, Александром Лобановским и Александром Галичем, а в 1976 году я с группой коллекционеров дважды ездил в Ригу в гости к знаменитому в 1930–1940-е певцу Константину Сокольскому — одному из главных конкурентов Петра Лещенко и первому исполнителю еще не криминальной «Мурки».

Единственный профессионал

Даже сейчас, в XXI веке, когда количество любой информации превысило все мыслимые пределы, имя Александра Лобановского известно далеко не каждому. Зато его песни знают все. И, бьюсь об заклад, это не пустые слова! Не верите? Назову несколько навскидку: «Сгорая, плачут свечи»[21], «Эх, сенокос!», «Уронила руки в море», «Сексуальный штопор», «Проститутка Буреломова»… Всего, между прочим, в творческом багаже их автора более двух тысяч произведений!

А. Лобановский и В. Ефимов

Незаурядный талант и сумасшедшая, бьющая не просто ключом, а камчатским гейзером энергия артиста позволили ему не сдаваться и двигаться вперед в моменты самых жестоких испытаний, уготованных судьбой. Было всё: скитания по Союзу с подругой-гитарой и бесконечная смена профессий, долгие годы воркутинских лагерей и четверть века запретов на официальные выступления. В его судьбе, словно в зеркале, отражается советская эпоха, когда путь одаренного автора-исполнителя песен, не отвечающих содержанием «кодексу строителя коммунизма», оказывался настолько тернист, что не пожелаешь и врагу.

Часто в публикациях его называют «солнечным бардом». Говорят, этим прозвищем одарила коллегу легендарная певица Алла Николаевна Баянова. Чем руководствовалась Королева романса? Может быть, не по годам юношеский пыл и добрый нрав музыканта натолкнули ее на это сравнение? Точно неизвестно, но прозвище осталось и прижилось.

Александр Лобановский родился в феврале 1935 года в Ленинграде. Отец погиб на фронте в самом начале войны при обороне родного города. Сына воспитала мать, привившая ему с детских лет любовь к музыке и русской песне. В 1949 году Саша Лобановский поступил в Нахимовское военно-морское училище. В то время классы и кубрики воспитанников располагались прямо на борту крейсера «Аврора», отголоски выстрела которого мы слышим по сей день. Именно здесь в начале 1950-х родились Сашины первые песни.

Любая творческая натура не терпит запретов, и курсант Лобановский не стал исключением — морская служба не пришлась ему по нраву. В 1952 году по окончании училища он поступил в юридический институт. Окончив вуз, несколько лет прослужил следователем в милиции. Но и поприще борца с преступностью не прельщало одаренного молодого человека. Душа тянулась к песне, а руки — к гитаре. С начала 60-х годов Александр Лобановский начинает путь менестреля. Как в песне «От Питера до Рима кочуют пилигримы», кочевал с любимой гитарой и наш герой, правда, до Рима в те годы ему по понятным причинам было не добраться… Не беда!

Александр колесит по стране, меняя адреса и профессии: рабочий на заводе в Ленинграде, смотритель кладбища в Ленинградской области, взрывник на свинцовом руднике в Северной Осетии, заведующий клубом в Магаданской области, грузчик в Нагаевском порту, рабочий-шурфовщик в прибалхашской пустыне, руководитель агитбригад, сотрудник геофизической партии на Хибинах, вокалист ресторанного оркестра в Воркуте…

А. Лобановский, музыкант группы «Братья Жемчужные» Е. Драпкин, В. Ефимов и Михаил Крыжановский. Ленинград, 1970-е

А. Лобановский. 1980-е

В тот же период Лобановский заочно оканчивает философский факультет ЛГУ, а позднее, уже в 80-е, Академию культуры имени Крупской по специальности «режиссура». В 1962 году начинаются первые выступления автора-исполнителя по путевкам общества «Знание». В 1964 году судьба столкнула его со знаменитым французским исполнителем Франсисом Лемарком во время тура шансонье по Союзу. Встреча оказалась судьбоносной — Александр Лобановский окончательно определился в своем желании стать профессиональным бардом. В 1969 году его принимают в штат Курганской филармонии в качестве автора-исполнителя. Он стал первым во всей истории Клуба самодеятельной песни, у кого в трудовой книжке стояла официальная запись «автор-исполнитель песен». Однако вопреки формальному признанию концерты маэстро продолжали иметь полуофициальный статус. На каждую гастрольную поездку приходилось получать спецразрешение от контролирующих культурную жизнь органов власти.

А. Лобановский на записи во ВНИИЖе. Январь 2010

Репертуар Лобановского вызывал стойкое неприятие у многочисленных репертуарных комиссий и прочих чиновников от музыки. Многие песни шансонье были написаны на грани фола. Шуточные, игривые, подчас с налетом эротизма, они пугали власть страны, в которой «секса нет». Многочисленные подпольные «квартирники», концерты «для узкого круга», «творческие встречи» — подобным вещам не было места в советской действительности. КГБ не спускал зорких глаз с артиста, ища малейший повод упрятать скандально известного барда за решетку.

В 1981 году я опубликовал в «Новой газете» статью, в которой вспоминал про Александра и один из его «квартирников», на котором имел честь присутствовать.

С Александрам Лобановским. 1970-е

Единственный профессионал

«Я профессиональный бард» — говорит о себе Александр Лобановский. Утверждая это, он имеет в виду, что больше ничем, кроме сочинительства и исполнения песен, не занимается. Александр Лобановский — фигура сложная и во многом противоречивая. Самый плодовитый из бардов, он издавна выработал правило и железно следует ему: писать каждый день по новой песне. А так как это решение пришло много лет назад, легко себе представить, сколько песен он уже создал.

Впервые с именем Александра Лобановского я столкнулся, как это ни странно, на страницах советских газет приблизительно в 1965 году. В фельетоне, названия которого, к сожалению, уже не помню, ленинградской молодежной газеты «Смена» рассказывалось о некоем барде, ведущем весьма праздный, по мнению авторов, образ жизни. Со смаком описывался его день, переговоры с антрепренерами и представителями молодежных и профсоюзных организаций, желающих пригласить барда для выступления, препирательства из-за гонорара, сам концерт, где бард исполнял «неизменно пошлые» и «просто неприличные песни», и т. д. В конце авторы недоумевали, как могут устроители таких концертов быть столь неразборчивыми и приглашать для совместных выступлений «талантливую» Аду Якушеву и «бездарного» Александра Лобановского.

Евгений Клячкин, мой друг и коллега по Ленпроекту

Подобные фельетоны в Советском Союзе только создают рекламу тому, кого призваны высмеять или опорочить. Я тоже заинтересовался Лобановским и его творчеством, но встретился и услышал не сразу, а только через несколько лет после окончания института. Однажды, уже после возвращения в Ленинград, меня пригласили к одному весьма активному коллекционеру магнитиздатовских песен, пообещав, что там будет Лобановский.

Послушать его собралось много народа. Некоторые явились даже с женами, о чем, как мне кажется, впоследствии пожалели. Лобановский уже сидел с гитарой за столиком, уставленным несколькими микрофонами. У ног его стоял объемистый портфель, наполненный тетрадями с текстами песен, и он занимался составлением программы предстоящей записи. Хозяин представил нас друг другу.

Выглядел единственный профессиональный бард России весьма импозантно. Его внушительная фигура была облачена в толстый вязаный свитер, волосы поэтически взлохмачены, на крупном ничего не выражавшем лице — фатовские усики, глаза прикрыты темными, несмотря на пасмурный день, очками. Его медовый тенорок сильно контрастировал с массивной фигурой.

Обсуждение записи предстоящего концерта заканчивалось уже в моем присутствии. Лица, финансирующие запись, настаивали на том, чтобы было побольше «похабных» песен, которые, по их мнению, особенно удавались автору. Лобановский вяло отнекивался, кося глазами в сторону женщин, но потом всё же уступил, согласившись после каждых трех «неприличных» песен петь две-три пристойные, и запись началась.

Вначале он исполнил несколько строчек какой-то песенки про Магадан, объявив его своим родным городом и местом, где началась его творческая карьера, а затем сообщил, что лента предназначается для таких-то и таких-то коллекционеров, для которых такого-то числа ленинградский бард Александр Лобановский и поет свои песни. Весь концерт, длившийся более четырех часов, представлял собой весьма забавный музыкальный винегрет из очень неплохих и мелодичных лирических песен, произведений, мягко говоря, эротических и творений просто не совсем приличных. Но откровенной похабщины я не услышал. Всё было ловко сбалансировано на еле ощутимой грани дозволенного.

Искусством сочинения эротических песен Александр Лобановский овладел в совершенстве. Он смело брался за разрешение всех существующих сексуальных проблем и проявлял при этом богатое чувство юмора. Часто входил в раж настолько, что пел, как говорят музыканты, мимо нот. Такие песни, как «Фригидная женщина», «Сексуально-загадочный случай», «Сексуальный штопор», «Половое бессилие», «Когда-то нужно начинать», «Неверная жена», могли бы быть взяты на вооружение любым врачом-сексологом. Были и просто частушки — «Утренний экспромт» или «Ночные страдания». В некоторых песнях Лобановский поднимался несколько выше простого желания развлечь слушателей «запретной» темой. Песни «Почему так пьют и курят женщины?», «Кредо современной проститутки» и некоторые другие, несомненно, несли следы попыток разрешить какие-то нравственные проблемы.

Мне кажется, из всей серии эротических песен того периода наиболее заслуживают внимания две, написанные с большим мастерством. Первая, «Русская шинель», явно экспериментальная, поскольку Лобановский предпринял попытку раскрыть гражданскую тему в эротической песне. Начинается она словами:

Мимо русского села

Русская пехота,

Отступая к Волге, шла,

Численностью рота…

Далее рассказывается о переживаниях молоденького солдата, никогда не испытавшего близости с женщиной, но уверенного в том, что ему предстоит умереть в ближайшем бою. Хозяйка хаты, на крыше которой был установлен пулемет паренька, поняла его, пожалела… Словом, получилась великолепная песня, написанная с неожиданным для Лобановского чувством такта и меры. Вторая песня, «Из дневника замполита», рассказывает о мучениях советских моряков, по полгода лишенных близости с женщиной и обязанных блюсти свою «коммунистическую мораль»…

Сергей Маклаков (слева), Александр Лобановский (в центре) и я. 1970-е

Были другие интересные песни — протестные, не эротические: «Даешь Чаплина», «Сенокос», «Не хочу избираться в местком». В общем, концерт удался, и я с удовольствием переписал его для своей фонотеки, выбросив только те вещи, где автор уж совсем терял чувство меры. После я долго не встречал Александра Лобановского, но постоянно слышал его новые записи, радовался творческим успехам и огорчался неудачам, самой крупной из которых была отправка его за решетку. Случилось это в начале 70-х годов. КГБ долго и терпеливо следил за «гастрольной» деятельностью Лобановского, и когда он слишком участил свои поездки в Воркуту, к бывшим зекам, не преминул пришить ему дело о наркотиках. Певца «устроили» на бесплатную государственную службу сроком около шести лет, которые он и от сидел в северном Княжпогосте. С одной стороны, его было чисто по-человечески жаль, с другой — интересно, каковы окажутся творческие результаты этого его шестилетнего заключения.

Александр не обманул ожиданий. Вернувшись, он привез целый ворох всяческих песен протеста, просто лирических, зековских, уже рожденных настоящим талантом. Среди них очень выделялись «Куплеты бравого кувалдера», «Побег из лагеря», «В Княжпогосте». Из сексуально-эротических обращали на себя внимание «Ночь, проведенная с Бабой-ягой», «Кто кого изнасиловал», «Ласковый стриптиз». Последняя поражала настолько светлым, просто солнечным освещением мечты о любимой женщине, просто невозможно было поверить, что эта песня написана в глухо закупоренной камере. Александр Лобановский, к слову, был женат пять раз. Всех своих жен он «увековечил» в песнях, создав целую песенную серию: «Кредо современной проститутки», «Неверная жена», «Оказалась любимая сволочью», «Проститутка Буреломова»…

Воспоминания об Александре Лобановском, единственном профессиональном барде России, хотелось бы закончить строками из его песни «Разговор с режиссером»:

Я режиссеру руку жал

Мол, всё, что ты мне нажужжал,

Я мог бы сам тебе сказать.

Я столько в жизни ставил пьес

И говорил ему в глаза,

Мол, всё, что ты мне нажужжал,

Я мог бы сам тебе сказать.

Я столько в жизни ставил пьес

И стольких злыдней я играл,

Что даже сам товарищ С.

Меня к себе на службу звал…

Так Лобановский сам рассказал о своем творчестве, даже беглый анализ которого говорит о том, что, пожалуй, «товарищ С.» его к себе на службу не дождется.

Первый легальный концерт Лобановского в СССР состоялся в 1987 году — цензура еще существовала, но не зверствовала с прежней силой, — а единственный официальный диск увидел свет лишь в 1993-м, хотя на Западе в 1980-е годы не раз выходили альбомы с его песнями. С начала 90-х Александр Лобановский объездил с гастролями многие страны мира, оказалось, что его знают, помнят и любят в США и Австралии, Германии и Англии, Швеции и Финляндии.

В последние годы «солнечный бард» испытывает серьезные проблемы со здоровьем, но ныть и раскисать не в его характере. Он продолжает творить и выступать. По-прежнему много читает, пишет, коллекционирует афоризмы и кулинарные рецепты.

В гостях у Константина Сокольского

Константин Сокольский. 1930

Когда питерским коллекционерам стал известен адрес Константина Сокольского в Риге, они не преминули отправить к нему целую делегацию с наказом выяснить многие вопросы. В числе прочих «официальных лиц» поехал знакомиться с Легендой и я.

Константин Тарасович Сокольский впервые приехал в Ригу после военной службы во второй половине 1920-х. Участвовал в ученических концертах, а в 1928 году начал выступать в кинотеатрах с народными романсами и песнями Александра Вертинского. Его первые концертные программы состояли из цыганских, итальянских, кавказских песен, а также песен каторжан. Он стал первым (за несколько лет до Петра Лещенко) исполнителем произведений композитора Оскара Строка. Для фирм грамзаписи «Бонофон» и «Беллакорд» Константин Сокольский напел много песен, романсов и куплетов. В 1930-е годы певец активно гастролировал по Восточной Европе, был знаком с Федором Шаляпиным, дружил с Юрием Морфесси, который ласково называл его «соколенок», общался и конкурировал с Петром Лещенко, обучал пению юную Аллу Баянову.

Незадолго до немецкой оккупации артист вернулся в Ригу. В 1944-м его задержали и отправили в лагерь, однако певцу удалось вырвался из плена. После освобождения города Константин Сокольский стал артистом Латвийской филармонии, солистом Малого симфонического оркестра окружного Дома Красной армии. На одном из концертов он неосмотрительно спел одну из песен Строка и тут же был уволен — композитор тогда был в опале. Позднее Сокольского восстановили в должности, он долгие годы работал в культурных учреждениях Латвии, выезжал с концертами по стране, но о былой славе пришлось забыть навсегда.

В молодые годы Сокольский с успехом пел кавказские песни

Приняли нас в маленьком домике на Рижском взморье, где проживал пенсионер Константин Сокольский, очень радушно. Хозяин, в котором теперь уже трудно было узнать любимца русской Риги, был удивлен и растроган. Он-то полагал, что уже всеми окончательно забыт и покинут, — и вдруг, как отзвук далекого прошлого, приезжают какие-то молодые люди да еще из самого Питера!

К сожалению, никаких довоенных пластинок у Сокольского не сохранилось, все погибли во времена оккупации… Есть одна, треснутая и скрепленная патефонной иглой поперек трещины, но он лично на нее смотреть не может! Ведь из-за нее артист и остался в Риге с большевиками. Да вот она — «Песня о Волге» Дунаевского из кинофильма «Волга-Волга», записанная на фирме «Беллакорд». Уговорили его тогда чекисты, которые наводнили Ригу, проживавшую свои последние «буржуазные» денечки. Говорили: «Чего тебе, Костя, уезжать? Ты вон какие песни советские поешь, значит, наш. А что блатные пел, так кто их не пел!»

— И на Леню Утесова ссылались. Так и остался, — вздыхает Сокольский. — А выступать больше не дали. А мог бы, как Мия Побер или Алла Баянова, хоть в Румынии зацепиться. Петя-то Лещенко, царство ему небесное, завод граммофонный там имел, а после в Одессе при немцах два ресторана содержал[22]. Я тоже мог петь, приглашали, да чекистов побоялся. А Петя не боялся. Так-то вот. А я здесь зачах…

Так рассказывал нам о своей жизни Константин Сокольский, а мы слушали его внимательно, боясь пропустить слово. На стене скромной, оклеенной дешевыми обоями комнатки висела старинная гитара — свидетельница былых успехов. Проследив за нашими взглядами, Сокольский бережно снял ее со стены, смахнул пыль и коснулся струн. Аккорд получился верный.

— Каждый раз удивляюсь: могу ее год со стенки не снимать, а всё строй держит. Ну, спеть вам напоследок, юные друзья мои? Даже знаю что. Раз вы из Питера ко мне пожаловали, то вот вам старая питерская песня. Да вы ее, наверное, знаете, записывал я ее когда-то на «Беллакорде», — и, перебирая старческими, почти не сгибающимися пальцами струны своей верной гитары, он запел неожиданно молодым голосом:

Давай по-русски, по-петербуржски

Мы эту ночку всю проведем:

Сперва попойка, а после тройка,

Мороз и горе нам нипочем!

Пусть водка пьется, а песня льется,

Что будет завтра, не все ль равно?

Сейчас живем мы, всю ночку пьем мы,

А это очень, очень хорошо!

И светит месяц золотой — очень хорошо!

И стоит парень молодой — очень хорошо!

По пуду в каждом кулаке — очень хорошо!

Кричит на русском языке: «Очень хорошо!»

Константин Сокольский и Варвара Вравина. Открытка 1930-х

— Да, хорошо было, а теперь не очень, — закончил он. Мы зааплодировали.

Спросили, не сохранилось ли в его архиве каких-нибудь фотографий, газетных вырезок, старых концертных программок. В ответ он с тяжким вздохом полез куда-то на антресоли и достал несколько запыленных альбомов. То, что мы увидели, превзошло все наши ожидания. Старинные ноты давно забытых песен с автографами давно забытых, но некогда славных людей. Чей это автограф? Да это же Оскар Строк! «Знаете такого?» — «Еще бы…» — «Его танго все для Лещенко написаны, да и мне немного перепадало, а вот на тебе: как будто и не певали никогда мы с ним ни “Черных очей”, ни “Голубых”».[23]

Константин Сокольский. Рекламное фото 1930-х

И замелькали потемневшие фотографии, где наш гостеприимный хозяин был изображен в компании с Александром Вертинским или в паре с Петром Лещенко: у Лещенко в руках гитара, у Сокольского — балалайка. А вот многочисленные программы концертов. Беру одну из них наугад — сразу же бросается в глаза: «А. Вертинский. Кокаинеточка. Интимная песенка». Много слышал я про эту песенку, но на пластинках ее встречать не приходилось.

— Да, действительно, была такая песенка в репертуаре Вертинского, — подтверждает Сокольский, — и он ее иногда исполнял, правда, с большой неохотой, но на пластинки не записывал ни разу. Большие деньги ему предлагали, но отказывался. Хотя по теперешним временам в ней ничего особенного. Вот, послушайте!

И он, снова взяв гитару, спел нам трогательную, но немного фривольную песенку о девушке-наркоманке. Как жалели мы, что у нас не было с собою портативного магнитофона! Еще бы — записать песню Вертинского, о которой в Питере не было известно ничего, кроме названия, да еще в исполнении самого Константина Сокольского! Это могло бы произвести фурор среди коллекционеров, да и не только среди них. Но, увы, магнитофон мы не догадались взять с собой, а когда ездили к Сокольскому в следующий раз, уже с магнитофоном, он стал совсем другим — замкнутым, сухим, официальным. Очевидно, в промежутке между нашими двумя визитами не обошлось без «воспитательных» разговоров с «надзирающими» лицами. Рига от Ленинграда не так уж далеко, о нашей поездке много говорили в коллекционерских кругах, и, очевидно, не только в коллекционерских.

Но в первый раз Сокольский был очень любезен и, когда увидел, что один из нас наспех записывает слова легендарной песенки, нисколько не воспротивился этому. Через пару лет «Кокаинеточка» была исполнена нелегальным ансамблем «Братья Жемчужные» на подпольном концерте, устроенном в честь восьмидесятипятилетия со дня рождения Вертинского.

Таким я запомнил Константина Сокольского

В разговоре один из нас посетовал, что ни одна из песен Сокольского так и не попала на западные пластинки.

— Отчего же, — не согласился с нами хозяин, — одна все-таки попала. Правда, по недосмотру: «Чужие города». Сама песня из репертуара Вертинского, но я ее тоже исполнял — в своей манере и не без успеха. Самому Вертинскому нравилось, и публике нравились мои «Города» не меньше, чем его. Так и были на «Беллакорде» две разные пластинки. Тогда я еще и «Палестинское танго» напел, с его разрешения, конечно. И эта пластинка успех имела. Когда Вертинский в последний раз заехал в Ригу перед оккупацией большевиками, на «Беллакорде» уже почти никого не оставалось — все удрали, как крысы. В Латвии Вертинский имел большой успех, как и везде, где он выступал. Встал вопрос о выпуске его пластинок. Тогда Вертинский и вспомнил, что у него в багаже более тридцати матриц. Он заключил контракт с одной очень известной американской фирмой, передал ей все свои матрицы и уехал на гастроли, не дожидаясь выпуска своих пластинок. Так под его именем вышла и моя пластинка «Чужие города». Когда он это обнаружил, то ничего нельзя было сделать — часть пластинок уже была распродана.

Поблагодарив Сокольского за интересные рассказы и песни, мы стали собираться. На прощание хозяин подарил каждому по газетной вырезке. На моей в полный рост с широко разведенными руками стоял Петр Лещенко. Жирная надпись на снимке гласила: «Любимец публики». Эту фотографию, как и многие другие материалы, отобрали у меня во время прощального таможенного досмотра в ленинградском аэропорту.

Галич прощается с Ленинградом

А. Галич, Г. Вишневская, М. Барышников, М. Ростропович, И. Бродский. США, вторая половина 1970-х

Первая же песня Александра Галича, услышанная в 1962 году с магнитофонной ленты, просто потрясла меня. Это были его знаменитые «Облака». За ней следовали еще несколько вещей, написанных очень зрелым мастером и исполненных с большим профессиональным мастерством. Ведь Галич был не только талантливым литератором, но еще и профессиональным актером. Он стал достойным соперником Владимира Высоцкого, хотя в жизни никакого соперничества не было да и быть не могло. Они, как две параллельные линии, никогда не пересекались друг с другом, хотя и двигались в одну сторону. Галич, конечно, более поэт, чем исполнитель, а Высоцкий более исполнитель, но у обоих одно настолько дополняет другое, что возникает именно тот неповторимый синтез, который и дарует нам шедевры истинного искусства.

Конечно же, я поспешил переписать ту запись песен Галича. Как всегда бывает в подобных случаях, фамилию исполнителя переврали, и только спустя некоторое время я узнал настоящее имя. Потом появились другие ленты с его записями, стало известно, что Галич — драматург, сценарист, автор известной пьесы «Вас вызывает Таймыр». Сразу же родилась легенда, передаваемая от коллекционера к коллекционеру: Александр Галич сидел в сталинских лагерях не менее 20 лет, как он сам пел в «Облаках».

В то время еще публиковалось кое-что из разоблачительной литературы бывших зеков о сталинских лагерях, поэтому появление барда, открыто поющего обо всем этом, казалось естественным. Но пик хрущевской «оттепели» прошел, уже если и печатали что-то о культе личности и его последствиях, то непременно нужно было показать, что наряду с «плохими» палачами были и «хорошие» — «настоящие чекисты», «верные ленинцы» и т. д. А творчество Галича с самого начала подкупало бескомпромиссностью, безжалостностью к большим и малым палачам. Песни его становились всё жестче.

Нельзя сказать, что все безоговорочно приняли песни Галича. Большинству по сердцу был Владимир Высоцкий — его песни казались более доходчивыми. Людям же более интеллигентным импонировал Галич.

Но вот «оттепель» ушла в область преданий, а вместе с ней — возможность более или менее свободно говорить, писать, петь и читать. Однако изъять у населения все магнитофоны, как когда-то сделал с радиоприемниками Сталин, власти уже были не в силах. И голос Галича входил в квартиры советских людей всё с новыми и новыми песнями. Бард обратился к созданию злободневных текстов. Его записи стало опасно иметь в своей коллекции. Участились случаи изъятия фонотек некоторых коллекционеров с последующими попытками инкриминировать им распространение песен Галича.

У меня уже имелся опыт общения с этими «товарищами», которые не раз являлись с обысками в мой дом. Я понимал, что если они обнаружат у меня современные песни Галича и найдут одного-двух человек из числа переписавших их, то ничего не стоит состряпать дело об антисоветчине.

Я решил призвать на помощь автоматику. Прежде всего произвел тщательную ревизию всех лент, чтобы выявить наиболее «криминальные». Кроме всех записей Галича, отобрал ленты Юлия Кима (в то время выступавшего под фамилией Михайлов), Геннадия Виноградова, поэта Смирнова, исполнявшего несколько песен Юза Алешковского и свои, кое-какие записи Северного и несколько сборных кассет. Сложил стопку в отдельный изолированный шкафчик и приспособил два мощных электромагнита-дросселя с обеих сторон криминальных кассет. Подключил их к имевшемуся у меня конечному выключателю так, что если без предварительной подготовки кто-то открывал дверь тумбочки, оба дросселя включались и запись на кассетах стиралась автоматически. (Замечу на полях: хоть изобретение и сработало, от срока меня эта хитрость не спасла.)

Когда Галича исключили из Союза писателей, а затем из Союза кинематографистов, травить его начали неистово. Особенно старались «Литературная газета» и «Советская культура». Ни о каких публикациях Галича не могло быть и речи, работы в кино по его новым сценариям приостановили, все выступления запретили. За свою долгую творческую жизнь актера, драматурга, сценариста и барда Александр Галич не скопил ничего на черный день. И вот этот день пришел.

Питерские коллекционеры отнеслись к его материальным затруднениям с большим участием. Стал широко известен московский адрес Галича, и к нему двинулись первые «паломники». Собирали деньги — кто сколько может, — затем, вооружившись портативным магнитофоном, очередной энтузиаст отправлялся в Москву за песнями. Александр Аркадьевич принимал всех без исключения и совершенно безбоязненно. После некоторых расспросов щедро угощал и чаем, и песнями, без всяких оговорок разрешая записывать их. Ни о каких деньгах он, конечно, и слышать не хотел, поэтому их старались «забыть» где-нибудь в укромном месте в гостиной или тайком сунуть в карман его пальто в передней.

Чаще всех к нему ездил, пожалуй, самый крупный в Ленинграде коллекционер бардовских песен Миша Крыжановский. Он был буквально помешан на собирательстве песен, принимал активное участие в организации двух легальных клубов в песни в Ленинграде — «Восток» и «Меридиан», — но вышел из состава их правления в знак протеста против душной атмосферы, которая неизменно возникала там в результате давления комсомольских организаций. Ведь на каждом концерте там присутствовали некие «искусствоведы в штатском», сидевшие прямо на сцене. Они в любой момент могли остановить выступающего, поправить его или вообще запретить петь какую-либо песню.

Миша имел по тем временам великолепную аппаратуру — стереофонический магнитофон «Грюндиг» — и делал все свои записи только на нем. Кроме того, он не признавал копий, и в его фонотеке находились только оригиналы, то есть записи песен непосредственно с голоса исполнителя. Собрать такую коллекцию было нелегко, так как нужно было лично познакомиться со всеми бардами, записи которых Крыжановский хотел иметь в фонотеке. Записанные ленты-оригиналы Миша хранил в отдельном помещении, где поддерживался постоянный режим температуры и влажности воздуха. Его ленты являлись эталонами качества записи бардов.

Миша держал постоянную связь со всеми московскими бардами, ездил со своим магнитофоном в Москву их записывать и познакомил питерских коллекционеров с такими именами, как Ахмеджанов, Туриянский, Качан. Это были представители театрального мира Москвы, сочинявшие неплохие песни и пародии на других бардов. Но Миша записывал их лишь попутно. Главной целью его вояжей были новые песни Александра Галича. По приезде они очень быстро распространялись по Питеру и, таким образом, мы имели возможность следить за творчеством барда. Но вот пронесся слух, что Александр Галич подал в ОВИР документы на выезд. Миша съездил в Москву и, вернувшись, подтвердил: действительно, документы поданы и Галич сейчас занят сбором средств для того, чтобы «выкупить» себя и свою семью. Мы сразу же решили собрать эти деньги. Но как убедить его их принять? Тогда решили организовать последний концерт Александра Галича в Ленинграде, где он исполнил бы все свои песни в хронологическом порядке, и со всеми комментариями артиста записать его на хорошей аппаратуре, а нужную сумму заплатить в качестве гонорара. Александр Аркадьевич согласился.

Галич приехал и остановился в одной из крупнейших гостиниц города. Миша явился к нему со своим магнитофоном с утра, и запись началась. Не торопясь, обстоятельно, артист рассказывал о том, как он пришел в своем творчестве к созданию песен, исполняя их одну за другой. О многих Миша даже не знал, что они написаны Галичем, а некоторые слышал вообще в первый раз. Постепенно номер гостиницы заполнялся людьми. Приходили друзья Галича, коллекционеры, барды, приводили своих друзей и родственников. Каждый приносил цветы, коньяк, шампанское.

С Юрием Кукиным. Санкт-Петербург. Начало 1990-х

Когда мы с приятелем, хорошо знавшим барда, вошли в его номер, там уже было много народу. Певец сидел с гитарой в руках перед небольшим гостиничным столиком, на котором стояли два микрофона и лежала тетрадь с его стихами, куда он изредка заглядывал. Вокруг столика красовалась огромная батарея бутылок всех мастей вперемежку с букетами. Картина весьма впечатляющая! Позже снимки, сделанные в тот день, украсили стену Мишиной квартиры — у него все комнаты были увешаны большими фотографиями бардов и непременно с автографами.

…Галич пел уже в течение четырех часов. Наконец решили сделать передышку и проветрить номер. Открыли окна, и все вышли в неширокий коридор. Закурили. Я попросил друга познакомить меня с Галичем и задал артисту вопрос, который часто обсуждался и всякий раз вызывал споры: имеют ли моральное право молодые барды, не пережившие лично ужасов сталинских лагерей и чекистских застенков, писать об этом песни? Попутно показал текст своей посвященной Галичу песни «Гитара висела на стенке, хозяин сидел в застенке». Бард внимательно прочел, скользнул глазами по посвящению и сказал, что песня неплоха, а ответ на мой вопрос каждый должен искать в своем сердце, соизмеряя это со своим поэтическим дарованием.

Галич пел и рассказывал еще около двух часов. Последней исполнил песню, написанную всего за два дня до приезда в Ленинград. За день он настолько устал, что руки не могли больше держать гитару…

Затем был прощальный тост, рукопожатия, поцелуи и слезы. Выходили мы тесной гурьбой, окружая Мишу с его магнитофоном[24]. Шесть лент с записями спрятали на груди самые крепкие, ведь никто не знал, чем мог закончиться этот вечер. У подъезда гостиницы или за углом ее вполне могла стоять «оперативка». К счастью, в тот раз все обошлось спокойно.

Глава VI

ЭМИГРАЦИЯ

Машинка

За пару лет до отъезда меня «ушли» из Ленпроекта. В ту пору к эмигрантам власти относились крайне негативно: изматывали всякими подлянками, песочили на партсобраниях, профкомах и месткомах… Во избежание этого я устроился на непыльную должность распорядителя автостоянки, где и проработал до отъезда.

1970-е

Уезжал вместе с мамой — жена с дочерью должны были прибыть позднее. Сборы в дорогу заняли долгие недели. Необходимо было умудриться взять самое необходимое — во-первых и что-нибудь ценное — во-вторых. Люди везли стандартный набор: палехские шкатулки, фотоаппаратуру, ноты, грампластинки с классической музыкой… Ни золота, ни антиквариата, естественно, вывозить не дозволялось. Что говорить: я не смог вывезти ни одной ленты с Аркадием Северным!

Перевес не допускался, каждый килограмм был на учете. При складывании очередного чемодана мой взгляд упал на огромную пишущую машинку «Москва». На этом агрегате я набил сто листов рок-оперы «Пророк Моисей», а также множество песен, эссе и научных статей. И это железное чудовище я почему-то решил взять с собой. Жена отнеслась к затее очень иронично: «Такой груз! Зачем тебе там машинка, да еще с русским шрифтом?» Но я уже закусил удила — беру, и точка! Оглядываюсь назад и чувствую, будто чья-то неведомая воля руководила мною. Как ни парадоксально, но мои подчас выглядевшие крайне нелепо поступки в итоге оказывались оправданными.

Наступил день прощания с любимым городом. В 3.30 утра мой товарищ Володя Чесноков повез нас в аэропорт. На Дворцовом мосту попросил остановиться и вышел из автомобиля. Постоял, впитывая последние минуты, ароматы и виды ночного Ленинграда, снял с руки кольцо и кинул его в реку. Как знак, что еще вернусь сюда… Кольцо я специально приобрел незадолго до эмиграции и сделал внутри гравировку: «18 июня 1979 года».

Опережая ход повествования, замечу, что талисман вернулся к своему владельцу. Ну, или почти вернулся… В 1989 году, в свой первый приезд в Россию после десятилетнего отсутствия, я брел по набережной и споткнулся. Смотрю: блеснуло что-то подозрительно знакомое. Поднял и ахнул: да это же мое колечко!.. Стал разглядывать. Оказалось, гравировка на нем была иная — две латинские буквы R + U. Хотя внешне — не отличить!

На границе таможенники извлекли печатную машинку и уволокли на спецдосмотр, якобы в многочисленных винтиках и шпунтиках ушлые граждане прятали бриллианты. Разобрав «сокровище» до последней гайки, таможенники вынесли мне час спустя два мешка, громыхающих тысячами деталей. Остались от аппарата рожки да ножки! Другой на моем месте, глядишь, и выкинул бы хлам, но не ваш покорный слуга.

Дальше самолет Ленинград — Берлин, оттуда — в Вену. В Австрии мы пробыли всего неделю, и эта европейская столица произвела сильное впечатление, особенно на маму. Целыми днями она гуляла по улицам, точно по музеям, и не уставала восторгаться.

В Вене я познакомился с Альбертом Корабельниковым. Еще в Ленинграде мне доводилось слышать об этом интересном человеке: у него была известная реставрационная мастерская. О том, что новый товарищ еще хорошо сочиняет и поет, не подозревал. Уже в восьмидесятые он выпустил кассету «Русский акцент», выступал с юморесками, скетчами. Но главным его делом оставалась реставрация — он и на Манхэттене открыл мастерскую и, казалось, преуспевал. Однако только казалось… Переплетение личных и финансовых проблем привело к трагедии — лет десять назад Корабельников застрелился. Он был добрым и весьма одаренным парнем и первым из поющей эмиграции третьей волны, с кем я свел знакомство за кордоном.

А потом был Вечный город, Рим, которым я бредил со времен послевоенного детства, во все глаза глядя на экран, на котором крутился трофейный фильм «Рим — открытый город». Даже Вена меркла рядом с величием Италии. На известном базарчике «Американо», куда стекались все беженцы в попытках продать свои нехитрые сувениры, я успешно расторговался и выручил ни много ни мало две с половиной тысячи долларов.

Но не это событие стало главным в Риме. Среди тысяч бывших советских граждан отыскался специалист по ремонту… пишущих машинок. Он с радостью взялся восстановить моего механического монстра и вполне успешно справился с задачей. Машинка вновь заработала, правда, стали западать две клавиши и иногда начинала гулять каретка.

Я в Америке! Начало 1980-х

Накануне отправки в США у нас украли все документы, полученные в эмигрантском офисе. С замиранием сердца шел я к чиновникам, воображая, какой сейчас поднимется шум, и размышляя, сколько еще придется просидеть в Италии. Все страхи оказались напрасны: без единого слова, с улыбкой нам прямо на месте восстановили все бумаги. Тут же с горестью припомнились мне советские очереди, бюрократия и хамство чиновников.

Сели с мамой в самолет и 13 сентября 1979 года приземлились в аэропорту имени Кеннеди. Очень многие важные события в моей судьбе выпадали на это «несчастливое» число. Даже день рождения я праздную 13 августа… Когда в 1977 году я впервые оказался в Штатах в гостях у Элвиса Пресли, гравер, делавший памятные надписи на часах, спросил: «Ты когда родился?» — «Тринадцатого ноль восьмого», — ответил я на западный манер. И мастер написал: Hi, thirteener! Что можно перевести как «Привет тебе, рожденный тринадцатого!» На самом деле это определение более глобально и невозможно донести его смысл по-русски одним словом. Это некое братство всех живущих под знаком «чертовой дюжины». К «ордену» принадлежит, кстати, и Михаил Шуфутинский, празднующий свой день рождения 13 апреля.

«Новое Русское Слово»

Необходимо было устроиться на новом месте, подыскать жилье и работу. Поразмыслив, отправился на инженерные курсы. Окончил их, разослал резюме… Но ответ на обращение приходилось ждать несколько месяцев, причем далеко не будучи уверенным в успехе. Кому нужен сорокадвухлетний эмигрант с неважным английским? Позволить себе три месяца вынужденного простоя я никак не мог.

В «Наяне» — организации, помогающей эмигрантам адаптироваться в новой стране, — служил переводчиком Виктор Свинкин. Мы подружились, часто и подолгу беседовали о музыке. Его друзья держали неподалеку от Юнион-сквер магазин по продаже дисков Diskorama, куда Витя меня и пристроил. Предполагалось, что я буду обслуживать русских клиентов. Но тогда вся наша колония насчитывала пятьдесят тысяч человек, и покупателей было немного. Большую часть времени приходилось проводить в подвале, где небоскребами возвышались тысячи пластинок. Львиная доля дисков приходила в магазин с радиостанций: они получали их в качестве промоматериалов, но, как правило, даже не слушали. На конверты таких пластинок клеился стикер Not for sale («Не для продажи»). Моей задачей было аккуратно убрать наклейку и вновь запечатать альбом. Когда же в торговом зале оказывался русскоговорящий меломан, меня вызывали звонком наверх. Поднабравшись опыта, я стал мечтать об открытии своего дела в этой сфере, но ни денег, ни партнеров, ни дешевого помещения в проходном месте отыскать не удавалось.

Еще я хотел начать печататься в газете «Новое русское слово»[25]. «НРС» я заприметил еще в первый же день приезда в Нью-Йорк. О больших статьях не думал, было бы здорово опубликовать хотя бы несколько стихотворений. У меня в загашнике лежало несколько остросоциальных по тому времени поэтических произведений. Первое — посвящение Солженицыну, второе — Галичу. Редактором «НРС» был легендарный в эмиграции автор Андрей Седых, в прошлом секретарь Ивана Бунина, высокообразованный, интеллигентный человек. Прослышав о грядущей презентации его книги, я пришел на встречу, загодя взяв листки со стихами. Выбрал момент, подошел, протянул тексты. Седых тут же взял их, пробежал глазами и заявил:

— Ну, вы, конечно, не Пушкин…

— Да я и не претендую…

— К сожалению, наше издание берет только стихи уровнем не ниже чем у Пушкина, в крайнем случае Лермонтова, — старый редактор лукаво усмехнулся.

Хотя и звучали его слова вполне себе доброжелательно, я понял — мне туда не пробиться. Тем не менее руки не опустил — в свободную минуту постукивал на старенькой машинке, писал эссе «Записки коллекционера магнитиздата». И каждый день покупал «НРС», где с особенным нетерпением ждал материалов Ростислава Полчанинова. Он писал обо всех видах коллекционирования: о нумизматах, филокартистах, меломанах, филателистах…

В декабре 1980 года я прочитал его очередную статью, посвященную такому редкому виду солдатской частушки, как «журавель». Ее характерной особенностью является наличие припева, повторяющегося рефреном:

Жура-жура-жура мой,

Журавушка молодой…

Свое начало «журавели» берут еще в царской армии — их распевали хмельные гусары. Позднее простые рифмы перекочевали в пионерский и студенческий фольклор, и некоторые образцы народного творчества были мне знакомы с детства. Оказалось, у Полчанинова было хобби — он собирал «журавели». В заметке Ростислав Владимирович привел несколько своих любимых четверостиший, а в конце обращался к читателям с просьбой присылать новые, неизвестные ему рифмы. Несколько я знал. Тут же купил праздничную открытку, вписал туда своего «журавушку», добавил поздравления с новым, 1980 годом и указал свой телефон. В первых числах января раздался звонок:

— Вас беспокоит Ростислав Владимирович Полчанинов, будьте любезны Рудольфа!

— У аппарата…

— Позвольте выразить вам сердечную благодарность, лучшего новогоднего поздравления нельзя и представить!

В итоге мы проболтали два часа. Говорили обо всем, но прежде всего о музыке.

— Нам необходимо встретиться, — резюмировал Полчанинов. — Вы можете завтра подъехать на 42-ю улицу, в офис радио «Свобода»?

— Конечно! — обрадовался я.

К встрече я подготовился — сунул на всякий случай в карман рукопись «Записок коллекционера».

Взволнованный, возник на пороге его кабинета. Из кресла поднялся высокий, статный, полный достоинства мужчина, в котором чувствовалась военная косточка. В дальнейшем мои наблюдения подтвердились — его отец был офицером Белой армии. И вновь разговор завертелся вокруг песен, дисков и других аспектов собирательства. Мы моментально нашли общий язык.

— Вы столько знаете, вам надо печататься. Не пробовали?

Пришлось рассказать о своей попытке опубликовать в «НРС» стихи.

— Ха! Надо знать Седых: он никогда не напечатает неизвестных авторов. А о своем увлечении вы писать не пытались?

— Бывало, — я протянул ему пачку листов.

Он начал читать, заинтересовался и четверть часа спустя попросил разрешения выйти, чтобы показать их своему боссу. Пришел начальник — тоже из первых эмигрантов — с русской фамилией Сосин, но по-русски не говоривший. Полчанинов стал ему переводить с листа, тот одобрительно покивал, попросил снять копию и в результате снабдил меня запиской к заместителю Седых. Позже на базе моих заметок Сосин защитил диссертацию на тему русской неподцензурной песни.

Признаться, в тот момент не особенно верилось в волшебную силу записки, но я отправился в редакцию, благо всё было рядом. Ознакомившись с текстами, зам посоветовал:

— Вам необходимо разбить написанное на отдельные сюжеты, и тогда, возможно, мы их опубликуем.

Сделал я, как он сказал, приготовил пару материалов, отнес и жду. Миновал месяц, другой… Молчание. Я расстроился и скажу вам, положа руку на сердце, потерял всякую надежду, как вдруг выходит моя первая заметка, посвященная пластинкам-«заикам». Восторгу моему не было предела! Вдобавок выплатили гонорар — тридцать пять долларов. Это были мои первые деньги за публикацию в прессе. Один доллар из них я суеверно отложил и долго потом хранил на счастье, пока случайно не отдал кому-то.

Пускай это прозвучит нескромно, но меня заметили: пошли отклики, письма… Даже тираж «НРС» вырос. Через некоторое время у меня, случалось, выходило по два материала в неделю. Как-то раз в лифте редакции я столкнулся с Андреем Седых.

— Здравствуйте, — он узнал меня. — А я ваш читатель.

Я искренне поблагодарил его.

— Смотрите! Вы молодой автор, а мы вас печатаем чаще других, как Льва Толстого, дважды в неделю.

Это стало минутой моего триумфа: я отыгрался за его слова про Пушкина и Лермонтова…

Шаг за шагом ко мне стала приходить известность в эмигрантских кругах.

Добрый ангел

Еще в одном из первых номеров «НРС», которые я увидел, на развороте обнаружил рекламу магазина «Кисмет рекордз», только почему-то рекламировались там не пластинки и кассеты, а… купеческий чай. В Союзе у меня было несколько старых долгоиграющих дисков Петра Лещенко этой фирмы. Тогда коллекционеры считали, что «Кисмет» давно почил в бозе. Взволнованный, я тут же пошел по указанному адресу, но магазин стоял закрытым. Углядев в витрине записи с русскими песнями, я заинтересовался, но сколько ни приходил туда вновь и вновь, натыкался на вывеску Closed («Закрыто»). Потом выяснилось, что немолодая хозяйка Анна Дмитриевна Корниенко начинала работать с обеда, а я заходил по утрам.

Реклама «Кисмета»

Анна и Дмитрий Корниенко — основатели фирмы «Кисмет»

Когда мы все-таки познакомились, она начала нахваливать статьи некоего Рувима Рублева. Я так смутился, что даже не сразу признался, что это мой псевдоним. Сперва промолчал, но кто-то раскрыл мое инкогнито. Узнав об этом, Анна Дмитриевна сказала: «Ну что же вы не признались сразу! Поскромничали? Помните: скромность — ширма для бездарностей. Но к вам это высказывание не относится». Поначалу я был обычным клиентом, которому дозволялось чуть дольше остальных задерживаться в магазине. Однако со временем Анна Дмитриевна прониклась ко мне симпатией.

Корниенко уже тяжело было поддерживать магазин — сказывался возраст. Помимо непосредственно торговых площадей, в подвале располагалось большое помещение фабрики по выпуску старинных, на 78 оборотов, пластинок. Лет десять туда никто не спускался. И однажды Анна Дмитриевна предложила мне купить бизнес в рассрочку за двадцать пять тысяч долларов. Но таких средств у меня не было — оставалась лишь «итальянская» штука баксов, наторгованная на «Американо».

— Давайте, я заплачу вам пока тысячу долларов, а вы разрешите мне стать вашим помощником, дадите взглянуть на всю кухню изнутри?

— О’кей, — согласилась хозяйка.

И потянулись мои дни и недели в новом качестве. Конечно, безумно хотелось иметь свой собственный бизнес, но категорическое отсутствие финансов не позволяло думать об этом всерьез.

Благодаря своим публикациям я перезнакомился со многими эмигрантами, так же, как я, интересующимися музыкой. Как-то раздался звонок от Владимира Гурвича — одного из крупнейших собирателей оперного искусства, а в особенности Федора Ивановича Шаляпина. Бывший ленинградец, он эмигрировал раньше меня, в 1974 году. Странно, что в Питере наши дороги не пересекались. «Рыбак рыбака видит издалека», — говорят в народе. Так и мы, пусть заочно, по телефону, но сразу же заговорили на одном языке. Несмотря на его глубочайшие познания в жизни и творчестве оперных звезд, мне удалось кое-чем удивить Володю. После нескольких часов беседы он заявил:

Мой добрый ангел — Володя Гурвич

— Рудольф, вы увлеченный человек! Я знаю место, которое буквально создано для вас. Это студия «Кисмет». Вот бы вам купить эту фирму!

Я не знал, что ответить. Он озвучил мои грезы!

— Я уже, признаться, работаю там, но купить… Об этом я только мечтаю.

— Ладно, давайте повидаемся завтра! Я тут знаю местечко…

Мы встретились, продолжили общение вживую. Через четверть часа Володя отлучился, а еще пятнадцать минут спустя появился с чеком на шесть тысяч долларов:

— Держите! Я оформил для вас заем на свое имя. Вот вам книжка — тут расписано, сколько выплачивать каждый месяц.

Трудно описать мое состояние и чувства словами! Очумелый, смущенный, я не верил своим глазам и ушам.

— Не переживайте, Рудольф, я навел о вас справки, позвонил друзьям в Ленинград. Мне сказали — вы порядочный человек, со всеми сполна рассчитались перед отъездом. Берите деньги и ни о чем не думайте.

По-прежнему ошалевший от эмоций, я протянул руку и взял чек.

Володя Гурвич был классным программистом и хорошо зарабатывал в Штатах, но одолжить абсолютно незнакомому человеку такие деньги! В 1980 году шесть тысяч баксов «весили» как минимум раз в пять больше нынешних. К несчастью, в 1999 году Володи не стало. Он не вернулся из своей последней поездки в Петербург: моментально умер от инфаркта на лестнице в музее граммофонов на Пушкарской. Супруга Володи продолжает дело его жизни: коллекция живет. Не так давно американская компания выпустила полтора десятка дисков Шаляпина из архива Гурвича. А еще он автор эксклюзивных исследований, одно из которых, «Шаляпин глазами дочери», можно нарыть, если очень постараться, на нью-йоркских или парижских букинистических развалах. Пусть земля тебе будет пухом, мой добрый ангел Володя Гурвич!

Так я оказался владельцем легендарного лейбла, с многолетними традициями. Но, прежде чем приступить к рассказу о моем «Кисмете», хочется вспомнить о его истоках.

«Кисмет» значит «судьба»

У витрины «Кисмета»

Одним из тех, кто оставил заметный след в истории русских эмигрантских пластинок в Америке, стал Дмитрий Николаевич Корниенко. Прибыл он в Америку еще в середине 1920-х годов во главе ансамбля музыкантов. А предшествовала этому романтическая история. В 1918 году бравый красавец Дмитрий Корниенко, военный музыкант Тифлисского гарнизона, квартировал у князя Менавде. Его дочь Анна влюбилась в офицера без памяти. Родители были категорически против брака и указали кавалеру на дверь. Но молодые решили тайно обвенчаться и бежать морем в Турцию. За Дмитрием последовали его друзья из оркестра. На рыбацкой шхуне они пересекли Черное море и оказались в Константинополе. Чтобы заработать на жизнь, им приходилось играть в турецких духанах[26], опиумных притонах и роскошных кабаре. Волей-неволей они освоили все тонкости «мелодий и ритмов» Востока. Однажды в одном из ресторанов их заметил американский посол в Турции и предложил приехать в Штаты.

Благодаря великолепным аранжировкам и мастерству музыкантов ансамбль сразу же завоевал успех не только у русской, но и у американской публики. Он играл в восточной манере, что для коренных американцев звучало и звучит весьма романтично. Как пример таких произведений можно привести фокстрот «Кавказ» Петра Лещенко, знаменитый «Караван» Дюка Эллингтона в джазе и модный в начале 1950-х годов шлягер «Истамбул».

В Нью-Йорке я организовал Клуб русских бардов, где, бывало, выступал и сам

Дмитрий Корниенко написал и записал на грампластинку свой собственный шлягер в восточной манере, который назывался «Босфор». Он разошелся более чем миллионным тиражом, выпущенный крупнейшей американской фирмой RCA Victor. После многие его произведения имели шумный успех у американского слушателя. Корниенко наперебой приглашали на радио, концерты, в турне. Дельцы из RCA Victor зарабатывали на его успехе огромные деньги, музыкантам же, как всегда, доставались крохи.

По истечении очередного контракта уже почти перед самой Второй мировой Дмитрий Корниенко решил сам выпускать свои произведения. Так появились первые пластинки новой граммофонной фирмы «Кисмет». Слово это на турецком языке означает «судьба», «рок». Собственно, самой фирмы еще не было. Были лишь тиражи отпрессованных пластинок с этикеткой «Кисмет», которые негде было реализовывать, поэтому приходилось их распределять по музыкальным магазинам.

Часто талантливые музыканты, артисты и поэты сгорают, как факел, и рано уходят. Так случилось и с Дмитрием Корниенко. Он умер в начале 1940-х годов. У него осталась молодая вдова Анна. Друзья ее покойного мужа — некоторые работали в фирмах RCA Victor и Decca — решили, что ей нужно продолжить дело мужа и открыть музыкальный магазин. Они же подыскали помещение и собрали недостающие деньги.

Так в Манхэттене на 14-й улице в доме № 227-ист появилась новая граммофонная фирма под названием Kismet Record Co. Было это в 1942 году. В то время эта улица считалась сердцем Нью-Йорка, а место, где расположился «Кисмет», являлось русским центром. Достаточно сказать, что в соседних домах расположились газета «Новое русское слово» и книжный магазин Мартьянова (позднее — Камкина), русский театр и ресторан «Кречма», впоследствии переименованный в «Две гитары».

В «Кисмете»

Поначалу Анна Дмитриевна была очень неопытна в бизнесе, но ей активно помогали друзья покойного мужа, и вскоре дела пошли на лад. Фирма специализировалась на выпуске фольклорных танцевальных пластинок — не только русских, но и американских, итальянских, испанских и, конечно же, восточных. По соглашению с фирмой Columbia Анна Корниенко начала перепечатывать лучшие произведения Петра Лещенко и Александра Вертинского. Были сделаны оригинальные записи Сони Шаминой, А. Сергеева, М. Вербитской и других. Одним из интереснейших проектов стал альбом Дмитрия Корниенко в сопровождении его оркестра. Пластинка называлась Russian Folk Dances и сопровождалась брошюрой-руководством, как их танцевать.

Фирма приобретала известность. Сначала о ней узнали все русские в Америке, затем ее продукция стала попадать и в Европу. Когда наступила эра долгоиграющих пластинок, Анна Корниенко начала переводить все записи своей фирмы на такие носители. Несмотря на то что операция эта трудоемкая и дорогостоящая, она понимала, что необходимо идти в ногу с развитием техники звукозаписи.

Постепенно для русских музыкальных магазинов Америки наступили тяжелые времена. С одной стороны, всё труднее стало выдерживать конкуренцию с такими крупными граммофонными фирмами, как «Монитор», и большими магазинами, как «Четыре континента». С другой стороны, в связи с тем что СССР присоединился к международной конвенции по авторским правам, оказалось невозможным бесконтрольно копировать советские пластинки и неплохо зарабатывать на реализации записей популярных в Союзе песен.

Не выдержав соперничества с гигантами, одна за другой русские граммофонные фирмы стали закрываться. Лишь «Кисмет» продолжал существовать, как ни в чем не бывало. Для Анны Корниенко «Кисмет» был не просто бизнесом, но горячо любимым детищем и памятью о муже. Он действительно оказался ее судьбой, трудной, если вспомнить те трудности, через которые ей пришлось провести свой «корабль», но в итоге и счастливой, раз она довела его до 80-х годов.

Из истории русской грамзаписи в США

«Монитор» был основан в начале 50-х годов в Нью-Йорке. Он стал выпускать пластинки с записью музыки народов, населяющих Америку. Русским ее отделом почти со дня основания фирмы руководит Михаил Стильман, которому принадлежит инициатива выпуска большого количества интересных пластинок.

Здесь выпустил свою первую долгоиграющую пластинку Саша Полинов. Но запись не имела большого успеха, так как на ней не было песен, а только инструментальные пьесы. В то же время в продажу поступила масса очень интересных долгоиграющих пластинок из Европы, среди них — диски братьев Светлановых, великолепное пение которых сопровождалось виртуозной игрой ансамбля электробалалаек под руководством Сани Пустыльникова.

Соперничать с такими музыкантами без хорошего солиста-певца было просто бессмысленно. Кто-то посоветовал Полинову попробовать в этом качестве известного на американской эстраде исполнителя песен народов мира, а более всего еврейских, Теодора Бикеля.

К тому времени на американской фирме «Электра», занимавшейся тиражированием фольклорных записей, он уже выпустил несколько пластинок с еврейскими мелодиями как на идиш, так и на иврите.

Родился Теодор в Европе, с детства интересовался еврейскими народными песнями. Перебравшись в Америку, он еще больше увлекся собиранием песенного фольклора. Для того чтобы понимать эти песни, изучил русский язык. Его наряду с Юлом Бриннером стали приглашать на киносъемки в Голливуд, где он с успехом исполнял роли русских. Кроме того, он сыграл роль шерифа в фильме «Скованные одной цепью» и венгерского князя в мюзикле «Моя прекрасная леди».

Бикель встретился с Полиновым и начал репетировать с его ансамблем. Как результат этого сотрудничества на фирме «Электра» вышла пластинка «Песни русских цыган». На ней с большим вкусом были подобраны русско-цыганские популярные песни, в их числе и лещенковский «Чубчик кучерявый». Бикель, профессиональный фольклорист, разыскал и вставил в песню куплет, которого у Петра Лещенко не было. Пластинка имела огромный спрос не только в Америке, но и в других странах мира и, конечно, в России. Успех побудил ее создателей к работе над другой пластинкой с тем же ансамблем музыкантов и солистом — «Песни старой и новой России». На одной ее стороне были записаны старые псевдоцыганские песни типа «Почто было влюбляться», а на другой — советские песни, исполненные, к слову, гораздо слабее.

В начале семидесятых на американской фирме Star Record Co Теодор Бикель выпустил свою третью и очень значительную пластинку на русском языке под названием Silent No More, что можно перевести как «Не хочу молчать». Название становится понятным, если учесть, что все песни на этой пластинке посвящались исходу евреев из Советского Союза. В промежутках между песнями были записаны подлинные разговоры с советскими евреями, желавшими из-за государственной политики антисемитизма, проводимой в Советском Союзе, покинуть страну. Были на ней и песни, рассказывающие об Израиле, повествующие о Шестидневной войне. Несмотря на то что на эту пластинку на всех таможнях и в почтовых отделениях Советского Союза устроили форменную охоту, несколько ее экземпляров все-таки попали в Союз. При помощи магнитиздата записи с них распространились по всей стране и имели большой политический резонанс.

Среди многих талантливых вокалистов, делавших записи на граммофонных фирмах, особенно выделялся Саша Зелкин. Он выпустил две интересные пластинки, напетые сочным басом. Первую — с гитарным аккомпанементом самого Саши — тиражировал «Монитор», вторую — с другими песнями уже в сопровождении оркестра — фирма KAPP. Большой успех пришелся на долю первой пластинки. Среди песен на ней выделяется утесовская «Партизанская борода», очевидно, она была дорога Саше, потому что он сам носил окладистую бороду.

Значительный успех выпал также на долю Юлии Витни, выпустившей на фирме «Монитор» одну за другой восемь пластинок, из которых, несомненно, лучшая «Москва после темноты». Очень интересны также пластинки «Юлия поет песни Вертинского», на конверте которой изображена маска Пьеро — сценический образ Вертинского, и «Юлия поет песни беспризорников». Там же вышла пластинка под названием «Пой, цыганка!» Зины Павловой, которая напела старые русские песни в цыганской интерпретации. А вот ностальгическая «Конфетки-бараночки» была написана специально для Зины. Когда пластинка попала в Советский Союз, под названием «Москва златоглавая», эта песня имела шумный успех у советских любителей зарубежных эмигрантских песен, а сама пластинка перепродавалась по 80–100 рублей. «Монитор» тиражировал и такие пластинки, как «Цыганка Аля», два диска Маруси Георгиевской в сопровождении великолепного гитариста Сергея Кроткова. Георгиевская обучала в свое время Теодора Бикеля пению русских и цыганских песен. У Маруси была конкурентка — цыганка Маня, которая на фирме The Music Folk Co. выпустила пластинку под названием Gipsymania. Фирма «Монитор» в 1975 году выпустила единственную, но очень интересную пластинку Жени Шевченко «Цыганские ночи».

На фирме Request увидела свет пластинка Ольги Янчевецкой. На конверте этой пластинки с ужасными опечатками написано по-русски, что «это самая лушая исполнительница цыганских романсов в мире». Действительно, голос Ольги и ее манера пения с лихвой искупают все погрешности оформления пластинки.

Следует отметить несколько пластинок Елизаветы Долиной, выпущенных на фирме «Арфа»: лучшими являются «Русские романсы и песни» и «Мама» — на ней есть песни на стихи Сергея Есенина.

Удачный старт

Володя Гурвич вручил мне необходимые для первого взноса деньги в пятницу. Придя к Анне Дмитриевне, я обрисовал ей ситуацию, и мы отправились к знакомому адвокату, чтобы уладить формальности. Был расписан график платежей, и тем же вечером уже бывшая хозяйка вручила мне ключи: «Работай! “Кисмет” теперь твой! Только пообещай мне, когда встанешь на ноги, сделать одно доброе дело…» Выслушав Анну Дмитриевну, я без колебаний принял условие. Но об этом я расскажу позже.

Следующий день — суббота — вообще-то был выходной, но уже знакомый зуд предпринимательской деятельности охватил меня: «Что же я сижу? Ведь теперь можно работать, у меня есть свой магазин!» И я на всех парах рванул из Бруклина в Манхэттен. Дебют вышел удачным: через два часа после открытия вошла молодая пара:

— У вас есть записи Аркадия Северного?

Я чуть со стула не упал!

— Найдутся!

По распоряжению Полчанинова мне незадолго до этого было разрешено скопировать несколько пленок Северного из архива «Свободы». Дело вроде бы пошло…

Но отравляли ситуацию ряд моментов: долги, отсутствие собственной продукции и современной аппаратуры для копирования пленок. Кредиторы нависали дамокловым мечом, выручки едва-едва хватало покрыть ренту и свести концы с концами. Необходим был радикальный выход. И, как всегда, судьба дала мне шанс. Воистину, если Господь Бог чего-то пожелает, у человека всё получается!

Будничным утром в магазин пришел невзрачный, средних лет мужичок. Оказалось — серьезный коллекционер из Торонто. Купил немерено винила и поведал мне про патриарха собирательства фольклора и городского романса Мишу Аллена. Это имя я уже слыхал в эмиграции. Напоследок посетитель поделился важной информацией: во время посещения Торонто Владимиром Высоцким его товарищи записали две пленки, которые они готовы уступить мне по сходной цене.

Идея захватила меня. Заполучив контакты в Канаде, я стал собираться в дорогу, к тому же повод посетить Торонто был двойной: недавно туда прибыли из Ленинграда моя супруга с дочкой. Неделей позже я уже прогуливался по Стране кленового листа. Первым я набрал номер полумифического Аллена.

Коллекционер Миша Аллен

О Мише Аллене я был наслышан от нью-йоркских коллекционеров магнитиздата. Узнав, что я хочу писать о русских бардах, мой приятель сказал, что это дело небезопасное. Есть здесь, на Западе, некто Миша Аллен, который знает всё и никому соврать не даст.

Владимир Высоцкий и Михаил Аллен в Торонто

Говоря о крупных коллекционерах, невозможно не упомянуть это имя. Его настоящая фамилия — Каценеленбоген. Родился в 1911 году в Литве, а в 1930-м переехал в Канаду. Во время Второй мировой войны, будучи на военной службе, попал в Германию, где встретился с освобожденными советскими гражданами, пригнанными немцами на работы. По вечерам бывшие «осты» (лица, перемещенные из Восточной Европы) собирались около своих бараков и пели какие-то песни со знакомыми мотивами, но с незнакомыми словами. Миша стал старательно записывать тексты со всеми возможными вариантами к себе в тетрадь (магнитофонов тогда еще ни у кого не было), и получилась интересная и довольно богатая коллекция песен, которые так и не попали ни в какие официальные сборники.

Когда магнитофон вошел в быт, Аллен стал собирать тексты, записанные на ленты. О том, какими путями создавалась коллекция, Миша особенно не распространялся, но и Окуджава, и Высоцкий оказались в его архиве до того, как они появились на пластинках. Первым, еще в конце шестидесятых, он опубликовал тексты песен Высоцкого в эмигрантской прессе, а позднее, во время гастролей Высоцкого в Канаде, встречался с ним.

В канадском журнале «Глоб энд Мейл» Миша опубликовал четыре песни Высоцкого в переводе на английский: «Уголовный кодекс», «Зека Васильев и Петров зека» и др. Перевод блатных песен на английский язык — очень трудная вещь. Некоторые слова Высоцкого зачастую непонятны даже тем, кто прекрасно знает русский язык, но давно покинул Россию. Что же сказать тогда об американцах, пусть даже и изучивших русский язык! Миша умел переводить песни Высоцкого, ничего не теряя «по дороге». Для этого мало в совершенстве владеть двумя языками, мало самому быть поэтом, нужно еще досконально знать авторский язык и мир образов самого Высоцкого. Но чем труднее, тем почетнее! Неудивительно поэтому, что когда в 1972 году вашингтонская фирма «Коллектор рекордз» выпустила пластинку «Песни советского подполья», напетую бывшим советским актером и режиссером Нугзаром Шарией, перевод буклета к ней сделал. Аллен. Но о подробностях биографии «патриарха» я узнал позднее.

Когда на страницах «Нового русского слова» появлялись мои статьи «Из записок коллекционера магнитиздата», на каждую статью приходили читательские отклики. Тема заинтересовала читателей, которые весьма живо реагировали на все мои удачи и промахи. И каждый раз, когда кто-нибудь присылал в редакцию письмо с указанием на те или иные неточности, я с трепетом ждал, что вот-вот грозный Миша Аллен напишет разгромную статью и с моими «Записками» будет покончено. Но Аллен почему-то молчал. Сначала это меня радовало, а потом стало немножко обижать… Казалось, что он меня просто игнорирует. Теперь читатель может представить мое волнение, когда выдался случай побывать у Миши Аллена в гостях.

Переступив порог его дома и оценив солидный возраст хозяина, я понял, что Мишу, пожалуй, следовало бы называть по имени-отчеству или, поскольку на Западе это не принято, хотя бы полным именем — Михаил. Но буквально с первых же слов, произнесенных гостеприимным Алленом, я понял, что, несмотря на годы, он молод душой. Манера держаться выдавала в нем бывшего военного, а лаконичность фраз заставляла внимательно прислушиваться к каждому его слову. Небольшой Мишин кабинет был в буквальном смысле слова от пола до потолка заставлен книгами и коробками с магнитофонными лентами. В своей жизни я повстречал немало коллекционеров и коллекций, но такого богатства мне видеть еще не приходилось!

До этого визита я никогда не слышал и не читал переводов Аллена. По моей просьбе хозяин стал их показывать один за другим. Передо мной прошли многие хорошо знакомые ранние песни Высоцкого, но… все они были написаны по-английски. Хозяин поставил на магнитофон пленку с записью своего интервью одной из американских радиостанций. В его заключительной части шла подлинная запись «Охоты на волков» и наложенный на нее синхронный перевод Миши, исполняемый одним из американских дикторов. Эффект был потрясающим. В кульминационном месте песни, где Высоцкий прохрипел: «Я из повиновения вышел: за флажки, / Жажда жизни — сильней…» у меня буквально мурашки пробежали по спине, и я с благодарностью пожал руку переводчику-поэту, переводчику-коллекционеру.

Когда мы прощались, я всё-таки задал Мише вопрос, так и вертевшийся на языке: почему он не написал о моих «Записках» ни строчки, хотя там было против чего возразить. Он с улыбкой ответил:

— Я не хотел мешать. То, что вы написали, было так интересно.

С Алленом с той поездки у нас установился хороший, теплый контакт, и благодаря его рекомендациям мне удалось получить две пленки Высоцкого абсолютно бесплатно. С точки зрения бизнеса моя поездка оказалась крайне успешной, да, видно, природа требует равновесия: эмиграция разрушила мой первый брак. В силу многих причин жена с дочерью остались жить в Канаде, а я вернулся к своему любимому детищу. У меня появилась идея издать полученные по протекции Аллена записи Владимира Семеновича на пластинках, как за пару лет до этого Виктор Шульман выпустил двойной альбом нью-йоркского концерта Высоцкого.

Первый релиз

Официально «Кисмет» считался русским подразделением крупной фирмы грамзаписи RCA Victor, но к моменту моей покупки лейбла головной офис практически думать забыл о его существовании. Вооружившись идеей напечатать пластинку Высоцкого, я отправился в штаб-квартиру RCA Victor. Даже если бы я захотел обойтись собственными силами, ничего бы не вышло — у меня элементарно не было технических возможностей для издания «гиганта». В «Викторе» меня приняли любезно, до крайности удивившись, что «Кисмет» еще на плаву. Я изложил суть дела. Босс, ни слова не знавший по-русски, попросил включить кассету. Голос, энергетика, харизма Высоцкого не могли оказать иного эффекта — он сразу понял, что это стоящий материал:

— О’кей, Руди, мы поможем тебе в выпуске, а ты занимайся дизайном, продажами и авторскими правами.

Мы ударили по рукам. Они выделили целую команду людей, студию — и процесс пошел. Фото для обложки мне дал однофамилец Владимира Семеновича фотограф Игорь Высоцкий. На снимке видно, что у Володи на шее висит солидный крест. Это распятие специально для съемки его попросил надеть Игорь, сам Владимир Высоцкий, насколько мне известно, не носил креста. Фото на заднике — из коллекции Михаила Шемякина, о котором мы еще поговорим отдельно. Мне пришла в голову мысль в дизайне конверта обыграть знаменитые канадские виды. Я зашел в ближайшее турагентство и взял проспекты с видами Ниагарского водопада. Получилось красиво. Фирменный значок «Кисмета» — растянутую гармошку — я слегка изменил: теперь инструмент держала рука с кольцом на пальце, на котором виднелись четкие буквы: R. F. (Рудольф Фукс). Мне хотелось, чтобы мои друзья — ленинградские коллекционеры — поняли, чья эта работа. А то, что пластинка попадет по адресу, не сомневался.

Основной сложностью стало решение вопроса с авторскими правами. Этот щекотливый момент взялся решить знакомый Высоцкого Павел Палей, который стал продюсером пластинки. Он связался с Мариной Влади и получил добро, вскоре диск появился на рынке. Он произвел не просто фурор, это оказалось попаданием в самое яблочко. При средней цене на пластинки в шесть-семь долларов я поставил цену двенадцать с полтиной и не прогадал. Заказы шли со всего мира, мы сделали три допечатки. К сожалению, последующие релизы не имели столь громкого успеха, но пользовались стабильным спросом. Всего я издал восемь дисков-гигантов Высоцкого.

Как продюсер Палей имел право брать нужное ему количество дисков бесплатно. Однажды в магазин зашел итальянец американского происхождения. Он ехал в Россию и спросил про новинки. Паша по доброте душевной подарил ему сразу десять «Концертов в Торонто»: «Один — тебе, остальное — друзьям в СССР». Тот взял и в ответ на щедрый жест преподнес свое алаверды. Гость оказался богатейшим человеком, мультимиллионером Дэвидом Морро. Вскоре он инвестировал крупную сумму в создание одного из первых русскоязычных телеканалов в Нью-Йорке, а Палей стал президентом новоиспеченного холдинга.

Вообще мне везло на встречи с отзывчивыми людьми. Например, известный сегодня бизнесмен и один из первых миллионеров третьей эмиграции Сэм Кислин, державший в ту пору магазин электроники на 23-й улице, абсолютно безвозмездно предложил мне выбрать любую технику для начала раскрутки «Кисмета». Я набрал магнитофонов, копировальных машин, факсов… Так он еще дал команду, чтобы весь товар мне доставили прямо на место. «Расплатишься, когда сможешь», — сказал Сэм. И мне оставалось только благодарно пожать ему руку.

«Последний концерт» Вадима Козина

Паша Палей, лагерник со стажем, много рассказывал мне про ГУЛАГ. В одно время он сидел вместе с Вадимом Козиным, только Паша был «бугром», а «опальный Орфей» — простым зеком, работягой из его бригады. Особенно студеным зимним днем, когда заключенных привезли на работы, Вадим Алексеевич отказался выйти из машины на лютый холод. Уперся и ни в какую. Тогда «старшой» Палей применил силу: ударил Козина лопатой по спине и заставил выйти на работу. Было заметно, что тот случай гнетет его, терзает душу.

— Рудик, пойми, он бы замерз в этой машине насмерть. Только махая кайлом и можно было там выжить. Ты мне веришь?.. — пытался оправдаться Паша.

— Верю, — отвечал я.

Палей был (и есть) правильный человек. С совестью.

Мы оба очень любили песни Вадима Козина, но о его судьбе в 1980 году нам было толком ничего не известно. Преданной поклонницей таланта певца была и Анна Дмитриевна Корниенко. В далекие сороковые годы на «Кисмете» отпечатали пару его дисков на 78 оборотов, на которые поместились всего несколько композиций. А я задался целью непременно издать диск-гигант Вадима Козина — именно это я обещал Анне Дмитриевне, когда она передавала мне бизнес.

Для первой пластинки исходники отыскались с трудом. Удалось найти только старые записи довольно плохого качества, но диск я сделал. К тому моменту Анна Дмитриевна, тяжелобольная, лежала в госпитале. Никто не забуду ее благодарного взгляда, когда я протянул ей новенький альбом. Она бережно взяла его и спрятала под подушку. Каждый раз это воспоминание вызывает у меня слезы на глазах… До выхода второй пластинки моя благодетельница не дожила.

Мы сделали прекрасный диск, я назвал его «Последний концерт». Оригиналы для выпуска удалось приобрести у одного эмигранта, приехавшего в Штаты из Сочи, где он много лет держал студию звукозаписи. В хрущевскую «оттепель» Козина ненадолго отпустили с концертами на Большую землю. В одну из таких поездок, по словам обладателя пленки, в 1958 году, Вадим Алексеевич напел под аккомпанемент фоно эту программу.

Как оказалось, пластинка добралась до «магаданского затворника». В 1984 или 1985 году мне попалась на глаза советская «Литературная газета» со статьей Бориса Савченко, посвященной Козину. На фото к материалу Вадим Алексеевич держал новинку, а подпись гласила: «Благодаря этой пластинке обо мне снова вспомнили…» Меня невольно охватила гордость — приятно сознавать, что занят благим делом.

Рисунок Джона Леннона

Жуткий по накалу страстей и событий 1980 год я запомнил надолго. Трижды пришлось мне тогда писать о близких людях, ушедших в небытие, с той только разницей, что первых двух, Владимира Высоцкого и Аркадия Северного, я знал лично, а вот с третьим — Джоном Ленноном, трагически погибшим в Нью-Йорке, встречаться никогда не приходилось. Но разве факт встреч или их число может быть мерилом того чувства, которое зачастую рождается у нас в сердцах по отношению к тому или другому поэту, музыканту или композитору!

Прежде всего он был большим английским поэтом, которого в одинаковой степени волновали судьбы мира и пути его родины, будни и праздники ее сыновей и дочерей. И подтверждается это не только тем, что профессиональные ассоциации поэтов Великобритании не раз признавали Леннона лучшим поэтом года, а тексты его песен разошлись огромными тиражами по всему миру, — песни «Битлз» давно стали музыкальной классикой и, видимо, никогда не будут забыты.

Ансамбль «Битлз» никогда не стал бы без Джона Леннона музыкальным явлением, краеугольным камнем современной музыки, который они начали закладывать в 1960-е у себя в Англии, в Ливерпуле. Нельзя сказать, что они были единственным в своем роде ансамблем, где всю музыку делали гитары и голоса. Да и песни их не были чересчур оригинальны — обычный рок-н-ролл в манере американского гитариста и певца Чака Берри. Но уже было что-то, что выделяло их из общей массы полупрофессиональных ансамблей.

Mersey beat — так по названию реки в Ливерпуле начали называть это музыкальное направление, которое позже было переименовано в Liverpool sound. У них уже была своя собственная песня — Love me do. Авторы, Джон Леннон и Пол Маккартни, стали в дальнейшем наиболее популярными композиторами-песенниками 60-х годов. Их произведения музыкальные критики совершенно серьезно сравнивали с творческим наследием Шумана или Шуберта. Каждая новая песня порождала тысячи подражаний, сотни новых поп-ансамблей не только в Англии, но и по всему свету.

Слава «Битлз» разнеслась и по Союзу. Случилось это сразу же после ошеломляющего успеха их первого долгоиграющего «гиганта» под названием Please, please me в начале шестидесятых. Поэзия Леннона, явившаяся основой для чудесных мелодий этой ранней пластинки, дошла до нас посредством радиоволн, иногда разбавлявших изгаженный глушилками эфир.

Нельзя сказать, что музыка «Битлз» понравилась всем нашим любителям сразу и бесповоротно. Лично мне их манера пения показалась странной — к ней нужно было привыкнуть, дорасти до нее. Но «распробовав» творчество ливерпульской четверки, большинство любителей попадали к ним в плен раз и навсегда. Так случилось и со мной. Когда мне в руки попал их второй долгоиграющий диск With the Beatles, приобретенный на черном рынке за баснословную по тем временам сумму в сорок рублей, я готов был слушать ее без конца.

В то время как мужская половина человечества еще донашивала «утиный хвостик», известный в Союзе под названием канадский кок, «Битлз» уже отпустили лихие челки на глаза. Нам об этом сообщила советская пресса. И, конечно же, в фельетоне под названием «Волосатые музыканты» или еще что-то в этом же роде. Ну, и у нас начали отращивать!

Потом вдруг оказалось, что «Битлз» своими пожертвованиями спасли от краха лондонскую коммунистическую газету Morning Star, и отношение к ним в «красной» прессе круто переменилось. Они сразу же стали и «детьми рабочих с ливерпульских окраин», и «талантливыми музыкантами из народа». Но стоило Джону в одном из своих многочисленных интервью нелестно отозваться о событиях в Союзе или написать слишком «левую» песню, как снова они превращались в бездарей и хулиганов. Несмотря на все эти «ужимки и прыжки» советской прессы, любовь к их творчеству в среде советской молодежи неуклонно росла и укреплялась.

Между тем «Битлз» во главе с Ленноном и Маккартни шли от успеха к успеху, слава их росла пропорционально длине их волос, а затем и с опережением. Во многих точках земного шара появились молодые люди, гораздо более волосатые, чем даже сами «Битлз», — у них была своя философия, своя религия, своя музыка. Новые поп-ансамбли брали самые популярные песни битлов и, подражая им, пытались создать свой собственный музыкальный стиль-однодневки, которые завтра уже никто не помнил, но сегодня за них платили хорошо и охотно. Эта коммерческая музыка настолько затопила мир, что самим «отцам-основателям» приходилось прилагать значительные усилия, чтобы не потонуть в ней.

Популярность ансамбля распространилась повсеместно, включая Индию, Японию, Таиланд, Филиппины… В одном из интервью Леннон позволил себе пошутить, что в данный момент они более популярны, чем сам Иисус Христос, чем немало шокировал многих верующих. Эту шутку ему долго не могли простить. Но в ней была и доля истины: прошел сравнительно короткий промежуток времени, и на свет появляется рок-опера «Иисус Христос — суперзвезда», которая никогда не была бы написана без музыки «Битлз».

Сами участники знаменитой четверки не участвовали в ее создании. Но другой английский поп-ансамбль, который учился у них, — Deep Purple — принял активное участие в постановке и записи оперы на пластинки. Эту оперу признал сам Папа Римский, тем самым как бы дав ей право на жизнь. Она имела грандиознейший успех во всех странах, была популярна и в Советском Союзе — настолько, что московский ансамбль «Цветы» подпольно поставил ее на русском языке.

Джона Леннона я всё же встретил на второй день своего пребывания в Нью-Йорке — столкнулся с ним в лифте отеля, где нас поселили. Он глядел на меня с обложки свеженького номера New York Post, который держал в руках один из постояльцев. Под большой картинкой, изображавшей легендарную поп-группу, было помещено сенсационное сообщение о том, что «Битлз» снова вместе[27] и что первый их концерт ожидается именно в Нью-Йорке. Это, конечно, оказалось очередной газетной «уткой», много подобных я читал и позже. Все они свидетельствуют, что мир с затаенной надеждой ждал: прославленные музыканты соберутся снова и подарят миру еще много прекрасных мелодий, которые они так великолепно создавали вместе и как-то разучились порознь. Ждал, но не дождался. Уже не соберутся. Потому что «смерть самых лучших выбирает и щелкает по одному…»

Рисунок Джона Леннона. Декабрь 1980. Фото М. Пароходова

P. S. В тот день, когда пластинка с последним автографом Джона Леннона была продана на аукционе за миллион долларов, я купил у портье здания Dakota Building, где жил главный из «Битлов», его рисунок всего за пятьдесят баксов. Хочется верить, что он не обманул меня. По крайней мере храню я этот безымянный набросок бережно, как настоящий…

Песни по кругу

В начале 1980-х эмиграция еще не приняла массового характера, русских в Нью-Йорке проживало несколько десятков тысяч, и услыхать родную речь в городе доводилось нечасто. Представители интеллигенции в поисках общения стремились создавать некие клубы по интересам. Стараниями писателя Эдуарда Тополя и режиссера Олега Чубайса был создан Клуб русской интеллигенции. Там проводились литературные и поэтические вечера, устраивались кинопоказы, танцы.

Мне всегда нравилось петь, сочинять, играть на гитаре. В поисках единомышленников я стал посещать эти посиделки. В клубе завязал знакомство с разными неординарными, талантливыми ребятами: Зиновием Шершером, Александром Быстрицким, Татьяной Лебединской и другими. Обычным местом проведениям наших концертов был ресторанчик «Русский лес», про который Боря Сичкин спел: «А если вы зайдете в “Русский лес”, тут эмигранты весело гуляют…» Погуляли мы действительно весело, но недолго. Из-за разногласий с хозяином заведения и каких-то внутренних разборок наш клуб русских бардов «Песня по кругу» просуществовал всего-навсего полтора года.

Примерно в этот период случился еще один знаменательный момент. Как-то вечерком, не сговариваясь, ко мне в «Кисмет» одновременно заглянули Михаил Шуфутинский и Вилли Токарев. (Кстати, именно у меня Миша приобрел первые кассеты с песнями Александра Розенбаума, которые потом блестяще аранжировал и исполнил. В магазине вообще бывали все: и Миша Гулько, и Толя Могилевский, и Люба Успенская… Шли с единственным вопросом: «Что новенького появилось?» Мне всегда было чем порадовать и удивить клиентов.) Незадолго до их визита я откопал старую кассету, которую еще в Союзе привез мне друг, отдыхавший по турпутевке в Болгарии. На ленте были записаны югославские песни, в том числе «Сингарелла». Мелодия меня буквально очаровала и как-то раз, поймав лирическое настроение, я сделал вольный перевод этой вещицы.

А предыстория такова. В «Кисмет» зашла на огонек одна американская девушка по имени Джоан, а с ней — русский бойфренд по фамилии Голубев. Джоан умела изъясняться на ломаном русском, интересовалась музыкой, и между нами, как говорят, «пробежала искорка». Соловьев (то есть я) приглянулся ей больше Голубева. Наверное, я слаще «пел»… Сопернику пришлось упорхнуть сизым голубком. Некоторое время спустя Джоан стала моей женой и родила мне сына Бенджамина, который сегодня является успешным журналистом в Миннесоте. Летним утром после особенно бурной ночи с американской женой я шел в сторону магазина, и в голове сами собой рождались строчки. Писал я «с натуры», о себе и о ней:

И хоть я уже немолод,

Но еще могуч мой молот,

Наковальня стонет звонко,

Коль в руках моих девчонка…

Перечитал строчки и почувствовал — песня удалась. В это время и оказались в «Кисмете» Миша и Вилли. Я включил югославский оригинал композиции, чтобы показать музыку, а потом дал Шуфутинскому прочесть мой вариант текста. Мише особенно понравилась фраза: «Страсть ползет дорогой длинной…» Он забрал стихи домой, чтобы изучить внимательнее, и впоследствии по его просьбе я дописал куплет про атамана: «Лишь в объятьях атамана станешь от любви ты пьяной…» «Атаман» — так назывались его ансамбль и второй альбом, в котором и прозвучала «Сингарелла».

Токарев, услышав мой текст, сказал, что напишет еще лучше. Слово он сдержал, но Шуфутинский выбрал мою версию, а свою Вилли лет десять спустя исполнил сам.

Моя «Сингарелла» стала хитом, ее пели во всех русских кабаках. После успеха шлягера Миша пригласил меня в ресторан «Парадайз», где тогда работал со своим оркестром. Вхожу в зал. Шуфутинский, заметив меня в дверях, останавливает взмахом руки музыкантов и объявляет: «Я хочу поприветствовать нашего гостя! Встречайте! Мистер Сингарелла!» Было чертовски приятно!

Старый добрый Йозель

Но Йозель сострижет больную мозоль

И кой-кому намнет еще бока.

И вспомнит он тогда про тетю Хаю,

И ей подставит ножку, а пока…

Р. Фукс

Среди написанных мною песенок особенно популярна «Старый добрый Йозель», который никак не сострижет свою любимую мозоль. Именно Йозель, а не Йозеф, как стали потом петь. Так звали дядю моей жены. И мозоль у него была, и все об нее спотыкались. Вот я про это и сочинил песню. А изначально я знал с детства только припев: «С добрым утром, тетя Хая, вам пластинка из Шанхая».

Северный спел эту песню про Йозеля, а потом, слышу, кто-то к этой песне дописал еще куплеты, и поют ее в ресторанах. Недавно в Нью-Йорке я решил замкнуть эту тему и дописал еще один куплет, где Йозель попал на Брайтон. Хотя, может быть, кто-то еще и продолжит… Песня действительно стала народной. Однако вместо славы и гонораров «добрый Йозель» однажды доставил мне немало хлопот. Подставил, гад, ножку!..

За год до моего приезда в Нью-Йорк один молодой эмигрант из Риги, талантливый гитарист и большой профессионал записал и издал кассету своих любимых песен, где в числе прочих вещей спел мою, переиначив только Йозеля на Йозефа. Альбом пользовался успехом на Брайтоне, и вскоре мне тоже довелось услышать свою песню в версии этого рижанина. (Я специально не называю его фамилии, пусть он будет просто Р. Кто в теме — и так поймет, а зря трепать имя человека по прошествии стольких лет не хочу. Каждый из нас допускает в жизни промахи и необдуманные поступки, к тому же сегодня Р. уже нет в живых.)

Евсей Агрон со своей гражданской женой певицей Майей Розовой. Нью-Йорк, ресторан “Парадайз”. 1980-е

Исполнение его мне понравилось, но кроме эстетического наслаждения хотелось получить и заслуженный, как мне казалось, авторский гонорар. С таким вопросом я однажды и подошел к певцу. Беседы у нас, к сожалению, не получилось. Он и слышать ничего не захотел о моих притязаниях на хит. Тогда в качестве компенсации я стал тиражировать эту кассету и продавать ее у себя в «Кисмете». Прослышав об этом, Р. натравил на меня русскую мафию.

Весенним погожим деньком ко мне в магазин как снег на голову свалился небезызвестный на Брайтон-Бич гангстер Евсей Агрон[28] со товарищи. С того момента я лишился покоя. Прессинг, избиение, угрозы — весь арсенал бандитских методов пришлось испытать на себе. За прилавком в магазине я стоял, сжимая в правой руке пистолет, а левой передавая пластинки клиентам. Так они меня достали, что был готов буквально на всё. Житья от криминалов не было абсолютно: поджидали у квартиры, запугивали, вымогали деньги… Длился этот кошмар целый месяц — я осунулся, побледнел, лишился, как пишут в романах, сна и покоя. А главное — абсолютно не знал, как бороться с мафиозным беспределом и всерьез опасался за себя и своих близких.

Район Нью-Йорка, где располагался «Кисмет», торговый. Повсюду ресторанчики, бары, магазины, лавочки… В соседнем здании находился винный бутик, принадлежавший старому итальянцу по имени Фред. Мы были в приятельских отношениях. Видя, что ко мне каждый божий день приезжают люди, чей род занятий не вызывает вопросов, Фред после очередного наезда, сопровождавшегося неизменными криками, угрозами и порчей имущества, поинтересовался причиной происходящего. Я честно рассказал ему про ситуацию с уже не казавшимся мне добрым «Йозелем».

— Русская мафия хозяйничает в Нью-Йорке?! — возмутился старик. — Дай-ка мне телефон этого Р. Ведь это он заварил всю кашу?

— Не надо, Фред, — стал отговаривать я пенсионера. — Разберусь как-нибудь…

Но он настаивал, и я продиктовал номер. Со следующего дня наезды прекратились совсем, как корова языком слизнула. Тишина: ни звонков, ни засад у квартиры. Прошел день, другой, третий… Всё по-прежнему было спокойно. Неожиданно от знакомого я узнал, что Р. еще неделю назад, бросив работу, квартиру, машину и даже не попрощавшись с женой, уехал из Нью-Йорка в Лос-Анджелес. Получалось, он сбежал в тот день, когда я дал его телефон Фреду. Что за чудеса? Выходит, старик-итальянец одним звонком решил все мои проблемы?! Других объяснений волшебному избавлению от мафии я не нашел и отправился поблагодарить своего благодетеля.

Заглядываю в магазинчик, прохожу между рядами красивых бутылок к прилавку, за которым стоит невозмутимый Фред, и говорю: «Спасибо огромное за помощь, дружище, ты мой спаситель. Даже не знаю, как выразить свою признательность…» Фред смотрит на меня и делает вид, что совершенно не понимает, о чем речь. Как только я снова пытаюсь заикнуться о своей благодарности, он тут же обрывает:

— Руди, о чем ты? Смотри, погода какая замечательная! А хочешь вина? Мне буквально вчера привезли шикарное божоле из Парижа. Заходи по-соседски, пропустим по стаканчику!

Стою, переминаюсь и не пойму, как реагировать. Тут итальянец выходит из-за кассы, приобнимает меня за плечи и ведет неспешно к выходу из своего магазинчика. За шаг до двери мягко разворачивает и отворяет крошечный чуланчик, приютившийся справа от входа. Внутри какие-то хозяйственные инструменты: молотки, стамески, коробки с гвоздями, швабра… Я рассеянно окидываю взглядом весь этот хлам, решив, что старик просто выжил из ума, как вдруг краем глаза зацепляюсь за что-то странно диссонирующее с содержимым кладовки…

В углу, небрежно прислоненный к стене, стоял длинный, с чудовищно огромным диском автомат «Томпсон», каким гангстеры времен «сухого закона» с успехом улаживали любые спорные вопросы. Хитро зыркнув на мою ошалевшую физиономию, Фред спокойно произнес:

— Мы соседи, Руди, и должны помогать друг другу. Если тебе когда-нибудь понадобится что-то из инвентаря, который ты здесь видишь, обращайся!

Пораженный, я горячо пожал ему руку и отправился к себе. Случая воспользоваться «инвентарем», слава богу, больше не представлялось, но могущество легендарной «Коза Ностры» я имел возможность ощутить на деле.

Русский вечер в Линкольн-центре

Нью-Йорк по праву зовут столицей мира. Здесь с избытком хватает всего и всех, а что касается культурной программы, то в Большом Яблоке[29] она удивительно богата и разнообразна: знаменитые бродвейские театры, Метрополитен-опера, джазовые клубы Гарлема, богемные вечеринки и мастерские художников Гринвич Виллиджа… А какие здесь концертные площадки!

В начале 1980-х на подмостках престижных залов, бывало, еще выступали русские артисты первой и второй эмиграции. После войны в Америке уже жили несколько прекрасных русских певцов и певиц: Соня Шамина, Вера Бриннер, Иван Бурлак, Маруся Сава, Лиза Долина, Саша Зелкин, Ольга Саулинь, Маруся Георгиевская, Юлия Витни и другие.

Маруся Георгиевская. Фото из архива М. Близнюка

Были в Америке и хорошие музыканты из России, в основном балалаечники. Многие из них объединились вокруг известного аранжировщика и солиста, дирижера и руководителя единственного в Америке симфонического балалаечного оркестра Александра Кутина. Студия его тогда находилась на углу 14-й улицы и Юнион-сквер, возле «Кисмета». Несмотря на преклонный возраст, маэстро был полон энергии. У нас с Сашей завязались вполне приятельские отношения. Писал я о нем много, посещал его студию, более похожую на балалаечный музей, чем на репетиционный зал, но на концертах бывать не приходилось. И когда на адрес «Кисмета» пришли два пригласительных билета в Линкольн-центр на концерт прославленного балалаечного оркестра, сердце мое заныло в предвкушении встречи с чем-то почти полузабытым, родным.

Концерт был назначен на субботу, и весь этот день, хоть для меня он и был рабочим, не оставляло предпраздничное настроение. А уже на самом концерте начался праздник. Публика, заполнившая великолепный зал Alice Tully Hall, мало напоминала русских людей, скорее всего, это были сыновья и внуки представителей первых двух волн русской эмиграции. Да и музыканты, если бы не русские косоворотки, с трудом сошли бы за русских. Но музыка, которую они исполняли, была настолько русской, что временами я ловил себя на мысли, что нахожусь где-то в России. Не стану перечислять все номера обширной и со вкусом составленной программы, скажу только, что во всех исполненных произведениях Мусоргского, Рахманинова, Римского-Корсакова, Верди, Чайковского, Глинки, Гулак-Артемовского, Глиэра и, конечно же, Андреева чувствовалась богато одаренная личность великолепного музыканта и дирижера Александра Кутина, пронесшего через всю свою долгую жизнь яркий огонь энтузиаста русской музыки.

Эта музыка — зачастую единственное пристанище для мятущейся и неповторимой русской души, для того русского духа, который передается в Америке из поколения в поколение, от отца к сыну и живет в людях, несмотря на их американские имена и привычки, на иногда полностью забытый русский язык и на укоренившуюся американскую психологию. Эти люди, придя на такой концерт, хотя бы на несколько часов вновь становятся русскими людьми, какими они оставались бы, если бы не гнет, не революции, не войны, не всё то, что заставило их самих или их предков бросить насиженные места и ехать в Америку искать счастья.

Женя Шевченко

Елица

Среди вокалистов оркестра не было ни одного с истинно русским именем, но все они отлично справлялись с русским произношением: казалось, что с оркестром выступают не итальянские, немецкие, американские или французские оперные певцы, а почему-то чуть-чуть акцентировавшие солисты Малого и Большого театров. Подлинным триумфом стало появление знаменитой Елицы. Недаром ее выступление завершало великолепную программу концерта. Всего только две вещи исполнила она своим уникальным низким контральто — «Пожалей» Бакалейникова и «Очи черные». Но надо было видеть, какой восторженный прием устроила ей публика!

Когда вечер закончился, моя мама, которая несколько раз в продолжение концерта подносила платок к глазам, отметила: этот оркестр вполне смог бы выступать, скажем, у нас в Питере, настолько высокопрофессионально он звучал.

Балалайка-зараза

Кто-нибудь из читателей может спросить: «Что за меломан такой? И рок-н-ролл любит, и блатняк, и бардов, и классику, и даже балалаечные оркестры ему по душе!» Отвечу честно: музыка — моя главная любовь и смысл моей жизни. Что же касается такого разброса вкусов, то ничего странного я здесь не усматриваю: для меня существует только два типа музыки — хорошая и плохая. Всё остальное — стили, аранжировки, форматы — не имеет принципиального значения. Можно так жахнуть на трех струнах, что получится не менее зажигательно, чем рок-н-ролл. Уж я-то знаю!

Мой отец в юности был балалаечником. Непрофессиональным, любителем, но играл очень хорошо. Свободно читал с листа, владел старой школой игры. Сам Трояновский — придворный музыкант его величества, обладатель балалайки, усыпанной бриллиантами, которую подарила ему императрица, — одобрительно отзывался о его игре.

У отца тоже был хороший инструмент ручной работы девятнадцатого века, купленный в музыкальном магазине Циммермана в Полоцке еще до революции. Любил он свою балалайку беззаветно, и прошла она с ним через всю его жизнь: пережила две революции, нэп, три войны и бесчисленные антиеврейские кампании. И всегда помогала жить: хоть и еврей, но раз играет на балалайке, черт с ним, пусть работает, а то кто же на вечерах самодеятельности «Камаринскую» шпарить будет!

Умер отец, и осталась от него лишь старая его балалайка с потускневшим перламутром и с точным балалаечным строем, который она не спускала никогда. Как настроил ее папа в последний раз перед смертью, так и звучала она до того самого момента, как пришла пора нам с матерью покидать навсегда Россию.

Теодор Бикель

Естественно, балалайку как память мы захотели взять с собой, но не тут-то было. Советская власть запрещает вывоз таких инструментов за пределы страны. Ходил я, ходил по разным экспертным комиссиям, добивался права на вывоз, но всё без толку. Совсем уже было отчаялся, да тут кто-то надоумил меня взять ее с собой прямо на таможенный досмотр багажа. Сунул кому надо четвертак, кинули мою балалайку в какой-то ящик, бумагой укутали, и целый год она болталась по европам и америкам, пока не пришел багаж к месту назначения. Привезли ящики к нашему дому в Бруклине, стали распечатывать, смотрю — мебель вся в щепки, полки вдребезги, а балалаечка цела и даже строй держит. Тронул струны, и сразу вспомнился отец с его любимой поговоркой: «Ничего, сынок, были бы кости, а мясо нарастет». Долго потом висела эта балалаечка, украшая интерьеры «Кисмета».

Друзья и конкуренты

Благодаря «Кисмету» мне посчастливилось сдружиться со многими великими исполнителями русской песни. Первым я встретил Теодора Бикеля. Этот блестящий исполнитель мирового фольклора в числе более чем пятидесяти пластинок выпустил две на русском языке. Он иногда заглядывал в «Кисмет» и однажды пригласил меня к себе в офис. В ту пору Теодор занимал серьезную должность — возглавлял актерский профсоюз. Там он поставил свою кассету с записью русских военных песен. Ни ранее, ни потом мне не доводилось встречать пластинки с этим репертуаром. Может быть, это был мастер-тейп[30] неосуществленного проекта?

Большим другом стал для меня певец-эмигрант первой волны Сева Фулон, сын белого офицера, а по материнской линии — праправнук сподвижника Петра I Александра Меншикова. Он прибыл в Америку из Константинополя в 1923 году. Сева великолепно пел, выступал в ресторанах, в 1930-е владел студией «Сева-рекордз». В пятидесятые открыл собственный ресторан и ушел со сцены. К моменту нашей встречи он был очень состоятельным человеком. Его как давнего гражданина США свободно пускали в СССР туристом. Незадолго до смерти он совершил свою последнюю поездку в Союз. Перед этим я случайно рассказал ему, что у моей мамы в Ленинграде осталась любимая старинная брошь. Мы не смогли ее вывезти и оставили моей жене, рассчитывая, что это удастся сделать ей, но напрасно… Уезжая, супруга оставила украшение подруге. Вернувшись из вояжа, Сева зашел навестить меня и как бы невзначай достал из кармана знакомую брошку в форме подковы.

— Откуда?! — я просто дар речи потерял.

— Это твоей маме. От меня. Ни о чем не беспокойся — это подарок.

Годы спустя я узнал, что Фулон заплатил за нее огромную по советским меркам сумму, но мне об этом не обмолвился ни словом…

Виктор Слесарев (Чинов) в офисе «Кисмет». Конец 1980-х. В настоящее время Виктор Слесарев живет в США и занимается публицистикой

В начале 1984 года ко мне заглянул молодой, симпатичный, похожий на выходца из Прибалтики парень и спросил записи Аркадия Северного. Мы познакомились. Его звали Виктор Чинов. Не помню, откуда он приехал в Штаты, но Витя говорил, что когда-то пел в рижских ресторанах. В Нью-Йорке держал небольшой магазин радиоэлектроники на Бродвее, в двух шагах от «Кисмета». Ему так понравилась атмосфера моей студии, что сначала он заходил раз в месяц, потом — раз в неделю, а под конец и ежедневно. Талантливый радиоинженер (он много помогал мне в технических делах) и легкий в общении, весельчак, Виктор, что называется, пришелся ко двору — мы крепко сдружились. В итоге он больше времени проводил в «Кисмете», чем дома. В тот период мы были с ним как братья, постоянно хохмили, дурачились. А его возмущенная супруга постоянно звонила с вопросом, почему муж у меня, а не с ней. Что я мог ей ответить?

Александр Алон

Кончилось тем, что Витя переехал в «Кисмет» и поселился в полуподвале, где были оборудованы жилые помещения. Ради шутки мы начали сочинять и записывать всякие хулиганские «музыкальные сувениры». В пику Вилли Токареву я придумал ему псевдоним — Виктор Слесарев, и понеслось… Сначала сделали две кассеты: «Мат по-белому» и «Мат по-черному». Смотрю, людям нравится. Тогда я придумал Вите легенду, что он радист с советской подлодки, которым выстрелили торпедой прямо на брайтонский пляж. Народ поверил, стали раскупать пленки. Со мной он выпустил пять кассет: кроме первых двух, были «Мат-перемат», «Нэп на Брайтоне» и «Неспетый Высоцкий». Потом Слесарев неожиданно крепко запил, а когда «пике» кончилось, вернулся в семью и начал записываться самостоятельно. Долгие годы я ничего не знал о нем. Ходили слухи, что он умер. Но недавно выяснилось, что Виктор жив-здоров, только больше не поет блат, а, напротив, ударился в религию и пишет какие-то философские статьи, стихи…

Помимо своих проектов, я выпускал готовый материал самых разных исполнителей. В их числе пластинки талантливого барда Геннадия Браймана «Колокола», отличный диск эмигранта из Финляндии Евгения Гузеева под названием «Трамвайный вальс», «Песни русских студентов» Бориса Валехо и авторский сборник «Эхо войны» Александра Алона из Израиля. С последним произошла трагическая история. Будучи в Нью-Йорке, Саша заглянул в гости к своей знакомой, довольно состоятельной даме. В разгар вечеринки в квартире случился бандитский налет. Грабители связали всех и принялись обчищать хозяйские закрома. Однако Алон не растерялся, сумел освободиться от пут и в тот момент, когда гангстеры уходили с награбленным, бросился им вдогонку. Он выскочил за порог и тут же получил удар ножом в сердце…

«Кисмет» не был монополистом на рынке русской музыки, и у него, конечно, были конкуренты. Одним из них являлся Евгений Конев, основатель IRS Record company, который попил немало моей крови. У него была прямо-таки идея фикс вытеснить «Кисмет» с рынка. В Москве он работал гаишником и, видимо, благодаря связям в органах ему в отличие от меня удалось вывезти в Штаты большое количество записей.

Основным источником дохода от распространения пластинок и кассет была их рассылка по всему миру. В «Новом русском слове» и я, и мой конкурент размещали рекламу своих каталогов, по которым каждый читатель мог выбрать свою любимую музыку. Конев начал строить козни и добился своего: мне здорово подняли расценки на рекламу. Этим соперник не ограничился — снял помещение под магазин рядом со мной, пришел и сказал: «Всё, Рувим, теперь тебе мат…» Но его планам не суждено было сбыться. Несмотря на все происки, ход конем Коневу не удался — «Кисмет» устоял. А сам он, насколько я знаю, сейчас трудится дворником в Нью-Джерси.

Спровоцированное же Коневым охлаждение в отношениях с «НРС» заставило меня искать другие площадки для публикаций. На страницах «Панорамы»[31] была опубликована серия моих статей, посвященных Юлу Бриннеру. Информация, озвученная в них, была по-настоящему эксклюзивной и слегка «желтоватой». Дело в том, что писал я их по мотивам воспоминаний личного массажиста Бриннера. Материалы вызвали бурную полемику, но, будь в ту пору жив сам Юл, думаю, мне пришлось бы несладко.

«Трамвайный вальс»[32]

Эмигрантский виниловый альбом «Трамвайный вальс», изданный совместно с Рудольфом Соловьевым (Фуксом), появился на свет в США в конце восьмидесятых. Случилось это незадолго до двух революционных событий: развала СССР и прихода лазера на смену винилу. Диск широкого распространения не получил отчасти по этим двум причинам, а отчасти потому что я — автор, исполнитель, а также авантюрист в области звукозаписи и аранжировки — этот первый блин посчитал комом. Хотя это мое субъективное мнение.

В детстве мне посчастливилось слышать магнитофонные записи Петра Лещенко, Вертинского и, возможно, еще каких-то эмигрантов. Кроме того, эмигрантские и дореволюционные песенки напевались, передавались от одного другому, то есть существовали сами по себе без магнитофонов и проигрывателей. Дети подслушивали что-то у взрослых, потом во дворах напевали друг другу полюбившиеся блатные песенки, песни анархистов периода Гражданской войны (особенно модным был «Цыпленок жареный»), эмигрантские, одесские и еврейские куплеты и песни. Напевались также переведенные на русский язык западные шлягеры типа «Он влюблен был в ножку маленькой блондинки — машинистки Полли с фирмы “Джеймс Дуглас”» и прочие кабацкие, портовые песни. Эти песенки, наверно, и по сей день влияют на мое творчество.

Е. Гузеев с дочерью и я в аэропорту Хельсинки. 1986

Позже, в начале 70-х годов, услышанные на кассетах концерты Аркадия Северного по каким-то схожим признакам я тоже посчитал эмигрантскими. Там был оркестр, скрипочка, байки, гости, разговоры. Что-то из Вертинского, и аргентинское танго в веселой одесской интерпретации, и потрясающая институтка — фея из бара, и старый добрый Йозеф, а также множество настоящих так называемых блатных, но в общем-то со вкусом подобранных песенок. И звучало всё это, на мой неопытный слух, явно не по-советски: мерещился эмигрантский Париж, Сан-Франциско с его притонами, может быть, Шанхай или Буэнос-Айрес. Однако очень быстро прояснилось, что концерты его записаны не за рубежом, а где-то рядом, и сам король Аркаша вовсе не из Шанхая, а трудится тут же, под боком, в городе Ленина. О том, кто стоит за этими записями, никто из моих знакомых, правда, не имел понятия. Я к тому времени пытался делать свою музыку, рвался сочинять и петь баллады, ориентировался на Запад. В Финляндии, куда приехал в 1983 году, из меня полезли своеобразные иронические и веселые, безыдейные, весьма далекие от «Битлз» или «Прокол Харум», песенки, навеянные оставленной в прошлом несуразной, но по-своему богатой бытом, людьми жизни в СССР. Появилось их около сорока. Писал стишки на работе, когда было свободное время. Приходил домой, брал гитару и лепил на слова музыку. Смешно получалось только с простыми мелодиями, поэтому я не изощрялся в композиции, не сочинял, а брал всё, что можно, из воздуха. Впрочем, позже снова стали появляться баллады. Без всякого опыта, «на глазок», с перегрузками и прочими ошибками, я по вечерам стал записывать свое творчество на кассеты. Позже к песенкам и балладам добавились еще и романсы, и я стал под настроение делать всё, что нравится, — простое, сложное, грустное и веселое. Так продолжаю и по сей день.

В середине 80-х в Финляндии у меня уже начала складываться какая-то карьера, были записи на радио и телевидении, выступления, авторские гонорары. Пока финны знали только Пугачеву, Леонтьева, Ротару и Бичевскую, мне жилось просто. Из финских русских тогда был популярен Виктор Клименко. Так продолжалось до развала СССР. Потом начались другие времена. Пропала программа «Мелодии из Советского Союза». В Финляндию приехали тысячи русскоязычных переселенцев. Обедневшие знаменитости из СССР стали приезжать на заработки, давали концерты, малобюджетные спектакли или просто трепались, сидя на стуле перед зрителями. Я на фоне этой волны тут же затерялся.

В начале 1987 года мой приятель Витя Древицкий привез из Америки визитную карточку президента нью-йоркской эмигрантской фирмы «Кисмет Рекордз», и я рискнул позвонить ему самому — Рудольфу Соловьеву. Он охотно согласился прослушать мои песенки. Потом мы пару раз разговаривали по телефону, он похвалил мой шарманный стиль, и мы договорились об издании пластинки в США на «Кисмете». Наверно, я был в восторге от этой перспективы, и меня даже не смутило то, что половину проекта все-таки надо было оплатить самому. Тогда это было для меня дороговато. Рудольф предложил список песен. Я беспрекословно согласился, хотя не был в восторге от того, что диск начинается с песенки про часового, которому нельзя было нарушать устав и отправлять естественные надобности на посту у знамени.

К сожалению, билетов на самолет Хельсинки — Нью-Йорк для работы в Америке на студии фирмы «Кисмет Рекордз», где меня поджидали бы первоклассные музыканты и сидящий за огромным микшером звукорежиссер, Соловьев не обещал, а просто сказал, что нужны хорошие записи. Позже я получил по почте первый в своей жизни договор на издание диска, отпечатанный по-русски на машинке. Кстати, в письмах промелькнул и творческий псевдоним Рудольфа — Рувим Рублев.

После долгих мытарств в студии пленка была отправлена в Нью-Йорк, и деньги переведены на счет фирмы «Кисмет Рекордз». Наступил период нервного ожидания и затишья. Начинало мерещиться, что все это блеф, денежки тю-тю, пластинки не жди. Почему-то до Соловьева было не дозвониться. К тому времени я уже успел от знакомых узнать, как выглядит лавочка и место, где занимается пропагандой и торговлей русской музыки некто Рудольф Соловьев. Я постепенно понял, что такое эмигрантская среда в Америке и как там под тенью небоскребов непросто выжить мелкой чужеродной фирме. Наконец, к моему облегчению, связь как-то восстановилась. Оказалось, всё оставалось в силе. Неожиданно выяснилось, что Рудольф должен посетить Ленинград, где у него были дела на «Мелодии». Тогда уже началась горбачевская «оттепель», «железный занавес» проржавел до дыр, открылись новые возможности для сотрудничества. Соловьев планировал заехать в Хельсинки и даже остановиться у меня. Выглядел Рудольф иначе, чем я представлял по голосу из телефонной трубки: рост невысокий, очки, возраст выше среднего, на вид добрый, спокойный и какой-то чуть насмешливо-невозмутимый. С собой у него была большая сумка через плечо, набитая черно-белыми дисками — продукцией фирмы. Их он вез в Ленинград. Мы общались, обедали, выпивали. Позже ходили в нашу сауну, пили чай. У гостя пару раз вываливалось одно стекло из оправы очков и падало в чашку. Он доставал его ложечкой, обтирал салфеткой и вставлял на место.

Потом мы сидели с гитарой. Я пел новые песни. Рудольф тоже брался за гитару и пел что-то свое — то ли лирическое, то ли блатное. Постепенно за разговорами мне открылись и неожиданные подробности творческой истории Аркадия Северного, записи его концертов и роли во всем этом Рудольфа Соловьева. Тут только, к своему удивлению, я понял, с кем имею дело! Показывая фото своей однокомнатной квартиры с большим камином, которую снимал в хорошем районе, он рассказывал, что живет в данный момент один и питается скромно, иной раз готовит себе суп на несколько дней, что жизнь особо не балует. Но всё-таки фирма работала, диски издавались и, наверно, продавались. «Кисмет» был на плаву, и уже не один год. Мы обсуждали и издание моего диска. Соловьев показал мне эскизы картинки для будущей пластинки «Трамвайный вальс» — какие-то черно-белые карикатуры на темы песен. Восторга этот дизайн у меня не вызвал, но я условий не ставил, принимал то, что дают.

На обратном пути Рудольф снова посетил наш дом. У него помимо каких-то вещей и пластинок (кажется, уже не своих, а фирмы «Мелодия») была с собой бас-гитара советского производства. Сказал, что пригодится и за нее можно получить сто долларов. Я удивился, что ради такой суммы нужно было возиться, таскать за собой из страны в страну этот длинный и неудобный предмет. На прощание кто-то по нашей просьбе запечатлел всех нас троих на мой фотоаппарат-мыльницу.

До лета я не торопил развитие событий. Рудольф Соловьев опять пропал на время. Потом я его поймал наконец. Он оправдывал задержку каким-то пожаром. Рассказывал, что небоскреб пылал, как факел, и что-то там сгорело — то ли мои диски, то ли обложки, то ли что-то еще важное, и каким-то образом это задержало выход альбома. В результате в конце лета 1988 года я получил по почте посылку с пачкой черных дисков.

На них я не увидел даже обещанных карикатур. Бумага, правда, была ничего, плотная. В центре конверта с той и с другой стороны по образу и подобию грампластинок фирмы «Мелодия» зияла круглая дыра, чтобы можно было прочитать название и список песен прямо с круглой, неряшливо напечатанной этикетки. Названия некоторых песен были изменены то ли по ошибке, то ли с какой-то определенной целью. Фотография на фоне трамвая была едва различима. Но, как говорят, во всем этом и заключается некий эмигрантский шарм и своего рода ценность. Бывшие подпольщики и на Западе сохраняли свой стиль.

При прослушивании пластинок хотелось многое исправить, переделать, переписать. В результате, обобщив свое впечатление от звучания и внешнего вида пластинки, я решил отказаться от остальной причитающейся мне части тиража: что бы я с этим количеством пластинок делал? Дарить такие диски знакомым финнам не хотелось. Они бы этого не поняли. В общем, ощущения были противоречивыми. Но всё-таки это был мой собственный альбом, и я понимал, что диски теперь лежат где-то на полках лавочки «Кисмета», кто-то их видит и даже покупает.

С Рудольфом Соловьевым мы поддерживали еще некоторое время связь. Я хорошо к нему относился и, несмотря ни на что, никаких претензий не предъявлял. Как страничка моей личной истории это было важное, интересное и полезное событие. Сейчас я делаю и другую музыку, но иногда запрыгиваю на ходу в старый знакомый трамвай. Еду и вспоминаю первый свой диск «Трамвайный вальс» — наше с Рудольфом Соловьевым совместное творение.

Каталог «Кисмета»

Алеша Дмитриевич

О чем еще хочу пусть коротко, но упомянуть, так о гастролях в США знаменитого Цыгана Алеши — Алексея Ивановича Димитриевича. К его приезду я имел самое непосредственное отношение.

В 1980-е в Нью-Йорке жил Пол Давидовский. Как и Витя Шульман, он пытался заниматься организацией концертов звезд эстрады. Но если Виктор работал с суперзвездами, то Пол возил артистов калибром поменьше. Однажды он заглянул в «Кисмет» посоветоваться, на кого пойдут эмигранты, чтобы было не накладно привезти и обеспечить аншлаг. Не раздумывая, я назвал Алешу Димитриевича, чьи пластинки слушал еще до эмиграции. Давидовский послушался, слетал в Париж, договорился с певцом и вывез его в Штаты, как оказалось, на последнюю гастроль.

Конечно, я был на всех выступлениях Димитриевича в Нью-Йорке, а они проходили как в залах, так и в ресторанах. На память о встрече осталась фотография Алеши с сотрудниками «Кисмета».

Была идея увековечить один из концертов Алеши Димитриевича и выпустить винил, но это не удалось реализовать, хотя мой работник Либерман — бывший звукооператор с фирмы «Мелодия» — сделал такую запись и издал в начале 1990-х на компакт-диске фирмы RCD. Держать сотрудника с такой школой за плечами было престижно, но мы не сработались. Либерман все время тянул одеяло на себя, плел интриги…

Автограф А. Димитриевича (в центре) из моей коллекции, но предназначенный, к сожалению, не мне. Подпись Алеши мне досталась вместе с пластинкой от кого-то из старых эмигрантов. Нью-Йорк, 1984

«Я был у Шемякина Миши…»[33]

Из-за Либермана и другого работника — фотографа Львова — я в свое время потерял отношения с Михаилом Шемякиным.

Знаменитый художник нагрянул в «Кисмет» в сопровождении целой группы адъютантов неожиданно. Сказал, что интересуется музыкой эмиграции 30-50-х годов. То, что было под рукой, я сразу показал, а впредь стал подбирать специально для Михаила Михайловича пластинки с подобным репертуаром, как правило, выпущенные конкурентами «Кисмета» (свои лейблы в то время имели такие русские певцы Америки, как Сева Фулон, Вася Фомин и другие). Шемякин был доволен моими дисками и как-то раз пригласил в свою студию на Манхэттене. Стали общаться, и, хотя Миша крайне сложный человек, мы сдружились. Осуществили даже несколько совместных проектов. На базе его парижских записей Высоцкого вышел виниловый диск «Формулировка». У меня в сейфе в офисе «Кисмета» одно время хранились оригиналы шемякинских лент Высоцкого.

Но дружбе нашей положила конец моя наивность. Черт дернул притащить к нему в студию Либермана и Львова. Они так лихо ввинтились в доверие к мастеру, так элегантно оттерли меня, что я не сразу понял, в чем дело. Что эти «засланцы» плели Михаилу, теперь и неважно, но однажды Львов примчался в «Кисмет» с запиской от Шемякина, в которой в несвойственном художнику тоне он требовал немедленно вернуть все оригиналы Высоцкого. По ряду причин я заподозрил фальшивку и не отдал пленки. Ему напели, видимо, еще с три короба, и наши отношения окончательно истлели. Записи я, конечно, отдал, но общаться мы прекратили. Песни Высоцкого художник выпустил в конце восьмидесятых при помощи Либермана тиражом тысячу штук. Издание представляло собой коробку, внутри которой лежали семь пластинок и альбом рисунков Шемякина по мотивам произведений Высоцкого.

Время — отличный фильтр. Не так давно, в 2003 году, когда Михаил Михайлович открывал памятник Петру I в Петропавловской крепости, через нашего общего знакомого Володю Лузгина он передал мне приглашение прийти на мероприятие. Я с радостью согласился. Мы тепло встретились, обнялись, сфотографировались, но о восстановлении прежних отношений говорить, увы, не приходится.

С Михаилом Шемякиным и старинным товарищем Володей Лузгиным. Санкт-Петербург, 2003

Разговор с Полом Маккартни

В 1988 году меня познакомили с радиожурналистом компании Би-Би-Си Сэмом Джонсом, который делал программу «Перекати-поле» о песнях русской эмиграции. Репортер пригласил меня принять в участие в передаче. Джонс находился в Лондоне, а я записывался по телефону из нью-йоркской студии. Только начали разговор, как Сэм говорит:

— Час назад, Руди, рядом со мной сидел Пол Маккартни.

— О, это здорово! — отвечаю.

Как раз незадолго до этого в СССР вышла пластинка Пола «Снова в СССР», она была редкостью на Западе, и многие русские везли диски на продажу. Цена доходила до пятидесяти долларов, о чем я и сообщил Сэму.

— Как интересно! Подожди, я попробую соединить тебя с Полом, сам расскажешь ему об этом.

Минутное ожидание. Щелчок в трубке и… до боли знакомый голос: «Хеллоу!»

Пол Маккартни, «Снова в СССР». 1988

Я рассказал об успехе его пластинки и о том, что ее цена на черном рынке доходит до полусотни баксов. Эта информация буквально привела Маккартни в ярость. Я еще удивился: какая ему разница? Ему что, денег не хватает? Когда он чуть поостыл, я спросил, нет ли у него в планах снова собрать «Битлз».

— С Ринго мы и так, бывает, выступаем. Харрисон занят своими делами, а главное — кем заменить Леннона?

— А про его сына Джулиана вы не думали? — наивно спросил я. Маккартни хмыкнул и повесил трубку.

Вместе с Сэмом Джонсом я записал тогда два часовых эфира, а еще два он отвел для Виктора Слесарева. Долго потом на адрес Би-Би-Си приходили отзывы от слушателей.

Глава VII

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Здравствуй, Ленинград!

С Д. Петровым, соавтором книги «А. Северный. Советский Союз», на Ропшинской, 25, где всё начиналось

С началом перестройки в Штаты стало ездить много гостей из Союза, некоторые часто заходили в «Кисмет». Один из них, кажется, работник миссии ООН, дал мне контакты ленинградского филиала фирмы «Мелодия», которым руководил тогда Андрей Тропилло.

Андрей Владимирович — личность широко известная в среде музыкантов, создатель знаменитого ленинградского рок-клуба, первооткрыватель таких групп, как «Аквариум», «Кино»… В его характере присутствует доля здорового авантюризма. Тропилло не боится рисковать, экспериментировать. Он настоящий подвижник на культурной ниве. Именно такие парни и привносят в искусство всё новое.

К нему на переговоры я и прибыл впервые после долгого отсутствия в Ленинграде. Появилась идея издать пластинку Аркадия Северного. Андрею замысел понравился, и закипела работа. На дворе еще стояла советская власть, потому материал тщательно отбирался, цензурировался. В начале 1989 года виниловая пластинка Северного вышла в СССР. Диск имел сумасшедший успех. Часть тиража я увез в США, другая разошлась в магазинах Союза.

Моя дочь Александра

С 1990 года я стал бывать в Питере регулярно: пытался наладить линию по выпуску компакт-дисков, но увяз в бюрократических формальностях. Возил западные команды для выпуска их пластинок в России. Дел хватало, некоторое время даже снимал офис в Петербурге. Конечно, оказавшись в родном городе, я поспешил увидеть старых друзей. Встретился с Колей Резановым, который тогда пел в ресторане «Виктория», подарил ему два диска «Братьев Жемчужных», выпущенных «Кисметом». Потом мой товарищ устроил «Жемчужным» гастроли в Сыктывкаре.

С уходом виниловых пластинок как носителей я начал переиздавать кое-какие проекты на компакт-дисках совместно с компанией RCD: Северного, Козина, Жемчужных, нью-йоркский концерт Димитриевича… Но развернуться с выпуском большой коллекции Северного я не смог. К тому времени дочь Аркадия Наталья вышла замуж за продюсера и создателя студии «Ночное такси» Александра Фрумина, и всё управление правами на творческое наследие тестя он взял на себя.

Как-то по ленинградскому ТВ я увидел программу «Северный шансон», которую вел неизвестный мне тогда автор-исполнитель Михаил Шелег. Позже в моем офисе раздался звонок, и Шелег попросил о встрече. Миша приехал и долго расспрашивал меня о подробностях биографии Аркадия Северного. Год спустя на прилавке книжного магазина я обнаружил карманного формата издание «Споем, жиган!» На базе моих воспоминаний, а также рассказов Сергея Маклакова и других ребят, хорошо знавших Звездина, Шелег написал книгу. Может быть, в чем-то он был неточен, но его труд стал первым посвященным Королю блатной песни и выдержал несколько переизданий.

Помимо бизнеса я не забывал и о личной жизни. Мой брак с Джоан Питерсон сошел на нет. В конце восьмидесятых вместе с нашим сыном Бенджамином она уехала из Нью-Йорка на север США, а я не смог оставить работу. В 1996 году уже в Питере судьба подарила мне встречу с девушкой Машей, и через два года у нас родилась дочка Александра. Нет для меня сегодня на свете человека дороже, чем Сашенька. Она умница и настоящая красавица, здорово поет, танцует и, надеюсь, многого добьется в жизни.

С Колей Резановым в Питере. 1990

В 1990-х открылся российский филиал моей нью-йоркской фирмы «Кисмет Видео Корпорейшн», который занимался в основном производством информационных видеоматериалов, добываемых трудами «Санкт-Петербурга» — дочерней ленфильмовской организации. Продолжалось это всё до той поры, пока очень ценные видеокадры не оказались стертыми после очередного таможенного «просмотра». Пришлось заплатить неустойку американскому видеожурналу, которая и явилась «жирной точкой» на этой деятельности.

В 2000 году американский «Кисмет» прекратил свое существование и остался лишь на бумаге: изменились условия, конъюнктура рынка и бизнес пришлось свернуть. Последним проектом стал диск талантливого эмигранта Валерия Вьюжного «Салют, Аркаша!», который увидел свет в 1999 году.

Жалею ли я об ушедшей славе «Кисмета»? Конечно! Но раскисать не в моих правилах. Я продолжаю писать песни (сегодня их более двухсот), сценарии для документальных программ; приходят ребята-музыканты, и мы, как раньше, записываемся дома, просто для души. Обо мне за последние годы было сделано несколько фильмов, наверное, всеми главными каналами страны. Один из последних — «Музыка на ребрах» для канала «Культура». Заканчивается монтаж немецкого проекта о феномене «блатных песен» в старой и новой России. Жизнь не стоит на месте. Сегодня я провожу примерно половину времени в Петербурге, а другую — в Нью-Йорке. Слава богу, теперь «от берега до берега» добраться легко.

Слушаю ли я современный шансон? Конечно. Ведь я, по выражению кого-то из журналистов, «обрученный с песней». Мне интересно всё. Я давно дружу с очень талантливым шансонье из Петербурга Валерием Эргардтом, который работает в манере старого блата. Люблю песни московского «поющего поэта» Владимира Шиленского, прежде всего, за поэзию.

С удовольствием слушаю, еще со времен жизни в Нью-Йорке, Лялю Рублёву. Она потрясающая вокалистка, профессионально исполняющая самый разнообразный репертуар на многих языках мира. Песни для Ляли пишет известный музыкант-саксофонист, работавший в лучших джазовых коллективах Советского Союза, Борис Людковский.

Недавно знакомые коллекционеры из Москвы привезли мне диск Сергея Сиделя. Очень достойная работа. Сергей интересно интерпретировал есенинских «Глухарей», подав лирическую вещь в неожиданно темповой манере. Но основной его репертуар — песни, написанные им на стихи Виктора Нахаева.

Виктор Иванович — человек интересной судьбы, которая достойна отдельной книги. Врач с многолетним стажем, человек прошедший войну, он пишет на удивление тонкую, пронзительную лирику, которую с блеском исполняет Сергей Сидель.

«Культурологическим шоком», в лучшем смысле этого выражения, стала для меня столичная певица Мила Третьяк. Когда я услышал в ее исполнении «Васильевский остров» на стихи моего любимого Бродского, буквально потерял дар речи на какое-то время. Мила Третьяк — это удивительный, вибрирующий, а-ля Эдит Пиаф, голос, при этом очень мощный, сильный, продирающий до самого дна души.

В общем, это надо слышать и чувствовать. Мне очень хотелось разделить это удовольствие с вами и несколько композиций в исполнении артистов, о которых я упомянул, были включены на подарочный диск. Надеюсь, наши вкусы совпадут.

О чем мечтаю сегодня? О многом… Хочу открыть телеканал альтернативной музыки, снять серию фильмов, посвященных музыкальному андеграунду, рок-н-роллу, джазу. Недавно закончил сценарий игрового фильма о Владимире Высоцком. Роль шансонье всея Руси, на мой взгляд, идеально сыграл бы сын Высоцкого Никита, но мне никак не удается передать ему сценарий лично. Может, книга поможет…

Мне очень не хочется прощаться с тобой, дорогой читатель, а потому — до новых встреч и… до новых песен!

Искренне ваш, Рудольф Фукс

Санкт-Петербург — Нью-Йорк, 1979–2010 гг.

Создатели книги благодарят:

свои семьи, разбросанные по обе стороны океана, а также:

Л. Шумилину, С. Чигрина, В. Макущенко и весь коллектив «Шансон ТВ», коллектив радио «Шансон», издательство ДЕКОМ, В. Медяника (и коллектив его ресторана «Медяник-клаб»), М. Шуфутинского, В. Шалыгина — лидера группы «Ля минор», А. Даниленко, В. Цетлина, Н. Марковича, О. Смирнова, И. и А. Глебовых, В. Курамжина, В. Шиленского, В. Федорова, Д. Петрова, В. Шмагина, С. Гаврилину, Е. Гиршева, А. Цаплина, В. Окунева, В. и О. Суворовых, А. Фрумина («Студия “Ночное такси”», Санкт-Петербург), В. Древицкого, Е. Гузеева (Хельсинки), А. Тропилло, Ю. Гуназина, Н. Брауна, К. Осипова, Ю. Алмазова, А. Адамова (автора-ведущего ТВ-программы «Русская песня»), И. Шалыгина, В. Климачева, А. Крылова, вдову К. Беляева Наталью, Е. Шуб, Вл. Удачина, В. Золотухина, Н. Бубнова, В. Лиса, Ю. Орлова, Ю. Козловского, Е. Драпкина, В. Ефимова, С. Маклакова, С. Егорова.

Огромная признательность:

журналистам изданий «АиФ Петербург», «Петербургские ведомости», «Челябинская неделя», «Следопыт», «Новое русское слово», «В Новом Свете», «Смена», «Крокодил»,

владельцам и создателям интернет-ресурсов: www.chanson.ru, www.shanson.tv, www.blat.dp.ua, портала «Северная энциклопедия», www.blatata.com, www.shanson.org, www.shanson.info, www.shansonprofi.ru («Музей шансона»), www.emigrants.su, www.koptseva.ru (за прекрасные фото М. Пароходова и статью И. Копцевой «Крутой дорожкой Эдисона»), www.contragallery.com и лично С. Фадееву, незаменимым поисковикам www.yandex.ru, www.google.ru,

главному редактору издательства ДЕКОМ Якову Иосифовичу Гройсману — за надежное партнерство и доброе отношение.

Указатель имен

В указатель не внесены общеизвестные имена, а также некоторые бегло упоминаемые фамилии, сведения о которых проясняются в самом тексте.

Алешковский Юз (настоящее имя — Иосиф Ефимович, р. 1929) — писатель, поэт и бард. Автор песен «Окурочек», «Товарищ Сталин, вы большой ученый» и др. Эмигрировал из СССР в 1979 году, живет в США.

Алон Александр Юльевич (настоящая фамилия — Дубовой, 1953–1985) — поэт и автор-исполнитель. В 1971 году эмигрировал в Израиль.

Анка Пол (р. 1941) — автор-исполнитель и актер ливанского происхождения, звезда эстрадного рок-н-ролла 1950-х годов.

Армстронг Луис (1901–1971) — джазовый трубач, вокалист и руководитель ансамбля.

Ахмеджанов — псевдоним исполнителя городского фольклора 1960–1970-х годов, чьи записи имели широкое распространение среди любителей и коллекционеров.

Баянова Алла Николаевна (настоящая фамилия — Левицкая, р. 1914) — эстрадная певица, исполнительница русских песен и романсов, автор музыки ко многим романсам из своего репертуара. Народная артистка России.

Беляев Константин Николаевич (1934–2009) — легендарный исполнитель жанровой песни, городского фольклора, куплетов и частушек.

Берри Чак (р. 1926) — американский певец, гитарист, автор песен. Один из родоначальников рок-н-ролла.

Бикель Теодор (р. 1924) — музыкант, певец, актер. Родился в Австрии в семье выходцев из России. Проживает в США.

Богословский Руслан Григорьевич (1928–2003) — коллекционер, один из родоначальников подпольной звукозаписи в России. Создатель нелегальной артели звукозаписи «Золотая собака».

Борисов Александр Федорович (1905–1982) — актер театра и кино («Максим Перепелица», «Свой среди чужих, чужой среди своих»), исполнитель романсов, песен и частушек. Народный артист СССР.

Браун Николай Николаевич (р. 1938) — поэт и общественный деятель. Председатель Имперского клуба в Санкт-Петербурге.

Бриннер Вера Борисовна (1912–1967) — актриса и певица, сестра Юла Бриннера.

Бриннер Юл (настоящее имя — Юлий Борисович Бринер, 1920–1985) — американский актер театра и кино российского происхождения.

Бурлак Иван Павлович (настоящая фамилия — Стрельцов, 1893–1964) — певец, солист Большого театра. Выступал как концертный певец.

Быстрицкий Александр Станиславович (р. 1954) — автор-исполнитель песен.

Вайсмюллер Джонни (настоящее имя — Петер Йоханн, 1904–1984) — американский спортсмен-пловец, пятикратный олимпийский чемпион, актер, самый известный исполнитель роли Тарзана.

Вертинский Александр Николаевич (1889–1957) — композитор, поэт, артист эстрады и кино. С 1919 года — в эмиграции, с 1943 года жил в СССР.

Визбор Юрий Иосифович (1934–1984) — киноактер, журналист, писатель, сценарист, поэт, бард, один из основоположников жанра авторской песни, создатель жанра песни-репортажа, автор более 300 песен.

Виноградов Георгий Павлович (1908–1980) — певец, лирический тенор.

Витни Юлия (в девичестве — Запольская, 1919–1965) — певица, в конце 1950-х вышла замуж за американского журналиста и выехала в США, где выпустила несколько пластинок с русскими песнями.

Вишневский Всеволод Витальевич (1900–1951) — писатель, драматург. Автор известной пьесы «Оптимистическая трагедия».

Высоцкий Владимир Семенович (1938–1980) — выдающийся советский поэт, бард, актер, автор нескольких прозаических произведений. Сыграл около тридцати ролей в фильмах (в том числе «Место встречи изменить нельзя», «Маленькие трагедии», «Короткие встречи», «Хозяин тайги», «Вертикаль»). Участник постоянной труппы Театра драмы и комедии на Таганке. Прославился исполнением собственных песен под акустическую гитару.

Высоцкий Никита Владимирович (р. 1964) — актер театра и кино, режиссер. Сын Владимира Высоцкого.

Галич Александр Аркадьевич (настоящая фамилия — Гинзбург, 1918–1977) — русский советский поэт, сценарист, драматург, автор и исполнитель собственных песен. Галич — литературный псевдоним, составленный из букв его фамилии, имени и отчества. В 1974 году Галич был вынужден эмигрировать во Францию.

Георгиевская Маруся (настоящее имя Мария Самуиловна Глушанок, 1900–1968) — русская эмигрантская певица, проживала в США.

Гулько Михаил Александрович — певец в жанре русского шансона. В 1980 году эмигрировал в США.

Гузеев Евгений (р. 1955) — автор и исполнитель городского романса. Живет в Хельсинки.

Гущинский Василий Васильевич (1893–1940) — куплетист, клоун-эксцентрик, исполнитель фельетонов.

Димитриевич Алексей Иванович (1913–1986) — известный цыганский артист и музыкант. Эмигрировал с родителями из России в конце Гражданской войны. Выступал во множестве стран на разных континентах. Последние годы провел во Франции.

Димитриевич Валентина Ивановна (1905–1983) — цыганская певица, сестра Алеши Димитриевича, некоторое время выступала вместе с ним. В эмиграции вышла замуж за певца Владимира Полякова, с ним записала пластинку.

Долина Елизавета Андреевна (1912–2001) — русская эмигрантская певица.

Дольский Александр Александрович (р. 1938) — поэт, гитарист, автор-исполнитель.

Елица — певица русского происхождения. Проживала в США, в 1960–1970-е годы выпустила два диска с песнями и романсами.

Ерусланов Станислав Яковлевич (1934–2003) — известный одесский коллекционер, организатор записей исполнителей шансона.

Заходник Леонид Давыдович (1912–1988) — оперный певец, солист Рижской и Саратовской оперы.

Зелкин Александр (р. 1938) — исполнитель русского и цыганского музыкального фольклора.

Звездинский Михаил Михайлович (настоящая фамилия — Дейнекин, р. 1945) — автор и исполнитель русского шансона.

Качан Владимир Андреевич (р. 1947) — актер, музыкант, писатель. Народный артист России.

Клименко Виктор (р. 1942) — исполнитель русских песен и романсов, артист театра и кино, телеведущий. С 1982 года оставил эстрадную карьеру и стал исполнителем духовных песен. Живет в Финляндии.

Ким Юлий Черсанович (р. 1936) — поэт, композитор, драматург, сценарист, бард.

Клячкин Евгений Исаакович (1934–1994) — поэт, бард, эстрадный артист.

Кремер Изабелла Яковлевна (1887–1956) — певица, артистка оперы и оперетты. В 1919 году эмигрировала из России.

Кутин Александр — эмигрант первой волны. Жил в США, где в 1930–1970-е годы был широко известен как балалаечник-виртуоз.

Лебединская Татьяна Марковна — поэт и композитор. В 1978 году эмигрировала в США.

Лебзак Ольга Яковлевна (1914–1983) — актриса театра и кино («Простые люди», «Миссия в Кабуле»).

Лемарк Франсис (настоящее имя Натан Корб, 1917–2002) — французский композитор и исполнитель.

Леннон Джон (1940–1980) — британский рок-музыкант, певец, поэт, композитор, художник, писатель. Основатель и участник группы «Битлз».

Лещенко Вера Георгиевна (1923–2009) — эстрадная певица («Мама», «Синий платочек» и др.). Жена певца Петра Лещенко.

Лещенко Петр Константинович (1989–1954) — эстрадный певец, исполнитель песен «Скажите, почему?», «Татьяна», «Чубчик» и др.

Литл Ричард (настоящее имя — Ричард Уэйн Пенниман, р. 1932) — американский певец, пианист и композитор. Стоял у истоков рок-н-ролла.

Лобановский Александр Николаевич (р. 1935) — профессиональный бард, режиссер массовых праздников и эстрады. Более двадцати лет его имя находилось в «черных списках» деятелей культуры, о которых не должны были упоминать средства массовой информации.

Маклаков Сергей Иванович (р. 1929) — энтузиаст подпольной звукозаписи, начиная с 1975 года организовывал домашние записи А. Северного и «Братьев Жемчужных», позднее — А. Розенбаума, В. Крестовского и др.

Маккартни Джеймс Пол (р. 1942) — британский рок-музыкант, певец, композитор, мультиинструменталист и продюсер, один из основателей группы «Битлз», многократный лауреат премии «Грэмми».

Миллер Олтон Гленн (1904–1944) — американский тромбонист, аранжировщик, руководитель одного из лучших свинговых оркестров.

Могилевский Анатолий Исаакович (р. 1943) — автор-исполнитель в жанре шансона.

Морфесси Юрий Спиридонович (1882–1957) — эстрадный певец. С 1920 года — в эмиграции.

Набатов Илья Семенович (настоящая фамилия — Туровский, 1896–1977) — эстрадный артист, автор и исполнитель куплетов и фельетонов.

Неплюев Владимир (1890–1940) — видный представитель эстрады русского зарубежья 1930–1950-х годов. Проживал в Латвии, был участником знаменитого рижского квартета Гривского.

Нечаев Вениамин Петрович (настоящее имя — Венедикт, 1915–1987) — конферансье, артист-инструменталист, исполнитель куплетов.

Никитин Иван Саввич (1824–1861) — русский поэт, прозаик.

Никольский Серж (настоящее имя — Всеволод Петрович Степанов, 1937–2001) — исполнитель старинных русских и цыганских романсов, эстрадных песен, городского и лагерного фольклора. Записывался на подпольной студии «Золотая собака», где получил свой творческий псевдоним.

Озеров Николай Николаевич (1922–1997) — теннисист, актер, спортивный комментатор.

Окуджава Булат Шалвович (1924–1997) — поэт, композитор, прозаик и сценарист. Автор около 200 авторских и эстрадных песен, написанных на собственные стихи, один из наиболее ярких представителей жанра авторской песни в 1950–1980-е годы.

Ордановский Георгий Владимирович (1953–1984?) — рок-музыкант, участник группы «Россияне».

Павлова Зина — певица, работала в русских ресторанах Франции, Бельгии, Германии. В 1960–1970-е годы выпустила несколько пластинок на Западе с русскими песнями.

Панина Варвара Васильевна (1872–1911) — звезда дореволюционной России, выдающаяся исполнительница цыганских романсов «Хризантемы», «Белая акация», «Очи черные» и др.

Палей Павел — публицист, узник ГУЛАГа. В конце 1970-х годов эмигрировал в США. В августе 1980 года опубликовал в Нью-Йорке «Повесть о Владимире Высоцком».

Пантелеев Ленька (настоящее имя — Леонид Иванович Пантёлкин, 1902–1923) — знаменитый петроградский налетчик.

Полчанинов Ростислав Владимирович (р. 1919) — юрист, видный общественный деятель русского зарубежья.

Побер Мия — эстрадная певица. Жена пианиста Жоржа Ипсиланти.

Поляков Владимир Георгиевич (1887–1985) — цыганский музыкант, певец и гитарист из легендарного клана Поляковых. Эмигрировал из России в 1915 году.

Пресли Элвис Аарон (1935–1977) — американский певец и актер, один из самых коммерчески успешных исполнителей популярной музыки XX века. Находится на третьем месте среди величайших исполнителей всех времен и народов (после группы «Битлз» и Боба Дилана) по версии журнала Rolling Stone. В США у Пресли вышли 150 альбомов, которые достигли золотого, платинового или мультиплатинового статуса.

Пуаре Мария Яковлевна (1863–1933) — актриса, автор нескольких романсов, самый знаменитый из которых — «Я ехала домой».

Пустыльников Александр — талантливый балалаечник и музыкант-инструменталист. В молодости покинул Россию, находясь в эмиграции, основал свой инструментальный оркестр, с которым много работал и записывался в студии вместе с другими известными исполнителями русского фольклора.

Раменский Владимир Николаевич (1935–1981) — ленинградский самодеятельный поэт, автор стихов и текстов песен.

Резанов Николай Серафимович (1949–2006) — профессиональный джазовый музыкант, исполнитель песен, композитор, аранжировщик, импровизатор, один из основателей рок-группы «Лесные братья», создатель и художественный руководитель петербургского ансамбля «Братья Жемчужные», участник джаз-оркестра «Невская восьмерка», радиоведущий.

Рознер Эдди Игнатьевич (настоящее имя — Адольф, 1910–1976) — джазовый трубач, скрипач, дирижер, композитор и аранжировщик.

Сава Маруся (настоящее имя — Мария Ивановна Савицкая, 1910–2004) — исполнительница русских народных песен и цыганских романсов.

Светлановы, братья — талантливые музыканты, русские эмигранты первой волны. Находясь в эмиграции, выступали в известном «Русском хоре», записали несколько дисков с традиционными песнями.

Седых Андрей (настоящее имя — Яков Моисеевич Цвибак, 1902–1994) — писатель, журналист и редактор.

Синатра Фрэнсис Альберт (1915–1998) — американский актер, певец и шоумен. Песни в его исполнении вошли в классику эстрады и стиля свинг, стали наиболее яркими образцами эстрадно-джазовой манеры пения крунинг. За 50 лет активной творческой деятельности записал около 100 неизменно популярных дисков-синглов.

Сичкин Борис Михайлович (1922–2002) — киноактер, танцор, мастер разговорного жанра, композитор. Эмигрировал в США в 1979 году.

Скоморовский Яков Борисович (1889–1955) — ленинградский джазмен, трубач, дирижер, педагог.

Слесарев Виктор (настоящая фамилия — Чинов) — автор и исполнитель русского шансона. Родился в Волгограде, долгое время жил в Риге. Эмигрировал в США в середине 1970-х, где записал более 20 альбомов с жанровыми песнями.

Сокольский Константин Тарасович (настоящая фамилия — Кудрявцев, 1904–1991) — эстрадный певец.

Старр Ринго (настоящее имя — Ричард Старки, р. 1940) — популярный британский музыкант, автор песен, актер. Барабанщик группы «Битлз».

Тайгин Борис Иванович (настоящая фамилия — Павлинов, 1928–2008) — поэт, издатель, коллекционер.

Токарев Вилли (полное имя — Вилен Иванович Токарев, р. 1934) — певец и автор-исполнитель в жанре шансона.

Тропилло Андрей Владимирович (р. 1951) — музыкальный продюсер и издатель.

Трояновский Борис Сергеевич (1883–1951) — исполнитель-виртуоз на балалайке, композитор.

Туриянский Владимир Львович (р. 1935) — поэт, композитор, бард.

Урбанский Евгений Яковлевич (1932–1965) — актер театра и кино («Чистое небо», «Коммунист», «Неотправленное письмо»).

Успенская Любовь Залмановна (р. 1954) — исполнительница городского романса.

Шамина Соня (настоящее имя Софья Захаровна Зиссерман, 1896–1996) — певица. В конце 1920-х оказалась в эмиграции в США, где приобрела широкую известность как исполнительница цыганских романсов.

Шария Нугзар (р. 1933) — актер и режиссер, друг С. Параджанова. В 1972 году эмигрировал в США. Работал в театре и на телевидении, в том числе совместно с Ю. Бриннером. В 2006 году вернулся в Грузию.

Шевченко Евгения Павловна (1927–2009) — эмигрантская исполнительница русских песен и романсов. Проживала в США.

Шелег Михаил (р. 1955) — поэт, писатель, музыкант, автор-исполнитель русского шансона.

Шемякин Михаил Михайлович (р. 1943) — знаменитый художник и скульптор. В 1971 году выслан из СССР. В настоящее время живет в Париже, периодически работает в Санкт-Петербурге.

Шершер Зиновий (р. 1947) — композитор, исполнитель, продюсер и художник. Эмигрировал в США в 1980 году.

Шульман Виктор (р. 1946) — музыкант, певец, импресарио. В начале 1970-х эмигрировал в США. Организатор первых гастролей В. Высоцкого в Штатах.

Шуфутинский Михаил Захарович (р. 1948) — исполнитель в жанре шансон. В 1981 году эмигрировал в США.

Утесов Леонид Осипович (1895–1982) — артист эстрады, певец и киноактер, руководитель оркестра, первым из артистов эстрады был удостоен звания народного артиста СССР (1965).

Филимонов Юрий Сергеевич (1934–2001) — артист эстрады и кино, пародист, режиссер. Создатель жанра литературно-музыкальной пародии.

Фрумин Александр Викторович (р. 1966) — продюсер, коллекционер, основатель студии «Ночное такси».

Харрисон Джордж (1943–2001) — рок-музыкант, певец, композитор, писатель, продюсер и ситарист. Гитарист группы «Битлз».

Хейли Билл (1925–1981) — один из первых американских музыкантов и певцов в стиле рок-н-ролл, исполнитель хита Rock Around the Clock.

Эллингтон Эдвард «Дюк» Кеннеди (1899–1974) — джазмен, пианист, аранжировщик, композитор, руководитель оркестра.

Янчевецкая Ольга Петровна (1890–1978) — эмигрантка первой волны, исполнительница русских песен и романсов. Проживала в Югославии.

CD

Рудольф Фукс

Песни на «РЕБРАХ»: ВЫСОЦКИЙ, СЕВЕРНЫЙ, ПРЕСЛИ и другие

01. Аркадий Северный «Вы хочете песен» (муз. и сл. Р. Фукса) 2.36

©&® А. Фрумин

02. Михаил Шуфутинский «Сингарелла» (муз. народная, сл. Р. Фукса и М. Шуфутинского) 5.23

©&© — М. Шуфутинский

03. Слава Медяник «Хиляем как-то с Левою» (муз. и сл. Р. Фукса) 4.03

©&® В. Медяник

04. Николай Резанов и Братья Жемчужные «Скокарь» (муз. и сл. Р. Фукса) 2.52

©&® А. Фрумин

05. Петр Худяков «В Одессе раз в кино» (муз. и сл. Р. Фукса) 3.48

©&® П. Худяков. Р. Фукс

06. Константин Беляев «Вернулся-таки я в Одессу» (муз. и сл. Р. Фукса) 6.25

©&® К. Беляев. наследники; Р. Фукс

07. Владимир Сорокин «Бутылка вина» (муз. и сл. Р. Фукса) 6.04

©&® С. Чигрин

08. Гриша Димант «Тетя Хая» (муз. народная, сл. Р. Фукса) 4.43

©&® Г. Димант, наследники; Р. Фукс

09. Евгений Драпкин «Ларедана» (муз. и сл. Р. Фукса) 4.19

©&® Е. Драпкин, Р. Фукс

10. Рудольф Фукс «Морской гавот» (муз. и сл. Р. Фукса) 2.57

©&® Р. Фукс

11. Аркадий Северный «В Одессе я родился» (муз. и сл. Р. Фукса) 3.04

©&® А. Фрумин

12. Виктор Слесарев «Костя Бык» (муз. и сл. Р. Фукса) 3.23

©&® Р. Фукс

13. Валерий Вьюжный «Оттягиваясь блюзом» (муз. и сл. Р. Фукса) 4.38

©&® Р. Фукс

14. Ля-Минор «Я родился на границе» (муз. и сл. Р. Фукса) 4.01

©&® С. Чигрин

15. Валерий фон Эргардт «Мне этот голос» (муз. и сл. В. Эргардта) 3.11

©&® В. Эргардт

16. Евгений Гузеев «Володя-Дракула» (муз. и сл. Е. Гузеева) 2.44

©&® Е. Гузеев

17. Ляля Рублёва «Бокальчики» (муз. Б. Людковского, сл. Я. Гальперина) 3.53

©&® Б. Людковский

18. Сергей Сидель «Болит душа» (муз. С. Сиделя, сл. В. Нахаева) 4.02

©&® С. Сидель, В. Нахаев

19. Владимир Шиленский «Кадиллак цвета кокаина» (муз. и сл. В. Шиленского) 3.52

©&® В. Шиленский

20. Мила Третьяк и гр. Ш.А.Л.А «Васильевский остров» (муз. А. Петренко, сл. И. Бродского) 3.15

©&® А. Петренко, М. Третьякова; И. Бродский, наследники

Общее время звучания: 79 минут 52 секунды

Благодарим коллекционера Олега Смирнова (Москва) за предоставленные фонограммы и помощь в работе над диском

Иллюстрации

Дома, среди любимой коллекции. Санкт-Петербург, 2000-е

Расслабляюсь на Гавайях… 1980-е

В офисе «Кисмета». Подписываю дизайн пластинки В. Высоцкого «Еще не вечер». Нью-Йорк, начало 1980-х

Эта разрисованная гитара (в центре) когда-то принадлежала Аркадию Северному. Фото М. Пароходова

Первая официальная пластинка Аркадия Северного, выпущенная в СССР в 1989 году

Обложки дисков В. Высоцкого, выпущенные «Кисметом»

С другом Ронни. Нью-Йорк. 1984

С клубом русских бардов в Нью-Йорке. Крайний слева — Зиновий Шершер, за ним — Татьяна Лебединская, сотрудники фирмы «Кисмет». Я — второй справа

В монтажной «Кисмета». Нью-Йорк, зима 1985

Автограф Андрея Макаревича своему первому издателю Р. Фуксу

Со старинным другом поэтом Николаем Брауном

С сыном Беней на праздновании Нового года в Нью-Йорке на Таймс-сквер, 2000

Часы от Элвиса Пресли. Фото М. Пароходова

В цилиндре Вертинского

Старшая дочь Виктория

С друзьями и Михаилом Шелегом (второй справа). Санкт-Петербург, 1990-е

Шансонье Валерий фон Эргардт (слева) с коллекционером жанровой песни Владимиром Суворовым, оказавшим огромную помощь в работе над этой книгой. Санкт-Петербург, 2000-е

Таким я, Максим Кравчинский, впервые увидел легендарного Фукса…

…и пока благоговейно разглядывал обитель коллекционера, Рудик предложил выпить за встречу. Крайний слева — спортивный журналист из Санкт-Петербурга Кирилл Осипов

Примечания

1

Подробнее о драматической судьбе актрисы см. книгу Е. и В. Уколовых «Графиня Маруся». М., 2002. (Здесь и далее прим, сост.)

2

Уанстеп (англ. onestep — один шаг) танец, исполняющийся в быстром темпе. В 1920-е гг. был популярен в Европе.

3

Скорее всего, если такая пластинка и была записана, то не самим Утесовым, а неизвестным пародистом. Популярность Леонида Осиповича была так велика, а голос столь характерен, что он частенько становился объектом подобных атак. Широко известна история, случившаяся с артистом в конце 1960-х годов и доставившая ему немало неприятностей. Некто Б. Рахлин из Ленинграда записал под собственный аккомпанемент ленту блатных и одесских песен, практически стопроцентно сымитировав голос Утесова. Хулиганская пленка мигом распространилась по стране, причинив народному артисту серьезную головную боль. Он даже обращался в «органы» с целью вычислить источник несчастья, но тщетно. Этот случай описан самим Л. Утесовым в книге мемуаров.

4

Бригадмил (бригада содействия милиции) — народная дружина.

5

Материал, аналогичный тому, из которого изготавливались фирменные грампластинки.

6

Б. Тайгин, журнал «Пчела», № 20, 1999 г. Десять лет спустя Б. Павлинов (Тайгин) скончался в Петербурге вскоре после съемок фильма «Музыка на “ребрах”» для канала НТВ.

7

Децилит — полимер, схожий по свойствам с битумом, но обладающий меньшей вязкостью.

8

Руслан Богословский умер в 2003 году.

9

От англ. inch — дюйм.

10

Выдержки из статьи Г. Бальдыш («Смена», 24 июня, 1960 г.). Авторская орфография сохранена.

11

Во второй половине 1960-х Аркадий Звездин окончил Лесотехническую академию и попал по распределению в контору под названием «Экспортлес». В 1968 году его в звании лейтенанта запаса призвали в армию. Служил Звездин в вертолетном полку неподалеку от Ленинграда, что впоследствии давало ему повод утверждать, что он принимал участие в боевых действиях во Вьетнаме в качестве… стрелка-радиста!

12

«Сайгон» — неофициальное название легендарного кафе в Ленинграде (Невский просп., 49) при ресторане «Москва», место обитания героев андеграунда, творческой интеллигенции. Его постоянно посещали И. Бродский, С. Довлатов, И. Смоктуновский, Б. Гребенщиков, В. Цой, К. Кинчев, Ю. Шевчук, М. Шемякин и многие другие. Закрыт в марте 1989 года.

13

Виктор Клименко не смог вспомнить этот случай, но сказал, что в 70-е на финском радио тема советской подпольной песни была очень популярна и его самого неоднократно приглашали на подобные программы.

14

Коллекционер, организатор записей А. Северного.

15

Стас Ерусланов (1934–2003) — известный одесский коллекционер, организатор записей исполнителей шансона.

16

Известный киевский коллекционер.

17

Из интервью Константину Бельфору для сайта «Северная энциклопедия», 9 апреля 2010 года.

18

Если Аркадий Северный незадолго до смерти приехал в Ленинград с «очередного “ночника”», то «ночник» этот был организован не М. Звездинским. 8 марта 1980 года во время проведения закрытой вечеринки в ресторане «Азов» в Москве Звездинский был арестован и осужден на длительный срок. Подробнее см. книгу «Песни, запрещенные в СССР» (М. Кравчинский, ДЕКОМ, 2008, глава «“Ночники” для советской элиты»). Обстоятельства смерти А. Северного противоречивы, узнать о разных версиях его кончины можно из книги И. Ефимова и Д. Петрова «Аркадий Северный. Советский Союз», а также из документального фильма О. Лурье «Человек, которого не было».

19

«Новое русское слово», апрель, 1980 г. Фрагмент статьи.

20

«Новое русское слово», август, 1980 год. Фрагмент статьи.

21

До сих пор многие считают, что данная песня, а также ряд других произведений принадлежат М. Звездинскому. Однако еще в 1990 году по инициативе М. Шуфутинского и А. Бойко, представителя студии «Ленфильм», А. Лобановский обратился в ВААП с просьбой судебного подтверждения его авторства песен «Баллада о свечах», «Сенокос», «Очарована, околдована» (на стихи Н. Заболоцкого), «Уронила руки в море», «Шел я в ночь», «Проститутка Буреломова», присвоенного Звездинским. Суд встал на сторону Лобановского.

22

В Бухаресте, а не в Одессе действительно был ресторан, принадлежавший Петру Лещенко.

Владельцем граммофонного завода артист никогда не был. Подробнее о судьбе певца см. книгу воспоминаний его вдовы «Скажите, почему?!» (ДЕКОМ, 2009).

23

О жизни и творчестве композитора подробнее — в книге А. Гиммерверта «Оскар Строк — король и подданный» (ДЕКОМ, 2006).

24

Жизнь Михаила Крыжановского оборвалась трагически: он сгорел заживо в собственном доме вместе с остатками своей бесценной фонотеки в начале 90-х годов прошлого века.

25

Газета на русском языке. Издается в Нью-Йорке с 1910 года.

26

Духан — небольшой ресторан.

27

Группа прекратила существование в 1970 году.

28

Евсей Агрон по кличке Агроном славился своей жестокостью. Как написал в книге «Красная мафия» американский журналист Роберт Фридман, «однажды Агрон до смерти забил своего оппонента стрекалом для скота».

29

Самое известное прозвище Нью-Йорка.

30

От англ. master tape — запись, подготовленная к тиражированию.

31

Еженедельная газета на русском языке. Выходит в Лос-Анджелесе с 1980 года.

32

Воспоминания Е. Гузеева, написанные им специально для этой книги.

33

Строчка из песни Вилли Токарева.

Content

Рудольф Фукс
Песни на «ребрах»: Высоцкий, Северный, Пресли и другие

Предисловие составителя

Глава I «У МЕНЯ ЕСТЬ ТОЖЕ ПАТЕФОНЧИК…»

Правнук кантониста

Тайна валдайского эшелона

Забытая тетрадь

Пластинки-«заики»

Музыка на «ребрах»

Канадский кок

Глава II НАЧАЛО СЛАВНЫХ ДЕЛ

Студент «Корабелки»

Чудо-машины

Знакомство с рок-энд-роллом

«Клуб веселых джентльменов»

Лично Руди, от Элвиса

«Знаменитость»

С топором на Сталина

Глава III ПРОЕКТ «АРКАДИЙ СЕВЕРНЫЙ»

Самородок

Дебют

Мой друг Аркадий Северный

Выборгская крепость

Блатняк для Госконцерта

Блатные давай!

Часы от Элвиса

«Северный» рок

Из рук вон плохая весть

Глава IV ВСТРЕЧИ С ВЫСОЦКИМ

«Рецидивист»

«Приехал! Идет!»

Первая встреча

«Был шторм…»

Глава V БАРДЫ-МЕНЕСТРЕЛИ

Единственный профессионал

В гостях у Константина Сокольского

Галич прощается с Ленинградом

Глава VI ЭМИГРАЦИЯ

Машинка

«Новое Русское Слово»

Добрый ангел

«Кисмет» значит «судьба»

Из истории русской грамзаписи в США

Удачный старт

Коллекционер Миша Аллен

Первый релиз

«Последний концерт» Вадима Козина

Рисунок Джона Леннона

Песни по кругу

Старый добрый Йозель

Русский вечер в Линкольн-центре

Балалайка-зараза

Друзья и конкуренты

«Трамвайный вальс»

Алеша Дмитриевич

«Я был у Шемякина Миши…»

Разговор с Полом Маккартни

Глава VII ВОЗВРАЩЕНИЕ

Здравствуй, Ленинград!

Указатель имен

CD

Иллюстрации

Примечания