Настырный

СПОР

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Схватили меня ночью. Связали, швырнули, как барана, в телегу, помчали на запад. Их было человек пятнадцать, все на добрых конях — о побеге нечего было и думать.

Под утро приехали в какую-то деревню. Меня бросили в овечий загон. Не били, словно надоело им все это до черта. Наверное, решили, что успеется, все равно никуда не денусь.

Меня измолотило в тряской телеге, мучительно саднило ободранное плечо, ныли заломленные за спину, перетянутые веревками руки. И все-таки я заснул. Заснул сразу, как только прикоснулся к земле.

Когда я открыл глаза, солнце уже припекало. Нестерпимо болели руки. Сухой, словно выдубленная шкура, язык распух и не помещался во рту. Я кое-как изловчился, встал на колени. Огляделся — никого. И понял вдруг, что смерть моя рядом. Смерть! А мне только двадцать лет.

Мать говорила, что я родился в то памятное лето, когда налетел «черный ветер» и мы остались без кибитки. А через пять лет случилось другое несчастье — в Мургабе утонул мой отец. Пошел за камышом и не вернулся. Мать до сих пор не верит, что он погиб. Пятнадцать лет прошло, а она все ждет.

Господи, хоть бы глоточек воды! Ага, кто-то открывает ворота. Может, воду несут?

В загон вошел рослый, плечистый человек. За поясом наган, в руке плеть. Нет, этот не поить меня пришел… Господи, если ты и правда есть на небе, дай мне силы ни о чем не просить его!

Человек подошел ближе. В нос ударил запах хорошо выделанной кожи — сапоги на нем были новые. Я судорожно глотнул и, подняв голову, взглянул ему в лицо. Совсем молодой парень, не старше меня, а то и помоложе будет — только-только усы пробились.

Парень подошел ко мне и остановился, широко расставив ноги, уперев руки в бока. И вдруг захохотал, сотрясаясь всем телом. Чего его разбирает?! Но странное дело — хохочет, а глаза грустные…

Вдруг смех прекратился.

— А ну, подымайся! — Голос у парня был тонкий, почти мальчишеский. — Ах, мы не можем встать, у нас ножки связаны. Ничего, мы сейчас перережем веревочку. Вставай!

Ноги не слушались меня, затекли и были, как деревянные. Я еле-еле поднялся.

— Ну, а почему невеселый? — Парень ткнул меня в живот плеткой. — Слышал, как я веселился? И ты хохочи!

— Воды дай! — прохрипел я.

— Ах, воды! Водички захотел?! Змеиный яд пей, сука!

Я успел увернуться, удар пришелся в грудь.

Парень хохотал, держась за живот и гримасничая. И вдруг замолк, разом выдохнув из себя весь воздух, сжал кулаки и так закусил губу, что на коже под самой губой остались синеватые ямочки.

И опять ударил меня — в живот. Я корчился, хватая ртом воздух. Повалился на землю лицом в грязь, в навоз. Молчал. Сжал зубы и молчал. А он все бил, все пинал меня, хрипя какие-то ругательства. Потом то ли устал, то ли ему сапог стало жалко, но он наконец отошел к бросил глухо:

— Вставай!

Я собрал все силы и снова встал на колени. Даже не застонал. Парень вытер с лица пот, пригнулся, заглянул мне в глаза.

— Ну, избил я тебя, а что проку? И убью, не будет мне покоя!

— А зачем тебе меня убивать?

— Зачем?

На парня будто кипяток плеснули. Он сграбастал меня, потряс и с ненавистью швырнул на землю.

— Затем, что ты брата моего убил! Безоружного! Невинного!

Из его груди вдруг вырвались какие-то хриплые, лающие звуки. Не хотел показывать слабость передо мной, врагом, но горе оказалось сильнее.

— Не я убийца, парень!..

— Все вы убийцы! Все красные бандиты — убийцы!

— Неправда! Тебя обманули!

— Заткнись! — Он махнул рукой и отошел. Присел на выступ стены и, уже не сдерживаясь, горько, по-детски заплакал.

Я на коленях подполз к нему.

— Послушай!.. Это вранье!.. Никто из наших не поднимет руку на безоружного!

Он исподлобья взглянул на меня. Ресницы его были мокры от слез…

— Как тебя зовут, а? — спросил я.

— Сапар.

— А меня Мердан. Братишку моего тоже Сапаром звали… Трех лет помер…

— Ну и что? — Сапар тяжело вздохнул. — Трех или двадцати трех!.. Мало ли молодых помирает! К утру и тебя не будет!

— К утру? А чего ж откладывать? — Я заставил себя усмехнуться.

— Брось притворяться!.. Человеку каждый вздох дорог!

— Это конечно…

Сапар сидел, опустив голову, уставившись в землю. Кажется, только сейчас дошло до него, что ему предстоит совершить. Я поглядел вокруг. Вроде никого на видно…

— Сапар! — вполголоса сказал я.

Он поднял голову.

— Тебя обманули! Поверь мне, Сапар!

Он глубоко вздохнул и отвернулся.

— Когда его убили?

— Третий день сегодня…

— Ну вот! А наш отряд уж неделя как за станцию ушел!

— А чего ж ты замешкался?

— Так я!.. Я нарочно отстал! Мать хотел повидать. Мать у меня в деревне!

Он покачал головой.

— Голову ты мне морочишь! Ну ладно, пускай не ты убил. Другой какой-нибудь из ваших бандитов! Вы же неверным служите — они вас учат в братьев стрелять. Весь мир перебаламутили, нечестивцы!

Я усмехнулся.

— Эх, парень, сдается мне… не твои эти слова… С чужого голоса поешь!..

Сапар пристально взглянул на меня: вот, мол, человек — ему бы пощады просить, а он учить вздумал!.

— Мы не воюем против бедняков, наши враги — баи. Ты что — байский сын?

Он покрутил головой.

— Может, твой брат против красных дрался?

— Нет.

— Чего же им тогда его убивать? Ты подумай! Сам подумай — не повторяй байские россказни! Сердце свое спроси.

— Да не прикидывайся ты святым!

— Послушай, Сапар. Вот стояли неподалеку красные — нападали они на деревню, грабили народ? Ну скажи — здесь никого, кроме нас, — скажи — грабили?! Говорили твоему брату: убьем, если с нами не пойдешь?

— Нет.

— Может, подати тяжелые накладывали? Грозили, что убьют, если не выплатишь?

— Нет.

— А если нет, если не было этого, зачем же им брата твоего убивать? Все это баи делают, это они невинных людей губят! Вот и пораскинь мозгами, кто в твоей беде повинен. Мы с тобой бедняки, Сапар. Если уж мы друг друга не поймем!.. Только не думай, что уговариваю тебя, что я смерти боюсь!

— Не бреши — смерти каждый боится! Сладка человеку жизнь. Даже такая, как наша…

— А знаешь, что мой друг говорил: «Смерти страшиться, жизни не узнать!» Помирать, конечно, неохота. Так ведь и ты не заговоренный, хоть и собрался меня убивать.

— Убивать!.. — Сапар горько усмехнулся. — Что я, по своей воле? Мать послала. Если, говорит, кровь Ягмура не будет отомщена, я и в могиле покоя не найду. Третий день плачет… А тут Осман-бай пришел, красные, говорит, брата твоего застрелили! И убийцу, говорит, мы поймали… Вот мать и велела мне идти. Сказала, сама; потом придет на труп взглянуть… А я, веришь, три дня как с ними, а хоть бы оцарапал кого… Иду сюда, а ноги, как ватные… Вдруг, думаю, убью невиновного? Сказал, чтоб анаши дали. После нее все нипочем стало, кого хочешь прикончу… А вот сейчас, как стал в себя приходить…

Он покрутил головой и замер, прижавшись лбом к своему колену.

— На брата твоего им плевать, они к крови тебя приучают!

Сапар не ответил. Потом спросил, пристально глядя мне в лицо:

— Слушай! Только скажи по совести, правду скажи, не бойся. Вот если придут ваши, узнают, что я тебя прикончил, — что мне будет?

— Расстреляют.

Он вытаращил глаза.

— Расстреляют?!

— Конечно. Осман-баю красные не поверят.

— Да… — Он откусил кусочек соломинки, которую держал в руках, сплюнул с ожесточением. Я видел, что парень колеблется.

— Уходи ты от них, Сапар! Пойдешь за Осман-баем, тоже невинных губить станешь. А наши — если найдут убийцу — отомстят за твоего брата! Я не хвастаюсь, Сапар! Если повезет мне, если в живых останусь — я этого добьюсь!

Он молча присел на выступ стены.

— А думаешь, придут сюда ваши?

— Придут. Обязательно придут. Ведь наши теперь везде. До самой Кушки! Видел бы ты, сколько наших в Ташкенте!.. А в Москве! Знаешь, какая у нас сила!

Сапар молча смотрел на меня: верил он или нет, но слова мои поразили его, — это было видно.

— Чего ты так смотришь — не веришь?

Сапар не ответил. Тяжело вздохнул и сказал:

— И когда только кончится эта проклятая война?

— Когда мы победим! Вот запомни, крепко запомни мое слово. Придет время, кончится война, хорошая жизнь наступит, и ты скажешь: «А ведь Мердан говорил мне, что так будет! Тогда в овечьем загоне говорил!»

Сапар с тоской взглянул на меня.

— А если я сейчас возьму и уйду? Не буду тебя убивать?

— Другой убьет. У Осман-бая людей хватает.

— А если я попрошу, чтоб отпустили тебя? Скажу, что не виноват ты?

— Посмеются над тобой, и все. Дураком назовут. Им ведь разницы нет: убивал, не убивал я твоего брата. Им нужно, чтоб ты меня убил!

Сапар мучился, сомнение закралось в его душу.

— Умру я или жить буду, а все выйдет, как я говорю. Красные отомстят за твоего брата. Уходи от Осман-бая, Сапар! Уходи, пока еще не поздно!

Не глядя мне в глаза, Сапар выпрямился, расправил плечи.

— А пока дал бы ты мне воды!..

Парень посмотрел на меня так, словно я сказал что-то совсем несуразное, потом прищурился и взглянул на стоявшее в зените солнце.

— Надо же… Как ножом по глазам!..

Опустил голову, помолчал, подумал…

— Пойду гляну, что там…

Вернулся он с кувшином. Воровато оглянувшись, он быстро сунул кувшин к моему рту.

— Пей! Только быстрее!

Забыв обо всем на свете, я припал к холодной воде.

— Смотри, задохнешься!..

— Не задохнусь… — я с трудом перевел дух. — Наклони малость, не достать!..

Сапар наклонил кувшин, вода потекла по моему подбородку.

— Не проливай! Держи крепче!

Я выпил все до последней капли. Отдышался и лег на землю.

— Спасибо тебе, Сапар!..

Он ничего не ответил, только взглянул на меня и отвернулся, подавив вздох. Я сделал вид, что не замечаю его сочувствия. Повернулся на спину, стал глядеть на небо. Сейчас, когда меня уже не мучила жажда, все вокруг было другим, ярким и свежим… Даже кони, стоявшие по ту сторону глиняной стены, стали вдруг громко отфыркиваться, словно, истомленные зноем, тоже напились студеной воды. В чистом, прозрачном небе кругами ходил коршун. Видя его, собаки заливались сумасшедшим лаем, а ему что, все равно не достанут. Словно подразнивая, кружила птица над жалкими обитателями земли, которым не дано познать простора безмятежной прозрачной высоты…

Вот бы взлететь в небо! Хоть на секундочку, на мгновенье!.. Окинуть взором землю, увидеть друзей, мать!.. Попрощаться… Нет, с матерью я не стал бы прощаться. Я бы весело окликнул свою старушку: «Смотри, мама! Смотри, куда я забрался! Здесь меня никакая пуля не достанет!..»

— Вы когда решили кончать со мной?

— Торопишься? — Сапар усмехнулся.

— А чего ж тянуть, раз дело решенное?.. Развязал бы мне руки, а…

Сапар со вздохом поднялся.

— Развяжу, только дурить не вздумай! Все равно не уйти! Всадят пулю в затылок!

Превозмогая нестерпимую боль, я расправил затекшие руки.

Сапар молча взглянул на приоткрытые ворота загона. Посидел немного, встал и направился к выходу. Пройдя шагов десять, он вдруг резко повернул назад и, подойдя ко мне, поднял с земли шерстяную веревку.

— Ну, отдохнули руки?

— Отдохнули. Вяжи!

Я заложил руки за спину. Все это походило на игру, только слишком хмурое у него было лицо…

Руки он мне связал всерьез, пожалуй, туже, чем было, два раза перехлестнул запястья. И стянул на совесть.

— Ты все-таки не очень, Сапар!.. Не хворост вяжешь! И плечо у меня, видишь?..

Ворота со скрипом отворились. Мы разом повернули головы. В загон вошла женщина, прикрывая лицо халатом.

— Мать! — в ужасе прошептал Сапар.

Женщина медленно приближалась к нам.

— Несчастный! — сказала она низким, почти мужским голосом. — Почему ты не отправил его в ад?!

— Я, мама…

Сапар суетился возле матери, как напроказивший мальчишка, который никак не может придумать оправдание.

Женщина приоткрыла лицо и в упор взглянула на сына. Тот затих, увял под ее взглядом, как срубленное в жару деревце. Но мать не собиралась щадить его.

— Может, тебе пули жалко для убийцы? Может, забыл, что брат тебе вместо отца? Что ни днем, ни ночью покоя не знал, тебе добывая кусок хлеба! На его могиле еще земля не высохла, а ты уже забыл!

Голос ее дрогнул, она замолчала. Сапар хотел что-то сказать, но старая женщина промолвила:

— Уйди с моих глаз долой!

Я взглянул на Сапара. «Ну что мне делать?» — было написано на его виноватом лице.

Женщина тряхнула головой, откидывая на спину халат, и подошла ко мне.

— Он слаб, — сказала она, глядя мне прямо в глаза. — Я сама убью тебя! И пусть земля развернется под тобою!

Слезы катились из ее глаз и скрывались в глубоких морщинах. Большие руки, торчавшие из рукавов домотканого платья, мелко дрожали, некрасивые жесткие пальцы то сжимались в кулак, то разжимались. Гнев ее уже остыл, обессиленная, она дрожала, как дрожит человек, упавший в студеную воду.

— Мать! — сказал я. — Я готов принять смерть. Пусть сердце твое успокоится местью!

Она зашаталась, закрыла руками глаза и стала оседать на землю. Сапар подхватил ее.

— Мама, ты что?.. Мама!

Она не отвечала. Лицо ее побелело, на морщинистом лбу выступили капли пота. Потом поднялась. Лицо ее сделалось холодным, мертвым.

— Сын мой, — сказала она Сапару, — убей его. Я не могу. Я не должна осквернять рук, которыми ласкала своих детей. Застрели его, лгуна и убийцу! И не убирай тело — грех этот простится тебе! Пусть мать увидит его мертвым, как я увидела моего Ягмура!..

Не сводя с меня глаз, Сапар потянулся к оружию. Руки не слушались его. Он никак не мог вытащить наган.

— Стой, не стреляй! — Женщина отстранила сына.

Сапар, словно обрадовавшись, тотчас сунул наган за пояс.

— Пусть он скажет… — женщина с трудом произносила слова. — Пусть он скажет мне, за что убил моего мальчика! Мой сын никому не сделал плохого! Ружья отроду в руках не держал! Может, он на сестру твою польстился? Говори, храбрец! Говори! Молчишь? Я знаю, он ни на одну девушку взгляда не бросил, скромней его во всей деревне не сыскать было!..

— Перестань, мама!..

— Не перестану! Они сына моего убили! Невинного! Осман-бай сколько раз к нему приходил. Предупреждал ведь, что убьют красные, если не пойдет он в его отряд. А Ягмур не поверил, за что, говорит, меня убивать, раз я ничего им не сделал!.. А уж как его бай уговаривал! И трусом называл, и по-всякому… Не послушал старшего на свою беду… А на другой день… убили… Дрова продавать повез. Подстерегли, проклятые!.. Да уж, если вы, кровопийцы, без крови дня прожить не можете, прикончили бы лучше Осман-бая! Этот и сам такой же: человека убить — раз плюнуть, а Ягмур-джан!.. Он мухи никогда не обидел!..

Женщина приблизила ко мне лицо.

— Говори, — тихо повторила она. — За что ты убил Ягмура?!

Она дернула меня за рукав, отодрав рубаху от засохшей ссадины на плече.

— Говори!

— Мама! Может, Осман-бай врет?

Она обернулась к сыну, смерила его взглядом.

— Может, и врет! Не знаю! Я знаю, что сына у меня нет! И никто мне его не воротит! Кругом убийцы! Кругом кровь!

Словно в подтверждение ее слов, на рукаве моей рубахи все шире расползалось кровавое пятно. Губы матери дрогнули, ненавидящий взгляд смягчился… Она заглянула мне в лицо, взглядом спрашивая, очень ли больно, покачала головой и, присев на корточки, дрожащими, натруженными руками начала расчищать перед собой землю. Отгребла в сторону пыль, смешанную с навозом, набрала горсть чистой земли и, завернув мне рукава халата и рубахи, присыпала кровоточащую ссадину.

— Спасибо, мать, — сказал я.

Она подняла набрякшие от слез веки, посмотрела мне прямо в глаза — она хотела знать, от сердца ли идут мои слова.

— Иди, мать! — сказал я. — Иди, ты и дома услышишь выстрел. Я прошу тебя об одном. Если к тебе придет моя мать, не повторяй ей слов Осман-бая. Все равно ты поверишь ей, а не баю. А скажет она тебе одно: мой сын не мог убить безоружного!

— Откуда ты знаешь, что я ей поверю?

— Матери всегда поймут друг друга!

Она зябко поежилась, словно ей вдруг стало холодно на солнцепеке, плотнее натянула на голову халат.

— Матери-то поймут… Вы вот почему не хотите понять? Мы учим сыновей добру, а они убивают друг друга!

Она зажмурилась, из глаз ее снова полились слезы.

— Думала женить его весной… А мне принесли его тело! Зачем вы стреляете друг в друга? Зачем?

— Мы хотим сделать жизнь лучше!..

— Не вашего ума дело! Только бог вершит судьбы человеческие! Не будет вам прощения, богохульники!

Она поднялась, опираясь руками о колени, говорить она больше не могла. Сейчас старая женщина совсем не была похожа на ту беспощадную мстительницу, какой явилась сюда.

— Бедная твоя мать!.. Тоже небось оплакивает сына!..

— Она не знает, что я здесь.

— Знает. Когда сын в беде, ангел смерти заранее посылает к матери вестников. В тот проклятый день я видела тяжкий сон. Сова хохотала на тундуке моей кибитки… Надо бы ее прогнать, встаю, а ноги как не мои, тело от земли не отрывается… До сих пор ее крик в ушах…

— Ладно, мама, пойдем! — Сапар потянул женщину за рукав.

— Постой, сынок… — Она повернулась ко мне, окинула долгим взглядом, вздохнула. — Ладно, пусть бог его судит! Может, он и правда невиновен… Пойдем!

Они ушли. Я остался одни. Я ждал Сапара. Сильнее, чем голод и жажда, мучили меня одиночество и неизвестность. Сапар не возвращался.

Под вечер солдат принес воду и ломоть хлеба. Он взвел курок винтовки, развязал мне руки и, пока я ел, все время держал меня под прицелом. Я жевал хлеб и думал, что же будет. Чего они ждут?..

Когда начало темнеть, привели второго арестанта. Туркмена. Офицера. Гимнастерка его выцвела, побелела на солнце. Только на месте ремня и там, где были погоны, сохранился яркий зеленый цвет. Он был без фуражки. Волосы, черные до синевы, прядями падали на лоб. Руки связаны за спиной, как у меня.

Офицер подошел ближе, остановился и окинул меня безразличным, скучающим взглядом. Потом сладко зевнул. Вид у него был такой, что вроде все ему нипочем, но я сразу приметил и бледность, и опухшие красноватые веки — ночь он провел без сна. Побоев, правда, не заметно.

Офицер опустился на землю и лег, повернувшись ко мне спиной. Потом сел, потянулся, словно богатырь, которому ничего не стоит одним движением порвать веревку на руках, и, стараясь найти удобное положение, лег на бок.

— Спать запрещается! — выкрикнул рыжий солдат, тот, что привел его.

— Не лай, собака!.. — приподнимаясь, пробормотал офицер и выругался по-туркменски.

— Разговаривать запрещается! — снова крикнул солдат.

Офицер засмеялся, наслаждаясь тем, что русский его не понимает.

Солдат подошел ближе, угрожающе щелкнул затвором.

— Сказано, молчать!

— А ты еще повтори! — Офицер громко расхохотался.

Вдруг со стороны станции послышалась медленная, печальная музыка. И солдат, и офицер замолчали.

— Надо же!.. — пробормотал солдат, снимая фуражку, крестясь. — Такую красу загубили! Антихристы!

Он помолчал, прислушиваясь к траурной мелодии, я вздохнул сокрушенно:

— Вот судьба человеческая. Отец с матерью, поди, растили-лелеяли, а теперь лежать ей в этом распроклятом песке. О господи! Прими мою душу в родной сторонке.

Он снова перекрестился и надел фуражку.

Музыка постепенно затихала, удаляясь… Офицер покачал головой.

— Эх, Мария, Мария!

В голосе его послышалось что-то похожее на раскаяние. Солдат почувствовал это и промолчал, только сердито покосился на арестованного.

— Ты что, знал ее? — спросил я.

Офицер обернулся, словно теперь заметил, что тут кто-то есть, и через плечо окинул меня цепким, оценивающим взглядом.

— Ты что, из красных?

— Да.

Офицер поморщился.

— Туркмен?

— А ты не видишь?

Он отвернулся, помолчал немножко.

— Моя работа. Я Марию убил.

Он умолк, словно для того, чтобы послушать затихающую вдали музыку и неестественно громко засмеялся.

— Интересная штука! Это нежное создание, эта неземная красавица последнюю свою ночь провела со мной! Ха-ха-ха!

И он дерзко взглянул на солдата.

— Смеяться запрещено! — выкрикнул рыжеусый.

Офицер снова захохотал.

— Сказано тебе, запрещено!

Солдат в ярости замахнулся на арестанта прикладом, а тот, вроде, и не заметил. Я не мог понять, — злит он охранника или смехом хочет заглушить свою боль?

— Чего ты смеешься? — не выдержал я.

Он презрительно повел на меня глазом — тебе-то, мол, что за дело? — и ответил по-русски:

— Если бы я не прикончил ее, дурак полковник до конца дней своих был бы уверен, что жена у него — чистая голубица!

Солдат бросил на него мрачный, неприязненный взгляд и молча отошел в сторону.

Офицер обернулся ко мне. Лицо у него было самодовольное, наглое…

— Ты когда-нибудь обнимал красивую бабу?

— Не-ет…

— Тогда нам с тобой не о чем толковать!.. — и он брезгливо поморщился, недовольный, что ему попался такой нестоящий собеседник.

На вид офицер был немного старше меня, лет на пять, не больше, но парень, конечно, бывалый… И глядит, словно насквозь видит…

— Чешется, черт бы его побрал! Заедят, проклятые! — Офицер пригнул голову, плечом почесал за ухом и проворчал злобно: — Да, попали мы с тобой в переделку. Пожалуй, не выкрутиться. Знаешь, давай так: не будем друг дружке кровь портить. Я белый, ты красный, а судьба у нас теперь одна. Ты мне вот что скажи: красные считают, будто мужчина и женщина равны. Ты в это веришь?

— Верю.

— Ну, а как же это сделать, чтоб они и вправду были равны?

— Сделать, и все.

Он с улыбкой покачал головой.

— Ну, знаешь, большевик из тебя… Веру свою объяснить не можешь.

— Почему не могу? — Я разозлился. — Женщин не притеснять. Не бить. Девушек не продавать.

Он снова усмехнулся.

— Ты в России, конечно, не бывал?

Я покачал головой.

— Ну вот. А мне довелось. В России девушек не продают. Не думай, не большевики запретили, и при царе не продавали! Или лучше возьмем Париж. Слыхал, есть такой город? Столица Франции.

— Слыхал, — с гордостью сказал я.

— Слыхал? — он с интересом взглянул на меня. — Ну слыхать, может, и слыхал, а как там живут, понятия не имеешь. Так вот, мне офицеры рассказывали, которые в Европе побывали, баб там не бьют, не ругают. И думаешь, мир и благолепие? Ни черта! Француженки мужей ни в грош не ставят, что хотят, то и вытворяют! По пяти любовников заводят.

— Чего ж удивительного, Франция — буржуйская страна!

Он усмехнулся.

— А ты знаешь, кто такие буржуи?

— Буржуи? Богачи, вроде наших баев. Тоже, небось, по пятнадцать жен берут, вот те и заводят любовников!.. У твоего отца сколько жен?

Улыбка сползла с его лица.

— Ты вот что, отца моего не задевай! И кончай со своим большевизмом! Суешь его к месту и не к месту, а сам ни черта не смыслишь!..

Он со злостью отвернулся.

«Не смыслишь!» Ему легко смыслить — в России был! В русской школе, небось, учился! Если бы я своими глазами повидал Россию, я бы сумел ему ответить!.. Положил бы офицерика на обе лопатки, дядю Николая порадовал бы. Эх, дядя Николай! Увидеть бы тебя хоть одним глазком! Тогда б и смерть не страшна!..

…Мы с матерью сидели в кибитке, когда прибежали соседские мальчишки: «К вам русский идет! Русский!» Я вскочил и бросился к двери. Но у входа в кибитку уже стоял высокий светлоглазый человек в фуражке. Я метнулся в угол, в другой, потом подбежал к матери и спрятался за ее спиной. Мама почему-то была совершенно спокойна.

Человек в фуражке поздоровался с мамой по-туркменски, как-то странно произнося слова. Потом сел на кошму, мама подала чай, и они стали разговаривать. Гость, словно настоящий туркмен, неторопливо переливал чай из чайника в пиалу и обратно.

Почему мама не боится его? Сидит, пьет чай, болтает, будто и не русский пришел в кибитку, а сосед Вели-ага! Неужели она не понимает, что он кяфир, пришел, чтоб утащить меня и отдать прямо ангелу смерти? Ведь так сам Мейдан-ага говорил. Собрал ребят и все про русских объяснил, а он старый человек, он знает! Он даже такую молитву знает, чтоб дождь пошел. Соберет нас и велит молиться, потому что мы — ангельские души, греха на нас нет, аллах быстрее услышит нас.

А русский все сидел, наливал себе одну пиалу за другой, неторопливо пил и так же неторопливо разговаривал с мамой, изредка поглядывая на меня.

Я тоже осторожно рассматривал его: лицо, темное от солнца, лоб под фуражкой белый-белый… Волосы желтые… А глаза голубые, даже синие… Ни у кого я не видел таких глаз, не знал даже, что бывают у людей такие. Хотя, конечно, кяфиры — не люди…

Вдруг русский повернутся ко мне: «Ну-ка, иди сюда!» У меня сразу — душа в пятки, я еще сильнее прижался к матери.

Мать, хоть и понимала, что я ни за что на свете не подойду к русскому, из приличия тоже стала уговаривать:

— Подойди, сынок, не дичись!

Где там! Только силой можно было оторвать меня от матери.

Гость усмехнулся и, сунув руку в карман, достал горсть ярких, блестящих леденцов.

— Бери, паренек!

Я сразу разгадал его замысел — как только я протяну руку, он схватит меня и утащит! Я громко, протяжно заревел. Русский улыбнулся, покачал головой, положил конфетки на скатерть и попрощался с матерью. Так я в первый раз увидел дядю Николая.

Много дней потом вспоминал я его белый лоб, удивительные синие глаза и, главное, фуражку; черный лаковый козырек, а над ним какая-то блестящая золотая штука…

…Видно, я долго молчал, погруженный в воспоминания. Офицеру надоела тишина, и он снова заговорил, правда, уже не глядя в мою сторону, так, вроде сам с собой:

— Большевики, между прочим, не такие уж дураки, свой интерес понимают. У них в России женщины равноправные, хочешь — землю рой, хочешь — из винтовки стреляй! А ночью, хоть ты буржуй, хоть ты большевик, все равно баба нужна! Вот и кладут их к себе в постель, равноправных! Баба есть баба. Красный ты или белый, ей дела нет. Согласен?

Я промолчал. Что я ему скажу? О женщинах мне никогда не приходилось разговаривать. Но признаваться в этом не хотелось.

— А Мария красивая была баба? — небрежно спросил я.

— Баба! Разве красным разрешается так называть женщину?

Я смутился.

— Ладно! — Офицер снисходительно кивнул. — Не вешай голову! Из чрева матери готовым большевиком не выходят! Или, может, ты считаешь себя готовым?

— Считаю.

Он удивленно вскинул брови, взглянув на меня с нескрываемым любопытством.

— Ого!.. Может, и благословение большевистское получил?

— Конечно.

Усмешка в его взгляде сразу исчезла. Он привстал на колени и спросил коротко, как, наверное, спрашивают на допросах:

— Имя твоего наставника?

— А зачем тебе имя? Руки-то связаны!

Офицер скрипнул зубами, словно только сейчас понял, что руки у него и правда связаны. Однако он продолжал допрос.

— Поручения выполнял?

— Не собираюсь я перед тобой отчитываться!

— Отчитываться! Скажи лучше, сбрехнул! Похвастаться захотелось!

— Я листовки расклеивал!

— Когда? Где?

— В прошлом году. Под Первое мая. А там, между прочим, солдат стоял.

— Как же ты клеил, раз он стоял?

— А он заснул на рассвете. Я дождался.

— Возможно… Дрыхнуть они здоровы!.. Но дело не в этом. Все равно, приклеил пару листовок, это еще не большевик.

— Разговаривать запрещено! — выкрикнул вдруг часовой.

На этот раз офицер не стал ему перечить. Мне показалось, что он даже рад замолчать, сейчас верх был мой. И врет он, что листовки расклеивать просто! Дядя Николай тогда говорил, что расклеивать листовки может только тот, кто понимает в них каждое слово и каждому слову верит. Понять-то я понял, быстро разобрался… А вот расклеивать…

Во-первых, усатый этот никак не хотел спать, ходит и ходит перед дверью. Прислонит к стенке ружье, покурит, опять ходить начинает… Присел у стенки: зевает… Ну, думаю, все, заснет. Вдруг топот, прискакал кто-то… Солдат вскочил, опять туда-сюда ходит. А потом, вижу, другой идет, сменять. Плохо дело! Всех-то не переждешь!.. Прижался я в углу за забором, глаза слипаются… Самому впору уснуть.

Но второй солдат вроде посмирней оказался, ходить не стал, сразу у стены примостился… Потом, смотрю, голову уронил. Я поднялся, рукой помахал — заметит или нет? Вроде нет… Неужели спит? Вылез из-за дерева, ноги дрожат, на лбу пот проступил… И никак не могу выпрямиться, словно жернов на шею привешен. Сразу, почему-то, мысли, что пытать будут, если схватят. Но только я все равно знал: с листовками назад не вернусь, это мне хуже пытки! Дядя Николай и без того не хотел посылать: горяч-то, мол, он горяч, а в последнюю минуту оробеть может…

Листовки я тогда все расклеил. Последнюю часовому на штык насадил, а он, знай себе, похрапывал…

Дядя Николай даже расцеловал меня. «Теперь наш Мердан получил боевое крещение!..»

— А ты зря думаешь, что листовки любому доверят! Дядя Николай вообще поручений не давал, пока не узнает человека как следует…

— Что еще за дядя Николай?

— Большевик.

— Большевик! Вы все большевики! По профессии кто?

— Инженер. Из Москвы.

— Ссыльный?

— Ссыльный.

— А фамилия его как?

— Не знаю. Дядя Николай, и все.

— Конспирация? Понятно… Тебя как зовут, конспиратор?

— Мердан.

— А меня Якуб… Ну, а чему еще учил тебя дядя Николай? Учил, как перед расстрелом в штаны не накласть?

— Не накладу, не бойся! Я ко всему готов. Правда на нашей стороне.

— Да брось ты лозунги выкрикивать! Я их в России наслушался! Научили недоумка, он и талдычит! Поставят к стенке, помянешь тогда дядю Николая с его лозунгами!

И он с ожесточением сплюнул.

— Ты думаешь, я смерти не видал?

— Смерти? Почему ж… Видал, раз винтовку дали! Да только там другое, то ли ты его, то ли он тебя, а вот как поставят под дулом, а руки за спиной связаны!..

Он скрипнул зубами и со стоном повалился на солому.

На ночь нас загнали в тесную мазанку, пристроенную в углу загона.

В стене под потолком я разглядел дырку. В нее можно было разве что просунуть голову, но зато виден был кусочек неба со звездами. Дверь плотно закрыли. Стало невыносимо душно. От горьковатого запаха навоза кружилась голова. В темноте нудно жужжали комары.

— Засадили в хлев, чтоб ему развалиться, проклятому! — проворчал Якуб. — Скорпионье гнездо какое-то! Что это?.. Вроде солома… Надо лечь, а то так и сдохнешь сидя!..

Послышался шелест соломы, Якуб лег.

Темно, душно, тесно, словно нас живьем бросили в могилу. Там, на воздухе, мне не верилось, что конец близок, что жить осталось только до утра…

Я вскочил.

— Неужели нет выхода из этого ада?

— Выхода! Попробуй долбани стенку головой, авось развалится!..

Интересно, чего этот офицер так спокоен? То кричал, что ночью нас расстреляют, теперь хлопочет, как на ночевку устроиться…

А не подослали его ко мне? Может, шпион? К заключенным иногда подсылают шпионов, дядя Николай говорил… Хотя нет, он ведь сразу признался, что белый, что большевиков ненавидит… Да и выведывать у меня вроде ничего не собираются, им нужно, чтобы Сапар застрелил меня. Тогда все поверят, что я и правда убийца, что красные — враги простых крестьян.

Но если этот белый не шпион, на что же он тогда надеется? Да не надеется он ни на что, просто держаться умеет… Ладно, от меня ты тоже не услышишь стонов!

— Слушай, сосед, — я сам удивился, как спокойно и даже насмешливо звучит мои голос. — Чего ж ты замолчал? Рассказал бы, как с Марией спознался. Все быстрей время пройдет!..

Якуб пошевельнулся, зашуршав соломой.

— Что, забрало тебя? А еще большевик!..

Я промолчал.

— Ладно, не злись, дело понятное, мужик есть мужик, белый ли, красный ли… — он опять немножко то-молчал. — Про Марию рассказывать — одно удовольствие. Хороша была бабочка, ничего не скажешь! Сама тоненькая, грудь высокая, полная… Складненькая такая, ну прямо альчик со свинчаткой! Волосы густые, темные, как у наших девушек. У нее мать была из этих краев… Умерла рано, Марию ребенком оставила… Отец в Ставрополе живет в своем имении. Вернее, жил, теперь неизвестно… Ты хоть знаешь, где Ставрополь?

— Вроде знаю…

— Знаешь ты, как же! Небось думаешь, в Египте где-нибудь, а он в России, недалеко от Кавказа. Про Кавказ то слыхал?

— Слыхал…

— Ну ладно, предположим… Значит, увидел я ее первый раз дома, когда к полковнику пришел. Я тогда только из Москвы вернулся… Три недели добирался…

Он помолчал, припоминая что-то.

— Приехал, а большевики отца убили… Пришлось снова за винтовку взяться, хотя войной сыт был по горло… Революцию тоже повидал. Только какая это революция? Хватают винтовки все кому не лень… Голодные, оборванные, «ур-ра!» кричат. Умирают со знаменем в руках. А им не знамен надо, а хлеба!

— Так его ж приходится у богачей отнимать. Он у вас по амбарам запрятан.

— Отнимать! Им это можно — отнимать! Годок-второй друг друга поколошматят, ничего не случится, бабы других солдат народят! Россия велика: на одной стороне солнце всходит, на другой уж день кончается!.. А вот если мы, пяток несчастных туркмен, два дня друг друга убивать станем, на третий день на нашей земле одни собаки выть будут!

— Значит, по-твоему, пусть баи нас голодом морят, жизнь нашу заедают, все мы терпеть должны, раз туркмены?

Офицер усмехнулся.

— Что ж, давай бей… раз лучшего придумать не можешь! Ладно, лень мне с тобой спорить. Лучше я про Марию буду рассказывать… Да… Я сначала на нее и не смотрел, во всяком случае, вид делал, что не смотрю. Все полковнику старался угодить. Сколотил отряд удалых джигитов, кое-что для него сделали. Доволен был. А теперь вот расстрелять прикажет. Может, даже собственной рукой уничтожит.

…Знаешь, что он мне один раз сказал? «Ваше туркменское бахвальство, заносчивость ваша — пережиток. Не понимаете реальной обстановки, вот и кичитесь храбростью предков!» Я ему говорю, плох, мол, тот народ, который не гордится своими предками. «Гордиться, говорит, надо, мы, русские, тоже гордимся победами предков, но не надо терять чувство реальности. Чем конкретно гордитесь вы?» — «Тем, что наши предки всегда стремились к свободе!» А он посмотрел на меня, глаза прищурил и спрашивает: «А что такое свобода, можешь ты мне объяснить?»

Меня сразу, как башкой об дувал. Черт его знает, как это объяснить. А он воспользовался моей заминкой. «Видишь, — говорит, — ты себе отчета не отдаешь в словах! Нет у туркмен силы, чтобы свободу свою хваленую охранять! Теперешний враг не на коленях, не с саблями, а с пушками и с танками нагрянет! Кто вам поможет? Большевики? Не помогут, самим жрать нечего! Англичане и подкинули бы кое-что, да больно далеко до них! Только мы, питомцы великого русского императора, можем вас выручить. Вы должны хранить нам верность и поменьше болтать о свободе!»

— И ты считаешь, он прав?

— А-а, прав, не прав, какая теперь разница! Последнюю ночь прожить бы по-человечески, а тут твари эти проклятые! Чешется все — сил нет. Подожди, вроде стучат…

Я прислушался. Нет, ничего особенного. Вдалеке со свистом пронесся паровоз. Ишак прокричал в степи… Часовой, стоявший у дверей, тянул какую-то грустную бесконечную песню…

— Ничего не слышно. Почудилось…

— Может, и почудилось. А вообще-то больно бы им хорошо ночью от нас избавиться!..

Я не ответил. Пусть думает, что я спокоен, что мне все равно, что меня сейчас интересует только Мария.

— Выходит, ты с ней нарочно? Полковнику решил досадить?

— Ничего я не решил! — с неожиданной горячностью отозвался Якуб. — Если бы она, дрянь этакая, сама на меня не поглядывала, я бы теперь горя не знал! Покоя лишила, проклятая! Как зыркнет своими глазищами, так и сна нет, до утра под одеялом ворочаешься! Но я и виду не подавал, что томлюсь по ней. Честь его берег! Не веришь?

— Почему ж… Верю.

Он опять помолчал, вздохнул, заговорил тише:

— Один раз сижу у них в гостиной, полковника жду. Вдруг входит. Поздоровалась-то вроде робко, а потом видит, что я красный весь, словно невеста перед сватами, смеется… Я, как обычно, глаза в землю. А ты думаешь, легко это, когда такая баба сама к тебе тянется?! Стою, словно ягненок перед закланием, а она подходит, совсем близко подошла, и садится на диван. А платье на ней черт бы его побрал, это платье, книзу широкое, сверху узенькое, как голая она в нем! Гляди, мол, молодец, хорошо гляди: есть среди наших такие красавицы? Ну я, видно, и глянул. Потому что она вдруг нахмурилась, губы поджала…

Я вскочил, на часы смотрю. «Господин полковник, — говорю, — задерживается что-то, пойду встречу!» Смеется. Можешь себе представить, опустила голову и хохочет тихонько. Да, помудровала она надо мной. Страшная это штука — красивая баба!.. Слушай, Мердан, ты не спишь?

— Да нет, не сплю. Говори…

— Говорить о ней я могу до рассвета, а потом опять дотемна!.. — Якуб с ожесточением завозился на соломе. — Руки затекли — сил нет… Хоть бы развязали, сволочи!.. Да… Мудровала, мудровала она надо мной, а потом, видно, и сама влюбилась. Бывало, поглядит: и жалко ее, и кровь огнем закипает… Но все равно я не решался…

Вдруг дыру в стене загородило что-то темное.

— Тихо, Якуб! Кто-то есть!..

— Ну все, — негромко произнес он. — За нами.

На секунду в дыру снова стало видно небо. Потом ее опять закрыла голова в папахе. Мы затихли. Слышно было, как на крыше тяжело дышит человек, только что заглядывавший к мам.

— Мердан, — позвали меня тихо, — это я, Сапар. Подойди ближе.

Сапар? Вот это да! Я подобрался к дыре.

— Сапар! Брат! Да как же ты? Разве часовых нет?

— Один ходит…

Сапар затих, прислушиваясь, потом глубоко засунул руку в дыру.

— Подыми руки. Повыше, не достать. Веревки перережу…

Руки мои бессильно упали вдоль тела. Боль была так сильна, что в первое мгновение я даже не почувствовал радости. Только задрожали колени.

— Бери нож, — торопливо прошептал Сапар. — Жди. Может, удастся тебя выручить.

— Я не один, Сапар.

— Не один? — удивленно протянул он! — Ну все равно. Ждите.

Он зашуршал по крыше, и все стало тихо. Прыжка его я не слышал. Я молчал, не зная, что подумать.

— Чего стоишь? — окликнул меня Якуб. — Перережь мне веревки!

Я повиновался. Он помолчал, переводя дух от боли, потом спросил:

— Что это за парень?

Я торопливо рассказал о Сапаре.

— Ясно. По-русски это называется провокацией.

— Думаешь, не придут?

— Придут. Выведут на улицу и расстреляют. Скажут, что пытались бежать.

— Но ведь он дал мне нож!

— Тем более…

Я не знал, что ответить Якубу. Сапара я совсем не знаю, и появление его было для меня неожиданным.

Мы оба молчали. Теперь в каморке казалось еще душней, еще темнее.

— Нет, Якуб, все-таки мы выберемся отсюда!

— Неплохо было бы… Тошновато сидеть в этой мерзкой норе и ждать смерти!..

— А если удастся бежать, куда пойдешь?

Ответа я не услышал. Он только вздохнул и перевернулся, зашелестев соломой.

— Правда, Якуб, красных ты ненавидишь, свои тебя к стенке поставят…

— Черт его знает!..

— Бежал бы куда-нибудь, где полковник не достанет…

— Это куда ж?

— В Иран. Или в Афганистан.

— Не подойдет. Только последняя тварь может бросить родную землю. «Чем в Египте царем, лучше на родине бедняком!»

— А ты согласишься стать бедняком? Расстаться с богатством?

Якуб опять долго не отвечал. Наконец произнес задумчиво и спокойно:

— Бедняком быть не позор… Только кому это нужно?

— Твоей родине.

— Родине! Разве у нас теперь есть родина?

— Ты ж только что говорил о ней!

— А, отстань, ради бога! Вода есть в кувшине? Дай сюда.

Часовой постучал в дверь прикладом: «Прекратить разговоры!»

Часа полтора было тихо. Потом перед дырой замаячил рыжеусый солдат. Неужели пронюхал? Может, и Сапара схватили? Зря Якуб так о нем, видно же — с чистым сердцем пришел. Может, даже мать прислала… Бедная женщина! «Мы хотим сыновьям добра».

— Якуб, как ты считаешь? Если передать власть матерям, станет мир лучше?

— Ни черта! Только мороки прибавится…

— Но почему? Ведь матери хотят нам хорошего!

Якуб усмехнулся.

— Хотят хорошего! Если бы благие помыслы могли исправить мир!.. Разве наши отцы, хватаясь за винтовки, хотели сыновьям плохого? У каждого была благая цель, каждый хотел добра своим детям. Вот я — бай. Ты идешь на меня с винтовкой, хочешь отобрать у меня воду, хлеб. А я хватаю винтовку, чтобы не отдавать тебе свой хлеб. У меня свои дети, свои заботы.

— Неправда! Мы ничьих детей не хотим оставлять голодными! Мы хотим, чтоб все были сыты. Чтобы не было так: одни с жиру бесятся, другие с голоду мрут.

Якуб рассмеялся сухим, злобным смешком.

— Чего смеешься?

— Глупости твоей смеюсь. Забили тебе башку красивыми словами. Вот слушай, у моего отца было три жены. У каждой — белая кибитка. У каждой сыновья, дочери. Всего поровну, всего вдоволь. Как сыр в масле катались. И думаешь, они жили в мире? Ни черта! Все перецарапались. Жены с женами, сыновья с сыновьями, девки с девками. Каждому казалось, что другому лучше живется! А ведь от одного отца.

— Если бы и от одной матери…

— Ну уж это не наша с тобой забота! — Якуб сердито засопел. — Я тебе так рассказал, для примера… Никто ничего не изменит: ни отцы, ни матери… Таков уж он, этот проклятый мир!..

— Нет! — убежденно воскликнул я. — Мы все исправим!

— Ну давай, давай! А может, твои друзья все уже исправили, только нам-то с тобой не узнать!..

Я промолчал.

— Ну и духотища. — Якуб подобрался к дыре и, сунув в нее голову, жадно глотнул воздух. — А ночь на дворе… Думаешь, придет твой парень?

— Придет!

— Ну и дурак будет. Влепят пулю в лоб, и дело с концом. Видишь, усатый черт все время под дверью торчит… Дай нож.

— Зачем?

— Стену попробую расковырять. Ничего нет глупее — сидеть и ждать смерти. Я не герой. Не мечтаю умереть с песней на устах. Дай нож.

— Не дам.

— Отниму!

— Попробуй!

Он сокрушенно покачал головой.

— Ну и идиот же ты!

— Не злись, Якуб. Ты все испортишь. Подождем малость — не придут, я сам начну ломать стену. А хочешь, и дверь!

Он молча отполз в темноту. За стеной ничего не было слышно. Только комары звенели. И солдата не видно…

— Вроде уснули все… — сказал я.

— Похоже… А дружком твоим что-то не пахнет!.. Ну как, будем смерти дожидаться?

— А ты боишься ее, Якуб?

— Интересный вопрос! — Он злобно засмеялся. — Думаешь, я не понимаю, с чего ты спрашиваешь? Не беспокойся, придут тебя выручать, в ногах ползать не буду, чтоб и меня прихватили. Не доставлю я тебе такого удовольствия.

— Почему?

— А потому, что тебе надо, чтоб я струсил. Трусливых подчинить легче. Но я не трус, не надейся. В бою мне смерть не страшна. А здесь, в этой вонючей яме… Сдохнуть только потому, что какой-то болван боится расковырять стену!..

Якуб тяжело вздохнул. А ведь он прав, надо попробовать освободиться самим. Вдруг Сапару не удалось выполнить свой план?

— Попробовать, что ли, Якуб?

— Конечно, давай я.

— Нет, я сам.

— Боишься нож отдать? Ну черт с тобой! Колупай сам.

Я начал осторожно отковыривать глину.

Послышался топот. Мы приникли к дыре, в нее уже можно было просунуть плечо. Промчались трое верхом. Две оседланные лошади в поводу… Они! Где-то совсем рядом тяжелое сопение, возня. Ни выстрела, ни вскрика.

— Похоже, они… — с сомнением произнес Якуб. — Кажется, часового связывают.

— Ну вот. А ты говорил!

За дверью звякнул замок, потом приглушенный голо; произнес:

— Ломать надо!

Мы кинулись к двери. Она трещала, вокруг рамы сыпались куски сухой глины. И вдруг дверь распахнулась. В проеме стояли Сапар и двое каких-то парней.

— Сапар! Друг! Спасибо!

Перемахнув через ограду, мы бросились к лошадям и безмолвно, словно заранее сговорившись, вскочили в седла.

— Что с часовыми-то сделали? — спросил я, когда загон скрылся из виду.

— Связали. Храпели оба… Ловко все вышло! Боюсь только, не приметил ли меня усатый. Днем-то я два раза приходил… Ну, может, обойдется, может, не разглядел со страху.

Часа через полтора у сухого, заросшего гребенчуком арыка Сапар придержал коня.

— Думаю, здесь… Хорошее место. Ни за что не найдут!

Мы с Якубом соскочили с коней.

— Одних вас придется оставить, — виновато сказал Сапар. — Вот хлеб, вода… Уж вы не держите обиды!

— Что ты, Сапар! И брат родной не сделал бы больше!

Я не знал, что еще сказать. Якубу бы его поблагодарить, ведь так складно говорить умеет!.. Нет, молчит. Слушает, как шелестит осока…

Сапар вскочил в седло, натянул поводья.

— Арык до кладбища тянется. За кладбищем — деревня… — Он умолк, прислушиваясь к тишине, потом добавил: — Долго здесь не оставайтесь, ладно?.. День переждите и уходите. Ну, счастливо!..

Я долго глядел им вслед. Когда звук копыт замер вдали, я снял шапку и подставил ночному ветерку влажную голову. Какой простор кругом! Как легко дышится!..

— Ну, Якуб, от смерти мы ушли.

— От смерти не уйдешь… — неопределенно пробормотал он.

Я прошел вниз по арыку, выбрал лужайку, где трава была погуще, улегся на спину и стал смотреть в небо. В изголовье, словно сторожа мой покой, недвижно стояли высокие травинки…

«А хорошо, если бы Якуб ушел… — мелькнуло вдруг у меня в голове. — Беспокойно с ним, непонятно… И все-таки что-то в нем нравится. Смелый человек. Не будь он байский сын я бы его уговорил идти к нашим. А почему ж все-таки он Марию убил? Ведь она не красная, помещичья дочь…»

Рядом послышался шорох. Я поднял голову.

— Ты где Мердан?

— Здесь. Поспать хотел.

— Поспишь тут, — Якуб плюхнулся возле меня на траву. — Того и гляди, на скорпиона ляжешь. Одно утешение — кладбище по соседству.

— А выходит, правду говорят, что байские сынки трусоваты.

— Да не цепляйся ты, — Якуб устало махнул рукой, — и без тебя тошно. — Не переставая ворчать, он улегся на спину. — Вам, неучам, большевики наплели, а вы и рады. Рассказал бы я тебе кое-что про байских сыновей, да с дураком толковать — ослу проповедь читать. Байские сыновья! — Он вдруг рывком поднялся. — А Кутузов, Пушкин, Толстой — они, по-твоему, батраки были?. Да ты, небось, и не слыхал про таких.

— Про Пушкина слышал. Тетя Нина стихи его читала. Она их на память знает.

— Это что же, тоже большевичка?

— Не большевичка, жена большевика. Учительница.

— Учительница, говоришь? — Якуб ехидно рассмеялся. — А говорила тебе эта твоя учительница, что, сколько ни было революций, во главе всегда байские сыновья стояли?

— Выходит, и Ленин — байский сын?

Якуб пожал плечами.

— Про Ленина не знаю, книг про него не написано. Думаю, не из бедняков. Не родится большой человек в доме, где день и ночь о куске хлеба думают!..

— А я голову на отсечение дам: байский сын против царя не пойдет!

— Вот и пропадет твоя башка… Среди тех, кто царя сбросил, половина байских сыновей!

— В России, может, и так, — убежденно сказал я, — а у нас байские сыновья первые враги бедняков!

— Где это у нас? Что ты видел, кроме своей деревни?

Мне опять нечего было возразить. Якуб знал и видел больше меня, я не находил слов для спора с ним. Он закрыл глаза и отвернулся.

Я тоже смежил веки. Но сон все не шел, легкий ночной ветерок уже затих, становилось душно… Тело покрылось потом, кожа зудела. Опять заныло плечо…

— Якуб, ты не спишь?

— Нет.

— Ты ведь так и не сказал мне, почему убил Марию.

— Потому что я байский сын. Развратник и кровопийца.

Он наверняка думал, что я начну расспрашивать. Я молчал. Якуб перевернулся на живот, подпер рукой голову.

— Для тебя раз байский сын, значит, убийца… Я и в мыслях не держал убивать ее… На такую красоту руку поднять!.. Выйдет на улицу: две косы, как у наших девушек, платочек на головку набросит… Болтали про нее разное — я ведь при полковнике состоял, всех офицеров знал, — говорили, что за полтора года уже двух любовников сменила. Я, конечно, понимал, что она не птичка с белыми ножками, да и муж у нее старик, а вот верить не хотелось… Было в ней что-то от наших девушек, чистота какая-то… Уж чего-чего, а этого у наших не отнимешь! Вот большевики кричат: «Долой религию!», «Свободу женщине». Ну долой, ну свободу, а дальше что? Чтоб как русские, да? Меня в Москве возили в один дом: мать еще не старая, три дочери красотки — и все шлюхи! Хочешь возразить, а? Да что ты можешь сказать?! Что ты знаешь о женщинах, тем более русских!

Я промолчал. И не потому, что нечего было сказать — тетя Нина-то русская, даже москвичка! Но с Якубом я не хотел, не мог говорить об этой женщине…

…В тот день мама вымыла меня в горячей воде, надела чистую рубашку. Она не сказала, куда мы пойдем, но шли мы к станции, и я сразу почуял недоброе. Я не забыл, как ласково беседовала она тогда с русским в фуражке, а теперь вот про жену его завела разговор: они, мол, хорошие, ничуть не хуже мусульман, даже говорить по-нашему могут…

Я остановился и заревел. Я слишком хорошо помнил что говорил о русских Мейдан-ага. Всхлипывая, я твердил маме, что, если я ей не нужен, я лучше в пески уйду, пусть только она не отдает меня русским.

Мама молча прижала мою голову к груди, погладила бритую макушку. Потом сказала: «Они тебя грамоте, выучат, сынок! По-русски читать будешь…» Читать по-русски! Этого у нас в деревне никто не умел. Даже главный грамотей, сын муллы Нурпеиса, мог читать только коран, написанный арабскими буквами.

Я вытер нос, всхлипнул последний раз и взял маму за руку.

Жена дяди Николая была женщина худая и высокая. Лицо у нее было белое, глаза серые, а волосы темные, почти такие же, как у мамы.

Может, меня подкупили ее темные волосы, может, помогло то, что я ни на минуту не забывал теперь о русской грамоте, но я стерпел, когда русская женщина погладила меня по голове, я даже разрешил ей взять меня за руку. Женщина улыбнулась. Грустно-грустно…

Тетя Нина всегда так улыбалась. Сначала я думал, это от бедности, ведь даже кошмы в доме нет, пол досками застлан, ни сундука, ни ниши с одеялами!..

Много позднее, когда я уже знал, что живут они так не от бедности, просто привычки у русских другие, тетя Нина призналась мне, что очень тоскует по родине. «Так и умру, березки русской не увижу…» — сказала она и отвернулась, чтобы я не увидел ее слез. Она тогда не вставала с постели и очень кашляла. Как только становилось легче, тетя Нина подолгу рассказывала мне о России и о всяких других странах… Писать и читать она меня не учила, учил дядя Николай, тетя Нина не разрешала мне сидеть возле нее — боялась, что перейдет болезнь…

Один раз — мне было тогда уже лет тринадцать — тетя Нина послала меня в лавку за сахаром. До лавки я не дошел — откуда-то из-за угла выскочили двое оборванных русских мальчишек и стали отнимать у меня деньги. Я бился до последнего, больше всего на свете боясь, что тетя Нина не поверит мне, решит, что я украл эти деньги.

Когда я с синяком под глазом, шмыгая кровью, предстал перед тетей Инной и начал рассказывать про мальчишек, она не рассердилась, не стала меня ругать. Она долго расспрашивала про моих обидчиков, сказала, что на станции таких нет — здешних она всех знает, — наверное, от поезда отстали. Тетя Нина даже велела мне привести их — накормить ведь надо ребят, — но тут я впервые в жизни не послушал ее, не пошел искать мальчишек, слишком велика была моя обида…

— Эй, Мердан! Ты слушаешь или нет? Чего вздыхаешь, как корова?

— Так, ничего. Рассказывай.

— …Весной спрашивает меня, грибы, мол, у вас тут бывают? Показал я ей на степь за станицей, пожалуйста, хоть мешками собирай… Я, говорит, хотела бы прогуляться, набрать грибов. Не будете ли вы любезны сопровождать меня? Почему же, говорю, если полковник не возражает…

Оглядела она меня с ног до головы, плечами пожала — стоит ли, мол, беспокоиться о таких пустяках…

А в седле она… Ну до того хороша, рассказать тебе не могу! Не в дамском седле, как в России барыни ездят, а в мужском, как казашки…

Степь в тот день ковром под ногами стлалась. Два дня дожди шли, трава блестящая, свежая, вся в цветах. Только, гляжу, Мария вроде и не видит этого, печальная какая-то. «Вы, — говорит, — не удивляйтесь, взгрустнулось мне, родной край вспомнила. У нас в лугах весной тоже цветов полно. Только у нас деревья кругом и трава не такая: густая, высокая…» — «Деревья у вас там пожгли, а поля вытоптали!» Я это вроде даже с сочувствием сказал, однако зря: такие, как Мария, не любят, чтобы их жалели. Вздернула голову: «Россия не Туркестан! Слишком она велика, чтоб сжечь ее или вытоптать!» Не тебе, мол, дикарю, Россию оплакивать!..

Сказала, да, видно, спохватилась — знала уже, что и у меня нрав крутой, не терплю, когда гордость задевают, — оглянулась, огрела коня плеткой. «А ну, джигит, догоняй!»

Только комья земли мокрой в лицо полетели… Пока собирался, она уже за версту ускакала. Отпустил я удила, скачу за ней, а сам думаю: «Дурак ты, дурак! С какой бабой в весенней степи про политику рассуждать вздумал!..»

А она видит, что догоняю, смеется… Их, женщин, ведь не поймешь. Смотрит на меня, хохочет, до того хороша — ну прямо съел бы ее всю, вместе с сапожками!

Обнял я ее, а она так и вьется в руках, словно ей щекотно. Ну я, недолго думая, сорвал ее с седла и — к себе. Обхватила за шею, смеется, тихий такой смех, счастливый… И глаза закрыла…

Якуб замолчал.

Я перевернулся на спину, зашуршав травой.

— Ты, оказывается, еще бодрствуешь? — насмешливо пробормотал Якуб. — Я думал, тебя сморило…

— Нет, слушаю…

— Один раз вызывает меня полковник. Уезжаю, говорит, на два дня, присмотри за домом. Потом уж я узнал, что это Мария его надоумила. Боюсь, мол, офицеры твои как напьются, мимо пройти страшно, глаза, как у голодных волков. Единственный, говорит, порядочный человек — Якуб Салманов. Попроси его, чтоб был поблизости. А тот верит, дурак… Он ей, как ребенок, верил…

Я с вечера расставил часовых вокруг полковничьего дома и — к ней. Ужинать пригласила.

Вошел в гостиную, она — навстречу… Платье на ней черное, переливается все, словно звездное небо. Вырез до самых грудей! А сама вся, как из ртути: то встанет, то сядет, то руку мне протянет, а рука белая-белая!..

Одним словом, ужинал я у нее до утра, а к еде мы так и не притронулись… А утром, как мне уходить, она вдруг и говорит: «Давай, милый, уедем отсюда навсегда, забудем эти проклятые пески…» Можешь себе представить — из-за бабы родину покинуть! Ну ей я так, понятно, не сказал, отшутиться решил: не могу же, говорю, я изменить своему полковнику…

Прикрыла она глаза ресницами, а под глазами-то тени синие. «Не надо, — говорит, — смеяться, милый, я это очень серьезно. Уедем отсюда! Поедем к отцу, будем жить в имении!» — «Ты думаешь, большевики пощадили ваше имение?!» — «Ну не в имение! За границу! В Европу, в Америку, в Австралию — только прочь из этого ада! Из этих раскаленных песков!» Тут я перестал шутить и сказал ей, что эти раскаленные пески политы кровью моих предков. Что эта земля — моя родина!

Она, видно, поняла, что это мое последнее слово. Глаза погасли, лицо сразу поблекло, постарело даже… «Я, — говорит, — в тебе обманулась. Ты — дикарь! Такой же, как твои собратья, скитающиеся в песках со своими вшивыми овцами! Ну и торчи здесь! Вчера большевики отца твоего убили, завтра с тобой разделаются. И пусть. Так тебе и надо, дикарь!» — «Молчи, Мария!» Она как сверкнет глазами! «Здесь я приказываю! Ты только лакей! Слуга полковника!» Окинула меня презрительным взглядом, отошла к окну, потом оборачивается: «Родину он захотел! Свободу! Зачем вам свобода, своре головорезов?»

Я — за наган. А она хохочет:«Убить хочешь? Болван! Тебя же расстреляют! Лучше чисти сапоги полковнику, он даст тебе твою свободу!» — и плюнула мне в лицо.

Я выстрелил ей прямо в грудь.

Мне не повезло — во дворе полковник уже слезал с коня, вернулся он раньше времени. На меня навалились, схватили, связали руки… В тюрьму отправлять не стали, в ту же ночь, видно, думали в расход пустить… Они нас теперь крепко искать будут. Все пески обшарят.

Он устало зевнул.

— Слушай, Якуб, а может, пойдешь к нашим?

— Чего я там не видал? От одной смерти к другой бегать.

— Никто тебя не тронет!

— Брось! Забыл, что я байский сын? Давай-ка лучше всхрапнем часок-другой.

Я лежал, слушал его храп и пытался понять, как он мог убить Марию и как может спать, рассказав об этом… И как просто он говорил об убийстве. А может, я его зря виню? Может, и сам не стерпел бы таких оскорблений?

Я плохо понимал этого человека, многое в нем было для меня темно, как темное небо над нами…

Наконец я уснул.

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Меня разбудил конский топот. Я вскочил.

— Якуб!

— Не кричи, — прошипел он, толкая меня на землю, — слышу.

Мы ползком пробрались к зарослям.

Всадники проехали совсем близко. Впереди всех на вороном коне гарцевал человек в высокой папахе с винтовкой за плечом. Гордо и самоуверенно покачивался он в седле, крепко натягивая поводья, красавец жеребец норовисто выгибал лоснящуюся шею.

— Этот… впереди, Осман-бай, — сказал Якуб, следя за всадниками неприязненным взглядом.

— Тот самый?

— Тот самый. Рядом, в фуражках, солдаты полковника. А сзади нукеры плетутся… Рыщут, проклятые! Наверняка по нашу душу!

Я внимательно оглядел людей, ехавших позади бая, может, Сапар среди них… Нет, вроде не видно… Да и не разберешь: на всех халаты, черные шапки, за плечами винтовки. Головы опущены, ни один по сторонам не посмотрит. То ли из-за пыли разглядеть не надеются, то ли отстать боятся… А может, просто умаялись? По коням видно было, что хозяева их всю ночь провели в седле — трусят рысцой, понуро опустив морды, жмутся друг к другу.

— Да-а… — озабоченно протянул Якуб. — Не иначе всю ночь по степи шныряли. Нельзя нам здесь оставаться!..

— Значит, надо уходить.

— Куда?

— К нашим, — спокойно ответил я.

Он мрачно взглянул на меня.

— Стронемся с места, тотчас схватят! У них на всех дорогах дозоры выставлены.

— Степью поедем…

— Все равно. Днем нельзя — опасно.

Я понимал: он не только сам не пойдет к красным, но и меня постарается не пустить.

Мы молча провожали глазами всадников, думая каждый о своем. Наконец пыль на дороге улеглась. Только теперь, избавившись от близкой опасности, мы почувствовали, как нестерпимо палит солнце.

— Воды бы, — с тоской протянул Якуб. Поднял кувшин, перевернул, убедился, что пуст, и разочарованно щелкнул по нему ногтем. — А Осман-бай хорош, собака! Сам, небось, вызывался ловить! Я эту старую лису знаю. Только и мечтает, как бы выслужиться. Сапоги готов лизать полковнику. Забыл, гад, сколько я ему добра сделал. В прошлом году скулил, скулил: «Помогите! Бандиты угнали баранов!» Специальный отряд я посылал баранов этих отбивать, чтоб они все передохли! Вернул ему отару… Недавно, совсем на днях, опять явился. Люди его, видите ли, слушаться перестали! В отряд не идут. Нужно, говорил, для острастки двух-трех прихлопнуть, а свалить на большевиков. Они, мол, всех вас перебьют, если в мой отряд не пойдете. Только, говорил, надо, чтоб этим солдаты занялись, своим такое нельзя поручить, скандал может выйти.

— И ты пошел на это? — я вдруг задохнулся от догадки.

Якуб равнодушно пожал плечами и спокойно, не спеша ответил:

— Видишь ли, бай, конечно, слишком грубо все это делает. Что с него взять, мужик, степняк. Но вообще он прав, людей надо держать в страхе. Не припугнешь, на шею сядут!

— И вы убили этих людей? — повторил я тупо.

— Положим, убили. Ну и что? В наше время лишь очень недалекие люди могут удивляться подобным вещам. Только не подумай, что я хочу оправдаться. Я просто рассуждаю вслух, пытаюсь понять чему учит нас жизнь… Ты думаешь, ваши так не поступают?

Я смотрел на Якуба, и мне казалось, что только сейчас, здесь, я впервые увидел его. Какое страшное, нечеловеческое лицо! Да, этот способен на все…

И все-таки я не мог молчать.

— Но ведь вы убили невиновных!

— Откуда тебе-то известно?

— Известно! Один из них — Ягмур, брат Сапара! Да, да, того самого Сапара, который спас тебе жизнь. Вы убили его и свалили убийство на меня. Но вы просчитались! Даже его мать, простая старая женщина, не поверила вам. Никто вам не верит! Никто!

Якуб с безразличным видом продолжал разглядывать кувшин. Я выхватил его и швырнул в траву.

— Ты убил его брата, а он, ничего не подозревая, спасает тебя от смерти! Если бы я знал это раньше!..

Якуб посмотрел в ту сторону, куда я бросил кувшин, и отвернулся.

— Зря беснуешься, Мердан. Время такое. Я и сам иногда заснуть не могу, кошмары мучают… Жизнь сейчас, как эти заросли, куда ни сунься, хорошего не будет. И не лезь, ради бога, со своими попреками, и без тебя тошно. Провалилось бы все в тартарары!..

Он поднялся и перешел на другое место, туда, где трава была погуще.

«Значит, так… — лихорадочно соображал я. — Нужно просидеть здесь до вечера… Может, Сапар придет… Но только не упустить Якуба. Подумать только, я сам, своими руками, разрезал его веревки!»

Мы лежали в трех шагах друг от друга и молчали… Зной становился все гуще, все тяжелей давил, прижимая к земле все живое…

Зашуршала трава. Мы разом сели. Переглянулись. Шуршание приближалось. Якуб бесшумно перевернулся, оперся на руки и, пригнув голову, стал напряженно прислушиваться. Он был сейчас похож на зверя, подстерегающего добычу. Шорох повторился, но не ближе, на том же месте.

— Кажется, овца отбилась…

— Один кто-то… — прошептал Якуб.

— Возможно. Пойдем глянем. Нож достань!

Мы осторожно продирались через кусты. Порыв ветра донес сладковатый запах тления. И вдруг я услышал плач. Тоненький, прерывистый — детский.

— Прочь отсюда! — Якуб крепко схватил меня за плечо. — Не показывайся!

— Да ведь это ребенок! Погоди, я посмотрю.

Плач становился все громче, все безутешней… Я подкрадывался, стараясь не дышать.

— Па-па! Папочка!..

Мальчонка лет десяти сидел на земле и горько плакал, шмыгая носом и, поминутно вытирая глаза. Тощее его тельце, прикрытое грязной рубахой, сотрясалось от рыданий.

Прямо перед мальчиком торчали две пары ног.

Вот, откуда этот густой нестерпимый запах! Я бросился к мальчику.

Он вскочил и, как затравленный зверек, в ужасе уставился на меня.

— Не бойся! Я не трону тебя!

Мальчик отступил на несколько шагов и замер, не спуская с меня глаз. Я беспомощно улыбнулся. В глазах ребенка мелькнуло удивление — улыбаться действительно было нечему. Пусть! Лишь бы не напугать, лишь бы он не пустился наутек!.. Я снова улыбнулся. Мальчишка не убегал.

Не зная, что делать дальше, я стоял и разглядывал его. Чумазое, в грязных потеках лицо опухло от слез. Тюбетейка съехала на ухо. Драная бязевая рубашонка висит до самых колен. И все: тонкие, исцарапанные до крови, ноги в цыпках, шерстяные веревочки, которыми подвязаны чепеки, даже шнурок от штанишек, свисающий из-под рубахи, — все густо запорошено пылью.

— Ну, — ласково заговорил я, как говорят с племянником, который дичится, потому что давно не видел дядю. — Не бойся! Иди сюда!

Мальчик шмыгнул носом.

— Это твой отец? — я указал на тело в выцветшем бумажном халате.

Губы мальчика искривились. Он громко всхлипнул, содрогнувшись всем телом, и кивнул.

— А может, это не он? — с надеждой спросил я.

— Он… — Мальчик опять всхлипнул. — И халат его… И шапка… Вот она…

Он подошел к обезглавленному телу и поднял шапку, старую шапчонку с реденькой, вытертой шерстью. В стороне я приметил другую шапку, поновее…

В горле у меня встал комок. Уже не боясь спугнуть ребенка, я подошел к нему и погладил по голове.

— Ну перестань! Перестань! Ты же взрослый парень. Как тебя звать?

— Ширли.

— Не плачь, Ширли, не надо!

Я закрывал собой мальчика, стараясь, чтоб он не смотрел на обезглавленные трупы, а сам лихорадочно соображал. Почему их не похоронили? И где головы? Может, увезли, как трофей?..

— А второго… ты знаешь?

— Знаю… Это дядя Гриша. Он с папой работал. На железной… дороге…

— А где вы живете?

— Вон там, — он махнул рукой за кладбище.

— А мать у тебя есть?

Мальчик всхлипнул и, жалобно взглянул на меня.

— Нету…

— А брат? Или сестра?

Он покачал головой и снова навзрыд заплакал. Я молча погладил его.

— В деревне ничего не знают? — спросил я, когда он немного успокоился.

— Знают.

— Почему ж не похоронили?

— А сказали, кто похоронит, того тоже застрелят… Боятся…

Что же делать? Я стоял, не в силах оторвать глаз от растоптанных рабочих сапог, от кителя, насквозь пропитанного машинным маслом.

— Слушай, Ширли! Надо сбегать на кладбище — там обычно оставляют лопату. Если есть, принеси. Только смотри, чтоб тебя не увидели!

Он молча кивнул, бросил быстрый взгляд на убитых и спрыгнул в сухой арык.

Я огляделся. Якуба не было видно.

— Якуб. Иди сюда!

— Нашел, что показывать, — брезгливо протянул он, взглянув на трупы. — Мало я их повидал! То-то я слышу, падалью несет… А этот… куда делся?

— Я его за лопатой послал.

— Ты что, сдурел? Хочешь, чтоб опять руки связали?

— А ты хочешь, чтоб мы их бросили? Не похоронив?

Якуб отвернулся, всем видом показывая, что я ему бесконечно надоел. Потом снова поглядел на убитых, недовольно покачивая головой.

— Вот дикари, — проворчал он наконец. — Ну убили, ну и ладно. Головы-то зачем рубить?

— Как зачем? — я усмехнулся. — Запугивать так уж запугивать!

Якуб понял меня. И сказал равнодушно, с какой-то вялой усмешкой:

— Все это нормально… Пока живут на земле люди, будут жить и злоба и изуверство. Кстати сказать, те, кто это устроил, и понятия не имеют, что это изуверство. Для них все это естественно и неизбежно. И бессмысленно считать таких людей негодяями. Зависть — вот источник всех бед!.. Человек всегда недоволен тем, что имеет! Один не хочет отдать свое, другой стремится отобрать чужое. Причем любой ценой! Вот посмотри на этих… Чего они добивались? Чего хотели?

— Ясно, чего хотели! Избавиться от нищеты. Наесться досыта.

— В том-то и беда: хотели, а силенок нету. Вот и умываются собственной кровью. Только сила может превратить мечту в действительность!

Гнев охватил меня. Я долго молчал. Потом сказал, еле сдерживаясь:

— Когда-то считали, что после аллаха сильней всех белый царь. Муллы день и ночь раскачивались в молитвах, все превозносили его. Мыслимо ли было, что русские рабочие сбросят царя с трона?! Такие, как ты, говорили: это чушь, бредни большевиков. Силенок им не хватит! А теперь?

— Да… — процедил Якуб с ненавистью. — Веселые дела! Каждый… — он с презрением оглядел меня, но все-таки не выговорил слово, готовое сорваться с губ. — Каждый… царя судит!

Невдалеке снова зашелестела трава и появился запыхавшийся от бега Ширли. Пот грязными струйками стекал по его лицу. В руках мальчик держал старую, не раз точенную лопату.

— Давай, Ширли!

Я протянул руку, но мальчик словно не видел меня. Полуоткрыв от ужаса рот, он смотрел куда-то за мою спину.

Я обернулся. Якуб внимательно разглядывал мальчика. Тот медленно пятился назад. Я метнулся за ним.

— Стой, Ширли! Стой!

Мальчик не оглянулся. Он мчался, раздирая о кусты лицо, задыхаясь…

Я догнал его у самого кладбища. Рубашка на нем была, хоть выжимай, сердце бешено колотилось… Он бился у меня в руках, как рыба.

— Ты что, Ширли? Ну скажи, что с тобой?

Мальчик извивался, пытаясь вырваться.

— Пусти! Пусти!

— Ну, перестань же, дурень!

Окрик подействовал. Мальчик затих.

— Я не дурень… Я боюсь!..

— Кого?

— Дяденьку! Который с тобой!

— Да ничего он тебе не сделает!

— Бить будет! Он и отца бил!.. Плеткой… Отпусти меня. Убьет!

Я прижал к груди его мокрую горячую голову.

— Не бойся, братик! Ничего он тебе не сделает. Он сам боится меня… Слушай, Ширли, а может, ты обознался?

— Нет. Я в хлеву сидел, все видел. Я его сразу узнал…

— А он тебя не видел?

— Нет. Я спрятался.

— Ладно, Ширли, пойдем! И посмотри хорошенько, может, это все-таки не он?

— Он, он! Не пойду я…

Мальчик не ошибался, это было ясно. Вот почему Якуб так внимательно разглядывал мертвых. И эти его слова: «Головы-то зачем рубить?» Значит, он приказал убить, а исполнители перестарались. Но он приказал… А разглагольствования о неизбежной жестокости, всего лишь, попытка оправдаться… И не передо мной — я ведь ни о чем не догадывался, — перед самим собой; преступник всегда ищет оправдание, даже когда уверен в полной безнаказанности…

Мне так и не удалось уговорить Ширли вернуться: он упирался, останавливался, умоляюще смотрел на меня.

— Хорошо, Ширли. Сиди здесь, в кустах. И следи за дорогой. Увидишь всадников, сразу беги ко мне, а лучше шел бы ты в деревню. Вернешься, когда стемнеет. Воды принесешь!

Он послушно кивнул.

Якуб, обливаясь потом, копал яму. Увидев меня, он разогнулся, плюнул на ладони и сказал:

— Хоть бы ты этого постреленка за водой послал!

— И без воды хорош будешь!

Он в бешенстве отшвырнул лопату.

— Тогда сам и копай!

И бросился на землю в отступившую к кустам тень. Я принялся шарить вокруг.

Воевал я уже три месяца. И мертвых нагляделся, и раненых… Видел и оторванные снарядом ноги, и вывалившиеся из тел внутренности. Но видел в бою, среди грохота, криков, свиста пуль… А здесь — тишина и покой…

Я продолжал искать в кустах. Нигде ничего… Уже начал надеяться, что не найду, что их увезли отсюда, вдруг, раздвинув густую траву, увидел то, что искал. Голова… Я отскочил. Трава сомкнулась над моей находкой.

— Якуб! Иди сюда!

— Чего орешь? — раздался ленивый голос. — Режут тебя?

— Иди сюда.

Он не спеша подошел.

— Ну?

— Раздвинь траву. Вон там!

Он вопросительно поглядел на меня. Наклонился. И сразу выпрямился.

— Узнаешь?

Я думал, он будет кричать или снова примется доказывать, что все правильно, что иначе быть и не может, но Якуб молчал. Потом, не глядя на меня, произнес:

— Дурак.

— Хорони!

— Это что же, приказ? — Якуб не двигался с места.

— Приказ! Ты приказал убить. Я приказываю — хоронить.

— А если я не послушаю?

— Тогда… — я выхватил из кармана нож.

— Ах так? — Якуб напрягся, готовясь к прыжку, лицо его перекосилось от бешенства. Он быстро овладел собой.

— Нож еще может нам пригодиться… Не время сейчас им махать!

— Самое время!

Он отвернулся. Потом вытер со лба пот и сказал устало:

— Слушай, Мердан, давай не ссориться… Хочется тебе похоронить — похороним… Только зря это, влипнуть можем из-за твоей причуды.

Я убрал нож, сбросил халат и молча взял лопату. Мы рыли по очереди.

— Держи, — сказал Якуб, услужливо протягивая мне мой халат, когда возле высохшего арыка появились две свежие могилы. — И пойдем поближе к кладбищу, там хоть тень есть.

Мы улеглись в тени старого карагача. Здесь было чуть-чуть легче, но все равно пекло нестерпимо. Наконец с запада потянуло свежестью. Якуб приподнялся, подставляя лицо легкому ветерку.

— У, проклятый, где ж ты раньше-то был? — Он огляделся, с сомнением покрутил головой. — Не нравится мне эта история… Как бы нас с тобой из-за мальчонки опять веревкой не спутали…

Я не ответил, губы пересохли, говорить было трудно.

— Ну, что молчишь? Мертвяков испугался? Подумаешь, невидаль! Накроют нас здесь, тоже рядышком лежать будем.

— Ну нет! Тебе они и носа не разобьют — палачи у них в цене.

Якуб поморщился.

— Охота тебе лаяться. Да еще в такую жару… — он говорил примирительно, почти просил. Ему очень хотелось, чтоб я забыл, какая между нами пропасть, раз уж связаны мы одной веревочкой. — Никакой я не палач. Я солдат. На плечах — погоны, в руках — винтовка. И дали мне ее не мух отгонять. Я солдат. И ты солдат. И ты убивал, и я убивал. Только ты — белых, я — красных. Спросят, за что, оба дадим один ответ — за родину, за свободу, за справедливость! Кто из нас прав, одному богу известно! А для людей прав тот, кто законы пишет. Взял власть — твоя правда! Ты еще не успел понять, что к чему, а тебя уже нарекли справедливейшим из справедливых, и любое твое слово сразу преисполняется высшей мудростью. Ляпнешь что-нибудь сдуру, а слова твои так растолкуют, что, когда они к тебе вернутся, ты только диву дашься, как же умно сказал. Ты отупеешь, мозги твои зарастут жиром, но ты всерьез будешь верить, что только тебе дано изрекать истину! И когда подхалимы начнут приписывать тебе то, чего ты никогда и не говорил, ты будешь утешаться мыслью, что именно так бы и сказал!.. Вот твоя хваленая справедливость! Ясно!

Закончил он свою речь спокойно, даже насмешливо, словно ему жалко было тратить слова на человека, который и возразить-то путем не может…

— Знаешь, Якуб, как бы складно ты ни говорил, я все равно знаю, ты врешь. На свете есть справедливость! Не твоя, а настоящая справедливость. За нее и погибли эти двое.

— Неохота мне с тобой спорить… Язык во рту, как суконный, башка трещит. Но я все-таки хочу, чтобы ты знал: эти двое погибли по собственной глупости! — Он сел, прислонясь спиной к дереву, облизнул пересохшие губы. — Они оба на железной дороге служили: русский — мастером, туркмен — помощником у него… Третьего дня получаем приказ занять станцию, там эшелон красных стоял — взять в плен. Погрузились на бронепоезд и — вперед! Приказ — это на войне закон, а раз закон, значит справедливый. Война! Даже если ты не захочешь убивать, тебя заставят. Иначе — пуля в затылок. Ну так вот. Верстах в десяти от станции бронепоезд вдруг останавливается. Выскочили на насыпь, смотрим. Вот эти двое, — Якуб указал в сторону могил, — колдуют чего-то на полотне. А путь разобран, саженей на двадцать шпалы повынуты. Вроде чинят… «Кто разобрал?» — «Красные!» Наган ко лбу — одно твердят: красные! Туркмен этот аллахом клянется, можешь себе представить? Начали ремонтировать. Эти тоже, как звери работали, я им, сукиным детям, чуть было не поверил. Провозились около часа. Ну, а красных уже, конечно, поминай как звали!.. Стали выяснять. Русский оказался большевиком, а помощник его — просто дурак, красивыми словами приманили. Красные, говорит, хорошую жизнь нам дадут. Вот идиот! Да если тебе обещания нужны, я тебя осыплю ими!..

— Будто вы не осыпаете. Только не больно вам верят.

— Ладно, верьте красным, если их слова вам больше по вкусу, — Якуб усмехнулся. — У них своя справедливость, у нас — своя. Эти двое пошли против нас. И погибли. Кстати, мы тогда предложили туркмену поджечь кладбище, вот это самое, обещали отпустить, если сделает…

— А свалили б на красных?

— Разумеется. Согласен, это не очень красиво, но во имя высшей справедливости… — Якуб засмеялся сухим, отрывистым смехом. — К тому же большевикам, и правда, ничего не стоит сжечь кладбище, ведь только и твердят, что бога нет. А люди поверили бы. Это стадо в любую сторону можно гнать, была бы палка в руках. И представьте себе, уперся, болван, и ни в какую: «Убивайте, а кладбище поджигать не стану!»

Я напряженно слушал Якуба. Ничего, кроме раздражения, не было в его словах. Ни сожаления, ни сочувствия.

— Пыжился, бесстрашие хотел изобразить. А умирать ему не хотелось — мальчонка оставался, тот самый, что прибегал. Эх, не напортил бы он нам. Я ему, дурак, говорю: «Русские тебя обманули. Пойми, не по пути нам с русскими! Зря сына осиротишь!» Думал он, думал, а потом говорит: «Лучше такие русские, как Гриша, чем такой туркмен, как ты!» На том наш разговор и кончился. Сына просил привести — проститься, я не велел. И зря, он скорей всего передумал бы, если б мальчонку увидел…

— Да… Твоя справедливость та же, что у царя.

— А что? — Якуб оживился, будто я напомнил ему что-то очень важное, чего он никак не мог вспомнить. — Когда власть была у царя, его и не называли иначе, как справедливым. Справедливейший был властелин.

— Чего ж его тогда свергли?

— Властью своей не пользовался. Царя доброта сгубила.

— Доброта? Здорово! Гноил людей в тюрьмах, расстреливал из пулеметов! По-твоему, это доброта?

— А ты видел, как он расстреливал? С чужого голоса поешь. — Якуб насмешливо улыбнулся. — Сказка дяди Николая!

— Не сказки! Царь его самого на пять лет в тюрьму запер! На чужбину выслал!

— Напрасно. Я бы на его месте не стал валандаться. Что толку ссылать? Только заразу большевистскую по всей России распространили. Шум подняли по всей земле.

— И хорошо. И молодцы, что подняли!

Якуб с ненавистью взглянул на меня. И выдавил пересохшими губами:

— Смерти им, подлецам, мало!

— Это тебе. Тебе смерти мало! — Я вскочил, не помня себя от ярости. — Сколько людей задушил ты своей кровавой лапой! Ослепнешь от сиротских слез! Палач!

«Я убью его! Вместе нам не жить на земле! Но почему он так спокоен? Не верит, что я решусь?» Я схватил халат, сунул руку в карман.

— Не ищи, — Якуб рассмеялся, — у меня твоему ножу спокойней.

Пот выступил у меня на лбу. Я в ярости отшвырнул халат.

— Украл?

— Можно и так выразиться. — Он смотрел на меня с наглой ухмылкой, подкидывая на ладони нож, нестерпимо блестевший на солнце. — Нож у меня, значит, и сила у меня, и жить мы сейчас будем по моей справедливости. Захочу, прирежу тебя. Между прочим, будь нож в твоих руках, ты меня, возможно, уже прикончил бы!..

— Ничего… Ты не уйдешь от расплаты. Ответишь за невинную кровь! За все ответишь!

— Я тебя не буду убивать, — продолжал Якуб, словно бы и не слыша моих выкриков. — В конце концов ведь только благодаря тебе я спасся от смерти… Добро за добро — закон мужественных. Не так ли?

— Отдай нож!

— Я не самоубийца.

— Ты трус!

— Не думаю. — Якуб облизнул губы, причмокнул, с тоской огляделся по сторонам. — Где же все-таки взять годы? Так ведь и сдохнуть можно…

Я скрипел зубами от бессильной ярости. «Ничего, ничего, — думал я, — тебе, Якуб, все равно деваться некуда. В степи сразу поймают, в деревне Осман-бай со своими людьми… А мне на руку, что Осман-бай остановился в этой деревне, скорее Сапара разыщу. Как стемнеет, двинусь. Сделаю вид, что за водой… Разыщу Сапара и приведу сюда — вот он, убийца твоего брата!»

Ширли появился, едва начало смеркаться. Под мышкой у него торчал чурек, в руках — кувшин с водой. Я сразу припал к воде. Только напившись, я заметил, что мальчик запыхался.

— Ты что? За тобой гнались?

Ширли покачал головой.

— Нет. Меня никто не видел. Просто… Осман-бай в деревню приехал! С нукерами. Они человека какого-то привезли… Расстреливать будут! Посреди деревни.

— Откуда ты знаешь?

— Все говорят, — мальчик умоляюще взглянул на меня. — Дядя, неужели застрелят?

— Могут, Ширли… Они свое дело знают. Ладно, пойдем в деревню. Будь что будет…

Деревня раскинулась в низине, на краю песков, укрытая густыми садами. Сады сливались один с другим, и сейчас, в сумерках, казалось, что над домами а кибитками нависла тяжелая, темная туча.

По улицам разъезжали всадники. Возле одного из самых больших дворов на поросшем верблюжьей колючкой пустыре толпился народ.

Крестьяне сходились на пустырь медленно, не спеша. Из кибиток, расставленных в узких проулках, струился вверх остро пахнущий кизячный дымок. Проехали на ишаках два старика, мальчонка провал верблюдицу… Где-то прокричал осел, отрывисто гавкнула собака… С байского двора потянуло жареным мясом. Я втянул в себя обольстительный запах и проглотил слюну.

— Ты где теперь живешь, Ширли?

— У дяди. Вон его кибитка, рядом с нашей.

Мальчик указал на несколько ветхих черных кибиток, притулившихся с краю деревни, почти у самого кладбища.

— Тебе бы сейчас дома побыть, Ширли…

Мальчик молча поднял на меня глаза.

— Я приду. Обязательно приду! И кувшин принесу, не бойся! Иди, Ширли!

Я проводил мальчика, надвинул шапку на самые глаза и пошел туда, где собирался народ.

Байский двор был обнесен толстой, выше человеческого роста стеной. В глубине меж раскидистыми карагачами красовался большой дом с надстройкой. Хорошо виден был расписной карниз веранды. Во дворе жарили мясо, много мяса, дым огромною очага столбом поднимался к небу.

Остановившись в сторонке, я внимательно разглядывал всадников Осман-бая. Сапара не было видно. Тревога начала закрадываться мне в душу…

На пустыре уже полно народу. В толпе несколько пожилых женщин, снуют босые, запыленные ребятишки, а больше всего стариков и мужчин в годах — молодые сюда редко ходят.

Люди настороженно молчат. Появится кто-нибудь, поздоровается с теми, кто стоит рядом, и замолкнет, опустив голову… Сразу видно, что пришли сюда не по доброй воле и хорошего никто не ждет.

«Это стадо в любую сторону гнать можно, была бы палка в руках!» — вспомнил я. Похоже на правду. Палка в руках Осман-бая — и десятки людей, сознавая свое бессилие, стоят и ждут, что он скажет…

И все-таки Якуб врет! Будь они заодно с Осман-баем, лица у них сейчас сияли бы довольством, ведь человек, которого бай хочет казнить, шел против его справедливости! Осман-бай рад, что захватил врага, а народ, похоже, не очень…

С громким скрипом растворились большие деревянные ворота, и на пустырь выехал всадник на красивом вороном жеребце. Я сразу узнал Осман-бая. Невысокий, узкоплечий. За поясом шелкового полосатого халата наган. Он окинул взором собравшихся и направил коня в самую гущу толпы.

Осман-бая сопровождал высокий осанистый человек с пышной черной бородой. Я понял, что это Мурад-бай, хозяин красивого дома.

Несколько минут прошло в молчании. И вдруг толпа разом подалась вперед. Нукеры Осман-бая вывели из ворот какого-то юношу. Руки его были связаны за спиной. Он шел, низко опустив голову, ни на кого не глядя. Сапар! Так вот кого хочет расстрелять Осман-бай! Не в силах сдержаться, я обернулся к стоявшему рядом старику.

— Отец, в чем его обвиняют?

Тот неодобрительно покосился на меня.

— Не торопись. Сейчас скажут.

Я начал оглядывать людей, неужели Сапару никто не сочувствует?

Лицо старика, к которому я обратился с вопросом, было сумрачно и непроницаемо. Другой, стоявший шагах в трех от меня, высокий, с белой до пояса бородой, что-то бормотал себе под нос, изредка бросая на Осман-бая быстрые недоверчивые взгляды.

Щуплый востроносый человечек в старом халате, подпоясанном пестренькой веревочкой, то и дело приподнимался на носки и беспокойно вытягивал шею, пытаясь хоть что-то углядеть. Мотом, сообразив, видно, что дело это безнадежное, успокоился и опустил голову, уже не пытаясь увидеть ничего, кроме мысков своих загнувшихся от ветхости чокаев.

И еще одно лицо привлекло мое внимание. Низенькая плотная старушка неотрывно глядела на Сапара и, вытирая глаза концом головного платка, шептала, ни к кому не обращаясь:

— Что ж ты, сынок? Неужто не знал, что схватят? Бежать бы тебе!..

Нет, не похоже, что все в этой толпе так уж согласны с Осман-баем… Осман-бай силой заставил народ прийти сюда. Холодным взглядом окидывает он толпу, отыскивая преданные, раболепные физиономии. Их нет. Почти нет. Не радует людей предстоящая казнь.

— Народ! Слушай меня!

Осман-бай выкрикнул эти слова густым, хрипловатым голосом. И откуда он в такой тощей груди?

— Я буду говорить! Вы собрались, чтобы выслушать меня, и я благодарен вам за уважение! — Теперь он говорил тише, не напрягая голос, уверенный, что все будут внимать ему безмолвно. — Особенно я благодарю аксакалов, мне понадобится сегодня их совет. Вы уважаете меня, я уважаю вас. Потому я и просил вас собраться.

Люди молчали. Лишь несколько одобрительных возгласов было ответом Осман-баю. Сапар приподнял голову, исподлобья оглядывая собравшихся. Я пригнулся, прячась за высоким стариком, Сапар не должен меня видеть.

— Люди! — продолжал Осман-бай. — Не похвально у нас с вами получается. Не даем мы отпора врагам. А пока красные не почувствуют настоящую силу, они нас в покое не оставят. Сегодня на рассвете эти злейшие враги рода человеческого опять совершили налет на станцию. Было много жертв. Погиб полковник, любимый слуга белого царя. Конечно, так ему на роду было написано, иначе всевышний не допустил бы его гибели. Он был не хуже мусульманина, этот белый начальник!

Если мы не проявим твердости, если допустим, чтоб в стране верховодили богохульники, значит, мы отступили от праведного пути! Это говорю вам я, это же скажут вам святые отцы! И тем, кто помогает поганым безбожникам, — Осман-бай приподнялся на стременах и высоко взмахнул плетью, — тем, кто продает свой народ, свою веру, не место среди правоверных мусульман! Третьего дня один из ваших односельчан опозорил свою деревню. Вместе с поганым кяфиром он повредил железную дорогу…

— Бай-ага, — послышался голос из толпы, — а кто их убил, Хуммета и того, русского? Мы хотим знать.

— У полковника надо было спрашивать. Опоздал, парень. — Мурад-бай засмеялся.

Осман-бай повысил голос:

— Кто бы их ни убил, им нет места на нашем кладбище! Это мой приказ. И если кто ослушается приказа, юго ждет судьба этого выродка, — Осман-бай плеткой указал на Сапара. — Люди! Я призвал вас, чтобы спросить: какого наказания заслужил отступник, изменивший своему народу? Повесить его или живым закопать в землю?

Толпа зашевелилась, но голосов не было слышно. Старики переглядывались, храня невозмутимое молчание.

Кажется, баю это не понравилось. Он откашлялся, дернул узду, заставив коня сделать несколько шагов вперед, повернул его вправо, потом влево и закричал, привстав на стременах:

— Говорите, люди! Не бойтесь!

— А в чем его вина? — крикнул кто-то из дальних рядов.

— Вина?! — голос бая прозвучал угрожающе. — Вы спрашиваете, в чем его вина? Он освободил преступника! Устроил побег неверному! Он кяфир и предатель! Вдвое кяфир и предатель — он освободил красного, убийцу своего родного брата!

Толпа угрожающе загудела.

— Не верьте ему! — раздался высокий голос Сапара. — Не верьте!

Осман-бай несколько раз с силой взмахнул плеткой. Сапар смолк.

К толпе обратился Мурад-бай.

— Что ж, соседи, — миролюбиво начал он. — Темнеет уже, чего ж даром время терять. Осман-баю нужно согласие на казнь. Мы, туркмены, с незапамятных времен беспощадны к врагу, так завещали нам предки. Человек, подавший врагу руку помощи, — тоже наш враг. Хуже чем враг!

Мурад-бай замолчал, считая, что сказал достаточно. Люди тоже молчали. Было тихо, лишь издалека доносился истошный собачий лай. Осман-бай недовольно косился в ту сторону, словно собака лаяла на него. Кто-то кашлянул. Потом где-то возле Осман-бая раздался низкий, глуховатый голос:

— Я вот одного никак в толк не возьму, бай-ага…

Осман-бай повернул коня в сторону говорившего. Мне была видна только приплюснутая с редкой шерстью шапчонка. Я приподнялся на носки, но лица говорившего не увидел, он был мал ростом.

— Мы тут про врагов толкуем… Этот начальниц, какого красные убили, как там вы его зовете…

— Да как бы ни звали, — раздраженно отозвался Осман-бай, — говори, что хочешь сказать.

— А я то и хочу сказать, что по-вашему выходит, тот убитый не враг нам был… Вроде друг даже… А люди его до сих пор нас мордуют! Ведь последнюю овцу отымают! А Хуммет, бедняга, или вот этот парень, получается, враги! Их убивать надо… Не пойму. Ум за разум заходит…

В толпе зашумели.

— Да не слушайте вы его! — громко выкрикнул Мурад-бай. — Раз у него такой племянник, как Ахмед, от него ничего путного не дождешься. Тебе, Нумат, только людей в сомнение вводить. Неужели мы станем жалеть кусок хлеба для тех, кто обороняет нас от красного дьявола…

— Тебе-то что! — тотчас отозвался Нумат. — Ты всегда свое богатство сбережешь. А у нас последнюю козу уводят…

В толпе захохотали, и все голоса покрыл громкий насмешливый голос Нумата:

— Я им вместо козы пса своего подсунул. Нагрянули в деревню солдаты того самого, ну которого не выговоришь, учуяли, навозом пахнет, и в хлев. А у меня там Аджар привязан. Крик подняли: зачем собаку в хлеву держишь? А я говорю, баранов вы всех свели, вот я и привязал собаку. Берите, коли нужна. У меня еще одна осталась. Взяли. И псом не побрезговали, Теперь за мной очередь…

— На кой ты им сдался! — выкрикнул какой-то весельчак. — Собака хоть лаять может, за ногу схватит, если что. А тебе и куснуть нечем. Три зуба, да и те от ветра шатаются.

По толпе прокатился смешок. Осман-бай, разгневанный, привстал на стременах.

— Люди! — громко произнес он и умолк, ожидая тишины. — Я собрал вас сюда не для веселья. А ты, Нумат, держал бы язык за зубами. Пожалеешь, да поздно будет!

— Да где их взять, зубы-то?.. — Нумат громко рассмеялся.

Осман-бай натянул поводья.

— Ты меня не гневи, бездельник, — прошипел он, тесня Нумата конем. — Я твой поганый язык вырву! — И он отвернулся, показывая, что считает Нумата недостойным дальнейшего разговора. — Люди! Мне не нравится то, что происходит. Вы слушаете недостойные речи и не даете отпора болтунам. Может, потому этот нечестивец и был пойман здесь, возле вашей деревни. И Ахмед-разбойник шатается где-то поблизости, значит, тоже находит у вас прибежище. Я уверен, что кяфир и отступник, который стоит сейчас перед нами, из одной шайки с бандитом. Все это опасно, люди! Очень опасно! Я позвал вас, чтобы вместе решить, как нам бороться с этой нечистью, а вместо разумного совета слушаю пустую болтовню. Это не по обычаю. Скажи, Кадыр-ага, я не прав?

Высокий, представительный старик, стоявший неподалеку от Осман-бая, откашлялся, готовясь ответить. Сразу стало тихо. Видимо, от старика ждали достойного ответа.

И он заговорил медленно, не спеша, сознавая вес своего слова.

— По-своему, ты, наверное, прав, бай ага, — старик помедлил, окинув взглядом толпу, — но и с народом считаться надо…

Осман-бай опешил.

— Разве я не считаюсь? Я же позвал вас для совета.

— Я не о том, бай-ага! Мы два дня не можем предать земле тела погибших. Это против обычая!

— Для кяфиров и тех, кто хуже кяфиров, нет наших обычаев. Их поганому праху нет места в нашей земле!

— Мы не понимаем таких слов, бай-ага! Их смысл слишком темен для нас!

— Темен, говоришь? — Осман-бай усмехнулся. — Ну, если темно, отложим разговор до утра, — и добавил с угрозой: — Подумайте, люди. Крепко подумайте. Завтра утром мы соберемся здесь же и вы скажете мне свое слово.

Осман-бай повернул к воротам. Следом за ним во двор провели Сапара. И ворота закрылись.

Я медленно шел по кладбищу, обдумывая происшедшее. Значит, Сапар здесь, во дворе Мурад-бая… Полковник убит… Станцию наши, скорей всего, не захватили, иначе Осман-баю не до казни было бы…

Что же делать, на что решиться? Никогда я не знал таких забот, не решал таких трудных вопросов. Но одно было ясно — Сапара я должен спасти. И теперь же, сегодняшней ночью, завтра будет поздно! Правда, в том, как вели себя на сходке люди, было что-то дающее надежду, но рассчитывать на них нельзя…

Прихватив спрятанный в камышах кувшин с водой и чурек, я вернулся к Якубу.

Он молча схватил кувшин. Пил, жадно глотая воду, а я рассказывал ему, что видел в деревне. Не мог я поверить, что судьба Сапара его не тронет. Но, когда Якуб, до дна осушив кувшин, привольно раскинулся на траве и принялся за чурек, я, даже не видя его лица, понял, что все это ему совершенно безразлично.

Больше я не сказал ни слова. Якуб тоже молчал. Мы словно сговорились слушать степных чаек. С немолчным криком носились они над нами: одна замолкнет, начинает другая, ни на миг не замолкает их пронзительный, тревожный гомон.

Совсем рядом, возле моих ног, послышался легкий шорох. Еж, а может, и змея… Поохотиться вышли. У каждого свои дела, свои заботы…

— Вот проклятье! — Якуб перевернулся на живот. — Неужто и ночью такая духота будет?

Я промолчал.

— Так что, ты говоришь, с этим, как его?..

— Быстро ты забыл его имя. А он тебе вчера жизнь спас! Нет, Якуб, все-таки вы настоящие бандиты: и ты, и Осман-бай со своей шайкой. Третьего дня одного брата убили. Завтра другого прикончить надумали. Да еще народ обмануть. Чтоб люди сами сказали вам «убей»! Только не дождется этого Осман-бай. Народ видит, кто прав, кто виноват.

Якуб лениво перекатился на спину.

— Не дождется, без разрешения убьет.

— Я вижу, тебе этого очень хочется.

— Да при чем тут хочется, не хочется… Всегда так делают. Помню, еще мальчонкой был, свел у нас какой-то дурень барана. Что для нас баран — капля в море, но отец целое дело раздул. А почему? Да потому, что, если спустить, завтра пять украдут, послезавтра — десять. Так или иначе, вор отыскался. Да и вор-то не вор, просто бродяга… Даже не продал… Сожрал с голодухи…

Ну, отец, как положено, сход собрал, что, мол, с преступником делать будем.

Судили, рядили, все старались, чтоб по справедливости, словно от них и правда что-то зависит. Один предлагает, чтоб отработал он за барана, другой говорит: «Высеки при всем честном народе, чтоб неповадно было». Нашелся и такой умник, что уговаривал простить: что, мол, тебе проку в этом баране, ты отарам счет потерял… В общем, болтовни много было. Но как только отец сказал свое слово, все как воды в рот набрали. А ведь ни один с ним не согласился — отец-то палец вору решил отрубить! Цыкнул, сразу хвосты поджали!

— Думаешь, и завтра так будет?

— И завтра, и послезавтра, и всегда!..

— А вот не будет! — закричал я. — Не будет! Сапар не бродяга, который скотину со двора сводит! Не допустят люди несправедливости!

— Можешь орать сколько влезет, это ничего не изменит.

— А если большинство скажет: помиловать?

— Что бы они там ни говорили, Осман-бай парня не отпустит. Как ты не понимаешь, это же конец его силе! Бай наплюет на всех и сделает по-своему.

Как Якуб это говорил! Словно сам Осман-бай сидел сейчас передо мной и хвастался силой, заранее уверенный в победе. Но я должен уговорить его. Одному мне не спасти Сапара.

— Ладно, Якуб, — сказал я, — не будем спорить. Сапару мы оба обязаны жизнью. Теперь он в опасности. Нужно что-то придумать. Ты же сам говорил, добро за добро — закон мужественных!

Якуб мечтательно глядел в небо.

— Вот говорят, звезда упала — человек умер… Смотрю, смотрю — ни одна не падает… Что-то больно редко люди умирают…

Я с трудом удержался, чтобы не ударить его.

— Якуб, я хочу понять одно.

— Да?

— Если бы Сапар был красным, ты бы его не пощадил, это понятно.

— Разумеется, не пощадил бы.

— Но ты отлично знаешь, что он никакой не красный. Он простой батрак, он даже примкнул к Осман-баю! Единственная его вина в том, что он освободил нас.

— Ну не нас, а тебя. А ты красный.

— Значит, ты не пойдешь со мной?

— Куда?

— В деревню! Спасать Сапара.

Он помедлил, потом спросил насмешливо:

— Хочешь, чтоб и моя звездочка завтра упала?

— Трус! — коротко сказал я и поднялся с земли.

— Постой… — Якуб зашевелился. — А солдаты полковника в деревне?

— Солдаты не знаю, а полковника твоего уже на свете нет!

— Как нет? — Якуб вскочил.

— Убили утром в перестрелке.

— Убили? Это точно?.. — Он одернул на себе гимнастерку, подумал немножко. — Тогда я пошел.

— Куда?

— Пока не знаю. Но здесь мне делать нечего.

— О Сапаре ты, значит, уже забыл?

— Слушай, не морочь мне голову! Выбирайся отсюда, покуда темно, и не лезь не в свое дело… Пойми, Осман-бай все равно сделает так, как захочет. И никто даже пикнуть не посмеет. Не валяй дурака, спасай свою голову.

Я слышал, как шелестела под его ногами трава, потом вдалеке затрещали сучья, и все стихло.

Вскоре в деревне громко забрехали собаки. Значит, Якуб там, пошел прямо к Осман-баю. Для Сапара это еще хуже. Якубу нужно будет обелить себя, и он потребует его смерти. Теперь я не сомневался, этот человек способен на все.

Но, может быть, народ все-таки встанет завтра на защиту Сапара? Плохо только, что никто не знает правды, люди не понимают, почему Сапар освободил меня. Осман-бай сказал, что я убийца, убил Сапарова брата. А они верят…

Пойду по кибиткам. Расскажу все, как есть… А если схватят, выдадут меня Осман-баю? Все равно надо рисковать, другого выхода нет!

Когда я подошел к крайнему дому, деревня уже затихла. В кибитках темно, голосов не слышно, очаги еле тлеют.

И только в байском дворе с треском вздымается вверх жаркое пламя тамдыра. Едва огонь слабеет, опускаясь за высокую стену, все вокруг сразу погружается в темноту и густая зелень садов плотной тучей ложится на деревню…

Невдалеке послышался печальный напев.

…В Аркаче, возле высоких зеленых гор, жили когда-то юноша и красавица девушка по имени Айна. Она с детства любили друг друга и жили мечтой о счастье. Но богатая родня Айны воспротивилась, не захотела соединить влюбленных. Черная туча разлуки распростерла над ними мрачные свои крылья.

Тогда, чтобы спасти свою любовь, они решили бежать, уйти за горы, в чужие края.

Задыхаясь, изнемогая, карабкаются влюбленные по горам, они знают, что погоня идет по их следу. А там, у подножия горы, все еще виден Аркач, видно родное селение. Там остались мать и отец, братья и сестры, друзья и подруги. Остались луга, на которых они когда-то резвились, источник, возле которого они впервые открыли друг другу свою любовь, осталось радостное, беззаботное детство… Сейчас, сейчас, едва они минуют последнюю кручу, все скроется из глаз, исчезнет навсегда… Чужой народ, чужая жизнь ждет их за высокими горами…

Тоска стиснула сердце девушки, и из глаз ее полились слезы. А юноша схватил гиджак и, не в силах унять рыданий, заиграл в безысходной тоске: «Аркач остался, моя Айна!..»

И вот сейчас на гиджаке играли эту грустную мелодию…

Мне всегда кажется, что гиджак рассказывает только о печальном. Он просто не умеет веселить. Даже в тех мелодиях, которые на дутаре звучат радостно и задорно, гиджак приглушает радость, заставляет думать: а так ли уж все это весело…

Однажды из Ахала приехал мой дядя. Он хорошо играл на гиджаке, и вечером соседи собрались послушать его.

Дядя играл посреди кибитки, а мама сидела у очага и, не мигая, смотрела в огонь.

Под конец дядя исполнил «Айну». Из маминых глаз одна за другой катились крупные слезы. Но никто этого не видел. Люди сидели, опустив головы, подавленные и удрученные.

Мама, отвернувшись в сторону, утирала слезы. В отблесках пламени видны были влажные дорожки от слез.

— Сыграй еще раз, Меред-джан!..

И снова протяжный, полный безысходной тоски мотив наполнил кибитку…

Мама плакала потому, что, слушая эту песню, вспоминала свою молодость, свое горе и счастье.

Бабушка овдовела, когда мама была уже взрослой девушкой. В то время мой отец, доводившийся им какой-то дальней родней, частенько наведывался к бабушке. Привозил дрова, запасал воду… Он полюбил мою мать, мать полюбила его.

Бабушка, узнав отца получше, так привязалась к нему, что, забыв о его бедности, только и мечтала видеть его своим зятем. Зато бабушкиным братьям отец пришелся не по вкусу, и они предупредили бабушку, что не отдадут племянницу нищему.

Тогда бабушка позвала отца и без обиняков сказала ему: «Бери ее и уходите, иначе не видать вам счастья!»

Мама рассказывала мне, что когда они с отцом на рассвете ушли из дому, то, взобравшись на холм, обернулись и в последний раз взглянули на родную деревню. Собака, что бежала за ними от самой кибитки, посмотрела на них, словно прощаясь, и скуля, тихонько затрусила обратно… «Ноги у меня подкосились, я зарыдала и упала на землю… Сколько лет прошло с тех пор, многое ушло из памяти, а как заиграют «Айну», так все и встает перед глазами…»

Гиджак замолк, весело затренькал дутар. Значит, это надолго, расходиться не думают. Подойти? Может, о завтрашнем речь зайдет? Спросят, откуда взялся, скажу, верблюдица потерялась…

Перед одной из трех стоящих в ряд белых кибиток были широко расстелены кошмы. Мужчины, человек шесть-семь, лежали, облокотясь на подушки, и слушали дутариста.

Из средней кибитки то и дело выходила хозяйка, вынося угощения. Две другие были плотно закрыты, из них доносился то сонный лепет ребенка, то заливистый мужской храп. Поодаль на просторной площадке лежали коровы, лениво пережевывая жвачку. За кибитками темнели загоны для овец, еще дальше свалены были кучи хвороста.

На очаге в котле доваривалось мясо. Я невольно проглотил слюну — за два дня я съел только пару кусков хлеба.

На мое приветствие никто не ответил. Я присел на край кошмы.

Дутарист последний раз ударил по струнам и отложил инструмент. Соблюдая приличия, все немножко помолчали.

— Если полковник убит, — послышался вдруг довольный голос, — Осман-баю туго придется…

— А хоть бы и туго, — тотчас отозвался другой голос, грубый, словно охрипший, — тебе что от этого, легче?

— Сказал тоже, легче! Мурад-бай пуще прежнего прижмет. Сколько Осман-бай полковнику отар отогнал, сколько шкурок каракулевых отвез, а Мурад-бай только в глаза ему заглядывал — не прикажете ли еще чего. И все, чтоб Осман-бай перед полковником словцо за него замолвил. А теперь на него и управы нет. В прошлом году отары с пастбищ согнал, в этом — воду оттягать хочет. И отнимет, руку даю на отсечение. Это ж не человек — змея, чтоб ему сгинуть без погребения!

— Кудахтай теперь, — насмешливо отозвался хрипатый. — Сколько раз я тебе твердил: дать надо, взятка и на небо путь откроет! Собрались бы, плюнули, как говорится, в одну яму, потрясли мошной и пошли бы к самому. С носом бы Мурад-бая оставили. Да разве вас уломаешь!

— Ну и шел бы, раз у тебя денег куры не клюют.

— Шел бы… Да если б у меня овцы порожними не остались… — хриплый голос звучал уже не так уверенно.

— Порожними! Это когда было. В прошлом году у тебя почти все матки по двойне принесли.

— Да что ты ко мне прицепился? — со злостью выкрикнул хрипатый. — Мурад-бай тебя больше всего теснит. Нравится, терпи хоть до самой смерти. Одного полковника убили — другой придет. А как придет, люди ему сразу глаза замажут, не все дураки, как мы о тобой!

— Может, такой придет, что не станет брать… — со вздохом протянул первый.

— Чего это ему не брать? — Хриплый захохотал и шлепнул себя по ляжке. — Может, ты бы не брал на его месте?

— Я? — отозвался человек с тонким голосом. — Я бы не то сделал. Будь я большой начальник, я взял бы обоих этих разбойников, Осман-бая и Мурад-бая, отобрал бы у них все богатство, посадил задом наперед на ишаков и погнал бы в пески!

— Ишь ты! — Хриплый громко рассмеялся. — Вот уж истинно — бодливой корове бог рог не дает. Расправился бы с ними, глядишь, за нас принялся бы!

— Да уж тебе бы не спустил! И знаешь, за что? За то, что Мурад-баю зад лижешь. В том споре из-за Биюк-Куграна мы вполне могли бы взять верх, если б ты под самый конец хвост не поджал.

— Ты вот что, придержи язык, — мрачно заметил хрипатый.

— А что? — взвизгнул первый. — Что?

— А то!

Оба угрожающе зашевелились, поднимаясь навстречу друг другу.

— Да бросьте вы, — вмешался человек, сидевший ближе всех ко мне. — Словно петухи молодые. Лучше музыку послушаем. Ну-ка, Оджар, сыграй, милый, что-нибудь.

Дутарист нерешительно тронул струны.

— Не надо, — крикнул Хриплый и снова обернулся к противнику: — У тебя, Ата, мозги слабоваты. С Мурад-баем чего-то не поделил, так уж и Осман-бая изничтожить готов. А того не соображаешь, что, если красные придут, они тебе не то что верблюда, ни единой овцы не оставят! Будешь тогда бога молить, чтоб Осман-бай вернулся… Не приведи господи дожить… — Ата молчал. Хриплый прокашлялся и заговорил уже спокойно: — Не будь у нас Осман-бая или другого кого с длинной палкой, наши с тобой односельчане все бы вверх дном перевернули. Ведь что с народом творится! Словно кто порчу наслал… На самого Осман-бая хвост поднимают… Ну ничего, этот с ними справится. Вот посмотри, как он завтра всех крикунов разделает! — Хриплый помолчал, ожидая, не будет ли противник возражать, и добавил умиротворенно: — Осман-баю, бедняге, тоже нелегко. Нет чтоб дома на ковре лежать, мотайся по всей округе… Ну ладно, это все понятно, сыграй-ка что-нибудь, Оджар.

Дутарист заиграл нежную страстную мелодию. Люди, разгоряченные спором, только что готовые схватиться в драке, полулежали теперь на подушках, умиротворенные музыкой. Потом они зашевелились… И каждый говорил одно и то же: «Молодец!»

Сейчас будут ужинать. Я встал. Странные люди, даже не спросили, кто я. А просто встать и уйти неловко…

— У нас тут верблюдица ушла, трехлетка… — неуверенно пробормотал я. — Не видел кто? Второй день ищу….

Хриплый усмехнулся.

— Не такое сейчас время, чтоб из-за одного верблюда два дня по степи рыскать. Сидел бы ты лучше дома…

Я молча повернулся и пошел.

— Эй, парень! Поешь с нами, — крикнул мне кто-то вдогонку.

Я не отозвался. Тревожно было у меня на душе. Что, если здесь много таких, как эти? Нет, не может быть… В бедных черных кибитках людям сейчас не до сна. Они ворочаются с боку на бок и думают об одном: какую же справедливость выкажет им завтра Осман-бай?

Мимо проехал старичок на ишаке. Я спросил, где живет Нумат. Старик показал. Вроде это была та самая кибитка на бугре, откуда утром слышался отчаянный собачий орех.

И правда она. Пес и сейчас встретил меня заливистым лаем. В очаге перед кибиткой вспыхнуло пламя, и я разглядел сидевшую у огня женщину. Изнутри донеслись мужские голоса. Люди говорили негромко, я не мог разобрать слов, но мне почему-то показалось, что это хороший разговор, и у меня немножко отлегло от сердца…

Из кибитки один за другим вышли пятеро мужчин. Трое последовали за высоким стариком, один в нерешительности остановился у очага.

Я почтительно поздоровался. Высокий старик ответил на мое приветствие, не останавливаясь, пошел дальше. Я успел узнать его голос, это был Кадыр-ага.

— Отец, — сказал я ему вдогонку, — это кибитка Нумата?

Старик остановился.

— Зачем тебе Нумат? — спросил он, недовольный, что его задержали.

— Да надо бы повидать…

— Ну, если нужно, сиди и жди! Ты тоже, Ахмед, — крикнул он человеку, стоявшему возле очага, — жди нас. И чтоб тебя никто не видел. Понял?

Ахмед быстро догнал старика.

— Кадыр-ага, зря вы идете. Лучше я. Я, может, и много глупостей наделал, но сегодня без меня не обойтись. Чует мое сердце, в беду попадете. Верно говорю. А мне и помереть-то — раз плюнуть!

— Ахмед, — старик говорил доброжелательно, но строго, — ты забыл порядок — младший слушает старшего. Сиди и жди нас.

Я стоял, пытаясь сообразить, что здесь происходит. Куда пошли эти люди? И почему Нумата нет дома? Кадыр-ага и его спутники давно уже скрылись в темноте, не слышно было и шелеста травы под их ногами, а человек возле огня все глядел в ту сторону, куда они ушли. Кадыр-ага назвал его Ахмедом. Ахмед… Ахмед…

«Раз у него такой племянник, как Ахмед…» Это Мурад-бай сказал. А Кадыр-ага велел, чтоб Ахмед никому не показывался… Он вроде сердит на этого парня, не согласен с ним в чем-то… Может, это и есть тот самый Ахмед?

В кибитке заплакал ребенок. Женщина поднялась и ушла. Мы сели на расстеленную перед очагом кошму. Ахмед подбросил в огонь колючку. Она вспыхнула, и пламя, рванувшись вверх, осветило покосившуюся камышовую дверь кибитки. Камыш свисал лохмотьями, как драная рубашка сироты…

Перед кибиткой — пустырь. Налево громоздилась куча сухой колючки, справа был привязан ишак. Он беспокойно крутился вокруг кола и, как только кто-нибудь приближался к дому, начинал орать, ища сочувствия. Не похоже, чтобы его сегодня кормили.

Огромный пес лежал поодаль, положив голову на лапы, и беззлобно поглядывал на меня: «Сиди, раз хозяйка разрешила, я лаять не стану…»

Ахмед сидел лицом к очагу, скрестив перед собой ноги. Освещенный пламенем, он был мне хорошо виден. Не решаясь первым нарушить молчание, я внимательно разглядывал парня.

На вид ничего особенного. И одет неплохо, пожалуй, даже с шиком: полушелковый в полоску халат, черные сапоги, черная с крупными завитками шапка, так одеваются на праздник чабаны. А вот лицо какое-то странное. Холодные, чуть навыкате глаза неотрывно смотрят за мою спину, в притаившуюся вокруг костра темноту, тонкие губы плотно сжаты, прямой нос, острый подбородок — все застыло в напряженном ожидании. Чувствуется, что, если лицо это вдруг оживет, если застывшие глаза вспыхнут живым блеском, Ахмеду уже не усидеть, бросится вслед за ушедшими.

Из кибитки снова вышла женщина и молча опустилась на землю у огня. Снизу лицо ее до самого носа прикрыто яшмаком, платок спущен на глаза, был виден только некрасивый толстый нос. Я не мог разглядеть ее глаза, но по тому, как не отрываясь, смотрела она в огонь, чувствовал, что женщина глубоко встревожена.

Что же все это означает?

Женщина поставила перед нами чай и чуреки. Я налил в пиалу чаю, вылил его обратно в чайник, опять налил в пиалу и взглянул на Ахмеда. Тот по-прежнему сидел неподвижно, устремив взгляд в темноту. Я решил заговорить.

— Куда это они так поздно?

Ахмед взглянул на меня, снял с головы шапку, бросил под локоть и заворочался, устраиваясь поудобнее. Наверное, сейчас глаза у него были другие, но я их не видел — огонь в очаге едва теплился, и лицо Ахмеда смутно белело в темноте.

— Да это все Кадыр-ага, — он безнадежно махнул рукой. — Время только зря потратит. А ты вот сиди и жди, как дурак…

Ахмед вскочил, прошелся перед кибиткой, сидеть ему было невмоготу.

— Ты откуда сам? — усаживаясь перед очагом, спросил он меня. — Что-то я тебя вроде не признаю.

— Зато я тебя знаю.

— Знаешь? — удивился Ахмед.

— Слышал про тебя. Сегодня сам Осман-бай помянул твое имя.

Парень довольно хмыкнул.

— Помянул, значит? Ничего, он меня теперь долго поминать будет. До самой смерти не забудет Ахмеда! А ты чего про Нумата спрашивал? Дело какое?

— Да я насчет этого парня… Которого Осман-бай казнить хочет… Сапаром его зовут. Слышал?

— Рассказали… А ты ему кто, брат?

— Нет. Просто он меня из плена освободил.

Ахмед вздрогнул, глянул на меня широко открытыми глазами.

— Тебя? А говорили, вроде двоих…

— Двоих. Только так выпало, что второй — тот, кто его брата убил.

Как только я назвал имя Якуба, Ахмед встрепенулся и пересел ко мне поближе.

— Значит, тот самый полковничий прихвостень?.. Пять дней, дурак, по пескам за мной рыскал. И все без толку. Эх, повидаться бы с ними сегодня ночью… Когда еще такая удача выпадет — все птички в одно гнездышко слетелись!

И Ахмед в досаде шлепнул себя по голенищу сапога.

— С Нуматом-то они, знаешь, что удумали? После сходки, как стемнело, подскакали, связали его и увезли!

— Что ж, от Осман-бая всего можно ждать. А куда сейчас ваши пошли?

— К баю, — Ахмед усмехнулся, — милосердия байского просить.

— Зря. Без толку это.

— А я про что? — Ахмед хлопнул меня по плечу. — Тут так надо: или терпи, чего б они с тобой ни вытворяли, или самих за глотку бери. Он, старый чудак, думает, потолкует сейчас с Осман-баем и приведет их: и Нумата, и того парня… Да я голову даю на отсечение, бай им даже двери не отворит. Бедняцкому слову ни на земле, ни на небе весу нет!

Ахмед не находил себе места: ложился, вставал, садился… Потом, словно убедившись, что проку от его рассуждений все равно не будет, махнул рукой, встряхнул лежавшую на кошме папаху и со вздохом напялил ее на голову.

— Нумат тебе кем доводится?

— Дядя.

— Смелый он человек. При всем народе Осман-баю правду сказал. В глаза. И бай испугался. Потому и схватить велел, что испугался. Дядя твой молодец!

— Молодец? — Ахмед насмешливо фыркнул, снова сорвал с головы шапку и бросил ее на кошму. — Глупец он, а не молодец! Уму-разуму решил бая учить. То-то он, бедняга, не знает, что делает!..

— Бай-то все знает. А вот народ не все знает, не все понимает, поэтому другой раз и верит ему… Вот людям и надо растолковать, что к чему. Все хитрости байские раскрыть.

— Да при чем тут хитрости? — Ахмед пренебрежительно махнул рукой. — Сила у них — это да! Потому и брать их надо силой. Выдюжишь, твой верх будет, а нет, так два выбора: или погибнешь, не согнув перед ними спину, или век будешь хвост поджимать.

— А по-твоему, это не хитрый ход — собрать людей вроде как для совета и заставить их мысли свои высказать?

— А чего ж тут хитрого? Пастухи всегда так делают. Надо баранов отобрать на убой — всю отару в загон. И бай так же: согнал народ в одно место и высматривает, кто поязыкастей! Вот дураки и попадаются.

И он стал укладываться на кошме, уверенный, что убедил меня.

— А я думаю, Нумат вовсе не дурак!

Ахмед снова сел.

— А если не дурак, нечего болтать попусту. Видишь, неправое дело творится, дождись ночки потемней и снеси обидчику голову.

— Нет! Промолчи Нумат, как другие, бай еще вчера расправился бы с Сапаром. А голову снести? Можно, только с кем ты пойдешь на такое дело?

— Мне помощники не нужны, — Ахмед усмехнулся. — Сам как-нибудь управлюсь. С одним уже рассчитался. Третий месяц как в ад отправил.

— А за что? Расскажи!

— За дело, — Ахмед помолчал, неподвижно глядя в огонь. — Я ведь не всегда в песках бродяжил, жил, как люди живут… С матерью, с сестренкой… Дровами промышлял… Если с ночевкой уйду, саксаула вьюк привезу, если к вечеру возвращаюсь, черкезом верблюда навьючу…

Жил, как птица небесная… Где-то, толкуют, племена одно с другим схватились, там кровник кого-то убил, все мимо меня шло… Слава богу, саксаула в песках хватает — не вода, никто со мной свары не затевал. Племенной вражды я тоже не знал, у меня и родных-то, почитай, один Нумат с женой… Чего меня так и забрало-то, ведь единственный брат моей матери. Такой же богач, как я. — Ахмед помолчал, вздохнул невесело. — Деревня моя отсюда не близко, полдня добираться, если верхом… Бай у нас там был богатый, племянник этого самого Осман-бая… Вот ему-то я и снес голову…

Он сестру мою сватать прислал во вторые жены. А я что, дурак, на муки сестренку отдать? «Убирайтесь, говорю, откуда пришли!» Думал, отстанут. А тут как-то вернулся из песков — с ночевкой в тот раз уходил, — а мать рыдает, волосы на себе рвет… Оказывается, прискакали двое, схватили девчонку — и через седло!..

Сам знаешь, на бая жаловаться некому… Три дня, три ночи на кошме провалялся. Глаз не сомкнул, крошки в рот не взял. Истаял наполовину, на висках седина проступила. Думал, отсижусь в кибитке, а то увижу кого-нибудь из байского рода или даже вещь их какую, взбунтуется во мне кровь, не смирить!..

И знаешь, как навалится на тебя беда, тесно душе, словно ущельем идешь, а по бокам горы высокие. Ни в чем сладости нет: ни в еде, ни в сне, ни в беседе… День и ночь Черкез-бая перед собой вижу, с ним одним разговор веду… А мать все молчит, смотрит, а я от этого ее взгляда зубами скрипеть начинаю… И понял я, что не совладать мне с собой. Не отомщу. Черкез-баю — спячу!

Взял я верблюда и ушел из деревни… А на третий день повстречался мне в песках один человек… Выменял я у него коня на своего верблюда… Наган он дал мне в придачу… Отвез я мать к знакомому чабану, а сам ближе к ночи в деревню вернулся.

В полночь пошел к Черкез-баю. Садом прокрался… И увидел его: развалился на топчане, брюхо к самому небу выпятил, храпит, как кабан. А рядом — сестра моя, бедняжка, в комочек сжалась, всхлипывает во сне…

Словом, порешил я его… Сестру забрал, отвез к матери, а сам с той поры из седла не вылезаю… Сказать по правде, измаялся я от такой жизни. Словно бы и дня для тебя нет, по ночам живешь, как летучая мышь. Радости мало. А зато терять нечего. Пусть эти негодяи пальцем тронут Нумата! Сам сдохну, а Осман-баю не жить!

Спорить с Ахмедом мне не хотелось. Человек поведал мне свою жизнь, свою беду. Сказать, ты поступил неправильно, значит, обидеть…

Он вздохнул.

— Ахмед! — позвал я его.

— Чего тебе?

— Вот ты убил Черкез-бая, утолил свою ненависть?

— Что ты! Семь поколений поганого его рода истреблю, и то сердце не успокою. Навек они мои враги. Да и Осман-бай меня не помилует, приди я сейчас к нему с повинной. Только я не пойду. Я буду их истреблять. Меньше зла людям сделают!

— Это правильно, только…

— Чего «только»? Ты, может, со мной не заодно? — Ахмед недовольно взглянул на меня.

— Да заодно, заодно. Не кипятись без толку. Подумай лучше: убьешь ты Осман-бая, а как же Нумат с Сапаром?

Ахмед притворно вздохнул.

— Ну что ты будешь делать? С кем ни потолкую, все умней меня! Угораздило же дураком родиться!

— Ты на другое разговор не переводи! — я немножко повысил голос.

На Ахмеда, как кипятком плеснули.

— Не ори, слышишь? Я ведь тоже орать умею. И довольно меня учить — сидеть сложа руки да бога благодарить, что на свет пустил, я все равно не буду!

— Да не сидеть — сообща надо действовать. Вот завтра все вместе поднимем головы — Осман-баю и некуда деваться.

— Ха! — Ахмед ехидно ухмыльнулся. — Все. Кому это охота голову за тебя под нож совать? Знаешь, как люди говорят: «На том ишаке моей поклажи нет, хоть и падет, не жалко!»

— А вот и неправда. Нумату Сапар никто. Ни сват, ни брат. Первый раз в глаза видит. А встал за него. Нет, парень, не так уж плохи люди…

— Ну как знаешь… У меня свой порядок: что решил сделать ночью, на утро откладывать не стану. А солнышко встанет, ищи ветра в поле. Пески велики.

— Нет, Ахмед! Тебе не в пески, тебе со мной идти надо.

— Это куда ж?

— К красным.

— К кра-а-сным? — протянул он. — А чего это я у них забыл?

— Во-первых, с людьми будешь…

— С людьми… Значит, слушаться? А вдруг они не велят убивать Осман-бая? Я ж все равно по-своему сделаю. Что мне тогда твои красные скажут?

— Скажут: зря, один в поле не воин.

Ахмед ничего не ответил, только рукой махнул…

Кадыр-ага вернулся ни с чем. Их даже во двор не впустили. Старик был мрачен, он не знал, что сказать, и лишь качал головой и непрерывно поглаживал бороду. Все молчали.

Высокий худощавый парень — один из тех, кто ходил с Кадыром-ага, — опустился на пень, снял свою папаху, напялил ее на колено и сказал, задумчиво поглаживая завитки:

— Мурад-бай-то каков! Отозвал меня в сторонку: «Если, говорит, детишек своих жалеешь, уходи, пока Осман-бай не видел. Нрав у него крутой!» Вы слышали, Кадыр-ага? На испуг брал!..

— Слышал, сынок… Я все слышал, — старик сокрушенно вздохнул. — Взбесились они. Черту преступили.

— Они преступили, и мы преступим. — Ахмед вскочил.

Кадыр-ага с сомнением покачал головой.

— Преступление не ведет к справедливости.

— Эх, Кадыр-ага, хороши ваши рассуждения, да не ко времени. Ночь проходит. Снимите с меня запрет.

И он, не дожидаясь ответа, начал оправлять на себе пояс с кинжалом.

— Трудно мне сейчас тебя отговаривать, слов нет нужных… А все же подумай, сынок. Крепко подумай.

— В таких делах туркмены недолго думают. Сразу за саблю хватаются.

— Правильно, но это когда силы равны. Ты ж один.

— А эти? — Ахмед показал рукой на сидящих у очага людей. — Что они, не мужчины? Ну, кто со мной пойдет?

Сидевший на пне парень неторопливо поднялся.

— Я пойду. Лучше, видно, ничего не придумаешь… Пробовали уговорить, не вышло. Другое придется попробовать.

Парень в островерхой тюбетейке тоже поднялся с места.

— Я знал, что так получится. Кадыру-ага перечить не хотелось… Не говорил я тебе, что без толку идем? — он обернулся к высокому.

Тот кивнул. В очаге вспыхнул саксаул, ярко осветив его лицо: большие глаза, толстые оттопыренные губы. Невозмутимость, с которой он говорил и двигался, могла значить одно — этот человек решился.

— Ну что ж, давайте, — это сказал третий из ходивших с Кадыром-ага — коренастый невысокий человек. — Идти так идти.

Ахмед обернулся ко мне.

— Ну, а ты как? До завтра подождешь?

— Я с вами. Но послушай, что скажу. Мы идем людей вызволять. А оружие?

Ахмед выхватил из кармана наган.

— Вот!

— Один на пятерых?

— Осман-баю одной пули хватит.

— А как же Сапар с Нуматом?

— Слушай, чего ты тянешь? А болтали, красные против баев…

— Не кипятись, Ахмед. Дай хоть я растолкую людям, кто я…

Высокий мужчина раздраженно обернулся к Ахмеду.

— Ну, правда, помолчи. Дай человеку сказать.

— Да какой сейчас разговор? — недовольно проворчал коренастый. — Идти надо.

Ахмед буркнул что-то себе под нос и, пожав плечами, отошел: болтайте, если больше делать нечего!

Я, торопясь и сбиваясь, рассказал им то, что уже было известно Ахмеду.

— Надо же, — изумленно протянул высокий. — Вот как тут не объяснять? Да мне б самому ни в жизнь не догадаться.

— Еще бы!.. — презрительно отозвался коренастый. — До долговязого полдня доходит.

— Вот что, ребята, — строго сказал Кадыр-ага. — Сейчас не до пререканий. О деле говорить надо.

— А чего о нем говорить? — разозлился коренастый. — Осман-бай решил их убить. Попытаем счастья, может, выручим!

— Да… — не отвечая ему, протянул Кадыр-ага и неторопливо погладил бороду. — А ты, выходит, нужный нам человек, — он обернулся ко мне, — растолковать бы все это нашим. Вот что, сынок, ты иди с ними. А соседям я сам все перескажу. Сейчас прямо и пойду по деревне. Иди, сынок. Только уж вы поосмотрительней…

— Хорошо, отец. Не беспокойся. К рассвету мы будем здесь.

— Постой. Возьми хоть нож — все не с пустыми руками…

Мы решили зайти сзади, с той стороны и сад гуще и от ворот дальше, Ахмед злился и ворчал — тоже еще надумали, темноту искать. Я слушал его, нисколько не сомневаясь, что лучше всего было бы вернуться, ведь мы почти безоружны…

У меня нож, у высокого — его звали Вели — старинное ружье, не ружье, а одно название, он и несет-то его на плече, как палку… У второго болтается сбоку какая-то штука, гремит, по ногам бьет, словно полено, что подвешивают блудливой корове. Наверно, сабля… Схватили по дороге кто что успел…

Подошли к байскому двору. Ахмед, все время вырывавшийся вперед, остановился, дождался, пока мы подойдем, и строго сказал:

— Отсюда — ни с места. Ждите меня. Я все разузнаю.

Неслышно ступая в темноте, Ахмед нырнул во мрак, как в бездонную реку. И мне подумалось, что показать свою смелость и сноровку ему сейчас едва ли не важнее, чем освободить пленных.

Сад с этой стороны разросся очень густо, здесь было как-то особенно темно. Мрак становился все гуще, все плотнее окутывал нас…

Муллы учат, что всеми нами правит аллах и нет у человека иной судьбы, чем та, что начертана на его лбу всевышним. А если человек выходит из-под его воли? Ведь будь Ахмед послушен аллаху, живи он по-прежнему лишь заботой о пропитании, все было бы правильно — судьба. А он не подчинился судьбе, взял в руки наган, стал мстить… Так несправедливость, допущенная людьми, оказалась сильней воли аллаха. И аллах уже ничего не может изменить…

Вот мы хотим освободить Нумата и Сапара. Если наша попытка не удастся, их убьют. Убьют люди. Если же мы их спасем, то не аллаху, а нам обязаны они будут своей жизнью. Все делают люди. Аллаху просто места нет на нашей грешной земле!

Странный силуэт, появившийся из темноты, отвлек меня от размышлений. Это был Ахмед, согнувшийся под тяжестью ноши.

— Ну, от сторожа избавились.

Ахмед сбросил на землю человека, тот, как неживой, безмолвно растянулся у его ног. Ахмед облегченно вздохнул, вытер со лба пот.

— Я его малость пристукнул. Связать бы надо и кому-нибудь остаться постеречь. Очухается, не дай бог, крик подымет! — Он обернулся ко мне: — Может, ты останешься?

— Нет, я с вами.

— Тогда ты, Беки, — Ахмед тронул за плечо коренастого. — А Курбан и Вели — с нами.

— Ты что? — запротестовал Беки. — Сам-то небось не остаешься.

— Ну, хватит торговаться, — разозлился Ахмед, — нашли время судить да рядить!

И он пошел впереди, держась в нескольких шагах от нас. Мы долго пробирались по сухому, поросшему кустарником арыку. Наконец Ахмед остановился, дождался нас и сказал строго, как говорят непослушным детям:

— Здесь перелезать будем. Только вот что, раньше времени возню не затевать. Я сам скажу, когда действовать.

Я оглядел стену. Высокая да еще ров вдоль нее прорыт, даже на цыпочках во двор не заглянешь. Что там внутри? Ветки деревьев время от времени озаряются светом, значит, горит очаг. Слышатся отрывистые голоса. Подул ветерок, со двора пахнуло навозом, где-то рядом хлев…

— А ну, пригнись, — Ахмед хлопнул меня по плечу.

Я еще не успел распрямиться, а его кованый сапог уже нетерпеливо ерзал по моему плечу — давай повыше! Вот человек — залез на плечи да еще каблуком наподдает, словно упрямому ишаку…

Ахмед взобрался на стену. Слава богу, тяжел же парень. Но куда он делся? Наверху не видно. Спрыгнул, услышали бы… Вроде все тихо.

Недолго думая, я тоже вскарабкался на стену. За мной влезли Вели и Курбан. Ага, здесь навес. Как раз вровень со стеной. Ахмед дополз уже до самого края. Правильно. Тут, за деревьями, нас никто не увидит. Только бы шум не поднять…

Я подполз к Ахмеду, лег рядом. Внизу никого не видно, но огонь в очаге не погашен. Неподалеку от него большое старое дерево, под ним деревянный топчан, застеленный цветастыми кошмами. Над топчаном на ветке горит лампа, подушки смяты — здесь только что сидели люди. А, вон в углу лежат двое…

С веранды послышался громкий хохот. Ахмед толкнул меня, потянул за руку.

— Давай поближе, отсюда не видно.

Я вытянул шею, и моему взгляду открылась веранда. Люди. Сидят кучками по четыре человека — значит, возле мисок, ужинают.

Я свесил голову, внимательно оглядел двор.

— Где ж они могут быть, Сапар с Нуматом?

Ахмед отвернулся, сделал вид, что не слышит.

Мы лежали рядком, свесив вниз головы. Со стороны глядеть — точь-в-точь мальчишки ждут веселого зрелища. Ну, кому как, а нам тут веселья не видать. До чего ж глупая затея: выкрасть пленников — не знаем, где они заперты, отбить — ни людей у нас, ни оружия. Дождаться, пока заснут, врасплох напасть — тоже мало надежды. Если Якуб здесь, наверняка он велел Осман-баю часовых выставить. Теперь у них всем, конечно, Якуб заправляет. Завтра на сходке, когда будем решаться судьба Сапара, Осман-бай будет повторять то, что скажет ему Якуб. Нумата он посоветовал взять, это уж точно.

Значит так, Якуб? Ушел от смерти и теперь сидишь среди единомышленников, даешь мудрые советы? Истине оправдания! Никогда не прощу себе, что поверил врагу! Ничего, теперь буду умнее.

Больше я не стану спорить с тобой, Якуб, не буду ни слушать, ни опровергать тебя. Нам не о чем больше говорить. Покажись ты сейчас, я выхватил бы у Ахмеда наган.

Какой-то человек спустился с веранды, присел возле очага на корточки, взял чайники, ушел.

— Вот черти, — проворчал Ахмед, — улягутся они когда-нибудь?

— А если б и улеглись. Мы же все равно не знаем, где Нумат с Сапаром.

Ахмед сердито заерзал по крыше.

— Ничего, пусть только спать лягут. Остальное уж как-нибудь…

Прошло уже порядочно времени, вполне можно напиться чаю. А свет на веранде все не гас, голоса не затихали…

Во двор спустились трое. Впереди Осман-бай. Лица отсюда не видно, но я его сразу узнал: сложением он пожиже других, да и держится важно, словно на коне сидит.

Позади Осман-бая я без труда различил Мурад-бая. Он намного крупнее, осанистей, но перед Осман-баем, как слуга, голову гнет…

А кто ж с ними третий? Якуб? Нет. Якуб не такой…

Лежавшие на топчане, завидев Осман-бая, встали. Ага, это нукеры. Осман-бай присел на край топчана, сказал что-то. Нукеры повернулись, пошли. Сюда идут, к навесу. Может, бай велел им осмотреть все вокруг? Нет, не доходя несколько шагов, они повернули и пошли к маленькому домику в глубине сада. Послышалось щелканье замка, и грубый голос выкрикнул: «А ну подымайся! Выходи!»

Обратно они шли втроем. Правда, третий не шел, его волокли под руки. Ноги тащились по земле, непокрытая голова беспомощно болталась.

Дотащив пленника до Осман-бая, нукеры отпустили его. Он покачнулся, но устоял. Все молчали. Казалось, собравшихся интересует только одно — упадет этот человек или нет. Им надо было, чтобы он упал. А он чувствовал это, он не хотел падать перед ними. Качнулся, словно ища опоры, оперся о собственную коленку, снова покачнулся и снова устоял.

— Ну, Нумат-хан, что скажешь? — с многозначительной усмешкой произнес Осман-бай.

— Ладно… — сквозь зубы процедил Ахмед, ловчее пристраивая наган. — Пусть он его только тронет…

— Спокойней, Ахмед, — зашептал я ему в самое ухо. — Мы пришли не за тем, чтобы убить Осман-бая, Нам нужно людей спасти. Мы теперь знаем, где их держат. Возьми себя в руки. Ну не гляди в ту сторону, Прошу тебя, не гляди.

А голос Осман-бая, холодный и жестокий, звучал все громче…

— Я не намерен с тобой до утра валандаться. Не скажешь, где племянник, живьем закопаю в землю.

Я вцепился в руку Ахмеда, сжимавшую наган.

— Отстань, — злобно прошипел он.

— Убери наган, — строго сказал Вели.

Ахмед скрипнул зубами, но наган отодвинул.

Нумат молчал. Он беспомощно приподнял голову, оглядел стоящих перед ним людей и снова уронил ее на грудь.

Люди Осман-бая молчали, но в их молчании не было сочувствия к стоявшему перед ними жалкому, избитому человеку.

И вдруг Нумат повалился на землю.

Осман-бай взглянул на одного из своих людей и нагайкой, которую держал в руке, указал на Нумата. Нукер подошел к пленнику, горделиво оглядел сообщников, кичась своей силой и жестокостью, и, легко подхватив Нумата на руки, сильным движением швырнул его полуживого, на землю. Нумат судорожно изогнулся и захрипел.

Я даже не успел обернуться, раздался выстрел. Я не разглядел, упал ли кто возле Нумата, люди Осман-бая бросились врассыпную. Мурад-бай вбежал на веранду, остальные скрылись в винограднике. Под навесом заблеяли овцы.

— Ахмед, — крикнул Курбан, — Осман-бай здесь! Сюда побежал — клянусь солью!

Ахмед спрыгнул во двор. «Все! — пронеслось у меня в голове. — Сейчас он бросится к Нумату и пули изрешетят его!»

Я кинулся вслед за Ахмедом. Вели и Курбан тоже прыгнули во двор. Ахмед, успевший уже выстрелить, кричал, потрясая наганом:

— Я здесь, Осман-бай, выходи!

Я схватил Ахмеда, пытаясь удержать его в темноте. Но он отпихнул меня.

— Я не уйду без Нумата. Вставай, дядя, иди к нам. Дядя Нумат!

Нумат не шевелился.

— Ну вставай же, дядя.

Из виноградника выстрелили. Под навесом опять заблеяли овцы… А Ахмед все стоял, все ждал, что Нумат поднимется.

Там, в винограднике, поняли, что Нумату не встать, и ждали, чтоб Ахмед подошел к нему. Но я крепко держал его за халат.

Послышался шорох. Ахмед напрягся, прислушиваясь. Потом взмахнул наганом.

— Слушай меня, Осман-бай, — он умолк, чтобы убедиться, что слушают. Шорох в винограднике стих. — Если Нумат погибнет, я истреблю весь твой род. Под корень изведу. Выходи, Осман-бай! Выходи, если ты мужчина. Выходи, гроза беззащитных!

Снова поднялась стрельба. Я чуть ли не силой втащил Ахмеда на крышу. Под навесом метались овцы. Скулила растревоженная шумом собака. Кто-то выстрелил в лампу, и все вокруг окутала мгла.

— Уходите, ребята, — негромко сказал Ахмед, — я останусь.

Я тряхнул его за плечо.

— Не дури. Пойдем.

— Отстань!

С наганом в руке Ахмед ползал по краю навеса, высматривал себе цель.

— Хоть бы одного отправить на тот свет, — повторял он. — Хоть одного. Отомстить за Нумата!

В винограднике опять стало тихо. Но голоса послышались где-то совсем рядом… Может, окружают?..

Мы с Вели схватили Ахмеда за руки и потащили по крыше ко рву. Вроде никого не видно… Да разве разглядишь в этой темнотище? Только что беспросветная мгла была нам дороже всего, а теперь провалилась бы она вместе с этими чертовыми деревьями!

— Обходят, — прошептал Вели. — С той стороны обходят.

Мы мигом очутились во рву. Из-за угла раздались выстрелы. Бросились к пустырю. Стреляли с навеса, на котором мы только что лежали. Вдруг Ахмед остановился. Я бегом вернулся к нему.

— Ты что, рехнулся? — прошипел я, хватая его за руку. — Как собак всех перестреляют.

— Ничего… — сквозь зубы процедил он. — Хуже смерти не будет…

Он прицелился в свесившуюся с навеса голову, выстрелил…

— Бежим!

Мы побежали, пригибаясь к земле. Я слышал за собой тяжелое дыхание Ахмеда. Вдруг он опять начал отставать. Я обернулся.

— Ты что?

— Наган подыми… — не двигаясь с места, с трудом выдавил он. — Здесь где-то упал…

Он ранен. Я бросился к Ахмеду.

Вели и Курбан подхватили его под руки. Он кряхтел и мотал головой.

Я никак не мог нащупать наган. Вот он. Слава богу. Я, не целясь, выстрелил назад.

Почему-то вдруг стало тихо. Ни стрельбы, ни собачьего лая. Так тихо, словно деревня затаилась, напуганная ночными выстрелами…

Мы приволокли Ахмеда в заросли. Сначала он бодрился, но последнюю сотню шагов мы почти несли его. Когда я, стаскивая с него тяжелый, пропитанный кровью халат, осторожно приподнял его левую руку, он вдруг выгнулся и начал фыркать, словно его бросили в ледяную воду. Я задрал ему рубашку и стал осторожно ощупывать спину, грудь… Повыше подмышки, там, где ключица сходится с плечом, темнела маленькая пулевая рана. Я нечаянно тронул ее.

— Полегче… — просипел Ахмед. — Там пуля, наверно…

Похоже, что так. Мы положили на рану платок и крепко перетянули поясом — остановить кровь. Больше мы ничем не могли помочь раненому.

— Да, братцы, не вышло… — сквозь зубы пробормотал Ахмед, когда мы положили его на землю.

— Ты сейчас помолчи, — сказал я как можно спокойней. — Не дергайся. Засни, легче будет…

Ахмед умолк. Я нагнулся к его лицу, глаза были закрыты. Едва ли он заснул так быстро, скорей всего забылся, ослабел от потери крови.

Что делать? Сидеть и смотреть друг на друга? Лекаря бы надо…

— Курбан, — негромко сказал Вели, — ты батрачил в той деревне, за холмом. Не знаешь, есть там лекарь?

— Есть один, только… — Курбан безнадежно махнул рукой. — Не пойдет. В прошлом году на него ночью разбойники напали, так он, бедняга, напугался, даже слег на неделю… Оно, может и хорошо, что трус, припугнуть, куда хочешь пойдет, да только проку-то с него… Еще без памяти свалится от страха…

— Ребята, — не открывая глаз, слабым голосом позвал Ахмед, — не надо никакого лекаря. В муках родились, в муках помрем, коли смерть придет.

— Не то говоришь, Ахмед, — строго сказал я, — где твое мужество?

— Брось, — простонал раненый. — Мужество мое при мне… А сдохнуть сейчас самое время…

— Ты что-то совсем раскис. Больно, что ль, очень?

— Да не от боли. Очень уж зло берет… Ушел от меня Осман-бай!

— Никуда он теперь не уйдет. Осман-баям конец приходит. А потому помирать нам с тобой не расчет. Сейчас ребята в деревню сходят, отыщут хорошего лекаря, он тебе перевязку устроит. Через два дня опять будешь крепче тутовника.

— Хорошо бы… Ох и перетянули ж вы мне плечо. Насчет лекаря… так надо сделать… У башенки, вон там, возле кладбища, конь у меня в кустах… Ох! Так и рвет, так и рвет! Пусть Курбан к Халмураду-ага съездит. Это недалеко. Курбан, ты ведь знаешь его дом, второй с краю… Старик сразу примчится, как узнает. Он хоть и не лекарь, а врачевать умеет, человек бывалый.

Курбан стоял, ожидая, не скажет ли Ахмед еще что. Но тот умолк, забылся.

— Иди, Курбан, — сказал Вели. — Только смотри без шума.

Парень ушел.

Мы сидели молча, стараясь не потревожить Ахмеда. Но он снова открыл глаза.

— Уехал?

— Уехал.

— Ну дай бог… Знобко мне что-то…

Я снял халат, укрыл Ахмеда. Его била дрожь.

— А чудно все-таки устроен мир, — тихо, не открывая глаз, заговорил Ахмед, — сегодня над тобой судьба мудрует, завтра другого за ворот ухватит. Вот этот Халмурад-ага… Знаешь, что с ним приключилось? Буря поднялась в песках, пол-отары у него разбежалось. Три дня я с ним овец искал, чуть не у колодца Динли нагнали… Я, конечно, не для Осман-бая старался — овцы-то его, да старика жалко. Бай с него, с живого шкуру бы содрал. Чего-то жарко мне. Ты что, халат на меня бросил? Сними, а…

Он был весь в поту, лицо горело.

— Не надо, Ахмед. Это тебе кажется, что жарко. Поспал бы, пока старик придет.

— Нет, сними.

— Ладно, ладно, сниму.

Ахмед замолчал, слышалось только его тяжелое дыхание.

— Ты убрал халат, да? Положи, трясет что-то.

Я снова укрыл его.

— И все я виноват… Чуть было не погубил вас. Надо было дождаться, пока обратно запрут.

Была середина ночи, самое холодное время. Мы накрыли Ахмеда еще одним халатом.

— Может, ослабить повязку?

— Ничего. Потом… Слушай, как тебя зовут? Мердан? Когда-нибудь будет настоящая жизнь, Мердан?

— Конечно, будет. Сами ее сделаем. Собрать бы только всех бедняков в одну силу — горы свернуть можно.

— Что горы, нам бы Осман-бая свернуть. Баи не хуже гор дорогу заслоняют. Карман у них тяжелый, а в этом проклятом мире карман — первое дело. Без денег и молитва до аллаха не дойдет… Не светает еще, а? Сейчас он старика привезет. Если бы все люди были, как Халмурад-ага…

— Помолчи, Ахмед, о Халмураде-ага мы с тобой еще потолкуем.

— Найдется, о чем потолковать. Я так… Легче вроде, когда разговариваешь. Да, негодно наш мир устроен. Один шашлыком брюхо набивает, другой с голодухи пухнет. Один в шелка рядится, другой чуть не нагишом ходит. И не хотят друг другу помочь. Ну-ка, вроде скачет кто-то…

Мы прислушались. Топот приближался. Ахмед улыбнулся, не открывая глаз.

— Мелекуш, я его издали узнаю…

Через минуту Курбан был уже возле нас.

— Старик сейчас придет, — сказал он, соскакивая на землю.

— Ну, слава богу.

Я встал.

— Надо в деревню сходить, посмотреть, как там. Дай мне наган, Ахмед, на всякий случай. К рассвету вернусь. А уж если не успею, пусть ребята сами идут в деревню. Ты здесь будешь нас дожидаться.

В деревне было неспокойно. По улицам носились всадники, земля гудела от частых ударов копыт. Издали глухой этот звук был похож на стук гребней в руках множества ковровщиц.

Собаки бесновались. Они с рычанием бросались на кого-то и вдруг захлебывались отчаянным визгом.

Раздался выстрел. Потом второй, на другой улице… После каждого выстрела шум ненадолго затихал, собаки умолкали… Да, в деревне переполох — не иначе как нукеры Осман-бая рыщут, отыскивая нас.

Я шел задами. Против дома Нумата поднялся на бугор, прислушался. Шум перекатился дальше, куда-то ко двору Мурад-бая. Здесь было тихо, только с хриплым лаем металась на цепи собака. Света в кибитке не видно. Неужели и женщину схватили?

Вдруг позади кибитки мелькнула высокая фигура в большой лохматой папахе. Я лег за куст, приготовив наган. Нет, на нукера не похож — старик и без оружия… Но походка уверенная, голову держит высоко. Кадыр-ага!

Я вскочил, бросился к нему.

— Кадыр-ага!

— Кто здесь?

Я вплотную подошел к старику, чтобы при свете луны он мог разглядеть мое лицо.

— Ты? А где остальные? Ахмед где?

— Жив, Кадыр-ага. Все живы.

— Живы? Идем.

Старик повернул. Я пошел за ним. Кадыр-ага не произносил ни слова. Даже шаги его не стали торопливей. Можно было подумать, что все происходящее нисколько не трогает его. Однако через несколько минут я убедился, что старик совсем не так уж спокоен.

— Мальчишки, — не оборачиваясь, проворчал он. — Подняли свою дурацкую возню… Теперь байские нукеры треплют и правого и виноватого. Всю деревню перебаламутили!

Мы миновали овечий загон, потом какой-то пустырь и вошли в густой виноградник. Посреди него был устроен деревянный топчан. Там сидели люди, человек семь-восемь.

— Проходи, — сказал мне Кадыр-ага. — Придется здесь говорить, в собственном доме покоя не найдешь. Садись. Подвинься, Вельназар, пусть парень сядет!

Я со всеми поздоровался за руку, хотя лиц в темноте не различал. Потом сел возле человека, которого Кадыр-ага назвал Вельназаром. Старик хозяин расположился напротив.

— Ну, рассказывай по порядку. Говоришь, все живы?

— Да, только Ахмед ранен в плечо.

Старик покачал головой.

— Так я и знал, что нарвется на пулю. Жаль парня.

Выражая свое сочувствие Ахмеду, все некоторое время молчали, опустив головы. Первым заговорил Кадыр-ага:

— Вот, соседи, это тот самый человек, про которого я вам толковал.

Все оживленно зашевелились. Кадыр-ага спокойно сказал:

— Давай рассказывай свою историю. Только все по порядку. Не торопись.

Я стал рассказывать, стараясь не забыть ничего из того, что случилось в последние сутки. И каждый раз, упоминая о Якубе, я невольно умолкал, соображая, куда он мог деваться. Мне почему-то казалось, что этот человек знает обо мне все. Ему известно даже то, что я сижу сейчас на топчане в винограднике Кадыр-ага, и он может прислать сюда нукеров. Я невольно вглядывался в темноту.

Кадыр-ага тоже казался обеспокоенным. Он то приподнимался, то начинал покашливать. И хотя он не велел мне торопиться, ясно было, что надо спешить.

— Слышали? — коротко спросил Кадыр-ага, когда я кончил свой рассказ.

— Слышали, — ответили собравшиеся, утвердительно качая головами.

— Значит, Осман-бай решил подпустить туману. Так хочет дело повернуть, чтоб мы сами потребовали для них смерти. Нашими руками думает расправиться с невиновными, — голос Кадыра-ага пресекся от негодования.

— Кадыр-ага, а откуда он, этот парень? — с сомнением спросил один из мужчин. — Ведь мы не знаем его.

— Я не расспрашивал его, кто он, откуда родом, сейчас не время. Я знаю одно — парень пришел вовремя, без него Осман-бай запросто мог бы нас обмануть.

— А если мы скажем, что не согласны? — послышался из темноты чей-то мрачный голос.

— Плевать ему на наше несогласие, — отозвался мой сосед.

Я привстал на колени.

— Осман-бай уверен, что никто и не пикнет, — я говорил горячо и старался убедить этих людей. — Баи ведь как считают: сила за мной, значит, любое мое дело справедливо! А сила на его стороне.

И опять кто-то выкрикнул из темноты:

— У него сила. А у нас, выходит, силы нет?

— Для Осман-бая мы — овцы. Стадо овец.

— Я ему, старой лисе, покажу стадо… — выкрикнул мой сосед.

— Не горячись, Вельназар, — вмешался Кадыр-ага, по-прежнему не повышая голос. — Зря кулаками махать, получится, как с Ахмедом. Сообща надо действовать! Если туркмены объединятся, им ни Осман-бай, ни сорок тыщ кызылбашей не страшны!

— Правильно, — подхватил Вельназар. — Не страшен нам Осман-бай с его нукерами!

Неподалеку послышался конский топот.

— Вот, легки на помине, — Кадыр-ага поднялся. — Пойду постараюсь увести их.

Старик ушел. Слышно было, как два всадника с разгона осадили лошадей.

— Это вы, Кадыр-ага? — послышался громкий голос.

— Я. Кто ж еще?

— Почему не спите?

— Рад бы, да разве заснешь — вон вы какой переполох подняли.

— Ладно, отец, идите в кибитку, и чтоб до утра носу никто не высовывал.

Послышался топот копыт.

— Расходиться надо, — сказал Кадыр-ага, подходя к нам. — Как бы чего не пронюхали. А завтра смотрите уши не развешивать! Нам теперь нападать надо. Предупредите кого понадежней, чтоб понимали, что к чему.

Один за другим гости Кадыра-ага исчезли в темноте. А деревня все еще не угомонилась. Где-то опять исходила хриплым лаем собака.

— Давай, парень, ложись прямо здесь, — сказал мне Кадыр-ага. — Рассвет скоро.

— Нельзя, отец. Ждут они меня, Ахмед ждет.

Старик не настаивал.

— Песками иди, — сказал он, когда я попрощался. — Будь осмотрительней.

Я пробрался сквозь виноградники, прошел кладбищем и заспешил к зарослям гребенчука.

Когда я добрался до своих, небо на востоке уже светлело. Ахмед сидел, опустив голову на грудь, рядом вповалку спали наши ночные товарищи.

— Ну и ну, — удивился я, — с ночи весь в жару маялся, а сейчас хоть женить. Здоров же ты, парень!

Ахмед довольно рассмеялся.

— Это все Халмурад-ага. Мертвого на ноги поставит. В деревню к себе звал. Полежишь, говорит, денек-другой. Да разве я улежу сейчас?! Сказал, повязку не трогать, через пять дней сменит.

— Через пять дней твою рану настоящие врачи лечить будут.

— Ишь ты! Выходит, у красных и лекари настоящие есть?

— А как же!

— Ну что ж… Чем черт не шутит… Ладно, давай поближе садись. Что там в деревне?

Я рассказывал, Ахмед слушал меня, мучительно стиснув зубы.

— Надо же!.. И меня с вами не будет…

— Завтра не последняя схватка.

— Это конечно… А может, возьмете с собой! Не болит ведь. Совсем не болит. Халмурад-ага положил травку, словно рукой сняло.

Он и правда выглядел почти здоровым. Только лицо серовато — но это, может, сумерки, солнце-то еще не вставало…

— Слушай, Мердан, а дадут мне красные оружие? Карабин дадут?

— А чего ж. Конечно, дадут.

— Правда? Сохну я по этому карабину. Наган против него — хлопушка, мух отгонять. Я тут видел у одного… Упрашивал, упрашивал, коня в обмен предлагал — ни в какую… Мне б карабин, баев бить.

— Да будет тебе карабин. Будет.

Солнце не спеша выползало из-за дальних барханов. Я разбудил парией.

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

На сером утреннем небе солнце вставало, замутненное хмарью. Душный начинался день. Уже с рассвета рубашка липла к телу.

Деревня стояла тусклая, словно припорошенная пылью. И небо какое-то серое, пыльное. Ветерка бы сейчас. Сразу унес бы духоту, стер пыль с земли, продул бы небо.

В загонах, привязанные к кольям, жалобно мычали коровы, уже истомленные зноем. Пестрая собака деловито торопилась куда-то, пока ее не заметили и не привязали. Только сорока, примостившись на голове у пугала, приставленного охранять дыни от нее и ее сестер, беззаботно попрыгивала, нахально глядя по сторонам. Ей и дела нет до жары.

Да и люди как будто забыли о жаре. Снуют по деревне, никто, видно, и чаю толком по напился. Собираются кучками, толкуют о чем-то. Кое-кто уже бредет к площади: понурые головы, мрачные лица.

Через деревню промчались нукеры Осман-бая. Разом забрехали собаки, громче стали людские голоса. Через несколько минут всадники проехали обратно, перед ними трусили на ишаках старики, только что я встретил их за околицей. Значит, Осман-бай всех велел гнать на сходку.

Один из нукеров загородил дорогу женщине, тащившей на вилах к очагу огромную охапку колючки на растопку. Женщина пыталась что-то объяснить, всадник теснил ее конем. Женщина стряхнула с вил колючку, высоко вскинув их. Нукер выхватил вилы, отшвырнул под навес и ускакал. Другой подъехал к старику, который вел корову, выхватил у него из рук веревку и погнал старика перед собой. Корова, колыхая выменем, бежала за ними.

Вдруг возле небогатого дома из-за стога коню под ноги метнулся большой черный пес. Всадник едва удержался в седле, потерял стремя и, выронив веревку, обеими руками ухватился за седло. Выпрямившись, он поправил сбившуюся набок шапку и, не сводя глаз с собаки, сорвал со спины ружье. Пес заливался хриплым, отчаянным лаем. Старик засеменил к нему, крича и размахивая руками.

Прогремел выстрел. Собака взвизгнула, завертелась волчком, потом упала. Визг становился все глуше, глуше и наконец затих, словно ушел в землю.

Народу на улицах все прибывало. Тихие робкие ручейки сливались в единый поток, людская толпа текла к площади неудержимо, как вода, пущенная в сухое русло.

Я поравнялся с Кадыром-ага, старик не спеша подошел ко мне и, неприметно кивнув, зашагал рядом. Вот он поднял голову, оглядел людей своими ясными, не утратившими блеска глазами. Мне показалось, он приглядывается, оценивает, прикидывает, поймут ли его односельчане, дойдут ли до их разума слова, которые жгут сейчас его сердце. Но поймут или не поймут, он решился — увещевать баев он больше не станет. Он скажет свое слово, даже если оно будет его последним словом.

Пустырь перед домом Мурад-бая заполнен народом. Уже яблоку негде упасть, а люди все подходят, подходят… Здороваются и сразу же вступают в разговор, обсуждают ночные события, строят догадки. Да, это не вчерашнее безмолвное стадо.

Громче всех шумит какая-то бабка. То и дело поднося ко рту костлявую, высохшую от немощи руку, она все ругает ночных шалопутов и сетует на аллаха — на старости лет и то не уберег от тревоги.

— Уж натерпелась я страху нынче ночью! Думала, конец света. — Она обращается то к одному, то к другому, призывая односельчан в свидетели своих мучений. И вдруг начинает ругать Нумата: — Ты, Вельназар, Нумата не защищай (значит, это и есть Вельназар, краснолицый, скуластый, ночью-то я не разглядел!). Нумат, он сроду супротивный! Третьего дня козел мой, чтоб ему сдохнуть, рогатому, в кибитку к ним залез, чайник разбил. Ну, разбил, что ж делать, козел — тварь неразумная. Нуматова баба — кричать. Такой шум подняла, будто я сама чайник ихний расколотила, а не этот проклятый, отсохни у него рога! И что, ты думаешь, Нумат? Молчит! Нет чтоб приструнить жену, сидит слушает.

— А ты не доводи, чтоб на тебя кричали, — мрачно отозвался Вельназар, недовольный тем, что старуха лезет не в свое дело. — Твоя скотина нашкодила — возмести убыток.

— Да ты в своем уме? — всполошилась старуха. — Если мне за него, окаянного, все убытки покрывать, лучше в могилу лечь. На той неделе у Амана бурдюк с простоквашей пропорол, что ж, мне теперь молоком отдавать? Да у меня и коровы нет. Развесят свои бурдюки, а я отвечай.

Вельназар молча отвернулся от старухи. Та еще поворчала немножко и затихла, поджав сухие губы. И сразу стал слышен мужской голос:

— Мне утром Нурберды говорит: об заклад могу биться, что это красные были. У них, говорит, такой закон: попал кто в беду, в лепешку разобьются, а выручат. Может, конечно, и они. Только что-то я сомневаюсь.

Я поглядел на говорившего. Это был пожилой плечистый мужчина в синем халате.

— Вот ты говоришь, красные, — возразил ему степенный старик с реденькой седой бородой. — А я слышал, никакой этот парень не красный, в нукерах ходил у Осман-бая. Сирота, без отца рос. И брата убили, одна мать старуха.

— Может, и так, — вздохнул мужчина в синем. — Одно скажу, не повезло парню. Однако, я полагаю, дружки его не оставят. Ночь-то была не последняя. Надо вот только не стоять пнями. Может, добром попросить бая, а может, и поругаться стоит.

Ворота распахнулись. Разом умолкнув, все повернулись к ним. Из ворот бок о бок выехали два всадника. Перед ними шел Мурад-бай, знаками приказывая очистить дорогу.

Один из всадников был Осман-бай, гордый и невозмутимый, как вчера. Рядом с ним кто-то молодой, стройный. Якуб!

Как изменила его одежда! Огромная шапка блестит рассыпающимися завитками. Черные сапоги начищены до блеска, новый, необмятый еще шелковый халат топорщится, переливаясь на солнце.

Словно долгожданный гость, по праву занявший почетное место, восседает он на скакуне, равнодушно поглядывая по сторонам.

Наши глаза встретились. Якуб повел головой, негромко кашлянул. Что-то он хочет сказать. Но что? Советует бросить все и спасать свою шкуру? А может, намекает, чтоб помалкивал. Я пристально посмотрел на него. Якуб усмехнулся и отвел глаза.

Чего это ему так весело? Гордиться, что опять на коне, вчерашний смертник со связанными за спиной руками? Видишь, — говорит его взгляд, — я снова на скакуне, в богатой одежде, а ты как был, так и останешься быдлом. Овцой в этом покорном сером стаде. Так мир устроен, а ты еще спорил, дурак!».

Да, это он хотел сказать мне сейчас. И намекнуть, что судьба моя, как судьбы всех этих людей, заполнивших пустырь перед домом Мурад-бая, в его руках.

Вывели Сапара. Не поднимая головы, он исподлобья оглядывал собравшихся. И вдруг его настороженный взгляд уперся в мое лицо. Я сделал неприметный знак — молчи!

Я думал, что говорить будет сам Осман-бай. Но он сидел молча, презрительно поджав губы.

— Люди! — громко начал Мурад-бай и сразу осекся, словно забыл нужное слово. — Люди! — повторил он гораздо тише. — Вы уже знаете, ночью эти нечестивцы устроили набег. И все потому, что вчера вы не проявили решительности. Вы пожалели красного, а его дружки никого не жалеют, Хорошо, что всевышний встал на нашу защиту, не миновать бы нам в эту ночь великого множества бедствий и жертв. Глядите на него, люди, — он ткнул пальцем в сторону Сапара, — глядите и решайте. Без вашего согласия мы не тронули его, ни единый волос не упал с его головы, но предателю нет пощады. Наш священный закон гласит: убившему неверного — благословение божие!

Мурад-бай замолк, вроде бы переводя дух, а сам повел глазом на Осман-бая, так ли он говорит. Осман-бай, не глядя на него, чуть заметно кивнул головой.

— Люди, цель Осман-бая — благородная цель. Он хочет освободить нашу страну от красных кяфиров, привести нас к счастливой жизни. Поможем Осман-баю, люди! Будем достойны имени мусульманина!

Мурад-бай снял шапку, вынул из нее большой платок и старательно вытер лицо. Люди молчали, ждали, что он еще скажет.

— Вы знаете Осман-бая, люди. Слава аллаху, это всесильный человек. Он мог бы убить этого бунтовщика сразу. Но Осман-бай, да воздаст ему аллах, справедлив. Он уважает наши обычаи, он хочет знать волю народа.

Ни звука.

Якуб повернул голову, ловя мой взгляд. Что ж, я не опустил голову. Народ не спешит с ответом, это уже много. Ведь неделю назад сходка одобрила бы любое решение бая.

Из толпы вышел Кадыр-ага.

— Растолкуй нам, Осман-бай: зачем вы людей беспокоите? Вон ведь нас сколько собралось, — Кадыр-ага широким жестом показал на толпу. — А ведь у каждого свои дела, заботы.

Осман-бай окинул старика презрительным взглядом и, не отвечая ему, заговорил грозно и внушительно:

— Люди, Мурад-бай правильно сказал вам — превыше всего я ценю справедливость. Я должен знать, что у вас на душе, каковы ваши желания. Но помните, люди: несогласные не угодны аллаху! Если мы лишимся согласия, дракон в красном халате, что нагрянул к нам из России, сожжет нас своим огненным дыханием. Красный дракон — посланец Азраила, предвестник светопреставления — вот что говорит нам наш духовный наставник мулла Назар, — и Осман-бай плеткой указал на высокого белобородого человека, одетого, несмотря на жару, в тяжелый ватный халат.

Человек в ватном халате погладил седую бороду и удовлетворенно закипал.

— Истинно, правоверные, истинно…

В толпе послышался ропот. Осман-бай сделал грустное лицо.

— Сегодня ночью я потерял двух верных джигитов. Мстя за своих людей, я мог бы убить нечестивца. Но я жду вашего согласия. — Осман-бай помолчал, выжидая. Толпа безмолвствовала. — Вы не все еще знаете, братья. Красные изверги надругались над нашей святыней. На нашем священном кладбище они похоронили проклятых кяфиров.

Толпа негодующе загудела. Я поднял глаза на Якуба. Он отвернулся.

— Истинно, правоверные, — вскричал мулла Назар. — Они совершили это. Они оскорбили нашу веру!

— Поношение! — завопил косоглазый старик с легкой белой бородой. — Мулла сказал правду. Последние времена настанут, если простить такое!

— Так соглашайтесь, — спокойно произнес Осман-бай. Опустив головы, люди молча посматривали на бая.

— Осман-бай, — громко сказал Кадыр-ага, — ты говоришь, этот парень виновен. Ладно. А что плохою сделал Нумат? За какие провинности ты посадил его за решетку? — Лицо Осман-бая застыло, словно подернутое коркой льда, но старик продолжал: — Ты говоришь о справедливости, Но когда Каушут-хан, справедливейший из справедливых, советовался с народом, он так не поступал. Он не бросал в темницу несогласных.

Осман-бай взглянул на Якуба, потом обернулся к толпе и, стараясь сохранить спокойствие, произнес:

— Нумат мой кровник, это всем известно.

— А до этого, что ж, не был он твоим кровником? — громко спросил человек в синем халате. — Просто сказал он тебе вчера не то, что ты хочешь слышать, вот ты с ним и расправился.

Толпа заколыхалась, становясь плотнее, люди тесней придвигались друг к другу.

— Нашел о ком толковать, — презрительно бросил человек в богатой шапке, стоявший возле Осман-бая. Я сразу узнал этот сиплый голос — хозяин вчерашней кибитки. — Что он, что племянничек — одна шайка. Им бы только раздоры чинить. Мало Ахмеду пастухов бунтовать, в деревне решил свару затеять.

— И правда, Кадыр-ага, чего это ты про Нумата речь завел? — проворчал Мурад-бай. — Он к нашему разговору не касается.

— Касается, Мурад-бай, все касается. Так вот, если сейчас, у нас на глазах, Осман-бай не освободит Нумата, нам не о чем с ним говорить.

Осман-бай посмотрел на Якуба. Тот, не глядя на него, плеткой указал на ворота.

— Мы принимаем ваше требование, — с достоинством произнес Осман-бай. — Приведите, — бросил он нукерам.

Толпа оживилась. Одни благодарили Кадыра-ага, другие громко восхваляли бая. Поступок Осман-бая и впрямь мог свидетельствовать о его справедливости.

Якуб окинул взглядом толпу, улыбнулся и внимательно посмотрел на меня. «Надеюсь, ты понимаешь, что это значит? Пусть потешатся. Когда добиваешься большего, можно уступить в мелочах».

Из ворот выволокли Нумата. Он с трудом переставлял ноги, низко опущенная голова его беспомощно болталась. Он медленно поднял ее, увидел толпу и, как испуганная телка, в ужасе шарахнулся назад.

Второпях Нумата вывели в чем был. Шапку он потерял. Чокаи без обмоток, прямо на босу ногу, завязки волочатся по земле. На лбу синяк, под глазом запеклась кровь.

Он стоял молча, не двигаясь, словно решил дать людям вдоволь наглядеться на себя. И так же молча глядели на него люди. Вдруг Нумат закричал не своим голосом:

— Чего не смеетесь? Смейтесь. Смейтесь, вам говорят!

— Господи! Да он никак тронулся!.. — в ужасе прошептала старуха, недавно ругавшая его.

Нумат почему-то взглянул на небо и сразу присел, скорчился, словно увидел наверху что-то очень страшное. Лицо у него сморщилось, подбородок затрясся. Он нагнул голову, закрыл глаза и, суча ногами, повалился на землю.

— Смейтесь! Все смейтесь! Чего один Осман-бай смеется?

Нумат сел и зарыдал, прерывая рыдания громкими бессмысленными выкриками.

Никто не ожидал такого исхода. Даже Осман-бай казался растерянным. Он наклонился к стоявшему рядом нукеру и что-то сказал ему. Два молодца тотчас направились к Нумату.

— Не троньте! — раздался отчаянный женский голос.

Жена Нумата с ребенком на руках бросилась к мужу, загородив его своим телом.

Нумат молчал, уставившись в одну точку. Он не узнавал ни жены, ни ребенка.

Женщина не уронила ни слезинки. Обернувшись к Осман-баю, она громко, как заклятие, сказала:

— Если то горе, что ты навлек на меня, не падет на голову твоей дочери, значит, бог не знает справедливости!

Двое парней подняли Нумата с земли. Он упирался, отпихивал их и надрывно кричал:

— Не скажу. Все равно не скажу. Беги, Ахмед.

Вдруг взгляд его упал на жену, она сидела в пыли у его ног, прижимая к груди ребенка. Нумат вскинул голову и закричал державшим его парням:

— Почему Аджара не привели? Где моя собака! Аджар! Аджар!

Парни крепче ухватили его под руки и поволокли к дому.

Толпа оцепенела. Люди еще не поняли толком, что случилось.

Я перехватил Якубов взгляд. На этот раз он отвел глаза.

— Ну, Осман-бай, — спросил Кадыр-ага, — это твоя справедливость?

Лицо старика потемнело, словно опаленное гневом. Морщины глубже прорезали щеки. Он говорил вполголоса, но каждое слово было отчетливо слышно в тишине.

Все смотрели на двух людей: на Кадыр-ага и Осман-бая. Бай опустил голову, хлестнул концом плети по седлу и негромко сказал:

— Такова была воля аллаха.

И бросил сердитый взгляд на муллу. Тот приложит руки к груди и торжественно произнес:

— Воистину, воля аллаха.

Скорбным и вопрошающим взором Кадыр-ага окинул мрачные лица односельчан. Потом повернулся к Осман-баю и, глядя ему прямо в лицо, сказал ровным, полным достоинства голосом:

— Почему ты не оставишь нас в покое, бай-ага?

— А чего ты все один вылезаешь? — выкрикнул Мурад-бай. — Кроме тебя, что, сказать некому?

Кадыр-ага спокойно обернулся к толпе.

— Люди, может, я не то говорю? Тогда я буду молчать.

— Говорить-то говори, Кадыр, — подал голос толстый косоглазый старик. — Только не заговаривайся. Нечего молодых зря мутить.

— Мутить! — огрызнулся Вельназар. — А если бы твоего брата вот так?

— Типун тебе на язык, — старик замахал руками. — Скажет тоже, откуда у меня такой брат?

Со всех сторон послышались выкрики:

— Не мешайте Кадыру говорить!

— Кадыру-ага сказать дайте!

— Хватит над нами бесчинствовать!

— Убирайся отсюда, Осман-бай!

Осман-бай не в силах был скрыть изумление. Взгляд его метался по лицам, выхватывая из толпы крикунов.

— Так, — Осман-бай обернулся к Кадыру-ага и, не тая угрозы, спросил: — Ну, может, что еще скажешь?

— Скажу, если будешь слушать. Отпусти этого бедного парня.

Про Сапара все как-то забыли, и только теперь, после слов Кадыра-ага, все снова обернулись к нему.

— Всему надо знать меру, старик, — не повышая голоса, спокойно сказал Осман-бай, — я готов слушать вас, но не злоупотребляйте моим терпением.

— А ты так бы сразу и сказал, — насмешливо выкрикнул Вельназар, — мы бы время терять не стали.

— И правда, — подхватил Кадыр-ага. — Зачем было людей полошить?

— Не слишком ли ты мудр, старик? — Осман-бай бросил на Кадыра-ага гневный взгляд. — Все-то тебе известно.

Не удостоив бая ответом, Кадыр-ага обернулся к старикам, стоявшим поодаль с посохами в руках:

— Аксакалы, скажите свое слово. Не дайте пролиться невинной крови.

Все смотрели сейчас на стариков, их слово должно было решить дело.

Старцы молчали. Наконец заговорил один, беззубый, он шамкал сухими губами, но каждое слово было слышно, как азан с минарета.

— Кадыр — истинный мусульманин. Его слово верное.

И сразу заголосила толпа:

— Правду сказал отец!

— И наше слово такое!

— Не прольем невинную кровь!

— Слушайте, люди! — разгневанный Осман-бай до крика повысил голос. — Этот парень обесчестил нас. Он опозорил веру. Он спас кяфира. Пусть скажет тот, кто изучил священный закон. Пусть скажет мулла Назар.

— Истинно! — зачастил мулла Назар, то и дело кланяясь народу. — Истинно, правоверные. Юноша этот — великий грешник. Если бы освобожденный им преступник был мусульманин, аллах, может, и облегчил бы свою кару.

— Терпение, мулла, терпение, — Кадыр-ага быстро протиснулся к мулле Назару. — А ну-ка, подойди, — кивнул он мне.

Мулла умолк, в растерянности переводя взгляд с Кадыра-ага на Осман-бая. Якуб отвернулся, презрительно пожав плечами.

— Смотрите, люди! — провозгласил Кадыр-ага. — Вот человек, которого вчера освободили. Разве он не мусульманин?

Все взгляды устремились на меня. Мулла Назар сразу сник, съежился.

— О великий аллах! — услышал я его тяжкий вздох.

Не сводя с меня глаз, к нам медленно приближался Хриплый.

— Стой, парень, стой! Чего-то ваш освобожденный на вчерашнего знакомца смахивает. Того, что верблюдицу искал. А? Может, я ошибаюсь, Ата?

— Точно он, — подхватил его сосед, — он! Верблюдицу искал.

— Любопытное дельце-то получается, — довольно просипел чернобородый. — Я его вчера сразу на подозрение взял.

Осман-бай повернул ко мне коня.

— Вот что, парень, говори правду, не то живым в землю вобью! Тебя вчера вызволил этот?

— Меня, — ответил я, не глядя на Сапара.

— Одного?

Повернувшись ко мне, Якуб неприметно покачал головой. Осман-бай поспешил загладить ошибку.

— Ну кто б он там ни был сюда его не приведешь.

— И приводить не надо, — громко сказал я, — он здесь.

— Заткнись! — выкрикнул Якуб и со злобой взглянул на бая. — Кому это надо, всякого бродягу слушать…

Толпа оживленно зашевелилась, придвигаясь к нам.

— А ты кто такой, парень? — обратился к Якубу Кадыр-ага.

— Не твое дело, — отрезал Якуб.

— Кадыр-ага, я знаю. Я скажу.

— Уберите его! — в бешенстве закричал Якуб.

Двое нукеров бросились ко мне, но Кадыр-ага и откуда-то взявшийся Курбан заслонили меня.

— Не надо, ребята, — негромко произнес Кадыр-ага. — Мы не хотим кровопролития.

Нукеры в растерянности поглядывали на Осман-бая. Бай, в свою очередь, ждал, как будет действовать Якуб. А тот изо всех сил сжимал ногами бока коню, готовый рвануть его с места. Плеть жгла ему пальцы, он то и дело перекладывал ее из одной руки в другую. Как он хотел заставить меня молчать!

— Якуб, — громко сказал я, — вот человек, который спас меня и тебя. — О, каким взглядом ожег меня Якуб! — Вы убили его брата и свалили вину на красных, на меня. Но ни Сапар, ни его мать не поддались обману. Мне поверил Сапар, мне, а не вам. И спас меня. Но, на беду, он выручил и тебя. Тебя ждал расстрел за убийство полковничьей жены. Люди, он убил женщину. Но это еще не все: там, в зарослях, я нашел вчера два трупа. Убийцы обезглавили их и бросили в заросли. Этих людей убили по его приказу.

— И правильно! — закричал Хриплый. — Молодец, Якуб! — Он восторженно потряс поднятыми вверх кулаками. — Молодец! На кусочки их, злодеев, кромсать!..

— Заткни глотку!

— Убирайся отсюда, кровопийца!

— Дайте человеку сказать!

— Люди, — кричал я, понимая, что мне могут заткнуть рот, — вас обманули. Те двое похоронены не на кладбище. Мы, я и Якуб, закопали их в зарослях. Я заставил его копать могилу своим жертвам.

— Замолчи! — крикнул Осман-бай.

— Зачем же молчать? Вы же хотели знать, что думает народ. Испугались?

— Еще чего, — надсадно захрипел Сиплый. — Всякого бродягу пугаться. Знай меру, парень.

— Эй, не затыкайте ему рот!

— Не нравится слушать, убирайтесь!

— Ладно, — сквозь зубы процедил Осман-бай, — договаривай!

— Договорю. Не спеши, бай-ага. Мой спор с Якубом не кончен Он верит, что сила — все. Не выходит по-твоему, Якуб. Все в ваших руках: оружие, богатство, закон. А люди вас знать не желают. Нет вашей власти над ними.

Якуб ударил коня. Жеребец рванулся, толпа шарахнулась в стороны. Я не успел ничего сообразить, голову со свистом резанула плеть.

Стоял сплошной гул, испуганно кричали дети. Толпа, отхлынувшая было от Якуба, вновь сомкнулась вокруг него. Два рослых парня схватили под уздцы его коня, не давая двинуться. Якуб, белый как стена, размахивал наганом.

— Не пугай нас оружием, парень! Слышишь?

Кажется, это крикнул Кадыр-ага. И парни кричат что-то и наступают на Якуба. Якуб кусает губы, сует пистолет за пояс.

Женщины подхватили детей, бегут куда-то.

— Убирайся из нашей деревни, кровопийца!

— Забирай своих конников. Осман-бай!

Осман-бай, словно не слыша криков, развернул коня грудью ко мне.

— Его я отпущу. Но тебя живьем вобью в землю!

Он дернул узду и резко повернулся к Сапару.

— Отвечай, ты этого выпустил?

Сапар молча покачал головой.

— Видели? — глаза Осман-бая сверкнули торжеством. — Вам морочат голову!

— Сапар, — я бросился к нему, расталкивая людей, — не бойся, скажи правду. Эти люди за нас.

— Прочь, бродяга!.. — Осман-бай замахнулся на меня плеткой. — Убрать его! Ну? — Бай снова склонился к Сапару. — Молчишь? Воды в рот набрал, собака?

Осман-бай крест-накрест полоснул Сапара нагайкой по голове. Тот нагнулся было, потом вдруг выпрямился и крикнул ему прямо в лицо:

— Я! Я его отпустил! И буду отпускать! Буду!

Бай молча привстал на стременах. Нагайка засвистела в воздухе.

Я бросился к Осман-баю. Схватил коня за узду. Жеребец затряс головой, пытаясь освободиться. Осман-бай направил его на меня. Я перехватил узду у самых удил и рванул на себя. Нагайка со свистом заходила по моей спине. И вдруг прогремели два выстрела. Я бросил уздечку.

Осман-бай с пистолетом в руке изо всех сил пинал коня, он не мог вырваться из людского водоворота.

Якуба тоже затерло толпой. Двое дюжих парней насмерть вцепились в узду его коня, третий, Курбан, подскочил сбоку и, развернувшись, изо всей силы ударил Якуба под дых. Якуб удержался в седле, только качнулся и сильней натянул поводья.

Осман-бай выстрелил. Мулла Назар, косоглазый старик и еще человек десять бросились к открытым воротам.

Я подбежал к Сапару. Он извивался, пытаясь освободить руки. Я выхватил нож.

Грохот, темнота и боль сразу обрушились на меня. Плеть полоснула за ухом, боль прожигая мозг, пронзила мой левый глаз. Я упал.

— Дядя, дядя, вставай, убьют!

Кто-то тянул меня за рукав. Это Ширли. Как он здесь очутился?

— Ширли, развяжи ему руки. Беги, Сапар!

Снова выстрелы. Крики, топот. Я с трудом разлепил веки. Перед глазами красноватый туман.

— Убили. Дядя, его убили.

Я бросился к Сапару. Он был мертв.

Я выхватил из-за пояса Ахмедов наган, отыскивая глазами Якуба. Осман-бай, привстав на стременах, хлестал нагайкой парней, пытавшихся стащить его с коня. Я выстрелил, стараясь не задеть их. Осман-бай упал. Я подбежал, выхватил у парней поводья, вскочил в седло. Породистый конь, учуяв чужого, заржал и взвился на дыбы. Кадыр-ага с непокрытой головой пробирался ко мне.

— Кадыр-ага, кто убил Сапара?

— Якуб.

— Где он?

— Ушел. К кладбищу поскакали. Двое их.

Я с места пустил коня в галоп. Двое всадников во весь опор неслись по дороге к кладбищу. Якуб был впереди. Если успеет доскакать до зарослей, все пропало. Только бы не ушел! Только бы не ушел!

Раздвигая наганом кусты, я продирался в самую гущу. Остановился, прислушался. Тихо. Может, он уже успел снова вскочить на коня и теперь мчится к станции? Ну да, поэтому и Курбан не стреляет. Раздосадованный неудачей, я шел, не прячась. И вдруг сразу два выстрела: ружейный и из нагана. Здесь.

Забыв обо всем на свете, я бросился в самую чащу. Выстрел. Еще выстрел. Похоже, Якуб расстрелял уже все патроны. Но почему Курбан не стреляет? Ранен? Убит?

Локтем прикрывая глаза от колючих веток, я ломился сквозь заросли гребенчука. Споткнулся, упал. Снова вскочил. Послышался шорох. Я замер. Может, зверек? Нет, шорох слишком громкий. То затихает, то слышится снова.

Я метнулся за куст.

Шорох становился все слышнее, все громче. Сейчас! Сейчас он появится… Я крепко сжал наган. Сердце не помещалось в груди, рвалось наружу.

Якуб вышел из зарослей. Остановился, тяжело дыша. Прислушался. В руке он держал нож, нагана у него не было. Значит, патроны кончились. От этой мысли стало легче на душе. Я следил за Якубом, не торопясь обнаружить себя.

Роскошную новую шапку он потерял, волосы его беспорядочно падали на лоб. Пояса не было, и казалось, что халат ему велик. Не выпуская ножа, Якуб тыльной стороной ладони вытер лоб, потом, зажав нож в зубах, скинул халат и отбросил его в сторону. Снова взял нож в руку и настороженно огляделся. Я вышел из засады.

— Ни с места!

Якуб не глядел мне в лицо, он видел только наган, направленный ему в грудь. Смертельная тоска была в его взгляде.

— Бросай нож!

— Не брошу!

— Бросай, или я стреляю!

Якуб зарычал от бешенства и, рухнув на колени, по самую рукоятку вогнал нож в землю.

— Стреляй! — крикнул он, глядя на меня снизу вверх. — Стреляй, раз твоя взяла! Наш спор окончен!

— Окончен? Так. И кто прав?

Он медленно поднялся, отряхнул песок с колен.

— Тебе просто повезло. Я допустил оплошность. Нужно было сразу выдать тебя Осман-баю. Ты бы уже валялся на площади рядом со своим дружком. Ладно, молчи. Знаю, о чем ты спросишь: зачем я Сапара застрелил? Да, я мог его спасти. Одно мое слово, и парня отпустили бы, а тебя арестовали. Ты во всем виноват, — Якуб наклонился и выдернул из земли нож. — Ты нечестно играл. Я не велел арестовывать тебя только потому, что мне хотелось решить наш спор. Эти бараны послушно пошли бы за нами. А ты подговорил, запутал их.

— Нет, Якуб, ты просчитался! Дело в том, что мы не бараны. Все было ваше: оружие, деньги, законы. А народ не побоялся вас. Вас выгнали из деревни. Ты проспорил, Якуб!

— Ладно, стреляй!

— Нет, я не буду стрелять. Идем в деревню, пусть тебя судит народ.

— Еще чего! Можешь тащить мой труп, но сам я туда не пойду!

— Кому нужен твой труп? Ты должен ответить народу. Бросай нож! Идем!

— Нет, не дождешься! Лучше сдохнуть, чем держать ответ перед этими тварями!

— Ты должен держать ответ. И будешь!

— Стреляй, стреляй, говорю! Не убьешь, сам тебя прикончу!

Он перехватил нож, пригнулся, готовясь к прыжку…

— Ни с места! — крикнул я.

— Стреляй! — прохрипел Якуб, рванувшись ко мне. И я выстрелил.

Якуб выгнулся, откинул назад голову, потом медленно повернулся и рухнул…

И вот он лежит передо мной на земле, устремив в небо мертвые глаза. Говорят, если человек умирает с открытыми глазами, значит, не исполнились его желания. Кровь людей, убитых им во исполнение этих желаний, пала на его голову.

Из кустов выскочил Вели с винтовкой в руках. Увидев лежащего на земле Якуба, он остановился и перевел дух. Вели был весь мокрый, шапка съехала на брови, глаза сверкали. Лицо покрыто кровавыми ссадинами.

— У, проклятый… — процедил он, с ненавистью глядя на Якуба. — Такого парня сгубил! И у Курбана рука прострелена.

— Ничего… Больше он уже никого не убьет и не искалечит!..

В деревню мы вернулись все вместе, ведя под руки Ахмеда. Нам уже не надо было таиться от людей.

На пустыре по-прежнему было полно народу. Толпа колыхалась, кружилась, расходилась волнами, словно вода, встретившая неожиданное препятствие. Посреди площади лежал на земле Сапар.

В запертых воротах Мурад-бая приоткрылась дверь. Показался мулла Назар. За ним вышел хозяин дома. Они шли, боязливо посматривая по сторонам. Казалось, что эти люди движутся не по своей воле, что невидимая, но неодолимая сила толкает их к распростертому на земле телу.

К Сапару мулла подойти не посмел, остановился шагах в десяти.

Никто не проронил ни звука. Мулла Назар поднял опухшие веки, украдкой оглядел людей и, не зная, как поступить, обернулся к Мурад-баю. Бай неопределенно кашлянул. Видимо, поняв это как разрешение, мулла опустился на колени. Мурад-бай тоже встал на колени. Никто не спешил последовать их примеру. Мулла оглядел стоявших вокруг него людей, беспокойно заерзал. Потом миролюбиво покашлял и снова посмотрел на односельчан. Люди не шевелились. Казалось, они забыли, что подобает делать, когда мулла, начиная молитву, опускается на колени.

Мулла Назар закрыл глаза, поднял руки и раскрыл ладони на уровне своего лица: «Нет бога, кроме аллаха!..» Он снова открыл глаза. Теперь в его взгляде были страх и мольба о пощаде. Люди молча смотрели на него, никто не вставал на колени.

Мулла Назар трижды повторил имя аллаха и начал читать молитву. Тонкий голос его постепенно набирал силу. Но не о Сапаре думал сейчас мулла, не для него выпрашивал у бога кусочек рая, он был озабочен другим: как уломать живых, как заставить их повиноваться?

Размеренно и монотонно повторял мулла Назар одни и тот же напев, словно заклиная людей подчиниться, преклонить рядом с ним колени. Именем аллаха хотел он освятить совершенную несправедливость.

Один за другим старики стали опускаться на колен, молитвенно поднимая ладони. Не переставая бормотать и раскачиваться, мулла зорко следил за толпой. «Еще! Еще!..» — приказывал, заклинал его взгляд. Еще несколько человек медленно опустились на землю.

Молча отстранив людей, Кадыр-ага подошел к телу Сапара. Поставил возле него покрытые одеялом траурные носилки и, не глядя на муллу, сказал:

— Кладите его сюда, ребята.

Мулла Назар забормотал быстрее. Наспех закончил молитву, провел ладонями по лицу и сказал, подымаясь:

— Что делать! Что делать!.. На все воля аллаха!

Кадыр-ага бросил на него тяжелый взгляд.

— Эх, мулла, до каких пор будешь ты валить на бога бесчинства наших баев?

— Ты не прав, Кадыр-ага! Не прав, — зачастил мулла Назар, — Осман-бай тоже исполнил божью волю.

Кадыр-ага отвернулся.

Подняв тело, мы осторожно положили его на носилки. Мне все казалось, что я могу потревожить Сапара, что лицо его вот-вот исказиться от боли. Но черты его были спокойны.

— Люди, — сказал Кадыр-ага, — пока не придут его близкие, я заберу парня к себе. Пусть будет гостем в моем доме… — Голос старика дрогнул. — Согласны, соседи?

— Согласны, Кадыр-ага.

— Тогда поднимайте.

Я поставил на плечо ручку траурных носилок. Другую принял на плечо Кадыр-ага, третью — Вельназар. Ахмед тоже подставил здоровое плечо, хотя самого его поддерживал Вели.

Посреди деревни, там где улица круто шла вверх, мы остановились сменить Ахмеда.

Я оглянулся. Площадь была пуста. Вся деревня от мала до велика шла за траурными носилками Сапара.

НАСТЫРНЫЙ

1

«Надо же: так хорошо начался день, а кончается — хуже не придумаешь. И кто только слухи эти поганые пускает?!» Гуммат сидел на веранде своего нового, пахнущего штукатуркой дома и предавался грустным размышлениям.

«Председателю и Гуммату провели телефон!» Еще и телефона-то никакого не было, одни столбы, а слух уже гулял по деревне. Про председателя-то скоро забыли — кому ж еще и телефон, как не ему, — и судачили об одном Гуммате. И не в том беда, что судачили, а в том, как, какими словами говорили. Он даже и не поверил бы, что про телефон можно говорить с такой ненавистью. Ведь сегодня несколько человек завидят его и сразу: «Настырному-то телефон на стенку повесили!» — «А чего ж — большой начальник!» И нарочно погромче стараются — не дай бог, не услышит. Кривляются, хохочут, а «телефон» выговаривают так, будто и не телефон, а чудо какое-то. А чего в нем особенного — обыкновенный аппарат, средство связи.

Гуммат вошел в комнату и, подойдя к телефону, осторожно снял трубку. Несколько раз крутанул ручку, прижал трубку к уху. Трубка помолчала, потом послышался ленивый мужской голос: «Слушаю!»

— А, это ты, Кошек? — Гуммат улыбнулся и, не дожидаясь ответа, повесил трубку на крючок. Слава аллаху, самый обычный телефон, и чего о нем болтать! Сочувственно взглянул на аппарат, словно это был не ящичек с проводами, а ребенок, которого напрасно обидели. Вздохнул, пожал плечами. А потом, вдруг нахмурил брови и выругался. Вслух выругался. Ну в самом деле, чего дурака валяют! Никакого понятия у людей! Да, он, Гуммат Непесов, — начальник колхозной пожарной команды. Можно даже сказать, командир, хотя здесь не город и настоящей команды, такой, чтоб все пожарники зарплату получали, не организуешь. И все равно командир есть командир. На этот счет существует специальное решение, утвержденное личной подписью председателя правления Курбан-ага!

Ведь эти, которые забавляются, простых вещей не понимают. Почитали бы внимательно плакаты, что он вчера привез, сообразили бы, что смешного тут ничегошеньки нет. В плакатах как сказано: «Предупреждайте пожар… О возникновении пожара немедленно сообщайте в пожарную команду». Гуммат сам все плакаты прочел, буквы-то крупные, если не спешишь, запросто можно прочесть. Когда мелкие, плохо. Мелкие буквы Гуммату читать трудно, он сразу устает, сбивается и начинает путать. Поэтому он любит плакаты с крупными буквами и с удовольствием расклеивает их по стенам…

Городским пожарникам, понятно, легче. Если и загорится где, набрал 01, и все. Вот здесь попробовали бы! У Шады два года тому назад начисто хлев сгорел, а что сделаешь — поздно сообщили! Пока прибежал мальчишка, пока что… Гуммат сокрушенно покачал головой, вспомнив, как полыхал хлев, когда они подоспели. Вот была бы тогда у него эта штука!..

Гуммат взглянул на телефон и сразу весь подобрался, напрягся и впился взглядом в телефонную трубку — вдруг сейчас раздастся тревожный звонок и его вызовут на пожар. И сразу на душе стало муторно — и насосы у них маломощные, и команда кто где — один на ферме, другой поливальщиком работает, пока соберешь… А пожар, он не ждет…

Но, слава богу, телефон молчал. Гуммат облегченно вздохнул. По-настоящему-то во всех домах надо телефоны установить — вот тогда надежно. Между прочим, что тут особенного?! Сейчас, слава богу, пятьдесят шестой год. А телефоны, они еще до войны были…

Гуммату вдруг нестерпимо захотелось объяснить кому-нибудь, что такое телефон. Подвернись ему сейчас под руку эти весельчаки, он бы им растолковал, что к чему. Серые люди! Сразу видно, что фронта не нюхали. Дивятся — телефон провели! А чего стоит провести? Плевое дело — были бы столбы да проволока! Вот на фронте — это да! Хоть тут тебе чащоба лесная, хоть гора километр высотой, хоть болото: приказ — значит, тяни!

Длинный Джума как сегодня разорялся! «Продали бы, мол, мне те столбы, что на Гумматов телефон сгубили, двойную цену бы дал! Крышу перекрыть надо, а балок днем с огнем не сыщешь!..» Ну что о таком сказать? Ему лишь бы крыша не протекала, а до людей дела нет. И вразумлять его — ослу проповедь читать. Лучше отойти. Вот загорится его дом, сразу сообразит, зачем нужна пожарная команда и для чего Гуммату телефон. Вообще-то, не приведи бог, пусть лучше до смерти дураком ходит, лишь бы пожаров не было.

А еще толкуют, что, мол, покоя теперь Гуммату не будет с телефоном. Вроде сочувствуют. Интересное дело, душа у них, что ли, болит за него?.. Все может быть, ведь Солтан тоже считает, что не будет им добра от телефона. Она так расстроилась, даже в комнату ни разу не зашла, — смотреть на телефон не хочет. Гуммат выглянул в окно — жена мела улицу перед домом. Ну ясно: беснуется — вон сколько пыли! Так веником машет, что и на лицо смотреть не надо — все понятно. Ветра ни чуть-чуть, травиночка не шелохнется, а у нее из-под веника пыль столбом! Пыли Гуммат наглотался уже порядочно, но злобы против жены не чувствовал, вздохнул только с сожалением. «Ну вот чего она? Ей-богу, не понимаю! Ну пускай звонить будут, спать не дадут — не ее забота. А если и будет ночью какой приказ — дело есть дело, выбирать не станешь: это хочу, а это не по мне…»

Посидеть, поразмыслить Гуммату не дали соседки. Они шли гурьбой — впереди всех Гозель — прямо к его дому. Гуммат мрачно глянул на приближавшихся женщин, встал и вошел в комнату.

Гозель он терпеть не мог, на редкость противная баба. Зазнайка. На каждом шагу похваляется, что ее младший брат живет в Ашхабаде и работает в каком-то учреждении. А тут еще мужа ее председатель аробщиком поставил, раньше-то он в поле с кетменем работал. Вот баба нос и задрала. Говорят, приезжал к ним на днях родственник, расспросил, как положено, о житье-бытье, а потом говорит: «А что муж твой, как раньше, в колхозе работает?» — Нет, он больше не колхозник!» — «Служащим стал?» — «Да, он теперь на арбе ездит!»

Люди-то над ней посмеиваются, а Гуммату не до смеха. Не смешно это, потому что превозносить какого-то служащего, значит унижать односельчан. Подумаешь — служащий! Ничем он не лучше других. Просто он в городе нужен, а вот Гуммат здесь незаменим! Давно бы надо объяснить это глупой бабе!

Выскажи ей все Гуммат в лицо, сразу на душе полегчало бы… Одна беда: он не то что сказать, и взглянуть-то на нее побаивается…

А непрошеные гости были уже на веранде. Гозель стояла впереди всех, у двери, и с независимым видом ковыряла в носу, казавшемся особенно большим на худом маленьком лице. За ней виднелись несколько женщин с детишками на руках. Эти вроде бы даже смущались немножко: глаза опущены, рты прикрыты яшмаками. Дальше толпилась целая ватага ребятишек. Вытянув тонкие шеи, они нетерпеливо заглядывали в комнату, словно там сейчас должны были раздавать мозговые кости.

Гуммат потел в духоте, не зная, как поступить: выйти он опасался, а в комнате вроде бы и заняться нечем. Подошел к телефону, сдул с него пыль. Бросил взгляд на веранду, отвернулся. Никак он не мог решить: улыбаться ему или, наоборот, хмуриться. А Гозель уже протиснулась в комнату.

— Пришли взглянуть, что за телефон у тебя.

— Глядите, не жалко! Вон на стене висит!

Все вошли в комнату и молча уставились на телефон. Гуммат и сам не мог оторвать от него взгляда. Он прекрасно понимал, что это не просто железный ящик с проводами, это такая вещь, что очень даже может возвысить его в глазах соседей.

— А чего это? — кислым голосом спросила Гозель. — Всех начальников обошли, а тебе поставили?

— Попробуй не поставь, когда приказ вышел! Из района дано указание — первым установить телефоны в доме начальника пожарной команды.

Гозель хихикнула, худое лицо ее некрасиво сморщилось.

— А ты, оказывается, начальник! А мы и не знали! Хе-хе!.. — Она с усмешкой обернулась к женщинам. — Что ж, поздравляем!.. Только телефон-то ваш какой-то ненастоящий! Телефону на столе положено быть, не ковер — на стене болтаться.

— Много ты понимаешь!

— А то не понимаю? Будто я у Аман-джана телефонов этих не видела! Да у него целых два: один черный, другой белый!

— Ну, что ж, нам с Аманом не равняться! — насупившись, пробурчал Гуммат.

— Может, скажешь, что и председателю такой же повесили?

— Такой же. В точности.

— Ну уж не знаю! Я бы у себя в доме никогда это чудище не повесила! А где кружок с номерами? Как по нему звонить-то?

Гуммат молча подошел к телефону, несколько раз крутанул ручку и протянул трубку Гозель.

— На, слушай.

Женщина испуганно отшатнулась. Гуммат ткнул трубку ей в руки.

— Слушай! Потом говорить будешь: телефон или не телефон!

— Алло! Алло! — слышался из трубки хрипловатый голос. — Говорите, кого соединять!

Гозель махнула рукой, словно отгоняла мух. Сунула ему трубку.

— Убери эту чертовщину!

Гуммат поднес трубку к уху.

— Кошек! Это я, Гуммат. Ты уж извини, так вышло… Поскольку она не верит, что это телефон… Кто? Гозель Нуриева, соседка моя. Да нет, нет! Понятно. Больше не будем. Пей спокойно свой чай!..

Гуммат повесил трубку и обвел всех торжествующим взглядом: «Ну, убедились?» Нахмуренные брови его расправились, глаза блестели.

— Подумаешь! — фыркнула Гозель. — Лучше сдохнуть, чем по такому звонить! Проси каждый раз Кошека — еще чего не хватало!

— Ладно. Чем сдыхать, ты лучше меня слушай! — Гуммат сделал строгое лицо и поднял указательный палец. — Телефон этот поставлен для того, чтобы оповещать о пожаре. Если где загорится — у вас или у соседа, — сейчас же звонить мне!

— Типун тебе на язык! — Гозель в ужасе замахала руками. — На кой черт нужен твой телефон, если у меня дом загорится?!

— Предупреждаю, — продолжал Гуммат, не отвечая на ее выкрик. Он только голос повысил. — Если кто, заметив пожар, сейчас же не сообщит мне по телефону, будет оштрафован на десять рублей — я уже договорился с председателем!

— Да разве тебя дома найдешь?! Ты ж вечно по деревне слоняешься!

— Ничего, телефон найдет! Так помните, граждане, — не удивляйтесь, что я вас называю граждане — пожарникам так положено. Не будете звонить, штраф сделаем двадцать рублей. Повторяю: заметив пожар в доме или в другой какой постройке, немедленно звоните начальнику пожарной команды!

Гозель весело расхохоталась. Брови Гуммата сошлись на переносице, образовав толстый мохнатый валик.

— Чего это ты больно взыграла? Я всерьез говорю, со всей ответственностью!

— Ой, девоньки, — с ответственностью!

— Замолчи! А то я тебе сейчас двадцатку пришлепаю!

— Двадцатку! Ой, насмешил! Чуть кишки со смеху не лопнули!

— Какие у тебя кишки, жаба сухая!

— Звоните ему, ха-ха! Ну да, ведь у нас у каждого в ослином стойле телефон привешен!

Женщины отворачивались, прятали рты под яшмаками. Но плечи у них тряслись, видно, что смеются. Ребятишки тоже начали похохатывать. Довольная, что ей удалось поднять соседа на смех, Гозель веселилась от души, всплескивая худыми, жилистыми руками, Гуммат страдальчески морщился, стараясь не видеть, как раздуваются от смеха ее широкие ноздри. Опять в грех ввела, проклятая! Разозлился на нее и… приврал. Совсем чуть-чуть, а все-таки приврал! От смущения у Гуммата даже пот на носу выступил. Хоть бы жена не вошла! И так твердит, что не к добру этот телефон, что его для того и поставили — над Гумматом потешаться. Кончать надо с этими болтуньями.

— А ну, посмеялись — хватит! Убирайтесь отсюда!

Женщины и ребятишки послушно направились к двери. Но только не Гозель — от этой не сразу отделаешься.

— Заважничал! — презрительно бросила она, кривя свои тонкие синие губы — Вот уж точно сказано: «Не дай бог, дурак козу заимеет — два раза в год стричь будет!».

Среди ночи зазвенел телефон. Сначала Гуммат не понял, что за звонок, потом вскочил, взял трубку и солидным голосом произнес: «Алле!» Больше он не говорил «алле!», он только слушал, кивал и негромко повторял: «Хорошо. Хорошо. Сейчас…»

Повесил трубку и начал поспешно одеваться.

— Куда это? — не поднимая головы с подушки, спросила Солтан.

— Председатель вызывает.

— Неймется ему среди ночи!

— Может, срочное что-нибудь… Ты спи, спи.

— Поспишь тут! Ни днем ни ночью теперь покоя не будет! Повесили!

«И чего ворчит! — огорченно размышлял Гуммат, выходя из дома на улицу. — Раз тебе установили телефон, а у других его нет, придется иногда и недоспать!.. Чего ж особенного!..»

Прохладный ночной воздух освежил его, разогнал сон, и в теле появилась какая-то особенная легкость. Он шел и дышал полной грудью. Удивительно пахнет село, недвижно лежащее под светлым, усыпанным щербинками звезд небом. Запах его, как бальзам, как настой, приготовленный искусным лекарем из десятков целебных трав. Горьковатый дух скотных дворов, тонкий запах листвы, аромат полей — непривычному человеку запах этот может показаться тяжеловатым, но ведь сплошное цветочное благоухание — это уже не село…

Он шел по родной деревне, и не только запах, даже мысли о ней были ему сладки. Может, потому, что в голове ясность — он уже успел выспаться. Гуммат был легок на подъем и от недосыпа никогда не страдал.

В двадцать четвертом году басмачи убили его отца, работавшего тогда в сельсовете. Мальчика забрал дядя, отцов брат, увез в пески. Долго — пятнадцать лет — прожил там Гуммат, пятнадцать лет пас отары, но так и не смог привыкнуть к пескам. Гумматова душа с детства пропиталась запахами родной деревни, его тянуло домой, на родину.

В пустыне Гуммат понял одну истину: главный и подчас единственный собеседник жителя песков — он сам. Можешь ты к этому привыкнуть — найдешь в песках свое место, если же нет… Гуммат не сумел привыкнуть к одиночеству, не научился говорить сам с собой. Наверное, потому, что спорить было неинтересно — очень уж быстро противники приходят к соглашению.

Потом он женился, взял дочь скотовода. Люди думали, что теперь Гуммат забудет свою деревню — дыхание молодой женщины слаще всех ароматов мира. Нет, не забыл. С женой жил хорошо, а на пустыню ворчал еще больше, обвинял ее во всех своих бедах, и главное — что оставила неграмотным.

Гуммат тосковал. Он исступленно мечтал о родном селе. Каждый бархан, каждая ложбина, словно созданы были лишь для того, чтоб преградить ему дорогу домой.

И Гуммат вернулся в деревню. Ему дали участок, помогли поставить мазанку. Гуммат твердо решил учиться. В двадцать пять лет за парту с ребятишками не сядешь — дело понятное, но можно вечером ходить к какому-нибудь учителю. Ему и нужно-то письмо осилить да читать наловчиться — муллой уж теперь не быть.

Не осуществились Гумматовы надежды — началась война. Снова на три долгих года он разлучен был с родным селом, три года не слышал родных запахов. К другим запахам пришлось привыкать: к запаху гари и пороха. Гуммат задыхался, его мутило. Через всю войну пронес он мечту о родной деревне, но твердо знал одно: чтобы вернуться туда, надо прогнать врага, надо идти вперед. Другого пути нет и не будет.

Постепенно Гуммат притерпелся, привык к фронтовой жизни. Привык к постоянной опасности, к тому, что смерть рядом. Но странное дело: не доведись испытать самому, Гуммат ни за что не поверил бы, что, когда рядом гуляет смерть, когда возле тебя лежит убитый товарищ, можно мечтать о чем-нибудь, кроме того, чтобы выжить. Оказывается, можно. Если бы даже Гуммату сказали, что он умрет, как только вернется домой, он дрался бы ожесточенней. Он готов был принять смерть, но пусть не будет уханья снарядов и этого ненавистного, тошнотворного смрада войны. Тишина и родные, милые сердцу запахи — вот что нужно человеку в его последний час.

Гуммат несколько раз жадно глотнул воздух, словно только вернулся, словно только сейчас осуществилась мечта трех долгих фронтовых лет. А сколько его товарищей так и не пришли домой! И у каждого была своя мечта, свои надежды и планы…

Послышалось мирное посапывание коровы, привязанной невдалеке от дороги. Гуммат не видел ее в темноте, но точно знал — это корова Гозель, — небольшая пузатая коровенка. Не раз он охаживал ее палкой, выгоняя из своей люцерны — шкодливая животина повадилась к нему на участок. И хоть бы по порядку жрала, с краю, так нет — весь участок перетопчет, проклятая. Не одну палку обломал об ее бока, и все без толку. Эту красноглазую тварь легче убить, чем отвадить от чужих посевов. Да по правде-то говоря, ведь не в корове дело! Будь у нее порядочная хозяйка, чтоб встречала, как другие встречают, да сразу бы корму задала, разве корова повадилась бы воровать?! А попробуй заикнись: буренка, мол, твоя у меня на участке пасется — света белого невзвидишь! Да и где ей за коровой ходить, забот хватает! Теперь вот телефон. Самое малое — две недели судачить будет! И чего завидует, неразумная? Для красоты его поставили, да? Вы сейчас все дрыхнете, а Гуммат вылез из постели и топает к председателю!.. Это ничего, конечно, спите себе на здоровье, отдыхайте, только не цепляйтесь, не портите человеку кровь!.. А с коровой, черт ее знает, как с ней быть! Вроде и потакать нельзя — обнаглеет, а бить боязно — не дай бог изуродуешь. С Гозель тогда вовек не рассчитаешься. И потом вообще: раны воины не залечены, пусть все живое пребывает в добром здравии!..

У него, у самого вот уже двенадцать лет пуля в бедре сидит. Поднимет что потяжелее или к ненастью — сразу себя оказывает. Потому он и любит лето: жарковато, конечно, зато сухо.

2

Председатель Курбан-ага лежал посреди большой комнаты, сплошь устеленной кошмами, и пил чай. Лежал он на боку, сунув под локоть две подушечки. Увидев Гуммата, он не шелохнулся, только поднял веки.

— Спасибо, что пришел. Проходи, садись…

Курбан-ага налил в пиалу чаю, большим влажным платком, висевшим у него на плече, провел по мокрому лбу. Глубокие морщины на секунду разгладились, потом толстая кожа снова легла на место, образовав две широкие продольные складки. Сразу же сквозь нее пробились новые капельки пота, радужно засверкав в ярком свете лампочки. С бритой головы председателя, с тяжелого, мясистого подбородка струйками стекал пот. Белую рубашку, облепившую дородное тело, хоть выжимай.

Распахнутые настежь окна не давали прохлады. Стояла тишина, и слышно было, как в углу, на чемодане, громко тикают часы. Они показывали два часа ночи. Белый мотылек, один из тех, что кружились наверху вокруг лампочки, упал вдруг председателю в пиалу и судорожно забил крылышками. Курбан-ага неуклюжими своими пальцами выловил бабочку из чая, посадил на ноготь указательного пальца и щелчком отправил за окно. Потом стал допивать чай.

Допил, прислушался к тиканью часов, потом взглянул на Гуммата.

— Сунь-ка их, братец, в чемодан, осточертело это тиканье. И бери пиалу, садись.

— Спасибо, Курбан-ага, не хочется.

— Ну, а я еще выпью, притомился сегодня… — Он сказал это таким усталым голосом, будто вот прямо сейчас поставит пиалу и уснет. — И сколько же болтают на этих собраниях! Ночь на дворе, а они все мелют и мелют!.. Ты уж вздремнул небось?

— Конечно! Я и днем часок урвал.

— Ну, тогда просьба у меня к тебе. Думал, сам успею, не вышло.

— Говорите, Курбан-ага.

— Понимаешь… Рамазанов завтра приезжает. Из Ашхабада. Говорят, поля обходить собирается. Ты знаешь его?

— Не тот, что прошлую осень собрание у нас проводил? Тогда еще ветер сильный был — помните?

— Нет, то Велиев. Велиев только собраниями и занимается. А этот все норовит в поле, каждую грядку облазит. Дело человек знает, вырос в деревне, отец мирабом был. Словом, понимает он все до тонкости, показухой его не проймешь и выговор схлопотать — раз плюнуть. А он меня, между прочим, предупреждал — мы с ним в Ашхабаде недавно на одном совещании были: «Приеду в район, первым делом к тебе!» Уж ты, братец, не поленись, обойди поливальщиков. Предупреди, если опять бороздковым способом поливать будут — пускай себя винят!.. Да ты сам знаешь, что сказать.

— Ясно. Тогда я пошел, Курбан-ага?

— Иди. Постой, Гуммат! Скажи бабам, чтоб без дела по деревне не слонялись! Растолкуй им.

— Сделаю, Курбан-ага. Все будет в порядке.

Гуммат вышел из деревни и вдоль поросшего ивами арыка направился к хлопковым полям. Да, Курбан-ага — стоящий человек, ничего не скажешь, и председатель дельный, а все-таки с Гозель он зря церемонится. Не вышла один день без уважительной причины, отобрать приусадебный участок, и все! Не раз ему говорено было, а он все свое: «Нельзя, Гуммат-хан, — обидим людей!» И как у него терпения хватает? Спокойный, уравновешенный — вон в какой духоте сидит, и ничего — чай пьет. Позавидуешь… Да проку-то мало — завидовать. Человек рождается на свет с руками, с ногами и с характером. Тоже от рождения дан — никуда не денешься…

Курбан-ага, тот и кричать не кричит, и уговаривать не любит. Прямо заявил: «Если председатель по домам ходит, на работу колхозников приглашает, — это не председатель. Люди должны знать, что не на Курбан-ага работают, а на себя. Нет уверенности в трудодне, никакие, уговоры не помогут — пиши заявление по собственному желанию».

Гуммат частенько раздумывал над этими словами. Если бы так говорил кто другой, он просто не придал бы значения, бахвальство, и все. Может, даже поспорил бы: чего ж тут зазорного — пройти по домам. Но раз это Курбан-ага сказал, стоит подумать. Как-никак двадцать лет в председателях ходит, и авторитет у него — дай бог всякому. Он, говорят, и в войну по домам не ходил, не кричал, не уговаривал. Гуммат этого, конечно, видеть не мог, да и Курбан-ага ему ничего такого не рассказывал, но похоже на правду. Люди до сих пор его слова вспоминают. Разное он говорил, иногда и очень обидное, а незаметно, чтобы кто обиду таил.

Как он тогда, говорят, Хромому Камалу выдал! Пришел парень с фронта. Конец сорок первого был. Без ноги вернулся, но все-таки вернулся. Вечером собрался народ — все пришли от мала до велика: поздравить с возвращением, расспросить, как на фронте. Курбан-ага, понятное дело, тоже среди гостей был. Начал Камал рассказывать: крепко, мол, немец наших треплет. Хоть нашу часть взять: драпали от города Бреста, а только под Киевом первый раз задержались. И тот скоро оставили, на Смоленск отошли. Так все жали и жали, пока без ноги не остался…

Люди приуныли, на председателя смотрят: как, мол, верить ему? А Курбан-ага спокойно так, вроде в шуточку: «А ведь нам повезло, что Камал ногу потерял. Если б он и дальше так резво бежал, фашисты давно бы у нас были!» Так и сказал. А что — с него станет! Гуммату этот случай не один, не двое рассказывали…

Курбан-ага он запомнил, каким тот был в сорок четвертом. Он как демобилизовался, прибыл в деревню — первым делом к председателю. Сидит в кабинете немолодой уже человек: в кителе, голова бритая, глаза красные и зевает, зевает без конца. Курбан-ага в те годы еще не был полным, нескладный такой был, костлявый. И губа отвисла, и лицо какое-то вялое — так, ни рыба, ни мясо. Теперь-то он вроде приятней на вид: пополнел, незаметно, что глаза навыкате, и макушку приплюснутую не так видно.

Гуммат до того времени с Курбаном-ага не знаком был, начал рассказывать о себе: кто, откуда. А председатель и говорит:

— Да я тебя знаю, Гуммат Непесов. Ждал я тебя, знал, что вернешься. Нельзя тебе сюда не вернуться. — И спокойно, не спеша, без особой чувствительности рассказал Гуммату, как работал с его отцом, как убили Непеса басмачи, как Курбан по пустыне за ними гонялся. Расстреляли потом всех.

— Я сразу узнал, что ты сын Непеса, — одно лицо. — Председатель ласково взглянул на него, усмехнулся. — Это правильно, что ты приехал. Твой отец был настоящим человеком — они только таких и убивали. И чужим себя здесь не считай, твоя доля в колхозе не меньше, а побольше, чем у других, — отец жизнь свою за него отдал.

У Гуммата в глотке комок застрял, не смог даже слова вымолвить — поблагодарить человека.

Много лет прошло. И все эти годы Гуммат жил так: раз мой отец жизни не пожалел за колхоз, я для него сил не пожалею. К тому же Гуммат с первого дня заметил, что Курбан-ага присматривается к нему, следит, с отцом сравнивает. А Гуммат не хотел, не мог уронить себя в глазах человека, который так говорил о его отце.

Иногда Гуммат представлял себе, что отец жив. Его бы, конечно, выбрали председателем, и он сидел бы в этой конторе, как сидит Курбан-ага. Разве не делал бы Гуммат для колхоза все, что в его силах? А Курбан-ага — товарищ отца, боевой товарищ, и делает он то, что они начинали вместе. Может Гуммат не помочь ему, может ему в чем-нибудь отказать?

Просто. А вот люди не понимают. Даже Солтан. Взять хотя бы сегодня: пришлось ему встать, идти среди ночи к председателю. Ну и велика важность? Предупредить-то поливальщиков нужно. Не будь крайней необходимости, разве Курбан-ага стал бы его тревожить? Конечно, надежней, если б председатель сам им сказал, да ведь не разорваться же ему! С рассвета человек на ногах, а года-то немалые — под шестьдесят! И вообще, почему кто-то должен работать день и ночь, а он, Гуммат, будет похрапывать в постели?! Несправедливо это, нечестно. А предупредить надо. Мало ли что бывает — вдруг поливальщики уснут, затопят хлопчатник?! А Рамазанов тут как тут! Мало того, что при всем народе председателя стыдить будет, он ведь и в газету может написать, пост-то, говорят, высокий занимает.

Нет, это все правильно: и что разбудил его Курбан-ага, и что к поливальщикам послал. Дело срочное, а недоспал — беда небольшая.

Гуммат пришел домой под утро. Заснуть уже не смог — мешали мысли — как-то все обойдется. Что ж, Курбан-ага тоже, поди, не спит, ворочается с боку на бок. Ладно, если понравится Рамазанову, тогда он и на собрании их похвалит, и в газетах о них будут писать, и по радио говорить. А если какие непорядки?.. Вот в том-то и дело. Все село спит, а они с Курбаном-ага места себе не находят! Мысль эта была Гуммату приятна, ему нравилось делить с Курбаном-ага заботы о колхозе. Да, а как же насчет того, чтоб по селу не слонялись? Не годится; если утром сказать, женщины не разберут сразу, не поймут серьезности положения. Им надо все так преподнести, чтоб дошло, чтоб прочувствовали…

А в самом деле, как же сказать? Просто сообщить — приезжает Рамазанов? Не дойдет. Ну и приедет, и пусть себе, мало ли их ездит! Или хуже того — подумают, что это не из Ашхабада, а финагент Рамазанов, что раньше налоги собирал. Они рады до смерти, что избавились от этого грубияна, а он опять! И надо же так случиться: ашхабадский начальник — однофамилец такого негодника!..

«Объясни все как следует!» Курбану-ага легко говорить! Он понятно, сделает — не с такими заданиями справлялся, а все ж беспокойно…

Размышляя о завтрашнем дне, о том, как выполнить нелегкое поручение, Гуммат все больше и больше вдохновлялся. Значит, он скажет так: «Вчера в райкоме было собрание. Председателю здорово досталось…» С этого он начнет. А если перебьют, станут расспрашивать? Дотошные все стали — сил нет…

Нет, так не годится, сразу собьют, запутаешься… Лучше начать с Рамазанова. Должность упомянуть. Сейчас все больше на должности смотрят.

Когда Гуммат в третий раз встал напиться, план действий был им уже разработан. Он выглянул на улицу. Светало.

Гуммат не спеша начал одеваться. Солтан тоже поднялась. Не глядя на мужа, налила воду в кумган, развела огонь…

— Солтан! Сегодня надо пораньше в поле выйти.

Жена широко зевнула, потянулась.

— Что, проверяльщики приедут?

— Приедут. Товарищ Рамазанов приедет.

— Чего это? Налоги-то отменили.

Так он и знал, что путаница получится! Не зря беспокоился.

— Не тот Рамазанов! Тот финагент, а этот из Ашхабада, начальник. Строгий, говорят. Я за Курбан-ага беспокоюсь. Он ведь не зря меня среди ночи-то поднял. С совещания приехал. Усталый, злой… Мне думается, изругали его на чем свет стоит…

— Ты ж вчера говорил, в газете его хвалили!

Гуммат на секунду замялся — как же это он забыл! Пришлось повысить голос.

— Вчерашний день был, да весь вышел! А вот сегодня, если Рамазанов углядит хоть какой непорядок, Курбану-ага не поздоровиться! Снимут, и все. Он сам мне сказал. И велел, чтоб никто по селу не слонялся. Ты давай и девочек буди, пусть с тобой идут!

— Ладно, — проворчала Солтан. — Вечно ты чего-нибудь придумаешь!.. Так уж и снимут!..

Когда, напившись чаю, Гуммат вышел на улицу, солнце светило вовсю. Гуммат направился к Гозель. Соседка стояла на веранде и развязывала кушак. Завидев Гуммата, она отвернулась и стала рассеянно глядеть по сторонам. Но дышала она тяжело, широкие ноздри раздувались — злилась баба. Гуммат поздоровался.

— Здравствуй, — процедила она сквозь зубы.

— Ты вот что, — строго сказал Гуммат, — нечего кушак-то развязывать, собирайся на работу!

— Жену сначала отправь, потом мне приказывай!

— Жена моя ни при чем. Говорят, выходи, значит, выходи! Сегодня большой начальник приедет.

— Он что, на меня смотреть приедет?

— Ладно! Разболталась очень! Нет у тебя соображения! Увидят — без дела бродишь, председателю шею намылят! Хочешь, чтоб с работы сняли?!

— А пусть снимают! Мне-то какая боль?! Даже хорошо!

— Эх ты! Чем же он тебе насолил?

— Насолить не насолил, а проку от него не больно много! Чего он знает, кроме хлопка?! Помощнички с жиру бесятся, вытворяют черт те что, а ему застило — туман в глазах!

— Эй, баба! Ты язык-то придержи! Клеветой занимаешься!

— Клеветой! А ты зайди, как темнеть начнет. Покажу тебе кое-что. Не слепой, так увидишь!

Гуммат испуганно огляделся.

— Мужа дома, что ль, нет? — спросил он, покашляв.

— Ушел.

— И что же ты мне собираешься показать?

— А покажу, как Хоммак по ночам товары из кладовой таскает! Как полночь, так прет без стыда, без совести! Прямо по нашей улице!

Гуммат внимательно посмотрел на Гозель. Ноздри раздуты, тонкие синеватые веки подрагивают — лучше ей сейчас не перечить. Гуммат откашлялся и сказал негромко:

— Ты вот что: про Курбан-ага никогда так не говори. Если, не дай бог, снимут, пропадем!

— Ну да! Свято место пусто не бывает. И не таращь на меня глазищи! Это он тебе бог — молиться готов на своего Курбана-ага, а я ему цену знаю. Вора кладовщиком поставил! А почему? Родня он нашему председателю!

— Брось болтать! Если бы Курбан-ага знал!..

— А пусть в полночь сюда приходит, я и ему покажу! Вы думаете, Гозель зря болтает!.. Ладно, дело ваше! А я не допущу, чтоб на моих глазах колхозное добро воровали! А то сама воровать начну!

— Ты скажи: на работу сегодня выйдешь?

— Нет! Болею! А если из-за меня председателя снимут, туда ему и дорога!

— Ну смотри — дело хозяйское. Только вот мужу навредишь…

— А при чем тут муж?!

— А при том, что вчера Курбан-ага прикидывал, не поставить ли твоего Нуры бригадиром.

Он сказал это, не глядя на Гозель, только чуть скосил глаз. Проняло! Глаза у бабы заблестели, и лицо сразу подобрело.

— Ох, соседушка! — Гозель кокетливо сморщилась. — Борода седеть начала, а все шутки шутишь!..

— Я дело говорю.

Она помолчала.

— А когда ж он приедет, начальник этот?

— В дороге уже, скоро будет.

— Ну чаю-то мне попить надо? Ты вот что, сосед: про Хоммака раньше времени не сболтни. Убедишься, тогда уж….

— Это ясно. Давай на работу выходи!

Вроде уговорил… Надежды на нее, конечно, нет, — у таких семь пятниц на неделе, а все-таки на душе полегче… Одно только плохо — опять пришлось приврать, никак без этого не получается.

Вот, говорят, лжецы — враги аллаха,

А как удобно вовремя соврать!.. —

очень подходящие стихи написал Махтумкули…

Когда Гуммат, оповестив жителей двух ближайших улиц, свернул на третью, к председателю пришел Ораз-ага, один из самых старых и уважаемых жителей села. Стул заскрипел под тяжестью его крепкого, дородного тела.

— Слух до меня дошел недобрый, Курбан-ага. Решил прийти.

— А что такое?

— Гуммат говорит, совещание вчера было, будто ругали тебя крепко. Я пораскинул мозгами, вроде не за что. Дела в колхозе идут неплохо…

Председатель поморщился, недовольно пожевал толстыми губами.

— Не было этого, Ораз-ага.

— Чего ж он тогда слух пускает, — старик смущенно заерзал на стуле. — Уж я думаю, коли и правда туго приходится, собрать стариков к этому Рамазанову. «Давай, мол, начальник, разберемся, нечего сплеча рубить…»

— Спасибо, Ораз-ага, только это все Гуммат придумал.

— Надо же!.. А народ верит. Нет, не зря его Настырным прозвали! Ну ладно, коли так, я пошел.

— Встретите по дороге Гуммата, скажите, председатель зовет.

Дверь за стариком закрылась. Курбан-ага сразу посуровел, складки на лбу легли плотнее. Надо же — вторая неприятность за утро. Эта скандалистка Гозель успела уже побывать в колхозном саду и унесла два ведра урюка. Чего ей в башку втемяшилось урюк воровать? Ему и цена-то — тридцать копеек ведро. Главное ведь, и таиться не стала, на глазах у сторожа уволокла. Да еще съязвила: другие, мол, больше берут, и все с рук сходит! Думается, баба не просто сболтнула, что-то тут есть…

И Гуммат опять за свое — заврался!.. И чего его потянуло соврать?» «Передай, чтоб не слонялись по селу без дела», — так, кажется, он ему сказал? Может не надо было так говорить, может, он за это и ухватился? Ну вот как ему объяснишь? Ведь не для себя старается, для общей пользы. Отругать? За простоту не ругают… Хоть бы не нашел его старик!..

Но Гуммат уже стоял в дверях. Вошел, поздоровался и молча уставился на председателя. Тот тоже молчал, даже на приветствие не ответил. Значит, сердится. У Гуммата потускнели глаза.

— Звали, Курбан-ага?..

— Звал. Садись, — председатель мотнул тяжелой головой.

В кабинете стояло тягостное молчание. Мимо проехала машина. Ветер был северный, и пыль, миновав растущие под окном кусты, устремилась в контору. Однако ни Гуммат, ни Курбан-ага не обратили на нее внимания. Наконец Курбан-ага поднял голову и мрачно взглянул на Гуммата.

«Чего это он? Может, правда выговор дали? — мелькнуло у Гуммата в голове. — Да нет, это он за вранье!..» Гуммат весь съежился, не решаясь взглянуть на председателя, даже руки у него задрожали. Он не видел лица Курбана-ага, но чувствовал, как оно все больше и больше мрачнеет.

— Только что позвонили, — холодно сказал Курбан-ага. — Не приедет к нам Рамазанов.

Гуммат стиснул зубы, хотя нельзя сказать, чтоб его огорчила эта новость. Рамазанов его сейчас не интересовал. Гуммат забыл про него в тот момент, когда Ораз-ага велел идти к председателю. Сейчас, услышав фамилию, которую он столько раз с волнением повторял в это утро, Гуммат не почувствовал ничего — он вроде бы и не знал ее, кто он, что он — этот Рамазанов.

— Скажи, Гуммат, я просил тебя врать?

Гуммат молчал, опустив голову.

— Детей за вранье секут. С тобой что прикажешь делать?

Каждое слово председателя тяжким камнем ложилось Гуммату на плечи. Он молчал, только крепче стискивал зубы.

— Ну как же ты сам не понимаешь? А? Ведь взрослый человек!.. Не знаю я, что с тобой делать. Иди!

Так и не подняв головы, сгорбившись, Гуммат вышел из кабинета.

3

«Вот уж точно сказано: бьют палкой, а у палки два конца. Надо же — и Рамазанов не приехал! Одно к одному!..»

Гуммат так расстроился, что зашел в магазин и купил пол-литра — первый раз за последние месяцы. Выпить граммов сто, авось полегчает… Уж больно на душе муторно. Только вот как ее, проклятую, пить? Он раза три пробовал — голова наутро разламывается, сердце щемит — жизни не рад. А тут еще Солтан каждый раз ворчанием донимает. Тебе, мол, уже за сорок, пора о спасении души думать! Спасение души! Она бы не прочь, чтоб он пять раз в неделю на намаз становился! Нет уж! Кто вериг в Советскую власть, тот в бога верить не станет! Отец не молился, и ему это ни к чему. Могут сказать, что Непес-то молодым умер, а доживи он до старости, молился бы не хуже других. Только ерунда это. Отец чуть постарше Курбана-ага — почти ровесники, а разве председатель молится? Да никогда!

А ведь один из стариков — вот тоже чудак человек! — пытался направить его на путь истинный. Не забывай, мол, о загробном мире: не быть безбожнику в раю, не пройти по мосту Пулсират. А Курбан-ага ему: «Это, — говорит, — не беда, я и на этой стороне перебьюсь. Лишь бы вы прошли благополучно». Правильно ответил. Гуммат тоже согласен остаться, им с Курбаном-ага по пути и на том и на этом свете Пусть верующие идут себе спокойненько через мост, а неверующие на этой стороне обоснуются. Можно будет колхоз организовать… Вот только примет ли его Курбан-ага, уж больно он сегодня осерчал…

Нет, выпить все-таки нужно. Разогреть обед, выпить, закусить… Пока Солтан на работе. Правда, прошлый раз ее тоже дома не было, а пришла вечером и давай ворчать. И как она узнает?.. Скорей всего Бешер доносит. Надо же, совсем еще сопляк, шести лет нет, а шпионит! Надо будет поаккуратней, чтоб не видел.

Гуммат сел обедать один, без сына. Налил в стакан водку, взглянул на нее с отвращением, вздохнул… Пить не хотелось… Что делать — надо, есть же у него в конце концов сила волн.

Тихонько скрипнула дверь. Гуммат обернулся. В проеме двери стоял Бешер. Стоял и смотрел на него.

— Стой, постреленок! — Гуммат вскочил. — Не удирай!

Бешер захныкал.

— Чего воешь! Бьют тебя, да? Надо бы взгреть, чтоб доносить не привыкал, да уж ладно… Иди сюда! Садись.

Мальчик присел возле достархана. Не переставая всхлипывать, он пухлой грязной ручонкой тер глаз, а другим глазом внимательно следил за отцом. Гуммат пододвинул ему стакан с водкой.

— Пей!

Мальчишка отпрянул назад.

— Пей! — повторил Гуммат. — Пей, говорю! — Ребенок, испуганно кривя губы, поднес водку ко рту.

— Чего глядишь? Пей!

Бешер попробовал водку, сморщился, опустил голову.

— Не нравится? А?

— Горькая!

— Горькая?! А вы с матерью думали, слаще меда?! Для удовольствия ее пью? Пошел вон, дурень!

Мальчик убежал. Гуммат поднял стакан, с омерзением взглянул на водку и выплеснул ее за порог.

Решил уснуть. Опять ничего не получилось — муха мешала. Удивительно назойливая тварь: сгонишь ее со лба, на нос сядет, прогонишь с носа, на подбородке устроится. В конце концов Гуммат вскочил и, яростно закусив нижнюю губу, стал с полотенцем гоняться за мухой. Он настиг ее на окне, примерился и изо всей силы хлестнул полотенцем. На стекле появилось противное темное пятно.

Гуммат налил себе полстакана, набрал полную грудь воздуху и опрокинул стакан в глотку. Есть не хотелось, но он подсел к скатерти и стал хлебать невкусную остывшую шурпу. Жечь в животе перестало, но покоя не было по-прежнему. Гуммат лег, закрыл глаза. Увидел суровое лицо Курбан-ага. Сейчас Гуммат его нисколечко не боялся, наоборот, жалел, что ушел, ни слова не сказавши. Наврал, правильно, он и не собирается отпираться. Но пусть спросят, зачем он врал! Для дела врал. Для общей пользы. Когда цель благая, все средства хороши! А может, Курбан-ага не понял чего? Может, Гуммата оговорили?

Гуммат схватил телефонную трубку. Пока его соединяли с председателем, он раз пять нетерпеливо дунул в трубку — Курбан-ага всегда дул, если ему срочно нужно было говорить.

— Слушаю, — послышался в трубке суровый председателев голос. — Кто говорит?

— Это я, Гуммат. Еще раз здравствуйте, Курбан-ага!

— Здравствуй, что у тебя?

— Обидели вы меня, Курбан-ага, вот что!

— Ладно, брось!

— Я серьезно, Курбан-ага! Я, если хотите знать, даже выпил с расстройства, ей-богу! Обидно мне. Очень обидно. Если вы считаете, что я во вред…

— Да перестань ты! Заходи лучше вечерком, потолкуем.

— Я зайду, Курбан-ага. Раз вы велите, я приду. У меня еще к вам дело срочное. Кара хворост сложил возле самого тамдыра. Целую гору. Я предупреждаю: вспыхнет, весь дом сгорит к чертовой матери! Я ему пять раз говорил, да вы сами знаете, дураков учить — без пользы… Вот повлияли бы, чем меня ругать!..

— Ладно, я поговорю с ним. Вечером придешь — напомни.

Гуммат повесил трубку, довольным взглядом окинул телефон.

— Вот так.

И непонятно было, чем он доволен: телефоном или собственной смелостью.

Вечером Гуммат пробыл у председателя недолго. Курбан-ага рассказал ему о нелепом поступке Гозель, попросил разобраться. Гуммат сразу вспомнил утренний разговор с соседкой, но промолчал, решил вперед не забегать. Выяснит, что к чему, — доложит, а болтать попусту — бабье занятие.

Поравнявшись с домом Гозель, Гуммат остановился, прислушался. Голосов слышно не было, но лампочка на веранде горела, значит еще не спят. Зайти? Не стоит. Гозель — это Гозель, шум может поднять на ночь глядя, мужу спать не даст, а человек устал с работы. Лучше уж утром. Гуммат свернул к дому.

— Сосед! Постой-ка! — услышал он женский голос — Поди сюда!

Гуммат обернулся. Гозель стояла у хлева, держа корову за рог. Гуммат перешел улицу. Видно, не признав его, буренка попятилась назад, но Гозель почесала ей холку, и корова замерла на месте.

— Ну, подошел, — сказал Гуммат, не решаясь подойти ближе.

— Рановато еще. Посиди пока дома.

— Ты о чем?

— Забыл утрешний разговор?

— Ничего я не забыл. Ты скажи, зачем в сад ходила.

— А-а… Шпионишь, значит? — Гозель оставила корову и размахивая руками, двинулась на Гуммата. — Ходила и буду ходить! И брать буду, что душеньке угодно! Так и объяви своему председателю! Толковала, толковала тебе утром! Или ветром выдуло?

— Ты, баба, язык-то прикуси. Муж дома?

— На полив ушел. Не тебе чета — по домам не ходит, сплетни не разносит! Начальник приедет! Где он, твой начальник?!

— Ох, баба! — прокряхтел Гуммат. — И чего тебе мирно не живется?.. Можешь ты нормально говорить с человеком?

— А чего ж! Заходи, поговорим.

— Мужа нет, не пойду.

— Боишься?! — Гозель усмехнулась. — Как же: сейчас и брошусь тебе на шею!..

— Постыдилась бы, срамница!..

— А мне нечего стыдиться! Слава богу, у мужа из веры не вышла. А ты хоть пять телефонов себе поставь — умней не будешь! С чужого голоса поешь! Что тебе председатель ни скажет, всему веришь!..

— Ну хватит! Имей в виду: председатель на тебя зуб имеет!

— Вот и хорошо! Я так и хотела!

— Бахвалишься? А зря. Не сможешь объяснить своего поступка, перед всем народом опозорим.

— А ты приди сюда через часок — может, поступок и поймешь мой.

— Да тише ты, непутевая!.. Чего всегда орешь?!

Гозель пренебрежительно махнула рукой и направилась к дому. Корова, косясь на Гуммата, жалобно замычала и натянула веревку. Только когда Гуммат перешел на противоположную сторону улицы, она успокоилась и мирно засопела.

Часа через полтора Гуммат снова вышел из дому. Постоял, подумал. Глупое это занятие — стой и смотри на дорогу, а что поделаешь? Курбан-ага просил выяснить, что там за глупость получилась с урюком, а Гозель твердит, что вроде в отместку. Надо разобраться, иначе эта баба и дальше будет распускать дурацкие слухи. Ладно. Раз надо, он может и не поспать. Только на дороге стоять — без толку, спрятаться надо.

Гуммат спустился в придорожную канаву, прошел немножко вперед. Вот здесь хорошо, никто не заметит — кусты вдоль канавы высоченные, пышные — все закрыли.

Он сел на траву возле недавно сложенной им поленницы и стал наблюдать. Мимо с треском проскочил мотоцикл: «Носятся по ночам, чтоб им пусто было! Детям спать не дают! Запретить бы это безобразие — ночью на мотоциклах гонять!..»

По дороге процокал ишак. Гуммат не видел лица седока, но по тому, как тот держался в седле, определил, что это птичник Сахат. Чего он так поздно в село решил наведаться? Может, как раз и везет что кладовщику — чем черт не шутит?! А как проверить? Даже если и остановить, ведь не скажет.

Жаль, что нельзя по лицу определить: взглянул — и все ясно. Не пришлось бы тогда сидеть в этой дурацкой канаве… Вообще-то, говорят, есть прозорливцы: глянул на человека — и все о нем знает. Только ведь не повезешь сюда такого специалиста из-за Гозель. Лучше уж тогда ее к нему свозить.

Послышались шаги. Гуммат пригнулся, выглянул из-за куста. Мужчина. На голове шляпа, руки свободные — вон как размахивает… А это не учитель Сапар? Хотя тот вроде на курорте. Может, сегодня только приехал? Вот бы все люди на зарплату жили, и государству польза, и себе покой… Не хотят. Воруют. А ведь Хоммак тоже под образованного подделывается — шляпу купил. Ну это его дело, носи на здоровье, а вот если он при шляпе да ворует!.. На Гозель положиться нельзя, но есть, есть в Хоммаке что-то подозрительное. Вот толстеть начал. Если человек делу своему предан, если у него душа за людей болит, лишний жир нарастать не будет! Хотя взять Гозель… Тоща, как палка, а что она — о людях болеет? Сохнет со злости, и все. А все-таки что-то есть — не стала бы она так орать.

Вокруг стояла тишина. На краю села сипло загавкала мельникова сучка. Мередов кобель негромко и вразумительно протявкал что-то в ответ. Гуммат от души пожалел, что не понимает собачьего языка — голову можно дать на отсечение, по делу они толковали. Иначе чего им брехать? Остальные давно угомонились, а эти двое никак не договорятся…

Из-за спины Гуммата неслышно выскользнула Гозель. Он всполошился, вскочил и тут же брякнулся, поскользнувшись на росистой траве.

— Какого черта явилась? — не поднимаясь с земли, прошипел Гуммат.

Не отвечая на его слова, Гозель наклонилась и прошептала ему на ухо:

— Не видно что-то. Ты, случаем, не проговорился?

— Еще чего? Проваливай-ка отсюда!

И вдруг Гуммат услышал громкий голос Солтан. Ничего не успев сообразить, он схватил Гозель за руку и дернул к себе. Оба замерли на дне канавы. Но голос не приближался, видно, Солтан говорила с сыном, не вставая с постели.

— Не бойся, сынок, иди. Я погляжу. И чего столько пьете?.. Рис, что ли, у вас в желудке растет? Подальше, подальше, у очага нельзя! За дрова иди!

Гуммата била дрожь. «Господи! Не дай ему дойти, — забыв, что не верит в бога, молил он. — Пусть испугается! Пусть ноги его запутаются в траве!» Увидит в канаве людей — закричит. Что будет — страшно подумать! Больше всего хотелось сейчас Гуммату изо всех сил укусить Гозель.

Бешер подбежал к дровам. Сердце у Гуммата оторвалось и шлепнулось куда-то вниз, в живот. Лоб покрылся испариной, во рту пересохло.

— Ну здесь, здесь давай! — крикнула Солтан.

Совсем рядом, в двух шагах от них, послышалось журчание. Теплые брызги летели в лицо Гуммату. Ладно, пусть! Пусть хоть всю голову обольет, лишь бы не увидел!.. К тому же все-таки сын, не чужой.

Журчание смолкло, мальчик убежал. Гуммат подождал, пока все затихнет, и сказал зловещим шепотом:

— Иди! И чтоб глаза мои тебя не видали!

Гозель, словно виноватый ребенок, покорно вылезла из канавы. Гуммат сидел молча. Пока он пришел в себя, прошло порядочно времени — чаю можно напиться. Он оперся руками, встал. Ноги дрожали так, словно он месяц проболел малярией. Кое-как он выкарабкался из канавы, посмотрел по сторонам и, удостоверившись, что все спокойно, вздохнул наконец полной грудью.

Ну что за дрянь баба?! Просто покоя не дает! Нет, если он сейчас же все это ей не выскажет, до утра не уснуть! Гуммат решительно направился к освещенной веранде. Гозель пила, склонившись над ведром.

— Что, испугалась?

Гозель проглотила воду, усмехнулась.

— Мне-то чего пугаться? Вот ты струхнул! Бога не так боишься, как жены!

— Никого я не боюсь, ни жены, ни бога!

— А я бога боюсь, — смиренно сказала Гозель.

— Уж ты — да! Если б ты бога боялась, не стала бы воровать!

— А я не ворую, свое беру. Свою долю. — Она пододвинула корыто, начала умываться. — Надо же, все лицо обрызгал, паскудник! На голову готов мочиться!

Гуммат почувствовал, как наливается кровью, багровеет его лицо.

— Ты почему на людей клевещешь?!

— На кого это я клевещу?!

— На Хоммака! Почему никто не идет? Я знал, что ты брешешь, наперед знал, просто Курбан-ага поручил мне выяснить… И нечего ржать! Вызовут завтра тебя с мужем на правление, тогда посмеешься!

Гозель распрямила спину. В глазах ее мелькнуло беспокойство.

— Ты что, всерьез? При чем тут муж?

— А ты думала, хаханьки? Видела бы, что с Курбаном-ага творилось! «Лучше бы, — говорит, — она на моем участке урючные деревья спилила!». Уж он тебе покажет — другим в назидание!

— Постой-ка, сосед!

Гозель исчезла в темном проеме двери и тотчас вышла из комнаты с двумя ведрами урюка.

— Вот он, ваш урюк, — она перевела взгляд с одного ведра на другое. — Если я съела хоть одну штуку, пусть она мне поперек горла встанет! И не раздувай ноздри-то, не верблюд! Урюк ваш мне, как собаке пятая нога — хоть сейчас обратно отнесу! Я его со злости взяла — другие воруют, и мне не заказано! А что воруют, точно знаю! Сегодня не пронесли, завтра протащат! Таскает всегда Джаман — сторож с главного склада. Я приметила: то он с ведрами к Хоммаку идет, то мешок тащит. Сам подумай, чего ему у Хоммака делать: матерью-старухой любоваться?!

— А раз ты выследила, раз уверена, почему председателю не доложила?

— Будто он не знает! Не бойся — ему все доподлинно известно. А ты хорош: бабу к председателю шлешь, а сам помалкиваешь? Может, скажешь, не видел?

— Солью клянусь, ни разу!

— Вы не видите! Вы хорошие, вы умные! Одна Гозель нехорошая, все время на рожон лезет! А пусть — мне нечего притворяться, сватов не жду! Пускай плохая, пускай скандальная, зато совесть чистая — в жизни не воровала! Знаю, урюком попрекнешь, это не воровство, это со злости. Не могу я смотреть, как они тащат! Хоммакова баба с зимы кошмы валяет, а откуда у них столько шерсти — небось не Сарыджабай, тысячных отар в степи нет! Ты вот не веришь, а пойди глянь в Хоммаков коровник, сунь башку в дыру, увидишь, сколько там шерсти! Мешок на мешке! Их и не перечтешь!..

Гозель умолкла. Она уже малость поостыла, но ноздри еще шевелились, губы дергались.

— Я вижу, ты провела работу…

— Провела! Потому что обидно! Чем она лучше меня? Или твоей Солтан? Мы работаем с утра до ночи, а ей готовенькое?! Каждый день свежий кусок жарит, а откуда он? Они и в два месяца раз барана не режут. Дом полон ковров. А одеты как! Старуха и та, словно невеста, разряжена! И я должна это терпеть?! Да лучше сдохнуть! Ничего, я их выведу на чистую воду.

— Ты не очень-то хвастайся. Сначала проверить надо.

— Проверяй! Хочешь, вместе пойдем!

— Ладно, без тебя обойдемся. Ты пока болтай поменьше. И от работы не отлынивай, а то не будет тебе веры.

— Будет!

— А я говорю — не отлынивай! Лентяйка!

— Ты чего орешь?! На меня мухе крикнуть не смеет, а тут всякий будет!.. Пройдет нога — пойду, а не пройдет — у меня справка есть! От врача!

Гуммат молча взглянул на нее, кашлянул и пошел к дому.

4

Во дворе, на высоком топчане, мирным сном спали дочери, сын и жена. Гуммату тоже не мешало бы лечь. От этой дурацкой водки до сих пор ломило голову, сейчас она болела даже больше, чем днем, — наверно, потому, что он про нее вспомнил. Гуммат сел, стиснул голову руками… Упоенные тишиной, на все лады гомонили сверчки… И вдруг громкий ослиный рев прорезал тишину. Этот проклятый ишак орал только по ночам — понимал, видно, что в тишине слышнее. Мерзкая скотина! Он со свистом втягивал воздух и издавал громкий торжествующий вопль: того и гляди мозги лопнут. Каждый раз, когда осел подымал его среди ночи, Гуммат клялся, что купит негодяя и излупит. Сейчас он даже не обратил внимания.

На противоположной стороне улицы вкрадчиво замяукали кошки. В другое время Гуммат обязательно постарался бы вникнуть, о чем они переговариваются такими ехидными голосами, но сейчас ему было не до них — нужно было принять решение.

Наконец Гуммат встал. Решено — он пойдет и проверит! Если там и правда мешки, доложит Курбану-ага.

Он взял ручной фонарик и по меже, разделяющей два приусадебных участка, направился к дому Хоммака.

А все-таки непонятный он, этот Хоммак. Посмотреть — скромнее не найдешь. Лицо круглое, движения деликатные, взгляд озабоченный. И бледный он, глаза какие-то неживые. Гуммату не раз приходило в голову, что Хоммак болен. Ходит неслышно, смотрит в землю, компаний ни с кем не водит. Через два дома живут, а хоть бы раз зашел! Или к себе позвал… Человек он исполнительный. Обедать идет всегда в одно время. Увидишь его на улице — на часы можно не глядеть — полдень. И всегда по одному маршруту, ну прямо, как автобус в городе: со склада домой, из дому на склад. А уж если не появится, значит в город уехал.

Придешь по делу, ждать не заставит. Сделает, что положено, и глядит тусклыми своими глазами — чего, мол, не уходишь.

Так вроде человек не хуже других, а слухи о нем ходят недобрые. Во время войны дядя его в райисполкоме работал, так он Хоммака пастухом направил в пустыню, чтоб от армии уберечь. Потом он вроде в железнодорожной милиции служил. Правда, под конец войны, когда дядю его посадили, Хоммака из милиции прогнали, но тут уж и война кончилась — пересидел.

На родину Хоммак не вернулся, приехал сюда, тут у него другой дядя жил, Мамед-ага. Ну, а тот вроде с Курбаном-ага в родстве, какие-то деды у них общие. Только это скорей всего болтовня. Насчет Хоммака еще можно сомневаться, а уж Курбану-ага Гуммат верит как самому себе. Просто в войну жилось в их колхозе чуть посытней, чем в других местах, вот он и приехал — многие тогда к ним переехали.

И к тому же ведь Курбан-ага не сразу Хоммака кладовщиком поставил, он в конторе лет пять сидел, на счетах щелкал. Работал старательно, ничего такого за ним не замечено. Конечно, шерсть и другие всякие товары это тебе не бумажки, с бумажками честен был, а тут, может, и соблазнился…

Если правду сказать, не лежит Гумматова душа к Хоммаку — обидел он его, верней, не его, а сынишку. Бешер увидел как-то, что соседский баран с привязи сорвался, бегом к хозяину. А тот нет чтоб поблагодарить ребенка — обругал: «У, проклятый! Не лучше отца — никогда доброй вести не принесешь!» На что это похоже! Уж, если тебя злость разбирает, обожди, пока ребенок уйдет! Новость ему не понравилась! Мало ли что.

Гозель Гуммата тоже не больно обрадовала своей вестью. Люди спят сном праведников, а он — ходи выслеживай!.. А иначе нельзя — баба вздорная, ей наклепать на человека — раз плюнуть!.. Надо проверить.

Вот он, Хоммаков дом, большой, каменный. Метрах в пятнадцати от него сарай, дальше хлев. Постройки зловеще чернели во тьме. Гуммат остановился, прислушался. Тихо. Очень уж тихо. Ну, делать нечего. Он распрямил плечи, набрал полную грудь воздуха и пошел, держась по краю люцерны.

Гуммат благополучно добрался до хлева, но тут привязанные под навесом овцы шарахнулись, учуяв чужого. Гуммат замер. Хорошо, что хоть собаки нет… Сам-то во дворе никогда не спит, даже в жару. Но как же все-таки заглянуть в хлев? Окон нет, одни дырки под потолком… Он сделал несколько осторожных шагов. Овцы попятились, но тихо, без топота.

Гуммат подобрался к крайней дыре и, поднявшись на цыпочки, сунул в нее голову. Посветил фонариком — пусто. Коровник здесь, навозом в нос так и шибает, а коровы не видно. Так… Он вытянул из дыры голову, хотел обойти кругом, заглянуть с другой стороны, но кто-то крепко держал его за китель. Что это? Гуммат подождал. Вроде не тянут. Стронулся с места, опять держит. Рвануться? Китель старый, порвется…

— Отпусти, — строго сказал Гуммат.

Молчание. Гуммат рванулся. Китель затрещал, и Гуммат понял, что это гвоздь. Плохая примета — не сделал ничего, а попался, что-то дальше будет?

Он осторожно подобрался ко второй дыре. Ага, шерстью пахнет! Он сунул в дыру голову, руку с фонариком, зажег его… Увидеть он ничего не успел — сильным ударом у него выбили фонарик. Второй удар пришелся по лицу. Удар был настоящий, у Гуммата даже в голове затрещало, он упал, опрокинувшись на спину. Шарахнулись, заблеяли овцы. Гуммат сел. Левый глаз открывался плохо, и от этого ночь казалась вдвое темнее. Он поднялся, подошел к дыре. Голову больше совать не стал — стоял не дыша, ждал, может, дверь откроется… Ни черта. Хоть бы шорох какой! Словно и не было никого, и бить его не били… Гуммат потрогал глаз — заплыл, не открывается… Это как же? Выходит, подстерегали? Знать бы, сколько их там, в сарае… Нет, шум не стоит подымать… Потом разберемся, что к чему.

Гуммат отошел, осмотрелся. Никого… Он повернулся и тем же путем, не оглядываясь, пошел домой.

И тот час же лег в постель.

5

Солнце поднялось уже на рост человека, когда Гуммат открыл глаза. Слава богу, ни дома, ни поблизости никого не было видно. Значит, не только девочки, и Бешер ушел с матерью.

Вставать не хотелось. Голова была тяжелая, словно свинцом налитая, особенно левая половина. Гуммат поднялся, заглянул в зеркало. Он уж не помнил, когда последний раз смотрелся. Пожалуй, в тот день, когда должны были явиться сватьи — родственницы Солтан. Он тогда вымылся, выбрился и все поглядывал в зеркало.

Гуммат не узнал себя. Левое подглазье опухло, почти закрыв глаз, кожа под ним надулась, стала блестящая и зеленоватая. Нос съехал на сторону. Верхняя губа приподнялась и тоже оттянулась влево, оголив крупные желтоватые зубы. Гуммат попытался сомкнуть губы, почувствовал резкую боль и в изнеможении откинулся на подушку.

Около полудня его разбудила Солтан.

— Хватит нежиться! Вставай!

— Ну встал. Что случилось?

Круглое лицо жены было озабочено. Небольшие глаза глядели пристально и гневно.

— Что у тебя с лицом?

— С лицом?.. Это я ночью… Понимаешь…

— Правду говори!

Гуммат сел и стал описывать жене свои ночные приключения. Рассказывал он со всеми подробностями, и гнев в глазах Солтан постепенно остывал, гас, как гаснет огонь в очаге. Наконец она облегченно вздохнула и опустила глаза, лицо у нее стало спокойное, тихое. И Гуммату вдруг захотелось сделать то, чего он вообще-то никогда не делал, — обнять жену. Но он только с нежностью взглянул на нее — в соседней комнате слышались детские голоса. Гуммат застыдился, хотя, разумеется, ни в коем случае не допустил бы подобного легкомыслия.

А все-таки хорошо, что Солтан не болтлива. Сейчас одно слово — и все было бы испорчено. Еще никогда в жизни жена не казалась Гуммату такой родной, близкой: сразу поняла, поверила. Допытываться, почему Солтан так настойчиво его будила, он не стал — не имеет значения, важно, что между ними доверие, а лгать он ей никогда не станет.

Солтан вышла за Гуммата по своей воле. По первому требованию мужа бросила родные степи и поехала на его родину. Спроси кто-нибудь: «Что у вас общего, что вас объединяет?» — Гуммат не нашел бы что сказать. Самому ему такой вопрос никогда не приходил в голову. А правда, чего ради они живут вместе? Детей рожать? Да у них после Бешера и детей-то нет… Гуммат не мог даже похвастаться, что время от времени они с женой пьют наедине чай, ведя неспешные тайные беседы, — не было этого. Но если Солтан уезжала к своим, если хоть одну ночь отсутствовала, Гуммат начинал тосковать. Потом Солтан возвращалась, он успокаивался, и жизнь входила в свою колею.

— А соседки другое говорят… — сказала вдруг Солтан грустным голосом.

— Что они говорят? Ну?

Жена молчала.

— Скажи, не стесняйся!

— Что ты по ночам с Гозель путаешься…

— Вот те на! Это кто же придумал?

— Мне жена Носатого сказала. А ей еще кто-то…

— И что ж, верят они?

— Кто их знает… Слух идет…

Гуммат не знал, что ответить. Он только сморщился, словно ему сунули в рот что-то очень горькое и заставили жевать эту горечь. Уж лучше бы Солтан ушла… Не приведи бог, еще что-нибудь сообщит!..

Но жена не уходила, сидела, опустив глаза, и молчала. Гуммат нерешительно улыбнулся.

— Надо ж такое придумать!..

— Говорят, будто Нуры тебя разукрасил… Будто застал он вас…

— Да его этой ночью и дома не было. Когда я к ней зашел…

— Зашел?!

— Ну вот! Толковал, толковал ей!.. Мне пришлось зайти к Гозель! Да ты, я вижу, не прочь поверить этим сплетням!

— Я не верю…

— Ну и хорошо. Хватит об этом! Совсем обалдели — с Гозель путаюсь! Да стоит ей подойти, я прямо не знаю куда деваться, хоть беги!

Солтан все не уходила, видно, хотела что-то сказать. Наконец решилась.

— Я хочу тебя попросить… Не делай этого, Гуммат.

— Чего не делать?

— Не ходи ты по чужим дворам в неурочное время. Все равно: не одно, так другое придумают! Смеяться будут… Ты всех на свой аршин меришь… Доверчивый ты.

— Это, пожалуй, верно… Твоя правда, — Гуммат опустил голову, задумался.

— А все потому, что не за свои дела берешься! — Кажется, Солтан решила перейти в наступление. — Председатель сам может разобраться!

— Не может! У него тыщи дел! Да ты не сомневайся, я мигом разузнаю, кто сплетню пустил! Я их выведу на чистую воду! И Хоммака накрою — не выкрутится!

Солтан молча вздохнула, поднялась. Молодец она — выдержанная женщина! А что же все-таки получается? Может, Гозель нарочно это подстроила? Может, у них с Хоммаком сговор? Да, ничего видно, не поделаешь, придется рассказать председателю. Пускай вызовет Гозель, поговорит… А там посмотрим.

6

Ничего нового Гозель председателю не сообщила. Повторила то, что рассказывала Гуммату, разве что не так бойко. Голос у нее был тихий, глаза опущены. А когда она заговорила о том, что хотела сдать урюк на склад, а этот жулик, этот бандит Хоммак отказался принять, у нее даже губы задрожали.

— Не приму, говорит, без разрешения председателя!

— Правильно сказал. И правильно сделал.

Это были первые слова, которые произнес Курбан-ага, выслушав Гозель. Она бросила испуганный взгляд на Гуммата — выходит, председатель не верит?

— Мы это дело расследуем. Виновен кладовщик — взыщем по всей строгости закона. А не подтвердятся твои слова, будешь отвечать за клевету. Можешь идти.

— А с урюком что делать?

— Сторожу отнеси. В сад.

Гозель вышла, так и не подняв на председателя глаз. У Гуммата словно гора с плеч свалилась — больше всего он боялся, что Гозель расплачется — очень уж у нее был жалостный вид.

К вечеру но селу прокатился новый слух: председатель вызывал к себе Гозель и Гуммата, устроил очную ставку. Гозель вся в слезах ушла. Теперь, надо думать, из деревни выселять будут: или ее, или Гуммата.

Когда Гуммат, купив ребятишкам конфет, вышел из магазина, болтавшие на крылечке люди вдруг замолкли и так уставились на него, словно всю жизнь мечтали увидеть. Никто не скрывал усмешки.

— Эй, сосед! Кто же это тебя так разукрасил? — громко спросил Длинный Джули, скосив на Гуммата и без того косые глаза. — Поленом, что ль, угостили?

— И не говори! Чуть не окосел — были бы с тобой два сапога пара! Бог уберег.

— Один-то раз уберег — как дальше дело пойдет? Знаешь, на нашей улице корова есть, уж больно охоча до чужих огородов — каждый день битая приходит!

Мужики громко захохотали.

— А к Гозель, говорят, двуногий бык повадился! — выкрикнул Джума, ободренный их смехом. — А Нуры поймал да поленом его, поленом!..

Гуммат обернулся и укоризненно взглянул на Джуму.

— И что несешь?! Постыдился бы!

— Вот это здорово! Ты по чужим огородам шастать будешь, а мне стыдиться!

И он захохотал еще громче.

Как ни обидны были насмешки, гораздо обиднее было то, что шерсти у Хоммака не нашли. Председатель нагрянул к нему с обыском, заставил открыть хлев, сарай, сам все проверил — ни единого килограмма. Хоммак стоял и спокойно поглядывал на председателя. Пришлось Курбану-ага уйти ни с чем. Да еще и извинения просить.

На следующий день он вызвал Гуммата.

— А ты не думаешь, что эта баба нас морочит? — неприязненно спросил он.

Гуммат нерешительно пожал плечами.

— Но вы хоть запах-то учуяли? Шерстью там сильно пахнет.

— Как может пахнуть шерстью, если ее нет?

Неужто он обознался? Гуммат поднял руку, потрогал нос. Потом, прищурив один глаз, другим искоса поглядел на него. Внушительный нос, надежный. Неужели он мог подвести в такой момент?..

— Гуммат! — негромко позвал Курбан-ага.

Гуммат поднял голову, взглянул на председателя. Курбан-ага молча разглядывал его, словно видел впервые. И что-то, похожее на усмешку, почудилось Гуммату в его глазах.

— Вот что, братец… Мы с тобой люди взрослые. И никто нас сейчас не слышит. Может, нет дыма без огня? А? Ты прямо скажи. А Хоммак, шерсть, нападение — это так, для отвода глаз? Только давай без стеснения — оба мы мужчины. Может, у тебя с ней есть что?

Гуммат покачал головой, вздохнул огорченно.

— Вот уж не ожидал, Курбан-ага. Жена и то сразу поверила!..

— А ты хочешь, чтоб я верил всему, чему твоя жена верит?

— Да я думал…

— Ладно! — председатель решил закончить разговор. — Сделаем так. Ты с недельку последи за Хоммаком. Если ничего не обнаружим, придется наказать эту женщину.

— А может, документацию проверить?

— Чего ее проверять? Двух месяцев не прошло, как ревизовали.

Возразить было нечего. Гуммат попрощался и ушел.

Каждый вечер в течение целой недели Гуммат до полуночи сидел в канаве. И ни разу никто не появился: не то что сторож Джаман, никто из соседей-то не наведался. Одно вызывало сомнение. Хоммак с семейством ужинал на улице, потом они пили чай и сразу же уходили в дом. Значит, чего-то опасаются, за здорово живешь летом в комнате преть не станешь!

Прежде чем улечься спать, Хоммак обязательно выходил на улицу постоять. Стоял он всегда на одном и том же месте, возле виноградной беседки. На улицу не смотрел. Гуммат терялся в догадках. Чего он стоит? Проверяет, все ли спокойно? Перед тем как вернуться, обязательно покашляет на веранде… Зачем это — ведь не гость, в свой дом идет? А может, и нет ничего, просто вышел человек подышать — каково до утра-то в духоте? Что покашливает, это он для Гуммата. Пойду, мол, сейчас и лягу, а ты хоть всю ночь сторожи, ни черта не усторожишь!

Встречаясь с Хоммаком, Гуммат чувствовал себя неловко. Ему все казалось, что кладовщик приметил его прошлой ночью. Но тот здоровался, как прежде: спокойно, равнодушно, ни злобы, ни ненависти не было в его мутноватых глазах. Черт его знает: а может, и не пахло тогда шерстью? Может, померещилось? И не Хоммак трахнул его по скуле, а кто-нибудь другой? Например, Нуры. Подслушал ихний разговор, не разобрал, что к чему, да и подстерег его… Нет, опять не выходит — в ту ночь Нуры с поля не отлучался. Но ведь был кто-то, не сам же он себе глаз подбил! Вон синячище-то до сих пор зеленеет!..

Есть, правда, у него одна догадка, хотя распространяться о ней не стоит. Может, нечисто с этим домом? Не на старой ли он могиле построен? Тогда всего ожидать можно… Хотя, если это домовой, зачем ему на Гуммата лезть? Тем более не по личному делу человек туда сунулся… И потом фонарь. На кой черт домовому фонарь? Нет, с домовым не получается… А самое главное — не верит он в домовых! Отец ни в бога, ни в черта не верил, а он почему-то должен верить!..

На десятый день после ночного происшествия, когда синяк у Гуммата уже почти сошел, Гозель была оштрафована на десять трудодней за посягательство на колхозное добро и за попытку обелить себя путем клеветы на честного человека.

Когда Солтан рассказала Гуммату эту новость, ему стало так тошно, словно сырого мяса наелся. Ведь шерстью-то все-таки пахло! Приятный запах или неприятный, а нос его никогда не подводил! Была шерсть у Хоммака в хлеву, точно — была!

— Вот он, твой хваленый Курбан-ага! — вся в слезах выкрикивала Гозель. — Воров покрывает! Ну ладно! Отольются им мои слезы! Все равно: вор он! Ворюга!

— Вот ты кричишь, а доказать не можешь.

— А рожа твоя избитая — не доказательство?! Пускай люди болтают, что хотят, ты-то знаешь, что не Нуры тебя мордовал! Мужчина называется! Получил по морде и дай бог ноги? Да я бы сдохла, а не ушла оттуда!

— Не ори ты, ради бога, Гозель. Неужели нельзя потише?

— Рада бы тихой стать, если б вы мужиками были! Вон ты — пикнуть не смеешь перед Курбаном-ага!

— Ну хватит, перестань! Не последний день на свете живем. Если Хоммак вор, он свое ремесло не бросит. Заметишь что, придешь — скажешь.

— На кой ты мне сдался — приходить?! Я сама этот клубок размотаю! Плюнь мне в глаза, если я им спущу. Я ведь не боюсь ни Хоммака, ни председателя!

— Бойся не бойся — дело твое, а на работу ходить надо.

— Буду ходить. Жрите мои десять трудодней, черт с вами! Все равно вернете! Как миленькие вернете, да еще прощенья попросите! Не будь я Гозель!

Она скорчила одну из самых отвратительных своих гримас и ушла не простившись. Но Гуммат, почему-то, не рассердился.

7

Два дня он ходил сам не свой. Его мучило сознание вины, а перед кем, он и сам не мог понять? Зато на третий день его вызвали в район и вручили премию — пятьсот рублей — как лучшему командиру колхозной противопожарной команды. Прежде всего Гуммат подумал о Курбан-ага: знает ли? Ведь после той истории с Хоммаком председатель к нему заметно охладел. Потом Гуммат вдруг решил, что обойдется все это — вины на нем нет, а сегодня радоваться надо, премию не каждый день дают.

Во всяком случае, получая премию, Гуммат настолько воспрял духом, что дал торжественное обещание до конца года вовлечь в добровольное противопожарное общество еще восемьдесят человек. Ничего подобного никто от него не требовал, но Гуммат считал, что раз выступаешь, должен брать обязательства. Вон Курбан-ага. Уж на что не любит обещания давать, а как в районе выступает, обязательно цифры называет — по доброй воле он бы их никогда не назвал. Так что все правильно. Только не надо было мельчить, округлил бы до ста, и все.

Гуммат вернулся домой с огромным рулоном плакатов. Плакаты были хорошие: с большими красивыми рисунками, с крупными надписями. Надо будет прочитать, что куда вешать. Поспешишь — людей насмешишь. Плакаты для фермы предназначены, а ты их в яслях приколотишь! Между прочим, и у себя надо бы прибить парочку. Хороший есть плакат: «Спички детям — не игрушка». Пусть жена морщится — бабы, они без понятия, — а он уже три раза отнимал у Бешера коробок.

Деньги Гуммат пересчитал трижды. Пятьсот рублей — как раз на одно угощение. Может, правда пирушку устроить? А если спросят, за что премию дали? За то, что за год ни одного пожара не потушили? Вроде нескладно… Считается, что награждают как раз за тушение… Лучше сказать так: премию мне дали за то, что мы в течение года не допустили ни одного пожара. А вообще пускай думают, как хотят, — доброго слова все равно не дождешься. Ведь некоторые до чего обнаглели — срамят: подхалим, дескать, ты, председателю наушничаешь… А что можно сделать? На чужой роток не накинешь платок!

Впрочем, сейчас Гуммат готов был все забыть и все простить. Он рад бы просто раздать эти деньги. Пройти по домам и раздать. А ничего тут, между прочим, нет особенного. По крайней мере всем будет известно, что человека наградили — значит, работает как надо, за плохую работу премии не дадут.

Ну ладно, раздать не раздать, а пустить премию на угощение — это мысль. Только надо бы повод придумать, а то сочтут за хвастуна, могут и не прийти. Новоселье! А? Что лучше? Полы, правда, еще не настелены, но ничего, сойдет!

Про премию-то он им все равно объяснит — пусть только соберутся, выпьют малость. А гостей получится немало — со всей ихней улицы. В случае, не поверят, пускай у председателя спросят. Курбан-ага тоже у него будет.

Вечером Гуммат сказал жене:

— Сходи к Кандыму-ага, попроси, чтоб завтра, как встанет, барана прирезал. Хотя ладно, сам схожу! Ты с утра угощеньем займись — той у нас завтра. Девочки тоже пусть дома останутся — может, помочь чего… С бригадиром я улажу. Сделаешь чектирме — только помидоров бы побольше, ты их маловато кладешь — и чтоб, как солнце сядет, готово было. Мужчин я сам предупрежу, а женщин ты позови. Да смотри не пропусти кого: чтоб вся улица знала — Гуммат приглашает в гости. Помнишь, как Бешер родился, той устраивали, а про тетю Тогта забыли?.. Старушка до сих пор вспоминает — обиделась.

Солтан молча слушала мужа, хотя затея его была ей очень не по душе. Она не то что Гуммату, самой себе не призналась бы, но ей не давала покоя мысль: не опостылел ли Гуммат соседям, уж больно любит не в свое дело лезть — не зря ж его Настырным прозвали…

А сплетни насчет Гозель? Всерьез-то никто не верит, это только поначалу старики всполошились, да ведь, кто и не верит, поддакивают. Такой уж Гуммат человек, всегда над ним будут смеяться, небылицы всякие распускать. Обижаться он не умеет, постоять за себя не может… И чего он эту пирушку затеял?!

К вечеру все было готово. Во дворе, и даже на улице перед домом было тщательно подметено. Гуммат сам полил землю, потратил два ведра воды. Ребятам — пока просохнет — велено было играть подальше, чтоб грязь не развозили…

Солтан искоса поглядывала на мужа и тихонько вздыхала. Жалко ей было Гуммата. Оклеветали человека, наплели бог весть чего, вот он и старается — вроде грехи замаливает, а грехов-то и не было. Он, может, об этом не думает, да люди-то так понимают. Да и как иначе поймешь: ни с того ни с сего пирушку устраивает…

Гуммат вытащил из дому кошмы, расстелил их во дворе двумя островками: побольше — для мужчин, поменьше — для женщин. Стаканы и пиалушки были протерты до блеска. Стаканы были новые, сегодня купленные. В такой день без стаканов не обойдешься — когда ж еще и выпить! Вот только голова от нее трещит… А может, ничего: жары особой нет и закуска богатая: чектирме-то сколько наготовили — пахнет вкусно!..

Над ухом прожужжал комар. Гуммат велел жене насыпать в таз навозу — устроить дымовую завесу. Разогнать этих кровососов, пока люди не собрались! Комарам здесь делать нечего, в гости их не приглашали. Завтра — пожалуйста. Пусть прилетают и сосут себе, сколько влезет, он даже не поморщится. А сегодня дело не пойдет — гости!

Как только село солнце, позвонил Курбан-ага и попросил извинения: прийти не сможет, срочно вызывают в район на совещание.

Гуммат повесил трубку и несколько минут сидел в раздумье. Вот уж этого он никак не ожидал. Конечно, председатель — человек подневольный: хочешь не хочешь, должен ехать. Сиди там до полуночи, дым глотай! А может, Курбан-ага потом к ним придет, после совещания? Пожалуй, так даже лучше. Если председатель с самого начала явится, ребята стесняться будут: ни поговорить, ни выпить…

Начало темнеть. Никто не показывался. Гуммат не мог устоять на месте, ему словно пятки жгло. Подойдет к Солтан, посмотрит, как та раздает еду соседским ребятишкам, отойдет молча…

Наконец он вышел на улицу. Нигде никого не видно, все разошлись по домам. В окнах свет. Неужели они не придут?! Но ведь он так ждет их! Гуммат еле удержался, чтоб не закричать: «Люди! Идите скорее к нам! Вас ждут! Вам приготовлено угощение!»

Прошло еще с полчаса. Гостей не было, только три соседки сидели возле Солтан. Гуммат лег на кошму, подложив под локоть подушку.

Вдруг появился Джума.

— Поздравляю с тоем!

— Спасибо.

Джума присел возле Гуммата на кошму.

— Я думал пораньше прийти, а тут Гельды приперся. Болтал, болтал… Все норовит сбыть мне своего сопливого барана!

— А чего ж вместе не пришли? Я его тоже звал.

— Я говорил… А он… с бабами, мол, Гуммат путается… В общем всякие сплетни…

— Да ты ж первый их распускал!

— Возле магазина-то? Это я пошутил…

— Есть будешь или сначала чаю?

Джума пододвинул к себе миску с чектирме.

— Водки налить?

— Кто от нее отказывается?..

Он опрокинул стакан в рот и молча принялся за еду. Гуммат лежал рядом, опершись рукой на подушку, и думал, думал…

Вот он позвал людей в гости. А они не пришли. Все как один, словно сговорились. Как ему это понимать? То ли соседи вообще ненавидят его и выбрали случай показать ненависть, то ли он их чем обидел? Скорей всего второе, потому что, когда обижаются на человека уважаемого, карают его отказом от угощения. Господи, да он готов принять любое наказание, если б только был виноват! Вот хоть кричи, хоть плачь! Ладно, не будет он ни в чем оправдываться — нет его вины перед людьми!

Рано или поздно пожалеют они, что не приняли его приглашения. Придут, скажут: «Ты, Гуммат, оказался выше нас». А он ответит, что очень сожалеет, тем более что у него и в мыслях не было щедростью хвастаться — просто хотел посидеть, потолковать с соседями… Поверят они ему? Такие, как Длинный, может, и не поверят. Да только ведь это не человек: больше всех сплетни распускал, а теперь сидит, ест чектирме и сваливает вину на других. А те, кто не пришел, в десять раз достойней, чем этот сплетник! По-настоящему выгнать бы его надо — да уж ладно, пусть ест.

Джума доел чектирме, отодвинул пустую миску и вытер руки о скатерть.

— Да, Гуммат, люди стали неблагодарные.

Гуммат поднялся с кошмы, взглянул на Джуму.

— Ты наелся?

— Еще как! Слава богу, и завтра весь день сыт буду! — В подтверждение своих слов Джума громко рыгнул.

— Ну, раз наелся, не будем осуждать других. Не наше это дело.

— Ладно, как знаешь… Я, пожалуй, пойду? Желаю тебе всяческого благополучия!

Длинный ушел. Подождали еще немножко. Никто не появлялся.

— А вы сами-то поели? — спросил Гуммат жену.

— Конечно, а чего ж?..

— Ну тогда и мне налей мисочку.

— Миску-то я тебе налью, а что с котлом делать? Пропадет ведь.

— А мы не допустим, чтоб пропало. Ты, доченька, приведи завтра своих подружек. И Бешер пусть позовет ребятишек со всей улицы.

Гуммату никто не ответил. Есть не хотелось, но он пододвинул миску и стал хлебать чектирме.

8

С утра Гуммат занимался осмотром противопожарного инвентаря. У него была специальная каморка по соседству с гаражом — там он и устроился. Выбрал уголок посветлее, возился со своим имуществом и думал. Нужно было составить список людей, достойных пополнить противопожарную дружину. А где их столько наберешь, достойных, он ведь восемьдесят человек обещал. Со своей улицы никого не порекомендуешь. И не потому, что обидели его соседи, не в том дело. Они проявили себя, как люди несерьезные — можно таким доверить чужую судьбу? Загорится завтра, не приведи бог, чей-нибудь дом, а они возьмут да и не станут тушить — на хозяина обижены. Как хочешь, так и думай. И Гуммат думал, с утра все думал.

А в полдень начался пожар. Загорелся склад химикатов. Гуммат вскочил в кузов какой-то трехтонки и помчался на пожар. Шутка ли — двести тонн азота!.. Ладно еще, что не в селе — склад химикатов занимал половину хлопкового сарая, стоявшего далеко в поле. Ничего, обойдется — арык рядом, и насос он там неделю назад установил.

Густой черный дым скрывал почти весь сарай. Небо тоже было черное, подернутое дымом. Людей было еще немного, только ребятишки стаями носились вокруг сарая.

Гуммат с ходу ворвался в кладовку, выволок оттуда брезентовый шланг, бросился к арыку, где несколько дней тому назад поставил ручной насос. Насоса не было.

— Где насос?! — не своим голосом заорал Гуммат.

Никто не услышал его, крик затерялся в детском говоре. Мимо него с ведрами бежали к арыку люди. Гуммат схватил за руку одного из парней.

— Где насос?! Здесь насос стоял!

— Не видел я никакого насоса!

Надо было ехать к гаражу за другим насосом. Гуммат выругался, подбежал к машине и, вскочив на подножку, оглянулся на пожар. С одной стороны из-под крыши уже рвалось пламя. Люди суетились. Они пытались забрасывать огонь землей, другие выплескивали воду, но порядка не было, все толкались, мешали друг другу. Ведра таскали полупустые — разливали по дороге.

— Жми к гаражу! Быстрее!

— Смотри не свались!

— Ладно! Гони!

Когда они привезли насос, горело вовсю. Крышу промазывали ежегодно, и она горела весело, с треском…

Схватив тугой, вырывающийся из рук брандспойт, Гуммат направил струю на границу огня, под корень подсекая пламя. Ничего, сейчас, сейчас. Вот только дым проклятый — глаз открыть не дает! И вонь душит, химикаты тлеть начали…

— Качайте! — задыхаясь, кричал Гуммат. — Быстрей! Меняйтесь чаще!

Прогоревший кусок крыши рухнул, но дальше Гуммат огонь не пустил. Люди следили за его действиями, и когда он направил струю вниз, на стену, стали выплескивать туда десятки ведер.

— Сюда лейте! Ближе к середке! — перетаскивая шланг, распоряжался Гуммат. Он чувствовал себя настоящим командиром. — Тюки оттащите! Не пускайте огонь! Так его! Еще немножко!

Пламя и правда резко пошло на убыль, и вскоре только сырой дым стлался над пожарищем. Черный и едкий, он был, как смрадное дыхание околевающего дракона — люди одолели, осилили это чудовище.

— Все! — воскликнул Гуммат. — Конец! Здорово мы его!.. — Гуммата охватила та особенная, веселая, ни на что другое не похожая легкость, которую испытывает человек после победы. Да и не только он — все, кто тушил пожар, были радостно возбуждены. Сын Джомана, мальчишка лет тринадцати, вдруг завопил что-то несообразное, подпрыгнул несколько раз, шлепая но мокрой земле, потом схватил ведро и выплеснул воду на учительского сына, степенно стоявшего в сторонке. Учительша закричала, бросилась за ним, но озорник гикнул, подскочил еще разок и, подбежав к арыку, с ходу бросился в воду.

Дым кончался, пожарище засыпали землей. Это уж и не земля была, жижа какая-то — столько на нее вылили воды.

— Хватит землю кидать! — весело крикнул Гуммат. — Друг дружку закопаем.

Люди бросали лопаты, отирали с лица пот. Гуммат направил струю под навес, откуда еще сочился дым. Назар Кулиев, чернобородый мужчина в мокрой, прилипшей к телу рубахе, воткнул лопату в кучу песка и сказал:

— А вонь-то все идет. Сдается мне, азот тлеет. Раскопать бы да выбросить, что сгорело… Как бы не пропал — без удобрений останемся. — Он прищурил правый глаз, который щипало от пота, и вопросительно взглянул на Гуммата.

— Правильно! — поддержал его Гуммат.

Снова заработали лопаты. Азот, и правда, сверху весь сгорел. В тех местах, где его облили водой, он затвердел, как цемент, и корку эту никак не пробить было лопатой. От нестерпимой вони драло в носу, глаза слезились…

Наконец и с этим было покончено. Но люди не расходились. Мокрые, грязные, они не спешили идти мыться. Каждому хотелось рассказать, как он узнал про пожар, что почувствовал, увидев пламя. Подоспевшие к концу пожара с восхищением смотрели на тех, кто тушил, расспрашивали их, сочувственно вздыхали и сокрушенно качали головами.

Гуммат наматывал на катушку пожарный рукав, снова и снова перебирая в памяти подробности. Порадовали его односельчане, так порадовали, что хоть подходи к каждому и руку жми. Подумать, ведь многие с его улицы, а он их в противопожарную дружину записать опасался. Интересное дело: почему ж все-таки они не пришли к нему? Если бы подлые были, они б и на пожар не явились — пускай, дескать, Гуммат тушит, ему за это зарплата идет. А люди вроде и забыли, что Гуммат-то есть, каждый старался, словно собственный дом горит. А как сейчас про пожар рассказывают! Привирают, конечно, ну уж не без этого. Нет, хорошие все-таки люди, его односельчане! Сейчас Гуммат любил их, гордился ими, и его распирало от желания высказать свои чувства.

— Эй, соседи! — крикнул Гуммат и, дождавшись, когда все затихли, торжественно произнес: — Молодцы! Хорошо пожар тушили! Точно, как в инструкции сказано! Спасибо вам!

Люди молча глядели на Гуммата: чего это он, точно начальник какой. Только сейчас начало до них доходить, что Гуммат и правда руководил тушением пожара. Назар Кулиев внимательно оглядел его, как будто первый раз видел, усмехнулся и бросил ехидно:

— Спасибо, говоришь? Нет, товарищ пожарный начальник, спасибом тут не отделаешься! Слух идет — премию ты получил! А? Когда ж той будет?

— В моем доме каждый день той! — торжественно произнес Гуммат. — Всегда рад гостям.

— Э, так не пойдет! Ты давай не увиливай!

— Я всерьез — хоть сейчас приходите! Я не я буду, если не угощу на славу!

Гуммат говорил с такой горячностью, что люди поняли: это приглашение. Все молчали, поглядывая на Назара.

— Что ж, как говорится, той всегда ко времени. Будет случай…

— Нет, это ты брось! — прервал его Гуммат. — Какой тебе еще случай?! Лучше, чем сегодня, не придумаешь!

Назар в раздумье гладил густую бороду, медлил с ответом. Высокий худой парень, в подвернутых до колен брюках, протолкался вперед.

— Дядя Назар как хочет, а я всегда готов!

— Ишь проворный!.. — Назар усмехнулся. — Ладно, Гуммат, раз зовешь, придем. Ты пока иди, мы сейчас…

Когда Гуммат вошел во двор, Солтан, отдыхавшая после обеда, уже подвязывала фартук, чтобы снова уйти в поле.

— Не ходи! — коротко приказал Гуммат. — Угощение надо готовить — большой казан!

Жена вытаращила на него глаза.

— Это еще зачем?!

— Затем, что люди придут. Только сперва чай надо, они все пить хотят! Помочь-то есть кому? Дочка дома?

— Да какие такие люди? — не унималась Солтан — С чего ты взял? Получится как в прошлый раз!

Гуммат досадливо махнул рукой.

— Забудь ты этот прошлый раз! Выбрось из головы! Скажи лучше, как у нас с мясом? Может, баранчика прирезать?

— Не надо, мясо найдется. Объясни толком, кто придет?

— Кто, кто — люди! И кто в прошлый раз не пришел, придут! Сказал — значит все! Да вон они! Уже идут! — крикнул Гуммат, сбегая с террасы. — Целая толпа! — И сразу засуетился, заспешил. — Солтан! Я чаем займусь, а ты за котел берись! Да поворачивайся ты, ради бога! Мясо неси! Побольше возьми — столько народу накормить надо!..

Солтан внимательно посмотрела на мужа и, не сказав ни слова, принялась за дело.

Весь вечер только и разговору было о пожаре. На следующий день разговор этот был продолжен в кабинете председателя.

Гуммат сидел против Курбан-ага за покрытым бархатной скатертью столом и недовольно хмурил брови. Ему было отчего хмуриться. Полчаса уже торчит у председателя перед глазами, а тот хоть бы что! Словно и пожара никакого не было, и люди не проявили героизма, спасая колхозное добро. Сиди и жди. А попробуй пережди этих бригадиров! Тому вода нужна, этому трактор давай, третий с колхозниками не поладил. А Курбан-ага сидит себе позевывает. Нет, так не пойдет!

— Курбан-ага, я лучше завтра зайду.

— Подожди.

Бригадиры, как по команде, метнули на Гуммата косые взгляды: куда суешься, Настырный, — не видишь: делом заняты?! Гуммат отвернулся, нахмурил брови.

— На вторую карту вода хорошо поднимается? — спросил председатель сидевшего в стороне бригадира, худого, с козлиной бородкой. — На дамбу не давит?

Бригадир высоким, почти женским голосом, торопясь и сбиваясь, стал рассказывать о принятых мерах. Он несколько раз взглянул на Гуммата, словно не только председателю, но и Настырному хотел внушить, какими он занят важными делами. Объяснил про воду, а потом, будто для того, чтобы не уступить слово другому, начал вдруг жаловаться:

— Вот, Курбан-ага, как получается: не даете нам на карты азота, а он горит! Еще чуть, и пропал бы!..

— Это точно, — вмешался другой бригадир. — Не подступишься к химикатам, а храним их плохо!.. Ладно еще, что пожар вовремя потушили!

Теперь все снова обернулись к Гуммату, но на лицах уже не было осуждения. Почти никто из бригадиров пожара не видел, и они ждали, что им расскажут. Однако Гуммат не склонен был особенно распространяться — потушили, и все: иначе и быть не может, раз дело поставлено правильно. Ему хотелось сказать только об одном, и это одно с утра его мучило, а вот как начать, Гуммат не знал.

Курбан-ага лениво потянулся к чайнику, взял его, наклонил над пиалой, помолчал, наблюдая, как льется из носика. Потом поднял голову и взглянул на Гуммата.

— Отчего возник пожар?

— Точно сказать не могу. Толкуют по-разному.

— Например?

— Байрам считает, что скорей всего от мотора. Автомашина рядом стояла…

— Вполне может быть! — вмешался разговорчивый бригадир. — Помнишь, Курбан-ага, в прошлый год в Сарыдузе химикаты сгорели? Говорят, от автомашины! Искра попала! Нужно шоферам сказать, чтоб не подъезжали близко!

Курбан-ага терпеливо выслушал говоруна и кивнул Гуммату — «Продолжай!»

— Один сказал, перед пожаром ребятишки неподалеку играли… Может, с огнем баловались… Вообще причину пожара я пока не установил. Мы это, конечно, выясним, но меня, Курбан-ага, тут вот какое обстоятельство смущает…

— Да? — председатель отхлебнул из пиалы. — Говори, послушаем.

— Понимаете, Курбан-ага? — Гуммат беспокойно заерзал на стуле. — Инвентарь начали растаскивать. Я ведь знал, что там пожароопасное место, специально насос в десяти метрах поставил, вы, наверно, видели. А пожар начался: туда-сюда — нет насоса! В уставе пожарников как сказано: изъятие пожарного инвентаря с положенного по инструкции места является преступлением, Если бы насос стоял на месте, и пожара-то, можно сказать, не было бы — в пять минут потушили бы!

Курбан-ага быстрым движением вытер со лба пот.

— Открой-ка окно пошире — душно здесь очень… И как только спать будем? Да, Гуммат, нехорошо получилось с насосом…

— Куда хуже, Курбан-ага! А знаете, где я его обнаружил? На строительстве, возле нового коровника! Пожарный насос — это пожарный насос, он не для стройки и не для чего другого! Я предлагаю, Курбан-ага, установить виновника, кто самовольно насос взял, и наказать по всей строгости, — чтоб впредь неповадно было!

Гуммат долго ждал ответа. Поскольку разговор этот затрагивал вроде бы всех присутствующих, никто не решался заговорить первым, Курбан-ага как-то странно улыбнулся, потом спросил:

— А может, обойдемся без наказания, а? Для первого раза?

— Нельзя, Курбан-ага! — Гуммат затряс головой. — Учить надо людей!

— Но ведь тот, кто взял насос, не на приусадебный участок его приволок! Не для личных целей!

— При чем тут цели, Курбан-ага? Пожарный инвентарь должен быть на месте! И никаких разговоров! Да если бы мы давеча не нашли другого насоса, весь азот сгорел бы! Может, я не прав, — скажите. Но я вас прошу, Курбан-ага, никакого снисхождения быть не должно! Найдем виновного и…

— Что «и»? Повесим?

— Не шутите, Курбан-ага! Мало ли наказаний! Вон Гозель наказали. Теперь уж не позарится на колхозное добро, можете не сомневаться!

— Ладно. В общем ты, конечно, прав. С насосом — моя вина. Я велел отвезти его на строительство.

Стало очень тихо. Приоткрыв от изумления рот, бородатый бригадир в растерянности переводил взгляд с Гуммата на председателя. Кое-кто ухмылялся — как-то Гуммат выйдет из положения?.. А он, прямо надо сказать, растерялся. Заглянул председателю в глаза — может, шутит? Нет, смотрит серьезно, разве что обеспокоен немножко.

— О, Курбан-ага, не могу я поверить чтоб вы!

— Ну вот! Теперь, значит, и веры мне нет?

— Да я… верю… Только, как же это?..

Гуммат не знал, на что решиться. А может, выложить ему все, и будь что будет! Пускай Курбан-ага председатель, ну и что? Не слышал он, чтоб для председателя особые законы писали. Да и нельзя ему сейчас промолчать — как тогда с людьми работать? Гуммат резко вскинул голову.

— Плохо получилось, Курбан-ага. И хуже всего, что вы распорядились насчет насоса. Уж кто-то, а вы бы должны понимать… Так мы с вами не столкуемся, Курбан-ага. Согласовывать надо!

Гуммата трясло, кружилась от слабости голова, будто только что чирей прорвался. В кабинете стояла тишина, даже мухи притихли. Из клуба доносился смех — там крутили кино. Наконец Гуммат услышал голос председателя, он звучал, как из глубокого колодца!

— Молодец, Гуммат! Теперь я вижу, что ты и правда сын Непеса. — Курбан-ага улыбнулся, откашлялся… — Я признаюсь — виноват. Даю тебе обещание, что впредь подобные вещи буду обязательно согласовывать с тобой. А теперь вот что. Составь список, кто особо отличился при тушении пожара, — премируем. А тебе от имени всех присутствующих и от своего имени объявляю искреннюю благодарность!

Все оживились, заговорили разом. Гуммат поднял голову, взглянул на председателя. Тот взял ушанку — она всегда лежала на столе с краю — надел ее. Это означало, что разговор окончен.

Разговор Гуммата с председателем в деревне оценивали по-разному.

Большинство утверждало, что Гуммат — герой, сказать такое председателю — волчье сердце съесть надо, но некоторые считали, что никакого тут нет героизма, просто охамел Настырный: «Перекормишь осла, хозяина лягать начнет!» Гуммат и сам не раз впадал в сомнение: не переборщил ли. Но ведь Курбан-ага прямо заявил, что он — истинный сын Непеса, значит, одобряет его смелость. Заподозрить председателя в лести, в желании ласковым словом заткнуть рот — такое Гуммату не приходило в голову, слишком хорошо знал он Курбана-ага. К тому же сказано это было не с глазу на глаз, при людях.

Нет, тут все было правильно. Вот с Хоммаком это да, не больно-то складно получилось! Тут Гозель права, что трусом его ругает. Сплоховал Гуммат… Непес так не поступил бы — получил по морде и бежать!.. Недаром за ним басмачи охоту вели — они избавлялись от смелых…

Сам-то он знает, что не трус, а вот, как Гозель убедить? Почему-то презрение этой вроде бы пустой, вздорной женщины не давало ему покоя. Что-то должен предпринять — нельзя оставлять пятно на своем добром имени. И на добром имени отца.

Через несколько дней случай снова столкнул его с Хоммаком. Гуммат пришел на склад выписать новые багры. Тяжелая двустворчатая дверь — в нее вполне могла пройти автомашина — была распахнута настежь. Хоммак сидел за столом недалеко от порога и щелкал на счетах. В просторном и мрачном цементном помещении, разгороженном двумя рядами столбов, было прохладно, но воздух портил тяжелый складской запах — не поймешь даже, чем пахнет. Крепче всего, пожалуй, луком, он был рассыпан на полу неподалеку от двери. Запах был резким, с непривычки у Гуммата защипало в носу.

Хоммак, как всегда, вежливо поздоровался с ним, пожалуй, даже вежливее, чем всегда. Обычно Хоммак сразу спрашивал человека, что ему надо, но сегодня он прежде всего осведомился, закончил ли Гуммат строить дом. Потом сказал, что получен хороший лес, и, если Гуммату нужны доски настилать полы, пусть пишет заявление.

— Только поскорей — охотников много, а лесу мало.

— Может, ты мне напишешь? — нерешительно спросил Гуммат. — Ты знаешь, как их писать. А сколько мне — полтора куба хватит?

— Да бери два, чего там! — Хоммак вырвал из толстой тетради листок, налег тяжелым телом на стол и взял в левую руку красивую синюю авторучку. — Садись, в ногах правды нет!

Гуммат уселся против него. Кладовщик отвернулся, нахмурил брови, прищурил глаза — думал. Потом взглянул на Гуммата и озабоченно сказал:

— Начнем! «Председателю колхоза «Новая жизнь»…»

Не торопясь, по нескольку раз повторяя каждое слово, он старательно выводил букву за буквой. Хоммак так старался, что левое его плечо, постепенно поднимаясь, Коснулось, наконец, уха.

Когда Гуммат только вошел, он тоже писал, но правой рукой и без всякой натуги. Да и получалось у него гораздо лучше — почерк у него вообще знаменитый. А тут буквы разъехались, у «т» все три палочки глядят в разные стороны.

— А может, ты бы лучше правой?

Хоммак усмехнулся.

— Тогда любой скажет, что не ты писал. Хочешь, пиши!

— Ладно, пиши, пиши.

— …Председателю колхоза «Новая жизнь» товарищу Мурадову Курбану-ага. «Товарищу» — писать?

— А как же? Обязательно.

— Так, ясно. А от чьего имени пишем?

— Вот тебе на! Понятно, от моего!

— Я про должность. «Колхозник» не напишешь — ты отроду лопату не держал. Опять же телефон…

— Укажи должность, по какой зарплата идет.

— Ага… Значит, пожарная команда? Подожди. Ведь если не считать азота, какие у нас пожары?

— Пиши: командир противопожарной команды.

— А-а… Командир? Надо же — каждый хочет быть начальником!.. А «товарищ» перед фамилией писать?

— А чего ж не писать? Меня на фронте и генералы товарищем называли!

— А теперь тем более — ты начальник!

— Брось, Хоммак!

— Ладно, ладно, не кипятись!..

Он продолжал писать медленно, старательно, обдумывая каждое слово. Когда почти весь листок был исписан, кладовщик выпрямился, расправил плечи.

— Подписывай! — он протянул Гуммату бумагу.

— Что-то ты больно много написал…

— Написал, что построил дом, что нуждаешься в лесе покрыть полы, — больше ничего.

— Как будто председатель не знает, что я дом строю?

— Так уж положено. Для отчетности.

Гуммат не торопясь, буква за буквой расписался.

— Видишь, — удовлетворенно сказал кладовщик, — почти тот же почерк — не зря я старался. По крайней мере не будут болтать, что пожарный начальник грамоты не знает! Иди прямо сейчас к председателю, подпишет и получай лес!

«И чего это он так раздобрился? — думал Гуммат, расхаживая по селу в поисках Курбан-ага. — Заискивает передо мной. Скорей всего Гозель права…»

Председателя Гуммат отыскал на строительстве зимнего клуба. Молодой инженер что-то объяснял ему, оживленно размахивая руками. И хотя из-за непрерывного стука молотков половины слов Курбан-ага наверняка не слышал, но смотрел в ту сторону, куда показывал инженер, и согласно кивал большой бритой головой — ушанку он держал в руках.

Гуммат подождал председателя в вестибюле.

— Заявление у меня, Курбан-ага. Подпишите.

Председатель подошел к окну, отер пот со лба, развернул бумажку.

— Хороший клуб получается, — сказал он и стал читать.

Чем дальше он читал, тем мрачнее становилось его лицо. Плотнее легли морщины, толстые губы задергались, словно он хотел прогнать севшую на них муху. Гуммат смотрел на Курбана-ага, не зная, что подумать. Тот дочитал заявление, окинул Гуммата мрачным взглядом и протянул ему листок.

— Возьми. Не стыдно такое заявление подавать?

— Да Хоммак сам меня надоумил… Сказал, доски есть…

— Доски! Ничего я тебе не дам!

Курбан-ага вернулся в зрительный зал, а Гуммат долго еще стоял, глядя на свое заявление. Вот это да! Хорошо хоть не было никого. Молотки колотили все громче, все быстрее, и Гуммату казалось, что колошматят они прямо ему по макушке.

Придя домой, Гуммат подозвал старшую девочку.

— Ну-ка, доченька, почитай… Только не громко, чтоб одному мне слышно. Садись ближе.

— «Председателю колхоза «Новая жизнь» товарищу Мурадову Курбану-ага от начальника противопожарной команды того же колхоза товарища Непесова Гуммата. Заявление…»

— Так. Дальше читай!

— «Настоящим заявляю, что поскольку я, Непесов Гуммат, не меньше начальник, чем вы…»

— Постой, постой! Так и написано?!

— Вот! Смотри!

— Так, понятно. Дальше давай!

— «…и поскольку я являюсь сыном Непеса, о чем вы слишком часто забываете…»

— Это место еще разок!

— «…и поскольку я являюсь сыном Непеса, о чем вы слишком часто забываете, я требую немедленного предоставления мне досок для нового дома. Свой дом без досок небось не оставили бы, а обо мне никакой заботы. Если так будет продолжаться, я вам больше не помощник…»

— Надо же! Вот негодяй!

— Ты кого ругаешь, папа?

— Ладно, читай! Только ни одному слову не верь, тут все клевета!

— «…Я требую, чтоб мне сегодня же были доставлены доски! Заявление написал Непесов Гуммат».

— Ясно… Спасибо, доченька, только никому ни слова, даже матери. Это все один мерзавец придумал. Ну, ничего. Иди, милая, иди!

Гуммат направился прямо к Хоммаку. Сейчас обеденный перерыв, должен быть дома. Спрашивать, здесь ли он, Гуммат, понятно, не станет, всем известно, что в полдень Хоммак ложится спать, а мать сторожит — никого в дом не пускает.

Старуха и правда лежала на кошме перед дверью. Завидев Гуммата, по-хозяйски ступившего на веранду, сердито уставилась на него.

— Здравствуйте, тетя Зибагозель!

— Хоммак спит, не вовремя пришел!

— Ничего, спящего разбудить можно!

Гуммат решительно шагнул к двери, чуть не наступив на старуху. Та вскочила, затряслась от злости: щуплые, в синих жилках руки, тощие плечи, голова на тонкой сероватой шее — все так и ходило ходуном.

— Не смей, негодник! Стой! Стой, говорят!

Не отвечая ей, Гуммат открыл дверь и сразу же направился в спальню. Хоммак сначала опешил, потом стал молча натягивать халат на свое белое, какое-то не мужское тело, а жена его метнулась к сундуку, пытаясь заслонить собой отрезы. Ясно — добро разбирали. Гуммату стало не но себе, но он и виду не подал.

— Собирайся! Председатель вызывает!

— Что еще за срочность?!

— Не знаю. Идем!

— Подожди малость на веранде.

— Некогда мне тебя ждать! Быстрей!

Хоммак исподлобья глянул на Гуммата, но ничего не сказал и, сбросив халат, стал одеваться. Жена накрыла халатом отрезы и вышла.

— Предупреждать надо, когда заходишь, — проворчал кладовщик, натягивая сапоги. — Мало ли кто чем в спальне занимается!..

— Вон оно — твое занятие! — Гуммат кивнул на прикрытые халатом отрезы.

Хоммак промолчал. Потом спросил:

— Председатель насчет досок вызывает?

— Не знаю. Быстрей давай.

— Не торопи. Терпеть не могу, когда торопят!

— Не все тебе делать то, что любишь!

— Ты о чем?

— Ни о чем. Платок возьми. Пот обтирать будешь.

Они шли в правление по пустой, словно выжженной зноем улице. За всю дорогу оба не сказали ни слова.

Председатель лежал на кошме, положив голову на подушку, решил, видно, вздремнуть. Увидев Гуммата и кладовщика, он приподнялся на локте.

— Курбан-ага! Вы, конечно, извините, отдых ваш нарушаю, — не мог я не привести к вам этого подлеца! — Как ни старался Гуммат взять себя в руки, голос у него дрожал, ноги подкашивались. — Ведь это он мне заявление писал!

Курбан-ага с интересом взглянул на Хоммака.

— Ты писал?

— Курбан-ага! Вы что, почерк мой не знаете?! Слава богу, пять лет…

— Он левой писал! — выкрикнул Гуммат. — Бандит!..

— Тише, тише!..

— Да ведь он оклеветал меня! Я, как пришел домой, дал дочке прочитать, у меня даже голова кругом! Да разве я когда мог?! Хвастаться, что я сын Непеса?! А он, мерзавец, оклеветал и сидит себе спокойненько с женой добро ворованное пересчитывает!

— Гуммат!

— Не могу я молчать, Курбан-ага! Душа горит!

— Душа горит! — усмехнулся Хоммак. — Другой на твоем месте давно бы уж со стыда сгорел! Начальник, а пишешь, как курица лапой!

— Это — да! Это — виновен! Мой грех — малограмотный! Зато ты ученый! Я с фашистом бился, когда ты заявления обучался писать! Я от мобилизации не прятался! Война началась, ты в степь подался — овец пасти?! Чего ж теперь не едешь в пески? Пастухи там, ох, как нужны!

Чувствуя, что Гуммата не остановить, Курбан-ага указал Хоммаку на дверь.

— Иди пока. Я разберусь.

Кладовщик вышел, не сказав ни слова. Гуммат тяжко вздохнул, словно сожалея, что не дали ему излить душу.

— Ну все, Курбан-ага, теперь я не сомневаюсь, Хоммак — вор!

— Вор, да не пойманный! — сказал председатель и перевернулся на бок. — Докажешь его вину, устроим суд перед всем народом. А пока не поймал, полегче!

— Пускай не поймал! А разве неизвестно, что он во время войны делал? Можно такого в кладовщиках держать?!

Курбан-ага не спешил с ответом. Посидел, подумал…

— Да, я тоже слышал про него кое-что…

— Народ не будет врать, Курбан-ага!

— А про вас с Гозель! — председатель искоса взглянул на Гуммата. — Меня ведь тогда три аксакала уговаривали: прогони, мол, распутника из села, честь нашу позорит… Если б я их послушал?

— А я бы не ушел. Докажите сначала мою вину!

— Правильно. И про кладовщика доказать надо! Вот и займись. А если доски нужны, отдай заявление бухгалтеру, я подпишу.

Гуммат сидел дома один, когда явилась Гозель. Соседка не показывалась с того самого дня, и Гуммат решил, что сейчас она пришла плакаться. Ничего похожего — Гозель стояла в дверях довольная, веселая, а глаза на ее коричневом, обожженном солнцем лице глядели горделиво и презрительно. Гуммат обрадовался — значит, хорошие новости, однако вида не подал, взглянул на нее мельком и, нахмурившись, опустил голову.

— Хорош хозяин! Ты не думаешь, что, раз человек пришел, надо его в дом пригласить?

— А что у нас за секреты, чтоб рядышком сидеть, шептаться? Говори. Я и отсюда слышу.

— А может, не хочешь слушать? Уйду. Я ведь потому пришла, что в смелость твою поверила. Болтают, будто самому председателю правду в глаза сказал. Так, что ли?

— На работу ходишь?

— Хожу. А больше тебе не о чем спросить?

— Сама скажешь, если есть что.

— Да уж есть. Муку твою облегчить хочу.

— Какую еще муку?!

— Ну как же — Хоммак тебе здорово насолил! Фонарь под глазом поставил, заявление состряпал! Уж больно, говорят, хорошее заявление. — Гозель расхохоталась.

— Ты что, развлекаться сюда пришла?

— Ладно, слушай, — Она перестала смеяться и, подвернув под себя подол, присела на край кошмы. — Я разузнала, почему у Хоммака в хлеву шерсти не оказалось. Пронюхал он о нашем разговоре, понимаешь? Точно это — клянусь хлебом на твоем достархане! Ну, чего отворачиваешься?! Не хочешь — не буду говорить! Мне не больше всех надо!

— Ладно, не гомони попусту. Рассказывай.

— Значит, было так. Свекровь племянницы Бибиш сидела у матери Хоммака. Вдруг прибегает Энне, бледная, как смерть…

— Свекровь, племянница, мать — болтовня это все!

— А ты не торопись, слушай! Старуха потом Бибиш все рассказала, а та — мне. Хотя они и не знают, чего Энне напугалась, а мы-то знаем… Ну вот. Когда мы с тобой на террасе шумели, ко мне тетя Хесель пришла, жена Кандыма-ага. Она к нам каждый вечер приходит, у них корова уже не доит, старуха и берет у меня молоко для внучки. Так вот: «Слышу, — говорит, — это уж она мне потом рассказывала, — споришь ты с кем-то, я и не решилась окликнуть». Постояла она, послушала, и прямым ходом к Энне. Хотела только молока у нее взять, да не удержалась, рассказала все, что слышала.

— И что ж она ей рассказала?

— Все. Говорят, мол, Хоммак шерсть ворует да в хлеву прячет. Бабка-то и понятия не имела, что из этого получится. А Энне, не будь дура, сразу к Хоммаку!.. Это ведь такая стерва! Вы-то, мужики, таете перед ней, обмираете, как поглядит! А она склочница первая в деревне! В прошлом году сколько крови людям попортила! Сапу с Ата-шихом поссорила! Ну, черт с ней! В общем перепрятали они шерсть. Мешки теперь у Энне в кладовке. Вот тебе ключ — у нас замки одинаковые. — Гозель бросила ему небольшой ключик. — Чего молчишь? Ты вот что: если так и будешь тюком сидеть — лучше уйди с дороги, сама все сделаю! Боишься небось?

— Не боюсь. Не верю я тебе.

— Ну и не верь — нужна мне твоя вера! У тебя Курбан-ага есть — ему верь! Молись на него! Только он-то тебе не больно верит! Снял он Хоммака? Нет? И не снимет!

— Снимет! Рано или поздно снимет. А не снимет — заставим снять!

— Ишь ты, как разошелся! Больно смел стал! А может, ты просто глупый? Умом бог обидел, а?

— Хочешь поделиться?

— Могу и поделиться — жаль мне тебя. Веришь людям, заступаешься за них, а как тяжелый час, и поддержать тебя вроде некому. Курбану-ага он верит! Надо же!

— Верю. И буду верить! И Курбану-ага и другим!

— Ну и черт с тобой, верь! Давай сюда ключ!

— Иди, иди! Занимайся своими делами!

— А это дело тебе поручить?! Ты ж опять все провалишь! А мне платка на голове не носить, если не докажу твоему председателю! Он еще виниться передо мной будет — вот посмотришь!

— Ладно, не шуми! Может, опять кто подслушивает…

— У, трус несчастный!.. Ну гляди: погубишь дело — не жди милости — на весь свет опозорю! Ключ не потеряй, растяпа!..

Она ушла.

Село уже погрузилось в сон, когда Гуммат, захватив новый фонарик, вышел из дому. Так… Значит, в кладовке у Энне. Хорошо, что Реджеп овчарку свою увез в отару. Давно уже, года четыре назад. Бешеная собака неподалеку объявилась, и Реджеп, спасая своего волкодава, увез его в степь.

Когда тревога улеглась, он привязал у ворот маленькую собачонку. Но сучка эта ночи напролет скулила, лаяла и так всем осточертело, что пришлось Реджепу и от нее избавиться. Короче, собаки у них теперь нет. И самого Реджепа нет дома, — в деревне появляется в два месяца раз и, пробыв с женой пару дней, опять уезжает к отарам.

Гуммат, не таясь, прошел по двору, подобрался к сложенной из сырца кладовке и сразу открыл замок — ключ подходил точно. В нос ударил запах соломы и шерсти.

Прикрыв за собой дверь, Гуммат начал шарить по ней, ища задвижку. Задвижки не оказалось. Он прислушался. Все было тихо. Не зажигая фонарика, Гуммат напряженно вглядывался в темноту — должно же быть хоть какое оконце, а глаза сейчас привыкнут… Но темнота не рассеивалась. Гуммат зажег фонарь. Вон оно что! Маленькое окошечко заложено было кирпичами. Кладка свежая. Ясно. Он повел фонариком по стенам. В правом углу солома, а в левом… Вдоль всей стены, наваленные друг на друга, лежали огромные светлые мешки. Шерсть! Один, два, три, четыре, пять, шесть! Считай, по пятьдесят кило, и то три центнера!

Гуммат схватил горсть шерсти, выпиравшей из верхнего мешка, и поднес к фонарю. Белая, чистая! И запах! Тот самый запах. Значит, все-таки не подвел его тогда нос!

Душная, темная каморка уже не пугала Гуммата. Он долго стоял, поглаживая мешки, как человек оглаживает новый, впервые надетый костюм. Потом сел, опершись о них спиной, улыбнулся. Молодец баба, ничего не скажешь. Жалко, что он с ней так обошелся. Хотя хвалить ее, конечно, не стоит, особенно в глаза. Такой дай палец — всю руку откусит.

Гуммат вырвал из ближнего мешка клок шерсти и вытер со лба пот, как делает это человек, закончивший долгую трудную работу. Вроде верблюжья? Он посветил фонариком, точно: настоящая верблюжья шерсть! Какая из нее пряжа получается, какие халаты!.. У Араза-ага есть верблюжий халат, он его по праздникам надевает. А тут в каждом мешке полцентнера — всем старикам халаты можно пошить! Теперь верблюжья шерсть редкость, это раньше верблюдов полно было… Вот интересно: почему верблюдов больше не велят разводить? Автомашин, конечно, много стало, да ведь ее не зарежешь, машину-то. Ни шерсти с нее, ни мяса. А чал!.. С чем можно сравнить настоящий верблюжий чал!..

Гуммат даже губы облизал, так ему вдруг захотелось чала! Зажег фонарик, посветил — чем черт не шутит — может, у них и чал припрятан! Слева в углу блеснули прикрытые кошмой фляги. Гуммат отдернул кошму. Две фляги были наполнены медом, две другие — маслом. Фляги стояли на шерстяной подстилке: это, чтоб муравьи не лезли, — отметил про себя Гуммат.

Он снова уселся возле мешков, вытянул вперед ноги. Уходить не хотелось. Ему казалось, что, уйди он сейчас, все это добро обязательно достанется Хоммаку. Лучше уж он посидит. Жарко — пить хочется. Чайку бы сюда горячего, да заварить покрепче, — он бы здесь до утра просидел! И зачем такая несправедливость — человеку наконец повезло, а он даже чаю выпить не может!..

А душа Гумматова ликовала! Даже когда они потушили пожар, не чувствовал Гуммат такой радости, такого торжества. Хоммак, как бы лежал перед ним поверженный, как лежало тогда зловонное пожарище, испуская последнее свое ядовитое дыхание.

— Все, Хоммак! — вслух произнес Гуммат. — Теперь — все!

А ведь тот небось и не подозревает, что все кончено, что завтра его будут судить люди. Теперь ему припомнят все. Спросят наконец, что ты, Хоммак, делал во время войны. Люди не должны забывать прошлое — плохое ли, хорошее ли, — иначе им трудно делать добро во имя завтрашнего дня.

А все-таки хорошо, что он вернулся на родину. Нужен он здесь. Взять хоть бы этот случай. Не будь Гуммата, ворованное добро очень даже просто могло остаться у Хоммака. Гозель, конечно, добивалась бы, но кто знает, послушали бы ее или нет — женщина она скандальная, вздорная… Кстати, надо с ней все-таки поговорить — несерьезно она себя ведет. Пускай позлится, а разговор такой нужен — для ее же пользы.

Да, человек должен трудиться там, где он больше всего приносит пользы. Без пастухов, конечно, нельзя, слов нет, но ходи он и посейчас с пастушьей палкой, Хоммак только выиграл бы. Настырный? Да, настырный… А вот кто теперь осмелится назвать его бездельником? Гуммат бросил взгляд в темный угол, словно там сидели его хулители. Может, есть такие, а? Ладно, разговор об этом будет завтра — сейчас пусть все спят. Отдых необходим не только для работы — радоваться тоже сила нужна! Он и сам-то не слишком бодр, — от духоты, что ли, разморило. Гуммат привалился головой к мешкам, закрыл глаза…

…Он пасет овец за селом, возле кладбища. Трава зеленая, сочная, кругом все в цвету… Гуммат сидит на камне. На душе радостно, легкость во всем теле… И вдруг из-за бугра выскакивает Гозель… «Хоммак умер! Вон его несут — беги!» Гуммат вскакивает, ноги не держат его, «Ну как же так?! Я не успел сказать людям, что он вор! Его похоронят с почестями!» Гуммат готов рыдать от бессилия. Гозель выхватывает у него из рук посох. «Беги! Беги, еще не поздно!» И он бежит, ноги несут его, он бежит все быстрее, глаза заливает пот, он задыхается, но все бежит, бежит…

Со стороны села, окутанная дымкой пыли, приближается траурная процессия. Люди, почему-то, не идут, они бегут. Гуммат кричит, хочет остановить их, но люди у гроба даже не поворачивают голову. Они меняются через каждые пять шагов, они торопятся, очень торопятся. Гроб покрыт яркими цветными тканями — Гуммат видел их в комнате у кладовщика. Сейчас на солнце они еще наряднее: горят, переливаются…

Гуммат бросается наперерез траурной процессии, но неудержимый людской поток опрокидывает его, он падает в мягкую густую пыль. Пыль забивает ему рот, глаза. Он вскакивает, его снова валят на землю…

…Хоммак уже погребен. Люди на коленях стоят у могилы. Какой-то старик — кто это? Кажется, Джоман? — задает им вопросы, они хором отвечают.

«Какой человек был Хоммак?» — «Хоммак был достойный человек!»

«Какой человек был Хоммак?» — «Хоммак был честный человек!»

Гуммат кричит, что это неправда, но изо рта у него вырывается только хрип. Старик последний раз спрашивает: «Какой человек был Хоммак?» — «Хоммак был праведный человек!»

Кончено. Больше он не будет спрашивать. Все так и останется. Гуммат вскакивает, кричит что есть мочи — голос теперь подчиняется ему: «Не лгите! Хоммак был неправедный человек! Он был вор!»

Его услышали. Люди в ужасе вскакивают и бегут прочь — только бы не слышать эти немыслимые кощунственные слова. «Не убегайте! — кричит Гуммат. — Я сказал правду!» Но никого уже нет. Кругом пусто. Он бежит в поле, туда, где оставил отару. Но овец нет, и Гозель не видно. Куда ж она делась? Гуммат ищет, мечется, снова попадает на кладбище. Кругом могилы, могилы… Он бегает между ними, ища выхода, но выхода нет. И вдруг он замирает перед свежей могилой. Земля на могильном холмике шевелится, дышит… Какая-то непреодолимая сила толкает его к могиле. Качнулся, устоял, снова качнулся…

Гуммат открыл глаза. Темнота. Он пытается подняться, но неведомая сила прижимает его к земле. Сон это или явь? Он садится, ожидая, что сейчас его снова пригнет к земле, но его никто не трогает… Темно, пот заливает глаза… За спиной упругий мешок с шерстью. Значит, он в чулане… Но что за тени движутся в темноте? Гуммат протирает глаза, вглядывается. Тени приближаются, нависают над ним…

— Эй, кто здесь?!

Ответа нет. Кто-то хватает его за ворот и рывком поднимает. И тотчас же резкий удар в переносицу. Гуммат валится на мешки с шерстью. Его хватают, швыряют на землю. Удары следуют один за другим: в грудь, в лицо, в пах… Их двое, он слышит их тяжкое дыхание. Пытается подняться, взмахивает кулаком, падает, потеряв равновесие. Теперь его бьют ногами… Темнота…

9

Гуммат открыл глаза, встал на колени, держась за стену, поднялся во весь рост. Каждое движение вызывало нестерпимую боль, словно его шомполом насквозь проткнули. Боль была всюду: в голове, в животе, в паху, в ногах… Он не мог повести глазами — что-то давило на них изнутри. Слава богу, хоть не ослеп — вон свет видно, пробивается в щели. Нос тоже на месте, только толстый стал и весь в крови. На верхней губе запеклась кровь, смешанная с землей, на лбу две громадные шишки.

Дверь отворилась сразу — чего ж это они его не заперли? Прохладный утренний ветерок коснулся лица. С трудом сдерживая стон, Гуммат глубоко вздохнул, оглядел себя. Брюки, рубашка, синий штапельный китель — все было в земле.

Что же все-таки произошло? Гроб под цветистыми тканями, бегущие с кладбища люди… А потом вдруг темные фигуры, чуть видные в лунном свете. И сразу удары, удары… Что было во сне, что наяву, — Гуммат до сих пор не мог разобраться. Одно было ясно — били его по-настоящему.

Оторванный воротник кителя свисал на грудь. Гуммат потрогал его: когда ж это оторвали? А, когда с земли рванули! Крепкая рука, это он почувствовал по первому же удару. Правая шишка — от него. Да и глаз ему тогда, пожалуй, та же рука подбила. Значит, Хоммак? Но ведь он вроде умер, его же несли хоронить… Умер Хоммак или не умер?

Гуммат бросил взгляд в угол, туда, где лежали мешки с шерстью. Пусто! И фляг нет… Так… Значит, Хоммак снова его околпачил! Надо же — нашел место дрыхнуть! Хоть об стенку головой бейся! Но ничего, теперь Хоммак от него не уйдет: он видел шерсть, трогал ее своими собственными руками!

Послышались громкие голоса, и из-за дома выкатилась толпа. Что это — даже Курбан-ага здесь!

— …Встала утром, — донесся до Гуммата встревоженный женский голос. — Пошла в кладовку, а он, бедняга, лежит… Я как закричу со страха! Какая подлость — избили до беспамятства и бросили ко мне в кладовку! Опозорить решили! Знают, что Реджепа дома нет!..

Энне говорила с неподдельным волнением. Гуммат не отрывал от нее глаз. Ну до чего хороша! Врет, точно, что врет — ни разу в его сторону не взглянула, — а волнуется, и от этого еще краше… Глаза большие, как пиалы, щеки, словно гранатовым соком пропитаны! Желтый, с диковинными птицами платок, а из-под него косы: тяжелые, чуть не до колен. Полновата малость, зато все прелести на виду! Груди-то, груди-то так и поднимаются! Плачет! Слеза — ей-богу, слеза! — бежит себе по круглой щечке мимо пряменького носика! Это она его жалеет! А не взглянула ни разу — значит, еще не вовсе совесть потеряла. Почему-то Гуммату приятна была мысль, что эта красавица не вовсе потеряла совесть.

Вот ведь что значит красота! А может, она просто колдунья?! Сейчас поглядим: если Курбан-ага клюнет на ее вранье, значит, колдунья. Потому что, если по-честному, без колдовства, поверить он должен только Гуммату. Пускай он суматошный, пускай Настырным прозвали — такой уж характер бог дал, — но раз Курбан-ага с оружием в руках воевал за нашу жизнь, он обязан понимать, где правда!

— Что это с тобой, Гуммат?! — Жена! И откуда взялась, ведь не было же ее! — Я сплю себе, думаю, ты в городе, у племянника, а ты…

Разговорилась! Так он и будет ей отвечать. Последнее дело — объясняться с женой при народе.

— Помолчи! — не глядя на жену, бросил Гуммат. — Дома поговорим.

Солтан прикусила язык. Ох, как ей не хотелось молчать. За всю свою жизнь слова не сказала в его защиту — такой уж характер, — но сейчас!.. Сейчас Солтан все выложила бы! Не позволил. Что ж, может, и прав; муж молчит, а жена его обелить старается. Пусть уж сам.

И вдруг Гуммат увидел Гозель. Выскочила из-за мужских спин, взглянула, на него, охнула, ноздри раздулись. Ну, все. И предупреждать бесполезно. Это не Солтан, пока не накричится, рот не закроет.

Прежде всего Гозель смерила презрительным взглядом Энне. Красавица сразу увяла под ее взглядом, потупилась, опустила голову. Гозель уперлась руками в бока, обвела взглядом собравшихся.

— Ну, что молчите?! Вас спрашиваю, мужчины! Слушаете брехунью и помалкиваете? — Гозель раскатисто рассмеялась. Ничего доброго этот смех не предвещал.

— Помолчала бы, Гозель, — строго сказал Курбан-ага.

— Нет, Курбан-ага, я молчать не буду! Я вас очень уважаю, боюсь даже, сказать по правде. Мужа не боюсь, а вас боюсь — честно говорю! Но рот вы мне не затыкайте. Штраф я заплатила, на работу хожу, воровством не занимаюсь — полноправный член колхоза! Я не то что говорить, я смеяться буду! Потому что смешно: я рождена женщиной, а такой, как Джума, почему-то зовется мужчиной! Мужчины! Обманывают вас, как глупеньких, а вы и уши развесили! Про меня с Гумматом невесть что плели — верили, Хоммак обманывал — верили! Теперь этой красотке поверили?! Эй, ты, куда Хоммака девала?! Тебя спрашивают, краля!

Энне молчала, не поднимая глаз. Ее била дрожь.

— С Хоммаком все ясно, — мрачно произнес Курбан-ага.

— Ясно?! — взвилась Гозель. — Тогда пускай эта врунья скажет, где они шерсть закопали!

Энне умоляюще взглянула на председателя своими прекрасными, мокрыми от слез глазами.

— Чего пялишься?! — выкрикнула Гозель. — Председатель от твоих глаз не растает!

— Прекрати! — угрожающе сказал Курбан-ага.

— Скажет, где шерсть, — прекращу!

Все смотрели на Энне. Красавица стояла, покусывая конец платка, и дрожала, словно на холодном ветру.

— Не… знаю… — выдавила она наконец из себя.

— Не знаешь? — вскинулась Гозель. — А утром, когда лопаты им давала, знала?! Говори, кто с Хоммаком был? Я его не признала — не здешний. Что головой крутишь — не знаешь? А может, вспомнишь? Вспомни, как под навес их отвела. А еще вспомни, сколько отрезов загнала на базаре?!

Энне разрыдалась и, закрыв руками лицо, ушла в дом. Гозель повеселела, победным взглядом окинула собравшихся. Увидела Гуммата, кивнула ему.

— Ну как, жив?

Ничего не ответив ей, Гуммат вопросительно взглянул не председателя. Курбан-ага удрученно молчал. Щеки у него отвисли, складки на лбу залегли глубже — сразу постарел на десять лет.

— Приказали бы раскопать, Курбан-ага! — не унималась Гозель. — А то, может, наговариваю на бедную женщину!

— Болтаешь много.

— Вырвите язык — умолкну!

Председатель обернулся к Гуммату.

— Ты иди домой, умойся, почисть себя, отдохни. А здесь болтаться нечего, не для улицы разговор. Позор это для нас. Большой позор.

Хорошо, конечно, что положен конец воровству, но то, что Хоммака разоблачил не он, что все получилось так скандально, с бабьими слезами, с криком, — это удручало председателя.

А Гуммат верен себе. Стоит грязный, избитый, под носом кровь запеклась, а глядит без всякой обиды, даже улыбается вроде. А ведь кое-кто и отворачивается, в глаза ему не смотрят, стыдно, значит, а может, и завидно: добился правды Настырный.

— Папа! Папа! — громкий детский крик заставил всех обернуться. Гумматов мальчонка мчал по дороге, высоко вздымая пыль босыми ногами.

Что еще такое?! Может, напугали ребенка — решил, что отца убили? Или еще какая беда? Солтан встревоженно взглянула на мужа. Тот быстрым взглядом окинул толпу — все с любопытством смотрели на бегущего мальчика.

— Папа! Скорей!.. — мальчик добежал до отца и остановился с разбегу, с трудом выталкивая слова. — Телефон! Телефон звонит!

Длинный Джума ударил себя по коленям, мотнул головой и засмеялся беззлобно.

— Ну, парень, весь в отца!

Гуммат бросил на него неодобрительный взгляд, покосился на Курбана-ага — тот тоже не мог удержать улыбки, — насупился, повернулся, молча взял сына за руку и, прихрамывая на левую ногу, заспешил к дому…

КАЛЫМ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Как только сваты ушли, Нартач сразу бросилась к мешкам — их было два: огромные, туго набитые канары из-под хлопка. Поглядеть скорей, чего насовали, если что неподходящее, пусть заменят.

В таких случаях обычно соседок зовут на помощь, ну, а ей это ни к чему, сама управится. Сплетен меньше.

Вот исполнилась наконец ее мечта. Перед ней лежат два мешка, доверху набитых отрезами и дорогой одеждой. Все муки, все сомнения позади. Столько кругом тревожных слухов! То одна сбежала с парнем без свадьбы, то другая… Девушки — товар ненадежный, за ними глаз да глаз. Скандалить-то ведь не станешь, — не приведи бог, взбунтуется, Джаннет — девка строптивая.

А чего ж это Аймурад затих — закопался, видно, с деньгами? Конечно, восемь тыщ пересчитать — не волос из теста выдернуть, да еще одни десятки… Не мастак он деньги считать! Хотя нет, вроде ничего, навострился. Ишь как шлепать пошел: пачку за пачкой, не хуже любого завмага!

Ну и правильно, чего думать: не мы первые, не мы последние. Мы ведь не принуждаем золовку, своей охотой идет. Так что считай, муженек, со спокойной душой да гляди, чтоб недостачи не было. Не чужое берем, законное — растить-то ее, сироту, никто нам не помогал.

Восемь тыщ пока принесли, остальные, дескать, потом. Ладно, пускай потом, только не надейтесь, зажать не удастся. Дураков нет, не доплатите — не вернем вам невестку. Приедет, как положено, погостить, а обратно и не отпустим.

Обиженные ушли, от угощения отказались. Ну и что? Не нравится, в другой дом идите — мы дешевого товара не держим. Аймурад, дурень, вечно отмалчивается, никакого соображения у мужика: спохватишься, да поздно будет. Свадебные подарки в калым не входят, надо отдельно обговорить. Вот она и перечислила, да быстро так получилось, без запинки, будто наизусть вызубрила: десять ковриков ручной работы, десять — фабричных; пятнадцать головных платков — красных и фиолетовых; два сундука, шифоньер с зеркалом. Тут, правда, они не выдержали:

— Не многовато ли будет, хозяйка?

— Что вы! — даже рукой махнула. — За такую-то девушку? Вон соседка дочь выдавала, четыре сундука доставили и стиральную машину. А невесте на все передние зубы золотые коронки! В город возили. Аймурад не даст соврать — сам видел. — Аймурад ничего подобного не видел, но кивнул, слава богу, сообразил. — Ну это уж пускай, этого мы не требуем, а вот часы золотые и кольцо, сами понимаете, нужно…

— Разорить нас хотите, сватья. — Один из гостей, бородатый старик, раздраженно подергал бороду. — Где это видано — шкаф в свадебных подарках! Свадебные подарки — это какие на легковушке доставить можно.

— А чего ж на легковушке? Грузовых, что ли, не найдется?

Она рассмеялась, чтоб повеселить гостей, но нелегко ей было, ох нелегко! Взопрела вся, даже под глазами пот. Никто из гостей не улыбнулся, так и ушли, насупившись, словно не сговор был, а поминки. Ну и пусть. Мы девчонку холили, нежили не для того, чтобы с рук сбыть. Денег жалко, пусть городскую берут — там это просто.

Хмурые лица сватов несколько подпортили Нартач настроение, но стоило ей развязать мешки, печали как не бывало. Большая, грузная, она сейчас, словно парила в воздухе, не хуже воздушного шарика.

— Иди-ка сюда, милая! — Нартач схватила золовку за руку и повела к себе.

— Погляди! Ты только взгляни, какие отрезы! Белье какое! Бог даст, и остальное не хуже будет!

Нартач стала вытрясать из мешков подарки! Мешки были тяжелые.

— Ой, мочи нет!

Толстуха присела возле мешков, вытерла пот, передохнула и снова принялась перебирать нарядные ткани. Взяла в руки голубую парчу. «Ух, хороша!» — маленькие глазки блеснули, щеки зарумянились.

Нартач поднялась и, не отрывая глаз от груды отрезов, дважды обошла ее, как правоверные — святое место. Толстые губы её шевелились, но слов было не разобрать.

— Да пошлет нам бог удачи в этом деле! — Нартач глубоко вздохнула и повела головой, словно ей жал воротник. — Ну, чего в дверях застряла? — обернулась к Джаннет. — Иди сюда! Не стесняйся, есть чем полюбоваться. Плюнь мне в очи, если твои отрезы хуже, чем у Тыллы! — Она окинула взглядом кучу тряпок, переливающуюся всеми цветами радуги, и опустилась возле нее на колени.  —Иди! Иди сюда бесстыдница! — слово «бесстыдница» Нартач произнесла почти что с нежностью. — Глянь, костюм джерсовый! А это видала? «Радуга» называется. Сразу покрои. — Нартач обернулась к золовке. Та стояла в дверях, молча наблюдая за ней. — Чего насупилась? Неужто не нравится? Вот девка — ничем ей не угодишь! А это индийская, что ли? Так и переливается, так и сверкает! — Нартач разглядывала отрез то с лица, то с изнанки, кривя толстую шею. — Какое богатство! Меня несчастную отдали — пять кусков бязи да два паршивых китени![1] Сейчас, конечно, народ богато живет… Послушай, как хрустит, а! «Иней» называется! И правда иней, весь блесточками! А легкий! — Она прикинула отрез на руке. — Никакого веса, на плечах и не почуешь! Где-то еще зеленый был, такой же…

Нартач снова нырнула в кучу и стала копаться в ней. Дорогие отрезы, она аккуратно складывала стопой, а те, что подешевле, небрежно отодвигала в сторону.

— Насуют черт те чего! — сердито сказала она, отшвыривая кусок красного китени. — Разве такое платье можно носить? Жесткое, тяжелое, колом стоит!

Нартач забыла о Джаннет, молча наблюдавшей за ней, забыла обо всем на свете. Она ползала по полу среди отрезов, головных платков, белья и бормотала, бормотала… Как измученный голодом человек, перед которым развернули вдруг достархан с угощением.

— Платки… Импортные… Десять штук должно быть… Один, два, три, четыре… А это что за ткань? Золотом отливает… Ишь какая!.. Останется, можно галстук мужу… Ну, а где ж зеленая-то? Никак не найду, чтоб ей пропасть!..

Нартач перебирала вещи и что-то говорила, но Джаннет уже давно не слушала ее. Она думала о том, почему не радуется, как сноха. Вроде должна бы радоваться. Не этой яркой куче, а тому, что все-таки посватали, не сбылось предсказание Гарры. И ей сразу представилось его лицо. Глаза. Спокойные, равнодушные… Ее тогда поразил этот взгляд — уговаривать девушку, чтоб пришла на свидание, а потом так смотреть…

Когда он впервые предложил ей встретиться наедине, она обрадовалась, хотя и возмутилась. Почему обрадовалась, понятно — Гарры ей давно нравился. А вот почему возмутилась?.. А может, и не очень возмутилась? Просто принято, что не может девушка сразу согласиться, стыдно это, нескромно…

На Гарры многие поглядывали тайком. Видный парень, красивый. А главное — на других непохож. Он приехал в село года два назад. Сначала из города прибыл его отец. Устроился директором в магазине. Построил большой красивый дом, перевез семью. Вот тогда и появился в селе этот высокий, немножко медлительный, вроде бы с ленцой парень.

Ну, это он на первый взгляд с ленцой. А как оседлает свой мотоцикл — откуда что берется. Пинает его, словно осла упрямого, пока стрелой не помчит. Говорили, неплохой механик, сразу взяли в тракторную бригаду помощником бригадира. Культурный парень: по-русски, как по-туркменски, говорит. И круглый год без шапки ходит. Может, волосы красивые потому. Волосы у него черные-пречерные, густые. Жесткие, наверное, очень — на мотоцикле уж как трясет, и то не рассыпаются. Выходит, с характером: жесткие волосы — первый признак. Вообще разговоров о нем было полно, особенно первое время. Говорили, каждый год на Черное море ездит, дома у них все по-городскому, едят только за столом. А вот невесты городские ему не нравятся, жениться хочет в селе, сам говорил. Такое девушкам всегда приятно слышать, хотя никто из местных невест особенно на него не рассчитывал.

Можно себе представить, какую Гарры устроит свадьбу! Все приглашенные сидят за столом, у каждого своя тарелка, ложка, вилка. И не надо крутиться возле почетных гостей — за столом все равны.

Когда Джаннет впервые шла к нему на свидание, она ни о чем больше думать не могла, кроме как об этой необычной свадьбе. Ей самой придется сидеть за свадебным столом рядом с Гарры. И все будут смотреть на них, так уж у городских принято.

Почему он выбрал именно ее? Чуть не два года невесту высматривал. Как он мог догадаться, что это ее мечта — выйти замуж по-новому — без калыма? Он первым делом спросит, согласна ли она без калыма. Согласна, Гарры, согласна!.. А что брат со снохой злиться будут, пускай! Насильно теперь не продают, не то время. Соглашаются — сами виноваты. Сколько раз она это говорила подругам!

Разговоры, конечно, будут, не без этого, но ничего, перетерпеть можно. Раз они оба согласны… Вот только, как же она на свадьбе-то? Ведь на самом видном месте сидеть. Небось и из города понаедут знакомые его, друзья… И все на нее глядеть будут: как села, как встала, как вилку взяла… А она не привыкла за столом. Если только Гарры научит… Ну, а вообще-то можно и не есть — это даже и некрасиво, когда невеста уписывает за обе щеки!

Гарры встретил ее приветливо, но почему-то совсем не волновался, и улыбка его показалась ей ненастоящей, очень уж вежливой. Если бы он смущался, краснел, терялся, как всякий другой парень на его месте, было бы легче, они равны были бы, а так будто к директору школы вызвали за любовную записочку. Она искоса поглядывала на Гарры, боясь заглянуть ему в лицо, а он рассматривал ее в упор — не такие, совсем не такие глаза должны быть у парня!

Он начал с того, что сообщил, как восемь лет подряд ездит на Черное море, а в этом году не поедет. «Знаешь, почему?» — он чуть помедлил, словно ожидая ее ответа. Джаннет почувствовала, что краснеет. Сейчас скажет: «Из-за тебя!» Неужели так прямо и скажет? Может, у городских это запросто.

Но Гарры сказал не так. «Этой осенью жениться решил», — вот как он сказал.

Ни смущения, ни запиночки, спокойно и деловито. И точно таким же током добавил, что она ему нравится. Свадьбу он намерен сыграть побыстрей. Почему побыстрей, не сказал, но в следующую встречу просил дать ответ.

Когда же при следующем их свидании она сказала, что согласна, Гарры кивнул чуть заметно: не сомневался в ее согласии — и сразу перешел к делу.

— Сваты придут, не стесняйся насчет калыма. Сколько другие платят, столько и мы дадим. А если и лишку окажется, не беда — отец не обеднеет!

Она молча уставилась на него: он что, шутит? Зачем им калым? Кто его требует? Брат и сноха понятия ни с чем не имеют. Может, его родители? Может, это они заставляют его жениться в селе, а сам он по городским то скует? Культурный парень, и вдруг калым?

— Как же так? — недоуменно спросила она. — Будешь платить калым? И тебе не стыдно?

— Стыдно? — Гарры непонимающе посмотрел на нее. — А чего тут стыдного? — Видно было, что он никак не ожидал такого вопроса. — Я считал, тебе стыдно выходить без калыма!

Джаннет улыбнулась, все еще надеясь, что это шутка.

— Чего мне должно быть стыдно?

— Ну мало ли… Родные сердиться будут…

— Объясни, почему мне должно быть стыдно? — настойчиво повторила Джаннет.

— Странное дело! Ты же в селе выросла — должна понимать такие вещи. Ты мне нравишься, хочу на тебе жениться. К чему мне лишние разговоры?

— Какие разговоры?

— Слушай, Джаннет, не будем об этом говорить! Калым, не калым — какая разница!

— Но ты же культурный человек!

— Ну и что? Да, я культурный человек, но я не для того сюда приехал, чтоб культурную революцию совершать! И тебе не советую. С волками жить — по-волчьи выть. У вас ведь как говорят: «На дешевую девушку спроса нет!» Родители мои согласны, убедили их…

— Убедили платить калым? А я слышала, у вас дома все культурно… Едят только за столом. Я вот ни разу в жизни за обеденным столом не сидела. Вилку держать не умею…

Гарры усмехнулся.

— Ты, оказывается, разговорчивая…

— А тебе немая нужна?

Парень пожал плечами, сорвал веточку вербы и несколько раз хлестнул себя по колену. Искоса поглядел на нее.

— Скажи, правда, что ты с каким-то городским парнем переписывалась?

— А если и переписывалась?

— Ты не злись! Мне-то плевать, просто разговоров не хочу. Не хочу, чтоб брехали про тебя.

— А это правда.

Гарры пожал плечами, помолчал.

— Может, вы раньше в городе жили? Непохожа ты на деревенскую.

— Поищи, чтоб похожа была!

— Куда ты, Джаннет? Постой! Давай бросим всю эту возню. Калым, не калым — какое нам с тобой дело? Пусть старики потешатся! Если б хоть денег не было! У отца этого добра!..

— Незачем ему платить за девушку, которая переписывалась с парнем.

— Так он же не знает…

— Скажи.

— Тогда ничего не выйдет.

— Ну и пусть!

— Слушай, Джаннет, не бахвалься. Тут ведь не город, друг друга все знают. Пройдет слух, что мы с тобой встречались, замуж никто не возьмет.

— Это уж не твоя печаль!

Повернулась и ушла.

Два дня она не могла прийти в себя после этого разговора. «Пройдет слух, что мы с тобой встречались, замуж никто не возьмет». Стоит Гарры намекнуть — а он вполне может со злости, — сразу заговорят. Про письма того студента ему быстро доложили, да небось еще с прибавлениями: хорошо, городской, объяснять ничего не заставил. Да и объяснять-то нечего! Поместили в газете ее портрет — передовая колхозница, вот парень какой-то и прислал письмо. Студент из Ашхабада. Главное — ничего такого он и не писал, сначала про учебу свою рассказал, просил ответить. На это письмо она ответила, в следующем он написал, что купил целых десять экземпляров газеты, что, если она не против, переснимет ее фотографию и увеличит. На это письмо она отвечать не стала.

Вот и вся переписка. Но дело в том, что никто и выяснять не станет: переписывалась с парнем — кончено. Вон Алтын дружила когда-то с одним, еще со школы, в армию ушел, писала ему. А он вернулся да к другой посватался, так она ни с чем и осталась. Шесть лет прошло. Два раза сваты являлись, но, видно, как прослышат, что был у нее раньше парень — все, больше и носа не кажут. А какая девушка! Красивая, добрая! А работница! Парням что? Не она, так другая, а вот девушкам…

Месяц прошел — ничего. Она понемножку стала успокаиваться. Потом узнала, что Гарры женился, калым заплатил хороший. Вот тебе и городской! Вот тебе и культурный! Видно, за столом-то есть каждый может!

И опять ее охватила тревога. Женился, может теперь болтать, ничем уже не рискует. Совсем она потеряла покой. А тут как раз сваты. Нартач спросила, согласна ли, фотографию показала. И родичи жениховы спрашивали. Согласилась, даже и не раздумывала — какие уж тут раздумья!..

Теперь-то, конечно, все в порядке. Столько вещей прислали, к чему им теперь сплетни собирать? Слава богу, не получилось, как у Алтын, обошла беда стороной, А на душе тяжело. Почему? Вроде этот Перман — жених неплохой: единственный сын у матери, механик, хорошо зарабатывает. Нартач говорит — красивый: но это так уж положено говорить. Во всяком случае, на фотографии парень как парень.

А может, позвать его? Поговорить? Не все же такие, как Гарры! Сказать снохе, чтоб пригласила парня….

— Нашла! — выкрикнула Нартач и подняла к Джаннет толстое, потное, сияющее лицо.

— Что нашла? — не поняла Джаннет, занятая своими мыслями.

— Ну этот… Зеленый… Смотри какой! — Нартач поудобней перехватила отрез, он, словно рыба, выскальзывал из рук. — Цвет — что-то необыкновенное! Завтра же скроим, и носи на здоровье! Платье будет!..

— Не нужно мне ничего!

Невестка удивленно глянула на нее.

— Эта еще что за фокусы?

— Не фокусы. Я хочу повидать парня. Скажи, чтоб завтра пришел.

— Вот еще выдумала! Ты что, фотографии не видела?

— Самого хочу поглядеть?

— Ну и девки пошли! А что брат скажет?

— Ничего не скажет, если подзуживать не будешь.

— Ну молодец! Ну умница! Толковали, толковали, калым принесли, не сегодня-завтра свадьбу обещали назначить. Теперь что ж, все сначала?

— Не знаю… Свадьбу пока не назначайте.

— Вот это номер!..

Словно шар, из которого выпустили воздух, Нартач без сил опустилась на пол. Отчаяние было в ее взгляде. Отчаяние, которое испытывает истомленный жаждой человек: который уже протянул руку к ведру с водой, а веревка — трык! — и ведро летит в колодец. В глазах девушки, злых, настороженных, не было и намека на согласие. Нартач помолчала, пытаясь освоиться в новом, неожиданно создавшемся положении. Потом спокойным, можно сказать, безразличным голосом — дорого ей стоило это спокойствие! — спросила:

— Значит, желаешь, чтоб парень к тебе явился?

— Не мне же к нему идти.

— А кто вас знает! Может, и к нему надумаешь. От нынешних всего ждать можно. — Она, кряхтя, поднялась, оправила юбку. — Чует мое сердце — опозоришь ты нас. Моду какую взяли — знакомиться! Я замуж шла, и фотографии-то никто не показывал, просватали, и дело с концом! Слава богу, который год живем душа в душу… Чего удумала!.. Дофокусничаешься, девка! — И Нартач сердито хлопнула дверью.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Не то что дверью хлопать — Нартач реветь готова была от злости. Девчонка, соплячка заставляет ее плясать под свою дудку! Дрянь неблагодарная! Стараешься, стараешься для дурехи, а она еще мудрует над тобой, характер показывает! Плюнуть бы на все, да нельзя: свекрови покойной обещание дала — пристроить в хороший дом.

Нартач так старательно уверяла себя, что только по доброте своей взялась она за это сватовство, что даже всплакнула от умиления.

Но плачь не плачь, злись не злись, а придется угождать девке. Калым получен, теперь только и знай ее обхаживать: не дай бог взбрыкнет! И то уж удумала чего-то, неспроста она парня зовет.

Но мужу Нартач ничего говорить не стала, спокойно сообщила, что Джаннет решила повидать жениха и что лично она ничего зазорного тут не видит, теперь не прежнее время; посидят пять минут да разойдутся, вон соседская девка каждый день жениха в дом водит, и ничего, отец, мать терпят. Джаннет у них, слава богу, девушка степенная — не зря на нее столько сил положено, другие и при матери родной охальницы, — Джаннет свой дом не ославит.

Аймурад выслушал жену молча, даже не взглянул ни разу, только громко откашлялся.

От сватьи Нартач вернулась довольная, веселая, и сразу к золовке.

— Договорилась, придет. А парень, не приведи бог сглазить!.. Красавец! Бровь густая, ростом высокий, не меньше моего брата. А плечищи!.. На каждое плечо по такой, как я, посадишь!

Джаннет усмехнулась.

— Чего смеешься? Думаешь, толстая? Это у меня кость широкая.

Джаннет попыталась представить себе парня, держащего на плечах двух Нартач. Нет, не выдержит, земля под ним расступится.

— Ладно, ладно, бесстыжая, смейся! Чего тебе не смеяться, такого красавца огребла!

— Да я не потому… Я наоборот… Не знаю даже, что ему и сказать…

— Что сказать? Да что хочешь! Только глупостей поменьше мели! Вон средняя дочь Мереда позвала жениха да как ляпнет: «Будешь, — говорит, — каждую неделю в кино водить?» А какое может быть кино, если он чабан, в селе раз в три месяца. От вас, дурех, всего можно ждать. В общем, не спугни парня, хорошие женихи на дороге не валяются. Да и калым такой, что в любом доме двери открыты.

— Вот и пусть идет в любой дом!

— Ну-ну, не болтай зря! Знаешь что, давай, я с вами посижу, беседу направлять буду.

— Нет уж, я сама. Как-нибудь разберемся.

— Ну гляди… — Нартач обиженно отвернулась. — От тебя ведь слова доброго не дождешься!

Жених явился в субботний день в сумерках. Сразу видно, осмотрительный парень: пешочком пришел, а не на тарахтелке этой проклятущей, и не с улицы, а виноградником, как велено. Нартач потихоньку провела парня в дом, поставила перед ним чайник и пошла к Джаннет — сказать. Пока все, как по-писаному, еще бы уйти ему незамеченным, и все будет шито-крыто.

— Здесь уже… — вполголоса сказала она и улыбнулась. — Пришел.

— Как пришел?

— Очень просто — ногами. Струсила? Сама велела звать, теперь расхлебывай.

Джаннет нерешительно поднялась, взглянула на дверь.

— Иди, иди! — Нартач слегка подтолкнула ее в спину. — Чтоб не болтали потом, что за незнакомого отдаем! Ну что, может, посидеть с вами?

— Не надо, — прошептала Джаннет… — Я сама…

— Ну гляди! — Нартач вместе с девушкой вошла в комнату, поставила перед гостем еще один чайник. — Пейте вот… Я сейчас. Маленького уложу и приду. Потолкуйте пока.

Джаннет стояла возле двери, тщетно пытаясь унять дрожь. Зря она прогнала сноху. Не по себе было ей: одна с незнакомым парнем. Идя на свидание с Гарры, она тоже волновалась, но не так, тогда все было совсем иначе; она шла к парню, который ей нравился, шла на любовное свидание. А сейчас? Сейчас все какое-то ненастоящее, вроде игры или представления. Нартач в дверях так на нее глянула — сквозь землю провалиться впору. Словно они с Перманом на сцене или в клетке, выставленной на всеобщее обозрение. Люди разглядывают их, посмеиваются, а потом соседям рассказывать будут, как наутро, когда в клубе комедию показывают.

Сказала снохе, что сама знает, как разговор вести, а ведь не знает. О чем с ним говорить? Нет у нее для него никаких слов, пустота в душе, хотя парень красивый — Нартач правду сказала. Глаза хорошие: большие, ясные. Брови густые, срослись на переносице. Вроде бы лоб из-за этого уже кажется, а все равно высокий, чистый, все лицо от него светлым кажется. Волосы назад зачесаны, блестят… Неужели он механик — целый день в моторах копается? Даже и не поверишь, скорей на учителя похож.

Может, тоже на Черное море ездит? Ест за столом, не понимает, как можно брать плов руками? Спросить бы его… Неловко, пусть сам заведет разговор. Девушке положено помалкивать, на вопросы отвечать, если спросит… Так уж принято в этой игре.

В детстве они с подружками играли в «свадьбу». И «сватов засылали», и «невесту привозили». Но их игра была искренняя, веселая. Настоящая игра — в ней не было расчета. А эта игра некрасивая, грязная. И никуда не денешься — она должна принимать в ней участие.

Сначала Джаннет хотелось убежать и заплакать. Потом ее вдруг взяла злость. «Молчит. Терпение испытывает! Думает, первая заговорю. Не думай! Не дождешься!».

Облокотившись на подушку, парень взял пиалу с чаем, стал, не спеша, потягивать. Казалось, ему совершенно все равно: здесь она или нет: «Смотри, сколько влезет! — всем своим видом говорил он. — Мне ни жарко ни холодно!» Нахальный какой, а! Нисколечко не сомневается, что осчастливил! Да, несладко ей будет. Хоть бы из вежливости спросил, согласна ли. Послал калым — и дело с концом! Сам он и не подумал бы явиться: для такого унижение — до свадьбы знакомиться с девушкой. Они все на одно лицо, кто калым платит, нахальные, самоуверенные, словно тавро поставлено. О чем с таким толковать? Повторит то же, что Гарры…

Парень, не меняя положения, исподлобья взглянул на Джаннет. Потом приподнялся, не спеша налил чаю во вторую пиалу и протянул ей.

— Садись, выпей!

Девушка молча смотрела себе под ноги, не зная, как поступить. Он держал пиалу в руках, ожидая, чтоб она взяла. Взять — значит, все в порядке, значит, она довольна, все ее вполне устраивает. А не взять нельзя, он ведь ждет. Джаннет мельком глянула на парня — он смотрел совсем не нахально, чуть заметная улыбка скользнула по его лицу. «Нужно взять…» Джаннет протянула руку и, не удержав пиалу, уронила на ковер.

— Надо же! — пробормотала девушка.

— Не беда! — парень усмехнулся. — Жаль, не разбилась, а то бы к счастью. Сейчас полотенчиком, и все будет в порядке! — Он взял полотенце, оставленное Нартач, прижал к ковру. Джаннет показалось, парень рад, что можно хоть чем-то занять руки. — А ты-то чего краснеешь — меня ведь разглядывают? — Он усмехнулся. — Ты велела прийти?

— Я…

— Разглядела?

— Да…

— Ну и как, понравился?

— Не очень. Чересчур нахальный.

У парня дернулись губы. Отвернулся, на щеках шевельнулись желваки.

— Нахальный, не нахальный — это вам ни к чему, главное — чтоб деньги были. Покупателю не в глаза глядят, в карман!

Джаннет сжалась, как от удара. Вскочила, выбежала из комнаты.

— Чего вылетела, как кошка угорелая? — прошипела Нартач, стараясь, чтоб не услышал гость. — Ревет! Ну, чего ты ревешь?! Господи, так я и знала! Так и знала, что выкобениваться будешь. Да перестань ты! Скажи, в чем дело! — Она своей рукой попыталась вытереть золовке слезы, но Джаннет раздраженно оттолкнула ее. Ничего хорошего она не ждала, но такое унижение! Нет! Лучше в девках остаться, как Алтын! В тыщу раз лучше! — Обидел? — не отставала Нартач. — Сказал что не так? Может, обнять хотел? Ты скажи, я его проучу! Ишь, повадились руки распускать?!

— Да не трогал он меня!

— Чего же ревешь?

— От радости!

— Ну и черт с тобой, заливайся! С ней по-хорошему, а она, как собака, кидается! Реви!

Нартач повернулась и пошла в комнату, где сидел гость.

— Постой! — окликнула ее Джаннет. — Подожди!

— Ну? — Нартач мрачно взглянула на золовку.

— Скажи, чтоб забирал обратно калым! Я за него не пойду!

— Ты что, сбесилась? — Нартач не верила своим ушам. — Да если он заберет калым, кто потом на тебя смотреть станет?!

— Пускай! Никто мне не нужен!

— Ну, молодец! Ну, умница! И я-то, старая дура, свидание им устроила! Да если я ему такое скажу, вся наша семья, весь род опозорен будет! На люди глаз не покажешь! Говори, в чем дело? Сейчас же говори, слышишь? Джаннет! Ты что, оглохла? Милая, послушай ты меня хоть раз в жизни, ведь я перед матерью твоей покойной — да будет земля ей пухом — в ответе, обещала выдать честь по чести. Такой жених: и лицо, и рост, и профессия — механик! Я про него целый месяц людей расспрашивала, хоть бы кто дурное словечко молвил!..

— Пускай он хороший! Пускай золотой! Все равно не пойду. Не пойду за него!

У Нартач дух перехватило от злости, но смолчала. Пошла к гостю.

— А где же Джаннет? — удивленно спросила она, делая приятную улыбку. — Вышла куда? Да вы пейте чай, пейте.

— Спасибо! — Перман отодвинул чайник. Лицо у парня было такое, что Нартач обеспокоилась не на шутку. Что ж это у них вышло? Может, он скажет? Перман молчал.

— Непонятны мне ваши поступки, тетушка… — Он искоса глянул на Нартач.

— Чего ж непонятного? Может, я не в курсе?

— Прекрасно вы в курсе. Приняли сватов, калым взяли, а вместо того, чтоб свадьбу назначить, зовете, будто знакомиться…

— Так оно и есть — познакомиться. Чего ж тут обидного? Сам знаешь, не прежнее время — против воли не отдают. Захотела невеста поглядеть на тебя…

— А раньше что ж, не хотела? До того, как калым приняли?

— Ой, сынок, не пойму я тебя. Ты у нее-то почему не спросил?

— Не успел — убежала. Сказала бы, эта прямо в лицо режет!

Нартач хихикнула.

— Что ж ты, милый? Такой лихой парень, а к девушке подхода не нашел!

— Зачем ей мой подход. Когда калым, никакого подхода не надо.

— Одно другому не мешает. У нас, если хочешь знать, все калым платят, и кто по любви — тоже. Вон сосед недавно дочку женил, она с парнем два года встречалась, а все равно калым. Сама сказала, чтоб заплатил. Потому что, если без калыма, сплетни бы разные пошли. Не уберегла, мол, себя.

— Интересно! — Перман покачал головой. — Выходит, девичья честь калымом мерится?

— А ты как думал? Все, милок, делать надо как положено. Чтоб люди не осудили.

— Сто лет назад так было положено!

Нартач обиженно поджала губы, помолчала.

— Ну и делали бы по-новому, раз вы такие новые, — вполголоса сказала она. — К чему людей беспокоить?

Перман промолчал — крыть было нечем.

— Будьте здоровы, тетя! — сказал он, поднимаясь с ковра.

— Ну чего ты? Чего! Ничего я такого не сказала.

— Да нет, все правильно…

— А раз правильно, посиди, чего фыркать-то? Ну уйдешь ты, а дальше что? Может, обидела она тебя? Так ведь девушка, на первый раз и простить можно.

Перман дошел до двери, постоял, обернулся.

— Не получился у нас с ней разговор…

— Ну и что? Сегодня не получился, завтра получится. Ты приходи к вечерку, а ей, бесстыжей, язык-то укорочу. Приходи, слышишь?

Перман в нерешительности потоптался у порога и, не ответив ни «да» ни «нет», ушел.

— Не пойму я тебя, Перман. На кого злишься? Я же предупреждал: девушка не простая, с характером. А ты у матери на поводу пошел. Вот и ломай теперь комедию! Обидно, что разглядывали его! А ты бы хотел, чтоб она, даже не поглядев, за тебя пошла? Сам-то тогда чуть не сожрал ее глазами!

— Чего говорить — глупо вышло… — Перман вздохнул.

— Одни были в комнате? — спросил Гулмурад.

— Одни. Как сейчас с тобой.

— Вот бы и воспользовался случаем, потолковал бы с ней.

— Да меня злость разобрала. Думаю, сама калым назначила, а теперь разглядывает!

— Думаю! Надо было заранее узнать. Уверен, что калым этот ей, как по сердцу ножом. Это все сноха ее, Нартач, она у них в доме заправляет. Ух, жадная баба! А муж у нее под башмаком…

— Что же мне теперь делать, Гулмурад?

— Да, разговор у вас получился душевный… — Гулмурад откинулся на подушку, задумался. — А что, если?.. — Он быстро сел. — Есть идея! Арзи! — крикнул он. Дверь приоткрылась, в комнату заглянула жена Гулмурада. — Принеси билеты на завтрашний концерт! Неси, неси! Придется пожертвовать!

— Какой концерт?! — Перман поглядел на Гулмурада, на дверь, за которой исчезла Арзи, вскочил. — Ты что, рехнулся? Никуда она со мной не пойдет! Видел бы, как из комнаты метнулась!

— Ничего, пойдет. Ты, Перман, девушек плохо знаешь. Нос задирать не надо. Если ты к ней по-хорошему, она с тобой на край света пойдет. Ясно? Ну, а в случае заминки, парламентера отправим — Арзи на такие дела мастак!

Джаннет поднялась с больной головой. Заснула только под утро, и сейчас глаза резало, будто их засыпало песком, и на плечах, как жернова подвешены. В поле надо идти, все ветерком выдует, а дома совсем разболеешься. Да и противно: брат не глядит, невестка отворачивается, ребятишки и те, вроде, косятся. Нажаловалась невестка брату, того и гляди скандал будет.

Она совсем уже собралась на работу, но вошла Нартач и строго-настрого запретила ей идти в поле — девушке, за которую внесен калым, не положено выходить на люди. Джаннет промолчала, спорить не было сил, пошла к себе, легла.

Надо же! Другой раз так хочется остаться дома, поспать, почитать, с племянниками повозиться, а надо в поле идти. А вот сейчас, когда ее не пускают, так тянет туда! Взглянуть на цветущий хлопчатник, послушать жужжание пчел, увидеть, как после ночного полива наливаются соком листочки. А нельзя. Не может она пойти куда хочет, сделать что хочет — калым уплачен. Сиди теперь, как прикованная…

Нартач приоткрыла дверь и, не глядя на Джаннет, обиженным голосом сообщила, что вечером, возможно, зайдет Перман. И плотно затворила дверь.

Значит, явится. Ну что ж, пусть. Вчера у нее как-то не получилось, смелости не хватило, а сегодня она ему объяснит: калым ей не нужен. Пускай его называют как хотят: приличия, порядок, обычай — не хочет она быть проданной! Разве этот, что приходил, жену себе ищет? Его дело — на калым заработать, а уж мать позаботится, купит ему прислужницу: угождать да детей рожать.

Джаннет лежала, повернувшись лицом к стене, когда появилась Шамшат. Нарядная, в новом платье! Каждый день у нее обновки, а уж это какое-то особенное — прямо золотом отливает! Нарочно небось надела — ее подразнить. Так оно, наверное, и есть: знает ведь, что вышивка еще не закончена. А может, Нартач подослала?

Подружка молча стояла в дверях, давая Джаннет вдоволь наглядеться на себя. Что ж, ничего не скажешь — хороша. И платье по фигуре… Похорошела она, как замуж вышла: вся как-то побелела, налилась, щеки порозовели… Второй подбородок появился, кожа на нем белая, нежная и чуть золотится — это от золотой брошки…

Месяц провела с мужем, домой вернулась как положено, теперь целыми днями по соседкам ходит — наряды демонстрирует. Платьев ей нашили штук тридцать, а все никак не успокоится. Многие ей завидуют, Джаннет тоже немножко завидовала, еще вчера завидовала, а сейчас нет. Сейчас поняла, что не так-то все это просто.

— Ну чего молчишь? — Шамшат усмехнулась. — Печенки вам проели мои платья? Добро бы старухи шипели, а то ведь и подружки злятся: городские платья шью! Не желаю ходить в мешке, хоть и в шелковом! Я не кривая, не горбатая, чего мне стесняться? Городские ходят, а нам заказано? Муж разрешил — ему нравится. А хоть бы и не разрешил! Все равно по-моему будет. Вот захотела новую картину посмотреть — в городе индийский фильм идет, парень самоубийством кончает из-за любви, — велела, чтоб завтра днем пришел, в кино пойдем. Не сюда, конечно, у моста ждать будет, а что там занят, не занят, меня не касается! Приказано прибыть, значит, все! — Шамшат засмеялась. — Ему полезно такой фильм посмотреть, пусть знает, как красивые девушки достаются! — Она заглянула в зеркало, поправила волосы. — А правда, чего ты такая кислая? Парень, что ли, не нравится?

— Ничего я не кислая.

— Врешь. Говори, чего злишься! Ну?

— «Ну, ну!» — Джаннет вздохнула. — Я вот смотрю на тебя: вроде счастливая. А у нас что-то непохоже на счастье. Потребовали с него калым — привез. Сыграют свадьбу, приведут в чужой дом… Ничего не понимаю!

— Разберешься! — Шамшат покровительственно похлопала ее по плечу. — Злишься-то на кого?

— Не знаю. Вроде бы не на кого. Не принуждали, сама согласилась. Видела бы ты, как он на меня вчера глядел! Будто я и не человек, а так… И правда: какой я человек, если меня за деньги продали?

Шамшат внимательно поглядела на Джаннет.

— «Купили, продали!» Кто это нас может продать? Хотела бы я посмотреть, как меня продавать будут!

— Значит, ты по любви вышла? Сама?

— Конечно! Если б он мне не нравился, я б на него и смотреть не стала!

— А зачем же калым?

Шамшат поглядела на нее, как на дурочку.

— Потому что я не дешевле других! Я сразу объявила, что это ему встанет в копеечку!

— А он? Не возражал?

— Как он будет возражать? У меня живо от ворот поворот! Сколько сказала, столько и принесли. Еще скажу, еще принесут. Вот у меня «Инея» зеленого нет, велю, чтоб достали. И чтоб на каждое платье по золотой броши. Не захочет — не вернусь. Тогда попляшут! Пусть знают: здесь дешевого товара нет! Поняла?

— Ты же сама говоришь: «товар». Раз тебя купили за деньги, значит, ты вещь. Собственность. Рабыня.

Шамшат пожала плечами и вздохнула.

— Не обижайся, Джаннет, но ты все-таки с придурью. Сколько раз мы с тобой спорили, а все в толк не возьмешь. Это же не прежний калым. Раньше дадут за девушку десяток овец, — конечно, рабыня! Вот бабушка говорит: за быка ее продали. А когда за тебя двадцать тыщ выложили, ты уже не рабыня — царица! — Шамшат довольно рассмеялась. — Чем дороже за меня заплатят, тем больше у меня власти. Сулейман по струночке ходит: а ну, как закапризничаю да не вернусь к нему? Я не рабыня, я самое ценное, что есть у них в доме! А на дешевую девушку спроса нет! Вот так!

Шамшат повела красивыми бровями. Она нисколько не сомневалась, что убедила Джаннет. Но та молчала. Джаннет вдруг пришло в голову, что ошибся Гарры, когда к ней посватался. Шамшат — вот кто ему нужен! Только такая и способна оценить городскую жизнь. Наряжаться моднее всех…

Сулейман обещал ей, что переедут в город. Пришлось — без этого Шамшат и слушать ничего не желала, уже разговоры пошли, а парень он тихий, совестливый…

— Тебе бы за Гарры выйти… — сказала Джаннет.

— За Гарры? — Шамшат сразу вдруг оживилась, глаза блеснули. — А чем он лучше моего?

— Ну как же — каждый год на Черное море ездит!

— Подумаешь, Черное море! Захочу, и я буду ездить! — Она презрительно скривила губы. — Разговоров больно много: Гарры, Гарры! А ничего в нем особенного нет. Думаешь, он за мной не бегал? Еще как! Пыль готов был лизать с башмаков. Только я ему сразу отвод дала. У него же, у подлеца, жена с сыном в городе! Ясно? — Она внимательно поглядела на Джаннет и, видя, что та съежилась, как от удара, добавила: — Вообще-то он неплохой парень, зря ты за него не пошла. Между прочим, это ведь я его к тебе направила. Уж расхваливала!..

— Зачем? Ты же все знала?!

— Ну и что? Тебя испытать хотела: догадаешься или нет?

— А если б не догадалась?

— Тоже невелика беда: небо на землю бы не свалилось! Подумаешь, женат был! Мужикам от этого убытку нет. Я бы и сама за него пошла, если б не Сулейман. Знаешь, какую Гарры красотку взял? И ничего, не побрезговала! А ты привередничаешь больно много, вот теперь и кусай локти! Ни Черного моря тебе не видать, ни нарядов! Этот твой устроит веселую жизнь! Не гляди, что калым богатый — половину в долг взяли! Погнешь еще спину отрабатывать!

— Замолчи ты!

— Могу и помолчать, мне что?

Покачивая бедрами, Шамшат направилась к двери. Парчовое платье на ней отливало золотом. Змея! Самая настоящая змея! Ужалила и наслаждается!

В дверях Шамшат обернулась.

— Ты не злись. Выйдешь замуж, поймешь, о чем толкую. Ты давай воротник мне скорей доделывай!

Джаннет взглянула на незаконченную вышивку. Причудливые легкие узоры, которыми она еще вчера так любовалась, стали ей вдруг омерзительны, как пятнышки на змеиной шкуре. Она схватила воротник и швырнула его Шамшат.

— Убирайся отсюда!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

На этот раз Перман появился засветло. И сразу же в коридоре наткнулся на Джаннет. Это не входило в его планы, нужно было сначала потолковать с Нартач, заручиться ее согласием. Согласится, конечно, куда ей деваться, калым получен. Гулмурад так и сказал; «Жми на нее крепче, баба теперь у тебя в руках!»

Вот с Джаннет дело посложней. И Гулмурад говорил: «Хорошая девушка, но с характером». Вдруг откажется? Ведь поговорить надо. Как следует поговорить, без свидетелей.

— Здравствуй, Джаннет… А где твоя сноха?

— Не знаю…

Девушка не подняла глаз, но голос был ничего, несердитый. Перман внимательно посмотрел на нее, но она так низко опустила голову, что видна была лишь пунцовая, пылающая щека.

— Джаннет! Ты не обижайся, как-то у нас вчера разговор не получился… — Девушка молчала, дрожащими пальцами перебирая кончик косы. — Надо потолковать спокойно. Я вот билеты принес… Поедем на концерт… В город…

Джаннет вскинула голову, удивленно — Перману показалось — насмешливо, глянула на него. Он быстро сунул билеты обратно в карман. Черт подери, не хватает еще краснеть! Как вчера у него здорово получилось: сидит себе чаек попивает — хозяин! Вчера-то и не подозревал, что замок с секретом.

— Чего ты смеешься?

Джаннет не успела ответить, послышался голос Нартач. Девушка скользнула к себе в комнату, закрыла дверь.

Широко улыбаясь, сияя маленькими хитрыми глазками, толстуха радушно пригласила его в комнату. Видно, решила ласковым приемом загладить вчерашнюю неловкость. Ну что ж, ему это только на руку.

— Я пришел за Джаннет, — Перман сразу взял решительный тон. — Если не возражаете, возьму ее с собой в город?

У Нартач от удивления отвисла челюсть. Час от часу не легче! Вчера эта дура выламывалась, теперь парень фокусничать начал! Она неопределенно помотала головой и вздохнула, набрав побольше воздуха.

— Ты, как ребенок, ей-богу! Простых вещей не понимаешь. — Нартач старалась говорить спокойно, терпеливо. — Неужто не знаешь: пока по всем правилам не явитесь за невестой на машине, не могу я отпустить ее с тобой! Не вчера родился, понимать должен!

— Да я и не собираюсь совсем увозить ее! Я ее на концерт хочу свозить. Вот! — Перман вытащил из кармана билеты.

— Это что еще за такой за концерт?

— Обыкновенный. Смотр художественной самодеятельности.

Нартач поглядела на голубенькие бумажки, зажатые в сильной руке. Хотела засмеяться, но смеха не получилось. Какой-то глухой звук вырвался у нее из груди, будто по спине ударили.

— А не подумал, что люди скажут? За девку калым уплачен, а она по городу шляется?!

— Так она же со мной шляться будет!

— Знаешь что, парень. Я не против, встречайтесь. Ты жених, она за тебя просватана, да и время не прежнее… Приходи, сиди, телевизор смотрите. Концерт твой и по телевизору смотреть можно…

— Значит, не хотите отпустить ее со мной?

— Да что ж это ты так наседаешь! Пожалей ты меня! Ведь я за девушку перед матерью покойной в ответе! Потерпи, пускай бумажки эти у тебя полежат. Заберешь девушку честь по чести, вези потом куда хочешь! Хоть в Москву поезжайте!

— Вот что, тетушка. Раз не хотите сделать по-моему, все у нас кончено. Ясно?

Перман пошел к двери.

— Погоди, парень! Чего горячишься? Ей-то сказал?

— Сказал.

— Ну и что? Небось хоть сейчас?

— Она ничего не сказала. Спросите, я подожду.

— Настырный какой на мою голову! Тогда здесь жди, в коридоре. На улице-то хоть не торчи, совсем у вас, у нынешних, стыда нет!

Толстуха метнулась в комнату, как кошка, опалившая хвост. Ничего, перебесится! Зато настоял на своем.

Немного погодя Нартач появилась, тяжело переводя дух, словно там, за дверью, не разговор шел, а сражение.

— Выйдет, как стемнеет, — пробормотала толстуха, не глядя на Пермана. — Жди возле сада. На чем повезешь-то?

— Транспорт найдется.

— Это что ж, на мотоциклетке думаешь? — Голос у Нартач снова стал громкий. — Посадишь, словно черта, за спину, и давай?!

— Не волнуйтесь, на машине поедем.

— Ну гляди! Ославишь сироту, бог накажет! И чтоб там в городе рядом не ходить, чтобы ты впереди, она сзади! Пусть городские бесстыдницы с мужчинами нога в ногу ходят, совестливой это ни к чему. И сидите где-нибудь в сторонке, нечего людям глаза мозолить! Не привезешь вовремя, такой скандал закачу!

Перман не стал слушать ее угрозы, прошел на веранду и прикрыл за собою дверь.

Нартач метала громы и молнии. Эта бесстыдница, эта нахалка, ни минуточки не раздумывая, сразу же согласилась ехать с парнем! Будто только и ждала! Так вот чего Арзи с утра прибегала! Что за девки пошли — ни стыда ни совести! В колхоз приедут артисты, все тут как тут, мужикам и местечка нет! Другой раз даже стоят! Да, да, девки сидят, а мужчины стоят!

Черт ее угораздил калым принять — теперь пляши под их дудку! А с другой стороны, как откажешься — не каждый день такое предлагают. Ладно, авось обойдется, только бы калым не возвращать. Это уже хуже нет, это смерть! После такого ни один в дверь не постучится. За вдовца и то не спихнешь! О господи, скорее бы уж свалить эту ношу!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Хоть Нартач и грозилась, что девушка не выйдет до полной темноты, Джаннет выскользнула за калитку, едва начало смеркаться, и сразу направилась к одиноко стоявшему «Запорожцу». Перман издали наблюдал за девушкой, не замечая, что любуется ею, ее статью, осанкой, ее плавной, легкой походкой.

И не хотелось думать ни о калыме, ни обо всех этих трудных, никому не нужных объяснениях; идет девушка, красивая девушка, идет к нему. Для него надела она это яркое, праздничное платье! Молодец Гулмурад! Самому ему никогда бы не пришло в голову пригласить ее в город. Гулмурад — настоящий друг, свои билеты отдал, неделю назад специально в город ездил.

Перман обернулся, взглянул на приятеля, тот подмигнул ему.

— Ну, что я говорил? Все будет в ажуре. Какая девушка, а? Даже завидно!

Он покачал головой, поцокал и широко распахнул заднюю дверцу.

— Здравствуй, Джаннет! — сказал он девушке и поглядел на нее в зеркальце.

По его тону, по веселой, озорной ухмылке Джаннет поняла, что в затее с концертом Гулмурад играет не последнюю роль. Обычно ей было легко с этим веселым, общительным парнем, она, не робея, отвечала на его шутки и прибаутки, но сейчас, почему-то, промолчала, опустила глаза.

В селе многие считали Гулмурада легкомысленным. Деревенские красавицы побаивались его. И не без основания — вручить любовное послание для него было проще, чем снять седло с ишака. Правда, после того, как, женившись на Арзи, Гулмурад угомонился, ни одна из его «жертв» не порвала врученного ей объяснения. Девушки стали собираться и читать друг другу письма Гулмурада. Среди всей его обильной любовной корреспонденции не встречалось двух одинаковых писем, учитывая характер девушки, ее привычки, склонности, он для каждой находил свои слова. «Писателем бы ему быть!..» — вздыхали подружки.

Джаннет он ни разу не передавал письма. Подруги дивились, а она даже обижалась. Теперь-то ясно, почему он ей не писал. Завтра узнают об их поездке, смеяться будут.

Пускай смеются! Пусть болтают что хотят. Зато она едет в город с незнакомым парнем, и ей нисколечко не стыдно. Потому что с ними Гулмурад!

Даже мысль о том, что Гулмурад, возможно, знает про Гарры, не портила ей настроение. Знает так знает! Не было же ничего между ними.

А Перман сегодня какой! Застенчивый, молчаливый, совсем другой человек. Интересно, какой же настоящий Перман: тот или этот? Но нравился Джаннет только этот, сегодняшний, что сидел впереди нее, рядом с Гулмурадом.

Пассажиры помалкивали, и, пытаясь развеселить их, Гулмурад принялся рассказывать про Тощего Мамеда — с Мамедом всегда случались всякие забавные истории.

Рассказал и весело захохотал, но пассажиры лишь сдержанно улыбнулись. Не по себе голубчикам! Ну как желаете, можно и помолчать. Гулмурад склонился к рулю, негромко запел…

Машина остановилась у ворот парка. Джаннет вылезла и чуть не нырнула обратно: сколько народу кругом, а она с парнем! На минуту девушке показалось, что вся эта толпа собралась, чтоб поглядеть на нее, — в городе не часто увидишь девушку, проданную за калым. Она шла сгорбившись, не поднимая головы, не видя ничего, кроме асфальта и ног шагающего впереди Пермана.

И вдруг ноги эти исчезли. Джаннет в ужасе метнулась в сторону, но тут же ощутила легкое прикосновение к своей руке.

— Куда ты? Нам сюда, направо.

Девушка несмело огляделась. Они стояли у высокого забора, которым огорожен был летний театр. Из-за забора слышались отрывистые звуки бубна. На площадке, перед театром неторопливо прогуливались люди. И никто на нее не смотрел.

— Что с тобой, Джаннет? Потная вся, даже под глазами капли?

— Так… А где Гулмурад?

— Он уже там, ждет нас. Пойдем!

— Постой… — Девушка присела на пустую скамейку, перевела дух. — Не надо мне было приезжать…

— Почему? Послушаем песни…

— Песни! Где ты раньше был с этими песнями? Мне теперь положено дома сидеть!

— Да так получилось… Гулмурад билеты дал… «Идите!» — говорит.

— Гулмурад.? А если б его не было?

— Если б Гулмурада не было, мы с тобой, может, вообще не встретились бы. Он мне тебя показал на свадьбе. Помнишь, ты с подругами под урюковым деревом сидела: платье зеленое, панбархатное, а брошь красная. Я как увидел тебя… Джаннет! Ты что? Плачешь? Ну что ты, Джаннет?.. — Он присел рядом с ней на скамейку, виновато опустил голову.

Девушка прерывисто вздохнула.

— Сейчас-то у тебя складно выходит. А раньше что думал? Небось одно твердил: «На дешевую девушку спроса нет». Говорил? Ну чего молчишь?

— Не знаю, как тебе объяснить, Джаннет. Я ведь ни оправдываться перед тобой, ни уговаривать не хотел. Просто поговорить, чтоб никто не мешал…

Джаннет молчала, отсутствующим взглядом следя за расположившейся неподалеку компанией.

— Сон я вчера видела, — негромко сказала она. Сон ее Пермана не интересовал, не верил он ни в какие сны, но все равно обрадовался: рассказать хочет, значит, доверяет немножко. — Будто на руке у меня кольцо… Красивый-красивый камень! Сияет — прямо глазам больно! И так оно мне нравится, так я рада, что у меня такое кольцо — ног под собой не чую! — Голос Джаннет звучал грустно… — Выхожу на улицу, смотрю: кольцо на руке, а камешка нет — пустое место! Я как закричу!.. — Она еле удержалась, чтобы не всхлипнуть. — Вдруг вижу: катится мой камешек по такыру. Я — за ним. Бегу, бегу, а догнать не могу… С тем и проснулась. — Слезы блеснули у нее на глазах, отражая свет фонаря. — Этот камешек — мое счастье. Никогда, видно, мне его не догнать… Не добыть…

Крупная слеза сорвалась с ресницы и упала на землю.

— Добудешь, Джаннет! Добудешь ты свое счастье, — воскликнул Перман и вдруг умолк, чувствуя, что не вправе говорить это. Девушка тоже молчала. Из-за дощатого забора доносились переборы саза.

— Перман… — тихонько сказала Джаннет.

— Что?

— Правда, что вы деньги на калым занимали?

— А почему ты спрашиваешь?

— Нет, ты скажи: занимали?

— Занимали.

— Много?

— Много! — не понимая, к чему она ведет, Перман сразу весь ощетинился. — Побольше бы твои родичи калым назначили!

— Не надо было соглашаться. — Джаннет обиженно поджала губы. — В других местах поспрошали бы. Невест хватает…

— Не нужны мне другие! Я как тебя увидел… Я Гулмураду сразу сказал.

— И что ж он? Купить присоветовал?

— Ну зачем ты так говоришь, Джаннет?

— Потому что я не товар, понимаешь? Нельзя меня покупать! Гулмурад не объяснил тебе этого? — Она говорила негромко, но такая обида, такая боль была в ее словах.

— Чего ж объяснять? Сам не маленький…

Он ждал, что сейчас она спросит, зачем же тогда калым, но Джаннет не спросила. Вздохнула и помолчала. Неужели она его не поймет? Неужели все, что он должен ей сказать, так и останется камнем на сердце? Нет, сказать он должен, иначе нельзя, иначе глупость получится.

— Вот, Джаннет, иногда бывает, болен человек. Очень болен. И вдруг запросил арбуза. Зима, мороз, а ему арбуза подавай! И знаешь, что бесполезно, не поможет ему никакой арбуз, да и не найти его зимой, а все равно ищешь… Вот и я, вроде зимой арбуз ищу.

— Но для кого?!

— Для матери!

— Так бы и сказал! — она несмело улыбнулась ему.

— Нет, Джаннет! Ты не думай, что я оправдать себя стараюсь, вину свалить на другого. Это легко, это проще всего. Видел ведь: ходит она по домам, деньги эти проклятые собирает! А не дадут, как собака побитая, в глаза мне смотрит, стыдится… Ладно, думаю, пусть, женюсь как матери нравится! А нельзя. Нельзя так, Джаннет! Родителям доверять, уважать их нужно. Но судьбу свою решать надо самим! Только теперь я это понял…

Какой-то человек, слегка пошатываясь, подошел к ним.

— Приятель! Закурить не найдется?

— Не курю.

— Не курите… Здоровье бережете!.. — Пьяный поморщился, махнул рукой, побрел дальше.

— Ладно! — Перман хлопнул себя ладонью по колену. — Все мы задним умом крепки. Сначала сделаем, потом думать начинаем. Не доходит до нас, что преступление это — калым платить!

Девушка вскинула на него глаза, взглянула пристально и опустила голову.

«Не верит она мне!» — Перман вздохнул и поднялся со скамейки.

— Пойдем, Джаннет! Пойдем, а то концерт кончится.

Когда Джаннет вернулась домой, все уже давно спали. Только Нартач в бессильной ярости слонялась по комнатам.

Джаннет тихонько проскользнула к себе — не хотелось ей говорить сейчас с Нартач, но та вошла и плотно прикрыла дверь.

— Ты что ж, опозорить нас решила, бесстыдница? Гулмурад с вами ездил?

— Да.

— И у тебя хватило совести залезть в машину к распутнику?

Джаннет молча пожала плечами.

— Молчишь? Язык отсох? Связаться с Гулмурадом!.. Да, если б я знала, что Перман — приятель этого срамника, я б ни его, ни сватов на порог не пустила! То-то, я гляжу, обнаглел парень. Оказывается, дружок подбивает. Что он тебе болтал? Говори!

— Ничего.

— Врешь, паскудница! Уговаривал от калыма отказаться? Как это, мол, ты согласилась, чтоб продали?.. Отвечай! Небось Арзи расхваливал, с нее, мол, пример надо брать?

Джаннет удивленно взглянула на невестку — откуда ей все известно? Вот колдунья!

— Перман сказал правильно.

— Что правильно? Что?! — выкрикнула Нартач и, испугавшись, что разбудит весь дом, снова перешла на шепот: — Говори, объясняй, ты ведь у нас не застенчивая. Вчера с парнем познакомилась, а уже — Перман! Порядочная позволит себе такое? Я с твоим братом пятнадцать лет голову на одну подушку кладу, а хоть раз назвала я его по имени? Ладно, докладывай, какая у вас беседа шла!

Не в силах устоять на месте, Нартач кругами ходила вокруг девушки. Ясно было, что, если не ответить ей, она начнет скандалить, не посмотрит, что ночь на дворе.

— Перман сказал, что пожалел мать. Уважить ее хотел, а теперь раскаивается.

— В чем раскаивается, чтоб ему до утра не дожить!

— Ну… что калым заплатил.

— А… Так я и знала! Значит, бесплатную захотелось? Как у дружка? Плакался небось, что кругом в долгах!

— Да. Сказал, что в долги залезли.

— Невесте такое сказать! Мужчина называется!

— Хватит! Не хочу тебя больше слушать!

— Не хочешь? Не желаешь? Ладно, замолчу. Но дело это так не оставлю. Завтра…

— Вот-вот! Перман завтра придет.

— Опять? Ишь повадился, как к себе домой. Ну нет! Больше его ноги в нашем доме не будет — мне с ним толковать не о чем! Я знаю, с кем разговор вести. А если что не так, навалю ему на спину его мешки, и пошел! Пускай в городе невесту ищет. Там они бесплатные!

Нартач до утра не сомкнула глаз, прикидывая и так и этак.

Медлить нельзя, это ясно. Будешь ждать, пока яблоко поспеет да в рот упадет, пожалеешь. Придется уж, видно, покрутиться. Время такое — ничего не поделаешь. Какие у них перед глазами примеры? Вон Арзи без копеечки парень взял! И не сказать, чтоб так уж на них дивились. Родители и то не отвернулись от дочки, будто так и надо. Еще и кичатся: вот, мол, какие мы передовые — дочь без калыма отдали! Нашли чем гордиться! По прежним понятиям, ее и на порог пускать не положено! Все теперь шиворот-навыворот. Бесстыдство в пример ставят, а когда все честь по чести, как спокон века ведется, — преступление!.. Это дураки думают, что продать девушку — плевое дело. А может, у других и впрямь так, может, ей одной невезение?

В прошлом году собрала деньги, все, что было, до единого рублика, отправила своего за товаром. Ездят же люди. Привезут красивые ткани, продадут подороже, выгоду получают. А ее растяпа? Отдал деньги какому-то проходимцу — отрезы ему обещал достать! — а тот взял, да и был таков!

Как бы и тут не обмишуриться! Мужу, конечно, говорить незачем — пользы от него, как от козла молока, один крик будет. А кричать сейчас не приходится. Самой все надо обделать тихонечко, деликатненько, чтоб комар носа не подточил. Чуть оплошай, не поправишь.

А этот-то какой умник оказался! Еще разок пусти его в дом, запросто сговорятся. Запугал небось: десять лет, мол, будем долги выплачивать. Берет девушку из порядочного дома, а норовит на дармовщину! Это Гулмурад подзуживает! Он, вредина! А может, и мать с ним заодно? Ладно, сегодня все узнаем!

Марал сразу почуяла, что не к добру эта ранняя гостья. Неужто Перман им не показался? Сам-то он ничего такого не сказал, да и не удалось им поговорить, пришел ночью. Утром поднялся чуть свет, на канале, мол, трактор стал, срочно починить надо. С тем и ушел. Спросить постеснялась, спешил он очень, но приметила, что вроде расстроен, мучает парня какая-го забота.

Нартач не стала терять даром времени, сразу приступила к делу. Для начала пожаловалась на невезение, на трудную свою долю. Рассказала, как муж в прошлом году потерял весь годовой заработок. Сообщила, какую тяжкую ношу взяла на себя, пообещав покойной свекровке заменить сироте мать. А каково девушку вырастить, да еще в наше время? Ведь мы, бабы, какие? Что девка, что женщина, нет над нами дубинки, сразу вольничать начинаем. Это ж подумать надо: за девушку калым уплачен, сама согласилась, и вдруг подавай ей жениха — знакомиться желает! А парни какие? Взять хоть односельчанина нашего Гулмурада. Без калыма жену привел! Как это называется? Распутство! Самое настоящее распутство и дурной пример. Люди говорят, дружит Перман с этим охальником, приятели не разлей-вода. Очень это печально, потому что добра от такой дружбы ждать не приходится. Если б не Гулмурад, разве сказал бы он невесте такие бессовестные слова? Женишься, всегда заботы, всегда расходы, так уж положено. А сбивать девушку с толку, с верного пути уводить — некрасиво это и непорядочно…

— Да в чем дело-то? — не выдержала Марал. — Что он натворил?

Нартач горестно махнула рукой и вытерла концом платка глаза — пусть понимает, что о таком без слез и сказать невозможно.

— Позавчера вечером… является… — Нартач всхлипнула. — «Давай, говорит, мне девушку, в город ее повезу». Что я могу поделать? У них, у молодых, теперь вся власть, попробуй поспорить! «Не отпустите, — говорит, — от сватовства откажусь». Да, так прямо и сказал! — Марал в испуге схватилась за ворот платья, а Нартач, сокрушенно покачав головой, продолжала: — Как стемнело, вышла она к нему, а привез чуть не на рассвете! Он тебе ничего не рассказывал?

— Нет…

— Конечно… Как рассказать — не совсем ведь еще совесть потерял. Я точно тебе говорю: Гулмурад его подбил, сам бы он не решился, парень совестливый.

— Подбил, подбил! — согласно закивала Марал. — Самому ему плохое в голову не придет! Да что он сделал-то?

— Такое отмочил! «Я, — говорит, — ни в жизнь бы не согласился калым платить, это мать виновата».

— Нет! Таких слов мой сын не мог произнести!

— Еще как произнес! Ты бы видела, что с девкой творится! Ревмя, ревет. «Пусть, — говорит, — забирает свой проклятый калым и убирается! Не нужен, — говорит, — мне такой жених!» Сама подумай, Марал, если б ты услышала от жениха, что всю жизнь долги будешь выплачивать!

Марал в отчаянии замахала руками.

— Нет, нет! Не мог он! Не мог так сказать, не мог!

— Ну, стало быть, я правильно думала. Уверена была, что ты ни при чем. Девка-то ведь чего бушует? «Небось, — говорит, — и мать его так считает». А я права оказалась, ты нисколечко даже не в курсе.

— Какое там, понятие не имела! Сижу, глупая, жду, когда свадьбу назначите, а оно вон что творится!

— Поделом нам с тобой! — Нартач сокрушенно вздохнула. — Мозгов не хватило. Самим надо было все решить, не допускать, чтоб они столковались. Да теперь уж что: поправлять надо, что испортили. Я сейчас ее пойду уговаривать, исплакалась девка, надо поскорей свадьбу назначить. А насчет калыма вы на нас зла не держите. Калым, конечно, тяжелый, говорить не буду, а что делать? Не мы эту цену придумали. Люди живут хорошо, в достатке, вот калым и растет. И опять же непропащие деньги — за порядочную девушку плачены. Хоть и родня она мне, вроде бы не пристало хвалить, а прямо скажу: цветок…

— Что вы, что вы! Мы очень даже довольны. А насчет другого не сомневайтесь — не заикнется больше! Придет с работы, сразу с ним потолкую.

Нартач вздохнула.

— Ты-то хоть родила его, сам бог велел терпеть, а мне за что муки?

— Ну уж, милая, ты для нас постарайся.

— Старайся не старайся, благодарности не жди.

— Почему ж? Я хоть сейчас готова отблагодарить.

— А чем? — Нартач, улыбнувшись, искоса взглянула на хозяйку.

— Платок подарю! Шерстяной с каймою. Хочешь? Бери, подружка, бери! Единственного сына женю, неужто пожалею чего?! Бери и давай назначать день свадьбы!

ГЛАВА ПЯТАЯ

Перман до ночи провозился с мотором, заночевать пришлось прямо в поле, а утром, хоть и вернулся в село, домой попасть не удалось: стали сразу два трактора. Со вторым мотором даже смысла не было возиться — только менять.

Вот из-за этого-то мотора и вышел у него скандал с завскладом.

Неделю назад он собственными глазами видел на складе новенький, весь в масле, мотор. Приметил его и сразу подумал о тракторе Бяшима — мотор у него чуть живой, по слякоти ни за что не потянет. Как в воду смотрел: стал у Бяшима трактор — и намертво. И вот теперь мотора на складе не оказалось.

— Где же он? — спросил Перман, заглядывая к Агаджану в конторку.

— Нету, — Агаджан почесал круглую щеку.

— Так был же. Неделю назад был! Вот там лежал, я сам видел!

— Лежал, а теперь нету. Нету, и все.

Кровь ударила Перману в голову.

— Мы с тобой неделю назад толковали об этом моторе. Решили ставить на трактор Бяшима.

— Так то неделю назад. Неделю назад у меня жена на сносях ходила, а я уверен был, что родит она мне наконец сына. А вчера разрешилась, опять дочь! Если б все наши расчеты оправдывались!.. — И Агаджан хихикнул, давая понять, что деловой разговор окончен.

— Но я обещал! Слово Бяшиму дал, он еле дотащился сюда. И бригадира заверил, что трактор будет в порядке. Брехуном меня перед людьми выставляешь! Трактор им сейчас позарез! — Перман провел ладонью по горлу. — За два дня двадцать гектаров, представляешь?

— Представляю не представляю, какая разница? — Агаджан поднял на него ленивые глаза. — Мотора-то нет.

— А где он?

— Овезу поставили.

— Овезу? Зачем? Кто приказал сменить ему мотор?

— Председатель… Приказать не приказывал, но и не запрещал.

Агаджан с ухмылкой взглянул на Пермана: «Ну, еще будем толковать или все ясно?»

— Выходит, обманули председателя? — вполголоса спросил Перман, из последних сил стараясь не сорваться.

— Это уж ты у него спроси! — Агаджан расхохотался. Его забавляло то, что Перман злится, а сделать ничего не может.

— Что ж, — не тая угрозы, сказал Перман, — придется спросить.

— Иди! — крикнул Агаджан, сразу перестав улыбаться. — Иди! Наушничай!

Перман повернулся, молча сбежал по ступенькам.

— Постой! Перман!

Перман обернулся, тракторист Союн догонял его. Он приближался быстро, но как-то нерешительно, словно босиком по колючке.

— Подожди, — он взял Пермана за руку.

— Чего тебе? — раздраженно бросил Перман. Противно было: сорокалетний мужик, а суетится, шепчет, по сторонам озирается!

— Понимаешь, сунул ему Овез. Точно тебе говорю — сунул! Так бы он ни за что мотор не отдал!

— Врешь небось! Откуда тебе известно, что Агаджан берет?

Союн досадливо поежился, снова поглядел по сторонам и зашептал:

— Ты что, вчера родился? Агаджана не знаешь? Хоть какую деталь даст он без взятки? Он с Овеза полсотни содрал! — Союн показал Перману растопыренную пятерню.

— А ты видел?

— Не видел, а знаю. Я ж у него сам этот мотор просил. «Давай, — говорит, — полста!» А я ему — тридцатку. Он вроде бы колебаться начал. «Ну, — думаю, — дойдет пока, а я после обеда явлюсь». Прихожу после обеда — все: был мотор, да весь вышел! Ясно?

— А председателю ты это можешь повторить?

Союн отшатнулся, словно его наотмашь ударили.

— Слушай, ты это брось! Давай сам… Зачем меня вмешивать? Я просто… чтоб ты знал. А связываться с Агаджаном…

— Ясно, — Перман кинул на Союна брезгливый взгляд. Тот сгорбился, опустил голову. — И чего языком треплешь? Ведь случись что, ты ему первый защитник!

— Ну и что?.. Другой на его месте лучше будет, да? Может, еще похлеще окажется.

— Окажется, если такого, как ты, поставят! Ты ему взятку суешь, а сам прикидываешь как бы завтра втрое себе вернуть! Ты ж уверен, что без этого жить нельзя, что привыкнуть пора к этому. Судить вас надо! Тебя — понял? Тебя! А уж потом Агаджана!

Союн обалдело глянул на Пермана, пробормотал что-то и заспешил к гаражу.

Вечером Агаджан подошел к Перману, возившемуся возле трактора.

— Такая, значит, твоя благодарность? — Агаджан весь день копил злость, и сейчас лицо его мгновенно налилось кровью. Перман распрямил спину, молча взглянул ему в глаза. — Чего вылупился?! Как припекло, Агаджан — первый друг, а теперь копать под Агаджана?

— Не копать под тебя, в могилу тебя закопать мало!

— Вон как заговорил! А когда мать твоя ходила побиралась, словно нищая, — на калым денег нет, — а я ей тысячу отвалил, не хотел меня в землю закапывать? А? Не хотел?

Перман, не говоря ни слова, схватил гаечный ключ. Их едва растащили.

Почти два дня не был дома, а как вошел, не разулся, «Здравствуй!» не сказал, прямо с порога:

— Мама, достань из сундука деньги!

Марал испугалась. Перман сказал это так, словно его смертельно оскорбили, нужно немедленно отплатить за оскорбление, а оружие лежит в сундуке.

— Зачем тебе деньги, сынок?

— Долг надо вернуть!

— Так нет же у нас свободных денег.

— Свободные несвободные, все равно нужно отдать!

— Да кому? Кому отдать-то?

— Агаджану, — сморщившись, будто проглотил горькую таблетку, сквозь зубы процедил Перман.

— Чего это он надумал?

— Я сам сказал, что верну сегодня.

— Потребовал?

— Нет.

— Тогда зачем же? — Марал недовольно взглянула на сына. — Не для того брали, чтоб сразу отдать. Отдашь, а свадьбу справлять на что? Корова продана, овцы проданы!

— Еще что-нибудь продадим! Нужно отдать, понимаешь? — Перман скрипнул зубами.

— Что? Что ты продашь?

— Дом продам! С сумой пойду, а у этого мерзавца в долгу быть не желаю!

— Что ты несешь?! Побойся бога, сынок!

Глаза у Пермана сверкали, подбородок дрожал, и мать поняла, что не спорить с ним, успокоить его сейчас нужно. Улыбнулась и торжественно произнесла:

— Вчера назначили свадьбу.

— Деньги все равно нужно вернуть!

Совсем парень не в себе. Марал встревоженно поглядела на сына, но расспрашивать не решилась. Вздохнула и пошла к сундуку.

Молча откинула крышку, достала узелок с деньгами, протянула Перману.

— Честное слово, мама, я не хотел тебя обидеть. Я знаю, как ты их собирала… Но иначе нельзя!

— Нельзя так нельзя. Отнеси, пусть успокоится.

— Понимаешь, мама, лучше последнее продать! Взятки берет, бесчинствует, а ты ему не перечь — должник! Не хочу от него зависеть!

— Ты взрослый человек, хозяин в доме. Сам решай. И так уж вынудила тебя мать поступить не по своей воле… Только лучше бы в лицо сказать, чем посторонним.

Перман опустил голову. Оправдываться не было смысла. Он даже не спросил, откуда ей известно про его разговор с Джаннет. Пробормотал виновато:

— Вот я и говорю…

— Поздно заговорил, сынок. Разве я тебе в чем перечила? Разве требовала, чтоб непременно с калымом? Сказал, сватай, стала деньги собирать. — Перман все ниже опускал голову. — Чего глаза прячешь? Сам ведь сказал, чтоб калым отвезли. Некрасиво, сынок, добрые люди так не делают. Сноха ее приходила, говорит, ты девушку в город возил. Правда это?

Перман кивнул, все еще не решаясь взглянуть в лицо матери.

— Она что ж, сама заговорила про калым или ты надумал?

— Сама. Я объяснил все, как есть. Пусть знает.

— Да уж узнали. Девушка велела передать, чтоб калым забирали. Знать тебя не желает!

Перман резко вскинул голову.

— Кто это сказал?

— Сноха ее, Нартач.

— Не верь этой женщине, мама! Я говорил с Джаннет, это такая девушка!.. А та!.. Ей лишь бы калым захватить! До другого ей и дела нет. Мы же говорили с Джаннет! Хочешь, я сегодня же все выясню? Я обещал ей прийти.

— Нет, нет! Не показывайся там, сынок, а то опять все испортишь. Назначили свадьбу и слава богу!

— Кто назначил?

— Нартач.

— Видишь, какая? Девушка калым велела вернуть, а она свадьбу назначает. Соврать складней поленилась!

— Нартач обещала, что уговорит ее. День прошел, плохих вестей нет, выходит, уладилось…

— Не знаю, мама. Не верю я этой лгунье. Надо Джаннет повидать!

Марал молча опустила голову.

Перман не знал что сказать. Он чувствовал, что глубоко виноват перед матерью, она старалась угодить ему, сделать как лучше. И перед девушкой виноват, и перед матерью — кругом виноват, а как это вышло, и не поймешь… Ладно, сейчас главное — швырнуть деньги тому мерзавцу!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Джаннет с самого утра ждала Пермана. Она была уверена, что он придет, вот только когда? Нартач спозаранок исчезла куда-то, и Джаннет не сомневалась, что она отправилась к сватье. День и ночь теперь крутиться будет, лишь бы калым не уплыл из рук. Надо будет — соврет, недорого возьмет. Всполошилась, когда она с Перманом в город поехала — честь ей дорога! Плевала она на честь, лишь бы калым не упустить. Боится, будут они с Перманом встречаться, возьмут да и сговорятся по-своему. Плакал тогда ее калым!

А вдруг Нартач их уговорит и Перман сюда больше не придет? Ну что ж. Если он согласен на такую свадьбу, значит, вчерашние его слова — вранье. Но этого не может быть. Он говорил от души. Не всякий решится на себя всю вину взять. Запросто мог на мать свалить или еще чего-нибудь придумать… Честный парень… Все еще может наладиться, только бы Нартач не испортила! Скажет, что девушка сама требовала калым. А вдруг он поверит? Вдруг решит, что все их вчерашние разговоры — звук пустой?..

Нартач вернулась после полудня. Довольная, веселая, глаза сверкают, словно мумие в горах нашла.

— Ну что, не права я была? — Нартач налила себе чаю. — Конечно, Гулмурад, паразит этот, взбаламутил парня. Теперь и сам не рад, что наплел тебе бог весть что!

Джаннет не поверила ни слову, и все-таки внутри у нее все сжалось.

— Ты что же, Пермана видела? — спросила она, не повышая голоса.

— На что мне Перман? С матерью его разговор вела.

Джаннет облегченно вздохнула.

— Не верю я тебе. Ни на грош не верю!

— Вот дрянь! Бегаешь, бегаешь из-за нее, а она…

— Не бегай! Мне твои хлопоты не нужны!

— Нет, вы поглядите на нее! Я же матери твоей, покойнице, да будет земля ей пухом, обещала пристроить тебя! Заботиться обещала, как о дочери родной, а ты!.. — Нартач сморщилась, собираясь пустить слезу. — Целовать бы меня должна, что все устроила. Мать-то, как услыхала, что ты ночью с ним каталась, — на дыбы. «Не нужна нам такая!» Уж уламывала…

— Врешь! Все врешь! — крикнула Джаннет. — Всех оплести, всех оклеветать готова, только бы калыма не лишиться!

Нартач смутилась.

— Да что ж ты не угомонишься, беспутная?.. — растерянно пробормотала она и, опустив голову, отставила в старому пиалу.

— Не угомонюсь, не надейся! Представляю, что ты там врала! Ради этих поганых тряпок на веревке меня по домам водить готова!

— Да побойся ты бога, бешеная! — Нартач испуганно обернулась. — Я ж для тебя стараюсь! До небес перед людьми поднимаю!

— Не нужно! Не поднимай, не опускай! Оставь меня в покое! — Девушка всхлипнула и закрыла руками лицо.

— Ну чего? Чего завела опять? — Нартач устало вздохнула. — Не нравлюсь я тебе, так тому и быть. Недолго нам друг другу жизнь заедать. Я же все сделала. Для тебя старалась, глупая…

— Что ты сделала? — Девушка встревоженно взглянула на Нартач.

— Я им так все разобъяснила, что за счастье почтут породниться. Наврала, что отказалась ты, не желает, мол, идти за такого слюнтяя!

— Так я и знала! Знала, что все испортишь!

— Да чего ж я испортила?! День свадьбы уже назначен!

— Не хочу! Не согласна!

— С чем не согласна?!

— Замуж по твоему сватовству не согласна! Не нужна мне такая свадьба!

Нартач оторопело глянула на нее.

— Сама тогда назначай. У тебя совести хватит…

— Захочу — назначу, не захочу — не назначу! Оставь меня в покое!

Нартач пожала плечами.

— Ну откажешься ты от свадьбы, — сказала она, снова берясь за чайник. — А куда денешься? До старых лет отцов дом сторожить?

— Да! Сторожить! В девках останусь, а по-твоему не бывать! — Джаннет вскочила с ковра. — Сегодня же ночью верните калым! Не сделаете, хуже будет!

Нартач побледнела. Не отрывая глаз от Джаннет, молча поднялась с пола.

— Ты что?.. Очумела? — бормотала она, пятясь к двери. — Да брат тебя порешит!

— Ничего! Продать меня не удастся, слышишь!

Нартач резко захлопнула дверь. Девушка обхватила руками голову, зарыдала. Она и сама не могла понять, как осмелилась, как решилась на это. Теперь все. Теперь она одна и за все должна отвечать сама. А, будь что будет! Перман поймет. А если не поймет… Тогда… Тогда, значит, он двуличный! Не нужен он ей такой! Ладно, надо перетерпеть, прожить этот день. Если он придет и скажет, что согласен на свадьбу, значит, все, больше они не встретятся. Но не может он, он ведь сам говорил… Надо подождать. Набраться терпения и ждать. Ждать.

— Как вышла за тебя, словно проклял кто: дня светлого не видела! — такими словами встретила Нартач мужа, когда тот явился обедать.

— Ну, завела! — благодушно отозвался Аймурад, ничего еще не подозревая. — Чем опять не угодил?

— Чем, чем! Чего я в жизни видела? Только и знай детей рожать! Никакой радости в жизни! Другие трактористами стали, механиками, жен на машинах возят, а мой вечно с лопатой!

— Не сердись, жена, — Аймурад устал, и ему совсем не хотелось ругаться. — Состаришься раньше времени. А насчет машины… Глаз открыть не успеешь, как с «Москвичом» будешь! — и он заговорщицки подмигнул ей.

На Нартач, словно кипятком плеснули:

— «С «Москвичом» будешь»! Держи карман шире! Это у других так: сестру продал — машину купил! Сестрица твоя распрекрасная приказала калым вернуть! Да, да, чего таращишься? Так прямо и сказала. Ты виноват, ты девку избаловал. У нее, у поганки, и в мыслях нет, что брата позорит! Как завтра людям в глаза посмотришь? О, побелел, словно выгоревшая тряпка! Мужик называется! Вы только в постели герои!..

— Перестань!

— Я-то перестану. Сестрица твоя кончит ли фокусы? Вернем калым, кому она потом нужна, ославленная? Ни один вдовец не польстится!

— Я убью ее!

— Убью! — Нартач злобно расхохоталась. — Уж помалкивал бы! На это тоже характер нужен. Если б он у тебя был, сестричка бы номера не выкидывала!

— Где она? — Аймурад вскочил с кошмы.

— Сиди! — Нартач презрительно скривила губы. — Ты ж только напролом можешь, а тут силой ничего не докажешь. Пальцем тронешь — в тюрьме глаза откроешь! Не желаю я из-за этой твари детей сиротить!

Аймурад растерялся. Сама подбивает и сама же кричит: «Не тронь!» Как бы и правда в тюрьму не угодить. Никто ведь не скажет — брата опозорила, на это теперь не смотрят, только на нем вина будет. Про калым, вроде и правда, статья есть в законе…

— То орешь «позор», то за халат хватаешь… — в нерешительности пробормотал Аймурад.

— Ну конечно! — Нартач не скрывала, что издевается. — Тебе бы только на кого свалить! Обязательно убивать, да? Выгони ее к чертовой матери!

— Ты присоветуешь… — Аймурад снова сел на кошму. — Как я потом на люди покажусь: родную сестру из отцовского дома выгнал! Еще хуже позор… А чего ты беснуешься? — Аймурад вдруг перешел в наступление. — Машину захотела! Не собирался я тебе машину покупать! Больно жирна будешь!

— Не собирался? А на что деньги хотел тратить? В могилу с собой забрать?

— На сестру. Обновки ей купить.

— На сестру! Еще кому расскажи, а я-то, слава богу, знаю вас, как облупленных! Обновки! Аман дочь продал — сына женил! Веллет сестру продал — машину купил. Тысчонку, может, израсходуете на невесту, а остальное — в карман! Меня не проведешь! Покупай машину, и все! Иди к ней, уговаривай! И, чтоб все было как надо! Слышишь?..

Аймурад постоял перед дверью, откашлялся. С сестрой заговорил ласково, наставительно:

— Чего это ты надумала, сестренка? Жена говорит, от свадьбы отказываешься? Как же это, ведь договорились?.. С твоего добровольного согласия.

Джаннет молчала, ковыряя пальцем ковер. Ей было стыдно за брата: повторяет за Нартач, как попугай.

— Понимаешь, сестренка… Вот ты говоришь — калым вернуть. А ведь мы его, можно сказать, потратили… Купили тебе кое-что…

Джаннет с жалостью поглядела на брата. Покраснел. «Не умеешь ты врать, Аймурад».

Она видела, что брат врет, что деньги целы, ко он говорит так мягко, ласково…

— Аймурад! Я не хочу, чтоб эти вещи оставались у нас. Надо вернуть.

— Жена мне сказала… Но понимаешь, нельзя же так. Правила есть, приличия… Принесли — значит, от чистого сердца, зачем же обижать?

— От чистого сердца? — Джаннет усмехнулась. — Весь в долгу, как в шелку, и от чистого сердца?

— Ну это тебя не касается, — у Аймурада сразу стал другой голос. — В общем, возвращать калым не будем. И не смотри так, сестра. Ты ведешь себя непристойно.

— Что ж я такого сделала?

— Не по-людски поступаешь.

— Вам с женой только калым нужен. А я не хочу быть проданной!

Джаннет умолкла, закусила губу. Аймурад увидел ее налитые слезами глаза и понял, что продолжать рискованно.

— Ладно! — сказал он, вставая. — Делай как знаешь. Надоело мне все это до черта! Но запомни: сватов больше принимать не станем. Будешь в девках сидеть!

— Платок положила? — спросил Аймурад жену, когда мешки были уже завязаны.

— Еще чего! И платок отдать? Он мне, лично мне подарен!

— Стыдись! Чужое присвоить хочешь?

Нартач злобно глянула на него, открыла сундук, выхватила оттуда платок.

— На, подавись! — крикнула она, хлопнув крышкой. — Чтоб вы все были прокляты!

И зарыдала тяжко, зло, безысходно.

Нартач так сильно рыдала, что, когда, вдоволь наплакавшись, хотела встать, у нее не было сил поднять с ковра свое тяжелое, грузное тело.

Ни разу еще не переживала она такой муки. Когда Аймурад потерял все деньги, она тоже долго рыдала, но тогда это был просто удар судьбы, несчастье, сейчас — оскорбление. Та боль постепенно прошла, затихла, нынешняя не пройдет никогда. Всякий раз, когда люди будут женить сына или выдавать замуж дочку, сегодняшнее надругательство живой болью отдастся по всему ее телу. Вот здесь, в этой комнате, лежали два огромных мешка, доверху набитых дорогими вещами, а на дне сундука — восемь тысяч рублей. Четыре дня все это было собственностью Нартач, и вот по капризу какой-то паршивой девчонки, дряни, мерзавки, развратницы, она снова обманута в своих надеждах! Не будет у тебя машины, Нартач! Ничего у тебя не будет. Только глупый, трусливый муж, куча детей и эта мерзкая девка, обреченная вековать в твоем доме!

Нартач с трудом приподняла тяжелую, разбухшую голову, глянула в угол, где только что стояли мешки, обвела взглядом комнату. Она показалась ей пустой, мрачной, словно из нее только вынесли на погребальных носилках дорогого человека. Нартач снова бросилась на пол — слезы душили ее. В дверях стояли испуганные, примолкшие дети. Лишь маленький, двухлетний, что-то весело лепетал.

Нартач не стала прогонять детей. Пусть видят страдания матери: вырастут — пригодится. Когда станут побольше, она объяснит им, как надругалась над их матерью тетя Джаннет.

Она мысленно произнесла ненавистное имя и сразу поднялась, вытерла слезы. Эта дрянь, эта паскуда, эта змея радуется ее горю, радуется, что настояла на своем! Не бывать этому! Если она сейчас спустит девке, та потом сядет ей на шею. Хватит реветь!

Нартач вскочила. Дети, испугавшись ее злобного взгляда, шарахнулись в комнату. Убрать эту шлюху из дому, выгнать ее! Сейчас, немедленно! Под общей крышей им не жить!

— Убирайся! — негромко сказала она, распахнув дверь в комнату Джаннет. Девушка удивленно взглянула на нее. — Что вылупилась? Тебе говорят: убирайся! — Джаннет не шевелилась. — Прочь! — завизжала Нартач и стала лупить кулаками по подушке. — Чтоб духу твоего не было! Стерва! Мерзавка! Шлюха!

Джаннет медленно поднялась с места и стала собирать вещи. Нартач честила ее, осыпала грязными ругательствами.

Ни слова не отвечая, девушка связала узелок, накинула на плечи шаль, взглянула на детей, испуганно таращивших на нее глазенки…

Вошел брат.

— Куда собралась? — грозно спросил он сестру, сразу поняв, в чем дело. — Сейчас же спать ложись!

— Нет! — взвизгнула Нартач. — Нет! Пусть убирается! Она останется — я уйду! Уйду! Нет моих сил! Рожу ее проклятую не могу видеть! — Она рвала на себе волосы, зарыдала.

— Угомонись, — Аймурад попятился к двери. — Соображаешь ты или нет: из отцовского дома девку гнать?.. Что люди скажут?

— Плевать мне на людей! На все плевать! Заели вы мою жизнь, проклятые! Убирайся! Недоумок! Растяпа! Убирайся с ней вместе!

Нартач одну за другой хватала вещи мужа и выбрасывала на веранду.

Джаннет бросила на брата полный сочувствия взгляд и пошла к двери.

— Вернись, Джаннет! — крикнул Аймурад. — Вернись!

— Я ей вернусь! — завопила Нартач, бросаясь к двери. — Пусть только попробует — все косы выдеру! — Она с грохотом захлопнула дверь и обеими руками ухватилась за ручку, словно ждала, что девушка ворвется силой.

На улице было уже совсем темно и очень тихо.

Ну вот и все — выгнали. Сейчас еще никто ничего не знает, а завтра только и разговору будет что о ней. За девушку калым уплачен, а она из дому ушла! Соседи сразу к Нартач ринутся. Уж она им расскажет!..

Было одиноко, пусто, темно… И все-таки Джаннет испытывала огромное облегчение, словно усталый путник, сбросивший наконец непосильную ношу. Вот только куда идти?..

Плотную темноту полоснул свет фар — из-за угла вынырнула машина. Неожиданно, словно из-под земли. Джаннет сразу узнала ее — это был «Запорожец» Гулмурада. Маленький, а шуму!.. Весь в хозяина.

Ослепительный свет ударил девушке в глаза, она зажмурилась. По щекам покатились слезы. Может быть, она плакала потому, что ее выгнали из отцовского дома. Может быть, это были слезы радости — кончились наконец обиды и унижение, — Джаннет и сама не знала. Стояла и, щурясь от ослепительного света, ждала, пока подъедет машина.

Когда машина остановилась и Гулмурад распахнул дверцу, она увидела рядом с ним Пермана.

СВЕТ ГОРЕЛ ДО УТРА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Когда Сапар-ага проснулся, солнце давно уже встало. Справа на стене играли розовые солнечные зайчики, похожие на нарядные цветы, что растут в клумбах. Зайчики то съеживались, то расплывались в полстены, то вовсе исчезали — это за окном чуть покачивались под ветром ветви старого абрикосового дерева. Не решаясь поверить своим глазам, Сапар-ага окинул взглядом комнату: внимательно, не спеша, сперва повернул голову налево, потом направо… Он лежал посреди комнаты на кошме. Один. Дышать сразу стало так легко, словно перед ним была не комната, а поле без конца и без края. Красота! Ни кроватей, скрипящих от малейшего движения, ни больных, стонущих от недугов. Человек проснулся в своем собственном доме! Дай бог всегда теперь просыпаться в своем доме! Да, Сапар, да, ты дома. Разве в палате, где ты пролежал полгода, играли по утрам на стенах солнечные зайчики? И как ты только выдержал, Сапар, — пять месяцев отлежать в больнице?!

Боли в пояснице не чувствовалось, повернулся — все равно не больно. Ну вот и все, одну ночь проспал по-человечески, и никакой боли! Сколько раз упрашивал он этого парнишку, врача, чтоб разрешил ему лечь на пол — ни в какую! А что может быть удобнее? Неужели кто-нибудь и вправду способен спокойно спать, когда тело его подвешено на железной сетке? Ведь вся тяжесть давит на поясницу — как же не ломить? Нет, спине нужна твердая опора!..

Где-то рядом трижды прокукарекал петух. Все три раза он кукарекал так старательно, что казалось, сейчас надорвет глотку. Проспал, негодник, рассвет, а теперь наверстать старается. Нет уж, стар, видно, ты, петух, нет в голосе ни чистоты, ни лихости прежней…

Сапар-ага стал вспоминать сегодняшний сон, но что-то не очень получалось, вроде бы вот только сейчас и видел его, а половину забыл… Как будто Гёроглы ему приснился, ну да, точно — Гёроглы, а сейчас почему-то начинает казаться, что вовсе это и не Гёроглы был, а покойный Ямат — да будет земля ему пухом. Так оно, наверно, и есть — с чего бы это ему на старости лет героев всяких по ночам видеть?

Сон стало быть, такой… Холмы, много холмов… А кругом пушки бьют, совсем, как в кино. И на вершине одного из холмов сидит Ямат. Точь-в-точь, как живой; и лицо, и глаза, только вот одет необычно: на голове тельпек[2] роскошный, на плечах шелковый халат. А обут во что — это он запамятовал. В общем, Ямат это был, слепому ясно, что Ямат, а говорит: «Я — Гёроглы»! И Сапар ему почему-то верит — это во сне, конечно. Может, потому, что сабля у него на боку, блестящая такая. И рукоять камнями украшена… Рядом с Сапаром Агаджан стоит, сын Ямата, и тоже считает, что это не отец сидит на холме, а Гёроглы.

А тот смотрит на них с холма и говорит: «Я коня своего потерял, Гырата, давайте поищем, а?» И вот они все втроем бродят по хлопковому полю, только ничего они не ищут, никто уже и не помнит, что конь пропал. Да и Гёроглы вроде уж не Гёроглы… Ни сабли на нем, ни дорогого тельпека, а спереди — фартук, как у сборщиков хлопка… И все-таки хоть и фартук, а Сапару почему-то думается, что это Гёроглы… Да и не разберешь толком: то он вроде бы Гёроглы, то вроде опять Ямат…

Сапар-ага лежал в полузабытьи, дремал, пребывая меж сном и явью. Откуда же этот сон? Может, Пигам тому виной? Скорей всего он — уж больно странные разговоры вел. Он вообще какой-то чудной. Под шестьдесят человеку, а послушать, так он за всю жизнь ни единой книги не прочел, кроме «Гёроглы». Да еще когда читал-то — при старом алфавите. Он и в больницу с книжкой явился. Говорит, и на войну ее брал. А чего ему книгу с собой таскать, когда он ее назубок знает, от корки до корки. Книжка-то видно, что старая: листочки все пожелтели, пообтрепались, а переплет новый — три раза, говорит, переплетать отдавал. «Велю, чтоб и в могилу ее со мной положили. Она ведь никому не нужна, внуки шрифту этому не обучены, в школах теперь другие буквы учат. Да она им и ни к чему, вместе со мной наизусть всю выучили. Я вот только одного опасаюсь: друг молла скажет, грех, мол, это — книгу в могилу класть? От них, от проходимцев, любого подвоха ждать можно. Недавно пристал один, почему, дескать, намаз не читаешь. А я, — говорю, — свое читаю — про Гёроглы. Ты, — говорю, — знаешь коран наизусть? Не знаешь. А если и знаешь, все равно ни черта в нем не смыслишь. А я в своей книге постиг каждое слово! Ух и разозлился он на меня! Насупился, надулся — прямо из халата прет. Ну да ничего, я с этими праведниками наловчился спорить. Когда, — говорю, — было такое, чтоб вы, моллы, использовали коран во благо народу? Вот, — говорю, — с немцем мы войну вели, не на жизнь, а на смерть бились, какая народу польза была от корана? А? Молчит. А что он может сказать, они ж, бессовестные, и понятия не имеют, какой такой фронт, в глаза не видали, нюхом не нюхали. Бывало, стану рассказывать, как нас Гёроглы на фронте выручал, они только рты нараспашку. Помните, — говорю, — у Гёроглы собачий бой? Помнят они!.. Ничего они не помнят, ничего не знают, им только молитвы бубнить!.. Как же, — говорю, — вы себя образованными людьми считаете? Молчат…

А в самом деле — ведь как не хватало на войне Гёроглы. Если б он на фронт попал, не то что до генерала, до маршала бы дослужился! Точно говорю! Как маршал Жуков. А между прочим, наши командиры наверняка изучали военное искусство Гёроглы. У меня доказательство есть! Помню, на Северном Кавказе дело было. Столкнулись мы с немцами возле ущелья. Узкое такое, глубокое, горы кругом — взглянешь на верхушку, шапка с головы падает… Стоим, значит, мы перед ущельем, а народу у немцев побольше, чем у нас, да и пулеметов у нас маловато… Командир у нас был русский, молоденький паренек, беленький такой, стеснительный, словно девушка, чуть что, до ушей краснеет. Вот он и говорит: «Заманим, товарищи, немцев в ущелье, выждем, а потом навалимся и перебьем!» Так и вышло. Покрошили мы немцев, мало кому уйти удалось. Другим бойцам, может, и невдомек, почему так ловко это вышло, а я-то доподлинно знаю, что командир наш тактику Гёроглы применил — помнишь такое место есть, где Гёроглы «собачью драку» устроил шахским войскам? Я за тот бой медаль получил… Хотел было я потом прочитать командиру это место, да ведь он ни словечка по-туркменски. А по-русски я тогда сам не силен был — из тех, кто, как говорится, по узкому мостику ходит… Потом-то я навострился, что хочешь, мог объяснить, да только командир наш к тому времени погиб уже — принял, бедняга, смерть от немецкой пули. Хороший парень был… Замечательный…»

Да, Пигам, много хороших парней полегло от немецкой пули, вот и Ямат среди них. Ты вчера сына его Агаджана видел — из Ашхабада приехал. Узнал, что Сапар-ага в больнице, пришел навестить. На отца очень похож — прямо одно лицо. А вот отец на кого? Наверно, на Гёроглы, иначе с чего бы ему являться в облике Гёроглы? Надо будет Пигаму сон этот рассказать… Через десять дней в больницу идти — провериться, как врачи велели, как раз Пигама навестить можно будет. Если, конечно, тот еще не выпишется. Дай бог, чтоб выписался! Натерпелся человек лиха… Мало того что всю войну прошел, теперь вот на старости лет сердечная болезнь прицепилась…

А рассказчик Пигам замечательный, так бы и слушал его всю ночь — что про войну, что про Гёроглы… Зайти к нему, посидеть, послушать, а потом сон свой ему рассказать, вот этот самый, про Ямата, подробно так рассказать, обстоятельно… А как выпишется Пигам из больницы, надо пригласить его в гости. Яматов дом ему показать, поле хлопковое, на котором трудился он, не жалея пота… Да и самому неплохо бы побывать на том поле, давно уж тянет туда, как лег в больницу, так и начала тоска сосать.

Сапар-ага сел и стал торопливо одеваться. Прямо сейчас и надо идти. Если сразу, с утра, не выбраться, односельчане пойдут один за другим, и конца-краю им не будет — так до вечера и просидишь в постели. А сиденьем да лежаньем он сыт по горло — худшего наказания не придумаешь.

Шагая неторопливо и размеренно, человек с посохом вышел из села. Солнце стояло уже высоко и прогревало даже сквозь плотный чекмень — спине было хорошо, приятно. Какой денек, а! Бывают же такие чудесные осенние дни! Небо ясное, воздух чистый, прозрачный, и кругом какая-то удивительная тишина. И ничего не нужно Сапару, кроме этой прозрачной тишины и покоя. Да и не ему одному — всему живому она — великое благо. Вон посреди огорода торчит Халмурадова телка: стоит — не шелохнется, словно гвоздем прибитая. Лениво переминает во рту жвачку. Животина, а тоже чувствует. Тишиной наслаждается, нарушить ее боится, потому и траву не щиплет…

В поисках этой тишины и безмятежности и пришел сюда Сапар-ага. Под семьдесят ему, слух, конечно, не тот, а все равно великое наслаждение слушать эту большую прекрасную тишину. Почти целый год провел он в постели. То сердце мучило, то поясница. Как начало прихватывать — сил нет. Боялся, скрючит… И откуда эта болезнь проклятая? Название-то какое — не выговоришь, чтоб оно пропало, это название!.. Сгорбиться, скрючиться в три погибели — да ничего страшнее быть не может! Жить осталось с гулькин нос, да еще на небо не взглянуть! Нет, уж лучше сразу конец, чем такое надругательство! Хорошо, обошлось — прямой идет, не хуже, чем прежде. А вот ровесница его Каракыз пятнадцать лет, как в дугу согнута. Она, правда, не больно горюет. Носом чуть не землю пашет, а без дела не сидит — старуха боевая. Встретишь ее: «Куда это ты, Каракыз, направилась?» — «Да у жены племянника Мурада мальчоночка занемог, проведать надо». — «Да твое ли это дело, Каракыз? Легко ли тащиться по такой-то жаре? Понимают небось, не обидятся». — «Не твоя забота! Пускай я тащусь, я на своих ногах! Пока жива, на чужом горбу ездить не собираюсь!» Осерчала старая. Не нужно было ей этого говорить, пусть себе идет… Пока жизнь теплится, человек жить хочет: ходить, видеть, слышать…

Занятый этими мыслями, Сапар-ага и не заметил, что идет прямо, быстро, совсем как молодой. Что-то ты больно разогнался, Сапар. Замедлил шаг, прислушался — вроде тихо внутри, нигде не болит… Попробовал идти еще быстрее — появится одышка или нет? Никакой одышки! Вот это да! Если б не борода в полгруди, припустил бы сейчас вприскочку, как мальчишка!

Сапар-ага шагал очень быстро, как-то особенно лихо помахивал посохом, — все равно никто не видит. А потом взял да и запел потихоньку — а чего не петь? — вокруг ни единой живой души.

Так он дошел до поросшего тутовником арыка. Остановился на мостике и, словно разглядывая внутренность только что отстроенного дома, любовным, неспешным взглядом окинул лежавшее перед ним поле. «Ну вот я и пришел! Вот и довелось нам свидеться!» — старик произнес это вслух, хрипловатый голос его чуть заметно дрожал. От волнения, от нежности… Как благодарен он был осеннему дню, его безлюдью, его огромной, глубокой тишине — он мог спокойно, один на один беседовать с родными полями.

Сапар-ага перешел мост и с замиранием сердца вступил в междурядья. Ветви хлопчатника цеплялись за полы его халата, словно хотели задержать, остановить… «Не спешите, друзья, не торопитесь… Я все расскажу вам, я объясню, почему так долго не был. Дайте только вдоволь надышаться…»

Сапар-ага присел на корточки и с жадностью втянул в себя пряный дух, аромат хлопчатника, смешанный с запахом влажной земли. Навечно он с ним, запах хлопка, неповторимый и незабываемый, как аромат только что испеченного чурека. Когда его ноздри впервые ощутили этот запах? Пожалуй, не вспомнить. А может, в один и тот же день познал он эти два запаха: запах хлеба и запах хлопка — в тот день, когда родился? В тот день во дворе пекли чуреки, а рядом поспевал хлопок… Ягды-ага, отец Сапара, окучивал кетменем хлопчатник, когда ему сообщили, что родился сын. Хлопок и хлеб, хлеб и хлопок — с тех пор, как Сапар помнит себя, это были главные заботы семьи.

Другое время, другие люди, и поле теперь выглядит иначе. А вот запахи: запах хлеба, запах хлопка, запах земли — они неизменны.

Неизменны, как душа истинного крестьянина.

Сапар-ага набрал полную горсть хлопка, взглянул на него: белый, чистый — поднес к носу, ставшему от худобы таким длинным, понюхал, глубоко втягивая воздух, и в молитвенном движении — сверху вниз — провел хлопком по лицу.

Сапару-ага всегда казалось, что белая длинная борода, которая так красит его, мягка, словно хлопок. Нет! Когда белый пушистый комок коснулся подглазья, где кожа не заросла щетиной, Сапар-ага понял, что ничего похожего — от нежной ласкающей мягкости хлопка, казалось, разглаживаются морщины…

Семечко прилипло к его тонким синеватым губам, Сапар-ага раскусил его и, когда оно хрустнуло на зубах, сказал негромко: «Пора собирать, И быстрей, без задержки».

Старик распрямил спину, поднялся в полный рост и внимательно поглядел вокруг. Поля. Ровные и бесконечные. Хлопок, хлопок и хлопок, ничего, кроме поспевающего хлопка. Но он глядел так пристально, так жадно, словно мог увидеть что-то такое, что только он один мог увидеть. И увидел.

…Межи, рассекающие поле на делянки, бесчисленные арычки, бегущие от одной делянки к другой. Дорога. Старая дорога, та, что распахана лет тридцать назад. Скрипят арбы, слышатся голоса. Идет уборка…

Сапару-ага стало вдруг грустно. Почему-то вспомнился «Гёроглы», то место, где состарившийся богатырь, готовясь к смерти, прощается с родной землей. Обходит он поля сражений, где с верными своими джигитами доблестно бил врага, идет и туда, где вместе со всем народом устраивал великие пиры.

Самое печальное место в книге. Пигам всякий раз расстраивался, доходя до этой главы… Сапар-ага тряхнул головой.

«Совсем ты очумел, старик! Нашел с кем себя сравнить — с Гёроглы! Ямат — еще туда-сюда, а ты-то? Вот уж точно в пословице сказано: «Кузнец коню подкову кует, а лягушка тоже лапу сует…»

Сапар-ага усмехнулся. Видение ушло, растаяло. И вроде уже не так грустно. И на душе посветлело, и тело стало легкое, послушное. И боли никакой: ни в сердце, ни в пояснице…

Да разве же это горе? Это счастье, великая это радость — встретиться с прошлым, с людьми, которых нет. Он так стосковался по этим встречам. Он придет сюда и завтра, и послезавтра, и через два дня — он будет приходить сюда, пока не откажут ноги…

Старик не спеша ступал по мягкой земле междурядий. Она оседала под ногами, податливая, нехоженая, а он мысленно видел на ней следы многих ног, даже ощущал их ступнями…

Вон за парой быков неторопливо вышагивает Овез. Управляться с тяжелым культиватором ему вполне достаточно одной руки, и, чтоб вторая не болталась без дела, он все время взмахивает кнутом. Пусть, беды нет — не больно-то кнут обжигает бычьи спины; Овез — человек сердобольный, скотину зря истязать не станет. Тихий, немногословный, жалостливый, устали не знает. А лениться — так просто не умеет он этого. Дадут ему поручение, выслушает, кивнет головой и пошел. И можешь не сомневаться: все будет сделано как надо.

— Бог в помощь, Овез! Управляешься?

— Все в порядке, Сапар-ага.

— Ну и хорошо. А вот на той высокой карте хлопчатник сохнет. Надо бы воды побольше дать…

Овез молчит.

— Мороки нам с этой картой… — не глядя на него, вздыхает Сапар-ага. — С запруды хоть глаз не спускай… Придется, видно, специального человека ставить. А где его взять, человека? Кандыма к поливальщикам пришлось перебросить, у Акмурада, говорят, опять приступ. Сколько раз ему твердил: чего мучаешься, иди в больницу, пусть врачи живот тебе разрежут. Не соглашается. Ума не приложу, что делать с той картой?.. Слышишь, Овез?

— Чего ж не слышать — слышу. Я пойду.

— Куда ты пойдешь?! К запруде? Ты ж весь день за культиватором ходил, холка в мыле… — Овез молчит, улыбается. Ну чего ты крутишь, Сапар-ага? — Ты вот что… Ты тогда ступай сейчас в село, передохни, поешь как следует. Я пока тут за тебя управлюсь.

Да, побольше бы таких людей! Не пришлось бы тогда бригадиру то и дело к Овезу приставать то с одним, то с другим… Золото человек — безотказный И отец его Сахет такой же был: дельный, немногословный. Настоящие крестьяне — они все молчуны, болтливых земля не терпит. За тридцать пять лет бригадирства Сапар-ага твердо убедился в этом.

Десять лет уже, как Овез в городе. На стройку поступил. Замечательный, говорят, каменщик. Возможная вещь. Это ж не кто-нибудь — Овез, такой в любом деле находка. А все-таки неправильно это, Овез для земли рожден, место его здесь, в поле. По зубам бы тех, кто обидел его, уйти заставил! Да разве они Овеза, они саму землю обидели. Убери их вовремя, не обеднял бы колхоз, не стали бы люди с насиженных мест сниматься. Уходят, один за другим уходят, а что им скажешь? У каждого дома шесть-семь ртов, кормить, одевать надо. На что? На какие доходы? Целый год, бывало, мозоли натираешь, а от кассы не солоно хлебавши идешь. Хочешь, чтоб человек работал, хлеба ему сперва дай. А как же иначе? Иначе не выйдет.

Он тогда сам не раз с начальством толковать пробовал.

— Что ж это ты, председатель, таких людей отпускаешь? Да еще со спокойной душой?

— Каких таких людей?

— Таких, как Овез.

— А кто он, этот Овез? О ком речь?

— Эх, председатель!.. Три года людьми командуешь, а Овеза не знаешь!

— Да их у нас полно, Овезов! Всех не упомнишь!

— Зачем же всех? Всех не обязательно. А Овеза, сына Сахета, знать должен. Иначе председатель из тебя как из…

— Слушай, яшули, ты брось этот тон! Со мной начальство и то не позволяет! А насчет твоего Овеза имей в виду: держать не будем, кто хочет уходить, скатертью дорожка! Только когда поумнеют, обратно проситься будут, не выйдет номер! Хоть на коленях стой! Сейчас немножко перетерпеть надо. Слух идет, на целину скоро выходить будем. А тогда только не прозевать — засеять побольше. Воды-то будет — залейся! Тем более приятель у меня при этом деле. Ключ от плотины считай, что в наших руках. Да ты не хмурься, Сапар-ага, я дело говорю. Все будет! И вода! И хлопок станем убирать машинами. Увидишь, какие доходы пойдут! По радио только о нас и разговору будет!

— Да… Сказки ты хорошо научился рассказывать.

— Это, Сапар-ага, не сказки. Плохой ты бригадир, если перспективы не понимаешь!

— Перспектива перспективой, а вот сегодня как быть?

— Сегодня день был и прошел. Главное — впереди. Нам бы только на целину выйти! Начнем дела проворачивать!

Не договорились они с председателем, не вышло у них взаимопонимания. А тут как раз сердце стало пошаливать — ушел Сапар-ага из бригадиров. А сына в город не отпустил. «Ты знай трактор води, сынок! Как-нибудь перебьемся, с голоду не помрем».

Сыну-то такое можно сказать, а чужому не скажешь…

Сейчас ничего, сейчас все наладилось. Уж лет пять, как порядок в колхозе. Новый председатель — человек дельный, можно сказать, огонь мужик. И понимающий. У него главная забота — люди. Кто ушел, всех вернуть старается. По домам ходил: посидит о людьми, потолкует за чайком… Многих воротил. Орам в колхоз вернулся. И правильно сделал, не прогадал, В прошлом году трактористам на круг по пятьсот рублей в месяц вышло. Возвращаются люди… Уж на что Байджи Сытдыхов, говорили, совсем пропал человек — на рынке торгует, а ничего, в тракторной бригаде работает, помощник бригадира… Только вот мотоцикл из города привез, треску от него — житья нет…

А Овез так и не вернулся в колхоз. Может, председатель не сумел с ним поговорить? В таком деле подход нужен… А может, вообще забыл про Овеза? Мудреного ничего нет, вполне мог забыть, дел у председателя по горло. В селе, не дай бог сглазить, народу несколько тысяч, а он один, иногда и напомнить нелишне. Надо напомнить. А может, скажет: «Не забыл я про него, Сапар-ага, просто считаю, рано или поздно сам вернется». Это, конечно, верно. Вернется Овез, никуда он не денется. Некуда ему деваться от земли. Дома научился строить? И слава богу, колхозу строители — позарез. На южной стороне стан совсем обветшал, давно пора сносить. Вот и пусть займется? Ты ж свой, вырос тут, на этом поле. Чем на стороне людей искать… Может, конечно, обижен ты сильно, ждешь, чтоб позвали тебя? Возможное дело. Тогда что ж? Тогда пойду к председателю, с ним к тебе явлюсь уговаривать, чтоб вернулся. А потом ты будешь новый стан строить, а я чаек тебе кипятить… Посидим, потолкуем, прошлое вспомним. Помнишь, возле того заросшего арыка шалаш стоял, мы с тобой там чаек попивали?.. Ты, бывало, все помалкиваешь. И в кого ты такой удался? Отец-то, конечно, тоже не больно говорлив был и болтунов не жаловал, но все-таки не такой был молчун. Ну да это ничего, Овез, я буду говорить, ты послушаешь. Нам с тобой есть что вспомнить…

Над головой прострекотал самолет. Придерживая рукой тельпек, старик задрал голову, взглянул на небо. Самолет уже ушел далеко на запад, потом развернулся и, снизившись, стал опылять поля.

Забыв обо всем на свете, Сапар-ага, как мальчишка, загляделся на самолет. Летит низко, низко, да его сейчас даже и не видно, только густой пышный серый хвост, словно пыль за идущей по дороге машиной. И вдруг хвост оторвался, и самолет резко взмыл вверх — глаза Сапара-ага едва различили вдали неясные его очертания.

Да, велики стали колхозные земли… Вот собери попробуй весь хлопок руками! Ни за что не собрать. Только человек догадлив. Сначала машину придумал, теперь вот порошок с самолета сыплют. Посыплет хлопчатник, и лист опадать начнет. Что ж делать — пусть уж лучше без листьев стоит, чем хлопок несобранный останется. Конечно, красоты той не будет. Не увидишь, как в темно-зеленой листве сияют белоснежные комочки хлопка. Что ж делать?.. Побитые заморозком коробочки — тоже грустное зрелище, зато если заморозок вовремя листву снимет, для урожая только польза.

Да… Придешь на рассвете, тронешь рукой листья — мокрые. А потом, как пригреет солнышко, ссохнутся, съежатся, словно кожа на углях. Сердце разрывается глядеть.

Теперь не ждут, не хотят рисковать. Чтоб хлопок скорей вызревал, лекарством листву снимают. Только вот не торопятся ли? Конечно, может, где и не угадают: поля-то вон они — ни конца им, ни края. Да, без техники, без науки теперь не обойтись. Техника, она облегчает крестьянский труд, очень облегчает, тут возражать не приходится, а только и о красоте думать надо — жалко раньше времени поля оголять, лишать их зеленого убора. Можно, наверно, такую машину изобрести, чтоб красота не страдала, чтоб убирать хлопок прямо с зеленых кустов. Сделают такую машину, придумают — ученые, они все могут. Уж если ворохоочиститель придумали!..

О ворохоочистителе поговаривали давно, хотя пока что никто его в глаза не видел. Машину ждали, очень ждали, надеялись, что избавит она наконец людей от мучений с куреком, повторявшихся каждую осень.

Ноябрь. Побитый морозом хлопчатник засох до самых стеблей. Из раскрывшихся коробочек давно уже выбрали хлопок, остались лишь сухие створки с острыми, как шильца, концами. Теперь наступила пора курека — предстояло выбирать хлопок из нераскрывшихся или раскрывшихся лишь наполовину коробочек.

Вечером сборщики клали на весы огромные мешки, доверху набитые этими коробочками, взвешивали их, и каждый нес свои мешки домой. Утром на тех же весах, в тех же мешках взвешивали уже очищенный хлопок. Ночь лежала между вечерним и утренним взвешиванием, и какая ночь!

Человек намаялся за день, пришел домой, выпил чайку, поужинал. Теперь бы лечь ему, расправить натруженную спину. Не тут-то было — на дворе ждут полные мешки курека.

И снова крестьянин принимается за работу. В работе участвует вся семья: и старики и дети. Если у тебя быстрые пальцы и много помощников, тебе, может быть, удастся управиться к полночи. Если нет, будешь сидеть до рассвета. Руки ничего, руки привыкли — сами собой действуют, а вот глаза никак — то и дело слипаются. Ткнешься подбородком в грудь, вздрогнешь, и опять рука привычно тянется к мешку, опять пальцы начинают дергать хлопок из коробочек. Но проходит минута-другая, и снова слипаются глаза, и голова падает на грудь…

В такие ночи выручала только бабушка Мамаджан с ее сказками. Сапар-ага и сам любил захаживать туда по вечерам. Придумает, будто сыну ее задание нужно дать — для вида потолкует с ним, а потом пристроится где-нибудь у двери и сидит — чаек попивает…

Выпил одну пиалу, вторую, третью… Теперь, что ж, надо приниматься за дело. Горсть за горстью берет он из ближайшего мешка курек и чистит, чистит — уходить отсюда не хочется.

В комнате полно. Не одни соседские ребятишки — и взрослые явились со своими мешками. Сидят тихо — только руки снуют — слушают бабушку Мамаджан. А та и рада: то говорит быстро, складно, то петь начинает — если где стихи, да так звонко… И откуда она силу берет, маленькая, сухонькая, невидная? Личико, словно яблоко печеное, рот запал, нос, того и гляди, в подбородок ткнется, а как заведет — до утра может сказки говорить, было б только кому слушать.

И где она этому научилась? И сказок она знает бессчетно, и дастаны[3] всякие. Память какая: не то что людей, каждого дэва по имени назовет — и случая не было, чтоб обмолвилась. Отобрать сейчас у людей мешки, все равно не уйдут — слушать будут, пока не кончит. И почему за сказки нельзя трудодни начислять? Великая колхозу помощь от сказок бабушки Мамаджан.

Но вот наконец ворохоочиститель прибыл. Пудак привел машину на прицепе «Универсала». Ребятишки машину облепили, словно муравьи кусок сахару. Да и взрослых собралось немало, будто на свадьбу.

Ждали, что будет какая-нибудь особенная машина, а она оказалась небольшая, — молотилка и то раза в три больше, и вида особенного нет. Колеса, как у ишачьей арбы, только, что железные. А куда ж тут курек закладывать? Не видно что-то… Если она по одной коробочке разгрызать будет, немного наработает.

Председатель колхоза приказал с сегодняшнего дня ни одного грамма курека домой не давать — чистить будет машина. Ребятишки-то, конечно, запрыгали от такой новости, а взрослые молчат, переглядываются. Курека навалена целая гора, а машина пока что стоит — не шелохнется…

Чем выше поднималась гора курека, сваленного на чистой глиняной площадке, тем тревожней становилось на душе у Сапара. Главное, Пудак уж больно ненадежен — ходит, бродит с ключом в руках, то к трактору подойдет, то в машине гайку подкрутит… Надел, проверил ремень, потом опять снял… Ну вот чего он тянет? Если каждое колесико крутить, до утра прокрутишь.

Болтает он больно много. У Овеза бы ему поучиться — слова лишнего никогда не скажет, а все сделает в срок. А этот говорит, говорит… Разве людям можно все объяснить? Любопытным конца не будет. Нет, если так дело пойдет, работы от него не дождешься. Ночь проболтает, а завтра, глядишь, изъян какой-нибудь сыщется, в город нужно за частями. А если дождь? Машина эта, говорят, не берет хлопок, если хоть чуть влажный. Эх, не надо было председателю торопиться! Наладили бы машину, тогда уж и объявлять людям. Пусть бы уж промучились еще ночку…

Это, конечно, великое дело, что сборщики сегодня будут спать спокойно. Как убитые будут спать. И к бабушке Мамаджан никто не пойдет. И ляжет она возле своей печурки, маленькая, жалкая, одинокая. Тосковать будет старая, привыкла, что по вечерам народ…

Машину наконец запустили. Широкая труба засасывала курек, сзади вываливался хлопок, а измятые, истерзанные створки коробочек отлетала далеко в сторону.

Сапар взял горсть хлопка. Хлопок был теплый, как мука из-под жерновов, и совсем непохож на очищенный вручную. Мелкий какой-то… Словно пыль.

Сапар обошел машину, остановился против того места, откуда вылетали пустые коробочки, и замер, потрясенный. Сколько ж тут невыбранного хлопка! Есть даже совсем нетронутый. Нет, так дело не пойдет! Пускать на ветер добро, чтоб только сказать, что избавились от тяжелого труда?!

— Выключай машину, Пудак!

— А что такое.

— Ты погляди, что она делает! Хлопок же пропадает!

— Мелочь!

— Ты знаешь что… Ты дома за скатертью щедрость свою проявляй! Останови машину!

— А ты что ж, думал, как руками будет? Машина она и есть машина.

— Мне такая машина не нужна!

— Не нужна, иди к председателю, с ним толкуй! И потом, не разбираешься в механизме, не суйся! Спросил бы лучше, чем панику пороть. Мы ж это все еще раз через машину прогоним. Шел бы ты домой, Сапар-ага, чайку бы попил в свое удовольствие…

— Ладно… Я уйду… А ты все-таки взгляни, Пудак, может, чего не так? Может, не отлажена она?

Пудак укоризненно поглядел на бригадира, но все же остановил машину и, открыв вал, принялся очищать зубцы.

Сапар пошел домой. Только зря. Все равно ни от чая, ни от ужина не было ему сегодня никакого удовольствия. Так и не попив толком чая, он забрался под одеяло, и, пока не одолел его сон, перед глазами все громоздились измятые, растерзанные, лишь наполовину очищенные коробочки. Потом неопорожненных коробочек стало столько, что Сапар окончательно убедился: один вред от этой машины! И он стал страстно молить аллаха, чтоб она сломалась.

Машина и во сне не давала покоя Сапару. Он стоит на огромном хармане. Ни курека, ни хлопка — пусто, в зубах ковырнуть нечем. И посреди этого пустого хармана сидит со своей прялкой бабушка Мамаджан, крошечная — с кулачок. Ни людей, ни трактора, одна только эта новая машина. Старушка так увлечена работой, что даже не замечает Сапара. Подошел, а она и головы не поднимает, сказала только: «Курека нет, не ищи. Дэвы его унесли». — «А ты чего тут сидишь?» — «Да стара стала, сил нет подняться».

И тут затарахтел мотор. Створки хлопковых коробочек летят прямо на старушку. Они засыпают бабушку Мамаджан, она уже скрылась под ними. Она сейчас погибнет, задохнется под этим ворохом!.. Обливаясь потом, Сапар бросается на помощь. Он хочет ухватить старушку за руку, но в ворохе курека не может отыскать ее руку. Он разгребает ворох — нет. Старушка исчезла. Только бесчисленные нетронутые, полные хлопка коробочки погребены под ворохом отходов…

Сапар проснулся весь в поту, с трудом перевел дыхание. Потряс головой — ворох мусора, под которым исчезла бабушка Мамаджан, стоял у него перед глазами.

— Слушай, — позвал он жену. — В селе спокойно? Никто не умер?

— Да что ты, бог с тобой! С чего ты взял?

— Сон плохой видел…

На харман он пришел еше до рассвета… Площадка была пуста, от вчерашних ворохов хлопка не осталось и следа. Машина второй раз прогоняла не полностью очищенные коробочки.

Работа подходила к концу. Пудак и четверо его подручных, с головы до ног обсыпанные хлопковой пылью — даже брови, ресницы были у них в пыли, — молча поглядывали на бригадира красными от бессонницы глазами. Сапар подошел к вороху, покопался в нем — неочищенных коробочек не было. Он успокоился. Взглянул на набитые хлопком мешки, рядком стоявшие под навесом, и, считая неприличным промолчать, пробормотал невнятно:

— Молодцы, не дай бог сглазить… Большое дело сделали… Вон сколько наворотили…

Бормоча эти слова, Сапар, сам того не замечая, пересчитывал мешки.

И это воспоминание ушло. И снова все вокруг изменило свой облик. Теперь перед мысленным взором Сапара появился большой, с заросшими берегами арык. Чуть поодаль дувал, обветшавший, кое-где обвалившийся… Сапар стоит на краю хлопковой карты, а на бугорке, в двух шагах от него, уронив голову на грудь, сидит Ямат…

Да, так оно и было. День был погожий, ясный, вроде сегодняшнего, и такая же тишина стояла кругом. Только не было в той тишине нынешнего покоя, то была совсем другая тишина.

— Значит, уходишь, Ямат? Дай бог воротиться живым, здоровым… Когда отправляетесь?

— Завтра утром?

— Много вас?

— Из нашего села человек двадцать.

— А из других тоже есть?

— Есть. Много…

— А вот меня не берут. Говорят, не гожусь…

— Правильно на фронте тебе делать нечего.

— Да ты пойми, Ямат, добро бы был я хромой или косорукий! А то силищи во мне, как в том дэве, а я с ребятишками оставаться должен!.. Вот веришь: каждый раз, как уходят люди на фронт, со стыда готов сгореть! Хоть бы уж вытек он у меня, что ли, глаз этот, когда я его проткнул!.. А то вроде и глаз при мне, а не гожусь… До воины-то меня не брали на службу, ну я думал, сейчас время военное, особо разбирать не станут. Толкую военкому: возьмите, мол, а он мне, там, мол, стрелять надо, а не ишаков пасти! Я говорю, не все ж стреляют, там и других дел много, а он говорит, других дел на твою долю и в тылу хватит. Я так думаю, не в глазе тут дело, просто года уже не те, сорок три года — не двадцать…

— Да не мучай ты себя, Сапар! Все знают: ты человек честный, не по своей воле остаешься.

— Тебе легко говорить. А как я вдовам буду в глаза смотреть? Как я буду смотреть на женщину, когда ей похоронную принесут? Почему муж ее погиб, а я, верзила здоровый, тут, перед ней торчу?! Мука это, казнь! Ладно. Дай вам бог вернуться живыми, здоровыми. О семьях не беспокойтесь. Солтанджамал твоей поможем… Хлопок соберем без потерь, весь соберем, до последнего волоконца. Письмо тогда напишу, отчитаюсь. Подумать только: вон, оказывается, какой год потребовался полю, чтоб невиданный урожай выдать. Гляди, какие коробочки! А раскрылись как дружно!..

Они вместе прошли по междурядью, осматривая хлопчатник. Коробочки свисали тяжелые, полные — каждая с кулак. Многие раскрылись, а остальные треснули, и приоткрытые трещинки были похожи чем-то на улыбающиеся рты. Щедра эта земля, надо только понять ее. Ямат из тех, кто понимает, знает, что ей нужно. Эти полтора гектара Ямат один выходил. Солтанджамал помогала, конечно, но как затяжелела, вся работа легла на его плечи. Ямат выдюжил. Четыре месяца подряд не выпускал из рук кетменя да лопаты. Возил из деревни коровяк, со ржавым ведром в руках ходил по междурядьям — разбрасывал. Когда сын родился, он на радостях заново взрыхлил землю, хотя хлопчатник был уже рослый. Теперь вон он какой стоит — загляденье! Повязывай фартук да выходи в поле. Да мешков побольше запасай.

— Жаль, убрать не успею!.. Собрать бы да и со спокойной душой…

— Ничего, Ямат, ты молодой, еще не один урожай уберешь…

Ямат ушел. Остались жена, только что родившийся сын и полтора гектара хлопчатника с начавшими раскрываться коробочками.

Через два дня Сапар снова обошел участок Ямата. Спелые коробочки почти все раскрылись, медлить с уборкой нельзя, пойдут потери. Сапар заметался, не зная, что предпринять. Кого приведешь на чужой участок? У каждого своих забот полно.

— Бог в помощь, Бебек!

— Здравствуй, бригадир!

— Как Нурлы, наезжает хоть когда?

— Без трех дней пять месяцев, как глаз не кажет. Будто на фронте. Пускай ты чабан, в пустыне живешь, имеешь ты право хоть раз в полгода домой заглянуть.

— Заглянет Бебек, как будет возможность, так и заглянет. Думаешь, он по тебе не стосковался?

— Очень нужно ему по мне тосковать! Ему бы только пески! Я другой раз девочкам своим говорю, как бы наш отец прямо из Каракумов на фронт не утопал…

— Он бы первым ушел, если б не увечье.

— Увечье! Дай бог не увечному так с отарой управляться!

— Мужа похвалить решила? Ну да, а то я человек сторонний, не знаю его… Эх, ты! Вот что, Бебек, у Ямата на поле хлопок осыпаться начал. Что делать, а?

— Уж не знаю, бригадир, не знаю…

— Не годится так говорить, Бебек. Помочь надо. Дочку пошли. А то и сама сходи, собери немножко…

— Сходить-то можно, об чем разговор. Только ведь неловко как-то…

— Не пойму я тебя, Бебек. Туманно говоришь.

— Да я к тому, Сапар, что как же хозяина-то? Будь тут Ямат…

— Ямат! Будь тут Ямат, и разговора бы этого не было!

— Ну… Хоть бы Солтанджамал на часок вышла! Хоть бы самые первые коробочки… А го мало ли что сказать могут…

— Что могут сказать?!

— Скажут: люди урожай растили, а Бебек собирает.

— Ну и удумала! Я считал, ты умнее.

Сапар-ага сокрушенно покачал головой, пошел дальше. Неподалеку работала жена Ходжи. Подошел и остановился в растерянности — как с ней толковать, когда у нее яшмак во рту? Хорошо, деверь ее — подросток рядом был.

— Меред, скажи невестке, пусть с обеда переходит на карту Ямата.

— А мне как?

— Если скажет, чтоб с ней шел, иди.

— Сапар-ага, она говорит, если Солтанджамал в поле выйдет… Что? Да говори ты громче! Что?! А… Ладно, я ему скажу, Сапар-ага, она говорит, пусть Солтанджамал начинает, тогда и она придет.

— А если Солтанджамал не сможет выйти?

— Тогда, говорит, не пойду.

— Ну и не надо! Без вас обойдемся!

Больше Сапар решил никого не просить. После полудня повязался фартуком и сам пошел на карту Ямата. Не разгибаясь не подняв головы, дошел до конца ряда. Злость его малость поутихла. Ведь если честно говорить, не так уж они не правы. Наверное, и Ямату не больно-то приятно было бы видеть, как другие собирают выращенный им хлопок…

Когда второй фартук был наполнен, у Сапара заломило поясницу. Боль все усиливалась. Он пытался собирать на коленях, но легче от этого не стало. Сидя тоже ничего не получалось — много не наработаешь. Тогда Сапар решил плюнуть на эту боль, не обращать, внимания, и все, и подумаешь — боль!.. Люди от темна дотемна ие разгибаются, и ты не разломишься — не велик бай!

И боль отступила. Отступила перед его твердым решением собрать полный мешок. Вот набьешь этот громадный мешок — значит, выдержал испытание. Значит, имеешь право ругать тех, кто мало собирает. И никто уже не скажет про тебя: «Командовать да ворчать ты горазд, попробовал бы сам с фартуком походить!..» Попробовал — может.

Первой, ведя с собой дочерей, пришла Бебек.

— Чего надумала? И без тебя обошлись бы…

— Не выдержала я, Сапар.

Вместе с подростками-деверями пришли жена Ходжи и вдова Джумы, месяц назад получившая похоронку. Когда солнце стало садиться, вместе с Сапаром работало уже человек десять. Все молча делали свое дело — слышен был лишь шелест раздвигаемых веток. И Сапару казалось, что, работая, все думают об одном — такой хлопок вырастил человек, а убирают его чужие руки…

Сапар работал наравне с женщинами. Собрать бы хоть те, что раскрылись. А когда остальные коробочки дойдут, глядишь, и Солтанджамал окрепнет.

Ты, Ямат, главное — не беспокойся, тут все будет в порядке. И урожай соберем, и проживем как-нибудь. Как сообщишь адрес, бригадир Сапар сразу тебе отпишет, отчитается за твой урожай до последнего килограмма. Будешь ты читать его письмо, а перед глазами у тебя хлопок, хлопок… Вот этот самый! Разве его забудешь — коробочки-то к земле кусты пригибают!

Три письма отправил Сапар Ямату, писал про дела, про семью его писал. Четвертое написать не успел…

Выкорчевали сухие стебли, перепахали карту, а когда пришла весна и на пядь поднялась верблюжья колючка, поле снова засеяли. Распланировано оно было немножко иначе, арычки проходили по-другому, но участок земли возле старого глинобитного забора по-прежнему называли «поле Ямата».

Потом забор срыли, разровняли арычки, выкопали новые. Потом на поле пришли новые люди, новое поколение хлопкоробов. Среди них был и сын Ямата Агаджан.

Агаджаном Сапар-ага был очень доволен. Ну в самом деле, что, если бы Агаджан, не зайдя к нему в больницу, как ни в чем не бывало преспокойно уехал бы в Ашхабад? Что тогда думать? Уж поворочался бы Сапар на кровати длинными больничными ночами? Снова открылась бы старая рана, что осталась в душе с того недоброго лета. Чтоб оно пропало, то лето! Все чаще вспоминается, проклятое, спать не дает но ночам. И ведь навестил его Агаджан, а все равно вместо того, чтоб успокоиться, заснуть сладким сном, всю ночь прокрутился с боку на бок, кляня больничные койки. А койка-то ни при чем. Просто казалось ему, что парень глядит на него, а сам думает: «Вот так-то, Сапар-ага, я человек великодушный, зла не помню, пришел оказать вам внимание». Конечно, Агаджан никогда бы такого не сказал, да скорей всего и не думал он ничего подобного, но уж такой у Сапара характер беспокойный…

Агаджан молодец, самую большую учебу закончил. Теперь он учителем там, куда так трудно поступить. Из села, пожалуй, по учености с ним никто не сравнится, разве только Тырры, сын Гока. Тоже ученый человек, да последнее время с отарой этой, говорят, связался, потерял доброе имя… Да оно и так ясно было, что не получится из него большой человек — об отце нисколько не заботился. Так и умер старик без догляду…

Агаджан не из таких, то и дело мать навещает. Женился, он, правда, в городе, по своему выбору, но и мать сумел уважить. Сватать Солтанджамал сама ездила, день свадьбы сама назначила. На все село была свадьба. Молодые целый месяц здесь прожили. А потом уехали и мать с собой увезли. Только она, бедняжка, месяца через два вернулась, говорит, нет ей жизни без родного села. Агаджан не препятствовал, а чтоб не тосковала в одиночестве, навещают они ее: то сам приедет, то жену пришлет. Нелегко это, конечно, люди они занятые, а что поделаешь — мать…

Прекрасный он парень, Агаджан. Потому и не попрекнул Сапара ни разу. А ведь как обижен был, не мог он забыть ту обиду. А может, и выпустил из памяти, он ведь тогда мальчонкой был. Возможное дело, только Сапару-то до смерти не забыть того случая. Ямат, уходя на фронт, как ему сказал? «Мы доверяем тебе заботу о наших семьях, детей своих малых на тебя оставляем…»

В то лето бригада Сапара засеяла двадцать гектаров целины. Основные земли бригады были поблизости от села, а новые далеко, в десяти километрах от дома. Воды, ее всегда не хватает, а то лето такое выдалось знойное, вспомнить страшно. Метался он меж двумя своими участками, с поливальщиками больше старался быть. Задует из пустыни ветер, поникнет, привянет хлопчатник, и Сапар голову опускает. Под вечер чуть прохладнее, расправятся листочки, глядишь, и Сапар ожил, посветлел…

В то время ввели новшество — трактор стали пускать перед поливом — бороздки нарезает для воды, и одновременно вносятся удобрения. На три бригады один трактор. Понятно, каждый бригадир подольше его задержать старался.

Назавтра с утра трактор должен был прийти в бригаду Сапара, на то поле, что возле села. Нужно было назначить двух мальчишек прицепщиками. Сапар-ага выбрал Агаджана и своего Сейитли. Истомившись на прополке, мальчишки так и запрыгали от радости. Им что? Им лишь бы повеселей, поинтересней было. А жара — не беда; нырнули разок-другой в арык, и дело о концом.

Договорились, что до обеда на прицепе работает Агаджан, после обеда — Сейитли. Полдня работают, полдня отдыхают. Иначе нельзя, иначе не выдержать ребенку. Они, глупые, за счастье считают, полдня свободны, хочешь — купайся, хочешь — гуляй, а каково это полдня на прицепе высидеть, в жаре, в пыли, в грохоте — и понятия не имеют.

Мерван завел свой трактор на рассвете. К трактору прицеплен был длинный ящик, наполненный азотом, перемешанным с сухим навозом. Из ящика удобрения поступают в воронки, а оттуда по резиновым трубкам в междурядья. Прицепщик должен следить, чтоб воронки не забивались. Если азот будет сыпаться через край и попадет на листья, они могут сгореть.

Сапар-ага все сам проверил. Ящик заправлен, Агаджан на положенном месте, в руках — палочка, помешивать в воронках. Все в порядке, все как положено, можно ехать на другой участок.

Сапар-ага сидел рядом с арбакешем, свесив ноги, и думал. Небо уже краснеет, скоро солнце взойдет. Если сегодня оно будет палить так же, как вчера, плохо придется хлопчатнику. Потому и чувствуется в этой прохладной предутренней тишине такое напряженное ожидание. Конечно, не для всех так, посторонний, может, ничего и не почувствует, а он прямо кожей ощущает. Постороннему что? Поглядит на этот хлопчатник, порадуется: густой, плотный, словно туча темная осела на землю, Какой прекрасный хлопок! Сапар этого не скажет, не может он так сказать, потому что знает он все доподлинно. Да его и не заметишь, тот кусок, небольшой он, с несколько кибиток всего, а словно парша на бритой голове — все настроение портит. И как зимой при планировке он прозевал этот кусок? Теперь вот в низинке оказался, вода скапливается. Хлопчатник хоть пропасть и не пропал, а хилый стоит, желтый. Надо будет валками огородить — вода не так будет заливать, и подкормить — удобрений побольше дать, догонит, наберет рост, не будет вид портить.

Сапар хотел к вечеру вернуться в село, да не получилось, пришлось заночевать с поливальщиками. Вернулся на следующий день под вечер. И сразу новость — Агаджан заболел, горит весь. Не заходя домой, пошел прямо туда. Мальчик лежал в постели посреди комнаты. У изголовья мать и Каракыз. Вот, бедняга, оказывается, не только стоять, и сидеть по-человечески не может, в три погибели скрючилась.

Солтанджамал, ни слова не говоря, закрыла лицо руками, всхлипнула. Каракыз глянула исподлобья, отвернулась. Плохо дело. Сапар молча сел возле мальчика. Весь красный, в поту, Агаджан дышал тяжело, прерывисто. На шее под подбородком быстро-быстро билась тугая синеватая жилка. Сапар не открывал глаз от этой жилки, и ему казалось, что она бьется все чаще…

— Что с ним?

Солтанджамал молча шмыгнула носом и вытерла слезы.

— Будто не знаешь… — не глядя на Сапара, пробурчала Каракыз.

— Знал бы — не спрашивал. Я ж только оттуда, с новых земель, даже домой не заходил. Тадждурды встретился, он и сказал, лежит, мол, парнишка, горячий, как печка.

— А остальное пусть тебе жена расскажет!

— Что это значит, Каракыз?

Солтанджамал молча взглянула на него, взяла пустой чайник и вышла.

— Совести у людей нет… — не глядя на Сапара, пробормотала старуха. — Отца нет, заступиться некому… Над дитем измываться!..

— Не томи душу, Каракыз! Объясни, что случилось!

— Что случилось!.. Ребенок голодный, непоеный, весь день на солнце! Прокатило его от макушки до пяток, вот он и сомлел. Удар у него!

— Так я же велел, чтоб его Сейитли сменил с полудня.

— Велел! Не явился твой Сейитли. Бибиш, говорят, к сватье его послала. Барана зарезали, надо ж твоей старшенькой мясца отведать… Корчит из себя баба… Муж бригадир, вот она и командует. Ну сделала плохо, виновата, так ты хоть зайди проведай…

Сапар давно уже все понял, давно уже не слушал старуху, но сидел молча, опустив голову. «Говори, Каракыз, говори… Сейчас тебе говорить, мне помалкивать…»

Вошла Солтанджамал, поставила перед ним горячий чайник. Каракыз и при ней продолжала честить Сапара и его жену. Хозяйка не остановила ее, значит, согласна. Наверное, если б не старуха, она сама высказала бы все это Сапару.

А мальчик не открывает глаза. Жилка прыгает часто, часто… Если он в сознании, то все слышит. Может, поэтому и глаз не открывает? Хочет, чтоб бригадир скорей ушел?

Мальчик застонал, заметался в бреду. Словно желая защитить его от опасности, Солтанджамал бросалась к сыну, загородила его своим телом, вытерла ему пот со лба.

Не открывая глаз, Агаджан громко простонал опять задышал прерывисто, быстро…

— Доктора-то хоть вызывали?

— Приходил недавно… — нехотя бросила Каракыз.

— Что сказал?

— Сказал, обойдется… Вон, полную горсть лекарств оставил.

— Ну раз сказал, обойдется, незачем в панику впадать. Ты очень-то не тревожься, Солтанджамал…

Выговорить-то он это выговорил, а вот в глаза взглянуть нету сил. Еще муторней, еще тошней стало на душе. Чуть не сгубил ребенка, а теперь — «не тревожься»! Все равно что ударить человека ножом, а потом: «Извините за беспокойство!» Ну что ж делать-то? И молчать нельзя, и сказать нечего…

— Мать где?

— Корову доит.

— Она вчера посылала тебя к Боссан?

— Да. Я на ишаке ездил.

— В какое время?

— В полдень.

Сейитли посмотрел отцу в глаза и, сам того не замечая, стал пятиться назад.

Отец никогда его не бил, но сейчас ему показалось — ударит.

— Вы втоптали меня в грязь, — со сдержанной яростью негромко проговорил Сапар. — Ты и твоя мать. Я не смогу теперь глядеть людям в глаза!

— А я говорил! Я сказал маме, что ты будешь ругаться. Солью клянусь, сказал! А она, говорит, не твое дело, делай, как мать велит!

— Ты не врешь?

— Солью клянусь! Я бы, может, успел, да у меня ишак сбежал, я никак поймать не мог. Вернулся, уже темно…

— Ты знаешь, что Агаджан заболел?

— Знаю. Я за доктором бегал. А когда он Агаджану таблетки в рот клал, я воду подавал — запивать!

С ведром в руках в комнату вошла Бибиш, Сапар кивнул сыну:

— Ступай на улицу.

Сейитли быстро шмыгнул в дверь. Бибиш, как ни в чем не бывало, начала переливать молоко в стоявший возле двери черный казан.

— Ты знаешь, в каком состоянии ребенок?

— Еще бы не знать! Сын твой с утра уже все уши прожужжал! Теперь ты начал? Тоже парень называется; сразу у него и удар, и горячка…

— Тебе не совестно, Бибиш?

— А чего я сказала?

— Я разрешал посылать мальчика к Боссан?

— А когда это я у тебя на такое разрешения спрашивала?

— Назавтра не могла послать? Мир рухнул бы?

— Мир-то не рухнул, а нот мясо протухло бы! По-твоему, что ж — единственной дочери тухлое мясо посылать?

— Да пойми ты! Он должен был сменить Агаджана. Никто не имел права без разрешения бригадира снимать парня с работы.

— Мальчонка — от горшка два вершка, а без него, видишь ли, все дело у них встанет! Пускай ты бригадир, я ему мать. Куда хочу, туда и пошлю!

— Замолчи!

Словно не веря, что ее Сапар может так страшно кричать, Бибиш обернулась и взглянула ему в лицо. Взглянула и испугалась. Сапар был сам не свой, его всего колотило. И чего он? Подумаешь, преступление — послала сынишку к сватье…

— С завтрашнего… дня… — с трудом переводя дыхание, начал Сапар. — С завтрашнего дня ты будешь работать за Солтанджамал, а он — за Агаджана. И если хоть кто-нибудь, хоть одна душа узнает, что ваш заработок записывается на них!.. Ты поняла меня? И сыну скажи! Вот… А сейчас отправляйся к Солтанджамал!

На этот раз Бибиш поостереглась ослушаться, проворчала что-то под нос и ушла. На террасе загрохотала какая-то посудина, кажется, она швырнула ведро.

Как же она могла? Ведь она мать, не может она не жалеть ребенка. Не может не сочувствовать матери. Когда в прошлом году Сейитли простудил легкие, она ни днем, ни ночью не отходила от него. Или, может, только свое горе — горе, а чужое — как ветер в поле? Нет, Бибиш не такая, жестокости в ней нет. Просто упряма очень, вину признать не желает. Ничего, придет сейчас к Солтанджамал, увидит, что ребенок без памяти, поймет ее…

Сапар вроде бы сам с собой говорил, но перед глазами у него стоял Ямат, и это ему пытался он объяснить, как все получилось, перед ним старался оправдать жену и сынишку. Да сын-то вроде и ни при чем. Раз за врачом послали, значит, на него Солтанджамал зла не держит. Ничего, Ямат, они разберутся… Помирятся. Поймут друг друга и в беде, и радости. Мы ведь не показывали им дурного примера, чтоб росли она подлыми и бессердечными…

— Мерван…

— А, бригадир, здравствуй! Заходи, садись.

— Как поживаешь? Детишки как?

— Все хорошо. Да ты садись, Сапар-ага! — Мерван подвинулся, давая гостю место на деревянном помосте. — Давай чай пить!

— Я не чай пить пришел, Мерван. Яматов сынишка заболел. Горит весь…

— Я слышал.

— Как же так получилось?

— Как получилось? Не пришел твой парень, вот и получилось.

— Что не пришел, мне известно. С него свой спрос. Ты скажи, как ты, взрослый человек, мог допустить, чтоб ребенка солнцем прожгло?!

— Ты вот что, бригадир, ты на меня не кричи. Думаешь, я ему не говорил? «Поди, — говорю, — другого какого-нибудь мальчика приведи, а то устанешь». Он будто и не слышит. Нырнет в арык прямо в штанах и в рубахе, мне, говорит, не жарко, дядя Мерван… А ведь сам знаешь, куда это годится, если одежда на теле сохнет?..

— Ну раз ты знаешь, что не годится, так чего ж ты смотрел? Прогнать его, и весь разговор!

— А как прогнать, если замены нет?

Сапар промолчал — крыть было нечем. Хотя все равно не по-человечески это. Если б на месте Агаджана его, Мервана, сынишка был, небось не рассуждал бы так.

— Жена! Эй, кто там есть! Пиалу принесите!

— Я чай пить не буду. Мотоцикл у тебя на ходу?

— Да, в исправности.

— Давай в город съездим!

— Сейчас? На ночь глядя?

— Ну да. Плох мальчишка. Говорят, в городе доктор есть, сын мираба Мети. По детским болезням… Нужно его привезти.

— А если не поедет?

— Пусть попробует!

Часа через три сын мираба Мети приехал из города и на собственной машине увез мальчика в больницу.

Через двадцать дней Агаджана выписали. Все вроде бы обошлось, стало на свои места Но рубец в душе остался, разгладить его не смогли ни месяцы, ни годы. Особенно он давал себя чувствовать всякий раз, когда Сапар проходил мимо поля Ямата.

«Виноваты мы перед тобой, Ямат, крепко виноваты… Я знаю, ты гневаешься — мертвые переворачиваются в могилах, когда мы, живые, творим недостойные дела. Но ты уж поверь мне — Бибиш каялась, кляла себя… Не признавалась, конечно, упряма очень была, но казнила себя, я видел…»

Это место он узнавал сразу, хотя главной приметы — полуразвалившегося глиняного забора — давно уже не было. Люди не раз замечали, что, проходя здесь, мимо «поля Ямата», Сапар-ага всякий раз разговаривает сам с собой. Считали так: стариковская причуда. Не понимали люди, что для Сапара-ага Ямат жил, жил в том, что сделано было им на земле. И он, как с живым, здоровался с ним, рассказывал ему новости, советовался…

Нарастающий гул моторов оторвал старика от размышлений. Четыре огромные машины, слегка покачиваясь, не спеша двигались по большаку. Они шли на юг — убирать хлопок.

«Вот, Ямат, видишь, какие теперь машины? Нам о тобой не снились такие. В прошлом году, думал, ни за что Нурягды не справится с планом. Триста гектаров засеял — представляешь? До войны нам бы всем колхозом не одолеть столько, а тут одна бригада… Сказал ему про свои опасения, а он: я, мол, на сборщиков с фартуками не рассчитываю, машинами убирать будем. И что ты думаешь? За пятнадцать дней план дал! Без единого сборщика. Ты только не прими, что это я так, для красного словца, я всерьез…»

Шум моторов постепенно затих, и снова стало очень тихо. Сапар-ага остановился, прислушался к своему телу. Боли не было. Да и усталости особой тоже. Хотелось еще походить, посмотреть. Своими глазами увидеть, изменилось ли что тут за год, что нового на полях. Поглядеть, узнать, а на обратном пути обо всем рассказать Ямату.

— Здравствуй, Сапар-ага, — еще издалека приветствовал старика председатель. — Вот ты и на ногах, не сглазить бы!.. Почаще ходи по полям, никакая болезнь не подступится!

Он чуть наклонил голову и обеими руками пожал ему руку. Они не видались давно. Председатель заметно пополнел, появился второй подбородок, и шея стала короткая. До чего ж нынче люди легко полнеют! Другому и сорока лет нет, а уж живот отрастил. Раньше мучились, как бы пополнеть, а теперь не знают, как от жира избавиться. Вот говорят, не толстеют, у кого забот нет, кого чужие беды не трогают. Уж про кого другого, а про председателя этого не скажешь. Может, кто и скажет, если непонимающий, а Сапару достаточно в глаза человеку глянуть. Вон этот и улыбается, и слова веселые говорит, а глаза выдают. Не до веселья председателю, забот да хлопот у него на десятерых хватит…

— Как хлопок находишь, Сапар-ага?

— Надо бы лучше, да нельзя, не приведи бог сглазить! Собрать бы только без потерь…

— Да… С тонковолокнистым трудно придется. Машиной его не возьмешь. Пробовали, фабрики не принимают. Говорят, волокно портится…

— Тогда руками придется. Поаккуратней.

— Руки-то негде брать.

— Ну уж сейчас грех жаловаться. Если сейчас не управляться…

— Сапар-ага! Это только так кажется, что народу много. Ну сами посудите. В каждом доме полно детишек. Мне лично совесть не позволяет докучать многодетным матерям, — выходи, мол, на хлопок — у них забот по горло. Школьники, конечно, выручают, да больно цена дорогая — учиться как следует не даем. Мужчинам, сами знаете, и без фартуков дел хватает — на машинах работают, отары пасут. Грузы какие, опять мужчины нужны. Так и получается — нет людей на ручную уборку… Мало людей, очень мало!

— Вот ты, председатель, говоришь, людей мало. А нет разве таких, что живут тут, а работают в городе? Почему бы их не вернуть?

— Да с милой душой! Кто возвращается, мы, знаешь, как встречаем — чуть не с музыкой! А насильно не имеем право. Я ведь с ними толковал.

— Со всеми говорил?

— Со всеми. Каждого по отдельности приглашал.

— Ну что тебе, к примеру, сказал Овез, сын Сахета?

— Который каменщиком? Сказал, что останется строителем.

— И пусть! Что, в колхозе дома нельзя строить? Ты ему про это-то говорил?

— Сказал… А он: ничего, мол, колхоз и без меня обойдется.

— Неужели так и сказал?

— Прямо так! А чего вы удивляетесь?

— Удивляюсь, потому что знаю его. А ты, верно, не очень хорошо его знаешь.

— Возможно, Сапар-ага. Пойдемте на стан, чайку выпьем!

— Чайку — это хорошо, это можно.

Солнце приближалось к зениту, спина прогрелась до самых костей, губы запеклись — самое время чай нить.

А все-таки с Овезом что-то не то. Неспроста он председателю так ответил.

Конечно, Овеза Сапар давно не видел — болел, а он не из тех, кто по соседям ходит, но все равно: не мог Овез переродиться. Может, председатель просто подхода к нему не нашел?

Расспрашивать обо всем этом подробно Сапар-ага счел неприличным. Решил, сходит вечером к Овезу, поглядит, как он, чайку попьет, а заодно и поинтересуется… Едва ли Овез повторит ему эти слова.

За чаем Сапар-ага помалкивал, но председатель почему-то догадался, о чем он думает.

— Я, Сапар-ага, не меньше твоего жалею, когда люди из колхоза уходят. А только задерживать их права у нас нет. Строят кругом; тут стройка, там стройка… На юге, говорят, газ в земле нашли, город большой будет. И везде люди нужны. Если каждый только о своем думает, это тоже не дело. Так что я считаю, нужно по желанию: хочешь — в город иди, хочешь — в селе оставайся.

Сапар-ага огорчился. И не потому, что неверный этот довод, а потому, что на Овеза такие слова вполне могли произвести впечатление: если и намеревался вернуться, не вернется.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Сапар-ага вернулся домой уже за полдень. Сейитли тоже пришел, сидел пил чай. Внуков не было видно ни в доме, ни во дворе — убежали куда-нибудь играть…

Едва Сапар-ага вошел в прохладную комнату, как усталость разлилась по всему его телу. Он вышел во двор, засучил рукава, умылся холодной водой. Но усталость почему-то не проходила, наоборот, ноги начали дрожать… Видно, увлекся он, побродил больше чем можно. А поясница ничего, помалкивает. Да и сердце вроде не щемит. Обойдется. Сейчас перекусить, полежать немножко, и все будет в порядке.

— Чай настоялся. Будешь пить, папа?

— Обязательно, сынок, во рту совсем пересохло.

— Я смотрю, устал ты? Ходил много?

— Пустяки… Разве может человек устать от полей? Вот больница — это да, вконец она меня вымотала!

Невестка поставила перед Сапаром-ага большой чайник.

— Джамал говорит, без тебя старики наведывались. Узнали, что из больницы вышел, навестить хотели.

Джамал кивнула, подтверждая слова мужа.

— Это хорошо, что они решили навестить…

— Сказали, вечером еще придут.

— Хорошо, если придут…

От зеленого чая тело пробило потом, внутри все смягчилось, отошло… Сапар-ага с удовольствием поел плова с курицей. Умеет невестка плов готовить, и рис у нее всегда мягкий, с морковкой ровно перемешан. Да, видно, старость свое берет, теперь только мягкая пища по душе. Покойница Бибиш тоже мастерица была на плов, а вот такой мягкий он у нее не получался. Скоро пять лет, как умерла, бедняжка… Плохо без нее. Недаром умные люди говорят: «Жена мужу не на радость, а на старость». Сильно он тосковал, когда умерла Бибиш. Потом ничего, притерпелся. Счастье еще, что семья у него ладная: хороший сын, невестка уважительная. У Джамал свекор всегда на первом месте. Может, это Сейитли ее научил, а только думается, сама все понимает. Потому что, если нет у человека понятия, если сердце ему не подсказывает, тут уж учи не учи… С невесткой повезло, ничего не скажешь. Не он один так думает, люди так говорят, а это вдвойне приятно…

Пообедал, и потянуло поспать: положи сейчас голову на подушку, мигом сон сморит.

— Ты бы вздремнул, отец, — сказал Сейитли, видя, что старик совсем отяжелел. — А я схожу к Агаджану, сегодня уезжает. Он потом зайдет к тебе проститься.

— Что это он больно скоро собрался?

— Так ведь только за матерью приезжал.

— Опять хочет в город свозить?

— Нет, отец, на этот раз насовсем увозит.

Сапар-ага словно кто за плечи тряхнул.

— Быть не может! Не согласится она!

— Уговорил. Вечерним поездом уезжают. Мы с ним еще с утра вещи в багаж сдали.

Сапар-ага резко выпрямился, словно пробудился от кошмара. Усталости он больше не чувствовал, и спать ему уже не хотелось. Резануло в спине, под лопаткой, сердце забилось неровно и часто. Однако старик не стал прислушиваться к тревожным сигналам — новость, которую он только что услышал, оглушила его. Сон, приснившийся ему сегодня, его нынешняя встреча с полями, эта новость… Между всем этим есть какая-то связь, невидимая, но ощутимая. Только вот не разберешь сразу, в голове все как-то перепуталось, смешалось… На мгновение перед Сапаром возникло лицо Ямата. Показалось и тотчас исчезло.

— Сынок! — окликнул Сапар-ага стоявшего в дверях Сейитли. — Ты иди. Я тоже приду. Я сейчас…

Сейитли возражать не стал, только встревоженно взглянул на отца и вышел, не сказав ни слова. Невестка собрала посуду, унесла во двор. Старик остался один в пустой просторной комнате.

Вот видишь, Ямат, что получается? Солтанджамал уезжает… Каково ей покидать родное гнездо? А с другой стороны посмотреть, ведь и одной не сладко на старости-то лет. Единственный сын, и врозь жить? Лучше б, конечно, если Агаджан в село вернулся. Не получается, городская у него работа…

И останется брошенный дом. Не старый еще, жить бы да жить в нем!.. И на двери будет висеть замок. На двери твоего дома, Ямат! Как же я теперь буду говорить с тобой, а?

Какая-то пустота заполонила вдруг душу Сапар-ага. Целый кусок его жизни, огромный, главный кусок, оказался ничто, бессмыслица. И он ничего не в силах изменить. Старик тяжело вздохнул и поднялся. Ноги у него тряслись, колени подламывались…

Сапар-ага взял в руки посох, вышел и неторопливым, размеренным шагом направился к дому Ямата. Сегодня он опустеет. Двухкомнатный дом с большим коридором, с верандой. Чуть не каждый кирпич, положенный в его стены, он, Сапар, подержал в руках.

Вроде недавно было, а двадцать лет уже… Дом строили в пятьдесят третьем, в июне. В те времена Сапар не знал, что такое усталость, понятия не имел, что бывает такая вот дрожь в коленях. Днем он работал в поле, а вечером запрягал в арбу ишака и до полуночи возил кирпич. И сейчас еще стоит в ушах назойливый, бесконечный скрип колес… Он не один возил, и другие приходили. Никто их не просил, не призывал на помощь. Просто строили дом семье Ямата. Кирпич возили издалека, от арыка, того, что на другом конце села. Каждый привозил, складывал кирпич к кирпичу, чтоб каменщику сподручней было брать, и снова ехал. По три-четыре ездки успевали сделать. На усталость не жаловались, хотя не просто это — возить и разгружать кирпич после целого дня работы. А платы не было никакой, разве что Солтанджамал поблагодарит от чистого сердца, с тем и по домам расходились.

Ни тогда, ни теперь не понимал Сапар-ага людей, на все готовых ради денег. Если ему приходилось слышать, что кто-то постриг соседу овцу и взял за это два рубля, он даже не говорил ни слова, он молча вставал и уходил, но страдал при этом, как от боли. И где у человека совесть? Нету совести, жадность вместо нее. Обеднел бы он без этих двух рублей?

Жадных людей Сапар-ага не понимал и боялся, остерегался их.

Как хотелось ему снова услышать скрип ишачьей арбы в лунную, молочно-белую ночь! Скрип арбы неприятен для уха, это не музыка, но Сапар-ага слышал в нем биение сердец, совестливых, бескорыстных…

В августе Солтанджамал наконец застелила полы кошмами.

Народу на новоселье явилось много, и в комнатах, и на веранде — везде было полно.

В большом закопченном казане, установленном на очаге против дома, жарилось праздничное пишме. Румяные кусочки теста с еще шипящим на них маслом вытаскивали из котла и тут же разносили гостям.

— Кушайте! — угощала Солтанджамал. — Ешьте на здоровье, вон его сколько жарится! Акгозель, закладывай в котел побольше! — Хозяйка вся так и сняла радостью — наконец-то она могла выразить людям свою благодарность, свое сердечное расположение. Первый раз с тех пор, как Ямат ушел на фронт, принимала и угощала она гостей. — Нельзя, сосед, обидишь. Не отпущу, пока не отведаешь моего угощения! Агаджан, сынок, возьми-ка ребят! Тащите сюда дыни с арбузами, пусть гости отведают. Не стесняйтесь, прошу вас, ешьте на здоровье!..

И тут, как по заказу, на краю села появились канатоходцы.

Услышав пронзительные звуки дудок, ребятишки стаей воробьев мгновенно снялись с места и, радостно вопя, бросились встречать артистов.

— Ведите сюда! Сюда их приведите! — вслед мальчишкам кричала Солтанджамал. — Пусть здесь, у нас, представляют!

Бродячие артисты появились во дворе. Один из них, в лезгинской шапке, не переставал играть на медной дудке, да так громко и радостно, что пришел даже Сетдар Нелюдимый.

Второй артист, в черном, подпоясанном блестящим ремешком халате, был невысокого роста, плечистый. Немолодой уже, волосом зарос до самых глаз, и в бороде седина сквозит, а быстрый, как огонь. Нос сплющенный, словно по нему кувалдой били, затылок какой-то плоский. Все особенно дивились его затылку.

— Чего ж дивиться? — сказал сын толстухи Бебек, вечно ворчавший на свою мать за то, что голова у него слишком длинная. — Не затягивали повязкой, вот у человека и голова как голова!

— Голова как голова! — тотчас отозвалась его мать. Разве она когда промолчит? — Пускай она у тебя продолговатая, зато дай бог всякому такую голову! Какой это туркмен с плоской головой! Я таких сроду не видела!

— И не увидишь! Утягиваете детишкам голову, будто не голова это, а вязанка дров! — Он махнул рукой и отвернулся.

Человек в черном халате плясал, высоко подпрыгивая, словно на пружинах. Потом он нарядился рогатым джейраном. Ребятишки с визгом разбегались от него, а взрослые клали джейрану в рот монетки.

Дальше тоже было интересно. Артист попросил дать ему шапки и разложил их в ряд — целых десять штук. Разбежался, перекувыркнулся над ними и одну за другой забросил шапки в небо. Каждый раз шапка взлетала так высоко, что ее было еле видно, и все старались угадать, чья она. Шапки разлетелись далеко в стороны, но все сразу нашлись, только Сапар не мог отыскать свой тельпек.

— Я видел! — крикнул один из мальчишек. — Он к бабушке Каракыз залетел! В огород!

— Не ври, негодник! — замахнулась на парнишку старуха. — Нечего ему к моем огороде делать! Ишь придумали! Дыни вам нужны, а не шапка! Суньтесь только — я вам покажу!

— Да ты не тревожься, Каракыз. Подумаешь, невидаль — тельпек. Найдется…

Немного погодя шапка действительно нашлась. Не куда-нибудь угодила — в стойло к соседскому ишаку.

Сапар-ага всегда улыбался, вспоминая тот случай. А вот сейчас не улыбался, сейчас вспоминать все это было грустно.

Агаджан встретил его во дворе у веранды. В дом Сапар-ага зайти отказался. Сел на старой кошме, возле лестницы.

— Я здесь посижу, сынок, здесь приятней.

— Сапар-ага, я решил увезти маму.

— Я слышал. Что ж, тебе виднее…

— Нужно, чтоб вся семья вместе.

— Это не объясняй, это я понимаю…

— Конечно, она скучать будет. Потом привыкнет, наверное…

— Наверное. Если будет уж очень тосковать, присылай сюда. Погостит немножко…

— Я думаю, она привыкнет.

— Да… Позови-ка сюда мать, Агаджан.

Вышла хозяйка, поздоровались.

— Садись, Солтанджамал. И ты присядь, Агаджан.

Голос у старика дрожал, лицо было бледное, с синеватым отливом, веко чуть подергивалось. Стараясь не показать волнения, Сапар-ага немножко посидел молча. Потом поднял на Солтанджамал грустные глаза. Но у женщины на ресницах висели слезы, и старик сразу принялся успокаивать ее.

— Не горюй, соседка. У тебя, не сглазить бы, и сын прекрасный, и невестка на зависть. Что ж теперь делать? Недаром говорится: состарится верблюд, пойдет и за верблюжонком. Ашхабад тоже не за семью реками, соскучишься, погостить приедешь…

Сапар-ага с трудом договорил эти слова, в груди начало давить, не хватало дыхания. Он переждал немножко, думал, пройдет. Не прошло.

— А я, вот видишь, состарился… Совсем плохой стал. То сердце, то поясница мучает, нету здоровья… Так что, если не доведется больше свидеться, простите меня, может, когда плохое видели…

Горло сдавило, из глаз полились слезы. Сапар-ага прикрыл глаза ладонью, шмыгнул носом. Его бил озноб.

— Что вы, Сапар-ага, — прошептала Солтанджамал, с трудом удерживая рыдания. — Превеликая вам за все благодарность…

«Вот старый дурак! — мысленно обругал себя Сапар-ага. — Человеку и без того не сладко, а ты уселся да нюни распустил! Ямата провожал, не ревел, а теперь вот… Значит, и правда, никуда ты не годишься, старик. Иди-ка ты подобру-поздорову!»

Он поднялся, тяжело опираясь на посох. Все тело было налито тяжестью. Словно не выдержав этой тяжести, внезапно заныла поясница. Потом резануло в груди, раз, другой…

— Куда же вы, Сапар-ага?

— Ничего, сынок, ничего, я так, устал немного… Как будете отправляться, я тогда приду.

Уезжали они на заходе солнца. Народу собралось много, а толпе не видать было «Волги». Агаджан с матерью подошли к Сапару-ага.

— Вот ключ, Сапар-ага. Оставляем дом вам. Распоряжайтесь как знаете.

— А что ж распоряжаться? Ничего не будем с ним делать Как стоит, так и будет стоять.

Он взял протянутый ему ключ на пестрой веревочке и дрожащей рукой сжал его. Как хотелось старику рассказать Агаджану свой сон. Вещий сон оказался. Потому и привиделся ему Ямат в обличий Гёроглы. И Пигам Ямата в мыслях держал, когда вчера про Гёроглы им рассказывал. Агаджан тоже ведь слушал, а невдомек ему, про кого речь… Да, Агаджан, отец твой герой, настоящий Гёроглы, а ты об этом и понятия не имеешь…

Рассказать или не рассказать? Не время сейчас. Да и нужды нет, все равно все собравшиеся думают сейчас о Ямате. Знают, какой он был человек. Иначе не собралось бы столько народу…

— Ну что ж, Сапар-ага… Мы, значит, поедем…

— С богом, сынок! Прощай, Солтанджамал!

— Встретимся во здравии, Сапар-ага.

— Дай бог!

Ребятишки бежали следом, махали руками и кричали:

— До свидания! До свидания!

Потом люди стали молча расходиться по домам.

Сапар-ага долго смотрел на дорогу. Ему казалось, что эта голубая машина увезла часть его самого, кусок его сердца… «Не сердись, Ямат, не ругай их. Солтанджамал так долго тебя ждала, все не верила черной вести. Я тебе объясню, ты поймешь как оно получилось… Только потерпи до завтра, сейчас не могу, сил нет. Походил много — с непривычки оно тяжеловато. Видишь, ноги дрожат. Совсем никуда стали. А мне еще Овеза повидать надо. Вернуть его нужно, нельзя такого мужика из села отпускать…»

— Отец! Ты что ж, до утра будешь здесь стоять?

И правда, разошлись люди. Кроме них с Сейитли, никого уже нет. Ни на веранде, ни перед домом, нигде ни единого человека. Пусто. До чего ж от нее тоскливо, от этой пустоты…

Чем ближе Сапар-ага подходил к дому Овеза, тем больше слабел духом. А не зря он идет? Председателя человек не послушал, почему его должен слушать? Вот только одно: может, председатель не так с ним говорил, может, приказывать начал? А он что ж? Он только совет дать хочет. Выслушать Овез его должен — как старика не выслушать? На то и старость — советы давать. Нужен ли Овезу твой совет — это другое дело. Вполне может статься, что не нужен. Вдруг прогонит его Овез: «Иди-ка ты, — скажет, — Сапар-ага, займись своими делами!» Что ж, может и так случиться.

Сапар-ага опять почувствовал противную слабость в ногах, будто Овез уже произнес эти слова. Никуда ты не годишься, дед! Еще никто тебе слова плохого не сказал, а у тебя ноги подкашиваются. А что, как и вправду скажет он тебе эти слова, — ложись да помирай?

Но что-то подсказывало Сапару-ага, что не должно, не может так получиться. Овез — это Овез. Да потом, не поворачивать же обратно…

Из открытого окна слышен был громкий голос Овеза. Он спорил с кем-то, что-то раздраженно доказывал.

Овез полулежал на ковре, подсунув под локоть подушку, пил чай. Возле него стоял сын. Видимо, парню не по душе было то, что говорил отец, — он все отворачивал в сторону свое узкое лицо. Похож на Овеза: нос такой же прямой, ровный и глаза. А вот статью в мать удался. Добрый паренек выравнялся, не сглазить бы, пора и о женитьбе подумать…

Сапар-ага поздоровался. Стараясь проявить радушие, Овез даже улыбнулся через силу, но глаза все равно остались злыми.

— Ступай скажи матери, чтоб чай принесла! — голос тоже был сухой, недобрый. — Вот, Сапар-ага… — Овез покачал головой. — С маленькими детьми горе, а с большими — вдвое. Справедливая, оказывается, пословица.

— Что, провинился?

— А, не говори! Счастье, что верзила вымахал, чуть не с отца ростом, а то бы я его…

— Да ты же всегда добрый был, Овез?

— Вот потому, видно, он и вольничать вздумал. Кончил учебу, механизатор. Хочешь — на трактор садись, хочешь — на машину, хочешь — механиком… А он что удумал? Приходит сейчас, мне, говорит, отец пятьсот рублей нужно. Зачем это, спрашиваю, пятьсот рублей? На такси устроиться хочу. Там у них, видно, такса такая за устройство… И ведь толковали мне люди, что он с беспутным с этим, с Мергеном, знается; а я ноль внимания, хотя, конечно, добра от такой дружбы ждать нечего… Заработки, говорит, на такси хорошие. Разве говорю, у них зарплата выше? При чем тут, говорит, зарплата? Можешь себе представить? Так прямо и ляпнул! Да если он с этаких лет людей обдирать начнет, что же с ним дальше-то будет? Не разрешил, конечно. Ты, говорю, молодой, специальность имеешь, води трактор. Что заработаешь, то и твое.

— Ты верно поступил, Овез.

— Еще б не верно! На тракторе и заработать можно, и деньги честные. В общем, так я ему и сказал: будешь работать на селе! И что, ты думаешь, он мне на это? А ты, говорит, почему из села ушел? Да что ж, ты, говорю, подлец, равняешь?! Я не с жиру бесился! Мне семерых детей прокормить надо было! Я их честным трудом выкормил и тебе не позволю грязной копейки в дом принести!

Глубоко вздохнув, Овез поставил перед гостем пиалу с чаем. Он все никак не мог успокоиться.

— Ты знаешь, Сапар-ага, есть некоторые… Считают, что я хапуга, что копейка для меня — все!

Он сказал это, глядя Сапару-ага прямо в глаза, и тот понял его взгляд как упрек. Хотел уже объяснить, извиненья просить за давешние свои сомнения, но Овез опередил его:

— Председатель ведь тоже такого мнения. Я ему говорю, ошибаешься, председатель, не знаешь ты меня. Ты, говорю, сначала узнай человека, а уж потом в колхоз залучить старайся.

— Ну мне-то тебя узнавать незачем. Не со вчерашнего дня знакомы.

— Эх, Сапар-ага! Если б все вот так!..

— Ничего, Овез, люди поймут.

— Ты чай-то пей, Сапар-ага, остынет. Я тоже думаю, разберутся люди. Вот коровник будем строить. Несколько полевых станов…

Сапар-ага поднял на него глаза.

— Ты что ж?.. Ты, стало быть, в конторе, которая на селе строит?

— Да скоро год. По селам работаем.

— Что ж, это дельно. Станы, говоришь, строить будете? А как насчет нашего южного?

— Сносить надо. Сносить и ставить новый.

— Тогда уж ты сам давай. Чтоб память осталась, чтоб говорили — «Овезов стан».

Овез улыбнулся. А старик, как бы забыв о собеседнике, сказал задумчиво:

— Хорошо, когда имя доброе остается…

Сапар-ага был доволен.

С новым чайником вошел сын Овеза. Поставил его перед гостем и пошел к двери.

— Подожди! — строгим голосом остановил сына Овез. — Возьми документы и ступай к председателю. Он должен быть в конторе. Проси, чтобы дал трактор.

— А если скажет нет?

— Не скажет.

— Не скажет, сынок, не беспокойся, — Сапар-ага приветливо кивнул парню. — Я с ним сегодня толковал. Жалуется, трактористов мало. Он тебе рад будет. Иди.

Хоть Сапар-ага и ругал себя за излишнюю подозрительность, — в Овезе усомнился — душа его ликовала. И ноги шли легко, а ведь какой день позади! Нет, в Овезе он не ошибся. Этот не ради денег живет. Он крестьянин, родного села не бросит. И сына не отпустит. Женит Овез его, построит новый дом, в селе появится еще одно хозяйство…

Сапар-ага шел легко, ходко, наслаждаясь прелестью прохладной осенней ночи, а поравнялся с домом Ямата, и сразу, как в воду опустили.

Темные окна. Душной стеной навалилась на него эта темнота, не давая вздохнуть всей грудью. Сапар-ага торопливо взошел по ступенькам, часто и неровно дыша, нашарил на стене выключатель, зажег свет.

Пусть горит. Людям легче, когда в окнах свет, на душе веселее. Уже не скажешь: «брошенный дом». А ведь это не просто дом, это дом Ямата! И пока в сердцах людей живет его имя, пусть живет его дом. И пусть горит свет в его доме. Солтанджамал знает — дом есть. Ждет ее. А раз она это знает, она вернется. Обязательно вернется.

Ночевать Сапар-ага решил здесь: в маленькой комнате даже не были убраны кошмы. А одеяло с подушками ему принесли из дому.

В комнате он лампочку погасил, а на веранде гасить не стал. Так свет и горел до утра…

Примечания

1

Китени — кустарная шелковая ткань; платье из этой ткани.

2

Тельпек — большая круглая шапка из овчины мехом наружу.

3

Дастан — народное героическое сказание.

Content

Настырный

СПОР

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

ДЕНЬ ВТОРОЙ

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

НАСТЫРНЫЙ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

КАЛЫМ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

СВЕТ ГОРЕЛ ДО УТРА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Примечания