Андрей Воронов-Оренбургский

ПАРУСА СУДЬБЫ

Фатум − 01

России посвящается

Хвала вам, покорители мечты,

Творцы отваги и суровой сказки!

В честь вас скрипят могучие кресты

На берегах оскаленной Аляски.

С. Марков. «Предки»

Автор и его роман

Первая четверть XIX века, 1814 год, блистательный Санкт-Петербург, дворцовые интриги, начинающиеся колкими остротами и заканчивающиеся кровавыми схватками на окраинах могущественных империй − в Северной Америке. Именно там и столкнулись в прошлом веке интересы трех колоссов, супердержав − Англии, Испании и России.

Отправляясь по приказу канцлера графа Румянцева в призрачную Калифорнию, капитан Преображенский при странных обстоятельствах встречает молодую американку мисс Стоун, которая несет темное бремя своего прошлого…

Связанные разными целями, но единым чувством любви, герои отправляются в полное тайн и удивительных открытий путешествие.

Роман «ФАТУМ» талантливого русского писателя Андрея Воронова-Оренбургского относится к историко-приключенческому жанру и продолжает традицию старых, добрых романов, зовущих читателя в окутанный романтической дымкой мир парусников, шпаг и треуголок.

Как и в предыдущем своем романе «Квазинд», автор большое внимание уделяет любопытным деталям этнографического характера и прочим забытым реалиям описываемой эпохи. Сюжетные коллизии, батальные, светские и бытовые сцены поражают читателя своим размахом и знанием исторического материала. Выписанные мастерски и ярко, они содержат в себе интереснейшие суждения и споры о политике, бойкие диалоги о жизни и размышления героев.

Автор хорошо усвоил уроки классического искусства, с его отточенностью формы, с его глубокой и живой философичностью. Изящество оригинального стиля гармонично сочетается в романе с авантюрными, детективными, подчас даже мистическими началами сюжета, выраженными в неожиданных поворотах и перевертышах.

Дух необъятных пространств Русской Америки и Сибири, отчаянные погони и таинственные убийства, неразрешенные интриги столь захватывают своей непредсказуемостью, что от книги нет сил оторваться − она читается на одном дыхании.

Роман Андрея Воронова-Оренбургского выгодно отличается от всего обилия, что написано в этом прекрасном, неумирающем жанре. Чтение доставит Вам очень много приятных и увлекательных часов.

Доктор исторических наук, профессор

А.И. Конюченко

Часть 1. Последний канцлер России

Глава 1

Большой Рождественский бал в Аничковом дворце сверкал пожарами свечей, шампанским и залпами поздравлений. То и дело слышался скрип снега под лакированными полозьями петербургских лихачей, торопливый перестук каретных дверок, ухо ласкал щедрый звон чаевых; а в морозном воздухе сквозили запахи модных духов, переплетающиеся с пахучей елью; мелькали вуали, бобровые шубы, английские каррики[1] с пелериной ниже плеч, лоснящийся шелк цилиндров, собольи манто и муфты.

Двери держал нараспашку великан-швейцар, по всему отставной семеновец, при парадной ливрее: при серебре с кумачом и сандаловом жезле, сияющем жаркой позолотой чеканного набалдашника.

По молочному мрамору ступеней уже разливались нежные звуки скрипок; они будоражили душу и заставляли спешить туда, где ослепляла бронза шандалов и люстр.

В центре огромного зала возвышалась карельская ель: семь сажен бесчисленных разноцветных свечей, блестящего серпантина и восковых игрушек.

Гости сожалели, что самого августейшего монарха и великого князя Константина Павловича не было с ними. Оба находились в ставке, сопутствуя французской кампании: триумфальному шествию русских войск из Фрейбурга в Брисгау. Посему Рождественский бал устраивал великий князь Николай Павлович.

Когда все истомились изрядно, вдруг наступила торжественная тишина.

В середину зала вышел всеобщий любимец − церемониймейстер его величества. Он представил только что прибывшего из ставки адъютанта Императора.

Стройный, в вицмундире, тот в одной руке держал у груди треуголку, в другой − воззвание Государя к русским воинам. В звенящей тишине им была зачитана речь Александра:

«Неприятели, вступая в середину Царства Нашего, нанесли нам бесчисленного зла, но и претерпели за оное страшную казнь, − Гнев Божий покарал их. Не уподобимся им, − человеколюбивому Господу не может быть угодно бесчеловечие и зверство. Забудем дела их; понесем к ним не месть и злобу, но дружелюбие и простертую для примирения руку. Слава Россиянина низвергать ополченного врага, и по исторжении из рук его оружия, благодетельствовать ему и мирным его собратиям!»

После чего было передано Рождественское поздравление его величества и, заглушая победное русское «Ур-р-а!!!», грянул оркестр.

И вот, под виртуозные пассажи скрипок, по блестящему паркету заскользили дамы и кавалеры.

Музыканты играли вальс, и канцлер Румянцев почувствовал, как его тело захватывает этот будоражащий ритм, как сердце обдувает столь знакомый с юности холодок восторга… Но, увы, лета брали свое. Графу почти пробило шестьдесят, и хотя он, как прежде, был осанист и свеж лицом, все же предпочитал наслаждаться шампанским за спокойной застольной беседой.

Министра позабавил горячий порыв его любимца − двадцатисемилетнего князя Осоргина, доблестного морского офицера, капитана, известного «бомбардира» женских сердец, жившего широко и блестяще… Алексей размеренной походкой подошел к выбранной пассии. Высокий и прямой, как тополь, он был на заглядение хорош. Князь умел носить мундир, равно и фрак, как это умеют далеко не многие. В нем чувствовались порода и та, отчасти надменная, но весьма пикантная уверенность и непринужденность в движениях, которой так завидовали в обеих столицах.

Вышколенный до струнного звучания лакей почтительно склонил голову, задерживая перед графом золоченый поднос. Николай Петрович рассеянно поставил пустой фужер, прислушиваясь к оживленному разговору.

Говорили о том, что армия кровью искупила святой пожар Москвы, который осветил дорогу на Париж, что Наполеон бежит, а вся Европа рукоплещет православному штыку, что решительно не сыскать уголка, где бы не чествовали нашего солдата, и что не за горами день, когда Царь-Избавитель въедет на белом коне в Париж…

От таких откровений в душе Николая Петровича разливался бальзам. Брала терпкая гордость за Отечество, за царя и за принадлежность к сему великому, непобедимому славянскому племени.

− А-а-а, вот вы куда запропастились, граф! − ему лукаво улыбался раскрасневшийся после двух туров вальса Михаил Матвеевич Булдаков. − А отчего одни? Без дам?

Румянцев ответил теплой улыбкой первенствующему директору Российско-Американской Компании:

− А вы при интересе, Михаил Матвеевич?

− Полноте, ваше сиятельство, в наши ли лета амуры крутить? Куда нам тягаться взапуски с Осоргиными, не та прыть… А князь один, без своей англичанки? Как, бишь, ее?

− Леди Филлмор, − помог Румянцев, морщась от имени заморской красавицы, и добавил: − Да, как будто один.

− Странно… Впрочем, какое мое дело.

Булдаков усмехнулся, расправив плечи; взгляд серых глаз схватился строгостью, губы сомкнулись в прямую линию.

Сквозь смех и шум донесся голос церемониймейстера:

− Mesdames, messieurs, j’invit vous la polonaise![2]

Когда зазвучал оркестр, канцлер в сопровождении своего старинного друга уже шел в игорный зал, где на зеленом сукне азартно и свежо раскладывался белый атлас карт, делались ставки и крутилось колесо Фортуны.

Глава 2

Игра взялась крупная, острая: трещал срываемый картон свежей колоды, карты сдавались умело, без суеты, но споро. Ставки начались с трех тысяч, затем взлетели до десяти. Румянцев присоединился: он не любил мелочиться, зато любил риск; тот приятно щекотал нервы.

В ту Рождественскую ночь ему на редкость везло, −масть сама шла в руки; и он, без сомнения, мог пытать счастье и сорвать банк, когда в игорном зале запестрели алым мундиры англичан. У стола, где восседал Николай Петрович, нежданно раздался скрипучий, как каретное колесо, голос лорда Уолпола:

− Черт побери! Где этот старый лис?!

Вопрос прозвучал жестко, точно удар шпицрутена, и повис в притихшем зале. Игра встала, карты упали на стол, все повернулись к английскому послу.

Лорд Уолпол, затянутый в красное сукно мундира, с короткой шпагой на белой портупее, стоял впереди дипломатического корпуса союзников-англичан. Белесая нитка усов зло дергалась.

Нестройно загремели отодвигаемые стулья. Все встали, потрясенные невиданной дерзостью.

Румянцев дипломатично сделал вид, будто не понял адресованной ему реплики, хотя сочетание «старый лис» резануло по сердцу и лицо охватило жаром, как от пощечины.

− Милостивый государь, − он понимал всю серьезность и ответственность сложившейся ситуации и был предельно вежлив.

− Извольте объясниться пред господами, кого вы имели в виду?

− «Кого вы имели в виду», − съязвил лорд Уолпол. −Вас, сударь, вас − того, кто не без умысла водил Англию за нос и сокрыл английскую ноту от американской миссии!

Гости с недоумением увидели, как Николай Петрович шевельнул губами, нахмурился и промолчал. И это человек, чье слово для Государя на протяжении десятилетий значило так много! Чьей милости искали и боялись гнева! Он хотел было что-то ответить, но его губы и щека задрожали.

− Что вы сказали, милорд?! − взорвался стоявший тут же князь Осоргин. Он смотрел на английского посла так, ровно не мог и не желал поверить услышанному.

− Я сказал, что сказал, − отрезал Уолпол. − И мы ждем от господина Румянцева ответа!

− А я хочу, чтобы вы тотчас извинились перед его сиятельством, милорд, и убирались вон! − тихо, но грозно отчеканил Алексей.

Уолпол ничего не ответил, даже не посмотрел в его сторону. С завидным хладнокровием английский посол поглаживал сухими пальцами тщательно выбритый подбородок и не спускал глаз с канцлера.

Взбешенный Осоргин шагнул, загораживая Румянцева.

− Вы хам и наглец, господин Уолпол! И лучше поостерегитесь. Это чужая для вас страна. На вашем месте я бы убрался восвояси.

− Мы каждый на своем месте, князь. И я не уполномочен ее величеством Королевой Англии говорить с вами…

− Я вызываю вас на дуэль. Господа, вы свидетели! −громогласно заявил Алексей. − Оружие любое, на ваше усмотрение, сэр.

− Князь, ради Бога, спокойнее!

− Такой скандал!!! Вы с ума сошли, господа!

Капитана Осоргина плотным кольцом окружили друзья, насели разом. В глазах мелькал страх.

− Это же гибель, Алешка! Конец карьеры! Да что там, каторгой пахнет!..

− Не тратьте нервы, джентльмены, − Уолпол остро кольнул взглядом князя и со злой усмешкой подлил: − Он просто пьян, это часто бывает с русскими… А с вами, граф, − английский посол многозначительно поднял указательный палец на уровень бровей, − мы будем говорить в ином месте, и очень скоро. Очень!

После сих слов дипломатический корпус поспешно покинул бал. Но ядовитое семя было брошено. Шепотки и кривотолки зазмеились по Аничкову дворцу.

В игорном зале все волновались, обхаживали враз постаревшего канцлера. Ждали ответа от старика, но Николай Петрович был настолько фраппирован, что так и не смог вымолвить ни слова.

Кто-то, с лицом холодным и чужим, шепнул:

− Это конец графа…

Друзья довели Румянцева до кареты. Кусавший в бессилии губы Осоргин вызвался проводить любимого наставника, но тот категорично выдохнул:

− Завтра в двенадцать в моем дворце! − потом обнял Алексея, как сына, поцеловал в лоб и сказал с близкими слезами: − Благодарю, голубчик, благодарю. Mais notiz bien[3], князь, ваша жизнь для Державы дороже, чем смерть от пули этого «джентльмена».

Глава 3

Беда не разминулась с Николаем Петровичем, не помиловала. Канцлер Александра I был ранен английской «пулей» в самое сердце. Не думал, не гадал он, что за всю свою добродетель во славу Отечества узрит под старость лет позор, услышит клевету и умоется болью душевною.

В карете было студено, но граф задыхался от жару: душила обида, стягивала горло до слез, до внутренней корчи.

«Господи Святый, за что Твоя кара небесная?.. Вся жизнь, как один день, в заботах и трудах праведных на благо, и… − Румянцев смахнул слезу, − теперь я канцлер на глиняных ногах».

Взламывая тяжкие оковы случившегося, Николай Петрович не мог поверить, что лорд Уолпол, без году неделя ходивший в послах, сам на Рождественском балу рискнул бы идти ва-банк.

Хотя с истинным раскладом вещей граф в спор не лез: отношения у него с британцами были, как у линя со щукой. Он ненавидел англичан, испокон веку привыкших на чужом горбу в рай въезжать.

Верно и то, что характер у Румянцева непросто было назвать легким, да и не ударялся он в гадкое низкопоклонство пред иностранщиной: грех для россиянина смертный; прицелы у министра иностранных дел были всегда дальние, если не сказать великие.

Мыслил он под десницей царской да волей Божьей вывести Россию в самопервенствующую державу; увеличить без счету торговые компании с миллионными оборотами; завести крепкие службы и конторы по всему белу свету, да такие, что способны дела в Европах ворочать на радость Отечеству, на зависть врагу.

В этих мечтах-помыслах высоко взлетал канцлер, полет пониже давали реалии жизни. Однако и при сем «полете» строй славных дел его был красен.

Более всего Николай Петрович страдал душой за дело Российско-Американской Компании. Дело это давалось кровью немалой, но потомкам обещало урожай сказочный. Виделось поэтому Румянцеву, что истое поприще его распахивается не здесь, а там, за океаном, на новорусской земле Америки. И не случайно, растрогавшись как-то в личной беседе с американским послом Адамсом, он откровенно заявил: «Я могу сказать, что сердце мое с Америкой, и ежели б не мой возраст и болезни, право, я непременно уехал бы в сию страну».

Карета незаметно докатилась до Румянцевского дворца, что недавно отстроился на Англицкой набережной в близком соседстве с особняком Фонвизиных. Была оттепель, и лошади, вспаренные бойким ходом, никак не стояли, ровно изноровил их кто-то: скребли копытом, били взадки, дергали карету, метая из-под колес комья хлюпистой снежной каши.

Граф, насилу выбравшись из салона, едва не оскользнулся, отпустил Степана и, отряхивая шубу, брезгливо морщась на забрызганные туфли, поспешил в дом.

Николай Петрович потомства не имел − все как-то недосуг было семьей обзаводиться: груз дел государственных гнул плечи, да, видно, и стрелы Амура пролетали мимо. Словом, время для свиданий не выгадывал и «азбучные» мушки на лицах прелестных кокеток не вычитывал.

* * *

Весь окостыженный и продрогший, гневный, но при этом и потерянный, он до смерти перепугал дворецкого и прочую челядь.

Вторгшись при шубе в свой кабинет, канцлер приказал греть воду и долго после того оттаивал в кипятке.

На предложение прислуги попить перед сном индусского чаю с коньяком буркнул отказом. В парчовом халате на обнаженное тело, сердито шлепая «басурманками», Румянцев торопливо прошел в опочивальню.

Просторная, затянутая в шелка, она была залита холодным без теней лунным светом. Старик подошел к большому окну. Мысли сбились в темный ворох и куда-то пропали. Он бессознательно стоял у окна, за которым пустынно белела уснувшая подо льдом Нева, закованная по его, канцлерской, воле в гранит.

В сизой пористой мгле проглядывало могильное лицо луны. Порыв ветра тупо шлепнулся о стекло, завертелся, застонал, потом рванул и понесся далее громыхать железом крыш, завывать в печных трубах, наполняя петербургскую ночь тревогой и неуемной тоской. Николай Петрович невольно поёжился, зябко кутаясь в теплый халат, оторвал задумчивый взгляд от ночного города и, забыв затворить бархат портьер, забрался в постель. Уткнувшись в пухлую белизну подушки с валансьенскими кружевами, он еще раз сказал себе: «Нет, голубчик, сие дело − не рождественский выверт лорда Уолпола. Слаб, да и слишком уж осмотрителен английский посол для таких фарсов в одиночку. Кто-то стоит за ним, но кто?» Он окунулся памятью в двенадцатый год, в декабрь месяц, когда Ливен[4] возобновил разговор о миротворческом посредничестве России. Градус беспокойства в Петербурге в те дни был велик: Англия вновь пыталась ловить рыбу в мутной воде. Свалив все тяготы войны с Францией на плечи русских и ограничившись жидким ручейком фунтов в их карман, она сама судорожно угущала свои штыки и пушки за океаном. Потеря колоний в Америке виделась ей экономической петлей.

Однако великодержавную Россию, способную под громовое «ура-а!» на свой манер «причесать» Европу, заботило иное: уж больно весомые торговые обороты велись с американцем, и эта война, что тлен, грозила гибелью…

Британцы, зная мнительность Александра, свалили все на конгресс США, дескать, республиканские варвары зело упрямы, тупы и неуступчивы, голосу разума их не внемлют, миру не жаждут.

Но в мае 1813 года стало доподлинно известно от графа Дашкова[5] о горячем желании правительства США российского посредничества при заключении мира с Англией. В Петербурге многие уже плыли в улыбке и отпускали экивоки в адрес туманного Альбиона: «…вот, мол, не всё коту масленица…», или: «тужился английский лорд соседу яму копать, ан, сам угодил с головой…» Английский канцлер лорд Кастльри сумел-таки бросить ложку дегтя.

О! Румянцев хорошо был осведомлен о сем человеке. Красные панталоны и синий с золотом камзол по моде века минувшего были визитной карточкой коренастого ирландца. Убежденный консерватор, оранжист и протестант, он когда-то, если верить молве, отчаянно влюбился в дочь рыбака и дрался за нее, точно древний викинг, с топором в руках… Меттерних[6] говорил о нем: «Мы с ним так близки, словно провели вместе всю жизнь. Он невозмутим, рассудителен и сердце у него на правильном месте; это настоящий муж с холодной головой на плечах». Да, так говаривал австрийский канцлер, но с ним, увы, не мог согласиться русский. Румянцев же зрел в лорде Кастльри лишь опытного дипломата, одного из тех ловкачей-политиков, которые способны обещать построить мост там, где реки нет, убедив при этом, что строить надо.

Так вот, когда у всех перехватило дыхание в ожидании долгожданного мира, этот «викинг» без обиняков заявил Ливену об отказе Великобритании от высокого посредничества России. Но тут же, с оглядкой, было добавлено: «Англия нос не воротит, губ не поджимает и готова в Лондоне вести переговоры с Соединенными Штатами». Шаг сей, конечно, был сделан не из мирвольческих чувств к республиканцам, а лишь для того, чтобы притушить гнев русского медведя…

Увы, на все возмущения своего канцлера в загривок англичанам его величество озарил Николая Петровича всеизвестной улыбкой и промолчал…

Румянцев давно уяснил: молодой царь бывает откровенно зол лишь раз в году, но непредсказуем семь раз в неделю, особенно когда излучает приветливость и ласку. И правы те, кто говорил: «…он тонок, как кончик булавки, остер, как бритва, и фальшив, как пена морская».

Глава 4

Старик Румянцев растер дряблую грудь, он дышал отрывисто и жадно. Лицо и тело покрывал холодный, липкий пот. Воспоминания громоздились хмурыми тучами, прогоняя сон, вызывая молитву.

− Пресвятая Богородица, спаси и помилуй, облегчи удел мой… − шептал Николай Петрович. Невидимый сквозняк заскрипел дверьми, Румянцев трижды перекрестился, глядя в широко открывшийся проем, и под сердцем его заворочался холод: золоченые двери напоминали пасть, готовую изжевать его, стоит лишь вновь предаться воспоминаниям.

Дворец спал, потухнув очами-окнами, но графу казалось, что где-то в дальних покоях скрипучий голос ярко-красного лорда Уолпола издевательски выкрикивал: «Черт возьми! Где этот хитроумный лис?!» Спина графа съежилась от холода, однако он выбрался из-под теплого одеяла, плотно закрыл дверь и оживил двупалый шандал. Пламя замигало и вытянулось шафрановыми язычками, похожими на лезвия ножей.

Стояла такая тишина, что Николаю Петровичу почудилось, будто он слышит шорох туч, обложивших небо, и само дыхание петербургской ночи, которая с легким свистом выплевывала в черные стекла окон сыристые хлопья снега.

Он лег и, когда согрелся под щитом одеяла, на душу мало-помалу снизошло успокоение. Прищурив глаза, граф смотрел на живые лепестки пламени, а память упрямо требовала возврата к горькой череде последних событий.

Лязгал оружием 1813 год. Месяц спустя после освобождения Варшавы и триумфального вступления в Берлин Александр со своим пышным штабом прибыл 15 марта в Бреслау. Там он изволил встретиться с Фридрихом Вильгельмом.

Тем временем Наполеон одерживал одну за другой победы при Моцене и Бауцене. И вновь запотели лбы, в ход пошли нюхательные соли.

По предложению императора Австрии в Плесвице было подписано перемирие. В это же время стало известно о прибытии американской миссии в Санкт-Петербург.

22 июня Румянцев поспешил информировать американского посла о досадном отклонении Англией русского посредничества. Нет слов, лучезарный Адамс приуныл от британского непотребства…

Однако Николай Петрович плечами не сник, не ленился перо опускать в чернила и пылко убеждал в эпистолах Государя, чтобы его величество продолжал все возможные посреднические усилия, не оставляя без опекунства молодых и зеленых республиканцев. Но Александр, испытывая груз немалый со стороны Англии, находясь под чарами своего англофильского окружения и, в частности, графа Нессельроде[7], колебался. 6 июля он осчастливил канцлера короткой запиской: «Я полностью одобряю Ваш взгляд на вопрос о посредничестве и уполномочиваю Вас действовать соответственно».

Тут же, на одном кругу, получив срочную депешу от Ливена о решении Лондона вести прямые переговоры без России, Государь предписал Нессельроде изложить английской стороне, что-де не будет настаивать и в сердце обиды не примет…

Этот шаг был тоже понятен Румянцеву: Император столь мягко стелил оттого, что со дня на день должна была состояться ратификация Британской конвенции о предоставлении России денежных субсидий. А кто ж откажется, запустив руку в карман, вынуть ее полной золота!

21 июля американская миссия прибыла в Санкт-Петербург и была представлена канцлеру. Его величество Александр I в это время пребывал в ставке, и Румянцев, духом не ведая о принятом Государем решении, руководствуясь августейшими напутствиями, в середине следующего месяца официально сообщил Лондону о возобновлении преданного забвению посредничества.

Американцы переговоры готовы были вести где угодно, только чтоб с толком, да при России в роли третейского судьи. Англичане засуетились. Пушки да штыки, при посредничестве России, могли быть в их американских колониях как мертвому припарка.

Достопочтенный лорд Уолпол теперь красно не глаголил. Он немедленно вручил графу Нессельроде ноту об отказе. И настоял передать американской миссии предложение избрать Лондон для переговоров.

− Да, все так и было, − тихо сказал Николай Петрович в ночь и тыкнулся по-стариковски колючими локтями в перину. Глаза запали, морщины стали глубже. Он со вздохом перевернулся на правый бок и с горькой обидой подумал: «Пожалуй, в отставку пора, уеду в свой милый сердцу Гомель и займусь делами науки… Стар я стал… для политической узды, да и для молодого монарха, что палка в колесе, раздражение одно, зубная боль…»

Однако твердое осознание того, что лорда Уолпола научили ядовитым речам, поднимало Румянцева в бой. Уж недалече был рассвет, а он всё ворошил и ворошил былое, точно угли в камине, и искал: кто, кто стоит за всем этим…

При дворе у канцлера было завистников, что у сапожника медяков в кармане. «Возможно, обер-гофмейстер Кошелев − кляузник, уже очернивший его в одиннадцатом году гнусным доносом с политическим душком. А может…»

«Нет, сие исключено…» − Николай Петрович отмахнулся, вновь напрягая память. Но догадка выходила скверная: Государь, по всему знавший ответ англичан, не только не сообщил ему, своему канцлеру, о британской ноте с решительным отказом, но отписал подряд три письма, одобрив его миротворческие дерзания, тем самым поставив, мягко говоря, в двусмысленное положение.

В Лондоне Ливен остерегся вручить румянцевскую ноту, видя и понимая всю противу ее величайшей воле Императора. То было в сентябре. А в ноябре…

Граф ощутил торжество открытия: «Дьявол! Ну, конечно же, это он! Новый фаворит Александра, статс-секретарь граф Нессельроде! О, Матерь Божья! Как же сразу ужа не разглядел?» − заключил он и застонал.

Старика знобило.

«Всё верно. Это он, колченогое иудино семя, зная, в каком переплете я оказался, тихой сапой выставил меня старым лисом и болтуном, приказав Ливену передать заведомо фальшивую ноту». Николай Петрович скрючился под одеялом в тесный комок и лежал, потерянно глядя на прогоревшие свечи. Всё было ясно, как день: его умело подставили и он должен уйти, как в свое время князь-неудачник Гагарин, подававший, кстати, надежды премногие…

Граф брал умом: нужен заступник, и какой!.. Раньше за покровительством к нему шли на поклон, а нынче самого подвели под монастырь… Старик тяжисто охнул. Во рту стало сухо от пронзительной горечи. Он хотел было крикнуть прислугу, но испугался своего голоса: тонкого, будто зудение осы, и слабого.

Начиная с одиннадцатого года, положение графа при дворе оставляло желать лучшего. Единственное значительное лицо, с коим канцлер не прервал добрых отношений, был граф Аракчеев[8] − личность неоднозначная, знаменитая. Румянцев особенно проникся к его сиятельству, когда тот, имея трезвый ум, сам уступил военное министерство Барклаю де Толли, пользуясь, однако, личным доверием Государя. Аракчеев остался на коне и имел преогромадный вес во внутренних композициях Державы.

Вот, пожалуй, к кому имело смысл обратиться за помощью, да только чувствовал Николай Петрович: не ко двору придется министру внутренних дел его ходатайство. Ведь и у того дрожала земля под ногами: ненависть к нему в свете росла, что пламя в лесу… «И все-таки ждать от него протянутой руки? Нет…» −граф скорбно покачал головой. Служба государственная дружеской выручке не потатчик, напротив, скорее способствует быстрому увяданию сего похвального чувства. Он нетерпеливо перебрал еще с десяток важных имен; увы, канцлер по-прежнему упирался лбом в стену, имя которой − граф Нессельроде.

Лишь он мог повлиять на решение Александра, этот ловкий жид-полукровка − небывалый пример того, сколь слепо счастье липнет к ничтожеству. Как казалось Румянцеву, да и не только ему, было в новоявленном заморском фаворите что-то от помеси рака и зайца. Манеры его заключались в хозяйской походке и наглом взгляде. Был он силен чужим умом, нескладен, мал ростом, но при этом не чурался выставлять напоказ свои физические «достоинства», когда появлялся во время утреннего выхода в окружении полдюжины атташе с адъютантом в придачу.

Сего человека, исповедовавшего протестантизм еврейки и католицизм немца, пять раз менявшего подданство, рожденного на испанском галеоне у берегов Португалии, крещенного в часовне английского посольства в Лиссабоне, воспитанного в Германии, так и не сумевшего грамотно говорить и писать по-русски, Румянцев, увольте, принять не мог. Да и как мог наделить дружбой русский граф того, кто совершенно чужд Отечеству? Впрочем, сам Нессельроде, в общении глухо застегнутый на все пуговицы, случалось, в салоне за рюмкой-другой английского джина развязывал язык: «Я имею счастье, господа, любить всякую выпавшую на мою долю службу». И то верно, новый друг Императора готов был хоть лоб расшибить, лишь бы скакнуть на ступеньку-иную успеха повыше.

Космополит не только по рождению, но и по сути, Карл Вильгельмович Нессельроде превыше иных племен почитал-таки арийское. О немцах-колбасниках он с благоговением сказывал: «Господь Бог после сотворения мира, на шестой день, даже не отдохнув, принялся за создание человека; и первый, кто вышел из-под длани Его, конечно, был немец». О русских он предпочитал молчать, а если и случалось, то бросал, брезгливо дергая крючковатым носом: «Бывает − редко и средь них встречаются любезные люди; но признаюсь, когда я нахожу умного русского, я, право, полагаю: ах, как жаль, что он не родился в Пруссии…» Или того откровеннее: «Полноте, я не знаю этой страны, и мне безразличен грязный и темный русский народ. Я служу не народу, а лишь короне моего повелителя».

Николай Петрович туже подбил одеяло под ноги. Истопники печи напрягали исправно, однако новый дворец прогреваться не думал, был холоден и сыр, что замок Святого Михаила. Вспомнив о Павле, канцлер почему-то вспомнил и его дикую кончину в ту ледяную ночь 11 марта 1801 года…

Так кончил Павел, а что уготовил Фатум ему?.. Граф поглядел в предрассветную хмурь с тяжелым, разлапистым хлопьем снега и содрогнулся… Точь-в-точь, как тогда, и снег тоже валит… Не для того ли, чтобы набросить белый саван и на его труп?

Впрочем, старший сын убиенного казнить людей пристрастия не имел, зато любил травить неугодных тонко, со вкусом, точно охоту на зайцев вел. Молва шептала: «Его величество мягок душой, у него и кнут на вате».

Румянцев еще раз растер грудь, шею: ощущение скользкого и холодного царского кнута словно уже впечаталось в его плоть, и, надо признаться, мягким он ему не казался.

Глава 5

Князь Осоргин, тускнея лицом, поднялся с кровати. Глянул в зеркала, сделав кислую гримасу:

− Эх, жизнь!..

Свои желания и порывы ему приходилось ломать с болью… Так-таки никакой зацепки; пора, пора, на Англицкую набережную: его сиятельство ждать не привык! Румянцев характером крут, да и он сам не любитель опаздывать.

Протянув руку, Алексей подхватил с консоли у кровати платье − от него еще неуловимо пахло туманами духов и медовыми чарами проведенной ночи.

В комнате прозрачным золотом догорали свечи, но из-за бледной хмури рассвета точеная мебель и гобелены уже не казались ему столь таинственными и манящими. Со сладкой горчинкой в душе капитан оглянулся. Там, в альковной нише, молчала резная кровать − широкая, покрытая узорчатым атласом одеяла, с красивым зонтом балдахина, обтянутым китайским голубым шелком.

Он улыбнулся, замедляя бег своих сильных пальцев по петлицам мундира. Память настойчиво бросала его с головой в ночную прохладу снежно-белых простыней, где поцелуями они пили друг друга, переливая страсть, где прикосновения были желанно-долгими… Где он внимал биению ее наготы, а она горячо прислушивалась к пульсу его жизни, бессильно и бессознательно уронив в кружева свои руки, словно срезанные цветы…

− Я не помешала? − леди Аманда Филлмор, в струящихся черных одеждах, подошла к креслу с золочеными ножками и подлокотниками в виде львиных лап. Движения были грациозны, с тягучей ленцой.

Ее прекрасное лицо путали тяжелые пряди неуложенных светлых волос. Черное шло ей не менее алого и голубого. В нем она казалась еще более утонченной, чем в ярких нарядах, которые имела обыкновение носить.

− Нет, дорогая! Просто спешу. Увы, к двенадцати меня ожидает граф, − Алексей ловко покончил с последней пуговицей, привычно пристегнул шпагу и порывисто подошел к ней. − Я обязан…

− Обязан? − глаза с томной поволокой вспыхнули обидой. − Ну вот, теперь я вижу, что точно помешала. Вы «спешите», князь.

Офицер развел руками.

− Ты опять сердишься, ma chиre?[9]

− Я никогда не сержусь. И заметьте, князь, − леди печально вздохнула, − у меня королевское терпение.

И сама, без горничной, взялась расчесывать гребнем волосы.

− Вот так и кончается все, − задумчиво глядя в зеркало, где отражалась его статная фигура, она закрыла рот блестящей прядью. Обнаженные плечи слегка вздрагивали.

− Кроме вас! − Осоргин припал на одно колено, склонил голову и поцеловал ее руку. − Ты согласна со мной, Аманда? Не молчи. Ведь правда, мы еще будем вместе?

Она нежно провела пальцами по густой шапке его волос.

− Выпей со мной, − не дожидаясь ответа, леди Филлмор наполнила токайским узкие фужеры и протянула один капитану.

Тот нервно взглянул на часы: стрелки молчаливо грозили уже одиннадцатью. «Черт с ним, полчаса еще есть, успею».

Аманда подняла высокий фужер:

− За тебя!

− За нас!

Брызнул хрустальный звон. Князь залпом выпил вино.

− Значит, все-таки покидаешь меня?

− Дела исключительной важности… Я должен буду… − спохватившись, он прикусил язык.

− Боже! Ты такой возбужденный бываешь, только когда крупно выигрываешь. Отпусти, − она высвободила руку из его ладони, отставила фужер. − Ты пугаешь меня. Я хочу знать правду. Что случилось? Почему так неожиданно и такая спешка?..

Лицо англичанки напряглось, тонкие ноздри затрепетали.

Он, все еще на коленях, упрямо молчал, любуясь изящной линией талии, длинными скрещенными ногами, очертания которых явственно угадывались под шелком пеньюара.

− Алеша, прошу тебя!.. − влажные глаза смотрели на князя. В них читались и молитвенное обожание, и такая земная любовь к этому блестящему морскому офицеру, баловню судьбы, пред которым в столице, да и в Москве, открывались многие двери…

− Что ты все время молчишь? О чем думаешь? −она вдруг погасла.

Осоргин был неподвижен и строг.

− Я хотел давно поговорить с тобой, − он поднялся с колен, одернув китель. − Но это трудно… Аманда, ты просто должна доверять мне, понимаешь?

− А почему ты не доверяешь мне? − щеки леди тронул румянец, на длинных черных ресницах заросились слезы. −Я знаю, что люблю тебя, знаю, что ради тебя даже готова стать православной, но не знаю, кто ты?! Что ты? Почему всё держишь в секрете? Скажи правду…

− Даже если бы она разлучила нас?

− Это так? − белые пальцы поймали его руку.

Алексей не отнимал ее.

− Нет. Но может ли человек загадывать? − он покачал головой.

− Только Господь ведает, что уготовила нам судьба.

Часы с вкрадчивой мягкостью напомнили о времени. Князь дернул плечом, как от мухи, но тотчас встал с канапе, играя золотом эполет.

Она поднялась следом, на щеках ярче зарделись алые пятна, губы покорно приоткрылись.

Алексей осыпал поцелуями ее глаза, лоб, щеки, губы и шею, а когда, наконец, оторвался, Аманда едва стояла на ногах. Он тоже прерывисто дышал, но, посмотрев в лицо любимой, одарил ее светлой улыбкой и твердо сказал:

− До встречи.

* * *

До кареты, ожидавшей у парадной дома Нессельроде, князя Осоргина проводил «аршин проглотивший» лакей. В белых чулках и златой ливрее, пестро, до рези в глазах расшитой галунами, он источал английскую непробиваемость чопорно поджатых губ и самомнение сонных глаз.

Алексей, с бобровой шубой внакидку, опустился на мягкую седушку.

По глазам заморского холопа, который натирал его взглядом, что щетка паркет, офицер подумал: «Этот жук знает, почем фунт лиха! Ишь, как смотрит на шубу − не иначе по чинам раскладывает, подлец! Холоп − он и в Англии холоп!»

И то верно, шубы «чины имели». Ежели с крупной сединой мех − для тайных советников да полных генералов. Где бобрового серебра толику поменьше − тот для действительных статских и генерал-майоров. «Ну а уж где крохи, как у меня, либо совсем без седого блеску, − то статским советникам и старшим офицерам. Ни енота, ни даже спелую лису этот басурман и в грош, поди, не ставит − привык, видать, дело иметь со зверьем покрупнее».

− Вам записка… − в карете пахнуло дорогими, милыми сердцу духами. Алексей сунул розовый конверт в перчатку.

− Ответ будет, ваше сиятельство?

− Нет.

− А на чай?

− Тем более. Российским языком брезгуешь, шельма, а на чаевые губу раскатил! − уже по-русски, в сердцах, отрезал Алексей и захлопнул дверцу перед вытянутым лцом. − Ко дворцу графа Румянцева, жги! Опаздываем, Прохор! − крикнул он через оконце в заснеженную спину ямщика.

Глава 6

В миниатюрном конверте покоилась любовная записка, всего три слова, но каких: «J’aim, espere, t’attende! [10]»

Каждое из них князь поцеловал в отдельности, радуясь, что в карете он был один, и положительно никто не зрел его глаз, так как в них легко читалась известная смесь страха и надежды…

Бусогривые орловские рысаки, вычесанные скребницей на масляных крупах в щегольскую «бубновую шашку», шли бойким наметом.

Прохор, подбитый морозцем, застуженно «нукал», на совесть возжал лошадей в угоду барину и скорому горячему чаю с мясным пирогом, коим уж непременно попотчуют на конюшенном дворе графа Румянцева, и строжился: «Ну и мороз: плевок стекляшкой по мостовой бренчит!»

Алексей привалился к дверце. Только сейчас он почувствовал, как продрог, и уже без куража запахнулся покрепче шубой. Холод в карете стоял, что на улице. Тончайший, сверкающий глянцем хром сапог ноги не грел. Пальцы сделались словно гипсовые, икры и бедра покусывал холод: забирался в рукава, за воротник, стягивал кожу студеными мурашками и ужом полз по телу.

За цветным оконцем вьюжил снежок, мелькали дома и люди, чугун мостов и бравая «вытяжка» заиндевевших фонарей. Столица вяло, подобно бурлаку, тянула лямку делового дня. Она вздыхала, любезничала, ругалась, потела и мерзла, оглашая свое пасмурное чрево храпом лошадей, стуком каблуков акцизных[11] и звоном колокольцев в приемных.

Народ на улицах, серый, что мокрицы, расползался кто куда, некоторые кривыми гвоздями жались у ямских пристаней, нервничали, стучали зубами в ожидании лениво тащившихся крытых саней; когда последние прибывали, люди заскакивали в них на негнущихся, одеревеневших ногах и уезжали, тая в промозглых лабиринтах города.

Хлыст Прохора застрелял чаще, карету пару раз дернуло: кони подзамялись на схваченной ледком мостовой, взялись недружно, но в следующий миг снег под полозьями взвизгнул шибче, и карета полетела вдоль гранита Невы.

Угревшись теплом шубы, Осоргин предался любезным воспоминаниям. Аманда… Он был пропитан ею, как парус морской солью.

* * *

Леди Аманда Филлмор объявилась в Санкт-Петербурге под осень, когда листья дубов и кленов Летнего сада завершали свой век, кружась и падая на темное стекло Лебяжьей канавки.

«Кто она? Откуда? Зачем?» − об этом мозолили языки в каждом салоне. Ровным счетом никто не ведал о существовании леди Филлмор, и вдруг… ее видят во дворце Юсуповых на Мойке, у Шереметьевых на Фонтанке, в салоне у Воронцовых на Садовой… «Да Боже мой! Вполне довольно оказаться меж первых двух фамилий, чтоб имя простого смертного уже стало бессмертным… А она?.. Однако, господа, однако!»

Она была неотразима и тотчас заметна. Ее изумительные платья из атласа, шифона и шелка, ее прическа, уши, шея и руки, искрящиеся бриллиантами, были вершиной изысканности и совершенства. Многие, очень многие дамы кусали губы, полагая, что их туалеты по-азиатски тяжелы и вульгарны в сравнении с загадочной англичанкой.

Манеры ее были под стать нарядам: изящны, в меру беспечны и строги. На приемах она легко говорила, но более расточала улыбки, полные обескураживающей снисходительности и той учтивости, которой взрослые одаривают детей. И многие умудренные мужи тушевались, как лицеисты, вставали в тупик и, глухо раскланиваясь, бранились в душе:

«Вот чертова баба! Свяжись с ней… попадешь как кур в ощип!»

С каким умыслом на брегах Невы леди Филлмор, никто не знал. Сама она отвечала просто: «Хочу посмотреть снега России, которые погребли великую армию Голиафа»[12].

Однако, в салонах спорили до пота:

− Бьюсь об заклад: она фаворитка Великих Князей! −и тут же «на ухо» журчало имя.

− Вот как! Первый раз слышим! Но это колоссально! Пирамидально!

− Ах полноте, сударь, время и стыд иметь! Суть надо знать, а уж потом «вокать»! Лучше меня послушайте, нынче-с провел время меж двух высокопревосходительств… признаюсь, сердца наши с графиней разбиты, но справедливость неумолима: с миссией она, господа, у нас, с миссией… Так сказать, невеста с приданым − засланная птица. Тсс!

− Однако!

− И по всему, секретная.

− Ей-ей, последние крохи собрал, из первых уст, так сказать…

− И что?

− А то, что остановилась она во дворце графа Нессельроде. Самого нет − в ставке с Императором… При ней компаньонка. Та тоже, шепнули, не из простых… Но это не суть, первостатейно другое: по всему, сия пташка завязана в узелок с лордом Уолполом. Слыхали, надеюсь, о таком?

− Новый посол Англии у нас в Петербурге? Тот, что сменил Катхарта?

− Он самый, господа…

− Вот так игра!

Однако, эта досужая болтовня оставалась за ширмой курительных комнат да душных спален… На поверку все были влюблены в леди Филлмор, боготворили ее и втыкали записки в шоколадные пальцы посыльных арапчат: «Премного просим… премного будем рады… ежели вы соблаговолите осчастливить наш дом…»

«Викториями» Аманда не пренебрегала, но при этом всегда ограждала себя удивительными шорами английского такта. Была мила, но учтиво сдержанна с тем «звоном шпор», что силился наскочить в знакомстве поближе, пока судьба не свела ее с синеглазым князем Осоргиным. Флотский офицер, капитан Алексей Михайлович Осоргин, служивший при графе Румянцеве, жил неподалеку от Фонтанки в славном особняке, где на каждом шагу ласкала око роскошь, но не скороспелая, а та особенная, с глубокими корнями, коя дается не «бешеным выигрышем», а «наследственным червонцем», переходящим из поколения в поколение. Единый сын в семье, он во главе грядущего наследства имел повадку широкую и гордую, но более того пылкую, любящую свободу.

В столице жизнь Алексея была бурной, кипучей, но силы и нервы тратились трезво, во славу Отечества; болел душою капитан за дело Румянцева, начатое еще незабвенными Григорием Шелиховым[13] и камергером Николаем Резановым[14], был предан ему без остатка, до мозга костей.

Зван на балы бывал часто, но выезжал «в год по обещанию», еще реже принимал у себя, как приговаривал сам: «Каюсь, други, до времени жаден стал; прошли деньки, когда табак переводили, да шпаги совали в пунш».

И не капризы то были: дел у Российско-Американской Компании открывался край непочатый!

Но в сентябре случилось ему оказаться на балу у мецената Строганова, куда помимо иной знати приглашена была и американская миссия. Птенцов гнезда Вашингтона он видел и ранее − послы давненько, с июля, топтали мостовые Санкт-Петербурга в молитвенном ожидании решения его величества Александра.

Крепкий и свежий был сей народец, но шумный зело, под стать морской птице. Злые языки жалили: дескать, янки грубиянством полны, расчески в кармане не носят и не знают, в какой руке вилку с ножом держать. Однако на деле оказалось иначе: все знали − американцы не хуже других, а во многом и поравняться на республиканцев было не грех. От одного морщился Осоргин: уж больно горластые были «просители», перекликались во все горло, точно в лесу, трескали друг друга по плечам при встрече, трясли руки, будто оторвать хотели, и оглушали взрывами хохота.

Именно там, у Строгановых, князь впервые увидел леди Филлмор, и…

Он никогда еще не танцевал так ни с одной из своих пассий, как в ту ночь в банкетном зале у старого графа.

Музыка и ее глаза, блеск зеркал и ее волосы, тысячи свечей и ее грация околдовали князя, подчиняя ноги танцу, а душу − желанию быть непременно с ней, непременно долго, хоть до утра, хоть…

Когда отзвучал последний такт и разрумянившаяся англичанка, опомнившись, хотела сделать реверанс, он придержал ее локоть и тихо молвил, прилично склонившись к уху:

− Прошу, не покидайте меня, мисс. Умоляю, продолжим. Вы − само совершенство! Котильон[15] тоже мой!

И вновь они закружились, прекрасные, как юные боги. Ноги, казалось, существовали помимо них и, раз начав, без устали исполняли с детства заученные движения. И все же Аманда высказалась:

− Вы слишком настойчивы, князь. Так не принято.

− Однако, сие волнует и вас, и меня? − парировал он.

− Но мы не одни… − она не давала покоя пышному страусовому вееру. − Вы должны знать приличия, князь.

− Гости тоже, − офицер не отрывал от нее глаз.

− О Боже, к нам идут!

− Всех к черту! − рука Алексея легла на ее талию.

Задиристо грянула мазурка, и Осоргин, сверкнув веселой улыбкой, сильным поворотом увлек ее в танец.

* * *

Минула неделя, следом другая, третья…

И они встретились вновь, все так же случайно, но теперь у Синего моста, что был перекинут с груди Исаакиевской площади на другой берег Мойки. Алексей возвращался из правления РАКа[16] домой, когда услышал знакомое, теплое, женское, с акцентом:

− Вы так невнимательны, князь.

Он оглянулся и увидел ее. Аманда, прищурившись на редком осеннем солнце, сидела в лаковой коляске «визави» с открытым верхом и поигрывала упругим стеком. И опять его покорила ее уверенная, изысканная красота.

− Вы! − он порывисто подошел и, коснувшись губами ее прохладной перчатки, замолчал, чувствуя, как перехватило горло, как вспыхнуло в груди и стало горячо и волнительно.

− Я тоже рада, что снова вижу вас… Хочу надеяться, не в последний, − в голосе ее были надежда и ожидание.

− Господи, где вы были, мисс? Я с ног сбился! Искал вас… но…

Она тихо рассмеялась, игриво наклонив голову:

− А вот! Не надо было меня терять, − поправила лазоревые ленты «кибитки»[17] и распахнула изящную дверцу коляски. − Садитесь, места довольно на двоих. Я подвезу вас, князь.

Он поблагодарил англичанку взглядом, но, прежде чем подняться в экипаж, махнул перчаткой Прохору. Тот, в плюшевом кафтане, при чутком дозоре, согласно дрогнул «адмиральскими» усами, щелкнул кнутом и пустил в неспешливую нарысь четверку игреневых красавцев вдоль Вознесенской.

− Вы служите здесь, князь? − леди Филлмор, подобрав тисненые вожжи, кивнула на особняк, принадлежавший Российско-Американской компании.

В знак согласия Алексей прикрыл веки и тут же поинтересовался:

− Вы всегда так блестяще догадливы?

Она гордо откинула голову и умело подхлестнула лошадей:

− Нет, князь, но я привыкла наблюдать и делать выводы.

Коляска пересекла Исаакиевскую площадь, по которой, развевая свой красно-желтый сарафан листьев, без оглядки бегала за ветром влюбленная в него поземка.

В тот день они наслаждались итальянской оперой, ели бисквиты, запивая «Вдовой Клико»[18], а позже много катались вдвоем до одури.

− А bientфt![19], − бросила напоследок Аманда и исчезла в сопровождении степенного швейцара, стуча каблучками по наборному мрамору вестибюля.

В памяти Осоргина цветно и живо запечатлелся вишневый ковер, перехваченный сияющими латунными прутьями, и ускользающая вверх прелестная женская фигурка.

Выйдя на улицу, князь, прежде чем отправиться домой, постоял еще малость у скучных, присыпанных налетевшей чернобурой листвой ступеней дворца Нессельроде. Видный издалека, графский особняк в тот вечер горел, как резной фонарь. Стрельчатые окна светились веселыми огнями.

После этой встречи была другая, уже не случайная, а за ней еще, еще и еще…

Так потекли недели чудесные и восхитительные… Алексею Михайловичу хотелось, чтобы они тянулись вечно. Помыслами и душой он теперь был целиком с любимой. Но разум подсказывал невозможность счастья, отчего князь премного серчал и печалился.

* * *

Наконец кони поравнялись с мраморным громадьем Исаакия; впереди вздыбился застывший в веках Медный всадник. Прохор зычно гаркнул, дернул вожжами, кони свернули с Петровской площади налево и полетели вдоль набережной Невы с ее упругим холодным гранитом.

Глава 7

В кабинете графа Румянцева натоплено было от души, а надымлено − и того шибче: пыхали без устали сразу шесть «турецких трубок», иными словами, весь совет Российско-Американской Компании. Пепел ронялся куда ни попадя.

Сердца тревогой охвачены были, претерпевая унизительное бессилие. Все дело Русской Америки было поставлено на карту, а его отец-благодетель − граф Румянцев − на шаткую грань. Со дня на день ждали беды за царской подписью.

Офицеры стояли у огромной ландкарты и слушали гнев Михаила Матвеевича, подчас спорили, напрягая ум извечным вопросом: «Что делать?»

Сам Николай Петрович, точно один в кабинете был, никого не зрел, в споре с господами офицерами не участвовал. Сцепив руки на груди, он мерил кабинет крупным министерским шагом, мучительно думая о случившемся, временами задерживался у стеклянных шкафов, тускло сверкающих золотом и серебром переплетов, словно разгадку искал, и снова стучал каблуками.

Мрачен лицом, упрям духом, Румянцев подошел к окну. Крепкие икры, затянутые на павловский манер в белый шелк, нервно подрагивали. Вид со второго этажа открывался на Неву − хмурую, нелюдимую, закованную в панцирь льда… Граф хрустнул пальцами, опираясь кулаками на подоконник. Да, почернело над ним небо! Карьера сломана, но более поругана принародно английским лаем его дворянская честь. Взгляд графа скользил по заснеженной груди реки, цеплялся за шпиль звонницы Андреевского собора, а слух хватал урывки спора.

− Эх, господа, боль сердечная! Речь-то ведь идет о цели России в Америке! Поймите, сие не только торговая кампания и промысел морской. Высочайшие привилегии, дарованные нам, содержат значение государственное! А совет компании, в коей все мы состоим, создан монаршим соизволением. Извольте еще раз взглянуть сюда! − Булдаков указку держал как шпагу. − Нам, господа, с Божьей помощью предстоит реализация грандиозного по своим устремлениям плана.

Эбеновая указка поползла на юг от Аляски, минуя остров Ванкувер[20].

− Все западное побережье, включая Калифорнию, Сандвичевы острова[21], южную часть Сахалина и устье Амура, − сии колонии вместе с Камчаткой, Алеутскими островами и собственно Аляской должны превратить северный бассейн Тихого океана во внутренние воды Российской Империи! Верхняя Калифорния[22], господа, как вы знаете, наш самый южный форпост. Но, замечу, помимо ее стратегического назначения, она не должна, а обязана послужить еще и земледельческой житницей для россиян в Америке. Теперь − Сандвичевы острова, − Михаил Матвеевич азарт-но прищурил правый глаз, сладко затягиваясь французским табаком. − Они являются главным пристанищем для всех судов, оные совершают дерзновенные хождения между Азией и Америкой. Именно сии острова, господа, по моему глубочайшему убеждению, отдадут под контроль российской десницы всю морскую торговлю с Китаем. Это ли не велико? Я уж не считаю нужным здесь сыпать слова о том, что одновременно нами ведется планомерное наступление на Китай, а также на английские, испанские и голландские колонии в Азии. Вы способны на миг представить воплощение сего колоссального плана?

− Признаюсь, с трудом, Михаил Матвеевич, − осторожный Молчанов был само внимание, но его лицо с косо нависшими бровями восторгом не сияло. − Тем не менее, я способен и не на миг представить, что Калифорния, хотим мы того или нет, покуда незыблемая собственность Испании. И сей прожект, господа, опасен, ибо пуще возбудит противу Мадрида к России. Вспомните басню: осмотрительный опасался, да и был цел; опрометчивый − напротив, да и был съеден.

Булдаков зарделся пылающей головней, но молвил по обыкновению уверенным тоном:

− А ты − скептик, брат. Право, не замечал за вами сего греха. Но я возьмусь развеять ваши опасения, милостивый государь. Мадрид, − Михаил Матвеевич вонзил указку в самое сердце Испании, − был силен, да весь вышел. Судите сами: война с Наполеоном, кровопролитные восстания в колониях, темные интриги при дворе и, наконец, больной зуб в десне испанской короны − Кадисское регентство! О, нет, господа, Мадриду не до Калифорнии. Вспомните якобинский диктат: когда в доме пожар, о соседях не думают. А значит, лакомый кусок будет взят сильнейшим. Разумеется, всё решится миром. Кстати, Баранов[23] и Кусков[24] уведомляют: туземцы вельми как охотно ссуживают нам свои земли. И полно вам сомневаться, Фердинанд[25] не рискнет ссориться с победителем Буонапарта из-за мелких недоразумений.

− Но Англия, черт возьми!

− Вот эта мозоль побольнее! − первенствующий директор скрипнул зубами и утерся платком. − Но насколько можно судить из верных уст, англичанам нынче не до России. Они по горло увязли в войне с американцами…

− Это уж точно! Монархи начинают вести себя разумно лишь после того, как исчерпают все другие возможности…

− Хватит ребячества! − Румянцев грохнул по столешнице. − Хватит гадать на кофейной гуще!

Господа притихли, с опаской глядя на графа Николая Петровича. Того лихорадило.

− Ужель не ясно, помыслы наши гроша не стоят, ежели сильный мира сего прислушивается к подлейшей клевете! Клевете бесстыдной, без меры и приличия!

Волевая, что порез кортика, ямочка на подбородке, воспаленные бессонницей глаза с красными ячменными веками и подвижные во гневе, словно порхающие крылья, темные брови испугали соратников. Многие повставали со стульев, болея душой: уж не приключился бы с канцлером новый удар. Все держали в памяти тот случай, когда Румянцев, сопровождая Императора в Вильну, был там разбит параличом.

− Будет, ваше сиятельство, − вкрадчиво вставил Булдаков, мягко отложил указку и подошел к тяжело дышавшему графу. − И на море случается чехарда: шторм, буря, шквал… Станем вместе поднимать паруса, командор, − он оглянулся на замерших офицеров, и его большая, теплая ладонь согрела холодные персты старика.

Николай Петрович взглянул на простое лицо Михаила Матвеевича, и грудь его заныла от щипательно-теплой волны благодарности. На глаза предательски навернулись слезы, но тут же пропали, точно пожалели седого канцлера.

Булдакова, младше его на 12 лет, граф знал еще с тех времен, когда пребывал в должности министра коммерции. Тот был талантливым самородком из сословия не громкого, но с крепкой жилкой, торгового. С зеленой юности он вел торговлю с китайцами. Пришелся по сердцу великому путешественнику Шелихову, да так, что после его кончины безутешная вдова выдала за Михаила дочь.

На дворе еще топтался девяносто девятый год, а Булдаков уменьем да рвением добился, чтобы Российско-Американская Компания была обласкана и принята под Высочайшее покровительство. Он же и возглавил совет директоров. За выслугу и жертвенность во благо Отечества ему был жалован чин коллежского асессора и серебряная шпага.

В третьем году он, ратуя за расширение торговых операций, влез по уши в долги, но снарядил кругосветную экспедицию. Его величество, лично знавший Булдакова, изволил после удачного завершения плавания наградить его орденом Святого Владимира IV степени.

Румянцев губ не разомкнул, но в сыром блеске его очей Михаил Матвеевич, равно как и весь совет, прочитали низкий поклон признательности и испытали душой крепкую боль за старика. Перед ними стоял тот же человек, некогда блестящий канцлер, с осанкой родовитого вельможи, сына екатерининского героя, но теперь, увы, не с гордо поднятой головой, а с погасшим взором, согбенный бременем царской опалы, сирый и одинокий в своем тускнеющем величии.

Все это знали и все молчали. Начиная с двенадцатого года, Императора во всех кампаниях сопровождал не старый канцлер, а граф Нессельроде, назначенный, кстати, временно заведовать Министерством иностранных дел.

Николай Петрович, обведя своих питомцев взглядом, спокойно сказал:

− Да, господа… вы правильно всё истолковали. Номинально я еще держу дипломатический штурвал нашего корабля, но управляют им чужие руки. А посему, − голос его звучал по-ратному твердо, − мне стоит поторопиться сделать прощальный залп. А вам, други, − он с надеждой посмотрел на свою смену и отечески улыбнулся, − помочь старику.

За спинами собравшихся послышались шаги. Господа обернулись: в дверях стоял подрумяненный морозцем князь Осоргин.

Глава 8

Унылая осень, объевшись туманами, колючими дождями, свинцовой ватой облаков, уступила место русской зиме: студеной, ворчливой, седой, − а леди Филлмор по-прежнему пребывала в Северной Пальмире.

«Боже, я всё еще здесь…» − кутаясь в черную пену кружев, склонив задумчиво голову, она стояла у высокого окна, устало наблюдая за падающим снегом. Изящные пальцы бессознательно гладили червонное золото подаренного распятия.

«Вот он и уехал… След его замело… Зачем? Зачем все это? Он такой славный… Красивые губы, глаза цвета сырой бирюзы… Похоже, я влюбилась сильно, но не умно…»

Она с грустью вспомнила их первую прогулку… Он, с бруммелевским узлом галстука при алмазной булавке, был неотразим и галантен… четверка цокала к дому, князь провожал ее, смущая тонкими комплиментами. Было прохладно, но весело. Внезапно она отпрянула, испугавшись, что он непременно обнимет ее, а она выдаст себя с головой от первого прикосновения.

Аманда улыбнулась печально, с губ слетело шекспировское: «Окончились турниры поцелуев, и в куклы стало некогда играть…» Она вспоминала что-то еще, когда приглушенный щелчок двери заставил ее вздрогнуть и повернуться.

− Леди Филлмор, − к ней подходил отнюдь не походкой слуги тот самый швейцар, что провожал князя. В шагах четырех он замер и склонился в небрежном поклоне. Затем с хозяйской непринужденностью опустился в кресло, и холодные глаза встретились с напряженным взглядом Аманды.

− Я слушаю вас, Пэрисон, − тихо, сквозь зубы сказала она, брезгливо дрогнув верхней губой. Голос звучал отрешенно, точно она говорила сама с собой.

− Вы удивляете меня, мисс. Это я вас слушаю, −Нилл Пэрисон застыл в кресле: голова величественно поднята, плечи отведены назад.

Леди молчала. Прошла минута, другая…

− Куда поехал русский? К старому болтуну? Пакет у него? Когда он собирается покинуть Петербург? Да не молчите же вы! − человек в кресле жестко стрелял вопросами, не отрывая колючих глаз от молодой женщины. − Или вы решили опустить занавес, не попрощавшись со старыми друзьями?

Он внезапно поднялся, пугая оскалом крупных, неровных зубов. Аманда крепче сжала крест Осоргина. Она давно прекрасно знала: такая улыбка не обещает ничего хорошего.

− Послушайте, мне всё надоело. Сколько можно? Сначала Рим, потом Брюссель, Париж, теперь Петербург! Я устала, устала, слышите?!

Ее серо-голубые со льдинкой глаза закрылись, но спокойствия и гордой уверенности как не бывало. Когда, после секундного раздумья, она вновь распахнула глаза, в них было лишь немое страдание и боль.

− Если вы хотите знать мое мнение о вас, − Пэрисон невозмутимо разглядывал свои холеные ногти, − то…

− Мне на него плевать… − не скрывая отвращения, отрезала леди и, отойдя прочь от окна, подобрав ноги, села на разобранную кровать.

− Вот как? − «швейцар» повернулся к ней, голос его отдаленно напоминал сопение линкольнширской волынки. − И так говорит благовоспитанная дама − дочь лорда Филлмора?

− Не смейте трогать имени отца, Пэрисон, вам до него далеко, как до шпиля Биг-Бэна.

− О, не спорю. Так же, как и до казематов королевской тюрьмы, где он четвертый год вспоминает о своей ненаглядной дочке.

− Да как вы смеете!

− Смею, − мелкие глаза зло блеснули на красном, точно распаренном лице. − Довольно мне говорить о возрасте и благородстве вашего отца! Седина никогда не мешала Джеффри Филлмору быть негодяем.

Леди Филлмор, в родословной которой было без счету славных рыцарей, перед которой склонялись знатные фамилии и «мели землю перьями своих шляп», вдруг почувствовала железные объятия Фатума…

Задыхаясь от отчаяния, она схватила с консоли фужер с недопитым токайским, но он запрыгал в ее руке, и золотистое вино пролилось на голубую поляну персидского ковра. Она как-то враз сникла, подтянула колени к подбородку, уткнула лицо в ладони, часто вздрагивая всем телом.

Однако Пэрисон был неумолим, как кромвелевский[26] палач:

− Будьте благоразумней, леди! Иначе − пеняйте на себя. Впрочем, если вас не казнят, а бросят в Тауэр к старому кроту Филлмору, пособнику Бони[27], это будет высокой милостью. Вам сие улыбается? А между тем, моя дорогая, −барон рассыпался хриплым смешком и положил широкую ладонь не ее упругое бедро, − вам стоит лишь захотеть…

− Вы! Животное! − Аманда отшвырнула его якобы по-дружески положенную руку. − Бригандажер![28] Грязный лжец! − всякая краска отхлынула от ее лица, глаза потемнели, сделались большими, почти безумными. − Эти увещевания я слышала уже тысячу раз в Лондоне, Риме, Париже − там, где за вашей тенью лилась кровь, ломались судьбы и сыпался яд… Сколько я еще должна сделать, чтобы спасти отца?! О! Вы прекрасно знаете, что он не виновен! Откровенность и честность сгубили его. Весь его грех в том, что он имел глупость в Сент-Джеймском дворце заметить: «Император Франции Буонапарте больше заботится о своем народе, чем его величество Георг IV».

− Это ваше последнее слово, мисс? − с угрозой надавил Пэрисон.

Но она будто не слышала. Глядя в одну точку немигающими, потемневшими глазами, Аманда с каждой секундой ощущала, как ширится и разливается вокруг нее зловещая пустота, и угадывала сердцем нечто ужасное, роковое, чему препятствовать и противостоять не было сил…

Она внимала заполошному стуку своего сердца и тупо молчала, чувствуя себя лишь орудием в цепких руках, понимая, как липко и навсегда спеленута паутиной интриг, сотканной из фальшивого блеска.

− Так что мне передать лорду Кастльри? Вы отказываетесь помочь своему отцу и Англии? − Нилл Пэрисон с плохо скрытой нервозностью комкал перчатку.

− Не надо, сэр, не говорите так! − встрепенулась она при имени человека, от которого в большой степени зависела участь ее самой и отца − последних из рода Филлморов. − Я сожалею… Все глупо… Да-да… Я понимаю… − по нежным щекам катились слезы.

«Боже, какая красивая, спелая дура!» − холодно и спокойно в который раз резюмировал Пэрисон, однако не преминул, как требовала инструкция, сделать заученный шаг:

− Что с вами, мисс? Сколько опасных безумных слов, и для чего? Клянусь величием Англии, другая на вашем месте гордилась бы фантастической судьбой и была счастлива королевским доверием, выпавшим на ее долю. А вы?.. О, святой Яков! − воскликнул он неестественно высоким голосом и драматично закрыл лицо малиновым обшлагом своей раззолоченной ливреи. − Да знаете ли вы, леди, какие чувства испытываю я, член дипломатического корпуса, представитель древнего рода, в этой гнусной шкуре шута?! − тут Пэрисон с такой гадливостью воззрился на свое платье, точно по нему были рассыпаны чешуйки проказы. − Но я наступаю себе на горло, черт побери! Потому что вижу и слышу в этом маскараде во сто раз больше, чем на десяти бестолковых приемах сразу. И знаю, что такие, как вы и я, приносят его величеству не меньше пользы, чем сам легендарный Нельсон[29].

Барон был в ударе. Он продолжал еще чем-то пугать: вроде того, что ей, дочери изменника, где бы она ни очутилась, не скрыться от их могущественного влияния, что не станет его − взойдут иные, кому поручено будет контролировать каждый ее шаг, каждое дыхание; при этом он театрально заламывал руки, умело жонглируя высокими именами и идеалами Великодержавной Англии.

Главное, что бесило Аманду, перековывая отчаяние в гнев, заключалось не в пугающей трескотне Пэрисона, а в его плохо скрытой жажде быть ее обладателем. Глядя на барона сквозь зависшие алмазными дробинками слезы, она чувствовала себя оскорбленной, до нитки раздетой изголодавшимися по страсти глазами. Аманда с деланной непринужденностью плеснула себе остатки токайского и, любуясь цветом вина, спокойно сказала:

− Помилуйте, барон, вам стоит быть поделикатнее. Если я женщина, то, по-вашему, у меня и развитие, как у незрелой репы? Вы далеко не подросток, сэр, и вам пора сделать выбор: распутник вы или член дипломатического корпуса! И кто знает, быть может, тогда разрешились бы все ваши муки…

Побагровев, барон что-то хотел вопросить, но синее пламя глаз сожгло и это.

− Проклятье… − только и смог простонать Пэрисон.

В ответ Аманда посмотрела на него через коричневое золото токайского вина и, копируя фривольное обращение барона, съязвила:

− Вот-вот, мой дорогой, продумайте на досуге свою месть… Но помните, сэр, шантаж − вещь обоюдоострая!.. И я не уверена, что лорд Кастльри засияет от счастья, узнав однажды, что его поверенное лицо легко путает женщин с делами Англии.

− До-воль-но! Замолчите!

Однако леди Филлмор продолжала наступать и, одарив насмешливым взглядом ряженого барона, понизив голос, еще раз показала когти.

− Только не питайте иллюзий, Пэрисон, что попадись я вам в руки на всю ночь, к рассвету вы бы сделали меня покорной, как воск…

Сказав это, она вдруг опять потускнела, уткнувшись в колени, и в глазах ее вновь колыхнулась тоска.

Солнца видно не было, но его золотисто-белые лучи вторгались белым снопом в спальню, освещая ореховый туалетный столик; старинный, из пергамента и страусовых перьев, веер; капризно выбранный строй хрустальных флакончиков духов; и что-то еще деликатное, мелкое, женское…

Внезапно спальню наполнил мелодичный звон часов работы Рентгена. Замысловатый механизм хрустально выигрывал тирольский напев.

− Запоминайте, барон, − Аманда рассеянно провела рукою по белому мрамору шеи, точно ей не хватало воздуха. − В двенадцать князь должен быть во дворце графа Румянцева. Пакета при нем, полагаю, нет, во всяком случае, я не нашла его… Время отъезда узнать не удалось, но уверена: не позднее завтрашнего дня… Это всё, а теперь убирайтесь к черту! И впредь, когда заходите, стучите − я не прачка, а вы не кучер, сэр. Прощайте!

Глава 9

В кабинете они остались вдвоем: молодость и зрелость. Румянцев лишнюю строгость на себя не напускал. Был краток и четок.

− Рад тебя видеть, князь. Изволь сесть хоть куда и прошу со вниманием слушать. Время, сам знаешь, приключилось грозовое, а потому пробил час кое в чем тебя просветить и просить об одном одолжении. Скажу наперед: будучи делу предан до скончания живота своего, речь поведу единственно о Державе, но помни… − седой канцлер приложил к губам палец, сверкнув изумрудовым перстнем, − глагол − серебро, молчание − золото.

Алексей сидел на оттоманке зеленого бархата, свободно закинув ногу на ногу, но было приметно, что князь азартно взволнован. Он расцветал от запаха опасности, тайны так же, как дамы обмирали от его золотых эполет.

Граф улыбнулся в душе: «Нет, этому Анакреону[30], пахнущему духами и отвагой, решительно никакое соперничество не в страх, он − Осоргин!»

− Так вот, − продолжал Николай Петрович, − вам, конечно, известно, князь, что в двенадцатом году мы заключили с испанскими кортесами[31] миротворческий договор[32].

− В Великих Луках, − вскинув левую бровь, почтительно уточнил Алексей.

− Именно, − граф довольно кивнул головой. − Уполномоченным от Мадрида был дон Зеа де Бермудес; если помнишь, он прежде служил испанским генеральным консулом у нас в столице.

− Да, − сухим эхом отозвался Осоргин. − Нам следует присмотреться к нему? Иль тревожиться?

− Лично я встревожен, − откровенно заявил Румянцев. − Но не им. Дон Зеа − даровитый, отменной чести человек, кстати, отказавшийся в свое время присягнуть на верность Жозефу, брату Наполеона. Нет-нет, он вне подозрений. Тут дело в ином, голубчик. Сей договор с Испанией, ежели начистоту, был моим последним дипломатическим шагом. Позже, по причине недуга, тебе известно, я вынужден был оставить Государя, армию и… − Николай Петрович болезненно напрягся лицом и выдохнул, − возвернуться в Петербург.

Осоргин нетерпеливо дернул щегольским усом и осведомился чуть резковато:

− Так что же?

− Возьмись покрепче за подлокотник, Алеша, − глухо обронил граф, буравя его взглядом.

Осоргин − внешне спокоен и холоден − нервно ждал, покуда канцлер вдоволь напьется его видом.

− Новорусским землям гибель идет! − произнес тот, намеренно отчеканивая слова.

− Русской Америке?! − Алексей изменился в лице, перекрестился и почти крикнул: − Ваше сиятельство, ради Христа, что случилось?!

Румянцев поднял руку:

− Его величеству сейчас не до американских берегов. После славной виктории в «битве народов» под Лейпцигом он опьянен величием и до сих пор продолжает горстями раздавать кресты и звезды.

− Однако за доблесть, ваше сиятельство! Наши дрались как львы!

− За доблесть, не спорю, − терпеливый голос был по-прежнему ровен. − Но подумай, голубчик, кому на руку кровь наших орлов в заграничном походе? Ужель ты не гадал, отчего фельдмаршал Кутузов впал в немилость? Не думал? Так потрудись хоть теперь!

− Вы хотите сказать, что… − прошептал капитан.

− Успокойся, пока ничего не хочу сказать… Рано развешивать ярлыки, но поздно раздумывать. Я полностью разделяю мысли почившего главнокомандующего. Он, стреляный воробей, коего на мякине не проведешь, говорил: «Наследство Наполеона, увы, достанется не России и не какой-либо континентальной державе, а тем «островитянам», кои уже нынче владычествуют на морях и чье господство сделается тогда для мира невыносимым». И, право, ежели сия мудрая мысль не способна была убедить Государя, так, верно, уж никакая другая «пушка» не разбудит. − Николай Петрович печально усмехнулся, глядя на задумчивого Алексея: − Теперь, надеюсь, ясно, почему Государь меня оставил здесь смахивать пыль с бумаг, взяв с собой Нессельроде?

Князь помрачнел, сцепив пальцы, сверкающие глаза расширились: он свято почитал своего учителя и ненавидел «заморского пигмея», преклонявшегося пред всем англицким и пред австрийским канцлером Меттернихом. Талант этого политика, как был убежден Осоргин, состоял в умении, не высунув голову, вовремя шепнуть: что случится на следующий день, на следующей неделе, на следующий год, затем, не краснея, объяснить, почему этого так и не произошло.

− Чего же теперь ждать, Николай Петрович?

− Пожалуй, уже дождались. Торжествует британец: выгрыз английский пес свою правду − республиканцы изолированы полностью. Со дня на день их миссия покинет Санкт-Петербург несолоно хлебавши… Да и под меня подвели черту. Впрочем, дипломат, пеняющий на злые языки, похож на капитана, пеняющего на море… − Румянцев сжал кулаки.

− Значит, вчерашний выпад Уолпола…

− Да, Алеша, да…

− А что Булдаков?

− А что дробина слону? Бодрится Михаил Матвеевич, кипит. Да боюсь, так и выкипит… Остальные тоже не лучше: ходят, словно в воду опущенные. Тут не молитва нужна, голубчик, а дело.

− Приказывайте, ваше сиятельство! − глаза Осоргина блистали преданностью.

− Экий ты быстрый, голубчик, готов кота в мешке купить. А ежели за мой приказ тебе придется в полуношный край отправиться, северное сияние созерцать?

Офицер думал недолго, лишь перекинул ногу:

− Да и за вчерашний мой дивертисмент грозили каторгой! Хрен редьки не слаще. Не запирайтесь, Николай Петрович, сказывайте.

Канцлер замер на миг, а потом будто выстрелил:

− Карта тебе выпала, капитан, гнать лошадей в Охотск, а оттуда чрез океан в форт Росс.

− В Охотск? В Калифорнию?..

− Ты что ж, в отказ? − Румянцев в сердцах треснул каблуком по паркету. − Только не хитрить! Отвечай решительно и немедленно, Алексей Михайлович.

У Осоргина на душе заскребли кошки. «Охотск − это же редкой масти дыра: ветродуй с тоской, да и только! А форт Росс… И того хуже». Слышал он в РАКе от очевидцев, что, дескать, форт Росс − это мечта самоубийц: индейцы, пираты, дикое зверье в избу лезет, как к себе в нору, зато люди там становятся крепче булата. Да, дорога к форту Росс шла до Охотска всё же по тореной земле, хотя и под разбойничий свист, а дале по голым нервам: впереди океан. Там Господь заканчивал свой путь и свои услуги предлагал Люцифер[33].

Алексей лукавить не привык, оттого сознался:

− Душой не растаял от радости, ваше сиятельство.

− И на том спасибо, − граф тяжело сел подле, приобнял за плечо. − Вот это, − он неожиданно извлек из белого камзола пакет и даже понизил голос, − ценой жизни, но след доставить на американский континент и вручить лично правителю форта Росс господину Кускову. Срочность доставки бумаг гарантирует нам в южных колониях мир с испанцами.

− Вы говорите с такой уверенностью, Николай Петрович, точно события уже назрели, − слова выскочили раньше, чем Алексей успел прикусить язык.

− Увы, факты − упрямая вещь. Последние рапорты полны набата: есть случаи резни, кои способны для Отечества разлиться в новую большую кровь. Помнишь, наверное, 1802 год?..[34] То-то и оно… А государь глух на ухо, хоть убей.

Князь внимательно посмотрел на Румянцева. Ритм речи графа, убедительность и весомость фраз − всё было как обычно, вот только таящаяся в голосе органная нота да хрипотца, ровно горло старика забила мокрота… Алексею вдруг стало не по себе, но в следующий момент по жилам его точно разлили шампанское: «Эх, ради такого дела готов гнать лошадей хоть к черту на рога, не то что в Охотск!»

− Однако здесь царский вензель? − офицер с любопытством вертел пакет.

− И слава Богу, держал на черный день… Вот и сгодился.

− Выходит…

− Да, голубчик, решился, − скулы Румянцева обострились. − А что прикажешь делать? Ну, да пусть о сем, Алексей Михайлович, ваша голова не болит, то на моей совести… Все-таки я еще канцлер, а не садовник. − Он молодо встал и зачастил по кабинету. − Память у тебя, я знаю, вечная, что в судовой журнал вписать, то и отрадно. А в нашем деле, тем паче, запись должна быть вот здесь, − старик коснулся указательным пальцем своего высокого лба.

− Отъезд завтра. Не понял что? Да, завтра − крайний срок! Выйдешь из города, князь, у Средней Рогатки тебя будет дожидаться дюжина казаков и лучшая дорожная тройка. Всё сие не позже девяти утра, Алексей Михайлович, чтоб по темноте. Так что «зарю» придется сыграть с петухами… Оттуда погоните в Новгород, потом на Торжок до Москвы, − Румянцев погрозил Осоргину, − ни часу задержки! А уж по «Владимирке» прямехонько через Урал в Сибирь.

У Алексея нехорошо кольнуло в груди: знал он этот столбовой тракт, крепко убитый арестантскими котами[35] и политый горючими слезами.

− В Охотске на тамошнем рейде вас будет дожидаться двухбатарейный фрегат «Северный Орел». Под началом капитана Черкасова ныне отправлен он с насущными надобностями для русской миссии к японским островам. К твоему прибытию в Охотск, Алексей, все формальности с судном будут улажены через вестовых. Не кипятись! О сем я похлопотал заранее: господин Миницкий, командир порта, препоны чинить не будет. Имя мое да царский вензель тому порука. Что же касается меня, −Николай Петрович надул щеки, − в то время, как вы будете действовать на океане, я тряхну сединами здесь. Нельзя британцу воли давать, ой, нельзя! Хуже всякого турка за грудки возьмет и ярмо наденет! Да мы тоже не в хлеву родились, голубчик, потели в ученых храмах… Пусть знают: есть еще у русака порох в пороховницах!

Разговор шел на французском, но граф Румянцев, большой охотник до русской словесности, частенько переходил на родной язык, а когда обида душила пуще, помогал себе народными восклицаниями.

− Сверх казенных денег хочу свои дать, − старик ловко запустил руку в ящик серебряного стола и извлек сверток, похожий размерами на коробку из-под бразильских сигар.

Осоргин вспыхнул и хотел возразить, но граф опередил:

− Не возьмешь − обидишь по гроб… Держи!

− Слушаюсь, ваше сиятельство! Всё будет исполнено в срок! − звучно заверил капитан и по-военному склонил голову. − Имеете что-нибудь еще приказать?

− Имею! − Румянцев плеснул звонком − ливрейный лакей ласково внес хрусталь и шампанское.

Граф хлопнул об пол разлетевшийся сверкающей росой опустошенный фужер и сырой щекой прижался к Осоргину.

− Господь с тобой, Алеша… Держись, голубчик! Держись!

Князь путался в чувствах: и горечь разлуки, и гордость за возложенную честь, и боль за опального канцлера…

Со слезами на глазах и усах он по-сыновьи обнял Николая Петровича, точно желал влить в него, безутешного, свою молодость и пыл.

− Обещаю, ваше сиятельство, не пощажу своих сил, всё, что смогу!..

Глава 10

Уж было за полдень, когда князь Осоргин вышел от графа. Перед глазами рисовались перспективы одна другой краше. Голова была не своя, предстоящая миссия пьянила почище старого русильонского вина.

На Англицкой набережной было на удивление тихо в тускло-серебристой дымке наступающих сумерек. До самого Медного всадника будто всё вымерло. Дворцы и особняки вдоль Невы устремлялись в прозрачную даль торжественной воздушной полосой. В серой акварели неба боролись с порывами ветра редкие чайки, отчаянно державшиеся черных окон незамерзающей воды, и плач их чем-то тоскующим и обреченным пропитывал промозглый воздух.

Алексей туже натянул треуголку, бросил удивленный взгляд вправо-влево… Обычно тут кипень стоит праздная, слышится рокот сродни морскому, да только не прибоя, а дружной дроби копыт и колес. И, право, не до смеху: успевай беречься, не то собьет, затопчет прогулочный экипаж, и имени не спросит.

Истомившийся «барским приколом» Прохор недовольно стучал яловыми сапогами вдоль гранитного парапета набережной. Карета стояла тут же с белым горбом снега на крыше.

Захлопнулась дверца, сбивая искристый навис липкого снега. Прохор разобрал прозрачно-оледеневшие, негнущиеся вожжи, гикнул страшливо, и ясеневые полозья завизжали.

Как только экипаж истаял в снежной пыли, с Галерной, мимо особняка Фонвизиных, хлопая плащами, угрюмо вынеслась шестерка всадников и устремилась вослед.

* * *

У Петровской площади − там, где в летний сезон грудь Невы на манер портупеи перетягивал наплавной мост, что укладывался мастеровыми на шлюпы, − по зиме укладывался санный съезд.

Прохор ожалил кнутом четверку бусогривых, − стыдно барской карете в хвосте плестись. А за оконцем экипажа шум-гам да веселье − народ догуливал Рождество.

Алексей прижался к стеклу − тут и сани, тут и коньки, тут и пьяные от морозца барышни, чьи щеки маком цветут без румян, и пестрые шатры разбиты, полные снеди и вина − пей, гуляй, душа − мера!

Звенят голоса, летят русские тройки в наборных сбруях, с огненными медными бляхами и кистями с колокольцами под резной дугой коренников, с бубенцами да пестрючими лентами на шейках пристяжных.

«Эх, накатаются черти − бьюсь об заклад, зазвенят под ночь в Стрельну, к цыганам!» − с завистью подумал Алексей.

А посередине Невы-матушки в четырехаршинных ледяных сугробах, точно строй петровских гренадеров в зеленых мундирах, выставлены на погляд привозные красавицы ели. Все, как одна, в пять маховых саженей ростом да в лентах веселых и при бумажных шарах. Крутятся бесом, фыркают пламенем да искрами фейерверки с шутихами. Временами нет-нет, да и мелькнет жандармская бляха −вокруг почтительная прогалина, а за ней опять толчея: тут и бархат, и атлас, и медведь на цепи вприсядку, опоенный медовухой.

Карета князя, обгоняя прогулочную неторопливость мещанских кошевок, въезжала на Васильевский остров, когда по проезду прогрохотали кони преследователей. Будто живые клинья, рассекли они праздничную толпу, собирая проклятья, сыпавшиеся, как блохи, в хвосты их лошадей.

* * *

Когда замелькали простуженные шеренги домов Васильевского, градус настроения Осоргина резко упал. То ли сказывалось щемящее чувство скорой разлуки со всем родным и близким, желание догулять Рождество с любимой, то ли еще что… Словом, сидел он, уткнувшись носом в уютный бобровый ворот, слушал канканное перещелкивание кнута и крепко печалился.

«Вот ведь… с утра еще град Петров виделся куда как славным − лучше не хочу, а нынче…» Морщась, он стянул перчатки и, раскуривая подарок американского посла Адамса − иллинойскую трубку, задержал взгляд на оконце и помрачнел пуще. Все было не так и не этак. На узких, крепко просевших деревянных тротуарах глаз не радовал поток гуськом спешащих людей. Там старуха с клюкой при ветхой корзине, согнутая чернопудовой судьбой; там на перекрестке казенный мужик туповато горстит в раздумьях бороду до пупа. Долгополый армяк и татарский кушак выдают в нем дремучего провинциала. Придерживая треуголки, оскальзывается чиновничья рать: нотариусы иль адвокаты, один черт, судейское племя, и лица, лица, лица… И все держится нарочито независимо, дышит жаждой деятельности вперемежку с отчаянностью нищенской долюшки, с пьяной улыбкой уходящего Рождества да тревожным блеском в очах: «Что ты готовишь, год четырнадцатый?»

Князь зевнул. В хриплом галдеже церковного воронья слышалась ему тяжелая поступь судьбы, звенящая для одних серебром червонцев и воли, гремящая для других железом ворот долговой тюрьмы и цепями каторги.

«Ах, Петербург, Петербург! Блеск и нищета, величие и простота − затерянный среди волчьих лесов и ржавых, точно изъеденных оспой, чухонских болот… − он как-то невесело улыбнулся и заключил: − Умей жить в согласии с собой, и жизнь будет светлой».

Мимо проплывала Восьмая линия, до Смоленского погоста еще далече, а за окном смеркалось, близилось времечко уличных фонарей.

Грешным делом, Алексей уж было пожалел, что велел Прохору воротить коней на Васильевский, но тут же осек себя строго: «Что ж это, брат? Дружбу предавать вздумал? Не в зазор и честь свою заявить. Чай, забыли у Преображенских лицо твое. Столкнешься где… не признают, и то за дело!»

Обмякнув сердцем, он вновь принялся заряжать трубку провансальским табаком: не мог никак после разговора с графом прожечь горло − решение канцлера, чего лукавить, было, что обухом по голове.

На Восемнадцатой линии, куда лежал его путь, доживала свой век безутешная вдова Анастасия Федоровна Преображенская − матушка его дражайшего друга Andre. Друга светлой поры детских проказ и ершистой юности, вымуштрованной под барабан в славном кадетском морском корпусе при Кронштадте.

Ныне Андрей Сергеевич службу нес там, где Великая Держава Российская распахивала миру свои восточные врата, куда на завтрашнем брезгу обязана была зазвенеть дорожная тройка Осоргина.

Князь высморкался в платок − подъезжали. Через десяток домов должно было проклюнуться Смоленское кладбище. Он улыбнулся. Улыбка получилась нервной, насилу выжатой. Память перелистывала страницы последнего письма Andre содержания отчаянного и злого.

Нужда гнула друга в три погибели. Ему еще не поспел срок озаботиться избавлением родового наследства от крыс и тлена. Неувядшая матушка Анастасия Федоровна покуда пребывала в уме и здравии. Она принадлежала к той породе русских женщин, кои во вдовстве уж не живут, а так… доживают, и это свое доживание ощущают, точно вину перед покойным мужем.

Беда, как понимал Алексей из писем друга, гнездилась в ином. Не ведала Анастасия Федоровна о нуждах единственного сына, понеже целиком уповала на заботу Российско-Американской Компании о своих птенцах. Но с течением лет цедились серебренички все скупее да неохотнее, ибо у Компании расходы поднимались, как у кухарки квашня в кадушке. «Эх, воинская лямка! − Осоргин дернул желваками. − Кто с тобой беды не бедовал!»

Оттого Andre, злясь на известные степенства, привыкал считать гривенники, не пренебрегая и счетом полушек. Весточки маменьке он слал редко. Анастасия Федоровна крепко серчала на его нерадивость, он − на ее обиды. Гордыня гордыней, а пришлось Андрею Сергеевичу отписать-таки прошение маменьке, да заодно и князю Осоргину. Пятый месяц компанейские офицеры перебивались без денег, закладывая последние фамильные вещи.

«Приезд мой, − рассуждал Алексей, ставя сапог на снег, −будет для него манной небесной. Погоди, дружище, не за горами избавление. Дольше мучился».

Глава 11

От Преображенской он вышел со сложной гаммой чувств. Сердце щемило, перед глазами стояла ее одинокая сухонькая фигура, показавшаяся князю среди молчаливых, унылых комнат с задрапированной мебелью потерянной и призрачной.

Спускаясь по тускло освещенной лестнице, стараясь держаться ближе к перилам, Алексей отчего-то подумал: уж не в последний ли раз лицезрел он эту милую, добрую женщину?

Да, время неумолимо: Анастасия Федоровна была стара, как и ее изящный решетчатый медальон, коий она уж без нужды, а так, по привычке, как и другие дамы минувшего века, продолжала носить под платьем. Медальон был ловушкой для блох, золотенький стерженек которого в былое время регулярно смазывался пахучим молодым медком.

На последнем марше Осоргин ощутил сильное сердцебиение, словно при дурном сне. Вспомнились родители. «Господи, они же всего-ничего двумя летами моложе Преображенской».

Алексей вздохнул: сколько раз за последнее время он представлял возможность кончины своих домашних. Шут знает, но она всегда казалась не скорой, с предалеким горизонтом, а тут после визита засосало сердце…

У самых дверей подъезда, где откровенным образом зевал потерявший дозор молодой швейцар, Осоргин переложил понадежней коробочку с золотым браслетом, что изволила передать сыну Анастасия Федоровна.

«У женщины из общества, оставшейся без средств, два пути, mon cher[36], − вспомнились горькие слова Преображенской: − Рискнуть еще раз выйти замуж, либо… занять место, соответствующее выпавшей доле».

Анастасия Федоровна так и не решилась искать счастья на первом пути: верность покойному мужу брала верх.

Выходя в распахнутые перед ним двери, Осоргин погрозил тростью раскиселевшемуся холопу, шикнув по привычке:

− Еще раз угляжу − лоб забрею, сволочь.

* * *

У кареты маялся Прохор:

− Вашсясь! − срывающимся голосом прохрипел он, опасливо щупая взглядом загустевшие сумерки. − Мой грех, кажись, хвост пришил к вашей карете.

Алексей Михайлович спокойно и трезво посмотрел на Прохора. Тот не стоял на месте, кружил волчком и дергал туда-сюда головой, ровно на пятки ему наседали черти.

− Да что стряслось, ну?! − князь рывком притянул его за грудки. Темень Васильевского, влажистый блеск в глазах Прохора и ржавый скрип фонаря на ветру натянули нервы Осоргина.

− Боязно тутось… Схорониться вам нады, барин! Затопчут нелюди, − жарко задышал слуга. − Глаз на вашу особу положили… Как на Васеньку въехали… слетелись коршуны… И я, дармогляд, не допетрил лбом вперед, думал, служивые куда коней палят, ну и воротил на Третьей-то линии… Ан, нет! Зрю, оне следом… Вот-ить прилипли репьем, жуткие таки: при оружье, с глазищами волчьими… Насилу отвертелся в толчее. Благо, успел санный обоз опередить… Мужички лес везли. Подвод пятьдесят, ежели не более. Всю Пятую подчистую перегородили, вот и живы остались!..

− Подлец! Отчего сразу не известил? − в руке князя сверкнул пистолет.

− Не вели казнить, батюшка… Верите: ни ногой, ни рукой шелохнуть не мог, а язык и вовсе отнялся. Дьяволы то были, вот крест.

− Ладно, Прохор, − Осоргин щелкнул курком, − уймись. То, что твоей вины нет, верую, а теперь жги к дому в объезд, да живей!

− Ой, мати! Да куды вы, куды? − Кучер бухнулся на колени, морща сырое лицо. Вцепился руками мертво в край барской шубы. − Не гневайтесь, вашсясь! Лучше положитесь на мой совет: останьтесь у Преображенских − убьют, звери, убьют!

− Гони, я сказал! Пуля − дура, но трезвит не хуже штыка. И слезы убери, − ни к чему это. Лупцуй!

Кони, прижав под хлыстом уши, резво сорвались с места. Миг, другой, − и выбеленная снегом улица опустела. Лишь ветер продолжал завывать, кудрявя поземку, да скрежетал фонарь, все так же уныло таращась в ночь подслеповатым янтарным глазом.

* * *

− Вон он!

Впереди в холодную темень нырнула карета.

Всадники понеслись по завьюженному зеркалу площади сквозь глухоту города, железисто дробя пустынную тишину.

Они нагнали ее у Сытного рынка, до могилы опохмелив эфесами перепуганного ямщика.

Сверкающая лаком, о семи зеркальных стеклах карета огрызнулась единственным рыжим выстрелом. Дюжина шпаг с хрустом пробила изящный короб; чья-то уверенная, наторевшая рука дернула на себя дверцу. Из салона мешком мяса вывалилось хрипящее тело.

Парик слетел и, подхваченный ветром, запрыгал зайцем вдоль темневших торговых рядов, а лысая голова глухо стукнулась о черную наледь. Шуба тяжело распахнулась, открывая дырявленный в четырех местах живот, затянутый в синий, по моде, фрачный жилет.

Казалось, что какой-то мышечный узелок еще колотился в тучном теле. Лицо вспухло от прихлынувшей крови и было темным, что потускневшая медь.

− Вот и долеталась, птаха. Больше песен не будет, сэр.

− Болван! Это не он! Это всё твоя работа, Брэтт!

Пэрисон, срывая с лица широкий шарф, схватил убийцу за плащ и развернул к себе. Рука барона в ярости трясла Брэтта, у которого бренчал в ножнах портупеи еще дымящийся кровью жертвы клинок.

− Это ты указал нам карету! − Плечо Пэрисона, разбитое пулей, горело, точно в него воткнули раскаленный вертел, и это его еще пуще распаляло. − Ты дерьмо, Брэтт. Однако на сей раз я пощажу тебя. Но в следующий… поднимешь голову − отшибу!

− Может, и так, сэр, − мрачно огрызнулся Брэтт. −Да только наши головы тоже не пустые тыквы. Сколько мы еще должны рисковать шкурой? Каждый шаг в этой стране опасен, как переход по жерди над адом.

− Да уж ты, Брэтт, был бы счастлив, если часы твоей работы обратить в кружки эля, а стук копыт − в болтовню огненной девки в постели!

Наемники не ответили, и барон увидел, как все пятеро сомкнулись плечом к плечу в одну зловещую шеренгу. Он вдруг перестал чувствовать боль в плече, ноги закоченели, будто их до щиколотки засыпали льдом.

Пэрисон судорожно сглотнул, глянув на низкое северное небо. Луна осколком перламутра мерцала над спящим городом. Ее полупрозрачный, нагой лик отражался холодными огнями в остекленевшем взгляде сановника.

Барон вздрогнул, и прокравшийся в его глаза испуг исчез.

− Но, но! Я расплачиваюсь английским золотом, чтобы сделать из вас палачей, а не судей!

− Все верно, сэр. Как верно и то, что одно дело −родная Англия, другое… − убийцы переглянулись.

Барон отступил еще на шаг, перчаткой прикрывая от укусов ветра обмороженное лицо. Во рту было кисло от страха и предательской слабости.

− Пусть так. Что предлагаешь, Брэтт?

Тот ответил не сразу, стирая со щеки струйки ползущей из пореза крови.

− Мы убьем его на дороге за городом.

* * *

Утром следующего дня князь Осоргин благополучно отправился в путь, не ведая, что Петербург к обеду был в плену чудовищной новости.

Домыслы строились преразличные. Дикое убийство отставного генерала Друбича, возвращавшегося из театра домой, не укладывалось в головах.

И лишь в одном дворце знали точно, в другом догадывались, откуда тянулся след, способный привести к истине.

Часть 2. Восточные ворота

Глава 1

Стояла ранняя, хмурая весна. По ночам земля еще крепко подмерзала, схватываясь камнем. Колючие ветры разгуливали по закоулкам простывшего с зимы Охотска, хищно бросались на прохожих, впивались ледяными когтями в лица.

В один из таких дней Палыч, денщик капитана Преображенского, дробливо постучал в двери господского дома. Громкий постук повторился, после чего кованая ручка скакнула вверх, лязгнула щеколда, и дверь распахнулась. Расправив на себе смятый кожан, насквозь пропитавшийся холодной дождевой водой, денщик юркнул в теплые сени.

Это был невысокий кряжистый старик лет шестидесяти, с темным, как бурак, от мористого загара лицом. На моряка он походил мало, но что-то выдавало в нем морскую закваску. Просмоленные седые волосы слипшейся паклей валялись на вороте его изрядно потертого кожана. Беспокойный взгляд старика резанул по сумери сеней, лицо напряглось.

− Андрей Сергеич, батюшка! Где вы? − осипшим от волнения голосом позвал он.

Ответа не последовало. Тогда Палыч ловко крутнулся на низких деревянных каблуках и бросился к дверцам, которые вели в комнаты. Проскочив пару из них и не узрев своего барина в горнице, слуга закудахтал:

− Господи Иисусе Христе, да что ж за напасть?! Где вы, вашескобродие? Откликнись, не таись!

− Будет горло драть, не на палубе, чай, − послышался вдруг из комнаты напротив спокойный голос. Бархатная занавеска качнулась, навстречу денщику вышел капитан Преображенский. Был он двадцати восьми лет от роду, высок, приятно широк в плечах, тонок в талии; крупные черты не портили его гладко выбритого породистого лица, которое выглядело обветренным и суровым от долгих странствий. Жесткая складка рта выдавала если не своенравный, то, без спору, вспыльчивый, не терпящий возражений норов. Длинный, ниже плеч, темный волос был зло зачесан назад и туго схвачен атласом черного банта, зеленые глаза взирали строго.

− Ну? − барин раздраженно поглядывал на вестового из-под угольных бровей.

− Андрей Сергеич, сокол, ну-тка, собирайтесь скоро. Боюсь, не поспеем. Распух он весь, ровно восковой… хрипит… Часом, Богу душу отдаст. Тайное дело у него до вашего благородия. Ни в какую глаголить не желат… Чистый немтырь.

− Кто он?

Старик трижды перекрестился, глядя на иконы с неугасимой лампадкой, и продолжил неистово:

− Кажись, казак… На смолокурне помират. Артельщики наши егось нонче на трахте подгребли… В беспамятстве был. В двух местах пулями дырявлен… И в глазах −страху, аки с дьяволом обнялся, али с чем еще похуже… ежли тако водится…

− Хватит вздор молоть. Сыт! − резко оборвал Преображенский. − Лошади под седлом?

− Так точно-с! У ворот, родимые. Пожалуйте, сапоги ваши и плащ, − скороговоркой выпалил перепуганный Палыч.

Глава 2

Они неслись во весь опор за крепостной вал, разбивая в клочья загустевшее грязье, пугая дюжим скоком честный люд.

Дорога на смолокурню была местами избоистая −страсть, особенно ныне; лошади заступали в грязь по колено, вымогаясь из последних сил.

Миновали первый косогор, дыбившийся чернильным горбом, а затем другой, помельче. И тут уже нырнули в лес. Прибрежный чахлый ельник стоял густо, штыковой стеной без конца и краю. По узехонькой бровке дороги, где лес был толику прорежен, лепились жидкие кусты ивняка и березы. Оставшаяся каким-то чудом листва крючилась черным лоскутьем, шелестела мертвым шепотом, когда ее трепал залетевший ветродуй с океана.

Всадники выскочили на опушку леса. Пар клубами валил от взопревших лошадей, забрызганных на пару с седоками липучей слякотью по самые уши.

− Приехали, ваше благородие, − буркнул раскрасневшийся Палыч. − Вона, гляньте-ка, Андрей Сергеич, − он ткнул перед собой черенком нагайки.

На другом берегу безымянной речонки, одного из мелких притоков Охоты, проглядывали покосившиеся редкие и гнилые, как зубы старухи, избы артельщиков.

Вместо ответа капитан резко стряхнул с треуголки скопившуюся воду, пришпорил одеревеневшими в стременах ногами жеребца.

В народе прозвали стан артельщиков имечком темным −Змеиное Гнездо. Это было прибежище отпетой рвани и босяков, прикипевших к излучине омутистого притока. Месяца не проходило, чтобы в этом логове не перерезали кому-нибудь горло, то вдруг приключалось знатное воровство или сбыт краденого… Словом, человек порядочный и честный места сего сторонился, как черт ладана, и без нужды носа сюда не казал.

* * *

У Палыча засосало под ложечкой. Страх вторично схватил старика за ворот. Так же, как и в первый раз, когда он пытался докопаться у раненого, почему ему нужен барин. Однако нынче страх был вдвое ознобливее: денщик дрейфил за хозяина, которого безумно любил и уважал. И ей-Богу, не только за кус с барского стола. Шутка ли, вся жизнь Палыча проходила в неусыпном дозоре об Андрее Сергеевиче, коего с малолетства оберегали его руки и глаза.

Он остро помнил тот день, когда покойный барин приставил его, Палыча, бывшего яицкого казака, дядькой к розовощекому барчуку, при сем молвил, сыграв желваками:

− Бога ради, не изувечь, не утрать ребенка…

Помнил и то, как в ответ, молитвенно прижав ладони к груди, он побожился беречь и холить мальчонку. Семьей старик так и не обзавелся… А поэтому смысл жизни для него заключался в опеке Андрюшеньки. Сам же Палыч разумел так: Андрей Сергеевич ему заместо сына Богом даден.

Капитан платил той же монетой: искренне любил своего слугу и не мог обойтись без него, как обедающий без ложки за столом.

* * *

В переузье они вброд перешли мелководье и, выбравшись на противоположный берег, оказались в центре поселения. Навстречу им с оглушительным лаем выметнулась свора полудиких собак.

− Цыц, зверье! Чу-ка! − рыкнул Палыч, нагайка угрожающе взлетела над клыкастыми пастями. Властный окрик и свист над ушами осадил осатаневших псов. Зло ворча, они отбежали на почтительное расстояние и зорко следили за чужаками.

У одной избенки на высохшем бревне мостилось с десяток мужиков: драные косматые шапки, сизый дымок самосада, трубки с медными цепочками, что были в обменном ходу с инородцем на пушнину. Лесная братия безучастно поглядывала на приезжих.

Преображенский скосил глаза: две бойницы вместо окон слепо таращились на речушку. Андрей заметил прильнувшие к ним испитые женские и детские лица. Они воровато, исподлобья зыркали на него, будто боялись чего-то.

− Ну и народец… У-у… рожи убойницкие! − сквозь зубы цедил Палыч, покуда спрыгивали с лошадей и очищали лица от грязи. − И живуть-то… тьфу, срам. Голощапы − лапти каши просят. Енто ж нады, Андрей Сергеевич, змеи-то энти, − старик с опаской кивнул в сторону артельщиков и продолжал горячим шепотом: − Каждо Божье воскресение вместо церквы в кабаках отираются! Пируют и морды фабрют с матросней… И даже покупают кой-чо! Что ж за пичуги они таки небесные, вашескобродие?

− Не чета нам − вольные они. Гулящие, − хмуро улыбнулся капитан. − Будет язык занозить. Покуда я разговор заведу… повываживай сперва коней, а уж потом привязывай. Гляди, как пахами пышут.

Денщик удивленно поднял брови, посмотрел на своего господина и обиженно пробубнил в моржовые усы:

− Ученого учить, что топор тупить. Ступайте с Богом. Справлюсь.

Подойдя к угрюмым артельщикам, Преображенский сухо кивнул им и строго осведомился о человеке, которого они сыскали на тракте.

Одна рыжая бородатая голова с кольцом в ухе лениво повернулась. Оловянные глаза из-под навеса ржаных бровей на мгновение уставились на морского офицера. Выпуклые и пустые, они были столь близко, будто он, Преображенский, смотрел на них сквозь лупу, до брезгливости ясно видя кровянистые нити на белках и желтоватый налет, скопившийся в узгах век. Не выпуская изо рта дымившуюся трубку, голова безмолвно указала глазами в сторону.

Не из смутливых был капитан, но этот немигающий рыбий взгляд смутил-таки. Андрей Сергеевич нервно дернул коленом и с гадким осадком на душе отошел прочь.

Глава 3

Там, куда указал Рыжий, на отшибе стояла зарывшаяся в землю хибара без дверей и окон. Не изба, а охотничий скрад, кои рубят зверобои на солянках.

Капитан пригнулся и легко скользнул в черную пасть норы, ведущей куда-то в яму.

− Кто тута? − прозвучал вдруг из мрака слабый голос. − Ты, капитан?

− Угадал. Кто такой будешь? Зачем звал?

Где-то сбоку от офицера раздался шорох. Преображенский выхватил из-за пояса пистолет, замер. Постепенно глаза Андрея привыкли, глухая темнота сменилась дымным сумраком, и он наконец разглядел сажевый силуэт человека, лежащего на грубо сколоченных нарах. Капитан хрустнул золой, подошел к нему, заткнув за пояс пистолет. Из-под ветхой рогожи на него глядело бледное лицо с безумным, остановившимся взглядом. Преображенский явственно ощутил на лбу холод пота; сделав последний шаг, он присел рядом с умирающим. Глаза незнакомца скосились на сидящего в ногах офицера. В них едва теплилась последняя искра сознания.

− Я − Преображенский. Ну?! − капитан сурово глядел на казака.

Рвань дрогнула, зашевелилась, раздался удушливый кашель.

− Крестик у тебя должен быть… на груди особливый, −просипел часто прерывающийся голос. − Покажь, барин… тады и разговор завяжется.

− Ах ты, черт! А без креста язык не шевелится?

− Времечко тратишь, барин… Умираю… торопись сведать, покуда я вживе.

Сивая растрепанная борода задралась вверх, глаза закрылись. Мозолистая рука соскользнула с ложа и безвольно повисла над земляным полом.

Андрей рванул ворот мундира, судорожно нащупал влажными от волнения пальцами цепочку и выдернул ее из-под платья. Золотое распятье тяжело качнулось в его руке.

* * *

Под Шлиссельбургом Преображенский, будучи еще гардемарином, выложил за него немало червонцев. Он выторговал этот крест у залетного жида-коробейника. Тот шастал тараканьей побежкой вкруг крепости, навязывал заморский товарец молодым господам офицерам с оглядкой: не сладко семени Давидову в России − воздухом не дают дышать, аки клопа травят.

Тогда же точно такой крест выменял и его задушевный друг по Кронштадтскому морскому кадетскому корпусу Алешка Осоргин. Кресты были золотые − одно загляденье. Но не это привлекло гардемаринов: распятия секрет имели. При нажатии на средокрестие выскальзывала сокрытая булатная пилка, железо пилить способная.

* * *

…Но теперь, в этом чадном срубе, за тысячи верст от града Петрова, по прошествии лет немалых, какая меж всем этим и умирающим была связь?

− Ну, зри, коли так! − капитан поднес распятье к глазам, как казалось, покойника.

Набрякшие веки дрогнули и насилу открылись. Лик, принявший уже землистый оттенок, взялся испариной от напряженного изучения креста.

− Пилку изобрази, − выдавил он наконец.

Преображенский без слов нажал большим пальцем на сердцевину распятия. Полоска мерцающей стали вылетела рыбкой и застыла пред казачьим носом. Губы скривились в подобии улыбки, взгляд стал мягче, доверчивее.

− Он, родимый… гляди-ка, догодил… Ужо и не чаял, что дотяну…

− Эй, Палыч! Где ты, двухголовый?! − крикнул капитан, обернувшись.

Денщик словно у дверей на часах бдил: его седая голова тут же заглянула в нору:

− Ась?!

− За попом гони кого-нибудь в крепость! Да только пулей. На деньги не скупись!

− Лечу, вашбродие!

Голова исчезла. Снаружи донеслись отборные «матушки», горохом посыпавшиеся из уст денщика.

− Ужо не поспеть им, барин. Да и на том поклон, что сам объявился. Выходит, не зазря… я на брюхе сюда полз.

Тут глаза казака нежданно закатились, и он с такой силой сжал челюсти, что Андрей услышал скрежет зубов.

Преображенский побледнел. Бросил волнительный взгляд на посиневшее лицо и мысленно вздрогнул от того, что так и не услышит признания из растрескавшихся губ.

− Да что ж ты умолк?! Сказывай! Слышишь, сказывай, черт! − не выдерживая напряжения, взорвался он.

Капитан безжалостно тряс его за плечи, хлестал по щекам, пытаясь хоть как-то привести в чувство, кричал в ухо:

− Ну, ну же, любезный, говори! Нельзя так, слышишь? Нельзя! Как хоть звать-то тебя?..

Но служивый − ни звука, лежал мертвяком, пугая бордовым белком закатившихся глаз. И только ветошь на нарах пучилась, трепыхалась судорожными взмахами, будто под ней билась ослабевшими крыльями раненая птица.

− Господи, ужли откажешь? − крестясь, вдогад вопрошал Андрей, склоняясь к самому изголовью.

− Подклад… вспори, барин… Подклад… в ём все сыщешь. Человек ты, вижу, особливый, чистоплотный… Помолись за Петра Волокитина… Чую, молитва твоя доходнее к Богу… Прощевай…

Тело казака дернулось дюже, выгнулось коромыслом, точно не желая расставаться с миром, и затихло.

Преображенский снял треуголку и перекрестился. Прочитав молитву, он отбросил с покойника рогожу, вынул из ножен кортик. Быстро перерезав гарусиновую опояску, вспорол подклад башкирского азяма[37], в который был обряжен Волокитин. Пошарив рукой, Андрей Сергеевич извлек сверток, тщательно обмотанный куском зеленого сукна. В нем оказался служебный пакет, скрепленный пятью сургучовыми печатями, на которых красовалась знакомая капитану, как «Отче наш», аббревиатура из трех букв: «РАК». Помимо этого сверток оказался богат еще и сложенным вдвое листом розовой бумаги.

В это время до слуха офицера донесся протяжный свист со стороны притока. А мигом позже крик Палыча:

− Едут! Едут, вашескобродие!

Преображенский от греха схоронил пакет на груди, застегнул пуговицы, листок сунул за обшлаг кафтана и выбрался наружу.

* * *

Вечерело. Верхушки сосен кутали пестрые туманы. Из-за дальних изб вынырнули всадники, окрапленные золотом и кровью заката.

Андрей Сергеевич признал их: рысивший в первых на гнедой кобыле Палыча был, без сомнения, мужик-артельщик; остальные, кроме городского батюшки, «щукинцы» −выкормыши урядника, − хмурые, злые, с саблями на боку, одно слово, казаки. Один из них бойко громыхал на армейской фуре, по всему для того чтобы свезти труп Волокитина на крепостное кладбище.

Капитану отчего-то вспомнились страшные оловянные глаза Рыжего. Он обернулся, пошарил взглядом, − мужик в рысьем треухе будто сквозь землю ахнулся. Андрея Сергеевича вновь, как давеча, просквозило предчувствие гадкое…

− Ну-с, как? Не на понюх табаку примаяли лошадушек по этакой грязище? − не удержался от вопроса подошедший денщик.

Преображенский провел по уставшему лицу ладонью, словно стирая постороннюю мысль, что ответить препятствовала.

− К сроку поспели, Палыч, − он глянул на часы: пора было трогаться − тикающие стрелки бойко подгоняли время к ночи.

Глава 4

До дому они дотряслись уже глубокой теменью. Во дворе Андрей спрыгнул с коня, под ногами зачавкала грязь. Бросив отсыревший повод Палычу, он крадучись скользнул к воротам и застыл, прислушиваясь.

Дождь неожиданно выплакался, и по горизонту мутной, пепельной грядой ползли низкие брюхатые облака. Окрест было тихо: ветка не шелохнется. Небо ненадолго рассветлилось, и Андрей Сергеевич на мгновение углядел размытое белое пятно кафедрального собора. Где-то далече, за воскресной школой, с тоски брехнула собака.

Денщик по-петушиному вытянул шею и изумленно глазел на барина.

− Вашбродь?..

− Тс-с! Тихо ты, дурак! − погрозил ему кулаком капитан. Палыч, не взяв в толк, в чем дело, понимающе кивнул и замер изваянием в скрипучем седле.

Капитан, приклеившись к заборной щели, всматривался в залитую дроглым лунным светом пустынную улицу.

− Тьфу, черт, − шепотом ругнулся он наконец. − Темнотища, хоть глаз коли.

− Как тамось, вашбродь? − послышалось за спиной нервозное шиканье Палыча.

− Да как будто покойно все… Ты вот что, поставь лошадей и глянь, заперты ли окна на болты, да ворота на засовы не забудь закрыть непременно. И смотри мне!.. Чтоб не авосьничал! − уже с крыльца распорядился Андрей и, не раздеваясь, прошагал в горницу. Там скинул на сундук опостылевший, мокрый до нитки плащ, забросил на книжный шкап треуголку, достал пакет и тронутый влагой свернутый листок. Разложив все перед собой на столе, крытом желто-бахромчатой скатертью, капитан устроился на стуле, с наслаждением вытянул гудевшие от долгой езды ноги и при двух свечах зашуршал бумагой.

− Святый Боже! − вырвалось из его груди.

Пальцы, державшие письмо, дрогнули. Оно было адресовано ему и писано кровью друга.

* * *

Милый брат, Преображенский!

Я умираю. Рана гнусная − в живот. Надеяться не на что… Жить, по всему, мне суждено не более четверти часа.

Не ведаю, сдюжит ли Волокитин, казак, оставшийся из моего сопровождения, достичь Охотска и сыскать тебя. Однако выхода у меня иного нет… Человек он верный, но тоже колот в сшибке, в кою мы влипли, к счастью, не так гибло…

По сему уведомляю: ты, Andre, − единственный в Охотске, кому я могу доверить секретное поручение важности государственной. Уверен, ты выкажешь истое радение и выполнишь его!

Пакет, коий ты держишь в руках, подписан собственной его величества рукой. Оный для Отечества нашего бесценен. Доставь его незамедлительно правителю форта Росс господину Кускову. Ежели сие станется невозможным − документ изничтожь, но врагу не выдай!

Под свое начало возьмешь фрегат капитана Черкасова… дотоле ознакомив его с эпистолой сей. Ему уже срок прибыть с островов Японских в Охотск. Корабль тебя ожидает отменный, имя сего красавца «Северный Орел». Я должен был идти на нем в Новый Свет, ай ухожу на тот.

На сем прощаюсь… кровью исхожусь… Умирать не хочется, но на судьбу не гневлюсь. Видно, так было угодно Господу… Отстрелялся я, брат. Черкни маменьке моей и сообщи о приключившемся злодействе графу Румянцеву в Петербург. Искренне твой Алешка Осоргин.

P.S. Заклинаю тебя… Будь зорок! Смерть рядом… Бойся Ноздрю… Они погубили меня, Andre…»

* * *

На этом письмо обрывалось. Капитан еще и еще раз перечитал его: рванул ворот кафтана, как в удушье, рухнул на колени. Кровавые запекшиеся строки черной вязью отражались в его расширенных блестящих зрачках.

«Господи, Алешка… не верю! Как же это? За что?» −вопросы, как вопли, терзали душу Преображенского. Он не хотел, он не мог согласиться, что Осоргина − цветущего и красивого баловня судьбы − уже нет в живых и никогда, никогда уже не будет. Этого весельчака и отпетого дуэлянта, которого он любил и жаловал как брата. Последний раз виделись они три года назад в Петербурге у графа Толстого.

«Да, да, сие случилось на святки», − ворошил память Андрей, потрясенно складывая письмо. Тогда они, бывшие выпускники морского кадетского корпуса, собрались мальчишником и кутили трое суток кряду: варили пунш, сунув в серебряное ведро кадетского братства офицерские шпаги; вспоминали строгих учителей, отчаянные «штуки»; хвастали амурными похождениями; клялись пылко в вечной дружбе; пили до «тети Воти», то бишь до мертвецкой одури; бегали потом по парку босые, в одних рубахах, вдогонки по снегу; вели раззадушевные беседы; спорили, вспыхивали, что порох, − словом, радовались жизни, как способна радоваться сильная, уверенная в себе кипучая молодость.

Ныне все это было убито, перепачкано кровью и по-звериному брошено где-то в чаще.

Зловещее предчувствие чего-то ужасного штыком пронзило Андрея Сергеевича. Он огляделся. Аршинные стены затихающего дома, на которых тускло мерцало развешанное оружие, давили его. Внезапно Преображенский ощутил в самом воздухе густое устойчивое присутствие смерти, о чем предостерегал его истекающий кровью Алексей. В какой-то момент капитан почувствовал, что не в силах более выносить этой безумной утраты.

Живым − живое: Андрей медленно встал из-за стола, прикрыл двери в горницу и шагнул к резному из красного дерева шкапу. Подцепил из него четырехгранный штоф и три из толстого синего стекла морских стакана. Водка пахуче булькнула… Преображенский кликнул денщика. Вскоре из передней клетушки, где бережничало нехитрое хозяйство Палыча, заслышалось спешное чаканье каблуков, и в дверях с огарком свечи появилась сутулая фигура старика.

− Чаво изволите-с? Ась? − Палыч лукаво усмехнулся.

От капитана не ускользнул мелькнувший бес в глазах слуги − на столе красноречиво боярился штоф анисовки.

− Подойди, дело есть, − Андрей указал денщику на стул.

− Благодарствую, батюшка. Сие отрадно, а почин каков? − забубнил по-стариковски Палыч, поправляя усы напротив штофа. − А я, дурень, вот самовар раздухорил, прикидывал чайком вас с пряником баловать да на покой отчаливать. Ну и пересобачились нынче! А дожж, проклятущий, опять так и сыпет! Небось увихались, вашескобродие?

− Что есть, то есть, − Преображенский сыграл желваками − накрыл третий стакан ноздрястым ломтем каравая, сдобренным щедрой щепотью соли.

− Господи Святы! По кому поминки, Андрей Сергеич? − денщик неуютно ёрзнул на стуле.

− Алешка погиб.

− Ой, матушка небесная! Ляксей Михайлович ангелонравный… Никак он?

− Он.

− Горе-то како, Господи Иисусе Христе! − старик закрестился всхлип, затем уронил руки, замотал седой головой.

− Будет, Палыч, багроветь сердцем. Плоти не поможешь, а душа уже на небесах ответ держит. Помянем давай.

Дзинькнули стаканцы − водка сморщила лицо, но Андрея не согрела. Капитан плеснул еще.

− Давай, старина. И знаешь, за то, чтобы Николай Чудотворец не покидал нас.

− Оно как! − приподнял одну бровь Палыч. − Никак срок приспел? Опять в окиян шлепаем?

− Идем.

− Вот-ить она, жизня-то, как: кровушка льется, а бабы рожают. Значит, за Николушку Чудотворца? Эка…

Одним духом они oсушили содержимое. На сей раз пробрало. Анисовка душевно обожгла внутренности приятным теплом, разбежалась до самых кончиков.

− Вашбродь, не изволите семушки али рыжиков соленых на закуску? Ужо я в погреб-то мигом слетаю…

− Не суетись. Слушай со вниманием, да на ус мотай. Завтра поутру сходишь до пристани. Корабль прийти должен. Зовется «Северным Орлом». Ежели такой объявится, в правлении спроведаешь, где остановился господин Черкасов, капитан сего судна.

− Уяснил, батюшка. Непременно золотыми литерами в память запишу, − рачительно, до легкого пота Палыч повторил: − «Северный Орел», капитан Черкасов.

− Слушай дальше: сыщешь и передашь ему, дескать, капитан Преображенский желает видеть. Дело у меня до него, отлагательств не терпит, − задумчиво молвил Андрей Сергеевич, закрыв ладонями лицо.

− Не вздумайте беспокоиться, барин. Лиха беда начало. Со дна морского зачалю, родимого.

Последние слова слуга обронил медленно, с расстановкой, ибо заметил, что барин, погруженный в свои думы, не слышит его.

Некое время они сидели в тягостном молчании. Преображенский не обратил внимания на то, как Палыч осторожно отложил подалее его заряженный пистолет, продолжая настойчиво истреблять у своей трубки всякие признаки жизни.

− Что с вами, батюшка Андрей Сергеевич? − с дрожью в голосе позаботился денщик, тихонько дотрагиваясь до его плеча: − Уж не приключилась ли с вами какб немочь?

Капитан будто ото сна оторвался, поднял покрасневшие глаза.

− Двери с окнами проверил? − в голосе его слышалось напряжение.

− Как велели-с, отец родной. Да что за напасть, Иисусе Христе?

− Палыч, − едва слышно сказал Андрей. − Тебе не показалось: ровно кто обочиной рысил следом за нами со Змеиного Гнезда? И все балками да оврагами, чтоб не приметили мы… А как в крепость въехали, будто отстал.

− Господь с вами, барин. Накличете беду… Ворон, подиж-то, пролетал, аль рысь баловала… А и вовсе с устали почудилось часом вам, − белый, как парусина, пролепетал старик. − Не привыкши вы к земле, вашбродь. В море вам пора, сокол. Другим ветром дышать.

− И то верно, − натянуто улыбнувшись, ответствовал капитан. − Ну ступай, Палыч. Один остаться хочу.

Денщик прерывисто вздохнул, глянул внимчиво и, осторожно ступая, словно боясь расплескать что-то, вышел из горницы. По лику хозяина он понял, что там, в срубе, на Змеином Гнезде, случилось нечто особливо важное, что в силах было круто изменить их жизнь, но что именно − раскусить не мог, а лезть капитану в душу с расспросами не решился.

Глава 5

На городском кладбище, что за крепостным валом, царил самый глухой час ночи. Соленый вязкий туман, выбивавший ознобливую дрожь, висел на покосившихся крестах. Мрак стоял такой густой, что, казалось, при желании можно было пощупать скользкую смоль его шерсти. Огней крепости не было видно. Кругом ни звука. Охотск будто провалился в бездну адову.

Голова уездного фельдшера Петра Карловича Кукушкина, с жидкими бесцветными прядями волос, узким лбом, длинным носом и подслеповатыми ячменными глазами, трещала, будто в ней гремела сотня барабанщиков. Ныла каждая косточка, и так воротило с нутра, что караул. Кукушкин жалобно застонал, и его пересохшие губы прошептали:

− Святая Троица, спаси и помилуй… грех-то какой! И надо ж так было упиться!

Очухавшись на могиле, которую он, будучи «никакой», обнимал несколько часов кряду, Петр Карлович запаниковал. Он почувствовал, как продрогло тело, как стянулись под холодной рубахой соски на груди. Стало нестерпимо тошно.

«Господи! Где ж это я?» − молотом ахнуло в раскалывающейся от боли голове. Его желтушные белки испуганно блеснули во тьме. В памяти пестро зароились картины безудержной пьянки в доме купца Красноперова: обмывались крестины младшего наследника. В ушах эхом прозвучал хмельной голосище счастливого хозяина: «Ужо я тебя не выпушшу из-за стола, мил сердечушко, Петра Карлыч, покамест не отгремим сию оказию, как полагатся. Христом-Богом моли − не пуш-шу!»

Оказия эта прикончилась, когда после тьмы подносимых стаканчиков Красноперов медведем захрапел вмертвую на полу, а Петр Карлович насилу отыскал дверь в переднюю. Под пьяный гогот и свист заразгулявшихся гостей Кукушкин, с трудом перешагивая через бесчувственные тела, выбрался на улицу уже при помощи дворового. Когда ему взбрела в голову идея велеть ямщику катить на кладбище, Петр Карлович, режь его, вспомнить не мог.

Он утер лицо и пощурился слезившимися глазами на новое платье. Отправляясь на крестины, он влез в свой парадный мундир тончайшего сукна, хоть дитя пеленай. Теперь тот был уляпан жирнючей грязью. Из-за расстегнутого сюртука белым языком лезла перепачканная глиной сорочка. От нее невыносимо несло водкой и еще какой-то кислятиной. Подбородок Петра Карловича дрогнул. Ему было невыносимо страшно на кладбище, жалко новый мундир и себя, человека мелкотравчатого, незаметного, снискивающего пропитание смиренным врачеванием. Плечи его тихо затряслись, он почувствовал соль на губах и только тут понял, что плачет.

Кукушкин сглотнул полынный ком, стоявший в горле, и, захлебываясь молитвой, истово осенил себя трижды крестным знамением − на душе тот же неугомон. Тогда он нащупал дрожащими пальцами прутья ограды, на негнущихся ногах доковылял до калитки. Тыкнувшись к ней, фельдшер обмер: он вдруг почувствовал кожей, что не один. Средь молчаливых, насупленных могил присутствовал кто-то еще, невидимый, затаившийся.

Петр Карлович ощутил, как корни волос на его голове зашевелились. Пот градом покатился по бледному, измятому лицу. Он привалился к кресту, понимая, что теряет сознание. Подгнившее дерево зловеще заскрипело, крест под его тяжестью клюнул вперед.

Какое-то внутреннее, быть может, шестое чувство заставило сдержаться и не выдать себя вскриком. Рот лекаря по-рыбьи краткими рывками ловил воздух. Ноги безвольно подломились в коленях. Кое-как придерживаясь за кованые прутья, Петр Карлович с Божьей молитвой опустился на могильный холм: в глазах потемнело.

Глухое постукивание по земле вернуло Кукушкина к реальности.

Сквозь щель полуоткрытых век он приметил крохотный блудячий лепесток пламени, скачками двигавшийся вдоль могил. Фельдшера заколотила передрожь. Внезапно в мерцавшем отблеске на миг обозначился силуэт движущегося человека. Огонек моргнул и замер, точно в раздумье.

Ни жив ни мертв, Кукушкин не сводил с него затравленного взгляда. Левую щеку била судорога, но рука продолжала сжимать прут ограды. К ужасу фельдшера огненный язычок качнулся и поплыл к нему. Петр Карлович плотнее вжался в пустоту между могилой и решеткой. Похмелья, терзавшего его, как не бывало. Пламя неумолимо приближалось. Несчастный перестал дышать, и лишь сердце вещало: «Край твой пришел, Кукушкин!»

Миг, другой, третий…

Черный плащ шершавым сырым краем шлепнул его по уху. Большие морские сапоги прочавкали у самого носа. От них повеяло смертью. Еще малость, и он перестал их слышать.

Вдали над бухтой скрещивались молнии. Воздух стоял тяжелый, беременный влагой. Скорилась гроза. Стремительно налетевший ветер понукал деревья, вырывая у них пыточные стоны.

Кукушкин щупал взглядом потемки, пробираясь к главному входу.

Сбившись с центральной аллеи, он заблудился и понятия не имел, где теперь находится. В одном месте черпнул своим низким башмаком, в другом обеими ногами влез в грязь. Но он не замечал сей малости и, точно блажен умом, квасил по слякоти вперед.

Сгибаясь под порывами промозглого ветрогона, Петр Карлович в сотый раз терзал себя мыслью: как было бы все благовидно, если б он не уступил увещеваниям Красноперова, не поехал на крестины и не назюзился до поросячьего визга.

− Господи, помилуй! Господи, помилуй! − шелестели его губы от сознания своей человеческой немощи.

Он уже изрядно шарахался, обходил ограды, напарываясь на сдвинутые, заброшенные надгробья, повалившиеся кресты, и все успокаивал себя: «Ничего, Петруша, в жизни такое кругом и рядом: ищешь ягоду, а находишь гриб. Вот так… Вот так. Не огорчайся, брат любезный. Обойдется все… право, обойдется».

Внезапно каленая молния разверзла небо надвое −фельдшер замер.

Высветилась бухта, прибрежные унылые дюны, притихшая в тревожном сне далекая крепостная стена. Но Петр Карлович углядел и свое зерно − решетчатые кладбищенские ворота, до которых было рукой подать.

Гром ухнул чуть погодя. Всесотрясающий грохот долго перекатывался по жести неба, дробил ее, пригибая Кукушкина к могилам.

Зачастили первые тяжелые капли дождя. Он поднял воротник, нахохлился и едва не уперся лбом в склеп, сложенный из кирпича.

Очередная молния острым зигзагом разорвала саван ночи. В трех саженях от себя Петр Карлович узрел… зловещую фигуру в черном плаще.

Призрак, наклонившись, скрылся в склепе. Все померкло в самом Кукушкине: ровно жила огнем свеча, да вот нахлобучили медный гасильник.

Из склепа, как из преисподней, донеслись приглушенные голоса.

Лекаря забила лихоманка. Ноги вдруг против воли двинулись к склепу, будто какая-то гиблая нечисть вселилась в него и заставила двигать члены. Почти в беспамятстве он прильнул щекой к кирпичу.

− Ты видел его, Ноздря? − послышался властный, с нажимом, голос. Ухо фельдшера резанул заметный акцент.

− Не слепой.

− Так какого черта? Бумаги где? Они как пить дать у него!

− Он был не один. Кончать других уговору не было. Тут не каторгой, петлей пахнет. Лучше ответствуй по совести, Гелль[38], он это али нет?! Сходство его с родителем не зрю.

Склеп замолчал, будто вымер, а потом шепнул с ледком:

− Будь покоен − он. На Библии клянусь! − и чуть позже в догонку глухо-глухо: − Рука-то не дрогнет? Брат ведь он тебе кровный…

− Хоть бы и кровный − не велика честь. По крови и зверь в родстве. По духу − токмо человек. У меня с этим сучьим семенем свой расчет!

− Ну-ну, не шуми, − ласково, как ребенку, ответил тот, кого называли Геллем. − Смотри, сынок, не сидеть бы на бобах… И тише, тише!

− Кого боишься? − с насмешкой огрызнулся Ноздря.

− Заткнись! И у могил есть уши. Знай, здесь задаю вопросы только я! − голос с акцентом зашипел: − А теперь запоминай: на это дело он снимется с якоря под иным именем… Это уж точно, как трубку набить.

− Ты клянешься? − бас дрогнул.

− Слово моряка. Я скорее дам руку отсечь, чем нарушу его, сынок.

− Черт с тобой, будь по твоему. Я верю тебе, Гелль.

− Вот и славно. Но смотри, Ноздря, не вздумай вилять, как маркитантская лодка. Клянусь Гробом Господним, я выпотрошу тебя, как тунца, и вздерну на твоих же кишках на рее.

От этих разговоров Петра Карловича будто обуглило. Он даже не сразу смог поправить воротник сюртука, за который ручьился студеный дождь. «Как пить дать, − смекнул он, − нелюди эти не росой омываются».

− Let it be[39], − смягчаясь, сказал Гелль. Кукушкин слышал, как он некоторое время сосредоточенно жевал табак, затем сплюнул и продолжил:

− Тебе передали деньги?

− Не в них дело.

− Конечно, нет. Будь покоен, сынок, ты упьешься его кровью. И все же, доллары я передал тебе… Можешь проверить.

− Уже проверил.

− В чем дело? − голос Гелля стал глуше. − Ты не доверяешь мне?

− Таким, как ты, и мать родная доверять не должна.

− Damn you! I’ll cheat you yet…[40] ха, ха, кому стоит доверять. Ладно, ближе к ветру! Меня не ищи. Бухту тебе укажут мои люди… До встречи.

Фельдшер вздрогнул, как пришпоренный мерин. Тусклый свет от чадящей лампадки лился на землю, и он с тоской понял, что ему суждено пересечь освещенный участок, прижимаясь ужом к стене. Время обходить склеп уже вышло. Но когда Петр Карлович очутился возле оконца, душа не вынесла-таки: глянул украдкой.

− Святый Боже! Святый Крепкий!..

Кукушкин подавился молитвой − склеп был пуст. С опасливой оглядкой он поднялся и − прочь, прочь, разъезжаясь башмаками по слякоти, откуда только силы прихлынули.

Ворота, слава Господу, оказались не запертыми, открылись махом, но с дьявольским скрежетом. У лекаря будто выросли крылья: не глядя под ноги, он несся к огням спасительной цитадели. Петр Карлович зарекся кому бы то ни было сорочить о случившемся. Он был убежден, что в участке урядник Щукин уж не преминет поднять его на смех. Но не это пугало Кукушкина… а глас пустоты.

Глава 6

Уже на третьи сутки после случая на Змеином Гнезде «Северный Орел» под небесным Андреевским флагом бросил якорь в Охотске.

В этот звонкий от весенней капели и чивливых воробьев день на городском кладбище тело казака Волокитина было предано земле.

Палыч наказ барина ущучил крепко: отыскал капитана Черкасова на постоялом дворе, где хоронили свои сундуки с саквояжами приезжие; вцепился в него клещами, пока своего не достиг. Встреча капитанов случилась сердечной, если не сказать родственной: от души были удивлены и обрадованы, что оба Андреи и оба Сергеевичи. С первого часу встали на короткую ногу и свято уверовали, что дружбу свою сберегут на всю жизнь.

* * *

Как ни «бегался торопом», по выражению денщика, Андрей Сергеевич, как ни воспарял в большую спешку, но на подготовку к плаванию до берегов американских дней ушло поболее, чем загадывалось. Дело с передачей судна оказалось заковыристым и долгим. Одной канцелярщины было довольно, чтобы довести до слез и крепкого мужика. Перво-наперво пришлось ознакомить командира порта г-на Миницкого[41] с бумагами, обнаруженными Преображенским у Петра Волокитина.

Не розно с Андреем переживал заминку и капитан Черкасов. Дни ожидания тянулись гуськом, неразличимой чередою, − пропадало времечко за шаль. И слонялся Черкасов без дела по городским колдобинам да питейникам, терялся в догадках, возвращаясь на корабль, проклинал забытый Богом край света. Однако пуще всего он страшился дальнего тайного прицела, который мог держать на уме неизвестный ему доселе адмирал Миницкий.

«Какого черта за нос водит, старый сундук?!» − в голове Андрея Сергеевича бурлила обида: с чем в Петербург возвращаться? Как в глаза графу Румянцеву смотреть, не передав фрегат в надежные руки?..

Измаявшись таким образом и не дождавшись приглашения, он заслал, по совету Преображенского, письменный рапорт командиру порта. Неделя истекла, а от властей ни слуху, ни духу. «Похоже, жухнуть бумаге в долгом ящике», − скрежетал Черкасов. Плюнув на этикет, он решил «бубенить в колокола»: откушал с утра чаю с капустным пирогом и, поскрипывая натертой кожей, отправился в командирский дом − трудить его высокопревосходительство.

Неожиданное появление в приемной самого адмирала порта в вицмундире вспугнуло разомлевшего вестового. Однако Черкасов прытче был: ловко вскочил с банкетки, ровно спущенная пружина, по всем правилам браво козырнул и замер в нетерпеливом ожидании.

Андрей Сергеевич в воображении своем рисовал Миницкого этаким плотно-тугим и грозно-заспанным, но нет, тот оказался подтянут для своих шестидесяти, приятен лицом и обхождением.

− Прошу не беспокоиться, голубчик, дай Бог памяти…

− Капитан Черкасов, ваше превосходительство! − ахнуло в приемной.

− Прекрасно, а величать как прикажете?

− Андрей Сергеевич, ваше… превосходительство, − немало обескураженный теплым обращением, уже не столь бойко ответствовал капитан.

− Меня − Михаил Иванович. Будем считать − подружились, так? Ну-с, справляйте курс в покойную гавань. − Командир порта пропустил Черкасова в открытую казаком дверь.

Они прошли в просторный, чисто выбеленный, по-домашнему уютный кабинет. Капитана поразила и где-то даже возмутила неуставная, периферийная вольность, что была допущена в убранстве кабинета: стены красили кабаньи, лосиные и медвежьи головы − трофеи собственной охоты, как пояснил хозяин. Слева от дверей пузатился радушием массивный буфет с поблескивающими серебром гусями-братинами и прочая, весьма далекая от службы, утварь.

Но еще круче Черкасова повергла в изумление беседа. Вместо незамедлительного принятия рапорта Миницкий сперва ужалил язык офицера коньяком, затем заочно познакомился с его родителями, тут же, на одном кругу, вспомнил и свои старые добрые деньки, когда он был лихим морским капитаном.

«Хм, сдается мне, не сильно тут потом обливаются в радении для Отечества, − ухмыльнулся про себя моряк. − И то верно: хиреет за делами глас Особенной канцелярии»[42].

От зоркого ока его превосходительства не ускользнула холодная брезгливость ко всему штатскому, тронувшая строгий взор офицера. Это, однако, ничуть не задело самолюбия адмирала порта. Напротив, он просто заметил:

− Я понимаю вашу иронию, Андрей Сергеевич. Но знаете ли, голубчик… служить в такой дыре, в сумасшедшей дали от столицы… Скотская жизнь, капитан! А сие, смею вас уверить, недешево стоит. Скука и серость! И ежли б не охотничьи утехи, я бы, пожалуй, сдох от тоски. Простите старику неприкрытую грубость, mon cher. К тому же, я гол, как сокол. Увы, Создатель семьи не дал… А чертовски хочется тепла, уюта… Вот и получается, что дом мой −служба. − Михаил Иванович хлопнул ладонью по столу. −Ежели угодно, возможно и наоборот: служба − дом. А вы находите это предосудительным? Порочным?

Черкасов повел смущенно плечом:

− Прежде не искушен подобным был… Не привык…

− Изволите еще коньяку?

Предложение Миницкого будто в шлагбаум уперлось. Моряк отрицательно качнул головой.

− Как угодно, голубчик. Ну-с, теперь слушаю вас. Как понимаю, вы опять в трудах насчет передачи судна Преображенскому? Не промахнулся?

− Так точно, ваше превосходительство.

− Не сомневайтесь, эпистолу вашу я изучил. Вы были посланы в Охотск графом Румянцевым?

− Точно так, с заходом на японские острова для снабжения тамошней православной миссии порохом, свинцом и воском.

− И щедро?

− Всего по три тысячи фунтов, а воску вдвое более будет.

− Не густо. Ну, да что Бог послал, − командир порта прокашлялся в платок и вдруг резко заявил: − Я вот что скажу вам, сударь, без всяких экивоков. Мне самому тошно черепашить с этим делом. Но поймите и вы меня! Слов нет, форштевни бы уже срывали пену волн… Но, как на грех, произошло УБИЙСТВО! Разумеете, убийство! Капитана Осоргина нет, и казачьего разъезда − тоже. И трупы их, увы, не найдены. − Лицо адмирала омрачилось, стало суровым и непреклонным.

− Но имеется письмо убитого князя!

Они молча глянули друг на друга, словно грудь с грудью сошлись. Легла тишина.

− Вот оно, − Миницкий поддал пальцем, как штыком, лежащую на столе бумагу. − Ну-с, и дале что?

− Это я вас хочу спросить, что дале? Вы предаете его сомнению, ваше превосходительство?! Оно же… кровью писано!

− А вот сего − не надо! Тверезым будьте, − холодно одернул командир. − И ответьте на милость, кто вам сказал, голубчик, что это кровь Осоргина, а не свиньи?

− Это жестоко!

− Отнюдь. Мне не до шуток. Я, и только я ответствую здесь за порядок, и в случае чего… − Миницкий бегло перекрестился на образ Спаса Нерукотворного, − ответ мне держать, а не вам. − При этих словах он перстом многозначительно указал в потолок: − Признаюсь, я не жажду веровать в злоумный подлог… Но покуда труп князя не сыщен, мое право так помышлять. Вы раскусили здешний люд, господин Черкасов? М-м? О! То-то, что нет. Да, число тут немалое правых и лукавых… Но трижды более беглых каторжан и лиходеров. И кто знает?.. Нет-нет, сей орешек не так прост, как видится, сударь. Спустите мне на седины и чин, Андрей Сергеевич, и не дуйтесь, право, за откровенность. Но вы и господин Преображенский рассуждаете как неоглядчивые юнцы. И не перечьте! Ну-с, что в рот воды набрали? Чай, не по ноздре табачок? Лучше подсобите: как бы вы поступили на моем месте? − В углах рта командира сыграла колкая усмешка.

Черкасов призадумался, а затем выдал:

− Мы всяк на своем месте, ваше высокопревосходительство. И всяк пo своему разумению решать обязан. У меня имелся приказ, и, клянусь честью, я выполнил его. Прошу не гневаться на меня, но решительно советую вам сделать то же. Я не фискал, но я русский морской офицер, и посчитаю долгом своим уведомить его сиятельство о вашей нерешительности. Вы срываете государственное дело, ваше превосходительство. Честь имею. Позвольте откланяться.

− Браво, голубчик. Красно глаголишь, красно, да глупо. Мы с вами не на гатчинском смотру. Давайте, знаете ли, без сей пудры! Положа руку на сердце, вы разделяете мои опасения?

Андрей Сергеевич помедлил чуток.

− Да. Риск изрядный, но ведь и дело горит! Клюньте пером в склянку, подпишите разрешение.

Контр-адмирал опалил взором моряка, будто говоря: «Ну вот видишь, брат, на поверку-то оно как!»

− Я тайным делам не потатчик, ну, да Бог с вами, господа, куда от вашей молодецкой прыти денешься! Кому другому нипочем бы мирволить не взялся, а вам… Спеши друга порадовать, быть по сему − подпишу, − пробурчал Миницкий и тут же по-птичьи встрепенулся: − Еще коньяку?

− С превеликим удовольствием, − окрыленный капитан чиркнул по зеленому сукну рюмку под щедрую руку командира.

Глава 7

Однако сам Михаил Иванович поспешал медленно. Оставшись один, в пятый раз прошел маршем письмо Осоргина, куснул губу. Его томила «душевная». Он панически боялся неприятностей, которые могли завертеться пчелиным роем. Чертово убийство, свалившееся на его голову, пугало. Любой промах сулил навлечь гнев столицы, а это дело не шуточное, расплата − голова. Это Миницкий сие зарубил давно и прочно, оттого и ёжился.

«Убийство − какое оно? С политическим душком, иль просто судьба была Осоргину под разбойничий нож встать?» − морщил нос Михаил Иванович и клял, клял в сердцах урядника-шельму за недогляд, за отсутствие порядка на тракте. Хотя и брал умом: вины Щукина в сем −дырка от бублика. «Что за воинство − два десятка казаков? Так, тьфу, − баб потешить; дороженек к охотской фортеции, и то поболее сходится, где уж тут углядеть. А пополнить пограничную цитадель саблями − в Петербурге перо спит. Лень − вот казнь наша!»

Командир порта рассеянным взором еще раз пробежал по письму и повторил вслух врезавшиеся в память багряные строки: «…пакет… подписан собственной его величества рукой и для Отечества нашего бесценен. Доставь его незамедлительно правителю форта Росс…» Он почувствовал, как шибанула в виски кровь, с губ тихо слетел пост-скриптум письма: «Заклинаю тебя… Будь осторожен. Смерть рядом. Бойся Ноздрю… Это он…»

− М-да, − Миницкий отложил письмо, подошел к окну туча-тучей.

Солнце ласкало землю сладким теплом. Хмурясь на лужи, на стоявшего вдалеке десятника, вершившего какие-то указания казакам, на незасыпанные колдобины у портовой конторы, адмирал ошущал через открытые створки окна причуды мартовского воздуха, пахнущего то талым снегом, то залежалым прелым деревом, и задумчиво молчал. Слух его ловил теплый благовест церковной звонницы, унылый хлюп под копытами лошадей водовоза, а кто-то беспокойный внутри неуклонно вещал: поступай, как должно!

Миницкий налился гневом, трякнул ногтями о подоконник. Так оно завсегда: в столице в ус не дуют, а ему хребет ломать.

Он потер шею и прикинул: «Что ж, дольше ждали, покуда погодим Щукина. Его мундирная сила нынче шерстит окружные леса, авось да и вынюхают что… Оно ведь как бывает: издаля веревочка, ан, вон и кончик. Вот тогда и призову Преображенского, потолкуем».

Михаил Иванович энергично сел за стол, вытянул из секретера гербовую бумагу. На его тщательно выбритых щеках обозначились тяжелые складки. Раз обжегшись на молоке, поневоле дуешь на воду. Страх перед словами Черкасова, что он может попасть в худые композиции за своевольный срыв миссии, подтолкнул-таки его обмакнуть перо в чернила. Но прежде, взвесив все pro et contra[43], командир отписал рапорт в столицу, в главное правление Российско-Американской Компании, в котором уведомлял о случившемся и о принятом в связи с этим решении.

Гербовая бумага упала в конверт, на который адмирал аккуратно наложил сургучовую печать, затем перекрестился и улыбнулся светло: «Береженого Бог бережет».

Глава 8

Ночь богата была стреловым всполохом и громовым раскатом. Андрей не спал. Глядел, как слезились окна, как ветер слизывал сыпь дождя; оставаясь в дорожном платье, ворочался с боку на бок на перине, не вынимая изо рта трубки.

Мрачные мысли постоянно одолевали его, давили пудовым хомутом, огненным колесом вертелись вкруг письма Алексея.

Поначалу Преображенский все же уговаривал себя подремать и немало маялся, лежа с закрытыми глазами, −пустое. Сон бежал прочь, оставляя в сердце мучительную горечь неизвестности.

«За что убили Алешку? Кто он − НОЗДРЯ? Какого черта я должен его беречься? Пакет, оный надобно стеречь пуще глазу?.. − всяк строил догадки Андрей Сергеевич. − И как всё это пригнать друг к другу?»

Из передуманного он твердо уяснил одно: ответ можно получить, лишь доставив этот пакет за океан, в форт Росс.

Время было позднее, когда Преображенский бросил на стол потухшую трубку, шурхнул волглым кафтаном о стул. Впотьмах он нашарил край одеяла, укрылся и, мало-помалу угреваясь, резонил:

− Будет! Из малых ребят давно вышел. Утро вечера мудренее. Аминь.

Ему снился знакомый сон, который частенько приходил к нему в последнее время…

Санкт-Петербург. Вьюжит метель, кругом кареты и сани: гремят, повизгивают, швыряясь в прохожих ошметками грязного снега.

Скрипят на ветру вывески, качаются на цепях, как на качелях. Город терзает запах скотобоен, шорных мастерских и прачечных. Воздух свеж лишь в парках да на берегах Невы.

Уже вечереет. Андрей убыстряет шаг. На перекрестке Васильевского, что у Андреевского рынка, будочник зябко ударяет каблуком о каблук.

Выждав удобный момент, Андрей вместе с другими треуголками, кибитками и почтенными цилиндрами перебегает дорогу и спешит, минуя аптеку и рынок… И чем живее ступает он, тем легче ему становится. «Ах, что же это я? Глупости-то какие творил! Совсем вниманием маменьку обделил… Виноват! Кругом виноват! Чего ждал от жизни, от людей?.. А сам-то, сам? Господи, только б поспеть. Не поздно ли в покаяние впал? Годы отсрочки не дают…− И тут же: − К черту, к черту такие мысли, никчемность одна!»

«Да быстрее же!» − колотится мысль. Послушные ноги бегут, тренькают шпоры, шаг шире, в глазах блеск надежды. Вот и арка: «Здравствуй, родная!» Впереди застыло крыльцо. А вот и пышноусый, белый как лунь, швейцар Иван. Ждет, не забыл, плещет руками в приветствии, обнажая беззубые десны в теплой улыбке.

«Я непременно куплю тебе фунт табаку, Иван. Завтра же, вот только маменьку обласкаю. Богом клянусь!»

Стучат каблуки ботфорт. Грозно охает дверь, точно говорит: «Так-так, приехали-с, барин, так нос не казать!..»

Щелкает железом языка как-то по-домашнему мягко, даже задушевно. Стены-молчуны, и те будто шепчут: «Ну-с, вот и слава Богу, вернулся… звони же быстрей!»

Преображенскому даже не верится: время и версты были сметены с сердца, что пыль.

Теплый, до слез дорогой всплеск валдайского колокольца, но куда как более нежный, чем у командира порта.

Tс-с! Приглушенные шаги за дверью. О, ему не спутать их нигде, никогда, ни с чьими… и маменькин голос − тихий, чуть с трещинкой: «Андрюшенька, ты?»…

* * *

Тульские часы, убранные ореховым футляром, отбили три часа пополуночи, когда Преображенский открыл глаза. За окном скользила та же темь, и ветер в печной трубе продолжал тоскливо гудеть. Виднелись одни лишь высокие переливчатые звезды, безнадежно далекие и чужие. Андрей принялся спросонья соображать, что заставило его насторожиться. Подумал, что это могут быть остатки сна, но тут же ощутил: в доме помимо его сновидений осязаемо жила беда. Она двигалась, она подступала всё ближе и ближе.

Громадьё небес полыхнуло желтым черноточием, высветив на мгновение ветви голых дерев сада, и тут он вспомнил − сердце сжалось, холодное предчувствие мохнатым пауком зашевелилось в желудке. Преображенский втянул воздух, мышцы напряглись, взгляд вперился в потолок − по чердаку кто-то ходил…

Андрей выскользнул из-под одеяла и быстро оделся. Затаив дыхание, он оживил исплакавшуюся за ночь свечу, бесшумно взял со стола один из пистолетов и, щупая взглядом потолок, прислушался.

Тяжелые, грузные шаги захрустели справа над его головой. Капитан тихо последовал в ту же сторону. Ему пришлось выйти из спальни, миновать горницу с кабинетом и по коридору дойти до кухни, где луна расплескалась голубым светом, положив четкий квадрат окна на пол.

Преображенский замер. В углу сопела неостывшим теплом печь, а рядом стоячилась лестница, ведущая на чердак. Посмотрев на чердачный люк, он едко улыбнулся.

«Ну-ну, давай, давай, злец! Порви свой воровской пуп. Сейчас я угощу тебя», − капитан беззвучно взвел курок.

Чердачное кольцо было накрепко схвачено с железной скобой основательной цепью, дважды пропущенной между ними. Не расхлестнув цепь, было немыслимым делом даже пытаться вскрыть крышку чердака. И тем не менее дыхание Андрея участилось. Свинцовый ком с новой силой оттянул желудок.

Увесистая крышка с чугунными пластинами на болтах внезапно ожила, вздрогнула и будто застонала; жидкие ручейки песка и пыли заструились из узких щелей. Гремучей змеей натянулась цепь − крышка не поддалась, с кратким стуком водворившись на место.

«Ну что, съел? Зубы изглодаешь, а не возьмешь!» −Преображенский уже собирался по-тихому толкнуть Палыча, чтобы тот с ружьем во дворе поджидал вора, как цепь вновь единым гремком натужилась и задрожала.

Капитан отказывался верить, ноги его приросли к полу: толстожелезая скоба, намертво вбитая в окаменелый лиственничный брус, надрывно заскрежетала и повелась волною. Скоба медленно закорежилась вслед за цепью и словно зуб за клещами, с хрустом разрывая древесные ткани, вырвалась сперва одним заточенным корнем, а затем и вовсе заболталась на цепи.

Сердце Преображенского заходилось боем. Сырой палец так и жаждал нажать спуск. Он поднял пистолет, сделал два шага назад под наступлением все шире разверзающегося чердачного зева и прицелился.

Наверху явственно слышалось тяжелое грудное дыхание. Нервы Андрея не выдержали. Вспышка озарила кухню, высветила лестницу, чердак.

− Палыч! Па-а-лыч!!! − возопил, теряя рассудок, Преображенский − чердак зиял пустотой.

Сверху, из темени, раздался свежующий заживо хохот и вдогонку не то вой, не то клокочущие стоны. Со звериной силой захлопнулся перед Андреем люк и мятежно заплясали цепи, посыпая его прелой трухой.

Выйдя из столбняка, капитан отбросил ненужный пистолет − заряжать времени не было − и кинулся в спальню за вторым. На пороге он чуть не зашиб Палыча, оттолкнул его дрожащие руки и выпалил на бегу:

− Ружье! На улицу!

Преображенский без огляду ворвался к себе в спальню, и вновь в груди всё оборвалось. Мимо его окна бесшумно, по-совиному, пролетел темный ком, и Андрей услыхал, как чавкнула набухшая от дождя земля.

Не запаляя свечи, он схватил со стола второй пистолет, сорвал со стены шпагу. В следующий миг Преображенский заскочил на кровать, пинком расшиб вдребезги окно и прыгнул в ночь. Ноги его выше щиколоток схватились густой кашей грязи.

У дома никого не оказалось. Он ринулся вперед по единственному пути через сад к воротам. Старый сад капитан знал, как свою пядь, и мог пройти по нему с завязанными глазами. Дико озираясь, Андрей рыскал в ночной теми −напрасный труд. Теперь он крепко жалел, что остался глух к настояниям Палыча завести сторожевого пса.

Небо к этому времени затянулось сажевым свинцом туч, но в малых оконцах пробивались неясные белесые пятна. С моря пахнуло студеной йодовой гнилью.

Андрей уткнулся спиной в глухие ворота. Голова кружилась, колени от напряжения мелко трусила дрожь, но он не чувствовал ни холодного дыхания ветра, ни сырых ног.

− Эй! Ну где ты, Ноздря?! Или как тебя там? Покажись, сволочь! Я жду тебя! Ну?! − утрачивая самообладание, хрипло закричал офицер.

Вместо ответа из темнючего мрака хлестнула огневая вспышка, и пуля тотчас просвистела у щеки Андрея. В толстых воротах осталась вечной метиной глубокая вгрызина. Фигура в черном отделилась от амбара и, по-медвежьи припадая к земле, большущими скачками бросилась бежать вдоль забора. Преображенский навскид дал выстрел − промах! Плащ парусом вновь промигнул впереди. Капитан с обнаженным клинком во весь мах кинулся вослед.

− Палыч! Стреляй! Уйдет! − проревел он выскочившему на крыльцо денщику с широкоствольной кремневкой в руках.

Третий выстрел яро и гневно вспорол ночь, окончательно всполошив собак и людей в соседних домах. Но поздно: беглец с дивной легкостью, гигантской летучей мышью перемахнул через ражий забор.

Андрей стоял, широко расставив ноги и кусая губы, поедал глазами двухсаженный забор. Жмякая по лывам, подбежал запыхавшийся Палыч. С трудом переводя дыхание, спросил пересохшими губами:

− Не ранены, барин?

Преображенский вяло, будто в худом сне, мотнул головой.

− Эх, жалко, вашбродь, что вы ему шкуру не изнахратили свинцом… − закудахтал было казак.

− Ну так подежурь тут ночь! − голос Андрея шуток не признавал. − Может, тебе повезет более.

Он сплюнул с досады, вытер лицо тылом руки.

− Ладно, пойдем в дом.

Над головой послышалось застуженное карканье. Одинокий ворон погребальным крестом вершил круг над капитанским домом, и чудился в его редком, трескучем крике голос седой ворожбы.

Андрей поёжился и перекрестился. Он не был охотником до какой-нибудь химеры. Но и не мог убеждать себя, что всё случившееся привиделось. Глупо. Он слышал ни с чем не схожий вопль и видел прыжок, недоступный человеческой плоти.

Капитану вдруг дико заскучалось по далекой родной сторонушке: по высоким чистым небесам, по ласковому солнцу. Он с тоской вспомнил маменькину усадьбу, милый дом с белым фронтоном и колоннадой, и тенистый парк −воздушный и нежный по весне, как салатное облако. Вспомнил и речку с капризным изгибом, такую легкую и такую светлую, что захватывает дух и вышибает слезу…

А здесь его окружали траурный лес-бережняк да вечная хмурь океана, тягучие омутистые ночи и исступляющий дождь, где днем грудятся тучи, а по ночам брезжит волчье солнце.

Ворон плавно завершил круг и, будто кончив колдовское действо, замахал крыльями к лесу.

Глава 9

Они поднялись на хлипком брезгу, когда аловатый рассвет принялся расправлять свои крылья. Утро выдалось седое, угрюмое, без солнца. Земля обернулась камнем, морозный воздух был ломок, что первый ледок.

Андрей Сергеевич передернул плечами, в петушином распеве он впервые уловил вызов сродни боевому кличу. Как назло еще и насморк разыгрался, ядреней чеснока: глаза выкручивало напрочь, сказалась вчерашняя передряга в дождь. Тем не менее с Палычем они не проворонили ни единой пяди. И первое, чем были вознаграждены их труды, − следы, оставленные незнакомцем. К счастью, ночной дождь не успел вконец слизать их. Преображенский опустился на колени и со вниманием ювелира принялся изучать следы. Вдавлины от дюжих морских сапог весьма превышали размер обуви, в которой хаживали он и Палыч. Андрей переломил пруток и замерил великость следа. Она оказалась равной пяти вершкам. Об остальном судить не приходилось: дождь на славу учинил свое гиблое дело. Ни правый, ни левый след не имели хоть малой характеринки, и это обстоятельство крепко опечалило капитана. Но всё же след, равный пяти вершкам, мог принадлежать только очень рослому, высокому человеку. Когда же он припомнил, с какой легкостью беглец перескочил высоченный забор, тем паче выкроил для себя малоуспокаивающий вывод: неизвестный обладал воистину звериной силой. Эти два нюанса если и не проясняли толком дела, всё же ощутимо сужали круг вероятных лиц.

Однако пущая удача ожидала барина и слугу впереди. На заборе, в том месте, где ночной гость перемахнул через него, Андрею Сергеевичу удалось обнаружить вырванный клок от плаща. Чужак зацепился за скобу, один конец которой воинственно торчал железным клювом.

− Поздравляю с трофеем, вашескобродие! Ишь, как со страху-то подлец в штаны навалил. Обмишулился… гостенек наш, − неуверенно хохотнул Палыч.

Андрей посуровел. Он ощутил кожей, что этот злорадный смешок исходил от страха, гнездившегося в них обоих.

Пришпорив словцом денщика, Преображенский медленно побрел через сад к особняку.

* * *

В кабинете капитана они подняли по чарке огненного «ерофеича». Перетянутые нервы приотпустило.

Андрей Сергеевич встал за бюро, погрыз перо в раздумье, затем вонзил в чернильницу и, пока Палыч звенел на дворе топором, раскалывая смоляные чурки, испещрил лист пометками.

− Итак, − рассуждал офицер, держа перед собой улику − лоскут морского плаща, − человек сей − моряк, ежли только не рядится для надувательства в морское платье; роста высокого и силой награжден дьявольской. Несомненно, он и преследовал нас, когда возвращались со Змеиного Гнезда. Да, волк матерый. Словно щенков, обвел вокруг пальца. − Андрей покачал головой. − Вот только в толк не возьму: какого лешего он делал на чердаке?.. Прикончить нас он мог и по дороге в крепость. Уж не пакет ли вел его?!

Капитан бросил встревоженный взгляд на стол. Секретное послание покоилось на месте. Он облегченно вздохнул, вышел из-за бюро и, взяв пакет, окинул взглядом комнату, приглядывая место понадежней: «Подальше положишь − поближе возьмешь». Но всё, на чем останавливался его взор, не вызывало у Андрея Сергеевича особого доверия.

И тут на миг огненный ужас озарил разум, перечеркнув передуманное: «А человек ли то был?..»

Глава 10

Последние зыбкие тени уходящего дня ложились на крыши, и сонмом рубиновых углей их осыпал закат. На смену недолгому сумеречью с океана ползла густая пелена мрака.

На северной окраине, что бралась от крепостного вала, вдоль леса лепились дома зверобоев. В этот час избы стояли угрюмо, молчком, укрывшись от мира тяжелыми ставнями, будто щитами.

Из-за сосен, которые терлись замшевой корой о крайние изгороди, показался человек. Левую полу его камзола напряженно топорщила шпага, за поясом сидели пистолеты. Это был прожженный моряк от макушки до пят. Время посеребрило крысиный хвост его косы, пригнуло слегка плечи и изгрызло лицо кривыми дорогами морщин. Через левую бровь к подбородку свинцовой складкой бежал сабельный шрам.

Некоторое время моряк безмолвно стоял у завалившейся ограды, щупая взглядом черное жерло улицы. Слух его различил едва уловимый плач ребенка из дальней избы и вплетавшийся в него, древний как мир, напев матери: «А-а-а…». Совсем рядом, за огородом, испуганно фыркнули лошади: наверное, где-то близко в чаще бродил медведь. Незнакомец поднял руку в перчатке и подал знак. Из темноты вынырнул другой и подошел вплотную. Через плечо у него была перекинута кожаная сума, весьма основательно набитая чем-то тяжелым, на шарлевильском шарфе-поясе висел абордажный нож. Из-под желтой, выгоревшей почти добела косынки на грудь ниспадали намокшие под дождем жидкие каштановые пряди. Широкое, без затей лицо молодого матроса, в жилах которого билась густая, бретонская кровь, расплылось в улыбке, но тут же помрачнело под взглядом попутчика.

− Не будь ослом, Жюльбер, не время болтать! Приготовь факел! − английская речь странно прозвучала для берега, убаюканного с колыбели православным колоколом.

Держась ближе к заборам, они прошли мимо нескольких изб и, не всполошив ни одной собаки, свернули в узкий, как щель, проулок. Одиноко вспыхнул и затрещал факел. Им пришлось еще около часа продираться сквозь лесной молодняк, начинавшийся сразу за огородами. Мокрые холодные ветви царапали лица, а еловый лапник намывал росой сапоги.

Глухо и безлюдно было окрест. Иногда надрывно ухала сова, и ее крику далеким отголоском вторил чей-то богомерзкий хохот с болот. Тропинка незаметно сбежала в низкий овраг, где печально журчал ручей. В этом месте сапоги тонули выше щиколотки в жирных, влажистых мхах; под каблуками нет-нет, да и потрескивали гнилые опавшие сучья.

Внезапно Жюльбер вскрикнул и будто прирос к земле, выхватив из-за пояса пистолет.

− Какого черта? − прошипел капитан, глядя в позеленевшее лицо своего помощника.

− Там… там… кто-то прошел, Гелль, − стволом пистолета юноша указал на густые заросли справа от себя.

− Ты уверен? − старик взвел курок, в узком прищуре глаз сверкнул серовато-синий огонек.

− Не знаю, но… − француз замолчал.

Где-то далеко опять завыла, заухала, а затем зашлась в безумном хохоте неведомая тварь. Они стояли молча минуту, быть может, более, прежде чем Гелль прохрипел:

− Россия − это страна сатаны. Здесь привидений больше, чем живых людей. Пошли. Только дьявол знает, зачем мы здесь, и никто не остановит нас!

− Золотые слова. Я с тобой, Гелль, − суеверно перекрестившись, Жюльбер поспешил за моряком.

Он до жаркого пота уважал идущего впереди. Полное имя его было Гелль Коллинз из Нью-Джерси. Болтали о нем и его «Горгоне» много на разных берегах разными языками, однако на шею петлю никто так и не накинул. Ловок он был и хитер.

Сам Коллинз любил пошутить:

«Что делать, я родился в шлюпке по другую сторону закона. И, клянусь, любой порт для меня тюрьма».

Капитану перевалило за шестьдесят, и из сего знатного сроку пятьдесят лет было отдано морскому разбою. Жюльбер знавал не хуже иных, какую память вырубил этот старик на берегах трех держав. Его звериные метины помнили и на русских редутах, и на английских пушных факториях, и в испанских пресидиях.

Трюмы его навечно провоняли потом и тленом «черного мяса»[44], запахом опиума-сырца и забитого зверья, взятого на борт с разграбленных промысловых стоянок. Гелль всегда делал столь «заманчивые» предложения компаньонам, от которых никто не мог отказаться. Секрет был прост: на ценной бумаге появлялась либо необходимая печать, либо мозги упрямца.

− Эй, − бретонец вздрогнул, услышав голос капитана. −А ну, прибавь ходу, не то мы дотащимся через неделю.

За ручьем лес расправил плечи, заметно погустел и вытянулся. Тропа неожиданно растворилась в разглушье дикой смороды, орешника и волчьей ягоды. Насилу вырвавшись из колючих пут, они очутились на поляне. Посередине, за сиротливым хороводом горьких осин, чернела сокрытая от глаз разбойничья изба. Покосившаяся труба, разбитые ставни, содранная ветром истлевшая дранка. Морщинистые бревна всюду штурмовал изумрудно-голубой лишайник, словно обивая бархатом.

Пираты поднялись на широкое крыльцо. Капитан «Горгоны» ударил железным кольцом потайным стуком и прислушался.

Истлела минута, другая. Казалось, что в этом проклятом Богом доме никто не живет, как вдруг… в слепом оконце замерцал отсвет лучины, такой одинокий и зыбкий, что если б не шаги, он мог бы сойти за нечистое свечение на болотах, кое обычно заманивает заблудшего путника в гиблую падь.

− Что за черт?.. − тревожно пробубнил голос за дверью.

− По твою душу. Открывай, филин.

− А, это ты, Гелль, мать твою… − послышалось облегченное вздошье, загремели запоры, и взбухшая от влаги дверь со скрипом приотворилась. Колыхающуюся ночь прорезал узкий тускло-оранжевый веер света.

Перед ними, беспокойно вглядываясь в темноту, стоял широкоскулый с косматой бородой человек. Виду он был лихого, дикого: драные на каторге ноздри, засаленный армяк на наготное тело, ноги, забитые в бахилы из конской шкуры, и топор в руке.

Гости молча прогрохотали за ним через сени в горницу. Мужик вжикнул впотьмах вьюшкой, защелкал огнивом и споро раздухарил печь. Вскоре убаюкивающе сладко затрещали поленья.

Малость согревшись, Коллинз пристально огляделся. В разбойном логове всё было раскидано по углам и покрыто пухлым слоем пыли. У голбеца жался кособокий непроструганный стол, а возле него пара лавок. По закопченным стенам висели связки высохших лисьих и волчьих шкур, а между ними стальной гроздью − капканы. Левее, у оконца, вповалку были наброшены казачьи седла. Наметанный глаз Гелля признал их незамедлительно:

− Они? − американец криво улыбался.

− Оне самые, аки с куста, − дюжина, капитан.

Сели к столу. Мужик выложил крутобокий каравай черного, как земля, хлеба, шматок крупно нарезанного сала и пару раскроенных надвое, прямо в шкурье, луковиц. Добрым довеском на стол была водружена окатистая четверть водки, чистой и прозрачной, что христова слеза. Стукнулись кружки, пахуче и сочно захрустел на зубах лук; дым вирджинского табака в одной упряжке с дальневосточным самосадом заструился сизой вуалью над головами.

− Надеюсь, охота была удачной? Где Мамон и остальные? − Гелль медленно оттаивал, блаженно вытянув ноги, чувствуя, как по утомленному телу разливается тепло.

− Какб там охота! Щукинцы − окаянная сила − все дыры позатыкали, шкуру нагулять не дают. − Гаркуша зло хрупнул луковицей. − Жись-то у нас не чета вашей заморской − разгулу нет. − И, через отрыжку, наковырявшись в зубах, процедил: − А атамана сёдня не жди − не до тебя Мамону: своих делов подзахлеб. Корчевать должничков уехал…

Ноздри капитана затрепетали, рубец на щеке потемнел, но он сумел справиться и, потрепав бородатого по плечу, сказал:

− Всё верно, сынок, ты прав: в каждой бухте свои заботы. Многие мои дружки уставали скитаться по океану и пытали счастье на берегу, но там, скажу я тебе, всех этих олухов давила петля нищеты или закона. Верно, Жюль? −старик мазнул лисьим взглядом своего молодого приятеля.

Тот откликнулся понимающей ухмылкой.

− Но ты-то мне сразу по сердцу пришелся, как только я имел глупость сойти на ваш чертов берег. И знаешь, почему? − Гелль опять тайком подмигнул напарнику.

Гаркуша встрепенулся и заерзал, взгляд его забегал по лицам. Однако крутивший нутро бес любопытства взял верх:

− Ну? − черно-горячие, цыганские глаза смотрели на Коллинза.

− Да потому, что твоя башка не ослиное копыто, тебя нелегко провести! Клянусь громом, я взял бы тебя на «Горгону», если б кто-нибудь из моих вытянул ноги. Ты, верно, мечтаешь о рае, а?

− Рад бы, да грехи не пущают.

− Э-э-э! Брось нос в трюм совать. Можно и в ад, лишь бы не скучно.

Гаркуша с трудом ухватывал нить ломаной речи, но разумел, что его гладят по шерсти, и оттого растягивал рот в улыбке и согласно кивал невпопад головой.

Кружки показали пятый раз дно, когда Гелль подманил длинным пальцем хозяина и хищно протянул нараспев:

− Завтра я поймаю крысу, если она опять вильнет хвостом…

Мужик одобряюще мотнул нечесаной головой:

− А-а, жрать еще хочешь? Неча было с голым-то гузном так далеко залетать!

Он грубо толкнул капитану кусок сала.

− Дурак! Эту крысу зовут Мамон.

− Чо! − враз трезвея, пробормотал Гаркуша, тщетно пытаясь придать голосу крепость. Он завороженно таращился на сухое, изборожденное морщинами лицо старика, раскаленный сабельный шрам словно обжег ему губы. Не в силах избавиться от этого кошмара, каторжник испуганно замычал и дернулся было с лавки, но кортик Гелля с глухим стуком пригвоздил рукав его армяка к столу.

Глава 11

Зубы Гаркуши стучали, грязная седоватая прядь подрагивала на бледном от страха и бешенства лице, дуло пистолета француза смотрело ему в рот.

Гелль Коллинз зло мерил шагами горницу:

− Запомни, ублюдок: кто пытается крутить со мной, скоро начинает завидовать мертвецам. «Горгона» разнесет всю вашу стаю на куски одним залпом, разрази меня ад! А Мамону шепни: я сыплю вам в карман монеты, порох и свинец, − гость метнул красноречивый взгляд на пузатую суму, сброшенную бретонцем у порога, − не затем, чтоб самому грызть ногти на мели! И если рыжий пес не услышит моих слов, клянусь небом, я его вздерну на рее. −Пират впился лютым взглядом в блестевшее от пота лицо каторжника: − И рядом будешь болтаться ты, понял?!

Бородач крадливо скосил взгляд на американца. И померещилось ему, что старик заглянул в него аж до кишок.

− Чаво… хочешь? − затравленно проблекотал он. С кончика носа сорвалась капля пота.

− Уговори Мамона и его людей сделать то, что велю тебе я.

− А како именитство я получу? − глаза мужика воровски заблестели.

− Свою песью жизнь, − отрезал Коллинз и подмигнул ошеломленному оторвяжнику. После чего по-хозяйски подошел к столу, плеснул себе из четверти и, oceдлав лавку, спокойно сказал французу: − Брось пока эту вошь в трюм, − он указал пальцем на погреб. − Пусть половит мышей, падаль.

Крышка бухнула над Гаркушей, щелкнул запор. Вдруг… парализующий звон и сноп разбитого стекла заставил пиратов схватиться за оружие.

Они выскочили на крыльцо. Ночь дыхнула сыростью и жутью. Ветер завывами пел в верхушках сосен, где-то за косяком избы не то скрипела, не то стонала вековая ель: «Ск-ррр-ы-жж… Ск-ррр-ы-жж…»

Внезапно из зарослей кустарника выскользнула тень, метнулась в сторону оврага с ручьем и исчезла, растаяв в лунном сиянии.

Жюльбер сжал рифленую рукоять абордажного ножа и прянул вперед:

− Я возьму его!

− Только не расплескай мозги, сынок! Эта тварь мне нужна живой.

* * *

Коллинз насторожился − внутри дома послышался шорох. Рука выхватила клинок из вороненых ножен, мерцающий свет вспыхнул на бритвенных гранях.

Пнув дверь, он ворвался в полутемную горницу. Погреб был по-прежнему заперт и молчал, а в печи сухо потрескивали догорающие угли. Гелль снял треуголку, утерся ею. По всей видимости, шум произвела мышь или крыса, швыркнувшая в родную щель. Он хохотнул. Ему отчего-то стало весело. Капитан хохотнул еще, и ему почудилось, что вместе с ним тишком хохотнули и забитый в погреб Гаркуша, и седла, и волчьи шкуры, ощерившие пересохшие пасти, хохотнула и темь за разбитым окном со злобной враждебностью.

Он расстегнул ворот − такое с ним было впервые. Грязно выругавшись, старик привычно бросил клинок в ножны, будто отбрасывая наваждение, и поскреб впалую щеку. Затем посмотрел на тщедушную лучину, грозившую вот-вот закуриться голубым туманом. Прихватив с уступка печи другую, он собрался было уже запалить ее, как каблук подвернулся на чем-то округлом и твердом. Костеря дьявола, Коллинз на карачках на ощупь отыскал причину. Глаза его сузились, как давеча в разборе с Гаркушей.

На ладони лежал изжеванный лист бумаги, весь в пятнах не то от кофе, не то от вина, в который была закутана морская скатная галька. Он быстро зажег новую лучину, зашелестел исписанной бумагой, разглаживая ее на колене.

Послание было кратким, как выстрел:

«Старое дерьмо!

Ты − убийца. Цена твоей жизни − пакет. Если через сутки его не будет в указанном месте, ты закачаешься на городской площади. Не вздумай вести двойную игру, Гелль! Помни: петля ждет тебя по обе стороны океана…»

* * *

Ниже указывалось место и время, куда следовало снести секретные бумаги.

Лицо Коллинза схватилось землистостью, вокруг глаз залегли теневые круги, словно там притаилась ночь и противилась уходить. Старый пират с усилием облизал давно сожженные ромом до кровистого цвета губы.

За ручьем послышались выкрики Жюльбера и следом истошный ор. Гулкое эхо аукнуло в чаще. Крик метнулся в сторону, затем в другую… Но, не вызрев покоища, забился о мшистые стволы и со звериными всхрипами стих, как если б захлебнулся молчаливой водой.

Капитан онемел. Под правым сапогом простонала оторванная половица. Предсмертный вопль бретонца еще долго грыз ухо, хотя вокруг уже царило безмолвие, нарушаемое лишь треском крыльев неведомой ночной птицы.

− Дьявол! − горбатый нос Коллинза был усеян бисером пота.

Тьма чужого берега показала когти. Не отрывая взгляда от окна, старик вытащил из-за пояса оба мобежских пистолета. Бледный, точно порожняя бутыль, он чуял сединами: кто-то сильный схватил его глотку акульей хваткой, и хватка сих челюстей была мертвой.

* * *

В аспидном провале распахнутого погреба влажно блестели белки каторжника.

− Вылезай!

Гаркуша безропотно подчинился приказу и с воровской ловкостью выкарабкался наверх. Было видно, что и его, дебелого мужика, пощупал за ляжки страх.

− На, держи, − Коллинз протянул Гаркуше один из заряженных пистолетов. Раскострил факел и бросил через плечо:

− Навестим Жюля… Соскучился он без нас. Эй, двигай ногами, сынок.

Глава 12

− Враки! Нынче же фрегат примешь! Клянусь честью, удружу тебе − век помнить будешь. Маневры − м-м-м, песня, Бог свидетель, дорогой Андрей Сергеевич! У тебя славно, но у меня душевнее будет… Крестом клянусь, в три минуты, как невесту, в паруса одену «Орлика», глазом не успеешь… ик… моргнуть! Но прежде, тс-с-с! − Черкасов крепко обнял Андрея и влажно шепнул ему в ухо: − По последней. Еще раз предлагаю за процветание флота Российского и за Отечество, брат Преображенский. Как?

Затем тряхнул каштановым коком, на щеках заиграли ямочки.

Рука в белом с золотом манжете круто с ног на голову опрокинула бутылку.

Лимонный хрусталь шампанского запузырился, зашипел ужом в бокалах. Взыгралась снежная пена, сползла по стеклу фужеров и искрящимися копьями упала на вишневую скатерть.

«Эх, счастливы дети, − частенько любил говаривать Андрей, − они не ведают, что такое богатство и нищета».

Скудно жил Преображенский, однако нынче раскошелился. Кутил, как бывалоче в Петербурге.

Бражничали офицеры третий день кряду, после того, как с радостной вестью из командирского дома объявился Черкасов. Намолчавшись за долгое плавание, он открыл шлюзы. За звоном бокалов беседы-разговоры велись нараспашку, до слез: помянули не раз Алешку Осоргина, перемыли наново кости старику Миницкому.

Дым от трубок в горнице стоял коромыслом. Однако о приключившейся намедни напасти Преображенский и словом не обмолвился. Суеверен был капитан, боялся наурочить пересудами новую беду.

Палыч − белка в колесе − с красными глазами едва успевал порожние бутылки в чулан стаскивать, проклиная нагрянувшего шумной волной Черкасова, но своего интереса не упускал: палил глотку жженкой с барского стола и, крякая, приговаривал: «Весело веселье, тяжело похмелье! Злая, зараза, а хороша-а, аки Боженька босячкам по горлышку!»

− Русскому оружию и Государю-Императору ур-р-ра-а! − залпом грянуло в горнице. Румяные, будто из бани, капитаны опрокинули фужеры.

− Всё, к черту! Знать ничего не желаю и слышать ничего не хочу, Андрей Сергеевич! Богом клянусь, ты, брат, не представляешь, что за «птицу» в руки тебе вручаю. Истинно быстрокрыл! Оный в любой шторм чертом ломит, и хоть бы что ему, одно слово «Орел»!

Прочно охмелевший после шут знает какой бутылки Черкасов, глубоко качнувшись, встал из-за стола. Как-то по-лошадиному выворачивая белки глаз, огляделся.

− Да будет тебе! − Андрей отмахнулся от настояний гостя; звякнуло испуганно подпрыгнувшее серебро на столе, бутылка с грохотом зачертила круг по ковру: − Палыч, не забывай, двухголовый. Шампанского!

Из-за синего бархата вынырнули моржовые усищи денщика, в руках − по увесистой стеклянной кегле в золотистой фольге.

− К черту шампанское! − Черкасов, тонко икнув, шумно втянул ноздрями воздух, уперся руками в спинку стула, напугав налитым взглядом Палыча.

− Тогда может лучше чайку, брат?

− Да ты утопил меня в чае.

«Ox, беда, на кривой козе к тебе не подъедешь!» − покачал головой Преображенский, а в голос молвил:

− Ну, куда ты такой, тезка? Нос на квинту, мозги набекрень. Штормит тебя, впору на постель нести. Давай подсоблю…

− Кого? Меня? Боевого капитана-а? − взвился оскорбленный Черкасов и чуть не ухнулся вместе со стулом на пол. Оба рассмеялись.

− И ударило же тебе в голову, не раньше не позже маневры закатывать. Ну, ей-Богу, остепенись, швартуйся у меня. Хочешь, барышень справим? − котом подмигнул Андрей. − Есть розочки, даром, что в сей дыре прозябают. Камелии-душки, на любой вкус… Elles sont trиs jolies![45]

− К черту баб, Андрэ! Довольно напраслину лить… За тебя ж радею! Ежели ты взаправду уважаешь − катим!

− Тьфу, дьявол. − Преображенский − кафтан нараспашку − с изрядным шумом в голове встал из-за стола:

− Палыч!

− Чаво изволите-с?

− «Чаво», «чаво»! Запрягай, на пристань гоним.

Глава 13

Весеннее солнце, еще холодное, но ослепительное, улыбалось с высоты пронзительно-голубого неба. Оно заливало блеском Охотск, сверкавший мокрыми крышами домов, крестами на куполах церквей, и большой рейд с купеческими судами и сновавшими всюду шлюпками, байдарами, пакетботами и баркасами. Черноголовые чайки гонялись друг за дружкой, оглашая драчливым криком бирюзовую бухту.

Отчаянно надраенная медь сияла и горела огнем на люках и поручнях «Северного Орла». Тишину палубы периодически четвертовал сухой треск отрывистых команд капитана Черкасова, руководившего авралом, да грубая брань боцманов.

Зверем был Черкасов в делах службы, команда кликала его меж собой не иначе как «Черкес», но и любила при этом шибко. Может статься, за то, что во всем ином он был матросам отцом родным, не дававшим в обиду птенцов своих никому.

«Северный Орел» обливался путом показательных учений: в мгновение ока то окрылялся грудастыми парусами, то так же стремительно оголялся и вновь колол прозрачный воздух обнаженными мачтами.

С пристани на это чудо таращила глаза растянувшаяся вдоль набережной толпа зевак.

Форменные военные корабли случались не такими уж частыми гостями в Охотске, а показательные учения, проводимые на них, и подавно были в диковинку для промыслового люда.

Охотчане, просто-таки разинув рты от изумления, засматривались на работу кадровых матросов; тыкали время от времени перстами в сторону боевого корабля, чесали затылки, взрывали пристань поощрительными выкриками. То тут, то там слышались споры, либо сдержанные замечания поморских мужиков:

− Любо-дорого поглядеть…

− Дочиста диковина! Ишь, летают-то как, ровно проклятые!

− Зело, комар носу не подточит. Должно быть, важна птица гнездится на ём, коли ребятушки так жилушки рвут?..

Черкасов и Преображенский стояли на капитанском мостике. Оба в морской офицерской форме: долгополые кафтаны с двумя рядами медных пуговиц; их воротники, лацканы, разрезные обшлага и камзолы спорили с молочной белизной чаек.

Преображенский поглядел на друга: тот был на удивление бодр. Андрей улыбнулся в душе: вспомнилась дороженька из дома. Покуда слушали захлеб поддужных бубенцов с басовитым подвязком болхаря да всхрап лошадей с Купеческой до пристани, Черкасов вконец разомлел, убаюканный под волчьим пологом дорожной музыкой. Андрей, приободрившийся таким оборотом, крикнул в загривок Палыча, чтоб тот живей воротил лошадей… Не тут-то было: осоловевший, дымчатый глаз моряка приоткрылся, хлопнул веком и так воззрился на Преображенского, что тот сдался окончательно. «Что прикажешь делать, ежли маневры справлять Черкасов любит, что медведь бороться?»

Палыч пальнул кнутищем и гаркнул в сердцах:

− Дуй по пеньям, черт в санях!

И бубенцы продолжили свой перезвон.

На палубу Черкасов сошел живцом, свежим как огурчик, точно и пьян не был. Верно подмечено: «Пьян да умен, два угодья в нем».

* * *

− Марса-фалы[46] отдать! − Черкасов щелкнул брегетом − время пошло.

− Есть отдать! − тотчас резанул ответ вахтенного матроса на баке. Голос прозвучал надрывно звонко, перетянутой струной. Палуба загремела от топота. Матросы метнулись исполнять команду, точно бешеные. Их полосатые бастроги из тиковой ткани, белые штаны и черные голландки зарябили перед глазами.

Преображенский посматривал то на матросов, то на вензелястые стрелки часов в цепких пальцах Черкасова.

Сосредоточенный, тот зорко наблюдал за действиями марсовых. Временами лукообразные пунцовые губы нервно подрагивали и с них слетало крепкое и колючее, как морской ёж, ругательство.

Андрея вдруг охватила досада на друга, с которым вот только обнимался накрепко: «Что, разве сей здравый умом и благородный человек ослеп, не отдает себе отчета? Какого беса он затеял эти тараканьи бега?! Любой пустячный зевок смертью обернуться может. Ox, тёзка, варварский нрав имеешь…»

Марсовые рвали жилы из последних сил и карабкались по вантам на реи чертями.

Преображенский вглядывался в их лихорадочную работу, в кирпичные от натуги и испуга физиономии и понимал: вымогались они, родимые, не за совесть, а за лютый страх пред своим грозным капитаном. И злило его боле всего то, что псу под хвост трачены отвага и силушка моряков. Ради куража и услады хмельного командира.

− Шабаш, Андрей Сергеевич, убедил! − с трудом переламывая гнев, выдавил Преображенский. − Почем зря дух выпустишь…

− Бросьте миндальничать, капитан, − Черкасов был непреклонен. − Матрос − скотина… при понятии жить обязан!.. Паруса на гитовы взять! − зычно, как ни в чем не бывало, прогремел голос.

− Есть на гитовы взять! − чеканным эхом подхватил вахтенный.

У Черкеса чтобы матрос с прохладцей хаживал − Боже упаси! «Как звезданет раз − в глазах пыль с огнем и рожа вздута!» Команда знала кулак капитана, знала и то, что, не дай Бог, провошкаются они с топселями[47] иль еще с чем − шкуру с них спустят, «будьте нате»! Работа горела и тут…

Отчаянный крик огласил рейд[48], все вздрогнули, берег ахнул. Молодой матрос кувырком летел с верхней реи грот-мачты[49].

…На шафрановой палубе лежало что-то в полосатом бастроге и тихо хрипело. Из бесформенного куска торчала задранная вверх нога в тяжелом морском башмаке на медных гвоздях со стертым набок каблуком.

Глава 14

− Эй, капитан! Ну что, будем набивать «Горгоне» брюхо? Шлюпки на подходе, прикажешь открыть трюмы? − боцман Стив Райфл, или Кожаная Смерть, как его окрестило пиратское братство, стоял, сцепив на груди волосатые руки, и выжидающе смотрел на Коллинза. Морской тесак турецким полумесяцем терся о его мускулистую ляжку.

− Сколько тебе потребуется на погрузку, сынок? − капитан высморкался за борт.

− Я тебе не сынок, мать твою…

− А ты мне не дружок, Кожаный, чтоб вспоминать мою мать… Редкие друзья не говорят мне «сэр». Запомни, пуле тесно в этой штуковине, − старик преспокойно положил татуированную кисть на рукоять пистолета. − Хватит вонять, боцман, ты не ответил на вопрос: сколько потребуется на погрузку?

− Сутки, сэр, при такой волне и тумане, − пощерившись на шумливую от птицы бухту, выдавил наконец тот.

− О'кей. Но ни часу больше. Так и передай лентяям. Русские в любое время могут начать потрошить нас. − Гелль ковырнул взглядом обветренное, поросшее многодневной щетиной лицо Стива. Тот молчал, глядя с гнетущей пристальностью. Пара глаз темнела неподвижно и пугающе. Но капитана это, казалось, ничуть не забирало, он раскурил английскую трубку и сплюнул:

− Мне не нравится последнее время твоя рожа, сынок. Ты хочешь мне что-то сказать?

− И многое, черт возьми! − волчьи глаза Стива сузились.

− Ну так скажешь… когда сделаешь дело.

Гелль Коллинз с подзорной трубой под мышкой, с удивительной проворностью для своих лет направился в каюту. И в этой быстрой и твердой поступи башмаков, в по-стариковски согбенной спине, в сухих и жилистых, как у барана, икрах скрывалось столько уверенности и силы, что крепкие плечи Райфла против воли дрогнули. Скрипя зубами, он повернулся и зло заорал туда, где на юте[50] гудели голоса, где пестрели пятна полотняных рубах и косынок команды:

− Открывай трюмы[51], готовь лебедку! Будем грузиться.

* * *

Дробно грохотала палуба, сотрясаясь под бочками, которые поднимали на борт и перекатывали в трюмы. Горбатый нос капитана ловил дразнящий запах стряпни, долетавший с камбуза[52]; нахмурив брови, он мороковал над чертовым посланием, заплывшим к нему в руки и спутавшим все карты.

В серебряном шандале с испанского галеона[53] шкворчала фитильком сальная свеча. Таинственная записка угрожающе белела на алом бархате.

− Кто мог нацарапать это? − темнея лицом, Гелль навалился грудью на столешницу. − «Откуда эти змеи пронюхали о моих делах? Сколько их, и вообще, кто они? Американцы, британцы, испанцы?!» Послание было отписано на английском языке долговязыми печатными буквами. Они колеблющимися шеренгами шли на него в атаку, похожие на солдат со штыками наперевес.

Коллинз устало отхлебнул из початой бутылки. Строки по-прежнему жгли глаза, в них прорастала старая, знакомая виселица правосудия, тихая и молчаливая, как верная боевая подруга. И он уже чувствовал силу ее затягивающейся петли на своей шее. Перед взором воскресла недавняя ночь.

* * *

Они слетели с крыльца, он и Гаркуша, потроша взглядами присосавшуюся к земле ночь. Без рассуду, цепляясь за скользкие, гибкие ветви кустов, хватили через поляну и, пропетляв между стволами, достигли оврага. Глухотемь. Лишь беглый потреск факела, да шепотливая перекличка хвои.

Они тщетно кружили туда-сюда, смутно рисуя себе то место, откуда выплеснулся крик. Случайный лунный свет ворожил обманом, высеребривая стволы деревьев.

− Жю-у-уль! Жю-у-уль! − орал до хрипоты капитан, теряя с затухающим эхом надежду. Русский сноровисто накладывал на себя крест пистолетным дулом, впадая в безумие, и что-то бормотал под нос.

Шарахались без мала уже час. Сыристый воздух просачивался сквозь одежду, кожу и, казалось, оседал на костях. Впереди выплыло серое пятно… Мороз крепко загусил кожу.

− Будь проклято это место! − Коллинз не признал собственный голос. − Это он.

Старик шагнул с выбухшего горбом мха, сел на корточки и коснулся лежащего. Пальцы ощупали широкую холодную спину. С грехом пополам они разглядели выгоревшую желтую косынку, широкий шарф-пояс и абордажный нож.

− Жюль, сынок, ты жив? − прохрипел Гелль. И вновь взялся шарить рукой, покуда не добрался до головы. Сбившаяся прядь волос странным образом легко отделилась и осталась в его горсти. − Какого дьявола глаза пялишь?! −американец ударил взглядом остолбеневшего Гаркушу. −Переворачивай!

Разбойник ткнул пистолет за опояску, обошел с другой стороны и неловко потянулся к трупу. Высоко держа подрагивающий факел, он ухватил тело за плечо и дернул на себя. Немое и неподвижное, оно с податливостью откинулось на спину. В огнисто-рыжих отсветах факела им скалился череп. Глаз и кожи на лице − как не бывало, точно выглодал кто-то. Из-под кровистых лохмотьев белели кости скул…

Чернобородого согнуло и дважды сгадило.

* * *

Капитан помнил, как заплясала его правая щека, словно на пружине. Он поскреб кадык и промочил глотку ромом.

«Да, щелкнуть сей орех − не джигу с девкой отстучать. −Старик теребил крысиный хвост своей косицы, жесткий и колючий, будто китовый ус. − Кто они?! − всё клокотало в нем. − Клянусь адом, я донырну до них, и тогда…» Он сдавил кулаками седые виски: разом возникшее пугающее ощущение не отпускало. Казалось, нечто бескрайнее и необъяснимое, как морская пучина, затягивает его в свой холод, где кричит человек, сходит с ума, доколе молчаливая, горькая соль воды не зальет его искривленный рот и навеки не заберет к себе.

Гелль хрустнул пальцами, он презирал себя в этот час; отрывисто дыша, сцепив руки за спиной, ходил, безугомонный, взад-вперед по каюте, шаркая каблуками, словно вот-вот должен был кто-то хватать его под колено железной тростью.

Глава 15

Коллинз вздохнул и упрямо продолжил выводить скрипящим гусиным пером непослушные буквы:

«… вырежьте себе крест на лбу − я не для того отправил в ад сотни душ, чтобы всякая падаль могла меня запугать.

Мои условия: десять тысяч долларов золотом, причал − корчма, время − пятница, полдень. И клянусь виселицей, я выдавлю вам глаза, если учую измену, а мой товар всегда найдет покупателя. Капитан Гелль Коллинз».

Поставив точку, он с видимым облегчением отшвырнул перо, словно обрадовавшись предлогу от него избавиться. Затем еще раз ощупал взглядом свои каракули и остался доволен. Обрывок втерся в широкий конверт, где покоилась засаленная колода карт.

Он мрачно поднялся, сжал в кулаке журавлиное горло бутылки и вновь заходил тяжелым шагом глубокой думы. Вуалевый сумрак каюты кроился пред ним, костлявыми тенями падал сзади и, крадучись, полз по пятам. Моряк в очередной раз опрокинул бутылку, тоскливо глянувшую болотной зеленью дна, однако его губы изогнулись в лукавой улыбке: он сумел рассмотреть спасительный берег.

− Сто дьяволов! − бутылка сердито зазвенела, закатившись в угол. − Нюх не подвел меня. Есть! Есть бумаги! И главное, знаю, у кого! Дело за малым: их надо суметь взять! Клянусь, они стоят любого набитого золотом галеона! − американец бросил конверт в ящик и повернул ключ.

Бойкий стук в дверь каюты заставил его оглянуться. Порог запруживал Райфл: руки его были грязными и масляными, лицо полосатым от смолы. Старый капитан всматривался в него глубоко запавшими глазами и молчал. Наконец зевнул, почесал шрам:

− Похоже, это опять ты, Кожаный? Один пришел? Ну, проходи, я тебя не трону.

Боцман не заставил себя ждать, сел на сундук.

− Как погрузка? − Коллинз поставил новую бутылку на стол.

− Как часы, капитан. Команда не подкачает, − голос Стива прозвучал напряженно, будто перед атакой.

− У-у, а ответ-то твой… отдает спрятанным в погребе покойником, сынок, − старик, тайным скрывом наблюдая за боцманом, наполнил кружки. − Выкладывай, парень, я «моченый» и носом чую за морскую милю, кому и что от меня нужно.

− Многие злы на тебя: устали лизать во все места, щерятся и лапы чешут. Короче, сэр, команда хочет услышать веселый звон в карманах, а не свист ветра…

− Значит, лапы, говоришь, чешутся? Ну так почешите и успокойтесь, или я почешу ваши тупые головы пулей. Ну, что ты заткнул язык, сынок? Сдается мне, ты спишь и видишь себя капитаном?

− Между нами два ярда, сэр… Я, может, допрыгну, а может, и нет… Еще раз назовешь меня «сынком», и мы узнаем это…

Коллинз усмехнулся:

− Придется встать в очередь, сынок.

Вместо ответа боцман молниеносно выдернул из ножен тесак − и… черный глаз пистолета парализовал его.

− На место, пес! − Гелль отцедил из кружки. − Кусок свинца в башке − вот цена твоей дури. Ну, да ладно! Считай, что я выдернул тебя с того света. Я мог бы отправить тебя туда, но погожу: мне нужен такой славный парень, как ты. Только услуга за услугу: я спасу твою шкуру, а ты подмажешь мне в одном дельце и заткнешь глотки этим скотам… Да так, чтоб вели себя тихо, как шлюхи в церкви.

Боцман пыхтел под пистолетом. Просмоленные до черноты пальцы комкали широкие полы истрепанного красного кафтана.

− Ну что, хлебнем за это? Видишь, как просто овладеть сердцем старика? У тебя молодость, сынок, а я свою уже исстрелял с девками и в боях.

Стив гоготнул и, еще не веря обещанному, потянулся за кружкой. Когда ром огнистыми ручьями сбежал по их глоткам, капитан поманил пальцем боцмана и, хитро подмигнув, заскрипел вымбовкой:

− Пошевели мозгами, если еще не все пропил, какого дьявола мы застряли здесь?

− Это и команда хотела знать, сэр.

− Так знай, дурак, − старик зашептал тише, − золота мы не увидели, как своих ушей, когда пустили кровь русским на дороге. Но не кажется ли тебе странным, − Гелль не спеша послал новую пару глотков в свой бездонный «трюм», − что пустой кошелек сопровождала чертова дюжина солдат?.. − Глаза Коллинза недобро затлели.

− Черт! И как вы разгрызаете это собачье дерьмо, сэр?

− Никак! Потому что его нет! Ты уж поверь слову бывалого джентльмена, а доказательством сему − смерть Жюльбера и подброшенная записка, − капитан похлопал себя по карману камзола. − Русские в форт везли не деньги, а гораздо более ценное…

− Неужто золото?!

− Не гавкай. Слушай сюда, в этом мире есть вещи, которые стоят куда больше сокровищ…

− И поэтому ты заякорился здесь? − волчьи глаза Стива вспыхнули неподдельным восторгом.

− Что б я без тебя делал, сынок! − старик льстиво потрепал по щеке молодого. − Мы пойдем на дно могилы богатыми, Стив… Это говорю тебе я, а сие как в Библии! Только помни, − пальцы крючьями вцепились в плечо боцмана, − если предашь меня, я приколочу твою башку стальным костылем к мачте.

− Тише, тише, как скажешь… Неужели думаешь, что я нагрею тебя, Гелль? Ведь мы двести лет под одним парусом.

− Вот это и заставляет меня держать зажженный фитиль.

− Не пуши на угрозы время, приказывай, капитан.

− Добрый ответ, сынок. Вот… − пират щелкнул медным ключом и достал из ящика стола широкий конверт, − снесешь к обедне в церковь и заткнешь за икону, что на первом левом столпе от входа…

− Что дальше, сэр?

− Дальше − смотреть в оба: чей клюв протянется за ним. Но упаси вас Бог сразу щипать эту птицу. Проследите, в какое гнездо она сядет.

Боцман достал из кафтана массивную из моржовой кости зубочистку и поковырял нижний коренной зуб.

− Дайте, я потрогаю вас на счастье, капитан.

− Сто долларов вперед, и ни цента меньше!

Пираты хрипло загоготали.

* * *

Боцман ушел, а Гелль продолжал теребить свою косицу и тускло смотреть на дверь, за которой скрылся ладно скроенный Райфл.

− Будь что будет…− старик достал плитку жевательного табака. − Посмотрим, кто упрямее: мы или они…

Глава 16

Они сидели в черкасовской каюте, пряча глаза друг от друга, словно в воду опущенные. Оба почти одногодки, оба флотские офицеры, получившие одну оснастку жестокой павловской выделки: кнут в обнимку со шпицрутеном. Однако на мир взирали по-разному. Случай с матросом порвал общий ремень братства, сшить который снова вряд ли было возможно.

Разговор не клеился. Оба молчали, увеличивая духоту паузы, от чего она была настоящей пыткой. Преображенский ощущал на душе что-то вроде изжоги, хотелось уйти и забыться на время. Черкасов не выдержал первый. Дрогнув скулами, он неровным голосом попросил прощения. Андрей Сергеевич хмыкнул в ответ и протянул руку, а сам подумал: «Ничего ты не понял, супротень чертов, не у меня, брат, прощения-то благоволить след… − но говорить нужным не счел, − пустое, дым». Меньше всего Черкасов убивался о гибели матроса. Дело обычное: рука должна тверже быть.

Черкасов вновь повеселел, гоголился, сыпал анекдотами, радуясь нерасстроившейся дружбе. Умолял непременно побывать по возвращении в Санкт-Петербург на Гороховой, в его доме. Упоенно вещал что-то доблестное о покойном батюшке, привлекал внимание Andre к портрету, с коего взирал его родитель, ревностно восхищаясь кистью мастера.

Хлопнули пробки прихваченного на борт шампанского, черным зерном заблестела икра, и голос Черкасова загудел бархатистым баритоном, как прежде, тепло и любезно. В искренности капитана Преображенский не усомнился, но икра казалась на редкость пресной, а шампанское −горьким, точно полынь.

Андрей Сергеевич в ответах был учтив, но холоден; внимал вполуха сентенциям Черкасова, а видел пред собой полосатый комок с торчащей ногой в матросском башмаке… И вдруг ощутил, как будто кто-то появился за спиной и горячо дыхнул в затылок: «Дурное знамение тебе было… Душу свою и плоть приготовь к испытаниям…» Терновой веткой сквозанул холодок меж лопаток, представился лабиринт сродни Критскому, что пройти ему предначертано, за последним поворотом встретив Минотавра. Но только неведомо было… окажется ли в его руках путеводная нить Ариадны.

− Матерь Божья! Что с тобой, Андрей Сергеевич? − тезка был не на шутку схвачен испугом: глаза блестели, руки трясли плечи друга.

Андрей − бледен лицом − покачивался китайским болванчиком и был нем.

− Преображенский, брат! Что язык безмолвствует, уж не слаб ли чем? − Черкасов обжег его раз, другой пощечинами.

Скулы зарумянились, капитан как-то особенно посмотрел помутневшей зеленью глаз на друга и прошептал:

− Верно, кара Господня на мне, Андрюша… Душой чую: кончина близка.

− Бездна бездная! Да ты рехнулся?! Ты ли это? Ox ты Господи, типун тебе на язык. А ну, прими! − Черкасов хлюстнул водки в бокал, чуть не силой влил в рот Andre.

Капитан зашелся в кашле, утерся обшлагом − ожил.

− Уф, напугал же ты меня. Ты сие из башки взашей, взашей! Слышишь, Андрей Сергеевич? Объясни, ну? Случилось что-то?

− Так, померещилось, не бери в голову, это ничего… − Преображенский запоздало перекрестился и кисло улыбнулся.

− Ты хоть вразумел, Андрей Сергеевич? Штурмана тебе искать и шкипера…

− Как так? − окончательно пришел в себя Преображенский.

− Так ты чем слушал, брат? − Черкасов прыснул в кулак. − Еще раз повторяю: Кулешов, что служил штурманом на «Орле», Богу душу отдал. Земля ему пухом −схоронили в Японии. С островов уж без него шли. Душа-человек, скажу я тебе, сей Кулешов… И дела своего мастак изрядный.

Оба перекрестились, набили трубки.

− А со шкипером что за оказия?

− Ну-с, об этом и вспоминать мерзко! Никчемный человек был, хоть и из унтеров… Своих же обкрадывал, скот!

− Да ну?

− Отвечаю, брат! У кого пятак угрозой вытянет, кого на целковый одурачит. Особенно тех, кто в болванстве загрубел весьма.

− Ба! И матросы терпели? − брови Андрея в удивлении скакнули вверх.

− Поймать не случалось, скользкий, пакостник, был, ан вывели на чистую воду. Во хмелю сам в кабаке сболтнул.

− Списал на берег?

− Скажешь, Андрей Сергеевич. Я тот сучий потрох прежде под килем пару раз «пропустил», а потом приказал кошками запороть до смерти. У меня с этим делом строго, Андрюша, чертям тошно становится… И тебе советую − матрос лишь одобрит. Значится, вот, без штурмана ты и без шкипера, − он выпустил дым из ноздрей. − И еще огорчу, пришла беда − отворяй ворота: помощник мой, старший офицер Хвощинский, вместе со мной поколесит в Петербург. Такова воля его сиятельства.

− Стало быть, нужда в вас графу Румянцеву.

− Впрочем, в помощники рекомендую Захарова Дмитрия Даниловича, моряк он толковый. Да и офицеры на «Орле», скажу я тебе, чинная рать: дружны и духом крепки, что морской узел. Один господин Гергалов чего стоит! «Александритом» в нашем компанейском братстве величается. У-у-у, брат, скажу я тебе, сей живец самому дьяволу в пасть плюнет. Бабник только, сорвиголова. Чтоб какая-то юбка кормой вильнула мимо!.. Да не приведи Господь! Ни-ни! Всех на таран берет. Зато как поет, как поет, шельмец! − Черкасов аж покачал головой. − Орфей, да и только! Ему бы в Риме арии лить, а он… Ну да ладно, наслушаешься еще, Андрей Сергеевич. Ничего, с бору по сосенке − сколотишь воинство. Ты уж не обессудь, брат, не обижайся на меня, − виновато ломая бровь, молвил Черкасов. − Веришь, надеюсь?

− Да ну тебя к бесу! − возмутился Преображенский. −Как слову офицера не верить? Друг тем и золот, что лжи не допустит, не подведет. А кто над другом потешится − тот над собой плачет, так?

− Тu as raison, Andre[54].

Глава 17

Случилось им на следующий день засидеться у Преображенского до петухов. Черкасов вдруг поник головой и плечами. Он сильно дымил трубкой, молчал и думал о чем-то, роняя невпопад слова.

Андрей хоть и навеселе был, но конфузию поимел: «То ли правдой своей обидел на корабле капитана, то ли…»

Но тут смущению его край пришел. Черкасов глянул из-под бровей и сказал:

− Можно просить тебя, Андрюша, выслушать меня, но только чтоб это!.. − он приложил палец к губам, красноречиво заглянув в глаза.

− Изволь, брат, это умрет во мне, но отчего непременно сейчас?.. Может, завтра… Уж рассвет близок.

− Э-эх, обидно мне, тезка, коли стыдно тебе за меня, −Черкасов хлопнул жженки и бросил голову в ладони. −Уныние на душе, душно.

Преображенский приобнял приятеля:

− Брось ломать себя! Рад я! Всеми силами рад тебя выслушать.

Капитан благодарно заключил ладонь Андрея в свои горячие руки и придвинулся ближе.

− Известно ли тебе, что пред тобою сидит наигнуснейший человек? Фурий, ежели угодно!

− Бог с тобой…

− Молчи! − Черкасов пьяно усмехнулся и облизал губы. − Всё так и есть, сударь. Раз говорю − знаю. Так вот, был у меня брат Митрофан. Не родной, но кровный по отцу, знаешь, как это бывает? Да-а, батюшка мой −преблагородный человек, царствие ему небесное, имел грех: кутил с крепостными девками амуры… жизнь без того постной казалась… вот и наперчил… Осуждать его не берусь −он старой гвардии семя: под пушкой рожден, на барабане пеленут. Словом, с солдатами жил, но при сем самолюбия был необъятного. Да и мне ли твердить об этом, у самого киль дерьмом оброс. Митрофан был старше меня на десять лет и отроду силой наделен чертовой. Еще в юнцах ходил, а уж тогда мужики сторонились его в кулачных драках, домашние втайне шептались: дескать, он один унаследовал всю фамильную крепь. Дружбу мне с ним водить было заказано, уж больно серчала маменька, не могла отцу грех простить: Митрофан, что две капли воды, похож на отца, только молодецкой стати в нем на пуд-другой более, может, густая аварская[55] кровь сказывалась… Мать-то его была беженкой с Кавказу.

Преображенский, воспользовавшись наступившей паузой, плеснул еще в рюмки, но рассказчик наотрез мотнул головой.

− Знаешь, Andre, признаюсь, я слегка побаивался своего брата, хотя сам не могу объяснить, почему. Я и сейчас ничуть не сомневаюсь, что до меня ему было интереса не более, чем до барской мухи, иными словами, он знал свое место и на глаза не лез. Но вот заноза! В нем чувствовалось некое притяжение, какой-то магнетизм, нечто такое своевольно-дикое, что не позволяло мне выбросить его из головы. По истечении отрочества я был отдан в пажеский корпус. Митрофан тогда уже метил в приказчики. Он был скор и ловок в делах, цепок умом и оттого люб. Поручения, за которые он брался, приносили барыш, и даже маменька как будто оттаяла.

Внезапно капитан наклонился через стол и сказал глухо:

− А знаешь, что Митрофан шепнул мне на дорожку, когда меня отправляли в Петербург? «Я знаю, что тебя, мизгиря, выводят в свет и тебе плывет в руки возможность проявить себя… Возможность, которой меня обделила судьба…» Потом сузил глаза до бритвенного пореза и процедил сквозь зубы: «Не сомневаюсь, братец, что это будет тебе по плечу. Верю, что “ваша барчуковская ручка” обладает нужной хваткою и не опозорит фамилию нашего батюшки!»

Черкасов судорожно опрокинул рюмку и, не морщась, точно то была пустая вода, продолжил:

− Я чувствовал, Andre, что от глаз Митрофана не укрылась и малейшая подробность: как дрогнули мои губы, а в глазах мелькнул страх… и слезы…

− А ты-то что? − глаза хозяина не думали о сне.

− Я ?.. − капитан «Северного Орла» зло подцепил вилкой квашеный капустный лист. − Я в тот момент язык проглотил, ноги мои подломились, что сырой картон… Но это не суть… Главное, что в его лице, в его холодных и светлых глазах я углядел таящуюся усмешку, точь-в-точь как у батюшки, только со звериной дичинкой, и понял, что все эти лета он носил на себе маску, скрывающую то, что он ревностно хранил от чужих глаз… − Ну-тка, налей еще, только водки! Ну же! − Черкасов торопливо выпил и, шибая свежим водочным духом, тихо и сыро сказал:

− Брат ненавидел меня всегда люто, как ненавидит солдат окопную вошь.

Рассказчик нахохлился и подавился молчанием, а Андрей ощутил кожей родовую тайну, угрюмую и темную.

«Исповедник» замкнулся в себе, за окном по-прежнему стояла ночь, и слышно было лишь беспокойное сонное бормотание Палыча. Старик «выпустил все пары», не выдержав марафона с господами.

− Ну, а что же было далее? − прислушиваясь к скрипу ставен, разбавил тишину Преображенский.

− А далее… случилось… − хрипло откликнулся капитан, и его печальные темные глаза, словно два камня, упали в душу. − Я уже заканчивал пажеский корпус, когда был вызван письмом из дому: занемогла маменька, и все волновались всерьез, врачи высказывали в один голос опасения немалые. Засвидетельствовав сыновнее почтение, я задержался в усадьбе, сейчас уж не помню, дней пять или около того. Теперь я был на семь лет старше, мне было семнадцать; я уверенно держал шпагу, пистолет и женскую талию, однако слова Митрофана по-прежнему бередили память и, черт возьми, при одной только мысли, что я увижу его, тот «желторотый мизгирь» вновь просыпался во мне.

− Так ты столкнулся с ним в тот приезд? − Андрей пододвинул расшитый бисером ламутский[56] кисет. Ожили трубки, кутая лица капитанов в голубую вуаль.

− Вовсе нет, брат! В том то и дело, − после затяжки досадливо огрызнулся Черкасов. − Митрофан был в отъезде: наш дом на Гороховой в Петербурге требовал ревнивого ока перед зимой, сам знаешь. Вот он и хозяйничал там авралом… Батюшка на него в сих делах как на каменную гору надеялся и, помнится, любил сказывать: дескать, нам такого исправника боле вовек не нажить.

− Видно, болело сердечко?

− За грех-то свой? Может, и так, − покорно согласился Черкасов. − Ну-с, в тот приезд прознал я, Андрей Сергеевич, что братца моего хотят женить. Да не по прихоти барской и не по принуждению − зазноба у него завелась, поповская дочь. Я как узрел ее, веришь, влюбился. На год ли, два ли младше была меня, но смотрелась царицей! Кожа белая, как молоко, и без всяких ванильных капель пахла ароматом осеннего сада да прочими всякими там деликатностями… Оттого немудрено, что всяк заезжий болван уж непременно таращился на нее. Боже, и как только я решился на это! Да, видно, судьба, брат Преображенский… в грязь мне было ахнуться. А ее, сам знаешь, сколько ни прикрывай − грязью и останется. Как на духу скажу: животным умом тогда жил, все к черту, спал и видел ее в своих объятиях.

Преображенский усмехнулся, искоса взглянув на друга:

− Ну и?..

Тот закрыл покрасневшие веки и грустно кивнул головой.

− А что потом?

− Потом… укатил в Петербург, чтоб мне тридцать раз утонуть, радуясь, что отомстил Митрофану. «Знай, мол, аварская свиная морда…» Грошовая победа. Героем ведь себя считал, ан на поверку…

− Ужели проболталась?

− Хуже! Затяжелела. Ну-с, а шила в мешке не утаишь: прознали родители, позже Митрофан − словом, наплела изгородь, не перелезешь. − Черкасов рванул ворот и перекрестился. − А она наложила на себя руки. Двойной грех…

Андрей тоже перекрестился на икону, крепко сжал тезкино плечо: «Господи, до каких же степеней мук дошел сей человек, ежели впал в такие откровения!»

Он решительно поднялся:

− Ты как хочешь, дружище, а я на покой… Полно душу терзать…

Вместо ответа тот посмотрел глазами, полными слез, схватил Преображенского за локоть и притянул к себе.

И тот сдался, присел рядом, чувствуя, как трещит голова, глянул на часы: тикал третий час. Услышанное теснилось в голове, переплеталось с дурными воспоминаниями недавней ночи и щипало душу. Пламя свечей временами лихорадил сквозняк − за окном разгулялся ветрюга. Северный и буйный, он приносил с притихшей пристани надрывное эхо разбивающихся о камни волн.

− Я гадал, батюшка живьем меня съест, на другое и не рассчитывал, ночи не спал: одними молитвами жил и всё ждал, что вот… придут за мной, постучат в двери. Дело-то шумную огласку приняло, докатилось аж до самого губернского сыску… Все же поповская дочь… Родственники ее подняли сущий ад. Но более всего на свете я боялся теперь мести Митрофана. Его холодные глаза преследовали меня ночами.

− И как же тебя Бог миловал?

− Стыдно сказать, капитан: батюшка-благодетель выгородил меня, подлеца; а я-то, дурак, и рот разинул от счастья, точно кита хотел проглотить.

− Да как же это случилось?

− А так! − Черкасов сжал кулак. − Нашли крайнего: во всём обвинили кровного братца моего.

− Но это… − Андрей потемнел лицом.

− Да замолчи ты!.. − несчастный нервно сцепил пальцы в морской узел. − Еще одно слово, и я погиб!

Преображенский уметил, как друг заморгал, как покатились по его щекам слезы, и понял, что не ему судить сей пасьянс…

В душном молчании офицеры еще раз подавились водкой, второй полуштоф обмелел до дна. Пыхнули трубками, и Черкасов, взяв себя в руки, закончил:

− Делу плесенью обрасти не дали. Митрофан был закован в железа и по этапу отправлен на сахалинскую каторгу… Маменька, царствие ей небесное, сраму того не пережила: в ту же годину скончалась.

− А что теперь с братом твоим, знаешь?

Черкасов мрачно покачал головой, чиркая вилкой по пустой тарелке.

− Сгинул, поди ж, там… Кто с нее, «золотой», возвращается?..

За окном хрипуче проголосили первые петухи. Офицеры шатко, как при качке, поднялись из-за стола.

− Не тужи, Андрей Сергеевич… Снявши голову, по волосам не плачут. Радуйся, что хоть «правда» твоего батюшки беду от тебя отвела, схоронила от…

− Помилосердствуй, Преображенский, − капитан положил ему на плечо руку, − да на кой черт мне такая правда, коли за нею смерть стоит да вериги боли сердечной. Уж где после того не хаживал по морям, в каких странах не был, Андрюша, ан нет! Во снах приходят, я их вижу ясно, как тебя, и зовут, зовут меня к себе − я их убийца…

* * *

Подступил час расстанный. Прощались господа капитаны тепло, по-братски, напоследок облобызали друг друга − обиды по боку. Назавтра Черкасов и Хвощинский отъезжали в далекий Санкт-Петербург. Преображенский горячо поклялся оберегать фрегат, в столице первый визит на Гороховую сделать, передал Черкасову и два письма содержания невеселого, черного, адресованные, как просил князь Осоргин, маменьке его и графу Румянцеву…

Уходящему на ялике капитану команда троекратно салютовала пушкой и долго еще, стирая слезу с глаз, махала треуголками.

Часть 3. «Северный Орёл»

Глава 1

Ежели человеку дать всё, что возжелает, он непременно захочет то, чего не хотел… Его величество Александр изволили дать Нессельроде всё… и нынче иудино семя жаждет моей погибели…» − Николай Петрович, так любивший с толком посидеть над щучьей головой с чесноком, отодвинул тарелку. Не притронулся граф и к говяжьему рубцу, и к рюмке анисовой водки: руки опускались, надежда и вера таяли в нем, что восковая свеча.

Остановившись взглядом на фамильном столовом серебре, он с грустью разумел: «Я мог бы писать оды потомкам, если б мог без утайки глаголить… Господи Свят, трона от воров и мерзавцев не видно! Облепили, что вши на гаснике: плюнуть-то некуда, чтоб не попасть в чертову дюжину. Вот боль-то сердечная!»

Память откатилась волной к недавнему времени, в ушах затрещала сухим горохом барабанная дробь гатчинских плац-парадов.

Царь Павел, по мнению канцлера, умом недальний, своими выкрутасами довел страну «до края». Под ударами его шпицрутенов Великая Россия обернулась каторгой. Мздоимцы торжествовали, а достойные были во изгоне…

«Суворов − бог войны − рубил правду-матку: «Пудра − не порох, букля − не пушка, коса − не тесак, а я не пруссак, а природный русак». Вот и забили, как пыж в ствол, в свою же деревню; и это − генералиссимус, коему в ратных делах ни Кутузов, ни Буонапарт − не чета!.. Что уж о других сказывать?.. Виданное ли дело?! Менее чем за пять лет царский указ девять раз сменил мундир конной гвардии! Приказал всем волосы стричь, удлинить короткое платье и, к чертовой матери, жилеты и шляпы, напоминавшие о ненавистной французской свистопляске. Господам и дамам, без исключения, велел было выпрыгивать из карет, когда им выпадала невиданная честь столкнуться с его императорским величеством, и приветствовать его в глубочайшем поклоне, не ленясь спину ломать, стоя в грязи, луже иль талом снегу».

Румянцев сокрушенно покачал головой: «Да уж…» Улицы столицы пугали своей призрачной пустотой в час августейшей прогулки. Однако и то правда, что солдатам хлеб, мясо, водку и деньги раздавать стали порасторопнее. Порка, аресты и ссылки били перво-наперво по офицерам, а для этого довольно было и тусклой пуговицы иль не в лад поднятой при марше ноги. Армия сосланных росла, что снежный ком, с пугающей быстротой. Всюду царил черный страх. И никто не ведал, что готовит день грядущий, доживет ли он до утра!

А в девять часов вечера бледнел православный народ: на улицах гремели ражие крики и звуки престранного инструмента − ровно железо с железом схлестывалось. То совершали обход нахтвахтеры − павловские демоны: рослые бугаи в страшных меховых шапках с угольным верхом. Они били специальными молотками в железы и дико ревели притихшим домам:

− Гасите свет!!! Свет гасите!!!

Главные улицы перекрывались рогатками − ни дать ни взять, комендантский час.

Сказывают, однажды, запуганный дурными снами и фатальным исходом, что пророчили ему карты, Павел зашел в комнаты царевича Александра, где на столе глаз его отыскал трагедию Вольтера «Брут». Тотчас же, вбежав в свои покои, он взял книгу о Петре Великом, открыл ее на странице с картинами суда над Алексеем, пыток, перенесенных наследником, и его гибели, вызвал Кутайсова и приказал передать сей отрывок старшему сыну. Имеющий уши да услышит!

Именно тогда губернатором Петербурга был ставлен Архаров − не человек, а дьявол во плоти. Он да иже с ним два приспешника: Чичерин и Чередин − в Москве на Лубянке знатно орудовали дознанием у «неверных». Гвозди с иглами каленые под ногти вбивали: правду искали, вырывая ее из безумных криков сходящих с ума жертв.

Да, так было при убиенном Павле… А что же сын его, Александр?..

Румянцев вяло протянул руку − рюмка «анисовки» ветвисто и горячо разлилась по нутру. Он прикрыл глаза, на выбритых щеках и подбородке круче обозначились порезы морщин.

Ждали от Александра, воспитанника француза-просветителя Лагарпа, многого! А по двору, как водится, уже потянулись сплетни: дескать, на белых руках сына кровь отца. В салоны то и дело долетало эхо речей то ли Беннигсена, то ли Палена, то ли Платона Зубова, которого зло ненавидели даже те, кто был обязан ему блестящей карьерой.

Шептали: якобы в ту ночь Пален решительно вошел в апартаменты Александра и разбудил его, спавшего отчего-то в сапогах и при платье… Генерал объявил, что его величество только что изволил почить в бозе от пресильнейшего апоплексического удара.

Правда, нет − цесаревич залил лицо горючими слезами, но Пален кремнисто обрубил: «Хватит! Хватит ребячества! Благополучие миллионов… зависит ныне от Вашей твердости. Ступайте смело и покажитесь гвардии!»

Александр перечить Фатуму не стал. С балкона дворца он произнес краткую речь: «Мой батюшка скончался апоплексическим ударом. Всё при моем царствовании будет делаться по принципам и по сердцу моей любимой бабушки, императрицы Екатерины!»

Солдаты грянули ему восторженным ревом и, взломав дворцовые погреба, принялись пить за здоровье юного царя и руководителей заговора.

Сказывали и то, что радость заговорщиков, по мнению Чарторыйского, сраму не знала: была бесстыдной, вероломной, без меры и приличия.

Разыспуганная пьяным «У-рр-ра-а!», внезапно появилась чуть не в исподнем вдовая императрица. В отчаянии и яри она возопила господам офицерам: «Отныне я, и только я ваша Императрица! За мной!»

Увы, дремучий немецкий акцент испоганил дело: Марии Федоровне ни один не подчинился, а Пален с Беннигсеном, не без нажима и скрытого льда, принудили ее вернуться в покои.

Через шесть месяцев после убийства отца Александр торжественно въехал для коронации в Москву. Церемония протекала с привычной пышностью, но с необычайным ликованием. Двадцатичетырехлетний самодержец был высок, статен, красив. Его супруга − изящна и очаровательна, как Психея.

Плескался колокольный звон, народ бросался на колени, целовал сапоги царские и бабки благородного жеребца.

Французская полиция перехватила в Вене эпистолу госпожи Нуасвиль, оставшейся в России эмигрантки, адресованную камергеру австрийского императора графу О’Доннеллу. В этом извещении она указывала: «Я видела, как этот князь шел по собору, ведомый убийцами своего деда, окруженный убийцами своего отца и сопровождаемый собственными убийцами».

Спустя невеликое время руководители заговора: Беннигсен, Панин, Пален и прочие − получили приказ покинуть навечно столицу и держаться в отдалении от Государя. А Платон Зубов, умывшись вторично страхом, вернувшись из заграничных вояжей, преставился в вынужденной отставке.

Лишь Беннигсену волею судьбы позже посчастливилось поступить на службу вновь. Отвагой и кровью он смыл свой позор в сшибках с наполеоновскими ордами.

Начиная с июля 1801 года, как повелось, дважды в неделю после обеда к его величеству слетались молодые друзья: польский князь Адам Чарторыйский, весьма способный и оглядчивый, князь Кочубей, знатный законник и завидный администратор, граф Новосильцев, столь же честолюбивый и чопорный, сколь и образованный, граф Павел Строганов, который Европу знавал куда лучше, чем свое Отечество.

Всепонимающий Александр не торопился перепахивать поле и засевать его семенами свежих идей. Вялый и мечтательный, не терпящий петровских «штыковых атак», он более улыбался и целомудренно молчал.

И все же пришла долгожданная оттепель! Свет рукоплескал отмене драконовских указов Павла.

Сердце Николая Петровича в те дни тоже билось надеждой и радостью: на службу вернули тысячи блестящих офицеров и государственных умов, а журавли виселиц убрали с пустынных площадей; зубы цензуры притупились и хватка ее стала не столь костоломной и гибельной. На улицах вновь появились и круглые шляпы, и длинные волосы, и яркие жилеты. К священникам, дьяконам, дворянам и сословным горожанам телесные наказания боле не применялись.

Были немедля возвращены из индусского похода донские казаки, и на дикую павловскую авантюру в Туркестане наложен могильный крест. Английская эскадра, уже пробороздившая пролив Эресуны, сделала оверштаг[57] назад. Тогда же проклюнулось желание союза с Лондоном. Пятого июня 1801 года в Северной Пальмире был подписан договор между двумя великими морскими державами. Дипломатические отношения с Австрией, взорванные Павлом, восстановлены.

О! Это был долгожданный взмах крыл молодого государя: восхищенный такой добродетелью, русский народ целовал следы, оставляемые батюшкой-царем.

Ставил свечи и граф, свято веруя в разум и быстровзлетное процветание Державы. Увы, высокого парения не получилось. Александр не был богат ни дерзновенной отвагою, ни кипучей деятельностью своего предка − Великого Петра.

Канцлеру с юности претили прожигатели жизни, та толстокожая порода вельмож, которая свою булыжную душу драпировала флером пикантностей, а пошлые остроты выдавала за тонкий, прозрачный ум. Такие любили позубоскалить, перепесочить кости тем, чьи имена и титулы взросли не на диких деньгах, а на славных делах во благо России.

Боялся этого окружения граф, боялся и презирал. Страшился узреть его вокруг трона… И, видно, не зря ныла душа: случилось именно то, что приходило к Румянцеву в невеселых думах.

Николай Петрович накренил нос графина к граненой рюмке. Гадко было на сердце. Он досадливо сморщил лицо: полгода после отъезда князя Осоргина сделались для него пыткой. «Только б поспел, сокол!.. Примет фрегат, тогда хоть на душе будет покойней…» Румянцев хрипло вздохнул, еще и еще. В груди − будто камень застрял: нет покою, хоть в петлю!

Лакеи, что стадо на пастуха, глазели на него изумленно: не могли припомнить такой мрачливой рассеянности.

Да и сегодняшний день, что скрывать, подгорел с самого утра. Отправляясь на службу, Николай Петрович вышел из дворца и… оступился на предпоследней ступени, упал, подвернул ногу, замочив выше щиколотки чулок и зашибив правое колено.

Перепуганные слуги слетелись стаей галдящих галок: подняли, отряхнули, возвратили в комнаты, а кучер так и прокуковал до обеда у подъезда, хлопая глазами да ковыряя в носу: «Поедет − не поедет его сиятельство?.. А вдруг, как да… тады… Тпррр-у-у, залетные, обождем от греха!»

В тот день канцлер так и не выбрался, отослав курьера доложить: «Так, мол, и так, приключилась оказия…»

Да, если по совести, то последние два года его сиятельство в министерство иностранных дел отправлялся, как на каторгу. Удрученный войною с любезной Францией, которую он страстно почитал и с которой ему не удалось договориться о мире, Румянцев опустил руки. Его личное самолюбие крепко страдало. Лед опалы становился с каждым месяцем тверже − не разобьешь. Молодой Государь, на которого молился умудренный граф, более не мог, да и не хотел оказывать ему прежнее покровительство… Как ни бросай карту, а золотое время кончилось. А при дворе уж не флейтой, − трубным иерихоном гремело обвинение его в пристрастии к корсиканскому Голиафу.

До какого рвения тут? День теперь ночью казался. А ведь, бывалоче, до глубокой ночи в кабинете простаивал за бюро, а то и вовсе до петухов перо маял, при этом не ленясь подвергать беспрестанным испытаниям ревность своих подчиненных.

И сейчас он сидел в кресле: боль, гнев и обида, в альянсе с бессилием − все к одному: «Только поспеть с последним замыслом, а там в отставку… Всё! Под завязку сыт, хватит! Старому псу кость кидать − лишь зубы ломать…»

Граф вдруг застонал, вцепился в волоса и, прихрамывая на распухшую ногу, доковылял до софы.

− Господи! За что?! Чего ждать? Что же отныне будет с Россией?!

Внезапно он задержал взгляд на позолоченном подлокотнике, увенчанном головой хитронырого пана.Через силу сглотнул, на миг разгоняя морщины. Лесной сатир ухмылялся ему кривогубой улыбкой Нессельроде.

− Батюшки-светы, − старик перекрестился.

Барельеф еще мгновение глядел на него торжествующе, точно желал показать, что он здесь боле не хозяин, а так, всего лишь докучливый временщик.

Николая Петровича заколотило. Быть может, впервые по-настоящему он узнал, как чувствуют себя люди, чей хлеб, не сетуя уж о шоколаде, зависит от расположения иных. Глаза сатира еще, казалось, тлели пугающей, злой усмешкой, отчего графу нестерпимо захотелось влепить деревяшке пощечину.

«Ужели проиграл?» − мысль эта была жгуче зубной боли.

Сын знаменитого фельдмаршала Румянцева-Задунайского поник плечами. О его батюшке говаривали: «…великий ум, необычайная твердость души, неизмеримые познания, но черствое сердце и непомерное честолюбие».

«Незавидно гладко сказано, однако, − весомо! А что скажут обо мне? Поклонник Франции и чудовищного самозванца, гениального выскочки, от коего трепетала прилизанная Европа?»

Так рассуждая, вогнал он себя в «цыганский пот». До появления этого худородного полукровки Нессельроде канцлеру и в голову-то не приходило, что возможен столь бесславный финал.

Да, верно бытует пословье: «Бойся коня сзади, козла − спереди, а жида − со всех сторон».

Граф постарался выбить из головы мысли о будущем, ожидающем его, коли придется в безвестности коротать отпущенный век. Не получилось. Память с неумолимостью рока давила былым.

Он привалился к парчовой турецкой «думке». Вспомнился отъезд в армию в седьмом году, когда он передал его величеству записку с объяснением, что совершенно не уповает ни на какое решительное содейство России со стороны Англии и Австрии в продолжении сей войны… и что, каким бы отъявленным супостатом ни был Буонапарт, он никогда не сможет причинить русским столько зла, сколько причинит любимая Императором Англия своей лицемерною дружбой. В то время Александр с благоволением и даже признательностью изволил принять эту записку.

«Что ж, это было тогда, а ныне… Бог мой! А вдруг и тогда сие уже была маска двуликого Януса? − старик Румянцев тронул кончиками пальцев вытянутую больную ногу. − Хм, каска спасает голову, а маска − всего человека. Она позволяет не только скрыть лик, но и внимательней разглядеть чужой».

Спина затекла, и, хотя колено требовало покоя, канцлер дошел до окна. На улице звенел и журчал апрель. Противного берега Невы видно не было. Над свинцовой рябью курился молочный туман, из него появлялись призрачные шлюпы и парусники, не смолкая тренькали рынды[58], оповещая судоходов: «Будь осторожен! Не зевай!»

«Господи! Мир-то каков вокруг: благодать и покой. А такие шторма, такая муть в глубине!» − он пуще прижался к стеклу: что там на набережной? Но так ничего и не углядел. Колено прострелила чертова боль. Николай Петрович тихо осел на оттоманку, сцепив зубы; однако подумал не о набрякшем колене… По его расчетам, Алексей Осоргин уже простился с берегом.

Он трижды перекрестился: «Смилуйся, судьба, − отведи беду!»

Глава 2

В последующие дни Преображенский самым придирчивым образом изучил корабль с бушприта[59] до кормы. Он лично в обществе мичмана Мостового и боцмана Кучменева облазил и обстучал все трюмы и реи[60], ощупал шкоты[61], осмотрел камбуз, кают-компанию и все прочее, куда мог заглянуть ревнивый глаз капитана. На лаврах почивать было рано.

Фрегат действительно, как писал Осоргин, оказался отменным судном. Конечно, не ровня линейному, который лишь во снах грезится, но всё же сердце в груди пело. Водоизмещением в четыреста тонн, «Северный Орел» мог похвастаться двумя батарейными палубами − открытой и закрытой. По бортам из портовых нор[62] зло взирали на мир жерла пушек.

К восторгу Андрея, подводная часть судна оказалась обшитой медью. Уж он-то знал каторжные муки мореходов: чтобы хоть как-то сохранить днище от нашествия морского червя, они сухотились с дополнительной обшивкой корпуса дюймовой доской, устилали ковром прокладку из овечьей шерсти с крутым замесом толченого стекла. В известной степени мера эта спасала корпус, но затабанивала[63] скорость и увеличивала осадку.

Ход «Северный Орел» имел отличный; рангоут[64] − загляденье, мечта каботажников, а добрая оснастка позволяла фрегату бороздить океанскую прорву почти по фронтиру[65] сплошных льдов.

«Что зря Бога гневить, посудина сия может решительно сцепиться с любым врагом − ни испанцу, ни британцу кормы не покажет. Лопни от зависти, либо умились до слез», −заключил капитан.

Но пуще всего он радовался команде, с которой предстояло кроить океан, − настоящие форменные матросы. Знакомясь с застывшими во фрунт усачами, Андрей Сергеевич исподволь вглядывался в серьезные, мореные лица и облегченно итожил: случись что − не подкачают.

* * *

Преображенскому не однажды случалось совершать хождения дальние, влипать в переделки. И вот в такие-то роковые минуты он впадал в бешенство: дело приходилось иметь с неуправляемым промысловым сбродом, ни к черту знавшим морское ремесло.

Угрозы капитана и даже расправа лютая для этой рвани − кимвал бряцающий; попервоначалу, случалось, промысловики поджимали хвосты, но вскорости распускали бойчее павлиньего… Знавали подлецы: капитан всех акулам в корм не отправит − рук не хватит до берега дойти.

Однако признавали варнаки Преображенского головой отчаянной, но не теряющей разума, а потому на рожон без меры не лезли.

* * *

Лицо Андрея Сергеевича озарилось улыбкой при трескучей дроби сигнального судового барабана.

Не сгибая ноги, печатая всей ступней по звонкой палубной доске, тут же лихим приемом схватываясь за ножны шпаги, к нему приблизился вахтенный офицер Мостовой.

За два шага окаменел и смело взглянул в глаза новому капитану, взметнулась к треуголке рука в белой перчатке, и четко отчеканился рапорт.

Преображенский отдал честь мичману и, развернувшись к матросам, раскатисто гаркнул:

− Здор-р-рово, орлы-ы-ы!

− Здрав желаем, ваш сок-бродь! − оглушил его стройный хор серьгастой шеренги.

У Андрея в тайниках души защемило: вспомнился красавец Кронштадт, повеяло бравым духом кадетского корпуса и глухим, величавым рокотом Финского залива. Он сглотнул ершистый ком в горле и, хватая влажным взглядом всех, бросил вдохновенно:

− Слушай мою коман-н-нду! За знакомство и честносовестливую службу Отечеству жалую молодцам к бочонку господина Черкасова… еще бочонок водки!

Громоподобное «ур-р-ра!» потопило последние слова Андрея Сергеевича, сорвало с ленивых волн шумливую пернатую тварь. Матросы ликовали. Толпа сгрудилась в оцеп притихшим кольцом вокруг ендовы[66]: зачинался торжественный ритуал раздачи водки. Пока баталер[67] со свистком в руке горланил фамилии, начиная по старшинству, господа офицеры последовали за новоявленным капитаном.

В кают-компании, от веку пропахшей табаком всех стран, Преображенский деловито объявил:

− На рассвете с приливом в Охоте швартуемся, господа. Фрахтоваться время, да и такелаж заботы требует. А сейчас…

На лаковых дверцах сыграли сабельные блики и в кают-компанию, вельми душевно позвякивая, въехала здоровущая братина, накрытая белой льняной скатертью, а за нею, тяжело сопя и отдуваясь, ввалился судовой кок Шилов, исправный камбузный матрос, уже два раза глазевший «дальнюю». На его обветренном, цвета грязной брюквы, лице блуждала лукавая улыбка.

− Ну-с, господа, − капитан широко улыбнулся офицерам − все четверо с бесстрастными лицами чопорно стояли у своих стульев, − а это вам mon cadeau[68]. За понимание и благой союз душ!

Андрей щелкнул за спиной пальцами. Наученный Тихон не оплошал − махом спроворил: скатерка вспорхнула вверх. На полчище серебристых штыков «Абрау Дюрсо» запрыгали зайчики свечей.

− Charmant![69] − вырвалось у красавца Гергалова, и следом восторженный тенор мичмана Мостового:

− Капитану Преображенскому − Vivat, господа!

− Вива-а-а-ат!

Глава 3

Через пару недель, после того как фрегат «Северный Орел» вошел в Охоту, Андрей Сергеевич надумал разыскать шкипера Шульца.

Было раннее утро, когда так далече и чисто слышны корабельные склянки[70]. В прозрачном воздухе чувствовалась весенняя крепучая свежесть, наполненная гомоном морской птицы.

Вышедший проводить барина до ворот Палыч невольно полюбовался статной выправкой капитана.

* * *

В порту утренние часы горячие. Одно слово − круговерть! Все гремит, движется, скачет! И все сломя голову, все скоком, с крепким матерным словцом, с шуткой и потом, с воровством да с зорким хозяйским оком, что не хуже кнута обжигает. Дорогу никто никому не уступит «ни в жисть», накось-выкуси! Оно и понятно, время −деньги; русский купец сию премудрость знал еще задолго до американца.

Преображенский с трудом пробивался сквозь толпу народа, толкавшегося на пристани среди тюков и подвод, кивал временами знакомым ламутам-грузчикам, отравленным нищетой до полной покорности.

Наконец впереди замаячила корчма, так похожая на выброшенного на берег кита. В ней сполна можно было навести любые интересующие справки, услышать небывалые бывальщины хмельных моряков и прочие сплетни со всего света. Но истинным призванием этого заведения были, без спору, кармановский мясной рулет и уха. Хотя имелась в наличии и гусятинка, и рябчик в мороженой клюкве, и белуга, и тушеный байкальский омуль. Умопомрачительный запах сей кухни повергал в исступление бездомных собак, стаи которых рысогонили по Охотску.

Прежде чем войти в корчму, капитану пришлось перешагнуть через тело натрескавшегося в дым матроса, обнимавшего порог. Он что-то мычал с налитым, опухшим лицом, широко пораскинув руки с напружинившимися жилами. Здесь же, у входа, прилепившись пиявкой к бревенчатой стене, рядом с бадьистым ведром для отбросов, клянчил милостыню безногий нищий.

Завидев вошедшего капитана, он вцепился заскорузлыми, с черными сломанными ногтями пальцами в край офицерского плаща и завыл:

− Не пройдите, господин хороший, пожалуйте копеечку калеке безногому, пострадавшему за царя. Пожалуйте! Не пройдите…

Преображенский вздрогнул от неожиданности. Он только теперь увидел это существо в сквозном вретище, кое таращило на него единственный кривой глаз и улыбалось слюнявым ртом. Преодолев отвращение, капитан пошарил в кармане и бросил в замызганную ладонь медный пятак.

− Хи-хи-хи! Благодарствую, господин красавый. В век, до веку, по гроб не забуду! − юродиво замоталась усыпанная перхотью голова.

В большом зале было душно, но азартно и весело. Клубы табачного дыма плотным туманом висели под потолком. За длинными, из береговой сосны столами, стоявшими в семь рядов, на лавках восседали группами рассупонившиеся моряки и отъезжающие.

При добром енисейском бочонке пива гнусавили французы. Меды, на совесть варенные, − чистый янтарь! Чуть поодаль, в час по капле, давили из себя слово датчане и шведы, у раздаточной стойки гремел лихой припев застольной песни голландских моряков, но всё безнадежно тонуло в водовороте всеобщего гула.

Блестевшая от пота прислуга вертко шмыгала угрями меж посетителями и едва поспевала всем угодить. Повсюду на полу, посыпавшемуся каждое утро чистыми опилками, уже валялись объедки балыка, пробки, окурки сигар.

Андрей одернул плащ. Снял треуголку и, держа ее в согнутой руке у груди, уверенно прошагал через зал к боковой комнате, где сиживал хозяин корчмы господин Карманов. Капитан не заметил, как безногий у него за спиной быстрехонько учинил условный знак темной братии, устроившейся в некотором удалении от входа.

Четверо прохаживались по закускам и гоготали над чем-то, а пятый − матерый рыжий детина − поигрывал морским ножом и ощупывал взглядом вошедшего Преображенского. Неприметно в углу за бочкой, точно паук в паутине, сидел человек в потрепанной голландской шляпе. Из-под широкой фетровой полосы на входящих и выходящих пристально взирали запавшие глаза. Грязный оранжевый шарф наполовину скрывал уродовавший морщинистое лицо сабельный шрам. Время от времени запыхавшийся половой ставил перед посетителем новую порцию рома, которую он неторопливо тянул глоток за глотком.

Внешне старик был спокоен, но ему насилу удавалось скрыть накатывающийся волна за волной припадок бешенства. Причиной этому послужил вчерашний провал Кожаного.

«Капитан, клянусь Гробом Господним, рука дьявола забрала твой пакет! Мы смотрели в оба: кроме монашки, что ставила свечи… к иконе никто не подгребал…»

Вне себя от яри, он тогда запустил в Стива тяжелым шандалом. Боцман сумел увернуться. Зеркало за его головой раскололось огромной синей звездой…

«Три тысячи залпов чертей!» − Коллинз готов был заложить души своей братии, лишь бы дознаться, что за каналья скрывалась под ризой святоши.

Глава 4

Переднюю от комнаты Карманова отделяла окованная мороженным железом дверь, придернутая плюшевой шториной с купными кистями. Рядом, на бочонке из-под пороху, восседал в новеньких козловых сапожках сонный малец-казачок и прел в ожидании указаний хозяина. Подойдя к нему, Преображенский указательным перстом поднял его остренький подбородок. На потревоживший сладкую дрему вопрос, на месте ли господин Карманов, казачок важе кивнул на штору с кистями. Офицеру пришлось обойти якутские бахилы купца, высокие, из лосиной кожи, необходимые в шибкую грязь (в это обувище прежде вкладывали пучок сена, а уж потом толкали ногу, чтобы вода не насочилась). Сапоги такие случалось носить Андрею: преогромные, с мерзким запахом конины и тюленьего жира, которым их усердно угощала щетка Палыча.

Преображенский перешагнул порог и очутился в просторной, по-купечески аляповато обставленной комнате. Она была хорошо знакома по неоднократным дюжим пьянкам, на которые затягивал его покалякать за жизнь старинный приятель − Семен Тимофеевич. Помещение служило Карманову одновременно и рабочим кабинетом для сделок, и праздницкой, где можно было весело, с изюминкой провести времечко с нужным человеком. Благо, кармановская мошна была, что баба на сносях: худобы не ведала, до лопанцев не проторговывалась. Словом, понятие о генеральной коммерции Семен Тимофеевич имел превеликое.

Он сидел за большущим, в кляксах, столом, в длиннополом старинном сюртуке, огромный и неподвижный, как енисейский валун.

− Ба! Каким ветром, Андрей Сергеич? Куда запропастились, касатик? Я уж, грешным делом, надумал, что вы-таки рапорт подали-с в Кумпанию… В отставку навострились, нет? − беззастенчиво, как, впрочем, и всегда, начал весело врать Карманов.

Капитан знал, что Семен Тимофеевич еще тот жучара, хитрющий, каких свет не видывал. В торговых делах дока, и всё, что проплывало мимо его загребущих рук, не упускал. Уж кто-кто, а он знавал, как «Господи, помилуй», кто поступал на службу в Компанию, кто «отчаливал». Объяснение этому было нехитрое. Все офицеры в Охотске, состоящие на службе Компании, да и не только они, старались закупить провиант непременно у Семена Тимофеевича. Сей душевный мерзавец хоть и драл с морского брата три шкуры, но за товар ручался головой. В бочки с солониной копыт с шерстью не пихал. Был чутким и спорым в делах. И не было случая, чтобы закупщик остался в дураках или в великой досаде.

Андрей улыбнулся добродушному толстяку и протянул руку.

− Полно врать, Семен Тимофеевич. Всё ты наперед вынюхал. И где я, и что, − Преображенский беззлобно улыбнулся, по-свойски усаживаясь напротив.

Красная физиономия Карманова с масляно-блудливыми глазами расплылась в лукавой улыбке.

− Шутить люблю − порода у меня така. Вострый вы, Андрей Сергеич, зело. Нуте-ка, выкладывайте, за каким… пожаловали? − ни капли не смутившись замечанием, продудел Карманов и зычно рявкнул в сторону двери, напуская строгость. − Данька, сукин сын! Опять трешь-мнешь, в глазах колупашься?!

Из-за шторы поплавком вынырнула головенка казачка.

− Водки и яблок моченых! Да токмо мухой слетай!

Из прихожей донеслась ретивая дробь каблучков.

Пока Семен Тимофеевич покряхтывал, пыхтел боровом и убирал деловые бумаги со стола, приводя его в христианский вид, на нем появился изящный, из черненого серебра поднос.

На серебре задиристо стоял запотевший от холода полуштоф и блюдо, с верхом засыпанное привозными мочеными яблоками.

− Ишь ты, туманцем взялась… Красеха! − цокнул языком в адрес бутылки Карманов, булькая содержимым в серебряные стаканцы. − Покамест суд да дело, закусь берите, Андрей Сергеич. Ну-с, с Богом!

Преображенский налег на «закусь», а сам прикинул: яблочки-то эти, как, впрочем, и другая привозная снедь, ой как пропитаны путом поморов. Подумал так, да аппетит не прогнал: за всё денежка купеческая плачена, и не малая.

Опрокинули по одной сперва − за тех, кто в море, вторую − за встречу, после чего капитан стаканец свой кверху донцем поставил, утерся платком и молвил:

− Будет огневку дуть, Тимофеич. Не за тем шел. Напряги ум, помнишь, кто в прошлый раз шкипером у меня ходил?

− А то? − через отрыжку откликнулся Карманов. −Чухонец-то сей нелюдимый? Хм, как же-с, помню. Слово из него клещами не вытянешь. Никак нужон он вам?

− Был бы не нужен − не вопрошал. Не пособишь сыскать его?

Карманов колыхнулся всей массой, слохматил для виду брови, набил молчаливо трубку, пыхнул и пропал на время в клубах дыма.

− Успокою, не в море он, − басовито загудел Семен Тимофеевич. − Почти каждый вечер швартуется у меня, немач пучеглазый. Вечно один-одинешенек, аки перст. Возьмет кружку рому и сидит в углу настоящим чертом −цедит ее сквозь зубы, злой на весь свет. Ну хоть бы словечко кому молвил, идол! Но тут, брат, тебе не Петербурх! Врешь, не надуешь… Видали мы таких! Другому бы не стал, а вам шепну, как другу, − заговорщицки шикнул Карманов. − Не по нутру он мне. Чую, темная личность сей басурман, Андрей Сергеевич. Веришь, ума не приложу, и как вы токмо сговориться с ним смогли без толмача? Ой, да и не глагольте вы мне о сем сучьем сыне. Я бесед не веду ни с ним, ни о нем.

Преображенский ответил с изрядной резкостью:

− Не бери грех на душу, Тимофеич! Человек он стоящий, делом проверен… и шкипер не чета другим. Да и твою правду я, что книгу читаю. Вся напраслина оттого, что немец товар твой стороной обходит…

− Эвон вы как! − опаляя взором, вразумлял Карманов. − Все грешны, капитан, да божьи, − девать нас некуда. Да токмо внемлите моим словам, с нечистью он водится, нелюдим. Так и знайте! − хозяин перекрестился на икону и обиженно икнул на всю комнату.

− Так, значит, не сегодня-завтра увидишь его, Семен Тимофеевич? − настойчиво спросил Андрей, не спуская зеленых глаз с Карманова.

Помрачневший хозяин утвердительно кивнул головой.

− Передай, что нуждаюсь в нем. Сыскать меня сможет на «Северном Орле». Ночевать отныне там буду. За такелажниками, сам знаешь, глаз нужен.

− Усвоил, капитан. Далече идете? − зевая, поинтересовался торгаш.

− Вослед солнышку. В форт Росс.

− Мать честная! − будто ошпаренный воскликнул Карманов. Двойной загривок его налился жаром. − А я, дурак, кумекал: в Ситху. Эвон подфартило-то! Ведь я уж и так, и сяк!.. Всех купцов-дружков обжужжал, кои судоплаванием промышляют… Кукиш! В Калифортию, хоть убей, никто нос не кажет. Ей-ей, Николой Угодником вы ко мне ниспосланы! Вы вот что, касатик, Андрей Сергеич, удружите уж мне тоже-с. Взмахните крыльями! − гремел Карманов, с небывалым проворством вскакивая со стула. − Казачонка Даньку-то видели-с? В прихожей торчал, пострел. Давечась водку на стол соображал?

− Видел, конечно, − искренне изумившись прыти дородного купчины, ответил Андрей.

− Ну, так это ж сынок Дьякова… Помните, приказчиком он в правлении был.

− Дьякова? − переспросил, напрягая память, Андрей. −Ах, погоди. Как бишь его, − Мстислав Алексеевич, с виду худ и прям, как оглобля, а душой мягок, что девица… Он?

− Он самый, Андрей Сергеевич, друг он мне закадычный, − горячо откликнулся Карманов.

− Не думал, не гадал, что отпрыск его так в рост взял. Совсем ребенком помню…

− То-то и оно. Вытянулся, сучонок. Экая верста! Чрез год-другой совсем вьюнош будет. Да вот беда… Матушка-то его, Аришка, царствие ей небесное, Богу душу отдала. Весь свой краткий век прожила чисто и честно − и на тебе… ей бы еще рожать да рожать… Ан, приключилась сия бедень… В аккурат, когда вы в море хаживали-с, Андрей Сергеич.

Капитан слышал, что Мстислав был направлен по службе в одну из русских колоний в Америку. Что-то ёкнуло в его сердце. Он вспомнил жену приказчика, эту приветливую красавицу с румянцем, как маков цвет, и ему стало жаль, что она ушла из жизни…

− Ну, так как? По рукам, господин капитан? Прихватите Даньку?

− По рукам, Тимофеич. Может, на что и сгодится малец.

− Обузой не станет! Печенкой чую, живет в ём журавлиная тяга тудысь, за горизонты. Ум у мальца без зазубрин − юнгой пойдет… али коку в помощь? Ну, да сие дело хозяйское, − баристо заключил купец. − Что же, за великосердных людей, как вы, капитан. Их так много и так мало на Руси.

Доброхот Карманов собрался уже было по такому случаю обмочить рюмки, как в зале грянул выстрел. И сразу вслед еще и еще. Истошный женский визг обжег слух. Тимофеич осекся, будто под ножом.

Глава 5

Капитан взмахом поднялся, стул грохотнулся на пол. Выхватив из-за пояса пистолет, Андрей бросился к двери. При этом он заметил, как торгаш осел в кресло и грузно обмяк. Ступенчатое дыхание с хрипом вылетело из его необъятной груди.

− Борони Бог! Христа ради, не суйтесь, Андрей Сергеич! Ужо щукинцев обождем! − внезапно схватив мертвой хваткой капитана за рукав, жалобно взмолился до краю перепуганный купец: − Токмо не открывайте двери! Сгинем не за грош! Пропади они все пропадом! Обычное дело…

Пальцы Карманова почувствовали, как под сукном мундира взбугрились мышцы. Преображенский знал: дозор объявится либо до разбоя, либо после, а на момент нужды −караул, хоть шаром покати.

Отчаянные женские крики о помощи и треск разлетающихся лавок не утихали.

− Какого черта! − зло огрызнулся Андрей. Щеки его разбагрились гневом. − Будет блажью орать! Гоже ли сиднем сидеть, Тимофеич?!

Сбросив ручищу Карманова, он в един прыжок подскочил к обитой железом двери, сбил запор и приоткрыл… Семен Тимофеевич и Данька затравленными взглядами впились в широкую спину Преображенского.

Тот чуть пригнулся, готовясь к прыжку. Штора взметнулась − фигура капитана исчезла. Карманов зажмурился, сердце бухнуло по ребрам.

В зале царила паника. Часть посетителей, подобно стаду обезумевших морских бобров, сгрудилась у единственного выхода. Они кричали благим матом, давили друг друга, прогрызаясь к спасительной двери.

Другие, напротив, прикипели со страху к своим местам и сидели-стояли соляными столбами: серые, искаженные лица, горящие сухим блеском глаза, лихорадочно хватающие происходящее.

Андрей враз обсчитал положение. Сквозь сизые клубы порохового дыма он разглядел, как пять человек с ножами в руках сворой псов набрасывались на высокого, ладного, что мачтовая сосна, моряка. Тот с тупым остервенением отмахивался от них широкой лавкой. В его дюжих руках она описывала в воздухе ярые круги, отбрасывая нападающих. За ним Преображенский приметил вжавшиеся в угол две женские фигурки.

− Вон он, дерьмо! − вдруг, как из чащи лесной, грянуло разбойничье.

«Не по мою ли душу?» − Андрей увидел, как, перемахивая чрез опрокинутые столы, к нему дернулся один из босомыжников. Жаркие, вспотевшие от напряжения пальцы офицера крепче сжали оружие. Он видел, как бородач вскинул на бегу пистолет − на вороненом стволе тускло блеснул свет.

«Вот оно! − стрельнуло в мозгу. − Сейчас и меня… убьют, как Алешку Осоргина».

Но палец уже свершил привычную работу.

Остро пахнуло порохом. Бородатого отшвырнуло назад − пуля вклинилась меж глаз. Из-под вырванного с волосьем затылка по ржаным опилкам заструился кровистый ручей.

Преображенский инстинктивно ухнулся на пол. Гулко грохотнул ответный выстрел, и желтая вспышка озарила безмолвный люд. Андрей плотью ощутил, как пуля журкнула в двух пальцах от его уха и раздробила косяк. Щепки картечью осыпали треуголку.

Укрывшись за трупом, он секунду обдумывал, что предпринять, как вдруг…

− Ну и ну! − офицер схватил и сунул за пазуху золотой американский доллар, выкатившийся из драного зипуна убитого. Но не успел он и осмыслить этого, как кто-то бойко тыкнул его в плечо.

− Дядя, дядя! Держи скорей… Семен Тимофеевич велели-с, − послышался справа дрожащий детский голос.

Рядом с Преображенским лежал с расширенными от страха зрачками Данька и протягивал заряженный пистолет. Капитан молча ухватил за рукоять бесценный подарок. Казачонок тут же ящеркой скользнул к прихожей, из которой бледной луной выглядывала щекастая физиономия Карманова.

Андрей, пуще ободрившись, вскочил на ноги, прокричал моряку: «Держись!» − и ринулся на выручку. Пригнувшись, скакнул через труп и побежал по проходу, вдоль бревенчатой стены. Там он чуть не запнулся о руку голландского моряка. Его скорченное тело перегораживало проход. По всему, бедняга пытался вступиться за дам, cкладной морской тесак торчал из-под его левой лопатки.

Следующим прыжком капитан очутился возле трясущихся женщин.

Преображенскому было не до разгляду. Рябой вырос, ровно из-под земли. Грубое, изрытое оспой лицо с вырванными ноздрями ощерилось в кривой ухмылке. Под засаленной ситцевой рубахой, как у ломового жеребца, подрагивали мускулы. Короткие пальцы сжимали рукоятку узкого ножа. «Таким свиней режут», − по лбу офицера сбежала капля пота и сорвалась на подбородок. В последний миг он спиной ощутил пустоту: ни одна душа не бросилась на подмогу.

Рябой попер вепрем. Из его глотки вырвался крик, остатки ноздрей задрожали.

От выстрела рука Преображенского дернулась. С гиблым стуком тело рухнуло пред ботфортами капитана, очнувшаяся толпа, загремев лавками, колыхнулась к противоположной стене. И тут же раздался пронзительный женский визг.

Андрей выхватил кортик, круто обернулся. Барышни, скованные ужасом, не сводили глаз с распростертого тела разбойника. Белоснежные кружева на их платьях были испачканы кровью. По щеке одной медленно сползало что-то белесое, скользкое.

Преображенский ощутил тошноту, когда чьи-то пальцы кандальным кольцом сомкнулись на его горле. Корчма качнулась, потом завертелась мельницей, и Андрей пал лицом в колкие опилки. Задыхаясь, он сопротивлялся, ногти судорожно скребли земляной пол − тщетно. Пред взором поплыла багряная мгла, и в ней − искры огненные.

Ему вдруг до крика горючего, слезного стало жаль себя, свою молодую жизнь, карьеру… В памяти завихрились картины безмятежного детства: ласковое лицо маменьки… майский жук в картонной банке и добрые шершавые руки Палыча, подающие треуголку со шпагой… И испугала мысль, что секретный пакет, подписанный самим Государем, так и сгинет в никому не известном хранилище на его дворе… И, быть может, из-за этого приключится нечто такое…

− В-р-р-р-решь!!! − прорычал Преображенский, собрав в пучок все силы. Лицо его почернело и задрожало от предельного напряжения.

Невероятным усилием он сумел самую малость ослабить хватку и крутнулся на бок. Но в ту же секунду убийца навалился на него колодой. Прижал лопатками к полу, да так наддал коленом в грудь, что та, бедная, захрустела. В руке его Андрей увидел собственный клинок. Лезвие кольнуло горло. Он похолодел, признав эти немигающие оловянные глаза. Пред ним боченился тот самый свирепый мужик с серебряным кольцом в ухе, которого он зрел на Змеином Гнезде.

Острие царапало кожу, от Рыжего нестерпимо разило перегорелой водкой и потом.

− Что хочешь?.. Убить? − прохрипел Преображенский. − Кто подослал вас? Говори же, сволочь!

− Нас красно подмазали. Не артачься, молись, служивый.

− Сколько заплатили тебе? Я дам больше…

Андрей облизал пересохшие губы. «Ужели помощи не станется? Эх, улита ползет, когда еще подоспеет!»

Варнак злорадно улыбнулся:

− Мое слово волчье. − И будто цвиркнул сквозь зубы бандюжим плевком: − Сдохни!

На счастье Преображенского, рядом со всего маху грохнулся мужик в облезлой шапке. Схватившись руками за сломанный нос, он выл и корчился от боли. Сквозь пальцы бегло капала кровь.

Рыжий поворотился в угляд. Капитан мгновенно сбил ручищу с кортиком в сторону. В следующий миг ярый удар отбросил его противника к стене.

− Жив, служивый? − прогудел низкий бас.

Над Преображенским склонилось покрытое бисером пота, копченое загаром лицо моряка.

Андрей, потирая шею, слабо улыбнулся своему спасителю и стал подниматься. Ему казалось, что даже позвоночник его покрыт багровинами и синяками.

С улицы разнесся двупалый свист, долгий, настоящий разбойничий, от которого кровушка стынет в жилах у запоздалого путника. С пристани ему вдогонку ответил такой же.

Душа капитана заныла. Ему припомнился этот посвист. Без сомнения, он слышал его там, на Змеином Гнезде, когда возился в срубе возле мертвого казака. Но тогда он не придал ему значения, а нынче… Уже при мысли об этом во рту становилось кисло.

Свист послужил сигналом разбойникам. Трое оставшихся в живых заюрили к двери − смекнули, рассыпались, кто куда. Следом за ними, неистово стуча деревяшками, к выходу проворно скакнул и безногий…

Дробь сапог раздалась у самого порога корчмы. Дверь с треском распахнулась − в зал вломились около десятка казаков урядника Щукина, ружья наперевес. Как пить дать, кто-то успел им шепнуть на ухо. Они едва не затоптали культяпого босомыжника. Нищий жалобно завыл и, сотрясая лохмотьями, мохнатым пауком кувыркнулся в сторону.

− Безлапый, а прыткий, пес!

− Держи его за шиворот! Уйдет, паскуда!

− Он заодно с ними! − посыпались возбужденные выкрики пришедших в себя людей.

Один из казачков резво подскочил к калеке и схватил его за липкие патлы. Не тут-то было: заворуй − голова-два-уха − налился вражбой и ну треклятить щукинцев матом. Откуда ни возьмись, в его руке блеснул заточенный штырь. Казак дико вскрикнул и выпустил безногого, схватившись за плечо.

Зал тягуче охнул: по рукаву таможенника расползалось малиновое пятно. Ноги казака подломились, и он неуклюже завалился на руки подоспевших товарищей. Щукин вскинул пистолет.

− Сто-ой! − закричал Андрей. − Не сметь! − и, расталкивая зевак, бросился к уряднику. Но глас его потонул в громе выстрела. «Вот кретин!» − подумал офицер и подождал, покуда Щукин отыскал его выпученными глазами.

Культяпый неподвижно лежал перед ними на спине: руки в стороны, как у распятого, пеньки зубов оскалены в хитрой улыбке. Пуля прошла навылет, прошив грудь.

− Глупо, господин урядник…

− Что-о?! − батально рыкнул Щукин. И продолжил тихо, с какой-то даже ядовитой сладостью в голосе: − Значится, решение мое не разумеете, капитан? У-у, экая досада! И виною-то всему я, дубина стоеросовая, так?

«Конечно, было бы приятнее иметь дело не с господином ослиной породы, но что делать?… Щукин − урядник в числе единственном».

− Именно так и разумею, господин Щукин. Эта рвань, −Андрей Сергеевич указал перчаткой на труп, − была, ежели угодно, единственной нитью в паутине… Впрочем, что теперь воду в ступе толочь?

Он одернул плащ, повернулся и направился к выходу, где стоял рослый моряк в окружении двух благодаривших его барышень.

− Зря торопитесь, господин капитан! Я попрошу вас чуток задержаться для дачи показаний. И вас тоже! − урядник ткнул узловатым пальцем в сторону троицы, стоявшей у дверей. − У Щукина всё лыко в строку! Не вздумайте ерепениться, господин капитан. Враз крылья сломаю и − в острог. Вы знаете, я могу!

− Ежели б могли, уже сладили, − парировал Андрей, но спорить не стал: глупо, да и смешно.

Меж тем корчма опустела.

И вновь никто не обратил внимания, когда и как исчез человек в потрепанной голландской шляпе.

Глава 6

Была суббота. На заднем дворе дома Преображенского весело позвякивал топор. Денщик ловко разваливал сухие, белые, как липовый мед, березовые чурки. Колоть их было одно удовольствие: ни сучка, ни задоринки. В господском доме старик уже неделю оставался за хозяина.

Андрей Сергеевич днями и ночами пропадал на «Северном Орле». Мало отметить, что капитан охоче взялся за дело: такая крепкая радость клокотала в нем, что сон к черту летел, а с первыми криками чаек, стряхнув короткое забытьё, он распахивал решетчатые оконца каюты и всей грудью вбирал соленый, влажистый воздух моря.

«И какой бес занес его на край света?» − за перекуром задавал сам себе вопросы Палыч; и после двух-трех сладких затяжек сам же и отвечал: «Нет, не ради звонкой монеты, не та порода… и насчет любви разной − враки! У-у, тутось дело хитрое, нежное… Ради славы он, сокол, убивается, что пуще всяких богатств!»

И прав был денщик, вжикавший худющим оселком по затупившемуся лезвию топора: билось сердце в груди Преображенского в азарте и трепетной вере… Время в те годы иным было: за синими далями соленой глади землица лежала неведомая, плуга не знавшая, лишь по самому краешку сапогом русским топтанная.

Прощаясь с Петербургом, Андрей слез не лил: душа с рождения отдана была мечтам. Многое виделось и слышалось ему иным, нежели вокруг. Тянули к себе таинственные берега, пропитанные шепотом древних легенд и суеверий. Оттого и жаден был до работы: не терпелось, отдавал себя без остатку. А на фрегате помотыжиться было с чем… Лишь третьего дня матросы закончили свозить из дому на корабль все необходимые вещи.

Прибавилось забот и у Палыча. Он юлой крутился и по хозяйству в доме, и на фрегате, и частенько подпаривал Гнедка по наказу барина, потряхиваясь в седле за нужным человеком… И везде требовалось поспеть к сроку. Иначе −буря! Барин серчал вкрепь и долгим-долгошенько бывал не в духах.

Вот и ныне денщик ворон не считал. В напруженных руках всё спорилось: то резвил в баню подбросить дровец, то таскал воду, то гремел в сенях самоварной трубой впригляд за печью, где на алых угольях с быстролетной голубизной доходили любимые Преображенским уваристые, в алтынную звездочку, щи. С часу на час обещался пожаловать сам хозяин.

− …На то он и зять, чтобы взять; теща-то проще, она что роща: руби топором − слез не будет; а банюшка, аки Манюшка: душе − услада, телу − награда! Ох и любит он ее, сердешный, − хлебом не корми, − потихоньку дудел Палыч, выбирая на сеновале венички. − Ну, уж чаво проще париться в ей? Ан нет… его скородие-с в этом деле толк стяжали вельми красный. Париться оне почитают со смородиновым листом, да чтоб на каменку-то, штоб ее… пивом непременно ячменным плюскали, ну-с, на худой конец, кваском возможно, а иначе, почитай, и бани-то вовсе не было… − Палыч ерзнул на бугристой орясине, отсидев себе задницу. И вновь с серьезным видом оглядел отобранные веники, живехонько представив, с каким наслаждением «его скородие» пройдется распаренным душистым веничком по белой коже. Как зарычит и застонет он от удовольствия на горячей полке, обмякнув усталыми членами. И как затем кликнет по обыкновению его, Палыча, сидящего в «карауле» в предбаннике, и грянет: «Ну-тка, брат, бей своих, чтоб чужие боялись!»

А уж он-то подсуетится: щедро плеснет медным ковшом пиво. Эка, взорвется оно, да хлобыстнет тугим ядром пара по бревнам. Ну, а когда Андрей Сергеевич ухлещется чуть ли не до смерти, снимет всю что есть ломоту в костях, тут держи ухо востро! Как токмо заслышишь шлеп босых ног по сырым досточкам − бери на изготовку бочонок со студеной водицей. Сие венцом баньке-то и станет. Окатишь его, родимого, и подашь на плечи простыню.

Палычу нравилось глядеть, как распаренный, блаженно отдувающийся Андрюшенька растирался крестьянской льняной простыней, плясали солнечные блики на его поигрывающих мускулах. «Не тело, а чистый булат!», − восхищался слуга.

После такого купания, после того как и он сам, Палыч, наухивался в бане, барин уже завсегда требовал его в кабинет, где потчевал кружечкой. Кружечка эта была знатного фасона − умирать не надо, − бережливо сохраненная еще с прадедовских, петровских времен. Не чета нынешним мелкодонным, кутенка утопить способна была.

* * *

− Тьфу, черт! Башка с прорехой! Щи верхом уйдут! −будто ужаленный, спохватился денщик, нагнулся, хрустнув коленями, сбросил на землю пару веников, скатился юнцом с сеновала и припустил к дому. Проскочив под навесом, где вековали сбившиеся тесно, словно сошлись посудачить, поленницы дров, миновал амбары с конюшней и, взлетев по щербатым ступеням крыльца, хлопнул полуприкрытой дверью. За спиной испуганно звякнула щеколда, заперев вход.

− Уф, насилу поспел! − руки сноровисто подхватили ухватом клокочущий чугунок.

Управившись со щами, старик призадумался: пойти ли ему перетаскивать со двора наколотые поленья, как − «Чу!.. Что за препона?» − взволнованным взглядом он кольнул залитую дневным светом кухню.

В темном углу на потолке тужилась в тенете муха.

− Отжужжалась, звонкая… − Палыч скосил глаза. По дрожащим, поблескивающим нитям шествовал большущий паук.

Денщик нахмурил лоб. С минуту еще прислушивался, потом, хотя тревога и не улеглась, решил, что, видно, ему погрезилось, будто кто-то хаживал по дому. Старый казак перекрестился, в сомнениях шагнул в коридор, там задержался у большого зеркала. Придерживаясь одной рукой за резную раму, заглянул в него. Темное, изрезанное морщинами лицо смотрело на Палыча. Рот был полуоткрыт, серые брови топорщились, в глазах бегали мышки тревоги. Казак с напряженным вниманием вглядывался в свое отображение. В памяти лихорадочно вспыхнул двухнедельной давности случай с ночным визитером.

Вид своего лица с темными кругами вокруг глаз и воспоминание о жуткой ночи так воздействовали, что он не отважился даже ругнуться вслух и пробурчал еле слышным шепотком, почти не нарушая тишины пустого дома:

− Ишь ты, зараза… узелок-то как затянуло…

За окном шумливо прогрохотала телега. Донеслась бойкая болтовня мужиков.

«На ярманку катют, верещаги, напогляд. Нынче все тудась прут», − мелькнуло в голове. Гнетущее предчувствие беды нехотя приотпустило сердце. Он громко выдохнул воздух, застоявшийся в груди, и еще разок огляделся ревнивым хозяйским оком. Потом прошелся взад-вперед… Тишина стояла такая, что звук собственных шагов набегал на него, отскакивая от темных плинтусов коридора.

Внезапно входная дверь содрогнулась. Кто-то крепко дернул ее на себя. «Нет, то не барин, да и рано ему будет», − у Палыча кровь застыла в жилах. Кованое кольцо крутнулось в сторону, по-волчьи лязгнула щеколда. По хребту старика пополз озноб: по крыльцу ходили. Ясно слышался поскрип сапог и прерывистое, свистящее дыхание. Сердце забилось у горла, он потрохами почуял: за дверью − смерть.

Бегающий взгляд остановился на топоре, который он оставил в сенях. В эту минуту Палыч благодарил Господа, что так вышло. Он знал: другого оружия в доме нет, матросы все подчистую свезли на фрегат.

Стараясь не дышать, на цыпочках проделал три шага. Узловатые пальцы сомкнулись на засаленном до блеска топорище. Старик бесшумно остановился у высокой лиственничной двери и свободной рукой тихо-тихо принялся задвигать тяжелый деревянный запор. Как назло, тот отсырел, и ему пришлось навалиться всей грудью. Лицо налилось свинцом, на загорелых предплечьях узкими ремнями вздулись мышцы. Палыч весь изматерился в душе, прежде чем разбухший конец запора поддался усилиям и вогнался в скобу.

Он стоял у двери с топором и ждал. Пот струился по жилистой шее. На крыльце стихло, но старик чуял «его» присутствие, как чует собака присутствие зверя.

И вдруг он уметил, как в щель между косяком и дверью хищно просунулся широкий нож. Палыч завороженно таращился на ползущее вверх лезвие. Раздалось глухое звяканье − слетела щеколда, потом опять повернулось кольцо, но дверь надежно удерживал засов.

«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного… Вот, ить, безгодушка злая припала…» − он отпрянул от двери. Стараясь двигаться как можно мягче, ступая по ковровым дорожкам, денщик пробрался в горницу. С трепетом и надеждой он бросил взгляд на соседский пятистенный дом. Из открытого окна сыпался беззаботный женский смех, перезвон гитары и нестройное пение мужских голосов. Там гуляли… Там были спасение и защита. «Лишь бы на улицу выскочить, а там кликнуть мужиков, и делу шабаш! Возьмем на рогатину!» Он суетно оббежал ломберный столик, грохнул ненароком венским стулом. Пляшущими от волнения руками разбросил бархат портьер. За его спиной, из-за шкапа, в котором Андрей Сергеевич держал свою любезную кружечку, появился черный силуэт человека в рысьем треухе, с кочергой в руке.

Сапог Палыча уже коснулся подоконника, когда к нему скользнула волной тень. В последний момент он заметил ее, дико закричал, отмахиваясь руками.

Раздался свист кочерги. Еще ужасней был звук, схожий с хрустом на зубах квашеной капусты. Старик услышал сырое чавкание, сырой хруст второго удара, не испытав, правда, от него, как ни странно, никакой боли.

Глава 7

Прибой гремел галькой. Волны вяло, но мощно били в обкатанные валуны берега. Каскады пены и брызг всякий раз взлетали и шумливо обрушивались на землю. Чайки белым ливнем метались над бухтой, выискивая поживу в темном свинце волн.

Они стояли на длинном молу из неохватных, почерневших свай. Ветер, влажный от морской пыли, трепал волосы. Было ясно, свежо и просторно. Пахло сырой, обросшей океанской солью древесиной, корабельной смолой и ракушечной гнилью. С кораблей, что стояли на рейде, доносились невнятные обрывки слов и запахи грубой стряпни.

− Капитан, я… так обязана вам, − с трудом подбирая слова, сказала она. Девушка была в нежно-голубом платье, на которое ушло изрядное количество отменного китайского шелка и белых кружев. Лиф изящно облегал грудь, как второй покров блестящего лака.

Она смотрела на Андрея широко распахнутыми пронзительно-голубыми глазами.

Он улыбнулся:

− Любой русский дворянин вершил бы не иначе, −щелкнув каблуками, Преображенский галантно склонил голову, а сам прикинул: «Судя по внешности, не француженка, по акценту − не англичанка… Шут знает, какого поля ягода?..» − Позвольте полюбопытствовать? Вы −француженка, мадемуазель?

Незнакомка наморщила прямой, малую толику вздернутый нос и отрицательно тряхнула головой.

− Тогда англичанка? − продолжая ободряюще улыбаться, спросил он.

− Опять мимо! − оттаивая душой после случившегося, сказала девушка. − Я американка, сэр. Джессика Стоун.

«Уж не об этой ли особе мне протрещали все уши в правлении? − подумал Andre. − У нее дивная фигура, полна достоинства и, по всему, не глупа. Зря ты, брат, не был на званом вечере у его превосходительства…»

Вспомнились восторженные отзывы друзей, вернувшихся третьего дня с бала. Склонившись в учтивом поклоне, Андрей слегка коснулся губами ее руки. А когда поднял глаза, прикрывшись ладонью от солнца, то заприметил две фигуры, спускавшиеся с песчаной дюны. В одной, двигавшейся славным аршином, он без труда признал своего избавителя, другой оказалась служанка мисс Стоун. Приподнимая подол длинного с розовыми рюшами платья, бедняжка едва поспевала за своим рослым спутником.

− Они? − Джессика изломила вопросом бровь.

− Да, мисс. − Андрей опустил руку.

− Так быстро? Недолго же их допрашивали.

− А что, собственно, они могли добавить уряднику к тому, что уже обсказали вы и я? − Андрею на мгновение почудилось, что при этих словах лицо Джессики напряглось. Пальцы беспокойно скомкали оборку на платье.

− О, мой Бог! Даже не верится… Всё позади, − прошептала она и прерывисто вздохнула.

− Признаться, странно всё это…

− О чем вы?

− В Компании… я девятый год… Но такого казуса не припомню. Дерзость крайняя! Средь белого дня, в ножи…

− Вы удивляетесь? Чему, господин капитан? Ваша страна… − Джессика запнулась в подборе словца покрепче: − Сумасшедший дом.

− Такой же как и ваш, мисс, − раскуривая трубку, ответил капитан. Пыхнул сизым облачком и добавил: −Признавая колкость вашего заявления, мисс, я не могу признать его правоту.

Мисс Стоун вздернула подбородок и не нашлась, что ответить. А Преображенский кивнул в сторону дюн:

− Этот человек − ваш приятель, мисс?

Девушка брезгливо дернула губкой:

− Сэр! Придумайте что-нибудь получше… Я впервые увидела его в этом ужасном салуне. Кстати, как и вас.

Капитан слушал вполуха, пристально всматриваясь в подходившего моряка: «Не из наших будет… А личность приметная, такого за версту видать».

Словно прочитав его мысли, Джессика вызывающе бросила:

− Меня не интересовало, кто он, − голос звучал высоко и нервно.

− Если б не он, нам перерезали бы всем горло, мисс Стоун, − невозмутимо скрепил Преображенский.

− Как? Пе-ре-ре-за-ли горло? − она бросила испуганный взгляд, едва не подавившись вопросом. Кончики пальцев коснулись шеи.

Андрей улыбнулся, углядев в женских глазах отвращение и страх.

− Полноте, не гневайтесь, мисс, если вас покоробила грубость моих слов. Океан накладывает свое тавро.

− Это заметно, − она бросила ложку дегтя.

− Благодарю за комплимент. Это всё же лучше, чем ничего, − парировал капитан и шагнул навстречу моряку.

Одет тот был заурядно: грубая шерстяная рубаха и штаны из толстого сукна, заправленные в морские сапоги. На голове торчала затрапезного вида офицерская треуголка с ободранным галуном, лихо сбитая на затылок. Незнакомец небрежно отдал честь капитану, вольно расправив плечи.

Из-за его широченной, что амбарная дверь, спины вынырнула служанка мисс Стоун. Приметив ее сосредоточенный вид, Андрей Сергеевич улыбнулся этой невзрачной, худой девице. Линда смутилась: уши вспыхнули, плечи напряглись. Потупившись, она скакнула в каком-то немыслимом реверансе и скользнула мышью мимо русского офицера под защиту своей госпожи.

* * *

− Ну, давай поздороваемся чин по чину, да познакомимся! − раскинул руки Андрей и тепло обнял своего спасителя. − Капитан Преображенский, Андрей Сергеевич. К твоим услугам. Сам-то из чьих будешь?

При этих словах глаза моряка стали крошечными, как острия иголок, и сверкнули ледком. Взгляд беспокойно мазнул лицо офицера и впился в мисс Стоун.

Андрея озадачила непонятная реакция. Он обернулся: Джессика стояла шагах в двадцати от них и напряженно говорила с Линдой.

− Не берите в ум, капитан. Отпустите мне, ежели в манерах чем согрубил, − нимало не смущаясь, откликнулся моряк. Голос был густой и низкий, даром что не дьякон. −Счудилось часом, что барышня оступилась. Знаете, как бывает? Рад поздоровкаться с вами. По совести сказать… не особливо я жалую вашего брата, капитан. Тошно мне застегивать пуговицы от глотки до пупа, да ошейник на горле таскать. Свободу жалую! Но клянусь, по нраву пришлось, как вы вышибли мозги у тех двух волков. Лихо! Вижу, невтерпеж вам знать, как меня кликать? Ну что же, Зубарев я… Матвей.

− А по батюшке? − выпуская на волю дым, интересовался Преображенский.

− Эва, куда загребли! Ни к чему вам эта нужда, капитан. Не того я лету птаха, чтоб раскланиваться предо мной.

− Вот как! А откуда ты такой взялся прыткий? Не примечал я тебя ране.

− Не мудрено. Намедни как в Охотске объявился. Из Сахалина по морю пришел. У зверобоев за штурмана слыл, первым опосля Бога называли. Не жалуюсь, мне сия заморочина по душе была, капитан. Теперича вот хочу здесь судьбу пытать. Черт знает, авось да карта выпадет, − сказал он и ухмыльнулся. − Верно, вашбродь?

Не дожидаясь ответа, Матвей с видом знатока принялся не спеша разглядывать бухту и корабли, их немыслимую паутину канатов, взлетающих к небу вант[71], тугую скатку парусов на потемневших реях… От него так и веяло… нет, не бычьим упрямством − непреклонной волей.

Что ни говори, а этот черноволосый богатырь задавал тон разговору. Преображенский на это не сетовал.

Паузу разговора заполняли крики пернатой братии, далекий гул пристани, по которой улитами ползали подводы, и равномерное чмоканье волны. Зеленая и ленивая, она хлюстала тряпкой о сваи.

Андрей вдруг возмечтал, что из Матвея мог бы выковаться славный помощник. «С этим сорвиголовой я, пожалуй, рискнул бы отправиться к далеким берегам Калифорнии».

− Значит, навигации обучен, говоришь? Чай, смыслишь, как оверштаг делать? − приутюжил вопросом капитан, глядючи прямо в глаза.

− А что? Мы на корабле, как наши деды на облучке. Времечка не жаль, так спроверьте, вашбродь.

− Не жалко, и обязательно проверю, − жестко оборвал Андрей Сергеевич. − Завтра к семи часам буду ожидать на «Северном Орле». Опозданий не потерплю. Постиг?

Зубарев засопел, колупнул квадратным носком сапога трухлявую плаху, но гаркнул завидно браво:

− Так точно, капитан!

− Предрекать не берусь. Но жизнь ты мне спас, Матвей, оттого, может статься, быть твоей карте… на моем фрегате. А вообще, ежели какая нужда, заглядывай на Купеческую… Там всяк меня знает. Помогу, чем смогу.

Матвей фыркнул:

− А я не нуждаюсь в опекунах, кроме Христа.

− Не зарекайся, − Андрей смерил его еще раз взглядом. − А, впрочем, как знаешь.

− Да вы не черствейте сердцем, вашбродь, язык уж у меня такой, с занозами… А за приглашение − низкий поклон. Объявлюсь непременно, часы сверите. Разрешите отчалить?

− Ступай, завтра договорим.

Зубарев небрежно отдал честь, повернулся и замахал прочь.

Глава 8

− Мисс Стоун, позвольте откланяться, и будьте впредь осмотрительнее.

Ее глаза потемнели, став густой синью.

− Но у меня к вам дело, господин капитан! − вспыхнула и добавила с видом оскорбленного достоинства: − Вы могли бы быть и полюбезнее…

− Вы так полагаете? − зеленые глаза весело смотрели на Джессику. − А мне показалось, что вы первой задали сей тон. Разве в стране, которую вы изволили окрестить сумасшедшим домом, возможен иной этикет?

Белые зубы сверкнули, он рассмеялся. Джессика вспыхнула. «Какой нахал! Вот не гадала, что он такой мелочный, цепляется за каждое слово. Плебей при шпаге!»

− Я… Я полагала… мы всё же сумеем найти общий язык, − точно ступая на цыпочках, заметила она.

«Ну и лиса! − ухмыльнулся Преображенский. − По виду агнец Божий, а на поверку…»

− Возможно, − сдержанно молвил он, приближаясь едва ли не вплотную.

Джессика чувствовала, что за серьезностью и учтивостью скрывалось умиление ею, и только. «Он, конечно же, принимает меня за наивную дуру. Смотрит-то как! Ну и черт с ним! Главное − я должна попасть на корабль, любой ценой! А там…» − призвав на помощь всех святых и свое самообладание, она заметила:

− Оставим перестрелку. Мы оба взяли не тот тон, сэр. Надеюсь, вы джентльмен и умеете не только колоть шпагой.

Американка покоряла Андрея всё более; ее открытость, яркие васильковые глаза, темперамент положительно располагали. Она выглядела совсем иначе, чем тогда, в табачном дыму в кармановской корчме. Ее тело, стройное, гибкое, таило в себе бездну обещаний. Капитан вдруг подцепил себя на том, что не в силах оторвать взора от глубокого декольте.

Мисс Стоун выдержала его взгляд, не смутилась, не покраснела, напротив, широко улыбнулась и тихо, так, чтоб не слышала Линда, сказала:

− О-ля-ля, господин Преображенский. Уберите глаза туда, где им надлежит быть. Я отнюдь не монашка, и всё же…

Такого бейдевинда Андрей не ожидал. Капитан мысленно чертыхнулся: «Ей ли глаголить, где им надлежит быть, когда сама вырядилась… Мертвого поднять возможно».

− Вы великолепно выглядите, мисс. Извините, право, не желал смутить вас. Так чем обязан?..

− Я была в правлении Компании, сэр, − бойко подхватила Джессика, − и знаю: ваше судно идет в Калифорнию. Умоляю, не лгите, что на корабле не найдется места для двух слабых женщин, капитан. − Она осеклась: длинные ресницы дрогнули, глаза наполнились слезами. Девушка молчала, закусив губу, покуда капитан, не в силах более наблюдать это, не взорвался:

− Бросьте геройствовать, мисс! Плачьте, если угодно… Что с вами? Скажете вы или нет?

Но мисс Стоун продолжала безмолвствовать, роняя слезы с пушистых ресниц.

− Мне надо домой, в Вермонт[72], в Арлингтон[73], очень… − едва слышно прошептали ее губы. Большие глаза раскрылись шире, с мольбой посмотрели на Андрея. − У маменьки желтая лихорадка…

Она промокнула батистовым платком щеки, на перфорированном, кружевном краешке которого Преображенский успел различить вышитые серебром инициалы: «А. Д. Ф.». Платочек исчез в высоком манжете.

− Да вам-то что? Дела до этого нет! − Джессика отвернулась, глядя на покачивающиеся палубы судов, которые образовывали на воде нечто вроде зыбкого, недолговечного редута.

− Зачем вы так, мисс? Нет никакой надежды? −спросил капитан. Он с сочувствием смотрел на американку. Она отрицательно кивнула головой, золотистые локоны взметнулись вокруг сырого от слез лица.

− В письме дядюшка сообщает: мама безнадежна. Боюсь, я встречусь уж… − Девушка не сумела договорить: душили слезы.

Она почувствовала, как сильные пальцы сжали ее плечи и слегка стряхнули. Мягкий голос раздался над маленьким ушком:

− Будет вам, мисс Стоун, платок мочить. Слезы − суета и сырость. Ежели вы не желаете, иль не в силах… ваше право не говорить боле… Я обещаю всё сделать для вас. На фрегате найдется два места.

Она доверительно прижалась щекой к его груди и затихла. Наконец-то ей удалось заставить разгореться его невозмутимую кровь. От этого русского офицера пахло морем, силой и табаком.

Душистая прядь коснулась его лица, и Андрею вдруг так нестерпимо захотелось поцеловать ее иль нежно провести по волосам ладонью, что он почувствовал, как испарина тронула его лоб. И он костил бестолковую Линду, у коей не хватало ума отвернуться и не мешать им, костил и себя за мальчишескую робость, так не свойственную ему в общении с женщинами. Ох, уж как невмоготу прикидываться спокойным да сдержанным, лукавить и врать, будто ему чуждо желание внезапно охватившей страсти. Ох, уж эти светские шоры: это негоже для дворянина, сие порочит честь офицера! «Господи, Боже мой! А я не могу и не желаю дурачить себя. Я просто хочу поцеловать ее, и всё тут!»

Джессика ощутила едва уловимое прикосновение к своим волосам и вздрогнула. В смятении она подумала, что, верно, капитан коснулся их губами. Знакомые тайные токи пробежали по телу. «Что со мной?» − ей не хотелось покидать его объятий − таких надежных и таких теплых.

Андрей почувствовал, как напряглось и будто собралось в комок ее тело. С тревогой он заглянул в глаза девушки. Нечто новое, дотоле незнакомое, объявилось в них, опасное для нее самой и для него. Андрей вспомнил утренний инцидент в корчме и подумал, что, видно, жуткие картины пережитого не дают покоя.

Нахмурив брови, Преображенский отошел в сторону, раскурил трубку и делово ответствовал:

− Корабль поднимает якорь после Благовещения на другой же день. Посему, во избежание оказии, со сборами извольте поторопиться.

Барышни присели в легком реверансе.

− Да, и еще. Где вы остановились? Может статься, вам лучше сразу обустроиться у меня на «Орле»?

Джессика стояла в задумчивости, склонив красивую голову, и внимала офицеру, но слова, похоже, не доходили до нее. Лицо было отрешенным, почти спокойным, но с тем же непонятным выражением глаз. Однако не успел Андрей сделать и шага, как мисс Стоун мужественно взяла себя в руки:

− Нет, нет! Не беспокойтесь, − пальцы ее подхватили под руку Линду. − Нам необходимо время. Мы премного признательны вам. До встречи, господин Преображенский.

На прощание американка слабо улыбнулась ему, махнула рукой и повернулась на коротком каблучке.

Барышни шли уже вдоль набережной, а капитан продолжал стоять на молу.

Джессика двигалась с неторопливой, свободной грацией, и ему показалось, будто что-то от дикой кошки сквозило в ее уверенных, чувственных колебаниях тела.

Платья растворились в пестрой толчее пристани; Андрей Сергеевич обстоятельно выбил о ладонь трубку, продул ее, сунул в замшевый кисет и достал из кармана золотой брегет, подаренный еще батюшкой. Щелкнула крышка −воронёные стрелки единой пикой кололи двенадцатую цифирь.

− Обед на носу и баня, − вслух подумал он. − Эх, летит времечко, а дел-то еще − тьма. Поторопись, брат, заждались тебя соколики на «Северном Орле».

Надвинув на брови треуголку, он размашистым крепким шагом направился к пристани. Спасительный крест на стремительной игле собора ласково сиял ему с горной высоты.

Глава 9

Портьеры были плотно сомкнуты. Бронзовая люстра с гранеными хрусталиками тускло освещала горницу единственной зажженной свечой. Пламя бросало уродливые тени на обтянутые салатным репсом стены. Стояла такая духота от пышущей жаром русской печи, что густой запах разлитых по полу щей можно было резать ножом.

Палыча мутило. Голова распухла, кружилась и токала в такт пульсу. Ковер, на котором он лежал, прижавшись щекой к пропитанному кровью ворсу, душил сырым, нагретым теплом. Старого слугу объяла непреодолимая слабость, с которой не было сладу.

Когда взгляд ловил узкое, как лист ивы, пламя свечи, денщику думалось, что уж никакому огню не согреть его и что последние силушки изыдут из него вместе с потухшей свечой.

Он тупо разглядывал знакомый узор ковра, потом осмотрел уютные, милые сердцу стены. Взор задержался на большой картине в золоченой раме. На холсте был писан Чесменский бой, в котором имел счастье участвовать его старый барин.

Как-то исподволь до притупленного сознания Палыча дошло, что не мертвый он, а живой, и что находится в господском доме, за который ему, старику, велено отвечать головой.

По сердцу точно розгой прошлись: «Как там Андрей Сергеевич, голубчик? Который час натикал? Ведь ужо прийти обещался барин!»

Неожиданно с отчетливой ясностью вздыбилось в памяти: и нож, ползущий к щеколде, и немая тень, скользящая по стене, и свист над ухом, и адова боль в затылке…

«Его скородие должон причалить к двум часам». Трудя память, слуга прикинул далее: он забежал в дом убрать щи с плиты, часы находили одиннадцать. Получалось, ныне двенадцать или около того… Но его брало в смущение то, что он не ведал, сколько времени пролежал в беспамятстве. В груди защемило при мысли, что капитан, как знать, уже на подходе…

Палыч натужился вскинуть голову, но охнул от злолютой боли и вновь уронил ее на ковер. Чудилось, что ему выдрали на затылке клок волос с мясом и сквозь дыру кто-то невидимый и злой втыкает раскаленный шип. «Слава Богу, что хоть дом пуст… Сгинули, лихоимцы, − денщик вновь закряхтел и стал подыматься. − Бес ведает, сколь их тутось шастало, поганых…»

И вдруг он услыхал их. Крыльцо задрожало. Хлобыстнула входная дверь. Башмаки громко и вразнобой застучали по половицам.

* * *

− Пырька, ну, сучий потрох?! − рявкнул кто-то в сенях и харкнул на пол.

− Нетути ни черта, Мамон! Все поленницы развалили… Амбары обшарили − хрен там ночевал!

− Тьфу, мать твою… Чтоб ему на сохе поторчать! Куды он его схоронил? − остервенился Мамон. − Да не стойте телками, потрошите нору! Вынюхивайте по углам, мать вашу…

С замиранием сердца Палыч слышал, как дом задрожал, заходил ходуном от топота. Каблуки гремели булыгой в его разбитой голове. Затем из кабинета донесся хриплый крик:

− Пусто, Мамон! Он, поди, ждал, старый лешак, вот и сунул под гузно. Можа, надоумил его хто? Ищи-свищи таперича енту грамоту!

− Заткнись! Ищите, псы, должон быть пакет! − вновь обжег властный голос. − Без пакета нам и гроша ломаного не кинут.

Угроза главаря подействовала, как хлыст на кобылу. Двери и мебеля − вдрызг. Перетрясли все книги, обшарили чердак и погреба, вспороли перину и подушки. Но всё попусту. Пакет точно в воду канул.

Заковыка эта взбесила Мамона, как быка маков цвет.

− В горницу, черти! Там все ножами протыкать, перевернуть! − рыкнул он и первым тяжело ломанулся по коридору.

Душа Палыча захолонулась, сердце бухнуло в пятки. Он прикрыл глаза и лежал тихо, ни-ни.

Человек в рысьей шапке, с тремя кремневыми пистолетами за широким, в ладонь, поясом, первым влетел на порог. Следом объявились двое других.

В рысьем треухе был Мамон. Лицо его, страшно налитое кровью, мелко дрожало, голос срывался:

− Огня запалите купнее! Черт ногу сломит!

Главарь сорвал картину со стены. Хэкнув, переломил о колено массивную раму и, не найдя ничего, зашвырнул в угол. Денщик едва не улился слезами, когда холст захрустел под ножом, когда жалобно, будто живая, затрещала рама…

На люстре яркой тройкой вспыхнули свечи. Но Палычу почудилось, что в горнице ярым огнем запылали все свечи, что только держали в доме, а убийцы сели в оцеп него и дозорили лишь за тем, когда же он выкажет себя: шевельнет затекшим мизинцем.

Однако любопытство старого казака уродилось прежде страха. Смекнув, что своре налетчиков не до него, он чуток прирассветил левый глаз. Сквозь слипшиеся от крови ресницы он-таки углядел их рожи.

У того, кто оставался на пороге, было грубое, будто рубленое из березового чурбака лицо. Глаза покою не знали, шныряли по горнице крысами. Был он приземист, но шибок в груди. Правая рука поигрывала шипастым кистенем.

Второй, шаривший в ящиках шкапа, был долговязый, с длиннющими венозными руками и дремучей бородой. Волос из кожи бил буйно и, как показалось Палычу, аж от самых глаз, придавая лицу еще большую дикость. Из груди рвалось свистящее дыхание.

Теперь старик понял, кто скрывался за дверью, пытаясь тесаком сбросить щеколду. Но оба золоторотца были пичугами в сравнении с вожаком. Даже с закрытыми глазами денщик ощущал исходившую от него угрозу, подобную той, что исходит от зверя. Те двое супротив него − заурядные душегубы, которые грабят и режут на трактах из-за поживы. Рыжий с серебряным кольцом в мочке − убивец по природной жиле. Это старание доставляло ему наслаждение.

Палыч с горечью брал умом: путей-выходов у него и на копейку нет.

Внезапно, словно прозрев его мысли, низкорослый подвалил к лежащему и пыром[74] пнул его под ребра. Боль черной мглой застелила глаза, едва не заставив раскрыть рот, но казак ожидал сего удара и, сжав до ломоты зубы, не выдал себя.

− Мамон! Чой-то странно мне… Пора бы этому пню того… очухаться! − прошикал Пыря и захохотал, как дурак, скрипуче, будто несмазанная телега.

− Щенок ты еще, Пырька, − не поворачивая головы, буркнул главарь. − Ужли я каво наглаживаю… так то для могилы гостинец. − Мамон с ухмылкой глянул на свои громадные красные руки и хрипло добавил: − Так ведь, Гаркуша?

Вместо ответа, заросшее бородой лицо зло проворчало:

− Нетути здесь бумаги. Токмо времечко хороним зазря…

Слова Гаркуши точно плеснули масла в огонь. Рыжий осатанел. В припадке бешенства он стал сволочить какого-то иноземца.

Палыч − уши на макушке − низал каждое слово с усердием великим.

− Жемжура заморская! Еще будет натаскивать мя! Вертел я таких… − ревел медведем Мамон. − Тама, в корчме, его пытать надо было, а не устраивать балаган, разлюли-малину с ентими суками! Из-за баб дружков любых в землю врыли. А он, зверюга аглицкая, морду воротит! Грамоту ему вынь да положь! А хрена соленого в кадке не надо?! − Оловянные глаза дюже побелели, на губах взыгралась пена.

− Хорош, Мамоня! Один черт, не вернуть их! Не ровен час, глаз положут на нас. Тады четвертак[75] нам, − испуганно закаркал бородач.

− И то верно… чесать пора. Терпежу нет! Того и гляди, нагрянут архангелы… За рога и в стойло, − просипел Пырька. Взгляд его заметался, точно во все окна и двери уже лезли щукинцы − усердные казачки господина урядника.

− Что?! − оскалился главарь. − Да вам бы токмо водку жрать да баб мозолить! Расшибу-у-у!!!

И тут Палыч увидел, как Мамон, не помня себя от ярости, хряснул по роже приятеля. Послышался хруст зубов, а затем глухой стук.

Пырька, отлетев от удара, шмякнулся о стену и медленно сполз шматком грязи на пол. Кистень выпал и, гремя железной гирькой, закатился под шкап. Губы заблестели от крови. Но это еще шибче взъярило Мамона. Сбив шапку, он принялся таскать Пырьку за лохмы, бросил себе под ноги и топтал до тех пор, покуда Гаркуша едва оттащил облитого кровью дружка. Бородатый, серый, как холст, испуганно зыркал карими глазами в сторону набычившегося Мамона и скулил:

− Уймись! Озверел, чо ли? Своих забижать… Пырька-то, поди, не чужак? Тикать надо! Повяжуть!

Пырька, сплюнув черный сгусток, тяжело поднялся. Окровавленный, он часто, по-собачьи, потряхивал головой, будто хотел сбросить что-то с волос, и вытирал кровищу полой своего армяка. Дыхание с присвистом вырывалось из разбитого рта сквозь раскрошенные передние зубы. Мамон даже не удостоил его взглядом.

− А ты что, борода многогрешная? Тоже, гляжу, не уймешься?

− Да боязно мне, Мамоня… Культяпый бы под щукинским батогом не треснул. Наехали ведь на него в кармановской корчме, ой, чую, наехали… Тады хана! Все по «сибирке» пойдем…

Вожак чиркнул слюной под ноги:

− А тебе, Гаркуша, не в падлу бы и пронюхать, чой там и как. А то, ишь, привык яйца на краденом сундуке катать. А Культяпый, не ссы, рот давно говяжьей жилкой зашил. Знает, наперсток безногий, ежели откроет зевло, я ему зараз гляделки медными пятаками закрою. Вот, знашь, небось, «сику» мою? − Мамон ласково, как дитя, огладил толстыми пальцами лезвие морского тесака. − Так вот, я ее об его потроха заточу… ежели чо. Давай, пускай петуха. Велено так… − мрачно прогудел Рыжий. Его оловянные глаза, точно вилы, приперли Гаркушу.

− Ты… ты… что, спятил, Мамон?! Окстись! Вся ж улица пыхнет. Глянь, избы-то впритык, как горох в стручке… − робко пролепетал бородатый.

− Язык заторцуй! Тебе-то чо за беда? Али мошну где замазал поблизости? − глаза главаря сузились, словно прорезанные осокой.

− Дак ить люди…

− Волки оне нам! По разным стаям мы шьемся! −рубанул Мамон и, раздувая ноздри, бросил довеском: −Шевели буханками! Ты знашь, я повторять не охоч.

Глава 10

Капитан Преображенский сидел за изящным столиком из сандалового дерева и ровно был пьян от радости. Он благодарил судьбу − «Северный Орел» был передан, командирский вензель поставлен, шампанское распито. Ему уже грезился шум работ такелажников, которые назавтра должны были приступить к починке вант, плотный шорох страниц судового журнала и неведомые доселе запахи и голоса дальних таинственных берегов. Андрей Сергеевич еще раз ревниво оглядел каюту, утерся ладонью, точно стряхивая сладкий сон… Нет, решительно все было лепо: и ореховые переборки[76], и сияющие бронзой канделябры[77] с медовым янтарем свеч, и великолепный ковер на полу, и шкап с книгами; и теплый, волнующий, как вино, осадок от дружеской беседы с необычайно задорным чертякой-тезкой. В ушах звучал его грассирующий баритон, а перед глазами стоял он сам − в утянутом, с иголочки мундире, который способны заказывать лишь люди, с младенчества привыкшие к дорогому платью.

От всего этого приятно пощипывало сердце, веяло Санкт-Петербургом и родным домом. Случай с матросом, затушеванный важными делами, не омрачал боле Преображенского. Измотанная душа ощутила наконец долгожданный разлив усталого удовлетворения. Однако в пьянящую степень восторга Андрей не впадал. Неуемный дух, вечное недовольство достигнутым теребили его. Он снисходительно улыбнулся: знакомая пляска нервов, клянчивших одного − новых дел.

Капитан поднялся и, заложив за спину руки, стал энергично прохаживаться по каюте. В какой-то момент он задержался у врезанного в стену зеркала и придирчиво оглядел себя. Губы его невольно свернулись валиком. Андрей с досадой отметил, что накрепко отстал от моды, светского обращения и манер: и волосы у него длинные, перехваченные бантом на дедовский лад, не в пример Черкасову, который шиковал новомодной прической, и покрой камзола − долгополый, в столицах уже забытый.

Он прищурил глаза и постарался представить себя коротко подстриженным, с подфабреным коком над серединой лба и гладко зачесанными вперед висками. Выходило отвратительно.

− Петух петухом, шпор только нет! − фыркнул, негодующе передернул плечами и отошел от зеркала.

Его вдруг привлек портрет отца Черкасова, на который при осмотре каюты он не обратил особого внимания. В роскошной раме красовался преклонных лет мужчина с благородным лицом, затянутый в блестящий полковничий мундир кавалериста.

Андрей отметил тонкий колорит полотна, свойственный высокому мастеру. Выразительность кисти была потрясающая. Лицо казалось настолько живым, что Преображенский поймал себя на мысли: вот-вот оно дрогнет и заговорит. Но одновременно с восхищением он неожиданно испытал гнетущее чувство необъяснимого беспокойства. Капитан припомнил, с какой гордостью указал на портрет Черкасов. Но было нечто такое в этом портрете, чрезмерно блестящее, чрезмерно парадное, что при более пристальном изучении начинало томить чувством смутного сознания какой-то глубокой и горькой неправды, роковой ошибки, утерянного счастья. Казалось, сам полковник отчаянно сопротивлялся действительности и придавал своему лицу лишь мнимое спокойствие и благодушие. И Андрей, посвященный в фамильную тайну, внезапно всеми порами почувствовал, что и его коснулась она − убитая правда, скрытая за парадностью золотых эполет.

Раскурив трубку, Преображенский нахмурился. Пытаясь отвлечься, он глянул в зарешеченное окно каюты: по внешнему рейду стелился желтоватый туман, почти касаясь пушистым брюхом мрачной зелени волн.

* * *

Андрей зевнул, потянулся, потом сдвинул на край столика фужеры и собрался отписать письмо маменьке, когда в затворенные двери каюты громко постучали. Он чуть вздрогнул от неожиданности и крикнул:

− Входи!

Бронзовая ручка в виде изогнутого тритона опустилась, дверь подалась, и в проеме показалось смуглое от загара лицо Шульца.

− Мое почтение. Можно? − хриплым баском с порога плеснул вопросом немец.

− Конечно, старина. Тем паче, что ты уже вошел.

− Так звали − нет?

Преображенский, не поднимаясь с кресла, воззрился на седого, с просмоленной косичкой на затертом воротнике шкипера и кивнул головой.

В этом обрусевшем немце таилось нечто непреклонное и острое, как черное железо заточенного интрепеля[78]. Близко он ни с кем не сходился, да по совести сказать, вообще чурался кого бы то ни было. Вековал бобылем на окраине за крепостным валом в по-немецки вылизанном, аккуратном домишке. Несмотря на то, что шкиперу уже стукнуло пятьдесят с гаком, вряд ли кто на берегу иль море мог угадать его истинные лета. Моряк он был хоть куда с головы до пят: среднего роста, до зависти крепок и жилист. Он и теперь хаживал в дальние, чертом летал по вантам и без устали пыхал трубкой, как камчадальский вулкан. Словом, на жизнь не скулил, в ноги никому не кланялся.

Его сухое, нетипично плоское для немца лицо было точно гравировано сетью белых царапин и шрамов.

Серые, что вода Рейна, широко расставленные глаза лежали выпукло, как на блюде, своим резким льдистым блеском вышибая невольную знобливость у собеседника.

Откуда взялся Шульц в Охотске − никто толком не ведал. Прежняя его жизнь уходила в загадочную глубину прошлого, поэтому наушничали разное, помимо родства с нечистым шептали и такое: дескать, «чухонец-бука апосля чаепития в усердии великом куски сахару считат!»

«Да мало ли что взболтнут! − заключал сам себе Андрей Сергеевич. − Пришлого люда в Охотске хоть пруд пруди − поди разберись!.. У нас ведь тут как водится: каждый недоволен всеми и все недовольны друг другом. Ай, да ну всё… Сам черт ногу сломит! Главное − Шульц лихой моряк, туго знающий штурманское дело».

Немец независимо прогремел каблуками, уселся на стул − сват королю, брат министру, нахмурил седые брови и принялся невозмутимо разглядывать истрепанные голенища сапог.

− Что грозный, как туча? − Андрей пододвинул кисет с волжским табаком.

− А чему радоваться-то больно? Зверобои осени ждут, покуда зверь шкуру нагуляет… Вот и валандаюсь не у дел. −Немец старательно, не поднимая глаз, набивал изгрызанную зубами шкиперскую трубчонку. Говорил по-русски чисто, с характерной поморской неторопливостью.

− Слыхивал от Тимофеича, что бухту ты в его корчме сыскал. Да как сказывают: на ловца и зверь бежит. Ну их, зверобоев…

− Что так? − крыластые брови встрепенулись.

− А вот что, − горячо ответил Преображенский. −Дело я хочу предложить тебе, старина. Никак знаешь, что к берегам американским иду?

Шульц пренебрежительно хмыкнул, красноречиво давая понять, что он давно в курсе и что капитан зря приворачивает издали. Андрей улыбнулся и, тряхнув ногтями по темному лаку стола, подмигнул:

− Ну-с, коли знаешь, что не слух это, а быль, − хочу зреть тебя штурманом на «Северном Орле». Жалованье назначу двойное, не в пример торгашам. Это обещаю твердо. Тебе ведомо − ни казны, ни матроса я не обкрадывал. У меня, кроме чести да шпаги, иного нет. Жизнь нас с тобой швартовала под один парус, одну солонину делили… Верно?

Шульц, склонив по-птичьи голову набок, слушал внимчиво, но холодно. Тонкие губы плотно сомкнуты, будто створки мидии. Преображенского давно приманивало поговорить с немцем начистоту, нынче случай такой был:

− Таить от тебя не стану: в море лют без пощады, но без вины кошками не порю, рассудок не теряю… Да ты и так знаешь.

Седая косица Шульца дернулась в знак согласия.

− Знамо дело… Уважаю я ваши порядки, − промолвил он, бросая в бездонный карман кафтана потухшую трубку. Затем уперся широкими, просмоленными ладонями в колени и, сердито крякнув, продолжил: − Судно я ваше, капитан, допрежде еще оглядел, как бабу. Чинная посудина, хоть глаз вырви. Да и матрос форменный, не наши вахляи, это ясно. Никак такие же надежные, как кажутся?

− Даже больше! − с гордостью заявил Андрей.

− Ну-с, а я-то на кой ляд вам тогда? Али в Охотске шкипера перевелись?

− Ну и язва ты, Шульц. Право, брось, не кокетничай! Бьюсь об заклад, ты любого заправского штурмана в кильватере оставишь. Моряк ты донный. Нюх у тебя, как у гончей. Даром, что по воде не бегаешь! − озорно рассмеялся Преображенский, хлопнул его дружески по плечу.

Шульц, положительно польщенный откровенностью капитана, отмахнулся, но в глазах его на миг растаяла суровость.

− Помощником у вас кто? Из служивых?

− А тебе что за задача? Есть тут один на примете. Узнаешь. Шапку ломать не придется, не при шпаге он. Ежели Бог даст да черт не встрянет, жить ладно будем.

− Ой ли, капитан. Знаете, не схож я с людьми…

− А ты на человека-то не глазей, как упырь! − вспылил Андрей. − Оно легче во стократ станет. Постиг?! Живешь бирюком, ровно свет не мил! Тебя в Охотске чуть не за черта принимают.

− А может… я и есть… − мрачно пробасил немец и поднялся со стула. Лицо его вновь стало угрюмым, как чужой берег. Он испытующе буравил взглядом капитана.

Преображенский выдержал, обиды не затаил. Возможно, ему и померещилось, что в серых глазах немца было нечто парализующее, нечеловеческое… возможно.

Да только Андрей не желал в это верить: гнал плетью горячий, заговорщицкий шепоток Карманова: «…с чертом он водится − нелюдим, так и знайте!» Вспоминал о другом: о твердой руке Шульца, коя не подвела в тот час, когда люди молились, облачаясь в белые рубахи.

− Ну, что молчишь?

− Так вы мне и слова не даете воткнуть. Во сколь на корабле прикажете быть, капитан? − ладонь Преображенского ощутила крепкое пожатие шершавых пальцев Шульца.

− Молебен Николе Чудотворцу на Благовещение заказал. На следующий день якорь подымем. Вот и решай.

− Эва, скоро как, − искренне удивился шкипер. −Ну, так быть посему. Пошто ветра ждать, нынче и пришвартуюсь. Мое почтение, капитан, − травяной кафтан немца исчез за дверьми.

Глава 11

Дом вспыхнул, как порох. Венцы стен занялись жарко и жадно.

Кривясь от боли, Палыч кое-как уцепился за край столика, поперхнулся гарью, поднялся на ноги. Его лицо, покрытое коркой запекшейся крови, с красными от едкого дыма глазами, походило на страшливую маску. Как-то боком, неуверенно ставя ноги, он дернулся к выходу.

Огонь, преграждая путь, выбросил из коридора навстречу клуб черного дыма. Сноп искр взметнулся под потолок горницы и на миг ослепил Палыча. Он отскочил в сторону. Лицо опалилось − пахнуло поджаренной до хруста кожей. Горячий пот струями заливал глаза, но старик его не замечал.

В сенях громыхнуло трескуче обвалившееся бревно. Палыч понял − к порогу путь отрезан. Он схватил стул и заковылял к окну… Из портьер с гулким хлопком вымахнула струя языкастого пламени и ударила в ноги; старик снова шарахнулся вспять, поднял стул и с плеча хватил по раме. Раздался отчаянный звон, стекло дождем хлынуло на пол, захрустело под каблуками. Денщик снопом вывалился из окна, когда подол его кожана взялся огнем.

Все постройки на дворе полыхали. Палыча обдало испепеляющим жаром и оглушило грохотом − рухнула амбарная крыша. Скрипя зубами, он отполз от раскаленной стены. В слезящихся глазах отражался господский дом, охваченный пламенем, дымно-багряным, косматым, диким.

В хлеву, как под ножом, заходилась в реве скотина −била копытами и рогами в стены, испуганно фыркала, храпела. Захлебистое ржание лошадей, лай собак и оглашенные крики людей, долетавшие с улицы, слились воедино.

* * *

Ворота сотрясались от яростных ударов. Они скрипели, звенели болтами, но не сдавались, схваченные дюжим железным крюком, покуда, наконец, соседский пострел не сиганул во двор и не сбил его; ввалились мужики с баграми и заступами; у колодца загремели цепью; бабы истошно голосили, бегали, будто куры, от колодца к дому, расплескивая из ведер воду. Огонь, подхваченный ветром, гулял по воздуху красным петухом, падал пылающими космами на соседние крыши и сеновалы. Дым драл ноздри, забивал грудь, − отовсюду слышался вой погорельцев.

Мимо Палыча, бешено всхлопывая огарками крыльев, живым факелом пронесся гусь. Птица харкала каким-то страшным гаганьем, тщетно пытаясь сбить огонь. Но денщик не замечал вокруг себя ни забитых испугом лиц людей, безуспешно тушивших пожар, ни топота копыт гонимых страхом животных, ни грома срывающихся балок и стропил.

Палыч стоял на коленях и, будто околдованный, смотрел на пылающий дом. Плечи его тряслись − старый яицкий казак плакал. Он не скрывал слез и не смахивал их с морщинистых, окровавленных щек, с опаленных усов, почерневших от копоти. Сгорал не только господский дом со всем нажитым добром, который был красен, − в лютом кострище сгорала и часть жизни Палыча.

И не знал − не гадал старый казак, что делать, куда кинуться? На вей-ветер был брошен ведьмовский наговор их дому, заклятия против которого не было.

Глава 12

Распрощавшись с Шульцем, капитан облегченно вздохнул. Глухое раздражение, оставшееся от разговора, мало-помалу покидало. У Преображенского засосало под ложечкой от голода. Он вспомнил, что у него не было и крошки во рту с самого утра, и с удовольствием подумал о мясных щах, уже приготовленных Палычем.

Андрей пошарил по ящикам в поисках какой-нибудь еды − хоть шаром покати. Ни на камбуз, ни в кают-компанию[79] идти ему не хотелось: щи из русской печи были желаннее. Он подошел к столу, где у бронзовой чернильницы притулился черствый ломоть черного хлеба с двумя головками чеснока. Жадно вгрызаясь в краюху зубами, моряк подумал: всё ли сделал, с чем планировал управиться до обеда? Его тешила мысль, что последние работы на «Северном Орле» подходили к концу. Еще пара-тройка дней, и после Благовещения он вымолвит желанную команду: «Отдать концы!»

Он проглотил всухомятку корку и решил еще раз глянуть на работу такелажников, переговорить с Захаровым −старшим офицером, чтобы тот в его отсутствие приглядывал за матросами, дать указания боцману и уже затем со спокойной душой отправиться восвояси.

Еще в каюте, за разговором с угрюмым шкипером, Андрей обратил внимание на долетавший с берега неясный гул. Теперь он звучал отчетливее. В него вплетался набат колокола. «Не пожар ли часом?» − капитан поспешно щелкнул дверным ключом, застучал каблуками по ступеням.

На палубе повеяло прохладой, хотя западный ветер, летевший с материка, был пронизан теплом.

− Почему стоим?! Кости на солнце греем? − закостерил он работников, глазевших на берег.

− Так тама… Никак Купеческая вполыми, вашескобродие! − дрогнувшим голосом оправдывался молодой матрос Чугин и ткнул пальцем в сторону берега.

Ухватившись за леер[80], капитан подался вперед, воззрившись на восточную часть города. Мускулы его затекли и заныли от напряжения.

Он жаждал сейчас одного: услышать от кого угодно вразумительный ответ, горит ли Купеческая. Сердце кровью обливалось: там стоял его дом, там остался Палыч!

− А ты, часом, не пьян, сволочь?! − гаркнул в сердцах Преображенский, уже сознавая, что ошибки быть не может.

− Не могу знать, вашбродь! Оно ведь там… тебе не здесь… с какова боку глянуть… Ежли изволите-с… − испуганно бормотал матрос, вытаращив глаза и держа по швам бурые от въевшейся смолы руки.

− Тьфу, дурый! Чаво балаболишь? − серпом резанул другой, щуплый, из нанятых местных поморов. − Оно же куды как день ясно! Купеческая, как есть, даже не сумлевайтесь, господин офицер!

Но Андрей уже не слышал его. Окаменев, он внимал надрывному звону, как вдруг над церковью зардело небо.

Зарево расходилось на глазах: из нежно-малинового нижний край неба стал гранатовым, и вскоре широченный драконовый язык пламени взвился над крышами дальних домов. Лицо капитана исказила судорога. В грудь будто ледовая спица кольнула. «Государев пакет! Сгорит же к чертовой матери!»

Стяги огня взлетали выше, дьявольски множились, лизали все бульшие и бульшие пространства перед высыпавшими на открытую палубу матросами и офицерами.

− Вот бесово семя! Жарит-то как, матерь Божья!.. Поди ж ты, вся улица полыхат… Ах, сердешные, народец-то весь как на ярманке… − горланил кто-то из мужиков. Остальные скорбно молчали и крестились широким крестом. Порывистый ветер трепал их волосы, принося с берега запах дыма и гари.

− Эко диво! Гляньте-ка, рябцы! С капитаном-то чо? −прошикал щуплый мужичонка, злорадно хихикая. − Эй, служивые, благородие-то ваше, кажись, ерша заглотнул, али нежен вельми?

− Да будет лясничать-то, баклан! Креста на те, верно, нет! − прищучил его марсовый Соболев − Дом у него там…

* * *

Капитан кинулся вниз по ступеням. Мичман Мостовой, угадав желание своего нового командира, бросил с матросами трап; Андрей, не придерживаясь за фалреп[81], стремглав пронесся по нему.

Зловещий рубиновый свет, казалось, разливался теперь по всему небу. Тучные клубы дыма кудрявились, плыли вверх, нависая грязно-серым грибом. Запах пожарища становился все ощутимее.

Мысли Преображенского летели кувырком: «Горит дом?.. А может Господь уберег? Что с Палычем? Почему, шельма, не прискакал, не известил, черт возьми! Успею ли вызволить пакет? Ежели не судьба − прощения нет, то бишь, выход один − пуля!»

Он встряхнул головой, в ушах стоял такой гул, словно все демоны преисподней закружились и взвыли разом.

− Дьявол! Ни одного извозчика! Да почему мне так не везет?! − в сердцах воскликнул Андрей и саданул кулаком по бедру. На пристани и вправду, как на беду, ни клячи. Он готов был купить, отобрать, украсть лошадь, только бы быстрее добраться до Купеческой.

Красный, с сырым от пота лицом, он добежал до треклятой корчмы. Преображенский страстно уповал на то, что у Семена Тимофеевича на заднем придворье уж завсегда найдется подвода.

Он с налёту хватил кольцо двери на себя. Жгучая боль пронзила кисть: окованная железными пластинами толщиной в палец дверь стояла мертво.

В горле пересохло, мокрая рубаха липла к телу. Ноги стали вконец пудовыми, непослушными. Путь до Купеческой представился бесконечным. Вне себя от отчаяния, капитан принялся бить сапогами в угрюмо молчащую дверь. Внезапно он почувствовал, как им овладевает бешенство, хотя и не понял еще, против кого оно пенится. Затруби рядом архангел Михаил, Андрей и то бы не услышал, продолжая остервенело пинать окованное дерево.

* * *

Он выбрал самый краткий путь: побежал вверх по улице, где стояла кармановская корчма, затем круто свернул на Рождественскую и вгрызся в толпу. Народу понабилось, как сельдей в бочке. Чтобы продвигаться быстрее, пришлось соскочить с тротуара из лиственничной доски на мостовую.

Охотск был почти сплошь рубленый. Домов из камня и кирпича − кот наплакал. Город мог полыхнуть, что пороховой погреб, стоило закапризничать ветру.

Здесь, на Рождественской, было сполна и пролеток, и прогулочных колясок, и телег, что гремели и подпрыгивали на выбоинах булыжной мостовой. Ездовые то и дело пороли воздух сыромятными кнутами, жгли крупы храпящих лошадей, зычно кричали, матькались. Ярмарка расстроилась, все без оглядки спешили в город спасать кровное.

Мимо моряка, окруженные конным сопровождением, прогрохотали две кареты. В одной он признал адмиральскую, на ее горящей лаком дверце диковинным листом красовался резной золоченый герб. Конвой, рьяно расчищавший дорогу его превосходительству господину Миницкому, отбросил Преображенского на запруженный тротуар. Вновь ударил крепкий запах пота.

В проулке, что кишкой выходил на Рождественскую, он заметил стоящую у ворот кобылу. Лошадь была заприколена под седлом.

Андрей, скрипя зубами, огрызаясь на тычки, с горем пополам протолкнулся сквозь людскую волну, скользнул в пустынный переулок и во все лопатки бросился к ней.

Ноги уже были в стременах, когда выскочил мужик в кумачовой рубахе:

− Не балуй! Не балу-уй, морской! − рычал он, стаскивая офицера с лошади.

− Пшел вон, скотина! − плетью замахнулся капитан. −На время беру, болван. Не себе − Отечества для!

− Не да-а-ам! Злодырь! Моя, моя Снежина! − задыхаясь от гнева, не унимался мужик. − Скидавай ногу, последнего лишишь, вор! − ногти впились Преображенскому в руку.

Он вскрикнул от боли, пнул со злобой в грудину насевшего мужика. Тот, жалобно охнув, бузнулся под копыта вставшей на дыбы лошади. Андрей Сергеевич круто натянул узду влево. Кобыла вскобенилась, испуганно захрапела, скакнула через распластанного на земле, лишь чудом не раскроив ему чеpеп.

В темном зрачке животного отразился хозяин, по широкому лицу которого катились слезы.

− Перестань выть, ум твой беглый! Дело требует. Дай срок, верну! − прокричал капитан и дал шпоры.

Глава 13

Андрей безжалостно лупцевал кобылу плеткой, забытой хозяином на луке седла.

Рождественская пронеслась пестрой лентой. Лошадь оказалась ретивой ведьмой. Она несла стремительно, широким завидным махом. Плащ парусом хлопал за спиной, ветер вышибал слезу. Преображенский привычным жестом уравнивал меж пальцев вырывающиеся двойные поводья, не давая кобыле излишнюю слабину.

За церковью он окончательно приноровился и слился с нею, ладно чувствуя нервный скок. Трехвостый кнут еще и еще жалил изнуканную Снежину, и обладатель оной радовался, ощущая, как она слушалась его и легко надавала темп. Удила запенились, впереди, за пологим холмом, показалась Буяновка − улица кривая, ни дать ни взять коромысло; известная кулачными боями и пьянством; дома насуплены, ровно с похмелья. Капитан, однако, ничего не зрел, кроме летевшей навстречу земли, обжигающе хлеставшего по лицу гривья и ушей Снежины, будто вырезанных из белого фетра.

За Буяновкой перед глазами открылась широкая, похожая на огненное ущелье Купеческая. Всадник ринулся туда.

«Господи, сколько же их?» − сдерживая храпевшую от огня лошадь, подумал Андрей, глядя на пылавшие дома. Народу на Купеческой было еще более: мужики, бабы, ребятишки, узлы с барахлом; все бежали куда-то, не видя, не слыша друг друга, протискиваясь между телегами, повозками, запряженными лошадьми и быками. Скотина ревела разноголосо и жутко. Мужичье щелкало бичами −грудило ее в одно пятнистое стадо и гнало вниз по улице.

Глухой гул волнами перекатывался над толпой, словно на берегу в час прибоя.

Давая шенкеля[82], Преображенский стал продираться к дому. С искаженным волнением лицом он соскочил с лошади и бросился к Палычу. Упал пред стоящим на коленях стариком и горячо обнял.

− Палыч! Милый, живой, брат! Господи, Боже ты мой, голубчик, что это с тобой приключилось? Вот беда… Больно? Терпи, родной. Ходить-то можешь? − кричал в лицо денщику молодой барин. Голос его дрожал, губы дергались. Сказав это, он вдруг ощутил, ровно от этих слов лопнул некий большой чирей, что томил и жалил душу.

Палыч глядел на барина преданными влажными глазами; опаленное, усталое лицо его морщилось и сотрясалось в беззвучном рыдании; руки, иссеченные царапинами и ссадинами, гладили спину Андрея Сергеевича.

− Не горюй! Главное − ты жив! Слышишь? − Преображенский поцеловал его в мокрый лоб.

− Уж лучше… бы помер, вашескородие, − заикаясь пролепетал Палыч. − Не доглядел я, барин, сраму-то сколько! Старый стал − никудышный…

Заглушая слова, рухнула стена соседского дома. Два мужика, по виду мастеровые, с вытаращенными от натуги глазами катили на них огромадную бочку.

− Побереги-и-и-сь, мать вашу!.. − заорали они разом. Двухсотведерная бочка с разгону жабой скакнула на ухабе и тяжело прокатилась мимо.

Палыч встрепенулся, − барина рядом уже не было.

− Андрей Сергеевич! Батюшка, с ума сошли, сокол! − с болью в голосе захрипел старик, хватаясь за голову. − В само пекло нацелились!… Не пуш-шу-у! Сгорите, как есть.

Он сморщился, будто от зубной боли, и замер на месте, пораженный. Его барин вырвал из чьих-то рук ушат, скинул в мгновение ока плащ с треуголкой и вылил на себя воду. Затем сноровисто запрыгнул на телегу, стоявшую у забора, уцепился за уцелевшую от огня дощечину, подтянулся и спрыгнул во двор. Палыч жалобно всплеснул руками и застонал − из-за черных обгоревших досок взвихривалось рыжее пламя…

Какое-то подобное вечности мгновение Андрей Сергеевич находился в центре огненного урагана, потом выскочил из него и метнулся через двор к амбару, за которым одиноко золотилась сосна. Шершавая, как акулья шкура, кора поддымливалась и обжигала пальцы; но капитан, словно по вантам бизань-мачты[83], карабкался вверх и ни разу не перевел дух, пока не достиг цели.

«Вот он, заветный!» Тайник, о котором не ведал даже верный Палыч. Преображенский отбросил ненужную отныне крышку полусгнившего скворечника, уцелевшего еще со времен прежних хозяев, сунул руку и с облегчением извлек сокровенный сверток.

− Слава Тебе, Всевышний! Успел-таки… − прошептали опаленные губы. Сердце Андрея еще никогда не стучало так дико… от счастья. Едучий дым накатывал на него волнами, рвал легкие, разъедал ноздри, выщипывал глаза. Сквозь жирные, черные клубы он увидел змеящие к нему огненные языки. Сосна полыхала, как факел. Преображенский невольно сделал попытку подняться выше…

− Проклятие! − его едва не вывернуло наизнанку, адский кашель раздирал на куски, сотрясал нутро. Он зажал рот перчаткой, ухитрился перехватить свободной рукой сук потолще, как неожиданно каблук подвернулся и, испуганно закричав, капитан сорвался вниз.

Он упал на бок, широко разбросав ноги. На какой-то миг всё заволокло туманом. Удар встряхнул так, что голова показалась горшком битого стекла. В следующий момент Преображенский увидел плавно, по-сказочному дивно сыпавшиеся на него свекольно-красные хлопья, а чуть позже окунулся в бездонную темень.

Андрей не слышал, как стонал, кликал в беспамятстве маменьку; не зрел, как с другой стороны сада Палыч и сыновья купца Красноперова, рослые, кровь с молоком недоросли торопью бежали к нему; не почувствовал, как они подняли его и в обход, спотыкаясь о выбоины, снесли на Купеческую, где устроили на телегу.

Он ощутил себя живым и страдающим от скомящей боли в спине. Некоторое время он лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к дробливому топоту и крикам людей, к визгу собак и прочему шуму, словно вспоминая, что же стряслось. Через силу капитан дотянулся рукой до груди; лицо треснуло в улыбке − пакет был на месте. Это ублажило и ободрило его; Преображенский приоткрыл веки.

Во рту стойко держался привкус пепла. Под боком хлопотал Палыч, подкладывая под затылок своего господина свернутый кожан, укрывал с бережью офицерским плащом и серчал с близкими слезами:

− Сучковато вышло, барин… виноват, вашескородие-с, как есть кругом виноват! Ни кола ни двора − по миру пустил вас, Андрей Сергеич… Ох ты, мать честная, прощения мне, глуподурому, нетути… Вот ведь она, жисть! Вилючая какб! Хто б ведал, барин?.. Вы б о себе, батюшка, ну-с, хоть бы саму малость беспокойство устраивали… Бацнулись-то оземь как! Страсть одна, сгинуть могли!!! Сердце у меня едва не разбилось… Благо, обошлось. Слава Спасу нашему! А ужо вослучись тако, вот те крест, барин, удавился бы я, как пить дать.

Денщик монотонно охал и сетовал на судьбу; вокруг дроглыми тенями сновали люди, стреляли мушкетами лопающиеся бревна, мужики отборные матюки гнули так, что уши сворачивались, но для Андрея Сергеевича ничего не существовало.

Он тихо лежал и отрешенно смотрел на обугленные ветви, за которыми тянулись чернявые космы дыма. В голове была удивительная пустота, и жизнь вокруг тоже казалась пустой и никчемной. «Господи, ведь решительно ничего не было прежде, до сего дня», − Андрей устало закрыл глаза, болезненно остро ощущая тяжистый горячий воздух вечера, хрип дыхания, щекотливые струйки пота, сбегающие из-под мышек под спину, липкие, клейкие…

Он ощутил прильнувший к телу пакет, отбитый у огня; и подумалось ему, тепло подумалось, что не пакет это вовсе грел его грудь, а горячая и мягкая рука самого Государя, который склонился над ним, светло улыбаясь, и как бы молвил: «…А я и не сомневался в вас, Андрей Сергеевич. Молодцом − не опозорили фамилию батюшки своего. Благодарю за службу». И от мысли такой нечто большое и сладостное растекалось по телу, наполняя спокойствием и благодатью. Остальное же ему виделось мышиной возней, не заслуживающей никакого внимания. Чувство достойно выполненного долга покрывало все.

− А-а, вот ты где, антихрист проклятуш-ший! Разлегся?! Транди тя в корпетку! − неожиданно взорвался сбоку от него визгливый, скрипучий голос. Он резанул по нервам, будто пила по зубам.

Преображенский покренил голову. В сажени от телеги, опершись на клюку, стояла жилистая старуха. Ее узкие, как две пиявки, губы беззвучно шевелились. Сгорбленная старостью, она была ряжена в плешь истертую черную плюшевую двубортку, которая делала ее еще безобразнее.

− Эх ты, заворуй бясстыжий! Сглазу на тя нетути! По миру людей божьих пустил, ирод ты окаянный. В очи-то глядеть как будешь?

− Не гнуси, ведьма! − огрызнулся Андрей Сергеевич. На его зардевшихся щеках скакнули желваки. − Опомнись, старая! Кого ж это я по миру пустил?

− Когось? Ужли не знаешь, иуда? Черт заезжий! Купеческую! Всю подчистую в два края… Головешки токмо и есть, вишь, полыхает-то как?

Старуха начинала бесить. Он собрался уже послать ее куда подальше, но что-то заставило его промолчать.

− Пожар… пожар из-за моего дома? − осилившись, прошептали его губы, лицо побледнело.

− Гляди-ка, угадал, бестолочь! − старуха плюнула в его сторону и заковыляла прочь. Сухая кедровая клюка застучала по каменистой земле.

− Палыч! − Преображенский приподнялся на локтях, осмотрелся. − Па-а-лыч!!! Двухголовый, где бес тебя носит?

Ответа не последовало: денщик будто испарился, вокруг мельтешили чужие лица.

Капитан лежал на темном от пота кожане и крутился в телеге, поворачиваясь то на правый бок, то на левый, то на спину, и снова: то туда, то обратно. Слова старухи запали крепко − не выбросишь, не соскоблишь.

Да, он спас, рискуя животом своим, пакет; но одновременно Андрей с ужасом осознал, что, по всему, из-за этого пакета и был пущен красный петух! Он чувствовал, что, схоронив его в скворечнике, сам не желая того, потакнул скверному, непростительному делу.

«Нет, нет, я обязан был таить в ином месте, не в доме…» − Преображенский тихо стонал. Пакет теперь пудом давил грудь. И холодом несло от него, будто от железа, стылого на морозе. «Что содеял? Что содеял? Быть шкуре драной! − казнил он себя. − И виноват-то сам, по-стыдно и непростительно! Сколько народу обездолил… Господи, да за какие грехи кара Твоя небесная? Чем повинен я пред Тобою, что чрез меня беда такая?…»

Андрей Сергеевич повернулся, подмял небритой щекой треуголку, лежавшую рядом. Впервые им переживалось по-настоящему тяжелое несчастье, поправить кое было немыслимо, виною которому был он сам.

− Вашескородие, вот, за водицей вам бегал, − фигура денщика грибом выросла пред Преображенским. − Ох, потом-то как изнялись… Испейте, ей-ей, полегчат, ну-с!

Руки старика не замедлили поднести медный ковш.

− Пожар по нашей вине? − выстрелил вопросом капитан. Ковш трепетнулся встревоженной уткой в руках Палыча, глаза виновато моргнули.

− Не вели казнить, батюшка! Вот те крест, Андрей Сергеич, не мой сей грех, не мой… − начал накрещиваться денщик.

− Не тяни жилы, дурак, и так тошно. Ответ на «Орле» дашь!

Денщик скорбно поддакивал, швыркал сизоватым носом, но вопросы втыкал:

− А со скотинушкой что прикажете делать, Андрей Сергеич? Уберег, ить, я ее, родимицу, ровнехонько всю! Не бросать же, а-а?..

− Продашь, и немедля, хоть бы и Карманову. Паруса ставить время. Ну, трогай, на пристань пора. Да груни потише. И вот что, поезжай через Рождественку, кобылу отогнать надо, шут бы ее взял, наблажную.

− Знамо дело, вашескородие. Не извольте головушку маять, причалим. Делов-то…

Старик ругнулся сквозь зубы на ерепенившегося гнедка и пристягнул вожжами. Телега вздрогнула и, петляя меж брюхатыми скарбом подводами погорельцев, загремела колесами.

Капитан посмотрел на широкую, с сутулиной спину Палыча и устало прикрыл веки. Недосказанное мямленье слуги было честным, однако уж слишком горьким. Преображенский пуще сомкнул глаза, чтоб не выдать слез.

Но сквозь соль их он скорее увидел, чем почувствовал, как затянулось грядущее необъятной тенью. И не знал Андрей, был ли то сумрак неведомых гор, щербатые гребни которых терялись в туманной выси, или стеной всклубились тучи, и за ними шествовал гибельный мрак… Да только мрак этот чернее черного ширился на глазах, медленно, но неизбежно пожирая светлые дали. И сколько ни пытал свой взор капитан, силясь проглядеть сию толщу, − напрасно; лишь гулко свистел ветер в ушах и стонал на все голоса. И вдруг небеса взорвались алым сиянием из-за далеких кряжей, и сердце Преображенского сжалось: он увидел, как птица без глаз тяжело вылетела из багряной тьмы.

Андрей перестал дышать, а она прошла безгласым горевестником над его головой, взявшаяся ниоткуда, ушедшая в никуда.

Глава 14

Охотск с кафедрального собора был зрим отчетливо, как на ладони: ряды плотно жмущихся друг к дружке домов, купола церквей и дороги, влекущие в даль.

Но не это занимало Гелля Коллинза, стоящего на верхнем ярусе колокольни. Он зорко следил за объятым пламенем домом капитана Преображенского, будто не горящая улица была перед ним, а карточный стол, за которым разыгрывалась сложная партия в покер. И смертный приговор, вынесенный им Купеческой, не сбил ни одной карты в этой игре. Корчившаяся в огне улица была лишь очередным ходом, правившим его прежнюю ошибку.

В треуголке, одетый в индиговый камзол, капитан «Горгоны» наблюдал в подзорную трубу и улыбался усталой, а вернее, горделивой улыбкой сорвавшего банк игрока. Пальцы отстукивали по перилам пляску святого Витта.

Собрав морщины на лбу, Гелль отошел к стене и оперся о нее правой рукой. Взгляд его продолжал зачарованно низать пунцовое зарево, а с губ слетело:

− Бог всегда на стороне сильного…

Затем он откинул ниспадающий плащ, разогнал сутулость и широко, как портовые норы, открыл глаза. Было похоже, будто, сметая преграды стремительностью всепроникающего взора, старик заглянул в необозримую даль. Мгновение спустя смиренную тишину взорвал глумливый, раздирный хохот.

Вспугнутое воронье бултыхнулось с колокольни и заплескалось плотной черной рябью, треща крыльями, рассыпая карканье и тревогу. Хохот подхватило и завертело многократное эхо, дробя о стены и своды храма. Странно и жутко было смотреть на это застывшее лицо, внимать нечеловеческому смеху, казалось, уже не одной, а тысячи глоток.

Неожиданно, подобно абордажным крючьям, пальцы впились в перила. Коллинз смолк, насторожился, глаза сухо блеснули, среди рыдания затихающего эха он уловил топот гонимых ног, взбегающих по ступеням, и прерывистые всхрипы, схожие с глухим ворчанием взявшего след пса.

Мамон ядром бросился к американцу:

− Отрылась евона грамота, капитан. На пристань оне подались… Сам понимаешь, светиться − грех, усекут − вилы нам.

Рысий треух сполз впритык к зарослям бровей. Пятерня рукояток пистолетов топырилась за ременным поясом, схваченным натуго.

− Согласен, не ори. Зачем сюда притащился? − тяжелый, как надгробная плита, взгляд придавил Мамона.

− А разве по мне не видать, что я маленько поиздержался?

− Черт, это похоже на вымогательство, сынок. Грубой игры захотел?

− Не гомонись, капитан! Я завсегда сказываю: жируешь сам − дай подкормиться другим.

Гелль холодно улыбнулся:

− Приспусти паруса. Мы еще ни о чем не договорились.

− А мы и не договоримся, покуда я не увижу своих кровных… Ежли не подкатишь с деньжатами ко мне, придут к тебе − заколотить в гроб. Усек?

− Я никуда не денусь, − старик внимательно посмотрел на каторжника, и тот приметил совершенно безжизненные глаза. Они показались ему влажными и мертвыми, как двугривенные на лице у покойника.

− Буду неподалеку, − проскрипел наконец голос, −ты знаешь, где. А теперь слушай: за вознаграждением причалишь в полночь…

− На Змеиное гнездо?

− Как договаривались, − капитан мотнул головой. −Но запомни: подгребешь один.

− А братва? − Мамон раздул волчьи ноздри.

− Не удивлюсь, если однажды тебе заткнут пасть ганшпугом, приятель.

− Добро, добро, хозяин − барин, − мрачливо откликнулся атаман. − Один навернусь. Но гляди… шутковать со мной! Самому черту соху к горлу приткну, и ау… Небось знашь, за мной не заржавет. Значит, на Змеином в полночь?

Гелль утвердительно кивнул:

− Страсти в тебе сильнее рассудка, Мамон. Смотри, не угоди в петлю.

Желваки каторжника взбугрились, сжались тяжелые челюсти, покуда не погас горящий в его зрачках злобный огонь:

− Должок платежом красен, капитан.

− Тебе отсыпят сполна, − старик ухмыльнулся.

По хребту атамана пробежали мурашки. «Упырь… Упырь и есть!» Сощурив глаза, Мамон медведем загрохотал по ступеням.

Вечерело. Уходящее солнце пряталось за багровыми тучами, и какой-то невнятный болезненно-серый свет начинал заливать город. Тени разрастались и плотно ложились на дороги. Шум на Купеческой почти стих, лишь воронье в гранатовых отблесках догорающего пожарища плотной стаей продолжало ходить кругами, предвкушая обильную тризну.

Глава 15

Думами о костлявой с косой Преображенский голову не забивал. Времени всегда было в обрез − не та закваска, да и не мог он допустить, что когда-то коснется его смерть липкими крылами, заглянет в очи молчаливым зовом… Нет, он не боялся ее и понимал, что когда-то пробьет час… так ведь это когда-то: глаза проглядишь − не дождешься. Но нынче Андрей Сергеевич занедужил и, как шепнул переживавшему за дверьми капитанской каюты денщику Петр Карлович, «вельми отчаянно!». Он только что осмотрел капитана, и бледность, и притаившийся нездоровый блеск в глазах вызвали у судового фельдшера неподдельное беспокойство.

− Ох ты, Господи! − взволнованно сетовал он, роняя непомерно длинные руки, которые казались прихваченными нитками наживульку. − Вот не было печали, да черти сподобили. Плох наш капитан − хворый.

Старый казак с усердием внимал, сердито покусывая обгорелый ус, и сокрушался:

− Вот, ить, напасть-то какб, Петра Карлыч! На днях, значить, швартовые отдавать, а он, сердешный…

Кукушкин печально кивал и ломал пальцы; старомодный парик сидел на нем набекрень. Оба помолчали, стоя у крюйт-камеры[84], где хранился пороховой запас «Северного Орла». Утерев льняным платком от испарины шею, фельдшер посоветовал:

− По моему разумению, сон и покой − лучшее лекарство ему. Какое тут плавание? Ты не прознал, часом, у капитана имеются соображения насчет отплытия?

Палыч сурово погасил его надежду:

− Ну, ждите! Скажет его благородие-с. Плохо вы его, видно, изучили-с, Петра Карлыч. С карактером он у нас, у-у-у, в батюшку своего, то-то!

Неказистый Кукушкин переступил с ноги на ногу, будто робея, простонал голосом слабым, словно бы с трещинкой; затем поежился и еще пуще сник и без того покатыми плечами.

Вздыхая и охая, они принялись подниматься на палубу.

Но ошибался фельдшер. Не боль ушиба терзала Преображенского, не ожоги. Страх смерти терзал когтями его существо, клевал в самое сердце. Он шел к нему шаг за шагом и глухо постучал в душу ледяным кулаком. И с каждым новым стуком оставался в Андрее дольше и осязаемее, кроился в очертания безысходности.

Продольные вскачки «Северного Орла», подплясывающего на волне, мягко баюкали, как ласковые руки матери. Но капитану это тишайшее трясье казалось крадущимся злом, обложившим его со всех сторон. Ему стало так неуютно, что захотелось забиться в какой-нибудь угол и закрыться с головой, как ребенку, одеялом…

Андрей Сергеевич, крепкий, в меру осанистый, всегда был богат той энергией и жизнелюбием, при котором разные чернушные, гнилые для здравия чувства слетали, как чешуя. А если такое и приключалось, то он приказывал слуге седлать своего мышастого, в белую картечину, Фараона и босой, в одном исподнем, во всю меть летел в поле. Стамливая рысака и себя до мыла, возвращался свежий домой, пропускал с Палычем душевную рюмку-другую жженки и садился, облегченный, за книгу, а то и за перо. Баловался Андрей, грешным делом, виршами, случались замыслы, что голове покоя не давали. И тогда душевную хворь будто кто рукой смахивал.

В море хандре места не было. Оно не терпело слез − и без того соли до черта. Преображенский зарубил это на носу еще в гардемаринскую бытность. Под бескрайним небом, в солено-горькой пустыне вод ты предоставлен самому себе, а вовсе не ангелу-хранителю. Правду сказать, океан располагает ко многому: того, кто не у дел, не стоит ходовую вахту и не храпит праведным сном подвахтенного, −волны склоняют либо к пустой созерцательности, либо к мудрености, и еще какой!.. Но в кают-компаниях, где бывал капитан, о Вольтере с Руссо не говорили, философскими сюжетами океанские глубины не измеряли; нередко вопрос стоял круто: жизнь или смерть.

«Ужель робею?» − Андрей Сергеевич, поднявшись на локтях в кровати, глянул в зеркало. Несмываемый за зиму загар словно соскоблили, беспокойная прозелень глаз скользила по зеркальному льду, ударяясь о резную раму. « Вздор! Колдовство! Не верю».

Он откинулся на хрустящую белизну подушки. Волосы разлетелись темно-русым веером. Тяжело вздохнув, сглотнул горький ком и затих в раздумье. Не одну дюжину свечей спалил капитан за последние дни, ломая голову над разгадкой, а проку ни на грош.

Сердцевина страха путалась в нитях прошедших событий. С того рокового дня, как румянцевский пакет за подписью Императора попал в его руки: темная гибель Алешки и казака; ночной визитер, неуловимый, как оборотень; разгулистая драка в корчме с багряными следами на пороге и в уголь спаленный дом, − всё это враз закопошилось ворохом кровавых крыс в памяти. Ему припомнился каждый взгляд, каждый поворот головы, каждое услышанное слово. Воспоминания вздувались, как трупы, убедительно и зримо.

Больной лягнул ногами, рванул одеяло на себя. Ему пригрезилось, что задергались настойчиво края простыни и кровавые твари, проворно вскарабкиваясь на постель, вот-вот бросятся на него, изгрызут до кости, утащат в щель лежавший под подушкой пакет.

Он рывком сел, свесил босые горячие ноги с кровати и растер нывшую грудь. Нет, не мог избыть чувства гадкого − чувства гнетущей тревоги. Даже остывший кофе сейчас казался чересчур зловещим и черным.

Преображенский перекрестился на чудотворный Казанский образ, поправил цепочку креста и встал. Не надевая парчовых туфель, прошел по густому ворсу ковра. Страх слегка ослабил хватку, и лишь сбитая постель со свесившимся на пол краем одеяла дышала еще не прошедшим кошмаром.

Офицер глянул в оконце каюты. Черт возьми! Он был готов разрыдаться от обиды: погода, и та, как назло, принималась портиться. Черно-сизые тучи шли с океана, местами от них тянулись косые, свинцовые полосы дождя. Ни одной чайки не кружилось ни над волнами, ни над пристанью, а то − дурная примета: жди непогоды.

Тучи, меж тем, накипали беспросветные, низкие, набитые снежно-дождевой кашей. Над бухтой тянулись сумерки, такие же хмурые и студеные. Где-то у горизонта блеснула сломанной спицей весенняя зарница.

Кожа стянулась на теле, но Андрей Сергеевич не ощущал озноба, сел за прихваченный к полу латунными болтами стол, сжал ладонями пульсирующие виски. Голубая жилка обозначилась на его высоком челе.

Хаотичные осколки событий складывались в единую мозаику. Прозрение обстоятельств потрясло. Он с очевидной ясностью понял, что за ним идет охота, собственно, не за ним именно, а за пакетом графа Румянцева. И избавы от нее, охоты, нет. Смерть косила всякого, кто был обладателем этого послания. Протягивала свои ручищи и гвоздила, невзирая на чин и сословие: настигала в дремучем лесу, на безлюдном тракте, в шумливой корчме или крепком доме… И было в этой нахрапной дикости что-то фатальное, что опускало человека до крайности, гнуло в бараний рог и превращало в раздавлину.

«И то правда − праздную труса, − разумел капитан, комкая носовой платок, − поелику ведомо мне ныне, что обречен я… Прежде в неведении пребывал, будто слепец, отчего все дымом казалось… Не брало за душу. И то верно: службу нес честно и спокойно, кофий пивал. А теперь чую: рядом она сквозит, и ровно холодком от нее, поганой, веет!»

Андрей вздрогнул, словно смерть кольнула косой в шею. Подперев подбородок ладонью, он в мрачливой задумчивости уставился на висевшую на спинке стула шпагу. Ему вдруг отчаянно, как и тогда в корчме, стало жаль себя, свое здоровое, сильное тело и особенно отчего-то руки, которые без устали фехтовали, ласкали женщин, славно стреляли из пистолета, удачливо держали штурвал. Незаметно для себя Андрей Сергеевич склонился над ними и нежно поцеловал, будто не руки это были, а губы любимой.

− Тьфу, черт! Что за поява?[85] − капитан мучительно скривился. − Добабился до слюней? Бавуша чертов! Я тебе устрою сучью жизнь! − вскочив на ноги, позабыв о боли в спине, он погрозил зеркалу кулаком.

− Кто ты: кобель или сука?! − негодующе фыркая, подошел к шкапу, выудил из него пузатый штоф полынной водки, хлопнул пробкой и дюже хватил из горлышка, смывая застрявший в глотке страх. Внутри все взялось покойным теплом, скулы зарумянились, дышать стало вольнее.

Облегчив Бахусом[86] свое состояние, он попытался сопоставить известные факты. Стройности не выходило, но интуитивно Андрей чувствовал, что у всех происшествий есть общий стержень. После пристрастного разговора с Палычем он всё более и более склонялся к мысли, что незнакомец, спрыгнувший с крыши дома, рыжий варнак с оловянными глазами, пытавшийся заколоть его, и главарь своры душегубцев, спаливших дом, − есть лицо одно, во всех трех случаях это был огромного роста и бычьей силы детина.

«Уж не он ли… Ноздря, − терзался догадками капитан, −о коем меня упреждал кровью своей Алексей?» Он еще и еще раз докучал денщику: не помнит ли он, как кликали воры вожака? Но, кроме клички «Мамон», тот иного не ущучил. «Если и слышал, то, видно, отшибло все страхом напрочь, − заключил капитан, − а путать меня стариковскими «авось» Палыч, по всему, дрейфит. Ну, да Бог судья ему. Счастье, что жив остался».

«Раскладыванием пасьянса» он задергал себя до безрассудства. Андрей подозревал всех. Никому не верил, во всем зрел умысел, все ему мерещились лешаками и оборотнями, точащими нож за маской дружбы.

Вспомнился фельдшер, его подозрительно страстное желание быть полезным в плавании. Подслеповатые, с чудным тлением глаза, голосок нервный, будто с оглядкой, с подобострастным завивом: «Вы уж не извольте отказать, государь мой батюшка, не передумайте-с! Сами-таки настаивали фельдшерить при вас… Денщика дважды за ответом посылали… Так вот он… я, − Кукушкин, − берите… По гроб жизни должником буду-с. Не передумайте, ваше благородие, Андрей Сергеевич! Всегда почту за честь иметь оказию доказать преданность». И было в этом вкрадчивом, но настырном стремлении оказаться на борту что-то недоговоренное, настораживающее…

Черным обломком мачты всплыл в памяти Шульц. И зловеще теперь звучали слова немца, брошенные напоследок: «А может, я и направду черт… Кто ведает?..»

Битым стеклом резанули воспоминания. Его бросило в жар. Андрей распахнул кружевной ворот рубахи, прошелся маятником туда-сюда по каюте, жестко ставя каблук, затем прижался лбом к ореховой переборке и беспокойно принялся шарить глазами по лазоревой кромке ковра, словно в его арабесках был сокрыт нужный ему ответ.

«Кто они?! Зачем устроили охоту за пакетом графа Румянцева? О, я многое б отдал, чтобы добраться до сути». Прежде, когда он бросал дерзкий вызов океану, кропил сталь шпаги кровью врага, ему было всё нипочем и даже азартно, весело. Был волен духом и знал, как ему поступить…

Но теперь выбирал не он… И жизнь его кто-то ставил на кон своего игрища.

«Без знатья не угадаешь, где смерть обнимет», − капитан еще раз опрокинул штоф, сморщился, похрупал пупырчатым огурцом ядреного посола и блеснул шалой улыбкой: вспомнилась мисс Стоун. Вернее, ее взгляд и жемчужная полоска зубов. А следом червонной кляксой ухнулась корчма: клинок впритык к кадыку, затем скалящееся лицо Зубарева и вязкий соборный бас: «Жив, капитан?»

Мысли об американке и Матвее внесли неожиданный перелом в его настроение. Он расслабился, обмяк телом и откинул тисненую крышку табакерки. Но, раскуривая трубку, едва не поперхнулся дымом. Его будто ударили зло по сердцу. Вновь возникли образы выпуклые и тяжелые, как полная до верху ендова. И Зубарев, и Джессика тоже стали казаться ему до крайности подозрительными. «Кто она? Та ли, за кого выдает себя?.. А он что за гусь? Жизнь спас? Выцарапал из могилы? Ну, так что с того, − безграничная вера? А ну, как всё сие с прицелом дальним? − присаживаясь на кровать, ломал голову Андрей Сергеевич. − И свалились-то они на меня не раньше, не позже − в аккурат, как пакету в руках оказаться. То-то в корчме меж собой все шу-шу, да шу-шу…»

Перебирая да процеживая сквозь сито всех, примерялся к каждому поочередно. И ни единого, если по совести, не счел за злодея-мстителя. Да и за что было копья ломать? «Языку вольницы не давал… мысли держал взаперти, на дуэлях уж давненько не дрался, с того времени, как покинул Санкт-Петербург».

Андрей нервозно приподнял подушку. Пакет, запеленутый в лоскут морского плаща, лежал на месте, тихо и спокойно, словно спящий младенец.

− Нервы-то как шалят! Господи, избави мя от врагов видимых и невидимых. Защити и успокой душу мою, Господи.

Он опустил подушку, пальцы нырнули в волосы.

«А может, послать всё к чертовой матери? Сбросить хомут, покуда не поздно?.. Пакет передам на хранение Миницкому. Объясню: так, мол, и так. Бьюсь об заклад, не осудит старик, поймет… Жить буду, как жил. Через год контракту срок… и адью, компанейская лямка, принимай, Петербург! Ой, вещает сердце… убьют они меня, непременно убьют».

И показалось ему, что мрак таращится на него невидимыми глазами, что вот-вот шагнут к нему и схватят вмертвую. И скользнула сама собой мысль серой тенью: «К черту! Всё к черту! Осоргину легко было во мне надежду питать. Нет… пускай сами копаются в этой мерзости. Умом тронусь, ежели в таком неведении еще неделю-другую прозябать буду!»

Преображенский стрельнул острым взглядом на дверь: ему вдруг показалось, что за ней стоит кто-то. Он тихо поднялся и, затаив дыхание, осторожно, на носках, подошел, прислушался. Сверху доносилась приглушенная брань боцмана и грохот бочек: фрегат заглатывал горы провизии, грузилась кармановская солонина. Капитан круто распахнул дверцу − никого.

− Палыч! Ты, что ли?

Ответа не последовало.

− Рехнуться впору, − выдохнул он и захлопнул дверь. Подошел к шкапу, щелкнул ключом, бережно вынул шкатулку ювелирной работы, обряженную в ночной бархат, и сел за стол. Узористая, с уральскими самоцветами крышечка поднялась с малиновым звоном. Андрей Сергеевич порылся в бумагах и извлек тронутый желтизной широкий конверт. В нем хранилось завещание отца, Сергея Ивановича.

Преображенский развернул дорогой лист. Он знал как «Отче Наш…» напутствия папеньки, но вновь перечитывал письмо, прочувствуя каждое слово:

«…Сын мой, смерти я не боюсь. Глаголить о ней не жажду, хотя зрак оной рядом… По сему спешу уведомить тебя:

Андрюшенька, произволение мое тебе ведомо. Мыслю зреть тебя токмо радеющим для святого Отечества нашего во флоте, как отец твой и дед. А ежели так, пусть единственный сын мой да приумножит российскую славу и честь фамилии Преображенских.

Знаю, сын, из тебя отольется бравый моряк. Ты упрям, смел и находчив… Дерзай! И помни, яже дед твой Иван Михайлович славу стяжал при Гренгаме, идеже руку потерял, но чести не осрамил. Отец твой тоже шаркуном не был, лоб ни пред кем не разбивал, на чужие награды не заглядывался. При Чесме[87] два ранения имел, но басурмана бил зело. Тем же Государыней отмечен был и обласкан щедро.

Верую, яже и ты Отечеству и престолу служить по совести будешь. Клятвенное обещание дадено, не щадя живота своего, до последней капли крови.

Постигни истины долженствующие: ты дворянин − шею не гни. Будь честен к товарищам. Строг, но токмо справедлив к матросам. Без нужды в каюту не заколачивай. Не терпи воровства казны, спину врагу не показывай!

Да избави тебя Боже оступиться на стезе сей! На сем перо откладываю… От неба милости не жду. Об одном молю Отца Небесного − даровать мне при ясности мысли и чувства иметь счастие лицезреть и обнять тебя перед кончиною.

Но чую сердцем своим, уж, таки, не свидимся мы боле. Прощай, сын мой Андрей! Трижды целую тебя. Прими мое благословение во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

С.-Петербург. Сентябрь 16, 1802 г.

С. И. Преображенский».

Окончив чтение, Андрей прижался губами к батюшкиному вензельку. Душу его, как всегда, наполнило светлое и горделивое чувство за покойного родителя. Хмурый лик просиял, на сердце стало покойно, созрело непоколебимое желание выполнить свой офицерский долг; капитан понял, что лишится рассудка, если не отыщет виновных и не покарает их. И если нет Бога, если нет справедливости −он будет сам и Богом, и судьей.

Сын улыбнулся в который раз куриному почерку и орфографическим ошибкам батюшки. «Да… не пером − шпагой и духом силен был старик», − подумал и молвил в голос:

− Чему быть − того не миновать! В конце концов, пусть решит оружие и судьба.

Глава 16

Сосущий неугомон, овладевший Рыжим, был сдавлен мрачным предчувствием. Будто в хмельном угаре, роились, схлестывались и затягивались в нераспутные узлы смутные домыслы. И столбились они на одном: Гелль, этот американский шомпол, ненавидящий его, беглого каторжника, не давал покоя.

После разговора на колокольне Мамон, отсиживаясь в своем логове, долгонько ломал голову над словами пирата. Он не находил себе места, замужичил чуть не четверть ядреного «ерофеича», но забыться так и не смог; точил взглядом потолок, перепиливал оконные рамы, будто те были решетками острога.

Ночь перед встречей с Коллинзом проспал по обыкновению крепко, без сновидений. Поутру же поднялся зверь-зверем. Ладони горели и были необыкновенно сухи, но душа по временам холодела, будто на него клали могильный камень, от которого по телу катились дрожь и слабость. Он постоянно облизывал пересыхавшие губы, сплевывал на земляной пол тягучую слюну, сыпал матом, посылая проклятия черту и Богу, да так забористо и остервенело, что озадачил даже своих дружков.

Пыря в сосредоточенном молчании подвел поводливого жеребца:

− Времечко, атаман, − отрывисто и глухо сказал он.

− Ишь, скорый какой! А ну, чавкай отсель, кислая шерсть! − Мамон сграбастал повод и ткнул сафьяновый сапог в краденое серебряное стремя. Пырька стремглав метнулся в сторону, а Мамон заложил в рот кольцом сложенные пальцы, свирепо выкатил глаза, и лиловый воздух разбойничьей поляны прорезал дикий, лихой посвист. И смертельная тоска жертвы, и грозное предостережение, и одиночество прозвучали в этом пронзительном − не то человеческом, не то зверином − кличе.

Оглушенный жеребец пряданул ушами, присел на задние ноги, коснувшись смоляным нависом[88] земли, и отчаянно захрапел.

Вожак, не дожидаясь остальных, ужалил плетью тугой круп коня и, разбивая весеннюю грязь, галопом помчался вниз по косогору. Следом, растянувшись волчьей цепью, пригибаясь к гривам, понеслась шестерка башибузуков[89].

Мамон нещадно подрезвлял плетью жеребца, направляя по известным только его молодцам тропкам, напрямки к Змеиному Гнезду. На сердце теперь не скребли кошки −он решил остаться верным своему неписаному правилу: «…Ежли сумлевашься в ком − УБЕЙ!»

* * *

В ту промозглую ночь, томительно долгую, Змеиное Гнездо молчало, точно вымерло. Накаленная тишь вздрагивала и пугалась, разнося по изгибам глухие стоны, пьяный храп и невнятное бормотание сонных артельщиков. Голодные псы, сбившись в кудлатую свору, рыскали где-то в лесу и теперь не тревожили хриплым лаем холодную темь. Откуда-то из-за излучины речушки надрывно ухнул филин, и одинокий крик его разлетелся дробью по черному лесу и долго еще жил в сыром и неподвижном воздухе.

Жеребец под Мамоном испуганно захрапел, позамялся, нервно ступил в сторону, скрежетнул зубом по грызлам. Рыжий хватил его по трепещущим ноздрям черенком плетки; стараясь не шуметь, придерживаясь пятерней за луку седла, он тяжело спешился, зыркнув из-под бровей. Взгляд оловянных глаз был короток и колок, будто шило. И казалось, что вещь, которую он цеплял, словно теряла что-то, становилась ущербной и грязной.

За широкой спиной Мамона звякнули стремена, заслышалось шушуканье у дальних стволов, шорох одежд и влажное жмяканье хвои под торопливым шагом. Застуженный голос напряженно просипел:

− Ну чо, все пучком, Мамоня?

Главарь злобливо шикнул. Потянул ноздрями воздух и, прищурив глаз, процедил:

− С кобыл не слезать. Клювом не щелкать, гадавье! Кой-чаво… кончать будем мериканских собак. Зарубил?

− Могила, атаман. Чтоб мне нож в горло!

− Заткни зевло, балабой. Братву серпом вдоль изб поставишь. Накось, дяржи, − Мамон протянул украшенную серебряной чеканкой узду своего тонконогого жеребца, черного, как воровская ночь. Гаркуша с готовностью ухватился за сырой повод и растворился во мраке.

Рыжий засопел, круто повернулся на каблуках, красные пальцы ощупали рукояти двух пистолетов, заткнутых за кожаный пояс. Скулы дрогнули мелкой дрожью, что клыки матерого секача. Загребая носками хвою, он пошел к заброшенному скраду, в который некогда артельщики сволокли умирающего казака Волокитина.

На него взирали, будто слепые, темными провалами бойниц зарывшиеся в землю избы. Луна скрылась в чернявом пухе облаков.

Главарь остановился, порыскал взглядом, тихо клацнул замком пистолета и, стараясь не хрустеть ветками, двинулся дальше. Наконец в дальней избенке приметил едва брезжущий сквозь бычий пузырь свет. С сомнением в сердце он замер у косяка дома и придержался. Утер ладонью мокрые усы, сглотнул набежавшую слюну − кадык скакнул мышью. Несмотря на ночь, оттепель взялась крепче, и где-то рядом, с крыши, срывались и падали в кадушку частые весенние капли.

Ухмыльнувшись своей минутной слабости, атаман, крадучись, двинулся к двери.

Он ворвался в нутро избы, отскочил в сторону на три шага, ощетинился пистолетами и…

Скрад был пуст. За приоткрытой заслонкой хило приплясывали язычки пламени. Густой запах дыма и чада был невыносим. Задерживая дыхание и напряженно вглядываясь слезящимися глазами в темные углы, Рыжий выжидал.

Тишина давила уши. Он слышал только тяжелые удары собственного сердца и свой же прерывистый хрип.

− Сукин пес! Еть твою Бога душу мать, злодыга! −кольцо в ухе задрожало, желваки буграми заходили под щетиной. − Врешь, валява! Из земли вытряхну, а найду тя, мразь ползучая!

Мамон с проклятиями сорвал с петель ветхую дверь и выломился на улицу. Хватил жадно свежего воздуха, как вдруг что-то холодное, жесткое и знакомое уперлось ему в загривок.

− Брось оружие! И полагайся больше на уши, а не на глаза. Ты увяз по горло, и твое дело табак.

− Уж такб у меня привычка…

− Плохая, сынок, плохая…

Мамон узнал этот глухой, но властный голос с акцентом. Он в бессилии заскрипел зубами; мозг, поставленный на невыносимо острую грань жизни и смерти, казалось, затрещал и начал разваливаться на части, как кусок пересохшей глины. Во рту враз стало солоно. Мясистые щеки нервно дернулись, уросились испариной, но в оловянных глазах заискрилась надёжа на шальной случай. «Где ж этот дармогляд Гаркуша?! С живого шкуру сдеру!»

Рыжий нехотя повиновался: тяжелые пистолеты один за другим чавкнули в грязь, руки потянулись кверху.

− В сторону! Я сказал, в сторону отойди!

Мамон послушно, будто бык на кольце, взял влево и остановился. Он видел, как Гелль, не спуская с него глаз, нагнулся и подобрал оружие.

− Красно должок отдаешь, капитан! − буркнул атаман. − Токмо незачем тыкать меня стволом в ребра, будто первый раз свой хрен девке пихашь.

Наглый взгляд каторжника прощупывал сухолядого американца.

− Заткнись! Ты предал меня. Я верил, что ударил по рукам с волком… Ты же оказался псом! Тебя следовало вздернуть на ноке! Ну, да ладно… всё это ловля блох… Ведь ты, падаль, подгреб не один, как был уговор! Более, ты хотел угостить меня свинцом… Так?

Голос звучал приговором. Произносимые слова сшибались, точно железо по железу.

Кожа стянулась меж лопаток, со лба скатилась блестящей бусиной капля пота. Но тут же Мамон вспыхнул, и ноздри задрожали. Какая-то дикая разбойничья волна, не знающая границ, подхватила его. Он дерзким взглядом впился в лицо пирата и рыкнул:

− А что ж ты думал, ракушка лешебойная! Я пред тобой башкой цокать буду? Да подь ты козе в щель! Стреляй, песья лодыга! Чтоб те на сохе поторчать! Ну?! Чаво глаза остробучишь? Стреляй! Русак я, понял?!

Капитан «Горгоны» вздернул плечами. Скулы его лихорадило. Взгляды скрестились.

Гелль опустил дуло, скривил бескровные губы:

− А ты не такой глупый тунец, как показался при встрече…

Атаман широко расставил ноги, набычился. Внутри все клокотало от волнения. Он чувствовал какой-то жгучий трепет и в то же время радужное ощущение одержанной победы над этим холодным, как змея, иноземцем.

Теперь уж Рыжий не боялся, но инстинктивно ждал нового, пока еще неведомого, тайного удара.

Гелль двусмысленно кивнул, извлекая из-под плаща туго набитый замшевый мешочек:

− Это за услугу. Как говорите вы, русские, долг платежом красен.

С этими словами он брезгливо швырнул огорошенному Мамону кису. Тот споро поймал её, жадно ощупал, как бабью грудь, и, не веря своим глазам, ощерился в плотоядной улыбке. Увесистая, она сладко позвякивала и приятно оттягивала руку.

− Мне не надо твоей вонючей благодарности… − капитан осёк Мамона, открывшего рот, и, разрядив пистолеты, бросил их к его ногам. Изрытое морщинами лицо треснуло в ухмылке. Вслед за этим он шагнул и протянул руку.

Рыжий засопел в растерянности, мучительно соображая: нет ли здесь подвоха? Если нет, то целовать ли руку за пожалованную милость? Но затем выбросил волосатую лапищу и крепко пожал жесткую, как лиственничная щепа, ладонь.

Этим пожатием Гелль, как показалось Мамону, не только прощал, но и выражал свое невольное уважение его отчаянной дерзости.

Поросшее шерстью сердце главаря, быть может, впервые за пятнадцать последних лет дрогнуло, тронутое безмолвным прощением. Оловянные глаза смягчились. Он шкурой почуял, что с этого рукопожатия устанавливаются новые отношения и что он в глазах тертого чужака кое-что значит.

− Прощай, − отчужденно бросил старик. − Мы больше не почешемся бортами, я поднимаю якорь. Думаю, что сполна рассчитался с тобой… Желаю избежать виселицы, приятель.

− Куды навострился, капитан? − Мамон хищно прищурил глаза.

− Не суй нос в чужой сундук… Жить дольше будешь.

Коллинз повернулся и вразвалку зашагал прочь.

Рыжий проводил его хмурым взглядом, покуда тот не растворился в ночи. Затем нагнулся, подобрал пистолеты и, заткнув их за пояс, суетно развязал кожаный шнурок.

На мозолистую ладонь посыпались одноликие ржавые кругляши. Атамана словно парализовало. Он исступленно пялился на железо, потом швырнул его под ноги и зарычал в припадке бешенства.

По первости Мамон жаждал было броситься вслед и перегрызть этому морскому черту глотку, но, понимая гибельность поисков во тьме, ринулся к реке, где расстался со своими. Пока бежал, с ослепительной яркостью представил, как в сей момент его держат на мушке люди Гелля, будто травимого зверя, и вот-вот ахнут выстрелы и пули раскроят, разбрызгают мозги по прелым бревнам, вышибут зубы из гнезд. Мамон судорожно крутнул головой: ночь взирала на него сотнями пистолетных дул.

Он и сам потрошил, как кур, людей, проламывал черепа кистепером, не думая ни о боли, ни о животном страхе убиенных, но теперь!..

Рыжий метнулся в одну сторону, тут же в другую, хряснулся со всего маху в жирную грязь, поднялся и вновь замолотил сапогами по слякоти. Страх смерти, вспыхнув в глазах, вселился в него сразу и окольцевал всецело и властно. Он оглянулся на поляну еще раз, но не увидел уже ни изб, ни огня − лишь мрак на фоне мрака.

С прилипшей к телу рубахой и со свалявшейся в грязи копной медных волос он, задыхаясь, достиг леса:

− Гаркуша! Гарку-уша-а!!!

Но немой стояла чаща, полная непостижимых призраков, гнездящихся в глубине лапника, оставляя его, Мамона, одного против всего света. Точно в бреду он сделал несколько шагов, запнулся и ухнулся на что-то большое, многорукое, теплое; вскочил, будто полоумный, шарахнулся в сторону, ноги разъехались на скользком и тягуче-липком, едва не убился; замер, дико озираясь.

Луна улыбнулась из облаков и залила серебром поляну.

В висках застучало, сердце захолонулось и подскочило чуть не к зубам…

Все шестеро лежали вповалку, разбросав руки-ноги, похожие вкупе на гигантского человека-паука.

Горла были вспороты от уха до уха; рты в черных коростах запекшейся крови скалились зубами; а глаза безумно таращились, точно требовали ответа.

Вожак тупо закружился на месте, хватаясь за нестерпимо токающие виски. Бухнулся на колени, исступленно замотав головой, хлебнул вволюшку сырой тьмы и, воззрившись на обломок луны, зашелся в зверином вое.

Внезапно смолк, загривком почуяв чье-то присутствие… Хвоя шурхнула над рысьим треухом, и его схватили за горло.

Мамон сопротивлялся молча, с буйным ожесточением жертвы. За силушку на разбойничьем сходе дружки признали его атаманом; недюжинная сила способила убить кулаком охранника, разорвать цепь кандалов и бежать с сахалинской каторги. Но когда он напрягся разжать пальцы − понял: враг обладал силищей нечеловечьей! Чугун перстов, как тисы, всё туже смыкался на его бычьей шее.

Рыжий лишился рассудка, как только осознал, что подошла ему черта. Задыхаясь, он утробно хрипел, напрягая мышцы так, что в двух местах из-под ногтей брызнула кровь. Неведомая сила оторвала его от земли. Пред глазами вспыхнули алые пятна, заморосили дождем, на губах запузырились хлопья пены.

Главарь засучил ногами, когда краем глаза приметил:

− Тт-ы-ы-ыы!!! − просипел он.

Сафьяновые сапоги зарылись точеными носами в жмых прошлогодней листвы. Хрустнули сухарями позвонки; тело содрогнулось и затихло.

Светало.

Глава 17

− Ваше благородие, позволите?.. − в каюту, пригибая голову, втиснулся скалой Зубарев. − Извиняйте за беспокой, но случай отлагательств не сносит.

− В чем дело, Матвей?

− Командир порта требует вас в крепость.

− Отчего?

− А мне отколь знать, вашескобродие. Гонец на пристани коня мает. Велите нагрузить чем?..

Преображенский почесал щеку:

− Доложи, буду скоро.

− Дозволите отчалить, капитан? − лицо сахалинца не выражало ни удивления, ни понимания: пустая грифельная доска, ждущая, чтобы на ней что-нибудь черкнули.

− Ступай, − Андрей потянулся за кафтаном.

* * *

За крепостным частоколом казак-сторожевик, дуб мореный, щипнул Преображенского взглядом, признал, бросил два пальца к виску.

В центре площади в небо упиралась церковь с колоколенкой − праздничная, сахарная, что пасхальный кулич. Неподалеку возвышалась канцелярия порта, а за нею, точно грибы в лесу, подымались жилые дома, госпиталь, провиантский магазин, пороховой погреб, гауптвахта, питейный любезник, артиллерийский сарай с гаубицами, соляные амбары и прочие добротные постройки − бут вперемежку с сосной и глиной.

Андрей Сергеевич прошел мимо западной башни, миновав гостиный двор с лавками. Ночной дождь умыл кроны и кровли, исквасил дорогу, превратив ее в рулет из глины и дерьма. Вскоре слева от церкви замаячил под коммерческим бело-сине-красным флагом командирский дом. Андрей не поспел свернуть к нему, как из-за поворота пышным кренделем выкатился поп.

Боясь упачкаться, он потешно перескакивал через мутные лывы и жирную грязь, по-бабьи придерживая подол ватного подрясника. Тяжелый наперсный крест серебряным маятником хаживал на его груди.

− Остере-ги-ись! − неожиданно взорвалось за спиной капитана. Андрей спохватился, вертко скакнул в сторону, повернулся: на него ураганом несся казачий разъезд − колотун земли, задиристое гиканье, посвист.

Святой отец заметался клопом, но дороги не уступил. Круглые глаза закатились к небесам, а сдобные ладошки сложились чукотской байдарой под Божье благословение.

Зло стрельнула плетка урядника; кони, роняя мыло, круто взяли влево. Волна конского пота терпко шибанула по ноздрям, грязища саранчой взметнулась из-под копыт. Преображенский чертыхнулся в сердцах, погрозил кулаком вослед щукинцам, подлетавшим уже к дому Миницкого.

А батюшка, переваливаясь рождественским гусем, как ни в чем не бывало продолжал совершать свой путь. Андрей Сергеевич перевел взгляд: его из-под щетки сапоги потускнели, серые ошметья сползали по сияющим голенищам.

− Тьфу, черт! Замостить не могут! Свиньями живут −не тужат. Плюхайся из-за них в дерьме. − Он поторопился к ближайшей луже.

На крыльце командирского дома, где у коновязи жались казачьи лошади, Преображенский решил перекурить и обсохнуть. И покуда самоварил трубкой, ему припомнился прежний «ангел-хранитель» Охотска − Бухарин, под пятой которого проскрипели без малого семь лет его маяты в Российско-Американской Компании. Грозовая славушка Бухарина и по сей день тлела по всей Сибири. Этот упырь не служил в дремотном охотском крае, а вольготно княжил.

Андрей лизнул кончиком языка губы, будто суровая бухаринская рука черкала ему приговор. Огненными метляками заскакали в памяти картины одна другой круче. И пахнуло от них сургучом и лампадным чадом, пополам с паленой человечиной и осклизлым от крови плитняком[90].

Сквозь тенету воспоминаний проступила рожа Бухарина − вишневая, что шматок говядины. Вспомнились и глаза − татарские щелки, горячие, карие, без белка, любящие взирать на кровушку не менее, чем на чужое добро. До крапивного зуда он был охоч изобличать «врагов тайных», гноить в казематах сырых, рвать жилы на дыбе, развязывать языки.

И при этом его высокопревосходительство горазд был шутить: «батожок-дружок Архангелу не чета, души не вынет, ан кривду взашей!» В чем каялся люд, никому ведомо не было… Да только вот беда, врагами-то тайными явные люди оказывались: во Христе, да при деле на крепкую копеечку. И чем более оборотистым слыл хозяин, тем пуще гоньба его ожидала от господина Бухарина.

Да что о черни сказывать, коли чиновников, губернаторской рукой ставленных, Бухарин со свету сживал, ровно мух. Под арест саживал без суда и следствия, по зову души, по тому, какой сон шел в руку.

«У него келья − гроб, дверью − хлоп!» − шепотком говаривал народ. Слевшить Бухарин не боялся, о возмездии ночами не мучился. Царев указ о взятках вроде и не читал, а если и слыхивал, то − мимо ушей да к чертовой матери. До царя далеко, до Бога высоко, а Охотск-то −вон он, в кулаке у него.

Короче, беспределом своим доил он и служивых Компании; шпага, эполеты указом не были. «Умысел зрю в дерзких бакланах сих, − старательно, с нажимом царапало гусиное перо в Иркутск генерал-губернатору. − Гнусную занозу обличительства чую в речах сих, ваше сиятельство… Замечу − гиблого для Державы, вредного для Престола!» − И вновь ныряло перо в склянку с ядом, и вновь скрипело по листу каторжным котом, и вновь пальцы в перстнях тянулись к потайному ящику, где дремала до времени книжица пунцовая, пестревшая именами неугодных.

И стрелялись офицеры, не в силах снести позора чести, ломались судьбы, как мачты в шторм, а губы ухватистого взяточника плыли в ухмылке: «Экая сволочь, пулю избрал, а ведь знамо… мог, подлец, откупиться… Золото, поди ж ты, карманы вспучило, ан, вишь, жадность сгубила… Что ж… Впредь наука другим: хочешь жить споро, делись с Бухариным скоро».

Указ Государев черным по белому писан был и звучал так: «Ежели кто хоть в малом чем обличен будет, тот бы не надеялся ни на какие свои заслуги, ибо, яки вредитель государственных прав и народный разоритель, по суду казнен неминуемо будет смертью». Сколь верёвочке не виться, а конец будет.

Генерал-губернатор Сибири Пестель в конце концов отписал военно-морскому министру Чичагову депешу содержания краткого, но вопиющего: «Для спасения жителей Охотского края от зверства и истязаний господина Бухарина настаиваю сменить его без промедления!»

«Да… чумное было время…» − Андрей Сергеевич вспомнил историю мытарства Давыдова и Хвостова[91] −славных морских офицеров. Невелик труд и других припомнить, да больно уж грустно. «Не дай, Господи! Слава Всевышнему, там, на высоте трона, не остались глухи к челобитной». Вскоре разнеслось благовестом: сковырнули вурдалака! Правда, говаривали, что это свершено было в значимой степени с дипломатическим прицелом. Дескать, не грех часом удавить одно зарвавшееся тупорылое степенство, дабы придать пущего радения иным слугам его величества.

Хмур и рассеян стоял на крыльце адмиральского дома Преображенский. «Всё кануло в Лету, на носу долгожданная ступень в карьере. Казалось бы, ликуй. Ан, нет!» Ломотно на душе: как посмотрит нынче на него старик Миницкий? Что ответствует он за пожар Купеческой?

Да уж, худые песни соловью в когтях у кошки!

− Вашбродь, − вестовой держал нараспашку дверь, пропуская капитана.

Глава 18

Перед кабинетом его превосходительства Преображенскому пришлось задержаться, покуда вестовой докладывал о его прибытии. И тут Андрея ровно бес за рукав дернул. Он заглянул во вторую половину Г-образной приемной, откуда доносился внушительный храп, и… остолбенел.

На плюшевой синей банкетке сладко почивал святой отец. То ли обида за ухлюстанные грязью ботфорты по милости батюшки, то ли какая детская шалость взыграла в капитане, шут знает… Да только Андрей запустил-таки штуку в своем прежнем вкусе… Вскоре парочка резвых прусаков, пойманных у щелястого плинтуса, занырнула, брыкнув лапками, в полураскрытый рот. Богоугодные уста беспомощно затрепыхались, издавая престранные булькающие звуки.

Но вот в узге рта показались веселые заполошные усики. Ошалевший, намокший таракан в панике выкарабкался на оттопыренную губу. Другой, попрытче да побойчее, в любопытстве засеменил придирчивей осмотреть поповский зев и… громоподобный кашель сотряс приемную.

Батюшка, без ума, грохнул с банкетки, выпучив и без того очень выразительные глаза. При этом он загибал такие преспелые «непотребства», что офицер отказывался верить своим ушам. Но прежде чем святой отец уразумел, что отчебучили с ним, дверь кабинета распахнулась и вестовой выкрикнул:

− Капитан Преображенский, к его превосходительству!

* * *

Михаил Иванович достойно носил на себе неизгладимый след военной выправки: браво подтянутый, словно боевой кирасирский конь, он имел грозные, ухоженные, волосок к волоску, усы и важную для начальства привычку: быть обязательным и точным, как часы.

Рядом с ним стоял урядник Щукин. Низкорослый, скупой в движениях, лысый, с лицом царька, привыкшего разносить подчиненных.

Капитан знавал эту личность, замечательную во многих отношениях. «Шкура» он был еще та, что ни на есть отъявленная, но, видать, Богом меченная, коли пережил даже самого Бухарина, который считался с ним, а случись, и совета выспрашивал. Верно одно: службу Щукин знал тонко, а обязанности свои выполнял с таким зверским рвением, что из рядового выбился поначалу в унтеры, а затем и урядником был назначен. Оттрубив «по чести и совести» двадцать семь годков, он заслужил гроздь серебряных медалей от начальства, а заодно и ненависть подчиненных, для коих был злым гением. «Мордобойником» он слыл отменным, правда, и храбростью обделен не был; однако перед начальством держался, как мышь перед котом, вызывая тем самым презрение у господ офицеров.

У Преображенского к уряднику добавилась еще и личная неприязнь из-за глупого убийства христарадника в корчме. Многое мог бы сказать калека, если б не щукинская пуля. «Видно, помру, не дождусь, когда сего секача выкинут из Охотска взашей».

* * *

В настороженной тишине на совесть побеленного кабинета офицер четко отрапортовался. Михаил Иванович глянул ровным взглядом невозмутимого отца-командира и учтиво поздоровался.

Зато урядник воззрился столь свирепо, что, по совести сказать, более тешил, нежели пугал.

Не смея дрогнуть шпагой, Андрей смешливо «поедал» блестящую лысину урядника, напоминавшую распаренное колено. Ну и рожа была у Щукина! Так и чудилось, будто вот-вот взорвется брандкугелем[92].

− Рад вас видеть, Андрей Сергеевич, − начал Миницкий. − Прошу, садитесь. Ну-с, хоть сюда.

Он указал на стул. Преображенский присел на край, уткнув ножны шпаги в дубовый паркет. Командир устроился за столом напротив, любезно улыбнувшись.

− Капитан, в нашей беседе я положительно желал бы видеть вас скорее даже не офицером, нет… а прежде гражданином Отечества. Разумеете?

Андрей согласно кивнул.

− Полагаю, решительно нет надобности нам с господином Щукиным распространяться о важности сего обстоятельства. Доказательство оного − ваша встреча. Мое разрешение на передачу судна, капитан, не что иное, как немалое доверие к вам. Согласны? Иначе, mon cher, мой выбор пал бы на другого. Тем не менее, я прошу вас поклясться честью, что вы и звуком не обмолвитесь о notre conversation[93], пусть даже под пыткой. Гибельно для нас: многим знать многое.

Последняя фраза прозвучала тихой говорью, как гвоздем по стеклу. И сразу же Преображенский ощутил неприметное мозжание в суставах. От слов этих тянулось пепельной тенью тревожное, смутное предчувствие − быть беде.

− Клянусь честью, ваше превосходительство, − не показывая вида, живо произнес он и бросил косой взгляд на Щукина.

− Темное дело заварилось, Андрей Сергеевич. Помышления за океаном, ан смерть-то за плечами. Ох, не по нраву мне сие. Разделяете, Архип Петрович? − обратился через плечо Миницкий к хмурому Щукину, стоявшему у приоткрытого окна.

− Факт налицо, − буркнул тот. При этом пятна желтого пригара на широких простолюдинских скулах потемнели и казались теперь синяками. И без того крохотные глаза превратились в азиатские щелочки.

− Так-то оно так, да токмо ежели б моя власть, Михаил Иванович… Сему молодцу пожар Купеческой не спустил бы-с. А то, вишь, руки умывает − в океан собрался. Спору нет, дело делом, но факт налицо, будь он неладен! Собака-то зарыта в его доме. А посему и ответчиком ему быть. Опять же, умственная боль, − Щукин наморщил лоб. −Что прикажете с двумя сотнями погорельцев делать? Белугами воют, пройтить нет никаких возможностев.

«Сво-лочь! Без ножа режет… гад!» − перчатка Преображенского лопнула на сжатой в кулак руке, он едва сдерживал себя. Теперь всё зависело от настроения адмирала порта. Стоило ему разделить бред урядника и… адью, Государев пакет, американские берега, славный фрегат «Северный Орел»… «Ужели его превосходительство окажется таким простофилей… пойдет на поводу у Щукина?»

− Архип Петрович! − острожился Миницкий. Лицо его посуровело, усы сердито приподнялись вверх. − Дело сделано, прошлого не воротишь. Глаз наметанней должен быть. За порядок и спокойствие в городе вы, голубчик, в ответе. Вот так-то! И довольно.

Урядник посерел от досады и бессилия, но перечить не решился. Напротив, придвинул стул ближе и пыхтящим самоваром воссел на него, склонив лысую голову набок.

Командир порта утерся кружевным платком, остыл; не обращая внимания на мучительные гримасы Щукина, продолжил:

− Господин Преображенский тут ни при чем, это очевидно. Да он и сам хлебнул не меньше иных. Примите мое сочувствие, капитан. Спешу успокоить: я похлопочу, чтобы Компания взялась возместить вам стоимость ущерба.

− Ваше-с!… − встрепенулся Andre, пораженный благоволением его превосходительства, но тот, шутя, осек:

− Бога благодарите, mon ami[94]. Все под ним ходим. Всем и помнить о ближнем след. Ну-с, а теперь о главном… Я вот что заметить хочу… − Михаил Иванович понизил голос, будто таились в углах соглядатаи-наушники. − А mon avis[95], господа, весь секрет в пакете графа Румянцева, не иначе. Всё, что стряслось, начиная с убийства на тракте князя Осоргина и сопровождавших его казаков, есть уже следствие.

Наступило молчание, все раздумывали над услышанным.

− Я тоже склонялся к сему, − через паузу заметил Андрей.

− А я нет! − как саблей рубанул Щукин. − Извиняюсь на слове, дурь все! Ваньку валяем, господа. Дело-то плевое, яйца выеденного не стоит…

− У вас есть право так считать, Архип Петрович, но у вас нет права ошибаться, господин урядник! И впредь, отверзая свои уста, грубиянство − на кол! Здесь щи лаптем не хлебают!

− Виноват, ваше-с высокопревосходительство! Внял! − Щукин с тоской замолчал.

− Досадно, господа, − с сожалением изрек Миницкий, −что мы, увы, не имеем никакой возможности скоро связаться с его сиятельством. Право, вы знаете не хуже меня, ответ в наилучшем случае можно ожидать не ранее следующей Пасхи.

− Но это убийственно долго! − вспыхнул Андрей.

− Не то слово, сие − срыв Государева поручения. Задумайтесь: для воплощения замысла выделен фрегат, пришедший с японских островов! Следовательно: сугубая осторожность и осмотрительность. Малейшая оплошность −и, того гляди, подведем под монастырь его сиятельство. О нас уж не глаголю: ежли в Петербурге отрубают руку, то в губерниях − голову.

Все с трепетом посмотрели на портрет Александра I Благословенного, понимая, что пожар на Купеческой − их самая мелкая беда.

− Полно пужать, Михаил Иванович… Помилуй, − просипел Щукин, перекрестившись. − Краше пользу обоюдную имать. Что предлагаете?

− Думать и решать, голубчик.

− Но кто ж они, эти окаяхи сучьи? − не в силах сдерживать себя, забурлил Щукин; лысина его блестела от пота. − Ужель та падаль, ваше высокопревосходительство, на кою мои архаровцы поутру напоролись?

− Да погодите вы, Архип Петрович! Не блох ловим. В том и соль, что на падаль напоролись. Хотя… Бог знает?.. Но ведь какой-то зверь убил и их? − спокойно заметил адмирал.

− Небось, свои же… а? У них ведь, у оторвяжников, как: либо на каторгу за кровь невинную, либо, ежли супротив шерсти ихней, свои и зарежуть, вот и вся недолга.

− О ком вы, господа? − Преображенский непонимающе поглядывал то на Миницкого, то на Щукина.

− Момент, Андрей Сергеевич, есть перчинка, что рот палит. Но всё по порядку, − поглаживая сиреневый бархат подлокотника кресла, ответил Михаил Иванович. −Скажите допрежде, капитан, у вас не возникали какие-либо соображения, догадки? Возможно, подозреваете кого? Иль что-то приметили?

Офицер нахмурил брови, провел ладонью по зеленому сукну стола; в галоп не пустился, начал неспешно, обстоятельно.

− Предчувствие у меня, господа, что всё сие одних рук дело. А именно: того, Рыжего… Собственно, я уже давал показания господину уряднику. Но, вижу, выводов не сделано. − Он с насмешливой улыбкой взглянул на Щукина.

− Факт налицо. Имелась оказия-с! − не чувствуя в словах шила, борзо подхватил урядник. − И я за то: Мамонька − он стервец окаянный.

− Взгляните, господа, − Преображенский вынул из кармана и положил на стол клок морского плаща.

− Что это? − Миницкий и Щукин подались вперед, напряглись во внимании.

− Обнаружили с денщиком на заборе в ту ночь. Еще нюанс: длина этого следа − пять вершков. Согласитесь, размер далеко не ходовой…

− Вы осмотрели землю на Змеином Гнезде, господин урядник? − Миницкий, не мигая, глядел на Щукина.

− Дохлый номер, ваше высокопревосходительство. Копытами, как назло, все забито, дождем расквашено.

− М-да, не густо. Куда ни сунься − тьма, − командир порта печально вздохнул. − Что-нибудь еще, капитан?

− Да. Третьего дня, перед приемкой «Северного Орла», Палыч − простите, это мой денщик, − озадачил меня.

− Чем? − Щукин нервно ерзнул на стуле.

− Как бы это не показалось смешным и забавным, слухами, господа…

− Слу-ха-ми?

− Да, господин урядник, кои роятся вокруг некоего американского брига.

− Помилуйте, но их десятки заходят в Охоту! − Миницкий, щуря глаз, точно прицеливаясь, смотрел на Андрея.

− Именно так, десятки. Но, заметьте, я говорю конкретно о двухмачтовом бриге «Горгона». Это каботажное судно[96] и сейчас стоит на нашем рейде. Слухи различны, господа, но в одном в точку сходятся: личности на сем судне… край тёмные…

− А значит, и дела, хотели вы сказать? Занятно… И что же вы?

− Каюсь, ваше превосходительство, не придал я тогда внимания…

Преображенский видел, как взволновало его предположение командира порта и урядника, и их волнение, супротив воли, передалось и ему. На миг у Андрея захватило дух, кровь быстрей побежала по жилам. Он будто сам себе приотворил дверь за семью печатями. И там… чужедальняя птица без глаз, летящая в никуда.

Глава 19

− Ну, ну же, капитан, продолжайте! − встряхнул его Михаил Иванович.

− Благодарю. Далее я изрядно пораскидывал умом. И что б вы думали, господа? Как знать, быть может, я и ошибаюсь, но именно с появлением «Горгоны» в Охотске я и попытался связать все события, начиная с трагической кончины моего друга. Я навел справки в правлении Компании: сей бриг уж месяц как заякорился в Охоте. Неделю спустя случилось убийство Осоргина… Так, во всяком случае, меня известил перед смертью казак Волокитин. Всё остальное вы знаете.

Андрей задумался, глядя в окно, за которым голубым кубом стояло небо. Пепельные, слоистые дымы облаков худели и таяли, равнодушные, студёные, молчаливые. И вновь почудилось капитану, будто чужедальним, враждебным шорохом едва уловимо потянуло из-за крепостного частокола, вновь привиделась птица без глаз, летящая в никуда, своим полётом наполняющая его душу необъяснимым смятением.

− Выходит, ежели следовать разумению господина Преображенского, − послышался глухой голос урядника, − то…

− То шайка убийц была лишь орудием в чьих-то ловких руках. Гляди-ка, дело-то как тонко задумано да на славу расчислено. И, как Бог свят, интерес здесь политический! − резюмировал адмирал.

− Не приведи Господь! − в расширенных зрачках Щукина вспыхнул неподдельный испуг, под столом ёрзнули «хромачи».

− А вы сами слыхали что-нибудь о «Горгоне»? Ее капитане? Как, кстати, его величать? − Андрей смахнул докучливую прядь со лба.

По тому, как напряглись губы старика Миницкого, капитан понял, что застал его врасплох. Михаил Иванович с укоризной перевел взгляд на Щукина и припер немым вопросом, будто уланской пикой.

Архип Петрович дрожащей рукой коснулся влажной лысины и заблекотал:

− А как же-с… не токмо слыхивал, вашвысокобродь… Вот вам истинный крест, − урядник мелко перекрестился. − По книге проверить… превозможно-с.

− Ну, так что с того? Не мямлите! Ответствуйте по существу, черт побери! − остребенился на вконец сконфуженного урядника командир.

− Никак таможенники твои падки на мзду? Угляд сквозь пальцы вершат?! Взятки берут? Воруют, мерзавцы?! Смотри у меня, будешь потом волосы рвать, себя не помня, помощи не жди!

Щукин подскочил, загромыхав стулом, и рявкнул:

− Никак нет, ваше высокопревосходительство! Факт налицо. Надлежащему осмотру «американец» подлежал. Подозрений не вызвал. Фрахтуется у нас, стервец. Капитаном на ём числится некий Стив Райфл.

− Ну вот, это другое дело, − смягчился Миницкий, пряча улыбку в шелковые усы.

− Виноват, ваше высокопревосходительство.

− Садитесь, урядник.

− Рад стараться! Изволите еще раз перепотрошить мерзавца?

− Успеется, Архип Петрович, да вы садитесь, право, не стойте столбом.

− Слушаюсь! − все так же рьяно отчеканил Щукин и живо сел, не зная толком, куда деть непослушные руки.

− Я согласен, довод насчет «Горгоны» жидкий, но в подкрепление его у меня найдется одна занятная вещица. Извольте… − Андрей улыбнулся, на столе крутнулась золотой юлой крупная монета.

− Американский доллар? А он при чем?

− При том, что монета сия выпала у злодея, которого я пристрелил в корчме у Карманова. Напрашивается вопрос, откуда у русского бродяги золотой, да еще и американского чекана?

− Хм… ну это уже кое-что, господин Преображенский. Тем не менее это еще не является неопровержимым доказательством, − уклончиво заключил Миницкий.

− Доллар мог быть краденым… Мог быть и заработанным, в конце концов.

− Мог! − дерзко перебил Андрей. − Но мог быть даден и за известную услугу… − на загорелом лице сыграла лукавая улыбка.

− Резонно. Считайте, что убедили меня, Андрей Сергеевич. «Горгона» сегодня же подвергнется самому нещадному осмотру, и если что… Заарестуем судно со всеми квартирантами, − не меняя позы и не отрывая глаз от доллара, молвил адмирал.

Затем шумно вздохнул и долго не выпускал воздух, будто удерживал себя от чего-то. И начал не сразу, с загадкой.

− Итак, господин капитан, вы уверены, что поджог дома, налет в корчме − дело рук одного человека?

Офицер согласно кивнул головой.

− Тэк-с, тэк-с, − рука Миницкого передвинула чернильницу из белого фарфора; взгляд задержался на серебряном канделябре: − Что ж, господин Преображенский, теперь пробил мой час удивлять. Человек, коего вы изволите подозревать, убит.

− Что-о? − ножны брякнули, Андрей даже привстал со стула.

− Сидите, сидите, капитан. Да, он убит, а точнее, задушен. Прошу взять в соображение: его труп был обнаружен сегодня казачьим разъездом неподалеку от смолокурни. Любопытно то обстоятельство, что рядом найдены тела и шести его дружков-каторжников, также убиенных… и, я вам замечу, гм, способом зверским. Знаете, на манер тунгусов, вот так… − Михаил Иванович легонько чиркнул себя пальцем по горлу, проведя траекторию от уха до уха. − Однако я сомневаюсь, что тунгусы либо ламуты имеют к сему причастность. Хотя близоруко исключать и такую версию. Насколько мне известно, подобные мотивы мести могли иметь место? А, Архип Петрович?

− Так точно. Мамонька-вор житья им не давал, зорил на «одиночках», девок ихних мордатых забижал, пузатил, значит…

− Вот, вот, − продолжал Миницкий, морщась от уточнений урядника, − следовательно, это мог быть почерк инородцев. Впрочем, гипотеза сия уже проверяется. Ну да ладно… Будет. Я, собственно, призвал вас для опознания трупа. Справитесь с этой задачей?

Преображенский с готовностью поднялся, придерживая качнувшийся серебряный темляк шпаги.

Михаил Иванович потянулся было к шелковому крученому шнуру валдайского колокольца, но приостановился:

− Ах, да! Совсем забыл, капитан. К делу это, право, не относится… Необходимо одно место на вашем фрегате, − он воздел указательный перст. И будто повинуясь его жесту, где-то высоко хватил колокол.

− Ваше… − Андрей Сергеевич осекся, вспомнив, что уже обнадежил своим «да» мисс Стоун и Карманова.

Не спуская глаз с лица Миницкого, он торопился найти какой-то выход и, увы, не находил. Оказаться же непорядочным по отношению к даме, к своему дворянскому слову… Нет, это было выше его сил. Но и презреть просьбу его высокопревосходительства, командира порта, было равносильно плахе. Более того, опаска брала капитана открыться и объяснить причину своей заминки: «Бог знает, как откликнется старик на мое самовольство?»

− Так есть или нет? − с нажимом повторил Миницкий, командирские усы грозно приподнялись.

− Так точно, имеется. И кто ж сия особа?

− Отец Аристарх, направленный Священным Синодом в Калифорнию. Приход намерен принять… Церковь Кусков заложил… вот, стало быть…

− Позвольте любопытствовать, их двое? − заходя с тыла, вопросил Андрей.

− Не понял?

− Святой отец с супругой?

− Нет, батюшка вдовец, господин Преображенский.

«Хвала Николе Заступнику! Избавил от лишнего седока», −с облегчением подумал Андрей, и тут же его осенило:

− Уж не тот ли это батюшка? − он красноречиво указал глазами на дверь, за которой располагалась приемная. Его нежданно взяло неудержимое веселье: вспомнились ретиво стригущие усами прусаки и одуревшие очи святого отца.

− Как, вы знакомы? − адмирал проворно убрал деловые бумаги, распустил веером по зеленому сукну белые пальцы.

− Было дело, бушпритами потерлись, − отшутился Андрей.

Глава 20

Малиновым звоном плеснул колоколец, и тут же в дверях ядреным груздем вырос казак, воинственно бряцнув шпорами.

− Любезный, распорядись, чтоб вывозили, и кликни отца Аристарха.

− Слушаюсь, ваше-с-высокбродь! − казак повернулся − ать-два − и исчез.

Громыхание стульев, возня и благой ор в приемной: «Прочь, окаянный! Уйдёт, чертыжное семя! Держи его!» −вверг всех в замешательство. И не успели господа переглянуться, как в кабинет вломился и покатился клубок сплетённых тел; замелькали змеями казачьи ремни, вороньим цветом взмахнул подол поповской рясы.

− Прекрати-ить!! − грянул окрик контр-адмирала.

Клубок треснул и развалился надвое; фыркая и отдуваясь, с полу поднялись незваные гости.

− Вашвысокбродь! − хлопая глазами, кудахтнул было в оправдание казак.

− Молчать, дур-р-рак! Вон! Ужо ты у меня пожалеешь, дуроумный, что на свет народился! − налился яризной Щукин.

Он уже примерился хряснуть в зубы бедного вестового, но шпоры звенькнули, и того ровно ветром сдуло.

Миницкий и Преображенский если и не смеялись над растрёпанным батюшкой, то лишь из сердечной уважительности к его сану.

− Господь с вами, святой отец. Эдак ведь и шею свернуть недолго. Негоже так о себе заявлять! − виноватил командир порта.

Но отец Аристарх, переведя дух, только махнул с горечью рукой:

− Ой, мати, грех-то какой взял! Утечи шишу дал. Уж не ведаю, о чём тут вы, господа, глаголили, да токмо под оконцем сим ухо взросло.

Преображенский перемахнул через стул урядника, раму −настежь, прострелял улицу взглядом и сплюнул с досады.

На дворе желтизною растекался полдень. Вокруг была тишь да гладь: четверо служивых бойко катали напиленные чурбаны к казарме мимо соляного амбара, бабы лениво гнали скотину.

− Опять ушел, зверь! Почуял − и исчез! − Андрей стиснул от злости зубы.

Командир порта был непривычно бледен, румянец исчез, пальцы в растерянности теребили золоченую пуговицу мундира. Щукин с азиатским прищуром напоминал языческого идола.

− Вот вам и плевое дело! Обштопали, как птенцов! −в сердцах фыркнул в сторону урядника капитан. Рука его твердо легла на гарду шпаги.

* * *

В бесцветии увядающего дня они вышли на хорошо утрамбованный крепостной двор. Мягок и пахуч был залежавшийся, местами ноздрястый, снег, а весенний воздух −свеж и ломок. Шалый ветер лохматил лужи. И где-то за провиантской лавкой жалобно взревывала заблудившаяся корова, одиноко звякая боталом.

Щукин подвел господ офицеров к невысоким воротам, грубо, но ладисто сколоченным из толстого горбыля с пахучим духом сосны, пригретой солнцем.

− Осторожней, ваше высокопревосходительство, − подсуетившийся казак скрипуче отворял ворота.

Три армейские фуры, густо заляпанные весенней грязью, были укрыты мешковиной. Угадывающиеся страшные очертания бугрили холстину, пропитанную местами бурыми пятнами. Седой казак не спеша сдёрнул один крапчатый саван и отошел.

Преображенский содрогнулся. С неестественно вытянутой шеей, с набрякшим фиолетовым языком, куском мяса вывалившимся изо рта, на него таращился Мамон.

Нет, он не признал его. И только серебряное кольцо, блестевшее в ухе, да рыжие патлы подсказывали, что перед ним тот самый человек.

− Ну-с, Андрей Сергеевич, он? − глухо поинтересовался Миницкий.

Капитан подавленно кивнул.

− Эх, господин Преображенский, вот ежели б еще острым умом да проткнуть сию завесу тайны… Увы, не в силах мы переменить черед событий, − командир, заложив руки за спину, пошел прочь, повторяя: − «Нет тайны, иже не явлена будет».

− Позвольте, ваше благородие, тела парусиной прикрыть?.. Стало быть, прежде, чем в могилу спущать, −седой казак вопросительно глядел на урядника.

− Экий ты сердобольный, Семен. Земля прикроет. Поди ж, не взмерзнут, окаяхи. А парусина нам и самим сгодится.

Хмурые казаки по щелчку Щукина принялись возжать лошадей, фуры глухо и дико застучали колесами, поволокли мертвецов к неосвященным яминам, вырытым далече, за крепостной стеной.

− С дороги! Прочь, прочь! − щукинцы с молодецким посвистом подстрекали коней шпорами и неслись, будто с цепи сорвались, к закрытой дюнами бухте.

Сам урядник, ястребом сидючи на своем ражем[97] жеребце, летел во главе отряда. «Только б не съехали! Я им покажу коку с соком − удавлю гнид!»

Спины лошадей знатно подопрели под седлами, когда засинела впрозелень глубокая бухта. Точено прочертились корабельные мачты, пристань вязко дыхнула дегтем, пенькой, сырым такелажем[98]. Водяная пыль захолодила красные лица.

Верткий ялик[99], словно принюхиваясь к следу, ныряя на волнах, быстро бежал по рейду к намеченной цели. Впереди красовалась «Горгона». Изящная и грозная, как уснувшая на волнах фурия.

− Живей, живей, злыдни! − рычал Щукин. − Уйдет мериканец − с живых шкуру спущу!

И потные гребцы щерились от натуги, бугря под армяками мышцы. Однако на бриге умели не только в кости играть − приметили таможню. «Горгона» в два счета засушила якорь и вспыхнула парусами. Их снежная белизна окрасилась червонным золотом заката. С выдохшегося ялика щукинцы дружно хлестнули ружейным залпом. Но бриг ответил лишь развязным гоготом да дерзким пушечным выстрелом, коего с предостатком хватило охладить пыл урядника. Ядро со страшным гулом пролетело над головами таможенников и разбило тяжелую волну в нескольких саженях за кормой.

Выстрел этот был произведен более для острастки, тем не менее щукинцы видели, как пираты крутнули на вертлюге[100] девятифунтовую пушку и умело заколотили пробойником еще одно ядро.

Влажно заблистали лопасти весел; в сердцах матерясь, казаки спешно затабанили ход и хмуро стали разворачивать ялик. Больно и горько было смотреть на Архипа Петровича. Он в кровь искусал губы, с великой надёжей взирая на крепостную батарею. Но молчали пушки русские, сраму не ведая. Видно, млели их сторожа-дозорные, обливаясь потом у трехведерного самовара.

Покуда гром не грянет − мужик не перекрестится. Стена цитадели осенила себя пороховыми дымами, будто крестом, но поздно − пиратский бриг, срывая форштевнем[101] пенистое гривье волн, стрелой уходил на восток, туда, откуда клубящийся мрак наступающей ночи бросал на российский берег пять длинных отростков, похожих на пять хищно загнутых когтей.

«Страна русских хороша только с одной стороны − со стороны кормы», − не поворачиваясь к боцману, Коллинз передал ему подзорную трубу. Глаза капитана смотрели вперед, в туманящуюся даль, в самую глубь бездонного пространства, где горизонт рассекала темно-багряная рана. Старик улыбался и был невозмутим. И никто − ни Бог, ни дьявол − не знали, что вызывало зловещую улыбку на морщинистых губах.

− Впереди добрый бой… Посмотрим, у кого больше козырей.

Глава 21

Наконец-то! Худо-бедно все погрузились. Для выхода «Северного Орла» из реки ожидали прилива, истомились изрядно, до зевоты, когда вахтенный заорал: «Есть прилив!» Вода в устье входила жадово, взахлеб − успевай ворочаться. Офицеры благодарили Господа: ветру дерзкого с моря не приключилось, который в Охоте производит великое и крутое волнение, спасу от которого нет. Множество судов сгинуло оттого, что не почитали должно эту опасность.

Верповались[102] с полуночи сразу после Благовещения, как решил Преображенский. Мужики крестились, чтоб почин прошел без «белой шубы», то бишь густого тумана, попав в который, приходилось табанить судно. Звезды серебряной чеканки стояли ясные, головокружительные.

По стародавнему обычаю мореходов, последнему, кто провожал на берегу, подарили вещицу на счастье и дали наказ: «Свечи не забывай, ставь за нас, грешных… Прощевай!»

Шульц, бдящий за штурвалом, ладно обходил манихи[103], которые не подчинялись никаким вычислениям, и все же дьявольское течение переменилось сильнее, нежели ожидали моряки. Верды, которыми тянулся «Северный Орел», ползли черепахами, и даже стреляный Шульц оказался бессилен. Фрегат прижало к ползучей мели и довольно крепко колотило зыбью. Андрей Сергеевич нервничал, но виду не подавал: коряво все начиналось, не по-людски…

Благовестом прозвучало сообщение Матвея: «Вода пала, ваше высокоблагородие. Распогодилось в устье Охоты!»

На капитанском мостике вздохнули свободнее, но вновь пришлось топтаться на месте: судно лежало теперь подбитым китом покойно, ибо под ним водицы плескалось только полтора фута. Штатским на палубу выходить дозволено не было − раздражение одно, да и опасно: матросы в работе ненароком зашибить могли.

Когда же морской горизонт лучи окрасили бледной кровью, вновь забурлил прилив, при помощи парусов стянулись с мели и вышли на глубину шести сажен.

Палыч, отправившийся до ветру, шарахаясь на юте, сорвался в рулевую дыру и больнешенько убился о крючья. Забористо ругаясь, он пробрался в кубрик[104] отдышаться. Но там!.. Мать честная, хоть топор вешай: дыму − не вздохнуть. Захлебываясь от грызучего кашля, старик без стука вломился в кают-компанию и доложил господам.

Известие шокировало всех − под матросскими кубриками в крюйт-камере хоронилось до шестидесяти пяти пудов пороху! Смятение началось адово, какая-то сволочь оповестила барышень − в их каюте взыгралась истерика. Моряки комками нервов заметались по палубе. Высыпавший поутру проводить корабль народ обмер, потом выдохнул единой грудью: «Спасайся!». Секунда − и толпа с криками катнулась в животном страхе прочь.

Умывшись путом, порох удалось вытащить и складировать на спущенные по приказу Преображенского шлюпки. Они тотчас отгребли далее от парусной громады.

Зубарев с двумя матросами вскоре отыскали дюжину тюков пышущей жаром стеньги, которой по первости и приписали причину дыма. Но тут фельдшера, метавшегося в безумщине по палубе, осенило: чертов дым имел до рези знакомый запах. Ноздри щекотал приторный чад горелого картофеля. Предположение Кукушкина попало в десятку. Причиной оказии случился прогорклый дым, который из камбуза валил сквозь палубу в трюм, где, находя отверстия, тянул через двери…

Мужчины выругались, утерли пот, барышни всплакнули, нехотя успокоились; а Шилов, камбузный кок[105], получил от Андрея Сергеевича форменный разнос, однако, к превеликому изумлению, кошками выдран не был. Позже кок не раз вспоминал эту историю и всегда с глубокой почтительностью вторил:

− Ежли по совести, братцы, морду мне своротить было след да шкуру вздуть, чтоб мясо с кости слезло! А он, сокол, видишь ли, токмо кулачком меня отутюжил, не в пример Черкесу, всего два зуба покрошил. Чуете? Беречь нам его нады. О как!

* * *

После такого казуса «Северный Орел» благополучно отшвартовался, вышел в сапфирную бухту. Заря уступила место на редкость солнечному дню. Ветер-тепляк с юга выметал белые тучки. Фрегат, гарцуя на волнах точеными линиями, произвел оверштаг, повернулся и во всей крылатой красе, под российским штандартом пошел и пошел резать волну вдоль грозной цитадели Охотска.

Преображенский залюбовался фортецией, приобнял Даньку, стоявшего колышком рядом, весело шлёпнул по острому плечу, улыбнулся:

− Ну-тка, примечай, брат! Глядишь, скоро сам корабль взнуздаешь.

Данька, сын Дьякова, задыхаясь от радости пополам с испугом, ляпнул:

− Дядя Андрей!.. Ой, не гневитесь, ваше благородие! Ужли взаправду океян переходить будем?.. Тятю увижу и индеанов?!

Капитан кивнул головой и подмигнул юнге, а тот, не сдержав яри чувств, протянул мечтательно-певуче:

− Ка-ли-фор-тия-я! − и тут же пальнул вопросом:

− А где это?

− На краю света и дальше…

− Ох, ты-ы-ы.. − мальчонка захлебнулся восторгом.

Данилу было чуть более четырнадцати, и он понятия не имел, что делать с остатками своей юности. О будущем головы не ломал. «Мир для него за пределами “сегодняшнего дня”, − подумал Преображенский, − тайна за семью печатями. Оно, может, и лучше − жизнь ярче, веселей».

Данька завсегда торчал на пристани: глазел с завистью на суда, что скользили сказочными птицами по великой воде, и думал, что скоро, очень скоро, взойдет и он на борт «белогрудого чуда» и отправится в неведомые дали, откуда восходит солнце, куда улетают несметные косяки птиц; и, вот крест, ни разу не оглянется и не проронит слезу. Именно в такие минуты, когда Данька бывал один и не зависел от хозяйского окрика, он чувствовал себя свободнее. Потому как смекал: зависеть от людей − последнее дело. После отъезда в форт Росс отца и внезапной кончины матери он понял, что отчаянно одинок в этой жизни. Мальчику только и оставалось рассматривать перед сном при свече свои голенастые ноги да спину, которые украшали полдюжины самых удачных кармановских ударов ремнем, на котором тот правил бритву. Тогда же ему открылось, что краше научиться любить свое одиночество и быть самим по себе.

Нынче все как будто становилось возможным, отчего на душе его было по-весеннему светло и звонко. Данька крепче ухватился за поручень, расправил плечи, подставляя ветру лицо, и подумал: «не всё аршином стоит мерить. Горох хоть и мельче, а слаще картошки! Зубом божусь, капитан, вам не икнется горько, что взяли меня!»

Боцман Кучменев подмигнул проходившему мимо коку:

− Глянь, Тихон, юнга-то наш… тень отбрасывает штопаного моряка.

− А то, − кок, балансируя с подносом, кивнул важе. −Хватит неслуху сыром в масле кататься на суше. Вот залудит еще желудок в «болтанку», научится пересвистывать ветрюгу на вахте − и тады, держись, брат, соленое море!

* * *

Переведя цепкий глаз трубы на восточную башню, смотрящую на океан, Андрей встретился с его превосходительством нос к носу; казалось, протяни руку − и погладишь седой шёлк грозных усов командира порта. Миницкий улыбнулся, ободряюще помахал морщинистой ладошкой, − старик тоже пытал интерес в подзорную трубу.

Он для пущей важности, раздув щёки, перевел внимание с капитанского мостика на горящие медью леера и… чуть не поперхнулся.

Перед глазами старого служаки трепетала чудная, с бархатной мушкой, женская грудь, затянутая в сиреневый атлас корсета. Она ослепила, лишила дара речи: пальцы адмирала непроизвольно цапнули воздух, глаза сверкнули молодо, на губах застыла завистливая улыбка.

− Осторожнее, ваше высокбродь, − прогремел в ухо ему Щукин. − Не приведи Господь, убьетесь.

− Пшел вон, идиот! − буркнул сконфуженный Михаил Иванович.

Однако, несмотря на эту композицию, вскинул трубу −напрасный труд: чуда не повторилось.

− Экая бестия этот Преображенский. Он малый не промах, − командир цокнул языком. − Увел-таки нимфу наезжую. Эх, и хороша же эта мисс Стоун.

Выходки такого рода не задевали Миницкого. Задевало и злило другое: ушло его времечко, ушло молодецкое. Старик припомнил добрые деньки, когда он, славный молодой капитан, бывалоче… задирал юбки на берегу… Право, он и нынче готов, как вчера, приударить за смазливой охотской Хлоей. Да вот беда: чин и лета, видать, смущали Эрота, и сей шалун робел браться за стрелы.

* * *

Преображенский, немало удивленный поведением его превосходительства, оторвался от трубы, глянул зорко на палубу и все понял.

Мисс Стоун, в накидке из чернобурой лисы на обнаженных плечах, направлялась к своей каюте. Она почувствовала взгляд, повернула голову, грациозно улыбнулась капитану; Андрей почтительно кивнул.

Обмен любезностями не остался вне бдительного ока офицеров. За спиной капитана сухо хохотнули, как фасоль из кулька, и заметили:

− А мадемуазель-то спелая ягодка, вы не находите, Андрей Сергеевич? Путь неблизкий… А долгий путь −это путь к близости…

Преображенский напрягся спиной и, не поворачивая головы, отрезал:

− Господа, я не любитель подобных сальностей. Не взыщите, впредь не потерплю!

Офицеры извинились, сделав для себя выводы; Андрей покинул мостик.

* * *

Захаров − старший офицер, крупный мужчина в теле, разменявший пятый десяток, − закусил губу, а Сашенька Гергалов не преминул съязвить:

− Капитан-то наш каков? Вот тебе и фунт! Мягко стелет, да жестко спать. Как думаешь, она его зазноба?

− Будет вам ёрничать, Саша. Чай, намека не понял?

− Не велика мудрость. Но ручаюсь, она из тех мотыльков, что легко заподозрить в шашнях.

− Но коего трудно склонить к ним.

− Хм, и какой черт забросил ее сюда? − Гергалов, точно не слыша Дмитрия Даниловича, гулливо блеснул чайно-карими глазами.

− Ба, а как же оне, по-твоему, все сюда попадают? Как сюда попала Олюшка-Лира да прочий взвод?.. Но эта штучка, скажу я тебе, не из сей сучьей породы, уж больно красна и бела… Хотя по мне сухопара, не мой тип.

«Эх, Захаров, тебе всё коров толстозадых подавай», −подумал Гергалов. А вслух молвил:

− О вкусах не спорят. И все ж согласитесь, она чертовски восхитительна, чтоб оставаться одной.

Дмитрий Данилович вздохнул протяжно:

− Жизнь под парусами вконец исштормила тебя, Васькович, подгоняешь всех под един аршин. Хотя, Бог знает, вдруг оно да и так. Но эта особа… − старший офицер, опершись о поручни, отрицательно качнул головой. − Сия не такая. Что-то в ней не то, а вот что −пойди, разгадай.

Молча они вытянули по трубке, ревностно поглядывая, как справлялись с работой вахтенные под дозором горластого, пучеглазого боцмана Кучменева, после чего Гергалов вспыхнул:

− Захаров, брат, ну, скажи: она ведь чертовски хороша, чтобы быть монашкой, м-м?.. А здесь, у беса на рогах, все приличия чешуей слетают…

− Ну вот что, любезный Александр Васильевич, хватит вам фордыбачить! Курс ваш я знаю: поматросишь и бросишь! Я же в чужую постель нос совать не намерен и вам не советую. Возраст у меня не тот, да и честь одна! Отсюда непреложный вывод: ежели вы, Сашенька, таки вознамеритесь… знайте, дружбе нашей конец. Честь имею.

− Э-э, старые дрожжи что поминать, − щеки Гергалова заалели. − Сжалься, Дмитрий Данилович. Знаем ведь друг друга как облупленных. Ужли всерьез надумал, что у меня замысел зреет? Ха-ха. Женушка-душка в Москве дожидается, а ты, брат? Пойдем лучше чаю откушаем с ликером. Знобит, право.

Он печально вздохнул и повел плечами, оправляя зеленый кафтан внакидку.

− Насчет чайку − мысль тверезая, одобряю. А насчет женушки да верности забивайте другому мики-баки. Помню-с, как оно… По японкам знобило вас, Сашенька, на пару с Кашириным, не отпирайся. Да я не в осуд: быль молодцу не в укор − служба наша такая, сам грешен… Да только о капитане мнение мое тебе известно.

Дмитрий Данилович тряхнул солидным брюшком и зачесал серебреющий висок на римский манер. С его широкого румяного лица глядели голубые глаза, обширную прогалину на голове окаймляла невнятная бахрома, а надо лбом красовался жиденький кок, который Захаров старательно причесывал и холил.

− Ну, так вы о чае заикались?

Гергалов, что нежный валет с карт, озарил снежнозубой улыбкой:

− С превеликим удовольствием, чаек-то в Охотске цейлонский на борт поднят − бархат для души, так сказать. Женушка меня уверяет, он индусскими слонами пахнет. Ха-ха! А по-моему, вздор сие, а?

Они не спеша стали спускаться с капитанского мостика.

* * *

Андрей Сергеевич в последний раз подзорной трубой приблизил родимый берег.

На крепостной стене народу поналипло − страсть: служивые мужики, бабы, горох ребятишек, зверобои-промысловики из инородцев; вот мелькнуло масляным блином лицо Карманова Семена Тимофеевича, он что-то кричал в избытке чувств, а рядом, плечо к плечу, лыбились вихрастые братья Красноперовы − рослые недоросли, что стащили на пожаре его, Преображенского, в телегу; в воздухе бултыхались платки, стальным гребнем сияли казачьи сабли; резво струились на ветру узкие вымпелы − Россия прощалась со своими сынами.

Андрея тронула тоска. Горечь разлуки с Отечеством клещами хватала горло. Хотелось что-то выкрикнуть, от чего-то освободиться. Он понимал, чту его гнетет, но пытался заставить себя думать об ином. Думать, что пробил, наконец, и его славный миг. «Миг между прошлым и будущим…» И быть может, это и есть его счастливая карта − ЕГО ЖИЗНЬ!

«Зачем я вообще оказался здесь, на краю света? Бежал из столицы, будто меня кто гнал? Разве я сам не мечтал об этом?» − колол он себя бодрящими вопросами. Но проклятый ком в горле продолжал ершить. Он моргнул раз, другой, прогоняя слезы. А рядом старые матросы крестились и плакали открыто, не стесняясь, слизывали языком стекавшую по щекам соль.

Капитан поглядел на своих усачей. Нет, на лицах не было страха за завтрашний день, а скорее светлая печаль и растерянность за сегодняшний.

Мостовой бросил волнительный взгляд на капитана. Преображенский махнул треуголкой:

− Первое орудие− пли-и! − срывающимся на фальцет голосом закричал мичман.

Туго рявкнули тупорылые пушки. Прощальный залп окрасил борт дымами. С частокола крепости грянуло родное раскатистое «Ура-а-а!» − и ответный залп шестидесяти орудий вторил густо гудящему по волнам эху.

Меж тем корабль миновал внешний рейд и, приодевшись парусами, достойно лег на генеральный курс, всем своим стройным видом бросая дерзкий вызов океану, небесам и судьбе. Охотск медленно и величаво тонул за кормой фрегата. А на щеках моряков продолжали слюдой блестеть дорожки слез − прощай, землица русская, свидимся ли еще?

Глава 22

Письмо из Охотска от командира порта Миницкого прибыло в Санкт-Петербург, когда город уже покидали белые ночи.

В это время графом Нессельроде и английским послом Уолполом был отдан сигнал не одному пучку бойких перьев, которые клювастыми гарпиями кинулись на старого канцлера и тех, кто держался его профранцузского взгляда. Продажное «гусиное племя» выщипывало узоры один другого пышнее.

Капитан Черкасов на Гороховую, домой, не заезжал. Прямо как был в дорожном платье, явился пред строгие очи его сиятельства.

После прочтения донесения Миницкого со стариком Румянцевым случился апоплексический удар. Побагровев лицом, он лежал на руках капитана и страшно хрипел.

Переполох во дворце грянул до потолка. Немедленно позвали лучших врачей. Черкасов был отпущен, но не ушел. Дежурил при графе, полный готовности помочь, но не способный сгорстить мыслей: что предпринять.

Не меняя позы − руки сцеплены за спиной, − он стоял у стены, затянутой кремовым штофом, и смотрел на снующих с тазами воды и льда слуг, на проходивших мимо озабоченных врачей, с ужасом осознавая, что причиной слома графа является он. На него ровным счетом никто не обращал внимания: ни многочисленные съехавшиеся друзья, ни родственники, ни слуги. Ему, безумно уставшему от бесконечно изнуряющей дороги, казалось, точно его не замечают с умыслом, и это наводняло Андрея Сергеевича особым страхом.

«Господи, да почему же на меня никто не обратит внимания?! Господа, что же это значит? Господа!» − кричало внутри Черкасова, но он лишь крепче сжимал губы, оставаясь внешне спокойным и сдержанным.

За окном уж темнело, а посетители все прибывали. Говорили мало, а если и роняли слова, то страшные и черные, будто комья земли на гроб.

«Не иначе умирает канцлер», «летальный исход, господа, похоже не доживет до утра…», «…вот ведь, довели-с старика до “ручки”». Из оцепенения Черкасова вывел приглушенный знакомый баритон:

− Ба, Андрей Сергеевич, наше вам, сто лет, сто зим. С возвращением, голубчик, − Булдаков Михаил Матвеевич, весьма озабоченный случившимся, пожал руку капитану. −Теперь вся надежда на Господа. Спаси и сохрани его, Отец Небесный.

− Ваше превосходительство… это из-за меня, ох ты, Боже мой, всё из-за меня, − сбивчиво начал объяснять Черкасов; отчаяние изводило его, но первенствующий директор Российско-Американской Компании мягко оборвал его:

− Полноте, голубчик, грешить на себя. До вас постарались. Есть «благодетели» в нашем Отечестве… Имя им −легион. − Помолчал, глядя в покрасневшие глаза офицера, и по-французски тихо-тихо добавил: − Самый опасный враг − это бывший друг, капитан. А знаете, кто им был у графа?

Черкасов нервно дернул кадыком и повел отрицательно угольной бровью.

− Государь, голубчик, угу… он самый.

Сказав это, Булдаков крепко взял под локоть ошалевшего Андрея Сергеевича и не спеша направился вместе с ним к выходу.

Часть 4. Мадридский гонец

Глава 1

Душный полдень лениво растекался яичным желтком по склону отклокотавшего вулкана, у подножия которого пестрел красно-желтыми куполами и крышами цветущий, древний, как мир Мехико[106].

В апрельский день тысяча восемьсот четырнадцатого года окрестности города нежила тишь, мягко тронутая мерной перекличкой колоколов, атласно повитая бризом.

Дома, с чинными крутобокими черепичными кровлями, затканные плющом и розами, дремали в тенистых садах, где струился и замирал сиреневый дрожащий сумрак; местами слышалась мирная колотьба кузнеца, гортанное завывание торговцев и серебряные переборы андалузских гитар.

На северной окраине города, там, где терялась благопристойность улиц и площадей, где начинались ковры табачных плантаций и жаркий пурпур виноградных садов, вековал постоялый двор Антонио Муньоса под незатейливой вывеской «Золотой початок». Это название с легкой руки подарил развалюхе священник, приглашенный Антонио к открытию. Рука падре оказалась не такой уж и легкой: 110 реалов[107] перекочевали из тощего кошелька Муньоса в туго набитый кошелек святого отца, посулившего бурное процветание.

Урожая звонких монет постоялый двор Антонио так и не дождался. Определение «золотой» похоронилось за давностью и никчемностью, а вот название «Початок» крепко-накрепко прикипело к самому хозяину, смахивавшему своим тучным видом не то на перебравший солнца маисовый початок, не то на переспелую грушу.

На внутренний двор − патио, где бродили индюшки и куры и до одури заливался петух, подкованной ромом походкой вышел драгунский офицер. У него было уставшее, если не сказать более, изможденное лицо закаленного солдата, видевшего смерть во всех ее проявлениях и познавшего ее отвратительный вкус, солдата, умевшего настигать врага после многочасового преследования и умело уклоняться от опасности. Пожмурившись от яркого света, он потянулся упругим телом, напоминая кугуара[108]. Драгун по-хозяйски прошелся через патио. Повертев головой, он сплюнул в сердцах и гаркнул:

− Тереза, где ты? Тереза!.. Опять улизнула… − гремя саблей и шпорами, распинывая зазевавшуюся птицу, он еще раз пропылил двор. «Всю душу истерзала! − Капитан Луис де Аргуэлло с хрустом, зло откусил макушку сигары. − Неужели всё зря? Неужели я противен?! − задрав голову, он пристально посмотрел в бездонную синь небес и перекрестился: − Иисус, услышь и помоги мне!»

Но небо молчало, отвечая лишь издевательским криком озерной чайки.

Луис рванул из кобуры пистолет и навскид выстрелил. По золотистому воздуху двора поплыл грязный дым. В двух ярдах от его ботфорт грудью стукнулась птица с неестественно широко разинутым клювом, из которого толчками вытекала кровь. Капитан подошел к ней, подцепил за конец крыла еще живую, с наливающимися смертью глазами:

− Вот и весь твой век… − Он плотно сжал узкие губы.

Посмотрев, как остекленел и затянулся снизу пленкой глаз, он нахмурился. У его ног, где в пыль изрядно накапало крови, толклись куры и жадно расклевывали ее. Де Аргуэлло разжал пальцы: мертвая чайка упала в середину перепуганно закудахтавших птиц.

Послышались торопливые шаги и на пороге с кремневым ружьем в руках показался колченогий старик. Приподняв свободную руку, защищаясь от бьющего в лицо яркого света, он озадачил вопросом:

− В кого стреляли, сеньор? − круглые карие глаза испуганно таращились на драгуна и казались отчего-то фальшивыми, взятыми в долг с другого лица.

− Так… от скуки… − офицер бросил пистолет в кобуру.

− А я подумал, − Антонио почесал затылок, − что вы палили в Степного Дьявола.

«Тебе, дураку, только и думать», − сказал сам себе капитан и прикрикнул:

− Брось шутить, Муньос! Вы все рехнулись.

Руки в кавалерийских перчатках с широкими крагами сгребли старика и встряхнули.

− Ты лучше ответь, Початок, куда припрятал золотой пиастр?[109] Ну?!

− Пиастр? Золотой?.. − Муньос на миг пыхнул бессильной досадой, но… глаза лукаво блеснули, язык пролепетал: − Значит, золотой?.. И пиастр?

− Который лежал на столе в моей спальне, сволочь! −тиски пальцев де Аргуэлло сдавили пуще.

− Ах, тот… − просипел Антонио и понимающе закивал головой. Тиски разжались.

Толстые грязные пальцы нырнули в рот и выудили из-за кармана щеки пузырящуюся слюной золотую монету. Ничуть не смутившись, Муньос шеркнул пиастр раз-два о расшитый пестрым шелком жилет и, подмигнув капитану, заявил, по-торгашески растягивая слова:

− Я его хранил, чтобы другие не стырили, дон.

Де Аргуэлло хмуро сунул пиастр в кошелек.

− Смотри… еще раз − шкуру спущу! С дерьмом привык дело иметь! Я тебе покажу, как водить за нос благородных людей. Понял?!

− Меняйте седло, сеньор! − наглые беспокойные глаза Антонио превратились в мстительные щелки. − Вам черта с два без Муньоса удастся оседлать мою дочь. Так и знайте, разрази меня гром, не видать вам Терезы, как собственных потрохов!

Трактирщик безбоязненно тыкнул кукишем чуть ли не под нос капитану и, бойко прихватив упавшее ружье, развернул свой необъятный живот по направлению к двери.

«Ах, Боже мой, дон Луис − сын губернатора Калифорнии де Аргуэлло! Ах, знатный гранд из старинного рода!.. −вспомнил он махровую лесть завистливых соседей. − Жеребец! Сучий хвост! Да в гробу я видывал такого зятька, который за какой-то плюгавый, вонючий… хм, пусть даже и золотой пиастр готов будущему тестю выдавить глаза!»

Початок собирался уже как следует садануть дверью, когда его чуткий, как у койота[110], слух уловил перемену в голосе капитана.

− Постойте, папаша! Сейчас не время демонстрировать свою гордость и глупость, − Луис решительно ухватил его за рукав. − Забудьте, у меня просто короткий фитиль…

Белые зубы примирительно блестели из-под черной щетки усов.

− Мы оба, сеньор, хватили через край! − с готовностью просвиристел повеселевший толстяк, но Луис уже опять был суров.

− Не забывайте, амиго[111], я не из тех шаркунов, кто вертится подолгу возле юбки.

Антонио понимающе хмыкнул:

− Что, манит под подол?!

Крепкая рука вновь притянула его к себе:

− Да пойми ты, я до отчаяния люблю твою дочь!

− Будьте покойны, чайка станет вашей, сеньор.

− Когда же, черт возьми?! − оттолкнув Муньоса, Луис расстегнул ворот мундира и осторожно извлек хранившуюся на груди ювелирную коробочку. − Вот. Я таскаю эти обручальные кольца уже битых три недели, как осел репей на брюхе. Ты не знаешь, что стоило мне выбить разрешение отца и на свой страх и риск припылить из Калифорнии в Мехико! Я загнал не одну лошадь… был дважды обстрелян, потерял солдата, а ты!!!

− Лучше успокойтесь, кабальеро! Примите отвар от нервов. Моя жена всегда так делала, когда…

«…слушала тебя, идиота!» − подумал капитан.

− Довольно. Мне нужны гарантии!

− Болтаться мне на суку всю жизнь, дон Луис, если я вру! Через месяцок-другой… вы обвенчаетесь.

− Бог с тобой! Но только два месяца.

Де Аргуэлло бережно спрятал на груди кольца, выстроил по петлицам пуговицы. Мгновение они постояли молча, не глядя друг на друга, затем Початок, шлепая разбитыми башмаками по рыжей пыли, обежал драгуна и застрекотал в самое ухо:

− Вы − истый идальго, сеньор, с головы до ног! Рыцарь − с вашего позволения!!!

− В тебе я тоже, похоже, не ошибся, − капитан одобряюще хлопнул старика по плечу. − Выпить не прочь?

− Малость позвольте, сеньор, но… − Антонио жалобно закатил глаза, − только за ваш счет!

Глава 2

Кособокая дверь скрипнула за спинами де Аргуэлло и папаши Муньоса. Частый стук кружек не заставил ждать, и вскоре из глубины харчевни понеслась громкая болтовня Початка.

Муньос гремел тирадами о своей собачьей доле, о глупости дочери и вообще всех баб Новой Испании; шипел о войне с инсургентами[112], о пользе и выгоде повышения цен… Но более «долбил из пушки» по отсутствующей жене.

Соленостей шуток отца Тереза, укрывшись от дона Луиса в фургоне, разобрать не могла. Она знала, что перцем острот папаши были грубость и неприличие. «Слушать его… − так лучше на бойне побывать», − думала она, лежа на душистом сене. Девушка грызла соломинку и, закинув руки за голову, смотрела в дырку на выгоревшей добела парусине фургона. Через нее Терезе был виден обтрепанный по краям осколок пронзительной лазури, искрящийся под снопами лучей солнца. Редко в него на краткий миг вплывало величавое распятие орла или мятежное облако лебедей, спешащих к тростниковому покою.

Тереза всегда была сорванцом. Она не только получала затрещины, но и без проволочки давала сдачи. У нее не было старших братьев, не было и сестер, кто мог защитить либо утешить, однако соседские мальчуганы, а позже и все в округе Сан-Мартин, крепко усвоили: с этой «ведьмой» лучше не связываться. Уж прошло немало времени, а память людей хранила случаи, как она продырявила серпом ляжку королевскому стрелку, позарившемуся на ее честь. Нет-нет, да шутили в «Золотом початке»: случись солдатам прознать о прелестях дочки Муньоса, девка в два счета подрежет всё войско, как хвост у кобылы.

Юная Тереза мечтала… Ей грезились неведомые волны, алмазы брызг за кормой, крылатые паруса, уносящие ее в волшебную страну любви…

Нет, она не любила этого самоуверенного, в черных густых кудрях красавца Луиса. «Почему?» − Тереза и сама не понимала, просто не могла принять сердцем. «Не могу и не хочу!» − упрямо выстукивало оно.

«Неужели всё? Удел моей воли и надежд?..» − ей захотелось поплакать. Тереза повернулась на правый бок. День не клеился с самого утра. Еще до завтрака, когда она относила разбитой параличом тетке Руфо тортилью[113], ее облаял и чуть не покусал бешеный соседский пес. Дюжий пастуший волкодав зарычал и прыгнул, когда она втиснулась в узехонький проулок. Слава Богу, тянувшаяся к столбу через патио цепь с лязгом отшвырнула его назад. Тереза по обыкновению показала собаке язык, но настроение было уже как скисшее молоко… А когда она, запыхавшаяся, наконец возвратилась домой, ее разгоряченное тело остудил не ветер, а голос внезапно нагрянувшего из Монтерея жениха − дона Луиса де Аргуэлло.

Счастливой Тереза чувствовала себя лишь отдавшись снам, когда душа, превратившись в свет, становилась воздушной, что пух на ветру. Славно было парить в синеве грез, быть окутанной ее потоками, подниматься в королевство покоя, где нет хлопот и печали, где повсюду чистый полог неба, а за спиной крылья свободы…

В фургоне было душно. И она, гибкая и высокая, с налипшим утиным пером и соломой в волосах, соскочила на землю. Казалось, застывшая нефть прикипела к ее черным кудрям, сверкающим на солнце. Тереза сладко зевнула, поправила бретельку лифа и принялась веером сеять зерно облепившей ее птице. Бросив очередную щепоть, девушка прикрылась козырьком ладони от солнца и посмотрела за ограду. Белые хижины спали в зарослях алых роз. Их убаюкивал мерный гул тучных стад, бредущих на водопой, и грустный голос тростниковой свирели vaceros[114].

«Нет, не верю! − смуглое, цвета меда, лицо Терезы потемнело. Лоб прорезала негодующая морщинка. − Так всё обычно… и вдруг какой-то Степной Дьявол!» − она вслух рассмеялась, но смех получился каким-то сухим и сдавленным. Девушка откинула мешавшую прядь, нервно облизала губы и бросила взгляд на родную харчевню, источавшую тепло и знакомые запахи.

Из окна то и дело катился заливистый до хрипоты хохот отца и вплетающийся в него кавалерийский смех капитана, пившего много и платившего щедро.

Тереза опять сдвинула черные брови. Влажные глаза пыхнули презрением:

− Уже нализались с утра пораньше! Ну, будет дело.

Дочка Антонио сунула руку в садок за зерном − он оказался пуст, зато заразительный смех так и сыпал. Она невольно прыснула в ладонь и скакнула − раз, два, три −поближе к окну.

− Еще тeкилы![115]

− Так… это… как-то, − виновато загнусавил Муньос.

− Брось! Я плачу! Ну ты и скряга, Початок. Да убери пустую. Не трясись, вот так-то лучше, давай!

Хлопнула пробка. Забулькал, зажурчал Бахус. Тереза покачала головой.

− Опомнитесь, сеньор, куда так много! − успевал на ходу лукавить пузан. Но команданте[116] раскалывал «хитрый орех» на месте, хлопая толстяка по загривку.

− Много?! Быть не может, папаша! С таким-то баклажаном, как твой нос, и много! Врешь! Клянусь королем Фердинандом, но врешь весело. − Капитан икнул и дал дружеского щелчка Антонио.

Девушка не удержалась и заглянула одним глазком в окошко. Они сидели спиной к ней за дальним столом, где у Муньоса лежала кирпичом учетная книга и большие почерневшие счеты.

Луис истреблял жуткое количество сигар. Початок то и дело сновал за стойку: «Боже упаси, не поспеть!» Старший сын губернатора, изрядно набравшись, мгновенно свирепел, стучал кулаком, поднимая на воздух посуду, и грозил разнести гадюшник Муньоса вдребезги.

− Послушай, старик! − заявил грассирующим баритоном драгун. − Война с мятежниками − это моя золотая жила. Я уже капитан, и если смута еще продлится, то через год-другой я получу плюмаж майора! А это! Да что тебе говорить, старый осел! − он выплюнул абрикосовую косточку чуть не в щеку собутыльника и выдохнул: − Господи! Как я люблю вашу дочь, папаша… Она, она!..

Тереза наскоро вытерла о подол пыльные от зерна руки, навострила уши − пьяное откровение мужчин занимало ее всё более.

Почесав свою плешь, осененную жидким ковылем волос, и представив себя по меньшей мере генералом, трактирщик батально рявкнул:

− Где, черт возьми, эта блудливая уховертка?!

Хватаясь за стулья и стены, старик завыписывал кренделя к двери. Следом весьма твердо прогремел саблей и шпорами Луис. Он был на удивление свеж, бодр и в духе.

Девушка, пригнувшись под низким окном, легко скользнула под брюхом ревущего мула и нырнула в цветник.

− Тереза-а! Не шути с огнем! − поднимая собак, неслось зычное: − Погоди, мерзавка! Попадешься мне!

Она наблюдала из своего зеленого укрытия за незадачливым женихом, сердито накручивавшим пуговицу мундира, и за папашей, пребывавшем в состоянии редкого обалдения. Беглянка едва сдерживалась, чтобы не выдать себя звонким смехом и, пожалуй бы, выдала, если б… не комары. Растревоженные, они звенели злобой, забивались под подол и рубаху, нещадно жалили бедра, спину и грудь.

Глава 3

Небо над городом наливалось агатом. Душно и едко припахивало дальними степными пожарами. Несносная мошкара вконец закусала Терезу. Чуть не плача, она оперлась на затекшие колени и огляделась.

Мужчины прошли под навес, рядом с которым располагалась длинная поилка для овец, и теперь дымили сигарами. Со стороны города змеилась пепельная мгла и плотно сгущалась в грозистую темень на востоке.

Справа уходили на запад горные кряжи, такие скалистые и обрывистые, точно всемогущая десница Бога отсекла и отбросила их, расчистив монументальную долину.

Ближайшая в горной цепи башня-стена, колосс Сан-Мартин, иссеченная кривыми рубцами времени, мрачно взирала пещерами глазниц и меловыми расщелинами белеющего взлобья.

Тереза вздрогнула, напуганная грозовым молчанием каменного великана, атакуемого криком озерных чаек и стелющимся по земле полетом пернатой мелюзги. Она поёжилась, позабыв о жалистом рое. Гремучие порывы бури, непроглядная тьма из песка и пыли, ливень и молнии, ветродуй, рвущий когтями одежду, ярко представились ей. Тереза нахмурила брови: застоявшийся горячий воздух отдавал свежевскопанной могилой. Она машинально почесала искусанное плечо, щеку… В сердце запало дурное предчувствие…

* * *

Поглядывая на клубящиеся фиолетово-черной смолой небеса, старый Антонио трезвел. На своем веку он видел немало, но чтобы по весне и такая гроза!.. Початок суеверно перекрестился: в спертом воздухе гулял страх. Точно чья-то зловещая воля искала его. Взгляд Муньоса судорожно обскакал двор. Вспомнились дочь и Сильвилла, еще с утра укатившая на рынок. Подмышки торговца сделались сырыми. Благо, рядом дымил рослый и сильный дон Луис.

− Не к добру наше веселье… − промямлил Муньос, бесприютно ёрзая глазами по лицу капитана.

− С каких пор ты стал суеверным, старик?

− С каких, с каких! С тех самых, сеньор, когда по Мексике поползли эти чертовы слухи… Окраины города тоже стали гиблым местом… Задницей чую!

− Врешь! − Луис сплющил высоким каблуком пустую упаковку сигар, ладони его сжались.

− Тогда КТО, по-вашему, ослепил… сотню рабов и с одним зрячим поводырем спровадил в Мехико? Кто?

− Но это же были мятежники, черт возьми!

− Да, чтоб мне сдохнуть, они самые! Но, клянусь головой, это не было делом рук солдата короля. Тот, кто ослепил их, был… дьявол, − отважился наконец Початок, накладывая на себя крест. Дыхание его делалось всё чаще и громче

− Тебе-то откуда знать? − капитан снисходительно улыбнулся.

− Так побожился поводырь. А уж он-то видел ЕГО, сеньор, собственными глазами, как я вас. Ой, и вспоминать-то боюсь, что он на площади падре Доминико сказывал… Сатанинская тварь − одно слово: черен весь, как головня… с черепом вместо лика и будто слеплен из цельного куска. К примеру, мундир на вас, дон Луис, из сукна, а лицо телесное, а у того, значит, и камзол, и… − Старик жадно глотнул воздуха, поозирался и прошелестел: − Всё едино.

В застиранном, некогда белом хубоне[117] и засаленном жилете, заросший синей щетиной, Муньос не сводил карих глаз с Луиса.

− Поводырь жив? − бегло стрельнул вопросом капитан.

− Его вздернули по приказу короля вместе с остальными. Да он бы всё равно ничего не сказал, сеньор. На площади все видели, что он тронулся умом после встречи…

Муньос не долепетал, вновь ощутив чью-то волю, давящую его, подобно громаде дворца Кортеса.

Сквозь подметки сапог мужчины вдруг почувствовали дрожь − так обычно гудит земля под колесами солдатских фур. Сердца зачастили.

− Санта Мария! − хрюкнул толстяк, втягивая по-черепашьи голову. Колебания постепенно истаяли. Лишь над домом Муньоса стояло желтое облако пыли.

− Пошевели мозгами, старик, если не всё еще пропил, − невольно переходя на шепот, сказал драгун. − Зачем я здесь со своим эскадроном?

− Да вроде ради… короля и дочки…

− Не только, папаша… не только, − темные губы Луиса сложились в иззубренную усмешку.

− А-а-а! − челюсть Антонио отвисла. − Не может быть…

Перчатка офицера как кляп туго зажала ему рот.

− Тс-с! Как видишь, может. Но ты об этом ничего не слышал. М-м?

Торговец преданно кивнул. Пот струйками катился по его круглому лбу. Луис отнял ладонь и одернул китель.

− Но вы ж не поверили?.. Дон де Аргуэлло? − прохрипел Муньос. Откровение кавалериста поразило торгаша, как удар в живот.

− Покуда считал, что это бредни. Я видел ЕГО!

Пузан втянул полную грудь воздуха, отдающего прелой сыростью, распыжил брови, как ёж иглы.

− И вам не жутко связываться с НИМ, сеньор? Это же… это же… опасно, команданте! Настоящий кошмар в чистом виде…

− Брось! Опасность − мое второе имя. Со мной сто верных сабель и… − Луис ободряюще хлопнул Початка по жирному плечу, − и ты, приятель. Так что? По рукам?

У Муньоса все оборвалось, в паху зачесалось, но признание в трусости было для хитреца хуже виселицы. Он кашлянул, пытаясь избавиться от липучего кома в горле, и сбивчиво забормотал:

− У меня нет сабли, сеньор, но зато… есть сердце солдата… Я с вами… Я не из тех охотников, что боятся… стрелять из ружья! − Муньос неуверенно хлопнул по руке капитана.

Награда в тридцать тысяч дукатов, обещанная его превосходительством Доминико Наварро за «дьявола» тому, кому улыбнется удача, жила в памяти Початка. Эта круглая сумма притягивала, что студеный ключ посреди раскаленной альменды[118]. И торгаш уже подсчитывал, какая доля ожидает его, когда земля вновь задрожала и стозвучно грянула сухая, без ливня, гроза. «Плохой знак!» − пронеслось в голове Муньоса, и тут же на сажевом горизонте жгуче блеснула пороховая вспышка бури, сопровождаемая рокочущим обвалом. Притихшим заговорщикам показалось, что гул, умолкая, прошептал нечто на неземном языке, закончив вселенским хохотом грома. Мощная волна толкнула их в спины. И оба могли присягнуть на Библии, что это был порыв силы, живущей вне земли.

С трудом удерживая равновесие, мужчины схватились за покосившуюся изгородь. Таверна наполнилась скрипом и треском. В шкафах и на полках с дроглым звоном заплясала посуда. Початок затаил дыхание, вздохнув лишь тогда, когда легкие готовы были лопнуть. Чтобы повернуть голову, ему понадобилось собрать всю свою дряблую волю. Взгляды поймали друг друга: один − с паническим страхом, другой − с беспокойством и яростью.

«Что это было?!» − кричали глаза Антонио. Лицо его как-то сразу расплылось, заколыхалось, стало мокрым и диким.

Молния небесным копьем вновь вонзилась в белую твердь Сан-Марино. И вспыхнуло там, закурилось. А на уступе каменного великана, как на огромном колене, в мутно-багровых всполохах они узрели ЕГО, на черном коне, точно вышедшего из сатанинской бездны. Высоко над головой ОН держал рыцарский меч, и огонь струился по голубой стали.

Видение длилось краткий миг, и, замерцав плавленой зыбью, растворилось в сумеречных громадах небес.

Оцепенев, мужчины стояли, пораженные зрелищем, опутанные паутиной ужаса. Толстяк вдруг взвизгнул и бухнулся на колени, безмерно, как заводной, четвертуя себя крестом, дырявя поклонами воздух. Офицер, напротив, впал в бешенство: вырвал из кобуры пистолет и выстрелил в быстро светлеющую темь.

− Эй, ты-ы!!! − дрожа скулами и безумно сверкая очами, он до хрипоты рвал глотку. − Я, дон Луис де Аргуэлло, НЕ БОЮСЬ ТЕБЯ! СЛЫШИШЬ?! НЕ БОЮСЬ!

Капитан не мог, отрекался верить своим глазам. Добравшись до поилки, он прислонился к перекладине навеса, стараясь побороть свою слабость и потрясение, которое чем-то осязаемым застыло в его мозгу и теле.

Тереза не помня себя выбежала из укрытия.

− Отец! Я боюсь, мне страшно… Кто… ОН?..

Ее сотрясали рыдания, слезы сжимали горло.

Глава 4

Из-за угла дома, отделанного розовым вулканическим камнем-тесонтле, выпылила кавалькада из четырех всадников. Сожженные солнцем лица, потемневшие от пота амейские седла, по обеим сторонам которых топорщились ольстры[119] с седельными пистолетами − тяжелыми, с калибром, что голубиное яйцо. Ветер забавлялся цветастыми плюмажами на шляпах, огненные блики плясали на позолоте эфесов, кастильские шипастые шпоры звенькали в такт шагу уставших коней. Всадники выглядели не слишком привлекательно, однако, судя по лицам, все они принадлежали к той породе людей, которые и малым числом способны драться с целым воинством.

Прохожие и торгаши, кто с проклятиями, кто с вороватой углядкой, кто с простодырным любопытством, а кто и с молчаливым прищуром, шарахались по сторонам узкой улочки, прилипали к стенам домов, спасали клетки с птицей из-под копыт жеребцов и схаркивали докучливо хрустевшую на зубах пыль.

Меж тем четверка вынеслась на широкую, мощенную базальтовым плитняком улицу и, после малой заминки, тронулась за своим господином, который щедро пришпорил долгогривого скакуна. Они пронеслись вдоль дышащих роскошью дворцов, немало удивленные размахом строений, хранивших черты европейской архитектуры: резные фронтоны, расписанные в мавританском стиле, окна с черно-кофейной и молочной вязью, точно шагнувшие вперед верхние этажи зданий. Во всем облике читался натиск богатых и процветающих семейств. Дворцы принадлежали потомкам конкистадоров − сподвижников Кортеса[120]. Тех, кто на закате XV века, бряцая оружием, высадился с испанских каравелл. Тех, кто с именем Христа на устах потопил в крови прекрасные города в поисках призрачного Эльдорадо[121].

Однако эта земля с лихвой знала на своем веку и дыхание ада: пушки и гробы не раз отбивали здесь дикую харабе, а разверстые раны земли с погребальным плачем заглатывали тысячи загубленных судеб.

Некогда этот город был подобен сказочному видению, таким он предстал перед стальной ратью Эрнана Кортеса. Великолепные соцветия дворцов и храмов, отражающихся в зыбкой синеве озера, искусно перехваченного дамбами и шлюзами, вызывали немое потрясение у тех, кто впервые видел это истинное чудо из камня и золота, плывущее по воде.

Голос краснокожих подарил ему солнечное имя Теночтитлан − Город Солнца. Заложенный предками великих ацтекских правителей в 1325 году, город к моменту появления у его границ конкистадоров насчитывал больше полумиллиона жителей. Это была одна из самых седых и могучих столиц Западного полушария, сродни Древнему Риму и Вавилону.

В 1521 году бесносвятый меч и огонь Конкисты почти до основания разрушили Теночтитлан. Отравленный кровью, золотом и тщеславием, Кортес поклялся короне Мадрида, что «…через пять лет здесь расправит плечи более благородный город, чем те, кои имеются среди народов мира…». Гордыня Эрнана Кортеса была удовлетворена: сотни тысяч краснокожих рабов, закованных в железо, пали костьми, на которых выросли стены великой цитадели Новой Испании.

Всадники осадили жеребцов, те заплясали, забирая лоснящимися крупами в стороны, роняя пену с вензелястой ковки серебряных мундштуков. Диего де Уэльва −сеньор лет тридцати, облаченный в бархатный камзол цвета спелой вишни, поднял руку, приковав внимание сопровождавших. Это был широкий в кости, славного роста майор: мадридский двор мирволил к рослым гвардейцам. Затянутый широким, с богатым чеканом поясом, он был уверенно осанист. Под ястребиным носом смоль усов упрямо загибалась вверх на добрый рыцарский манер. Эспаньолка, чуть тронутая серебром седины, красила волевой подбородок. Длинный плащ, заброшенный через плечо, складками ниспадал на седло. В жилах Диего билась горячая кровь бесстрашных идальго, такая же благородная и крепкая, как густой рубин андалузского вина. Гвардейцы зрели в нем силу, дерзкую хватку и болезненную гордость потомственного дворянина.

− Дон, клянусь стертыми подковами, мы у цели! −удерживая коня, выкрикнул Мигель, прикрываясь тылом перчатки от золотого солнца. Дон Диего де Уэльва нарочито хмуро глянул на своего любимца, лукавая улыбка сломала твердую складку рта. Он был доволен им. «До одури смел, даром что не солдат. Сметлив, бестия; желание господина схватывает на лету и в память забирает прочно».

Де Уэльва еще раз улыбнулся, хлопнул потную холку иноходца и, поправляя аметистовую брошь шейного платка, заметил:

− Не обольщайся, видит Бог, знание у каждого из нас с границей.

Он кинул усталый взгляд на дома и людей в залатанных серапе[122], тяжелых сандалиях на босу ногу, и, порывшись в поясном кошеле, бросил слепому щепоть серебра.

− Проклятые скряги… Ох, уж этот Новый Свет с его старыми пороками. Любая мода способна оседлать мир, увы… только не мода на милосердие.

* * *

Главная площадь встретила путников воинственным громадьем конной статуи Карла IV и оглушительным барабанным боем. Жестко-трескучая дробь стабунивала ропщущие толпы. Жандармские офицеры, широко расставив ноги, надрывали медные глотки, возглашая указ вице-короля: «Смерть инсургентам! Смерть песьему мясу, дерзнувшему нарушить покой Империи!»

Диего задержал взор на золоченом ступенчатом троне, где под роскошным балдахином, в фиолетовом облачении, восседал сам архиепископ Доминико Наварра − щит и меч от ереси и смуты во всех владениях вице-короля Новой Испании.

Дон едко усмехнулся − знакомое бородатое эхо, все до боли напоминало Старый Свет… Хлопающие на ветру знамена святого Доминика и святого Лойолы…[123] Не хватало, пожалуй, мудрецов супремы[124], площади огня − кемадеро, да пурпурного стяга испанской инквизиции с сучковатым могильным крестом и надписью: «Восстань, Боже, и защити дело Твое».

Андалузец вновь перевел взгляд на архиепископа, выбросившего в сапфирное небо золотой крест. Его высокопреосвященство вещал о соразмерности вины и наказания − епитимии, которую снискали себе отступники. Рядом, опершись на старинный, зеркально отточенный булат, угрюмо стоял палач. Огромный, похожий на собственный меч, облаченный в багровую епанчу, он апатично взирал на колыхающуюся студнем толпу. За его спиной длинный ряд монахов-псаломщиков заунывно тянул свою ноту.

Всадники, взяв в тесный оцеп своего господина, насилу пробивались вперед, клином рассекая сгрудившихся. Повсюду среди шляп и косынок, как в половодье, островками возвышались элегантные ландо и коляски вперемежку с горбатыми крестьянскими фургонами.

Мадрид остался за призрачным горизонтом соленой пустыни Атлантики. Вест-Индия говорила испанским языком, но язык этот был иным: на непререкаемое в Старом Свете в Новом смотрели, как индюк на зерно.

Мексиканцы… Об этом шумном народе Диего знал понаслышке. Разве лишь то, что он абсолютно непредсказуем, темен кожей почти как индейцы, и уничтожает безумное количество тортильи и энчиладос[125].

Дон бросил черный от слюны горький окурок сигары, в сердце застряла игла беспокойства. Над доминионом испанской короны сгущались тучи измены. Он раздраженно полоснул взглядом напряженные лица толпы, память цепко держала слова его высокопревосходительства сеньора Лардиссабаля[126]: «…Никаких проводников до встречи с генералом Кальехой дель Рэем, всякий предать способен!»

Наконец они добрались до грубо сколоченного помоста с каменными столбами по углам и деревянными балками при цепях и крючьях. Толчея зажала в тисы. Майор, не скрывая досады, утерся замшевой перчаткой. Пот чернил влажной полосой тулью его велюровой шляпы.

В середину каре, где оказался малый отряд дона Диего, допускалась лишь знать: золото с серебром аксельбантов и эполет в шелесте вееров, под сенью летних зонтиков дам.

И вновь, заглушая людской рокот, затрещали барабаны. Послышался высокий, дерущий ухо голос фанфар. Солдаты взяли «на караул». Вздрогнула и притихла толпа, расступившись живым и глазастым коридором. Донесся гремучий перезвон цепей и хриплые окрики стражи. Площадь загудела, силясь разглядеть действо.

Их было с полсотни, избитых, в грязном рванье, с полсотни смертников, запорошенных известковой пылью Новоиспанского тракта. Окровавленные и потерянные, они смотрелись диким контрастом на фоне млевших в сонном равнодушии дворцов, безъязыкой толпы и воздуха, наполненного криком безумных стрижей и ласточек.

Среди них можно было сыскать гладкие черные волосы и острые скулы гордых тараумара[127], и каменный лик апачей[128]; скульптурный профиль конкистадоров и тут же, чуть в стороне, дерзкий взор мексиканского племени; жилистое сложение погонщиков скота и крепкую поступь переселенцев с востока, явившихся в Мексику в поисках обетованной земли еще задолго до того, как могущество Великой Испании стало клониться к закату.

У лестницы, ведущей на эшафот, инсургентов осадил конвой. Оживился палач: его длинные, загорелые пальцы нежно тронули лезвие двуручного меча.

Диего удивленно вскинул бровь, ему показалось, что палач лукаво подмигнул, и именно ему…

Зазвенели шпоры, к его преосвященству, придерживая саблю, подскочил сухолядый сержант и горячо зашептал что-то на ухо. Тот ответил недовольной гримасой. И сделал вялый знак рукой. Сержант рявкнул металлически ясным звоном:

− Пошли-и!!!

Крупная дрожь сотрясла плечи осужденных; затравленные, слезящиеся взгляды заметались, в последний раз судорожно хватая густую лазурь неба и душную зелень платанов.

И вновь Диего испытал растущее беспокойство. И не было оно спаяно с происходившей казнью, отнюдь, это дело обычное: и Мадрид не гнушался воскресным утром умываться кровью… Другое принудило ёрзнуть в седле. Внутренний голос заставил майора внимчиво прислушаться к речи человека в сутане. Полускрытый капюшоном горбоносый профиль и вялый взмах руки почудились ему необъяснимо знакомыми, будто яркий, но крепко забвенный сон.

Дон нервно привстал в стременах, чтобы лучше ухватить лик падре, но поздно… Складки мантии расправились, и сутулая фигура, скользнув по ступеням, растворилась в пестрой ряби горожан.

Первая пятерка, изжаленная штыками, вогналась на эшафот. Смертникам раздали свечи зеленого воска. Запалили. Пламя дрожало в руках, покуда ожидали святейшего указа о помиловании. Надежды рухнули, начался обряд смертной казни. Рябой пресвитер[129], сменивший его преосвященство, отпускал грехи, страстно обращаясь к Господу. Жандармы содрали лохмотья с несчастных; полуголые тела с дроковой веревкой на шее, лихорадочный блеск воспаленных глаз, стон падающих на колени, взлетающая над головами зеркальная полоса стали…

Площадь тяжело ахала всякий раз, точно волна, разбивавшаяся о берег… Палач рубил красиво: хэкнув, что дровосек, он опускал меч. После такого удара голова не катилась, не прыгала кочаном. Не шелохнувшись, она оставалась на помосте, а бритоголовый кат[130] подхватывал ее за волосы и, показав ревущей толпе, швырял в большую корзину. Кровь фыркала из рассеченной плоти, и зеленый каскад мух звенел над ней.

Конвой щелкнул ключами, сбрасывая железа − следующая пятерка с тупой обреченностью проскрипела на эшафот. Два негра, беглых раба в замызганных штанах из парусины, краснокожий старик с волосами белее снега, что неровными концами касались морщинистого живота, и два мексиканца, один из которых походил на спелую грушу, −оба в расшитых шелком цветастых жилетах, дырявых сомбреро и кожаных сапогах. Тихо было, тяжисто дышали, покуда пресвитер торжественно подносил распятие к губам. На кончике его носа восседало пенсне в серебряной оправе с выгоревшими разноцветными шнурками, которое, судя по всему, доставляло владельцу большое неудобство.

Крест коснулся замыкающего, когда грянуло зверино-бунтарское: «Режь испанских собак!»

Один из гамбусино[131], что повыше, стремительно скакнул вперед и без размаха, снизу, насадил на кулак живот пресвитера; другим ударом он подцепил подбородок. Голова священника кукольно болтнулась в сторону, зубы ляскнули, камилавка[132] закружилась опавшим листом, по-девичьи стыдливо обнажив розовую тонзуру. Осиротевший крест ловко подхватила рука краснокожего. Индеец махом всадил его в череп ошеломленного сержанта. Тот стоял еще мгновение с торчащим, как рог во лбу, крестом. Агат зрачков взорвался ядрами в его глазах; не издав и стона, он рухнул, сшибая с ног краснокожего старика, молодой и смазливый, разбросанный и немой.

Конвой не хотел верить глазам. Секунду казалось − время замерло; противостояние задрожало на незримых весах, когда отчаянным ором взвихрился клич повстанцев, ринувшихся на смерть. Громадный негр, путаясь в цепях, разом вскочил на помост. Вырванный из рук палача меч вспорол ослепительным вензелем небо − толпа откликнулась истошью…

Бритая голова слетела с окутанных в багряную епанчу плеч и кувыркнулась с разверстым ртом. А на ее месте торчало что-то пугающее, жуткое… И в этом хлещущем, сыром и алом гремел повстанческий вызов. Был он и в корчащихся в агонии изрубленных телах, и в ужасе несметной толпы, и в небесах, и в солнце; верилось, что вызову этому суждено вскоре затопить всё и всюду.

Запоздалый залп конвоиров охлестнул кандальников, но безумства пресечь не смог, резня взялась сцепная. Хлынул народ кто куда. Затрещали фургоны и кости упавших…

Вспугнутый жеребец майора взвился на дыбы.

− Мигель! Фернандо! К черту из этого ада!

Умело справляясь с иноходцем, Диего указал перчаткой в сторону одной из улиц, отходящих от площади. Хлысты телохранителей жгуче защелкали, загуляли по спинам бегущих, расчищая дорогу своему господину. А от католического собора, где некогда в небо устремлялись ступени зиккурата ацтеков Теокальи, уже бежали солдаты. Двести королевских стрелков с подсумками, набитыми свинцом.

Четверть часа спустя подсумки были пусты. Желтые кивера испанской короны встали бивуаком под бронзовым навесом копыт боевого коня Карла IV. В ту ночь не слышалось перезвона гитар, не слышалось плясок и смеха. Угрюмая, она не ласкала взор алмазной россыпью звезд.

Глава 5

Стремнина людского водоворота отнесла отряд андалузца на два квартала от цели − дворца вице-королей. Из толчеи они вырвались, как гончие после лютой травли. Затекшие в стременах ноги корежила судорожь −сказывалась недельная скачка от Веракруса[133]. Стомленные кони пряли ушами, то и дело с вялой рысцы переходя на тяжелую ступь. Голодные и изнуканные, они раз за разом упрямо тянулись к цветникам, скусывая на ходу изумрудную зелень.

Четверка всадников нырнула в узь проулка. Глухие, без окон стены, обитые пышным покровом вездесущего хмеля, дышали хладом. Прихотливая улочка сделала очередной поворот, когда на путников сломя голову наскочил запыхавшийся малый. Пестрая жилетка на миг замерла, дрогнув плечами; черные сливы глаз забегали по молчаливой преграде.

− Эй, у тебя знакомая рожа, толстяк. Похоже, я тебя знаю? − великан Фернандо подмигнул взъерошенному гамбусино.

− Возможно. Меня здесь всякая собака знает, − беглец пырнул недоверчивым взглядом испанцев.

− Чтоб мне провалиться, дон! Кто перед нами! Это же та потная груша, что звенела цепями на эшафоте, −привстав в стременах, воскликнул Алонсо Гонсалес, младший из братьев. Его широкая, в грубых мозолях ладонь легла на реату[134]. − Прикажете стреножить его, сеньор?

Майор скупым жестом осек слугу.

− Кто ты, как твое имя? − строгость и глубина карих глаз парализовали мексиканца. Он что-то беспомощно промычал, робко вытирая пухлые щеки и лоб.

− Этот чикано молчит, ваша светлость. И молчание говорит против него.

Терпение Алонсо сгорало быстрее пороха. Толстяк, колыхнув грузным животом, напрягся и выпалил:

− Ну, ну! Прошу без оскорблений! Ведь я могу и ответить.

− Ну, так ответь. − Глаза майора улыбались.

Незадачливый пузан шворкнул носом, похожим на баклажан, глаза его хитро блеснули.

− Я вижу, вы добрые, благородные люди, сеньоры… −с оглядкой начал он.

− Стараемся… Дальше! − невозмутимо отрезал де Уэльва.

− Меня зовут Антонио, ваша светлость. Антонио Муньос… или просто Початок. Я содержу постоялый двор на окраине города… У Сан-Мартина. Да-да, клянусь, это можно проверить, − короткие волосатые руки мексиканца нервно мазнули по грязному жилету. Он постоянно плыл в улыбке, отчаянно жаждая понравиться, спотыкаясь и захлебываясь собственными словами. − Я заклинаю вас, высокочтимые сеньоры, пощадите, пощадите отца семерых детей! Клянусь Девой Марией, я несчастная жертва интриг… Без вины виноват! О небо! Я умоляю!..

Диего спрыгнул с седла, разминая ноги, не спеша подошел к толстяку и поднял его за шиворот с колен:

− Вспоминая детей и небо, ты думаешь о виселице, мерзавец? Не так ли?

− Откуда вы знаете? − вопросом на вопрос нагло пальнул Антонио.

− В твоих бесстыжих глазах я ее вижу лучше, чем в зеркале.

− О нет! Только не это, только не это, сеньоры! −голос торгаша дрожал. − Я знаю, вы хотите убить меня или сдать солдатам.

− А он башковитый! − не удержался Мигель.

− Так что же, вы не спасете меня? − толстяк пронзительно глянул в глаза майора. Мясистый нос от напряжения взялся мелкой росой пота.

Диего нарочито сдвинул крылья бровей, лукаво подмигнул слугам:

− Боюсь, это будет весьма сложно.

Этот ответ подкинул дров в топку злости Антонио на весь мир, заставляя его проклинать небеса и винить во всем Фатум.

− О небо! Значит, у меня нет никакой надежды?

Майор положил на его плечо облаченную в бархат и кружева руку и через паузу, с суровой задумчивостью молвил:

− Пожалуй… есть.

− Что? Что я должен делать? Убить человека?!

− А ты готов? − дон едва сдерживал смех.

− О Боже! Готов ли я? И вы, вы еще спрашиваете?! Да я готов прикончить тысячу человек, черт возьми, если меня… попросите вы, сеньор. Клянусь своей несравненной Сильвиллой! О, это моя жена!.. − пузан мечтательно закатил глаза, сочно причмокнув губами. − Время от времени я общаюсь с этой стервой и довольно долго, чтобы успеть сказать всё, что я о ней думаю!

− Не сори словами. Так ты готов? − Эти слова де Уэльва тихо сказал Антонио в лицо с расстояния пяти дюймов[135], и ко времени, когда майор закончил вопрос, покрытое густым загаром лицо толстяка отдавало меловой бледностью.

− Еще бы! − прохрипел он. − И за это, скажу по совести, сеньор, мне от вас не надо и сенса[136]. Моя цена − дружба. − Он горячо припал к замшевой перчатке господина.

− Дон Диего! − старший Гонсалес спрыгнул с седла и, оказавшись рядом с де Уэльва, схватил болтуна за плечо.

− Но, но! Не толкайтесь, сеньоры! Меня уже сегодня толкали.

− Вы что же, дон, − не обращая внимания на вопли Муньоса, возмутился Фернандо, − хотите отпустить его? Это шутка?

Майор будто не слышал, изучая помятое, поросшее щетиной лицо беглеца. Тишина кандальным кольцом стянула горло Муньоса. Его хубон потемнел от пота, когда с губ офицера слетело:

− Эта земля должна когда-то знать и добро. Сделай услугу, Фернандо, отвезите вместе с Алонсо этого пройдоху за город… Заодно навестите его богадельню и пересчитайте детей. − Он лукаво кольнул взглядом Муньоса: − Да так, чтобы солдаты не положили на вас глаз. Меня ждать у дворца. Мигель со мной. Действуйте!

Де Уэльва направился к жеребцу, вослед раздалось волнительное:

− Кто вы, сеньор? Мой ангел-хранитель?

Андалузец ответил, уже поскрипывая седлом:

− Можешь называть меня так. − И, глянув на круто-плечих братьев Гонсалес, бросил: − С Богом!

* * *

«Все-таки славные парни эти братья», − отметил майор. От них так и веяло задиристостью и дерзостью, уважением к своему сеньору и, пожалуй, к себе. Смотрелись они колоритно: оба не менее двухсот фунтов весу, давно не знавшие бритвы, в широкополых шляпах с дырами от пуль, в кожаных штанах и сапогах, столь стоптанных в дорогах, что большие испанские шпоры подволакивались по земле. По ним было видно: они никогда не просили об одолжениях и никогда их не делали, если речь шла о драке.

Дон вытянул из подсумка сигару, Мигель ко времени чиркнул огнивом. Выпустив дым, андалузец негодующе сплюнул:

− Ну и редкое же дерьмо этот мексиканский табак. К дьяволу! Трогай, Мигель!

Глава 6

Дворец неистового Кортеса, взросший на руинах языческого храма, потрясал и покорял своей помпезностью, циклопическим размахом и фанатизмом самоутверждения спесивой Конкисты.

За дворцом, щеголяя изысканным платереском, поднимались каменной красотой дома небезызвестного Гомеса Давила и архиепископа Доминико Наварра.

Чуть далее, особняком, в мрачной гордыне возвышался дворец вице-королей. Фасад красили розетки, портал − диковинные колоннады. Стены дворца, не менее четырех футов, обходились снизу без окон; в целом резиденция с гулкими сумрачными анфиладами, уединенными сводчатыми покоями, просторными залами была типичным образчиком колониальной испанской архитектуры эпохи позднего Ренессанса. Легкое перо, совершавшее свой плавный полет в этих стенах, в одночасье могло решать судьбу страны.

* * *

Басовитый жук щелкнулся о плечо задумчивого майора, треснул скорлупками крыльев и вконец запутался в белом гривье иноходца.

Испанец рассеянно посмотрел на филигранную резьбу герба из сумеречного камня с надписью дерзкой: «Филипп: король Испании и Индии», грустно улыбнулся и сбил щелчком беспомощно стригущего лапами жука. Конь оступился, высоко дернул мордой, под копытом хрустнуло. Что-то заставило испанца обернуться. Желто-зеленую кляксу без крыльев и лап жадно расклевывала шумливая чета воробьев.

Перед бронзой ворот дворца, где изрядно пестрело карет, слуга заученно спрыгнул с коня, чтобы успеть поддержать стремена господина. Правая створка ворот подалась внутрь, старший часовой, брякнув саблей, сбежал по ступеням. Майор строго ответствовал на приветствие, после чего отрезал:

− С чрезвычайным полномочием из Мадрида к генералу герцогу Кальехе дель Рэю[137].

Часовой едва не проглотил язык, переменился в лице и сразу подтянулся.

− Слушаюсь, сеньор! Будет доложено немедля! Хуан, проводи слугу и распорядись накормить лошадей. Не мешкай!

Стукнув каблуками, хранитель покоя зазвенел серебром шпор по бесконечной лестнице.

− Дон Диего, − черные глаза Мигеля с нескрываемой тревогой смотрели на своего хозяина. − Будьте осторожны, сеньор! Клянусь Матерью Божьей, по дороге сюда я и Гонсалесы не раз слышали… − Юноша трепетно зашептал: − Генерал Кальеха − истинный зверь. Боюсь…

− Не бойся! − дон улыбнулся про себя. − За свою жизнь я усмирил немало свирепых быков. Проверь лучше, чтоб пистолеты были заряжены, и помни: язык твой − враг твой!

Оба осенили себя крестным знамением и с благоговением поцеловали большой палец[138].

Оперев правую руку на гарду шпаги, Диего нетерпеливо стал подниматься по скучно долгим ступеням. На загорелом лице его играло едва уловимое выражение насмешливой серьезности.

На последнем марше майор замедлил шаг. Невозмутимый караул, мерцая отточенным жалом штыков, остался позади. Дон ловко оправил стоячий ворот камзола, уверенно подтянул голенища замшевых сапог, исподлобья заметив скользнувшую тень знакомой фигуры в сутане. От него не скрылся косой взгляд архиепископа, тут же исчезнувшего в дверях. Майор кинулся следом и, позабыв об осторожности и приличии, замер посередине парадного зала. Какое-то мгновение горячечный взгляд его хватал парящее фиолетовое крыло мантии. Сутулая фигура, едва приметно приволакивая правую ногу, поспешно прошла от одного караула к другому и скрылась.

«Не может быть! Проклятое колдовство!» − жгучей досадой вспыхнул Диего. Теперь он не сомневался, как раньше, отчетливо вспомнив горбоносый профиль, скошенный лоб, мелкие, жесткие уши, плотно прижатые к черепу. Как он не узнал сразу могущественного иезуита, опасного врага испанского престола. «Святая Дева!.. Я же сам видел, как конь уносил зависшего в стременах падре Монтуа, как билось о камни бездыханное тело, как чертило путь окровавленное чело. Да, это было девять лет назад, в Кастилии, еще до вступления Буонапарте в Мадрид…»

«Измена! Измена! − стучало в висках. − Как же это?! Я − гонец закона и воли короны! Моя судьба − честь Испании! Моего возврата с победой ждет сам король! А тут на груди пригрета змея… яд которой во сто крат опаснее пушечных ядер в открытом бою».

Де Уэльва в гневе, распиравшем горло, с обнаженным клинком ворвался следом за Монтуа в игорный зал. Столы карточные и бильярдные, десятки киев и курительных трубок, − и… никого. Шаг за шагом он обыскал каждый угол и понял, что проиграл. Молчали стены, молчали яркие витражи, молчали старинные шпалеры, крепко скрывая тайну канувшего в никуда монаха.

Де Уэльва еще раз оторопело огляделся − иезуит бесследно исчез, сгинув как призрак, будто его и не было.

«Дьявольщина!» − заплясало в ушах. Он дрогло повел лопатками. Недобрый холод заструился от поясницы к шее. Часто дыша и потрясая клинком, он прорычал в пустоту:

− Por todos los santos! Guardate![139] Я знаю, ты здесь, пес, и я сумею посадить тебя на цепь, будь ты хоть трижды дьявол!

Глава 7

В стрельчатые окна опочивальни вице-короля сочился угасающий апрельский полдень. Солнце загоралось капризными бликами на арматуре оружия: шлемах, кирасах, мечах, мушкетах, в мудреных насечках с гранеными стволами, зажигало искры на кудрявом золоте массивных рам с потемневшими холстами.

Вице-король был один. Он сидел в углу своего необъятного ложа, под балдахином, в ночной сорочке на воздушной пене измятого покрывала и тихо стонал. Вид его лишал рассудка. Голова была фиолетово-черной, по шее сползало нечто синее. Его высокопревосходительство генерал герцог Феликс Мария Кальеха дель Рэй страдал адскими головными болями. Нежная мякоть манго, вымоченная в забродившем соку черного винограда, вроде бы снимала отчасти недуг. Но нынче треклятая трескотня в мозгах упрямо не унималась. Генерал не мог ни о чем думать, не мог себя заставить даже испить чашку любезного кофию.

Старый герцог был ровесником Карла IV, ему уже давно минуло семьдесят. Обильная седина, отечность и дряблость лица весьма старили его. Теперь вряд ли кто толком мог вспомнить, за какие грехи мадридский двор, без склоки и шума, лишил его своей монаршей милости и под парусом отчуждения направил в «почетную миссию» к берегам Вест-Индии.

Много крови и воды утекло с тех пор. Кальеха был давно прощен, но из-за гордыни или из-за глухой обиды, кто знает, в Мадрид он так и не возвратился.

Он отличался хмуростью и поражал жестокостью. Клято ненавидел все столичные новшества во взглядах на политику и моду, впрочем, как и на всё, что несло на себе тавро Старой Испании.

Лишь два дня в неделю, в среду и пятницу, при известных обстоятельствах, его можно было лицезреть. Это были те дни, когда старик в аудиенц-зале сначала заслушивал речи и давал указания, а затем там же, опершись крутым лбом на ладонь, отпускал свою душу под крыло сладкого Морфея[140]. В эти дни многочисленная челядь с утра не знала покоя. Разоблачив, вице-короля погружали в теплую ванну из бычьей крови. После он испивал пинту женского молока с молодым вином. Ученый азиат справлял массаж и колдовал над ним с иглами, в ход шла и гренадская мазь, покуда растираемая рыхлая плоть не бралась розовым цветом. Белила и румяна штукатурили трещины морщин, французская пудра возвращала ушедшую молодость. Раззолоченная сталь кирасы заменяла корсет, преображая старика в подтянутого полководца. Благоухающий и свежий, при шпаге, он выходил в приемный зал в сопровождении юных пажей.

Кальеха дель Рэй беспокойно посмотрел на часы − четверть третьего, в пять назначена встреча с Монтуа. «Как прошла казнь? Что роптала толпа? Началась ли для моих молодцов разгрузка пороха и оружия, тайно вывезенного контрабандистами из Бретани?»

Герцог смахнул крупную слезу, скопившуюся на нижнем отвисшем веке. «Матерь Божья, как скачут годы! Казалось, вот только вчера я встретил этого человека, а уж десять лет канули в Лету. Десять лет…» Вице-король прикрыл глаза, припоминая былое.

Его высокопреосвященство Монтуа − одержимого генерала Ордена иезуитов − считали давно почившим. О нем не слышали уже несколько лет. И вот он здесь, на другой стороне Атлантики, словно восставший из ада. В Новой Испании его мало кто знал в лицо, а посему светская камарилья[141] молчала. Однако эта композиция не помешала ему быстро освоиться, найтись, стать модным в родовитых, давно осевших в Мехико кругах и быть званым к обедам.

В Мексике он был известен как падре Доминико Наварра, служил настоятелем собора святого Иоанна, был чопорен, в меру прозорлив и внимателен к своей католической пастве. В салоны был не ходок, а если такое и приключалось, то о себе рассказывал мало, все более внимал. Но в этой улыбчивой немоте гнездилось нечто глубокое и значимое. Словом, искусство красноречиво молчать падре Доминико постиг в совершенстве.

В сутане, сидевшей на нем как добротно скроенный кавалерийский плащ, в такой же черной, с большими полями шляпе, он походил своим хищным профилем на зловещую птицу-могильника.

Монтуа не обмолвился и полусловом о цели своего пребывания в Мехико. Зато другие судачили изрядно. Его службу в соборе не многие воспринимали всерьез. Гадали на маисовых зернах, так как никто толком ничего не ведал. Каких ему только ярлыков не навешивали: от секретной миссии роялистов[142] по реставрации Бурбонов во Франции до сатанинских наветов, − некоторые его хромоту сопрягали с козлиной хромотой самого Князя Тьмы…

Падре Доминико не терзался слухами и не пытался разубеждать… Оставаясь непроницаемым, всегда тактичным, со снисходительной улыбкой, он лишь подливал масла в огонь, безропотно перебирая тонкими пальцами четки слоновой кости.

В душе он смеялся. Какие бесценные, на вес золота, сведения и знакомства питал его слух, собирала память. Из них по нитке, по кольцу плелась и ковалась стальная кольчуга для возрождения тайного братства иезуитов[143].

Злая сплетня, разливавшаяся поначалу без берегов, вскоре опустила в бессилии руки, поневоле прикусив острый язык. Но не прошло и полгода, как, вконец приунывшая, она воспрянула духом: имя благочестивого падре Доминико вновь было на устах в богатых домах и все чаще затягивалось в узел с именем вице-короля. Об этом альянсе высокие особы предпочитали говорить намеками, приглушенно, с великой предосторожностью: не ровен час, угодишь в немилость…

Странный монах был приближен к Кальехе; чуть ли не вполовину сократились поставки в Мадрид; в гостиных и на балах всё реже вспоминали августейшее имя… и всё более поговаривали о независимости Мексики.

И пришел день, когда плечи хромоногого монаха украсила фиолетовая мантия архиепископа Новой Испании.

Кальеха шумно вздохнул. «Да, так всё и было». Они искали друг друга, и они нашли: проклятый Папой[144] иезуит Монтуа и униженный королем герцог Кальеха. Общий враг был намечен. И семена союза, замешенные в злой час на крови обид, вскоре проросли в могучее древо братства, имя которому − сговор.

Вице-король, мучительно шевеля седыми усами, с трудом отходил. Колокола в голове затихали. Шоколадно-курчавый паж, весь в серебре и пурпуре, осторожно омывал его голову.

− Легче, легче, щенок, − старик болезненно зевнул, подхватил с десертного столика кубок и шумно хлебнул остатки вина. Красное и терпкое, оно живительной прохладой разлилось по измученному телу. Выцветшие глаза затуманились. Облик пажа, отражавшийся в амальгамовом зеркале, расплылся и затрепетал мелкой рябью. Кальеха устало стряхнул последние капли из кубка на пол и отрешенно уставился в лазоревую высоту небес.

За открытым окном в робком шелесте парка слышалось грудное воркование голубей, да изредка где-то над крышей дворца вскрикивал ястреб. «Господи… вот я и прожил жизнь… Как? Зачем? Грешно иль праведно? Что скажу, стоя на пороге вечности?» − он не ответил себе… за окном было так покойно.

Нежногубый вечер крался пумой бесшумно и тягуче, касаясь мягкими лапами крыш, разливаясь чистым прозрачным гранатом. Герцог близоруко пощурился и печально улыбнулся: он ощущал себя стариком, которому кроме теплого солнца уже ничего не надо.

Почтительный, но настойчивый стук в дверь опочивальни оборвал течение мыслей. На его раздраженный немой вопрос прозвучал лаконичный рапорт камергера:

− Гонец из Мадрида, ваше высокопревосходительство. Срочно!

Глава 8

Донья Сильвилла выращивала на продажу птицу. Однако ее истым призванием была и оставалась мексиканская кухня. В округе шутили: «Мамаша Сильвилла берется за сковородку − соседи теряют голову!» Она не просто готовила снедь… О нет! Сильвилла вершила супы и жаркое, канжику и рябчиков с такой глубочайшей серьезностью, с какой не вершат и судьбы во дворце вице-королей. Можно было язык проглотить, когда жена Муньоса − взопревшее сокровище в четыре кинтала[145] весом − гремела ухватами у очага.

О, сумасшедший запах мексиканского энчиладос![146] Он единственное, что проникает в тебя, заставляя чревоугодно урчать желудок. Он, как сладкая одалиска полусвета, призывает последовать за ним, соблазняя пурпуром чесночно-томатных соусов, будоража хрустящей свежестью зелени из агуакате и золотисто-румяной дымящейся сдобой.

«О, чтоб ты сдохла, захлебнувшись слюной голода, жирная ведьма! Богиня соусов и перепелов!» − летели проклятия тех, в чьих карманах шнырял ветер. Сильвилла лишь хохотала. Толстуха отличалась щедростью только на альковные ласки. Бедный Муньос! Он трепетал уже при единой мысли: в постели жена была еще большим тираном. Счастье ему улыбалось, пожалуй, только во снах! Там… Гремели литавры его мечтаний, он, бесстрашный храбрец Антонио, свершал дерзкие переходы по безлюдным дорогам мимо пылающих асьенд, переправлялся по ветхим мостам, по колено, по пояс, по горло в воде или вплавь, хватаясь за гриву боевого коня. Там торжественно грохотали барабаны, визжала картечь и взмывали серебряными стрелами в небо призывы сигнальных труб, громом неслась кавалерия, сверкая доспехами и клинками. Там хлопали, что пушки, знамена, взрывались ругательства и ядра, мелькали дукаты, усы и трубки. Там… его ждали награды и почести!..

Поутру по сонной щеке Початка катилась скупая слеза. Здесь, в опостылевшем доме, его, бесстрашного храбреца, ожидали другие награды: отменная взбучка и увесистая длань жены.

Глупо таить позорное обстоятельство: Антонио был из сирого рода подкаблучников. Пред супругой он трясся более чем перед дьяволом. В существовании последнего Початок до недавнего происшествия весьма сомневался… Увы, в существовании доньи Сильвиллы сомневаться не приходилось. Муньос тишком уподоблял ее бушующему торнадо[147], либо злющей собаке, что скалится и рычит даже на собственную тень. «Если женщина не улыбается, того и гляди − лаять начнет!» − это высказывание патера Доминико Наварры как нельзя лучше подходило к портрету доньи Сильвиллы.

Даже самую малость для мужчины − кружку вина − подносила Муньосу только Тереза. И проносила тайком под подолом: не дай Бог, прознает мать, − спуску не будет!

Вот и сейчас, утирая обильный пот с загорелого лба, на который повседневные заботы накинули сеть морщин, супруга Муньоса отчаянно гремела связкой ключей от кладовых и руганью:

− Проклятый остолоп! Опять увернулся из дому! Третий день ни слуху, ни духу. Ой, доиграется с огнем, ой, доиграется… Уж сколько ему вдалбливали и я, и сеньор Луис де Аргуэлло: не путайся ты, бестолочь, с этим охвостьем. А он одно!.. Осел старый: «Инсургенты − наше золотое дно! Мой товар − их деньги! Чистый барыш!» Вот снесут твою дурью башку солдаты короля или же сами bandelleros[148]. Сколько уже таких олухов повесили?! Столько, что ветки на деревьях обламывались! Уж я-то знаю, могла бы порассказывать, да ночи не хватит. Ну что будешь с ним делать?.. Хоть подкову на голове куй! А мы тогда как? С кем? О, Мать Мария! И после всего этот желудь еще обижается, что я его люблю, как отрыжку пьяницы! Ну и фрукт же ты! Дура я, дура! Давно надо было бежать от тебя, задрав хвост!

Толстозадая Сильвилла перевела дух, облизала губы, пересохшие от речевой тирады, и с суровым видом склонилась над корзиной пересчитывать яйца наседок. Груди, напоминавшие мешки с овсом, тяжело качнулись под ярким, с длинными кистями пончо.

Она была еще в соку, хотя крутое мексиканское солнце каждый год прибавляло щепоть-другую морщинок. Однако это ее не занимало. Мамаша Сильвилла крепко знала, каких побед ждала от нее жизнь, и посему работала не покладая рук. А руки были воистину золотые. Крепкие, темные от загара, они не радовали глаз, зато в два прихлопа могли кастрировать жеребца иль извлечь двухдюймовый костыль из глотки матерого борова.

Она ловко пригладила гребнем черные, по-индейски прямые и блестящие волосы. С висков к затылку брызгала первая проседь.

«Черт!» − мамаша опять сбилась со счета.

В клетнике навозисто пахло прелой соломой, куриным пометом и мышами, но донья Сильвилла не ощущала этого привычного, как жизнь, терпкого запаха. Отмахиваясь от занудных мух, она сосредоточенно продолжала счет и с гневом думала о пузатой сумме королевского налога, о пошлине за перегон скота по Новоиспанскому тракту, о налоге с земли и еще Бог знает о каких налогах, и чуть не плакала. Дела шли из рук вон плохо. По совести сказать, жена Муньоса все надежды ныне возлагала на дона Луиса. Она лелеяла мысль, что выгодное замужество дочери хоть как-то поправит их захиревшие дела и принесет счастье Терезе. Шутка ли? Потомственный дворянин, сын губернатора Верхней Калифорнии, наследник одного из древнейших и уважаемых семейств Мексики позарился на ее безродную дочь.

Толстеµ горько усмехнулась… Ирония судьбы: необычайной, волнующей красотой Тереза была обязана обычному земному греху. Сильвилла перекрестилась, торопливо пробормотав молитву. Глаза потеплели. Ей вспомнился тот улыбчиво-белозубый, в лихом сомбреро, усатый бес, чья заросшая дремучим волосом грудь была украшена сабельным шрамом, а пояс − пистолетными рукоятями. Она задумалась, глядя на снежную скорлупу куриных яиц.

Это было давно, почти двадцать лет назад… Тогда по стране, как ныне, лилась в багряных сшибках кровь, и в зареве пожарищ пресидий[149] храпели кони и звенела сталь.

В ту пору в лесу поспели орехи. Она была одна −крепкая девка, кровь с молоком, с индейской заплечной корзиной, при длиннющем шесте, которым сбивались плоды. Вечерело. Высокая плетенка была полна, когда Сильвилла, уставшая, прилегла отдохнуть. Вечнозеленые сосны-аракуарии что-то грустно роптали, неторопливо покачиваясь под дуновением южного ветра.

Откуда и как появился тот чертов гамбусино − Сильвилла не помнила. Помнила только, как под ее головой загудела земля, хрустнул орешник, мелькнула грива коня и сверкнуло оружие. Он был красив, как бог, и голоден, как зверь, и она… не сопротивлялась…

Домой Сильвилла вернулась за полночь: без орехов, со спутанными волосами, в изорванной юбке. И до утра прорыдала, стоя на коленях перед распятием, замаливая свой грех, свою страсть и потерянную невинность.

Прошло немного времени, и она поняла, что понесла. Пузан Антонио Муньос − гулена, пьяница и балагур, родом из далекой миссии Сан-Хуан-Батиста, стал ее законным мужем, а в положенный срок у них родилась девочка, которая стала счастливой обладательницей черных, как ночь, волос и ярких изумрудных глаз.

Эти глаза − влажные и светлые, что зеленые поляны после дождя, так замечательно шли к ее мексиканской красоте. По истинному отцу Тереза была славной испанской породы. С материнской стороны в ней текла четверть индейской воинственной крови.

От отца босоногая дикарка унаследовала тонкий изящный нос, высокий лоб, нежные, чуть припухшие губы. Руки − благородные, узкие, с длинными пальцами. Все остальное: и высокие бедра, и волосы, и грудь − материнское благословение да Божья милость.

− Тереза-а! − строго позвала мать, закончив работу. −Перенеси яйца в дом, слышишь?

Едва Сильвилла грузно поднялась с вороха бычьих шкур, как заслышался перестук копыт, скрип дверных петель, и во двор вошел дон Луис.

Сильвилла зарумянилась и расплылась в улыбке:

− Господь − пастырь мой! Это вы, сеньор де Аргуэлло?

− Дочь дома? − он с порога заткнул фонтан ее любезности.

Толстуха с плебейской готовностью кивнула, виновато вытирая о безразмерную бумазейную юбку грязные руки. Улыбка полиняла.

− Всё курам головы откручиваете, мамаша…− драгун ткнул дымящейся сигарой в забитую, еще неощипанную птицу и, не дожидаясь ответа, приказал: − Позовите Терезу. Я тороплюсь.

Сильвилла, прикусив язык, покорно заколыхалась в дом, приподнимая шатер юбки на ступенях крыльца.

Глава 9

Капитан нервно, почти до конца докурил сигару, прежде чем на пороге появилась Тереза. Луис видел: протяни он руку − она отпрянет, как дикая серна.

Он улыбнулся ей в глаза:

− Здравствуй, Тереза! Дорога знала лишь шпоры и кнут, честь имею.

Она молчала. Но волей-неволей ей приходилось смотреть на него, и это было самым тяжелым испытанием. Часами готовилась она к этому моменту, настраивала себя, напрягалась. Теперь она быстро подняла на него взгляд:

− Вы всё тот же, дон Луис… Вламываетесь, как конь, а я ведь не ждала вас.

Лицо девушки, наполовину скрытое тяжелой волной волос, застыло. Капитан недовольно повел бровью. Он с ревностью чувствовал: ей хочется, чтобы он поскорее сжег терпение и… упылил прочь.

− Тереза! − Луис приосанился, переходя в наступление. − Вот! − Он сорвал с плеча кавалерийский подсумок, выдернул из тренчиков упрямые языки ремней и, распахнув его настежь, швырнул к босым ногам девушки. Из него что-то вытряхнулось, отчасти похожее на слипшиеся краями шляпки грибов, перепачканные засохшей землей, вперемешку с раздавленной винной ягодой.

Приглядевшись, Тереза вскрикнула и отдернула ногу. Затаив дыхание, она с отвращением, сквозь дрожащие пальцы взирала на чудовищный, туго набитый подсумок.

− Господи! Зачем… это? − грудь ее высоко вздымалась.

− Это мой свадебный подарок, − дон Луис усмехался половиною рта. − Каждое ухо инсургента, мужское или женское, имеет свою цену, сеньорита. И, замечу, немалую. − Его взгляд откровенно жадно, как вещь, щупал невесту. Он с удовольствием единым чохом взял бы на память ее прелести прямо сейчас, немедля. Однако до поры держал чувства в узде. И теперь ловил себя на готовых брызнуть с языка шумных восторгах. − Так вот, −капитан небрежно кивнул на подсумок, − их здесь хватит, чтобы приодеть тебя.

Он поднялся по скрипучим ступеням, поднял подсумок и без видимого усилия закинул его себе на плечо.

− Надеюсь, Тереза, я доказал свою любовь?

Она отступила на шаг.

− Жестокость − да, но…

− Брось дурить! − щеку Луиса болезненно схватила судорога.

Девушка ответила, точно хлестнула:

− Берегитесь, дон-жених… Кровь пролита, готовьтесь к новой…

− Ну что ж… − ноздри драгуна трепетали, − пусть завтра это будет моя кровь! Зато сегодня! − он попытался приобнять точеную талию, но Тереза вспорхнула со ступеней во двор и расхохоталась:

− C ума сойти! Какая честь! Бедной танцовщице предлагают стать знатной сеньорой… Должно быть, это скучно, сеньор де Аргуэлло, а? Уж не споешь и не станцуешь босиком?

− Хватит кривляться, Тереза! Клянусь, я не дам скучать молодой жене.

− А вы самонадеянны, капитан, − она колко улыбнулась, чертя на песке линию босой ступней.

Ножка, темнеющая золотом загара, с шаловливыми пальчиками, бойким взъемом и изящной щиколоткой, приковала его внимание. Он весело сморщил нос и азартно покрутил любезный ус.

− Как, разве ты, дорогая, любишь робких?

Тереза вспыхнула, нежные щеки зарделись.

− Приберегите любезности для другой, дон Луис. А что люблю, − она презрительно смерила его взглядом, −пожалуй, отвечу: люблю Мехико и наши горы, струны кавакиньо[150] люблю при луне, и чаек.

Она посмотрела из-под ладони туда, где у подножия Сан-Мартина горел слюдою канал. Стаи лебедей, гусей, уток и чаек с разноголосым гомоном кружились над сверкающей гладью; далече стонали вечерние песни рыбаков, и где-то высоко-высоко, под самым солнечным диском, гулял и таял орлиный клекот.

Капитан с сожалением наблюдал за возлюбленной, сокрушенно покачивая головой:

− Нет, не понимаю… Завидовать голодной птице?

Вместо ответа девушка совсем по-детски выбросила руку в небо и радостно воскликнула:

− Смотрите, смотрите, сеньор! Она свободна, как мечта.

Тут же Тереза крутнулась к драгуну, прищурила изумрудные глаза в сокровенном восторге и, глядя сквозь ажурную вязь ресниц, медленно, по-сказочному растягивая слова, сказала:

− Но больше всего я люблю… тайну. Ведь правда, она само очарование?

− О, Бог мой! Да ты сама для меня таинственна, как сельва[151]. Но уясни одно: вот эти пальцы, − Луис до хруста сжал кулаки, − цепко держат узду фортуны. И клянусь нашим родом, я черта с два выпущу птицу счастья из рук!

Он осторожно, как к необъезженной лошади, подошел к ней.

Схватил внезапно за плечи и крепко прижал к себе, горячо шепча:

− Любимая, за мной богатство и власть, а это, понимаешь ли ты, − свобода! Ее нет без власти, так уж устроен наш чертов мир. И эту свободу, мой рай, − его темно-карие, как зрелые каштаны, глаза горели страстью, − я хочу подарить только тебе. Тереза, слышишь? Только тебе…

Сеньорита молчала, потрясенная горячим признанием, борьбой с остатками мужской чести и мрачным нарастанием его страсти. Ею вдруг овладело какое-то доселе неведомое чувство истомы от порывистого, жаркого дыхания Луиса и сладкая боль от жестких объятий. Она затрепетала, когда его рука с жадно растопыренными пальцами поползла вниз по ее спине, а другая, с упорным нажимом, стиснула правую грудь.

− Пустите! − задыхаясь, Тереза попыталась оттолкнуть капитана, но он продолжал грубо тискать ее, крепче прижимая к себе. Жесткие, как проволока, усы больно царапали шею. Это обстоятельство словно встряхнуло и пробудило девушку от медоточивого полусна-полудурмана. Кое-как высвободив руку, она что было силы обожгла Луиса пощечиной.

− Вы обуздали свою страсть? − в глазах сверкала ярость, дыхание шумно вырывалось из сдавленной груди. −Ну! Отпустите!

Сын губернатора нехотя разжал объятия и, потирая густо заалевшую щеку, процедил:

− Дура, я же люблю тебя. Я потерял из-за тебя всё: благословение отца, сон и голову. Кто бы мог подумать, что дон де Аргуэлло так падет и будет у ног?! − ироничный хохот драгуна огласил патио, разогнав птицу. − Да как ты не поймешь, заноза? Я пытался всё сделать для тебя, чтобы оградить от ужасов этого мира!

− Но стал моим ужасом. Я боюсь тебя. Уходи!

− Видит Бог, Тереза, я долго терпел… Ненавижу кокеток, которые ломаются и строят из себя черт знает что! С такими козами у меня разговор один.

И не успела Тереза глазом моргнуть, как он тигриным движением подцепил ее волнистую прядь и, стремительно перехватив дважды все выше и выше, сжал волосы до боли у самого темени и властно рванул к себе. Девушка молчала, как камень, только сверкающая роса слез, дрожащая на ресницах, выдавала ее муку. Всепокрывающий запах прогорклого табака влажно и горячо поглотил Терезу.

Дон Луис целовал степную дикарку в свежие губы, долго целовал, покуда… не почувствовал, как ему в ребра уткнулся холодный ствол его собственного пистолета.

− Отпусти, или застрелю, − глухо, сбоисто дыша, что в душный грозовой день, сказала она.

Он горько улыбнулся, отступил на шаг, со смаком облизывая губы, точно после дорогого вина.

− Тереза…

− Заткнись! − хрипло оборвала она, дрожащей рукой тщетно пытаясь прикрыть оголенную грудь. Разорванная рубаха ни в какую не хотела подчиняться. Не спуская с Луиса напряженного взгляда, она держала его под прицелом, пока не подошла к коню. Капитан видел, как она с ловкостью кошки вскочила в седло и, умело подобрав поводья, развернула его храпящего жеребца.

− Далеко собралась, ведьма? − он подмигнул ей, как старому армейскому другу, и потянулся за сигарой. − Ты всё равно будешь моей. Единственное, ты можешь выбрать, когда: раньше или позже.

− Заткнись, я тебе сказала! − изумрудные глаза дочери Муньоса отливали рубином. Ресницы дрожали, загоняя слезы обратно. − Еще одно слово, и ты перестанешь быть мужчиной. Отец научил меня, как это делать с быками вроде тебя. А теперь слушай и запоминай, дон Хам. Да, за деньги можно купить многое: фургон, асьенду или окружить себя полсотней шлюх… Но запомни: Тереза не покупается и не продается. И советую больше не вставать у меня на дороге − убью!

Глава 10

Старый Муньос вернулся домой, когда белые слоистые дымы в небесах начинал робко румянить вечер. Вернее, его, Початка, ободранного и грязного, с немилосердными следами от кандалов на запястьях довезли люди майора Диего де Уэльва.

Молчаливые, как сфинксы, они ссадили его у ворот харчевни. Почти сразу же братья развернули коней и, подняв на дыбы шлейф золотой пыли, унеслись прочь. «Лихие ребята, − почесал затылок Антонио, провожая их взглядом, − таким палец в рот не клади − по локоть откусят».

Проклиная свою судьбу неудачника, он заковылял к дому, с досады пнув под веерное гузно тупоголового индюка, с которым ему не было никакой возможности разойтись на узком крыльце, и наконец, скрипнув дверью, замер в распивочном зале, с ужасом ожидая появления мамаши Сильвиллы.

На его превеликое счастье жены в доме не оказалось, зато «грозовая туча» под именем дон Луис разразилась на его голову градом тумаков и молниями треклятий. Было вылито всё: и про стерву дочь, и про нудность мамаши, и про непроходимую тупость самого Муньоса. «Где ты пропадал три дня? Опять ведешь игры с повстанцами? Смотри, попадешься, − я тебе руки не протяну!»

Когда первый шквал миновал, Початок, потирая намятые, трещавшие как пересохшая бочка бока, трижды пожалел, что вылупился на свет, и десять раз, что ему не отрубили башку на городской площади.

Сеньор де Аргуэлло самую малость остыл и сменил гнев на милость.

− Эй, Антонио! − капитан, любому на зависть, хлебнул из бутылки аргудиенде[152].

− Я здесь, команданте, − запуганно чирикнул толстяк, опасаясь нового взрыва. Глаза его напоминали глаза пса, который частенько получает пинки и в полной мере осознает, какой властью и силой обладает хозяин − сын губернатора Верхней Калифорнии.

− Иди ко мне, да не бойся… Больше не трону. Ты мне нужен живой.

− И на том благодарствую, сеньор. − Початок, охая и кряхтя, подвалил к стойке, где браво возвышался Луис. Драгун с сочувствием обнял его.

− Что, горькие воспоминания о казни, папаша?

− А… никаких… − отмахнулся тот и подозрительно посмотрел на внезапно подобревшего офицера.

− Ерунда, Антонио! Не переживай! Скоро орел удачи пролетит и над твоей головой.

− Да уж, конечно, сеньор, − обиженно протянул пузан. − Я, как обычно, буду весь в дерьме. − Половицы под его ногами страдальчески застонали.

− Ты не веришь? − капитан изломил бровь и почти оттолкнул его, точно сердясь не то на самого себя, не то на Антонио.

− Ох, ваша светлость. Что вы всегда из меня жилы-то тянете? Веришь − не веришь! Да если хотите по совести, то я порой и сам себе не верю.

− Тогда кому же? − де Аргуэлло потер переносицу.

− Пиастру, доброй бутылке и бабе, которая не мешает мне жить!

− Хм, недурно, папаша! А ты не так глуп, как хочешь показаться. Но хватит чесать язык! − драгун громыхнул кулаком по стойке и выбросил большой палец. −Стальная сеть?..

− Почти готова, дон! Со дня на день доплетут… будьте покойны, я проверял.

− Так, а что у нас с людьми для приманки?.. − колючий взгляд впился в лоснящуюся синяками рожу Початка.

− Считайте, что они уже седлают лошадей, хозяин! −не моргнув глазом соврал Антонио. − Баб нет, надежные ребята.

− Смотри, смотри, папаша, тебе с ними пылить, а не мне, − зловеще молвил Луис и прищелкнул на мексиканский манер языком.

Бедный старик беззвучно простонал. Ему было не лучше, чем на эшафоте. Несколько секунд он не отрывал взгляда от кособокой двери таверны. Ему вдруг до жути захотелось сквозануть жуком ото всего мира в какую-нибудь щель и помереть своей смертью, не думая ни о чем, ни о чем не переживая… Однако непререкаемый голос капитана поставил его «на полку».

− Пробил колокол по твою душу, Антонио, и я хотел бы пощипать твои перья. − Тяжелые счеты сердито брякнули перед носом трактирщика. − Ну-с, начнем… − Луис хрустнул пальцами, как перед дракой. − Шесть месяцев назад я повстречал тебя с дочерью на рынке. Так?

Муньос осторожно тряхнул головой, прикидывая к носу, почем фунт лиха. Ложь насчет надежных людей, легко слетевшая с его губ, теперь не радовала старика.

− В тот день ты, как обычно, спорил с бутылкой, и она, как обычно, выиграла. Словом, папаша, вы были разрюмлены в стельку. А дочь рыдала над вами. Так?

Толстяк почесал бронзовую от загара плешь. Фунт лиха, похоже, начинал пахнуть для него крупной монетой.

− Я сжалился, черт побери. Нет, не над тобой, а над ней. Тебя отскребли, одели, выбрили и… соответственно, Терези. − Косточки упрямо продолжали свою трескотню, когда Початок приостановил руку дона Луиса, отменно вымытую и надушенную туалетной водой.

− Момент, сеньор, ее не брили!

− Да! Да! − капитан брезгливо сбросил, точно огрызок со стола, руку Муньоса с траурными ногтями, где вековала навозная грязь.

− И дальше, папаша, для вас наступили райские дни. Не так ли? Бифштексы, индюки, ром вволю, какого только черта в ступе не было! И так же жили твои жена и дочь!

− Но, но! − брови старика встали дыбом от возмущения. − Клянусь Гробом Господним, они не пили!

− Спокойно, без рук! − Луис рачительно прощелкал костяшками и заявил: − А теперь все это помножим на сто восемьдесят прошедших дней!

Счеты затрещали беглым огнем.

− Итого… − баритон капитана был сильным и энергичным. Муньос хлопал глазами, почувствовав, как под ногами загорается земля. Все время, покуда гремели косточки, он закусывал лишь неумолимой злобой.

− О, будь я проклят, сеньор де Аргуэлло! Сегодня у меня во рту не то что рому… росинки маковой не было! О, чтоб мне всю жизнь на суку провисеть, давайте всё заново помножим на…

− Что-о! − голос Луиса прозвучал, как удар куарто[153]. − Да ты издеваться вздумал? Ты, сволочь, вор, висельник! Ты предаешь нашего короля, торгуя со швалью, а теперь и меня решил сделать посмешищем! Да ты чуешь носом, шелудивый пес, куда я клоню?!

Счеты полетели в Муньоса.

− Я почуял! Я почуял, сеньор! − взмолился тот, махая руками, а у самого мелькнуло: «Черт с ним! Пусть считает, как хочет! Пусть хоть закроет и пустит с молотка мой постоялый двор! Только б не искалечил, только б не погубил на старости лет! А он может! Одно слово − сын губернатора. Коли грозится, так в своем полном праве».

Капитан встряхнул Початка за воротник.

− Так что ты уяснил?

− Что мы, как три мокрели, сидим у вас на крючке, дон Луис.

− Да не на крючке, а вот где! − драгун в сердцах треснул себя по шее. Тупость Антонио и дикая жара лишали его рассудка. Как назло еще разболелась голова. −Смотри, папаша, пять дней минуло, как я в Мехико, а вашей дочери и след простыл!

− Опять стращаете меня, дон Луис? − злополучный Початок нервно шаркнул по половице.

− Предупреждаю, − сухо отрезал капитан. − Ты пожалеешь… А дочку твою… Ее ведь хлебом не корми, дай только рассвет встретить… И обещаю… встретит трущобной шлюхой!

Старик оскалил в бессилии зубы; переступая на ослабевших ногах, старался не обращать внимания на беспорядочные удары сердца. Тыльной стороной ладони он вытер лоб. Крик возмущения не вмещался в груди.

− Тут вот какое дело, − Луис хмуро вышел из-за стойки, прихватив подсумок, и присел рядом. − Приданое должно иметься за невестой. Иначе меня ожидает позор и презрение общества. Согласны, папаша?

− Согласен… но… − Антонио скособочился на стуле, беспомощно шлепая губами в поисках подходящих слов, но лишь подумал: «Беда никогда не приходит одна».

− Да знаю я, что в кармане у вас всю жизнь ветер! −подсобил ему капитан. − Посему вот, авансом… −подсумок глухо опустился на стол. − Здесь тысяча реалов. Платье закажете для невесты, − драгун заглянул в глаза толстяка чуть не до пят, − чтоб в лучшем виде! И не дай Бог… Клянусь мечом Кортеса, я раздавлю вас, как платяную вошь.

От такого поворота Початка чуть удар не хватил. «Вот это финт! Быть мне голодным всю жизнь на том свете!» −подумал он, но на колени не рухнул. С достоинством отца невесты сочно выпятил нижнюю губу и, посмотрев на сеньора де Аргуэлло, живо схватился за ремень подсумка.

− Грасиас[154], дон Луис! Что я могу сказать?.. − торгаш с великой многозначительностью прикрыл на секунду набрякшие веки. − Вы… настоящий гранд, у которого денег в карманах, что лошадь подавится.

Де Аргуэлло на своей руке ощутил мякоть старческих губ.

− Ну, будет пальцы лизать. Довольно! − Руку пришлось выдернуть. − Окажи мне сначала услугу, − медленно заговорил Луис, неторопливо выбирая слова и пытаясь услышать их сквозь пульсирующую от жары боль в голове.

− Ладно, сеньор! Как говорят у нас: «Бултых каштан в воду − и дело с концом!» − пузан вновь чувствовал себя на коне.

− И вот что еще, − Луис строго повел усами. − Всем растрезвонишь, что разжился, понял?

− На кукиш? − Початок внимательно посмотрел на комбинацию из трех пальцев.

− Дьявол! Ты меня доведешь! − капитан деловито встал и застегнул золоченые пуговицы мундира. Затем вынул часы − большую серебряную луковицу − и нетерпеливо посмотрел на них. − До вечера, Муньос. Дела.

− Момент, ваша светлость! А как же наши карты? −старик брызнул хитрющими лучиками морщин азартно зажмуренного глаза. Пальцы его нетерпеливо ёрзнули и затрещали колодой крапленых карт. − Вы же знаете, сеньор, я человек чести! Начнем?.. По два реала, а? Клянусь головой…

− Мне ваши клятвы, папаша, как мертвому коню подковы… да и голова ни к чему. Сохраните ее лучше для виселицы. − Капитан улыбнулся, вызвав нервное почесывание у старого болтуна, и добавил: − Мой отец как-то сказал: «Не садись играть в карты с тем, кто кличет себя честным».

«Хм, пожалуй, мой будущий родственничек был прав…» − Антонио, расплываясь в виноватой улыбке, сунул от греха подальше колоду в жилетный карман.

− Это уж точно, амиго. Желаю здравствовать.

Глава 11

Приемная дворца вице-короля сверкала венецианским стеклом стрельчатых окон. Сиреневый свет омывал шеренгу колонн и фонтан, журчавший спокойно и мерно.

Аванзал тихо гудел, покашливал, восклицал, почти до отказа набитый военными. Они блистали вицмундирами и с брезгливым презрением игнорировали редких, невесть откуда взявшихся штатских. Повсюду сизо-седым покрывалом плыл дым дорогих сигар, окутывая аксельбанты и кивера. Грозное полязгивание сабель, воинственное треньканье шпор − от всего этого веяло победой и славой.

Появление нового лица в забитом пылью штатском платье поначалу озадачило общество, вызвало пристальный интерес, а затем недвусмысленные смешки и реплики, которые потушил выход камергера[155]. Кастильский белый мундир из тончайшего английского сукна выделял строгие черты неподвижного лица, на груди сияли золоченые звезды.

− Его высокопревосходительство изволит принять сеньора Диего де Уэльву.

Жесткие шаги загремели по лакированным картам паркета. С гордо поднятой головой майор пересек огромную, как плац, приемную. Вослед не обронили ни слова. По спине гостя видно было, что он не замечал никого и не мыслил держать себя иначе.

Они миновали еще один зал. Бронза и мрамор, цветные шпалеры и зеркала, отражающие непокорные кудри придворного щеголя и дерзкие усы андалузца. Перед двустворчатой дверью камергер замер и постучал.

Де Уэльва внутренне собрался: за порогом его ожидал первый человек Новой Испании, о котором знал он весьма скудно. Это был один из богатейших грандов в Новом Свете, опытный интриган, и ухо стоило держать востро.

Дверь отворили.

− Прошу вас, сеньор.

* * *

Майор шагнул в кабинет. Он был велик, хотя и назывался Малым. «Здесь, − подумал Диего, − могли бы устроить славную пирушку все молодцы его эскадрона, да еще и с подружками. И, черт возьми, никому не было бы тесно!»

Кабинет его высокопревосходительства генерала Феликса Марии Кальехи дель Рэя блистал роскошью причудливого стиля Людовика ХV: манерная текучесть линий, акантовый орнамент резьбы, туго схваченные шелками стены и мебель, пичуги размером не больше шмеля, снующие в тропической листве вышивки. Взор удивляло обилие картин под паутиной потрескавшегося лака.

Вице-король неподвижно стоял в глубине кабинета. Его темные, без блеска глаза взирали на майора, точно не видя. Это был взгляд человека, привыкшего повелевать и признающего лишь собственный авторитет; спесь и надменность сквозили во всем его облике. Через плечо была перекинута серебряная перевязь − золоченые кресты и квадраты поддерживали генеральскую шпагу.

Отчасти смущенный молчанием, андалузец решительно приблизился, чтобы засвидетельствовать почтение и представиться. В ответ герцог ограничился церемонным жестом признательности с традиционной испанской учтивостью. Багровый отблеск огня в камине упал на усталое лицо, окрасив полные губы в неестественно красный цвет. Приветливая улыбка не смогла скрыть печать отрешенной холодности и раздражения.

− Диего де Уэльва… − задумчиво повторил он имя курьера. − Если мне не изменяет память, вы из рода тех самых христиан, что пришли с севера много веков назад, чтобы по призыву короля Кастилии Святого Фердинанда предать мечу Андалузию?

− Точно так, − коротко, по-военному кивнул головой Диего.

− Да, плохие настали времена… гнилые нравы… Люди посходили с ума… Свободу им подавай. − Лицо герцога еще более посуровело. − Два месяца назад инсургенты обстреляли пресидию Санта-Барбара. Неделю назад сожгли миссию Сан-Мигель. И это ничто в сравнении с общим списком. Вся Новая Испания в огне. Жаль, что очень немногие понимают это в Мадриде… Но мне не привыкать к нападениям и поджогам. Клянусь короной, я сломаю хребет нынешней смуте.

Глаза старика грозно вспыхнули. Отойдя от стены, он тяжело опустился за стол и спросил:

− Как по-вашему, майор, скоро его королевское величество вернется в Испанию и покончит с болтунами из Кадисса?[156] Моя бы воля… завтра бы всех приковал к африканским галерам. Malditos perros![157] Я научил бы их любить жизнь.

− Неужели? − Диего чуть изумленно наклонил голову.

− И не иначе.

− Похоже, вы не прочь возродить и инквизицию[158], генерал?

− Непременно! − заявил тот, странно присматриваясь к андалузцу, точно готовясь поймать на слове.

− Ваша светлость, − де Уэльва оставался бесстрастным, − его католическое величество Фердинанд вот-вот возвратится в Мадрид, но не забывайте, что, пока король, хлебнув страха пред штыками Франции, отсиживался в Версале… испанский демос и «болтуны», как вы изволили прежде заметить, отстояли честь и свободу Испании. При этом многим из «болтунов» весьма не повезло − их просто расстреляли. Но я везучий… Как видите, герцог, я остался жив, нужен Империи и имею честь разговаривать с вами.

Кальеху передернуло от дерзости гонца, тем не менее воли себе он не дал. Стараясь держаться ровно, старик ответил:

− В политике много болтовни, как в женщине… − и, выдержав паузу, добавил: − Вы, я вижу, благородный человек, дон Диего.

− Надеюсь, генерал.

− Тогда вы не будете со мной спорить. Иначе ваш выпад я вынужден буду расценить либо как оскорбление, либо как неудачную шутку.

Майор нервно улыбнулся, резко прошел к окну и, не спуская глаз с закованного в кирасу Кальеху, выдал:

− Прошу прощения, ваша светлость, но среди нас двоих шутник − вы.

Брызнувшими каплями зеленой и синей крови сверкнули рубины и изумруды перстней вице-короля. Руки его затряслись.

− Да как вы смеете!

− Смею! − глаза Диего вспыхнули. − Вы человек, в чьи руки правительство вручило судьбу целой страны. Вы, генерал, пролили уже реки крови, а мятежники лишь утроились! Вы…

− Это что, бунт? − Кальеха, искаженный гневом, всей массой восстал из-за стола.

− Нет, ваше высокопревосходительство, скорее траур. − Майор горько усмехнулся. − Великая миссия Испании − нести людям счастье и через него утверждать величие Империи. Вы же начали с насилия и убийства.

− Madre Dios![159] − генерал ронял слова, будто опускал меч на голову. − И что же для вас счастье?

− Благоденствие моей страны, − пылко ответил дон.

− Довольно! − Кальеха примирительно поднял руку, изобразил подобие улыбки. − Любой другой уже был бы отправлен на гарроту[160]. Но вы, майор, осмотрительны. Посланец его величества − личность неприкосновенная. И будьте трезвы. Как можно судить о том, чего не видел глаз? Ведь вы недавно сошли на наш берег? Неделя… две?

− Тут вы попали в цель, ваша светлость. Представьте мое изумление, когда из Веракруса я наконец-то попадаю в Мехико и сталкиваюсь, черт возьми, нос к носу с падре Монтуа! И где?! На ступенях вашего дворца.

Кальеха побледнел и улыбнулся, не разжимая губ.

− Падре Монтуа… Генерал Ордена иезуитов? Вы опять шутите? Он же давно… − вице-король осекся, голос дрогнул под цепким взглядом курьера.

− Ошибаетесь, он жив!

Глава 12

− Va usted con Dios[161], майор! − возмутился Кальеха, хватаясь за сердце.

Придерживая под локоть, де Уэльва усадил ошеломленного герцога, распахнул настежь окно. В Малый кабинет заструились сухие и пряные запахи вечера.

− Но это невозможно… Как он проник сюда?

− Для братства Иисуса не существует запертых дверей. Сорок лет минуло, как папа Климент IV очередной буллой[162] запретил Орден на вечные времена, но…

− Вы видели его лицо? − пальцы Кальехи сжали руку Диего. − Да не молчите же!

− Дьявол был с ним. Ему удалось уйти.

Из груди старика вырвался прерывистый вздох.

− Можно считать, мой друг, что всё это вам почудилось, − герцог подвинул резаную из кости шкатулку с сигарами. − Нет, нет! Я, конечно, приму все надлежащие меры. Курите, майор. Вам следует отдохнуть, право, я беспокоюсь за вас. Большой путь − большие хлопоты.

Гонец отступил на шаг, учтиво поклонился:

− Благодарю, ваше высокопревосходительство. Но все неприятности со мной приключаются именно тогда, когда обо мне кто-то начинает беспокоиться.

Вице-король откровенно зевнул и пыхнул сигарой:

− Надеюсь, вас прислали не только затем, чтобы говорить мне дерзости. Имеются вести? Какие?

Андалузец сдернул перчатки, достал пакет, скрепленный красным сургучом, и, звякнув шпагой, протянул его.

− По поручению их высокопревосходительств Мигеля Лардиссабаля и Хосе Луйанда, срочно, вашей светлости, −негромко, но отрывисто доложил майор.

Кальеха устало мотнул головой, как бы пресекая все дальнейшие пояснения.

− Молва летит впереди. О сем я уже наслышан, −вялым тоном изрек он. − Дивный табак. Зря отказываетесь, любезный, − генерал демонстративно затянулся. −Время, отданное сигаре, не повредит самой великой срочности. Иль я не прав?

Диего де Уэльва едва не вспылил, до яви вспомнив путь сюда: и слитный стон рабов из трюмов «Сан-Себастьяна», и качку до судорог в животе, и запах человечьей смердятины, и дикие лица отчаявшейся матросни с глазами, в которых мерцали вечность соленой воды и молитва, и… Он перемог себя, памятуя о тайном своем назначении.

− Много, слишком много всяких властей и указов, −скорбно заключил Кальеха и протянул руку. −Ну, что у вас?

Майор передал широкий пакет. Холеные пальцы с треском вскрыли сургуч и извлекли послание.

«Хосе Луйанд, за подписью его величества, вице-королю Новой Испании. Мадрид. 4 февраля 1814 года». Герцог оторвался на мгновение, нетерпеливым жестом пригласив гостя присесть к своему столу.

Де Уэльва устроился в кресле так, что ничто не мешало обозревать портреты, тускло поблескивающие на стенах. Их было изрядно: не менее сотни, старинных и современных, в тяжелых багетах. Глядя на их бесконечную череду, на высокую падугу потолка со скрывающимися в сумраке арабесками, на многоярусную люстру, что гильотиной нависала над ним, он почувствовал себя усталым и ослабевшим. Ощущение усилилось, когда андалузец увидел себя в зеркале. Мрачные чертоги отчего-то тревожили, и он с удовлетворением вспомнил, что на поясе у него пристегнут чудесный, английской шеффилдской стали клинок.

«Sacre![163] Дрянь дело, − рассуждал сам с собой Диего. −Надо же было потратить такую уйму времени, давиться гнильем судового довольствия, без сроку бродить среди гноя корпий, выжить, черт возьми, чтобы в конце концов предстать перед старым пузырем с малиновым соком! Разыгрывать честную роль паяца… впрочем, если щедро платят, если есть во мне нужда короля − вопросов не задают».

Де Уэльва скосил глаза и… затаил дыхание. Эпистола еще не была прочтена, а взгляд герцога остекленел.

«Pan de Dios!»[164] − майор не ожидал такого потрясения для вице-короля, этого тертого, хитронырого лиса. Засквозили подозрения и предчувствия, и он инстинктивно собрался с духом в ожидании неведомой опасности.

В душном сумеречье за окном катнулось гулкое эхо, словно стукнула крышка гроба.

Герцог машинально утерся платком. Придвинул трехсвечный канделябр, перевернул письмо.

В нем подтверждалось, что сообщенные Мадриду сведения об основании русскими поселения близ порта Ла-Бодега[165] приняты к должному сведению. Министерство иностранных дел располагает данными о том, что православные жаждут наискорейше установить сообщение между поселениями на Аляске и испанскими фортами в Верхней Калифорнии. «И сии их просьбы, будучи абсолютно справедливыми и взаимовыгодными, − удовлетворить следует, после устоявшихся дружеских отношений. Посему, вице-король не вправе чинить препятствия благотворному развитию торговли и добрососедских отношений между колониальными сушами двух величайших союзных держав…»[166]

Наконец герцог оторвался от послания. Бессмысленно глянул на затухающий камин, на майора, и тому почудилось, что седовласый старик смотрит сквозь него в запредельность ночи и тьмы.

Кальеха очнулся не сразу.

− Что ж, долг короля повелевать, наш − исполнять, −он с трудом узнал свой голос. Очевидность собственного бессилия раздражала и какой-то непонятной, говорливой силой откликнулась во всем теле. Хрустнули суставы, Кальеха дель Рэй воинственно выпрямился. Из-за стола вышел гневный, сверкая взором, трость черного дерева чиркала зигзаги. − Не знаю, зачем я говорю это вам. Но я скажу, черт возьми, скажу!

Седая эспаньолка ёжисто встопорщилась, сжав кулаки, он устремился к курьеру. Испуганный звон колокольца и встревоженно поднятые брови часового лишь плеснули масла в огонь.

− Quitate loco![167] − трость яростно возгремела об осмотрительно захлопнувшуюся дверь.

− Сидеть! − скомандовал генерал собравшемуся было вскочить майору. − Я стар и буду откровенен! Да, я выполню приказ, но кто от этого выиграет? Знаете ли вы, сеньор, где у меня сидит ваша Верхняя Калифорния? − он не нашел слов и отмахнулся как от мухи. − Мятежники роятся гибельной тьмой вокруг столицы… Да такой, какую вам не под силу представить. Верьте мне, я − ветеран, и сердцем бывалого солдата предчувствую: бунт зреет, и размах его будет подобен чудовищному смерчу. Но я не Ванегас[168], клянусь честью идальго. Я не привык торговаться с чернью. Меч и кровь − вот мои аргументы! −радуга перстней пригвоздила пакет из Мадрида к столу.

− И я не верю, майор, ни в какие-такие добрые намерения. Не верю, разверзнись подо мной твердь! Вся рвань, что ныне именует себя американцами, как саранча на маис, хлынула в Техас и Флориду. Английский лев вознамерился вонзить клыки в Новый Альбион… И тут еще объявились русские бородачи. А у губернатора Верхней Калифорнии дона де Аргуэлло[169] воинство-то, как пальцев у безрукого: две сотни драгун и горсть волонтеров. Бесспорно, его храбрецы вздернули немало краснокожих, но я даже боюсь подумать, что станется, если кто-либо из русских или англичан прикормит к себе этих псов-инсургентов.

− Уверен, русские не пойдут на это, − Диего де Уэльва категорично качнул головой.

− Пусть так, да только дон де Аргуэлло думает иначе. Сдается мне, он не мирволит к ним. Особенно после того, как донна Кончита[170], его дочь, дала обет безбрачия. Она сейчас в монастыре, в городке Бенишиа… Это на реке Сакраменто. Впрочем, для вас, майор, всё это не имеет значения…

− Причина − любовь? Простите, генерал, − в глазах Диего блеснул селадоновый бес.

− Хм, что их еще может заставить тронуться умом? Но при этом замечу, мой друг, причиной был русский. И поэтому, если ради сохранения в Калифорнии мира и благо-денствия потребуется взять штурмом форт Росс, дон де Аргуэлло не преминет сделать это, можете не сомневаться!

* * *

Разговор уже длился более часа. «Выживший из ума старик»! Нет, майор был куда более высокого мнения о вице-короле. Герцог напоминал ему узника, намолчавшегося в тюрьме по меньшей мере лет двадцать. Но что он мог поделать? Перед ним стоял первый человек Новой Испании.

И сейчас Кальеха был явно в ударе, взламывая кладовые своей памяти.

Андалузец с опаской бросил взгляд на окно. Погас предзакатный свет, глубокие тени умерли, и всё кругом стало бледным, немым и безжизненным. По небу крадливо поползли вверх темные гряды туч и пядь за пядью пожирали чистую плоть небес. Они клубились, сшибались, корчились, напоминая очертания поднявшихся из бездны чудищ, будто их самих гнала неумолимая, жуткая сила Фатума.

Диего де Уэльва поджал губы.

«Что ж, пусть выболтается старик, на все воля Божья: малый отдых мне не помешает, − он сомкнул воспаленные веки и, прикрывшись рукой, вяло подумал: − Лишь на минуту».

Каминные часы долго выигрывали вечер. «Точно к покойнику…» − майор почувствовал, как ритмично, в такт ходу маятника бьется его сердце. Очень вежливо он вытянул правую ногу, распрямляя уставшее тело.

Через мгновение он открыл глаза. Брови сошлись в единую гневливую черту. Дьявольское наваждение! У него была полнейшая иллюзия, что один из портретов пристально «наблюдает» за ним…

* * *

− Что-то не так? − послышался прерывистый голос герцога. Рука теребила плечо мадридского гонца, настороженный взгляд колко ощупывал лицо.

− Никчемный вздор, ваша светлость. Так, показалось, −ложь легко сошла с его губ, ненавидевших всякую фальшь. Диего вдруг вновь ощутил свою беззащитность.

Пепельная тень скользнула по лицу Кальехи. Глаза странно блеснули. Де Уэльва улыбнулся и, легко поднявшись, приглушенно сказал:

− Я надеюсь, что вы, ваша светлость, будучи преисполнены сознания, в чем состоит счастье доверенных вам владений, проявите благосклонный интерес к некоторым сведениям секретного характера.

Лицо генерала, бледное и строгое, как откидной воротник на его золоченой кирасе, напряглось сильнее.

− В форт Росс направлен русский офицер с особыми инструкциями из Санкт-Петербурга. Этот факт и мое присутствие здесь есть следствие до поры тайного соглашения между Испанией и Россией.

− М-м-м… даже так? − пальцы Кальехи затеребили перо.

− И если этот ваш дон де Аргуэлло столь нетерпим к русским…

− Я понял вас. Вы хотите…

− Да, я отправляюсь в Калифорнию. И, клянусь честью, сделаю всё, чтобы предупредить опрометчивый шаг губернатора.

− Вы сумасшедший! Там же ни черта нет, кроме индейцев и гор.

− От вас я прошу одного, ваша светлость: надежной охраны.

Кальеха дель Рэй недобро поджал губы.

− А вы не допускаете, что эти северяне готовятся всадить нам в спину нож?

Майор пожал плечами, но твердо заметил:

− В любом случае долг мой перед Кадиссом и его величеством − увидеть все собственными глазами.

− Бог мой! Какое мужество и великое легкомыслие. Да знаете ли вы, что путь в сию преисподнюю в триста лиг![171]

− Всего-то? − шалая улыбка играла на губах андалузца.

− А пули и мачете мятежников? Bandelleros?

− Но ваши солдаты, генерал!

− Забудьте, мой друг! Во время войны нужно беречь солдатское мясо. А она уже ударила кулаком в наши ворота. Право, если вы повремените…

− Время не ждет! − Де Уэльва протянул генералу перо и бумагу. − Со мной трое верных слуг. Вчетвером против двух дюжин сабель… Да, они сумели славно постоять за своего господина, а сего довольно.

Кальеха не спешил разгладить уголки ироничной ухмылки.

− Но если с вами что-нибудь случится, сеньор… − вице-король потупил глаза, словно боясь, что майор прочтет скрытое в них. Розовый миндаль его лакированных ногтей выстукивал по столешнице барабанную дробь, которая весьма напоминала Диего утреннюю сцену на площади с приговоренными к смерти.

− …то вам не придется отвечать, генерал. Я предпринимаю эту поездку на свой страх и риск, − голос курьера окреп, глаза блеснули решительностью и твердостью.

Герцог наморщил лоб:

− Однако, я думаю… Вы совершаете ошибку, майор, что бы вы ни думали и ни говорили. Знайте, вы ступаете на опасную почву…

Тем не менее рука взяла перо. Кальеха колебался еще секунду. Несколько нервных росчерков, и размашисто-генеральская подпись легла затейливой виньеткой на белый лист.

Верительная грамота скрылась на груди Диего. Прощально звякнули шпоры.

− Имею честь откланяться, ваша светлость. Желаю удачи.

Вице-король не повернул головы.

− Это вам понадобится удача, майор. Да еще какая…

Глава 13

Когда дверь затворилась за широкой спиной капитана и папаша Муньос остался совсем один, он издал вопль ликующего vaсero, стяжавшего приз на дьявольски трудных скачках.

− Пять тысяч чертей! Нет, сто тысяч чертей! Не сплю, не умер, жив!!! − теряя голову прыгал боком толстяк Антонио, выколачивая облачка пыли из штанов, осыпая свои окорока-бедра и задницу звонкими шлепками.

− Тррр-яя-а-хо-хооо! Теперь-то уж у меня будет всё! Ха, тысяча реалов, да я богат, лопни мое брюхо, почти король! И чист перед Богом и законом. Ну, держитесь за гривы все! Я с бухты-барахты врать не люблю! У дона Антонио будут и ботфорты, в какие можно будет сунуть королевского стрелка с ружьем и кивером; будет и сомбреро − за лигу увидишь!

Теперь-то уж ему не была страшна мамаша Сильвилла со сворой своих ругательств. Плевать, что солдаты отобрали его мулов, лошадь и фургон с фуражом. Один черт − гнилье там было. Да и лошадь − грифа своротит… Менять ее надо было, подлюгу, еще год назад, пока была прыть и не все зубы смолочены. На тысячу реалов он купит себе всё в лучшем виде. Главное − на радостях башку не разбить! Вот, влез он наконец в этой жизни на бочку. Видно его будет издалека. Палка, опять же, о двух концах. Могут и легко плюнуть, а кто изловчится, тот и струей польет.

Початок метнулся к стойке, выстрелил пробкой бутылки и в пять бульков замужичил ее до дна, крякнул ядрено и прикинул, что б сладить еще такого: неуемная душа его так и жаждала великих деяний, шири и воли. Он соскочил с унылого стула, похрустел сухарем и с удовольствием отметил:

− В таверне штиль, а под ногами качка! Но клянусь, я еще крепко стою на ногах… меня не зашибить с одной бутылки. А сердце, черт, оно просит песни! − Он шаловливо погрозил себе пальцем в зеркало. − Какая ж это старость, Антонио?! Давай лучше споем, дружище, нашу… ту, старую, а? Да так, чтоб вся округа прослезилась от смеха!

Старик бережно снял гитару со стены и погладил как любимую женщину. По струнам он шарил лихо, как вор по карманам.

Настало время признаться свету:

Я больше матери любил монету!

При ней и нищий ходит, что король,

А без нее и сам король, как ноль!

Теперь полслова скажу о роме,

Пока Сильвиллы нет в притоне.

Когда б не пил я крепкий ром,

Давно б скучал на свете том!

В пылу куража он не заметил, как в дверях появилась его монументальная вторая половина. Муньос успел с упоением, закатив глаза, вытянуть лишь две новые строки:

Я не потомок конкистадора,

Мне галерея предков не ласкала взора…

и крепчайшая затрещина смахнула его со стойки:

− Ах ты, бесстыжий индюк! Как тебя, дуроумного, земля носит! Уж лучше бы я осталась старой девой, чем иметь такого мужа-осла, как ты! Проку-то от тебя ни на сенс! С паршивой овцы − хоть шерсти клок! А с тебя, башка незаплатанная… как от хрена уши! Ты только объедаешь нас! − мамаша Сильвилла колыхнулась и пошла грудью.

− Я!.. − в отчаянии пискнул было Початок, но медный глас жены согнул его в три погибели.

− Цыц! Иначе это будет самый плохой день в твоей жизни! Наглые твои шары! Жизнь потрошит карман, Господь забыл благодатью наш дом, и ты еще где-то шландаешься! О, Иисус Мария! За что мне такая доля?! Ты, чума тебя разрази, не спешил! − ядовито зашипела Сильвилла. −Если бы наш дом горел, я бы сейчас топталась на пепелище!

− Молча-а-ать!!! Кабы дом горел! А то… − глаза толстяка, казалось, вот-вот выскочат из орбит. − Выколите мне глаза! Облейте мое мужское достоинство кипящим соусом! Да что же это такое?! − топал ногами папаша Муньос. − Ну почему, почему мне всегда приходится расхлебывать всякое дерьмо?! − его клокочущий гневом взгляд готов был испепелить Сильвиллу.

Но она, засучив рукава и перенеся тяжеленную торбу со снедью за стойку, спокойно сказала:

− Да потому, что у тебя талант к этому. Ты незаменимый мастер обосрать дело. Ну-ка, отвечай, где фургон и скотина? Пропил?

− Да знаешь ли ты, что меня обжужжал град пуль?! −Антонио браво пошел на жену, как солдат на редут, и… занял позицию, не дойдя два-три шага.

Рука Сильвиллы грозно сжимала скалку.

− Ладно, убедила, давай по-хорошему. Все-таки мы муж и жена, верно? Эх, давненько мы не решали наши противоречия в постели…

− Она давно поросла мохом. Не крути, выкладывай!

− Так вот, − Початок засиял праздничным пирогом, −приготовься, только не падай.

Толстуха хмыкнула, отложила скалку, правда, недалеко и, уткнув руки в бока, с недоумением уставилась на раздувшегося от важности супруга.

− Ты меня знаешь… Я ведь сразу беру быка за рога. Ты не возражаешь?

− Ну возьми, возьми… − она пуще нахмурила брови.

− Так вот! Благодаря только мне, слышишь, а не кому-нибудь там, черт побери! Мы стали… Тьфу! − Муньос лизнул взглядом подсумок. − Нет, я стал обладателем тысячи реалов!

Воцарилась такая тишина, что стало слышно, как по зале таверны жужжали наперегонки мухи. Эта новость потрясла саму мамашу Сильвиллу куда более, чем если бы ее мужу отрубили голову. Она стояла, опустив изработанные, большие, совсем не женские руки, и тупо смотрела на Антонио, который под шумок уже откупорил бутылку вина и жадно посасывал ее, точно младенец рожок.

Эту картину и застала Тереза, с грацией провинившейся кошки перешагнувшая порог. Вся в золотистой пыли, она принесла с собой ощущение опустошенной усталости. К ее тонким пальцам прилипли остатки травы, которой она обтирала упененного скачкой коня Луиса де Аргуэлло.

Глава 14

− Ну! Нагулялась, девка-ветер? − зычно гаркнул Початок, памятуя о наставленных ему капитаном шишках.

− А ты всё пьешь? − Тереза бросила на него недружелюбный взгляд и, гордо откинув голову, прошла через зал к матери за стойку, где сполоснула в кадушке лицо и руки.

Муньос в ответ чмокнул губами и выдал:

− Ух ты, свистушка сопливая! Да знаешь ли ты, что вино благодатно действует мне на кровь?

− Ты это скажешь, когда она прольется под топором палача.

− А ну стой, лахудра! Ты как это с родителем разговариваешь? Ну, я пью. И что? И буду, кстати, отныне пить столько, сколько влезет в мою глотку. Теперь я при деньгах, и надолго.

Он сверху вниз глянул на притихших женщин. Тереза бросила удивленный взгляд на странно молчаливую мать. Та, не поднимая глаз, с покорностью протирала пузатые пивные кружки и выстраивала их, как солдат, в предлинную шеренгу.

Девушка застыла. Глаза ее мстительно сузились, в них сверкнул злой огонек, губы сжались в плотную узкую линию. Она резко обернулась к отцу и выстрелила вопросом в лоб:

− Это он дал деньги?

− Он, чайка! Он, твой беркут. Ну, что уставилась, глупая? − бросил Муньос вызов. − У меня что, банан на лбу вырос? О-о! Ты не знаешь, как он меня, будущего тестя, умолял в знак уважения принять должный подарок. Бедняга! Стоял на коленях битый час. Нет, вру, как сейчас помню, два! Эй, юбки, слышите, на ко-ле-нях! Три часа! −Початок торжественно воздел к небу бутылку. − А почему, я вас спрашиваю? Да потому, что Антонио Муньос целый мир пропьет, но королевскую кавалерию не опозор-р-рит!

− Когда кончишь врать − иди и проспись! − Тереза была вне себя: опять за нее всё решили. «Что ж я, безмозглая кукла?!»

Она опять посмотрела на мать, точно искала опору, и… не нашла. Мамаша Сильвилла с упорным молчанием, как заведенная, продолжала греметь кружками. И девушка вдруг с ужасом ощутила дикое желание вцепиться ногтями в ее толстое, без ресниц, лицо. Гоня прочь страшный позыв, она подскочила к отцу.

− Весело получается! Сначала этот дон Хам купил с потрохами вас с матушкой, а теперь сгорает страстью купить и мое сердце?

− Да он же любит тебя, задрыгу безродную, без памяти и боится потерять!

− Он всё равно уже потерял.

− Терези!.. − взволнованно прозвучал голос Сильвиллы, но осекся под слезами гнева дочери.

− Передайте ему еще раз: я не продаюсь! И если он не усвоит, то я сдержу данное ему обещание!

− Выйти замуж? − Антонио пьяно оскалился, облизывая горлышко пустой бутылки.

− Убить его!

Бутылка грохнула об пол.

− Ты что ж это балясничаешь?! Прикуси свой язык, пока я его не подрезал! − карие глаза Муньоса налились кровью. − Да наша семья обязана дону Луису вторым рождением.

− О! Лучше б я вообще не рождалась! − Тереза нервно расхохоталась, отбросив упавшие на грудь волосы.

− Не богохульствуй! − голос матери не обещал ничего хорошего.

«Одна против двоих…» − девушка прикидывала силы, а впрочем, ей было не привыкать. Она с неизбывной тоской посмотрела в распахнутые окна. «Боже! Как там было покойно».

Запад разгорался. Над головой седого Сан-Мартина клубился голубой туман.

Тереза вздрогнула: клешня папаши окольцевала ее запястье, в лицо шибанул винный перегар.

− Ну, ну, не дергайся! − толстяк грубо подтянул дочь ближе. − Ответь, разве не ты по утрам любуешься восходом и возвращаешься в дом окрыленной чайкой?

− В клетку! − точно ножом отрезала она.

Антонио Муньос в упор смотрел на свою родную кровь. Сложное чувство овладевало им: гордость и любовь вперемешку с раздражением и ненавистью. Уже в который раз он угадывал дьявольский гонор и искус в этих изумрудных глазах, так не похожих на его собственные и жены…

Отец первый не выдержал взгляда, уцепился клещом за ответ Терезы.

− А ты не подумала, в чем ты возвращаешься, пташка? − Пыхтя от возмущения, он наклонился и демонстративно, так, чтобы разглядели обе женщины, пошуршал подолом. − Гляди-ка, мать, юбка-то у нашей егозы… никак из маркизета… Ты-то, небось, в такой и в гроб не мечтаешь лечь, о, чтоб мне сдохнуть! − он разогнул колени и уставился на маленькие персиковые мочки. − Ну, вот и серьги золотые! Ай-яй-яй! А на грудях-то − ишь, какие отрастила на родительских харчах! − похоже, нитка жемчуга? О, лопните мои глаза! Кстати, ты чего их оголила? Кобелей в дом завлекать?! − старик яростно ткнул пальцем в глубокий вырез блузки. − Это чего же теперь ждать? Завтра ты, может, совсем голяком пойдешь, а? Стыд-то у тебя есть?

− Не ори! То вы не знаете? Все нынче так… Мода такая…

− Ах, мо-да-а! Дубасить тебя некому! А кто завел такую моду, ты знаешь? Может, дурак какой, который в постели насмотреться на сиськи не может? Вот мы с матерью, −Початок топнул ногой, − всю жизнь по своей, а не по чужой моде жили. Гляди, девка, не дай Бог, узнаю − загуляешь… башку вот этими руками оторву!

Слезы катились по горячим щекам девушки, когда она срывала сережки и так полюбившиеся ей бусы. Но слезы были пролиты не по дорогим подаркам капитана. Ей было невыносимо предательство двух самых близких и родных людей.

− Вот, пусть возьмет! − золотые сережки запрыгали по стойке.

Пухлые руки Сильвиллы забарабанили им вослед, точно ловили разбегающихся золотых тараканов.

− Что? Мало? − Тереза шмыгнула носом. − Может, и юбку снять?

− Снимай! Снимай! Тебе давно пора задницу выпороть, вертихвостка чертова! Ты со своей гордостью у нас, как кость в горле!

Толстые пальцы Муньоса вцепились когтями. Извиваясь змеей, девушка вырвалась из его «объятий». Вконец озверевший от непослушания дочери, Антонио бросился следом и, опрокидывая столы и стулья, нагнал ее. Пары вина еще пуще разожгли его оскорбленные родительские чувства.

Сцепившись псами, они загремели на пол и покатились. Мамаша Сильвилла что-то кричала, ожидая повиновения, пытаясь разнять, − пустое. Дерущимися овладело животное исступление. Тереза, ломая ногти, впилась в красную рожу папаши, а тот нещадно взбивал ее кулаками, точно перину, куда ни попадя. Она и сама не помнила, как это получилось, но отец вдруг заорал и, схватившись за плечо, откатился прочь. Девушка ощутила во рту солоноватый привкус крови, перепугалась, вскочила на ноги.

− Убью, стерва! − каблукастые башмаки Початка застучали вразброс по полу, пальцы судорожно сжимали ореховую рукоять цирюльной бритвы.

Тереза почувствовала, что ей нечем дышать: ужас и отчаяние душили ее. Так она узнала, как пахнет смерть.

Страх имеет свой запах. Именно он заставляет живых либо драться насмерть, либо бежать.

Девушка схватила с камина трехгранный, заточенный как стилет, шампур. В изумрудных глазах больше не было места игре; в них Муньос прочитал… свой приговор. Он щелкнул бритвой и сунул ее в жилетный карман.

− Ну, пошутили, дочка, и хватит. Ты уж прости меня, Терези, так вышло. Клянусь, это любя… − папаша цокнул языком и почесал с хрустом синюю щетину. − Ты ведь ни черта не смыслишь в жизни… Что видели я и твоя мать? − Початок пырнул взглядом стоящую рядом жену.

− Полжизни в городе − людское дно и еще полжизни − дно стакана, это уж точно, Терези, поверь нам! −Сильвилла мрачно вздохнула. − Слаще канжики мы с отцом ничего не пробовали на зуб.

− Но лучше всю жизнь давиться маисовой похлебкой, чем за кусок пирога лежать под нелюбимым. − Она отбросила шампур, шагнула к отцу и, взяв его большую ладонь, приложила к своей груди. − Убей! Там нет любви!

Губы старика дрогнули, на глаза набежала слеза.

− Подумай, что тебя ждет, дочь?

Она тряхнула черногривым водопадом волос и точно плюнула:

− Не беспокойтесь, шлюхой не стану!

− Не станешь! − мать зло стиснула зубы. − А деньги-то, что? Думаешь, с неба посыпятся?

− Вот-вот! − Муньос беспокойно стрелял глазами то на жену, то на дочь.

Тереза хмыкнула:

− А ты забыл, кто тебе зарабатывал танцем на кружку? Так что сумею, не обесчестив, и себя как-нибудь прокормить.

С проворством ящерицы она выскользнула из родительского кольца и, стремглав прошлепав босыми ногами по лестнице, ведущей на второй этаж, скрылась в своей комнатушке. Трактирщик только покачал головой: «С этой баламуткой толковать о свадьбе, что от собственной задницы ответа ждать!»

Зато Сильвилла и бровью не повела.

− Не бери в голову, Антонио. Перебесится и согласится… Некуда ей деться. Давай-ка, натаскай воды −скоро открываться будем.

Но толстяк не сдвинулся с места. Тревожно глядя в глаза жены, он перешел на шепот:

− Так что думаешь, мать? Неужто Луис и вправду не нужен ей?

Сильвилла в растерянности почесала шею.

− Черт ее разберет! То, что есть у него, есть у каждого кобеля о двух ногах, и даже лучше… Но у дона Луиса есть и то, что делает его жеребцом среди меринов.

− Деньги! − простонал Антонио.

− Да. А они, звонкие, любую девку в кровать уложат… Ладно, − она нахмурила брови, − лучше не зли меня. Иди за водой!

Глава 15

Дверь Малого кабинета отворилась с величественной леностью. Диего перешагнул порог. Шпоры его зазвенели под высокими сводами в гулком полумраке чертогов. По обеим сторонам за шеренгами черно-мраморных колонн ввысь устремлялись стрельчатые окна. Капители красило фантастическое разнотравье и оскаленные пасти зверья, свод отливал черненым золотом, и от всего веяло бесконечным торжественным трауром.

Дон миновал безмолвную стражу, похожую на застывшие изваяния, и, поглядывая на высокие своды, размышлял:

«Да, здесь следовало бы держать язык на привязи. Дворец вице-короля не место для прибауток. А вы, сударь, уже позволили себе… немало. Нет, Кальеха дель Рэй − не заурядное степенство. Он человек иного склада: гордый −не докричишься, кремнистый, а главное, могущественный, хотя его величеством и не именуется. Хм, похоже, в этом городе я обнаружил всех: от короля до жестоких убийц. Всех, кроме судий».

Майор свернул на сияющую, точно водой облитую, мраморную лестницу, которая вела к парадному входу, когда остро ощутил наполнившее его, как пустой сосуд, дурное предчувствие. Перед глазами пронеслось все виденное и слышанное за день… Но не это завладело его умом. С фатальной неотвратимостью, просачиваясь в сознание, в него вторглось, казалось бы, беспричинное беспокойство. Диего не способен был толком ни объяснить, ни понять его природу.

Он приостановился; рука, закованная в кожу перчатки, тронула золоченый эфес шпаги. Оглянулся: спокойный и равнодушный мрамор колонн, и никого. Однако все чувства теперь покрывало ощущение крадущейся следом угрозы.

«Монтуа! − де Уэльва лихорадочно прощупывал взглядом каждую пядь. − Или его призрак?..» Теперь стало ясно: ключом тревоги было какое-то близкое, таинственно скрытое дыхание иль пульс, чье многократное эхо колотилось в его уставшем мозгу. Андалузцу почудилось, что этот приглушенный ритм исходил из самого пространства: из стен, ступеней и окон.

Желая скорее освободиться от сего ощущения, он ускорил шаг. Выйдя из дворца, Диего обратил внимание на небо. Оно было гранатовое, с прожилками гнили тающих облаков, у самой кромки горизонта стервятниками зависли черные тучи.

Мигель, в коричневом нантском камзоле, явно давно скучал вместе с лошадьми. Он сидел на прогретом солнцем гранитном бордюре, намотав на кулак поводья, и дремал на тычке, опираясь ладонями и подбородком на гарду сабли.

Приметив слугу, его широкополую шляпу с иссеченным в сшибках петушиным пером, которое задиристым обрубком торчало из-за ремня тульи, душа Диего отчасти успокоилась. На долю Мигеля, в неполные двадцать, схваток и опасностей выпало на зависть иному солдату, и не всякий был равен доблестью и мужеством этому широкогрудому юноше с открытым, без затей лицом.

− Эй, амиго, ты так всё на свете проспишь!

Мигель быстро поднялся и придержал под уздцы заартачившихся коней:

− Алонсо и Фернандо еще не появлялись, сеньор.

− Раз так, значит, их застрелили, старина, − с нарочитым драматизмом в голосе пошутил Диего, а у самого ёкнуло: «Черт, не похоже это на братьев…» − и уже без шуток заметил: − Но если с ними что-то и сталось, уж они умудрились бы дать знать?

− Оттого и волнение, дон, − ни слуху, ни духу! − Мигель заботливо придержал господину золоченое стремя.

Майор закусил губу: «Да, Старый Свет − привычный мир − кончился… А Новый Свет?.. Здесь и ночи-то другие, кажется, что и луна тоже воет. Варварская страна…»

− Сеньор! Мы что же, не дождемся Гонсалесов? Куда едем? − Мигель, сидя в седле с огрызком сигары во рту, беспокойно болтал своим пыльным сапогом со звонкой шпорой.

− Расслабься, ты со мной.

Сухощавый и статный, майор уверенно восседал в седле, цепко хватая взором дворцовую площадь и прилегающие к ней улицы, точно это было поле сражения. И звенящие из пастей бронзовых львов и единорогов фонтаны, и журчащий алмазный каскад над мраморной сыростью бассейнов, где заламывали руки нереиды в объятиях тритонов, − всё ему показалось чужим и дышащим враждебностью.

Слуга начал нервничать, язык чесался, но Мигель следовал примеру дона − молчал. Он ценил свое положение, будучи, как и братья Гонсалес, скорее другом Диего де Уэльва, чем его слугой.

− Наконец-то… бесовы головы, − с облегчением выдохнул майор. Слуга крутнул головой.

Кони мчались бойким наметом, морда в морду, сверкая жирным маслом вспотевших шкур. Подковы искрили брусчатку, взбрызгивая бенгальским огнем.

− Какого черта вы заставляете ждать? − Диего не шутил, перчатка зло хрустнула кожей.

− Солдаты, много солдат! − глаза старшего, Фернандо, горели тревогой.

− Пришлось покружиться, сеньор, прежде чем миновали заставы, − Алонсо обжег плетью промеж ушей насторожившегося жеребца. − А толстяка довезли, как велели. Старик не врал, он и взаправду хозяин таверны… насчет детей только погорячился. У него одна дочь.

− Это меня меньше всего интересует. Где его богадельня?

− В дыре, дон Диего. Вряд ли вашей светлости это логово придется по душе. Стоит на отшибе, на самой окраине… Зовется Сан-Мартин.

− Вот тут ты ошибаешься, друг. Говоришь, на отшибе? Это мне уже по душе. Нам сие даже очень кстати.

Де Уэльва оттаял, еще раз вздохнул и только тут обратил внимание на перекинутых через седло Фернандо двух щуплых индюшек. Связанные за лапы тонким ремнем, бедняги обреченно висели вниз гребешками, распластав пестрые крылья, одуревшие от скачки.

− А это что? − Майор спрятал улыбку в усы.

− Как что? − Фернандо обиженно хмыкнул. − Наш ужин, сеньор!

− Да им, похоже, самим нужен ужин из нас четверых, черт возьми! Скажи еще, что ты заплатил за эти мощи десять сенсов.

− Пятнадцать, сеньор!

− Бьюсь об заклад, за их наваристые когти…

Цокот копыт потонул в дружном смехе.

Глава 16

Потайная галерея дышала нечистотами крыс, затхлой тьмой и вековой сыростью. Узник, волею судьбы замурованный в ней, мог разорвать легкие криком, но вопиющего гласа никто бы не услышал; он мог выплакать глаза в муках вечности, мог тронуться умом от страданий, но ему, непосвященному, за всю жизнь не удалось бы сыскать выход из этого каменного мешка.

Мрак и стужа ознобили безмолвную фигуру, ссутулившуюся в тесном проеме кельи. Тем не менее истекло изрядное время, прежде чем она отпрянула от смотревшей в Малый кабинет узкой бойницы, которая снаружи была наглухо скрыта холстом картины. Осведомленные персты опустили на искусную прорезь плотно прилегающую пластинку. Теперь портрет гранда в златотканом плаще и рыцарских доспехах, отливающих синевой, опять имел оба глаза и бесстрастно смотрел на старого вице-короля.

− Зажги свечу, брат Лоренсо.

Трепещущий огонек осветил гранит ступеней. Человек в фиолетовой мантии спустился с приступка кельи, сердито щелкнув четками.

− Обождешь здесь.

− Повинуюсь, мой генерал[172]. − Дроглое пламя свечи отражалось в чернильных зрачках бритоголового:

− Вы не оступитесь?..

− О сем позаботятся другие. − Мантия колыхнулась, сбивая со стен мерцающие капли влаги.

Двигаться по узкому лабиринту приходилось с трудом, но Монтуа уверенно ставил ногу, зная на ощупь каждый дюйм.

* * *

Привыкший гадать о грядущем по Библии, герцог муслявил страницы − получалось отвратительно. Как после дурного сна он передернул плечами и захлопнул книгу. «Проклятый гонец!» Линия пухлых, четко обрисованных губ вздрагивала вместе с эспаньолкой, ухоженной, мелкой, приятно пахнущей. На бледных щеках горели два алых пятна. Кресло, на котором он восседал, ныне начинало тлеть. Старик трусил стать жертвой доноса, и трусил панически. Над королевским дворцом в густой бирюзе позднего вечера бултыхались и вились несметные тучи черных галок. Треща и шумствуя заполошно, птицы будто злорадствовали.

«Прах его дери! Куда пропал Монтуа?»

Раздался невнятный щелчок, пламя канделябра рванулось и затрепетало голубым свечением. Кальеха вздрогнул, резко повернувшись к мрамору очага. Камин ожил: неслышно стронулся с места, приотворив зияющую ночью пасть. По полу потянул леденящей сыростью холод, из тайного скрыва выступила фигура в черном. Ее профиль клювастой тенью упал на лоснящийся шелк стены.

− Монтуа?! Как вы меня напугали! Но хорошо, хорошо, что вы явились в сей роковой час…

Герцог пытался напустить на себя спокойствие, но на верхней губе его прыгал живчик.

Человек в черной сутане, с маленькими, плотно прижатыми к черепу ушами, сразу перешел к делу:

− Mеmento mori[173], ваша светлость. Час поистине роковой… Мой излюбленный час. Я видел, я знаю всё.

С минуту они смотрели друг другу в глаза. Хриплый, по-родительски покровительственный смех ударил вице-короля прямо в сердце.

Это было простуженное карканье, так не похожее на человеческий голос, что волосы его зашевелились. Невольно он искоса взглянул на ноги монаха, памятуя о слухах.

− Вы удивляете меня, сын мой. Вы тоже стали верить, что вместо ног у меня копыта? − всё с тем же смехом иезуит приподнял сутану, обнажая лакированные туфли при шелковых карих чулках.

− Боже, Монтуа, ваша вездесущность и ваше всезнание… − буркнул Кальеха. − Признаюсь по совести, гореть мне в аду за мое богохульство, но я уже сам теряюсь, кому больше верить: Христу или вам, генерал.

Польщенный признанием, монах улыбнулся. Так мог бы улыбаться отведавший человечины зверь с сытой сонливостью в глазах.

− Этот дерзкий carat[174] видел вас?

− К великому сожалению, да, − костлявые пальцы Монтуа спокойно продолжали перебирать нанизанные на шелковый шнурок зерна.

− О, Создатель! − хватаясь за седую голову, простонал Кальеха. − Да вы понимаете, что это значит?!

Монах кивнул головой.

− Почему же вы спокойны… как после причастия? Если Мадрид узнает о нашем союзе… − глаза вице-короля по-бычьи налились.

− …то вам отрубят голову, сын мой, − всё тем же учтиво-ровным тоном продолжил Монтуа. − Довольно слюней, герцог! Не забывайте, мы солдаты Ордена! Я найду управу на этого бесноватого! Он роет яму для нас… Пусть. Когда роешь другим, она становится достаточно глубокой, чтобы стать могилой для тебя самого.

Последние слова иезуита подействовали как чудотворный бальзам. Старик ободрился и, насколько позволяли лета и кираса, расправил плечи.

− Вы что же… были с ним на короткой ноге, генерал?

− Короче некуда… − лицо монаха исказилось. − Своей хромотой я обязан ему. Пуля Диего де Уэльвы сидит в моей кости.

− Он такой серьезный противник?

Не спеша, подчеркивая свою хромоту, монах прошел к столу и сел в кресло напротив вице-короля.

− Больше, чем вы думаете, ваша светлость… Но, начиная с Адама, совершенных людей нет, − Монтуа опять улыбнулся. В линии зубов, мелких, часто посаженных, было что-то уверенное, хищное.

− У него есть пороки? − глаза Кальехи заблестели.

− Всего один. Он честен. А я люблю иметь дело с благородными… они наивны, как дети.

Герцог с сомнением покачал головой.

− Не думаю. В нем редкое сочетание благородства и хитрости.

Монах, щелкнув четкой, вздохнул:

− Если смотреть правде в лицо, у нас незавидное положение, ваша светлость. Но оно может стать еще хуже, когда этот кадисский выкормыш возвратится в Мадрид. Уверен, там не очень одобрят ваши методы. Я знаю, у этого ретивого жеребца могущественные покровители.

Вице-король раскурил сигару.

− Вы столь озабочены моими делами, ваше высокопреосвященство, − он скрежетнул зубами. − С чего бы это?

Монтуа не ответил. Он замкнулся в себе, и только длинные пальцы продолжали бесконечную игру с четками.

− Надеюсь, вы не забыли, герцог, нас с вами… − иезуит предостерегающе заглянул в глаза Кальехи, − связывает нечто большее, чем дружба. Только благодаря Ордену Иисуса вы стали тем, кто вы есть сейчас. И братство возлагает на вас большие надежды. − Он холодными пальцами коснулся руки своего собеседника.

И хотя они были союзниками, тем не менее старый герцог почувствовал неприязнь. Будто пальцы оставили свою меть − несмываемую и влипчивую.

− Эта богатая и цветущая страна должна принадлежать только нам! − всё более воодушевляясь, продолжал генерал. − Господь свидетель! Величие и слава прежней Испании невозвратимы. Ее далеко протянутая десница давно разжала персты. Колонии Вест-Индии никогда более не будут принадлежать кастильской короне. Зато сюда придут верные солдаты Иисуса! И вы, слышите, вы − герцог Феликс Мария Кальеха дель Рэй − примете их под свои знамена! −пылающий взор устремился к массивному распятию. Сухая рука неистово свершила крестное знамение.

«Боже, сколько фанатичного огня в этом куске льда!» −подумал король и сказал:

− Да, ваше высокопреосвященство, это заманчиво. Но было бы еще заманчивее, если бы от всего этого за лигу не несло гарротой. Скажите, де Уэльва выступит на стороне русских?

− Нет сомнений. Credo, quia absurdum est[175]. Он будет твердо следовать наказу Кадисского регентства. А ортодоксы, как вы знаете, никогда не жаловали Орден. И потому наш крест − не позволить им укрепиться в Калифорнии!

− Все верно, но есть еще один ров − доминиканцы[176] и францисканцы[177]. Каково будет их слово? Ведь им как будто сей край тоже по душе?

− Они слабы и не посмеют ослушаться приказа папы, а папа не посмеет отказать нам. Да, пока мы не можем действовать открыто, но в нашем арсенале есть и другие премудрости для достижения богоугодной цели, − рассуждал иезуит, прохаживаясь маятником. − Калифорния пребывает в девственном состоянии: среди лесов и гремящих водопадов. Одному Господу ведомо, что может случиться. Оплошность, глупое недоразумение, пограничная стычка или еще что-то…

Кальеха, поперхнувшись табачным дымом, зашелся кашлем, крепкий спазм сотряс его, через нахлынувшую слезу он насилу проклокотал:

− Я весь… во внимании…

− Так вот, страна кишит всемастным сбродом из штатов, этими гринго. И отчего не допустить, что кто-то… задумает разграбить и предать огню форт русских.

− Пожалуй… Но майора, − его светлость сокрушенно махнул рукой, − немыслимо так легко провести… Что, если он доберется до правды?

− Для начала ему нужно будет попасть в Калифорнию.

− И он туда попадет. В сем у меня нет сомнений, −старик устало смотрел на пламя свечи.

По узким губам монаха скользнула отеческая усмешка.

− А у меня есть человек, который весьма сомневается.

− Не забывайте, монсеньор, вы сами говорили, сколь он опасен! Юбку не послали бы за океан…

− Поберегите нервы, ваша светлость. Брат Лоренсо не менее опасен, и его доводы, смею уверить, столь же неотразимы, как удар стилета.

− Ради неба, это ваше предположение, генерал?

− Обещание, ваша светлость.

Монах хлопнул в ладоши. Из сырого мрака туннеля сначала возникло подобие тени, затем, в дроглом свете догорающих свечей, она обрела форму большого и широкого, как родовой сундук, мужчины. Голубая домотканая ряса топорщилась на его бедре, обрисовывая короткий артиллерийский тесак.

Вице-король неожиданно ощутил холод в желудке и судорожно сглотнул: иссеченное суровыми морщинами лицо, тяжелые надбровные дуги и огромные, с веревками вен руки простолюдина впечатлили его. Но более потрясли глаза монаха. В них отсутствовала грань между зрачком и радужной оболочкой; вместо нее расплывалось неумолимое черное пятно.

− Проклятие! Он слышал нас, Монтуа! − герцог нервно щелкнул суставами пальцев.

− Я доверяю своим людям, ваша светлость. Каждый, кто вздумает шутить со мной… пошутит с Господом.

Монтуа приметил, как решимость на лице Кальехи сменилась знакомой болезненной гримасой: у старика начинались головные боли. К концу дня он больше сидел, чем стоял, предплечья все чаще касались спасительных подлокотников кресла.

Падре почтительно поклонился и обернулся к угрюмому монаху.

− Ты всё слышал, брат Лоренсо? Ты запомнил его?

Монах качнул головой:

− Да, мой генерал.

− Довожу до твоего сведения, брат Лоренсо, − Монтуа величественно поднял руку, − для доказательства преданности нашего братства Отцу Небесному, я повелеваю: ты, брат Лоренсо, убьешь врага Ордена Иисуса − дона Диего де Уэльву.

− Да, мой генерал. Ad majorem Dei gloriam[178]. Завтра же он проглотит бычий язык. Так в Андалузии называют это, − заскорузлая рука легла на обвитую кожей рукоять тесака.

− О нет! − вице-король порывисто вышел из-за стола. − Я не желаю и не допущу, ваше высокопреосвященство, чтобы с посланником Мадрида на моих улицах что-нибудь произошло. Другое дело, ну… скажем, по пути в Калифорнию.

− Разумно, − Монтуа протянул руку с рубиновым перстнем Лоренсо. − Возьми это и запомни: цель оправдывает средства! Корона и Орден ждут доказательств твоей преданности.

Монах припал на одно колено, раболепно поцеловал сияющий камень и с благоговейным трепетом снял перстень.

− Возблагодарим, брат Лоренсо, Господа нашего Иисуса Христа, Заступницу Деву Марию и верного покровителя Ордена Святого Игнатия[179]. Помолимся же, дабы Создатель благоволил нам во веки веков. Amen.

Глава 17

Грохот повозок, стук молотков и круговерть веселых мельниц многоголосого города незаметно стихли. Пыль, зависшая в воздухе, медленно оседала на стенах домов, на уставших мостовых, покрывая их нежным бархатом. Вечерняя вуаль пала на лик охрипшего за день Мехико, который спешил пропустить кружку-другую перед коротким сном.

Антонио от досады грыз ногти − терпения не было никакого. Посетитель, хоть режь, не шел. Он неловко спрыгнул со стойки и простучал на веранду.

Грязно-синее небо стояло над ним глухое и душное, похожее на старое одеяло, в дыры которого едва пробивался сумеречный свет. Лишь загадочный запад еще пламенел, и черный исполин Сан-Мартин, казалось, был усеян тлеющим рубином углей.

Это был район лачуг бедняков с пышным бурьяном и кривыми улочками, где громоздились разбитые остовы старых повозок, черепки посуды, груды замызганного тряпья и прочего хлама.

Из нескольких тысяч обитателей трущобы Сан-Мартин большая часть гнула спину на мраморных королевских каменоломнях. Те же, чьи руки уже не могли крепко держать ни кайло, ни молот, отчаянно цеплялись за то малое, что им пошлет Господь: кусок тортильи в корзину милостыни или кошелек подвыпившего сеньора.

− Да уж! − невольно булькнул Муньос. − Так славно начать день, черт возьми, и так гнусно его кончить!

− Для тебя он может кончиться ушатом дерьма, если не поможешь мне перенести жаркое с кухни! − властно крикнула из зала Сильвилла и, точно подзывая бессловесную скотину, прикрикнула: − Антонио, провались ты на тот свет! Брось свои увертки! Я знаю, ты слышишь. А ну, помогай!

Початок на свой страх и риск тянул последние секунды: авось да объявится кто!..

− Антонио, чертов паскудник! Что, лысина твоя давно не звенела?! − вновь грянуло из таверны.

− Да пошла ты… − сквозь зубы шикнул Муньос. − Нашла сопляка-чистильщика. − А в голос рявкнул обиженно: − Я знаю! Я всё про тебя знаю! Тебе нужен другой мужчина! Вот почему ты гноишь меня и ищешь во мне недостатки! Так?

− У мужиков бывает только один недостаток… На остальное, ты знаешь, я давно махнула рукой… Но ты и в этом… навоз. Так ты идешь помогать или будешь мне уши тереть?

Толстяк собрался уже сдаваться, как вдруг… Сияющей грушей влетел в зал и огорошил жену с места в карьер:

− Доставай трут, кобыла! Запали все каретные фонари. Свечей не жалей, шлепают наши денежки! Шлепают, прах меня раздери!

Антонио Муньос вновь брызгал весельем: тряслись от смеха щетинистые щеки, двоился подбородок, складывалась в ступеньки кожа на жирном затылке. Народ валил валом, чтоб в пьяном угаре спустить за игорным столом в компании бесстыжих девок горсть-другую звонкой монеты.

Таверну Початка навещала лишь босоногая братия окраин, так называемого драного сорта, что жила своей преудивительной жизнью. Завсегдатаи объявлялись в час ломких теней, когда в небесах загорались первые звезды, и, хохоча или ругаясь, оседлывали отполированные штанами и юбками стулья.

Какая здесь была невообразимая «клиантель»! Шулера с экзотической внешностью охотников на тапиров[180]. Долгогривые и прилизанные, с тавром разврата и тихой тупости гачупины, которым сколько ни пей и ни грабь, − один бес, − не хватает на скромные радости.

− Буэнос диас![181] Как дела, старый сандаль? Чем порадуешь? − послышались с порога приветствия, но…

Вид Муньоса заставил всех почесать затылки. Толстяк, раздувшись от важности, как королевский индюк, не то чтобы не обращал внимания, нет, он просто не замечал их. И когда они зарычали от возмущения, посмотрел на них так, как смотрит хозяин амбара, из которого давно вынесли зерно, на стаю крыс. Теперь перед ними стоял не вчерашний шелудивый трактирный скунс в драном жилете, заношенной рубахе с липнущим к потному загривку грязным воротником… Он, не меняя осанистой позы, лишь брезгливо повел бровью и громко изволил заметить:

− Отныне я вам не «старый сандаль» и даже не Початок, а уважаемый сеньор Антонио, − во всеоружии туго набитого кошелька бомбардировал поучениями Муньос. −И второе, мерзавцы, чтоб я не слышал больше «как дела?»: дела у воров, а у сеньора Антонио − работа.

Он пыхнул дорогой трехдюймовой сигарой, чем вызвал немалое удивление, и грохнул кулаком по стойке на манер капитана Луиса.

− Ну, что, колумбы, будем выворачивать карманы? Ром с девками подскочили в цене!

Надо было только видеть, как вытянулись рожи пикарос[182]. На какой-то миг они стали скромнее даже мантеты[183] вдовы, стоящей у гроба мужа. Сильвилла − и та проглотила язык от страха, когда в зале грянул ответный залп.

− Что с ним? Пьян?

− А по-моему, братья, он просто свихнулся!

− Ах ты, толстый говнюк! Ты что, совсем нюх потерял?

− Ну, мы высыпем твой позвоночник в штаны! Ты, видно, давно у нас деснами не улыбался!

Волосатые груди и кулаки двинулись на Муньоса…

− Это кто-то из вас сказал, или дверь скрипнула?! − окрысился Початок. − Да для настоящего кондора стая тупоголовых дрондов − так, тьфу! − старый плут смачно харкнул им под ноги. − Вам не на меня… А вот на что пялиться надо!

Набитый реалами подсумок распахнул свой зев, заставив всех разинуть рты.

− Санта-Мария! Он и вправду хозяин! И это всё твое?..

− А чье же?! Ну?! Проглотили! Ха-ха! − Антонио ловко перекинул подсумок обратно за стойку. − Теперь-то уж я развернусь. Кончилось черное время, когда Початок хлебал вонючую чичу[184]. Обо мне все узнают! Клянусь камаурой[185] самого папы, я закажу пилеты[186] лига на лигу! И, будь я проклят, весь город станет таскаться на водопой к дону Антонио, чтоб промочить жабры!

− Святые слова, Антонио!

− Тогда с тебя причитается! Плесни-ка нам чего-нибудь покрепче!

− Да ты рехнулся, сынок! − папаша Муньос посмотрел на здоровенного углекопа, как веедор[187] на монастырскую вошь. − Похоже, у тебя в кармане кукиш, а? Ты пораскинь своей дурьей башкой, наглец, какой хозяин будет задарма поить всяких проходимцев!

Он рассыпался хрипучим смехом. Живот ходил ходуном, бесстыжие глаза мышатами шныряли туда-сюда.

− Ну и сволочь же ты стал, Початок! Быстро у тебя память отбило, за кем ополоски допивал.

− Да что говорить с дерьмом. У него и дыма от трубки не выпросишь, − длиннющий как матадорская бандерилья[188] углекоп махнул рукой. − Эй, пылим в другой притон, ребята!

Толпа заскрипела половицами к выходу. Початок притих, сообразив, − эта мысль его пырнула как шпора, −что сболтнул, и лишнего. «Вот, псы! Послушать их, так им чужая радость, что гвоздь в сапоге!» Его едва не хватил столбняк, когда он увидел хмурые спины своей паствы, и, если бы не своевременное вмешательство мамаши Сильвиллы, кто знает, чем бы могла закончиться очередная одурь Антонио.

− Эт-то что такое?! Куда это вы намылились, генералы? Нечего слушать выжившего из ума осла!

Складки смуглого «теста» вздрогнули: жена, между делом, осчастливила потную лысину мужа горячей затрещиной.

Тот даже не пискнул. Лишь дрыгнул ляжками, стиснув зубы.

Джин был загнан в бутылку − угрюмые спины приостановились, повернули лица. Сильвилла выдавила приветливую гримасу и утерла затрапезным рукавом увлажненное лицо.

− Ай, пропади всё пропадом! − неожиданно взвился Антонио. − Гуляем, кабальерос!

Пузатый бочонок в три, а быть может, и в пять бушелей[189] выкатился из-за стойки.

− Вот это по-нашему, старина!

Из широкого днища бочонка выбили затычку, и многорукая толпа облепила веселящий источник. Струя хлебосольно вырывалась, розовопенилась, стремительно наполняя почерневшие дубовые кружки.

− По первой за тех, кто в пути! − хрипел развеселившийся Муньос.

Ноги его порывались отбивать сумасшедшую чучумбэ[190]. Но лишь порожние кружки забарабанили донцами по столам, утолив первую жажду, как на торгаша обрушились вопросы:

− Антонио, а где твоя жемчужина?

− Эй, красавица, покажись хоть на миг, клянемся апостолом Фомой, тут все свои, нет ни сеньора, ни гранда! − В зале послышался свист и треск аплодисментов. Углекоп, похожий на бандерилью, хлопнул ладонью по столу:

− Веселье близится, черт возьми! А где оно, там и твой золотой голос, Терезита!

− Эй, братья! А может, ей стал дороже звон реалов, чем перестук веселых кастаньет? − не унимался взъерошенный малый с огромным мачете на кожаной портупее. −Будь проклят ад, если всё это мне не напоминает историю о глупой зазнавшейся пташке, вздумавшей заклевать стаю коршунов!.. Ха-ха! − шутка зависла в воздухе…

Внезапная суматоха, обиженный грохот теснимых столов и стульев потопил все разговоры… Там, наверху, у щербатых ступеней змеившейся лестницы, стояла она… Изумрудные глаза с горделивой усмешкой гладили многоликую толпу, хмельной лужей разлившуюся по залу.

Примечания

1

Каррик − разновидность пальто.

2

Мesdames, messieurs, j’invit vous la polonaise! − Мадам, месье, прошу всех, − полонез! (фр.).

3

Мais notiz bien − запомните хорошо (фр.).

4

Ливен − посол России в Лондоне.

5

Дашков − консул России в Вашингтоне.

6

Меттерних − канцлер Австрии.

7

Нессельроде, Карл Васильевич, граф (1780−1862) − после отставки Румянцева был назначен Императором канцлером. Принимал участие в Венском, Ахепском, Троппауском, Лайбахском и Веронском конгрессах; всегда подчинялся влиянию Меттерниха и относился с ненавистью к освободительным идеям.

8

Аракчеев, Алексей Андреевич, граф (1769−1834) − близкий друг императора Александра I; имел большое влияние на внутреннюю политику России (в духе крайней реакции); с 1808 г. военный министр; основатель военных поселений. В 1826 г. вышел в отставку; оставил о себе самую печальную память своей непреклонностью и жестокостью.

9

Ma chere − моя дорогая (фр.).

10

J’aim, espere, t’attende! − люблю, надеюсь, жду! (фр.).

11

Акцизный − чиновник.

12

Голиаф − буквально: имя филистимлянского великана, убитого царем Давидом. (В данном случае − одно из прозвищ Буонапарте).

13

Шелихов, Григорий Иванович (1747−1796) − основатель торговой компании, позднее переименованной в Российско-Американскую Компанию. Колонизировал в пользу России о. Кодьяк осенью 1784 г. и проживал там с зимовщиками до весны 1786 г.

14

Резанов, Николай Петрович − видный деятель русско-американских компаний. Будучи генералом и имея звание действительного камергера, был назначен не только чрезвычайным посланником к японскому двору, но и начальником всей первой русской кругосветной экспедиции при участии капитан-лейтенанта И. Ф. Крузенштерна.

Резанову также принадлежит идея создания русской колонии в Верх-ней Калифорнии.

15

Котильон (фр. cotillon) − танец времен Людовика XIV; состоит из нескольких фигур, выбор которых зависит от танцующих. Сперва танцует одна пара, а другая повторяет то же самое. Отличается игривостью, темпом и весельем.

16

РАК − Русско-Американская компания. Открытие северо-запада Америки Берингом и Чириковым привело впоследствии к заселению Аляски и Алеутских островов русскими охотниками, зверобоями и промышленниками и присоединению этих огромных территорий к владениям Российской Империи, что, в свою очередь, привело к основанию знаменитой Российско-Американской компании (РАК). До образования РАК, получившей монопольные права на этих территориях, на Алеутских ост-ровах бойко промышляли морского зверя многочисленные сибирские торговые компании, яростно конкурировавшие между собой и даже враждовавшие.

17

«Кибитка» − разновидность женской шляпки.

18

«Вдова Клико» − разновидность французского шампанского, популярного в первой четверти XIX века.

19

А bientot! − до встречи! (фр.).

20

Ванкувер − крупный остров в Северной Америке у берега Британ-ской Колумбии. Коренные жители − индейцы. Богат каменным углем и пушным зверем. Ранее принадлежал Великобритании. Назван так в честь мореплавателя Джорджа Ванкувера (1758−1797), который исследовал северо-западное побережье Северной Америки.

21

Сандвичевы острова − Гавайский архипелаг, расположенный в северо-восточной части Тихого океана. Были открыты Куком в 1778 г., в 1898 г. присоединены к США.

22

Верхняя Калифорния − речь идет о континентальной Калифорнии (ныне североамериканский штат), а не о «нижней», полуостровной − пустынной и в те времена крайне слабо заселенной мексиканской области.

23

Баранов, Александр Андреевич (1746−1819) − главный правитель Русской Америки, фактически присоединил Аляску к русским владениям. Его именем назван большой остров у юго-западного берега территории Аляски. (Прим. автора).

24

Кусков, Иван Александрович − основатель и душа русской крепости − форта Росс в Калифорнии. Ближайший друг и соратник Баранова. 32 года прожил Кусков в Русской Америке − на Аляске и в Калифорнии. Вернулся он в свой провинциальный, затерянный на берегах реки Сухоны городок Тотьму в Вологодской губернии в 1822 г., где и умер на следующий год. (Прим. автора).

25

Фердинанд − имеется в виду Фердинанд VII, сын Карла IV (1784−1833). В 1808 г. по отречении Карла IV был призван на испанский преcтол, но тотчас же низложен Наполеоном I; в 1814 г. возвратился в Испанию. Уничтожением конституции 1812 г. вызвал революцию 1820 г., кончившуюся вмешательством Франции в пользу испанского короля.

26

Кромвель, Оливер − протектор республики Англии, Шотландии и Ирландии (1599−1658). В правление Карла I Кромвель сделался душою парламентских войск и разбил королевские войска. После взятия в плен короля содействовал его казни. Кромвель был ярым пуританином, отличался жестокостью и железной волей. При нем пуританская секта получила полное большинство. (Прим. автора).

27

Бони − тоже одно из прозвищ Наполеона Буонапарте. (Прим. автора).

28

Бригандажер − разбойник, мерзавец (фр.).

29

Нельсон Гораций − английский адмирал (1758−1805), один из самых деятельных героев коалиции против Франции. В 1798 г. одержал блестящую победу над Наполеоном при Абукере в Египте. Утвердил владычество неаполитанского короля Фердинанда IV. Последняя его победа над французско-испанским флотом при мысе Трафальгар стоила ему жизни.

30

Анакреон − лирический поэт древней Греции, воспевавший любовь, вино и вообще чувственные наслаждения. (Прим. автора).

31

Кортесы − собрания народных представителей в Испании и Португалии.

32

В 1812 г. усилиями канцлера Румянцева в Великих Луках был подписан миротворческий договор между Россией и Испанией; стороны двух государств обязались всесторонне помогать друг другу и не нарушать зыбкий мир в своих североамериканских колониях, в частности, в Верхней Калифорнии. (Прим. автора).

33

Люцифер (в Святом Писании) − блестящий, но гордый ангел, возмутивший против Бога других ангелов и за то свергнутый в преисподнюю, отсюда, вообще − дьявол, злой дух.

34

1802 г. − речь идет о разграблении и сожжении столицы Аляски города-крепости Ново-Архангельска. Порт Ново-Архангельск (Ситка) был основан Барановым в 1799 г. под именем Ситка на одноименном острове. В 1802 г. был уничтожен набегом индейцев колошей, подстрекаемых иностранными матросами и пиратами. Почти все русские и алеуты, находившиеся там, были убиты или взяты в плен. В 1804 г. город был восстановлен и переименован в Ново-Архангельск.

35

Арестантские коты − специальные фуры для перевозки заключенных. (Прим. автора).

36

Мon cher − мой дорогой (фр.).

37

Азям − разновидность татаро-башкирской одежды; стеганый, дол-гополый халат. (Прим. автора).

38

Гель (Hill Samuel) − в романе выписан как Гелль Коллинз − капитан американского судна «Оттер» («Otter»), в романе «Горгона»; стяжал темную славу отчаянного пирата; был знаком с не менее одиозной личностью Барбером Генри, тоже пиратом Cеверо-Западного побережья Америки, капитана английского брига «Артур», затем «Юникорн» (Unicorn»). В 1807 г., отправившись на компанейском корабле «Ситха» в Россию, Барбер утонул при крушении корабля у берегов Камчатки. (Прим. автора).

39

Let it be − пусть будет так (англ.).

40

Damn you! I’ll cheat you yet − Будь проклят! Я еще покажу тебе… (англ.).

41

Миницкий, Михаил Иванович (ум. 1829 г.) − контр-адмирал; в чине капитана корпуса флотских штурманов был командиром Охотского порта и Охотской области (1808−1814 гг.).

42

Особенная канцелярия − эквивалент Тайной канцелярии, которой управляли генерал-аншеф Ушаков, позже Шувалов. В 1826 г. собственной рукой его величества Особенная канцелярия была преобразована в печально знаменитое Третье отделение.

43

Рro et contra − за и против (лат.).

44

Черное мясо − негры-рабы (пиратский сленг).

45

Elles sont tres jolies! − очень хорошенькие! (фр.).

46

Марсель − вид паруса; фал − снасть для подъема парусов или флагов.

47

Топсель− вид паруса.

48

Рейд − часть моря около берега, удобная для стоянки кораблей.

49

Грот − 1) вторая (средняя) мачта на корабле; 2) большой прямой нижний парус, поднимаемый на этой мачте.

50

Ют − кормовая часть верхней палубы.

51

Трюм − самая нижняя часть внутреннего пространства корабля.

52

Камбуз − судовая кухня.

53

Галеон − большое трехмачтовое судно особо прочной постройки, снабженное тяжелой артиллерией. Эти суда служили для перевозки товаров и драгоценностей из испанских и португальских колоний в Европу.

54

Tu as raison, Andre − Ты прав, Андрэ (фр.).

55

Авары − одна из многочисленных народностей Северного Кавказа.

56

Ламуты − одно из названий тунгусских племен Сибири.

57

Оверштаг − вид крутого поворота корабля.

58

Рында − особый звон в колокол на корабле, раздающийся в полдень.

59

Бушприт − горизонтальный или наклонный брус, выступающий за форштевень парусного судна. Служит главным образом для крепления носовых парусов.

60

Рея − горизонтальная перекладина для прикрепления парусов.

61

Шкот − снасть, при помощи которой управляют парусами.

62

Портовые норы (порты) − здесь: отверстия для пушек в борту судна.

63

Затабанить − тормозить, дать задний ход.

64

Рангоут − совокупность надпалубных частей судового оборудования (мачты, реи, гафели и пр.), предназначенных для крепления парусов и подъема грузов и изготавливаемых прежде из дерева особых пород. По-этому части рангоута получили общее название «рангоутных деревьев».

65

Фронтир − граница.

66

Ендова − широкая медная посуда с носиком, в которой выносят вино или водку для команды.

67

Баталер − унтер-офицер, ведающий вещевым и пищевым довольствием на корабле.

68

Мon cadeau − мой подарок (фр.).

69

Сharmant − великолепно (фр.).

70

Склянки (бить склянки) − удары в колокол на судне от одного до восьми раз через получасовой промежуток времени, начиная с 12 часов.

71

Ванты − растяжки из прочных смоленых канатов и тросов для крепления мачт в вертикальном положении.

72

Вермонт − восточный штат США.

73

Арлингтон − город в этом штате.

74

Пыр − носок сапога (нар.).

75

Четвертак − казнь через четвертование (сленг).

76

Переборка − деревянная стенка кают.

77

Канделябр − большой массивный подсвечник на одну или несколько свечей.

78

Интрепель − холодное оружие вроде топора, употреблявшееся при абордаже. (Прим. автора).

79

Кают-компания − общая каюта для отдыха и питания офицеров.

80

Леер (леерное ограждение) − тросовое или металлическое ограждение вдоль бортов, вокруг люков и т.п.

81

Фалреп − трос, заменяющий перила у входных трапов.

82

Шенкель − в верховой езде подшпоривание лошади.

83

Бизань − задняя, ближайшая к корме мачта.

84

Крюйт-камера − пороховой погреб в подводной части корабля.

85

Поява − блажь, наваждение. (прим. автора).

86

Бахус (или Вакх) − бог вина, сын Зевса и Семелы; в честь его в Древней Греции и Риме устраивались шумные и распутные празднества-вакханалии.

87

Чесма − портовый город в Турции. В 1770 г. здесь русский флот под началом Орлова, Спиридова, Эльфистона и Грейга разбил и сожег турецкий флот.

88

Навис − хвост и грива у коня. (Прим. автора).

89

Башибузуки − разбойники, головорезы.

90

Плитняк − камень, которым отделывались казематы, мостились дороги и т. д.

91

Давыдов и Хвостов − знаменитые моряки, лейтенанты корпуса флотских штурманов в службе РАК (1802−1807). В 1802−1803 гг. на шхуне «Святая Елисавета» совершили переход от Камчатки к Русской Америке и обратно. Затем на «Юноне» из Ново-Архангельска (вместе с Н. П. Резановым, Г. И. Давыдовым и Г. И. Лангсдорфом) взяли Сан-Франциско и обратно (1806), а позже в Охотск, оттуда к южному Сахалину и в Петропавловск; затем посетили южные Курильские острова и Хоккайдо (1807).

92

Брандкугель − зажигательное ядро, сферический снаряд, изготовляемый из легко воспламеняющихся горючих веществ (нем.).

93

notre conversation − наш разговор (фр.).

94

Мon ami − мой друг (фр.).

95

А mon avis − по моему разумению (фр.).

96

Каботажное судно − коммерческий корабль.

97

Ражий − ладный, гожий, крепкий. (Прим. автора).

98

Такелаж − совокупность всех снастей на судне. Бегущий такелаж −подвижные снасти, служащие для маневров с парусами. Стоячий такелаж − неподвижные снасти, служащие для крепления рангоута, т. е. мачт, стеньг и пр.

99

Ялик (ял) − двух-, восьмивесельная, относительно короткая и широкая судовая шлюпка с транцевой (плоской) кормой.

100

Вертлюг − поворотная вилка, на которой закреплено ложе пушки.

101

Форштевень − вертикальный брус, образующий острие носа и соединяющийся внизу с килем судна.

102

Верповаться − сниматься с якоря. Верп − малый якорь, завозный якорь, четырехлапый или двухлапый.

103

Манихи − мели (разг.).

104

Кубрик − внутреннее помещение для жилья и отдыха команды.

105

Кок − судовой повар.

106

Мехико − столица Мексики, в прошлом Новой Испании.

107

Реал − испанская серебряная монета.

108

Кугуар (Felis concolor) − американский лев, или пума.

109

Пиастр − серебряная или золотая монета, равная 8 реалам (исп.).

110

Койот (Canic latrans) − луговой волк.

111

Амиго − (исп. amigo) − друг, приятель.

112

Инсургент (лат. insurgentis) − мятежник, повстанец. 1814 г. сов-пал с новым подъемом революционного движения в Испанской Америке (так называемый второй этап войны за независимость).

113

Тортилья (исп. tortilla) − кукурузная лепешка (Лат. Ам.).

114

vacero − ковбой, пастух (исп.).

115

Тeкила − мексиканская водка (исп.).

116

Команданте (исп. comandante) − начальник, командир.

117

Хубон − крестьянская, свободного покроя рубаха.

118

Альменда − прерия, степь (исп.).

119

Ольстры − седельные кобуры.

120

Кортес, Эрнан − завоеватель Мексики (1485−1547). Умер близ Севильи.

121

Эльдорадо − «Золотая страна»; со времени открытия Америки так называли чуть ли не каждый вновь открытый золотоносный округ.

122

Серапе − плащ (мекс.).

123

Лойола, Игнатий (1491−1556) − основатель Ордена иезуитов; был родом испанец. В 1622 г. Лойола канонизирован папой Григорием XV.

124

Супрема − краткое название высшего инквизиционного трибунала; утвержден в Испании в 1483 г.

125

Энчиладос − острый соус.

126

Лардиссабаль − ответственный сановник при Кадисском регентстве; в 1814 году занимался вопросами испанских колоний в Вест-Индии. (Прим. автора).

127

Тараумара − индейское племя Мексики.

128

Апачи − атапасское племя юго-запада современных США.

129

Пресвитер − в православной и католической церквях священнослужитель.

130

Кат − палач.

131

Гамбусино − повстанец.

132

Камилавка − головной убор духовенства.

133

Веракрус − город-порт на Восточном побережье Мексики.

134

Реата − лассо, аркан (исп.).

135

Дюйм − 2,5 см.

136

Сенс − мелкая разменная монета в Новой Испании.

137

Кальеха дель Рэй, Ф. М. − был генералом, начальником гарнизона Сан-Луис-Потоси; в 1810 г. возглавил борьбу с движением инсургентов; в 1813 г. заменил вице-короля Новой Испании Ф. Х. Ванегаса; после жесточайшего подавления восстания в 1816 г. был отозван Мадридом в Испанию.

138

Уроженцы Андалузии считают, что этот жест приносит удачу.

139

Por todos los santos! Guardate! − Клянусь всеми святыми! Берегись! (исп.).

140

Морфей − бог сна в греческой мифологии, изображавшийся в виде крылатого старца в венке из мака.

141

Камарилья − любимцы какого-либо правителя, оказывающие тайное влияние на управление страной.

142

Роялисты − приверженцы неограниченной королевской власти в противоположность конституционалистам − сторонникам ограниченной власти короля; во Франции с 1789 г. приверженцы Бурбонов (назывались иначе легитимисты), в отличие от бонапартистов и республиканцев. (прим. автора).

143

иезуиты − 27 сентября 1540 г. буллой «Регимини Милитантис Экклезиа» − «Церковь военного правления» − папа римский Павел III учредил монашеский орден под названием «Общество Иисуса». За всю историю человечества не было да и, пожалуй, не будет более могущественной религиозной организации. Иезуиты вызывали удивление всего мира, ибо по влиянию, богатству и власти они оставили далеко позади все остальные организации подобного рода. (прим. автора).

144

В религиозных войнах, раздиравших Европу в XVI веке, католицизм потерпел большой урон, в целом ряде стран утвердилась протестантская «ересь». В это время и появляются иезуиты. Папство поняло, что Орден иезуитов (Орден Иисуса) может послужить орудием борьбы против отколовшихся от церкви протестантов. С самого начала своего существования Орден был опорой папского престола и служил исключительно его интересам. Иезуиты проникают всюду. Они занимаются политическими интригами при дворах государей, выступая часто в роли их духовников. Они создают сеть школ, чтобы воспитывать подрастающее поколение в послушании церкви. Преследуя своекорыстные цели, Орден раскидывает свои сети по всему миру: в Индии они появляются уже в 1542 г., в Японии − в 1549 г., в Китае − в 1563 г., и т.д. Однако своей беспринципностью, изворотливостью, политикантством иезуиты, сей ударный отряд феодальной реакции, вызвали против себя ненависть всех прогрессивных общественных сил. Слово «иезуит» стало нарицательным, им стали называть двуличное, лицемерное поведение, оправдывающее красивыми словами неблаговидные поступки. В конце концов Орден стяжал столь черную славу и ненависть, что даже церковь, боясь скомпрометировать себя, вынуждена была под давлением передовых сил общества отступиться от него. Иезуитов изгоняют, но… ненадолго. Когда после французской революции наступает Реставрация, когда в Европе начинает хозяйничать «Священный союз» и торжествует реакция, иезуиты воскресают из небытия. В 1814 г. Пий VII восстанавливает Орден. Именно об этом переломном моменте и говорится на страницах романа. (Прим. автора).

145

Кинтал − испанская мера веса, равная 46 кг.

146

Энчиладос − мясное блюдо.

147

Торнадо − ураган, смерч (исп.).

148

Вandelleros − бандиты (исп.).

149

Пресидия − испанское укрепленное поселение, имеющее гарнизон.

150

Кавакиньо − струнный инструмент, распространенный в Латин-ской Америке

151

Сельва − тропический лес в Южной и Латинской Америке.

152

Аргудиенде − сорт крепленого вина (исп.).

153

Куарто − бич, кнут (исп.).

154

Грасиас (исп. gracias) − cпасибо.

155

Камергер − высокое придворное звание при европейских дворах.

156

Кадис − город-порт на юго-западе Испании, в Андалузии, у Кадисского залива. Во время войны с Наполеоном в этом городе было сформировано временное правительство, которое возглавило борьбу с француз-скими захватчиками. В 1814 г. с возвращением на престол короля Испании Фердинанда VII Кадисское регентство было тотчас низложено; многие благородные патриоты были заточены в темницы, другие преданы забвению. (Прим. автора).

157

Мalditos perros! − проклятые псы (исп.).

158

«Святая инквизиция» (лат. «inquisitio» − расследование) − судебно-следственная церковная католическая организация по делам «еретиков». В «королевствах» Испанской Америки инквизиция была уничтожена по-сле провозглашения их независимыми республиками; в самой Испании − только во второй четверти XIX века.

159

Madre Dios − Матерь Божья (исп.).

160

Гаррота − казнь через удушение для дворян (исп.).

161

Va usted con Dios − Господь с вами (исп.).

162

Булла − папская грамота, касающаяся важных вопросов веры.

163

Sacre − черт (исп.).

164

Pan de Dios! − Хлеб Господень (исп.).

165

Ла-Бодега − залив на Северо-Западном побережье Верхней Калифорнии. 6 февраля 1806 г. для оказания помощи Ново-Архангельску (Ситке) граф Резанов (на купленном им бостонском корабле «Юнона») отправился в испанскую колонию Сан-Франциско. Там ему удалось запастись провизией, которой он заполнил все трюмы корабля. 19 июня 1806 г. «Юнона» вышла из Сан-Франциско и благополучно прибыла в Ново-Архангельск. Жители колонии были спасены от голодной смерти. По пути из Калифорнии Резанов убедился, что земли к северу от Сан-Франциско никем не заняты. Он считал, что Российско-Американской Компании не следует терять времени и нужно срочно занять эти территории. По пути в Санкт-Петербург он написал о сем в докладе министру коммерции графу Н. П. Румянцеву. Эта идея была подхвачена Барановым, который несколько лет ее лелеял, но долго не мог осуществить, укрепляя свои позиции на Ситке и в других русских фортах на Аляске. Когда Баранов все же решился на это предприятие, его выбор пал на Кускова. Ему была предо-ставлена полная свобода в выборе места на побережье Калифорнии для постройки селения и крепости. Кусков выбрал место несколько севернее реки Славянки, позже переименованной в Русскую речку. По распоряжению главного правителя Русской Америки А. А. Баранова экспедиция Кускова отправилась 6 ноября 1811 г. из Ново-Архангельска на шхуне «Чириков», которой командовал капитан Бенземан. Экспедиция сначала прибыла в залив Ла-Бодега, переименованный Кусковым в залив Румянцева. Залив, хоть и удобный для стоянки судов, оказался неподходящим для постройки селения − берега были безлесными. Поэтому Кусков решил обосноваться на крутом, высоком берегу, находящемся в 18 милях к северу от Ла-Бодеги, но зато в местности, изобиловавшей прекрасным строевым лесом. Это место Кусков облюбовал еще в прежние свои экспедиции в Калифорнию. Место оказалось идеальным еще и потому, что недалеко протекала чистейшая река, обеспечивавшая питьевой водой. Формальная дата основания форта Росс − 11 сентября (30 августа по старому стилю) 1812 г. Именно об этих территориях и идет речь в послании Хосе Луйанда, за подписью его величества, вице-королю Новой Испании Кальехе дель Рэю. (Прим. автора).

166

Выписка из подлинного договора. (Прим. автора).

167

Quitate loco! − Пошел вон, дурак! (исп.).

168

Ванегас − предшествующий Кальехе вице-король Новой Испании.

169

Хуан де Аргуэлло − комендант крепости в Сан-Франциско, позже губернатор Верхней Калифорнии, мэр города-порта Монтерей.

170

Кончита − дочь губернатора Хуана де Аргуэлло. Граф Николай Петрович Резанов в своем путешествии на «Юноне» в испанскую колонию в Сан-Франциско подружился с семейством губернатора и полюбил его пятнадцатилетнюю дочь Кончиту. Состоялось обручение, но свадьба была отложена ввиду противодействия испанских миссионеров, не желавших благословлять брак католички с человеком другой веры. Было решено, что по возвращении в Петербург Резанов испросит ходатайства Императора перед папой римским о разрешении на этот брак. После успешного завершения экспедиции граф торопился в столицу, чтобы добиться разрешения на брак с испанкой. Он быстро миновал Камчатку и начал тяжелый путь через Сибирь. От спешки он чаще ехал верхом, падал в студеные воды сибирских рек, несколько раз простужался, но, отлежавшись в какой-нибудь юрте или избе, еще не совсем оправившись, мчался далее. До Иркутска он добрался совсем хворым. Однако, проведя там всего несколько дней, он по морозному тракту поскакал в Красноярск. Его мучила лихорадка. Не доехав до Красноярска, он потерял сознание прямо на дороге и упал с лошади. Его без памяти привезли в Красноярск, где он и скончался 1 марта 1807 г. Кончита несколько лет не знала о его смерти и ждала возвращения своего нареченного. Наконец стали приходить слухи о его гибели. Она им не верила. Молодые люди, влюбленные в нее, предлагали руку и сердце, но она всем отказывала. И только через 40 лет − в 1847 г. − посетивший Калифорнию директор Гудзон-Бейской компании сэр Джордж Симпсон сообщил Кончите достоверные сведения о смерти графа Резанова. После этого Кончита ушла в монастырь, приняв постриг. Она провела остаток жизни в монастыре, в городке Бенешиа, на реке Сакраменто. 3 декабря 1857 г. монахиня Мария Доминга Консепсион де Аргуэлло там тихо скончалась. В романе «Фатум» автором умышленно нарушены некоторые хронологические реалии; так, например, дочь губернатора Кончита в 1814 г. уже находится в монастыре; количество детей у губернатора тоже ограничено до двух сыновей и дочери.

171

Лига: испанская − 5572 м; кастильская − 5555 м.

172

Орден Иисуса был военным, поэтому и звания имел военные (не путать с гражданским саном − кардинал). Общество иезуитов называлось еще «когортой для борьбы против врагов христианства». Орден встал на защиту не только духовных, но и светских притязаний Римской курии, которая представляет совокупность высших органов управления Римско-католической церкви. Этим военизированным началом иезуиты существенно отличались от других монашеских организаций. Они брали под свою защиту не только догматы и учения отцов церкви, но и вступали, когда требовали их интересы, в политическую борьбу. С этой целью они проникали в среду аристократии, становились советниками государей. Они были сведущи в науках и искусстве, занимались образованием и воспитанием молодежи. «Иезуита можно было встретить во всевозможных видах − босоногий нищий, одетый в лохмотья; ученый профессор, даром читающий лекции образованной публике; человек высшего круга, живущий в изобилии и роскоши. Были и коронованные иезуиты. Не было такого места, куда бы иезуиты не проникали…» (Дренер Д. «История умственного развития Европы»). «Они были с длинными бородами, в грубых балахонах, кожаных шляпах и под их портретами были приведены легенды об их потрясающих путешествиях на север России, об их опасных скитаниях в этой стране льда и ночи, другие были одеты в пестрые халаты китайской аристократии: они были мандаринами, советниками императорской династии в Небесной империи…» (Ибаньес В. Б. «Отцы-втируши»). (Прим. автора).

173

«Меmento mori» − (лат. «Помни о смерти») − выражение, употреблявшееся монахами как приветствие или прощание.

174

Сarat − негодяй (исп.).

175

Сredo, quia absurdum est − (лат. «Верю, потому что это нелепо») − принцип некоторых отцов церкви (Тертуллиана, Августина и др.), вытекающий из презрения к человеческому разуму.

176

Доминиканцы − члены монашеского ордена, основанного знаменитым испанским ученым и проповедником Домиником в 1215 г. с проповеднической целью. Кроме мужского ордена, им был основан впоследствии (в 1219 г.) также и женский. Оба эти ордена относятся к разряду нищенствующих братств, т. е. таких, при вступлении в которые монахи дают обет вести нищенскую жизнь. Они ходят в белой одежде с черной верхней накидкой с капюшоном. (Прим. автора).

177

Францисканцы (или минориты) − монашеский орден, основанный в 1208 г. св. Франциском Ассизским (собственно Джиованни Бернердоне). Одежда − черная ряса с капюшоном, подпоясанная веревкой. Они посвящали себя также бедности, проповеди и спасению души. Впоследствии разделились на сокколантов (босоногих), обсервантов, капуцинов, кордельеров и пр. (Прим. автора).

178

Ad majorem Dei gloriam − К вящей Славе Божьей (лат.).

179

Святой Игнатий − Лойола (1491−1556), основатель Ордена иезуитов; родом испанец, из бискайской провинции Гвипуцкоа; был пажом при королевском дворе Фердинанда Католика; там же скоро завоевал славу светского человека и покорителя дамских сердец. Будучи офицером, был тяжело ранен в 1521 г. при защите крепости Памполони, где на него сваливается кусок стены и раздрабливает левую ногу. И тогда Игнатий решил стяжать лавры на другом пути; он становится религиозным фанатиком и аскетом; посещает Иерусалим, изучает богословие; основав в 1540 г. иезуитский Орден, был первым его генералом и горячо отдался обращению в католичество и воспитанию детей; в 1622 г. Игнатий Лойола был канонизирован папой Григорием XV.

180

Тапир (tapirus) − род млекопитающих животных из отряда непарнокопытных; покрыты шерстью, имеют короткий хобот; напоминают одновременно свинью и слона. Обитают в Южной Америке, Индии и на Суматре. (Прим. автора).

181

Буэнос диас (исп. buenos dias) − добрый день.

182

Пикарос − бродяги, воры (исп.).

183

Мантета − женский головной убор (исп.).

184

Чича − винный напиток из забродивших фруктов (исп.).

185

Камаура − бархатная шапка − камилавка папы (исп.).

186

Пилеты − емкости для приготовления вина, винодавильни.

187

Веедор − инспектор испанской короны, наблюдавший за порядком и деятельностью наместников и других должностных лиц в Новом Свете.

188

Бандерилья − длинное копье, употребляемое в Испании на публичных боях быков.

189

Бушель: в Великобритании − 36,37 л; в США − 35,24 л.

190

Чучумбэ − мексиканский национальный танец.

Content

Андрей Воронов-Оренбургский
ПАРУСА СУДЬБЫ
Фатум − 01

Автор и его роман

Часть 1. Последний канцлер России

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть 2. Восточные ворота

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть 3. «Северный Орёл»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Часть 4. Мадридский гонец

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Примечания