Аркадий Недель

Панмедиа. COVID-19, люди и политика

«Великий Пан умер», — так теперь слышалась во всем эллинском мире печальная, мучительная жалоба: умерла трагедия!

Фридрих Ницше

Легче одурачить людей, чем убедить их в том, что они одурачены.

Марк Твен

Жизнь вирусов имеет значение. Предисловие ко 2-му изданию

Первое издание этой книги готовилось в очень большой спешке, мы спешили за распространением Covid’а, который уже в конце декабря 2019 года превратился в мировую угрозу. И если не обогнать, то как минимум успеть отследить географию и топологию распространения этого вируса и понять, пусть пока приблизительно, его исток и динамику стало нашей главной целью. Нашей — издательства «Алетейя» (Игоря Савкина) и моей как автора «Панмедии».

А дело было так: в феврале 2020 года я написал несколько коротких эссе о ковиде, в которых попытался проанализировать его возможное социальное, культурное и политическое влияние на сегодняшний мир. В первую очередь меня заинтересовал тот панический ужас, который вызвала эта эпидемия, позже названная «пандемией», и его причины, которые, как оказалось, были не так очевидны. Мы, люди с памятью о XX веке, не говоря уже о делах давно минувших дней, средневековых эпидемиях чумы, Черной смерти и прочих болезнях, уносивших жизни миллионов людей, опустошавших Европу хуже любых затяжных войн и нашествий варваров, не должны были настолько испугаться вторжения Covid’а в нашу жизнь. Так, по крайней мере, мне казалось. Все же мы живем не в Средневековой Европе, где кроме народной медицины, знахарей и молитв, обращенных к Богу, не было действенных способов борьбы с эпидемиями, кроме карантина.

Сегодня они у нас есть, и хотя эти способы еще не совершенны, как и сама медицина, то уж как минимум современные медицинские знания, техника и развитие фармакологии дают нам основания думать, что мы защищены от вирусов значительно лучше, чем люди Средневековья или даже в начале XX века, в эпоху эпидемии испанки и прочих не менее страшных напастей.

И тем не менее, страх от знакомства с новой пандемией на планете был нисколько не меньше, чем у наших предшественников. Я задался простым вопросом: почему? Этот вопрос понравился Игорю Савкину, и он предложил мне написать книгу — в режиме реального времени. Covid-19 распространяется, я за ним пишу, издательство публикует. Я подумал над его предложением и согласился. Видимо, Игорь обладает даром внушения, а я — внушаемостью. Подобно командиру в зоне военных действий, он поставил передо мной конкретную задачу и определил сроки ее выполения: очень короткие сроки — три недели. А еще в школе, помню, наша учительница литературы объясняла на уроках, что хорошее произведение быстро не пишется — идея, сюжет и т. п. должны у автора дозреть. Но коронавирус время на дозревание главному редактору не давал, а он не дал его мне. Поэтому перед нами был простой выбор: либо книга пишется и издается в эти кратчайшие сроки, либо ее не будет вообще.

Судить о том, что у нас получилось, будет читатель. Мне лично хотелось разгадать загадку возникшего планетарного страха перед коронавирусом и разобраться, что есть такого в нас и нашей современной цивилизации, культуре, устройстве власти и т. д., что заставляет нас так тотально бояться не такой уж по историческим меркам страшной болезни. Гипотезу, которую я предложил, читатель найдет на этих страницах.

За те два месяца, прошедших после выхода первого издания книги, в мире произошли очень важные события. В Америке началось движение Black Lives Matter, которое, подобно новой пандемии, быстро захватило большую часть Европы и Англию. Мне пришлось уже много написать и выступать по этому поводу; вывод, который я сделал и который считаю правильным и сейчас, следующий: BLM — не просто очередной выпад против политического истеблишмента или каких-то действий правительства, вызывающий протест у определенной части населения, как это было в 2019 году с «Желтыми жилетами» во Франции. Это — революция, которая, даже если утихнет в ближайшее время, не закончится ничем, а продолжится, причем скорее всего примет вполне классические формы.

С приходом Дональда Трампа в Белый дом в Америке случилась не только смена власти — произошел слом идеологической парадигмы, борьба за власть приобрела совсем иной масштаб, в чем-то сопоставимый с горбачевской Перестройкой. Некоторые мои оппоненты, в том числе и в США, склонны видеть в BLM-движении протест или, как говорил Ленин, революционное восстание против пресечения свободной мысли, что в известной степени противоречит самой идее революции. Любая революция всегда идейно нацелена на нечто новое: свержение старого порядка ради установления новой формы правления и новых правил, в том числе дискурсивных. Революция не может иметь цель что-то запретить, запрет — цель контрреволюции и любых форм реакции (примеров в истории масса, в том числе и в истории США). То, что происходит сегодня в Америке — это кореволюция, когда революционный сдвиг инициирован самим правительством, а BLM-движение представляет собой неолиберальную реакцию против затеянной правительством значительной корректировки американской идеологии.

Самый большой революционер в США — это Дональд Трамп, что и является причиной ненависти к нему либеральных СМИ, подавляющего количества университетских профессоров, писателей, журналистов и медиаперсон, привыкших исповедовать так называемые либеральные ценности («так называемые», потому что само это понятие крайне размыто). И тот же Трамп, по сути, гораздо больший либерал, чем многие университетские преподаватели в Америке, воспитанные в духе протестантского благочестия и американской веры в исключительную правильность системы в целом. Более подробный анализ этого сюжета читатель найдет в главе «Стратегия революции в Америке».

И последнее: при всем интересе эксперимента — написать книгу за три недели — наша вынужденная спешка имела и негативный аспект. В тексте осталось много досадных опечаток, которые не успели устранить. Ради экономии времени часть текста я тогда наговорил на диктофон и попросил одного знакомого расшифровать, не проверив его результат. Он сделал это быстро, но неаккуратно. Во втором издании книги мы устранили все замеченные огрехи, которые больше не будут отвлекать читателя от смысла самого текста. Ну а в остальном — диалог с читателем только начинается.

А. Недель, И. Савкин

Москва — Санкт-Петербург, август 2020 г.

Политическая вирусология

Введение

Наш тревожный мир часто превращается в мир опасный. Можно сказать, что это его естественное свойство или — такова его мировая функция: постоянно балансировать между тревогой и опасностью. Люди, склонные к религиозному восприятию реальности, скажут, что так задумал Господь Бог — задумал, чтобы мы не расслаблялись и не забывали, что мы уже все давно не Адамы и Евы, живущие в Эдеме, а выпавшие из райского гнезда труженики земли. Люди науки дадут этому рациональное объяснение: так устроена Вселенная, экономика, культура, политика, и поскольку мы являемся частью всего этого и творцами последних трех, то переживать опасные времена не только наша доля, но и разумная необходимость. «Что нас не убивает, делает нас сильнее», — фраза, которая давно стала мантрой.

Вопрос — что значит «сильнее»? — далеко не праздный. Опыт ХХ века для огромного числа людей в самых разных странах оказался смертельным, для тех, кто сумел выжить в революциях и войнах — трагическим. Сделал ли он их сильнее в ницшеанском смысле слова, то есть более независимыми от идеи абсолютной силы и общественной морали, расчитанной на массовый вкус? Действительно ли стали сильнее люди, прошедшие концлагеря, тюрьмы, потерявшие родных, близких друзей или разочаровавшихся в любви и никогда не узнавшие, что такое нежность? Если сила — это одиночество внутри, отсутствие телефонных звонков и слез на щеках, то сильных в нашем мире даже слишком много. Однако у такой силы нет сострадания, каждый такой сильный переживает свои трагедии сам, и тому есть свой резон: боль интимна, если настоящая, такую интимность сложно переживать с другим. В этом парадокс: в масштабных, общечеловеческих катастрофах, затрагивающих миллионы, сильнее становятся единицы, остальные — одинокими.

Будет ли интересно читать книгу о событии, которое актуально здесь и сейчас? Главный наш герой — COVID-19, субстанция семейства коронавирусов, опасный и для большинства невидимый враг. По популярности в СМИ и соцсетях он сегодня превосходит Гарри Поттера, Леди Гагу, Владимира Путина и Дональда Трампа вместе взятых. Если бы COVID-19 написал роман или записал ролик в Youtub’е, он бы обогнал по просмотрам выступление любого политика или артиста, оставив позади даже песню-клип пуэрто-риканского музыканта Луиса Фонси «Despacito» (2017). Его беспрецедентный медиа успех объясняется не заложенной в нем опасностью для здоровья человека, как думают некоторые, а его политическим статусом врага, еще точнее — его местом в нашем сознании.

Коронавирус реактивировал наш страх перед глобальным врагом как таковым, который в нас имплантирован предержащими политическую и медийную власть в мире. Раньше этот страх имел другие имена: СССР, коммунизм, бен Ладен и т. п., угрожавшие демократическому королевству и его подданым, ныне это COVID-19 — он синтезировал все предыдущие ипостаси страха. Агрессивен, как СССР, заразный, как коммунизм, архаичен и одновременно современен, подобно бен Ладену в своей пещере. Этот синтез не мог не случиться, и если бы не коронавирус, его бы осуществил кто-то другой, потому что мы были к этому готовы, его требовал политический разум мира.

Страх времен Холодной войны — идеологического другого, затем постсоветского мира — религиозного другого, перешел на иной уровень, превратившись в страх самих себя, в страх каждого перед каждым. Идеальное состояние общества с точки зрения политического контроля, когда источником страха является отнюдь не плохое поведение или сознательная угроза обществу, а само тело человека. Высокая температура, одышка, слабый иммунитет, преклонный возраст — новые аспекты угрозы, параметры врага.

Вероятно, если бы на Землю напали инопланетяне, то только такое событие могло быть равным по степени его воздействия на СМИ и массовое сознание. Но коронавирус в известном смысле и есть инопланетянин: согласно современным оценкам, ему более 2 млрд лет, то есть он одна из самых ранних субстанций жизни, точнее — материи, находящейся на границе органического и неорганического. Он пришел к нам из геологического времени, когда сама наша планета только готовилась для образования на ней жизни, и атаковал мир, которым управляют сознание и технологии. Страшно подумать, бесклеточная субстанция, организованная из космической пыли, угрожает цивилизации разума. Это досадное недоразумение, бьющее по нашей гордости, также делает COVID-19 столь популярной фигурой.

Поэтому, книга о нем — книга о нас. Что происходит со всеми нами, с нашим обществом, государственными институциями, рынками, политическим строем, риторикой, нашей уверенностью в себе? Вещи, которые еще вчера казались прочными и очевидными, такие, как содружество государств и права граждан, например, в Европе, благополучие, в том числе медицинское, естественное право людей на социальность и коммуникацию, в том числе тактильную — тактильные отношения у нас остались исключительно со смартфоном, — доверие у многих европейцев к властным структурам и бесконечные запасы туалетной бумаги — исчезли чуть ли не в одночасье, словно бальный наряд Золушки после полуночи. Страны внутри Европы закрылись, никакой существенной помощи друг другу не последовало, больницы оказались плохо подготовленными для притока заболевших, защитных масок в нужном количестве не оказалось, близкое общение запретили, в магазинах исчезла туалетная бумага. Цивилизацию разума и технологий застали врасплох. СМИ на перегонки сообщают новые подробности о враге, а главное — о человеческих реакциях на них. В плане экономики сильно пострадает средний класс, то есть одновременно стабилизирующая и наиболее революционная часть общества в любой развитой стране.

В ХХ столетии золотой век среднего класса приходится на 1950-1980-е годы, тогда он играл важную политическую роль — демонстрировал преимущества одной системы перед другой, капиталистической перед социалистической, и vice versa. Сегодня, когда, строго говоря, нет ни того ни другого, надобность в среднем классе отпала; даже напротив, он стал мешающим фактором. Его содержание стало слишком дорогим для нынешних виртуальных систем, управляющих мировыми процессами накопления и траты. Кроме того, средний класс сложнее оптимизировать — заставить его поверить в иллюзию нехватки денег или богатства в широком смысле слова, проще его «вирусицировать» и забрать то, что ему принадлежит.

Виртуальные или еще точнее — цифровые системы, которые сегодня все более захватывают мировую экономику, меняют сами категории богатства и бедности, власти и подчинения, капитала и труда, как и состояние того или иного класса. Большие данные (big data) становятся капиталом, а модели обработки этих данных, такие как NoSQL или алгоритмы MapReduce, оперирующие петабайтами (10^15) информации, которые использует тот же Google — тем, чем у Маркса является труд рабочего. Но если классический капитализм отчуждал рабочего от его труда через опредмечивание (Vergegenständlichung) последнего и таким образом забирал жизненное время пролетария, то MapReduce, напротив, создает время за счет очень большой скорости обработки данных. Строго говоря, цифровой капитализм направлен не на порабощение рабочего, которого больше не существует, а на извлечение прибыли из времени, которое такой алгоритм создает.

Важно понимать, что эта прибыль не только финансовая, но и политическая, а значит — моральная, потому что сегодня время не только деньги, как в эпоху «капитал vs. рабочий», а именно мораль. Тот, кто владеет временем, имеет возможность им манипулировать, сокращая или увеличивая социальное время, тот и устанавливает моральные паттерны: хороший/плохой, друг/враг, честный/нечестный и т. п. Ты — хороший, если помогаешь государству сокращать время контроля над собой, если нет — плохой. Но парадокс в том, что даже если человек ведет себя «хорошо», он оказывается лишним в этом государстве, которое не знает, что делать с его, человека, освобожденным временем. Ситуация, ставшая особенно очевидной во время карантина.

В XIX веке власть принадлежала двору, при этом король мог быть не самой властной фигурой, но он несомненно был фокусом власти, поскольку являлся наместником Бога и моральным гарантом; в XX веке власть принадлежала диктатору — ленинская идея диктатуры пролетариата, когда партия заменила собой двор, оказалась самой притягательной и отвечала бизнес-модели эпохи. Капитал изменил свой смысл: он стал необходимым не капиталисту, стремящемуся к постоянному накоплению богатств, а эсхатологической идее — закончить историю и создать такой тип социума, где произойдет полное обнуление капитала.

Любой диктаторский режим в первую очередь противостоит рынку, его «невидимой руке», по известному выражению Адама Смита, которое он впервые употребил в неизданной при жизни рукописи «История астрономии», а потом в «Исследовании о природе и причинах богатства народов» (1776), где «невидимая рука» символизировала индивидуальные интересы в рыночной экономике и их влияние на динамику и рост общественного богатства. Но вот что ускользнуло от внимания исследователей Смита и истории рынка: «невидимая рука» как одна из ключевых научных метафор на самом деле отсылает к Демиургу Ньютона, который руководит мирозданием путем установления определенных законов, действующих в неизменном пространстве и времени. Диктатура отменяет невидимую руку индивидуальных интересов и подчиняет их руке политического демиурга — диктатора и его партии.

В XXI веке власть перешла к дистанционному смотрителю, окончательно завершив эпоху Самсона Вырина (если кто вдруг забыл — герой повести Пушкина «Станционный смотритель», почтальон). Дистанционный смотритель не только стремится управлять нашим временем, распределяя моральные ценности и оценки, но и локацией; самоизоляция — идеальный режим, при котором публичное пространство оказывается фактически редуцированным. Публичность переходит в онлайн, а это значит, что для власти устраняется фактор угрозы, таящийся в нежелательных физических скоплениях людей по интересам, долгим или сиюминутным.

План замены реального мира виртуальным эрзацем предлагают авторы книги «Новый цифровой век». Вся книга написана как рекламный буклет цифрового рая, доступного любому человеку со смартфоном: «заскучали», хотите взять часовой отпуск? Так почему бы не включить голографическую приставку и не посетить карнавал в Рио? Устали? Отправляйтесь на некоторое время на пляж на Мальдивы. Опасаетесь, что дети становятся слишком избалованными? Пусть погуляют немного по бомбейским трущобам Дхарави»[1]. Лететь в настоящий Рио, Мальдивы или Мумбай уже не обязательно, достаточно их голографического изображения. Все эти «путешествия» вы будете совершать сидя на диване, все ваши желания будут исполняться при помощи умных картинок, так что стремиться побывать в каких-то интересных местах на самом деле, как и стремиться что-то изменить вокруг себя в той же реальной жизни, тоже не нужно. Вы уже в цифровом эдеме: «благодаря интерфейсам виртуальной реальности и возможностям голографических проекторов вы сможете “включиться” в эти события и чувствовать себя так, как если бы действительно находились там»[2]. Риски для власти, что люди, недовольные своим положением, выйдут на улицу, практически сведены к нулю.

Еще можно приобрести собачку из серии «общительных роботов», способных распознавать человеческие жесты и правильно реагировать на них, — обещают Шмидт и Коэн. Такой песик умеет выполнять команду «сидеть» после соответствующего жеста ребенка. В общем, живи — не хочу. Впрочем, одной i-собачкой дело не заканчивается, современные технологии вам предлагают таких же i-женщин, способных удовлетворить все ваши эротические фантазии — на их очевидных преимуществах перед живыми женщинами мы остановимся ниже. Цифровое путешествие, цифровые животные, цифровой секс… — что еще нужно для полного счастья?

Цифровое правительство, государство, которое, если понадобится, отключит (уже без кавычек) вас от рая, и вас — как не было. Отпадет надобность в судах и в пенитенциарной системе в целом, как и в понятии «справедливость» и «милосердие». Справедливым будет соответствие цифровому миру, правила пользования, соблюдение правил и использование кодов и т. п., цифровая справедливость — абсолютная покорность. Да и необходимость в тюрьмах отпадет, поскольку тюрьмой станет сама неоцифрованная реальность, в которую будут отправлять провинившихся. Большая рокировка: цифровой мир становится светлым настоящим-будущим, своего рода воплощенным коммунизмом, который не удалось построить на Земле, а историческая реальность превращается в зону социального отчуждения, наказания.

Держать контроль над обществом онлайн несравненно проще, для этого дистанционному смотрителю достаточно контролировать алгоритмы основных платформ и ресорсинг цифровой публичности, которая по сути никакой публичностью не является. При сервисе на удаленке государство само превращается в цифровую платформу, которая вместо общественного договора предлагает иную модель — временное пользование. Из гражданина человек превращается в пользователя с всегда ограниченным временем, примерно, как если вы приобретаете определенное количество минут у телефонной компании или подписываетесь на развлекательный сайт в интернете. Пользователь отличается от гражданина тем, что он априори удален от ресурса и не является его частью, в греческих терминах он — варвар (βάρβαρος), не имеющий права участвовать в жизни ресурса — своего государства.

Онлайновая информация, проходящая через тот же Facebook, позволяет напрямую влиять на жизнь вне экрана компьютера или смартфона. Френды, публикующие миллиарды своих фотографий, возможно и не подозревают, что своими руками снабжают силовые структуры бесценным объемом данных. Создать единую базу из всех фейсбучных фотографий не представляет никакого труда, и наивно думать, что эта база не будет использована для распознавания людей и установления слежки над ними, как только понадобится.

Но у этого есть и более тонкий аспект. Из этих мириад фотографий можно так же составить словарь мимики лица, учитывая, что львиная часть фото и селфи вписана в какой-нибудь ландшафт — дома, семьи, улицы, праздника и т. п., — то и это может быть использовано для сканирования общества, которым затем значительно легче манипулировать и направлять его к правильным целям. Правильно составленный словарь мимики расскажет о ныне живущих больше, чем любые социологические исследования, им можно будет пользоваться, как словарем Фасмера или Даля, только вместо смысла слов будет описан смысл эмоций — оцифрованных эмоций — соответственно, психическое состояние социума.

В эпоху дистанционного смотрителя первым фиаско терпит средний класс — учителя, врачи, служащие, которых становится все проще заменить полуискусственным интеллектом, каким-нибудь IT-шником или программой, вебстраницей, «умным» навигатором, который будет давать задания в виде КИМ (контрольно-измерительных материалов) и проверять уроки путем онлайновых тестов. Так же при желании можно и лечиться, ну если это не коронавирус, конечно, и даже исповедоваться, по скайпу или через Zoom. К слову, канадские специалисты из Citizen Lab (Торонто), основанной политологом Рональдом Дейбертом, обнаружили любопытный факт: Zoom, находящийся в Китае, способен генерировать ключи шифрования и дешифровки и отправлять их на китайские серверы, даже если видеосессия проходит в другой стране, например, в США[3]. Сохранение приватности в таких условиях весьма сомнительно.

Иисус больше не слово, а цифра, церковь — база данных; ученики — пользователи, школа и университет — платформа. Устранение посредника в сегодняшнем мире — это по сути вторая лютеранская революция, цифровая Реформация. Подобно тому, как Лютер выступил за упразднение фигуры католического священника, предложив пастве напрямую общаться со Спасителем, сегодня предлагается напрямую общаться с дистанционным смотрителем. Но есть одно различие: Иисус пришел, чтобы собрать христиан в своем теле, дистанционный смотритель — посадить каждого на короткий поводок.

Не существует больше приватности и в финансовой сфере. Тайна банковских вкладов, которая была таковой еще в ХХ веке, перестала быть тайной. Сегодня деньги любого вкладчика можно проверить и отследить их источник, если только он не выстроил сложную многоходовку из офшоров, на что способно незначительное меньшинство. Поворотным моментом в этой истории оказался 1989 год, когда на встрече лидеров G7 была создана организация по борьбе с отмыванием доходов, полученных нечестным путем — Financial Action Task Force (on Money Laundering, FATF). Издержки создания FATFa — усложнение процесса трансакций и ухудшение отношений с клиентами. Раньше банки были второй церковью, банкир — священником, который едва ли мог выдать информацию о вкладах своих клиентов, рассматривая последнюю как форму исповеди. Сегодня, во избежание конфликтов с органами инспекции, банки сами готовы донести на своих клиентов, если существует опасность больших потерь.

Налоговая инспекция в Европе и России просвечивает нас, словно рентгеновскими лучами: на всех без исключения товарах, как и на чеках, которые мы получаем на кассе, есть штрихкод (QR code), связывающий товар с кассой и нас с товаром — и через него с дистанционным смотрителем, налоговой службой. Оплата товара банковской картой или мобильным телефоном мгновенно отражается в нашей кредитной истории, на счете — он же во многом похож на медицинскую карту, но только с гораздо более подробным описанием «состояния здоровья».

Но штрихкод — только элемент в цепи, по которой вас ведут к измененному маркетингом сознанию. Онлайновые и офлайновые модели маркетинга могут работать столь успешно, продавая, например, женщинам нужный шампунь, тушь для ресниц, помаду и проч., чтобы подтолкнуть их к беременности или наоборот увести от этой идеи. Этикетка на бутылки шампуня может в этом вопросе значить больше, чем желание партнера или советы друзей, поскольку она не говорит с женщиной напрямую, а встраивает свою покупательницу в систему слежения. Если по штрихкоду отслеживается товар и покупатель, то этикетка как бы дает возможность самому покупателю отследить «правильный» путь, будучи частью кодовой системы: желание→товар→цель. Хотя на деле траектория строится наоборот: желание←товар←цель; цель и товар принадлежат продавцу, который создает желание покупателя, и тот делает верный выбор. Хозяин цели берет под контроль не только материальную сторону процесса, но и ментальную. Покупатель, сам не осознавая того, достигает поставленной цели, отдавая за это не только деньги, но и свое время.

Штрихкод работает на алгоритме Рида — Соломона, изобретенном еще в далеких 1960-х, и представляет собой вариант недвоичного циклического кода, работающего с блоками информации. По сравнению с прошлым UPC-кодом, штрихкод позволяет гораздо быстрее и эффективнее отслеживать и идентифицировать продукт, отслеживать время его появления и покупки, управлять документацией и заниматься маркетингом. Штрихкод сокращает время покупки, приобретения товара, из которого выстраивается система слежения за покупателями — новыми варварами. Высвобожденное время государство забирает себе, используя его как самый ценный социальный капитал[4].

И действительно, деньги могут обнулиться, золото может потерять свою ценность, если исчезнет эквивалент его обмена, но время останется как первичный ресурс жизни самого социума. В современных обществах время генерирует информацию. Скажем без всяких преувеличений: мы — поколение штрихкода, связанные, точнее зараженные им экономически не хуже, чем COVID-19 заражает свои жертвы биологически. Чем больше мы делаем покупок, тем сильнее им заражаемся и тем более прозрачными и уязвимыми становимся для государства.

Что дальше? Развиваться эта отрасль может в сторону «хорошей идентичности» (Good Identity), или ID 2020, как ее нежно окрестили авторы этой идеи, собравшиеся в прошлом году на саммите с таким названием. ID 2020 — это программа по созданию цифровой идентичности для всех живущих на планете людей, в которой участвуют несколько крупных компаний, среди которых Microsoft. Сама программа входит в пакет инициатив под названием «Цели устойчивого развития» (Sustainable Development Goals), которую планируется завершить к 2030 году. Интенции, понятно, самые гуманные: помочь людям без документов, беженцам и прочим категориям «ликвидного» населения приобрести электронный паспорт, с помощью которого они смогут получать медицинскую помощь и образование. В этом документе будет находиться вся информация о человеке, его биометрические данные, отпечатки пальцев и радужной оболочки глаза — индивидуальные и неизменные параметры каждого из нас. Информация будет шифроваться подобно финансовым трансакциям и храниться в блокчейнах, ни у одной организации не будет полного к ней доступа.

Но это новое Евангелие не так благостно, как это может показаться на первый взгляд. Речь идет о первом этапе создания цифрового человечества, что вероятно сейчас может выглядеть как забава IT-корпораций, но едва ли это останется исключительно электронным благом. Внедрение этого проекта может привести к уничтожению социального пространства, которое и без того постоянно суживается благодаря последовательной антисоциальной политике многих правительств, в первую очередь европейских, и соответственно — к уничтожению социального человека. Не следует думать, что социальность — это некая форма априорной чувственности в кантовском смысле, данная нам вместе с рождением. Отнюдь.

Социальность — хрупкая штука, она никогда не дана, а всегда является результатом взаимодействия людей на близких дистанциях: от получения ребенком материнской груди до случайных рукопожатий, улыбок прохожих, флирта, склок на улице и толчеи в метро. Социальный мир формируется близкими связями, которые выстраиваются в первую очередь сознательным или неосознанным установлением подобий. Любое здоровое человеческое общество есть система подобий: реальных, физических, воображаемых… Мы ищем их во всем и везде, даже там, где их нет. Для социальных животных, которыми мы являемся, подобия — это система безопасности. Социальный разум тратит львиную долю своих усилий на создание такой системы, и там, где она разрушается, социальное начинает терпеть крах.

Подобие не исчерпывается внешним сходством, оно касается также поведенческих, языковых, эмоциональных и иных паттернов нашего существования. Но — и это важно знать — подобие не может быть насильственным, нельзя заставить быть подобным, не разрушив самого социального агента, как нельзя заставить любить. Однако именно это и делают современные системы власти: политическая корректность, запрет на свободу слова, подавление творческой мысли в университетах, слежка за медиасферой и многое прочее направлено именно на осуществление насильственного или принудительного подобия, когда я должен отказаться от своей индивидуальности ради сходства с остальными. В результате никто не подобен никому, что и разрушает социальность как таковую.

Цифровой индивид с «хорошей идентичностью», что звучит по-фашистски оптимистично, не социальное животное и даже не политическое (ζῷον πολῑτῐκόν), как его определял Аристотель, а ζῷον υπάκουος — послушное животное, которого можно выращивать, кормить и управлять им на дистанции, так, как это делают с фермерскими курицами при помощи оборудования фирмы Big Dutchman. Огромная система платформ с движущимися кормушками, которые раздают пищу птице и управляются из единого удаленного центра. Примерно таким же видят управление цифровыми курицами, людьми с «хорошей идентичностью», авторы этого замечательного проекта.

Эти строки написаны не для того, чтобы вызвать читательские охи-ахи, их цель — призвать к сопротивлению. Сопротивлению осмысленному, которое сохранит социальность, а не превратит всех в рабов.

Нельзя не признать, что благодаря коронавирусу мы многое узнали друг о друге, да и о самих себе. Китай, где возник эпицентр пандемии, проявил себя чуть ли не как истинный рыцарь, этакий Гёц фон Берлихинген, когда успешно задавил эпидемию в Ухани и начал снабжать масками остальной мир, в частности Италию. Евросоюз, напротив, проявил себя как плохой налоговый инспектор, рассадивший всех должников по клеткам, не понимая, что делать дальше. Америка тоже оказалась чуть ли не беспомощной, в срочном порядке начав залатывать дыры в системе медицинского обеспечения населения, попутно размещая своих зараженных на военном корабле из-за нехватки больничных коек. В России, подглядев у соседа, как нужно действовать, всем стали мерить температуру, а в это время в магазинах исчезла гречка, а в аптеках маски — пока со временем все не пришло в норму. Однако основное в этой истории не эти бытовые неурядицы и даже не наш технологический страх перед вирусом, а политическая и, если угодно, экзистенциальная реакция на угрозу «извне».

Коронавирусную пандемию часто сравнивают с войной и военными действиями, но аналогия неверная. Во время войны есть тыл и фронт, на фронте, возможно, интереснее, в тылу — безопаснее. Сейчас у нас нет деления на тыл и фронт, как нет на армию и главный штаб, Ставку, где более безопасно. В отличие от человеческого врага, вирус не завоевывает территорию «снизу вверх». Заразиться может любой, и не существует социальной лестницы, имеющей место как в мирное время, так и в военное. Если у товарища Сталина, который выезжал на фронт только в романе «Счастье» (1947) Петра Павленко, шансы погибнуть от вражеской пули были невелики, то с нынешними президентами и королями совсем иначе.

Британский премьер Борис Джонсон, который в начале не особенно напрягался по поводу эпидемии и даже ратовал за коллективный иммунитет — переболеют, станут сильнее, — сам стал жертвой COVID’а-19 и был вынужден проходить интенсивную терапию. Возможно, определенную роль в перемене настроения Джонсона также сыграл доклад эпидемиолога Нейла Фергюсона и его команды от 16 марта 2020 года, в котором он советует применять карантинные методы сдерживания эпидемии (non-pharmaceutical interventions). Заразился коронавирусом премьер-министр России Михаил Мишустин, пресс-секретарь президента РФ Дмитрий Песков.

Если во время Великой Отечественной войны часть писателей и ученых была эвакуирована в Среднюю Азию, то ныне их эвакуировать некуда, каждый может в лучшем случае самоэвакуироваться на дачу. Фронт и тыл везде и нигде.

Новый враг — новая ситуация. Случайно или нет, он неплохо вписался в дизайн современного мира, а тем более его технологий слежки и контроля гражданского общества, которые чем дальше, тем больше сами превращаются в невидимую большинству виртуальную ризому: микрочипы, спутники, камеры наблюдения, коды и идентификационные номера — своего рода вирусы, уже поразившие социум и основательно подорвавшие его иммунитет. Однако против таких вирусов никто не торопится искать вакцину. COVID-19 — древнейший, но он и на удивление хайповый персонаж, чьи стратегии выживания очень похожи, например, на стратегии сегодняшних банков.

Если коронавирус, не способный жить самостоятельно, попадает в клетку организма-хозяина и перестраивает ее таким образом, что она начинает работать на него, банки делают примерно то же самое с доходами подавляющей части населения земного шара. Многие самые развитые государства уже привыкли работать на банки, которые бы уже давно рухнули без отчаянной государственной помощи — по сути, налогоплательщиков. В 2011–2012 годах европейские банки избежали коллапса только благодаря триллионной «инъекции» государства, но опять же почти никто не предъявляет претензий этой коронабанковской системе, воспринимая ее как необходимый элемент экономического пейзажа. Правда, об эпидемии, которая тогда захватила банки, говорили только относительно независимые эксперты. Триллионную инъекцию впрыснули быстро и незаметно для законопослушных граждан. Врачи по банковским заболеваниям знают: прирученные граждане стерпят.

А в Исландии, где никода не существовало феодализма и рабства, и социальное сознание исландцев основано на глубинной идее свободы, а не подчинения, люди лечить банки за свой счет не захотели. В 2008 году, когда из-за сложностей в рефинансировании краткосрочных долгов, закрытии депозитов иностранными вкладчиками, главные банки Исландии, а вместе с ними вся страна, оказались на грани суверенного дефолта, народ вышел на улицу, в Рейкьявике начались серьезные волнения. Однако демонстрантов полиция газом не травила, из вертолетов по ним не стреляли, глаза не выбивали — это для сравнения с «желтыми жилетами» во Франции десять лет спустя. Протесты привели к отставке правительства, объявленной в январе 2009-го премьером Гейром Хорде, власть перешла временному, а затем демократически выбранному правительству Йоханны Сигурдардоттир, ранее возглавлявшей «народное движение» (Þjóðvaki). Не помню, чтобы президент Макрон в период выступлений «жилетов» кого-то отправил в отставку, хотя должен был начать с себя. Вместо того этот «революционер» из банка Ротшильда, надежда Европы, как его называет социолог Юрген Хабермас, предпочел в первые же недели выступлений арестовать и дать сроки примерно полутора тысячам человек.

Разумеется, не нужно думать, что Исландия — рай на земле, как иногда ее представляют в туристических буклетах. Как и все сегодня развитые страны, она зависит от колебаний фондового рынка, МВФ и иных дистанционных смотрителей, но все же, в качестве постскриптума. В феврале 2010 года Альтинг, исландский Парламент, одобрил выплаты компенсации частным банкам-банкротам, но президент страны Оулавюр Рагнар Гримссон наложил вето на это решение, предоставив право народу решить вопрос через референдум.

Сегодня ситуация иная. Чтобы посадить под домашний арест три четверти населения планеты нужны не просто веские основания, нужна панмедия — новая технология коллективного психоза. Недавно репетиция такой панмедии прошла с Гретой Тунберг в главной роли, но экофашистский спектакль скорее развлек обитателей нашей планеты, нежели вызвал страх. Необходима альтернатива библейского масштаба: сиди дома или умри!

Если позволить медицинскую аналогию, то панмедиа — это электронная версия куру, инфекционной (прионой) болезни, которой в середине прошлого века заболели аборигены племени форе, живущие в районе Окапа в Папуа Новой Гвинеи. Динамика куру начинается с сильной общей усталости, позже возникают головные боли, судороги и в последней фазе постояная дрожь. В течение нескольких месяцев деградируют ткани головного мозга, превращаясь в губчатую массу, дегенерации подвергаются клетки нервной системы, отвечающие за мышечные движения, что приводит к тремору — страшный путь к kwelanandamundi, земле мертвых. Американский врач Даниэл Гайдушек, работавший среди форе и изучивший это заболевание, пришел к выводу, что его причиной явилась цереброфагия — каннибализм, когда членами племени поедается мозг умершего родственника или убитого врага. Форе считают, что во время такой трапезы к ним переходит его ментальная сила.

Слово куру означает «дрожь», что и происходит с нами сегодня всякий раз, когда мы попадаем в медиапространство. Мы довольно быстро теряем способность к самостоятельному мышлению, доверяя это дело правительствам. Немецкий микробиолог Сухарит Бхакди, обратившийся недавно к канцлеру Германии с вопросами, считает, что принятые правительством меры неадекватны патогенному характеру данной инфекции и ведут к деструкции в системе здравоохранения и экономике в целом. Того же мнения придерживается академик РАН, пульмонолог А.Г. Чучалин, который сообщил, что 35 % медперсонала больницы, где он работает — Национальный медико-хирургический центр имени Н.И. Пирогова — имеют антитела. Иначе говоря, это все люди, чья иммунная система может успешно справиться с SARS-CoV-2, учитывая, что они сами не болели этим вирусом. На встрече с президентом Путиным 20 апреля 2020 года Чучалин посоветовал не «драматизировать ситуацию в целом и не перегибать палку»[5] с карантином.

Коронавирус внушает страх, и этот страх не только биологический — от столкновения с древним монструозным разрушителем жизни. Есть и другая причина, возможно, плохо осознаваемая: COVID-19 в чем-то очень похож на современные цивилизационные технологии, действующие быстро и невидимые для большинства. Эти технологии одинаково работают в системе слежения и контроля за людьми, в финансовом секторе, во властных структурах и тех же СМИ, когда, проникая в сознание отдельного человека, своей «жертвы-хозяина», они заставляют его работать на себя.

Подчеркну: это не метафора. Панмедийный, или куру-эффект от нападения коронавируса на современную цивилизацию вполне сопоставим с тем воздействием, которое производили на население средневековой Европы эпидемии чумы. Люди были склонны видеть в этом Господню кару и обещанный конец времен. Они, что естественно, воспринимали чумные эпидеми в терминах своей культуры. Страшная коллективная смерть может быть только результатом коллективного греха или каких-то иных мистических причин, непонятных людям и плохо объясненных католической церковью. Историк Уильям МакНейлл в своей известной книге «Чумные эпидемии и люди» считает, что эти катастрофы отвернули тогда многих от рациональной теологии св. Фомы Аквинского, едва ли способной помочь осознать такие происшествия. Напуганные до смерти европейцы начали искать отдушину в языческих культах, гедонизме и оккультных верованиях, что, по мысли МакНейлла, немало способствовало позже успеху лютеранской Реформации[6].

Еще больше, чем сильного врага, человек боится врага неизвестного, происхождение и цели которого он не в состоянии объяснить. Как и люди Средневековья, мы, живущие сегодня, так же объясняем эпидемию в терминах нашей культуры: COVID-19 — творчество биохимиков, лабораторная ошибка, секретный эксперимент, голем XXI века; мы же верим в науку как в Бога, вместо коллективного греха — научная ошибка, вместо конца времен — крах мировой экономической системы. Хотим мы того или нет, мы воспринимаем корону еще, или прежде всего, как продукт нашей культуры, в самом широком смысле. Инопланетянин, древний монстр, научившийся выживать лучше Ди Каприо из голливудского блокбастера, но при этом актуальный персонаж, в фокусе которого собрались многие наши фобии, сомнения и желания. О них-то и пойдет речь в этой книге.

Между Эросом и Танатосом

Вирус — очень особенная сущность, его точная природа еще до конца не изучена. Особенность заключается прежде всего в том, что он расположен на границе живой и неживой материи. Такая позиция уже сама по себе загадочна, если не сказать — алхимична. В повседневной жизни мы привыкли различать живое и неживое: камень — вода, птица — воздушный змей, человек — робот и т. п. И даже если нечто органическое мертво на 99 %, как герой одноименного фильма, то оно все равно считается живым.

С вирусами все сложнее, они — на границе этих двух категорий и они сильно старше любого живого организма. Возраст класса коронавирусов порядка 2 млрд лет, а одному из самых старых органических сущностей, недавно обнаруженной зеленой водоросли по имени Proterocladus antiquus — около 1 млрд лет. Впрочем, у некоторых исследователей имеются сомнения относительно такой ее старины, поскольку вроде бы в ней нашли признаки дифференциаци клеток, что говорит о ее более молодом возрасте, возможно, порядка 800 млн лет.

Вирусы старше всего живого на нашей планете, включая эукариот — живых организмов, содержащих ядро, которые появились 2,1–1,6 млрд лет назад и которых, по-видимому, можно считать родителями всей органики на планете. У этих эукариот генетический аппарат клетки находится в ядре и защищен от угроз внешней среды ядерной оболочкой, их ДНК линейная и связана с белками-гистонами и хромосомными белками, отсутствующими у бактерий. Помимо этого, клетки эукариот имеют так называемые органеллы — митохондрии и пластиды — обладающие своим генетическим аппаратом и способностью к дифференциации, размножению. Известно, что структура органелл сильно похожа на бактериальную, что говорит об имевшем место симбиозе между эукариотами и бактериями — «межрасовые браки» эпохи протерозоя — и чего не случилось с прокариотами, последние обладают малым количеством органелл и у них нет двойной мембраны, как у эукариот.

На фоне этой вполне продвинутой органической жизни, вирусы кажутся бедными родственниками, точнее — не родственниками, а люм пенами, приходящими на огонек в рабочие бригады. Вирусы — бесклеточные существа, или агенты, они могут функционировать и размножаться только внутри чужих клеток, то есть в среде органиков, а некоторые — других вирусов. Что интересно не только с биологической, но и с метафизической точки зрения: природа запрограммировала в жизни наличие постоянной угрозы самой этой жизни. Или иначе: сама природа и есть состояние постоянного сражения между органической жизнью и ядом — слово virus на латыни «яд».

Еще давно Фридрих Ницше обратил внимание на борьбу Эроса и Танатоса, он был склонен описывать человеческую историю именно в этих терминах. Кому-то такая двуполярная структура покажется излишне упрощенной или вообще неверной, мол, ну сколько можно нам проповедовать манихейство с его бинарным кодом?

Сегодня, как мало, наверное, когда, мы снова убеждаемся в справедливости этой модели. Более того, мы в ней убеждаемся каждый раз, когда оказываемся перед лицом настоящей опасности — не тупых фантазий политкорректных чиновников, рассаженных по миру для изготовления фашизоидных протоколов и инструкций: как нам себя вести, кого и как любить, что и когда говорить, потому что в противном случае мы можем обидеть какое-нибудь очередное меньшинство или новую группу защитников своих прав, — а опасности выживания. Но как бы мы ни относились к подобной культурологической простоте, существующей по модели Эроса и Танатоса, в природе пока не придумано ничего более оптимального.

Так же в сущности функционируют и клетки нашего организма. Будучи сложнейшим и одним из самых красивых механизмов в известной нам Вселенной, включая ее самую, клетка, если грубо, представляет собой микро-ГЭС, гордость экономики СССР, — фабрику по производству энергии из внешних ресурсов. Каждый день в нас умирают множества клеток, чтобы на их месте родились новые, и так всю нашу жизнь. Эта работа не останавливается ни на мгновение, она продолжалась и в семнадцати мгновениях весны, как у известного советского разведчика, так и у его немецких врагов. Потому что, как биологические существа, вне нашей принадлежности к тому или иному политическому режиму, религии или расе, мы тоже являемся мобильной фабрикой, только большего масштаба.

Если кому-то не нравятся ницшеанские категории «Эроса» и «Танатоса», если кого-то смущает их метафоричность или поэтичность, замените их на живое vs. ядовитое, лечащее vs. убивающее, самостоятельное vs. зависимое… Все эти пары будут справедливы и в большей или меньшей степени сгодятся для описания взаимоотношений между организмом и вирусом. Следует задуматься: то, что в эпоху протерозоя, т. е. порядка 2,5 млрд лет, а возможно и раньше, в эпоху архея — мы знаем, что уже в палеоархее (3,5 млрд лет) существовали бактерии, клеточные субстанции[7], — начали возникать вирусы, означает, что природа не предусмотрела наличие инварианта, идеального носителя всех качеств. Уже на самых ранних этапах биоцивилизации она разделила мир на живое и ядовитое — вероятно, это самый оптимальный режим для самоусовершенствования, который нам тоже следует принять во внимание, но об этом позже.

Вирусы сконструированы очень хитрым способом: они способны заражать все три так называемые домена жизни. Напомню, что «трехдоменную» биологическую классификацию в 1977 году предложил американский микробиолог Карл Вёзе (1928–2012), прежде всего известный как создатель нового научного направления, молекулярной филогенетики и изобретатель рРНК часов: он показал, что скорость эволюции рРНК является в целом постоянной, а если так, это дает совершенно иные возможности для исследований эволюционной биологии. Три домена жизни, по Вёзе, — это бактерии, эукариоты и открытые им археи, одноклеточные организмы, лишенные ядра. Все трое являются родственниками — насколько близкими? — предмет научных споров, но их родство доказывается схожестью у бактерий и архей размера и формы клеток, хотя бывают исключения, ну это как всегда. При этом часть ген и метаболические пути архей, например, ферменты, служащие катализаторами транскрипции и трансляции, имеют много общего с эукариотами. Есть и отличия: липиды в мембранах клетки.

Археи являются автотрофами, или хемоавтотрофами (от др. — греч. αὐτός — сам и τροφή — пища), своего рода первыми алхимиками на Земле — они научились синтезировать органические вещества из неорганики и благодаря этому своему замечательному умению по праву занимают первую ступень в пищевой цепочке; мы, вероятно, последнюю. Археи потребляют гораздо больше энергии для жизни, чем эукариоты, и их самочувствие — в этом они с нами похожи — напрямую зависит от количества солнечного света. Интересно, что в 2016 году группа ученых-биологов, Лаура Хаг, Брет Бейкер, Картик Анантараман, Кристофер Браун и Александр Пробст, в журнале Nature Microbiology опубликовали обновленную версию филогенетического древа, где большую часть мирового биопространства, а по-простому Lebensraum’а, занимают бактерии. Да, это мы живем на их планете, а не они на нашей.

Словом, вирусы устроены так, что они могут заражать все три перечисленных домена. Они практически вездесущи. Для криминалиста, расследующего преступления вирусов, точнее — для судмедэксперта, который бы хотел разобраться в криминогенной истории этого преступника, важно обратить внимание на связь между вирусами и вирусными белками, которые предшествовали трехдоменному разделению жизни и которые уходят своими корнями к тому, что сегодня принято называть в науке «последний общий универсальный предок» (Last Universal Common Ancestor, LUCA), по-русски лучше ПОУП, звучит так же, как имя английского поэта XVIII века, переводчика «Илиады» Гомера на английский язык. Этот ПОУП жил 3,8–3,5 млрд лет, в палеоархейскую эпоху, и был, исходя из наших сегодняшних знаний, прародителем всего живого на планете.

Если вирусы относятся к ПОУПу как поэты Серебряного века к Пушкину, то мы вполне обоснованно можем утверждать, что возникновение яда в органическом мире совпадает по времени с моментом начала дифференциации самой жизни. Интересный, опять же в метафизическом аспекте, вопрос: почему так случилось? Не важно, верим ли мы в создателя, панспермию или Дарвина — почему возникновение различных форм живой органической материи достаточно быстро натолкнулось на необходимость сражаться с ядом, который стал угрожать и угрожает до сих пор ее существованию? Сама наука, как правило, не задается вопросом «почему», он ей кажется непрактичным, второстепенным; ее интересует «как», но поскольку мои здесь размышления не являются научными хотя бы уже потому, что я не биолог и не вирусолог, то вольность поразмышлять на тему «почему» вполне допустима.

Сегодня существуют три основные гипотезы генезиса вирусов: регрессивная, клеточного происхождения и гипотеза коэволюции. Первая, регрессивная гипотеза, говорит нам о том, что когда-то — в ту же палеоархейскую эпоху или еще раньше — вирусы были клетками, которые жили за счет других, более крупных клеток. Но, как известно, паразитический образ жизни до добра не доводит, недаром в СССР боролись с паразитами и тунеядцами, — и со временем у этих клеток-тунеядцев отпали те гены, которые оказались лишними, не задействованными в трудовых буднях. Ну как если вы не тренируете память, то повышаете риск пополнить ряды больных Альцгеймером, а если совершенно не занимаетесь спортом, то сильно понижаете физические возможности вашего тела. Иными словами, неработающие клетки потеряли способность к самовоспроизводству, для этого им нужен «хозяин», которого вирус сначала отравит, а потом заставит работать на себя. Если по Гегелю: раб превращается в господина своего господина.

В подтверждении этой гипотезы дегенерации приводят случаи с бактериями, а именно одноклеточными риккетсиями и хламидиями, которые способны размножаться только внутри другой клетки. Риккетсии, известные как возбудители пятнистой лихорадки Скалистых гор — инфекционное заболевание, которое переносит неприятный клещ Dermacentor andersoni, — взяли фамилию своего открывателя, американского биолога Ховарда Риккетса (1871–1910), погибшего от тифа в Мексике. В начале 1980-х годов технику культивирования риккетсий изобрел французский врач Дидье Рауль, работающий сегодня в Средиземноморском институте инфекционных болезней. В середине марта 2020-го Рауль выступил в прессе с заявлением, что нашел вакцину против коронавируса, а ученый он серьезный, и сказал он это явно не для хайпа, но заботливое французское правительство, всегда верное своим высоким принципам, вместо того, чтобы немедленно дать разрешение на испытание препарата, способного остановить развитие инфекции на ранней стадии, решило углубиться в дела бумажные, выяснить, насколько он соответствует современным нормам и протоколам.

Вторая гипотеза говорит о клеточном происхождении вирусов. В те же древние времена фрагменты ДНК и РНК могли по каким-то причинам отпочковаться от основной цепочки генома «господина», крупного клеточного организма, и зажить отдельной, но зависимой от последнего жизнью. Это могло произойти с трансмидами, молекулами ДНК, способными к межклеточной миграции, и транспозонами, блуждающими молекулами внутри одного генома. Транспозоны (transposons, mobile elements) обнаружила в 1950 году американский цитогенетик Барбара МакКлинток (1902–1992), и с тех пор они прочно вошли в корпус штудий по эволюционной генетике.

Место МакКлинток на научной карте США примерно то же, что у Николая Вавилова в СССР, но ей повезло значительно больше: несмотря на то, что ее работы по генной регуляции и «контролирующим элементам» хромосом были оценены далеко не сразу, а некоторыми коллегами воспринимались даже враждебно, ее все же никто не обвинял в продвижении заведомо ложной теории и у нее не было своего Александра Хвата, который бы пытал ее по ночам, выбивая признания[8].

Полюбив еще в молодости кукурузу не меньше, чем годы спустя Никита Хрущев, МакКлинток продолжала ею заниматься на протяжении всей своей научной карьеры, сделав ряд важнейших открытий, в том числе рекомбинации наследственной информации как следствие crossing-over’а, что изменило наши представления о геноме как статичной структуре, передающей эту информацию от одного поколения другому intactus. МакКлинток пришла к своим открытиям благодаря изучению поведенческих моделей геномов, или паттернов, из которых, как она верила, состоит вся природа без исключения. Как отмечал исследователь ее творчества Натаниэль Комфорт, «паттерн — это точка отсчета для понимания сути контролирующих элементов, открытых МакКлинток, и кроме того ее уникального взгляда на природу. Она была особенно чутка к нюансам таких паттернов, которые давали ей ключ к поведению хромосом…»[9]

Во многом открытие МакКлинток транспозонов произошло в результате тщательного изучения геномных девиаций, сломов в поведении и новых сращений тех или иных хромосом (в частности, в 1939 году с помощью рентгеновского аппарата она изучила поведение нормальной и анормальной, перестроенной 9-ой хромосомы), что в конечном счете ведет к увеличению хромосомного разнообразия. Этот же процесс, как выяснила МакКлинток, оказался ответственным за вариегантность, или пестролистность, у растений. Вирусы, однако, не дремлют и в этом мире прекрасного. Они поражают листья растений, симптомом чего, как правило, является образование узоров; например, мозаичный вирус, производящий на листе своеобразные мозайки, или цитрусовый вирус, принадлежащий семейству Bromoviridae, который заражает листья лимонных и грейпфрутовых деревьев. Поэтому, если вы разглядываете замысловатую мозайку на листе лимонного дерева, не спешите видеть в ней извечную красоту природы.

Третья гипотеза — коэволюция. Речь в ней идет о том, что вирусы произошли из комплексов белков и нуклеиновых кислот в ту же эпоху, что и первая клеточная жизнь. Не забудем также и о вироидах, которые не являются вирусами, поскольку не имеют внешнюю белковую оболочку, капсид, и состоят только из кольцевой РНК, но при этом играют огромную роль в патогенезе растений, используя клетку-хозяина для репликации. Вироиды были открыты в 1971 году швейцарским фитопатологом Теодором Динером, изучавшим патогенез картофеля, или проще говоря, существенную деформацию клубня, который был замечен агрономами на полвека раньше — пораженное растение утрачивало обычную форму и становилось веретеновидным. Динер предположил, что картошка заболевает не от какого-то неизвестного вируса, а от агента нового вида, чьи размеры значительно меньше вирусных, и это оказалось правдой. Вироид, поразивший столь важный для человечества продукт, оказался на восемь порядков меньше стандартных размеров вируса. Позже, в середине 1970-х, микробиолог Вольфрам Зенгер и его коллеги провели углубленное изучение этого картофельного вироида и пришли к выводу, что причиной деформации формы клубней является конкретный патоген — одноцепочная, ковалентно замкнутая молекула РНК, имеющая плотную палочковидную структуру (подробности ее морфогенеза я опускаю[10]). Иными словами, этот вироид прокрался в клетку картофельного клубня, запустил процесс РНК-сайленсинга в уже известной нам эукариотической клетке, когда вместо защиты последней от вирусов происходит блокировка определенных генов, невозможность их экспрессии, в результате чего клетка-хозяин заболевает.

Уже в конце 1980-х Динер предположил, что вироиды являются древнейшими реликтами, они могли появиться на Земле еще до самих вирусов и представлять доклеточный РНКовый тип жизни. Через тридцать лет Динер вернулся и дополнил свою теорию новыми наблюдениями (кстати, сегодня ученому 99 лет и он еще вполне в форме), которые многими из его коллег принимаются, хотя и не без оговорки об альтернативных источниках происхождения органики.

Подытожим — у нас есть три главных гипотезы о том, как возникли вирусы: регрессивная, предлагающая рассматривать вирусы как своего рода падших ангелов; клеточного происхождения, рассматривающая вирусы как этакий правый уклон — помним слова тов. Сталина, «правый уклон в коммунизме в условиях капитализма означает тенденцию ‹…› к отходу от революционной линии марксизма в сторону социал-демократии» — в нашем случае, революционная линия означает развитие жизни по клеточному сценарию; и гипотеза коэволюции, согласно которой вирусы пошли по самостоятельному пути развития, используя тот же материал, что и клетки. К тому же, благодаря открытию Динера, мы еще знаем о вироидах — носителей доклеточной реликтовой формы жизни.

Большинство вирусологов и биологов согласны с тем, что каждая из этих трех теорий объясняет какой-то важный аспект вирусного Dasein, как бы сказали старые немецкие авторы — Гегель или его нацистский комментатор, — но при всем том остается немало вопросов, и ни одну из этих теорий нельзя считать полной. Например, мы так и не знаем, почему микропаразитические организмы не являются вирусами? Каким образом вирусы, отпавшие от своих клеток, приобретают капсид? А если действительно имела место коэволюция, то почему вирусы не воспользовались древним естественным правом и не приобрели себе клетку, а предпочли вести зависимое существование? Очевидно, что с точки зрения оптимизации жизни и эволюционного процесса, если мы дарвинисты, постоянная жизнь при ком-то — не самый хороший вариант. А если мы, как Ньютон, верим в сверхразумного Демиурга, то тем более не понятно, зачем ему было создавать столь бессмысленных, всем досаждающих существ?

Снова возник запрещенный в строгой науке вопрос «зачем», но оставаясь в рамках метафизики, мы можем выдвигать гипотезы. Например, такую: вирусы оказались необходимыми для того, чтобы ввести все клеточные существа в режим постоянного выживания. Это нужно даже не столько ради какой-то высшей цели, которой у природы, если ей не приписывать божественного аспекта, может просто не быть, а для диверсификации самого процесса распространения жизни. Нет сомнений в том, что диверсифицированная система гораздо стабильнее и успешнее в плане адаптации к внешней среде. Вирусы в процессе своего развития выработали гиперадаптационные способности, благодаря которым они способны перестроить иммунитет — платформу, на которой строится вся коммуникация органических существ с внешней средой. Белок коронавируса, к примеру, снимает врожденную иммунную защиту своего хозяина, обезоруживая его таким образом перед средой.

Другая гипотеза состоит в том, что вирусы — это параллельный путь развития и хранения геномной информации, возможно, на тот случай, если ДНК-мир исчезнет, что отчасти коррелируется с «РНК-мировой гипотезой», впервые высказанной Карлом Вёзе, а затем развитой Лесли И. Орджелом и Уолтером Гилбертом. Поскольку РНК у вирусов берет на себя функции ДНК у живых организмов, то можно было бы предположить, опять же не выходя за рамки естественной метафизики, что вирусы играют роль backup’а. И чтобы backup был всегда в форме, они не прячутся в потаенных пещерах цивилизации, словно «великие учителя» в Шамбале, а находятся в постоянном взаимодействии с органической жизнью.

Первооткрывателем вирусов считается Антони ван Левенгук (1632–1723), голландский торговец, натуралист который их увидел в сконструированный им самим микроскоп. Микроскоп Левенгука был прорывным техническим изобретением, хотя имел ряд ограничений в силу несовершенства линз, которые тем не менее давали увеличение примерно в пятьсот раз. С его помощью Левенгук смог увидеть крошечных существ, без хвоста и очень юрких. Встреча с неизвестным дотоле миром оказалась столь внезапной, что научный истеблишмент поначалу не поверил сообщению натуралиста. В 1676 году к Левенгуку прибыла ученая делегация во главе с другим выдающимся натуралистом, англичанином Неемией Грю, автором «Анатомии растений» (1682), открывший у них органы размножения, которая подтвердила подлинность сообщения голландца.

Медицина XVII века считала, что источник всех болезней находится внутри организма, патогенный механизм мыслился исключительно как внутренний, влияние внешних факторов, а тем более невидимых глазу, не рассматривалось. Эту парадигму было не так легко сломать, и во многом это произошло благодаря очередной эпидемии чумы, пришедшей в последней трети XVIII века в Россию. Екатерина II не представляла размеры бедствия, вероятно, от нее их скрывали, и должные карантинные меры приняты не были. Чума быстро распространилась по городам, сея панику и смерть. Летом 1771 года в больницу при Николо-Угрешском монастыре, построенном в честь победы на Куликовом поле, прибыл молодой медик Даниил Самойлович (1744–1805). Он мгновенно занялся лечением зараженных, расчитывая только на свои силы. Кроме него врачей в монастырской больнице не было. Смертность росла с каждым днем, погибал почти весь медперсонал, и Самойлович начал изобретать меры защиты, которые оказались действенными. Он понял, что основное заражение происходит через дыхание и телесный контакт, поэтому все помощники могли подходить к больным только в самодельных масках в халатах, пропитанных уксусом и смазанных дегтем. Это тут же снизило количество и скорость заражений среди медперсонала. Вдобавок сам врач, который лично вскрывал бубоны на теле пациентов, носил окуренную одежду тех, кто уже умер от чумы.

Революционная идея Самойловича состояла в том, что он первый начал готовить прививки из содержимого бубонов. Ослабляя агента болезни, который по понятным причинам оставался для него невидимым, он превращал его из убийцы в спасителя. После победы в чумной войне Даниил Самойлович отправится в Европу продолжать обучение, опубликует серию работ, где изложит свои взгляды на происхождение Черной смерти, и внесет огромный вклад в развитие акушерства.

Коллега и современник Самойловича, английский врач Эдвард Дженнер (1749–1823) пошел по тому же пути, применил вакцину против натуральной оспы — одной из самых страшных болезней той эпохи. Идея была очень похожей: использовать материал болезни для борьбы с ней. На протяжении долгого времени Дженнер изучал литературу по народному врачеванию. Он заметил, что издревле, и в самых разных культурах, люди интуитивно стремились построить защиту от болезни таким способом, вводя оспенный гной в тело больного или приготавливая специальный раствор из оспенных корочек. Кто-то после этого умирал, кто-то переносил заболевание относительно спокойно и выздоравливал. Мысль понятна, люди стремились привить своим зараженным иммунитет — почти магическое действие, учитывая, что это делалось без какой-либо теории, на чистой интуиции.

Однажды и сам Дженнер решился на подобный эксперимент. Собрав материал коровьей оспы на руке одной доярки, заразившейся этой болезнью, не опасной для человека, Дженнер стал постепенно, малыми дозами его вводить здоровому восьмилетнему мальчику по имени Джим Фиппс. После нескольких недель таких сеансов Дженнер стал заражать Фиппса уже натуральной оспой, врач проделал этот трюк два десятка раз, но ребенок так и не заболел. Хотя Фиппс остается сегодня самым известным «первым» вакцинированным человеком в Европе, он таковым на самом деле не является. Несколькими годами ранее учитель из города Киля, Питер Плетт, таким же точно способом вакцинировал трех школьников, используя ту же коровью оспу. А в 1774 году, когда очередная эпидемия оспы стала накрывать Англию, фермер из Йетминстера, Бенджамин Джести, вакцинировал коровьей оспой себя и свою семью, используя иглу для пошива мешков. Несмотря на косые взгляды соседей, которые расценили поступок Джести как варварский, эксперимент оказался удачным и даже был оценен (в прямом смысле слова) правительством Уильяма Питта Старшего.

Наука пришла к открытию вирусов позже, в конце XIX века, когда микробиолог Дмитрий Ивановский (1864–1920), занимавшийся болезнями растений, в 1892 году открыл вирус табачной мозайки, поражающий все растения рода Nicotiana. Табачной мозайкой также занимался голландский ботаник Мартин Бейеринк (1851–1931), опиравшийся в этом на труды немецкого агронома Адольфа Майера, который находил причину табачной мозайки в бактериальном заражении растений, что оказалось неверным. Бейеринк опроверг это мнение, в своих исследованиях он показал, что растения заболевают от микроскопических агентов, которые, как он считал, имеют жидкообразную природу и способны редуплицироваться в организме хозяина. Вместе с Пастером или независимо от него, он назвал их «вирусами».

На самом излете XIX века два немецких микробиолога, Фридрих Лёффлер (1852–1915) и Пауль Фрош (1860–1928), сражались с крайне неприятным недугом под названием «ящур», атакующим грызунов, кур и крупных животных. Он принадлежит к семейству пикорнавирусов, имеющих как правило форму икосаэдра. Кстати, эти икосаэдры весьма опасны и для человека, они являются возбудителями полиомиелита, ринита и гепатита А, среди прочих. Тогда Лёффлер и Фрош этого еще не могли знать, но именно сражаясь с ящуром, эти ученые в 1898 году открыли субстанцию, которая, в отличие от бактерий, свободно проходила сквозь фарфоровые фильтры. Эта субстанция или агент была идентифицирована ими как единственный возбудитель болезни. Так возникла вирусология — наука о бесклеточной жизни.

COVID доступа: жизнь

Поведение COVID-19, как и остальных вирусов, очень интересно тем, что не будучи изначально в научном понимании живым, он становится таковым или мастерски мимикрирует живого в процессе взаимодействия с последним. Если средневековый философ и богослов Фома Аквинский, повторяя мысль Демокрита и Платона, считал, что мимезис заключается в подражании природе, «ars imitatur naturam», то Аристотель в «Поэтике» говорил о подражании как творческом акте, когда художник доводит само произведение природы до совершенства. Творчество коронавируса ближе к аристотелевскому определению мимезиса. Его мастерство состоит в удивительной способности выдать себя живому организму за того, кем он не является — обеспечивающим жизнь клетки элементом.

Разнообразие вирусов огромно, порядка шести миллионов, и они далеко не все похожи на нашего панмедийного врага. Одни — как он, другие имеют форму спирали, яйца или, как на рисунке ниже, могут напоминать букву фу из японской азбуки катакана[11]. Их размеры тоже варьируются: от 20 до 300 нм в диаметре. Интересно, что вирусы могут поражать не только людей и животных, но и бактерии — таких называют бактериофагами, их обнаружил в 1917 году французский микробиолог Феликс д’Эрелль (1873–1949), не писавший никаких диссертаций и едва ли вообще имевший высшее образование[12].

Известные формы вирусов. Рис. Анны Полищук

Как часто случается, открыл он их в результате других научных изысканий. После Первой мировой войны ученый с внешностью Дон Кихота занимался патогенными бактериями дизентерии, натолкнувшись на ранее неизвестного агента (инфекцию), который вызывал их смерть. Д’Эрелль начал специально заражать бактерии этим агентом и обнаружил, что он успешно увеличивает свою популяцию за счет их уничтожения. Затем д’Эреллю приходит в голову сногсшибательная мысль — как тут не согласиться с Аристотелем, что творец доводит природу до совершенства — лечить бактериальные болезни с помощью бактериофагов! Инертный ученый мир отнесся к этому скептически, однако в те времена еще не существовало антибиотиков, и предложить что-то более эффективное никто не мог. Д’Эрелль, поверив с свой метод — благо над ним не стояло государство, как сегодня над Раулем — начал его применение и получил положительные результаты, которые он изложит в книге «Бактериофаг» (1922). Самым поразительным остается описание процесса выделения, «самоидентификации», фагов-агентов из бактерий и их внеклеточного существования.

Но бактериальная драма на этом не заканчивается. Многие годы спустя биолог Сальвадор Лурия, сбежавший из муссолиниевской Италии в США, покажет, что бактерии научаются сопротивляться фагам и это умение они передают генетически. В Америке Лурия, вместе с Максом Дельбрюком и Альфредом Херши, организует неформальное научное сообщество под названием «Phage Group», куда войдет еще ряд крупных ученых, внесших огромный вклад в создание науки микробиологии. Но все это произойдет потом. А в 1934 году Сталин приглашает д’Эрелля в СССР для продолжения работы над бактериофаготерапией, чем он и займется в Тифлисе в компании со своим грузинским коллегой Гиоргием Элиавой[13], прекрасно знавшим труды француза в этой области. Бактериологи познакомились сразу после войны в Институте Пастера в Париже, куда Элиава начал ездить с научными целями, а д’Эрелль тогда в очередной раз прибыл из Мексики, где он добывал алкоголь из сока агавы. Поработав в Институте несколько лет, д’Эрелль покинет его из-за склок с администрацией. В 1921 году Элиава создает в Грузии бактериологический институт, где сам успешно занимается исследованиями фагов — до 1937-го, пока не будет расстрелян как враг народа.

В 1930-х Дельбрюк и Лурия разрабатывали количественную методологию по изучению лигических взаимодействий бактериофага и клетки, что помогло лучше понять механизм мутации. Херши со своими коллегами доказал, что генетическая информация бактериальных вирусов закодирована в их нуклеиновых кислотах, это в свою очередь дало возможность установить фундаментальную характеристику вирусов, а именно: они содержат либо РНК, либо ДНК. Далее ученые выяснили, что помимо лизиса, которые вызывают вирусы у зараженных бактерий, имеет место и так называемая вегетативная вирусная инфекция, когда фаги проникают в «хозяина» (в данном случае в бактерию) без лигических осложнений. Это явление стали рассматривать как пассивную инфекцию, и благодаря ему прояснился механизм встраивания вирусов в «хозяйскую» хромосому.

Фаги действуют как настоящие хищники: нападая на бактерию, они впрыскивают в нее свой генетический материал, запуская механизм редупликации. Но если от укуса тарантула, тоже впрыскивающего в свою жертву яд — в эпоху Ренессанса он считался причиной безумия, — пострадавшие вылечивались экстатическим танцем «тарантеллой», то у пораженной фагом бактерии такой возможности нет. В танце или без него бактерия начинает работать на производство фагов, чей геном мутирует, смешиваясь с геномом хозяина.

Захват клетки бактериофагом. Рис. Анны Полищук

Помимо РНК или ДНК, находящихся внутри агента, последний обладает еще и белковой оболочкой — капсидом (на рисунке ниже он изображен треугольником), который защищает вирус от угрозы и помогает при захвате клетки. Некоторые вирусы вдобавок покрыты липидной оболочкой, жировым слоем, который защищает их от угроз внешней среды.

Мутированный бактериофаг. Рис. Анны Полищук

Структура агента. Рис. Анны Полищук

Агенты могут содержать до двух цепочек ДНК или одну цепочку РНК, способную удваиваться или достраи вать на себе цепочку РНК, таким образом вирусы способны размножаться в различных органеллах зараженной клетки. Органеллы — это микроструктуры, расположенные в цитоплазме клетки и выполняющие различные функции по ее жизнеобеспечению. Сами органеллы делятся на мембранные и немембранные. К первым относятся, например, удивительный «аппарат Гольджи» (Golgi apparatus), как его принято называть в биологии, открытый итальянским гистологом Камилло Гольджи. Он напоминает поезд из мембранных цистерн, работающий на станции, его задача — сортировать проходящие через станцию белки. Если чуть более подробно, то аппарат, или станция Гольджи ответственна за три вида белковой массы: плазматическую мембрану, секреты — жидкости, выделяемые клетками, в которой содержатся биологически активные вещества, и энзимы — молекулы белка, которые служат для ускорения химических процессов в клеточных организмах.

Строение клетки

К немембранным органеллам относится рибосома, играющая фундаментальную роль в синтезе белковых молекул из аминокислот по программе, которая в свою очередь определена генетическим кодом — матричной РНК. Эта мРНК в свою очередь состоит из последовательности кодонов — единиц генетического кода, или триплетов, содержащих тройку нуклеотидов. В эукариотических клетках, о них шла речь выше, рибосомы могут располагаться как на мембранах ретикулума (эндоплазматической сетки), так и быть сателитами цитоплазмы, то есть находиться в незакрепленном на ней виде.

Репликация вирусов с позитивным геномом, к которым относится и коронавирус (на сегодняшний день выявлены два его штамма, типа L и S), происходит благодаря способности геномной РНК выступать в качестве мРНК после заражения. Авторы «Вирусологии» отмечают, что «это имеет двоякие последствия. Во-первых, ферменты, ответственные за репликацию генома, синтезируются после заражения, и нет необходимости в их внесении в зараженную клетку вместе с вирионом ‹…› Во-вторых, так как все позитивные геномы относятся к монолитным и все их гены сосредоточены в одной хромосоме, первичный продукт трансляции обеих РНК (как геномной, так и мРНК) обязательно представляет собой единый белок»[14]. У вируса с негативным геномом прибавляется работа: его геномная РНК служит панелью одновременно для редупликации и транскрипции, то есть заражение должно быть внесено в клетку заранее. Работы, конечно, у «негативистов» больше, но при этом у них есть и преимущество: при промощи splicing’а (который МакКлинток исследовала на кукурузе) — процесс создания зрелого РНК, когда вырезаются интроны и сшиваются экзоны[15] — обеспечивает формирование ряда мРНК с одного и того же участка генома. В этом случае вирус берет под тотальный контроль клеточный белок.

Это — если очень кратко и схематично. Сколько-нибудь подробное изложение сложнейшей механики клетки и ее заражения вирусами не входит в нашу задачу, сказанное необходимо лишь для того, чтобы читатель смог приблизительно визуализировать эти процессы. Для детального углубления в материал нам понадобится не один месяц занятий, у вируса же эти знания отчасти врожденные, отчасти приобретаемые.

Как в Средних веках в Европе, когда в профессиональной сфере началась специализация и стали возникать цеха, у вирусов тоже есть своя специализация — по хозяевам. Иначе говоря, он опасен для одних и безопасен для других. Например, натуральной оспой (variola vera) может заболеть только человек. Это не означает, однако, что другая клада штаммов — ветвь культуры данного вируса — не могла ранее заражать кого-то другого. Штамм — принятое в науке условное обозначение культуры, или как еще говорят, субкультуры, вирусов, существующей в определенное время и имеющей определенные генетические характеристики. Во многом это научная идеализация, как «частица» в физике.

Штамм вируса. Рис. Анны Полищук

Согласно недавним исследованиям, вирус оспы начал эволюционировать примерно 68 тыс. лет до н. э., то есть в эпоху среднего палеолита, и стал хорошо известен уже в Африке и Древнем Египте эпохи ХХ династии (1189–1077 гг. до н. э.). В середине III века до н. э. гунны принесли вирус в Китай, вызвав там эпидемию черной оспы, а двумя столетиями позже болезнь выкосила треть населения древней Японии[16]. В Индии она тоже не осталась незамеченной, получив воплощение в образе богини Патрагали — молодой дамы с очень вспыльчивым характером, восемью ликами и восемью парами рук. В порыве злости она, как гласит легенда, не пожалев собственного отца, Иксора, который до того испонил ее просьбу и дал ей в качестве трапезы собственный палец и свою кровь, швырнула в него жемчужное ожерелье, в результате чего лицо родителя покрылось оспенными пустулами.

В 568 году, в разгар «Слоновьей войны», эфиопские войска находившиеся в Мекке, вероятно принесли оспу с собой обратно, что дало толчок к ее распространению в Африке[17]. Считается, что в Европу оспу принесли войска Александра Македонского, воротившиеся из военных экспедиций. В IX веке оспа настигла норманнов, атаковавших Париж, и поскольку карантин соблюдать было некогда, болезнь быстро распространилась среди войска, едва не добравшись до Карла Лысого, короля Западно-Франкской империи. Перепугавшись, если верить рассказам, король повелел немедленно истребить всех зараженных, в том числе кого-то из близкого круга.

Атака вирусом мембраны. Рис. Анны Полищук

Вирусы различаются не только по своей внутренней структуре, но и способом захвата клеток хозяина. Некоторые из них, как, например, герпесвирусы — очень влиятельное семейство, которым болеют большинство Homo Sapiens на планете, атакуют мембрану, отбрасывают капсид и встраиваются в ядро.

Герпесы, чье название происходит от греческого глагола ἕρπειν — «ползти», вселившись в клетку, могут там находиться и не проявляться сколь угодно долго, но их новый хозяин отныне живет как бы в подаренном вирусом времени. При менее благоприятных условиях, смене климата, ослаблении иммуной системы и т. д., герпес может дать знать о себе и запустить процесс заболевания. Если хозяину везет, и он никогда не заболевает, вирус так и остается у него в латентном состоянии. Говоря языком философии, он существует в потенции, подобно аристотелевской бесконечности.

Сегодня, в период «опасной возможности» — именно так следует точно переводить китайский термин для «кризиса» 危机 (wēi jī), — под прицел попала как раз эта потенциальность. Возможная опасность стала не менее опасной, чем опасность актуальная. В социальном плане, это новая ситуация, которой не было со времен 1930-х, когда все находились под подозрением и все подозревали всех. Это было временем вирусозрения — видеть то, что не видно невооруженным глазом: врага, предателя, двурушника, замаскировавшегося под своего. Вот и сегодня не только внешнее поведение, но и внутренее состояние человека подозрительно, оно не является его собственностью. Температура, давление, сердцебиение и т. п., как и психологический настрой, — подконтрольная зона, которая может быть либо безопасной для общественного блага, либо от нее может исходить угроза. В последнем случае власти начинают относиться к такому человеку как к вирусу — его тем или иным способом отключают от социума, за ним устанавливается слежка.

Именно это и предложили авторы патента от 26 марта 2020 года, поданного компанией Microsoft. Вот цитата из него: «система криптовалюты, сообщающаяся с приспособлением пользователя, может проверять соответствие данных по активному состоянию его тела с условиями, установленными системой криптовалюты, и вознаграждать криптовалютой того пользователя, чьи данные состояния тела верифицированы»[18]. Выражение «сообщающаяся с приспособлением пользователя» (communicatively coupled to the device of the user) буквально означает следующее: вы больше никто, теперь мы, хозяева «системы», капитализируем даже температуру вашего тела, артериальное давление, сердцебиение и т. д. Если буддизм на протяжении столетий пытался решить проблему, как освободить человека от иллюзорного «я», то ребята из Microsoft решили это быстро и дешево: вместо «я» — device. Надо понимать, что такая капитализация тела отличается от прозрачности вашей медицинской карты, которую в случае необходимости может прочитать заинтересованное ведомство, как и от вашего счета в банке и штрихкодов, по которым видны ваши покупки. В случае с медкартой или покупками у человека есть выбор: не пойти к врачу, лечиться самому, обратиться к знахарке, или пойти к врачу, когда человек сочтет это необходимым. В случае с покупками он может купить или не покупать определенный товар, может расплатиться наличными или попросить соседа совершить покупку за него. Иначе говоря, здесь существут свобода выбора, а значит — время, которое еще принадлежит вам. В ситуации, которую предлагает патент, такого выбора нет. Если у вас неправильная температура, давление, пульс и т. п., это мгновенно передается в систему, что лишает вас не только частного пространства, но и вашего времени. По сути дела, система предполагает непосредственный контакт с телом, с его языком, минуя свободную волю — одно из основных отличий человека от животного или свободного гражданина от раба.

Отчасти это выглядит как воспроизведение старых идей «МК-Ультра», проекта ЦРУ 1950–1970-х годов по экспериментам над человеческим сознанием и манипуляции с ним. После закрытия проекта ЦРУ уничтожило львиную часть документов, но оставшиеся материалы позволяют судить о том, что эксперименты велись с применением всех тогда доступных средств: химических, биологических, наркотических, в частности ЛСД. В течение продолжительного времени, нескольких месяцев, подопытным людям давали химические препараты, их подвергали электрическим разрядам в значительно больших дозах, чем это было разрешено практикой тех лет, как, например, Линду Макдональд, одну из пациенток. Человека вводили в коматозное состояние, что сопровождалось прослушиванием магнитофонных записей и командами, которые должны были переделать личность испытуемых и полностью подавить их волю. Эти опыты инициировал шотландский психиатр Ивэн Кэмерон (1901–1967), на проведение которых он получал по тем временам богатые субсидии от государства, эксперименты проводились в Allan Memorial Hospital, в Монреале. По свидетельствам людей, прошедших через эти испытания, методы Кэмерона мало чем отличались от тех, которые использовались в нацистских концлагерях, Йозефом Менгеле и прочими. Все это происходило после Нюрнбергского процесса, где Кэмерон тоже присутствовал и, надо полагать, сильно впечатлился достижениями своих немецких коллег.

危机

Его официальное медицинское название, которое ему присвоила Всемирная Организация Здравоохранения (ВОЗ), COVID-19, и этиологически это заболевание респираторной системы человека связано с SARS-CoV-2[19]. Следует понимать, что коронавирус — это не один в поле воин, а целое семейство, которое делится на ряд подсемейств: летоверины, поражающие земноводных, и ортокоронаверины — враги млекопитающих и птиц. Далее, существуют альфа-, бета-, гамма- и дельта-коронавирусы, из которых для человека наиболее опасны первые два. Свое название COVID-19 получил в 1968-ом — год студенческой революции в Европе, — когда вирусологи, заметив форму его пепломеров, похожую на корону, дали ему такое имя. Морфология вириона, как считают специалисты, вполне стандартная. Это значит, что имеющиеся дезинфектанты могут оказаться также вполне действующими.

COVID-19 хорошо себя чувствует на разного рода поверхностях, предпочитая шершавые и пористые, как фанера или картон, гладким поверхностям. Поверхность всегда таит в себе больше опасности, чем внутреннее, потому что кажется безопасной. Раньше считалось, что поскольку коронавирус — это продукт мутантной компиляции, то есть он состоит из разных типов вирусов, то, следовательно, является искусственным. Сегодня эта точка зрения устарела. Ученые выяснили, что коронавирусы хорошо рекомбинируют как с другими типами вирусов, так и сами с собой. Не следует тоже думать, что COVID-19 — это такой код да Винчи, хранящий какие-то сверхтайны микробиологии. Благодаря тому, что первичный очаг заражения произошел в Ухани, где находится один из топовых в мире институтов микробиологии, уже к началу января специалистами была получена последовательность полноразмерного генома, что дает возможность достаточно быстро понять, какой класс препаратов будет эффективным.

Судя по самым последним данным, к человеку COVID-19 попал, то есть сменил хозяина (среду обитания) — от панголинов, степных ящеров, которые внесены в Красную книгу и при этом являются предметом самого, пожалуй, криминализированного бизнеса, связанного с убийством и продажей животных. Все дело в том, что в Юго-Восточной Азии панголины считаются панацеей от многих недугов — рака, астмы и проч. Знахари в этих странах используют также чешую панголинов, которую, среди прочего, они считают полезной для кормящих женщин. Ну и кроме того, во многих пищевых точках Азии вам предложат попробовать мясо панголинов, а это прямой способ заражения вирусом. Но самое эпидемиологически опасное место на планете — это не институтские лаборатории, а азиатские рынки, где торгуют всеми возможными видами дичи и рыбы, создавая таким образом настоящий оазис для вирусов и источник эпидемий.

При всем том, опасность и летальность COVID-19 в масс-медиа преувеличины. Его летальная статистика вполне сопоставима с другими респираторными заболеваниями, такими, как тяжелый-острый респираторный синдром или даже грипп (по данным вирусолога М. Щелканова). Что важно помнить: переносчиками коронавируса могут быть люди с хорошим здоровым иммунитетом, которые до момента возникновения у них симптомов не будут об этом знать. Чем более крепкий у человека иммунитет, тем дольше он пробудет «корона-Штирлицом», о котором никто не узнает.

И здесь возникает неожиданный аспект этого вируса, благодаря которому он превращается из COVID-19 в COVID-1937 — источник тотального подозрения. Как и во времена Большого террора в СССР, когда каждый был потенциальным врагом народа, даже если это ваши отец и мать, или всеобщей «борьбы с терроризмом», когда любой гражданин любой страны считался, да и сегодня еще считается, потенциальным террористом — мы все возможные носители коронавируса. Каждый подозревает каждого — все под подозрением. В целом, учитывая недавний исторический опыт, ситуация не кажется новой и необычной, но за исключением одного момента: носителями вируса, то есть источником зла, могут быть абсолютно все, включая саму верховную власть. Если товарищ Сталин при всем желании не мог быть врагом народа, и президент Буш-младший террористом, то нынешние руководители стран вполне могут сами оказаться распространителями болезни, не зря же канцлер Германии, по сообщениям СМИ, отбыла на карантин.

С одной стороны, можно подумать, что все еще хуже — нет того, кто выступает гарантом высшей справедливости: власть может быть больна, как и мы. Вопрос: «тогда кто же нас защитит?» Однако с другой стороны, когда под подозрение попадают все и каждый, то нам ничего не остается, как перестроить саму топологию отношений «власть — общество». В ситуации тотального карантина и ожидания эпидемических всплесков, непонятно когда и где могущих произойти, поскольку вирусная экспрессия, как говорят эпидемиологи, носит стохастический характер, единственное, что может работать во благо — это взаимное доверие.

Именно тот тип отношений, который немыслим в обычное «мирное время», по крайней мере в России, является спасительным в сложившихся условиях. Речь не идет о слепом доверии ко всему, что говорит или делает власть, но лишь о том, чтобы нам самим не попасть в бесконечный континуум подозрения — сосед по подъезду, продавщица в магазине, охранник в метро, сантехник, зашедший в квартиру проверить трубы, все они переносчики заразы.

Тотальное подозрение в первую очередь опасно тем, что из него нет простого выхода. Даже когда эпидемия закончится, она будет продолжаться психически, подозрение не исчезнет, потому что мы знаем, что не все прошли тесты и отлежали на больничной койке нужное количество дней. Кто знает, может Петров, Рабинович или Магомедов, стоящие со мной в очереди или сидящие со мной в одном вагоне электрички, еще несут в себе остатки вируса. Я подозреваю их, они — меня; и наш раздор вполне объясним, и мы не знаем, как из этого выйти. Журналист Le Figaro Себастьян Фалетти отметил в своей статье, что многие жители Уханя, даже после объявления о снятии карантина, не спешат выйти на улицу и праздновать победу[20] они ведут себя не так, как герои фильма Ивана Пырьева «В шесть часов вечера после войны» (1944), счастливо встретившись на условленном месте после долгой разлуки.

Сегодня для властей при помощи технологий организовать режим тотального подозрения не представляет большой сложности. Миллионы видеокамер могут следить почти за каждым вашим шагом, такие страны, как Китай или Сингапур без особых сложностей превращают пространство города в паноптикум Бентама, где каждый виден как на ладони. Более того, он виден не только снаружи, но и изнутри. В Китае власти показали свои возможности, отслеживая людей по смартфонам и запрашивая температуру их тела. Уже существуют мобильные приложения, которые могут предупреждать о близости зараженных людей. А завтра ничто не помешает властям обязать каждого человека иметь такое приложение на телефоне. С его помощью человек сам будет продуцировать то, что американская исследовательница Шошана Зубофф назвала «поведенческим избытком» (behavioural surplus). Приложение, считывающее температуру тела через палец, которым вы водите по экрану, станет вашим другом-надзирателем. И если температура ниже или выше нормы, вас внесут в очередную категорию риска с соответствующими социальными и гражданскими ограничениями.

Официальное объявление о конце эпидемии отличается, скажем, от подписания капитуляции во время войны. Последнюю подписывает побежденный враг, который принадлежит тому же виду, что и победитель, вирус — нет. Вирус ничего не подписывает, он либо уходит, либо остается, с ним, даже в отличие от дьявола, нельзя подписать соглашения. Чтобы от него освободиться, можно было бы задействовать магию — в архаических обществах так бы и поступили, — которая типологически схожа с вирусом: она распространяется и действует вне контроля разума. Однако современные общества отучились от чувства магического, что не означает отсутствия желания у современного человека найти защиту от угрозы в магических практиках. К слову, это одна из главных причин успеха эпопеи о Гарри Поттере Дж. Роулинг.

Этим вирус радикально отличается от войны, которую люди ведут друг с другом. Поэтому неправы те, кто, например, как управляющий партнер «А1» Андрей Елинсон, считает, что коронавирус сегодня — «не что иное, как Третья мировая война в том единственном виде, в котором она возможна сегодня»[21]. Война не может вестись против «неразум ного» врага, если мы только не употребляем это слово в метафорическом смысле, потому что война предполагает цель: нет цели, нет и войны. У коронавируса нет «цели» перезаразить человечество, наказать его за грехи или вовсе уничтожить, такие версии можно слышать из уст сильно верующих, но при этом не забывающих себя клиров, или совсем набожных прихожан.

Вирус выполняет свою эволюционную функцию, которая нам до конца не ясна, и до наших грехов или невинности ему нет никакого дела. Но справедливо то, что такая мировая угроза должна объединять разные народы и страны, что пока не очень-то происходит. Если сравнить со стихийными бедствиями, как землетрясение или цунами, то они объединяли людей гораздо больше, многие страны не задумываясь присылали своих спецов с собаками, медикаменты, провизию и проч., чтобы облегчить участь пострадавших. С вирусом, как мы видели, это не так. Каждый стремится закрыться от другого, самоизолироваться и бороться с опасностью в одиночку. И это объясняется не только тем, что вирус заразный, а землетрясение нет. Есть и другая причина: вирус невидим или невизуален, в отличие от природных катаклизмов, он не устраивает спектакля; его воздействие кажется глобальным, и во многом оно таковое и есть, но при этом вирус глубоко индивидуален, вернее — он индивидуализирует своего «хозяина». Человек с вирусом — это уже другое «я», социально редуцированное путем изоляции или подозрения на то, что тело является носителем инфекции.

У любого человека есть два «я»: одно «я» — молочное, оно возникает с рождением и исчезает в достаточно раннем возрасте, подобно молочным зубам. Второе «я» — социальное. Строго говоря, молочное «я» не столько даже исчезает, сколько полностью заслоняется социальным и доступ к нему человек может получить только либо путем особых ментальных практик, в том числе феноменологической редукции (хотя не полностью), либо в результате сильного стресса, способного сотрясти конструкцию социального «я». В случае с панмедией, как коронавирус, социальное «я» на время нейтрализуется, и человек испытывает неудобство и шок от необходимости встречи со своим молочным «я», что подавляющему большинству людей совершенно не нужно. Социум сконструирован таким образом, чтобы молочное «я» было всегда бессознательным или полусознательным источником стеснения и страха, слабости и презрения к самому себе.

Если безвирусное тело принадлежит «я» — социуму и осознается как часть всеобщего, не суть насколько оно этим социумом рассматривается полезным или бесполезным, то тело с вирусом — это, перефразируя название известной книги немецкого философа Макса Штирнера, единственный без его собственности. Единственный, теряющий свое тело, а вместе с ним и свою социальность, даже если он противостоит последней в здоровом состоянии. У социальности, подобно субатомным частицам, может быть как положительный, так и отрицательный заряд.

Нам только кажется, что вирус объединяет вокруг неизвестной опасности, от него исходящей, потому что мы принимаем его за обычного врага или, умудреные фантастическими фильмами о вторжении инопланетян, рассматриваем его как рациональную, но нам пока неведомую силу зла. Ошибка такого подхода состоит в том, что мы переносим качества исторического (или фантастического) врага, мобилизующего сопротивление, на бесклеточный организм. Делая это, мы превращаем во врага свое собственное «я», которое попадает в тупик подозрения и начинает подозревать самое себя, генерируя другой вирус — COVID-1937.

COVID-1937

Когда недавно Италия, оказавшаяся фактически безоружной перед распространением эпидемии (без защитных масок, аппаратов для искусственной вентиляции легких и проч.), запросила помощи у Евросоюза — ее, как говорила Фаина Раневская, послали на хуй.

«Масок нет, но вы держитесь!» — сказал Евросоюз Италии. Страну-сестру оставили складывать трупы, особенно в такой оказавшейся уязвимой итальянской области, как Ломбардия. К концу февраля 2020-го там зафиксировали около двадцати случаев заражения, далее вирус быстро пошел на север страны, после чего власти объявили о карантине. В считанные недели Италия заняла второе место, уступив Китаю, по количеству зараженных коронавирусом, а уже в марте этого года в колыбеле Европы было зарегистрировано более 40 тыс. случаев заражения. На призывы о помощи Паоло Гримольди, депутата Совета Европы от консервативной партии «Лига Севера за независимость Падании» (Lega Nord per l’Indipendenza della Padania), откликнулась Россия и Китай. 22 марта из Москвы в Италию вылетел первый грузовой самолет с необходимым оборудованием, таких самолетов планировалось послать четырнадцать. Китай со своей стороны отправил только в Италию 1 тыс. вентиляторов, 2 млн масок, 20 тыс. защитных костюмов и прочего добра для борьбы с эпидемией. Заместитель начальника Управления гражданской авиации Китая Люй Эрсюэ сообщил, что на период до 1 апреля 2020 года они оказали помощь сорока странам, включая США, поставивив 2653 тонны грузов для борьбы с эпидемией.

После вспышки коронавируса в самой Поднебесной начались сборы пожертвований, и в шестидесятимиллионную Ухань потекли деньги как от рядовых граждан, так и от интернет-корпораций. Alibaba создала фонд поддержки пострадавших, вложив в него 1 млрд юаней для покупки медицинского оборудования и столько на поддержание сельхозпроизводителей, а всего к концу января общими усилиям было собрано 13 мрлд юаней для фронтальной помощи пострадавшим. Нельзя не признать и другие интересные решения Китая в эпоху Вейчжи (кризиса): помощь малому и среднему безнесу, снижение операционных расходов онлайновых платформ, выдача беспрецедентных кредитов торговцам из провинци Хубэй и другие мероприятия, как система уведомления о локальных эпицентрах болезни.

При всем том нельзя исключать, что в период разгара эпидемии Китай делился с миром не всей известной ему информацией, что, впрочем, не снимает ответственности за неоправданные упреки в адрес Поднебесной со стороны западных СМИ. Так, например, австралийские средства массовой информации обвинили Китай в сокрытии контагиозности коронавируса от человека к человеку до 20 января 2020 года. Это неверно. То же самое делала ВОЗ, несмотря на официальные запросы из Гонконга по этому поводу. Недавно группа французских ученых опубликовала статью, в которой на основе тщательного анализа данных доказывается, что вирус попал во Францию значительно раньше, чем об этом официально заявляли[22]. Остается вопрос: идет ли речь об одном и том же штамме или о разных? Если COVID-19 имеет не одну, а несколько точек исхода, то в этом случае придется радикально пересматривать динамику его распространения. Что будет иметь прямые политические последствия.

По одной из версий распространению коронавируса в Ломбардии способствовали китайские туристы. Любопытно, что так называемая юстинианова чума, захватившая Европу в VI веке — в форме серии эпидемий, начавшихся в период правления византийского императора Юстиниана I (527–565), отсюда и ее название, того самого, по чьему указанию был построен Собор Святой Софии, — тоже пришла из Китая. В документах той эпохи сохранились сведения о страшной засухе, вызвавшей жуткий голод в центральных провинциях Китая, о нашествии саранчи в Хэнань — у которой сегодня весь мир «списал домашку» (об этом ниже), — что заставило грызунов, в первую очередь крыс и мышей, начать массовую миграцию на Запад в поисках лучшей жизни[23].

«Пляска смерти» (1493). М. Вольгемут. Гравюра

Не менее страшная эпидемия чумы пришла в Европу в XIV веке. Как считает МакНейлл, ее принесли монголы, сами подхватившие заразу на границе между Бирмой и китайской провинцией Юньнань. Один из вероятных путей ее европейской миграции — через генуэзский торговый порт Каффа на Черном море, произошло это по всей видимости в 1347 году. Когда хан Золотой Орды Джанибек, при котором золотоордынское владычество, после его победы над Чобанидами в Персии, достигло своего апогея, — Орда контролировала территории от Западной Сибири, современного Казахстана до Руси, — приказал зараженные чумой трупы катапультировать в осажденную им Каффу. Об этом поведал Габриеле де Мусси, нотариус из Пьяченцы, который вроде даже лично присутствовал при этом событии[24]. Такое вот биологическое оружие эпохи позднего Средневековья. Отплывавшие из Генуи корабли — флот стал важным экономическим фактором Республики благодаря крестовым походам, но уже к моменту захвата порта Джанибеком изрядно ослаб из-за долгой войны с Венецией — перенесли чуму на Сицилию. Оттуда болезнь быстро дошла до Египта, Сирии и Европы. Между 1348–1351 годами от чумы умерло 25 млн человек из 80 млн живших тогда европейцев. Вряд ли стоит сомневаться в апокалиптических настроениях, захвативших тогда всю Европу. Бог и церковь померкли, защита от страшной напасти от них не приходила, люди остались беспомощными.

Европеец оказался голым, с черневшим от болезни телом. Казалось, помощи можно было просить только у дьявола, и он ее оказывал, радикально меняя мировоззрение людей того времени. Становились популярными «чумные сочинения», например, книга Яна Черни «Сочинение о моровых болезнях…», где автор дает советы практического свойства. В живописи возникает жанр «Пляски смерти», на картинах часто изображаются скелеты, триумфально танцующие, как на картине Михаэля Вольгемута, шагающие по человеческим трупам или спокойно идущие по земле, облаченные в белые рубища, как у Бернта Нотке, отправляя в загробный мир грешника и праведника. Бояться ада больше было не нужно, он воцарился in terra — так, что сама христианская идея спасения выглядела дьявольской насмешкой.

Но нет худа без добра: Черная смерть оказалась жестоким, но действенным механизмом глобализации. Она подтолкнула средневековый статичный феодализм, выстроенный по вертикали, как готический собор, к распаду и новой — горизонтальной — сборке[25]. Кажется, что тогда сработал принцип «созидательного разрушения», сформулированный вначале Вернером Зомбартом в книге «Война и капитализм» (1913) и развитый австрийским экономистом Йозефом Шумпетером в «Капитализме, социализме и демократии» (1943). Шумпетер, вслед за Марксом, которого он нещадно критикует, исследуя капиталистическое производство, полагал, что только инновации, идущие от производителя и потребителей, и весь связанный с этим комплекс отношений, включая транспорт, налоги и рынки, могут менять старое на новое. Сегодня экономисты знают, что такие изменения могут происходить либо в силу внутренних, эндогенных, либо внешних, экзогенных факторов, или «большого скачка», как это назвал Джон Кейнс, имея в виду крупные вливания капитала в отдельную страну.

В период чумной эпидемии произошло крупнейшее вливание страха, под чьим воздействием мир, распределенный между феодальными владениями, достаточно быстро встал на путь самоэкспансии, удачно реорганизовав горизонтальное пространство своего жизненного мира. Стивен Эпштейн назвал чуму «экзогенным событием, которое заставило перейти экономику феодализма от низкого уровня тормозящей ее сбалансированности к более быстрому развитию путем резкой интенсификации тех механизмов, которые строились в ней на протяжении веков»[26]. Страх, ощущение полной незащищенности перед глобальной угрозой, превратился в психологический капитал, благодаря которому были пересмотрены феодальные юрисдикции, ограничивавшие свободную торговлю. Многие вещи из тех, что ее сдерживали — слишком высокие налоги, ослабление монополий на тот или иной вид экономической деятельности на подконтрольной тому или иному феодалу территории и т. п. — были отброшены, в том числе и социальные параметры страха, сдерживающие экономический рост. Напротив, введение общих мер и весов, среди прочего, ускорил самоэкспансию Европы. Набиравшая силу торговля вылечивала средневековое общество от чумного шока, время феодалов сменилось на эпоху купцов.

«Пляски смерти» (1463). Б. Нотке (фрагмент)

Пришедший примерно через полвека Ренессанс, с его языческими культами, телесностью и в целом радикальным поворотом к человеку, не столь важно к хорошим или плохим аспектам его природы, был необходимой терапией после этих событий. Ренессанс не столько переоткрывал Бога, как это может вычитываться из многочисленных сочинений ренессансных авторов, от Марсилио Фичино до Лоренца Валлы, а забывал его в том плане, что заново осмысливал его всемогущество. Последнее, если и есть, то находится в потенциальном измерении, которое открывается человеку исключительно под действием его собственного разума.

Но это произойдет позже. А пока люди умирали тысячами, не зная от чего. Средневековый город — биполярное пространство, современный человек, окажись он в нем, скорее всего впал бы в сильную депрессию. Пространство, где собор со стрельчатой аркой и нервюрным сводом, вершина средневековой архитектурной мысли — которую позже отвергнет Ренессанс за ее, как считалось, схожесть с палатками древних готов — соседствовал с грязным рынком, вонючими улицами и отсутствием понятия о гигиене. Если учитывать это последнее обстоятельство и то, что средневековые города были наводнены крысами и мышами, резкая миграция этих животных из Срединного государства нарушила экобаланс в городах и произошла вспышка пандемии. Кроме того, известно, что еще в первой четверти XIV века в Европе, в результате климатических пертурбаций, имело место общее недоедание, что сильно ослабило иммунитет и вызвало авитаминоз у людей того времени. Это в свою очередь спровоцировало такие болезни, как пеллагра (шершавая кожа), которая тогда так не называлась — она была впервые описана каталанским медиком Гаспаром Касалем (1681–1759), он же дал ей настоящее название: pelle — «кожа», agra — «шершавая» — в Испании пеллагру простые люди называли mal de la rosa.

Другой напастью была ксерофатальмия — сухость роговицы глаза из-за отсутствия должного слезовыделения, что также происходит, если организм не получает необходимого количества витаминов. В тот же период волны оспенной эпидемии захватили Ломбардию, Нидерланды, Францию и часть северной Европы, да и проказа не заставила себя долго ждать, заболевших ею было столько, что их приходилось собирать в специальных местах — lazaretti. По ходу отмечу, что вопрос о том, какая именно болезнь скрывается под псевдонимом «Черная смерть» активно дебатируется в современной литературе. Например, английский историк медицины Грэхем Твигг считает, что Черная смерть — это не то же самое, что бубонная чума, ссылаясь на динамику распространения последней и ее биологическую несовместимость с крысами и мышами[27].

В Россию чума пришла в 1352 году, первая жатва смерти произошла в Пскове, где по рассказам летописей приходилось хоронить несколько человек в одном гробу, но скоро и так гробов стало не хватать. На помощь Пскову прибыл новгородский архиепископ Василий Калика, который исполнил в городе надлежащий молебен по умершим, из-за чего заразился сам. С почестями похоронив архиепископа в Новгороде, новгородцы занесли в город и эпидемию. В 1386-ом «Черная смерть» практически уничтожила все население Смоленска, в который вернулась жизнь только спустя два года, когда чума закончилась. Москва пострадала в следующие чумные волны, когда эпидемия пришла в столицу в июне 1654 года. В считанные дни у людей стали проявляться симптомы болезни: сильные головные боли, жар, опухание тела, нарывы и язвы на коже, бред. Смерть наступала в течение считанных дней.

Епископ Антиохийской Православной церкви, патриарх Макарий III, араб по отцу и один из главных идеологов церковных реформ середины XVII века, писал о Москве, что некогда переполненный людьми город полностью обезлюдел, деревни опустели, монахи в монастырях вымерли. Домашняя скотина, оставшаяся без хозяев, бродила по улицам в поисках пищи, питалась падалью и умирала. Умерших хоронили не на обычных кладбищах, а в специально отведенных местах, огороженных постоянным огнем. Одним из таких мест, видимо, было кладбище Моисеевского монастыря, открытое случайно при строительстве подземного торгового центра «Охотный ряд» на Манежной площади — настоящий некрополь, где обнаружили огромное количество могил, видимо, «чумных» XV–XVI веков.

Согласно астрологической (зодиакальной) схеме Якова Брюса (1669–1735), инженера, математика, военного, ближайшего сподвижника Петра Первого, создателя его артиллерии, по которой строилась столица — и позже метро, по распоряжению Сталина, — Охотный ряд попадает в зону действия Стрельца, которым управляют Юпитер и Меркурий (по Аль-Бируни). Стрелец — знак воздуха и огня, это огонь, который скрывается под пеплом, символически он согревает сердца и дает надежду, огонь, освещающий во тьме. Еще задолго до карты Брюса, средневековые московские борцы с чумой интуитивно выбрали правильное место для таких захоронений.

Как и сегодня, тогда, почти семь столетий назад, каждая страна вылезала из этого кошмара поодиночке. Страх перед монструозной болезнью был вполне сопоставим со страхом Конца мира, захватившим Европу на полстолетия раньше, и, как и сегодня, он на какой-то момент эмоционально объединил самые разные слои общества — короля, в целительные способности которого верили обыкновенные люди, ученых мужей, клириков и крестьян.

В 1348 году король Филипп VI запросил у медицинского факультета Парижского университета объяснение причины чумы. Собрался Consilium, в который входили не только терапевты и «клиницисты», но и философы (впрочем, тогдашние медики были подкованы в философии лучше нынешних), хорошо усвоившие урок Альберта Великого — средневекового энциклопедиста и оккультиста XIII века, считавшего такого рода болезни результатом неблагоприятного расположения планет. Consilium ответил Филиппу, что чума возникла в результате сопряжения Сатурна, Юпитера и Марса, и произошло это событие в час дня 20 марта 1345 года. Надо сказать, что не только Альберт, но и Аристотель до него в «Метеорологике» полагал, что прохождение комет по небу ответственно за засухи и ливни, эту же мысль потом повторит врач Раймон де Вивьер из Авиньона и, надо полагать, далеко не он один.

В том же 1348 году итальянский врач Джентиле да Фолино выяснил, что болезнь лучше всего передается от зараженного к другим людям через вербальную коммуникацию[28], из чего следовала необходимость свести эту коммуникацию к минимуму. В период Черной смерти города закрывались, превращаясь в крепости, люди старались сторониться друг друга, и в целом каждый был предоставлен сам себе. Действительно, смерть, еще больше чем оргазм, ее противоположность, очень индивидуальное дело. Даже если человек умирает в бою или что называется «на миру», он все равно умирает один. В этом плане чума или любой другой вирус, способный вызвать пандемию, противоположен проповеди и католической церкви как таковой, суть которой в установлении массовой коммуникации и говорении — fatus vocis, если воспользоваться термином французского средневекового философа Иоанна Росцелина, основателя номинализма, пришедшего к конфликту с католической догмой о Триединстве — Бога Отца, Сына и Святого Духа, — коих Росцелин, следуя своей собственной философии, рассматривал как отдельные субстанции (тритеизм).

Пандемия спорит с евангелистом Иоанном о том, что в начале было Слово. Она словно затыкает рот Богу-Логосу, замещая вербальное общение-творение на молчаливую сосредоточенность. Между про чим, было бы интересно изучить то влияние, которое волны пандемий в Европе оказали на возникновение протестантизма, религии, в которой церковь и священник — собрание и разговор — оказываются лишними. Выступление Папы Римского 27 марта 2012 года на пустой площади Святого Петра с посланием Urbi et Orbi — защита Евангелия от критики со стороны Природы.

Лютер, который помимо созданной им ереси, был еще и отцом европейского интеллектуального антисемитизма, считал всех евреев порождением дьявола, по сути отказывая им в праве называться людьми, изобрел квази-церковь, которая бы защитила прихожан как от католицизма, «говорящей церкви», так и от евреев — носителей вируса Сатаны. Позже за Лютером последует его соотечественник, немецкий гебраист Иоганн Айзенменгер, автор пухлого трактата «Разоблаченный иудаизм» (Entdecktes Judentum, 1711) — водивший дружбу с раввином из Лейдена Давидом бен Арьей Лейбом (1650–1696), который в свою очередь написал несколько сочинений об иудейской этике, — где Айзенменгер описывает иудаизм, и соответственно евреев, в терминах вирусоподобия. По его мнению, учение талмудистов главным образом дает еврейскому народу инструкции для выживания и успешной деятельности на чужих территориях и в чужих религиях — разрешенных (religio licita), — которые они могут использовать себе во благо. Когда того требует ситуация, они устраивают на этих территориях эпидемии и хаос, чтобы их ослабить и потом управлять с большей легкостью. Еще евреи любят кушать христианских младенцев, это они делают регулярно на свои праздники — этакая вирусоподобная евхаристия. Не следует думать, что все это темные аспекты блестящего XVIII века. В России, например, близкие идеи пропагандирует полковник ГРУ Владимир Квачков, рассматривающий коронавирус как продукт деятельности сионистского правительства.

ПоWhoизм

Вернемся, однако, в Италию. Итальянцы в чем-то похожи на русских и этим же очень сильно отличаются от тех же китайцев: своим поWhoизмом. Русские часто, слишком часто надеятся на авось и в глубине души считают себя везунчиками; «ладно, пронесет» — российский культурный паттерн. Кто из нас в самых разных обстоятельствах не говорил эту фразу, убеждая в первую очередь самого себя, что все будет хорошо и меня/нас это не коснется?

У итальянцев есть слово magari и выражение agire d’impulso, означающие примерно то же самое; agire d’impulso — это не знать, что будет и надеяться на лучшее, попытка договориться с «этим» ради любви к искусству. Но, как еще показал Стивн Кинг в романе «Оно» (1986), «человек должен платить за то, что получает в этом мире ‹…› Платить за то, что имеет, обладать тем, за что платит…». «Это» или «оно» никогда не дремлет, и столкновение с ним становится неизбежным, если человек начинает слишком сильно расслабляться: будь то природа, культура, политика… 21 января министр культуры и туризма Китая объявил о китайско-итальянском годе, открыв ящик Пандоры.

Туристы из Китая ломанулись в Италию в поисках кода да Винчи, вкусных спагетти и пиццы, принеся с собой неизвестную заразу. Самое печальное, что Китай официально уведомил ВОЗ о распространении инфекции в самом конце декабря 2019-го, то есть более, чем за три недели до торжественного открытия Китайско-итальянского года, но никто тогда и не думал принимать опасность всерьез и ha agito d’impulso.

Что случилось дальше знают все. 15 февраля 2020 американская журналистка Лори Гарретт из Foreign Policy в своей статье о коронавирусе, ссылаясь на случай китайского офтальмолога Ли Венлянга и его коллег, упрекнула правящую партию Китая в некомпетентности. Власти, обвинив врачей, которые заподозрили действие вируса и написали об этом в специальных медицинских чатах, в распространении ложных слухов, заставили их подписать официальное опровержение[29]. Генсек Си Цзиньпин, по мысли автора статьи, попал в «экзистенциальный кризис», потому что ситуация с коронавирусом напоминает одновременно катастрофу на Чернобыльской АЭС (1986) и события на площади Тянь Анмынь (1989) в период правления Дэн Сяопина.

Не знаю, кто первый придумал эти параллели, да это и неважно, но факт, что они стали кочевать из одной западной статьи о «ханьском» COVID-19 в другую, превращаясь в политический вирус. Пока европейские газеты показывали пальцем на Поднебесную, как на ученика с неудом по поведению, китайцы во главе с Си принялись в быстром темпе предпринимать необходимые меры. На сервисе микробиологов «Вейбо» популярным стало выражение 抄河南的作业 (chāo hé nán de zuò yè), что значит «спиши домашнее задание у Хэнаня» — оригинально, остроумно, верно. Это был сигнал всей стране, и в первую очередь Пекину, об экстренных решениях проблемы, требующей всеобщую мобилизацию. Словом, Небесный мандат на проведение особых мер был выдан, и китайские власти начали действовать согласно правилам конфуцианского государства — все как один, подчинение приказам и выполнение долга ради восстановления мировой гармонии. В последнюю неделю января начали массовое перекрытие дорог к Уханю, трэки с продовольствием и медикаментами шли через пропускные пункты, началась тотальная дезин фекция дорог и зданий, люди закрылись в домах.

Италия — не конфуцианское государство. Там закон имеет примерно ту же силу, что и в России, он существует для того, чтобы его не выполнять. В том же январе-феврале 2020-го на призыв мэров многих итальянских городов оставаться дома и не шастать по улицам во избежание подхватить заразу, население, что называется, начихало: принцип agire d’impulso разделил власть и народ, что едва ли возможно в Китае. Итальянцы продолжали собираться в кафе, выгуливать собак и ходить в парикмахерские, а тем временем неподготовленные для отражения такого вируса больницы начали заполняться зараженными людьми, которых врачи лечили от пневмонии и гриппа.

Вопрос: если бы этой помощи от двух неевросоюзных стран не последовало, Европа бы и сейчас спокойно смотрела на итальянскую агонию? Нет, не спокойно: президент Макрон и другие ребята с добрым сердцем наверняка бы выразили свое «глубокое сочувствие». COVID-19 развеял последние сомнения, если у кого-то они еще оставались, что Евросоюз — это жестокая коммунальная квартира эпохи Большого террора, когда соседи и не думали помогать друг другу в случае, если кого-то из них забирали ночью с вещами. О каком общем «европейском доме» может идти речь, если одни страны повели себя таким образом по отношению к своей ближайшей соседке? Миллиарды, если не триллионы евро были потрачены на создание этого фуфла, которое развалилось в одночасье под все же пока относительно небольшим натиском биологического врага. Итак, на сегодняшний день: по оценке университета Джонса Хопкинса, число зараженных превысило 20 млн. Количество смертельных случаев с начала пандемии — 736 тысяч.

То, что COVID-19 продолжает свою мутацию в сторону COVID-1937 на международном уровне, доказывается и таким пассажем из популярной немецкой газеты Bild: «российская военная авиация, которая бомбит мирных жителей и госпитали в Сирии, доставляет гуманитарную помощь от российских военных компаний и военнослужащих в страну НАТО Италию!» Мягко говоря, странное замечание для стороннего наблюдателя, мало-мальски знакомого с историей немецкой промышленности. Ведь следуя этой логике, приличный человек — приличный немецкий гражданин в первую очередь — не должен даже заходить в магазины Hugo Boss — марки, которая в годы нацизма одевала солдат СС. Так же точно не пристало хорошим немцам носить красовки от Puma, основатель которой, Рудольф Дасслер, старший брат со-основателя Adidas’a, обувал спортсменов Третьего Рейха, а в 1932-ом вступил в члены НСДАП, активно выступая за гитлеровскую партию на локальном уровне. Электрический гигант OSRAM, который освещает дома и квартиры у половины мира, в годы войны производил лампы на секретном заводе B5-Richard, который располагался возле чешского города Литомержице, не говоря уже о том, что сам завод строился руками узников концлагеря. И как нам теперь быть с этими досадными фактами?

А вот то, что написал один мой друг и коллега, профессор Университета Ка’ Фоскари (Венеция): «Помощь из России была очень важна для города Бергамо, и не только символически. Некоторые кретины из Европейского Союза иронизировали по этому поводу, но их поведение в прошлом и настоящем само за них говорит»[30].

Сейчас в СМИ активно дискутируется вопрос: насколько помощь Италии из России и Китая искренна и какие дивиденды эти страны могут на этом заработать? Так, Курт Кэмпбелл и Раш Доши в своей статье «Коронавирус мог изменить глобальный порядок», опубликованной в журнале Foreign Affairs[31], утверждают, что COVID-19 сместил геополитический центр из США в Китай: пока президент Трамп оценивал риски и выбирал правильные слова для обращения к народу, это же делали и другие западные лидеры, Китай решал проблемы, показывая высокую эффективность в этом деле. Помимо этого, Китай как сегодняшняя мировая фабрика — в отличие от Голливуда, не грез, а материальных благ первой, второй и даже третьей необходимости, добавил бы я — все больше и больше занимает позицию, когда от него попадают в зависимость другие страны, и не только страны Африки или прочие нищеброды. Сейчас он продемонстрировал, как может сделать зависимой Европу, и что может случится завтра — вопрос для любителей политических прогнозов.

Так или иначе, мы присутствуем не только при геополитических сдвигах, которые, я настаиваю, COVID-19 просто обнажил или в лучшем случае ускорил, но и при рождении новой морали, и в этом плане наша эпоха сравнима с ясперовским «осевым временем» — появлением мировых религий и нового человека. Этот шифт длится уже примерно тридцать лет и продлится еще не более декады. Закончилась эпоха, когда главным декларируемым моральным принципом был индивид и его свободы. Сражение с коронавирусом — это уже сражение не за конкретную жизнь, а за статистику, когда на первый план выходит биологический аспект: у этого есть шанс прожить дольше, значит, спасать будем его. Старикам здесь не место.

Сегодняшняя эпидемия спровоцировала войну фейков, в которую включились основные мировые СМИ, что еще раз показывает, насколько в наши дни политика стала тотальной средой. Американские газеты, как The New York Times и Financial Times, писали, что в России смертность от коронавируса чуть ли не на 70 % выше официальной статистики, и власти, понятно, специально скрывают реальное положение вещей. Упреки в манипуляции статистикой США предъявляют даже в большей степени, чем России, Китаю, который в американских медиа приобрел статус главного обвиняемого. Китайские официальные источники отвергают любые обвинения в сокрытии или искажении информации о коронавирусе, обвиняя в свою очередь Америку в использовании пандемии в решении своих экономических и политических проблем. Что отчасти верно.

До президентских выборов в США остается мало времени, и противники Трампа используют COVID-19, из-за которого экономические достижения прежней администрации поставлены под вопрос, как одну из самых сильных козырных карт. В рамках войны фейков, Трамп не справился с задачей защитить население от вируса, он повинен в большом количестве смертей и вообще действует не в угоду американским интересам. Напряжение между президентом США и его оппонентами возросло, когда Трамп обрезал государственное финансирование ВОЗа, а его главу, Тедроса Аданома Гебреисуса, счел китайским ставленником. Сложно не признать правоту Трампа в том, что относительно объективная информация о вирусе стала достоянием СМИ позже, чем это следовало бы сделать. Тедрос в этой ситуации не проявил (или не захотел проявить) необходимые профессиональные качества, что странно для специалиста по малярии и человека, имеющего опыт в борьбе с эпидемиями в его родной Эфиопии. Вместо того, чтобы проинформировать общественность об опасности заболевания (о чем уже в январе медицинский журнал Lancet опубликовал статью[32]), Тедрос еще 22 января сообщил, что в Китае все под контролем и, стало быть, большой опасности для других стран нет.

Политика, эпидемиология, экономика, медицина вошли в единый информационный поток, в котором отличить истину от лжи крайне сложно. Фейком и фейкером может оказаться практически что угодно и кто угодно — от самого COVID-19 до президента страны. Подобно квантовому объекту, имеющему двойную природу, волны и частицы, любое сообщение сегодня может быть истинным и ложным в зависимости от того, кто и в каких условиях его воспринимает. Это отличается от «классической» лживой пропаганды СМИ тем, что в нынешней ситуации адресант информации не может с какой бы то ни было точностью предсказать восприятие ее адресатом. Если классический пропагандист, отправляя ложное сообщение в массы, с большой точностью мог предсказать реакцию людей, то в ковидной среде это сделать невозможно, потому что само восприятие зависит далеко не только от самого контента сообщения, но еще от целого ряда параметров. В отличие от пропагандиста, управляющего массовым сознанием, фейкер не находится в привелигированном положении, потому что его сообщение всегда может оказаться под ударом какого-то более сильного фейка, перекрывающего предыдущий.

Скажем, прошло сообщение, что коронавирус изобретен в американских лабораториях для подрыва экономики Китая. Через какое-то время появилось новое сообщение о том, что вирус является результатом совместного творчества США и Китая для дестабилизации мировой экономики с целью ее полного контролирования после карантина, а все взаимные обвинения в медиа между этими двумя странами есть не более, чем спектакль двух актеров. Последнее сообщение очевидно перекрывает первое по масштабу и конспирологической глубине. Далее, в СМИ «просачивается» еще одна информация: коронавирус принесли не летучие мыши, он выскочил из секретной лаборатории, и вовсе не в Ухани, которая явилась громоотводом, а, например, в Афга нистане, в момент биологических опытов над людьми, которые велись в рамках программы Defense Advanced Research Projects Agency (DARPA). В то же самое время из другого надежного источника будет получена информация, что разработки, связанные с CRISPR-ом (Cas9), управляемой РНК-гидами эндонуклеазы, которая играет огромную роль в формировании иммунитета, вошли в стадию, когда можно непосредственно влиять на иммунную систему человека, делая ее слабее или сильнее.

Последние три сообщения вполне достаточны для того, чтобы вызвать панмедийный страх за наше будущее. Иметь возможность управлять иммунной системой — это значит управлять человеческой популяцией в целом и ее последующими поколениями, что в свою очередь даст старт к радикальному переформатированию общества. Люди разделятся на обладающих сильным иммунитетом и слабым — тех, кто проживет здоровую полноценную жизнь, и тех, за чей счет население планеты будет сокращаться до оптимального уровня. В отличие от экономического капитала, описанного Марксом, иммунный или биологический капитал будет невозможно приобрести: заработать, отнять при помощи революции или построить общество без капитала как такового, поскольку построение «иммунного коммунизма» станет невозможным из-за слабости его потенциальных строителей. Мир разделится на иммунных аристократов и слабую, периодически сменяющуюся обслугу.

Если какие-то умелые фейкеры запустят такую панмедию, то нет никаких гарантий того, что в определенный момент она не превратится в истину в том плане, что люди любым путем захотят избежать такого сценария и обычным разоблачением такого фейка уже будет не отделаться.

Fake news, о которых часто говорит Трамп, и объектом которых он сам является, опасны не столько банальным обманом населения ради политических и экономических выгод, а тем, что они могут стать гиперправдой — тем, что потребует доказательства своей реальности в любом случае. Гиперправда не соответствует реальности, физической или ментальной, подобно любому истинному высказыванию, а создает реальность, создает насильственно.

Новая теория групп

Страх перед коронавирусом, имеющий, как отмечено выше, политический — панмедийный — смысл переносит наши моральные установки с индивида на группу. Носителем базовых ценностей становится группа, выжить можно только как член группы, но при этом ради выживания самой группы от индивида, если нужно, требуется самопожертвование. Группа отличается от индивида тем, что она обладает коллективным иммунитетом, который работает только внутри самой группы. В отличие от класса, теорию которого развивал Маркс, у группы нет своего сознания, и она более мобильная единица, чем класс или даже индивид. Своими свойствами она напоминает животное, жившее в кембрийский период (540–515 млн лет назад), которое называется Saccorhytus coronarius, недавно обнаруженное в китайской провинции Шаньси. Saccorhytus считается первопредком человека, его тело не отличалось внушительными размерами, оно было около 1 мм и походило на яйцо, большую часть тела занимал круглый рот. Что самое интересное — Saccorhytus не имел анального отверстия, так что ненужные организму отходы, видимо, выводились оральным путем.

Группа — это социальный рот, орган, отличающийся одновременно внутренней мобильностью и устойчивостью. Вне сомнений, рот является важнейшим и в плане эволюции самым необходимым органом, который связывает отдельное существо с окружающей средой. Рот — это также естественная граница между особью и миром. То, что природа позволила некоторым видам, как Saccorhytus coronarius или офиуры, не иметь ануса, говорит о следующем: функции последнего могут быть совмещены со ртом. С точки зрения строгой экономии, анус — это роскошь, как мозг или глаза, отсутствующие у ряда живых существ[33]. У группы нет «ануса» в том смысле, что она представляет собой наиболее экономичный вариант социального существа, чье поведение целиком конструируется по модели «рта». Группа захватывает социальную пищу, в самом широком смысле слова, настолько, насколько это обеспечивает ее выживание и оптимальную адаптацию к внешней среде. В отличие от индивида или класса, основная моральная установка группы нацелена на поддержание режима экономии, ее приоритет — длительное время.

Сдвиг моральных предпочтений с индивида в сторону группы отвечает набирающему сегодня силу статистическому обществу, которое пришло на смену обществу качеств, существовавшему в ХХ столетии. Качество стало главным параметром любой серьезной деятельности — начиная с возникновения физики элементарных частиц, промышленного производства, киноиндустрии и заканчивая написанием грамматических справочников и изготовлением обуви. Как ни парадоксально, в эпоху «восстания масс», по выражению испанского философа Хосе Ортеги-и-Гассета, качество оказалось универсально затребованным, потому что масса эпохи модернизма была физическим объектом.

В современном обществе статистики качество не играет практически никакой роли. Важно не «как хорошо», а «сколько». Мы живем в эпоху лайков, просмотров, скачиваний, запросов, индексов и т. п., по которым в интернете ведется учет, при этом игнорируется качество всех этих действий. Качество, которое всегда определяется элитами, определять некому. Сегодня отсутствуют элиты, как их определял итальянский мыслитель Гаэтано Моска (1858–1941) — группы людей с особыми моральными инстинктами и интеллектуальными талантами, способные управлять массами и, что самое главное в его теории, обладающие мобильностью. Согласно Моске, элиты не должны походить на класс аристократов, замкнутых на себе и не пускающих в свою среду никого, кто им не принадлежит изначально. Элита — это открытая структура, что обеспечивает сменяемость ее членов и, следовательно, жизнеспособность. Последнее согласуется с либеральными принципами, предполагающими свободу, используя которую человек сможет стать частью элиты[34].

Нынешняя эпоха, пришедшая как бы на смену тому, что принято называть «тоталитарными идеологиями», не оставляет места для элит Моски по той же причине: замены качества статистикой. И в этом, желая того или нет, она воспроизводит отношение к массам того же Ленина, иначе говоря — отношение к массам как к ресурсу с той лишь разницей, что вместо вождя у нынешних масс есть среда, medium — онлайновые платформы. Сколько бы Ленин ни говорил о массах и их преобразовательной силе, их мнение, из тех, кто этими массами управлял, никого не интересовало. На метафизическом уровне масса воспринималась по-гегелевски, как категория, подлежащая снятию, Aufhebung’у, трансформации в энергию политической власти. Сегодня массы, точнее их статистический учет, создают сам творческий субъект: есть лайки, просмотры, индексы — он существует, нет — не существует. Но такие субъекты не являются элитой, поскольку состоят исключительно из количественных параметров.

Статистические массы разделены на группы больше, чем на классы и сословия. Есть этнические группы, сексуальные меньшинства, трансгендеры, террористы, люди с ограниченными возможностями и многое проч. Есть также огромное количество интернет сообществ, склеенных общими интересами. И не забудем про такое явление, как даркнет, находящийся внутри самого интернет-пространства и недоступный для обычных браузеров. Чтобы в него попасть, нужен специальный поисковик, соединенный с «Луковым роутером» (The Onion Router), сетью, которая изначально была разработана военными и где, грубо говоря, каждый пользователь является промежуточным звеном. Любой запрос в этой сети проходит несколько этапов для того, чтобы скрыть вашу локацию.

В 2011–2013 годах действовал сайт Silk Road, созданный Россом Ульбрихтом, критиковавшим с либертарианских позиций[35] государственный контроль за коммерческой деятельностью, полностью следуя в этом за Мюрреем Ротбардом, одним из столпов австрийской экономической школы и основным философом американского анархо-капитализма. К государству Ротбард относился крайне отрицательно, считая его организацией, «стремящейся поддерживать монополию на применение силы и насилия на данной территории ‹…› государство — это единственная организация в обществе, которая получает свой доход не путем добровольных взносов или платежей за оказанные услуги, а только при помощи принуждения (coercion) ‹…› единственным «естественным» путем человека к выживанию и богатству является, поэтому, использование своего ума и энергии для вовлечения себя в процесс производства и обмена»[36].

Позже Ульбрихт был арестован в США и получил пожизненный срок. Silk Road функционировал примерно, как Amazon для тех типов товаров, которые находятся под запретом в «светлом» интернете — наркотики, определенные ювелирные изделия. Оплата товаров, правда, осуществлялась там при помощи криптовалюты. У сайта были свои правила, читай — мораль. Полная анонимность и непричинение вреда ближнему, что исключало возможность приобрести услуги киллера, а также приобретение детской порнографии. Но что особенно интересно: вначале Silk Road был платформой для обмена идей, в том числе философских, без руководителя и доминантного мнения, то есть предствлял собой электронную агору[37]. Суд над Ульбрихтом проходил, мягко говоря, неоднозначно. Ему вменялось покушение на убийство, все доказательства были косвенными, свидетельства, собранные в его пользу (а таких насчитывалось более полутора тысячи страниц) судьей Кэтрин Форест не рассматривались и не учитывались при вынесении приговора. Пресса рисовала Росса как злодея, чья единственная цель была распространять наркотики.

Чтобы отследить геолокацию сервера, на котором размещался сайт, ФБР нарушило Четвертую поправку Конституции, предложенную еще Джеймсом Мэддисоном в 1789 году, запрещающую необоснованные обыски и задержания, а также требующую от суда выдачу ордеров на обыск при наличии на это достаточных оснований. Вначале поправка трактовалась как запрет на физическое вторжение сил правопорядка на любую частную территорию, однако после войны политика суда в США изменилась, и в приватное поле было включено все аспекты частной жизни человека в целом, что, правда, не исключало «исключительных обстоятельств». Но самое важное другое: улики, полученные в обход Четвертой поправки, не могут быть доказательством в суде. ФБР обнаружило сервер Silk Road в Исландии, который был взломан без всякого ордера, что является нарушением закона. Для поимки Ульбрихта федералы использовали хакерские методы, причем они не могли знать заранее, кто был хостером сайта, так как последний работал через анонимный браузер TOR. Многие тогда задались резонным вопросом: за что на самом деле Росс получил столь суровый приговор? За то, что создал незаконный сайт, торговавший наркотиками, или — за брошенный им вызов государственной системе надзора? За то, что не принял американскую государственную мораль?

Учитывая все это, непонятно, как мог компетентный в целом автор, Мозес Наим, бывший исполнительный директор Всемирного банка, найти в современной ситуации признаки исчезновения власти? «Конца власти»[38], который Наим диагностирует сегодня — власти, которая уходит, по его мнению, из официальных институций (правительства, суды, банки…), как и рост влияния среднего класса — не только не происходит, но на лицо обратная тенденция. Власть становится все более ковидоподобной, она заражает собой даже те субъекты и пространства, которые изначально не являются ее носителями, как тело, медикаменты, частная сфера и т. п.

Как и все в современном мире, власть меняет свое качество, вернее — из «качественной» власти, сосредоточенной в одной фигуре, короля или закона, она трансформируется во власть-вирус, имеющая силу только будучи вживленной как можно в большее количество носителей, своих потенциальных мультипликаторов. Бутылка молока с штрихкодом, банковская карточка, идентификационный номер и проч. переносят власть так же, как человеческий организм переносит вирусы. Сегодня нет надобности в короле, в котором сфокусирована божественная и мирская власть, потому что строго говоря обе эти власти уже не существуют. Бог разочаровал, он не смог защитить человека от плохих королей или тех, кто занял их место, уничтоживших многие миллионы ради сохранения своей власти; король оказался бессмысленным, поскольку не смог наладить связь с Богом.

Идея создания непрозрачного интернета относится к началу 1980-х годов, когда американский специалист в области информатики и криптографии Дэвид Чеум предложил использовать протокол блокчейна для обмена данными между группами, не имеющими между собой полного доверия, как и для создания цифровых наличных средств[39]. Еще до защиты своей диссертации в Калифорнийском университете, в 1981-ом Чеум опубликовал статью о принципах электронной почты, которая положила начало эры компьютерной коммуникации. Исследователь видел свою задачу в том, чтобы обеспечить корреспондентам защиту от вторжения третьего лица или организации в частную переписку[40]. В середине 1980-х, не без влияния работ Чеума, возникает группа «шифропанков» (cypherpunk), для которой основная цель состояла в сохранении приватности общения путем широкого внедрения криптографии. В группу входили математик Эрик Хью, инженер Тимоти Мей, программист и политический активист Джон Гилмор, получивший известность в 2006 году в деле Gilmore vs. Gonzales, в котором требовал признать антиконституционным проверку удостоверения личности на внутренних авиалиниях, и — Джудит Милхон (1939–2003), хакер, защитница гражданских прав и писательница[41], выступавшая под псевдонимом St. Jude.

Милхон легко примкнула к шифропанкам из-за своего прошлого: еще в 1973 году она входила в сообщество, которое называлось Community Memory (CM), основанная в Беркли компьютерным инженером Ли Фельзенштейном, внесшим огромный вклад в развитие индустрии персональных компов. В техническом плане CM представляла собой один из первых серверов, или то, что по-английски тогда называлось Bulletin Board System — способ коммуникации между компьютерными пользователями в эпоху Web 1.0 через коммутируемые телефонные сети. В социальном плане СМ воспринималась его создателями как блошиный рынок, дававший возможность всем пользователям получать и отправлять информацию и таким образом свободно обмениваться информацией и мнениями по любому вопросу. Сама Милхон позже сравнивала их отношение к СМ с романом Ромео и Джульеты, «она была нашей второй душой»[42]. По воспоминаниям St. Jude, они все были идеалистами, творившими компьютерную эру и верящими, что на пороге время свободных людей — о чем примерно тогда же мечтали битники, почитатели «Голого завтрака», защитники аяуаски и анти-психиатры во главе Рональдом Лэйнгом. Свободные люди больше не будут зависеть от государственных СМИ, печати, цензуры, а смогут сами образовывать сообщества для дискуссий. Журналист Стивен Ли верно отмечает, что у компьютерщиков и хакеров существует один фундаментальный этический принцип: All information should be free[43]. Они создавали американскую утопию.

В 1993 году Эрик Хью опубликовал «Манифест шифропанка», где провозгласил приватность необходимым условием в электронный век. Вот несколько цитат из этого документа: «мы не можем ожидать от правительств, корпораций и других безликих организаций гарантий невмешательства в нашу частную жизнь ‹…› Когда я покупаю в магазине журнал и протягиваю деньги продавцу, ему не нужно знать, кто я такой. Когда я прошу своего провайдера посылать и получать мои электронные сообщения, провайдер не должен знать, с кем я говорю, что я говорю и что другие говорят мне. Мой провайдер должен только знать, как получать сообщения и сколько я должен за это заплатить. Когда моя личность обнаружена соответствующим механизмом трансакции, у меня нет приватности. Я не могу обнаружить себя по выбору, я должен себя обнаруживать всегда ‹…› Система анонимных трансакций не является системой секретных трансакций. Анонимная система предоставляет возможность людям обнаружить себя тогда, и только тогда, когда они этого желают; это и есть сущность приватности ‹…› [Эту приватность] мы должны защищать, если мы вообще расчитываем ее иметь…»[44] Хью словно предвидел время штрихкодов, когда покупка журнала в магазине, если платить банковской картой, или попкорна мгновенно отражается в моей кредитной истории, делая меня всегда-обнаруженным. Сегодня система трансакций устроена так, что банк, а значит и государство, способен видеть мой «экономический» иммунитет и модифицировать его по своему усмотрению, так же точно, как вакцины, раздаваемые Всемирной Организацией Здравоохранения, модифицируют мой биологический иммунитет, — о чем далее.

Silk Road возник внутри этой идеологии, в данном случае ее озвучил персонаж по имени Ужасный пират Робертс, отсылающий к роману Уильяма Голдмана «Принцесса-невеста» (1973), где это имя переходило от одного героя другому. Однажды Ужасный пират Робертс согласился на анонимное интервью, в котором он сказал, что Silk Road является сообществом свободных людей, которые неподконтрольны государству. Продажа наркотиков была вторична, главная цель, по признанию Ужасного пирата, состояла в демонстрации своей свободы и отсутствии страха перед государственными структурами.

Бизнес на таком сайте устроен значительно мобильнее, чем в обычных онлайновых магазинах, адреса постоянно меняются, и полиция или спецслужбы не успевают их отследить по причине своей медлительности. Оказывается, что в даркнете время с еще большей скоростью генерирует информацию, чем в нашем мире штрихкодов. Там время не просто деньги, а модус выживания.

Так, светлый и темный мир разделен на группы, которые являются сегодня носителями морали. Рождение новой морали — революционное событие, оно говорит об исчерпанности одной социальной модели и необходимости ее замены на новую. Современный мир, который стартовал в 1945 году и закончился в 1991-ом, с распадом СССР, был основан на идее общественного блага ради индивидуальной свободы. Последняя стала в этот период ценностью, не подлежащей сомнению. Невзирая на различия между идеологическими системами, которые конкурировали между собой по всем направлениям, обе декларировали именно этот принцип. Американская демократия для большинства тогда была образцовым проектом, внутри которого личность могла развивать свою природную данность. Общество служило фоном для такого развития, его роль заключалась в том, чтобы резонировать с индивидом, помогая ему стать лучше внутри себя.

«Американская мечта» — отнюдь не блеф, если ее понимать как игру по правилам: мы тебе условия, ты нам прибыль, причем не только денежную. Советский социализм точно так же во главу угла ставил развитие личности и даже придумал для нее термин — «гармоническое развитие», что кроме того отвечало эфемерному идеалу русской литературы. Общественное было, конечно, очень важным, потому что задача советского человека заключалась в принесении пользы социуму, но еще важнее или фундаментальнее оказывались условия, при которых личное могло стать социальным. Если США были обществом успешных индивидов, то СССР был страной счастливых индивидуальностей.

Все это закончилось по обе стороны тридцать лет назад. Джордж Буш-старший, ликовавший после развала Советского Союза, и подавляющее количество его компатриотов, включая даже таких умняг, как Генри Киссинджер, тогда не поняли, что потеряли своего онтологического alter ego — а это важнее любой идеологической конкуренции. Америка неистово стремилась к победе в Холодной войне и к мировому доминированию, следуя своей давней мессианской программе, изобретенной даже не «отцами нации», а менее известными протестантскими проповедниками эпохи Великого пробуждения (вторая четверть XVIII века), как тот же Джонатан Эдвардс или Джордж Уайтфилд. Эти ребята, особенно Уайтфилд и его доктринальные последователи, переформатировали США в новое библейское государство с выраженной кальвинистской догмой о суверенитете Бога, когда высшая истина становится территориальной. Бог здесь, на земле Америки, она является Его территорией, и следовательно, единственным проводником божьей воли и гарантом справедливости.

«Truth is our weapon», — как позже скажет Эдвард Барретт, помощник госсекретаря США по гражданским делам при президенте Трумане. СССР был атеистическим государством только на бумаге, его сила и угроза сопернику, если употреблять этот термин, состояли в том, что он пробил брешь в «библейской» территориальности Америки, возложив на себя ту же мессианскую задачу. Холодная война была соревнованием двух мессий за право завершить историю — кто быстрее, и вместо нее распространить одну истину и один справедливый социальный порядок.

Но в 1991 году мессианская функция Соединенных Штатов потеряла всякий смысл, поскольку в отсутствии своего alter ego, параллельного мессии, «библейская» истина автоматически стала общим местом. И возник парадокс: с одной стороны, в нее на какой-то момент все поверили, с другой — мессианская программа запущена и не может буксовать, территория Бога должна продолжать работать. Возникла задача по открытию новых пространств и новых врагов, которых надо побеждать. 1990-е прошли в предреальности, при крепком сне великого Пана, когда нам всем казалось, что худшее позади, и никто тогда и не подозревал, что его пробуждение близко.

中国梦, или Карантин Си Цзиньпиня

Столкнувшись с коронавирусом, Китай, как когда-то молодой Владимир Ульянов, пошел по другому пути: довольно быстро осознав опасность происходящего, он начал строить специальные госпитали, куда стали отправлять вновь инфицированных и где их стали лечить, если не от самого коронавируса, то уж по крайней мере не от гриппа. На помощь пришел и AliPay, крайне популярное мобильное приложение, которым китайцы оплачивают свои покупки. С февраля 2020-го оно превратилось в «AliWatch» — по нему власти без труда могли отслеживать места пребывания всех без исключения граждан, как только они совершали какие-либо трансакции. Едва ли это кого-то сильно напрягло с точки зрения нарушения гражданских свобод, а если да, то незначительное меньшинство, особенно в момент великой опасности. В течение своего правления Си Цзиньпин уже успел провести ряд законопроектов, ограничивающих гражданское общество, например, введение сетевой цензуры и сетевого суверенитета.

Подобно Ли Куан Ю до него — несмотря на выучку последнего в Лондонской школе экономики и изучение права в Кембридже, который превратил Сингапур в меритократическое государство с нулевым societas civilis, — Си не верит в гражданское общество как способ государственного modus vivendi, предпочитая этой «горизонтальной» идее Аристотеля партийную вертикаль власти. Одно из самых интересных нововедений Си была концепция 中国梦 (zhōng guó mèng) — «китайской мечты», о которой он заявил публично в ноябре 2012 года. По ходу замечу, что, при всем уважении, идея Дональда Трампа «make America great again» — во многом списанная у Си домашняя работа.

Речь идет о построении социализма с китайской спецификой, хань (汉-социализма, который приведет страну к ее идеалу, к мечте, возникшей в глубокой древности. В Ши Цзине, классическом своде древнекитайских стихотворений, по преданию составленном Конфуцием, есть стих под названием 下泉 (xià quán) — «ручеек», где описываются мечтания поэта об ушедшей навсегда династии Западной Чжоу. Другая аллюзия, которая может возникнуть у любителей китайской словесности, это роман Цао Сюэциня «Сон в красном тереме» (1763), в его названии употреблен тот же иероглиф 梦 (mèng), что и в «китайской мечте» Си. Роман повествует о жизни и постепенном закате аристократического рода Цзя, с невероятным количеством бытовых, житейских деталей и очень точными психологическими портретами. Наверное, это лучший китайский нарратив о кризисе — опасной возможности все иметь и все потерять. Нет сомнений, что Си, человек со своими литературными вкусами, читал роман, и совсем не исключено, что его программа китайской мечты — ответ Цао Сюэциню: 梦 не сон, а мечта, которая может стать реальностью.

Надпись на плакате: «Китайская мечта — народная мечта»

Путь к власти у Си не был простым, как и у его предшественников, того же Дэн Сяопина и многих прочих. В период Культурной революции Си смог понаблюдать за теми, кто, будучи на вершине, падал вниз и был раздавлен, когда власть меняла курс и внутри нее происходили чистки. В эти сложные годы погибает его двоюродная сестра, многие из друзей семьи будущего руководителя Китая впадали в немилость, теряли свою свободу и благополучие. Главное, что вынес Си из опыта тех лет и что позже он сделает основой своей политики, заключается в следующем: управление страной не должно быть основано на компромиссе между враждующими группами, различными центрами власти, поскольку такой компромисс в любой момент может быть нарушен.

Чтобы иметь возможность последовательно про во дить реформы, необходима, по мысли Си, безопасность и социальная стабильность[45].

Кроме того, в Китае уже задолго до прихода Си к власти начались обширные дискуссии на тему, как примирить план с рыночной экономикой — как скрестить с наименьшими потерями социалистическую идеологию с капитализмом? Наиболее активно эти вопросы стали обсуждаться начиная с 1989 года, когда китайские теоретики стали пересматривать Маркса и когда в Китае были выдвинуты принципы «китайского социализма», демократической диктатуры народа, руководство КПК и бдительности по поводу «буржуазной либерализации», особенно после известных студенческих волнений. Тогда же Дэн Сяопин взял курс на стабильность как платформу экономических реформ. Эти дискуссии начались еще в начале 1980-х, когда выдвигались в чем-то конфликтующие, а в чем-то дополняющие друг друга политэкономические теории, среди которых завоевала популярность концепция Чэнь Юня, выраженная, как это часто бывает в Китае, через метафору: рынок — птица, план — клетка, сдерживающая ее свободный полет. Иными словами, Чэнь Юнь предложил план реорганизации экономики в сторону капитализма с учетом именно китайской специфики и внутренних возможностей страны (жаль, что нечто подобное не сделали в России). Птицу, говорил Чэнь Юнь, нельзя все время зажимать в руке — она погибнет, нужно дать ей летать, но летать она должна в клетке, в противном случае птица может улететь далеко, и ее уже не поймаешь.

На практике это означало следующее: государство контролирует рынок, рынок направляет работу предприятий. В 1987 году, на XIII съезде КПК, этому курсу был дан официальный старт: «новый рабочий механизм экономики, говоря в целом, должен быть механизмом государственного регулирования рынка и рыночного ориентирования предприятий»[46]. Суть этой политики, которую Си проводит и сегодня, заключается в том, что государство создает политическую и социальную среду, поощряя конкуренцию и давая определенную свободу предприятиям, в которой рынок будет работать на укрепление страны и китайского проекта — китайской мечты.

Но эти условия выполнимы, если только власть поддерживается народом, а не только партийцами, вовлеченными в борьбу за привилегии. Для этого нужно разобраться с коррупцией, и здесь Си действовал очень жестко. Под огонь попали даже такие герои нашего времени, как Сюй Цайхоу, генерал, заместитель председателя Центрального военного совета Китая, обвиненный в протекционизме и взятый под стражу прямо в больнице, где он лечился от рака, или Гао Сяоян, женщина генерал-майор, политический комиссар, отвечавшая за дисциплину в военной академии (The PLA Information Engineering University) в Чжэнчжоу, и генерал-лейтенант Гу Жуншан. Все эти люди были обвинены в коррупции и злоупотреблении служебным положением.

Самое, пожалуй, известное антикоррупционное дело в новейшей истории Китая — Бо Силая, члена Политбюро ЦК КПК (2007–2012), до этого министра торговли КНР. Бо принадлежит к партийной элите, его отец, Бо Ибо, с которым он не раз сильно конфликтовал на почве политики и которого, будучи еще членом организации хунвэйбинов, изрядно поколотил во время очередной ссоры, был одним из так называемых «восьми великих высокопоставленных чиновников» — крайне влиятельная группировка в КПК. В 2013 году Си, в рамках развернутой кампании по зачистке элит и коррекции курса, начал отодвигать от власти аппаратчиков, известных сегодня под названием «Новой банды четырех».

У «Новой банды четырех» была огромная власть при Ху Цзиньтао. В идеологическом плане Бо никогда не скрывал своих симпатий к маоистской ортодоксии, выступая за этатизм и жесткий контроль бизнеса со стороны государства. Находясь при дворе бывшего генсека, он вполне видел себя его приемником. Схватка между Си и Бо в чем-то напоминает борьбу Юрия Андропова и Николая Щелокова при дряхлевшем Брежневе. Бо был обвинен в организации преступного сообщества, нарушавшего гражданские права неугодных им людей, в частности в преследовании адвоката Ли Жуанга, защищавшего предпринимателя Гонга Гангмо, которого арестовали и пытали по вымышленному обвинению[47].

Суд над Бо Силаем

Эти коррупционные скандалы расчистили территорию для того, чтобы в декабре 2013 года во время Третьего пленума ЦК КПК 18-го созыва создать Совет государственной безопасности, цель которого улучшить систему и стратегические действия Китая в растущей конкурентной борьбе стран за мировое лидерство.

«Я сразу смазал карту будня, плеснувши краску из стакана…» — написал Владмир Маяковский, так же поступил заместитель главы Национального комитета здравоохранения Ли Бинь, который приостановил празднование одного из самых главных событий китайского года — Чуньюня. В этот новогодний период вся страна начинает путешествовать, и скорее всего, если бы этого не было сделано, жатва коронавируса в Китае исчислялась бы миллионами жизней. Вместе с этим в самой Ухани и всей провинции Хубей началось фронтальное допроизводство медоборудования, был организован дополнительный приток врачей и прочая помощь, шедшая со всей страны. Президент Путин, к слову, тоже списал эту домашку, когда указал на необходимость межрегионального взаимодействия ради большей эффективности и скорости сдерживания короны.

Производством масок в стране со своей мечтой стали заниматься чуть ли не все компании региона, включая машиностроительные, которые в кратчайший срок поменяли свой профиль. Китай стал выпускать более 100 млн масок в день. В течении двух месяцев все население глухо сидело по домам, если люди выходили на улицу, то на каждом шагу стояли пункты, где замеряли температуру. Чтобы попасть в любое общественное место (магазин, банк, метро…) было необходимо заполнить краткую анкету: записать свою фамилию, дату, номер телефона и температуру. И абсолютно все жители Поднебесной ходят в масках. Окажись Конфуций в Ухани, он бы наверняка похвалил своих соотечественников.

А что бы сказал Данте или Леонардо да Винчи, если бы увидел происходящее в эти дни на своей родине? И что бы сказал Леонардо о той же Франции сегодня — демократической, само собой, не то что при Старом режиме, — где он когда-то нашел себе приют? Пусть каждый читатель придумает ответ сам.

Можно, разумеется, по-разному относиться к партократической власти в Китае и ограничению в нем гражданских свобод; я, признаться, совсем не поклонник партийных вертикалей и того факта, что генсек в этой стране официально находится вне критики. Его нельзя критиковать и косвенно, в Китае запрещены персонажи мультфильмов, чей гештальт может кому-то напомнить Си. Но нельзя не признать удивительную эффективность, которую показали китайцы в эти дни. И дело не в одной экономике, не менее важно то, что китайское общество продемонстрировало редкую способность создавать психологическую защиту (не важно даже, подлинную или мнимую) для всех и каждого в экстренных ситуациях. Европа давно забыла, что это такое. Европейские страны оставили Италию не только без материальной, медицинской помощи в трудный момент, психологически они отказали ей в принадлежности к этой самой Европе — совершив евроостракизм. Надежда Луиджи Эйнауди на то, что в Европе ее общее духовное наследие предпочтительнее «догмы суверенности государства»[48] оказалась тщетной, обернувшись горькой иронией именно благодаря событиям в Италии. Поэтому единственным верным ответом Италии после коронавируса на эти действия будет италексит — выход страны из этого бессмысленного финансового кластера.

Карантинуум сознания

Существует, как сейчас говорят, еще и другая тема, что сильно отличает Китай от Европы и той же Италии: сознание свободы. В свое время Сартр, написавший очень неплохой роман-трилогию на эту тему, в целом верно сформулировал идею свободы для европейского человека — это raison d’être, то есть не причина, а цель его существования. Верно, правда с одной оговоркой: это было сказано почти восемьдесят лет назад. Если учесть опыт Европы ХХ века, и то настоящее — новый фашизм, имплантируемый в сознание европейцев последние тридцать лет, — в котором Европа вынуждена жить, то даже, казалось бы, необходимость посадить себя под домашний арест ради собственного блага пугает жителей Европы, бессознательно включая механизмы сопротивления.

Когда я говорил о принципе agire d’impulso, то это лишь вершина айсберга с такой эмоциональной экспрессией. Более глубокие механизмы нежелания многих европейцев сидеть дома, возможно, и россиян тоже, заключаются в том, что коронавирус трансформирует свободу из цели в причину. Что антропологически и политически неприемлемо для европейца, неважно осознает ли он это или нет. У европейца происходит переход из континуума сознания, лучше всего описанного немецким философом Эдмундом Гуссерлем, в карантинуум сознания — когда сама мысль о выходе из дома, то есть реализация той самой свободы воли, оказывается нелегитимной. Карантинуум сознания — это когда ты вынужден воспринимать себя и другого как потенциального преступника, как угрозу одновременно для себя и для общества. При этом происходит очевидный распад последнего или, можно предложить такой термин — иосоантропия (ἰός — др. — греч. «вирус»), ощущение того, что само общество превращается в вирус.

Впрочем, не для всех обществ в наши дни это в новинку. Широко известен японский феномен хикикомори, термин, придуманный психологом Тамаки Сайто, образован от слова 引き (хики) — «социальная изоляция, уединение, отказ от общения с внешним миром». О причинах хикикомори ведутся споры, возможно, что одной из них является сверхнагрузки японцев, которые им начинают давать со школы и до конца профессиональной деятельности. Жизнь среднестатистического японца состоит из постоянной работы на износ, поскольку именно она определяет его социальный статус. Мало просто иметь работу, необходимо демонстрировать окружающим, что для тебя нет ничего важнее ее. Отсюда и общество одиночек: по официальной статистике треть молодых японцев живут одни, то есть без пары. Сексуальные отношения занимают третьестепенное место, люди стремятся не к общению, а к офлайновым лайкам — когда начальник, работодатель, профессор в университете, некто вышестоящий сделает положительный знак, желательно официальный, в сторону конкретного индивида. Все, что не принадлежит к таким офлайновым отношениям, не имеет значения[49].

С точки зрения обывателя, социальные диссиденты принадлежат к числу неудачников и в лучшем случае достойны сожаления. Но обыватель не меняет социум и не зарабатывает на нем больших денег. Если есть миллионы людей, которые всеми силами хотят избежать активных связей с обществом, найдутся и те, кто будет на них зарабатывать. В той же Японии или Швеции уже налажено производство искусственных подруг. Стоят они немалых денег, но и хорошие автомобили тоже не дешевые. Одна из таких моделей, согласно описанию, почти ни в чем не уступает живой женщине и даже имеет перед ней преимущества: она не стареет, не предъявляет претензий своему хозяину, не требует подарков и не закатывает истерики.

Силиконовая красавица снабжена многочисленными датчиками, в том числе в интимных местах, которые заставляют ее двигаться определенным образом, имитируя движения настоящей любовницы. Она способна реагировать на некоторые команды партнера и «испытывать» оргазм, или оргазмы — вагинальный, клиторальный, причем каждый раз, не давая сбоев, в отличие от живой женщины. Эти штуки называются «сексуальными куклами», игрушками, но таковыми они являются только пока человек не начал ими пользоваться. Для того, кто занялся сексом с такой куклой, хикикомори или другой социальный диссидент, она становится его чувственным партнером и перестает быть игрушкой в том же смысле, в котором вирус становится нашим врагом. Партнер такой sex doll переносит на нее все то, что хочет видеть в женщине, в сущности она становится им самим, полностью реализуя его желания и фантазмы.

Стремление людей создавать автоматы, которые могли бы копировать их действия, в том числе и сексуальные, уходит в далекое прошлое. Люди играли в эти игры не только в Древнем Риме, но и в древнем Египте. Уже в эпоху позднего Ренессанса итало-испанский инженер Джанелло Торриано (1500–1585), назначенный императором Священной Римской империи Карлом V придворным часовых дел мастером, в 1540 году изобретает целую серию любопытных автоматов, включая механическую женщину в натуральный рост, играющую на флейте. Французский инженер Исаак Кос в 1644 году создает механическую сову, а в 1760-ом часовщик Фидрих фон Кнаус изобретает механизм, который умел исполнять несложные мелодии и писать слова. Наивно полагать, что никому из этих талантливых людей или их ученикам не приходило в голову создать игрушку, с которой можно было бы уединиться в алькове.

Наша сегодняшняя индустрия sex dolls, во всем их разнообразии и внешней схожести с живыми женщинами, — переоткрытие интимной сферы на уровни идеализации. Кукла молчит, она говорит только по команде, она лишена голоса как протеста. В ней сочетается богиня и рабыня. Интересную мысль высказал Энтони Фергюсон: «эротизм неотвечающего партнера заключается в сексуальной притягательности спящего тела, ограниченного тела, манекена, статуи, робота или даже трупа»[50].

Что еще любопытно: современные создатели этих штуковин мыслят так, как мыслили люди палеолита, создавая своих Венер. У палеолитических Венер, как и у этой модели, женские формы — бедра, грудь — несколько гипертрофированы, что в сознании художника подчеркивает ее связь с природными силами земли, плодородием, щедростью. Силиконовая Венера тоже богата формами, однако ее щедрость и плодородие лежат в области желаний или по крайней мере, как их себе представляют ее изготовители. Паттерн: широкие бедра и большая грудь, сохраненный с палеолитических времен, здесь означает безопасность для владельца, защиту — то, что должно заменить ему социум, от которого он сбежал. Социальные связи заменяются архаическими формами псевдотелесности. Владелец куклы все время живет так, как мы во время коронавируса, когда наши живые социальные связи полностью заменены онлайном, Facebook’ом, Instagram’ом, Zoom’ом и т. п., в сущности такими же куклами коммуникации.

Палеолитическая Венера (возможно, символ плодородия)

Хикикомори, уходящие как бы в добровольное домашнее заточение, — это люди, которые без всякого вируса воспринимают социум как эпидемию, угрожающую их здоровью, если здоровье понимать как сохранение своей индивидуальности. К интересному выводу пришел Майкл Циленцигер, написавший об этом феномене книгу[51], — практически каждый хикикомори несет в себе нечто, что его очень сильно отличает от остальных, иначе говоря, это социальные диссиденты, не способные быть как все в силу слабости своего социумного иммунитета. Некоторые психиатры, в том числе и японские, склонны видеть в этом форму шизоидного поведения. Шизоид — одиночка, не столько номад, как его описали Ж. Делез и Ф. Гваттари в «Анти-Эдипе» (1972), сколько затворник; он путешествует не по территории города или поля, а по замкнутой архитектуре комнаты. Шизоид не любит и боится поверхностей, и в этом он противоположен коронавирусу.

Впрочем, любовь короны к поверхностям ставится под сомнение последними исследованями вирусолога Хендрика Штрека из Боннского университета и его команды. Они разыскивали врага в немецком городе Хайнсберге, где, как полагают, начался «Deutsch» COVID-19. Штрек сообщил, что они не нашли коронавирус ни на одной поверхности — ни на сотовых телефонах, ни на ручках дверей, ни на кнопках туалетных бачков. В передаче Маркуса Ланца на ZDF он сказал, что опасности заражения таким способом, через поверхности, во время совершения покупок, нет[52]. Может, узнав о преследовании, корона незаметно исчез, заметя следы… Штирлица ведь тоже не смогли обнаружить — это не намек на то, что COVID-19 российский шпион.

Иосоантропия

Вот на что еще следует обратить внимание в связи нынешней ситуацией: коронавирус в мире произвел тот же эффект, в более жесткой форме, который должны были бы произвести санкции против России — когда градус ощущения враждебного и соответствующие экономические неудобства запустили бы процесс распада власти и социума. Санкции похожи на вирус, они вызывают — или как минимум должны вызывать — не только экономический, но и психический карантин, они входят в жизнь политического субъекта, определенной страны, и уничтожают ее связь с миром, с внешней средой.

Социальная реакция на эту новую ситуацию, иосоантропию, двоякая: с одной стороны, мы наблюдаем нарастание истерии вполне сопоставимой с теми, что мы знаем из истории средневековой Европы, когда во время эпидемии чумы — «черной болезни, чудовища тьмы» (atra lues, monstra nigrantis), как ее назвал венецианский поэт Джакомо Руффини, описывая ужасы событий 1556 года — люди невольно начинают искать злоумышленников, коими в те времена часто выступали ведьмы и евреи. Злоумышленники специально распростаняют болезнь, используя ведовские или «каббалистические» ритуалы.

Недавно в соцсетях прошли фейки — «знакомые, работающие в больнице, рассказывали» — по поводу того, что в Пензе сотни зараженных коронавирусом свободно расхаживают по улицам; так же в Петербурге полиции пришлось опровергать информацию о том, что перекрыты все въезды в город. В фейке было сказано, что на дорогах выставлены блокпосты с вооруженными людьми в костюмах химзащиты; на въезде в Красноярск фейкеры установили бетонные блоки и т. п. Сетевые фейки имеют много общего с слухами в старые времена, которые передовались в офлайн с не меньшей, чем сейчас, скоростью.

Так, в 1349 году, во время очередной эпидемии, евреев обвинили в распространении чумы, что повлекло за собой череду погромов. Прошел слух, мол, от чумы страдают одни христиане, а смерть среди еврейского населения значительно ниже и соответственно именно они, еще вместе с мусульманами, решили таким образом погубить христианское население. Тогда этот слух в основном распространялся флагеллантами, религиозным орденом XIV века, возможно, вполне искренне верящими в подобный абсурд. Так или иначе, момент для такого слуха оказался крайне благодатный, и несмотря на запрет папы Климента VI преследовать и казнить евреев без суда, в городах Швейцарии начались массовые погромы и убийства; в одном Базеле были сожжены сотни человек.

Раз уж зашел разговор о Швейцарии, именно в ней, в кантоне Гларус в 1782 году казнили одну из последних европейских «ведьм», ее звали Анна Гёльди, которую обвинили в колдовстве и отравлении, она работала горничной в домах обеспеченных швейцарцев. В 1781 году внезапно заболевает одна из дочерей Якоба Чуди, болезнь сопровождается судорогами и сильной рвотой, в материале которой врач вроде бы обнаружил хвойные иглы. Отец тут же обвинил в этом горничную, и она сразу же была уволена. По городу пошел слух, что Анна — ведьма, и даже несмотря на скорое исцеление девочки, Гёльди арестовали и предъявили обвинение в колдовстве. Под пытками «ведьма» созналась, что заключила пакт с дьяволом, который к ней являлся в виде большого черного пса, ну и давал соответствующие указания.

Если мы думаем, что постправда маркер нашей эпохи, мы себе льстим. Гёльди была осуждена по модели постправды, что далеко не всегда случалось в том же Средневековье или даже на инквизиционных судах, как бы к ним ни относиться сегодня. Ее осудили не из-за ее ведовских деяний, реально доказать которые судьи не смогли и не хотели, а по слухам, точнее — ее казнили как фокус схождения фейков, что равно осуждению своего собственного бессилия.

Примерно столетием раньше, в период охоты на Салемских ведьм, дочь добропорядочного пастора Сэмюэла Пэрриса заболела странной болезнью: она кричала, издавала животные стоны, пряталась в домашней мебели, а ее тело принимало кататонические позы. Доктор Григгс, начитанный в церковной литературе, ссылаясь на известное тогда сочинение Коттона Мэзера (1663–1728), пуританского священника, биолога, медика и специалиста по ведьмам в Новой Англии — «Удивительные знамения относительно ведовства и одержимости» (1689), после обследования девочки, пришел к выводу, что это не что иное, как ведовское воздействие. Диагноз подтвердился, когда вскоре начали заболевать и другие дети в округе. Виновницу нашли быстро, на нее указали сами заболевшие дети, как и в случае с Анной Гёльди, ею оказалась служанка в доме Пэррисов по имени Титуба, вероятно африканка. В марте 1692 года вместе с Титубой были арестованы еще две женщины, все трое были подвергнуты специальной экспертизе по выявлению признаков (или знамений), указывающих на их сношения с дьяволом. Следует помнить, что лучшими кандидатами в ведьмы, как в Европе, так и в Америке, оказывались дамы с нестандартным социальным профилем — нищенки, вдовы, негритянки, с физическими увечьями или со странными привычками, например, как одна салемская старуха, не спавшая по ночам и занимавшаяся ткачеством, которую потом тоже признали ведьмой, вменив ей слишком большую для ее лет физическую активность. У всех трех арестованных женщин такой профиль был.

Судебная и теологическая интрига на Салемском процессе заключалась в следующем: ни у кого не вызывало сомнений, а Мэзер это со знанием дела обосновал в своем трактате, что пострадавшие подвергались воздействию Сатаны. Все они рассказывали о приходивших к ним духах ведьм, но известно, что Нечистый, прежде чем использовать человека и заключить с ним пакт, должен получить его согласие. Без него Нечистый не работает. Дьявол может искушать человека, но согласие сотрудничать человек дает сам. Полемика разыгралась вокруг вопроса: насколько ведьма была или нет свободна в своем выборе — отказать или согласиться работать на нечистую силу. Поскольку если ее свобода воли в этом минимальна, то ее как бы не за что судить. Иначе получится как с той нормандской свиньей-детоубийцей, которую одели в человеческие одежды, проволокли по улицам, повесили на виселице за задние ноги, а потом сожгли на костре. Эта история произошла в 1386 году. Кроме людей, за экзекуцией внимательно следили и сами свиньи, надо полагать, в качестве морального урока.

Учитывая исход Салемского процесса, сто пятьдесят осужденных и девятнадцать казненных человек, свободу воли в общении с дьяволом судьи все же признали. Нельзя сказать, что все судьи в Салеме были садистами и «прирожденными убийцами» и получали удовольствие от власти над несчастными женщинами — хочу подчернуть, что никоим образом их не оправдываю, — и нет сомнений, что они больше всего хотели найти дьявола, но их поиск, как потом и у швейцарцев, зашел в фокус постправды: неважно кто ведьма, если мы так решили.

Постправда — ментальная дифракция. Физическая — если не вдаваться в детали физики и геометрии, заключается в огибании волной препятствия, то есть проникновения в область (геометрической) тени огибаемого объекта; ментальная — огибает предмет своего описания, всегда пролегая в области семантической тени. Проще говоря, постправда никогда не является высказыванием о событии или предмете, а только о его возможности. Содержание такого высказывания относится к реальности, точнее, к нашим представлениям о ней, как вирус к органической субстанции, оно живет и передается за счет модальности возможного.

Иосоантропия сегодня — новая форма средневекового бестиария (от лат. bestia «зверь»), в Средние века бестиарии представляли собой сборники рассказов про животных с иллюстрациями и аллегорическим смыслом, как правило нравоучительным. Такие же книги имели хождение и на Руси, они назывались «Физиологами», название отсылает к греческим сочинениям, известным еще в Александрии II века. Этот жанр становится особенно популярным в эпоху, когда народная культура приобретает вес в обществе и тоже, как и культура элит — или даже в большей степени — начинает управлять смыслами этой эпохи. В бестиариях животные и растения не только похожи на человека, но и в известной степени оказываются лучше его — умнее, талантливее, сообразительней и т. п., — они его учат и тем самым как бы возвращают в мир природы с четко проставленными акцентами на добром и злом. К слову, высокий уровень советской мультипликации («Ну, погоди!», «Ежик в тумане», «Кот Матроскин» и многие др.) говорит о том, что в СССР бестиарии играли важную роль, и народная культура там действительно существовала, причем именно в средневековом модусе — с ясным знанием о добре и зле.

В средневековых книгах этого жанра волк, лиса, заяц… или, что еще интереснее, мандрагора, травянистое растение, используемое во многих культурах мира как сильный галлюциноген, выступают как слишком-люди, являясь как бы зумингом тех человеческих качеств или пороков, которые необходимо подчеркнуть. Корни мандрагоры — даже не обязательно ее для этого пробовать — могут явно напоминать то ли животного, то ли человека, в психологии зрения этот эффект называется парейдолией или парейдолическими иллюзиями. Многие из нас не раз с ними сталкивались в жизни, когда, разрезав яблоко или луковицу, в одной из половинок видели человеческую рожицу или морду животного.

Парейдолический способ видеть, когда смутный и не напоминающий никакой предмет зрительный образ достраивается мозгом до четкого изображения: лица, морды животного или узнаваемой фигуры — лишний раз напоминает нам о том факте, что хотим мы того или нет, но мы постоянно находимся в антропном секторе и не можем из него выйти, а может нам этого на самом деле и не нужно.

Бестиарная культура, будь то в форме средневековых книг или современных мультфильмов, как и бесчисленные анекдоты про животных, имеет свою обратную сторону: экзальтированность ее носителей. Человек с легкостью воспринимает рассказы и картинки, изображающие зверей и растений в качестве людей, но он и с неменьшей легкостью готов ринуться к трансцендентному, в религиозном смысле, и к запредельному — в психологическом. То, что в бестиариях человек возвращается к универсуму природы, не отменяет его стремления к божественному, тем более эта тема никогда не оставляла людей Средних веков. Так, австрийская визионер и мистик Агнесса Бланнбекин (1244–1315), чьи откровения были опубликованы одним монахом спустя более четырехсот лет после ее смерти[53], ощущала, что у нее во рту находится крайняя плоть Христа. Ощущение это, по свидетельству Агнессы, приходило к ней очень часто и каждый раз наполняло ее высшей радостью, женщина представляла, как проглатывает крайнюю плоть Иисуса, и потом он рождается в ней заново. Откровенность, с которой она об этом повествует, может и сегодня шокировать многих наших пуритан и священников — к вопросу о «темных» Средних веках, каковыми они многим представляются, которые во многих отношениях были временем гораздо более свободным, чем мы в нашем, таком демократическом мире. Не совсем, однако, понятно, насколько описанные ощущения превратились у Агнессы в тактильную, буквальную форму евхаристии или же они больше имели эротический контент…[54] Хотелось ли ей заняться со Спасителем фелляцией или просто съесть его для последующего рождения — остается под вопросом.

Корни Мандрагоры. Страница старинного манускрипта

При жизни Агнесса, как бы сейчас сказали, работала в горсовете и решала всякого рода административные проблемы горожан. Уже тогда она была известна как дама со странностями и с очень своеобразным отношением к Спасителю. Говорят, что с самых ранних лет Агнесса проявляла завидное христианское благочестие, тайно от семьи раздавая мясо и хлеб неимущим. По ее собственному свидетельству, а никаких других надежных источников не существует, Агнесса регулярно слышала голос, наставлявший ее в христианском учении, причем францисканского толка, в чей Орден она вступила, как считается, в 1260 году — дата, на которую итальянский теолог Иоахим Флорский назначил конец света.

Другая дама, итальянка Екатерина Сиенская (1347–1380), тоже визионер, писательница, автор «Диалогов о Провидении Божьем», описывала свои видения, где Богоматерь обручает ее с Сыном, подарившем ей обручальное кольцо. До оральных откровений дело не доходило, по крайней мере об этом неизвестно, но как и ее автсрийская предшественница, Екатерина с самых юных лет решила посвятить свою жизнь Христу, о правильности своего выбора однажды сообщило знамение — голубь, присевший ей на голову во время молитвы. В 1374 году, во время эпидемии чумы Екатерина потеряла родных и возможно по этой причине сострадание превратилось у нее в гиперчувство: несмотря на опасность, она контактировала с больными, прокаженными, обреченными, чтобы как-то облегчить их участь. Всю сознательную жизнь она практиковала аскетизм, мало ела и мало спала, в свободное от общественной деятельности время — молилась, а под конец жизни свою аскетическую практику довела до совершенства.

В последней четверти XIV века Екатерина сочиняла «Письма», в которых называла Спасителя «сладчайшим Иисусом…», и только он один знает, какие мысли и чувства испытывала при этом Екатерина. Многие монахини Средневековья умели входить в экстаз, как та же Тереза Авильская, испанская кармелитка, запечатленная в скульптуре Бернини — навсегда останется одним из европейских символов готической телесности, направленной в трансцендентное. Ближе к концу жизни Тереза сочинила трактат под названием «Внутренний замок» (1577), где уподобляет человеческую душу замку со множеством комнат, коридоров и дверей, в самом сокровенном месте его обитает Христос, а жизнь — это хождение по замку в поисках встречи с ним.

Дистанционный смотритель

Средневековый человек жил между бестиями и Спасителем, часто ощущение угрозы и страх перед концом мира, убежденность в том, что многие болезни и страшные эпидемии не что иное, как наказание за грехи, заставляли его искать выход — не всех, конечно, жертвенное меньшинство — в обестелесовании своего существа. Что было своего рода духовным карантином или карантинуумом в эпоху чумы и всегда немытых рук.

У сегодняшнего человека страх перед болезнями и концом света не меньший. В целом мы больше доверяем технологии, фармацевтики и врачам, чем Господу Богу или святым отцам — святые отцы в наше время очень любят деньги, которые не пахнут, — но при этом мы ничуть не меньше боимся неизвестного, и вопрос «когда же это все закончится?» не дает нам покоя. Как и вопрос, что будет со всеми нами после? Коронавирус — маленький конец света, спектакль о последних днях Помпеи; мы же все все-таки сидим по домам, а не прячемся в катакомбах или, как во время настоящей войны, в метро. Но и «не выходи из комнаты» оказалось достаточно, чтобы соцсети накрыла лавина панических публикаций. Однако между людьми Средневековья и нами есть важное отличие: подавляющее большинство из нас даже не помышляет вырваться из ситуации, пусть и в формате индивидуального спасения, через отыскание во «внутреннем замке» комнату с Иисусом. Те, кто не паникует или делает вид, что не паникует, ссылается на авторитетные мнения каких-нибудь врачей-вирусологов или биологов, что COVID-19 не так страшен, как его малюют.

Так, немецкий эпидемолог Жерар Краузе из Центра исследования инфекционных заболеваний имени Гельмгольца, в своем интервью Deutsche Welle, сообщил, что полной и по-настоящему эффективной защиты от COVID-19 быть не может: «я не стал бы рекомендовать отказываться от отпуска в Италии, поскольку исхожу из того, что регионы, в которых могут случиться подобные вспышки инфекции, скоро могут появиться и в Германии, и во Франции, и в других странах. В такой ситуации вопрос о том, ехать куда-то или нет, отпадает сам собой». Опасность везде и нигде!

Врач и публицист из Гамбурга Хайко Шёнинг в своем интервью kenFM в сентябре 2019 года[55], то есть за три месяца до мирового турне коронавируса, высказал мнение, что в ближайшее время нас ждет какое-то пандемическое событие. Такой прогноз он обосновывал анализом предыдущей истории со свиным гриппом, который прошел по миру в 2009–2010 годах и повлек летальные исходы среди жителей Канады и Мексики. Напомню, что свиной грипп, как и COVID-19, — это респираторное заболевание, но уже у свиней, которое вызывается вирусом гриппа А и периодически провоцирует вспышки заболевания у животных. Вирусы свиного гриппа приводят к высоким уровням заболеваемости, но свинки его переносят достаточно спокойно, с низкой степенью смертности. Впервые вирус свиного гриппа (H1N1 гриппа А) был выявлен у свиньи в 1930 году. Интересно, что вирус H1N1 как бы подавил другие вирусы гриппа — у вирусов тоже есть конкуренция — и стал доминантом, пройдясь в том числе и по России, в особенности по ее северным регионам (в Ямало-Ненецком автономном округе от него умер один человек). Шёнинг считает, что в наши дни подобные вспышки эпидемий не являются чисто случайными, они больше напоминают испытания биологического оружия, что-то вроде ядерных испытаний во времена Холодной войны, которые помимо прочего выгодны не только военным концернам, но и компаниям, производящим вакцины.

В период правления свиного гриппа правительства многих стран, в том числе Германии, стало в спешном порядке вакцинировать население, но никто не знал тогда, что именно из себя представляла эта вакцина, многомиллионные копии которой были оплачены самими налогоплательщиками. Далее Шёнинг поясняет, что эти вакцины, которые должны защитить население от эпидемии, отнюдь не соответствуют демократическим принципам. В народной вакцине, как в народном автомобиле, все устроено не совсем так, как вакцине для элит (надо понимать, политических и финансовых). В народной — в так называемых усилителях прививки, которые являются ее обязательным компонентом и чья роль «ошарашить» иммунитет, чтобы он стал работать на полную, содержится слишком большое количество алюминия, который способствует возникновению болезни Альцгеймера[56]

— А ЕСЛИ КТО БУДЕТ НАРУШАТЬ ПРОПУСКНОЙ РЕЖИМ, НАЧНЕМ СТРЕЛЯТЬ НА МЕСТЕ — А КАК НАМ ЭТО ПОМОЖЕТ БОРОТЬСЯ С КОРОНАВИРУСОМ?

— С КАКИМ КОРОНАВИРУСОМ?

На все это еще обратили внимание некоторые политики, например, Вольфганг Водарг, член СДПГ, у которого тоже медицинское образование, как и создатели документального фильма «Торговцы страхом», вышедшим на канале ARTE в 2009 году[57] Такую народную вакцину назвали Pandemrix, ее изготовителем стала крупная британская фармацевтическая компания GlaxoSmithKline, чья база находится в Лондоне. В 2009 году Pandemrix, с благословения Европейской Комиссии и по рекомендации Европейского Агентства Лекарственных Средств (ЕАЛС), отправился в аптеки мира, в первую очередь он предназначался для борьбы с вирусом H1N1. Но уже в следующем, 2010 году, Шведское Агентство Медицинских Препаратов (Läkemedelsverket) и Финский Национальный Институт Здоровья (Terveyden ja hyvinvoinnin laitos) начали расследование Pandemrix’а на предмет его нарколептического воздействия. Нарколепсия, напомню, — это неврологическое заболевание, когда человек испытывает непреодолимые приступы сонливости и может внезапно засыпать днем, часто еще бывает и катаплексия — резкая утрата мышечного тонуса при сохранении сознания. Сказать честно, штука малоприятная, особенно, представьте, если вы в этот момент сидите на письменном экзамене или ухаживаете за женщиной. Тогда повышенные риски подхватить нарколепсию нашли у детей.

С COVID’-ом-19 все еще интереснее, вакцину против него ищет табачный гигант British American Tobacco (BAT), производящий любимый многими курильщиками Dunhill, о чем заявил директор по научным исследованиям компании Дэвид о’Рейли. Конкретно этим занимаются спецы из Kentucky BioProcessing, которые надеются получить вожделенный продукт из генетически модифицированных табачных растений. Первые тесты с людьми запланированы на сентябрь 2020 года. Один штрих к табачным делам: в 2013 году неисполнительным директором BAT’а становится Ричард Табб, бригадный генерал и бывший лекарь Джорджа Буша-младшего. Когда в Америке произошли атаки 9/11, Табб незамедлительно вакцинировал президента и его ближайшее окружение от сибирской язвы, об опасности которой в СМИ заговорили позже, в первые дни после падения башен речи в медиа ни о какой язве еще не было. Политические последствия от 9/11 хорошо известны: принятие в октябре 2001 года «Патриотического акта», дающего фактически безграничные полномочия правительству и полиции следить за всеми в стране, война в Афганистане и Ираке, война с терроризмом, которую мы ощущаем и по сей день, резкое закручивание гаек в сфере международного права, точнее — его отмена de facto, и другие прелести 2000-х, включая запуск некогда сверхсекретной «Призмы» (PRISM) — государственная программа американских спецслужб по негласному сбору информации частного характера, представляющей потенциальную угрозу. «Потенциальность» этой угрозы определяют, разумеется, сами ее сборщики.

Позже разработку и внедрение такой программы признал и Джим Клеппер, директор Национальной Разведки США — глава всеамериканской опричнины, получивший дополнительные полномочия особенно после президентского распоряжения от 30 июля 2008 года, выпущенного покидавшем свой пост Бушем-младшим, об усилении этой должности. Над гражданским обществом получил практически неограниченную власть человек, который совсем недавно сказал следующее: русские не являются нашими друзьями, потому что «[их] гены противоположны, диаметрально противоположны США и западным демократиям»[58]. Как говорил один из персонажей романа «Последний поворот на Бруклин» (1964), that’s a real tough motherfucker.

При свином гриппе был изобретен препарат «Тамифлю» (Осельтамивир), который, согласно его фармакодинамике, тормозит развитие вируса гриппа in vitro и подавляет патогенную репликацию вируса и его патогенность in vivo. И социально кажется, что все хорошо, но вот выясняется интересная деталь: с 1997 года и вплоть до своего назначения министром обороны в 2001 году, при президенте Буше-младшем, председателем биотехнологической компании Gilead Sciences (Калифорния), которая занималась разработкой «Тамифлю», был Дональд Рамсфильд. Бизнес, который вел этот ястреб, и вполне успешно, напрямую связан с состоянием здоровья людей и их страхом перед пандемическими заболеваниями. Вряд ли человек, который сначала обнимал Саддама Хусейна, а потом без особых сожалений мочил его вместе со всем Ираком, под предлогом поиска там химического оружия, будет сильно переживать за здоровье пострадавшего от птичьего гриппа гражданского населения, если это дело принесет ему прибыль. Это мое предположение, конечно.

Еще один любопытный момент: как раз во времена последнего свиного гриппа ВОЗ изменила критерии оценки пандемии, сильно опустив планку по количеству смертей. Что может показаться заботой о людях, с одной стороны; с другой — это дает возможность применять вакцинацию населения тогда, когда никакой объективной необходимости в этом нет. Вакцина, и фармакология в целом, превращается в орудие политики: хотите быть здоровыми — платите налоги и подставляйте плечо под иглу. Под иглу, приобретенную на деньги Билла Гейтса — большого филантропа и дистанционного смотрителя за ВОЗ[59], — подставили свои плечи огромное число детей в Индии, где филантроп взялся искоренять полиомиелит. Подозреваю, что Гейтс понимает в медицине примерно столько же, сколько Грета Тунберг в климатологии. И вот этот новый доктор Айболит решил вакцинировать индийских детей, руководствуясь своими добрыми намерениями, если только не считать, что Гейтса заставили проделать эту аферу фармацевтические элиты, которые зарабатывают миллиарды долларов на производстве и внедрении вакцин. Следует помнить, что Гейтс — второй по величине продюсер ВОЗа и он в ней имеет решающий голос, кому и какие вакцины продавать.

Так или иначе, результат не заставил себя долго ждать: среди вакцинированных резко возросли случаи вялого паралича (Acute Flaccid Paralysis), который вызывает сильное ослабление конечностей и невозможность ходить. В 2009 году несколько тысяч девочек-подростков из города Кхаммам (штат Телангана) были вакцинированы от рака шейки матки, заболевание вызываемое вирусом папилломы человека. Вакцинация происходила в три этапа под наблюдением государственных служащих департамента здоровья. Осуществлялась эта акция в рамках Программы Адекватной Технологии Здоровья (Program for Appropriate Technology in Health, PATH), существующей на деньги все того же Айболита из Сиэтла[60]. Спустя несколько месяцев девочки стали заболевать, пятеро из них умерло. Согласно отчету Министерства здравоохранения Индии, в 2013 году пятьдесят четыре младенца умерло после инъекции «пятивалентной» вакцины, которая позиционировалась как защита от пяти заболеваний, среди которых гепатит B и дифтерия.

Похоже, именно этот случай описывает в своей статье Роберт Кеннеди-младший, известный в Америке адвокат, упоминая «далекие индийские провинции» (remote Indian provinces), где эти эксперименты привели к смертям. Кеннеди обвиняет Гейтса в «диктаторском контроле над глобальной здравоохранительной политикой»[61], а призыв к расследованию деятельности его фонда подписали уже около 300,000 челове[62]. Мессианская идея вколоть вакцины всему человечеству, без всякой на то необходимости, — продукт своеобразной технорелигии, апостолом которой выступает Гейтс и его друзья. Но если разочаровавшую тебя религию можно поменять или стать атеистом, то с введенной в организм вакциной человек уже ничего сделать не сможет. Он становится ее заложником, потому что отчасти его жизнь будет подчинена ее воздействию и тем последствиям, которые она окажет.

Кроме того, насильно вакцинированный человек попадает в зависимость от фармакологической индустрии, которая теперь сможет контролировать состояние его здоровья. Последствия бессмысленной и опасной вакцины потребуют приобретения других медикаментов, а те в свою очередь — третьих и т. п. Помимо того, что это источник астрономических прибылей, этот фарма-Ватикан и связанные с ним структуры смогут регулировать состояние здоровья целых стран и континентов. Коллективный иммунитет станет биологическим аналогом СМИ, подконтрольный организациям с крайне сомнительными политическими целями.

И еще один штрих к портрету IT-шного добряка. Гейтс — большой друг нигерийского народа, он поддерживает хорошие отношения с президентом Нигерии Мохаммаду Бухари, выступает перед общественностью и разворачивает в стране бурную деятельность по вакцинации ее населения от полиомиелита и цистицеркоза — паразитарного заболевания, возникающего в результате поражения внутренних органов личинками свиного цепня. Заражение цистицеркозом чаще всего происходит через немытые овощи и фрукты, а в Нигерии чистая вода для большинства населения является дефицитом. Важно помнить, что Нигерия — самое многочисленное государство в Африке, в нем проживает более 200 млн человек, большинство из которых находится за чертой бедности. А вот с нефтью там все в порядке, ее выкачивают ведущие мировые компании, такие как Royal Dutch Shell, Exxon, Chevron, Eni, Total, и она составляет порядка 14 % ВВП[63] и 95 % экспортных доходов страны.

Город Эбоча, расположенный в дельте реки Нигер, одно из тех мест, вокруг которого раскинулись нефтяные плантации, делающие богатыми своих вкладчиков и на всю жизнь больными остальных, кто постоянно живет в этих районах. По словам местных врачей, сотни факелов для сжигания неиспользуемого газа на плантациях вызывают эпидемии бронхита, астмы, понижают зрение у детей, а химикаты, содержащиеся в газах и саже, вызывают респираторные болезни и рак. Нефтяные отходы засоряют реки, провоцируя холеру и иные эпидемические заболевания. Всему этому пытались противостоять нигерийские интеллектуалы — Кена Саро-Вива, врач и политический активист, поклонник Махатмы Ганди, казненный в 1995 году тогдашним президентом Нигерии Сани Абача, который самоизолировал $4 млрд в западных банках[64]; писатель, драматург Воле Шойинка, чья общественная деятельность вызвала подозрение у властей, и против него заочно открыли дело.

Через свой Фонд Гейтс вложил в нефтедобывающие компании порядка $423 млн[65], что примерно вдвое превышает его вклад в иммунизацию нигерийцев. Кроме того, рабочие нефтяных плантаций и их охрана — самые востребованные клиенты локального рынка проституции, в том числе детской. Это создает идеальную среду для распространения ВИЧ-инфекции, с которой тоже борется наш филантроп.

Если Мишель Фуко находил технологии власти в организации школ, больниц и тюрем, то сегодня — в мире на удаленке — вакцина оказывается идеальным инструментом контроля над телом человека, особенно малоимущего. Достаточно убедить правительства конкретных стран в том, что вакцинирование населения необходимо, и его можно провести за полцены. Именно так и поступает «Глобальный Альянс по Вакцинам и Иммунизации» (The Global Alliance for Vaccines and Immunization, GAVI), в чей совет директоров, как ни странно, входят производители этих самых вакцин. GAVI убеждает правительство страны включить вакцину Икс в программу национального здравоохранения — по скидке, затем под тем или иным предлогом скидка отменяется, и платить приходиться по полной. Страна садится на иглу в прямом смысле слова; акционеры компании, где произведена вакцина, на большие деньги.

Западные фармацевтические компании превратили бедное население Индии в дешевую лабораторию, полигон для испытаний новых вакцин. Как отмечал в своей статье педиатр Джейкоб Пулиел, глава департамента педиатрии в Госпитале Св. Стефана (Дели), один из таких экспериментов закончился смертью 1725 человек[66]. Понятно, все ради любви к науке. Еще — к низким налогам, потому что играть в Айболита в Индии в два раза дешевле, чем в Америке или любой европейской стране. Индийцы из бедных слоев общества соглашаются на вакцинацию не только ради эфемерной надежды стать более защищенными от болезней, но прежде всего ради денег. В трагедии виновато и правительство страны, позволявшее такие опыты над своми гражданами. Так, оно поощряло среди населения вакцинацию от гемофильной инфекции, поражающей органы дыхания, возбудитель которой, Haemophilus infuenzae, был открыт бактериологом Рихардом Пфейф фером в 1892 году. Необходимости в этом, как считают индийские специалисты, не было, а вакцина вызвала ряд смертельных случаев.

Справедливости ради надо сказать, что сегодняшние игры с вакцинами и медикаментами in vivo в бедных странах — или так называемых бедных странах — могут показаться невинными забавами по сравнению с тем, что происходило, скажем, в середине ХХ века. Вспомним Пуэрто-Рико, где с начала 1950-х годов, с благословения американского правительства и при финансовой поддержки Рокфеллеровского Совета по народонаселению, врачи проводили насильственную стерилизацию женщин под предлогом защиты здоровья, на жаргоне тех лет это называлось «la operación». Внимание: эта чудесная акция велась после Второй мировой войны, когда мир уже узнал о нацистской программе «Т-4» по избавлению от «социального балласта». Забота о прекрасном поле в этой стране закончилась тем, что к середине 1960-х более 30 % пуэрториканок в расцвете сил были лишены возможности рожать детей.

Все сказанное не означает, что вакцины не нужны вовсе, как, например, считает известный проповедник натурального лечения из Кералы Джейкоб Вадакканчери, предлагая лечиться исключительно при помощи трав[67], однако все вопросы, связанные с вакцинацией населения, должны решать врачи, независимые от фармацевтических компаний, а не безграмотные в вопросах медицины IT-шники или чиновники.

Именно так поступают в Швеции. Согласно законодательству этой страны, правительство не может принять решение такого уровня, касающееся жизни всего общества, которое сильно ограничивает свободу граждан, без консультации со специалистами по данному вопросу. Что и было сделано. Шведы собрали ведущих эпидемиологов, которые, проанализировав ситуацию, приняли решение не сажать население под домашний арест. Шведский премьер-министр призвал население к сознательности, но не более. Карантин в Швеции носит рекомендательный характер, никаких полицейских мер, запретов и угроз, а тем более вмешательства в медполитику дилетантов и полуграмотных бюрократов, как это происходило в большей части мира, не было.

Не надо думать, что это касается только стран «третьего мира», невакцинированных бедняков. В наших королевствах в еще большей степени медполитика определяется теми, кто хочет на ней заработать или с ее помощью скрыть слабости и преступления современных правительств. Декретом за № 2020-360 от 29 марта 2020 года[68] французское руководство, следующее принципам гуманизма, разрешило применение ривотрила для пациентов, зараженных коронавирусом или входящих в группу риска им заразиться[69]. Как отмечает журналист Максим Перротен, исследовавший вопрос, «под этим коммерческим названием [ривотрил] скрыт клоназепам — сильный анксиолитик, который применяется при лечении эпилепсии»[70]. Поясню: клоназепам прописывается эпилептикам от миоклонических и атонических припадков, при возникновении сильных фобий, а также при болезни Унферрихта — Лундборга — генетическая аномалия, при которой нарушается память, слабеет внимание, семантика становится более скудной, возникет социопатия, что в итоге приводит к слабоумию. Те же французские медики говорят, что применение ривотрила запрещено для пациентов, страдающих асфиксией, то есть испытывающих сложности с дыханием, как при коронавирусе. Но это не беда. Теперь декрет дает право врачу ввести препарат, если тот счел пациента непригодным к жизни, «слишком» страдающим или его содержание в больнице оказывается накладным.

Французское государство, живущее в значительной степени за счет своих налогоплательщиков, лучше знает, кому дать койку в больнице, а кому выдать билет в загробный мир. Речь прежде всего идет о людях старшего возраста, диабетиках, страдающих сложными заболеваниями и таким образом попадающих в установленную чиновничьим разумом «группу риска». Ривотрил вместо primum non nocere[71], принцип Гиппократа, который ввел во французскую медицину Огюст-Франсуа Шомель (1788–1858), врач, специалист по патологиям[72], — интересный обмен и крайне своевременное возобновление программы «Т-4».

9/11 — удобная дата для начала отсчета времени, когда мир дал заметный крен в сторону фашизма[73]. Великий Пан не умер — хорошая или плохая новость? Для кого как. Он просто дремал и, как только сложилась подходящая ситуация, проснулся и предъявил свои права на каждого из нас. Подготовкой к его возвращению были долгие разговоры о мультикультурализме, конце истории, глобализме, демократии и т. п., больше напоминавшие шушуканье слуг в коридорах пока спит хозяин. Симптомы того, что все эти темы, несмотря на их бесконечное тиражирование в мировых СМИ и университетских аудиториях, обсуждаются как бы sotto voce были и раньше — создание в США Homeland Security, война с терроризмом, «Мюнхенская речь» Путина и последующая реакция на нее западных правительств, успех эпопеи «Гарри Поттер», где мальчик Гарри противостит коварному волшебнику Волан-де-Морту, стремящемуся поработить магический мир.

Все эти события кажутся несвязанными и не имеющими ничего общего только на первый взгляд. На самом же деле, Буш-младший, Путин в Мюнхене и Гарри Поттер, каждый по-своему, объявили о том, что наша планета срочно нуждается в защите от зла. И каждый из них предложил свою версию этой защиты: Буш-младший — новый крестовый поход против темных сил; Путин — установлением нового мирового баланса, выступив тем самым в качестве алхимика-диссидента против «своих», меняющего формулу политического вещества; Гарри — это во многом синтез того и другого на уровне воображаемого, или подсознательно желаемого, — плацебо, заставившего поверить, что спасение возможно.

Большой вопрос: кто из всех этих персонажей более реален, если мы воспринимаем реальность как воздействие на нас и наше сознание. Впрочем, и этот вопрос при желании можно проигнорировать, поскольку в период сна великого Пана мы жили в пререальности — пре-, потому что реальностью как раз был его сон, о содержании которого мы ничего не знаем или в лучшем случае можем только догадываться. Все происходящее вне оного — политика, СМИ, работа нашего воображаемого, разговоры слуг по углам… — происходит в преддверии той реальности, которая последует вместе с пробуждением великого Пана.

Ad subeundum legem

Со времени атак 9/11 прошло почти двадцать лет — это одно поколение. Новые башни за это время не упали, но по планете бродит коронавирус — не террорист, вроде тех исламских летчиков, и не мальчиш-плохиш, как Саддам Хусейн, но вполне себе «универсальный угрожатель». И на данный момент политическая угроза от него исходит большая, чем эпидемическая. В январе 2020-го, то есть через два месяца после вспышки короны в Китае, федералы арестовали Чарлза Либера, известного био- и нанохимика из Гарвардского университета, которому предъявили обвинения в лжепоказаниях относительно его участия в программе «Тысяча талантов», созданной китайским правительством в 2008 году. По существу, речь идет об обвинении в научном шпионаже.

Либер имел академические контакты с Уханьским технологическим университетом (武汉理工大学) и под крышей научного сотрудничества, за которое он получал по $50,000 в месяц, не считая дополнительных бонусов, продавал Китаю американские топ-разработки в сфере нанотехнологий. Хочется сказать: какого черта, дракон и тут нас обошел! Почему такого парня купили китайцы, а не Роснано? В статье из New York Times об этом деле сообщается, что Либер знал о существовании «Тысячи талантов», но он отрицает свою какую-либо активную роль в этой программе[74].

Не нужно иметь IQ 200, чтобы догадаться: как только дело Либера попало в прессу, массовое сознание тут же связало арест ученого с «продажей» короны Китаю. Что хорошо встраивается в систему сторонников «американской» родины этого вируса. Иначе говоря, массовое сознание среагировало так, как могло быть во сне великого Пана: взяли федералы, значит есть за что — значит, виноват. Только не понятно, как быть с «демократическими» генами американцев, о которых со знанием дела написал Клеппер?

Свиной и птичий грипп, прошедший по миру несколько лет назад, оказался не более чем будничной репетицией перед мировым туром. Наш сегодняшний герой действует прямо-таки в библейском масштабе, требуя и от нас настоящих ветхозаветных страстей. Бояться и подчиняться мы должны с размахом персонажей Исхода, которые покинули один мир, чтобы через страдания идти по зову Обещающего — к новому миру и новой истории. Только сегодня вместо того, кто тогда обещал — другой; великий Пан, проснувшийся от алхимических превращений политики за последние три десятилетия, как и живущее в нас желание создать магический мир без Волана-де-Морта — один для всех.

Прежде чем найти вакцину от коронавируса, его, как и всех нас до того, подвергли процессу политизации. Как в Средние века любое существенное явление, будь это чума, солнечное затмение или внезапная смерть правителя, ту же освещалось с точки зрения теологии, сегодня мы на все смотрим только через призму политики. COVID-19 стал политическим врагом чуть ли не раньше, чем проблемой эпидемической. Его сравнения с «коричневой чумой», для всех, кто читал роман Камю, немецкими полчищами, в считанные недели захватившими Европу, анонсирование «третьей мирвой войны» и проч. — стали в соцсетях общим местом. Иначе говоря, появился враг, на этот раз микроскопический и не принадлежащий никакому идеологическому лагерю, который посягает на нашу декларированную свободу. Коронавирус плох тем, что не вписывается в отстаиваемые демократические ценности, не то что иммигранты из Африки и Ближнего Востока; он возник и хочет забрать то, что является главной политической собственностью современных государств — свободу.

Политическая собственность далеко не то же самое, что собственность самого гражданского общества, людей, которые сегодня должны подчиняться полицейским государствам Европы, как та же Франция, а они — Евросоюзу, главному политическому собственнику гражданских свобод. Но даже при таком раскладе не только официальные лица, высокопоставленные чиновники, которым нужно что-то озвучить в медиа, а обыкновенные люди, врачи, ученые, члены гражданского общества, и они в первую очередь, защищают свободу от коронавируса. Оказавшись на европейском континенте, вирус, словно старый кинофильм, принес с собой образы уже ставшего далеким прошлого — когда человек умел не только ad subeundum legem, но и в случае надобности противостоять государству, когда он умел быть гражданским чело веком.

СМИ сообщают о смерти врачей в Италии от эпидемии COVID-19, но более детальная «экспертиза» этого вопроса, считают иные медики, показывает, что смерть врачей напрямую не связана с коронавирусной эпидемией и что многие врачи умерли от естественных причин. Недавно проведенные социологические исследования в Исландии, по сравнению с Италией «стране-изоляте», показывают, что смертность исландцев от коронавируса меньше, чем от гриппа, что, впрочем, имеет слабую доказательную базу, поскольку прошло еще довольно мало времени. Питер Хитченс из британской Daily Mail отмечает, что «есть веские доказательства, что эта великая паника глупа. И все же наша свобода нарушена <sic!>, а наша экономика подорвана». В Англии, по мнению журналиста, слишком много беспилотников, которые отлавливают непослушных гуляк и призывают их вернуться домой. В британском сознании тут же возникает если не Сартр, то Джордж Оруэлл. Итальянские спецслужбы вроде бы сообщают об опасности уличных волнений и уже разграбленных супермаркетах.

В России также наблюдается страх перед социальным компьютерным томографом, ну или попросту COVID’ом-1937. Сама вероятность того, что правительство собирается вводить QR-коды, идентификаторы слежения за населением, полученные на смартфоны, позволяющие отслеживать геолокацию каждого из нас, внушает резкий протест. И действительно, в Конституции РФ нет пункта, говорящего, что каждый гражданин должен иметь смартфон и уметь им пользоваться, тем более не ясно, как быть с людьми пожилого возраста с плохим зрением, не видящими иконки на экране. Помимо этого, личный смартфон может разрядиться или сайт мэрии может зависнуть, и как говорит Борис Джонсон, fuck knows what can happen… Ну а в регионах все по-разному, благо Путин еще в своем первом обращении намекнул, что Москва всем слезам поверить не может и утереть их тем более. В Чечне действуют по старинке, вместо QR-кодов полиция с дубинками, которая своими методами воспитывает коронанарушителей, заботясь о здоровье своих граждан.

В Афганистане, другой исламской стране, аппараты для искусственой вентиляции легких делают из старых японских автомобилей, причем занимаются этим женские команды по робототехнике. Капитан одной из таких команд, Сомайя Фрахи, рассказывала, что аппаратов катастрофически не хватает, и врачам часто приходится поддерживать больного с помощью резиновой груши. Не меньшую изобретательность проявили медики на Украине, начав изготавливать аппараты ИВЛ из полиэтиленовых пакетов, по технологии «бабл-сипапа»[75]. Для создания этого чудо-аппарата нужно взять пакет, в котором делают два отверстия, и несколько специальных переходников. В одно отверстие вставляют трубку от баллона с кислородом, во второе — пациент выдыхает углекислый газ. Пакет плотно фиксируют на шее, как в фильме «Счастливое число Слевина» (2005), чтобы кислород не выходил наружу, а глубина, на которую опускают трубку с водой, определяет силу давления. Газ выходит, образуются пузырьки, что освобождает дыхательные пути от возникновения лишнего давления.

Мэр Саянска, Олег Боровский, отказался принимать горожан и вообще кого-либо, прилетевшего даже из Москвы или Петербурга, и предложил им сначала откарантиниться в Иркутске. С точки зрения Саянска, Москва и Петербург — заграница; пожалуй, так всегда и было, только сегодня это стало совсем понятно. Он же, по сообщениям СМИ, распорядился с 6 апреля открыть детские сады, кафе и салоны красоты, дав указание всем предпринимателям подобных заведений строго соблюдать меры предосторожности. Может, он и прав. Так, профессор биостатистики университета Рокфеллера, Кнут Виттковски, убежден, что для эффективной борьбы с любым вирусом гораздо лучше, если люди будут больше находиться на открытых, проветриваемых пространствах, а не взаперти[76]. Дамам, которые хотят быть особенно красивыми, а заодно и здоровыми, нужно попробовать добраться до Саянска.

Если бы это увидел Ленин, вернувшись из условного Саянска в Италию или Англию, то он наверняка бы отметил нарастание революционной ситуации. И ошибся бы. Потому что это не революция, а глубинное сопротивление европейца (в широком смысле) переделать его свободу в нечто естественное, как бы данное изначально и охраняемое социумом, государством. В Китае это не вызывет ни сомнений, ни тем более сопротивления, потому что «китайская» свобода сделана из гармонии с Путем, 道 (dào), со всеобщим началом, и от этой гармонии зависит жизнь как отдельного человека, так и общества в целом. Европейский человек знает: свобода не дается естественным способом, а если даже дается, то ее очень быстро забирает социальное, свободу можно только завоевать. Мало того, завоеванную свободу нужно постоянно защищать, если этого не происходит, ее отберет государство — с помощью вируса или без него.

Гарри, Грета, Covid

Как ни странно это может показаться, непослушание многих европейцев соблюдать карантин, выезды на пикник, походы в бар, в салон красоты, парикмахерскую, пока их не закрыли полностью, и проч., объясняется глубинным пониманием, скорее даже ощущением такой модели свободы. Самоизоляция в этих условиях равна самосознанию, что потребовало от европейского человека слишком экстренной перестройки своей субъективности, и в этом плане она проигрывает субъективности китайской.

Со строго философской точки зрения, последнее выражение является скорее метафорой, чем концептом: в традиционной китайской картине мира не имеет смысла отдельно говорить о субъекте, такого там просто не существует. Субъект — это отражение глобальных, дао-процессов на индивидуальном, микроуровне, и не более того. Отсюда и задача «китайского» субъекта: поддерживать правильную связь с этим всеобщим, в этом же основная функция общества и государства: создать такую конфигурацию индивидов, при которой связь индивидуального, социального, с небесным, природным, станет максимально действенной.

Но вот вирус возник и стал распространяться с такой скоростью, что позавидовало бы любое PR-агентство, занимающееся продвижением какого-нибудь печатного продукта или тренда. Он стал настоящим героем (или антигероем) наших дней. И нам, как существам отчасти культурным, приходится не только искать против него вакцину, но и спешно анализировать его с позиций культуры, политики, мифа и т. п. Потому что хотим мы того или нет, мы живем, если использовать старый добрый термин Томаса Куна, в культурных парадигмах, а значит с героями дней, которые в наше время меняются все чаще и быстрее. Когда-то знаменитый британский археолог и ассириолог Леонард Вули сказал, что если бы он мог предсказать тип культурного героя, то есть отыскать подобие интеллектуального архимедова рычага, то он бы смог управлять миром. Это во многом верно.

В 2000-х годах таким героем стал Гарри Поттер, литературный персонаж, придуманный воображением учительницы английского языка. Недавно такой героиней стала шведская школьница Грета Тунберг, упрекавшая злых дядей и тетей с трибуны ООН в пренебрежительном отношении к природе. И вот сейчас новый герой дня — COVID-19. Любопытная динамика: Гарри Поттер, Грета Тунберг, коронавирус — мальчик из сказки, реальная девочка и вирус. Причем, что интересно, скорость пиара все время возрастала: если Гарри для мировой раскрутки понадобилось несколько лет, Грете — несколько месяцев, то коронавирусу — всего несколько недель. Казалось бы, что между ними общего?

Но это общее есть, и заключается оно в том, что все трое обладают известными магическими качествами. Гарри — волшебник и находится под магической защитой своей матери; у Греты синдром Аспергера, тоже своего рода защита от обычного развития, как у других детей. Грета — женское alter ego Гарри, его волшебная подруга, пришедшая в наш мир из какой-то старинной шведской сказки, чтобы помогать английскому мальчику бороться со злом — «Пеппи Длинныйчулок» эпохи цифрового капитализма. Коронавирус обладает способностью к трансмиссивной магии. Поначалу неживая субстанция, он оживает от попадания в организм и затем передает себя волшебным образом, почти как магическое заклинание.

Другой аспект иосоантропии связан с огромным количеством шуток, появившихся в сети за последнее время. В этом Гарри и Грета явно уступают своему конкуренту.

— Кто в Москве лучше всех соблюдает режим самоизоляции?

— Ленин в Мавзолее.

В период карантина рубль соблюдает режим самодевальвации, а экономика — самоликвидации.

В сталинском доме проще соблюдать режим.

— Подсудимый, то есть вы не признаете, что убегали от органов правопорядка?

— Никак нет, ваша честь, я лишь соблюдал коронавирусную дистанцию.

Люди, которые носят маски на подбородке, наверное, во время секса держат презерватив в руках.

Еще никогда выражение «молчи в тряпочку» не было таким буквальным.

Думала, что самой неудачной и ненужной покупкой 2020 года были зимние сапоги. Нет, оказывается — губная помада.

В банк вошли трое без масок. Охрана, клерки и клиенты сразу все поняли, закутали лица и легли на пол.

Приказ Минздрава РФ.

1. На период эпидемии коронавируса все больницы переоборудовать в инфекционные.

2. Всем гражданам РФ запретить умирать от любых болезней, кроме коронавирусной инфекции.

3. Всем вирусам и бактериям, кроме коронавируса, запретить вызывать какие-либо заболевания на территории РФ, вплоть до окончания эпидемии.

Путин выступает с очередным обращением по поводу эпидемии коронавируса. В конце своей речи он говорит:

— Главное, не впадать в панику. Мы обязательно выживем!

— А мы? — робко спрашивает народ.

— Да не скулите вы! Сейчас досмотрю и выгуляю вас!

Анекдот — тоже вид магии, но не архаической, а современной. Фрейд был безусловно прав, рассматривая шутку как способ бессознательного установления дружбы, следовательно, создания социального поля, в котором рассказчик и слушатели понимают друг друга без лишних слов. Но анекдот в России больше, чем просто создание такого поля. Он еще и самый действенный метод нейтрализации официального дискурса, который в стране всегда находился под подозрением.

Чапаев, Петька, Штирлиц, Вовочка, Брежнев — основные персонажи советских анекдотов, через которые общественное сознание нейтрализовало язык власти и культы советской квазирелигии. Причем у каждого был свой домен: Чапаев и Петька отвечали за историю, превращаясь в анекдотах из героев гражданской войны в карнавальных травестий. Брежнев травестировал верховную власть как таковую, его физическая немощь и плохая речь не вызывали ненависти, а скорее прощающий смех над старцем, который уже не мог управлять государством, но и не мог уйти. Вовочка стал незаменимым героем школьных анекдотов, направленных на осмеяние и освобождение от советского пуритантизма в образовательной сфере. Если Вовочка и отсылал к маленькому Ленину, значок с изображением которого носили все младшеклассники, то лишь для того, чтобы его оживить. В анекдотах про Володю Ульянова было много от вирусов в том плане, что они травестировали культ Ильича, лишая его ригидности и христианской святости, которая была чужда и неинтересна детскому сознанию.

С анекдотами про Штирлица дело обстояло несколько сложнее. Большинство из них строилось на игре слов, что не случайно: «Штирлиц вошел в комнату, из окна дуло. Штирлиц закрыл окно, дуло исчезло», «в попыхах Штирлиц оставил секретные документы. На следующий день в Попыхи нагрянуло Гестапо», «Штирлиц бродил по лесу в ожидании связи. Из-за куста вышла Кэт, и связь состоялась»… Штирлиц — интеллектуальный супергерой, он побеждает врагов не владением боевыми искусствами или особым умением стрелять, а правильно выстроенной стратегией поведения, умением играть сразу несколько партий, идеальной мимикрией и размышлениями о себе и современной ситуации. Он был тем, кем ощущал себя почти каждый советский интеллигент — человеком, вынужденным вести двойную жизнь.

Жена пришла из магазина, принесла несколько бутылок вина — все из разных стран: испанское, французское, грузинское. Говорит: «Раз уж придется дома сидеть, пусть хоть печень в кругосветное путешествие съездит».

— Папа, у нас есть мусор вынести?

— Есть. И посуду помой.

— Ну пап!

— И пропылесось.

— Вынос мусора надо заслужить!

Секс по телефону: «Я медленно стягиваю маску».

Самоизоляция — это ознакомительный тур на пенсию. Денег нет и заняться нечем.

Полиция накрыла фитнес-притон.

Объявление: «Меняю две пачки гречки и рулон туалетной бумаги на адрес подпольной парикмахерской».

— Коронавирус — это эпидемия или политика?

— Это религия. В него можно верить. Можно не верить. Но обряды надо соблюдать.

Эстонцы с трудом привыкают к социальной дистанции в два метра. Она очень отличается от привычных пяти.

Вирусы приходят и уходят, а пропуска остаются.

Смешная игра слов всегда подразумевает двойное знание, расщепленное сознание, пребывающее одновременно в привычном, актуальном мире и мире возможных, дополнительных смыслов, которые часто оказываются важнее первых. Игра слов, или каламбур, жанр, который возник далеко не в эпоху анекдотов про Штирлица, имеет давние литературные традиции. Например, он использовался в Dolce stil nuovo, поэтическое движение предренессансной эпохи, когда автор, скажем, Гвидо Гвиницелли, «опоэтизировавший» схоластическую философию, или Франческо Петрарка, использует приемы интроспекции, анализа собственных мыслей и переживаний, в том числе и в момент творчества. Поэты Dolce stil nuovo объединяли язык возвышенной любовной поэзии, обращенной к Деве Марии и выражающий чистую любовь, с языком плотской любви, для чего они не стеснялись прибегать к сложным символам и аллегориям[77]. Используя игру слов, поэты рассматривали один мир через другой, открывали мир вторичных, истинных значений слов, перенося основное внимание на него. Этот прием помогал прорваться к скрытым, невидимым при обычном употреблении языка смыслам.

Примерно то же самое происходит и в наши дни, когда мы рассказываем анекдоты, а тем более построенные на игре слов. Язык политического официоза — всегда результат предшествующей литературной деятельности, который выглядит как упрощенная маска, вроде тех, что защищают нас от коронавируса, которые можно сдернуть шуткой для знакомства с подлинными смыслами. Так, если Дональд Трамп во многом продукт американских постмодернистских романов[78], то президент Путин — прямой наследник Штирлица, и дело отнюдь не только в его службе в КГБ. Как и Штирлиц, Путин ведет интеллектуальную игру, он старается победить противника таким же способом, каким рассказчик анекдота побеждает своего слушателя, открывая ему скрытые смыслы им же используемого в обычной жизни языка.

Культурный анус

Нет ничего более естественного, чем страх. Человеческое существо, как и любое другое, испытывает это чувство в первую очередь для сохранения себя и своего рода. Если написать «Энциклопедию страхов» (не знаю, существует ли такая), то это была бы крайне объемистая книга всегда без последней страницы.

Страхи (фобии) во многом являются дизайнерами нашей культуры: мы боимся голода, смерти, непознанного… Боимся одиночества, нелюбви, темноты… полицейских облав, зараженных продуктов и много прочего. Фрейд выяснил, что мы еще боимся плохих воспоминаний, ранних сексуальных травм и неудач в плане соблазна.

Наши страхи множатся вместе с нами. Из недавних: страх жить без туалетной бумаги. В простых терминах, не иметь возможности поесть и остаться с грязным задом — это парные страхи, которые хорошо показывают нашу двухвалентность, мы одинаково связаны как с природой, так и с культурой. Отсутствие пищи — голод, смерть; отсутствие туалетной бумаги — грязь, возврат в состояние животного. Рот и анус таким образом оказываются двумя самыми важными порталами, в буквальном смысле связывающими нас с внешней средой: рот — с природой, анус — с культурой. Рот, принимающий пищу, делает нас живыми; чистый анус делает нас культурными. Потерю того или другого мы воспринимаем как антропологическую катастрофу. Рот природен, поскольку, вместе с вареным и жареным, он потребляет много и необработанной пищи (овощи, фрукты и т. п.) и не отвечает за то, что делают руки — жарят и варят. Рту, в отличие от ануса, приходится много работать, а культура — это стремление сделать праздность естественным состоянием.

Если войти в тему глубже, мы увидим, что функции ануса в природе более многозначные, а его гипотетическая потеря для некоторых животных может обернуться катастрофой. Например, для скорпиона семейства Ananteris balzani (Ananteris balzani Thorell), который в случае нападения на него, в отличие от ящериц, вместе со своим хвостом оставляет и анус. Эту их удивительную способность обнаружили аргентинские энтомологи во главе с Камило Маттони[79]. Анус снова не вырастет, и Ananteris более не будет способен к дефекации. В таком состоянии скорпион способен прожить до восьми месяцев — жизнь в кредит, и если повезет, он за это время встретит свою вторую половину, с которой произведет потомство.

Трагедию скорпиона можно понять, потому что наличие ануса дает большие эволюционные преимущества — возможность принимать пищу в то время, как процесс переваривания предыдущей еще продолжается. Анус экономит внутреннее, биологическое время особи. Животные, чей пищеварительный тракт устроен как мешок, то есть имеет только ротовое отверстие, живут в ином временном цикле. Они сначала должны переварить съеденное, а лишь затем могут позволить себе снова взяться за трапезу (впрочем, это тоже вопрос спорный, Андреас Шмидт-Рэса, профессор зоологии Гамбургского университета, например, в этом сомневается)[80]. Но если допустить, что отсутствие ануса «замедляет» жизнь этих животных, то ожидание пищеварения для них становится квази-пустым временем, примерно, как для нас время, уходящее на переваривание и восприятие панмедийной информации.

Ananteris balzani, потерявший хвост и анус (Цит. по: Mattoni, Camilo I. et al.)

Некоторые виды хорошо поняли все преимущества ануса и поспешили им обзавестись, точнее — дать себе самим напрокат. Так поступают гнатостомулиды, миллиметровые черви, живущие в иловых грунтовых водах. Рот у них расположен на брюшной стороне тела, глотка оснащена парой челюстей с микроскопическими зубцами, а вот постоянного ануса у них нет. Временное анальное отверстие образуется в кишечнике, через которое, предположительно, выходят фека-лии[81]. Схожим образом ведут себя пресноводные Limnognathia maerski, которых ученые относят к классу плоскостных червей. Лимногнатии отличаются достаточно сложным устройством челюстей, состоящих из полутора десятков элементов и которые напоминают выдвижной диван, но насколько сегодня установлено, они тоже обладают временным анусом[82]. Трудно провести аналогию такого временного ануса с чем-либо, что есть у человека — если только с банковским кредитом, который можно взять для выживания в нашей экономической системе. При этом роль фекалий будет играть труд и время, необходимые для его покрытия.

Когда мы отметили выше, что наличие ануса — роскошь, это не было сильным преувеличением. Многие виды морских обитателей его не имеют, к таковым, например, относятся книдарии, медузообразные животные, у которых ротовое и анальное отверстие сведены воедино[83], и немертины, лентовидные черви, или волосатики, которые относятся к таксону циклонейралий (что, впрочем, дебатируется в науке), возникших в кембрийский период. Существует мнение, которое, в частности, озвучил британский биолог и воинствующий атеист Ричард Докинз, что книдарии некогда имели анус[84], но потом утеряли его в ходе эволюции.

Жизнь без ануса действительно устраивала не всех. Часть животного мира, которую можно назвать проктофилами (др. — греч. πρωκτός — «задний проход», φιλία — «любовь»), все же им обзавелась. Такими проктофилами, среди прочих, выступили турбеллярии, или реснитчатые черви. Реснитчатыми их называют потому, что их тело покрыто ресничками, которые, как полагают специалисты, помогают турбелляриям перемещаться в пространстве, что хорошо видно на примере бипалия (Bipalium newence). Планарии, подвид турбулярий — и это крайне интересно — обладают еще одной замечательной особенностью: автотомией.

При неблагоприятных природных условиях, угрожающих их выживанию, они способны разобраться на отдельные сегменты, которые потом, при наступлении хороших времен, снова соберутся, регенерируются в целое животное. При этом планарии могут использовать такой свой талант и в обычных условиях, вероятно, для более быстрого размножения. Проктофилами оказались и мшанки, или Ectoprocta, не зря получившие свое название из-за вынесенного наружу анального отверстия. У иглокожих, как у всех вторичноротых, анус развивается из бластопора — отверстия, с помощью которого полость первичной кишки на зародышевой стадии сообщается с внешней средой.

Молекулярные биологи Андреас Хейнол и Хосе Мартан-Дюран выдвигают гипотезу, что развитие ануса не связано с возникновением билатеральной морфологии пищеварительного тракта, то есть наличия рта на «входе» и ануса на «выходе». На самом деле все сложнее, и занятие этим органом самостоятельного места на теле животного — процесс более загадочный, чем это казалось ранее. Как бы то ни было, человек им одарен, что дает нам дополнительный выход во внешнюю среду. Можно сказать, что пока нам везет больше, чем книдариям. Гипотеза о том, что этот выход во многом определил траекторию человеческой культуры подтверждается также и истерией вокруг туалетной бумаги в первые недели распространения коронавируса. Анус — «культурный» выход во внешнюю среду потому, что он источник стыда, грязный — тем более. Туалетная бумага для ануса то же, что и повязка на гениталиях. И то и другое поддерживает культуру стыда. Там, где люди не носят таких повязок, они и не заботятся об анальном отверстии так, как это делаем мы.

Запасы туалетной бумаги сродни библиотеке, но в отличие от последней, они делают дом не просто культурным, но антропологически чистым. Если книги несут знания, их наличие в квартире говорит о любви хозяина к знанию, то рулоны туалетной бумаги говорят об участии человека в производстве культуры как таковой. Можно иметь книги, но их не читать, можно читать мало или вовсе не иметь книг дома (или в компьютере), можно смотреть кино вместо чтения книг, но нельзя не пользоваться туалетной бумагой.

Получается: чистота важнее знания, или как минимум она первичнее последнего. Не знать даже каких-то очень известных вещей — например, кто убил Пушкина на дуэли — не так стыдно и неприемлемо для социума, чем выйти на улицу с грязной задницей или чтобы от вас пахло человеческими отходами. Почему? Потому что грязь и плохой запах лишают второй портал, анус, его культурогенного характера. Проще говоря, без туалетной бумаги «культурный анус» превращается в заброшенное место, случайную могилу без хозяина. Истерическая закупка туалетной бумаги, именно ее, а не зубной пасты, в связи с приходом коронавируса, связана со страхом превратиться в такого рода могилу, то есть потерять свое индивидуальное место в культуре — стать только поедающим ртом.

А вот что интересно: на важность чистоты рук обратил внимание венгерский врач-акушер и один из основоположников асептики Игнац Земмельвайс (1818–1865), когда сравнил статистику смертности среди рожениц в двух отделениях больницы. В одном, куда приходили студенты сразу после анатомических занятий в морге, смертность была значительно выше, чем в другом отделении, в которое студенты после морга не заходили. Земмельвайс сделал вывод, что инфекцию заносят сами студенты и велел всем мыть руки в белильной извести, или в просторечии хлорке, изобретенной в самом конце XVIII века английским химиком Чарлзом Теннантом.

Во времена Земмельвайса хлорка уже прочно вошла в бытовую жизнь Европы, и ее асептические свойства были известны. Однако несмотря на это, требование врача мыть руки перед принятием родов и его гипотеза о чистоте как способе снизить смертность, при том, что в больнице мытье рук таким образом тут же дало резко положительный результат, были восприняты как ересь, точнее — делир. Директор больницы, в которой работал Земмельвайс, счел идею абсурдной и запретил врачу публиковать в своей статье соответствующую статистику, поспешно уволив своего подчиненного. Игнац Земмельвайс, которому мы обязаны миллионами спасенных жизней и чья гипотеза возвела чистоту в ранг важнейшего культурного паттерна, закончил свои дни в психиатрической больнице, куда его заперли неистовые коллеги.

Коронавирус. Интим не предлагать

В своем недавнем обращении к нации Ангела Меркель обратила внимание на интересную деталь: коронавирус отучает нас от самых базовых социальных привычек, которые являются социогенными: рукопожатие, тактильные контакты, поцелуи и проч. Без этих социогенов мы не мыслим наше существование в обществе.

COVID-19 тоже их любит, но иначе: он использует их для самопиара, превращая любое социогенное поведение в потенциальное убийство. И это интересно. Нет лучшего метода пиара, чем поменять на противоположный смысл привычных моделей поведения. Рукопожатие становится ударом шпаги, поцелуй — смертельным укусом, любовник превращается в змею, дружеское прикосновение — в укол зонтиком (так в советские времена убили болгарского диссидента Георгия Маркова), ласки превращаются в тактильный яд — нежный путь в Аид.

COVID-19 раскрыл интересную особенность нашего общества: мы чувствуем себя в безопасности только будучи буквально окутанными телами друг друга, с большей или меньшей долей нежности. Самое безопасное и антропологически комфортное место — метро в час пик, когда тела, стоящие вплотную друг другу, одновременно выполняют ласкательную и охранительную функцию. По той же самой причине большинство из нас комфортно себя чувствует в толпе: манифестация, уличный праздник, парад, рок-концерт и т. п., где каждое тело охраняет другое, создавая пространство коллективного интима.

Каждое человеческое существо переживет в жизни два крайне важных события: выход из материнского чрева, разрезание пуповины, и позже — отнятие от груди матери. Эти два события определяют во многом весь антропологический дизайн «взрослого» общества. Все наши социогены, о которых я упомянул выше, являются по сути тактильным и символическим замещением этих двух событий, связанных с матерью. На протяжении всей взрослой жизни мы восстанавливаем связь с материнским телом, и наш социум, этот коллективный интим, есть не более чем реконструкция утерянной матери.

Наш глубинный страх перед вирусом состоит не в потенциальной возможности заразиться и умереть, а в том, что он может разрушить материнскую конструкцию социума.

Отыметь собственную мать. Rythm 0, COVID-19 и человек-ребенок

В 1974 году в Неаполе молодая сербская перформер Марина Абрамович устроила акцию под названием «Rhythm 0», суть которой состояла в следующем: художница стоит в зале в течение шести часов, перед ней лежат 72 различных предмета — от гусиного пера до лезвия бритвы и пистолета. Проходящие зрители, используя эти предметы, могли делать со стоящей женщиной все, что им придет в голову.

В начале зрители проявляли осторожность и вели себя вполне дружески, дарили ей цветы, трогали, улыбались, целовали. Затем, по прошествии некоторого времени, зрители начали вести себя гораздо более «свободно». Сама Абрамович вспоминает: «они отрезали мне волосы, втыкали в тело шипы роз, резали кожу на шее, а потом наклеили пластырь на рану. После шести часов перформанса я со слезами на глазах голая пошла в сторону зрителей, отчего они в буквальном смысле выбежали из комнаты, так как поняли, что я «ожила» — перестала быть их игрушкой и начала сама управлять своим телом».

Выше, анализируя феномен коронавируса, я предложил гипотезу о том, что социум и так называемое «взрослое общество» во многом строится на замещении утраченной матери: при самом рождении и затем при отрыве от материнской груди. Социум — это коллективная квази-мать, нежелание потерять которую объясняет наш самый глубинный страх и перед коронавирусом, и любой эпидемией. Но это не все. В нас живет непреодолимое и сдерживаемое только социально желание отыметь и заставить страдать свою мать — антропологическая месть за разрыв с ней при рождении.

Как только социальная мать, как в перформансе Абрамович, превращается в объект биологического обладания, и снимается запрет на жестокость, взрослый человек быстро превращается в ребенка, который хочет ее иметь и разрушать одновременно. Когда человеку дается власть, не подлежащая контролю — власть всех желаний, — то вся энергия этой власти направлена на разрушение социальной матери и реализацию антропологического фантазма: возвращение в мать биологическую.

Несколько лет назад Марина Абрамович выступила духовной наставницей Леди Гаги, которая, как пишут СМИ, сама к ней обратилась за наставлениями. Певица проходила практикум в загородном доме Абрамович, который включал в себя серию упражнений: кричать, пока не сядет голос, идти голой по лесу в маске, закрывающей глаза, лежать голой на полу, обложенной кусками льда. Упражнения, которыми занималась Гага у Абрамович, по сути имеют ту же направленность: разрыв с социумом, символическое убийство социальной матери, превращение себя снова в эмбрион ради прыжка в исходное состояние.

Массовые убийства, пытки да и вся индустрия смерти (концлагеря, тюрьмы, пытки заключенных и проч.), обогатившая XX век, в глубинной своей природе объясняется бесконтрольной властью политиков, позволяющей реализовывать главный антропологический фантазм или — бороться с основным человеческим страхом. Владимир Набоков написал «Лолиту» не потому, что тихий европеец Гумбер Гумберт возжелал девочку двенадцати лет, а потому что автор романа захотел вернуться в свое сказочное детство.

Страх перед COVID-19, повторю, — это страх перед разрушением социума, а значит потерей коллективной матери. Страх, скрывающий архаическое желание возврата в состояние ребенка и полного обладания матерью, потерянной навсегда.

Время-призрак. Паника

Анекдот:

К сапожнику Хаиму, днями и ночами сидящему за работой, вбегает сосед:

— Ты слышал, Хаим, умер дядя Абрам.

— Какой дядя Абрам?

— Как какой?! Абрам Рыльский, племянник нашего ребе…

— Таки ему повезло. Теперь у него есть свободное время, а у меня-таки нет.

Пусть нам повезло меньше, чем дяде Абраму, но тем не менее у многих из нас сейчас появилось свободное время. Или — время-призрак, и нам только кажется, что оно свободное. Нас хотят убедить в том, что оно является свободным. Интернет сайты начали наперебой предлагать фильмы, чтобы это время заполнить. Кто-то из политиков предлагает населению заняться производством детей — и время убьете, и стране польза; другие, среди них психологи, советуют использовать возникшее свободное время для урегулирования семейных конфликтов, связанных со стрессом на работе. Появился новый менеджмент по сбыту свободного времени.

Но вся штука в том, что оно не свободное. Это — время-призрак, и куда его потратить вопрос на самом деле не стоит. Оно уже тратится и будет потрачено в сущности только на одно: рефлексию о смерти, в той или иной форме, осознанно или нет. У этой траты времени есть своя медиа — паника. Сидеть по домам, носить маски, скупать продукты и проч., все это внешние проявления паники, пришедшей к нам вместе со «свободным временем». Но есть ее глубинные причины: время-призрак заставляет нас делать то, что мы не умеем — думать о смерти. Речь не идет о глупой меланхолии в ожидании конца мирского существования, а о продуктивном мышлении: мыслить смерть — значит жить, паниковать — значит умирать.

Мы боимся свободного времени, незанятость — главная фобия современного человека. Мы порой готовы заниматься чем угодно, только бы не остаться один на один со временем-призраком. В старые времена такой проблемы не стояло, потому что 95 % людей были заняты на земле или своими ремеслами. У них были праздники, но праздник — не свободное время, а социальное. Например, венецианский карнавал масок, когда любой человек может войти в квази-интимные отношения с любым другим, что немыслимо в обычной жизни, — это праздник, дающий почти абсолютную социальную свободу. Кто не пробовал — попробуйте. Это больше, чем секс.

Маски от коронавируса — карнавал с отрицательным значением, они отбирают социальную свободу, давая взамен время-призрак. Такая маска говорит: «не приближайся!», «ты один, и я один». Самый большой страх в такой ситуации заключается в рассоциализации общей временной структуры, это примерно, как растащить стену города на кирпичи. Но в этом есть и свои преимущества: в считаные недели каждый сможет испытать то, что испытывал архаический человек, который оказывался один на один с природой — без правил, лекарств и бога.

Нынешнюю ситуацию можно воспринимать как аттракцион «путешествие в человеческое начало», и тогда выход из нее будет иным.

Коронавирус как ересь. Обнуление

В Европе он отменил занятия в школах, университетах и прочих местах скопления людей; закрываются места развлечений, отменяются международные перелеты и т. д. Вирус COVID-19 бродит по миру, он разрушает наш мир. Точнее не так: его именем закрываются школы, вузы, детсады, аэропорты, парализуются точки сборки людских множеств. Макрон во Франции взял курс на худшее: закрыть даже школы и учебные заведения в городах страны у моря, где не то что COVID-19, машины — большая редкость. Трамп ввел в США чрезвычайную ситуацию, в очередной раз воспользовавшись Актом Стаффорда. Но это не важно, власть заботится о гражданах.

Если устройство нашего мира, со всей его инфраструктурой, финансовыми и информационными потоками воспринимать как некую церковь — а это именно так, поскольку в нем очень многое строится на слепой вере, — то COVID-19 — это ересь, которая разрушает порядок и восстает против Иисуса Христа, читай: демократических ценностей. На излете Средневековья с ересями, которых было немало, боролись отчаянно. Богомилов, катаров, альбигойцев, патаренов да еще Бог весть кого ловили, пытали, жгли.

COVID-19 так же поделил мир на приверженцев Христа и еретиков, на хороших и плохих. Всем, кому дорога наша мировая церковь, и кто чувствует добро, ею источаемое, должен следовать тому, что говорит власть — генератор добра, и действовать по ее указаниям. Если вас посадят на карантин на месяц, два, три… это для того, чтобы ересь не вселилась в ваше тело и не сделала вас пособником дьявола. Заболевший виноват, как были виноваты катары, верившие в параллельное существование мира добра и зла, снимая с Бога ответственность за последнее. Ну а люди — это падшие ангелы.

Новизна этой ереси относительная, как шутили когда-то в Советском Союзе — не первой свежести. Напомню, что в 1997–1999 годах в западных провинциях Китая были зарегистрированы вспышки пандемии со странным поражением дыхательных путей, которую тогда же и назвали «корона вирусом» (в два слова). Сегодня все уже забыли, что от него погиб итальянский вирусолог Карло Урбано, который исследовал вирус. COVID-19, напомню, — результат длительной мутации. Чтобы попасть в человека, он прошел непростой путь.

В Ветхом Завете со Змея началось грехопадение первых людей, в шумеро-вавилонской традиции Тиамат — змеино подобная повелительница хаоса, с которой справился только бог Мардук.

Подобно Терминатору из фильмов Кэмерона, COVID-19 сказал: l’ll be back, и сдержал свое слово. Но на самом деле он пришел в мир проверить силу нашей веры в верховную власть: кто не с ней, тот болен, а кто болен — тот и виноват. Кроме того, коронавирус обнулил главный тренд последних трех десятилетий: глобализацию. С его приходом, словно по воле великого факира, с мира спал весь глобалистский декор. В считанные дни все позакрывались, самоидентифицировались, четко расчертили границы, отделяющие своих и чужих, пространства добра и зла так, словно о глобализме никогда и не говорили.

Не нашлось тех, кто хочет умереть за глобалистский мир. Да и сама наша мировая «церковная» власть стремится рассадить нас по приходам. Ведь зло, как считал катарский доктор из Бергамо Джованни де Луджио, любит большие пространства.

Корона. Вирус. Ноль. Власть. 8 заключительных тезисов

1. Коронавирус — великий менеджер, он отменил глобализм, посадил весь мир на карантин и изменил наше представление о враге: настоящий враг не может быть политическим, это враг для игр. Настоящий враг тот, который лишает тебя самой возможности сопротивляться.

2. COVID-19 — улучшенная версия бен Ладена. Тот сидел в горах Афганистана и своими смертниками причинял власти неудобства, вый дя из-под контроля этой самой власти. Для коронавируса смертники — все, и на подготовку последних он тратит меньше времени, чем бен Ладен.

3. Он сделал врагами бывших «друзей», показав ничтожность политических договоров и преференций. Европа закрылась не только от географических соседей, но и от США. Макрон начал говорить о ее независимости и суверенности. Шутник. Но во времена чумы такие шутки проходят.

4. COVID-19 оказался самым лучшим священником, по сути он — первосвященник, стоящий выше Папы Римского. Он заставил исповедаться политиков на неполитическом языке. Научный советник британского премьера, Патрик Валланс, по сути заявил, что правительство готово пожертвовать миллионами соотечественников, которые должны заразиться и умереть, ради выработки популяционной устойчивости, или «стадного иммунитета». Хорошее либеральное решение. Коронатолерантность: сегодня черных нельзя называть черными, нельзя отказывать в законном браке гомосексуальным парам, но можно — даже нужно — их и нас всех внести в категорию падшего скота. Странно, почему они до сих пор ругают Сталина, который ради выработки стадного иммунитета против капитализма пустил под нож те же несколько миллионов?

5. COVID-19 — борец со штампунем, он сэкономил наше социальное время, переведя его во время ментальное. Он пришел, и мы все начали думать о выживании даже больше, чем о деньгах и успехе. В считанные недели политику заменили на биополитику: могут погибнуть миллионы голов человеческого скота, но это ничего, если останутся в живых самые толерантные — коронатолерантные.

6. COVID-19 фактически запустил то, что в своей недавней книге я назвал «интеллектуальной революцией», и тем самым подтолкнул нас к выходу из «оптимального социума». Ирония: триггером интеллектуальной революции явилось сущее, находящееся на границе живой и неживой природы.

7. Суть заявленной интеллектуальной революции заключается в том, чтобы взорвать старое политическое мышление изнутри, используя неполитические средства.

8. Как бы то ни было, коронавирус не сделает за нас работу, которую мы должны сделать сами.

Штампунь. Предстоящая война времен

Наш мозг — мягкая машина, он обладает редкой способностью к адаптации и развитию. Возможно, больше, чем любая другая система во Вселенной, включая саму Вселенную. Мы не знаем, почему так случилось и что именно явилось причиной возникновения такой красивой сложности, как человеческий мозг — сотни миллиардов нейронных связей, полифункциональность многих частей мозга и многое прочее делает эту машину почти совершенной. Американский ученый Джеральд Эдельманн в свое время выдвинул гипотезу нейродарвинизма: наш мозг живет и развивается по принципу естественного отбора, только на нейронном уровне. Выживают и становятся крепче только те нейронные связи, которые необходимы для решения определенных задач и адаптации к тем или иным вызовам среды.

Так или иначе, мозг — это не священный Грааль, его нельзя просто бережно хранить в тайном месте и получать от этого дивиденды. Мозг — это работа, чем она интенсивнее, тем лучше для нас. И эта его трудовая деятельность никогда не останавливается, ни во сне, ни наяву. Недавно студенты на лекции меня спросили: что такое сон? О связи мозга, сознания и сна можно говорить либо очень долго, либо очень кратко. Кратко: сон — это одновременно наш бесплатный переводчик и homme de menage (уборщик), он подбирает за нами смыслы и полусмыслы, намеки, желания, фантазмы, оговорки, ошибки и, главное, страхи всех мастей, перекодируя и объясняя все это на особом языке. Но не только.

Сон действует как навигатор, он помогает мозгу выбирать правильные для нас решения, однако, словно карты Таро, он не делает это однозначно, а как правило через аллегории. Фрейд, Юнг и многие другие не зря потратили годы жизни на расшифровку этих аллегорий, усматривая в них огромную важность. Информация, которую передает сон, причем и без явных сновидений, порой оказывается важнее для человека, чем информация в виде «армейских памяток», которые нам раздают в социальном пространстве, чей контент на 90 % носит запретительный характер.

Современный социум похож на лоскутное одеяло, состоящее из запретов, страхов и угроз. Он функционирует в режиме «штампуня» (штампов + шампуня): штампы любого плана, идеологические, психологические, этические, научные и проч., служат для того, чтобы социальный мозг сделать ригидным, менее годным к сопротивлению и творчеству, следовательно — более зависимым от социальных штамп-контентов. Шампунь — это то, что выполняет функцию сна, когда мы не спим и находимся в общественном пространстве, включая и наши частные сферы — кухни, ванные комнаты, туалеты, постели и т. д., — где нам кажется, что мы «у себя дома». Только в отличие от сна, он не навигирует нас на верные решения, освобождая от ненужных фобий, а заставляет их воспринимать как естественные и необходимые. По сути он создает «боящийся мозг», или сознание-фобию, которое должно полностью подчиниться среде. Иначе говоря, шампунь — это социальное время, за которое наш мозг адаптируется к многочисленным формам страха.

Конец истории, финансовый кризис, коронавирус, обнуление, политкорректность, наукометрия… — формы штампуня, по которым нас заставляют сегодня жить. Мозг, безусловно, удивительная штука невероятной сложности, но эта сложность имеет свою слабую сторону: он легко реагирует на штампунь. Штампунь придумали не сегодня, он был всегда, и на протяжении эволюции человека менял формы и совершенствовался вместе с последним. Человек очень чутко реагирует на страх, тем более страх «штампунированный». Мозг тут же начинает работать на обработку этого страха, тратя на нее львиную часть своей энергии, что в результате парализует его творческую активность. Штампунь убивает ментальное время, замещая его временем социальным.

Война, которая нам предстоит, развернется именно между этими двумя формами времени. И кто в ней победит во многом зависит от нас.

Дополнительные главы о современности

1. Убивающий «Бог». Положение детей со СМА

Дмитрий Муратов, главред «Новой Газеты», в своем недавнем интервью поднял очень важный вопрос: государство должно помогать смертельно больным детям. Он остановился на проблеме редкого генетического заболевания: спинальная мышечная атрофия (СМА), наследственное заболевание, при котором происходит нарушение функции нервных клеток спинного мозга. Что приводит к достаточно быстрому ослаблению мышц и в результате к их атрофии (известный случай Стивена Хокинга). Человек перестает двигаться.

Таких детей в России около тысячи, им необходимы инъекции, которые стоят больших денег, порядка 45 млн рублей для первого года лечения. Это лекарство называется Spinraza, в августе 2019 года его зарегистрировали в России. Второе лекарство называется Zolgensma, оно производится швейцарской фирмой Novartis и стоит 2.1 млн долларов, но оно не требует терапии на протяжении всей жизни.

Во времена Хокинга таких препаратов не знали, и он был обречен. Сегодня медицина нашла способ поправить этот генетический сбой, но Минздрав РФ и наша ригидная система оказались большей проблемой, чем генетика. Как объяснила директор департамента лекарственного обеспечения Ольга Константинова, весь бюджет Министерства на закупки лекарств — 56 млрд рублей, а денег на лечение больных со СМА нужно 37 млрд. Короче, либо они, либо все остальные.

Novartis выбрасывает сто бесплатных препаратов для стран, где он еще не получил права гражданства, но только в одной Европе пациентов со СМА около 1.5 тысяч. Какие шансы его получить у российских детей? Примерно те же, как выиграть квартиру на передаче «Поле чудес».

За то время, пока шло обсуждение Бога в Конституции, и за те деньги, которые были уже на это потрачены, можно было спасти не одного ребенка со СМА. И пока «Бог» входил в Конституцию, жизнь покинула очередных детей в России.

РПЦ очень любит защищать чувства верующих, религии учат в школах, протоиерей Димитрий Смирнов взывает к нравственной жизни в браке, кто-то с ним «не согласен», в обществе идет активное обсуждение подобного бреда, а тем временем дети со СМА исчезают, как шагреневая кожа. Та же РПЦ — богатейшая организация, что бы ей стоило дать денег на эти лекарства и на самом деле сделать богоугодное дело? Что стоит патриарху Кириллу выделить на закупку необходимых препаратов $200–300 млн? И Богу святой отец стал бы значительно ближе. Но он не торопится, и действительно, зачем ему торопиться, если, по его же словам, «…в центре жизни должен быть Бог».

Государство, которое тратит сотни миллионов в год на зарплаты шоуменам, новогодние елки и спортивные праздники, могло тем временем спасти десятки, если не сотни жизней своих граждан.

«Бог» в Конституции или вне ее — это вербальная мастурбация, моральная жвачка для дегенератов, и этому богу глубоко плевать на тех, кому действительно нужна помощь.

2. Правление КИМа

Нет, в данном случае речь пойдет не о лидере Северной Кореи, Ким Чен Ыне, или его чудесном отце и деде. КИМ — это контрольно-измерительные материалы, которые разрабатываются Федеральным институтом педагогических измерений и служит всем школьникам для прохождения ЕГЭ. Придумал ввести эту практику в России бывший министр образования Владимир Филиппов. Произошло это в самом начале нулевых, сначала в отдельных регионах (Чувашия, Якутия), ну а затем, подобно коронавирусу, это изобретение, вернее — его имплантирование в России, стало набирать обороты и распространяться по все стране. Сегодня КИМ — неоспоримый правитель школьного образования, уничтожающий способность к творчеству и убивающий вкус к самостоятельной мысли.

Как все хорошо знают, ЕГЭ состоит из набора тестов, школьнику задаеся вопрос или дается задание с предложенными четырьмя вариантами ответов. Нужно угадать правильный. Угадывая или нет, он набирает баллы, а ЕГЭ проверяет его знание предмета. У меня самого был опыт сдачи экзаменов, даже не в школе, а в университете, по этому принципу. Признаюсь сразу: нет большего абсурда и более быстрого пути к нейтрализации мыслительной деятельности, чем такая практика.

Никаких знаний КИМ не выявляют и выявить не могут уже в силу строго ограниченных рамок и редукции степеней возможности: четыре варианта — один «правильный ответ». Будучи загнанным в эти рамки, школьник или абитуриент вынужден не что-то знать, а знать, как ответить. Это принципиальная разница, примерно такая же, как между настоящим писателем и писателем речей областного политика. Эта разница предполагает радикально иной подход к знанию как таковому, точнее, в случае с ЕГЭ, — незнанию как modus operandi.

Введение подобных метрических практик в образование, отсылающих еще к психологическим разработкам немецких спецов по человеческим душам (В. Вундт и его школа), внесших немалый вклад в развитие нацистской человекометрии, — может привести только к одному: уничтожить способность творить. ЕГЭ на школьном уровне подготовит человека, который захочет после университета заниматься наукой, к новой наукометрии — важны не результаты, прорывы и открытия, а баллы за статью, опубликованную в «правильном» баллогенном журнале. Как ты мыслишь и что ты можешь предложить научному сообществу реально никого не интересует.

Как ЕГЭ, так и наукометрический новодел, — это современные аватары нацистских и близких к ним практик, нацеленных, повторю, на уничтожение творческой мысли и самостоятельного мышления, как школьника, так и ученого. Как бы ни относиться к идеологии, правившей в СССР, там не было этого психототалитаризма, требующего от учащихся не знаний, а навыков угадывания правильных ответов. Навыков, которые, даже если человек этому сопротивляется, форматируют его ум в собаку Павлова или лабораторную мышь, получающую положительные или отрицательные сигналы в зависимости от ее реакций на импульсы в клетке.

За разрушенной системой качественного образования, которая несмотря ни на что имела место ранее, может скоро наступить и разрушение ума: достаточно приучить последний не к мысли, а к угадыванию правильных ответов, и страна перестанет существовать.

3. Будда и Толстой

Если вы еще не знаете: Лев Толстой — экстремист! Таковым его признал эксперт по этим вопросам Павел Суслонов, писатель проходит по статье 282 УК РФ. Экстремизм найден в следующей фразе: «Я убедился, что учение [русской православной] церкви есть теоретически коварная и вредная ложь, практически же собрание самых грубых суеверий и колдовства, скрывающее совершенно весь смысл христианского учения». А если учесть, что Ленин, тоже экстремист, назвал его «зеркалом русской революции», то старика-помещика, как сейчас говорят, закрыли бы надолго.

Сложно не удивиться своеобразной мудрости охотников за экстремистами, особенно умершими. Следуя их логике, в частности г-на Суслонова, неплохо было бы проверить многих русских писателей не только на экстремизм, но и на порнографию, например, Пушкина, а Гоголя или Гаршина подвергнуть психиатрической экспертизе. Сколько же можно позволять этим негодяям растлевать чистые, невинные души наших людей?

Владимир Чертков, близкий друг Толстого (при этом коварный, по признанию сына писателя, Сергея), один из так называемых «кающихся дворян», писал в своих воспоминаниях, что усилия Толстого, особенно в последний период жизни, были направлены на сохранение себя в духовном «я», как он это определял. Нахождение же в материальном «я» его тяготило по причине слишком острого ощущения несправедливости жизни.

Те, кто внимательно читал «Анну Каренину», помнят, что салоны, описанные в романе, имеют больше общего с древнеиндийскими ашрамами, по крайней мере, по контенту, чем с великосветскими тусовками эпохи Старого режима. Это не случайно. Толстой живо интересовался Индией и ее религиями; Индия, в свою очередь, интересовалась Толстым. Не кто иной, как Махатма Ганди признавался, что многому научился у русского писателя, теперь — писателя-экстремиста. В скобках замечу, что, например, Захар Прилепин, со вкусом убивавший врагов на Украине, экстремистом не считается.

Вопрос об отношении Толстого к христианству сложный, но не настолько, чтобы не понять очевидное: писатель не принимал идеологическое христианство, созданное ап. Павлом, и более чем с почтением относился к самому Христу, которого рассматривал как инкарнацию пути. Павел требовал от последователей подчинения, социального подчинения, взамен обещая бессмертие. Он создавал церковь, то есть структуру, которая по сути подчиняет себе религию. Писатель это отвергал. Вера в Бога — не подчинение, а индивидуальное согласие, выбор свободной воли. Институализированная вера — подлог. Не случаен огромный интерес Толстого к индийским религиям, в частности к буддизму, которым тогда только начинали заниматься серьезно, на научной основе, как в Европе, так и в России. В изданиях литературы для масс, то есть для крестьян, которую инициировал писатель, публиковалось много индийских сказок и индийского фольклора, которым позже, как и индийской музыкой, будет профессионально заниматься Сергей Николаевич.

Мало сомнений в том, что Толстой долго готовился к своему известному уходу. И это не было блажью полубезумного старца, как писали некоторые критики. Едва ли это был и побег от надоевшей семьи или даже от авторитарной жены, Софьи Андреевны, отбившей все же у мужа часть авторских прав на его произведения. В воспоминаниях Александра Гольденвейзера, композитора и пианиста, дружившего с писателем, есть свидетельство о том, что Толстой никак не хотел обвинять жену в причинах своих душевных терзаний, считая ее саму глубоко несчастным и душевно больным человеком.

Ближе к концу жизни писателя тяготила жизнь в Ясной Поляне, и главным образом из-за того, что живя в ней, он оставался привязанным к своему физическому, социальному «я», которое вошло в глубокое противоречие с его поиском истины. Понимая, что общего спасения не будет, и свое писательское предназначение он выполнил, и что более для общества он бесполезен, Толстой решает совершить спасение индивидуальное — в согласии с доктриной Хинаяны (раннего буддизма). От власти он более ничего не ждал, считая Петра Столыпина, как и самого царя, ответственными за убийства своих сограждан.

Оставить социальное «я», «я-экстремиста», ради духовного. Его уход из дома — эхо жесту принца Сиддхартхи Гаутамы, покинувшего родной дворец ради поиска спасения в сознании. Это моя гипотеза, которая, разумеется, не претендует на окончательное решение загадки Толстого.

Стратегия революции в Америке

Виноват карантин, накопившаяся энергия или что-то другое? В Америке Джорджа Флойда хоронили в позолоченном гробу, стоимостью в $30 тыс., который везли на карете, похороны стали чуть ли не государственными. До него с подобными почестями, если учесть, что это афроамериканец, хоронили в июле 1971 года Луи Армстронга и Майкла Джексона в июне 2009-го. Но, согласитесь, между человеком, совершавшим вооруженные грабежи, и великими музыкантами есть разница.

После похорон США, а затем и часть западного мира, захватила волна протестов Black Lives Matter. Протестующие не представляют однородную массу, в протестах участвуют самые разные группы населения — от мирных и вполне законопослушных граждан, желающих выразить свое недовольство действиями полиции, до таких же грабителей, коим был сам Флойд, ныне национальный герой. Разумеется, Дерек Шовен поступил, мягко говоря, не по закону. Душить безоружного, в наручниках, Флойда было, на мой взгляд, преступлением (если версия с умышленным удушением подтвердится). К слову, жена полицейского сразу же после его ареста подала на развод, что мне напомнило 1930-е годы в России, когда жены (не все, конечно) отказывались от мужей-врагов народа. Сегодня любовь — социальный феномен, а не личный. Любить «негодяя» больше нельзя.

Как я уже писал, президент университета Миннеаполиса Скотт Хэгэн учредил стипендию им. Джорджа Флойда, в обозримом будущем следует ожидать памятника и фильма о герое. Кстати о кино: по горячим следам HBO Max, стриминговая платформа, принадлежащая WarnerMedia Entertainment, наложила запрет на культовую для американской культуры картину «Унесенные ветром» (1939) реж. Виктора Флеминга под тем предлогом, что она показывает рабство в выгодном свете. Ну это как если запретить к показу «Семнадцать мгновений весны» (1973) на том основании, что в этом фильме немцы показаны как умные и даже симпатичные противники. Недовольство цензоров вызвали второстепенные персонажи киноленты, в частности служанка Мамушка в исполнении Хэтти Макдэниэл. То, что благодаря этой роли афроамерианская актриса стала первой в истории Голливуда, то есть в реальной жизни, получившей «Оскар», в расчет не берется. Для справки: фильм по роману Маргарет Митчелл далеко не единственный, оказавшийся «идеологически вредным». Сняли со стриминговых платформ скетчкомовский сериал «Маленькая Британия» (2003–2006) реж. Дэвида Уолльямса и Мэтта Лукаса, где в сатирической форме изображены трансвеститы и чернокожие персонажи. Несколько дней назад комику Ли Френсису пришлось извиняться за то, что в своем телешоу Bo’ Selecta он в 2002 году <sic!>, почти двадцать лет назад, изображал таких известных чернокожих медиаперсон, как Майкл Джексон, Крейг Дэвид, Мел Би и проч. Это примерно как если бы Максим Галкин стал прилюдно извиняться за пародию на Григория Лепса.

В Советском Союзе брежневской эпохи свободы слова было больше. В форме юмора и сатиры допускалась критика отдельных, а на самом деле довольно многих аспектов развитого социализма. Известные комедии, того же Эльдара Рязанова, могли пропускать через ножницы, но не запрещали. Комики были в почете, за анекдоты про самого Брежнева публично каяться не заставляли.

«Унесенные ветром» — не просто культовый фильм, это национальный этиологический миф, описывающий паттерны того, что мы называем «Америка». Цензурирование этой ленты — не просто очередной зигзаг террора политической корректности, своего рода эстетического маккартизма, не оставляющего сомнений в том, что Голливуд — политическая фабрика, мощности которой, несомненно, позавидовал бы Идеологический отдел ЦК КПСС, — это нечто большее и тревожащее. Цензура мифа или его развенчание (что в данном случае две стороны одной медали) — это всегда начало революции, большего или меньшего масштаба. Вспомним горбачевскую Перестройку: снятие сакрального статуса с этиологических советских мифов и фигур (Сталин, Ленин и т. п.) в считанные годы привело к развалу страны в целом.

Можно предположить, что революция 1990-го в России — пролог к революции в Америке. Пролог, потому что, как ни странно это может показаться, история США и СССР — России синхронизированы, тому есть масса примеров, которые я подробнее разбираю в «Оптимальном социуме» (2019).

Протестантский мазохизм

Цензура фильма Флеминга — один из эпизодов начала революции в Америке. Другие — это война с памятниками, новая волна иконоклазма, набирающая обороты каждый день. 10 июня, по сообщению телеканала WRIC, в Ричмонде (штат Виргиния), протестующие снесли памятник Христофору Колумбу, снесли его и в городе Сент-Пол (штат Миннесота) под ликование толпы; протестующие снесли и осквернили памятник Уильямсу Картеру Уикхему, американскому военному и политику времен гражданской войны, чей предок, генерал Томас Нельсон мл., был одним из подписантов Декларации независимости; в Портсмуте обезглавили четыре статуи у Монумента Конфедерации. Недавно Джордж Шеперд (белый), профессор права в Emory Law School, предложил стереть барельеф на Стоун-Маунтин, одна из гор Аппалачей, огромный монолит в штате Джорджия. На барельефе изображены трое лидеров Конфедерации: Джефферсон Дэвис, генералы Роберт Ли и Томас Джексон на их лошадях. Шеперд аргументировал это свое столь своевременное предложение тем, что барельеф носит педагогический характер и, следовательно, так же, как и «Унесенные ветром», прославляет эпоху рабовладения.

Иконоклазм начался и в Англии, стране наиболее близкой США по духу: на памятнике Уинстону Черчиллю написали «was a racist», также в расисты попала королева Виктория и Гарри Тэйт, коллекционер искусства и создатель самой известной картинной галереи. На очереди — адмирал Нельсон, который сам рабовладельцем не был, но защищал таковых. Россия начала 1990-х годов со сносом памятников советским вождям и чекистам, начиная с Феликса Дзержинского, снова, как когда-то в 1917-м, оказалась революционным авангардом. Однако, при кажущейся схожести этих процессов, между российским и американским иконоклазмом есть важное различие: в России уничтожали настоящее, тот же Дзержинский и его ведомство не были только для многих ненавистной историей; в Америке расправляются именно с историей, поскольку реального (государственного) расизма в США, конечно, нет. И это крайне интересно: война против истории в стране, где, если верить Фукуяме и его последователям, история закончилась. На метаполитическом уровне происходящее в Америке — это reboot, перезапуск истории.

Кроме классических аспектов революции, волнения в Америке открыли то, что можно было бы назвать «протестантским мазохизмом», о котором забыл или не подозревал Макс Вебер, связавший почти в математической формуле протестантизм и капитализм. Повальное коленопреклонение белых перед черными, включая политических деятелей, как, например, премьер-министр Канады Джастин Трюдо, публичное омовение черных ног белыми руками и т. п. Что это? Современная форма средневековой флагелляции, когда члены нищенствующих христианских орденов колесили по Европе, хлестая себя плетьми? Едва ли. Создание из Флойда «черного Христа» (точнее было бы сказать — «черного Мартина Лютера»), а из афроамериканского населения — его апостолов, на самом деле попытка провести своего рода революцию вины.

Все белые должны ощутить себя виноватыми за расизм, необходимо национальное покаяние. Социальный психолог Пол Уотчел склонен считать, что речь скорее идет о «либеральной вине», которая, по его мнению, на более глубоких психологических стратах присуща и консерваторам[85]. Однако существует важный нюанс: вина — мощный инструмент, при помощи которого можно ослабить социальный иммунитет населения. Политическая вина, о которой пишет Уотчел, отнюдь не тождественна вине психологической, чувству вины за некое совершенное злодеяние или поступок. Когда конкретный человек сам признает свою неправоту и раскаивается в каком-то совершенном им поступке, он как суверенный субъект осознает свою вину. Политическая же вина не предполагает конкретного субъекта, и вообще субъекта, она сама становится субъектом, полностью замещая последний, его сознание и его волю. Человек, пребывающий в такой политической вине, лишенный своего сознания и воли, с ослабленным до предела социальным иммунитетом, подобно тому, как тот же Covid-19 ослабляет биологическую защиту, более не способен к сопротивлению.

При таком ослабленном иммунитете Трампу будет гораздо сложнее или почти невозможно осуществить свою революцию «сверху» (об этом ниже). Здесь лишь отмечу следующее: Covid коленопреклонения отсылает к глубинному протестантскому мазохизму, принявшему именно в Америке особые формы, и который дал возможность культивировать в этой стране политическую вину. Почему? Потому что доктринально Америка — это страна Библии, это мессианская страна, которая должна повести за собой весь мир, еще точнее — это Библия, превратившаяся в географическую территорию. История закончилась в Америке, следовательно, здесь же и произойдет Спасение. Вина одного — вина всех.

Черная раса vs. белая политика

Одно дело, когда «десяти негритятам» (аллюзия на роман Агаты Кристи) или «великолепной семерке» белых ковбоев дают возможность пограбить магазины Гуччи или Луи Виттон на Манхэттене, а заодно и приодеться. Такие забавы возместят страховые компании и все быстро забудут об инциденте. Но совсем другое дело, когда толпа крушит памятники людям, которые создавали эту страну, когда цензуре подвергается сам этиологический миф страны и полиция вместе с политиками и лояльными гражданами встает на колени в память о человеке с уголовным прошлым. При этом многие ангажированные комментаторы уповают на статистику: полиция притесняет черных больше, что, конечно, далеко от истины. Согласно официальным статистическим данным, случаи убийств полицейскими белых нарушителей в разы больше, чем черных. Так, в 2020 году (по состоянию на 4 июня) из 429 гражданских только 88 оказались черного цвета кожи[86]. Сама по себе эта статистика не говорит об отсутствии расизма, который, вне сомнений, существует на уровне «личных предпочтений», но при этом не является государственной политикой.

Полезное наблюдение сделал социолог Боб Блонер: в Америке никогда не существовало общественного консенсуса относительно ситуации с расизмом — вне зависимости от экономического положения в стране на данный момент, «белые всегда склонны видеть расизм в упадке, замечая растущее присутствие чернокожих в среднем классе. Последние же, напротив, постоянно склонны рассматривать расизм как сам принцип существования американского общества»[87]. Иными словами, ситуация с расизмом в Соединенных Штатах напоминает рассказ Акутагавы «В чаще» (1922), где четыре персонажа совершенно по-разному интерпретируют одно и то же событие. Расизм не зависит от того, принимается ли тот или иной закон или поправка, минимизирующая риски расистских проявлений, а от того, кто говорит. Мартин Карной пишет, что «самоидентификация афроамериканцев всегда зависела от политики в обществе»[88]. Но нельзя сказать, что то же самое не относится и к белому населению, а тем более сегодня. С введением идеологии PC (politically correct), белые стали в очень большой степени политическим конструктом. Уже нельзя быть просто белым, нейтрально белым, как, к слову, нельзя быть просто французом (по схожим причинам) — можно быть белым виноватым, кающимся, белым, которому случайно повезло, как сам себя назвал нынешний кандидат в президенты Джо Байден, белым, выступающим против расизма и т. п. Раса, как и пол, больше не является биологической категорией, она не существует вне политики — она существует для политики.

Black Lives Matter приняло формы большевизма — это прямой результат террора идеологии «политической корректности» (одного из элементов нового фашизма), которая была запущена в США примерно два десятилетия назад. Все началось с того, что интеллигентам из университетов наказали, как правильно писать слова, обращенные к так называемым меньшинствам, в том числе и женщинам. В текстах, при обращении к фигуре читателя, в любых научных или научно-популярных книгах и статьях, нужно было писать «he or she» (он или она), а еще лучше — «she» (она); черному населению Америки долго искали подходящий термин, чтобы избежать слова black, означающего в данном случае цвет кожи. Хотя чем black хуже или обиднее white — непонятно; вероятно, только тем, что black ассоциируется с рабством. Но рабство в Соединенных Штатах отменили в 1862 году указом президента Авраама Линкольна, через год после отмены крепостного права в России — очередной пример синхронизации истории наших двух стран, — а в 1863-м закреплено Прокламацией об освобождении рабов. И сейчас слово black вернулось обратно и стало главным маркером движения: не Afro-American, не Negro, а именно black lives matter, что говорит о нежелании самих протестующих соблюдать политически корректный лексикон, навязанный белыми. Они хотят, чтобы их воспринимали, им поклонялись и давали деньги именно как blacks.

Большевизм Black Lives Matter заключается в абсолютном неприятии иного мнения: кто не с нами, тот против нас! Как в период русской революции, происходит раскол в семье, чаще между детьми и родителями. Школьница из Луизианы Изабелла, ставшая уже знаменитой, записала ролик, где говорит, что ненавидит своих родителей за то, что они с ней спорят о Джоржде Флойде и сомневаются в его праведности. Другая школьница, и не она одна, посылает родителей матом за сомнение в правильности движения и неприятие погромов. Журналиста Fox News Такера Карлсона, который сказал, что «маленькая группа людей [опять же — меньшинство], завладело нашей страной и устанавливает свои правила», объявили расистом и потребовали выгнать с работы. Американские школьники становятся Павликами Морозовыми, и мало сомнений в том, что если понадобится, они сдадут своих пап и мам с не меньшей легкостью, чем это сделал их русский предшественник.

Важно другое: black и white — мифологические коннотативы, разделяющие американскую культуру напополам. На более глубоком уровне, и не только в Америке, black и white — не цвета, а социальные позиции. Мы помним о белых рабах, ирландцах, захваченных англичанами во время войны с Ирландией в 1649–1651 годах; один из потомков ирландцев, Джон Кеннеди, станет президентом, как позже Барак Обама, сын кенийского экономиста и белой женщины. Ирландские рабы мало чем отличались от своих чернокожих собратьев, ни по статусу, ни по качеству жизни. Были и так называемые indentures — люди, продававшие свою свободу за право работать в колонии или у другого работодателя с целью последующего «выкупа» своей свободы.

Не забудем, что первый мегауспешный сингл-видеоклип Майкла Джексона, выпущенный в ноябре 1991 года, назывался «Black or White». Во второй его части, попавшей под цензуру, герой Джексона превращается в черную пантеру, ломая и круша все на своем пути, примерно как сегодня восставшие на улицах Нью-Йорка. Странно, к слову, что сегодня не жгут портреты певца, посмевшего «перекрасить» свою кожу в белый цвет или того же Армстронга, который фактически стал иудеем. Вероятно, о Джексоне просто забыли. Однако его опыт — телесно перейти в белую расу — с позиций сегодняшнего дня крайне интересен: исполнитель словно хотел стереть границы и тем самым преодолеть американский черно-белый миф, споря в этом плане с «Унесенными ветром».

Отчасти Джексон-черная пантера отсылает к «Черным пантерам» — партии, возникшей в середине 1960-х годах благодаря усилиями Хьюи Ньютона (1942–1989) и Бобби Сила (1936–), которые не приняли идеи Мартина Лютера Кинга, сдобренные гандистской ахимсой (непричинением зла), и решили сопротивляться по-ленински, с оружием в руках, следуя более близким им Че Геваре, Францу Фанону и главным образом Малкольму Икс (1925–1965), борцу за права черных, который исповедовал радикальный ислам. В 1952 году Малкольм Икс, выйдя из тюрьмы, примыкает к «Нации ислама», основанной в 1930-м Элайджем Мухаммадом — организация, проповедовавшая необходимость обособления чернокожего населения Америки от белого, включая экономическую независимость. В наши дни организацией руководит Луис Фаррахан, особенно не скрывающий свои расистские и антисемитские взгляды[89].

Огромное влияние на Ньютона произвела книга борца за гражданские права черных Роберта Уильямса (1925–1996) «Негры с оружием» (Negroes with Guns, 1962), которую он написал, находясь в изгнании на Кубе. Уильямс был обвинен федеральным правительством в похищении людей и скрывался от властей на «острове свободы» под патронажем Фиделя Кастро. Книга Уильямса — интересный документ, она приятна по стилю и звучит как вполне искренний призыв обратить внимание на проблему: «Большинство белых людей даже не подозревают ту степень насилия, с которой негры на Юге имеют дело каждый день — на самом деле, каждый час»[90].

Уильямс призывает к сопротивлению, он это называет «самозащитой» (self-defence), в том числе с оружием в руках, но написано все это почти шесть десятилетий назад, и тогда Уильямс имел определенные основания так писать. В конце 1960-х, возможно, у него могли возникать мысли и по поводу того, чтобы включиться в президентскую гонку, на что намекал его адвокат Конрад Линн, но из-за отсутствия необходимого финансирования это было невозможно. Должно было пройти сорок лет, чтобы президентом США стал один из этих Negroes, пусть даже с «белой примесью».

Расовое напряжение в Америке имеет давнюю историю, и то, что происходит сегодня — своеобразный флэшбэк (только с обратным знаком) событий, имевших место в городе Талсе (штат Оклахома), в самом начале июня 1921 года, когда белые разрушили три десятка черных кварталов Талсы. Поводом к этому послужило обвинение чернокожего подростка Дика Роуленда в нападении на семнадцатилетнюю белую лифтершу Сару Пейдж. Белые, среди которых оказалось немало сторонников Ку-Клукс-Клана, атаковали здание тюрьмы, где находился Роуленд. На его защиту встали чернокожие ветераны Первой мировой, но ку-клукс-клановцы начали атаковать, в результате чего в первый день стычки погибло двенадцать человек. Те далекие события в Талсе действительно происходили на расовой почве, и — я настаиваю — этим они радикально отличаются от происходящего в США сегодня. В своем исследовании истории расовых отношений в США Шэрон Дэвис отмечает, что в те времена и еще раньше, в XIX веке, в тюрьмах имела место типичная сегрегация: «до того, как заключенного предать суду, после чего он будет отбывать наказание, и, в самых худших случаях, повешен, белые заключенные содержались в одном конце и негры в другом»[91].

Кореволюция

То, что мы наблюдаем в наши дни, является расовым конфликтом только на витрине, его сделали расовым с сильным религиозным, протестантским окрасом, те политические силы, которые во что бы то ни стало стремятся вернуть власть, перехваченную Трампом в 2016 году. Если бы сегодня президентом Америки был не Трамп, а, скажем, Клинтон или Байден, никакого Флойда не существовало бы. Говоря метаполитически, Флойд не черный и не белый, он — икона революции вины, чья цель — вернуть власть старой американской элите, которая по сути не делится на демократов и республиканцев (или такое деление чисто формально). И в этом смысле он похож на Барака Обаму, который тоже не имел цвета кожи на метаполитическом уровне. В 2008 году, когда Обама еще участвовал в праймериз, одним из популярных лозунгов было: «раса не имеет значения» (race doesn’t matter) — лозунг, который должен был стать вакциной от попытки расового заражения конкурентной борьбы, предпринятой Хилари Клинтон[92]. В известном смысле, Обама, как и Майкл Джексон до него, выходил за пределы американского черно-белого мифа или, по выражению Джона Хэртигана, «трансцендировал расу».

Словно следуя ленинскому принципу, открытому лидером большевиков в 1905 году, после провала первой русской революции, что народ революции не делает, президент Трамп начал свою революцию «сверху», объявив в 2017-м о «глубинном государстве»[93] (deep state) внутри правительства США и пообещав провести расследования по этому поводу. Демократы причислили Трампа к любителям теории заговора и начали ответную кампанию в СМИ по его разоблачению и подготовке импичмента. Этому противостоянию помешал коронавирус, возникший в медиапространстве как рояль в кустах и на время отвлекший внимание обеих сторон на себя.

В России в это время, согласно принципу синхронной истории, Владислав Сурков публикует в Независимой газете статью под названием «Долгое государство Путина» (февраль, 2019), которую одни восприняли как послание самому Путину, другие как политический эскиз новой империи, третьи — их чуть ли не большинство — как попытку придать Путину статус мифологемы. Если допустить, что это так, то тогда идея Суркова вторична — в январе 2019 года я опубликовал текст, который называется «Психоделик Путин»[94], где показано «психоделическое» воздействие российского президента на современное медиа-сознание в России. На мой взгляд, подлинный смысл статьи Суркова в другом — это был сигнал Трампу о том, что если он пойдет по выбранному им пути, Кремль его поддержит.

Так или иначе, «консерватор» Трамп оказался самым большим революционером в сегодняшней Америке. Он начал свою революцию сразу в двух направлениях: с одной стороны, против коррупции, фейков и слежки за политическими противниками, жертвой чего он объявил и себя; с другой стороны — Трамп старается провести рефокусировку американской внешней политики, справедливо замечая, что ничего не было сделано в этом направлении с момента окончания Холодной войны. Такие структуры, как НАТО, стоящие немалых бюджетных средств, теперь не имеют того значения, которое они имели раньше, ни для самой Америки, ни для мира. Бесплатно защищать утопающую в исламе Европу США, с его точки зрения, тоже должны прекратить. Вкратце, Америка должна вернуться к экономике на своей территории, к реальной экономике (по принципу Realpolitik) и таким образом меньше зависеть от фондовых рынков.

Если второй пункт этой программы может вызывать споры, дискуссии, согласия и дополнительные экспертизы, то пункт первый — это зона табу. Огласив саму идею некоего deep state или criminal deep state, Трамп поставил под сомнение юридическую и моральную систему под названием «США», то есть сделал нечто похожее на «гласность» в период горбачевской Перестройки. Если этот план начать осуществлять, а за еще один президентский срок это вполне возможно, то конкретно это будет означать следующее: системная ревизия не только лагеря демократов как политической силы, а в первую очередь больших финансовых игроков, за ними стоящих.

Противники Трампа, по большей части демократы, на данный момент находящиеся в политически более слабой позиции (что вызывает их отчаянное сопротивление даже в вопросах борьбы с пандемией, например, со стороны мэра Нью-Йорка Эндрю Куомо[95]), понятно, допустить этого не могут. Задача, которая перед ними встала, весьма нетривиальна. Она заключается в том, чтобы без захвата власти военным или иным (рандомным) путем помешать Трампу в осуществлении его плана. Более того, даже законный приход к власти прямо сейчас, случись такая возможность гипотетически, демократам не нужен — слишком сложная ситуация, учитывая необходимость выхода из посткоронавирусной рецессии. Словом, быть во власти и вне власти одинаково невыгодно.

Единственное возможное решение этой catch-22 в том, чтобы начать свою революцию «снизу», продолжить Covid-19 с помощью корона-Флойда (Флойд-19) — всенародным негодованием расовой дискриминацией, которая раздута, панмедирована не меньше, чем до того коронавирус. Иными словами, сейчас на наших глазах в Америке происходит революция и контрреволюция одновременно, или — кореволюция: трамповская и (условно) расово-демократическая. Подчеркну еще раз: волнения и насилие, вызванные смертью Джорджа Флойда, имеют по сути очень мало общего с расовыми выступлениями времен Мартина Лютера Кинга или «Черных пантер», о чем сама толпа, скорее всего, даже не догадывается.

Кореволюция в Америке — открытая война элит за власть в мире, теряющем однополярную структуру.

Сталин, Будда, США

Согласно главной идее буддизма, обычный (или даже выдающийся) человек, умирая, непременно переродится в будущем, точнее — не он, а его душа. В буддизме это называется «колесом сансары». Сегодня мало сомнений в том, что существует политическое колесо сансары. Одним из доказательств его существования является перерождение сталинизма (с нацистскими обертонами) на территории США. Так называемая «анти-расистская» политика, Black Lives Matter (BLM) — перерожденный сталинизм образца середины 1930-х гг. Белых американцев заставляют вставать на колени, целовать ботинки чернокожих и омывать им ноги. Людей, среди которых много университетских профессоров, выгоняют с работы или заставляют пройти курс по повышению морального сознания, за одно неверное — не расово корректное — слово.

Так, 19 июня поплатилась своим постом Лесли Нил-Бойлан, декан школы медсестер Массачусетского университета. Провинилась она в том, что поправила главный лозунг современности, написав: «Жизнь каждого имеет значение». Ее выгнали с работы после доноса студента. Профессора журналистики из университета Оклахомы Питера Гейда отстранили от преподавания на один семестр за то, что он, критикуя термин «бэби бумер» (OK, boomer!), сравнил его с выражением «ниггер бумер», разумеется как пример «плохих» слов. Дело в том, что в Америке слово «негр» нельзя употреблять в любом контексте. И здесь сложно не признать, что в политическом перерождении Сталина произошел upgrade: даже в середине 1930-х слово «Троцкий», «троцкизм» не подверглось полной табуизации. Гейда отправили на курсы «культурно компетентной коммуникации», проводимые Офисом Разнообразия, Равенства и Инклюзивности (Offce of Diversity, Equity and Inclusion) — аналог проработки человека на партийном собрании. Кто-то скажет: не расстреляли же и даже не дали двадцать три года, как Харви Вайнштейну. Да, действительно. Но еще не вечер…

Уже ставшее известным письмо 150 американских интеллектуалов (опубликованного в Harper’s Magazine), которые выступили с робким предложением вернуться к демократическим американским принципам свободной дискуссии и отойти от практики мгновенного наклеивания ярлыков, встретило яростный отпор со стороны BLM-настроенной полуакадемической и журналистской массы. В своем ответном письме эти подписанты обвинили 150 в защите все тех же расистских взглядов и ненависти ко всем, кто их критикует. Снова попала под обстрел Роулинг, которая осмелилась усомниться в полноценности трансгендерных женщин (и мужчин), она, с точки зрения подписантов, развила «трансфобную и трансженоненавистническую риторику, смеясь над существованием транс людей» (transphobic and transmisogynist rhetoric mocking the idea that trans men could exist).

Многие авторы, как и сами члены BLM-движения, видят в этом борьбу с западным расизмом: Запад, и Америка как его часть, всегда и везде вел расовые войны и смотрел на Восток (в самом широком смысле слова) как на расового субордината — утверждение, имеющее примерно ту же ценность, что и агробиологические инновации сталинского академика Трофима Лысенко.

Дело, разумеется, не в расизме. Основные причины этого тренда лежат в иных плоскостях. Во-первых, это острая борьба за власть внутри самой Америки между транснационалами, то есть людьми, которые не хотят отдавать власть, к которой они пришли после 1945 года, и (условно) трампистами — силой, которая стремится переформатировать США в сверхдержаву, но уже без суперидеологии, которой она активно пользовалось сразу после окончания Второй мировой войны и которая стала резко терять свой потенциал после 9/11 и войны в Ираке, и в данный момент находится в состоянии упадка. «Борьба с расизмом» — это отчаянная попытка придать американской суперидеологии дополнительную жизнь. Президент Трамп — большая помеха в этом деле, и его им нужно устранить любым способом.

Второй немаловажный аспект этого тренда — кризис политической и гуманитарной креативности. Из культуры, как академической (университетской), так и массовой, которая некогда в Америке была высокого качества, с помощью продвижения среднего, «ущемленного расистами» чернокожего, путем введения таких вот Офисов Разнообразия, Равенства и Инклюзивности, выхолащивается само условие для свободной мысли, индивидуального, нетривиального творчества, что выгодно отличало Америку середины ХХ века. Сегодня успешную университетскую карьеру, как минимум в гуманитарной области, можно сделать, если ты мыслишь и действуешь как политкорректное ничтожество, либо родившееся, воспитанное таковым, либо ставшее в результате политической лоботомии.

BLM тренд, когда людей лишают постов и заставляют каяться в своих ошибках, подчас двадцатилетней давности, вставать на колени и мыть ноги чернокожим, чувствовать себя виноватыми, опаснее своего предшественника — маккартизма. У последнего было формальное оправдание — «коммунистическая угроза», что давало ему пусть внешнюю и навязанную, но определенную легитимность. У BLM нет никакого формального оправдания, иначе говоря, у него нет конкретного врага в виде СССР или хотя бы бен Ладена, и это оправдание, способы легитимации, он неминуемо ищет в истории. Но парадокс в том, что история не дает легитимности, а только заставляет современность постоянно находиться в прошедшем времени.

«И спрятал Моисей свое лицо». Генезис социального

Люди не ангелы, за свои грехи они расплачиваются смертью, — напоминает Блаженный Августин в начале XIII книги De Civitate Dei. Смертным человек стал потому, что согрешил; согрешил, нарушив божественный запрет; запрет нарушил из-за соблазна узнать о добре и зле. Узнав об этом, человек увидел себя нагим, устыдился, спрятался и тем самым выдал себя. Бог прогнал человека из райского Сада, чтобы предотвратить его бессмертие. Так человек оказался на земле.

Начнем с начала. В конце второй главы Бытия говорится: «человек и его жена оба были нагими и не стыдились»,[96] стыд к ним пришел, когда глаза их открылись, — как пообещал змей в начале третьей главы,[97] — и они увидели себя голыми. Откуда возникло это стыдливое чувство, если первая пара увидела свою наготу в первый раз? Ответа на этот вопрос в тексте нет. Спросим иначе: каково предназначение этого стыда? Показать вину человека, которую он ощутил сразу же после совершения греха. Итак, стыд — это способ визуализировать грех, онтологическую ошибку, совершенную первыми людьми своим непослушанием. Скрывая наготу, Адам обнаружил себя неизвестно откуда и как возникшим социальным жестом. Не является ли тогда его причиной именно грех?

Если бы это было так, мы бы читали Пятикнижие как комментарий к католической догме о peccatum originale. Помогали бы нам апостол Павел, который идентифицировал в Адаме все человечество целиком и поменял саму онтологию греха — не одно действие, а состояние «быть человеком» греховно; Ориген, считавший причиной падения свободу воли и разделявший идею Павла о передаче греха сексуальным путем; Августин, защищавший апостола в споре с Пелагием,[98] признававшим за человеком достаточно сил, чтобы вести нравственную жизнь без непосредственной божественной помощи; Томас Гоббс, наконец, вслед за Августином писал о Граде Божьем не как о метафоре, а как о реальности и усматривал исток позитивных законов в трансцендентном. В этом Гоббс был верен не только Писанию, но и Платону, считая, однако, законы не результатом случайных происшествий и конфликтов, в которых замешаны и боги, а следствием договора, скорее конкретного договора между Богом и Авраамом.

Рассмотрим этот эпизод подробнее. Из 17 главы Бытия мы узнаем о первом вечном контракте: «И Я поставлю Мой договор между Мною и тобою и твоим потомством на их поколения вечным договором»[99]. Далее Господь обещает дать Аврааму страну для жизни, а взамен требует послушания и соблюдения контракта. Не забудем, что данный разговор произошел после необъяснимого события в жизни Авраама: у него случилось видение Яхве, которым открывается 15 глава текста. Интересно соображение Гоббса. Во-первых, говорит он, Бог является именно Аврааму, а не кому-то другому из его клана (намек не столько на прерогативу старшего, сколько на просьбы Авраама и исполненные им жертвоприношения); во-вторых, как следствие, теперь Авраам на законных основаниях может наказать любого, кто будет претендовать на подобное визионерство в будущем (с момента, когда началась история, события подобного рода могут происходить один раз); в-третьих, Авраам является единственным толкователем божественных посланий[100].

Социальным животным, используя термин Аристотеля, можно назвать Авраама, получившего по контракту в качестве первой законодательной власти власть интерпретации. В онтологическом плане Авраам и его потомство получили проект, ограниченный в пространстве (страна Кенаан), но бесконечный во времени. Однако, все это лишь следствие настоящей причины, в результате которой такой контракт и такой проект стали вообще возможными. Заключается она в том, что Яхве договорился с Авраамом только после того, как вернул ему первичную адамову слепоту, неспособность видеть то, чего видеть нельзя. Авраам не видел Того, с кем говорил; он встретился с Ним в своем воображении, встретился не с образом, а с голосом.

Социальное происходит из фундаментального запрета видеть того, кто является его подлинной сущностью, высшим субъектом, инициирующим любой социальный порядок в границах единственной истории, заданной текстом Ветхого Завета и продолжающейся по сей день. Западный человек слеп больше, чем греховен, поскольку надежда на спасение ему была предоставлена, возможность увидеть — нет. Параллелей этому библейскому запрету, насколько мне известно, в других культурах не существует.

В качестве гипотезы, предположим: запрет, наложенный на человека видеть исток человеческого, определяет одновременно социальную и онтологическую специфику европейской мысли.

Если доктрину первородного греха можно рассмотреть как попытку социализировать человека еще до его рождения — Кант бы назвал это «априорной социализацией», — то запрет видеть лицо Бога — как выставление границ социальному. Мечта Ницше о сверхчеловеке была, разумеется, глубоко чужда авторам ветхозаветных книг. Не поэтому ли она остается только мечтой, утопическим будущим или прошлым? Человек социализируется до того момента, пока при помощи свободы воли он не выстроит трансцендентную модель на территории civitas terrena. Каждый раз этот труд оплачивается революцией. Революция, нацеливая человека на построение идеального общества, своего рода civitas dei — иначе она бессмысленна — оставляет человека у руин социального порядка. Проект, как его не начинай, оказывается невыполнимым. Но как раз в этой невыполнимости выражено значение истории: держать человека в напряжении, не давать угаснуть только одному желанию — увидеть то, что запрещено.

При таких условиях неизбежной становится социализация самой истории, которую в современную эпоху, проникшись духом гегелевского оптимизма, пытался осуществить Маркс, доведя телеологический принцип до его логического завершения. Наверное, после Августина Маркс был самым по-христиански ортодоксальным мыслителем истории, ибо он знал ее начало и, казалось, точно предвидел ее конец в виде бродивших по Европе химер. Социализировать историю можно, придумав ей законы, сложнее заставить ее подчиняться этим законам; другими словами, вести себя так, будто эти законы применимы во всех случаях, как законы природы. В какой-то момент человек захочет их поменять, чтобы убедиться в обратном — в их непригодности, снова предлагая план идеального мироустройства, снова попадаясь в ловушку истории, не находя из нее выхода. Укладывая историю в закон,[101] человек пытается ограничить ее воздействие, умерить ее хаос, стараясь заполучить для себя метасоциальный статус, то есть стать внешним истории. На этом он и попадается, потому что человек пытается выйти из истории при помощи конструирования ее социальных моделей, продолжая свою работу по контракту.

Есть движение в противоположном, антитеологическом направлении: от Гегеля к Руссо, минуя Ранке, Фихте и Гоббса. Идеалом для Руссо служит примитив, живущий в согласии с природой, не ставящий цели построить социальную историю. Цель Руссо — справедливое общество. Чтобы ее достичь, необходимо сделать прыжок назад, к природному состоянию, из которого люди однажды вышли путем социальных институций, часто несправедливых. Человек родился свободным, ему это следует осознать в полной мере. Природа его наделила индивидуальной волей, которая совсем не обязательно должна совпадать с волей остальных. Справедливому общественному устройству следует взять за основание «общую волю», состоящую из волеизъявлений всех индивидов, тогда некое множество, называемое «люди», превратится в общество per se.

В «Социальном договоре» (1762) Руссо пишет: «Общая воля, будь она на самом деле таковой, должна быть общей и по своему предмету и по своей сути. Она должна исходить ото всех, чтобы быть ко всем применима»[102]. Сдвиг в сторону от библейской парадигмы примечателен. Общая воля не только отрицает одну волю Авраама как единственно легальную, на которой строится договор в Пятикнижии, но и объявляется рекурсивной, то есть в одинаковой степени применимой к индивиду и обществу. Эта рекурсивность общей воли, несомненно, ее главное отличие, поскольку именно из нее проистекает не проговоренное эксплицитно в тексте трактата требование визуализации социального тела. То, что в терминологии Руссо и есть справедливость. Впрочем, определенный намек автор дает в шестой главе «О законе»: «Всякая справедливость от Бога, — говорит Руссо, — он один является ее источником. Если бы мы только знали, как ее получить напрямую от этого высшего источника, нам бы не понадобилось ни управление, ни законы. Вне сомнений, он есть универсальная справедливость, «исходящая только из разума» (émanée de la raison seule)[103]. Итак, закон — это не справедливость, он то, что замещает ее на земле для людей, неспособных коммуницировать с Богом напрямую. Но как собрать свободных и независимых индивидов в социум таким образом, чтобы их свободу и независимость сохранить? На эту апорию Руссо обратил внимание Алэн де Бенуа, предложивший перечитать Руссо как философа, большую часть жизни размышлявшего над проблемой человеческой аутентичности[104]. Вкратце: как примирить человеческое животное с политическим сознанием, неминуемо возникающим и утверждающим свою власть, когда люди собираются в общество? Позитивного решения этой проблемы Руссо не нашел.

Когда говорят о Руссо, часто забывают об одном его значительном современнике — Этьенне-Габриэле Морелли (1717–1782), чья книга «Кодекс природы, или Подлинный дух ее законов» вышла в 1755 году. В начале своей книги Морелли отмечает, что природа наделила человека всем необходимым, чтобы он устроил свою жизнь по ее законам и тем самым уберег себя от всевозможного зла. Природа мудро согласовала наши потребности с нашими возможностями, дав нам силы для удовлетворения первых и разумного использования вторых. Однако вульгарная мораль похоронила мудрость природы, и теперь необходимо восстановить справедливость. В этом основная мысль книги. Люди строят социум по принципам, называя их моральными, на самом же деле они избыточны и не могут привести ни к чему, кроме деградации. Далее Морелли предлагает: «Институционные законы должны быть установлены не иначе, как в укоренении первичного естественного закона коммуникации (sociabilité); все их частности должны выводиться из этого основного закона ‹…› они должны служить его действиям»[105]. От политики Морелли требует такой свободы, при которой члены социума смогли бы беспрепятственно насыщать свой естественный аппетит, то есть, опять же, использовать заложенные природой возможности, но делать это легитимно. Другими словами, политика должна обеспечивать законность в том, как человек реализует свой потенциал. Ее задача — охранять природную данность, а не мешать ей своими лживыми абстракциями. Чем ближе человек к своему естественному состоянию, тем он менее порочен[106]. Христианство Морелли недолюбливает, считая его инструментом, посредством которого естественные законы, идущие прямо от Бога, были заменены гражданскими[107].

Изначально социальный мир был построен по тем же принципам, что и мир физический, когда все вещи подчинены единому общему плану, на удивление простому, поражающему своими результатами и слаженностью.

Примирить природу и человека попробовал Прудон путем «улучшения идеи Бога». Идея эта выросла до «космического размера», перестав служить социальному порядку, ради которого она была изобретена. Бог возникает у социума тогда, когда последний начинает себя воспринимать в качестве такового, то есть когда человек осознает, что он — другой. Другим он становится с возникновением мысли о смерти. Бесконечному не нужен Бог, конечному нужен бесконечный. Исток бытия в человеке, который, столкнувшись с фактом своей конечности, стал придумывать пути ее преодоления. Религия для Прудона — прием: «мне нужна гипотеза о существовании Бога, чтобы показать, как связана цивилизация с природой»[108]. Самым удивительным является то, что кусок природы — человек — одновременно обладатель разума. Благодаря такому дару он зависает между двумя мирами, играя роль посредника помимо своей воли. А раз так, никаких принципиальных отличий в законах природы и разума нет и быть не может. Устанавливая законы в обществе, человек упорядочивает среду обитания, он продолжает божественный промысел, «суть которого в порядке»[109].

Порядок — это реализованная возможность закона; это то, что человеку дано (позволено) увидеть как ищущему выход из своей конечности существу.

К порядку, вспомним, призывал и Платон, когда давал волю своим фантазиям относительно социального устройства древних восточных обществ, которые его не устраивали. Государство Платона — фантасмагорический коктейль из ранних коммунистических идей, квазикитайской системы экзаменов, как бы позволяющей идти вверх самым одаренным, и элитизма в виде философов-властителей, единственно способных созерцать идею блага (ἀγαθοῦ ἰδέα). Высшее благо — цель политеи; в этом Платон, как и Аристотель, был убежден. Платон, понятно, был далек от всяких симпатий к монотеизму иудейского толка, но интересно следующее: его модель государства, как и вся платоновская философия, имела целью визуализировать высший принцип, абсолютную и вечную идею (или идеи), которая бы могла удержать человеческое общество от хаоса и разрушения.

Высший принцип или ἰδέα — не только гарантирует победу над временем, это еще и способ усмирения человеческого существа; человек всегда будет ограничен в своем знании, но при этом у него будет компас, указывающий ему путь. Впрочем, Платон здесь не оригинален. Того же, надо думать, хотел и Хаммурапи, сочиняя свои законы и мечтая о едином централизованном государстве с центром в Вавилоне, едином социальном порядке, установленном по образцу порядка космического: раз и навсегда. Подобная мечта была и у Данте, которую он выразил в «Пире», о совершенстве общественных законов по модели законов небесных — одни для всех; поэтому-то Данте и призывал к созданию единого государства на земле, законы которого будут предостерегать бесчестных людей от дурных поступков, войн и насилия.

Так или иначе, законы нам нужны, потому что мы слепы и не можем видеть справедливость в ее чистом виде, исходящей из своего трансцендентного источника. Слепцы, коими мы являемся, видят законом, мыслят в заданной им социальной топологии, ждут, чтобы увидеть конец истории, который, несмотря на все прогнозы и ожидания, не наступает, потому что сама история и есть ожидание. Ожидание и страх.

В какой момент все началось? В момент третьего, основного, с моей точки зрения, наиболее драматического по тону, договора, когда Моисей получает задание вывести народ из Египта. Читаем в Исходе: «‹…› и закрыл Моисей свое лицо, ибо он боялся взглянуть на Бога»[110]. Затем Моисей признается, что не силен в словах и не умеет управлять, но Яхве проявляет настойчивость, успокаивая Моисея и гарантируя ему свою помощь. Яхве последователен, Он не отказывается от своего выбора. Почему? Потому что Он — Бог истории, истории, состоящей из событий, которым предстоит случиться в определенном будущем, скрытым от наших глаз, но известным — Ему одному. Бог истории знает историю своего народа — от начала до конца, поэтому Он скрывает ее от людей. Он — это чистое знание, которое присутствует в мире своим отсутствием.

Кальвин считает, что нарушение юридических законов не повредит принципу блага. Предвосхищая идею Декарта из «Третьего метафизического размышления»[111] о том, что божественное и есть истинная причина нашего знания о нем, Кальвин говорит: «Закон Бога, который мы называем моральным законом, есть лишь свидетельство естественного закона и того сознания, которое Сеньор отпечатал в сердце всех людей»[112]. Моисея женевский реформатор хвалит за мужество,[113] считая его посредником, передавшим высшее знание народу в виде законов. Закон есть знание о том, что позволено знать.

Дело Кальвина продолжил Теодор де Без. Крепкий здоровьем, этот проповедник инспектировал протестантские города Европы, выступал и заводил знакомства с важными политическими людьми того времени, попытавшись однажды, правда безуспешно, обратить в протестантство французского короля Антуана Наварского. Тогда же он пишет исповедь веры, где объясняет широкой публике принципы Евангелия[114]. Особенно оригинальным мыслителем Без не был, воспринимая себя скорее в качестве популяризатора кальвинистской доктрины, хотя первым именно он в De jure magistratuum (1574) отстаивал право народа на сопротивление тираническому режиму[115]. Так или иначе, кальвинистская реформация была попыткой вернуть закону его трансцендентное основание, освободив его от власти социальных иерархий. Закон дан свыше, он, следовательно, есть слепок с божественного разума, который мы воспринимаем благодаря нашим врожденным способностям. В законе мы видим источник нашего знания, мы в нем видим Бога per se[116]. Кальвинистская теология сделала закон инструментом визуализации, не учтя того факта, что этот закон был придуман для слепых.

В спор с Безом вступил Жан Бодэн, защищавший идею сильного монарха. Бодэн был политиком и прагматиком больше, чем социальным мыслителем. Его интересовал результат, а не теория; моментальное действие, а не долгосрочный план[117]. Управлять государством Бодэн советует в согласии с разумом и справедливостью, коими следует обладать монарху, учредителю законов. Вся власть должна находиться у него. Монарх есть фокус социального тела, центр его силового притяжения; он является визуализацией закона, цель которого сделать всех подданных счастливыми. Сам же закон, как отмечает Бодэн в первой книге «О суверенности»[118], ниспослан Богом, поэтому священен и неизменен.

Пожалуй, наиболее известным текстом, защищающим идею сильного монарха, надо признать «Государя» (1513) Никколо Макиавелли. Сочинение это, как бы к нему ни относиться, необычное в контексте ренессансной культуры. Его необычность состоит в том, что Макиавелли порывает с понятием идеала (идеального государства, идеального правителя, мечты…) и вместо этого предлагает понятие «эффективной истины» (verità effettuale),[119] что само по себе уже явилось революционным шагом. Именно такой разрыв с идеалом, по сути с платоновской эпистемологической парадигмой, определявшей во многом не только отношение к знанию, но и к морали, а не пресловутый имморализм, явился причиной неприятия и острой критики «Государя» со стороны гуманистически настроенных авторов.

За несколько столетий до Ницше, и с не менее радикальным размахом, Макиавелли предпринял свою переоценку ценностей, которая в конечном счете привела к созданию реальной политики. Зло, или то, что считается злом, из моральной категории превратилось в политический инструмент. Дело не в вульгарном оправдании злых деяний правителя, как это виделось многим интерпретаторам Макиавелли, а в том, что он допускал зло как необходимый элемент политики, возможный отход от идеала ради достижения практических, поставленных жизнью целей. Такое допущение в известной степени десакрализировало правителя: он не только или не столько наместник Бога, от которого исходит и его моральный авторитет, сколько прагматик, действующий в соответствии с насущными интересами государства.

Такая макиавеллистская концепция правителя была неприемлема, например, для иезуита и политического философа Джованни Ботеро (1544–1617), который в работе «Интересы государства» (Della ragion di Stato, 1589), со ссылкой на средневековых авторов (Франсиско де Витория, Фому Аквинского, Доминго де Сото), — утверждал, что верховная власть должна отвечать нуждам подданных и что ее задача в том, чтобы снискать уважение граждан. С точки зрения Ботеро, правитель — это в большей степени носитель высоких нравственных установок, чем политический режиссер, задача которого ставить и корректировать спектакль повседневности.

Холодно «Государя» восприняли и в соседней Испании. Так, Педро де Риваденейра (1527–1611), испанский историк, последователь и биограф Игнатия Лойолы, в «Трактате о религии и добродетели» (1595)[120] проводит мысль о монархе как божественном наместнике на земле, чья власть по определению безгранична. При этом Риваденейра не соглашается с Макиавелли в том, что монарх, если понадобится, может использовать ложь как политический инструмент, что вполне логично в концепции Риваденейры: если природа власти от Бога, то ложь в ней неуместна. Кроме того, Риваденейра рассматривает правителя не только как светского, но и как духовного лидера, управляющего не только судьбами своих подданых, но и их умами. Такое совмещение двух функций в одном лице необычно для католического автора, приученного к биполярной модели власти: светское — король, духовное — папа. Здесь, вероятно, нельзя исключать влияние ислама, не знающего такого рода разделения. Халиф — одновременно светский и духовный лидер.

Выделить закон в качестве конституирующего элемента социума попытался сын лютеранского пастора Самюэль Пуфендорф. Нельзя смешивать божественные законы и людские, невозможно строить социальную жизнь на земле, смотря на небо. В книге «Человек долга» (De offcio hominis et civis, 1673) Пуфендорф различает естественный закон и религиозный долг, защищая идею о том, что первый должен сохранять гражданское общество от деструкции, обычно связанной с войнами. Разделение общества и культа, когда Европа только начала отходить от длительных религиозных конфликтов, когда только начала складываться новая Европа, было революционным. У теории появились как критики — Лейбниц,[121] так и последователи — Эндрю Тук, Жан Барберак[122]. Последний не только пропагандировал идеи своего мэтра, но и обогатил их. Если у Пуфендорфа прерогативой интерпретации естественного закона обладает суверен, то Барберак этим правом наделяет и обычного индивида, солидаризируясь с Локком.

В своем сочинении «Божественный феодальный закон» (1695), опубликованном посмертно, Пуфендорф выдвигает идею религиозного согласия между лютеранами и кальвинистами, основанного на общей для них идее спасения. Проект Пуфендорфа по примирению различных конфессий возымел действие. Испанский францисканец Кристофоро Рохас и Спинола действовал в качестве агента императора Леопольда, когда появлялся среди протестантской знати, склоняя ее к диалогу с католиками. Папа Иннокентий XI одобрил деятельность епископа. В 1679 году в Ганновере Спинола несколько месяцев вел переговоры с лютеранином Моланом, который позже сыграет ключевую роль в проведении конференции по объединению церквей[123]. Защищая религиозную толерантность, Пуфендорф защищал закон, стоящий над конфессиональными различиями и сообщающий людям о вечной истине. Эта истина однажды явилась человеческому роду в образе Христа, чья двуединая природа не дает нам забыть о ценности именно человеческого измерения. Мир между различными партиями еще важен и потому, что при распрях всегда существует риск потерять божественное знание, полученное сначала Авраамом, а затем Моисеем в момент контракта, который Пуфендорф считал феодальным по сути. Они же передали это знание людям.

В ветхозаветном сознании «знать» и «быть» тождественны, точнее сказать — являются конформными, непрерывно отображающимися друг в друге. Яхве знает, что египетский царь не отпустит народ, поэтому Он обещает помощь; Он знает дату и цель исхода; Он знает, что заключить договор нужно с Моисеем — с ним Он его заключает. Он знает, как следует себя идентифицировать: «Я есмь Тот, Кто Я есмь!»[124] Семантически фраза пуста, однако для ветхозаветной онтологии она вполне значима. Яхве не идентифицируем, кроме как через себя самого; он есть бытие самого себя, чистая данность, которую нельзя увидеть, но о которой можно знать, если это знание дается избранному. «Я-Есмь послал меня к вам» — в этом утверждении бытие и знание о бытии образуют тождество, реализуемое в действии: Тот, кто знает, посылает того, кто есть.

Пока Бог давал Моисею свои многочисленные обещания, тот еще сохранял определенную свободу природного существа, способного к недетерминированному выбору и случайным поступкам. Моисей превращается в социальную фигуру, чьи действия отныне будут детерминированы его телеологическим знанием, в тот момент, когда Бог требует от него страха. Именно страх является здесь субститутом бытийного отсутствия; другими словами, невозможности видеть облик того, кого знаешь как исток и как гарант своего существования.

«Страх передо Мною Я пошлю пред твоим лицом ‹…›»,[125] — предупреждает Яхве, и чуть дальше, словно не полагаясь на память Моисея, повторяет: «‹…› ты не можешь видеть Мое лицо, ибо не увидит Меня человек и останется живым»[126].

Значит, не тот ли единственный выбор оставлен социальному животному, который равносилен полному подчинению его поведения историческому будущему, оговоренному в контракте: увидеть или умереть? Человек сделал свой выбор, получив законы в обмен на зрение.

В христианской Европе уже не было Моисея, и не было одного народа, своим движением в пространстве, выполнявшего историю, намеченную свыше. Закон, в своей метафизической полноте, в своем пусть даже абстрактном виде, представлял власть своего трансцендентного источника, распространявшегося по всей территории civitas terrena. Закон стал тем ангелом, которого оставил Всевышний наблюдать за людьми. Не обладая собственным телом, этот ангел принял форму социального тела, находившегося одновременно в сфере людей и над ней. Английский юрист XIII века Генри де Брэктон отмечал, что обязательство судьи перед законом и Богом стоит превыше всех других обязательств, и ни правитель, ни законодатель не составляют исключение. Понятие «высшего закона», широко обсуждавшееся на Западе до американской революции (1776–1783)[127], как раз в период борьбы между светской и религиозной властью, отсылало к высшей инстанции, присматривающей за правилами и методами управления, используемыми в человеческих институции[128]. Такая отсылка представлялась абсолютно обоснованной и необходимой, ибо государства не располагали никакими иными гарантиями истинности тех оснований, на которых они возникали. В 1690 году Джон Локк писал, что люди рождаются с естественным правом на жизнь, свободу и собственность. Никто не может забрать у человека это право, так как никому не дозволено уничтожать или портить то, что произведено на свет божественным промыслом.

В «Декларации Независимости» (1776) Томас Джефферсон, используя аргумент Локка,[129] говорил о равных правах у всех людей на свободу и счастье, потому что именно таковыми их сотворил Бог. «[Он] дал нам жизнь, он же дал нам свободу. Насилием можно их уничтожить, но невозможно разлучить»[130]. По Джефферсону, закон в его высшем предназначении должен гарантировать исполнение на земле воли и замысла создателя или, другими словами, защищать человека от девиаций, причиной которых может стать его несовершенная природа. Закон охраняет человека как верховный проект, реализуемый по ходу социальной истории.

Как бы предвосхищая руссоизм, Локк неоднократно указывал на то, что природное состояние человека неудовлетворительно, его свобода ни полностью реализована, ни надежно защищена. Причиной этого являются человеческие природные качества, как эгоизм, нарциссизм, алчность и тупость, которыми человек, подключая свой разум к их использованию, может себе сильно навредить. Законы природы, поэтому, неминуемо ведут к управлению, чья цель, с точки зрения Локка, как и Джефферсона, — в защите социального животного от природного человека.

Англия, пожалуй, первая из европейских стран пошла по пути закона, когда король Иоанн (1199–1216) вручил своим баронам «Хартию вольностей» (Magna Carta, 1215). Вкратце, история ее такова. Предшественники Иоанна, Генри I, Стефан и Генри II издавали Хартии, адресованные своим баронам, однако они содержали только общие слова, обещания и декларации. В XII веке власть короля в Англии стала укрепляться, и бароны начали терять свою власть на местах. Король Иоанн обещал Папе Римскому поддержку в третьем Крестовом походе, поэтому был вынужден резко повысить налоги в своем королевстве. Кроме того, королю требовались деньги для выкупа своего старшего брата Ричарда I Львиное Сердце, захваченного императором Римской Империи Генрихом VI во время своего очередного военного похода.

К финансовым трудностям Иоанна добавились еще претензии герцога Нормандии на английский трон. В 1199, 1201 и 1205 годах бароны предъявляли Иоанну требования о подтверждении своих прав, но Иоанн продолжал только обещать. В 1204 году король потерял Нормандию, а с 1208 по 1213 конфликтовал с Папой Римским Иннокентием III по поводу английских территорий, поскольку понтифик настаивал на том, что территория Англии принадлежит Римской католической церкви. Королевский произвол, связанный с большими налогами, взимаемыми с населения и церкви, мог бы длиться достаточно долго, если бы в 1213 году Стефан Лангтон, архиепископ Кентерберийский не выразил протест, который был концептуализирован в требовании о подтверждении свобод личности королем. Документ, известный как «Статьи баронов» был одобрен Иоанном, он и лег в основу текста «Хартии Вольностей», скрепленной подписью и печатью Иоанна Безземельного 15 июня 1215 года.

«Ни один свободный человек не будет арестован или заключен в тюрьму, или лишен владения, или объявлен стоящим вне закона ‹…›, — говорится в 39 статье документа, — «не иначе, как по законному приговору…»[131]. Текст, в основании которого лег закон, может быть только «на вечные времена». Закон предопределяет историю, он ее пророк, не дающий забыть о ее трансцендентном происхождении. В другой статье «Хартии» читаем: «После же того, как мы для Бога и для улучшения королевства нашего и для более успешного умиротворения раздора, родившегося между нами и баронами нашими, все это вышеозначенное пожаловали, желая, чтобы они пользовались этим прочно и нерушимо на вечные времена, — создаем и жалуем им нижеписанную гарантию. А именно: чтобы бароны избрали двадцать пять баронов из королевства, кого пожелают, которые должны всеми силами блюсти и охранять и заставлять блюсти мир и вольности, какие мы пожаловали и этой настоящей хартией…»[132].

Из идей Magna Carta позже возникли другие важные документы: «Петиция о праве» (Petition of Right, 1628) и «Хабеас корпус акт» (Habeas Corpus Act, 1679), а федеральная Конституция США содержит из нее цитаты.

Генри Сидвик в «Элементах политики» (The Elements of Politics, 1891)[133] говорит о законе как о гетерогенной системе правил, имеющих четкий интеллектуальный генезис. Такая система не терпит амбивалентностей, потому что является обеспечением моральной жизни граждан. К концу своей карьеры Сидвик пришел к этическому гедонизму, повторяя идею Бентама о том, что лучшим свидетельством справедливости государственного устройства служит наибольшее количество счастья, которое смогли для себя извлечь его субъекты.

Концепция человека как социального животного была доведена до логического конца, если не сказать до совершенства, утилитаристкой традицией, основатели которой — Чезаре Беккария и Иеремия Бентам — поставили закон над человеческим как таковым. Они потребовали от общества стать прозрачным, а от государства — хранителем символического порядка. В трактате «О Преступлениях и наказаниях» (Dei Delitti e delle Pene, 1764), считающимся апогеем миланского Просвещения, Беккария отмечал, что нет ничего более опасного, чем общая аксиома, позволяющая обсуждать дух законов. Те, кто обладает вульгарным умом, непременно воспользуются этим для возбуждения общественного хаоса. Закон, считает маркиз, вполне разделяя ветхозаветную точку зрения на этот счет, должен быть принят, записан, и затем стать объектом беспрекословного подчинения. Закон получает силу от клятвы, даваемой ему людьми; такая клятва снимает всякого рода личные, частные интересы, оставляя его (закон) чистой интеллигибельной инстанцией, которая и должна составлять сущность власти.

Сакрализация закона, с которой началась история, наделяла его сверхвластью: возможностью создавать социум, создавать его подобно тому, как Бог создавал мир. Социальный человек не столько подчинен закону, сколько является его носителем, элементом системы, в которую он включен целиком. У человека не остается другого восприятия мира, себя в этом мире, кроме как посредством закона, устанавливающего одновременно способы и пределы такого восприятия. Человек не знает закон как таковой, но он знает о том, что закон существует, и это знание связывает индивидуальное со всеобщим; знание о законе есть онтологическая основа социума, сам закон — его трансцендентный гарант. В этом нуждается социальный порядок, не способный гарантировать свою собственную сохранность он отдает себя во власть истоку — закону, дающему знание о себе самом. Закон, стало быть, защищает социальный порядок не своим действием, а своим статусом. Поэтому любая революция, какой бы разрушительной она ни была по отношению к старому порядку, оставляет статус закона нетронутым.

Свой триумф социальное находит у Бентама. Критикуя обе революции — французскую и американскую, — Бентам, если суммировать его усилия, создавал теорию общего блага, где «общее» является основанием блага, а само благо выступает в качестве утилитарного концепта[134]. Лишенный естественного права, индивид должен подчиняться обществу, ибо только последнее решает то, как лучше использовать индивида во благо всем, а значит и ему самому. Основным становится принцип утилитаризма, сформулированный Бентамом после чтения трактата Гельвеция «О Духе» (De l’esprit, 1769). Цель идеального общества — наибольшее счастье наибольшему количеству людей, и не беда, если для достижения этой цели социум пожертвует определенными личностями[135]. Прямо или путем аллегорий представал перед англичанами набиравший силу капитализм, а вместе с ним пугающие структурные изменения города.

Город становился не местом жизни, а местом работы, для большинства изнурительной и не приносящей быстрых результатов. Человек должен работать, иначе ему не выжить; он может не выжить и работая, но так у него появляются шансы. Диккенс, Арнольд, Рёскин и многие другие, описывая эту ситуацию, создавали психологическую прозу, которая создала героя эпохи окончательного крушения Викторианского гуманизма. Жизнь больше не ценна сама по себе; получив ее, человек вынужден постоянно защищать ее своим трудом. Человек трудится, чтобы у него не отняли то, что он получил естественным путем, отстаивая прежде неотчуждаемое естественное право.

Теперь, перефразируя Ортегу-и-Гассета, человек — это только его силы (об этом же писали теоретики индустриального общества, такие как Смайлс, Мальтус, Рикардо). Государство, подобно престарелому родителю, теряло свои права на индивида,[136] отходя в тень и оставляя человеку практически безграничное количество свободы. Индивид стал автономным, он принадлежит не социуму, а своему классу, с которым у него была общая задача по администрированию своей полной свободы. Классы, вопреки мнению Энгельса, возникают не из распределения богатств — что является вторичным, — а из инвестиции личной свободы в определенный вид деятельности. Должно было пройти время, а вместе с ним должны были возникнуть мыслители, как Ритчи, Хобсон и Хобхаус, чтобы либерализм смог начертать свой проект человека, построив для него не только новую экономику, но и новую символическую систему. Бентам в ней занял место почетного референта. Ведь такие люди, по свидетельству Леонарда Хобхауса, явились духовными лидерами, подготовив основы для реформ[137].

Перед самим Бентамом стояла другая задача: предложить идею, с помощью которой атомарные индивиды, обладающие свободой воли и свободой выбора, смогли бы собраться в социум, то есть создать иерархию предпочтений. Но почему Бентам отрицает естественное право, называя его «фикцией политического воображения»? Потому что для него человеческое начинается с закона, им выстраиваются связи между людьми, от его качества зависит их конечная цель — счастье. Всеобщее счастье Бентам ставит выше свободы, ибо последнее есть лишь инструмент для достижения первого. Бентам не политический мыслитель, как Гоббс, он — теоретик и практик, предлагавший конкретные решения. Для английского восемнадцатого века Бентам был Моисеем, замысливший построить общество так, чтобы оно оказалось максимально эффективным. Кратчайший способ для достижения этого Бентам видел в правильном «социальном администрировании» общества, что означало снятие ненужных ограничений на индивидуальные свободы, секс, предпринимательство и проч.[138]

Человек может быть свободен во всем ровно в той мере, в которой от него исходит полезность для остальных. Полезность — это материя, извлекаемая из людей при помощи закона. Законодатель в обществе занимает амбивалентную позицию, находясь одновременно в нем и за его пределами, ибо ничто не ограничивает его власть. Но природа этой власти телеологична, как и создаваемые ею законы. Бентама интересовали люди: «Назовите их солдатами, монахами или машинами, если они счастливы, мне этого достаточно».

Во Франции Бентаму ответил Поль Лапи, вместе с Дюркгеймом в 1898 году организовавший журнал L’année sociologique. Лапи решил поспорить о главном: «Индивид может не всегда хотеть счастья; счастливый человек не обязательно совершенный человек»[139], а целью людей, как бы то ни было, является построение совершенного общества. На пути к нему роль государства заключена в том, чтобы сдерживать людей в их стремлении к порокам. Государственная машина — это наш строгий педагог. При всем этатизме Лапи ставит закон выше государства, точнее сказать, последнее выводится из некой идеальной дефиниции, охраняемой законом.

Так, государство дедуцируется из однажды данного определения идеального государственного устройства. Однако закон в концепции Лапи не является абсолютом. Есть случаи, когда он может потерять свой трансцендентный статус. Пример: политическая схватка между партиями. Там, где существует проигравшая сторона, «даже справедливый закон кажется несправедливым. Он профанируется имевшим место насилием. Ему подчиняются подобно заключенному миру, готовясь к реваншу. Таким путем закон теряет свое величие (perd ainsi sa majesté)»[140]. Впрочем, не теряет. Если одна партия выиграла у другой, не нарушив закон, то она признает себя побежденной — в соответствии с этим законом. Закон не может «казаться несправедливым», если обе партии равным образом принимали участие в его установлении.

Из рассуждений Лапи возникает иная принципиальная сложность: ни один закон не может удовлетворить желания всех. Поэтому в той или иной форме насилие в социуме неизбежно, ибо в одних границах закон и желание никогда не уместятся полностью. Отсюда пессимизм Прево-Парадоля, критика Ле Пле и Второй Империи. Все политические режимы можно разделить на три категории: теократический деспотизм, основанный на вере во власть божества; монархический деспотизм, когда верят в избранность отдельной семьи и ее положения над всеми остальными, и деспотизм демократический, гарантирующий общественный порядок и дающий надежду на спасение. Любым обществом движут два принципа — желание и страх, «которыми внешние вещи действуют на нашу душу. Они приносят прямой вред нашей моральной свободе»[141].

В иудаизме закон возник как замена нашему зрению; слепцы, им не дано видеть свой исток, но дано знать о его упорядочивающей силе. По ходу истории сам закон обрел божественный статус, под занавес Средних веков он стал истинным сыном трансцендентного отца. В природе ли, у людей ли, закон есть закон. Французская революция превратила его в культ, целиком заменив им фигуру короля. С возникновением гражданского общества закон стал «общим местом», то есть способом согласования самых разных интересов. Вопреки всем ожиданиям история продолжает свой путь, социальный человек ее не остановит, не закончит и не выйдет за ее пределы. Это было бы возможно при одном условии: человек должен увидеть то, о чем он до сих пор только знал.

Шизофрения: болезнь мозга, болезнь сознания, болезнь духа?

(Диалог с психиатром Виктором Самохваловым)

Этот диалог получился случайно. Мы знали о публикациях друг друга, но обмениваться мнениями по каким-либо вопросам никогда прежде не приходилось. Виктор Самохвалов, один из ведущих сегодня российских психиатров, несколько десятков лет изучает феномен шизофрении и ее роль в психической истории человечества. Шизофрения — загадка, может быть одна из тех, которые нам задала эволюция или Бог (кто как хочет), о нас самих, нашей способности познавать и работать с приобретенным знанием, нашей способности мыслить. Было бы слишком просто назвать шизофрению «болезнью», как грипп или сифилис, и слишком опрометчиво именовать ее «другим сознанием», параллельным духовным миром, как это делали некоторые теоретики и практики антипсихиатрического движения. И уж было бы совсем самонадеянно считать, что проблема шизофрении сегодня решена, хотя такое мнение тоже существует. В нашем разговоре мы попробовали посмотреть на данный феномен с двух точек зрения — психиатра и философа. Оба считаем, что интердисциплинарный подход может дать новый взгляд и помочь найти новые пути к решению этой загадки тысячелетий.

1. Как она возникла?

Аркадий Недель. Много лет назад я написал предисловие к исследованию психиатра Игоря Лагуна о происхождении шизофрении[142]. Его теория, если вкратце, сводилась к тому, что эта болезнь возникает из-за невозможности мозга справляться с избыточной информацией. Информационный фильтр человека, предрасположенного к шизофрении, ослаблен, и мозг не в состоянии отсеивать избыточные информационные потоки. Антропологическая роль шизофрении в человеческой культуре бесспорна несмотря на то, что психиатры с точностью не могут сказать, в чем именно та заключается. Не исключено, что шизофрения — эпифеномен сознания, а возможно, некая архаическая форма сознания, которая проявляется у определенной части людей по тем или иным причинам.

Виктор Самохвалов. По поводу теорий шизофрении: действительно, это, с одной стороны, преадаптация, в которой присутствует будущее, а с другой — архаическая и филогенетически древняя адаптация, возникающая при амбивалентном призыве «Приказываю тебе не выполнять мои приказы» (по Г. Бейтсону), информационной избыточности и информационной депривации. Возможно, болезни подвержен особый подвид человека — проект эволюции (бредовые формы) и в то же время воздаяние за когнитивную эволюцию (ядерные формы). Об этом под лозунгом «Бред вчера — наука сегодня, бред сегодня — наука завтра» я писал в своих книгах. Словом, патологическое мышление и восприятие, вся психопатология в целом есть нерасшифрованное будущее науки, искусства, технологий и в то же время плата за них по принципу «плата — выигрыш».

Что касается психотипов, то со времен Гиппократа и до Новейшего времени возникает большое число классификаций. Все они сводятся к принципу: тип объективен и вычисляется по морфологическим, а теперь еще и этологическим формулам (соотношение размеров тела, черепа, даже пальцев рук и т. д., связь между мимикой, жестами, позой…). Тип — это соматотип, он устанавливается субъективно самим индивидуумом исходя из ответов на вопросы. Проблема в том, что существует онтогенез соматотипов, или их соматическая судьба, характеризующаяся различной степенью подверженности определенным патологическим состояниям; то же касается и психической судьбы.

Аркадий Недель. Какие ныне существуют интересные гипотезы происхождения шизофрении? Удалось ли обнаружить ее этиологию?

Что касается бреда, то это чрезвычайно интересная тема, и, кажется, мы еще до конца не понимаем его механизм (помню, с интересом прочитал книгу М. Рыбальского[143]). Разделяете ли Вы идеи Р. Лэйнга и Д. Купера о том, что шизофренический психоз есть метанойя, процесс перерождения и обретения человеком своей истинной сущности? Видимо, это все-таки преувеличение. Как я понял, Вы доверяете психометрии. Я же к этому отношусь с большим скепсисом. Психометрическое тестирование было придумано в основном нацистскими психиатрами и во многом рассчитано на уже подавленную властью личность; впоследствии подобная «игрушка» получила широкое распространение в американской психиатрии, которая, по сути, была полностью построена на принципах нацистской науки (психиатрии).

Виктор Самохвалов. Среди различных теорий по-прежнему преобладает теория биологическая, точнее генетическая, или, еще точнее, идеология эндофенотипа. Обнаружены 44 гена, которые ответственны (в разных комбинациях) за данную патологию; их дефект приводит к метаболическим и церебральным нарушениям как при шизофрении, так и при шизоаффективных психозах. Модели поведения при шизофрении обнаружены у многих млекопитающих, они лучше всего изучены при стрессе, особенно депривационном. Однако генетические теории не объясняют, почему в любых условиях заболевает только один процент популяции; это означает, что пораженные лица не подвергаются отбору и имеют селективные преимущества. Последние давно обнаружены в устойчивости к боли, температуре, радиации, в креативном потенциале, наиболее активном при бредовых формах. Объяснение кроется в эволюционных теориях психозов.

Фактически психиатрия тесно связана с психологией. Психиатрия понимания приводит к антипсихиатрии, психологии переживаний. Р. Лэйнг с его психоделическим опытом — сторонник данного направления. По тому же пути пошли философы, увлеченные психиатрией, например, М. Фуко. Но ЛСД[144], трава и грибы — лишь модель острого так называемого экзогенного психоза, и выход за пределы и новая или истинная сущность (конечно, Вы правы) — это преувеличение. Исследователи описывают скорее трипы[145], делирий[146], но не шизофрению. У Лэйнга и других приверженцев понимающей психиатрии все сводится к антипсихиатрии и пропаганде легких (сначала) наркотиков, а при их запрете — к медитации или пневмокатарсису (дыхательным практикам) в стиле С. Грофа и ребефингу (особой дыхательной психотехнике), после чего классическим психиатрам часто приходится лечить их жертв, поскольку подверженность болезни, как правило, бывает скрытой, а сама болезнь проявляется в результате подобного «раскрытия». У тех же, кто не заболевает, возникает зависимость либо наблюдаются обычные сноподобные воспоминания о таких практиках.

Другая психиатрия — это психиатрия фактов. Существуют описание поведения человека (этология), биохимия, нейровизуализация и психометрия. Последняя возникла на основе идей измерения интеллекта, сформулированных еще Ф. Гальтоном, но отнюдь не нацистами, которые опирались как на тестирование, так и на морфологию. Как же можно относиться со скеписом к психометрии интеллекта, если, к примеру, тридцатилетний мужчина не способен назвать столицу своей страны, а также ответить, сколько у него на руках пальцев и кто такой Дональд Трамп?!

Много лет мы занимались клиническими исследованиями препаратов, но назначения всегда делались в зависимости от психометрии, то есть от суммарной оценки субъективных ответов на конкретные вопросы. При шизофрении почти двадцать лет применяется опросник PANSS (Positive and Negative Syndrome Scale[147]). Исследователи, иногда до ста человек, из разных стран собираются для испытаний конкретного препарата, обследуют пациентов и делают выводы на основе своих наблюдений. Пациентам задаются и косвенные вопросы, и прямые — о галлюцинировании, сне, конфликтах и т. д. Абсолютно все препараты в психиатрии сертифицируются только на основании многоцентровых исследований в первую очередь здоровых, а потом больных. Поэтому все психиатрическое обследование в клинике сводится теперь к психометрии. Моя точка зрения заключается в том, что достижение понимания переживаний должно быть основано на множественной интерпретации объясняющих систем. Это пока лишь «призрачная», герменевтическая психиатрия. Процесс может быть бесконечным, поскольку появляются все новые данные.

Что же касается нацизма и психиатрии, то нацистский подход был основан в конце 1930-х годов на серьезных генетических исследованиях, евгенике, морфоскопии, теории вырождения и связан с идеологическим переосмыслением научных данных. Аналогичные процессы наблюдались тогда в США и СССР.

Аркадий Недель. Если сегодня не исповедовать давно устаревшую точку зрения Э. Крепелина о том, что шизофрения — это болезнь головного мозга, то представляются сомнительными поиски шизофрении у животных. Разумеется, животные испытывают те же состояния, что и мы, однако стресс, подавленность, страхи, галлюцинации и т. п., как и шизоидное поведение, — еще не шизофрения. Можно столкнуться с коморбидными состояниями (как их определял А. Фейнштайн) без обязательного наличия самой болезни, и тогда это уже работа для психоаналитиков и психотерапевтов (здесь оставляю в стороне «восточные» практики лечения или самолечения, такие как медитация, фитотерапия и проч.).

Надо признать, что само понятие шизофрении, предложенное Э. Блейлером более ста лет назад, сегодня нуждается в переосмыслении; оно покрывает слишком большой спектр симптомов, которыми можно описать практически любое психическое состояние (об этом писал еще А. Брокингтон[148]). Что касается лечения, то отчасти (именно отчасти) Р. Лэйнг и его единомышленники были правы, когда отказывались лечить людей с галлюцинациями и шизоидным типом поведения сильными антипсихотиками типа рисперидона[149], из побочных (и очень опасных) эффектов которого, как писал И. Бродский, можно составить город. Несмотря на то, что у клинических шизофреников обнаружены изменения на уровне мозга[150], мне все же представляется, что эта болезнь в первую очередь касается изменений сознания. Вся известная симптоматика: бессвязная речь, снижение эмоционального порога, аутичность, десоциальность и пр., или то, что называют «блокировкой мышления» (thought blocking) — отлично вписывается в поведение людей, находящихся в разных видах медитации. Кроме того (и это крайне интересно!), шизофренический делир в чем-то схож с ДМТ[151] и околосмертными состояниями, что, видимо, говорит об их каком-то общем генезисе. В истории психиатрии известны подобные случаи. Так, П. Шребер, А. Нетер и ряд других исследователей указывают на фундаментальные изменения сознания, начинающего видеть мир и себя, свое «я» иначе, как и в случае с ДМТ, аяуаской или похожими алкалоидами.

Отсюда возникает вопрос: не является ли шизофреническое сознание частью чего-то большего, тех состояний сознания, которые мы не знаем или они неприемлемы для нас с социальной точки зрения, — словом, тем, что палеонтолог С. Гулд назвал «пазухами свода»[152] (spandrels[153]), то есть неизбежными побочными эффектами (характеристиками), сопровождающими тот или иной эволюционный продукт. В поддержку идеи «пазух» может служить тот факт, что в Германии во времена нацизма, в рамках программы по оздоровлению нации, убили десятки тысяч душевнобольных, однако от этого их среднее число в послевоенные годы не уменьшилось. Надо полагать, что природа установила определенную константу психически больных людей в обществе, которую нельзя поменять ни врачебными, ни полицейскими методами. Солидаризируюсь с Вашим подходом многомерной интерпретации, ратуя одновременно за поиски каузальности (или каузальностей), выходящей за пределы таких чисто психиатрических практик, как психометрия.

Касательно нацистской психиатрии. Не спорю, что в чисто практическом (клиническом) плане немецкая наука была в то время в авангарде, но дьявол даже не в деталях, а в выводах: немецкая психология, в первую очередь благодаря В. Вундту, а затем и американская, которую создавали ученики Вундта — Ч. Спирмен, Дж. Кеттелл[154] и его дочь П. Кеттелл, Д. Рапапорт и др., была ориентирована на создание «правильной интеллектуальной личности», некоей идеальной нормальности, здорового и умного гражданина. Нацистская психиатрия, даже если и не пользовалась психометрическим тестированием (как это начиная с 1940-х годов стали делать в Америке), выработала свои жесткие стандарты психического здоровья и способы его измерения, а также язык описания. Все, кто оказывался ниже стандартной отметки, попадали под подозрение государства.

В СССР пользовались похожими методами, когда боролись с «тунеядцами» и «антисоциальными элементами». Подобной категории людей нацистский врач В. Филлингер приписывал «эндогенное нежелание работать», что считалось отклонением от нормы. Ф. Стумпфль и Э. Рюдин из Немецкого психиатрического института (основан в 1917 году, в 1928 году расширен при финансовой поддержке Фонда Рокфеллера) выдумали идею «замаскированного слабоумия»[155], носителями такового признавались все те, кто не подходил под стандарты (метрики) социальной и психической правильности. Судьба таких людей хорошо известна. К слову, даже в эпоху нацизма существовали другие «голоса» (другая психиатрия и психология). Одним таким «голосом» был В. Гельпах (1877–1955), один из основоположников «психологии среды». В 1930-е годы психиатр изучал такие новые для науки феномены, как толпа, скученность, влияние городских зданий, архитектуры на настроение и поведение людей, чувство опасности в городе и проч.; много внимания уделял неврозам. Тот же антисемитизм, который в Германии Гитлера приобрел национальные масштабы, Гельпах считал формой невроза, вызванного социальными причинами (страх перед «Евреем» как другим, более успешным «я»)[156].

Виктор Самохвалов. Вернемся к вопросу об этиологи шизофрении. Все модели данной болезни у животных связаны с кататонией[157], которая считается самой архаичной ее формой. Интересные сведения о кататонии содержит выпущенная в 1990 году книга В. Колпакова. В дальнейшем ученый и его последователи вывели генетическую линию класса «Вистар» с поведением типа «пластилин», когда любая поза у крысы каталептически фиксируется. Как показали исследования, у этих животных уровень дофамина соответствует таковому у больных шизофренией. Интересны работы с депривацией шимпанзе Г. Харлоу[158] и М. Дерягиной[159]. Естественно, биологических моделей бреда нет, но галлюцинирование также описано у животных после приема соответствующих галлюциногенов. Считаю моделями бреда мифопоэтическое мышление. В начале XXI века этические комиссии стали запрещать моделирование на животных и большинство моделей психосоциального поведения стали проводить на аквариумных рыбках, причем очень успешно.

Э. Крепелин во всех изданиях своего учебника считал шизофрению церебральным заболеванием[160]. Психиатры резко отрицательно относились к его анализу, за исключением Э. Блейлера, который склонялся к аналитической трактовке, считая ядром шизофрении аутизм. Исследователь даже повлиял на К. Юнга в аналитической ориентации психиатрии. Однако сын Блейлера, М. Блейлер, ядром болезни признавал галлюцинаторно-параноидный психоз, а не аутизм. В результате эволюции клиники шизофрении психиатры пришли к следующим выводам:

• шизофрения — это прежде всего психоз с вербальными псевдогаллюцинациями (данный факт подтверждают 85 % психиатров разных стран мира);

• это особый дефект, который может иметь место даже без психоза (так называемый симплекс-синдром);

• существует группа шизофрений, в которой присутствуют и то и другое;

• шизофрения есть психический диатез, форма адаптации или дезадаптации, подобно аллергическим диатезам;

• данное заболевание является обменным психозом и особой нейродегенерацией;

• шизофрения вызвана медленными инфекциями или даже аномальными кишечными палочками и может быть заразной.

Вы говорите о сознании, но психиатрия пользуется определением К. Ясперса (сознание есть ориентировка в «я», месте и времени), а не аналитическими или философскими определениями (например, как у Л. Витгенштейна или К. Маркса), поэтому расстройства сознания для классических психиатров — это нарушение ориентации. Если есть нарушение сознания — это не шизофрения, но экзогенный психоз[161] с шизофреноподобными симптомами, делирием, аменцией (эпилептическим психозом). Другие модели сознания размывают все диагностические границы в психиатрии, так как в данном случае следует считать всякую патологию от невроза до болезни Альцгеймера формами измененного сознания. Р. Лэйнг не мог применять рисполепт, поскольку умер в 1989 году, а данный препарат — второй атипичный нейролептик после азалептина (клозапена) — опробован лишь в первой половине 1990-х, к тому же в качестве антипсихотика он применяется только в больших дозах (более 8–10 мг), которые стали испытываться лишь в XXI веке, и прописывается при минус-, а не плюс-симптомах. Конструкции Лэйнга и его последователей относятся не к шизофрении, а к экзогенным психозам; но если не предрасположенному к шизофрении — к этой реакции предрасположены только 10 % пациентов (так называемые «шизо типы»), — а здоровому человеку ввести психоактивное вещество от травы до «Чайна вайт» («Белый китаец»)[162], у него разовьется шизофренический психоз и далее последует флэшбэк[163] уже без данного вещества.

Несколько слов о коморбидности. Это лишь мода и способ продуцирования диссертаций. Ведь коморбидность — сочетание хронических заболеваний, связанных единым патогенетическим механизмом, а нам до сих пор неизвестен патогенез шизофрении, эпилепсии, аффективных расстройств; известен (условно) лишь механизм органической патологии и деменций. Эксплуатация псевдоидеологии коморбидности в психиатрии привела к тому, что у пациента описывались одновременно шизофрения, невроз, депрессия и… хронический цистит.

И еще раз о нацистской психиатрии: таковой не существовало. Имело место использование психиатрических исследований в политических и идеологических целях, что стало особенно заметно в 1910-1930-х годах в связи с интересом к психопатиям. В Германии, СССР и США это прежде всего асоциальные формы поведения — от нонкорфомизма и инакомыслия до криминальности. Но из таких определений «вырастает» мягкая, вялотекущая и малопрогредиентная шизофрения. Меняются политическая ситуация и идеология — и это уже мягкая деменция и депрессия. Словом, то, что раньше считалось мудростью, теперь оказывается особой формой слабоумия.

2. Шизофрения и мифологическое мышление

Аркадий Недель. А может быть, все же прав был К. Кальбаум и кататония не является исключительно шизофреническим симптомом или, лучше сказать, она не результат именно шизофренических заболеваний (намеренно употребляю здесь множественное число). Впрочем, еще К. Скарфеттер, лечивший сестру Э. Блейлера, А. П. Блейлер, диагностировал у той кататонический мутизм (известный тем, что продуцирует у больного богатые видения), который позже будет рассматриваться, в частности самим Блейлером, как форма шизофрении.

В 1954 году Дж. Олдс и П. Милнер опубликовали свои эксперименты над крысами[164]. Психиатры обнаружили, что при имплантации электродов в участки мозга, ответственные за наслаждение (септальная зона, находящаяся над гипоталамусом), крыса в клетке научается нажимать на рычаг, чтобы вызывать наслаждение, то есть дофамин. Если дофамин генерирует состояние удовольствия, а при шизофрении он нарушается[165], то не является ли данная болезнь своего рода цензурой, антиподом оргазма (в том плане, как его понимал В. Райх: оргазм как основной антропологический механизм, оргазмическая разрядка как предотвращение, или преодоление, неврозов)?

С удовольствием поддержал бы Вашу идею о мифопоэтическом творчестве как бреде, но это не так. Миф и поэзия, особенно в древности, — как правило, точно рассчитанная конструкция, наподобие древних архитектурных сооружений (греческих храмов, египетских пирамид), где нет ничего случайного. Если продолжить данную метафору, то миф, как и поэма, — скорее продукт ума психиатра, а не его пациента, за исключением, разумеется, случаев, когда сам психиатр болен. В отличие от современной науки, и психиатрии в частности, которая далеко не всегда может объяснить генезис того или иного явления (симптома), миф этот генезис объясняет. Бред стохастичен и, видимо, его стохастика задана состоянием сознания больного; такие параметры, разумеются, могут меняться и, следовательно, влиять на бредовое производство.

Однако, на мой взгляд, бред также определяется набором факторов извне. Иными словами, бред стохастичен, но не бессмыслен, он обладает аморфной семантикой, в чем-то напоминающей аллегорию, и скорее всего, если научиться интерпретировать разбросанные смыслы бреда (скажем, как З. Фрейд или К. Юнг интерпретировали сны), это может принести интересные результаты. Именно как З. Фрейд и К. Юнг, а не как А. Хобсон и Р. МакКарли, которые преимущественно интересовались формами сна и рассматривали последние исключительно в качестве продукта нейронных процессов мозга[166] (согласно их теории, сон является результатом того, как мозг интерпретирует активность лимбической системы, вовлеченной в производство эмоций, ощущений, воспоминаний…).

Конечно, нужна теория бреда, пусть пока рабочая. Мне, опять же, думается, что бред напрямую связан с репрессивными функциями общества или — шире — с репрессией как фундаментальным антропологическим механизмом. Взгляните на рисунки психически больных, собранных, например, в известной книге Х. Принцхорна[167]. Большинство из них изображает страхи «я» перед миром» (Страшный суд, война, голод, физические страдания и т. п. — все феномены или события, имеющие репрессивную природу). Кстати, по поводу «я» и сознания: Ясперс, которого Вы упомянули, главным образом в «Общей психопатологии» говорит о «сознании воплощенного физического присутствия», когда человек чувствует что-то или кого-то в себе самом[168]. Ну а в целом концепция сознания Ясперса-психиатра принципиально феноменологическая. Она жива и сегодня, ее активно развивает американский психиатр К. Кендлер[169].

Рисперидон (рисполепт) все же разработали во второй половине 1980-х годов, а в массовое производство его действительно запустили уже в начале 1990-х. Однако дело не в этом. Р. Лэйнг (теоретически) мог применять другие нейролептики или, хуже того, использовать варварские методы электрошока и многое другое, чем активно пользовалась англо-американская психиатрия тех лет. Поэтому я убежден, что анти-психиатрическая волна, при всех ее недостатках, была очень важным событием в европейской культуре.

Сегодня эту волну поддерживают такие авторы, как Р. Бентол. По его мнению, следует оставить психиатрические диагнозы как таковые, дабы лучше понять и объяснить внутренний опыт и поведение психотиков[170]. Как бы еретически это ни звучало, такой подход важен, особенно если учесть, что в 1940–1950-х годах в той же Америке существовали клиники, где ставились вполне нацистские опыты над душевнобольными, включая детей (насильственная стерилизация, кормление радиоактивными продуктами, не говоря уже о ежедневных практиках издевательств). Путь, по которому могла пойти психиатрия как институция после Ф. Пинеля, был перекрыт именно в ХХ веке.

Виктор Самохвалов. Вы правы, К. Кальбаум описывал не шизофрению, а именно кататонию как отдельную патологию, которая обнаруживалась при множестве заболеваний. Кататонию, гебефрению и бред с систематической эволюцией (также и симплекс-синдром) он относил к раннему слабоумию, которое потом Э. Блейлер включил в «группу шизофрении». Э. Крепелин объединил данную группу не на основе общности этиологии или патогенеза, как было принято в медицине, а ретроспективно, на основе общности исхода, одинакового дефекта. Психиатры до сих пор убеждаются в правоте Крепелина, работая с так называемыми хрониками: их поведение очень сходно, но стоит прочесть истории болезни — и поражаешься разнообразию предшествующей клиники.

Дофаминовая теория шизофрении — лишь первая нейрогормональная теория, и дофамин — первый из обнаруженных нейрогормонов. Потом появились теории серотониновая, норэпинефриновая, ГАМК (Гамма-аминомасляная кислота). Ныне уже описано тридцать нейрогормонов, они связаны в циклы и сети и при этом зависят от систем катализа и обычного обмена. Изменение уровня одного гормона приводит к изменению во всей сети. Но общий принцип таков: при продуктивных симптомах гормонов становится больше (соответственно повышается и сексуальность), при негативных — их запас истощается, то же отмечается и при стрессе. Сначала — любовь под танками, как у М. Кундеры, потом — истощение. Сексуальность, определяемая продуктивностью и дифференциальной рождаемостью, при шизофрении та же, что и в норме; число детей, разводы и браки те же, однако уровень половых гормонов в дефекте снижается. Поэтому Ваша теория верна в том смысле, что при болезни возникает плата истощением за первоначальное повышение сексуальности.

Теперь выскажусь в защиту бреда и мифа как модели бреда. Система бреда, бредовые переживания при нарушенном сознании (онейроид[171], делирий, сумерки) столь же разнообразны тематически и стилистически, как мифопоэтика или сказочный фольклор. Здесь и посещение иных миров, героизм, грехопадение, перевоплощение и т. д. Бред не стохастичен, то есть не случаен, но детерминирован: исходным настроением, структурой галлюцинаций, протеканием по жестким этапам вплоть до апокалиптического. Отдельные символы бреда зависят от времени и культуры, но семантика везде сходна — в этом не раз убеждался, работая в европейских, непальских и индийских клиниках. Особенно это касается бреда воздействия: в одном случае ФСБ или Моссад, в другом — сторонники тахриба (уничтожение) или богини разрушения Кали, — но выражен такой бред одними и теми же словами. Сначала Вы говорите о том, что бред стохастичен, а потом — что он доступен интерпретации. Не означает ли это только то, что он неслучаен, поскольку вероятностная интерпретация будет касаться только одного случая, но для других будет бессмысленна.

Кроме того, не обязательно фиксировать свое внимание только на Х. Принцхорне и его любимом А. Вельфи, представителе ар-брюта, или искусства психически нездоровых людей, заключенных и т. д. Мне тоже пришлось организовывать артцентр в психиатрической клинике в Крыму, и оказалось, что «ненормальные» пациенты просто не показывают и забирают с собой, аномальные же — оставляют в клинике. Думаю, после модернизма уже ничто в искусстве не может считаться патологическим.

Относительно Р. Лэйнга и антипсихиатрии Вы, Аркадий, правы и заблуждаетесь одновременно. Знаете, сколько пациентов погибли за последние два столетия при системе проб и ошибок в хирургии? Теперь же их в тысячи раз меньше. Бывают случаи и обстоятельства, когда без ЭСТ[172] не обойтись. Мне за свою практику также пришлось (и это стоило огромных нравственных усилий) лечить подобным методом двести пациентов, и не только с шизофренией. Они были обречены всю жизнь пить бессмысленные комбинации препаратов (здесь, в Европе, комбинации подчас составляют до шести-восьми психотропных средств). Теперь уже добрая половина этих пациентов совершенно здоровы и вообще не нуждаются в лечении.

Дело обстоит так: либо вы размышляете о гуманности ЭСТ, либо пациент умирает — и тогда всю жизнь приходится нести чувство вины. Антипсихиатры правы там, где применяются неадекватные пытки, системы стеснения, но они забывают, что вина за апробацию гильотины — а Ж.-И. Гильотен, чьим именем та названа, был приятелем Ф. Пинеля — лежит также и на Пинеле. С одной стороны, Пинель снял цепи, а с другой — не возражал против «гуманного» революционного способа решения проблемы (по постановлению Конвента); он же присутствовал на казни бедного Людовика XVI. В общем существуют врачи и ученые-садисты, и в их числе — психиатры. Страшно, когда они становятся администраторами и насаждают свой садизм. Но как быть верным тому лозунгу Гиппократа, что лечение должно быть приятно, если человек себя больным не признает и при наличии боли, в том числе душевной, только стонет, но к врачу не идет?

3. Язык шизофрении

Аркадий Недель. Когда я говорю, что бред стохастичен, то прежде всего имею в виду математическую модель стохастических процессов, описанную Н. Кацем и Э. Нельсоном в середине 1970-х годов. Смысл данной модели заключается в следующем: даже при известном (детерминированном) начальном условии процесс будет носить случайный характер, поскольку протекает в некотором времени, что не может не влиять на него. Вот и мы (включая самого «больного») не можем влиять на процесс бреда. Все названные Вами параметры — исходное настроение, структура галлюцинаций, протекание по жестким этапам вплоть до апокалиптического — относятся, по сути, к изначальным условиям (если понимать последние несколько шире, чем обычно). В том, что таковые имеются, Вы безусловно правы. Однако в данном случае нас интересуют не столько эти начальные условия, сколько продукт «на выходе». Кроме того, даже если мы знаем не только начальные условия, но и внешнюю «архитектуру» (Моссад, инопланетяне, Кали, злые родственники и т. п. или превращение в женщину, как саксонский судья Д. Шребер, что, мне кажется, подтверждает и мысль о бреде как — отчасти или во многом — результате репрессивных механизмов), нам совершенно неизвестен синтаксис бреда, а именно он ответственен за продукт «на выходе». Один и тот же человек под воздействием разной «архитектуры» может производить одну и ту же семантику — скажем считать себя жертвой то Моссада, то инопланетян. Но он же в одном случае может считать себя посланником инопланетян, в другом — жертвой Моссада, а в третьем — сыном Христа и также может страдать синдромом Фреголи или Капгра[173], и т. п.

Синтаксис бреда с протеканием болезни может меняться и каждый раз выдавать иной, пусть и похожий в чем-то, продукт, но сами синтаксические правила его образования для нас и, надо думать, для самого больного, остаются terra incognita. Именно этот момент радикально отличает бред от мифопоэтического творчества. При всем их внешнем сходстве, которое Вы совершенно верно заметили, миф и поэзия (фольклор), в отличие от бреда, построены по хорошо известным синтаксическим правилам или алгоритмам: путешествия в иные миры, героизм, нарушение табу, всяческие метаморфозы с героями и проч., — здесь, повторюсь, нет никаких случайностей или избыточного материала, который в обилии присутствует при бреде. Пожалуй, наиболее сильное внешнее сходство мифа и бреда можно обнаружить у некоторых африканских народов, например зулу или бушменов (что и дало повод антропологам XIX века назвать их мышление «дологическим»). Их мифы полны, как сказали бы психиатры, онейроидными дезориентировками, алогизмами, но все это только на непосвященный взгляд. В свое время я занимался данным материалом и пришел к однозначному выводу: такие мифы — хорошо продуманная система кодов, которые дают исчерпывающую картину мира этих народов. Если обратиться к мифам и поэзии «цивилизованных» народов, таких как шумеры, древние египтяне, то там мифопоэтические кривые — уже очень четко просчитанные конструкции, которые по точности не уступают компьютерным программам.

Понимаю, что иногда ЭСТ может быть необходим, к тому же в ХХ веке он отнюдь не был самым большим злом в психиатрических институциях, хотя Вы наверняка знаете о частых практиках злоупотребления данным методом. Гораздо большее (негативное) впечатление на меня произвели использование лоботомии, насильственной стерилизации, опыты над сиротами, которые спустя двадцать лет после Второй мировой войны практиковались в клиниках США и Англии. Впрочем, нацизм здесь шел по касательной: еще до войны Ч. Дэвенпорт, генетик и специалист по скрещиванию птиц, будучи большим поклонником идей Ф. Галтона, ратовал за улучшение рода человеческого путем стерилизации и в ряде случаев уничтожения слабоумных, людей с серьезными физическими недугами и прочих «дефективных элементов», как он их называл. Что касается Ф. Пинеля, как бы его ни критиковал М. Фуко или его коллеги-психиатры за рационализацию безумия, его революция принесла несомненную пользу психиатрической науке, поскольку даже если после Пинеля больные превратились в «дураков», они перестали быть преступниками. За ним пошел И. Я. Гуггенбюль (1816–1863), признававший, что психически больные люди также обладают бессмертной душой, а потому нуждаются в гуманном к себе отношении.

Виктор Самохвалов. Согласен, но не полностью. Репрессивные механизмы, ассоциированные с агрессией или, правильнее, агонистическими механизмами, как и социальная фасилитация и кооперация, а также механизмы поведения в стиле хищника-жертвы и эгоизма-альтруизма, присутствуют у всех приматов, к которым относится и человек. Многое можно объяснить репрессией в онтогенезе, но столь же успешно и отсутствием любви. Касательно синтаксических правил: они и у здорового человека, не говоря уже о поэте, при спонтанных речи и мышлении также не осознанны и являются terra incognita. Около десяти лет назад я руководил докторской одного моего ученика, И. Ганзина, который занимался сравнительными клинико-лингвистическими исследованиями при психопатологии. Один из его выводов таков: при бреде в острой стадии происходит отчетливое усложнение синтаксиса элементами оксюморона, но на этапе кристаллизации его сложность редуцируется.

Конечно, миф содержит код. Возможно, такой текст моделирует поведение и системы «правильных» отношений, но почему тогда бред не считать регрессией к мифопоэтическому мышлению, которое также не сразу развилось в систему кодов, первоначально находившись в стадии облачного поиска? Думается, что бред является средством реконструкции архаического мышления и одновременно содержит проспективные идеи. А поскольку (вероятно) архаическое мышление синкретично и в нем ассоциированы мысль, аффект и действие, то одной из таких триединых атомарностей и была репрессия, другой — любовь и далее — все системы инстинктов.

По поводу мифов Вы сказали совершенно верно. В последней главе «Эволюционной психиатрии» я анализировал австралийский миф и оказалось, что бессмысленный текст об Утке и Какаду содержит четкую инструкцию о поведении при гнездостроении. У многих птиц и животных и у человека семья не образуется или быстро распадается, если мужчина вообще не строит гнездо или не начинает его сразу строить.

Несколько слов о лоботомии. Мой первый учитель, профессор А. Корнетов, в конце 1940-х годов писал по ней кандидатскую диссертацию, но после Павловской сессии АН СССР и АМН СССР (1950) был выслан, лишен степени и все начал заново, как нонконформист, занявшись генетикой шизофрении, когда та еще не была реабилитирована. Операции делали в Москве и Казани, в дальнейшем Корнетов наблюдал своих пациентов еще тридцать пять лет и оказывалось, что половина из них была совершенно здорова, хотя речь до операции шла о злокачественной шизофрении с хроническим возбуждением. И это в период, когда не было ничего, кроме ЭСТ, барбитуратов и настойки опия, а клиники представляли из себя зверинцы. Зверями становился и персонал. Что уж тут говорить о контексте времени, если в США в XIX веке практиковалась ампутация ног и рук под предлогом обескровливания мозга! Агрессия в клинике считалась естественной и потому психиатры получали 30 % надбавки к зарплате и имели двухмесячный отпуск.

Никто из нашего поколения за свою практику не избежал трех-четырех немотивированных нападений или в клинике, или за ее пределами. Страдают от этого и наши семьи. Но лоботомию придумали не психиатры, а неврологи и нейрохирурги, которые привыкли вычерпывать мозг, ведь там нет болевых рецепторов. До сих пор при операциях в момент таких отсечений (при опухолях) хирург разговаривает с пациентом, чтобы сберечь речевые центры. Больно только сверлить череп. Но что делать, до сих пор психохирургия — часто единственный метод лечения опухолей, эпилепсии и даже тяжелых стереотипий и гиперкинезов.

Аркадий Недель. Еще раз о синтаксисе. Мне кажется, Вы смешиваете две вещи. Одна — это процесс поэтического творчества, скажем, создания стиха, который, как учил нас М. Гаспаров, вообще не подчиняется синтаксису. Поэтическая строка — это самое свободное из всех искусств (говорю с некоторой долей юмора, но это в принципе так и есть). И она в этом плане может быть сравнима с бредом, но — это важное «но» — только формально. В отличие от больного в бреду, поэт понимает, что делает; он может не знать, откуда и как в его голове возникает тот или иной образ, но прекрасно отдает себе отчет в том, как он работает с этим образом и какой синтаксис ему нужен, чтобы тот или иной образ передать. Опыты дадаистской поэзии (Ф. Супо, А. Бретон) по имитации бреда и выбросу «случайных» строк, стихи Э. Каммингса или постмодернистские романы Ф. Соллерса, такие как «Рай» («Paradis»), — все это не более чем интеллектуальные конструкции, которые относятся к подлинному бреду больных людей примерно так же, как компьютерные военные игры к настоящей войне. Иначе говоря, на уровне синтаксиса поэт (или писатель) саморефлексивен, он не выходит из режима саморефлексии, способность к которой, если принять гипотезу Д. Эверетта, начинается с Homo erectus.

Спонтанная речь действительно не требует осознания синтаксических правил, но это отнюдь не означает, что говорящий о них не знает и не умеет ими пользоваться. Речь в данном случае напоминает вождение автомобиля опытным водителем: тот не думает над тем, как и когда переключить скорость и нажать на «газ», но прекрасно может объяснить свои действия и их смысл. То же сделает любой грамотный старшеклассник, если спросить у него, почему он употребил ту или иную синтаксическую конструкцию. Другая вещь — синтаксис шизофреника в бреду, когда субъект не только не осознает, но и не может осознать того, что говорит и как построены его фразы. Другими словами, синтаксис шизофреника не описывается никакими правилами, потому что таковых у него просто не существует.

Эффект «усложнения» синтаксиса — крайне интересная тема, и я был бы рад, если бы Вы продолжили ее исследования. И вот почему. Лингвисты давно подметили интересную особенность языков, длительное время находящихся в изоляции (это касается, например, некоторых языков Кавказа, индейцев Северной Америки или таких африканских языков, как сандаве или хадза): их грамматика начинает усложнятся сама по себе, без видимых на то лингвистических оснований. Считается, что это компенсация за изолированное положение. Язык не может не развиваться, подавляющее число языков мира развиваются посредством контактов с другими языками, примерно так же, как человек развивается через контакт с другими людьми. Шизофреник — одиночка, трудно себе представить сообщество шизофреников, установивших между собой хорошие контакты. Но при всем том шизофрения может быть крайне продуктивна (хорошо известны гениальные шизофреники). Д. Хорробин вообще считает эту болезнь одним из самых продуктивных культурообразующих механизмов[174]. Отсюда вопрос: не является ли бред компенсацией за шизофреническое одиночество?

Вы правы, когда говорите об архаическом мышлении как синкретическом, но при этом не стоит забывать, что такой синкретизм — не результат каких-то случайностей или алогического поведения. За любым синкретизмом стоит большая работа по отбору материала и рефлексии над отобранным материалом, синкретическое мышление — не свалка, а скорее город, переживший за свою историю смену множества стилей, что-то вроде Москвы.

Почему бы не считать бред регрессией к мифопоэтическому мышлению? Это красивая идея мне, например, близка на эстетическом уровне. Но, увы, она неверна по тем причинам, которые я попытался изложить выше. Однако во всех правилах есть исключения: если все же искать соответствие между бредом и мифом, то в первую очередь стоит обратиться к мифологии австралийских аборигенов, а именно к тому, что они называют «alcheringa» — «временем сновидений» (принятый приблизительный перевод), или тому, что на ритуальном языке аранта означает «вечный, несотворенный». «Alcheringa» есть некая эра или мир до начала времен, где существуют духовные сущности, продолжающие существовать и сегодня, но в невидимой, потусторонней реальности.

Главный в этом мире — Байями, небесный Отец-демиург, с которым по необходимости входит в контакт караджи-медиатор, использующий для этого свою силу-миви. Такая миви, как считают коренные австралийцы, присутствует в каждом человеке, но использовать ее умеют единицы. Войти в контакт со «временем сновидений» невозможно, будучи в нормальном состоянии ума, используя обычные, каузально-логические формы мышления; караджи должен «сойти с ума» (что он и делает на пути в «alcheringa» с помощью миви) — только тогда он способен к коммуникации, которая проходит на особом символическом языке. Но опять же, неизвестно, происходит ли это впадание в безумие на самом деле или контролируется самим медиатором.

Виктор Самохвалов. А как же заумь и спонтанное (автоматическое) письмо? Спонтанная и обычная абстрактная живопись, когда художник намеренно выключает сознательный контроль формирования образа? Много лет занимаясь живописью, я вижу разницу в состоянии автоматизма, когда рука сама рисует, и состоянии «отдавания себе отчета» в процессе конструкции образа. Примерно то же самое происходит при приеме художником или музыкантом наркотиков.

4. Шизофрения, творчество, шаманизм

Аркадий Недель. Заумь, если Вы имеете в виду поэтические опыты А. Крученых, — по сути то же, что делали дадаисты или сюрреалисты (дух эпохи, все они были практически сверстниками). Стихотворение «Дыр бул щыл» — не творение безумца, а продуманный, главным образом фонетический эксперимент; такие ставились и в американской поэзии. Какие ассоциации, эмоции могут вызывать слова, не имеющие смысла, но обладающие квазиподобной фонетической оболочкой? Подобные эксперименты, безусловно, интересны, поскольку показывают, что психологически мы готовы воспринимать или, точнее, производить смысл «из ничего». Можно сказать иначе: мы находим место бессмысленной фразе внутри уже созданной нами же семантической сети, через которую воспринимаем мир и самих себя. К слову, любой нормально развивающийся двухлетний ребенок — поэт зауми, он постоянно сочиняет подобного рода заумные фразы, которые затем кристаллизуются в естественный язык.

Виктор Самохвалов. В биологии считается, что все, нормальное или аномальное, имеет адаптивное значение, а значит, имеет смысл и правила. Возможность контроля и отсутствие контроля измененного сознания — принципиальное различие между шаманом и псевдошаманом. Псевдошаман обычно психически болен. Оказываясь в своем духовном путешествии, псевдошаман не в состоянии из него выйти; шаман же специально обучается путешествию и возвращению из него и в состоянии осуществлять контроль. У многих бредовых пациентов существует двойная и даже множественная ориентировка, они способны различать бытие и инобытие. Один из моих пациентов считал себя воскресшим Иваном Грозным, он имитировал грозный голос и отдавал приказы, но при этом работал токарем высокого класса; в кассе при получении зарплаты он требовал величать себя царем, но участвовал в дружеской пирушке как простой Иван.

Аркадий Недель. Вы затронули очень интересную тему — шаманизм и его связь с безумием. Можно пойти дальше и сказать, что настоящий шаман — это «интенциональный безумец», то есть тот, кто нацеливает свое сознание на безумие, входит в него, а затем все прекращает, как актер спектакль. Именно так, Вы правы, действует подлинный шаман, который контролирует свой полет на каждом этапе пути, поэтому шаман — это еще профессиональный пилот.

Этнолог Л. Каруновская, много лет изучавшая алтайский шаманизм, в начале 1920-х годов провела интересный эксперимент[175]. По ее просьбе шаман М. Танашев из рода тангды алтай-кижи, который, к слову, снялся в фильме Г. Козинцева «Одна» (1931), нарисовал изображение Вселенной и пути шамана в ту или иную область небесного мира. Он же рассказал исследователю о божествах и духах, местах их обитания, жертвах, которые этим божествам и духам приносят, и об иерархии их почитания. Шаман принадлежит «мезокосмическому миру» (термин, который я использовал в одном своем тексте), он одновременно живет с людьми и богами (духами) и его главной задачей является установка коммуникационных связей между богами и людьми, прежде всего ради блага и спасения последних (в монотеистических религиях названную функцию будут выполнять ангелы). Шаман совершает свои трипы на Космическую гору, Мировое дерево, Axis mundi (Ось мира) и проч., где часто и происходят его видения, откуда он черпает необходимую для своего рода информацию. Ничего подобного у психически больного, шизофреника не происходит. Если он и слышит голоса, видит «небесных существ», общается с духами и другими обитателями иных миров и даже если те велят ему что-либо делать либо дают какую-то, с его точки зрения, важную информацию — то все это не является социально значимым и имеет смысл исключительно для самого психически больного.

Трипы психически больного человека — все равно что переживание оргазма, у каждого свое; его нельзя транслировать другим членам сообщества. Кроме того, как хорошо известно из клинической практики, больной шизофренией всегда, или почти всегда, либо сам выступает орудием в руках неведомых сил, полностью им руководящих, либо в нем поселяется другое «я», за которое он не несет ответственности, либо выполняет приказы «оттуда» и тоже не силах что-либо контролировать. Словом, разница между психически больным и шаманом примерно та же, что между солдатом, подчиняющимся приказам командира, смыл которых ему даже необязательно знать, и освещающим театр военных действий военным журналистом, задача которого — рассказать о войне мирным гражданам.

Трудно ответить с определенностью, когда возник шаманизм, но скорее всего не позже эпохи позднего палеолита, когда у человека возникла концепция мира «по ту сторону», возможного существования после смерти и той власти, которая тем миром управляет. А не появилась ли шизофрения у людей в тот же исторический период, когда возник и шаманизм. Если данная болезнь и шаманизм примерно одного и того же возраста, то можно гипотетически предположить, что мы имеем дело с двумя типами реакции ума на факт осознания смерти и, скажем так, ее антропологических последствий. Один тип реакции (шизофрения) — это осознание смерти как имперсональной силы (что-то вроде гравитации в физике), как абсолютный факт или условие, с которым ничего нельзя поделать и которому можно лишь подчиниться. В указанном смысле западное общество относится к данному типу реакции. Под «смертью» здесь следует понимать не столько сам факт телесного умирания, потому что в западной культуре выработаны определенные типы бессмертия (души бессмертны, Бог бессмертен и т. п.), сколько невозможность коммуникации нашего (обыденного) сознания с тем миром. Смерть воспринимается как порог, за которым нет ничего естественного, к чему привыкло сознание.

Другой тип реакции (шаманизм) — осознание того, что смерть есть только элемент в системе, чье значение и место человеку неизвестно, но очевидно, что его обыденное восприятие смерти попросту неверно. Для этого шаман, как, например, у ряда африканских народов, входит в транс или, как они считают, «умирает», чтобы увидеть смерть «изнутри» (транс считается маленькой смертью). Не случайно в большинстве мифологий мира смерти изначально не было, она ниспослана людям за какие-то плохие проступки или ошибку, которую кто-то из них совершил, намеренно или случайно.

В мифах дабири (Новая Гвинея) люди жили, не зная ни смерти, ни болезней, ни воровства. Но однажды культурный герой Соува вступил в сексуальную связь со своей дочерью и, рассердившись, ниспослал людям все перечисленные несчастья. Совершив это, Соува все же оставил людям шанс на бессмертие, завернув его (бессмертие) в шкуру, которую перехватили змеи — с тех пор они не умирают, а только меняют кожу. У арапеш (Новая Гвинея, Восточный Сепик) смерть — предмет случайного (неправильного) выбора, сделанного крысой, представляющей людей, в результате чего бессмертие досталось змее. В мифах пурари культурный герой Ико гибнет в борьбе с похитителем жены, его тело соплеменники разрубают на куски и поедают во время ритуальной трапезы, но дух Ико является одному старику, не успевшему съесть свой кусок, и сообщает ему, что отныне люди будут умирать, как сам Ико. Упомянутые мифы, как и многие другие подобного содержания, осмысливают смерть как феномен культуры, возникший в определенное время. Шаман — тот, кто умеет путешествовать на край или по ту сторону этого времени, в некое прошлое (или будущее), когда смерти не было.

Если взять пример из шаманизма якутов, народа, живущего на противоположном краю Земли, то у них есть божества айыы, чья благосклонность к человеку крайне желательна. Айыы — добрые божества, от них зависит качество жизни, потомство и многое другое, они же защитники рода, но, как и все прочие сверхестественные сущности, нуждаются в поклонении и жертвоприношениях. Связь с ними осуществляют айыы ойууна — белые шаманы; в отличие от своих «коллег» из Африки или Новой Гвинеи, они не впадают в экстатическое состояние, не «умирают» на время, а, подобно профессиональным жрецам, приносят для айыы в жертву скот, исполняют необходимые ритуалы. Примеры можно приводить и приводить, но при всем разнообразии шаманских практик у разных народов одна общая черта остается неизменной: свое сознание и все свои действия шаман держит полностью под контролем, чего не скажешь о больном шизофренией.

Несмотря на возможные (и во многом оправданные) параллели между шизофренией, с одной стороны, и мифологией, магическим мышлением, поэтическим и художественным творчеством — с другой, шизофрения, как представляется, не может быть сведена ни к одному из них. Также маловероятно, что при помощи мифологических или художественных практик можно полностью объяснить рассматриваемый феномен, раскрыв его истинную природу. Очевидно, что для решения данной проблемы требуется метод, выходящий за пределы и чисто психиатрической науки, и исключительно философских спекуляций. Нужна теория, которая бы инкорпорировала в себя как строгость и богатство клинических наблюдений, так и методы гуманитарных дисциплин. Это может быть и путь к новой теории сознания, которая, если она претендует на полноту, будет рассматривать сознание и в его болезненных формах.

Бред и психозы: формы безумия или механизм культуры?

(Диалог с психиатром Виктором Самохваловым 2)

1. Бред, иллюзии, галлюцинации. История и современность

Виктор Самохвалов. Вопрос о бреде напрямую связан с необходимостью пересмотра проблем как общей психопатологии, так и психологии психических функций. Хотя, конечно, феноменология пока остается основой дискрипции в психиатрии. Но при этом существуют и другие попытки, например, описание психического состояния на основе объективизации поведения или нейровизуализации.

Условно намеченные ранее границы между определениями сознания, памяти, мышления, инстинкта и т. д. под влиянием технологической эволюции стали теперь совсем неразличимыми, уже не говоря о понятиях личности, смысле и так называемой духовности. Думается, что это не является результатом (нео) — постмодернизма, но он сам является следствием происходящих изменений. Связь всего со всем приобрела уже не мыслимую, а технологическую ризому.

Когда я спрашиваю пациента подростка, знает ли он что такое любовь и переживал ли он нечто подобное, он отвечает: «нужно погуглить». Другой пример: один коллега из Санкт-Петербурга устроился на работу психиатром на испытательный срок до сдачи экзамена в психиатрическую клинику в Германии. На мой вопрос: «как же ты ведешь прием, ведь только несколько месяцев учишь немецкий?» — он ответил: «если не понимаю, о чем говорит пациент, то определяю это как бред!». Сами классические определения бреда, существующие во всех учебниках, давно вызывают сомнения.

Бредом считаются ложные умозаключения, возникающие на болезненной основе и не подвергающиеся критике. Здесь теперь все сомнительно, если нет явного абсурда, но и он вдруг оказывается не ложью, а истиной. Ложь требует расследования, но обычно она принимается на веру не только психиатром, но и окружающими в стиле «этого не может быть». Одна моя пациентка видела следы призраков в своей квартире и ощущала последствия их энергетического воздействия, но это не было ложным умозаключением, так как имитация воздействия была связана с манипуляциями мужа, который хотел от нее избавиться. Многие считают мир зла реально существующим, но пациенты часто считают, что зло обитает в конкретной стране, и приводят ссылки из СМИ.

В зависимости от включенности в пропаганду их приходиться считать либо правдивыми, либо ложными. Обычно под болезненной основой понимают наличие галлюцинаций, изменение настроения, соматические симптомы или социальный, и в том числе информационный, стресс, который приводит к истощению. Но разве остались страны, в которых сегодня подобный стресс отсутствует? Все — от смога и нечистой воды до политики — может считаться болезненной основой. Отсутствие критики, то есть непроницаемость для иной интерпретации, и тоже, кстати, отказ считать происходящее болезненным проявлением.

Чезаре Ломброзо считал безумной и абсурдной возможность развития плода вне тела матери, а теперь это ежедневная практика экстракорпорального оплодотворения. Один мой пациент с идеями ревности считал, что тайный любовник посылает психоэнергетический половой член для связи с его супругой. Очевидный абсурд, да! если бы не определенные параллели с тантризмом, о котором пациент ничего не знал или современные виды оружия, способного летать без пилота и т. п.

Аркадий Недель. Вы правы, любая попытка определить бред крайне сложна (если не обречена на провал), так как, с одной стороны, это понятие настолько вошло в повседневный язык и, соответственно, обрасло его семантикой, что любое определение окажется недостаточным; с другой стороны, довольно сложно отличить «шизофренический бред» от квази-религиозных форм сознания, сновидений, околосмертных видений или видений, вызванных алкалоидами типа ДМТ или аяуаски.

И тем не менее, мне представляется, что, несмотря на немалое количество попыток дать определение бреду, это важно сделать сегодня снова, поскольку у нас за плечами не только огромный опыт наук ХХ века, и гуманитарных в том числе, но и новые эпистемологические картины мира, где границы между разумностью и бредовыми идеями весьма размыты. Иными словами, так или иначе нам придется включить понятие «бреда» в общую теорию сознания, если мы хотим, чтобы она была полной или, по крайней мере, претендовала на полноту.

В «Общей психопатологии» Ясперс определял бред (если вкратце) как несоответствующие реальности представления, не подлежащие коррекции, но при этом он отдавал себе отчет в том, что самой сущности бреда его определение не затрагивает. Как бы то ни было, это определение, данной им в 1913 году (в этом же году вышло главное сочинение Эдмунда Гуссерля «Идеи 1», где он сформулировал новую теорию трансцендентального субъекта), — устарело. И устарело оно, на мой взгляд, потому что «несоответствие реальности» в наши дни является как минимум сомнительным критерием. «Не соответствовала реальности» классическая механика Ньютона, если говорить о ньютоновском представлении о природе пространства и времени; «не соответствовало реальности» наше представление о микромире до появления квантовой механики, а сейчас, возможно, «не соответствут реальности» и ряд ее постулатов (несмотря на то, что она работает), если теория струн все же окажется верной, что пока нет никакой возможности проверить.

Сам же термин «реальность» уже давно поставлен под сомнение, вернее — ему отказано в статусе критерия истины по понятным причинам. В психиатрии, как мы помним, это еще сделал Вильгельм Гризингер (1818–1868), когда говорил о сущности галлюцинации. Скажем, у психически здорового человека возникает такая галлюцинация, при которой он не может отличить реальность от нереальности, и все его ощущения — а именно их Гризингер считал ответственными за все галлюцинации — говорят ему об истинности переживаемого, то тогда это и есть самая настоящая реальность. Или, если кто-то слышит голоса, и он слышит их настолько отчетливо и ясно, что голос врача, который, предположим, просит пациента назвать ему свое имя, ничуть не более реален, чем те, другие голоса, то тогда что для такого человека реальность?

Чтобы понять, насколько этот вопрос действительно не праздный, достаточно упомянуть такие известные вещи, как синдром Капгра или синдром Котара (который, вероятно, в последний год творческой активности проявился у Ницше). Мы уже говорили с Вами на эти темы и, вдобавок с сказанному, мне кажется, что такая вещь, как синдром Катара, — это во многом культурный феномен или по-другому: это результат репрессивного механизма человеческой культуры.

Вы правы, когда указываете на необходимость включения философии в решение проблем психиатрической эпистемологии. Бред в психиатрии — это примерно то же самое, что «заблуждения» или «неверное суждение» в философии (в поле обыденного языка мы говорим: «это же бред!»), но в отличие от философских споров, где такие вопросы решаются при помощи аргументов, с клиническим бредом это не работает. Больной человек в состоянии бреда или галлюцинаций не ставит цель доказать их правильность, воспринимая все это как естественное и нормальное.

Большинство современных теорий бреда так или иначе отсылают к концепции Ясперса. Вадим Блейхер в России в своих статьях 1930-х годов фактически повторяет идеи «Общей психопатологии» и выводы Сергея Корсакова о том, что бредовые состояния — это ошибочные суждения о действительности (не знаю, был ли Ясперс знаком с работами Корсакова). Интересную идею об «эгоцентричности» бреда в свое время сформулировал Эйген Блейлер, рассматривая его как псевдо-концепцию больной личности о себе самой, о своем «я».

Кроме того, нельзя не признать великолепную интуицию или научное прозрение старого Гизингера, который, споря с приверженцами «соматического направления», в первую очередь Карлом Якоби (1775–1858), в своей книге «Патология и терапия психических болезней» (1845) указал, что именно психические причины являются основой душевных расстройств и что эти расстройства могут варьироваться в зависимости от культурных кодов, как мы бы сейчас сказали. Виктор Осипов, который, как и Ясперс, разрабатывал концепцию «пограничных состояний», при этом делая уклон в сторону биологических факторов (влияние И. Павлова), называл бредом неспособность пациента отдавать себе отчет в происходящем. Снова ссылка на все то же «несоответствие реальности». Эту же точку зрения отстаивал в 1930-х годах Михаил Вайсфельд, много писавший о первичном бреде. Он полагал, что бред не имеет психогенеза и связан с патологическими процессами в мозгу.

Впрочем, не следует забывать, что еще Жозеф Капгра и Поль Серьё в их книге «Размышляющие безумия» (Les folies raisonnantes, 1909) дали подробную и не устаревшую поныне классификацию бреда, выделив в особую категорию интерпретативный бред, который, согласно их теории, имеет два варианта: концептуальный и собственно интерпретативный. Первый возникает внезапно, это «озарение», сходное с религиозным; второй — результат осмысления человеком своих прошлых размышлений и опыта, иначе говоря — результат рефлексии. Но вся интрига и по сей день заключается в том, что, насколько я знаю, точный механизм, спусковой крючок бредообразования еще не найден.

Вы спрашиваете, как бы я определил бред? Не знаю, стоит ли непсихиатру вообще пытаться давать такое определение, но если все же попытаться: бред — это невозможность контролировать свое мышление. Человек в бреду не может сказать «я мыслю об этом… моим объектом сознания является это или то». Бред — это невозможность занять метапозицию по отношению к собственному ментальному акту. Бред блокирует субъект и не дает ему перейти на следующий уровень в иерархии абстракций.

2. Бредовые состояния

Виктор Самохвалов. Возвращаюсь к бреду. Вы говорите: «бред — это невозможность контролировать свое мышление… Бред — это невозможность занять метапозицию по отношению к собственному ментальному акту». Но невозможность контролировать свое мышление присутствует также при депрессии, мании, навязчивых состояниях и почти при всех психических расстройствах, в том числе и неврозах. А вот с последующим можно согласиться: в бреду невозможно занять иную позицию, быть переубежденным или допустить иную интерпретацию.

Аркадий Недель. Недавно я посмотрел несколько медфильмов 1990-х годов, которые Вам тоже хорошо известны, где врач-психиатр разговаривает со своми пациентами. Меня заинтересовала беседа с одной больной, Светой, с диагнозом олигофрения. У Светы возникли сложности при интерпретации метафор (поговорок), которые ей предложили врачи. Есть и другие фильмы, в которых пациенты с похожим диагнозом испытывают трудности при интерпретации метафорического материала.

Уже достаточно давно я занимаюсь теорией метафоры и метонимии в древних культурах, и моя основная гипотеза состоит в следующем: метафоры в человеческой культуре возникают сравнительно поздно — по сравнению с иными формами образного мышления, включая религиозные культы, идею бога и проч., что говорит о неоспоримой сложности самого процесса образования метафор. Было необходимо достичь известного уровня абстрактного мышления, чтобы в языке появились метафоры. Если совсем кратко, то метафора своеобразный shortcut, который связывает различные уровни смысла. Иначе говоря, это способ установления порядка в осознаваемом человеком мире, примерно того же порядка, о котором писали Илья Пригожин и Изабель Стенгерс в их известной книге[176] — порядка, при котором состояние системы, в данном случае ментальной, находится в стабильном положении.

Шумеролог Торкильд Якобсен в свое время предположил, что основные метафоры шумеро-аккадского эпоса (мифа) обязаны своим происхождением стремлению авторов этих текстов осознать то, что он назвал «нуминозным началом», то есть фактически они происходят из страха человека перед неизвестным, внушающим ужас и заставляющим трепетать. Моя идея другая: метафора — это необходимый и, вероятно, самый удобный (экономичный) способ расширения сознания, переход на иной уровень абстракции, на котором, собственно, и возникает культура. Более того — это форма сотериологического мышления, из которого как раз и возникает нуминозное, если использовать этот термин.

Если человек, страдающий олигофренией, не способен интерпретировать ту или иную метафору, не означает ли это, помимо прочего, отскок на более низкий уровень абстрагирования? Нельзя ли предположить, что олигофрения и близкие ей заболевания, возвращают сознание к архаическим, до-метафорическим формам мышления? Если это так, и такая рекурсия действительно имеет место, то не является ли психический недуг тем хаосом, который пытается вывести нашу систему под названием «культура» из равновесия?

Виктор Самохвалов. Олигофрения — это недостроенное здание, поэтому пациенты не могут приблизиться к метафоризации; шизофрения, как и остальные психозы-здания построенные, а затем разрушенные, иногда разрушены только верхние этажи, но иногда до основания и подвалов. В этом смысле при шизофрении, но не только при ней, наиболее отчетливо при деменциях отмечается регресс, но это вовсе не хаос, поскольку он может быть основанием реконструкции (археологии) мышления, эмоций, памяти и сознания. В этом и была одна из моих идей в «Эволюционной психиатрии». Эти явления вовсе не пытаются вывести культуру из равновесия, они — своеобразные «консервы», доказательства эволюции психики, как кистеперые рыбы — доказательства ихтиологической эволюции, как аппендикс, который полезен, так как содержит лимфоидную ткань и важные для пищеварения микроорганизмы, но при этом он атавистический отросток слепой кишки и часто воспаляется.

Регресс, или в Вашей версии, хаос — всегда возникает при остром психическом стрессе, это способ выхода из любой сложности хаотического мира, стремление к регрессу постоянно встречается в истории, наша потребность иногда напиться — из этой же серии. Регрессия наблюдается также в групповой игре как у игроков, так и зрителей. То есть переход от гармонии к хаосу — нормальный ритм любой адаптации как у животных, так и человека. Но у наших пациентов чаще выход из регрессии не происходит кроме случаев излечения или спонтанной ремиссии. Все дело в том, что кроме регрессии при шизофрении возникает и принципиально новая, благодаря паралогическому мышлению, контаминация понятий. Эти явления относятся к преадаптации, то есть к тому, что сегодня не понятно, но завтра является источником развития культуры и технологии. Если расшифровать эти конструкции, мы можем получить представление о будущей эволюции языка и культуры. В этом случае хаосом мы называем лишь то, что не можем расшифровать. Любая боль и страдания могут привести к регрессии, но и к возникновению нового, в том числе и нуминозного.

Аркадий Недель. Психические отклонения, прежде всего шизофрения и прочие формы психоза, являются своего рода «путешествием в психическом времени» или, как Вы это определили, археологическими формами мышления. Сразу оговорюсь: под «хаосом» я понимаю не беспорядок вообще или «то, что мы не можем расшифровать», а известный вывод системы из равновесия, нарушение порядка (в данном случае не важно, насколько этот порядок продуктивен или нет). Если за таким «порядком культуры» мы принимаем психику «нормального» человека, человека без диагноза (звучит как название известного австрийского романа), то любой психоз клинического характера есть нарушение порядка. Иначе говоря, в нашем разговоре мое определение хаоса синхронично.

Что касается психических отклонений как археологии сознания, то эта ситуация гораздо более сложная. И вот почему: археология — это еще всегда реконструкция прошлого, поскольку нас интересует не просто «как это было», но и насколько то, что было «похоже на нас, на сейчас». Когда, скажем, мы реконструируем жизнь и религию древней Месопотамии, мы всегда смотрим на них глазами согодняшнего дня (поэтому любая реконструкция условна и субъективна), мы всегда — хотим того или нет — накладываем на археологический материал категории современности. В случае с археологией сознания происходит то же самое. Любой психоз, шизофренические девиации и т. п. мы интерпретируем в категориях науки (психиатрии) сегодняшнего дня, уже не говоря о том, что от самих методов интерпретации зависит результат.

Другая проблема заключается в том, что мы не знаем, вернее — знаем только косвенно, как было устроено архаическое мышление, которое опять же доступно нам исключительно в форме наших сегодняшних интерпретаций. Это касается не только диахронии, но и синхронии. Когда антропологи исследуют мифы и ритуалы папуасов Новой Гвинеей и видят в убийстве свиней символическое замещение убийства детей, как это происходит во время обряда инициации у народа орокайва, то здесь «символическое замещение» — современный научный концепт, а не то, как орокайва мыслят и иницируют молодое поколение на самом деле.

Говоря о «паралогическом мышлении» шизофреников, «переадаптации» и проч., мы имплицитно вводим в игру дихотомию «логика» vs. «не-логика». Многие авторы, особенно в XIX–XX веках, считали архаическое мышление аморфным и неэкономичным, отсюда недоразвитым и не способным к созданию высокой культуры. Сейчас очевидно, что такая точка зрения попросту неверна. Архаическое мышление не паралогично или аморфно, оно построено по иной модели и отвечает иным требованиям. Если мы с нашей научной картиной мира стремимся объяснить мир в его непротиворечивости, изгоняя любые противоречия (отсюда же известное недоверие Эйнштейна к квантовой механике), то архаический человек не видел в противоречиях и паралогике никакой проблемы, поскольку его мир — это многообразие (manifold), в котором разрывы в логике так же значимы и необходимы, как и ее склейки. Словом, при исследовании психозов как археологии сознания вся сложность заключается в том, чтобы понять, когда психоз становится отклонением?

В архаических сообществах психозов нашего типа практически не существовало, потому что архаическое мышление научилось их предотвращать. Другими словами, с помощью сложных ритуалов и более гибкой картины мира, чем наша, система умела сдерживать хаос, о котором я сказал. Психозы, на мой взгляд, если не считать чисто морфогенетические девиации типа Мартина-Белла (ломкая Х-хромосома), развивающаяся в результате мутации гена FMR 1, являются своего рода разрывами в логике самой культуры, которая не знает архаической гибкости и не имеет механизмов защиты последней.

Мой тезис тут состоит в следующем: ригидное сознание, ригидность культуры, как наша, гораздо более восприимчиво к психозам и шизофрении, чем архаические сообщества. Возьмите тот же бред, например, синдром Кандинского-Клерамбо, то есть псевдогаллюцинации (они, кстати, могут быть вполне приятными: контакты с неземными добрыми существами, путешествия на другие планеты, голоса, приказы, расслоение «я» и многое проч.), в реальности которых они убеждены. Все это можно вписать в категорию «бреда», но это не объясняет смысла и функции этого бреда в данной культуре. Как Вы верно заметили, их расшифровка может привести к интересным результатам, но только при правильно выбранном методе, не основанном на жестком противопоставлении логики и всего остального.

Виктор Самохвалов. Действительно, психоз я считаю субъективной машиной времени. Одновременное пребывание человека в настоящем, в котором он, особенно при систематизированном времени — ест, пьет, общается, и в некоем метафизическом прошлом или будущем или в нескольких временах сразу. Психоз — косвенное доказательство мультиверса, множественности пространства и времени. Ранее, в период отсутствия препаратов тормозящих эти «путешествия», при хронических психозах описывалось предсмертное выздоровление, впервые описанное Сервантесом. Пациент вдруг раскаивается в своих заблуждениях, полностью их опровергает, просит простить за неправильное поведение и отправляется в последнее путешествие, то есть в иное пространство и время.

Психоз — один из источников археологии сознания, кроме мифа, текстов, объектов материальной культуры. Но сложность состоит в том, что он отсылает не только к аналогиям в историческом времени, но также в онтогенез, в собственное или фантазируемое детство, в филогенез и биологическую эволюцию, и отсылает не только в прошлое, но и проскопически, то есть в будущее. Один мой пациент предложил странную идею, что будущим топливом для машин будет не водород и не азот, а все выделяемое самим человеком, то есть его тепло, пот, экскременты, все результаты метаболизма. Они оборачиваются в энергию, которая движет машину, и чем больше людей будет в машине, чем активнее внутри нее они будут двигаться, думать и т. д., тем быстрее она поедет. Идея такова, что человек сам является машиной и от его ускорения быстрее двигаются другие машины — Deus ex machina, источником которого являются не внешние, но внуренние причины. Далее следует логический вопрос: какие люди будут в метаболических машинах двигаться быстрее? Конечно, более полные, сильно потеющие и выделяющие больше миазмов. Не потому ли теперь возрастает число полных и переедающих, у них в будущем будут преимущества.

Возвращаясь к вопросу о времени. Функция времени при психозах совсем не изучена, хотя и описано субъективное замедление и ускорение времени, «вихрь времени», сопровождаемый вихрем идей. Психоз существует повсеместно в обыденной жизни и также связан с восприятием отногенетического времени, вот и ностальгия скорее всего психоз невозвращения не столько в место, сколько в прошлое, и стоит это покинутое в детстве место повидать — он проходит. Некоторые детские и подростковые психологи считают, что в онтогенезе происходит в критические периоды отрицания себя в прошлом, это выглядит как психоз критического периода. Вероятно, нечто подобное наблюдается при любом предательстве, которое чаще расценивается как психотическое поведение, подобное же описывалось при «второй жизни» и при многоличностных расстройствах.

Еще более радикально это отмечается при диссоциативных амнезиях, пациент не только не хочет возвращаться к прежним воспоминаниям, но агрессивно их вытесняет. Психозы также часто случаются как «клише» возвращения, но есть и такие, которые выглядят как бегство от исходной травмы с символической ее переработкой. Думаю, что Вы правы, многие странности культуры связаны с подобного рода явлениями. Например, почему, несмотря на пережитые травмы отдельных наций, они упорно стремятся к созданию аналогичных травматических обстоятельств, так и не научившись на своих ошибках? Почему опыт не учит ни отдельного человека, ни народы? Это можно объяснить страхом возврата, но он же амбивалентно стимулирует движение вперед.

В чем смысл и функция бреда? Это часть более широкого вопроса, в чем смысл и функция любой патологии и любой психической функции. Для чего нужен насморк и кашель, чтобы ускорить выделение из дыхательных путей микроорганизмов. Возможно, бред является своеобразной спорой, которая оживает в культуре и технологиях благодаря мнемотическому распространению в новых ее функциях. В эволюции существует три пути: стабилизация, регресс и возникновение новых функций, они сбалансированы и одинаково важны. Бред и психоз — психическая спора эволюции. Вот почему клиники на самом деле должны быть своеобразными депозитариями разума, ведь существуют депозитарии и банки крови, семян, генетического материала. Функция психоза состоит, возможно, и в демонстрации культуре существования метафизического, запредельного, а эта функция постоянно утрачивается в благополучных обществах, что приводит к деморализации.

Аркадий Недель. Начну с идеи Вашего пациента. Можно сказать, что это идея безотходного производства, которая могла бы заинтересовать какой-нибудь японский концерн. Ну а если серьезно, то в тибетском буддизме существует практика «туммо» (gtum-mo), одна из шести тайных йогических практик Наропы. Продвинутые тибетские монахи во время медитации, особым образом концентрируя свою энергию, могут повышать температуру тела на восемь и даже более градусов, источая тепло. Такие монахи абсолютно невосприимчивы к холоду, более того, они могут высушить на сильном холоде мокрые полотенца или обогреть помещение. То, что они действительно могут это делать — неоднократно подтвержденный факт. Были случае, когда монахи, сосланные в 1930-х годах в Сибирь, выживали в условиях адского холода, лишенные теплой одежды, тогда как обычные люди погибали.

Видимо, не стоит сомневаться в том, что при психозах происходят различные деформации времени, и вопрос этот действительно почти не исследован. Осмелюсь предположить, что психотические отсылки в «прошлое» или «будущее» — это поверхностные манифестации каких-то гораздо более глубоких процессов и трансформаций, возможно, связанных уже не со временем как таковым, а с чем-то более фундаментальным. Сегодня надо признать, что Кант ошибался, построив свою модель априорной чувственности из пространства и времени (что, конечно, отсылает к ньютоновской картине мира). Пространственно-временная сетка, которая служит для «я» изначальным эпистемологическим навигатором, сама оказывается наложенной на (о)сознание неразделенности моего «я» и осознаваемого мира.

Эта наложенность играет роль экрана, на котором я вижу и осознаю события и факты — факты моего сознания. Не исключено, что идея «я» (ego) — это сам по себе первичный психоз, от которого можно освободиться через иные психотические состояния, либо путем долгих медитативных практик. И если предположить, что «я» — это очень глубокий, онтогенетический психоз, который, возможно, связан с разделением с матерью, а может быть антропологически необходимый для выживания индивида, то формы психических девиаций, когда у человека вырастают иные «я», это как раз попытка снять это первичное психотическое (данное) состояние.

Так или иначе, время — атрибут, у него нет субстанционального характера, котрый приписывал ему Кант и его последователи. Следовательно, говорить о «прошлом» и «будущем» имеет смысл только в сугубо конвенциональной картине мира, то есть в обычном мире вещей и фактов. В психозах происходит нейтрализация времени, разделенного на три фазы, и будущее может вполне оказаться прошлым у конкретного психотика, или он может интерпретировать прошлое как будущее. Далее, если классические (много раз описанные) психозы укоренены во времени, то время — это определенный уровень абстракции, который начинает «провисать», когда мышление психотика перестраивается, не использует привычную навигацию.

Что интересно, в архаических сообществах или, например, в той же древней Месопотамии, не существовало идеи Времени; время было привязано к определенной ситуации или виду деятельности (сезоны, природные циклы и проч.). Психоз — это такое «разабстрагирование» времени, как и идеи «я», необходимое, вероятно, для внутренней природы сознания.

Виктор Самахвалов. Ваша идея о том, что ego — это первичный психоз, освобождение от которого можно достичь медитативными или молитвенными практиками — действительно очень интересна. На самом деле, отказом от «я», его растворением, и в том числе условным отказом от гордыни, достигаеся нечто высшее, которое и следует считать тогда нормальным и здоровым, непсихотическим. Но нечто подобное существует и в фрейдовской модели, в которой «я» является результатом структурирования хаоса Оно под влиянием Супер-эго.

Две сталкивающиеся силы создают амбивалентность «я». Но Ваша идея также является частью более глобального представления, что все новое возникает в результате психоза, поскольку то, что называется развитием культуры, является результатом активности одного и множества «я». Тогда и юнгианские архетипы тоже концепты психозов, так как по его мнению в процессе развития «я», индивидуации, происходит поиск соответствий архетипическим образам. Идея логична и потому, что все критические периоды от детства до старости выглядят именно как психозы, и иногда они полностью трансформируют «я».

Существует только одна трудность в этой гипотезе — определение психоза. Может речь скорее идет о «как бы психозе»? Действительно, определение психоза как грубого нарушения восприятия окружающего мира, самосознания, которые нарушают социальное функционирование и дезорганизуют поведение, включает «я», то есть самосознание. Но в Вашей гипотезе это психоз творческий, поскольку в результате него и образуется «я», которое в конечном счете преобразует мир.

О времени. Понятно, что представления о времени эволюционируют, и теперь время достижения респондента в электронной сети, кажется, практически не зависит от пространства, но определяется качеством связи. Существует конвенциональное время, но есть и физическое время, заметное в глобальных космофизических ритмах и, возможно, кантовское время. Удивительны бытовые выражения: «время лечит», «делу время — потехе час», «потерял время», как будто время предметно. При психозах видится прошлое и будущее только в нашей интерпретации, филогенетическое прошлое, в частности, можно видеть в некоторой структуре поведения кататоника, будущее в некоторых формах бреда. Чаще трудно определить, где кончается одно время и начинается иное. Дело в том, что размышления по этому поводу связаны с конкретными клиническими фактами, которые не удается объяснить без аналогий с символическими системами прошлых цивилизаций и предполагаемых технологий будущего.

Но важен другой вопрос: какая психическая функция является центральной? Хотя понятно, что разделение на психические функции является условным. Простой ответ: ею является вовсе не сознание, которое трудно определимо, и не восприятие и не мышление, но память, поскольку она присуща всему живому и неживому миру. Чтобы переживание проявить (психотическое или нормальное), его нужно запомнить и удержать. Забывание — лучший фон для отказа от психотичности.

Аркадий Недель. Признаюсь, я много думал о забывании, когда писал свою последнюю книгу о феноменологии[177]. На мой взгляд, забывание не менее фундаментальная и значимая функция сознания, чем запоминание. Научиться забывать так же, как мы, носители культуры, научились запоминать — на самом деле совершенно нетривиальная задача, поскольку забывание конструирует культурные коды, историю и проч., как и «я» (индивидуальное и общее) не в меньшей степени, чем память. Опять же, если память — это всегда конкретизация и фиксация знания (в форме письма, искусства, текстов и всего прочего), то забывание — форма или способ абстрагирования знания (событий, фактов, предметов…) таким образом, чтобы это знание не мешало переходу на новые уровни сознания. Продолжая эту мысль, можно сказать, что такие языковые приемы, как метафора — это фигуры забывания, поскольку в метафоре забываются первичные качества объекта и заменяются другими, метафорическими. Не исключено, что неспособность людей с психическими девиациями интерпретировать метафоры связана как раз с тем, что они не могут забыть первичные качества объекта.

Или: болезнь, как шизофрения, не дает возможности отпустить первичные качества объекта и взять метафорические. Возможно отчасти — что было бы интеренсно проверить! — это происходит из-за того же психотического отношения к матери, которую больной не может отпустить (забыть), и этот механизм переносится на все остальные объекты. Невозможность отпустить мать — психоз невозвращения, как я это называю — невозможность интерпретировать метафору. Отпустить мать, то есть забыть психоз невозвращения, означает получить возможность метафорического мышления. Метафора — источник нуминозного, она же, повторю, забывание психоза невозвращения.

Примечания

1

Шмидт, Эрик & Коэн, Джаред. Новый цифровой век. Как технологии меняют жизнь людей, модели бизнеса и понятие государств. Пер. с англ. Сергея Филина, Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2013. С. 34.

2

Шмидт, Эрик & Коэн, Джаред. Новый цифровой век. Как технологии меняют жизнь людей, модели бизнеса и понятие государств. Пер. с англ. Сергея Филина, Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2013. С. 34.

3

Marczak, Bill and Scott-Railton, John. «Move Fast and Roll Your Own Crypto. A Quick Look at the Confdentiality of Zoom Meetings» // https://citizenlab.ca/2020/04/move-fast-roll-your-own-crypto-a-quick-look-at-the-confdentiality-of-zoom-meetings

4

Когда эта книга уже была сверстана, я наткнулся на одно интервью Хуго Салинаса Прайса, миллиардера, главы Мексиканской Гражданской Серебряной Ассоциации и политического активиста, который употребил выражение «одолженное время» (borrowed time), за счет которого, с его точки зрения, живет наша цивилизация, погрязшая во лжи. Это любопытная мысль, но тут возникает проблема: время, в отличие от денег, нельзя одолжить, его можно только дать, потому что его нельзя вернуть, как минимум, если находиться внутри истории. Временем мы измеряем даже не сами физические процессы, а наши представления о них, иначе говоря – собственную работу над объектами.

5

https://www.youtube.com/watch?v=x6W-5DH-DWk

6

McNeill, William H. Plagues and People, New York: Anchor Books, 1976. С. 163–164.

7

Когда мы говорим о клеточном строении бактерий, необходимо помнить, что они принадлежат другому домену: прокариотам. В отличие от эукариот, у них нет четкого клеточного ядра и иных органоидов (см. ниже).

8

А.Г. Хват (1902–1993) в 1940-м был следователем Вавилова. Тот факт, что он дожил до «лихих 90-х», и его не судили ни в послесталинском СССР, ни в новой России – преступление.

9

Comfort, Nathaniel C. The Tangled Field. Barbara McClintock’s Search for the Patterns of Genetic Control. Cambridge, Massachusetts, and London: Harvard University Press, 2001. С. 71.

10

Для энтузиастов, а тем более сидящих на карантине, очень советую книгу Зенгер, В., Принципы структурной организации нуклеиновых кислот. Москва: Мир, 1987.

11

Подробнее о формах вирусов: Вирусология (в 3-х тт.), под ред. Б. Филдса и Д. Найпа. Т. 1, Москва: Мир, 1989. С. 28 и далее.

12

Бактериофагов открыл в 1915 году английский ученый Фредерик Туорт (1877–1950), изучая натуральную (черную) оспу, а именно вакцинию – осложнение оспенной вакцинации в форме дерматоза, которая вызывается распространением вируса осповакцины. Туорт заметил, что существует некая «сущностная субстанция», которая дает вирусу вакцинии расти в лабораторных условиях. Туорт предположил, что причиной этой субстанции являются сами зараженные бактерии, необходимые для выживания вакцинии. Его предположение подтвердилось, когда он начал изучать их под микроскопом и смог зафиксировать процесс разрушения бактериальных клеток. Свое открытие Туорт опубликовал в статье Twort, F. W. «An Investigation on the Nature of Ultra-Microscopic Viruses». The Lancet, 186 (4814), 1915, рр. 1241–1243. Также см.: Keen, Eric C. «Phage therapy: concept to cure» // Frontiers in microbiology vol. 3 (238). 19 Jul. 2012, doi:10.3389/fmicb.2012.00238

Считается, что д’Эрелль пришел к открытию бактериофагов в Мексике, независимо от Туорта, хотя у некоторых авторов это вызывает сомнения: Duckworth, Donna H. «Who Discovered Bacteriophage?» // Bacteriological Review, vol. 40 (4), 1976, pp. 793–802. Так или иначе, отсутствие формального медицинского образования не помешало д’Эреллю в течение жизни написать более ста научных статей и шесть книг и стать одним из основателей революционного метода в изучении инфекций. Подробнее: Summers, William C. Félix d’Herelle and the Origins of Molecular Biology. New Haven & London: Yale University Press, 1999. Также: Hershey, Alfred D. «Bacteriophage T2: Parasite or Organelle?», Weisberg, Robert A. «Bacteriophage λ as a Model «System»», in We Can Sleep Later. Alfred D. Hershey and the Origins of Molecular Biology, (ed.) Franklin W. Stahl, New York: 2000. Wenkel, Simone & Deichmann, Ute (eds.). Max Delbruck and Cologne: An Early Chapter of German Molecular Biology, London: World Scientifc Publishing, 2007.

13

В написании имени ученого я сохраняю грузинскую орфографию: გიორგი ელიავა.

14

Вирусология, Т. 1. С. 132. (Выделено мною)

15

Интроны – некодированные участки РНК; экзоны – кодированные участки, которые составлют зрелую молекулу РНК (термины были введены американским биохимиком Уолтером Гилбертом).

16

Taylor, Milton W. Viruses and Man: A History of Interactions, New York/ Dordrecht/ London: Springer, 2014.

17

Более детально этот вопрос обсуждается в книге Kotar, S. L. & Gessler, J. E. Smallpox: A History. North Carolina: McFarland, Year: 2013. Также: Hopkins, Donald R. The Greatest Killer. Smallpox in History. Chicago: University of Chicago Press, 2002.

18

https://patentscope.wipo.int/search/en/detail.jsf?docId=WO2020060606&tab= PCTBIBLIO

Текст оригинала: The cryptocurrency system communicatively coupled to the device of the user may verify if the body activity data satisfes one or more conditions set by the cryptocurrency system, and award cryptocurrency to the user whose body activity data is verifed will be based on four key disruptive themes – Artifcial Intelligence, Experience Design, Smart Infrastructure, and HealthTech.

Кто-то, а может и сами авторы этого патента, видит в этом наступление эпохи «дополненной реальности» (Augmented reality), как ее обозначил австралийский футуролог Брэт Кинг. В своей книге «Банк 4.0» Кинг настоятельно советует всей банковской системе переходить в онлайновый режим работы, если она хочет выжить в новой, дополненной реальности. См.: King, Brett. BANK 4.0. Banking Everywhere, Never at a Bank. Wiley, 2019, p. 31.

19

«Severe acute respiratory syndrome coronavirus 2». В 2005 году международная группа вирусологов опубликовала несколько статей, где называют летучих мышей естественным резервуаром коронавируса. См.: Li, Wendong et al. «Bats are natural reservoirs of SARS-like coronaviruses» // Science, 28/310 (5748), 2005, рр. 676-679.

20

https://www.lefgaro.fr/international/coronavirus-en-chine-les-captifs-de-wuhan-hesitent-a-ressortir-20200326

21

https://www.forbes.ru/obshchestvo/396211-tretya-mirovaya-i-pobeda-spravedlivosti-kakim-budet-mir-posle-virusa

22

Deslandes, A. et al. «SARS-CoV-2 was already spreading in France in late December 2019» // International Journal of Antimicrobial Agents / https://doi.org/10.1016/j.ijantimicag.2020.106006; Available online 3 May 2020, 106006.

23

Дэвид Крисчен отмечает, что пришедшие волны чумы изменили не только демографическую ситуацию в этих странах, но и радикально повлияли на интеллектуальный и религиозный климат во всем евразийском регионе, ускорив закат Римской империи. См.: Christian, David. Maps of Time. An Introduction to Big History, Berkeley: University of California Press, 2004, p. 316.

24

Gabriele de’ Mussi, Istoria de Morbo sive Mortalitate quae fuit Anno Dni MCCCXLVIII (1348).

25

В 1980-х годах ХХ века похожие процессы Скот Лэш и Джон Урри обнаружили в современных капиталистических обществах, которые, по их мнению, демонстрируют явную тенденцию к дезорганизации в том, что касается отношений между банками и государством, институциями и общественными классами с последующей перестройкой этих отношений по новым моделям. Авторы скептически относятся к идее организованного капитализма, озвученной Марксом и Энгельсом в «Манифесте Коммунистической партии» (1848), с фиксированными ролями у буржуазии и пролетариата, которые более не являются таковыми в эпоху мобильного капитализма. См.: Lash, Scott & Urry, John. The End of Organized Capitalism. Cambridge: Polity Press, 1987.

26

Epstein, Steven R. Freedom and Growth. The Rise of States and Markets in Europe, 1300–1750. London and New York: 2000, p. 54. Рональд Финдлей и Кевин О’Рурк обращают внимание на интересную деталь: во время чумы сильно вырос спрос на воск и свечи, необходимые для похорон и религиозных нужд, что тоже явилось стимулом экономического роста. См.: Findlay, Ronald & O’Rourke, Kevin H. Power and Plenty. Trade, War, and The World Economy in the Second Millenium. Princeton and Oxford: Princeton University Press, 2007, p. 121. Также: Benedictow, O. J. The Black Death 1346–1353: The Complete History. Woodbridge: Boydell Press, 2004.

Параг Ханна в своей книге «Как управлять миром» высказал мнение, что наша сегодняшняя турбулентная эпоха, движущаяся от планетарной системы управления к ее распаду на локальные зоны в скором будущем, напоминает Средневековье. У нас есть шанс прийти к новому Ренессансу, если мы установим то, что Ханна называет «мега-дипломатией» (mega-diplomacy), представляющей коалицию из технократов, известных филантропов, директоров крупных корпораций и т. п. См.: Khanna, P. How to Run the World: Charting a Course to the Next Renaissance. New York: Random House, 2011. Ханна высказывает благое, но едва ли выполнимое пожелание, его мега-дипломатия не будет иметь смысл, пока главной целью игроков останется доминирование в мировом масштабе.

27

См.: Twigg, Graham. The Black Death: A Biological Reappraisal. New York: Schocken Books, 1985. Для интересующихся этой, безусловно, очень интересной темой я рекомендую следующие исследования: Calvi, Giulia. Histories of a Plague Year: The Social and the Imaginary in Baroque Florence. Berkeley: University of California Press, 1989. Carmichael, Ann G. Plague and the Poor in Renaissance Florence. New York: Cambridge University Press, 1986. Dohar, William J. The Black Death and Pastoral Leadership: The Diocese of Hereford in the Fourteenth Century. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1995. Dyer, Christopher. Making a Living in the Middle Ages: The People of Britain 850–1520. New Haven: Yale University Press, 2002. Gottfried, Robert S. Epidemic Disease in Fifteenth-Century England: The Medical Response and the Demographic Consequences. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1978. Harvey, Barbara. Living and Dying in England, 1100–1540. New York: Oxford University Press, 1993. Hatcher, John. Plague, Population, and the English Economy, 1348–1530. London: Macmillan, 1977.

28

См.: Henderson, John. «The Black Death in Florence», in Death in Towns, (ed.) Steven Bassett. New York: Leicester University Press, 1992, pp. 140–141.

29

https://foreignpolicy.com/2020/02/15/coronavirus-xi-jinping-chinas-incompetence-endangered-the-world/

30

L’aiuto russo è stato molto importante per la città di Bergamo. E non solo simbolicamente. Alcuni cretini dell’Unione Europea hanno ironizzato, ma il loro comportamento passato e attuale li qualifca. (Из частной переписки, 2.04.2020)

31

https://www.foreignaffairs.com/articles/china/2020-03-18/coronavirus-could-reshape-global-order

32

https://doi.org/10.1016/S0140-6736(20)30183-5

33

Это утверждение требует пояснений, которые будут даны ниже.

34

Моска был последователен в своих взглядах на элиты и, когда этого потребовала политическая ситуация, в мае 1925 года подписал «Манифест антифашистских интеллектуалов», написанный Бенедетто Кроче в качестве ответа «Манифесту фашистских интеллектуалов» Джованни Джентиле, воспринявший Муссолини и фашизм как выражение актуальной, волевой манифестации духа, attualismo, повторив тем самым жест ценимого им Гегеля, который то же самое увидел в Наполеоне Бонапарте. Кроче написал этот текст с подачи либерального итальянского политика Джованни Амендолы, поплатившегося здоровьем за эту инициативу. Манифест Кроче-Амендолы подписали многие выдающиеся личности Италии, среди которых поэт Эудженио Монтале, экономист Луиджи Эйнауди, лингвист Джорджио Леви делла Вида.

35

Впервые термин «либертарианец» (Libertarian) был употреблен британским историком и политическим мыслителем Уильямом Белшамом (1752–1827), сторонником партии вигов, в работе «О свободе и необходимости» (1789). Описывая два типа мышления, либертарианца и «несесарианца» (Necessarian), Белшам спрашивал, какая между ними разница, и отвечал так: «‹…› либертарианец говорит, что ум выбирает мотив, а несесарианец утверждает, что мотив определяет ум». Belsham, William. Essays, philosophical, historical, and literary. London: Ch. Dilly, 1789, p. 11. О политических взглядах Белшама подробнее в книге Cookson, John E. The Friends of Peace. Anti-war liberalism in England, 1793–1815. Cambridge: Cambridge University Press, 1982, p. 146. Идеи либертарианства стали популярны во Франции особенно после того, как анархист Огюст Вальян в 1893 году совершил теракт в зале заседаний Национального собрания.

Либертарианство далеко не однородно и условно подразделяется на «левое» и «правое», согласно диаграмме Дэвида Ноллана, одного из основателей либертарианской партии США. Споры среди либертарианцев идут относительно роли государства и того, насколько и каким образом оно может вмешиваться в жизнь общества. Анархо-капиталисты, например, считают недопустимым любое насилие со стороны государства, в первую очередь силовых институтов. Мюррей Ротбард (1926–1995), автор термина «анархо-капитализм», убежден, что все функции государства могут быть перераспределены между общественными и экономическими игроками, чья суверенность реализуется через рыночные отношения. В этом Ротбард оставался верен своему учителю, Людвигу фон Мизесу, считавшему, что только рынок способен создать адекватную среду для роста производства, следовательно, и для выражения индивидуальных интересов. Органы охраны правопорядка, суды, полиция и т. п. при анархо-капитализме будут финансироваться конкурентами частным образом, а не из налогов, которые платит население.

36

Rothbard, Murray. Anatomy of the State. Auburn: Mises Institute, 2009, рp. 11–13.

37

Агора (др.-греч. – ἀγορά) – рыночная площадь в древнегреческих полисах, которая также служила местом собрания граждан полиса для решения всех важных вопросов.

38

Naím, Moisés. The End of Power: From Boardrooms to Battlefelds and Churches to States, Why Being in Charge Isn’t What It Used to Be. New York: Basic Books, 2013.

39

Примечательно, что диссертация Чеума так и называлась: «Computer Systems Established, Maintained, and Trusted by Mutually Suspicious Groups» (Компьютерная система, основанная, поддерживаемая и вызывающая доверие у групп с взаимным подозрением, 1982).

40

Chaum, David. «Untraceable Electronic Mail, Return Addresses, and Digital Pseudonyms» // Communications of the ACM. 24 (2), 1981, pp. 84-90. В частности, он писал: «No one can determine anything about the correspondences between a set of sealed items and the corresponding set of unsealed items, or create forgeries without the appropriate random string or private key». (р. 86)

41

Дж. Милхон автор нескольких произведений: How to Mutate & Take Over the World: an Exploded Post-Novel (1997, в соавторостве), Cyberpunk Handbook: The Real Cyberpunk Fakebook (1995, в соавторстве), Hacking the Wetware: The NerdGirl’s Pillow Book (1994) – название намекает на Pillow Book (枕草子, «Записок у изголовья») средневековой японской писательльницы Сэй-Сёнагон, написанный в жанре дзуйхицу, потока сознания.

42

См.: Lee, Steven. Hackers. Heroes of the Computer Revolution. Sebastopol: O’Reilly Media, 2010, p. 178.

43

См.: Lee, Steven. Hackers. Heroes of the Computer Revolution. Sebastopol: O’Reilly Media, 2010, p. 28.

44

Hughes, Eric. «A Cypherpunk’s Manifesto» // https://www.activism.net/cypherpunk/manifesto.html (выделено автором)

45

Khan, Sulmaan Wasif. Haunted by Chaos. China’s Grand Strategy From Mao Zedong to Xi Jinping. Cambridge, Massachusetts: Harvard University Press, 2018, p. 210.

46

Цит. по: Борох, О. Н. Современная китайская экономическая мысль. Москва: РАН, 1998. С. 92.

47

Подробнее: Ho, Norman P. «Addressing corruption and the trial of Bo Xilai. Historical continuities, rule of law implications», in China’s Socialist Rule of Law Reforms Under Xi Jinping (eds.) Garrick, John and Bennett, Yan Chang. London and New York: Routledge, 2016, pp. 109–121.

48

Einaudi, Luigi. La guerra e l’unità europea. Bologna: Il Mulino, 1986.

49

Подробнее: Kerr, Alex. Dogs and Demons. The Fall of Modern Japan. London: Penguin Books, 2002.

50

Ferguson, Anthony. The Sex Doll. A History, London: McFarland & Company, 2010, p. 13.

51

Zielenziger, Michael. Shutting Out the Sun: How Japan Created Its Own Lost Generation. New York: Vintage Books, 2007.

52

«Es gibt keine Gefahr, beim Einkaufen oder so wie ich eben erklärt habe, jemand anderen zu infzieren» // https://www.zdf.de/gesellschaft/markus-lanz/markus-lanz-vom-31-maerz-2020-100.html#xtor=CS3-162.

53

Называются они: Venerabilis Agnetis Blannbekin (1731). Позже экземпляры были конфискованы «Обществом Иисуса», из известных оставалось два рукописных текста, один из которых сгорел в 1870 году при пожаре в библиотке Страсбурга. Сохранившийся экземпляр хранится в Цисцерцианском Ордене в Австрии.

54

Всем заинтересовавшимся этим сюжетом, см.: Bynum, Caroline Walker. Holy Feast and Holy Fast: The Religious Signifcance of Food to Medieval Women, Berkeley: University of California Press, 1987, р. 237 и далее.

55

https://kenfm.de/heiko-schoening.

56

Научные исследования об этом велись еще в 1960-х годах, и ряд медиков склонялись к тому, что алюминий несет ответственность за «Альцгеймера». Недавно Стефани Уотсон, профессор Университета Сиднея, написала статью о том, насколько алюминий играет существенную роль у пациентов Альцгеймера, а также в образовании рака груди. Ее выводы более осторожные. См.: Watson, Stephanie. «Antiperspirant Safety: Should You Sweat It?», https://www.webmd.com/breast-cancer/features/antiperspirant-facts-safety#1.

Работы в этой области не прекращаются. Например, было изучено влияние цинка на гомеостазис болезни Альцгеймера. См.: статью White, A.R., Bush, A.I. «Metal Complexing Agents for the Treatment of Alzheimer’s Disease», in Alzheimer’s Disease (eds.) Lau, Lit-Fui and Brodney, Michael A. B. Berlin-Heidelberg: Springer, 2008, p. 119.

57

https://www.youtube.com/watch?v=IdBGCApGrdY.

58

It was in Russia’s «genes to be opposed, diametrically opposed, to the United States and western democracies». См.: «James Clapper says Watergate ‚pales‘ in comparison with Trump Russia scandal» // The Guardian. 7 June, 2017.

59

О его филантропической деятельности и уходе от налогов, см.: Schwab, Tim. «Bill Gates’s Charity Paradox» / https://www.thenation.com/article/society/bill-gates-foundation-philanthropy/

60

Эти темы в своих статьях освещал индийский журналист Нараяна Кумар (KP Narayana Kumar), в 2019 году ушедший из жизни еще совсем молодым.

61

Kennedy, Robert F. Jr. «Gates’ Globalist Vaccine Agenda: A Win-Win for Pharma and Mandatory Vaccination», // https://www.globalresearch.ca/gates-globalist-vaccine-agenda-win-win-pharma-mandatory-vaccination/5709493

62

https://www.classfmonline.com/news/general/COVID-19-White-House-petition-to-investigate-Bill-Gates-for-medical-malpractice-crimes-against-humanity-gains-momentum-13099.

63

По оценкам журнала The Economist: https://www.economist.com/middle-east-and-africa/2014/10/25/a-nation-divided.

64

Этому вопросу посвятил свое расследование Майкл Пил: Peel, Michael. A Swamp Full of Dollars. Pipelines and Paramilitaries at Nigeria’s Oil Frontier. Chicago: Lawrence Hill Books, 2010, p. 115 et passim.

65

По состоянию на 2007 год, надо полагать, что сейчас эта цифра значительно выросла. См.: http://priceofoil.org/2007/01/08/gates-foundation-invests-in-big-oil.

66

Puliyel, Jacob М. «‘Unethical’ Clinical Trials of Vaccines Pose Threat to Human Lives», https://jacob.puliyel.com/paper.php?id=444 (11/11/2019) Пользуюсь случаем выразить благодарность д-ру Д. Пулиелю за возможность обсудить с ним эти темы.

67

Vadakkanchery, Jacob.  (rēāgaṁ illātta jīvitaṁ/ Жизнь без болезни), Thiruvananthapuram, 2014. Американский эволюционный биолог Джаред Даймонд склонен думать, что народы, которые первыми научились культивировать растения и одомашнивать животных, сумели достичь больших успехов как в культуре (например, изобретение письменности), так и в технологиях. Они также сильно продвинулись в лечении различных заболеваний и в их предупреждении. Даймонд настаивает: географическое положение играет решающую роль в цивилизационном процессе, что, с его точки зрения, объясняет успех народов Евразии. См.: Daimond, Jared. Guns, Germs and Steel: A Short History of Everybody for the Last 13,000 years, London: Vinatge, 2005.

68

https://www.legifrance.gouv.fr/affchTexte.do?cidTexte=JORFTEXT000041763 328&categorieLien=id.

69

Официальная формулировка: «en vue de la prise en charge des patients atteints ou susceptibles d’être atteints par le virus SARS-CoV-2 dont l’état clinique le justife».

70

Perrotin, Maxime. «Rivotril: «euthanasie hors-cadre» ou «ne pas laisser souffrir quelqu’un pleinement conscient?» https://fr.sputniknews.com/france/202004091043517 072-rivotril-coronavirus-sedation-soins-palliatifs-ehpad-domicile.

В ноябре 2017 года Люк Монтанье, лауреат Нобелевской премии по медицине и физиологии, выступил на пару с известным специалистом по раковым заболеваниям Анри Жойё, он сказал буквально следующее: «Используя вакцины, мы рискуем постепенно отравить всех тех, кто придет после нас, детей, младенцев ‹…› мы входим в эпоху вакцинной диктатуры». Вряд ли стоит говорить, что официальная французская наука и подконтрольные СМИ с большой неприязнью отнеслись к его словам. См.: https://www.sciencesetavenir.fr/sante/vaccins-decryptage-de-l-etrange-conference-de-presse-des-professeurs-luc-montagnier-et-henri-joyeux_118446 Недавно Монтанье предположил, что Covid-19 создан искусственным путем, точнее, он был рукотворно доведен до того состояния, в котором существует сейчас. Это могло произойти, считает ученый, в процессе работы над вакциной против ВИЧ-инфекции.

71

«Прежде всего не навреди».

72

Chomel, August-Francois. Éléments de pathologie générale, Paris: Victor Masson, 1866.

73

О чем я подробно говорю в «Оптимальном социуме» (СПб, 2019).

74

См.: Barry, Ellen. «U.S. Accuses Harvard Scientist of Concealing Chinese Funding» // https://www.nytimes.com/2020/01/28/us/charles-lieber-harvard.html.

75

От английской аббревиатуры CPAP – Constant Positive Airway Pressure.

76

Wittkowski, Knut. «Perspectives on the Pandemic. Episode 2» / https://www.youtube.com/watch?v=lGC5sGdz4kg

77

Подробнее: Borsa, Paolo. La Nuova Poesia di Guido Guinzelli. Fierenze: Cadmo, 2007, p. 72.

78

Об этом: «Оптимальный социум» (СПб., 2019).

79

Mattoni, Camilo I. et al. «Scorpion Sheds ‘Tail’ to Escape: Consequences and Implications of Autotomy in Scorpions (Buthidae: Ananteris)» // https://journals.plos.org/plosone/article?id=10.1371/journal.pone.0116639 (2015). Также: Lourenço, Wilson R. «The Genus Ananteris Thorell (Scorpiones, Buthidae) in French Guyana» // Revista Ibérica de Aracnología, vol. 7, 2003, pp. 183–188.

80

Иное биологическое время может возникать и в жизни человека. Экстремальный случай – прогерия, очень редкий генетический недуг, при котором происходит преждевременное старение кожи и внутренних органов, синдром «Бенджамина Баттона». Причиной прогерии считается мутация гена LMNA, который кодирует ламин, особые белки в организме человека.

81

Андреас Шмидт-Рэса, которому я пользуюсь случаем выразить благодарность, указал мне на то, что до сих пор у специалистов нет надежных сведений о времени, когда эти животные принимают пищу и совершают дефекацию.

82

Подробнее: Schmidt-Rhaesa, Andreas. The Evolution of Organ Systems. Oxford: Oxford University Press, 2007, р. 221. Также: Bekkouche, Nicolas et al. «Detailed reconstruction of the musculature in Limnognathia maerski (Micrognathozoa) and comparison with other Gnathifera». Frontiers in Zoology, 2014, 11: 71. См.: http://www.frontiersinzoology.com/content/11/1/71.

83

См.: Рупперт, Эдвард Э., Фокс, Ричард С., Барнс, Роберт Д., Зоология беспозвоночных. Т. 1. Протисты и низшие многоклеточные. Москва: «Академия», 2008. С. 228. Также: Hejnol, Andreas & Martín-Durán, José M. «Getting to the bottom of anal evolution» // Zoologischer Anzeiger, 256, 2015, pp. 66–67.

84

Dawkins, Richard. The Ancestor’s Tale. A Pilgrimage to the Dawn of Life. New York: A Mariner Book, 2004, p. 381 et passim.

85

Wachtel, Paul L. Race in the Mind of America. Breaking the Vicious Circle between Blacks and Whites. New York and London: Routledge, 1999. С. 100.

86

https://www.statista.com/statistics/585152/people-shot-to-death-by-us-police-by-race/

87

Blauner, B. «Talking Past Each Other» // American Prospect, 10 (Summer), 1992. С. 59. См. его же Black Lives, White Lives, Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1989.

88

Carnoy, M. Faded dreams The politics and economics of race in America. Cambridge: Cambridge University Press, 1994. С. 111.

89

Подробнее: Entman, R. M., Rojecki, A. The Black Image in the White Mind. Chicago: The University of Chicago Press, 2000. С. 125–126.

90

Williams, R. F. Negroes With Guns, New York: Marzani & Munsell, 1962. С. 4.

91

Davies, Sh. Rising Road A True Tale of Love, Race, and Religion in America. Oxford: Oxford University Press, 2010. С. 28.

92

Hartigan, J. Jr. What Can You Say? America’s National Conversation on Race. Stanford: Stanford University Press, 2010. С. 92.

93

Этот термин пришел в современную политику из турецкого языка – derin devlet, где на первых порах он означал некую скрытую сеть наркоторговцев и военных, участвовавших в войне против курдских повстанцев в 1990-е годы. Сегодня термин имеет два противоположных толкования: для левых в Турции он означает ультра-националистические группировки внутри государственных структур, для националистов – анти-исламские, либеральные группы, также действующие за спиной «поверхностного» государства. Даже сами турецкие политики и писатели, например, Бюлент Эджевит, не раз отмечали амбивалентность этого термина, что лишний раз указывает на природу политического как на борьбу за сильную семантику. Власть остается за теми, кто одерживает не только финансовую или военную, но и семантическую победу. Здесь я не ставил перед собой задачу описать все значения derin devlet, а только указал на его использование президентом Трампом.

94

Недель, А. Социальная история двух удовольствий. СПб.: Алетейя, 2020. С. 46–52.

95

https://ria.ru/20200414/1570043270.html

96

В оригинале: Быт. 2: 25 [ ]

97

Быт. 3: 4.

98

Интересные наблюдения над такого рода дебатами находим в De Judiciis Episcoporum ломбардского епископа Аттона из Верчелли (885-961). Пассаж о Пелагии испорчен: «‹…› Papa Pelagius quamvis non solum invide, verum & suspiciose»; cf. Veterum Scriptorum Spicilegium, t. 8, Paris, LXVIII, p. 51; также: Defense des SS. Peres accusez de Platonisme, Paris, M.DCC.XI. Подробнее об Аттоне см: Wemple, S.F., «The Canonical Resources of Atto of Vercelli (926-960)», Traditio 26 (1970), pp. 335-350; J. Bauer (ed.), Die Schrift De pressuris ecclesiasticis des Bischofs Atto von Vercelli. Untersuchung und Edition, Diss. Masch., Tübingen, 1974; Willhauck, G. A., «The Letters of Atto, Bishop of Vercelli: Text, Translation, and Commentary», Ph.D Dissertation, Tufts University, 1984.

99

Быт. 17: 7 [ ]

100

Th. Hobbes, Ibid., pp. 312-131.

101

Многие критики иудаизма считают закон, которому подчинены человек и история, исключительной чертой еврейской религии. Ветхозаветный закон дан коллективу, который становится его онтологическим носителем, передавая закон по наследству. Савитри Дэви (Savitri Devi), боготворившая Гитлера и молившаяся индуистским богам, однажды заметила, что гений апостола Павла заключается в том, что он снабдил древний профетизм новым смыслом. Создавая христианство, Павел ввел закон в темпоральное измерение.

Будучи данным, закон организует коллективное бытие: люди получают закон, закон – людей. Такому коллективу обычно противопоставляют арийскую индивидуальность. Дюнбар Хит отмечал, что арийский дух не признает закон, а защищает права сознания. К тому же, источник христианства автор находит в арийской традиции, а не в иудаизме, присвоившем себе роль инициатора основных идей цивилизации. Heath, Dunbar I., On the Great Race-Elements in Christianity, Journal of the Anthropological Society of London, V, 1867, pp. XIX–XXVIII. Похожее мнение у Адольфа Пиктэ, учителя Соссюра, друга Листа и Жорж Санд: арии превосходят евреев по своим деловым и моральным качествам, поэтому они сумели создать великую цивилизацию. Арийцы – привилегированная раса, лучшая среди остальных; евреи – худшая. Обе расы с древнейших времен враждуют между собой, но победа, понятно, будет за арийцами, ибо именно их Бог сделал своим главным орудием для исполнения человеческой судьбы. Pictet, А. Les origines indo-européennes ou les Aryas primitives. Essai de paléontologie linguistique, Paris: Cherbuliez, t. I, 1859.

О лингвистических взглядах Пиктэ и его книге см.: Tchougounnikov, S., Les paléontologues du langage avant et après Marr, Cahiers de l’ILSL, 20, 2005, p. 295–310. В этой связи упомянем еще два имени: Герман Вирт и Онорэ Шавэ. Как и Марр, Вирт интересовался происхождением языка, выводя его, в отличие от последнего, из геометрических символов. Из них моделируется первый графический язык. Символ – более строгий источник информации, чем миф, потому что, проходя через века, он остается неизменным. В 1928 году Вирт публикует свой magnum opus Der Aufgang der Menschheit, где исследует происхождение рас и их утерянное (интимное) отношение с божественным, в особенности у нордической Urrasse. Несмотря на то, что Вирт одно время пребывал в фаворе у немецких коллег и даже заслужил расположение Гиммлера, в его эзотерической конструкции не много политики. Шавэ был гораздо более эксплицитен. Он утверждал, что ментальные структуры ариев и семитов сильно отличаются друг от друга. Chavée, H., Les langues et les races, Paris: Chamerot, 1862, p. 60 et passim.

102

Rousseau, J.-J. Oeuvres complètes, t. III, Paris: Gallimard, 1964, p. 373. В первой редакции своего трактата Руссо говорит: «… только общая воля способна руководить силой государства, пока из него не получится всеобщего добра». Там же, p. 195. Выше он отмечает, что «законы являются актами общей воли и никто, включая властителя, не может находиться над законами». Там же, p. 328 (эта фраза войдет в основной текст без изменений).

103

Rousseau, J.-J. Oeuvres complètes, t. III, Paris: Gallimard, 1964, p. 378.

104

Benoist, A. de, La ligne de mire: II. 1988–1995, Paris: Le Labyrinthe, 1996, p. 33.

105

Morelly, E.-G. Code de la nature, Paris: Paul Masgana, 1841, p. 85. В своем более раннем Essai sur le cœur humain (1745) Морелли писал о двух главных характеристиках человека: желании знать и любви к порядку. Вслед за Эмпедоклом автор считает любовь основой всякой страсти, а ненависть – отраженной любовью (amour réféchi). Диалектическая пара, где ненависть отнесена в область разума.

106

Morelly, E.-G. Code de la nature, Paris: Paul Masgana, 1841, p. 102 et passim.

107

«Победившее христианство повергло [языческих] идолов, но защитило своих, как и свою мораль», Ibid., p. 93. Согласится с этим Ницше, а оспорит Фредерик Ле Пле (Frédéric Le Play), считавший христианскую религию лучшей оправой для передовых, с его точки зрения, движений. «Как это показал пример Соединенных Штатов, христианство замечательным образом соответствует современной цивилизации, а что касается католицизма, то он только должен выиграть от социальной эволюции ‹…›». Le Play, F., La réforme sociale en France, t. I, Paris: E. Dentu, 1867, p. 169. Инженер Горного института, социолог и контрреволюционер, Ле Пле сделал карьеру в эпоху Второй Империи, получив должность статс-секретаря при Наполеоне III. Испытав влияние Жозефа де Местра и Бональда, он защищал Старый Режим; считал себя продолжателем дела Конта, при этом его собственная социология была направлена на реформы. В начале XX века Ле Пле превратился в культовую фигуру в среде ультраправых: Шарль Моррас (Ch. Maurras), Луи Димье (L. Dimier), Фредерик Амуретти (F. Amouretti) – бойцы l’Action française. Они видели в нем отца контрреволюции, предвосхитившего социальный католицизм (Albert de Mun) и создавшего теорию корпоративности. Смысл ее в том, чтобы классовой борьбе противопоставить классовую кооперацию, управляемую элитами; было бы любопытно сравнить эти идеи с концепцией Вильфредо Парето, учитывая их влияние на таких авторов, как Адольф Фосийон (Adolphe Focillon), Эмиль Шесон (Emile Cheysson), Анри де Турвиль (Henri de Tourville).

108

Proudhon, P. J. Système des contradictions économiques, ou philosophie de la misère, t. I, Paris: Guillaumin et Cie, 1846, p. XXIX.

109

Proudhon, P. J. Système des contradictions économiques, ou philosophie de la misère, t. I, Paris: Guillaumin et Cie, 1846, p. 90.

110

Исх. 3: 6 [ ]

111

У Декарта: «Nam, quæso, undenam posset assumere realitatem suam effectus, nisi a causa? Et quomodo illam ei causa dare posset, nisi etiam haberet?». Descartes, R., Méditations métaphysiques, Paris: Flammarion, 1979, p. 108. Вслед за Фомой Аквинским Декарт мыслил Бога как бесконечность, доказывая его существование наличием самой идеи божественного, которой оперирует наш ум, подобно геометрическим идеям. Бог непостижим, как непостижима бесконечность, но умозрим, как фигура, начертанная в воображении и поэтому идеальная. Основная работа всей европейской метафизики направлена на то, чтобы вернуть человеку способность видеть трансцендентное, именно видеть, а не только знать о его существовании. Так точка, геометрическая фигура, перспектива суть способы визуализации того, что видеть запрещено.

112

Calvin, J., Textes choisis (par Ch. Gagnebin et K. Barth), Paris: Egloff, 1948, p. 245. (Цитата взята из книги Institution de la Religion chrétienne, вышедшей на французском в 1541 году в Женеве).

113

Calvin, J., Textes choisis (par Ch. Gagnebin et K. Barth), Paris: Egloff, 1948, p. 252 (Sermon III sur le Deutéronome).

114

В феврале того же 1560 года, когда Без публикует латинский вариант Confession de la foi chrétienne, Иван IV пишет письмо императору Максимилиану II, где говорит о своих симпатиях к контрреформации. Однако десятью годами ранее папа Юлий III был готов присоединить московское государство к католическому миру при условии, что русский царь признает главенство Ватикана. В 1561 году папа Пий IV предлагал Ивану Грозному отправить своих послов для участия в Тридентском соборе, но на тот момент это предложение не было воспринято всерьез. См. подробнее: Uebersberger, H., Österreich und Rußland seit dem Ende des 15. Jahrhunderts. Bd. 1: Von 1488–1605, Wien – Leipzig: Braumüler, 1906, S. 287 et passim.

115

С Безом солидарен шотландский реформатор Джон Нокс, который требовал дать магистратурам и дворянству право и вменить им в обязанность сопротивляться тирании. Сам Нокс критиковал Генриха VIII за шесть «кровавых статей» (1539), где, в частности, священникам запрещалось иметь семью. С Ноксом солидарен французский адвокат Иннокентий Жантийе (1535-1588), автор книги «Рассуждение о способах доброго правления и поддержания благого мира в королевстве или ином княжестве» (более известного как «Анти-Макиавелли», 1576), в которой он обвиняет Макиавелли в защите имморализма. Согласно Жантийе, тиран и общественное благо несовместимы, и поэтому «сохранять верность родине и общественному благу означает оставить тирана и не оказывать ему поддержки»; далее он пишет: «‹…› дозволено умертвить тирана, который всегда устраивает западню и повинен в смерти своего суверенного сеньора»; см. Gentillet, I., Anti-Machiavel, Genève: Rathé, 1968, p. 365, 379.

Отметим, что свои тираноборческие идеи Жантийе во многом заимствует у итальянского юриста и специалиста по римскому праву Бартоло да Сассоферрато (1314-1357), автора трактата О Тиране (De tyranno), где со ссылкой на «Политику» Аристотеля выделяются два основных типа тирана: тиран без титула (tyrannus absque titulo) и тиран в действии (tyrannus quod exercitum). Первый, пришедший к власти путем ее захвата, имеет тем не менее шанс править достойно, и тогда его нельзя назвать тираном в полном смысле слова. Настоящая тирания, как считает Жантийе – и то, как ее раскрывает в своем сочинении Сассоферрато – это только quod exercitum, и ей никаких оправданий быть не может. К последним тиранам относятся ряд римских правителей, например, Луций Тарквиний. Убив царя Сервия Туллия (годы правления 578-535 до н. э.), он окружил себя ликторами и правил при помощи террора и репрессий. Кроме Луция Тарквиния, Жантийе называет Калигулу, Нерона, Коммода и ряд других имен. Эстафету тираноборчества продолжат многие итальянские теоретики. Так, Аламанно Ринуччини (1426-1499) в своем «Диалоге о свободе» (1479), написанном сразу после провалившегося заговора Пацци против Лоренцо Медичи, противопоставит современность старым временам, когда во Флоренции еще был жив дух пополанской конституции и закон существовал один для всех. Только так, по мысли Ринуччини, можно сохранить условия свободы и гражданского общества, которыми славилась флорентийская республика.

116

О трудах последователей Кальвина в статье Jordan, J., «Calvinism and the Judicial Law of Moses» // Journal of Christian Reconstruction, (ed.) Gary North, vol. 5 (2), Winter 1978/79, рр. 17–48; также Til, C. van, A Christian Theory of Knowledge, Nutley, N.J.: Presbyterian & Reformed, 1969.

117

Бодэна, пожалуй, можно сравнить с китайским мыслителем Цзы Чанем (ок. 580 – ок. 522 до н. э.), который занимал должность первого советника правителя царства Чжэн и принадлежал к школе легистов. В 543 Цзы Чань ввел единые законы и уложение о наказаниях син шу 刑書 (xíng shū), провел земельную реформу и издал указ о разделении населения на группы по пять семей, связанных круговой порукой. Идеальным государственным устройством Цзы Чань считал абсолютную иерархию, где каждый испытывает страх перед властью правителя. Все должны беспрекословно подчиняться его воле и действующим законам. Человек, в особенности чиновник, должен почитать знатных, прислуживать старшим, заботиться о родственниках.

Принципиальным в легистской доктрине является закон фа 法 (fǎ), автором которого может быть только правитель. При этом законы динамичны, они могут меняться согласно с конкретным историческим моментом. Правитель противостоит народу. Хороший правитель тот, кто сумел ослабить народ, то есть упрочить личную власть, ибо именно в ней залог могущества государства. Не следует слишком образовывать народ; его моральные нормы, культура и ритуалы вторичны по отношению к долгу перед правителем, который, при помощи наград и наказаний, мотивирует стремление чиновников к послушанию и верности. Награждать отличившихся стоит сдержанно, наказывать виноватых строго, даже за малые преступления. Легизм стал официальной идеологией империи Цинь, когда вся полнота власти сосредоточилась в руках Цинь Шихуана, проводившего политику сдерживания культуры. Одной из акций такого сдерживания было массовое убийство конфуцианцев, которых по приказу императора закопали живыми в землю.

118

Bodin, J., Six Livres de la République, Paris: 1576. В «Манифесте Нового Европейского Ренессанса», изданном группой G.R.E.C.E. – новые правые интеллектуалы во Франции – говорится: «У Бодэна, наследника легистов, источник независимости и свободы лежит в безграничной суверенности власти правителя, выстроенной по модели абсолютной папской власти. Такова концепция «политической теологии» основанная на идее высшего политического органа, «Левиафана» (по Гоббсу), призванного контролировать тела, умы и души. Эта концепция воодушевила создание государства-нации: абсолютистского, неделимого, централизованного…», см.: Manifeste pour une renaissance européenne, Paris: GRECE, 2000, p. 48.

119

См.: Глава XV.

120

Полное название: «Трактат о религии и добродетели, которые должны иметь христианские князья, чтобы управлять и сохранить свои состояния. Против Макиавелли и политиков этого времени» (Tratado de la religión y virtudes que debe tener el príncipe cristiano para governar y conservar sus Estados. contra lo que Nicolás Machiavelo y los políticos de este tiempo enseñan).

121

Лейбниц критиковал Пуфендорфа скорее по частностям, соглашаясь с ним в главном – установление международного закона, которому подчинялись бы все государства, станет гарантией мира в Европе. См.: Leibniz, G.W.F., The Principles of Pufendorf (1706) in Political Writings, (ed. & trans.) Patrick Riley, Cambridge: Cambridge University Press, 1988, 236 et passim; также Beck, L.W., Early German Philosophy, Cambridge, Harvard University Press, 1969. Принципиальной критике Лейбниц подверг Гоббса, чью теорию государства считал слишком абстрактной и утопичной в прямом смысле слова, то есть не имеющей места. Концепции Левиафана Лейбниц предпочитал этический идеал Конфуция. Китай, по Лейбницу, – идеальная модель для Европы, где божественное и человеческое связаны воедино. Гоббс же не смог этого сделать. См.: Leibniz, G.W.F., Writings on China, (ed. & trans.) D. Cook and H. Rosemont, Jr., Chicago: Open Court, 1994; также Perkins, F., Leibniz and China. A Commerce of Light, Cambridge: Cambridge University Press, 2004.

122

Профессор геометрии Тук (A. Tooke) в 1691 году перевел труд Пуфендорфа на английский язык со своими комментариями; на французский книгу перевел Жан Барберак (J. Barbeyrac). Выходец из семьи французских кальвинистов, Барберак испытал все тяжести гражданской религиозной войны, охоты на гугенотов, начавшейся после Нантского Эдикта 1685 года. Вместе с Пуфендорфом Барберак защищает внеконфессиональный политический порядок, иначе говоря, социальный пацифизм, нападая одновременно на схоластов и Лейбница с его моральным рационализмом, отслеженным еще у Фомы Аквинского и Франциско Суареса. Святой Фома, опираясь на Аристотеля, наделял человека способностью аккумулировать трансцендентные ценности; разум, само собой, имеет божественное происхождение. Высший закон находится над человеком, следовательно, над гражданским обществом, являясь его генезисом (Суарес позже использовал этот аргумент в борьбе против отступников от католической веры).

123

Она состоялась в 1683 году при участии крупных протестантских теологов, которым Спинола предложил свой план под названием «Правила относительно объединения всех христиан» (Regulae circa christianorum omnium ecclesiasticam reunionem). Среди участников конференции был Лейбниц.

124

Исх. 3: 14 [ ]

125

Исх. 23: 27 [ ]

126

Исх. 33: 20 [ ]

В «Богословско-политическом трактате» (1670) Спиноза отмечал, что после договора с Моисеем Бог становится для иудеев царем; возникает теократия, которая спустя столетия превратится в монархию, сохранив идею божественной власти монарха. В письме Мерсенну от 15 апреля 1630 года Декарт поясняет: «‹…› Бог учредил эти законы в природе подобно тому, как король учреждает законы в своем государстве <… > король запечатлел бы свои законы в сердцах своих подданных, если бы его могущество ему это позволяло». См.: Oeuvres de Descartes, publiées par Ch. Adam et P. Tannery, t. I, Paris: Vrin, 1996, p. 145. Добавим: контракт с Богом сделал человека социальным; верующим он стал только после того, как Бог послал на землю своего Сына. Яхве не требует от человека веры, он требует от него подчинения, именно этого требует от подданных монарх, совмещая в себе одновременно функции Отца и Сына. Рудольф Бультман, в своей книге «Иисус» (1926) писавший о «пустом пространстве», в котором находится человек перед Богом, не совсем прав. Верующий не одинок, у него есть образ, одиноким следует признать социальное животное, у которого нет ничего, кроме закона.

127

Эта первая американская революция (вторая – 1861–1865), по точному замечанию Стафтона Линда, «сохранив унаследованное имущество, уничтожила унаследованное правительство». Lynd, S., Intellectual Origins of American Radicalism, New York: Vintage Books, 1969, р. 3.

128

Отдельные идеи Вирта отозвались эхом у современного защитника теократии Таге Линдбома. В «Мифе демократии» (1996) Линдбом обещает западным демократиям самоуничтожение, как результат тотальной секуляризации и окончательного отделения в западном мире Божьего Града от человеческого. Индустриальные революции, установление конституций, машинизация труда – суть причины нынешней духовной катастрофы, прихода Люцифера. «Когда божественное отторгнуто, то неотвратимым последствием этого может быть только сатанинский дух отрицания ‹…› Нам следует искать Бога, единственный источник нашего бытия». См.: Lindbom, T., The Myth of Democracy, Cambridge: Eerdmans Publishing, 1996, p.122, 130.

Напомним, что у Вирта был и предшественник – Винченцо Джиоберти (Vincenzo Gioberti, 1801–1852), философия для которого есть голая религия (la religione nuda). В Introduzione allo studio della flosofa (1840), размышляя над проблемой трансцендентного происхождения человеческого рассудка, Джиоберти, принявший за основу онтологию Мальбранша, прочитанную через кардинала Гердиля, приходит к выводу, что человек потерял изначальную связь с истиной, или Esse Universale – первоначальной (абсолютной) способностью творения, которая открывается человеку только в интуиции. Сущность истины определяет существование человека как мыслящего, и ему предстоит переоткрыть эту истину. Нужно построить новую онтологию, которая перенаправит человека к источнику творения (концепция созвучна с суфизмом ибн Араби). Человек наделен свободой, которая дает ему совершить моральный выбор: либо приближаться к первоистоку, либо отдаляться от него. Очевидно влияние Джиоберти на традиционалистов, но этот вопрос почти не исследован.

129

Карл Бекер, изучивший философские источники «Декларации», пришел к выводу, что Джефферсон не прибавил ничего нового к тому, что говорил Локк, попросту копируя высказывания последнего. Becker, C.L., The Declaration of Independence. A Study on the History of Political Ideas, New York: Harcourt, Brace and Co., 1922. Однако речь скорее должна идти о «копировании» не самого Локка, а его публицистической вульгаризации, предпринятой, в частности, Джоном Тренчардом и Томасом Гордоном (в особенности их Cato’s Letters). Лингвистически Джефферсон ближе не Локку, а газетам эпохи английской Оппозиции, при этом в протестантских министерствах колониальной Америки мыслили концептами английского философа. Близость революционной идеологии в Америке к «оппозиционерам» обсуждается в книге Bailyn, B., The Ideological Origins of the American Revolution, Cambridge: Harvard University Press, 1967; с ним полемизирует Ward, L., The Politics of Liberty in England and Revolutionary America, Cambridge: Cambridge University Press, 2004 (особенно part III, chap. 13).

130

Jefferson, Th., Political Writings, Cambridge: Cambridge University Press, 1999, p. 80.

131

В оригинале: «Nullus liber homo capiatur, vel imprisonetur, aut disseisiatur, aut utlagetur ‹…› nisi per legale judicium parium suorum vel per legem terre». Holt, J.C., Magna Carta, Cambridge: Cambridge University Press, 1992, p. 460.

132

Ibid., p. 468. [Cum autem pro Deo et ad emendacionem Regni nostri et ad melius sopiendum discordiam inter nos et barones nostros ortam hec omnia predicta concesserimus, volentes ea integra et frma stabilitate in perpetuum gaudere, facimus et concedimus eis securitatem subscriptam; videlicet quod barones eligant viginti quinque barones de regno quos voluerint, qui debeant pro totis viribus suis observare, tenere, et facere observari, pacem et libertates quas eis concessimus et hac presenti carta nostram confrmavimus…] (61).

133

В том же году выходит книга Ф. Пикавэ, где анализируются концепция «идеологической школы», конкретно – теория Дестюта де Траси (Destutt de Tracy) «рациональной идеологии», изложенные в первом томе «Элементов идеологии» (Éléments d’idéologie, 1801). Дестют де Траси считал идеологию частью зоологии, разделяя человеческую деятельность на две области: физиологическую и рациональную (к последней относятся логика, грамматика и экономика), то есть все то, где человек создает законы сам. В законе есть две составляющие: ценность и полезность, которые делают закон объективным, следовательно – истинным. Именно Дестют де Траси, опираясь отчасти на Кондильяка, заложил основы субъективной теории ценности, не существовавшей до него. См.: Picavet, F., Les Idéologues. Essai sur l’histoire des idées et des théories scientifques, philosophiques, religieuses en France depuis 1789 (Paris, 1891); также Michel, H., L’idée de l’Etat (Paris, 1895). В 1806 году, когда Наполеон достиг, как казалось, пика власти, а Гегель признал его инкарнацией Абсолютного Духа, Дестют де Траси работал над Commentaire sur «l’esprit des lois» de Montesquieu, позже прося Джефферсона помочь английскому изданию его труда. Во Франции книга попала под запрет, в США она вышла в 1811 году, и только в 1817-ом появилось ее европейское издание, полное ошибок.

Наполеон не любил «туманных идеологов», сетуя, что, мол, они обманули народ и испортили законы страны, отняв у них святость и поставив их в зависимость от воли отдельных граждан (о Дестюте де Траси император отзывался как «о метафизике, которым нужно кормить рыб»).

В риторике Наполеона еще угадывался человек революционной эпохи, поскольку как раз после 1789 года возникает культ закона. «Закон есть принцип порядка, позволяющий трансформировать бесконечное число людей в единое тело». Цит. по: Renoux-Zagamé, M.-F., Royaume de la loi: équité et rigueur du droit selon la doctrine des Parlements de la monarchie, Justices, № 9, janvier-mars 1998, p. 23. (Гийом Дювэр, хранитель печати в начале XVII столетия, назвал закон «благоразумием без страсти). В 1790 году возникает «Общество друзей Конституции» (позже – Якобинский клуб), затем последовала инициатива депутата Жильбера Ромма, создавшего «Общество друзей закона»; в 1791-ом в Париже образуются несколько обществ с подобным названием, а заодно и «Общество номофилов»; в 1792-ом в столице пышно отмечают «праздник закона», где говорили: «Умереть, но закон защитить!» По этому поводу: Biver, M.-L., Fêtes révolutionnaires à Paris: PUF, 1979, p. 49 et passim. Пьер Розанваллон видит корни этого культа в политической философии физиократов, в первую очередь Франсуа Кенэ, который, не без оглядки на Руссо – или на Морелли – отмечал, что для достижения свободы человеку не следует ничего придумывать. Ему достаточно следовать законам природы. Подробнее: Rosanvallon, P., Le modèle politique français: la société civile contre le jacobinisme de 1789 à nos jours, Paris: Seuil, 2004, pp. 84–93.

Закон по своей природе абстрактен; он выражает нечто общее, при этом общее, которое находится в будущем. К человеку закон приходит как бы с конца времен или же он дается ему из рук высшей инстанцией, то есть раз и навсегда. Именно такому закону поклонялись революционеры 1789 года, перезаключая, на деле, договор с Богом.

134

Bentham, J. «On the Principle of Utility», in: English Liberalism and the State, (ed.) H. J. Schultz, D C Heath & Co., Massachusetts, 1972; Bentham, J., An Introduction to the Principles of Morals and Legislation, (ed.) J. H. Burns & H.L.A. Hart, London, Athlone Press, 1970; критика Бентама с либеральных позиций у Long, D.G., Bentham on Liberty: Jeremy Bentham’s Idea of Liberty in relation to his Utilitarianism, Toronto: University of Toronto Press, 1977; Kelly, P.J., Utilitarianism and Distributive Justice: Jeremy Bentham and the Civil Law, Oxford: Clarendon Press, 1990. Прав Джеймс Кримминс отмечая, что Бентам атаковал французских и американских революционеров не потому, что, подобно Эдмунду Бёрку, видел в революции источник зла, а потому что был не согласен с «метафизикой неотчуждаемого естественного права». См.: Crimmins, J.E. «Bentham’s Philosophical Politics» // The Harvard Review of Philosophy, Spring: 1993; также Rosenblum, N., Bentham’s Theory of the Modern State, Cambridge: Harvard University Press, 1978.

Альтернативу утилитаризму в наши дни предложил Джон Ролз, упрекавший Бентама и его последователей за то, что они «сращивают всех людей в одно целое ‹…› не делая серьезного различия между индивидами». См.: Rawls, J., A Theory of Justice, Cambridge: Harvard University Press, 1971, р. 27. Считая утилитаристский принцип «удовлетворения желания» слишком эгоистичным, или субъективистским, Ролз настаивает на другой формуле: справедливость как честность (justice as fairness), позволяющей принять в качестве фундаментального «принцип одинаковой свободы» для членов социума, участвующих в его построении. При всей кажущейся радикальности концепция Ролза вполне традиционна. За точку отсчета взяты три автора: Локк, Руссо и Кант – теории договора, куда Ролз добавляет возможность постоянной критики и модификации социальных институтов.

1 Противоположную позицию занял Поль Готье, предложивший индивидуалистскую теорию общества. «Нельзя допустить, чтобы индивид был ничем, а общество всем… Индивид – это цель, а общество средство». Gauthier, P., L’idéal moderne, Paris: Hachette et Cie, 1908, p. 78. И еще: «люди собраны в общество не так же, как кирпичи в здание». Ibid., p. 88.

135

Противоположную позицию занял Поль Готье, предложивший индивидуалистскую теорию общества. «Нельзя допустить, чтобы индивид был ничем, а общество всем… Индивид – это цель, а общество средство». Gauthier, P., L’idéal moderne, Paris: Hachette et Cie, 1908, p. 78. И еще: «люди собраны в общество не так же, как кирпичи в здание». Ibid., p. 88.

136

Не поэтому ли в 1867 году в Англии принимается второй Реформенный Акт, увеличивший роль правительства и его ответственность за общество. Некоторые авторы датируют это событие началом конца «laissez-faire» капитализма. Например: Dicey, A. V., Lectures in the Relation Between Law and Public Opinion in England during the Nineteenth Century, London: Macmillan, 1905, p. 147 et passim.

137

См.: Freeden, M., The New Liberalism, Oxford: Clarendon Press, 1978, p. 253. O политических причинах реформ Clark, K., An Expanding Society: Britain 1830-1900, Cambridge: Cambridge University Press, 1907.

138

Замыслы Бентама претворяли в жизнь профессионалы: Эдвин Чэдвик (Edwin Chadwick) пропагандировал социальную администрацию, возглавляя комиссию по изучению условий работы на фабриках. Результатом стал Фабричный Акт 1833 года. Джордж Гроут (George Grote) и Уолтер Кулсон (Walter Coulson) в 1834-ом издали «Поправку к Закону о Бедных», где говорилось о необходимости увеличить правительственную ответственность о неимущих. Джон Робак (John Roebuck) внедрял бентамизм в национальное образование; Джозеф Юм (Joseph Hume), Сэмюель Ромилли (Samuel Romilly) и Томас Смит (Thomas Smith) занимались общественным здоровьем. При всем том далеко не все идеи Бентама нашли свое воплощение. Так, предложение передать тюрьмы в частный сектор, чтобы их содержать не за счет налогоплательщиков, реализовано не было. Остался на бумаге проект знаменитого Паноптикума.

139

Lapie, P. La justice par l’Etat. Etude de morale sociale, Paris: Félix Alcan, 1899, p. 30.

140

Lapie, P. La justice par l’Etat. Etude de morale sociale, Paris: Félix Alcan, 1899, p. 56.

141

Prevost-Paradol, L.-A. La France nouvelle, Paris: Michel Lévy Frères, 1868, p. 56.

142

Лагун, И. Я. Причинность шизофрении. Липецк: Ориус, 2008.

143

Рыбальский, М. И. Бред. Москва: Медицина, 1993.

144

Психоактивное вещество, полученное швейцарским химиком А. Хофманом в 1938 году.

145

Термин (произошел от англ. trip – путешествие) означает психоделическое путешествие, обычно вызванное принятием наркотика.

146

Термин (произошел от лат. delirium – безумие, бред) означает психическое заболевание, которое характеризуется помраченным состоянием сознания, галлюцинациями, осложненной ориентировкой больного в мире, дезориентированностью во времени.

147

«Шкала позитивного и негативного синдрома». Используется для измерения степени заболевания при шизофрении; разработана в 1987 году С. Кеем, Л. Оплером и А. Фишбайном.

148

Brockington, I.F. Schizophrenia: yesterday’s concept // European Psychiatry (7), 1992, pp. 203–207.

149

Современный нейролептик. Другое название препарата – рисполепт.

150

Os J. van, Kapur S. Schizophrenia // Lancet (374), 2009, рр. 635–645.

151

Диметилтриптамин – эндогенный психоделик, который вырабатывается пинеальной железой (эпифизом) в фазе быстрого сна. По своему химическому составу ДМТ схож с серотонином – одним из главных нейромедиаторов головного мозга млекопитающих.

152

Gould, S.J. Punctuated Equilibrium. Cambridge, Massachusetts: Harvard Univiversity Press, 2007.

153

Термин заимствован из архитектуры.

154

Не путать с другим известным американским психологом Р. Кэттеллем (1905–1998), автором оригинальной факторной теории личности, предложившим идею двух интеллектов – текучего (fuid) и кристаллизированного (cristallyzed), – где первый ответственен за обработку новой информации и адаптации к меняющимся условиям, а второй – за накопленные знания и опыт.

155

Rüdin, E. Die Bedeutung der Eugenik und Genetik für die Psychische Hygiene // Zeitschrift für psychische Hygiene. Vol. 3, 1930, pp. 133–147; Rüdin, E. Psychiatrische Indikation zur Sterilisierung// Das kommende Geschlecht. Vol. 5, N 3, 1930, рр. 1–19.

156

Hellbach, W. Elementares Lehrbuch der Sozialpsychologie. Berlin: Springer, 1933.

157

Термин (произошел от др.-греч. κατατείνω – натягивать, напрягать) означает психопатологический синдром (или группа синдромов), клиническим проявлением которого являются двигательные расстройства.

158

Harlow, H. F., Warren, J. M., Discrimination learning by normal and brain operated monkeys // Journal of Genetic Psychology, 1952.

159

Дерягина, М. А. Эволюционная антропология: биологические и культурные аспекты. Москва: УРАО, 2003.

160

Kraepelin, E. Psychiatrie: Ein Lehrbuch für Studierende und Ärzte: 2 Bd. Leipzig: Barth, 1903–1904.

161

Характеризуется нарушением произвольной адаптации психической деятельности человека. Экзогенные психозы сопровождают психотические состояния, которые развиваются на основе органических процессов, связанных с центральной нервной системой.

162

Сильнодействующий наркотик из группы фентанилов, синтезирован в 1970-х годах в США.

163

Травмирующие воспоминания.

164

Olds, J., Milner, P. Positive reinforcement produced by electrical stimulation of septal area and other regions of rat brain // Journal of Comparative and Physiol. Psychology. Vol. 47 (6), 1954, pp. 419–427.

165

Согласно дофаминовой теории, позитивные симптомы шизофрении, такие как бред, мании, галлюцинации, связаны с повышением уровня дофамина в передней поясной коре и мезолимбическом пути мозга; другие, негативные симптомы, такие как абулия, апатия, аутизм, алогия, связаны с длительным снижением активности дофаминергической системы.

166

Hobson, J. A., McCarley, R. The brain as a dream state generator: an activation-synthesis hypothesis of the dream process // American Journal of Psychiatry (34), 1977, pp. 1335–1348.

167

Prinzhorn, H. Bildnerei der Geisteskranken. Berlin: Springer, 1922.

168

Jaspers, K. Allgemeine Psychopathologie: Ein Leitfaden für Studierende, Ärzte und Psychologen. Berlin: Springer, 2016.

169

Kendler, K. S. Phenomenology of Schizophrenia and the Representativeness of Modern Diagnostic Criteria // JAMA Psychiatry (73), 2016, pp. 1082–1092.

170

Bental, R. Madness Explained: Psychosis and Human Nature. L.ondon: Penguin Books, 2003.

171

Грезоподобное помрачение сознания, при котором псевдогаллюцинации и сновидные фантастические картины переплетаются с реальностью, они же могут ее полностью замещать. Онейроид, как правило, сопровождает шизофрению, биполярные и аффективные расстройства.

172

Электросудорожная терапия (электрошок) была введена в практику в 1930-х годах, после чего получила широкое распространение в клиниках Европы и США. В настоящее время в основном применяется при лечении депрессий, кататонии и маниакального синдрома, когда другие практики лечения оказываются малоэффективными.

173

Синдром, при котором больной верит, что кого-то из его близкого окружения или его самого заменил двойник, а также принимает незнакомых людей за близких родственников или знакомых.

174

Horrobin, D. F. The Madness of Adam and Eve: How Schizophrenia Shaped Humanity. London: Bantam Press, 2001.

175

Каруновская, Л. Э. Представления алтайцев о Вселенной: Материалы к алтайскому шаманству // Советская этнография, № 4–5, 1935. С. 160–183.

176

Пригожин, И., Стенгерс, И. Порядок из хаоса. Новый диалог человека с природой. Москва: Прогресс, 1986.

177

Nedel, Arkadi. Donner à voir (3 vols.), Paris: L’Harmattan, 2019.

Content

Аркадий Недель
Панмедиа. COVID-19, люди и политика

Жизнь вирусов имеет значение. Предисловие ко 2-му изданию

Политическая вирусология Введение

Между Эросом и Танатосом

COVID доступа: жизнь

危机

COVID-1937

ПоWhoизм

Новая теория групп

中国梦, или Карантин Си Цзиньпиня

Карантинуум сознания

Иосоантропия

Дистанционный смотритель

Ad subeundum legem

Гарри, Грета, Covid

Культурный анус

Коронавирус. Интим не предлагать

Отыметь собственную мать. Rythm 0, COVID-19 и человек-ребенок

Время-призрак. Паника

Коронавирус как ересь. Обнуление

Корона. Вирус. Ноль. Власть. 8 заключительных тезисов

Штампунь. Предстоящая война времен

Дополнительные главы о современности

1. Убивающий «Бог». Положение детей со СМА

2. Правление КИМа

3. Будда и Толстой

Стратегия революции в Америке

Протестантский мазохизм

Черная раса vs. белая политика

Кореволюция

Сталин, Будда, США

«И спрятал Моисей свое лицо». Генезис социального

Шизофрения: болезнь мозга, болезнь сознания, болезнь духа? (Диалог с психиатром Виктором Самохваловым)

1. Как она возникла?

2. Шизофрения и мифологическое мышление

3. Язык шизофрении

4. Шизофрения, творчество, шаманизм

Бред и психозы: формы безумия или механизм культуры? (Диалог с психиатром Виктором Самохваловым 2)

1. Бред, иллюзии, галлюцинации. История и современность

2. Бредовые состояния

Примечания