Николай Свечин

Взаперти

Глава 1

«Вернусь – и поговорим…»

Двадцать пятого августа 1911 года Лыков зашел в приемную Курлова и вопросительно посмотрел на Сенько-Поповского. Тот развел руками:

– Никак не получается, Алексей Николаевич. С утра в бегах, я его почти не видел.

Сенько-Поповский был личным секретарем генерал-лейтенанта Курлова по его должности товарища министра внутренних дел. Умный, трудолюбивый и порядочный, он умел ладить со всеми и, случалось, подправлял своего высокомерного шефа. Сейчас Лыкову нужно было получить от Курлова согласие на встречу со Столыпиным. Секретарь обещал устроить доклад, но уже второй день Курлов не находил времени. Он только что вернулся из Белгорода, куда уезжал по делам охраны государя. Царская семья собиралась посетить этот город, чтобы присутствовать на открытии мощей святителя Иоасафа. Оттуда проехать в Киев на маневры, затем – в Чернигов и Овруч, и уже оттуда в Крым до конца осени. Генерал отвечал за безопасность поездки и метался между указанными городами. Всего на два дня он вырвался в Петербург и ночью должен был отбыть в Киев. А без его согласия статский советник не мог получить аудиенцию у премьера.

– Где он сейчас, Леонид Андреевич?

– На Фурштатской, в штабе корпуса. Отдыхает у себя на квартире после беготни. Сами понимаете…

Лыков понял. Две недели назад в Киеве у Курлова случился удар. Несильный, но выбивший его из колеи. Утомившись за полдня, Павел Григорьевич решил отдохнуть у себя на Фурштатской, 40… По второй должности генерал-лейтенант состоял командиром Отдельного корпуса жандармов и жил в казенной квартире.

– Сюда заедет или оттуда сразу на вокзал? Может, мне там его ловить?

Сенько-Поповский убежденно ответил:

– Обязательно заедет. У него в шесть часов встреча с вашим Зуевым по неотложным делам Департамента полиции. Вот вместе с Нилом Петровичем и приходите. Вы насчет Майкопа хлопочете, я правильно помню? Об этом хотите разговаривать со Столыпиным?

– Об этом, Леонид Андреевич. Всем почему-то наплевать на наши экономические интересы. Но нельзя же совсем мозги растерять? Нет, я этого так не оставлю, буду бороться.

В начале лета Лыков вернулся из командировки в Екатеринодар[1], взволнованный открывшимися там обстоятельствами. Оказалось, нефтяные поля Майкопа попали под контроль английских промышленников. Пусть бы так: русского капитала для дорогостоящих проектов не хватает, нехай иностранцы помогают. Но в этом случае британцы скупили более девяноста процентов всех нефтеносных участков Кубанской области! Явный перебор в ущерб нашим национальным задачам. А главное, купили вовсе не для того, чтобы добывать нефть, а с целью заткнуть тамошние скважины. Не дать им развиться, а самим – получить сверхприбыли от эксплуатации нефтяных залежей в Баку и Грозном. В результате третье по богатству месторождение России было обречено на умирание – втайне от властей.

Возмущенный увиденным, сыщик начал ходить по столичным кабинетам и бить тревогу. Быстро выяснилось, что никого в Петербурге это не беспокоит. Алексею Николаевичу советовали забыть о Майкопе и заниматься своими прямыми обязанностями. А не докучать начальству… Первым в таком духе высказался сам Курлов. Статский советник не унялся и добился встречи с министром финансов Коковцовым и министром промышленности и торговли Тимашевым. Оба сановника затратили на беседу по пять минут, взяли для изучения доклад, подготовленный сыщиком, и выпроводили его вон. Встречи не имели никаких последствий. А ведь именно Тимашев отвечал за развитие отечественных производительных сил. Ученик и давний сослуживец Коковцова, он перенял у шефа его безразличие и апломб, а тут какой-то мелкий полицейский чин бьет тревогу. Шел бы лучше жуликов ловить!

Алексей Николаевич понял, что ему нужны союзники. Таковыми с самого начала были военные. Сухомлинов[2] следом за Лыковым прислал в Екатеринодар своего офицера, капитана Продана, с заданием разузнать, что происходит на нефтяных промыслах области. Нет ли там засилья иноземцев? Каковы перспективы добычи важнейшего для армии и флота топлива? Капитан, старый приятель сыщика, провел секретное дознание и убедился, что англичане сознательно губят месторождение. При попустительстве администрации Кубанской области. Лыков несколько раз встречался с ним по возвращении в столицу. Игорь Алексеевич с грустью рассказал, что рапорт он министру вручил, а толку от этого шиш. Сухомлинов занят домашними делами и все более манкирует службой. Вроде бы он разделяет беспокойство контрразведки, на словах готов помогать. Но на деле не так. Нужна поддержка сильных мира сего, которым не безразлична экономическая безопасность империи. Например, Столыпина. Он патриот и умный человек, хотя в последнее время и забронзовевший.

Алексей Николаевич стал готовить новый рапорт – на имя премьер-министра. Чтобы подкрепить свои идеи, он советовался с генерал-майором Таубе. Тот отошел от непосредственного руководства военной разведкой, читал лекции в Академии Генерального штаба, заседал в Совете Военного министерства. Виктор Рейнгольдович как никто другой знал англичан и их давнюю неприязнь к России. Много лет он сталкивался с британской секретной службой на отрогах Тянь-Шаня, боролся с ее агентурой в Средней Азии, создавал нашу сеть в Индии. Таубе дал другу ценные советы. Он предложил инициировать несколько статей в прессе о событиях на Майкопских промыслах. А еще организовать соответствующий запрос в Государственной думе. Столыпин наладил тесное сотрудничество с думскими партиями и не сможет игнорировать их обеспокоенность нефтяными делами.

Лыков с Таубе и Проданом разработали целую программу по спасению «майкопского чуда», которое угасало на глазах. Сейчас требовалось решение премьер-министра о поддержке русских нефтепромышленников. Вот для этого сыщик, которого Столыпин хорошо знал и ценил, и рвался к нему на доклад. Однако опять случилась заминка. Петр Аркадьевич получил от государя двухмесячный отпуск и уединился в своем имении Колноберже до конца августа. Лишь дважды за все лето он ненадолго появился в столице.

Июльский визит сыщик упустил и очень надеялся на второй приезд премьера[3]. Но снова не вышло. Начальство спешно командировало статского советника в Забайкалье. Там строилась Амурская железная дорога. Огромные деньги, большое количество случайных людей и близость каторги сделали стройку весьма привлекательной целью для бандитов. Вдоль полотна были разбросаны поселки, в которых жили богатые инженеры и подрядчики. Каждый день кого-то из них грабили и убивали. Поселки были переполнены всяким сбродом: ссыльными, беглыми каторжниками, китайскими спиртоносами, золотоискателями, спившимися военными топографами, японскими шпионами… Крупная народнохозяйственная стройка превратилась в уголовное Эльдорадо, в гнойник, стоивший многим жизни. Особенно усердствовали кавказцы. Они открыли на будущих станциях «столовые», а в действительности уголовные притоны, где квартировали банды. Хозяева заведений содержали их и скупали кровавую добычу. Лыков еще в Иркутске познакомился с грабительской организацией сибирских кавказцев[4]. Когда у Приамурского генерал-губернатора Гондатти[5] лопнуло терпение, он телеграфировал в столицу и попросил прислать волкодава.

Алексей Николаевич прибыл в только что учрежденный городок Алексеевск, названный так в честь наследника-цесаревича. Год назад это был грязный поселок Суражевка, знаменитый огромным железнодорожным материальным складом. Еще здесь Зея впадала в Амур и делала его судоходным. То есть в городке пересекались две транспортные артерии, поэтому отбоя от преступного элемента не было. Сыщик приехал инкогнито, с одним лишь Азвестопуло, и устроил в Алексеевске базис. Они быстро выявили сорок (!) притонов, в каждом из которых жила своя банда. Самыми сильными считались кутаисцы, их подпирали «международные силы» – турки и курды. В одну ночь все притоны были захвачены полицией, при поддержке казаков. Уголовных засадили в тюрьму, а их покровителей, имевших чистые документы, выслали обратно на Кавказ и запретили возвращаться. Так Амурская железная дорога была очищена от сброда, а Лыков снова не попал к Столыпину.

Теперь, в конце лета, премьер-министр уже вовсю трудился на своем хлопотном посту. Но попасть к нему было невозможно: за отпуск у просителей накопилось множество дел. Скромный статский советник всегда оказывался в конце очереди. Затем Столыпин тоже собрался в Киев. Вместе с государем он должен был присутствовать на маневрах Киевского военного округа. В последних числах августа он уедет. Оставалось всего два дня, даже полтора. А тут Курлов никак не мог найти минуту, чтобы встретиться с подчиненным и дать согласие на разговор…

– Ну, до вечера, Леонид Андреевич. Подготовьте нашего шталмейстера, будьте добры. Чтобы знал, что статский советник Лыков будет его терроризировать…

– Подготовлю непременно.

Курлов, помимо чина генерал-лейтенанта, имел также придворное звание шталмейстера, что служило поводом для насмешек за его спиной. Вообще-то военные состояли в Свите Его Величества. Но товарищу министра и командиру корпуса жандармов места в свите не нашлось.

До встречи с начальством Алексей Николаевич успел повидаться со знаменитым журналистом Меньшиковым. Лучший публицист суворинского «Нового времени» мог привлечь общественное внимание к майкопским порядкам хлесткой статьей и был готов помогать. Все знали: «Новое время» – единственная газета, которую государь читал ежедневно… Сыщик рассказал Михаилу Осиповичу, что творится на Кубани. Меньшиков был ошарашен и несколько раз переспрашивал собеседника:

– Неужели это правда? Девяносто два процента участков у англичан? И они закрывают скважины? Куда же смотрят власти?

– Местные – в отчеты. Англичане платят арендную плату? Да, и вполне исправно. Больше ничего казаков не интересует.

– А столичные?

– Столичные не занимаются такими вещами. Делают вид, что это их не касается, пусть решают на местах. И еще есть подтекст…

Статский советник многозначительно замолчал. Журналист начал гадать:

– Ну? Опять наша извечная боязнь обидеть Альбион?

– Хуже. После подписания соглашения в тысяча девятьсот седьмом году англо-русская распря, которой почти сто лет, вроде бы прекратилась. Скоро начнется европейская война, и наши дипломаты надеются, что Лондон присоединится к союзу Парижа и Петербурга. Ради этого умозрительного шанса они готовы терпеть любые выходки англичан. Любые!

Лыков нахмурился и продолжил:

– Есть старая глупая идея, которой почему-то одержима русская дипломатия…

– Проливы? – сообразил Меньшиков.

– Именно. Сазонов[6] надеется, что совместное участие в войне сблизит нас с британцами настолько, что они сжалятся над Россией и помогут нам изменить режим Проливов в свою пользу. Чтобы русские корабли, включая и военные, могли проходить в Средиземное море и обратно без согласия султана. По-моему, это утопия. Подданные короля не столь наивны. Они с легкостью будут воевать с германцами до последнего русского солдата и кормить Сазонова обещаниями. А попутно грабить майкопскую нефть, препятствовать нашему судоходству, подкармливать думскую оппозицию, раздувать панисламизм в Средней Азии. Давайте хотя бы нефть вернем, а?

– Давайте, Алексей Николаевич. Я могу оставить себе ваш доклад министру внутренних дел?

– Конечно.

– И сослаться в газете на ваши наблюдения, с указанием чина и должности?

– Вот тут не знаю, Михаил Осипович. Все ж таки я на коронной службе. Должен получить на это разрешение министра. Надеюсь повидаться с Петром Аркадьевичем накануне его отъезда в Киев и сразу же телефонирую вам, скажу, получил ли согласие.

Сыщик и журналист расстались вполне дружески. Ободренный чиновник поехал в родной департамент. Меньшиков – сильный союзник, хоть и не все его взгляды Лыков разделял. Например, на еврейский вопрос они смотрели по-разному, и угар национализма, присущий очеркисту, коробил Алексея Николаевича. Но тут уж не до белых манжет. Правительство демонстрировало наплевательское отношение к интересам страны. Трудно спорить с собственным начальством, будучи у него на службе… Вылететь в отставку Лыков не хотел. Жить-то будет на что, капитал накоплен. Но чем наполнить жизнь? Щук ловить в Ветлуге?

На Фонтанке, 16, статский советник первым делом направился к Зуеву. Директор Департамента полиции не обрадовался новости, что он пойдет на доклад к Курлову в сопровождении подчиненного. Шеф сильно не одобрял намерения Лыкова и всячески отговаривал его.

– Опять за старое? Сломишь себе голову на этом Майкопе, помяни мое слово. Твое дело какое? Ловить убийц и выполнять иные приказания начальства, – принялся брюзжать директор. – Зачем нарываешься?

– Так ведь гадит англичанка, Нил Петрович. И даже не стесняется, знает, что ей за это ничего не будет. Тошно смотреть.

– Ты сыщик! А не дипломат, прости господи… Если не поп, в рясу не лезь!

Зуев сложил перед собой руки и продолжил жалостливым голосом:

– Слышь, Алексей, ну отступи на сей раз. Плохо это для тебя кончится.

– Мстить, что ли, они мне будут? В русском государстве русскому чиновнику, почти что генералу? Замучатся.

– А ты не знаешь, насколько хватит британских возможностей. В случае чего, наши с Певческого моста[7] легко променяют тебя на какую-нибудь пустую подачку от Уайтхолла.

Лыков возразил:

– Проделки в Майкопе – дело рук не Уайтхолла, там частная инициатива нефтепромышленников. Не настолько они сильны здесь, в Петербурге. Просто нувориши, богатенькие и зазнавшиеся. Британскому правительству до таких нет дела. Я их парламентера в екатеринодарской гостинице с лестницы спустил, так он даже в полицию не обратился.

Зуев сокрушенно покачал головой:

– Это ты зазнался! А если бы парламентер жалобу подал мировому?

– Не подал и не подаст, – убежденно парировал статский советник. – Потому как дело темное, свету не терпит. Так что… бери меня на прием и не скрипи.

В результате ровно в шесть пополудни два советника – тайный и статский – вошли в кабинет Курлова. Тот поднял голову и сразу скривился:

– Опять про Майкоп пришли говорить? И охота вам…

– Павел Григорьевич, – начал Зуев, – я полностью разделяю ваше мнение. Но Лыков настаивает. А он имеет такие заслуги по своей предыдущей службе, что я не могу ему отказать. Точнее, могу, но не хочу.

Нынешним вечером Курлову с Зуевым предстояла очередная аудиенция у Столыпина. Петр Аркадьевич занимал одновременно две должности: премьер-министра и министра внутренних дел. В последнем качестве он дважды в неделю принимал доклады по Департаменту полиции, важнейшему в структуре государственного управления. Доклады эти делал Зуев, но обязательно в присутствии Курлова как заведующего полицией. Столыпин не терпел плохих докладов, и товарищ министра хотел тщательно подготовиться. А тут вопрос, не относящийся к делу. Однако генерал-лейтенант тоже не мог игнорировать настойчивое желание Алексея Николаевича. Как-никак чиновник особых поручений МВД в пятом классе, уважаемый человек, известный всему служилому Петербургу.

– Ну, что вы хотите? – пробурчал Курлов. – Попасть к премьеру? Знаете ведь, что он послезавтра уезжает в Киев. Ему не до вас, понимаете?

– Понимаю, ваше превосходительство, – сдержанно ответил Лыков. – Но настаиваю на своей просьбе.

Товарищ министра вздохнул, покосился на Зуева, словно хотел сказать: ну и подчиненные у тебя, старый гриб… Помолчал секунду и кивнул на дверь:

– Хорошо. Идите к Сенько-Поповскому и прикажите от моего имени записать вас на прием к Столыпину.

– Благодарю! – по-военному щелкнул каблуками статский советник и вышел.

Утром следующего дня он маялся в приемной премьер-министра. После покушения на Аптекарском острове в 1906 году, едва не стоившего Петру Аркадьевичу жизни, тот несколько месяцев скрывался от бомбистов в Зимнем дворце. Потом переехал на правительственную дачу на Елагином острове. Но волну террора удалось остановить, и вот уже второй год премьер квартировал на Фонтанке, 16. Так что идти сыщику пришлось недалеко, в соседний подъезд. Однако тут он застрял накрепко. Накануне отлучки Столыпина к нему хотел попасть чуть ли не весь ареопаг. Перед статским советником сновали директора департаментов, министры, иностранные посланники и высшие духовные лица. Просидев в углу два с половиной часа, Алексей Николаевич начал ходить по огромной приемной, пытаясь привлечь к себе внимание личного секретаря премьера коллежского советника Граве. Но тот игнорировал маневры сыщика. Тогда Лыков отловил в толпе подполковника Отдельного корпуса жандармов Пиранга. Пиранг отвечал за охрану Столыпина и выполнял часть секретарских функций. По роду службы жандарм и полицейский чиновник были хорошо знакомы.

– Помогите попасть к шефу, Ричард Юльевич! Кажется, я высидел положенный ритуалом срок.

– Сейчас выйдет Сазонов, и я вас запущу, – ответил подполковник. – Только вы, пожалуйста, быстро. А то следом очередь Кассо[8], а он сами знаете какой… Вспыльчивый бессарабец!

На этих словах дверь распахнулась, и на пороге появился министр иностранных дел. Он явно был чем-то расстроен. Пиранг шмыгнул в кабинет, через полминуты, высунувшись в приемную, поманил сыщика пальцем. Тот торопливо сунулся следом.

– Здравствуйте, ваше высокопревосходительство. Благодарю за потраченное время, я понимаю, что оно у вас на вес золота.

Столыпин, постаревший и какой-то поблекший, посмотрел на посетителя и кивнул на стул:

– Садитесь, Алексей Николаевич. Скоро у меня этого времени будет полно. И цениться оно станет на вес чугуна, а не золота.

В голосе премьера прозвучала горечь. Лыков подобрался. Слухи, что дни Столыпина на премьерской должности сочтены, ходили по Петербургу уже давно. Неужели все так плохо? И кого тогда просить о помощи? Уходящему с поста сановнику точно не до Майкопа. Однако деваться было некуда, и сыщик сжато отрапортовал о ситуации в Кубанской области, не забыв при этом сослаться на мнение военных. Статс-секретарь слушал вполуха, и Алексей Николаевич понял, что на него опереться не удастся. Все же он договорил до конца и закончил просьбой взять вопрос с Майкопским месторождением под свой контроль. Чтобы вернуть его отечественному капиталу и тем обеспечить потребности армии и флота в нефтепродуктах.

– Значит, девяносто два процента всех участков переданы англичанам? – переспросил премьер.

– Точно так. А они ничего не добывают. Скважины закупорены, оборудование не завозится. Более того, когда русские промышленники начинают качать нефть, им предлагают выгодно продать делянку и катиться ко всем чертям…

– Хм. Но ведь формально ничего не нарушается? Арендная плата поступает в казначейство?

– Да. Если смотреть формально. А национальные интересы? А скорая война, при которой расходы мазутного топлива многократно возрастут?

– Есть еще Баку и Грозный, – напомнил Столыпин. – Оттуда возьмем.

– Так ведь там те же британцы!

– Ну и что? Они делают… как его? Бизнес. Там качают, а не закупоривают.

– Петр Аркадьевич, но как же можно столь важный вопрос отдать на откуп иностранцам? – повысил голос статский советник. – Хоть эфиопам, хоть пигмеям – никому нельзя. А уж сынам Альбиона тем более.

– Согласен, – буркнул Столыпин. Он откинулся на спинку кресла и даже на секунду прикрыл глаза. Чувствовалось, что разговор премьеру мало интересен и даже тяготит его.

Лыков молча ждал, сидя на стуле в положении «смирно». Прошла минута, статс-секретарь размышлял, медленно и натужно, будто ворочал камни. Алексей Николаевич вспомнил о разрушающемся здоровье Столыпина: сердечная недостаточность и Брайтова болезнь[9] сделали из него почти инвалида, но от общества это тщательно скрывали. Наконец премьер поднялся и протянул сыщику руку:

– Я уяснил, буду думать. Рапорт оставьте у меня и ступайте.

– А?..

– Вернусь из Киева и поговорим.

– Слушаюсь. Я могу сообщить эти сведения Меньшикову из «Нового времени»? Чтобы он в статье сослался на меня с указанием фамилии и чина? Михаил Осипович готов поддержать.

– Нет, сначала я сам прочитаю. Тогда и решу.

– Слушаюсь.

– Да, пока не забыл, – перехватил собеседника уже возле двери премьер. – Как там Гондатти? Остался доволен вашей командировкой на Амурскую дорогу?

– Точно так, ваше высокопревосходительство.

– Еще бы. Ну, ступайте…

Лыков не успел выйти, как его едва не сбил с ног следующий посетитель. Сыщик отошел в угол, осмотрелся. В приемной толпилось более тридцати человек. Какой уж тут рапорт…

В ночь на 2 сентября Алексей Николаевич был разбужен телефонной трелью. Он вскочил с дурным предчувствием, посмотрел на часы: половина четвертого. Что-то недоброе случилось. Уж не с сыновьями ли? Павлука в Альпах, Николка в Тибете; и там и там было опасно. Сыщик поднял трубку и услышал сиплый от волнения голос Сенько-Поповского:

– Алексей Николаевич, вы? Беда! Только что телефонировали из Киева. В городском театре стреляли в Столыпина.

– Что?! Как он, жив?

– Тяжело ранен. Судя по всему, смертельно… Вот такие дела. Горе-то какое…

Сыщик услышал, как секретарь всхлипнул на том конце линии, и положил трубку.

Из спальни выглянула жена:

– Леша, что случилось?

– Свари мне сей же миг кофе покрепче.

Ольга Дмитриевна не сдвинулась с места, вопросительно смотрела на мужа.

– Столыпин ранен в Киеве. Возможно, смертельно.

Оконишникова ахнула и закрыла лицо руками.

– Поеду в департамент. Вари, не трать время.

Прибыв на Фонтанку, статский советник узнал у дежурного чиновника подробности. Премьер-министр тяжело ранен в театре на спектакле «Сказка о царе Салтане». Террорист дважды выстрелил в него в упор. Одна пуля попала в руку, а вторая пробила грудную клетку и задела печень. Раненый помещен в частную клинику доктора Маковского, делается все возможное для его спасения. Столыпин в сознании и сильно страдает… Состояние Петра Аркадьевича очень тяжелое, но врачи надеются на благополучный исход. Операция по извлечению пули назначена на утро. Обязанности председателя Совета министров исполняет его заместитель по этой должности Коковцов.

Известно также, что стрелял еврей, жители Киева об этом уже узнали, и в городе ждут страшного погрома. А войска гарнизона на маневрах, защитить иудеев некому. Жуть!

Лыков закрылся в своем кабинете и стал доканчивать накопившиеся дела. Настроение было отвратительное. У него из головы не шли слова Столыпина: «Вернусь – и поговорим». Состоится ли обещанный разговор? Сейчас Петр Аркадьевич на волосок от смерти, ему ни до чего. Эх! Такого человека не уберегли.

Утром дежурный сообщил: Коковцов вызвал в Киев три казачьих полка, они окружили Подол и другие кварталы, заселенные преимущественно евреями, и не пускают туда погромщиков. «Иерусалимские дворяне»[10] плачут и молятся, угроза постепенно утихает. Премьеру сделали операцию, но состояние остается тяжелым.

Дни тянулись в напряженном ожидании. Лыков и многие из чинов Департамента полиции сидели на службе до глубокой ночи, ждали новостей из Киева. А те делались все более и более зловещими.

Со второй половины дня 4 сентября стало ясно, что дни Петра Аркадьевича сочтены. Он сильно страдал, находясь в ясном сознании. К вечеру началась страшная икота, отнявшая у раненого последние силы. В ночь с 5 на 6 сентября Столыпина не стало.

Глава 2

Коряво…

Двадцатого сентября у МВД появился новый министр – Макаров. В ведомстве его хорошо знали: с 1906 по 1909 год Александр Александрович служил у Столыпина товарищем, то бишь заместителем, и курировал полицию. Потом ушел в государственные секретари. Теперь, когда должность министра внутренних дел стала вакантной, по рекомендации нового премьера, Коковцова, государь назначил на нее Макарова. Сразу начались перемены в верхних кругах. Самый умный из товарищей, Крыжановский, ушел. Коковцов именно его предлагал государю в сменщики погибшего. Но тот помнил, что Крыжановский в свое время был близок с Витте, и отказал. Николай Второй никак не мог простить последнему, что тот заставил его подписать манифест 17 октября… Лыков особенно жалел об уходе этого человека. На две головы выше любого столичного бюрократа (за вычетом, конечно, Кривошеина[11]), Крыжановский был тайным идеологом многих столыпинских реформ. При этом он не лез на первый план и ловко манипулировал премьер-министром. Убеждал его проводить свои идеи, которые Столыпин охотно присваивал, а сам оставался в тени. В частности, именно Сергей Ефимович так переделал избирательный закон, что Третья Государственная дума получилась управляемой и в целом союзной правительству. Теперь, когда подошло время выборов в новую думу, этим скользким вопросом стал заниматься Харузин. Хороший этнограф и антрополог, он оказался плохим администратором. Макаров взял его в товарищи отчасти потому, что оба они происходили из богатых торговых семейств. Так важнейшее министерство попало в купеческие руки… Выборы отнимали у власти много времени, внимания и денег. Харузин делил секретные фонды между губернаторами, давил на них, требуя всеми правдами и неправдами тащить в депутаты послушных людей. Делал он это топорно, в обществе зрело недовольство.

Департамент полиции, в котором служил Алексей Николаевич, от выборов был далек. Его куратором вместо Курлова стал Золотарев. Дела шталмейстера были плохи. Совет министров решил предать суду его, заведующего дворцовой охранной агентурой Спиридовича, начальника Киевского охранного отделения Кулябко и вице-директора Департамента полиции Веригина. За то, что эти раззявы своими неумелыми действиями в Киеве погубили Столыпина. Первый департамент Правительствующего сената назначил предварительное следствие. Все его фигуранты были отстранены от должностей. Следствие вел сенатор Трусевич, бывший директор Департамента полиции и личный враг Курлова. От него не приходилось ожидать объективности, но в верхах это никого не волновало. А у Зуева с Лыковым появился новый начальник.

Игнатий Михайлович Золотарев был из судейских. Повседневную полицейскую службу он знал плохо и старался держаться от нее подальше. Когда Трусевича «ушли», Столыпин дважды предлагал ему освободившееся кресло. Оба раза Золотарев отказывался, говоря: там нужны особые свойства, а они у меня отсутствуют. На самом деле он боялся как ответственности, так и рисков, связанных с этой должностью. В конце концов директором стал Нил Петрович Зуев. К большому удовольствию чинов Департамента полиции… Теперь Золотарев взобрался еще выше по карьерной лестнице, но привычек не изменил. Очень ленивый, старающийся избегать конфликтов, более всего он ценил высокое жалованье и комфорт. С его приходом в МВД должность заведующего полицией была упразднена. Игнатий Михайлович курировал два департамента – полиции и духовных дел иностранных исповеданий, а также техническо-строительный комитет. Дела охраны правопорядка шли у него не на первом плане. По-прежнему, как и при Столыпине, Зуев докладывал министру дважды в неделю. Товарищ министра присутствовал при этих докладах, но по большей части молчал. Наверху господствовали дилетантизм и формалистика. Тон всему задавал, как и полагается, сам министр.

Макарова называли в верхах «честным нотариусом». Упрямый и ограниченный, он любил работать с бумагами, засиживаясь над ними до пяти часов утра. И считал это главным своим делом. Вся его служба прошла по судебному ведомству, среди писанины, вдали от настоящей жизни. Макаров быстро попал под влияние своих подчиненных, таких как Золотарев с Харузиным. Для Лыкова наступили трудные дни. После крупных фигур: Плеве, Дурново, Столыпина – к рулю пришли ничтожества. Нил Петрович сидел тише воды ниже травы и считал дни, когда его освободят от директорства и переведут в сенаторы. Полицейская служба встала. Никто ничего не инициировал, все ждали команды сверху. А там занимались только выборами в Четвертую думу… Какое уж тут спасение «майкопского чуда»! Все усилия статского советника в этом вопросе упирались в стену. Но он не отчаивался. Есть Меньшиков, есть военные, нужно в дурацкую стену колотить, и в конце концов она рухнет.

Когда пертурбации в МВД закончились, Лыков напросился на доклад к министру. Они были давно знакомы, Александр Александрович с виду благоволил сыщику. Но в этот раз беседа не задалась. Тайный советник сразу спросил статского: какое тому дело до майкопских нефтяных приисков? Ответ, что это касается безопасности империи, что скоро война, что англичане обнаглели – не впечатлил Макарова. Он стал поучать собеседника: каждый должен заниматься только своими прямыми обязанностями. И точка! Нудный, при этом высокомерный и брюзгливый, министр отчитал подчиненного и выгнал. Решив, что научил дурака уму-разуму. Алексей Николаевич ждал чего-то подобного и не сильно расстроился. Встреча была необходимой формальностью. Поговорили – теперь можно действовать дальше.

Между тем служба шла своим чередом. В первых числах декабря Лыков в очередной раз едва не погиб. История вышла занятная. Они с Азвестопуло получили приказ выявить, куда делись ценности со склада таможни при Финляндской железной дороге. Неизвестные похитили две тысячи золотых мужских часов модели Extra Plates. Причем самых дорогих – глухих, анкерных, с брегетовским волоском[12] и репетицией в четверть часа. Триста рублей штука! Еще пропали пятьсот сорок биноклей Minix-6, предназначенных для армии. Что самое неприятное, таможня недосчиталась также сорока пистолетов систем «штайер» и «Астра». Именно поэтому к дознанию привлекли Лыкова, который обычно не занимался кражами.

Пропажа пистолетов имела последствия. Петербургская сыскная полиция зафиксировала всплеск вооруженных нападений в столице и пригородах. Были убитые и раненые. Макаров приказал помочь градоначальству. Все лучше, чем болтать про Майкоп. Сыщики договорились с Филипповым[13], что объединят усилия. Алексей Николаевич вызвал по очереди на явочную квартиру четырех человек из своей личной агентуры. Поставил им задачу купить оружие без разрешительных документов. Хотя революция давно затихла, ограничения на продажу оружия, введенные в девятьсот пятом году, остались в силе. Без бумаги от участкового пристава в магазине отказывались отпускать даже дрянной «велодог»[14]. Осведомители отправились на поиски, и вскоре Антип Лавочкин принес новый австрийский «штайер» в заводской смазке. Купил за четвертной билет! Продавцом выступил некий Вовка Держивморду, темный человек из Ропшинской лавры.

Дом номер пятнадцать по Ропшинской улице давно был у полиции на дурном счету. Его облюбовали воры и налетчики, перебравшиеся сюда из отживающей век Вяземской лавры. Городская дума решила прикрыть старинную клоаку. Ее тринадцать корпусов по очереди сносили, на их месте должен был появиться крытый рынок. Вовка Держивморду проходил по сыскной картотеке как рецидивист. Он отсидел шесть лет за грабеж и не имел права проживать в Петербурге. Однако спокойно проживал. Настоящее его имя было – Владимир Мохов, крестьянин из вологодских. Похоже, что Вовка взялся за старое. В одной с ним квартире поселились еще четверо уголовных, состоявших на учете. Околоточный явно имел с них хорошую мзду, поскольку ребята не прятались. Деньги у них водились, а чем занималась шайка, понять было трудно. Видать, торговали ценностями, выкраденными с таможни. Но как это доказать?

Лыков решил выступить в роли покупателя. К этому его подтолкнуло одно обстоятельство. Когда он на Офицерской[15] просматривал картотеку, то сразу узнал Держивморду по фотографической карточке. Вытянутое лицо, раскосые глаза, левое ухо чуть выше правого – приметная наружность. Алексей Николаевич встречался с ним в Москве в 1907 году, когда дознавал железнодорожные кражи[16]. Тогда бандиты из шайки Згонникова застрелили старого приятеля сыщика, Петра Фороскова. И едва не закопали самого Лыкова. Он схватился один с семерыми и был избит до полусмерти. Жандармский унтер-офицер Деримедведь выкрал потерявшего сознание пленника из-под носа бандитов, чем спас ему жизнь. Так вот, двоих из злодеев Лыков тогда сумел убить, а остальных запомнил в лицо. Хотя плохо соображал под ударами, но привычка составлять портреты подозреваемых сработала автоматически. Этот человек, Вовка Мохов, был в той кодле! Один из убийц Фороскова остался безнаказанным. Вовремя сбежал из Москвы в Петербург и запутал следы.

Статский советник сразу загорелся. Взять негодяя и засадить его! Конечно, ту схватку в Первопрестольной не предъявишь: свидетелей нет. Но хоть за проделки с оружием наказать. Глядишь, еще что-нибудь найдется, так и натянем на каторгу, думал сыщик. Только надо сцапать Вовку самому. Это и будет месть.

Лыков с помощником стали думать над операцией. Людей Филиппова решили не привлекать, обойтись служительской командой Департамента полиции. Там народ калиброванный, и не таких вязали… Сыщики сходили в Ропшинскую лавру, загримировавшись под жуликоватых евреев. Приценились к квартирке на втором этаже, поцокали языками: дорого! А заодно провели рекогносцировку местности. Шайка Мохова проживала выше этажом. Один из нее попался полицейским на лестнице – типический злодей. Крупными буквами на лице написано, что с таким в глухом переулке лучше не встречаться. Парень тащил наверх корзину с пивом, из батареи бутылок торчало горлышко с белой головкой[17]. Он недовольно покосился на «иудеев», буркнул:

– Христа распяли, сволочь…

Сыщики вжали головы в плечи и засеменили вниз. Когда они вышли за ворота, Алексей Николаевич деловито сказал:

– Сейчас же.

– Чего тянуть? – поддержал Сергей. – Там пива штук двадцать. Водкой разбавят – самое время пеленать.

– Вызывай ребят.

Азвестопуло зашел в аптеку, телефонировать в департамент. Лыков прогуливался по тротуару. В нужном им подъезде кто-то переезжал. Артельщики сновали туда-сюда, таскали скарб. Подкатил ломовик, крепкие мужики потащили наверх мебель. Люди занимались своим делом, все было спокойно. «Даже хорошо, что переезд, – подумал статский советник. – Отвлекут внимание, среди такой толпы легче затеряться».

Вышел Азвестопуло и доложил: арестная команда прибудет через час. Сыщики быстро ушли прочь от дома, некоторое время слонялись в окрестностях. На двух иудеев не обращали внимания, разве что дворники подозрительно косились.

Через час за углом лавры встали три пролетки. Вышли шесть дюжих мужчин, неброско одетых, с заурядными лицами. Старший, неимеющий чина Александров, доложил статскому советнику:

– Участковый пристав предупрежден и явится через десять минут с нарядом городовых.

– Начинаем немедля, – приказал Алексей Николаевич. – Я подымаюсь, стучу в дверь и ровно через три минуты выхожу обратно. К этому моменту вы уже должны стоять на площадке. Я открою – вы сразу внутрь!

– Слушаюсь.

– Там четверо или пятеро, не очень опасных. Воры или налетчики, однако вряд ли гайменники[18].

Помешкав секунду, статский советник добавил:

– Впрочем, я могу ошибаться. Мы в квартире не были, видели мельком только одного.

Неимеющий чина усмехнулся:

– Кто не спрятался, я не виноват.

Александров был смелый и опытный человек, ударом кулака он перешибал дюймовую доску.

– Ну, я пошел. Сергей Манолович вас проведет. Как только хлопнет наверху дверь, ждите три минуты – и в атаку!

Лыков свернул за угол, не спеша подошел к подъезду. Туда как раз затаскивали огромный шкап. Сыщик пролез боком, стал подниматься. Сердце стучало чаще обычного. Вот ведь как бывает. Три сотни задержаний за спиной, а все равно волнительно…

Подойдя к нужной двери, Алексей Николаевич прислушался. Изнутри доносились голоса. Он разобрал несколько слов: говорили про какую-то бабу, мол, при деньгах, надо бы тово… Сыщик громко постучал. Голоса сразу смолки. Дверь приоткрылась, в щель выглянул тот самый парень, что давеча тащил пиво.

– Тебе чего, жидок?

– Разговор есть к вашему атаману, уважаемый. Насчет билетов Лейпцигской лотереи.

– Чё?

Тут парня сзади отодвинули, и показался Держивморду. Он молча разглядывал Лыкова, и тот торопливо заговорил:

– Здравствуйте, ваше степенство господин Мохов. Я к вам. От Толика.

– Какого Толика?

– По прозвищу Дылда.

– А он тебе кто?

– Друг-приятель, карманный обиратель.

– Ну…

Атаман распахнул дверь и впустил Лыкова в прихожую. При этом высунулся в коридор и прислушался:

– А что там за возня, Петруха?

Парень сообщил:

– Меблю таскают. Расстрига съехал, какие-то студенты-лохмачи заселяются.

Закрыв дверь на засов, главарь повернулся к гостю:

– Чего ты там говорил про билеты?

Лыков сдернул с головы кипу и стал безжалостно ее мять. Он затараторил, пытаясь подражать говору варшавских евреев:

– Так что, Дылда сказал, вам все интересно, что может дать профит. Билеты могут, чес-слово гешефтера. Уступлю со скидкой… вот только без рассрочки, сам заплатил, из оборота вывел, рассрочку не могу, вот. Для начала тысяча билетов по семьдесят пять копеек. Потом будет больше. А продавать можно за полтора рубля!

Держивморду слушал молча и внимательно разглядывал «гешефтера». Этот взгляд сыщику не нравился, но деваться было некуда, и он продолжил:

– Еще есть лодзинский товар: готовое платье и штиблеты всех сортов. С ярлыками! Правда, накладные квитанции на них выписаны ночью, но товар зер гут!

Лыков молол языком, а сам считал секунды. Две минуты прошли, оставалось продержаться еще минуту. Ребята уже поднимаются по лестнице.

Атаман по-прежнему молчал. Замолчал и гость. Еще двадцать секунд…

– Где я тебя раньше видел? – спросил вдруг Вовка.

Сыщик понизил голос и пояснил:

– В Москве, ваше степенство. Я там господину Згонникову хлопок помогал сбывать, в Привисленский край.

– Да ну? Ты с Князем работал? Припоминаю…

Пора! Три минуты прошли. Лыков согнулся в поклоне:

– Так я несу образцы?

И не дожидаясь ответа, повернулся к хозяевам спиной и отодвинул засов. Распахнул дверь, готовясь нырнуть в сторону, – и замер. На лестничной площадке никого не было.

Возникла пауза, несколько секунд Алексей Николаевич стоял на пороге, не зная, что предпринять. Внизу слышалась смачная матерщина, артельщики костерили друг друга на чем свет стоит.

– Эй, чего застыл? – Атаман стал выталкивать сыщика в спину. – Неси! Билеты не надо, а лодзинский товар покажи.

Пауза затягивалась, нужно было принимать решение. Уйти якобы за образцами, а явиться через пять минут с арестной командой? Но Вовка напряжен, он что-то заподозрил. Дверь могут не открыть, придется ее ломать, и тогда возможны стрельба и кровь. А от одинокого еврея никто не ждет опасности. И Лыков решился. Не прикрывая дверь, он повернулся к бандитам лицом. В грудь ему тут же уткнулся ствол нагана. Мохов смотрел волком:

– Обмануть нас хотел, легавый? Думал, я тебя в пейсах не узнаю?

Алексей Николаевич ответил своим обычным голосом:

– Наганчик где-то добыл… А «штайеры», выходит, кончились?

– Какие штаеры?

– С тамо…

В ту же секунду Лыков двинул атамана кулаком в грудь и толкнул на Петруху. Оба с грохотом повалились на пол. Из комнаты выбежали сразу трое и набросились на статского советника. Они взялись за дело споро. Сыщик мгновенно пропустил несколько ударов, во рту появился знакомый привкус крови. Где же подмога, черт ее дери? Прикрыв голову локтем, Алексей Николаевич стал отмахиваться другой рукой. Лишь бы не вынули ножи… От его оплеух свалился сначала один, затем второй, но быстро поднялись и опять принялись мутузить Лыкова. «Стареешь», – сказал он сам себе. И вложился наконец как следует. Противник отлетел далеко и уже не встал. Двух других удалось схватить за волосы и стукнуть лбами. Следующему попало Петрухе. А когда Вовка, кряхтя, сел на корточки, из коридора ворвался Азвестопуло с выпученными глазами и гаркнул:

– Рукивверхпристрелюпаскуду!

И бабахнул в потолок.

Следом за ним полезли полицейские, все почему-то перепачканные мелом. Они стали поднимать и вязать обитателей квартиры. А Лыков набросился на помощника:

– Где ты был? Где вы все были, храпаидолы? Тут… едва на шлепнули, пока вас дожидался. Сказал же: через три минуты!

– Артельщики шкап уронили на лестнице, – срывающимся голосом объяснил Сергей. – Большущий! Перегородили всю лестницу. Я кое-как сбоку перелез, на руках по перилам. Уф!

Хоть плачь, хоть смейся… Алексей Николаевич ходил по комнатам, унимая дрожь в руках. И вспоминал, как ствол револьвера жестко упирался ему в грудь аккурат напротив сердца.

Обыск быстро дал результаты. В углу залы обнаружили два ящика с часами и два с биноклями. В людской за печкой нашлись «штайеры». Стало понятно, что именно эта шайка торгует похищенными с таможни ценностями и оружием. Приказ министра был выполнен. Правда, статскому советнику едва не прострелили важные части тела, так ведь не в первый раз… Когда появились следователь и участковый пристав с городовыми, им оставалось лишь оформить бумаги.

Лыков вручил вожжи помощнику, а сам решил проветриться. Отвык он от таких приключений… Голова раскалывалась, сыщика мотало. Алексей Николаевич доехал на извозчике до Литейного, выбрал кофейню поприличнее и заказал полный стакан коньяку. Опростал его в два захода, после чего отправился домой спать.

Он вернулся на службу к вечеру и узнал, что его разыскивает министр. Неужто хочет похвалить за быстрое выполнение приказания?

Статский советник явился к начальству и услышал совсем другое. Макаров не пригласил подчиненного сесть и с недовольной гримасой зачитал ему протокол врачебного осмотра из Дома предварительного заключения. Именно туда оприходовали арестованную банду.

– Вот, слушайте. У крестьянина Мохова сломано ребро плюс ушиб легкого и синяки на спине. У остальных еще хуже: смят нос, выбито плечо, гематомы на головах… Что за бойню вы там устроили? Шесть служителей департамента, вы с помощником и целый отряд городовых набросились на подозреваемых с какой-то звериной жестокостью. И без того к полиции много нареканий, а тут еще это. Объяснитесь! Вдруг попадет в газеты?

– Ваше превосходительство, там случилась непредвиденная ситуация, – начал докладывать сыщик. – Упомянутый вами Мохов узнал меня, несмотря на грим. Мы встречались в Москве четыре года назад. Рецидивист приставил мне к груди револьвер и уже готов был выстрелить. Арестная команда между тем задерживалась: они поднимались по лестнице, артельщики перед ними уронили с ремней шкап и перекрыли дорогу. Несколько минут мне пришлось биться одному против пятерых, спасая свою жизнь. Тут уж было не до сантиментов…

– Сядьте и расскажите подробнее, – приказал министр.

Лыков изложил детали, доказывающие, что он вынужден был действовать жестко. Иначе не сидел бы сейчас на стуле, а лежал перед патологоанатомом. Сам при этом недоумевал. Что еще за глупости? Схватили банду торговцев оружием, состоящую из патентованных злодеев. Ну, намяли им при этом бока… Теперь так всегда будет при законнике Макарове? Он хоть понимает, чего требует? Когда счет идет на секунды, а на кону твоя жизнь, думать о газетах?

Тайный советник слушал внимательно, но продолжал хмуриться. Когда Алексей Николаевич закончил, он прокомментировал:

– Значит, вы признаете, что применили силу.

– Точно так.

– Чрезмерную, если судить по заключению врача.

Сыщик не выдержал и сорвался:

– Этого бы врача туда, в Ропшинскую лавру! Приставить ему ствол к сердцу и предложить сдерживать силу, когда нужно свою жизнь спасать!

Макаров пожевал губами и глубокомысленно произнес:

– Не знаю, не знаю… Про вас давно рассказывают, что вы чрезвычайно жестоко обходитесь с подозреваемыми. Лупцуете на допросах. И даже убили некоторых при задержаниях. Ведь было?

– Ну… в случаях крайней необходимости…

– Вот! И сколько уже случилось таких необходимостей? Раз за разом, и все крайние. При моих предшественниках оно сходило вам с рук. Распустили они вас, статский советник. Теперь этому положен конец. При мне такие фортели уже не проскочат. Будете наказаны. Вам ясно?

– Александр Александрович, вы представляете, чего требуете от меня?

– Соблюдения закона, чего же еще?

– С виду так. А на практике это означает, что, когда меня в следующий раз будут убивать, я должен не себя спасать, а думать о соблюдении вышеуказанного закона.

– Конечно! – возмутился Макаров. – А вы как хотели?

– Но пока я буду соображать, как бы не повредить драгоценное здоровье преступника, он меня зарежет!

– Так уж и зарежет… – ответил министр с усмешкой. – Я ведь на службе тридцать с лишним лет. Побольше вашего повидал. Вы мне сказки не рассказывайте. Ишь, как ловко объясняете свою привычку. Но я не позволю!

Макаров встал и попытался прибавить в голосе металла:

– Идите и помните о нашем разговоре. Вы предупреждены об ответственности. Все, бардак в министерстве с моим приходом кончился, теперь закон во главе, а не ваши палаческие обычаи.

Лыков выскочил в приемную сам не свой. Он шел по коридору, и в голове его складывались ответные фразы. Очень хорошие фразы, точные и убедительные, но запоздалые. Его выставили, как нашкодившую собачонку. «Побольше вашего повидал»! Дурень, что ты мог повидать, сидя в прокурорском кресле? Бумажки? Тьфу!

Расстроенный донельзя, сыщик вернулся в свой кабинет. К нему подскочил помощник:

– Алексей Николаевич, что случилось? На вас лица нет!

– Расскажу – не поверишь. Черт бы их всех драл… Надо думать, как дальше служить. Неужели он это всерьез?

И Лыков передал Азвестопуло свой разговор с министром. Тот был поражен. Особенно его уязвила фраза про палаческие обычаи.

– Вытираем сопли и служим дальше, – резюмировал статский советник. – Только осторожнее, чем прежде. Наш новый министр – судейский и подвинулся на законности. Скоро жизнь ему все объяснит, но надо потерпеть.

Лыков выпил чаю, немного успокоился и пошел к директору. Тот принял его настороженно, вид у Зуева был затурканный.

– Чего тебе?

– Хочу рассказать, как поговорил с «честным нотариусом».

– Ну?

Алексей Николаевич изложил все в деталях. Зуев еще больше пригорюнился.

– Тикать отсюда надо.

– Куда? Тебе-то прямая дорога в сенаторы. А я куда денусь?

– Рыбу станешь удить у себя в имении, – подсказал Нил Петрович. – Эх, мне бы такое! Давно бы уже сбежал от этой неблагодарной службы… Крыжовник посадить, как у Чехова. А? Приехал бы ко мне в гости?

– Вот турнут меня – ты ко мне приедешь, – утешил статский советник тайного. – Знаешь, какие стерляди в Ветлуге водятся? В пятнадцать вершков. Я покажу тебе место, где всегда клюет. Поселишься в Варнавине на лето, в доме десять комнат, хватит на взвод. Сенаторов в городке отродясь не было, станешь знаменитостью: исправник честь отдает, а все пять городовых во фрунт тянутся…

Полицейские посмеялись над такой картиной, однако Зуев быстро вновь погрустнел.

– Ты, Леша, с ними поосторожней. Они на облаках живут, по земле никогда не ходили. Что Макаров, что Золотарев. Как бы сдуру не того… Я сам из последних сил держусь.

– Решено уже, кто тебя заменит? – задал Лыков весьма интересующий его вопрос. Бог бы с ними, с министрами, их не каждый день видишь, а директор Департамента полиции – прямой начальник.

– Кажись, Степу выбрали, – шепотом ответил Зуев. – Как мы с тобой и ожидали.

– Ну это куда ни шло, мы тогда еще послужим, – бодро отозвался Алексей Николаевич.

Скорый уход Зуева с должности директора не был тайной, ему давно искали замену. Раньше в преемники прочили Лерхе. Петр Карлович второй в Департаменте полиции имел чин тайного советника – наравне с Нилом Петровичем. А действительных статских советников было как нерезаных собак – целых тринадцать человек! Из них двое – Зубовский и Харламов – занимали должность вице-директора и имели преимущество по службе. Генеральские чины носили также пять чиновников особых поручений, пять делопроизводителей и даже казначей. Конкуренция на директорское кресло была высокая. Проныра Виссарионов тоже не терял надежды. А Степа всего-навсего статский советник, формально он ровня Лыкову. Но наверху, кажется, решили иначе.

Степан Петрович Белецкий с 1909 года исполнял обязанности вице-директора департамента. Выпускник Киевского университета надолго застрял в губернской канцелярии, медленно подымаясь по карьерной лестнице. Но ему повезло: чиновник случайно познакомился с ковенским губернским предводителем дворянства Столыпиным и понравился ему. Возглавив неожиданно МВД и не зная никого в столице, Петр Аркадьевич вспомнил услужливого киевлянина и назначил его самарским вице-губернатором. Белецкий использовал открывшийся ему случай сполна. В Самарской губернии жгли помещичьи усадьбы, эсеры охотились на полицейских… Новый вице-губернатор проявил себя жестким и решительным управленцем. В результате, когда мятежи стихли, он перебрался в Петербург. В Департаменте полиции Белецкий поразил всех своей трудоспособностью. Умный, на лету схватывающий суть дела, он быстро освоился на новой должности. Сперва Степан Петрович занимался финансовыми и хозяйственными вопросами. Но его тянуло к политическому сыску. Прямого отношения к нему статский советник не имел и пошел другим путем. А именно представлял департамент в комиссии по подготовке реформы полиции. Здесь Белецкий понравился уже Макарову (он вообще умел залезть в душу начальству). Когда «честный нотариус» возглавил министерство, звезда Белецкого засияла с новой силой. Как только Зуеву освободят место сенатора, Степан Петрович пересядет в его кресло.

Лыкова эта новость устраивала. Политического сыска он сторонился, следуя совету своего учителя Благово. А сыск уголовный – его епархия, куда давно уже никто не лез. Белецкий умен, ему нужен такой меделян[19], как Алексей Николаевич. Опять же, Степан Петрович покувыркался на службе, знает, как пахнет навоз…

Успокоенный сыщик вернулся в кабинет, но тут ему телефонировал Сенько-Поповский. И попросил зайти на минуту. Бывший секретарь Курлова теперь сидел в приемной Золотарева. Не иначе товарищ министра дал очередное поручение.

Однако, когда Лыков предстал перед секретарем, тот жестом подозвал его поближе. Потом оглянулся на дверь начальника и сказал вполголоса:

– Макаров велел Игнатию Михайловичу подготовить справку про вас.

– Какую еще справку? – удивился сыщик. – Все есть в формуляре.

– Это особая бумага, – все так же тихо пояснил секретарь. – Министра интересует, были ли у вас происшествия при задержаниях и допросах. Когда подозреваемые погибали при арестах или становились калеками. И что в таких случаях говорил прокурорский надзор.

Лыков был озадачен. Опять двадцать пять! Что это министр так озаботился здоровьем всякого отребья? Поглядел бы сначала на дела их рук: трупы детишек, задушенные и зарезанные люди с выколотыми глазами и следами пыток… Сам бы тогда не церемонился. А тут – справка.

– И как там мои дела, Леонид Андреевич? Много Золотарев накопал грехов?

– Игнатий Михайлович мне велел подготовить бумагу. Сейчас займусь ее составлением. Я счел своим долгом предупредить вас об этом поручении, Алексей Николаевич. Не нравится мне оно…

Статский советник ушел раздосадованный. Тучи сгущаются? Кому-то понадобилось его место? Чиновник особых поручений при министре внутренних дел, прикомандированный к Департаменту полиции, – не бог весть какая шишка. Таких пятеро, из них вербуются исполняющие обязанности вице-директора. Но сыщику эта лычка не светила, он никогда на нее и не претендовал. Был как-то и. о. делопроизводителя, да и там от скуки едва не окочурился. Для карьеристов должность малопривлекательная. В чем же дело?

Через сутки Сенько-Поповский вновь набрал Лыкова и сказал в трубку:

– Готово, Алексей Николаевич. Зайдете поглядеть?

– Давайте лучше так, в телефон.

– Хорошо. За годы вашей службы в Департаменте полиции на вас накопилось со стороны подследственных одиннадцать жалоб.

– Так мало? – удивился сыщик. – Я думал, их больше.

– Мало? – опешил коллежский асессор. – Одиннадцать жалоб для вас недостаточно?

– Конечно. Хотя уже кое-что… Это значит, что я служил честно.

– Не понимаю вас.

– Вспомните род моих занятий, Леонид Андреевич. Преступники всегда стараются затянуть дознание и следствие, очернить полицию. А на суде объявляют, что показания из них выбили силой и они ничего такого не совершали.

– Хм. Вам виднее, конечно. Однако я продолжу. Все эти жалобы оставлены начальством без последствий. Но в четырех случаях имела место прокурорская проверка…

– Помню, – перебил Сенько-Поповского Лыков. – Их открывали при гибели подозреваемого при аресте.

– Точно так. Там тоже все кончилось для вас сравнительно благополучно. Кроме гибели некоего Згонникова, которого вы восьмого мая тысяча девятьсот восьмого года в Москве вышвырнули из окна четвертого этажа. Вместо того чтобы арестовать. Жалобу подал князь Мамин, который оказался свидетелем убийства. Он сообщил, что вы отомстили таким образом за смерть кого-то из ваших товарищей. Алло! Слышите меня?

Лыков сказал:

– Леонид Андреевич, дело серьезнее, чем я думал. Не хочу обсуждать его по телефону. Когда могу подойти?

– Прямо сейчас. Шефа еще часа два не будет, приходите.

Когда чиновники уединились в пустой приемной, коллежский асессор продолжил:

– Мамин умер в камере предварительного заключения, но прокуратура дала ход его жалобе. Не знаете почему?

– Я тогда сильно прижал высокопоставленных мошенников, которые много лет воровали на железных дорогах. Крупное вышло дело! Был суд, наказали мелкую сошку, а тузы остались при деньгах и безнаказанными. Они всячески ставили мне палки в колеса. Проверка была инспирирована с той же целью. Нам с Азвестопуло объявили выговоры с занесением в формуляр и хотели предать нас суду. Но Столыпин разобрался и велел прекратить следствие.

Секретарь товарища министра понурился:

– Алексей Николаевич! Я вас очень уважаю. И убежден, что вы говорите мне чистую правду. Но против вас затевается какая-то интрига. Я вынужден положить справку на стол Золотареву, со всеми перечисленными сведениями…

– Понимаю, Леонид Андреевич. Конечно, кладите. Спасибо, что предупредили.

– Коряво? – Сенько-Поповский употребил новомодное среди столичного бомонда словечко.

– Не пойму, к чему готовиться, но чувствую, что коряво.

Глава 3

Неожиданный оборот

Лыков последнее время жил в ожидании какой-то серьезной неприятности. Арест банды Мохова, который был произведен быстро и дал нужные следствию материалы, не улучшил его настроения. Скорее даже ухудшил. Министр непонятно с чего взъелся на статского советника и собирал сплетни о нем. Товарищ министра, заведующий полицией, избегал общения и недоброжелательно косился при встрече. Может, перевестись в градоначальство? К Филиппову не получится, там нет места для лыковского калибра. Ну тогда в уезд исправником… Пятки уже жжёт. Как говорит Крокодил Петрович Зуев, пора тикать отсюда. Вот только куда? В сенаторы не возьмут. Он, Лыков, умеет лишь одно: ловить убийц. И не хочет заниматься ничем другим. И пользу от своей службы видит. За что же его выталкивают?

Между тем дела с Алексея Николаевича никто не снимал. Через шесть дней после схватки в Ропшинской лавре он приехал на Шпалерную[20]. Нужно было заканчивать акт дознания по банде Мохова. В Таможенном комитете переполох: кто-то из начальства Финляндской железной дороги вступил в сговор с преступниками. Чины комитета требовали выяснить фамилии предателей.

Алексей Николаевич вызвал в допросную Вовку Держивморду, разложил на столе бумаги, но выпытывать имена не спешил. Сначала он молча разглядывал арестанта. Вот сидит человек, который убил Петра Фороскова. Не сам убил, но участвовал. Пулю в голову другу сыщика всадил Князь, он же Згонников. И за это потом вылетел в окно. А Мохов скрылся от следствия, наказания не получил и по-прежнему совершал преступления. Из проданного им оружия уже застрелили трех человек и трех ранили, включая женщину. Сейчас Алексею Николаевичу придется долго разгребать эти авгиевы конюшни. Запугивать, делать очные ставки, узнавать продавцов и покупателей, собирать улики. Он делал это много лет и хорошо знал свое ремесло. Ребята попались с поличным. Но, прежде чем начать допрос, Лыкову хотелось поговорить.

– Как ты меня узнал?

– Ну, ваше высокоблагородие…

– Высокородие.

– Виноват, высокородие, я вас на всю жизню запомнил, когда вы нас драли в клочья. Семеро было, и двое дух испустили, схватившись с таким богатырем. Поневоле останется в памяти.

Атаман уже понял, что беседа будет без мордобоя, и ухмыльнулся.

– Опять же, Князь про вас интересное рассказывал. Что вы много лет нашего брата ловите и в какую тюрьму ни приди, везде отыщутся ваши крестники. Да я сам про Лыкова слыхал и в Бутырке, и в Лукьяновской тюрьме!

– Ты сидел в Киеве? В твоем деле про это ни слова.

Мохов довольно хохотнул:

– Не в первый раз замужем, понятие имеем. Мало ли у бывалого человека паспортов?

– Ладно, шут с ним, с Киевом, он далеко. Скажи мне, Вовка, кто еще цел из шайки Князя? Вас пятеро тогда скрылось, я никого не нашел.

Арестант охотно ответил:

– Сашка Фарафонов в Кутомарской каторге сгинул. Масалки[21] поленом по лбу ударили спящего. Он со стодесятниками[22] сцепился, их много в каторгу пригнали. Делили власть с «иванами», его и пришибли.

– А другие?

– Другие живы-здоровы, но об них, ваше высокородие, не спрашивайте. Я обычаи знаю, слова не скажу.

– Гляди, я тебе лишь одно ребро сломал, могу и до остальных добраться, – пригрозил статский советник.

Но бандит опять ухмыльнулся:

– Мы в Петербурге, здесь прокурорский надзор настоящий. Даже вам, господин Лыков, с рук не сойдет. Пугайте дураков.

Вовка был прав. В столицах – Петербурге и Варшаве – бить арестованных действительно не позволялось. В Москве с приходом в МСП Кошко[23] тоже мордовать перестали, хотя раньше лупили в хвост и в гриву.

Лыкову пришлось менять тактику. Он начал стращать арестованного тем, что имел в колоде. Сопротивление полиции, соучастие в трех убийствах через продажу оружия, нанесение ущерба казне, проживание в столице вопреки запрещению… Бандит только смеялся. Больше исправительных арестантских отделений за это не дадут. А для настоящего фартового отделения навроде санатории. Их пугает лишь каторга. Тюрьма или арестантские роты считаются легким наказанием[24].

Расстались сыщик и бандит без злобы. Лыков уже давно смирился с потерей друга. Тем более Форосков предал его, заманил в засаду, не выдержав побоев. Чего уж теперь ворошить прошлое…

До вечера Алексей Николаевич писал черновик акта дознания. Следовало допросить остальных членов шайки, найти среди них самого слабого и начать его колоть. Жалко, что бить нельзя. Это быстро развязывает языки. Придется попотеть. А если подкинуть в конфискованные вещи тот пистолет системы «Астра», из которого убили немецкого коммивояжера? Пушку тоже стянули с таможни, ее номер записан в накладной. Немца застрелили в Озерковой слободе, на берегу бассейна Обводного канала. Пистолет обнаружили неподалеку, под забором Глухоозерской фермы. Уже ясно, что оружие то самое: поля нарезов на пуле соответствуют нарезам в стволе. И хотя баллистическая экспертиза еще не признана официально, ребята Мохова этого не знают. Они струхнут и что-то да расскажут. Незаконно, да, но в первый раз, что ли?

Лыков решил завтра обсудить эту идею с начальником столичной сыскной. Филиппов считался строгим законником. Но три убийства… Те, кто продал гайменникам оружие, – фактические соучастники. Стоит ли их жалеть? Убрать из города, чем дальше, тем лучше. И срок дать максимальный.

Дома за ужином сыщик был рассеян, но вовремя спохватился и предложил жене сходить в гимнастический зал полицейского резерва. Супруги лишь год прожили на Московском проспекте. Пискаревка со своей неустроенностью раздражала их обоих, и они переехали в новый доходный дом в начале Каменноостровского проспекта. Дом был дорогой и модный, строил его сам Лидваль. Лыков оказался соседом Витте, поселившегося рядом в собственном особняке. Сыщик и бывший премьер-министр вежливо раскланивались по утрам и вели разговоры на политические темы. Соседкой с другой стороны была Матильда Кшесинская. Ну и ходить с супругой по развлечениям стало значительно проще.

В гимнастическом зале резерва проходили городские соревнования любительских команд по партерной гимнастике. Модный спорт! Участники выстраивали живые пирамиды в три и даже в четыре этажа. «Майские жуки»[25] под руководством знаменитого Крестьянсона побеждали два года подряд. Но в этом году серьезную конкуренцию им неожиданно составили пажи. В Пажеском корпусе появился среди преподавателей хороший специалист и здорово продвинул развитие спорта. Еще одним сильным соперником стала команда Петербургского общества народной трезвости при Народном доме имени императора Николая Второго. Финал обещал быть интересным.

Ольга Дмитриевна тут же согласилась. Давно они с мужем никуда не выходили. Тот любил всякие варварские развлечения вроде бокса и французской борьбы, Оконишникова же предпочитала театр. А тут хоть красиво.

Супруги неплохо развлеклись, а после состязаний заглянули в «Кюба». На этот раз обошлось без великих князей, облюбовавших ресторан до такой степени, что официантами туда стали брать отставных солдат гвардии, поневоле знавших эту публику в лицо. Лыков князей не любил. Он по роду службы был осведомлен о таких секретах правящего дома, что хоть стой, хоть падай…

Лыков с Оконишниковой славно откушали. Сыщик истребил уху из двинских стерлядей с налимьей печенкой и цыпленка радзивил с соусом перигор. Запил водкой вперемешку с аи-сек[26]. Ольга Дмитриевна угостилась спаржей натурель с соусом муслин и мороженым.

Утром следующего дня статский советник пришел в департамент как обычно к десяти. Голова была свежей, настроение бодрым. Он решил нынче же обсудить с Филипповым свою идею насчет пистолета. Взялся уже за телефон, но тот зазвонил прежде.

– Лыков у аппарата, – произнес в трубку сыщик. И услышал в ответ взволнованный голос Сенько-Поповского:

– Алексей Николаевич! Беда…

– Что случилось, Леонид Андреевич? Справка моя не понравилась Золотареву?

– Все хуже, – упавшим голосом ответил коллежский асессор. – Подследственный Мохов умер сегодня ночью в камере.

– Да вы что? Я допрашивал его днем, он был совершенно здоров! Вскрытие уже сделали? Что сказал доктор?

В трубке возникла пауза, потом секретарь сообщил:

– Мохов умер от сильных побоев. Которые, по словам сокамерников, нанесли ему вы вчера на допросе.

Сыщику показалось, что он ослышался:

– Кто нанес? Сокамерники?

– Нет. Вы нанесли, вы.

– Что за чушь? Я его давеча пальцем не тронул. Все знают, что в столице этого делать нельзя.

Сенько-Поповский вздохнул и опять надолго замолчал. Лыков же стал кипятиться:

– Алло, Леонид Андреевич! Алло! Меня оболгали, ясно как день! Сейчас же поеду в ДПЗ и заставлю негодяев признаться. Это случалось уже много раз, все уголовные знают такую уловку.

– Никуда вам ехать нельзя, – ответил секретарь. – О случившемся уже доложили министру.

– И что?

– Он приказал Золотареву связаться с прокурором. А вам велено передать, чтобы не оказывали никакого давления на свидетелей. В тюрьму являться запрещено, сидите и ждите дальнейших распоряжений.

– Как запрещено являться в тюрьму? – растерялся Алексей Николаевич. – Кем, министром? Но почему?

– Я только что объяснил, – сухим тоном ответил Сенько-Поповский. – Чтобы не запугали свидетелей и не принудили их изменить показания. Полагаю, сегодня же будет назначена прокурорская проверка. Макаров час назад лично телефонировал Щегловитову[27] по этому вопросу.

Лыкова кинуло в жар:

– Они там что, с ума посходили?

Сенько-Поповский опять заговорил сочувственно:

– Алексей Николаевич, плохо дело. Золотарев передал мне слова Макарова, сказанные в телефон Щегловитову. Наш министр заявил буквально следующее: с беззаконием пора кончать и Лыкову это с рук не сойдет. Вот так…

В трубке раздались гудки. Статский советник сидел сам не свой. Что же это такое? Провокация уголовных, вот что! Однако начальство сыщика почему-то сразу в нее поверило. Они там только что из гимназии? Не знают, что в карьере каждого сыщика таких случаев десятки? И как быть?

Тут вошел улыбающийся Азвестопуло и начал со смехом что-то рассказывать. Но увидел лицо шефа и осекся:

– Ну? Я вижу, дело плохо? Что на этот раз?

– Телефонировал Сенько-Поповский. В отношении меня вот-вот назначат прокурорскую проверку.

– В связи с чем?

– Будто бы вчера в ДПЗ на допросе я так сильно избил Держивморду, что он ночью скончался в камере.

Грек сначала хохотнул, однако быстро посерьезнел:

– А… Простите мне мой вопрос…

– Пальцем не тронул, Сережа. Хотя и чесались кулаки, но удержался.

– Он сидел в одиночке? – сразу ухватил суть дела помощник.

– Нет. И сокамерники будто бы подтвердили, что он пришел с моего допроса чуть живой. И к утру окочурился.

– Ну тогда все понятно, – повеселел коллежский асессор. – Сейчас мы им устроим перекрестный допрос, поймаем на противоречиях, конвоиров притянем, надзирателей… Тюремная стража первая опровергнет. Поехали на Шпалерную.

– Не могу, министр запретил.

– Это как? – вскочивший было Азвестопуло аж сел.

– Да так. Чтобы не оказал давления на свидетелей, не запугал и не вынудил отказаться от своих показаний.

– Серьезно? М-м… Плохо дело. Ах, судейская кость! Ах, нотариус… Он нам не верит, а им верит?

– Как видишь. Невозможно представить, чтобы Плеве или Дурново выкинули подобное. Знаешь, что Макаров сказал в телефон Щегловитову? Что пора кончать с беззакониями и Лыкову это с рук не сойдет. Ведь он только на днях устроил мне дурацкий и унизительный разнос за силовой арест банды Мохова. А сегодня Лыков убил арестанта. Как министр к этому отнесется?

– Он будет в ярости, – кивнул Сергей. – Подумает, что вы нарочно, назло ему это сделали. Как не вовремя, совсем не вовремя…

– Ты сейчас…

Однако телефонный звонок прервал статского советника. Он снял трубку и услышал сердитый голос директора департамента:

– Зайди ко мне. Срочно!

Лыков накинул сюртук и приказал помощнику:

– Езжай на Шпалерную и попробуй узнать, что там произошло. Запиши всех, кто был в одной с Вовкой камере и дал на меня показания. Поименно! Встреться с доктором, который делал вскрытие. Поговори с начальником тюрьмы, со старшим надзирателем отделения и с коридорными. После этого заскочи в сыскную и найди учетные карты на сокамерников. Сделай с них выписки: за что сидят, в чем замешаны, что у них в прошлом. Нет ли с их стороны личного мотива: вдруг я кого-то арестовывал и теперь они хотят отомстить.

– Слушаюсь!

Азвестопуло помчался на Шпалерную, а Лыков пошел к начальству.

Зуев сидел мрачнее тучи. Не здороваясь, он спросил:

– Что у тебя вчера было с подследственным Моховым?

– Обычный допрос.

– А почему он помер после «обычного допроса»? – почти выкрикнул тайный советник.

– Азвестопуло поехал разбираться.

– Скажи, Алексей, только честно… Не ври мне, хорошо?

Лыков понял, что теперь много раз будет отвечать на один и тот же вопрос. Он вздохнул и сказал:

– Нил Петрович, могу на иконе побожиться: я эту скотину пальцем не тронул.

– Да? Но он же убил твоего товарища?

– Убил не он, а его атаман Згонников по кличке Князь. Застрелил на моих глазах. Мохов был в той шайке, которая пыталась меня убить. Один из семерых. Им почти это удалось. Ты же помнишь, какой я был в апреле восьмого года?

– Помню. Но ведь Князя ты выкинул в окошко?

– Князя выкинул, – не стал спорить Алексей Николаевич. – Так получилось.

Зуев стукнул кулаком по столу:

– Получилось?! А сейчас? Сейчас что получилось? Опять ты за старое? Сколько раз тебя предупреждали: не давай волю кулакам! Ведь с твоей силищей проще простого не рассчитать и перегнуть палку!

– Я тебе только что ответил, и ответил честно.

Полицейские какое-то время молчали, потом директор спросил:

– А мне что теперь делать?

– Помогать, если веришь в мою невиновность.

– Я – верю. Хотя все так сходится, что любой суд примет за правду. Мотив есть – раз. Привычка бить на допросах тоже есть – два. И свидетели. Ты хоть знаешь, сколько их? Пятеро! И все в один голос валят на тебя.

– Пятеро? – Лыков впервые осознал, насколько плохи его дела. – Но ведь это оговор. Просто оговор, какие случались с каждым из нас не единожды. Ты же это понимаешь, по земле ходишь, не по облакам.

– Я-то понимаю, Леша. А они? Вспомни, какой у нас Щегловитов? Всем улыбается, хиханьки да хахоньки, а сам упырь. И наш ему под стать.

– Меня сейчас наверняка отстранят от службы, – стал рассуждать Лыков.

– К гадалке не ходи!

– Может, и Сергея Маноловича тоже…

– Я попробую этого не допустить, – вставил Зуев.

– Спасибо. Он теперь моя главная надежда. Сергей – человек надежный. Пусть ведет свое собственное дознание, что там на самом деле произошло в камере. Помоги ему в этом, пожалуйста.

Нил Петрович в очередной раз вздохнул:

– Конечно помогу. Пока я на этой должности. А потом, когда уйду? Белецкий с тобой, как я, двадцать лет не служил.

– Я с ним поговорю, объясню. Надеюсь, поймет…

– Я тоже поговорю, – встал из-за стола тайный советник. – А сейчас иду к Золотареву, явно по твоему вопросу вызвал. Ты сам как думаешь, почему они все пятеро тебя оболгали? Ведь не само же собой так вышло, кому-то это понадобилось.

– Не знаю, Нил. Нужно дождаться Азвестопуло. Он придет с именами «свидетелей». Думаю, после этого станет ясно, кому и что понадобилось.

Лыков вернулся в свой кабинет и стал ждать. Нервы его были на пределе. Собственный министр спустил на него собак, не удосужившись разобраться. Заранее уверовал в виновность подчиненного. Из головы не шла фраза Макарова: «Побольше вашего повидал». Вот индюк! Его бы разок взять на задержание банды убийц. Которым нечего терять, потому что им виселица светит, а значит, нет смысла сдаваться. Дать «наган», поставить на позицию. На опасную позицию! И сказать: «Лишней силы применять не смей». А потом, если цел останется, спросить: «Ну как, ваше превосходительство? Повидали кое-что новое?»

Потянулось унылое ожидание. Никто не входил, телефон тоже молчал. Он заглянул в чайную комнату, чтобы проветриться. Статский советник как признанный богач уже десять лет содержал ее на свой счет и баловал сослуживцев дорогими фамильными сортами. Все привыкли к этому и воспринимали подарки как должное… Ну, посмеивались иной раз, но спасибо давно не говорили. Завидев Лыкова, сослуживцы быстренько разбежались, некоторые даже бросили недопитый чай. Ну-ну, уже прознали…

Вдруг прямо в кабинет явился Зуев. Он плотно закрыл за собой дверь и первым делом спросил:

– Грек твой еще не вернулся?

– Нет. Я велел ему из тюрьмы ехать в сыскную, проверить сокамерников по картотеке.

– Понятно. Я от Золотарева. Говорили о тебе.

– Садись, чего стоишь?

Директор сел и начал рассказывать, глядя при этом в пол:

– Злоба там на тебя дикая. Макаров рвет и мечет, решил, что ты в пику ему нарочно убил Вовку. Ответил таким образом на выговор.

– А подумать ему некогда? Я что, малохольный, чтобы так поступать? Это же отставка без прошения!

– Леша, ты не понял, – взглянул на собеседника Зуев. – Какая отставка? Он тебя в тюрьму хочет посадить.

– Как в тюрьму?! За что?..

– За убийство!

Лыков в который раз за день опешил:

– За убийство? Которого я не совершал?

– Он-то уверен, что совершал!

– Пусть сначала проведут расследование! Там все вскроется, Макарову еще извиняться передо мной придется.

– А если не вскроется?

До сыщика постепенно стало доходить. С самого утра он никак не мог отнестись к происходящему серьезно. Ему казалось, что это дикость, абсурд, очевидный для всех. Настолько очевидный, что вот-вот рассосется сам собой, и все встанет на свои места.

– То есть как – не вскроется?! – рявкнул он. – Правда есть правда, ее не спрячешь! Я не у-би-вал! Слышишь? Не у-би-вал!

В кабинете стало тихо. Лыков тоскливо смотрел в окно и думал: скорее бы приехал Сергей. Он выложит на стол фамилии «свидетелей». У статского советника за его многолетнюю службу врагов накопилось немерено, в каждой каталажке по дюжине. Это обнаружится со всей очевидностью в первый же день прокурорской проверки. В Окружном суде тоже не дураки сидят. Лыков знает кадр прокуратуры поголовно, а они знают его: не раз вместе выкорчевывали зло. Разберутся.

Тайный советник встал, тоже косясь в окно:

– Ты Устав уголовного судопроизводства давно не читал?

– Давно.

– Почитай, обнови в памяти. Особенно разделы о преступлениях должности.

– И что там? – забеспокоился статский советник.

– Если прокурор назначит предварительное следствие, то наш министр должен будет немедля провести собственное служебное дознание. Будь готов к дрянным приемам. Тебя заставят дать объяснение своим поступкам, как ты дошел до убийства арестантов.

– Напишу правду, что не бил этого мерзавца.

– Пиши, пиши… Только вот начальство уже все про тебя решило и таким объяснениям не поверит.

– Это я понял. Ну, не поверит. Что тогда будет? Согласно уставу…

– Макаров даст разрешение на следственные в отношении тебя действия. Прокурор пришлет следака, тот начнет собирать улики, пытать свидетелей, копаться в твоем прошлом. Ты станешь ходить к нему на допросы… Все это время службу нести не будешь, тебя отстранят от нее. Когда следак решит, что улик собрано достаточно, он передаст дело прокурору Судебной палаты…

– Почему не Окружного суда?

– Потому, Алексей, что преступления должности разбирают в палате. Затем прокурор известит нашего министра, что вина очевидна, надо судить плохого человека Лыкова.

– Министр ведь вправе отказать, – вспомнил Алексей Николаевич. – Сколько таких случаев. Полицмейстера Пензы четыре года не могут посадить на скамью, губернское правление не дает согласия. А градоначальника Одессы! А тамбовского вице-губернатора!

– Ты к себе не примеряй, – с горечью возразил Зуев. – Там начальство своих в обиду не дает. А тебя, считай, наш уже сдал с потрохами.

В судебной практике это называлось разномыслием. По законам Российской империи судить чиновника за преступления должности можно было только с разрешения его начальства. А если оно не хотело отдавать полезного человека, то начинало за него бороться. Мы-де провели собственную проверку и вины никакой не усмотрели, идите к анчутке беспятому[28]. Тогда местный прокурор обжаловал несогласие начальства в Правительствующий сенат. Тот неспеша изучал дело в порядке общей очереди и выносил свое решение. Если Сенат соглашался с прокурором, это еще ни о чем не говорило. Прокурор назначал предварительное следствие вопреки воле министра. Но, когда оно заканчивалось, материалы опять шли на утверждение начальства. А то вправе было вновь отказать в возбуждении уголовного преследования против своего подчиненного. Прокурор опять писал в Сенат, тот повторно изучал дело, проверял качество следствия, выносил решение… Все это могло длиться годами. Бумаги летали туда-сюда, а человек служил и служил. Но в случае с Лыковым, похоже, на министра надежды было мало. Он уже решил, что его подчиненный кругом виноват и его следует примерно наказать.

– Я понял, – сказал Алексей Николаевич, сдерживая раздражение. – Меня Макарка защищать не станет. И как в этом случае пойдет дело?

– Почитай Устав уголовного судопроизводства, Леша! – крикнул в сердцах тайный советник. – Это теперь будет твоя настольная книга.

– Да почитаю, куда деваться, – фамильярно отмахнулся сыщик. – Ты мне скажи, раз такой умный: к чему готовиться?

– Так… – Директор департамента сел и стал чесать в седом затылке. – Так… Как бишь? Согласно уставу[29], дай бог памяти, начальство обвиняемого должностного лица прежде всего сообщает ему как о предметах обвинения, так и об имеющихся против него доказательствах вины. И требует объяснений. Когда по обстоятельствам дела окажется нужным предварительное исследование, то оно возлагается на одного из подведомственных начальству лиц. Так вот, исследование уже открыто, и поручено оно Виссарионову.

Это была плохая новость. Статский советник Виссарионов исполнял обязанности вице-директора Департамента полиции и претендовал на должность, которую Зуев вот-вот должен был освободить. Чтобы повысить свои шансы оттереть Белецкого, он захочет угодить начальству…

Нил Петрович сделал многозначительную паузу и продолжил:

– Я долго уговаривал Золотарева не отдавать тебя на расправу судейским. Но ничего не добился. Решение бонзы уже приняли, ты должен понимать. Защиты от МВД не будет никакой. Речь идет ни больше ни меньше как об уголовном преследовании. Которое должно закончиться, видимо, обвинительным приговором. Сам посуди. По уставу, если прокурор все же откроет против тебя предварительное следствие, то министр имеет право приставить к следователю своего чиновника.

– Зачем?

– Чтобы лишний раз защитить интересы подчиненного. Твои то есть. Этот контролер может даже давать указания следователю, на какие обстоятельства тот должен обратить внимание. Влиять, стало быть, на следствие, поворачивая его в нужном направлении. Так вот, Леша, никакого человека тебе в помощь они не выделят. Золотарев мне сейчас передал команду министра: не спасать Лыкова, а топить. Контролера не посылать, а исследование слово в слово чтобы совпало с мнением прокурора. Понял теперь?

– Понял, Крокодил Петрович. Какую статью мне там рисуют?

– До статьи пока дело не дошло, но ты сам умный, догадаешься. Возьми Свод законов и подумай.

Лыков сразу вспомнил нужную статью и ахнул:

– Не может быть! Там же каторга…

Зуев смутился:

– Так уж сразу и каторга… На это даже Макаров не пойдет, оно повредит репутации ведомства.

Но сам задумался. Потом тряхнул головой, как конь, которому жмут удила.

– Ну, мне пора. Как только Сергей Манолович вернется, веди его ко мне.

Опять томительно потянулись часы. Сыщик чувствовал себя как холерный больной на карантине. Никто не приходил, пропали вечные курьеры с бумагами, молчал «эриксон»[30]. Почему так долго нет Сергея? Очень хотелось телефонировать в сыскную и позвать его к трубке, но Лыков сдерживался. Только под вечер Азвестопуло ввалился к шефу и выложил на стол пачку бумаг.

– Вот они, собаки! Все пятеро.

Статский советник схватил бумаги, зашелестел ими и вскричал:

– Есть! Лука Кайзеров! Я арестовывал его в Киеве двенадцать лет назад, он убийца из банды Арешникова[31]. Негодяй арендовал у Киево-Печерской лавры завод, пек кирпичи, а под этим прикрытием разбойничал. Лука состоял при нем в адъютантах, кровавый человек… Ну-ка, а другие?

Через секунду он опять оживился:

– А вот и второй! Степан Дрига. Помнишь его?

Коллежский асессор кивнул:

– Еще на Офицерской заметил. Московский громила, проходил по делу о хищениях на железных дорогах, состоял в банде Тугаринова по кличке Тугарин Змей. Который застрелился в гостинице «Ливерпуль», когда мы пришли его арестовывать[32]. А Дригу укатали на каторгу.

– Да, верно. Как же он вместо каторги оказался на Шпалерной? Сбежал?

– Точно, – подтвердил Азвестопуло. – Утек, а попался два месяца назад на грабеже в Старой Деревне.

– Так-так… – повеселел статский советник. – Из пяти свидетелей у двоих есть против меня личный мотив. Как и ожидалось… А другие трое? Несытов, Трунтаев и Бабкин. Не знаю таких.

– Да, эти нам неизвестны. Трунтаев по картотеке – рядовой дергач[33]. Несытов с Бабкиным – квартирные воры.

– За что же они меня оболгали? Двое троих запугать вряд ли смогут. Подкупили? Это стоит дорого, откуда в тюрьме взять такие деньги? Непонятно. Ты с ними говорил?

– Не пустили, – вздохнул Сергей.

– Кто, начальник тюрьмы? На каком основании?

– Их как раз допрашивал судебный следователь, он и запретил. Узнал, что я ваш помощник, и сразу от ворот поворот.

– Как судебный следователь? – завелся Лыков. – Что он там делал?

Тут до него дошло:

– Неужели уже назначено предварительное следствие? Так быстро?

Азвестопуло развел руками:

– Судейские будто с цепи сорвались. Видать, была команда от самого министра.

Сыщики переглянулись, у Лыкова на лице появилась горькая усмешка.

– А ведь Крокодил Петрович меня только что предупреждал… Как они торопятся, халамидники. Что, Сережа, понял уже, чем пахнет?

– Дерьмом, вот чем.

Между Министерством юстиции и МВД всегда был некоторый антагонизм. Судейские требовали от полиции соблюдать все оговорки в бесчисленных русских законах. Права подследственных, доказательства вины, ход дознания, необходимость предварительного ареста, способы добиваться признательных показаний… Сыщики часто игнорировали подобные условности, которые им только мешали. Лыков за свою многолетнюю службу не раз конфликтовал с прокурорским надзором. То он помял кого-то при аресте, то угрожал побоями на допросе, то якобы подбросил вещественные доказательства. В ходе следствия или потом, на суде, опытные преступники отказывались от своих слов, будто бы выбитых силой. Где там правда, а где уловка арестанта, понять было трудно. И у судейских складывалось впечатление, что права подсудимых постоянно нарушаются и за полицией нужен глаз да глаз. На самом деле разобраться было несложно. Надо лишь знать характер дознавателя. Такой человек, как Лыков, был способен на все, чтобы засадить подследственного в тюрьму. Но в том только случае, если верил в его виновность. Однако при огромном вале дел надзор не успевал вникать в такие детали. И стриг всех под один фасон. По сути это было правильно: без прокурорского ока полицейские быстро распоясывались. Но часто судейские вместе с водой выплескивали и ребенка. Бывалые преступники затягивали процессы по своим делам на месяцы, если не на годы. Они легко могли оболгать сыщиков, требовали пересмотра дел, отводили следователей, вызывали бесчисленных свидетелей их инобытия[34]. В формулярах полицейских копились темные пятна бесконечных проверок по факту таких жалоб. И те, кто не хотел скандалов к пенсии, отступали.

Минюст давно имел зуб на статского советника Лыкова как раз по формальным причинам. Жалобы арестованных на него приходили постоянно. В ходе проверок они иной раз подтверждались, и репутация Алексея Николаевича с точки зрения надзора была ужасной. Зато раскрываемость выше всех! До поры до времени последнее обстоятельство выручало статского советника. Опять же, лицо, близкое ко всем министрам внутренних дел от графа Толстого до Столыпина. Вся грудь в орденах. Если совершалось выдающееся преступление, требующее от сыска таких же выдающихся способностей, всегда вызывали Лыкова. И так раз за разом он проскакивал над рифами, отделываясь очередной записью в формуляр. На будущую пенсию ему было наплевать. Поэтому Алексей Николаевич служил, как мало кто в ведомстве: рьяно и без оглядки. В том числе порой и без оглядки на законы. И вот теперь в министры внутренних дел прошел человек, для которого законность – чисто формальная – стояла на первом месте. А подчиненный этого не понял и провинился.

– Стало быть, тюремная администрация уже дала сигнал наверх, – начал рассуждать Лыков. – С утра пораньше опросили сокамерников, получили показания и тут же переслали их в надзор. Так?

– Необычно быстро они все проделали, – подхватил помощник. – Раньше у них была другая манера. Могли бы сначала нам сообщить, а не сразу в прокуратуру.

– Что теперь? Как дальше положено идти делу? Зуев мне только что излагал, но полезно повторить.

Азвестопуло начал вспоминать:

– Обнаружив труп и установив, что к смерти подследственного может быть причастен статский советник Лыков, тюремная администрация доложила об этом окружному прокурору. Это первый шаг. Дальше по закону должно произойти следующее: прокурор ставит в известность о происшествии министра внутренних дел…

– Уже поставил, – перебил Сергея Алексей Николаевич. – Макаров еще утром все знал. Он телефонировал Щегловитову, и два министра сговорились насчет меня.

– Значит, следующий шаг – проверка нашим министром полученных сведений. Без разрешения Макарова любые следственные действия в отношении его подчиненного невозможны. Но министр может своей властью и не проводить проверку, а сразу принять сообщение прокурора на веру.

– Так и произошло, – опять прокомментировал Лыков. – В глазах нотариуса я преступник, доказательства ему не нужны. Он же всех нас, грешных, насквозь видит! Нил Петрович прав, меня продали с потрохами.

– Теперь ход опять за Минюстом, – продолжил коллежский асессор, скрывая обеспокоенность. – Прокурор уже назначил предварительное следствие, я сам видел, что сокамерников Мохова вовсю допрашивают. Хотя как он мог его открыть, не получив согласия министра?

– Стало быть, уже получил.

– Но ведь Макаров сначала по закону должен провести собственное исследование! Я же помню Устав уголовного судопроизводства! Статья тысяча восемьсот восемьдесят шестая. На это уходит несколько недель!

– Макаров такой подарок мне не сделает. Исследование уже все решило. Если понадобится, оформят задним числом. Более того, и над тобой, как моим помощником, висит угроза. Могут перевести на другое место службы. Подальше от столиц.

– Я буду бороться, – зло ответил Сергей. – Пускай сначала объяснят, в чем моя вина. Как под пули лезть, Азвестопуло годится. А как своего шефа прикрывать – уже плох?

Лыков даже слегка растрогался. Но предупредил помощника:

– Опасность велика. Я говорил о тебе с Крокодил Петровичем, он обещал защитить. Но это пока Зуев сидит в кресле директора департамента. Очень скоро его место займет Белецкий. А может, исхитрится и пролезет Виссарионов. Я не знаю, как они поведут себя. Будь осторожен и не лезь на рожон. Пошлют исправником в Мангазею…

– Мангазеи давно уже нет, город умер.

– Ну в Жиганск.

– И Жиганск умер. Осталось лишь несколько монахов, им исправник ни к чему.

Сыщики перевели дух, и статский советник попросил помощника продолжить. Ему хотелось знать, что ждет его в ближайшем будущем и насколько вероятна передача дела в суд. Он, Лыков, – и суд! Такое развитие событий казалось невозможным. Но вдруг? И потом, что этот суд решит? Неужели человека, который много лет ловил преступников, посадят с ними бок о бок? Озноб по коже… Думать так не хотелось, сердце подозрительно часто стучало.

Азвестопуло продолжил:

– Значит, принимаем на веру слова Крокодила. Исходим из того, что Макаров уже продал вас с потрохами и дал согласие на предварительное следствие. Тогда очередной их ход такой: вас отстраняют на все время следствия от службы, вы сидите дома и ждете. Предварительно, без решения суда, арестовать вас не могут, законом не предусмотрено…

– Хоть так, – с горечью сказал статский советник. – Но продолжай. Я сижу и жду – чего?

– Сначала исследования начальства, но оно будет формальным. Затем открывается само следствие. Вас таскают на допросы, трясут свидетелей, сводят концы с концами, чтобы предъявить обвинение. Потом прокурор Судебной палаты получает следствие и опять посылает бумагу Макарову. Так, мол, и так, доказательства вины Лыкова собраны, дело можно передавать в суд. Прошу дать свое на это согласие.

– Даст, сукин сын. А потом? Я сажусь на скамью подсудимых?

Азвестопуло вскочил со стула, пробежался по тесному кабинету, сел на подоконник и исподлобья посмотрел на шефа:

– Потом, Алексей Николаевич, начнется самое страшное. Надо думать, как вас от каторги уберечь.

– Каторги? – Лыков тоже поднялся, нервно теребя лацканы сюртука. – За эту гниду? Я так и сказал Зуеву, хотя в душе не верил.

– Увы. Я пока бегал, нашел время заглянуть в Свод законов. Плохо дело…

– Тысяча четыреста восемьдесят четвертая? – догадался Алексей Николаевич и схватился за голову. – Дай вспомню… «Если от причиненного с обдуманным намерением или умыслом увечья, раны или иного повреждения здоровью последует смерть, то виновный в нанесении сего увечья, раны или повреждения здоровья умершего подвергается лишению всех прав состояния и ссылке в каторжную работу на время от восьми до десяти лет». Черт! Эх, черт!!! Каторжный червонец! За подлеца, которого я пальцем не тронул. Ну это уж чересчур!

Он стал бегать из угла в угол, взять себя в руки не получалось. Сергей подсказал с подоконника:

– Надо натягивать на вторую часть той же статьи. Вот, я стащил в градоначальстве незаметно.

И он продолжил цитату, уже не по памяти, как шеф, а читая по вырванной странице Уложения о наказаниях уголовных и исправительных:

– «Если увечья или раны, вследствие которых последовала смерть, были нанесены не с обдуманным заранее намерением, а в запальчивости или раздражении, но однако ж умышленно, то виновный в сем приговаривается к лишению всех особенных, лично и по состоянию присвоенных прав и преимуществ, и к отдаче в исправительные арестантские отделения по второй степени статьи тридцать первой сего уложения».

– А в ней что? – наморщил лоб статский советник. – Ага. Исправительные работы на срок от трех до трех с половиной лет. Верно?

– Точно так, Алексей Николаевич. Все лучше, чем каторга!

Лыков наконец овладел собой. Он сел в кресло, скрестил руки на груди, закрыл глаза и посидел так минуту. Потом сложил кукиш и помахал им в воздухе:

– Или каторга на десятку, или три с половиной года арестантских рот. Выбор между плохим и очень плохим. А вот хрена с горчицей вам, ребята. Буду защищаться до последнего.

– Но как?

– Пока не знаю. Давай вместе думать. Мое спасение в том, чтобы сокамерники отказались на суде от своих показаний. Это единственный шанс. Значит, надо их к этому склонить.

– Но как? – повторил вопрос Азвестопуло. – Ни вас, ни меня не подпустят к ним до суда. А там уже поздно будет. Как мы убедим пятерых фартовых изменить показания? Подкупить? Ну разве что подкупить. Но для этого необходимо с ними встретиться, один на один, с каждым по очереди. Может быть, не раз и не два. Посулить деньги, уговорить, попробовать застращать. В нашем положении – невозможно.

– Встретиться с арестантами могут люди Филиппова, – возразил статский советник. – Если, конечно, захотят.

Чиновники Петербургской сыскной полиции вели дознания по уголовным делам и поэтому ежедневно посещали Дом предварительного заключения. Они допрашивали подследственных, в том числе и тех, кто дал показания на Лыкова. Ребята у Филиппова бывалые, знают Алексея Николаевича не один год. Если Владимир Гаврилович решит помочь коллеге, он сумеет сделать многое. Сыщики хорошо ладят с тюремной администрацией.

– Да, Филиппов был бы очень полезен, – кивнул Сергей. – Вы сами будете с ним разговаривать?

– Конечно сам. Но сперва надо дождаться начала следствия. В ПСП быстро о нем узнают. Однако…

Лыков опять вскочил и забегал по кабинету.

– Однако надо биться за полное оправдание, а не выбирать между каторгой и Литовским замком[35]. Ведь клянусь, я Вовке Держивморду даже щелбана не дал! За что тогда каторга? Не-е-т, не выйдет. Филиппов сможет разговорить эту сволочь. Посулю им денег, много, по тыще на каждого. Они таких сумм отродясь в руках не держали. Сломаю, подкуплю, запугаю, но заставлю сказать правду! Лишь бы Владимир Гаврилыч согласился помогать.

Азвестопуло поглядывал от окна и скептически кривился.

– Чего ты? – взял помощника за рукав статский советник. – Думаешь, он испугается Макарова?

– Все возможно. Однако другого способа добиться правды у нас нет. Леший! Неужели все так плохо?

– Не знаю. Тут нужен опытный законник, а ни ты, ни я ими не являемся. Займись этим вопросом, найди специалиста. Дворянства лишаться не хочется, а то ведь потом на государственную службу уже не возьмут. Ордена жалко терять, особенно Георгиевский крест. Эх, что за паскудство! Кому это я так дорогу перешел, что решили сыщика Лыкова из службы вычеркнуть? Как думаешь?

– Врагов у вас тьма, но такое придумать не каждому по силам. В большинстве своем они простые убивцы. Тут же вон как подгадали: пятеро свидетелей в голос, а главное – ваш разговор с министром накануне! Будто этот ваш враг в шкапе прятался и подслушивал. Таких совпадений не бывает. Оттого Макаров так и разъярился, и сразу поверил в вашу виновность. И отдал на расправу судейским. Очень странно все это. Очень.

Сыщики долго еще сидели и размышляли. Уже ночью Лыкову принесли приказ по МВД. Как и ожидалось, Макаров отстранял его от исправления служебных обязанностей на время предварительного следствия. С сохранением содержания четырнадцать рублей в месяц. Формулировка приказа звучала так: за превышение власти на допросе, результатом которого стала смерть человека. Министр назначил исследование обстоятельств дела, поручив его статскому советнику Виссарионову.

Глава 4

Черные дни

Для Лыкова наступили черные дни. Он сидел дома, лишенный каких-либо средств для защиты своего честного имени. Общаться с фигурантами дела нельзя, с надзором нельзя, писать прошения или обращения запрещено.

Уже на второй день изоляции он был вынужден отвечать на допросные пункты, которые ему направил Виссарионов. Сам вице-директор говорить с опальным чиновником не захотел, а прислал бумагу с восемью вопросами. Почти на все Лыков ответил «нет». Признав факт беседы с Вовкой, он заявил, что не бил подследственного. Тем не менее уже в тот же день Харлампий (такова была кличка карьериста в департаменте) отослал министру отчет об исследовании. Как и ожидалось, «исследователь» обнаружил в действиях сыщика явные признаки преступления должности и рекомендовал открыть предварительное следствие. Макаров немедля подписал отношение к прокурору Судебной палаты Корсаку. В нем он приводил выводы Виссарионова и заявлял, что не возражает против назначения предварительного следствия в отношении статского советника Лыкова.

Судебная машина завертелась с невероятной скоростью. Уже через три дня Алексей Николаевич был вызван следователем на допрос. Беседа началась во взаимном смущении. Лыков хорошо знал надворного советника князя Чегодаева-Татарского. Он не раз сдавал ему акты дознания, сыщик и следователь всегда доводили их до судебного приговора и относились друг к другу с уважением. И вот встретились как противники…

– Алексей Николаевич, – начал не без волнения князь, – мне очень жаль. Поверьте, очень. Если вы невиновны, я первый буду радоваться за вас. Но… помогите мне доказать вашу невиновность.

– Давайте попробуем, Максим Васильевич, – ответил Лыков без особой надежды. – Козырей у меня маловато, вот беда. Вы же опытный, понимаете: если там сговор, как я смогу это доказать? Пятеро против одного.

– Можно поймать на противоречиях, – резонно заявил надворный советник. – А вы будете эти противоречия обнаруживать. Я открою вам протоколы допросов: читайте, думайте. Только выписок делать нельзя.

– Очень признателен. С чего начнем?

– С формального разговора, – хмуро ответил Чегодаев-Татарский. – Уж извините, но обязан спросить, что называется, в лоб: это вы убили подследственного Мохова?

– Конечно, не я.

– Но пятого декабря вы его допрашивали?

– Допрашивал. Он был арестован мною с поличным, в квартире нашли украденные с таможенного склада оружие и часы. Протокол допроса находится в материалах дознания.

– Да, я изучил протокол, как и все дело о краже. При аресте вы сломали Мохову ребро…

– Перед этим он меня чуть не застрелил, – стал оправдываться сыщик. – Ствол нагана приставил к груди. А команда застряла на лестнице, там артельщики мебель уронили. Еще секунда – и Вовка нажал бы на спуск. Пришлось спасать свою шкуру, тут уж не до мелочей навроде чужих ребер. Но вот наш новый министр почему-то этого не понимает. Объявил мне выговор за чрезмерное превышение силы.

Алексей Николаевич почувствовал, что скатывается в дурной тон, раздражительный и злой. И может наговорить лишнего. Чегодаев-Татарский, возможно, не будет пользоваться оплошностью подследственного. А может, будет. Надо держать себя в руках. Теперь каждое сказанное слово может быть обращено против сыщика.

– Да, я извещен об этом, – еще сильнее нахмурился князь. – И очень сие обстоятельство вам вредит. Вы уж извините, но так все выстраивается… Мохов вас чуть не застрелил. Вы, в свою очередь, узнали в нем человека, который три года назад уже пытался вас убить и у вас на глазах казнил вашего товарища по фамилии… – следователь заглянул в бумаги, – …Форосков. Так?

– Казнил не он, а его атаман Згонников.

– Но Мохов в этом участвовал, хоть и косвенно?

– Еще как участвовал. Бил меня по голове кастетом, в числе других бандитов. Едва я тогда Богу душу не отдал.

– Вот, – подхватил следователь, – вы сами и подтверждаете, господин Лыков, что у вас имелся личный мотив против подследственного.

– А что я еще могу сказать? Врать не буду, отвечу честно: мотив имелся.

– И даже не один. – Чегодаев-Татарский стал загибать пальцы. – Месть за своего товарища. Две попытки убить вас, включая последнюю, при аресте. Злость из-за выговора от министра, полученного вами, как вы полагаете, беспричинно. И, наконец, добавим к этому вашу давнюю, всем известную привычку бить арестантов. Куча мотивов, Алексей Николаевич. Выбирай не хочу. Как же мне теперь быть? Поверить вам на слово, что вопреки перечисленному вы невиновны? И не наносили Мохову тех побоев, от которых он к утру скончался?

– Понимаю, как звучат для вас мои слова, князь. Но это правда. Понимаете? Правда.

– М-м… Хорошо, пойдем дальше. Записываю в протокол, что Владимира Иванова-Мохова на допросе пятого декабря вы не избивали.

– Пальцем не тронул.

– Отчего он к утру помер, не имеете никаких предположений?

– Помереть он мог лишь в том случае, если его избили сокамерники, – категорично заявил Лыков. – Эту возможность вы рассматривали? И что, наконец, написано в заключении тюремного врача о причинах смерти?

Чегодаев-Татарский положил перед сыщиком листок. Тот прочитал вслух:

– «Смерть наступила от внутреннего кровотечения вследствие разрыва селезенки, а также воспаления брюшины, вызванного разрывом тонкой кишки. Помимо застарелого перелома третьего ребра, полученного, видимо, несколько дней назад, имеется перелом четвертого ребра… Повреждения брюшной полости являются следствием сильных ударов в живот. Надломленный же конец четвертого ребра, загнувшись внутрь, ткнулся в сердечную мышцу и повредил ее. Все эти раны в совокупности и повлекли за собой смертельный исход». Однако… Лупили его бесчеловечно.

– Именно так. Эта поистине звериная жестокость заставляет прокурорский надзор непременно выявить и наказать злодея. Которым пока, по предварительным результатам следствия, является статский советник Лыков.

– Это не Лыков, а сокамерники. Теперь мне кое-что понятно. Ах, сволочь… Кайзеров с Дригой сводят со мной счеты. Вы допросили всех пятерых?

– Всех. Мы сейчас дойдем до этого, а пока скажите, лишь у двух упомянутых вами лиц есть на вас обида?

– Трех других я не знаю. А эти… Запишите в протокол, когда я с ними познакомился. Сведения легко проверить. Именно я засадил их обоих на каторгу, а там несладко. Вот вам самый настоящий мотив, повод для мести. Оговоры сыщиков – обычное дело в уголовной среде, не мне вам объяснять, Максим Васильевич.

Судебный следователь усердно заскрипел пером. Внеся слова допрашиваемого в протокол, он отодвинул его в сторону. Порылся в портфеле и извлек из него пять знакомых сыщику бланков.

– Вот их показания. Ни Кайзеров, ни Дрига не отрицают факта знакомства с вами. Но оба утверждают, что отнюдь не удивлены тем, что их сокамерник Мохов после разговора с Лыковым скончался. Ибо испытали в свое время на себе, какие у Лыкова тяжелые кулаки. По словам арестантов, вы бесчеловечно избивали их на допросах, что в тысяча девятисотом году в Киеве Луку Кайзерова, что в тысяча девятьсот восьмом году в Москве Степана Дригу. Что скажете на это?

– Максим Васильевич, давайте будем честны друг перед другом. Арестованных в полиции всегда бьют. Кроме как в Петербурге, конечно. Хотя и здесь бывает, но все же такие случаи пытаются скрыть… А в остальной России со сбродом разговор короткий. Чего их жалеть? Если особенно на руках у сброда – кровь невинных жертв.

– И что? – напрягся князь Чегодаев-Татарский. – Убивать их поэтому на допросах? Так, по-вашему?

– Бить, а не убивать, – поправил следователя сыщик. – И не всякого, а лишь виновного. И не всегда, а лишь когда это необходимо, чтобы пресечь дальнейшие преступления. Вот представьте: взяли мы члена банды, на которой девятнадцать убийств. Включая женщин и грудных детей! – последние слова сыщик выкрикнул. – А он молчит. Сообщников не выдает. На вежливые допросы судейских смеется им в лицо. Тем временем его подельники продолжают резать людей. Что, в вашей практике не было подобного? А в моей, представьте, десятки раз. Десятки! Что остается? Только одно: взять подлеца и начать спрашивать как следует. С кровью, с визгом. Сдирать с него три шкуры. Пока не заговорит. Вы думаете, мне это нравится? Доставляет удовольствие мучать беззащитного человека? Не доставляет, конечно. Самому тошно. Просто нет другого способа, понимаете вы это, законники-чистоплюи?!

Опять сорвался, запоздало понял Алексей Николаевич, и замолчал. Следователь сидел и снова что-то строчил в протокол. Ну, теперь пойдет свара… Черным по белому сыщик подтвердил, что часто использовал силовые приемы на допросах. Это же фактически признание своей вины. Ах он, дурак! Сорвался, как гимназист. Эмоции захлестнули немолодого уже полицейского чиновника, регулярно наблюдавшего дно жизни. Умнее ничего сказать не мог?

– Повторяю вопрос, господин Лыков, – поднял голову от бумаг следователь. – Били ли вы прежде свидетелей Кайзерова и Дригу?

– Нет, не бил ни того ни другого. Луку крепко трепали в киевской сыскной, но без моего участия. Там свои мастера развязывать языки, обошлись без меня.

– Но, может быть, заплечных дел мастера действовали по вашему приказанию? Тогда это то же самое, как если бы вы лично истязали. Даже хуже: вы остались чистеньким, а человеку сломали жизнь.

– Он сам себе ее сломал, когда пошел убивать людей, – ровным голосом возразил сыщик. – И вообще, между теми, кто ловит преступников, и теми, кто их потом оформляет в суд, спор тянется уже десятилетиями. Полицейский и судебный следователь всегда смотрят на права арестованных злодеев по-разному. Ничего нового, так ведь?

– Есть новое, господин Лыков. Сейчас спор между нами перешел из теоретической в практическую плоскость. И от того, как он разрешится, зависит ваша судьба.

В камере следователя повисла тягостная тишина. Первым ее нарушил Чегодаев-Татарский:

– Ну-с, а второго тоже не вы били?

– Дригу? Им занимались люди Кошко. Насколько я знаю, с приходом в МСП Аркадия Францевича лупить на допросах там перестали. Хотя в бытность его в Риге, вы помните, рижские застенки неоднократно склоняли в либеральной прессе.

Лыков напомнил князю о прошлых грехах нынешнего начальника МСП. Будучи шесть лет назад начальником сыскного отделения Рижской полиции, Кошко широко практиковал избиения арестованных.

– Кстати, о либеральной прессе. – Надворный советник опять полез в портфель и вытащил том очерков журналиста Дорошевича. – Читали у него известную статью «Пытки»? Здорово он в ней вас… и вам подобных пригвоздил к позорному столбу? Согласитесь, что здорово.

Алексей Николаевич скис. Очерк про пытки в полиции действительно наделал шуму в 1907 году. Дорошевич описал, как вышибали признания в Одессе, дознавая убийство банкира Лившица. Преступление совершила банда Томилина, но ответили за него неповинные люди. Истязаниями сыщики довели их до того, что они сознались в том, чего не совершали. И лишь на суде это вскрылось. «Убийцы» не смогли даже описать внешность якобы задушенного ими банкира. И хотя их уличили во лжи, в зале суда многие повторили ложное признание. Поскольку сыщики им заранее сказали: откажешься – опять к нам попадешь. И тогда то, что мы делали с тобой в первый раз, покажется мелочью по сравнению с новыми мучениями… Дорошевич напомнил о похожих случаях в Москве, когда сыском там командовал большой друг Лыкова Эфенбах. Да чего говорить? По всей России такое было в ходу. И часто доставалось не убийцам и разбойникам, а ни в чем не повинным людям, на которых по каким-либо причинам падало подозрение. Полицейские могли бегать, собирать улики, искать свидетелей – а это долго и муторно. Проще было взять подходящего субъекта, безответного, не имеющего покровителей, а еще лучше в прошлом судимого, и заставить его признаться.

– Максим Васильевич, вы же знаете, что я такими делами никогда не занимался, – с упреком сказал следователю статский советник. – Другие занимались, но не валите всех в одну кучу.

Чегодаев-Татарский слегка смутился, но быстро вывернулся:

– Книгу Дорошевича вам пересылает сам Щегловитов.

– С какой же целью?

– Его превосходительство велел передать, что так, как там, в вашем случае не будет.

– Что значит «как там»? – с раздражением поинтересовался Лыков. – Где это – там?

– А в очерке про пытки Дорошевич указывает, что факты избиений всплывали на суде постоянно, однако никаких прокурорских проверок по ним не назначалось. Так вот, теперь пойдет по-другому. И беззаконных действий полиции мы не допустим. Начали уже людей убивать! Про вас многое рассказывают, господин Лыков. Слишком часто ваши подозреваемые погибали при аресте. В Одессе последний раз – помните? Вы искали, причем долго искали, рецидивиста Балуцу. А потом его вдруг нашли исколотого ножом в парке. Кто убил, за что – местная полиция так и не выяснила. Но подозрение падало на вашего помощника Азвестопуло, у которого Балуца казнил родителей. И на вас как его сообщника. Продолжить? Вот, пожалуйста: Ростов-на Дону. Там погибли три брата Царевых. Младшего вы, не стесняясь, отдубасили до смерти…

– Он напал на нас с женой! – возмутился Алексей Николаевич. – Постыдитесь собирать сплетни! Запросите лучше ростовскую полицию, они вам расскажут, как было дело. Антип Царев и с ним еще трое пытались ограбить нас. С оружием, кстати[36]. Все это есть в документах, поднимите их, а потом только говорите такие резкости.

Следователь сбился с тона, но после паузы продолжил:

– А два других брата?

– Смотрите документы, – отрезал сыщик. – Я уже понял, как тенденциозно вы относитесь к каждому факту. Торопитесь выполнить прямое указание вашего министра? Чинишко не в очередь хотите получить? И ради этого готовы топить человека, с которым много лет бок о бок выкорчевывали уголовную заразу. Эх… стыдно смотреть.

После таких слов разговор окончательно разладился. Князь Чегодаев-Татарский отказался ознакомить Лыкова с протоколами допроса сокамерников Мохова, хотя сначала и обещал это сделать. Алексей Николаевич потребовал очной ставки с каждым из пятерых. На вопрос, что говорят косвенные свидетели – тюремные надзиратели, князь ответил грубо: все будет написано в обвинительном акте, тогда и узнаете. И отпустил сыщика.

Такое начало не предвещало ничего хорошего. Лыков понял, что судебная система получила указание от обер-прокурора[37] посадить его за решетку.

Но не все повели себя так, как чины Министерства юстиции. Сразу после открытия следствия Лыков встретился с Филипповым. Тот по телефону попросил коллегу приехать на Офицерскую. Начальник ПСП принял статского советника не один, а пригласил на беседу своего помощника Маршалка. Полицейские отнеслись к департаментскому по-дружески. Не одного зверя вместе спеленали… Однако начало было уже привычным.

– Вы уж извините за мой вопрос… – заговорил Филиппов.

Гость тут же его перебил:

– Да знаю я ваш вопрос, Владимир Гаврилович. Все последние дни на него отвечаю. Так вот, рецидивиста Мохова я не бил. Хотел бы, поскольку есть у меня к нему счеты, но сдержался. Он ушел с допроса целый и невредимый.

На лице Филиппова мелькнуло облегчение:

– Вот и славно. Тогда, Алексей Николаевич, заявляю как на духу: мы в сыскной на вашей стороне. Теперь мне ясно, что вас оболгали. Ясно также, кто и с какой целью: обычная месть уголовных. Кайзеров и Дрига, правильно?

– Убежден в этом.

– Трое других свидетелей или подкуплены, или запуганы, или и то и другое сразу.

– И в этом убежден.

Тут влез коллежский асессор Маршалк:

– Наши чиновники ведут дела всех пятерых. Регулярно вызывают на допросы, сочиняют акты дознания. Вас, к сожалению, мы подсадить к ним в комнату не можем, вы отстранены от должности приказом министра. Но мы можем защищать ваши интересы. Негласно.

– Очень буду обязан, Карл Петрович! И вам, Владимир Гаврилович!

– К сожалению, только негласно, – подтвердил хозяин кабинета. – Что за времена настали… Тут еще перемена ветров в атмосфере. Вы попали под раздачу, вот что плохо.

Филиппов имел в виду указания, спущенные в прокурорский надзор из правительства. Коковцов решил поиграть в либерала, а остальные согласились, что теперь уже можно. В девятьсот пятом году власть едва устояла и долго огрызалась. После убийства в собственном кабинете начальника Главного тюремного управления Максимовского Минюст дал негласное распоряжение: закрывать глаза на любые жалобы из мест заключения. Туда попали десятки тысяч человек, особенно много пришло из армии. А Сахалинская каторга уже была закрыта по печальным итогам русско-японской войны. Правительству пришлось спешно создавать новые каторжные тюрьмы в европейской части России. Тюрьмы назвали централами, поскольку они подчинялись не губернаторам, а центральной власти. Их набили бунтовщиками и, желая выжечь смуту каленым железом, ввели в централах бесчеловечный режим. Никогда прежде права арестантов так сильно не нарушались. Люди умирали сотнями, их сажали в карцер, забивали до смерти, морили голодом… Заключенные жаловались в надзор, а тот молчал. Несчастные узники писали на волю, взывали к общественному мнению, требовали думских расследований, но все было бесполезно. Власть давила и давила, словно желая отомстить за пережитый испуг.

29 апреля 1908 года в Екатеринославской тюрьме произошла попытка группового побега. Во время прогулки десятая камера подорвала бомбу под стеной и напала на надзирателей. Камера была особая, из двадцати одного арестанта больше половины имели 279-ю «смертную» статью за терроризм; остальные должны были вот-вот пойти на каторгу. Анархист Нагорный, только что приговоренный судом к виселице, возглавил побег. Но бомбу взорвали неудачно, вся сила взрыва пошла в обратную от стены сторону – во двор. Пролома не получилось, и беглецы оказались в ловушке. Они стали разбегаться по внутренним помещениям, большинство спрятались на кухне. Зачинщики вылезли на крышу. Пришедшие в себя надзиратели озверели – и началась бойня.

Возглавили ее известные своей жестокостью старший надзиратель Белокоз и его помощник Мамай. Начальник тюрьмы Фетисов поощрял карателей. Тюремная стража ходила по этажам и убивала всех подряд: сначала беглецов, а затем и других арестантов, которые и не пытались скрыться. Всего было застрелено тридцать три человека. Лишь спустя несколько часов приехали прокурор с вице-губернатором и остановили расправу. Но жестокость надзирателей получила одобрение властей, и те вошли во вкус. За последующие шесть месяцев, по некоторым оценкам, екатеринославские тюремщики забили до смерти более трехсот человек. Ежедневно политических вызывали в коридор: «Вставай на линию огня!» Беззащитные узники выходили, и тут же на них обрушивался град ударов. Потом их сбрасывали со второго этажа на первый, где добивали уже лежачих, а кончалось все карцером. Попытки передать жалобы на волю ни к чему не привели. Общественность была запугана, пресса придавлена, а прокурорский надзор все знал, но молчал.

В тюрьмах начался ад. Часто стражники сознательно убивали арестантов и получали за это поощрения. Особо жуткие дела творились в Орловском, Новозыбковском, Николаевском централах и в Псковской тюрьме. Политические заключенные гибли безгласно, никто не пытался их защитить. На тюремных кладбищах схоронили тысячи узников, а те, кто выжил, сделались поневоле послушными.

В конце концов власть добилась, чего хотела. Дух вольности был истреблен вместе с вожаками. Из централов просочились-таки страшные подробности новой политики, Дума забеспокоилась, зарубежная пресса подняла крик. Как раз сменился министр внутренних дел, и наверху было решено ослабить репрессии. А заодно подбросить газетчикам пару жертв для разговения. Вот, мол, закон един для всех, мы никого не жалеем, даже статских советников… И Лыков со своим случаем оказался не вовремя и в неудачном месте.

Сыщики быстро договорились между собой. Офицерская взяла на себя следующее: допросить неофициально – поскольку официально этого Филиппову никто не поручал – всех сокамерников умершего Вовки Держивморду. Как именно и в котором часу он умер? В каком виде вернулся с допроса от Лыкова? Звали ли сокамерники надзирателя, когда увидели, что человек кончается? Не было ли чего-то подозрительного в смерти крепкого, прежде абсолютно здорового арестанта? Вдруг там отравление, которое медицина просмотрела? Успел ли Мохов что-то рассказать перед смертью? Как вели себя Кайзеров и Дрига, которых сыщики подозревали как зачинщиков оговора?

Последний вопрос особенно интересовал руководителей ПСП. Филиппов рассуждал так:

– Самая простая версия – Мохова убили эти двое. Но она же и самая неправдоподобная! Двое убивают, а трое других смотрят? Почему молчат, почему допустили? Ведь это соучастие в убийстве, за такое каторгу дают.

– Запугали или подкупили, – повторил слова шефа Маршалк.

– С трудом верится в такое, хотя другого объяснения просто нет, – вздохнул Владимир Гаврилович. – Ну сами представьте. Два злодея мурцуют третьего, который поганец похлеще их. Бьют в живот, разрывают кишку с селезенкой и при этом затыкают Вовке рот, чтобы он криками не вызвал надзирателей. А трое других безучастно наблюдают. Возможно ли подобное? Алексей Николаич, ответьте честно!

– Навряд ли, – выдавил Лыков. – Хотя в жизни чего только не бывает.

– Значит, фартовые убили своего для того лишь, чтобы вас подвести под монастырь? Ну… никогда про такое не слыхал…

Маршалк поддакнул:

– Я тоже. Для уголовных мы все не люди. Но за убийство фартового в их кругу полагается ответить. Как они не побоялись? На этапе ведь спросят.

– Насчет этапов сильно преувеличено, – тоном знатока возразил Алексей Николаевич. – В тюрьме все можно, если это принесет выгоду. Значит, Луке со Степкой было очень выгодно пойти на преступление. Но не пойму, в чем их интерес? Засадить меня в тюрьму? Такое, конечно, многие одобрят. Сотни и сотни оказались взаперти из-за меня. Знамениты сделаются Кайзеров с Дригой, блошиное семя. В любой клетке им уступят лучшие места у окна. Но только ли это? Может, барыги им заплатили, чтобы избавиться от чересчур старательного легавого? Ведь лишь у барыг есть деньги.

Филиппов обещал проверить версию про скупщиков краденого через агентуру. Но отнесся к ней скептически:

– Почему вас велели списать, а, к примеру, не меня или Карла Петровича? Мы в Петербурге побольше вас метем, ваша специфика – командировки в дальние места.

Второй вопрос, который взялись осветить сыщики градоначальства, – это опросить надзирателей. Кто их позвал к умирающему Мохову? В котором часу? Что удалось узнать по горячим следам? Как Вовка вернулся с допроса: на своих ногах и без жалоб или охал и стонал? Не было ли у него прежде распри с кем-то из сокамерников? Драки, ссоры, угрозы?

На этом коллеги закончили беседу. Лыков в последующие дни не телефонировал им: вдруг узнают Макаров с Золотаревым и у сыщиков будут неприятности? Но после неудачного разговора с судебным следователем он наудачу, без звонка поехал на Офицерскую.

К начальнику его пустили сразу же. Два статских советника пожали друг другу руки. Алексей Николаевич высоко ценил Филиппова и понимал, сколь трудно быть руководителем сыскной полиции в столице. Двор с его грязными тайнами. Куча сановников, у которых рыло в пуху. Великие князья, считающие, что законы писаны не про них. Дипломаты, с которых тоже взятки гладки. Градоначальники часто меняются. За любую мелочь вроде карманной кражи могут вздуть. Петербург! Кошко в Москве намного легче: царь с министрами далеко, начальства меньше, а людей в штате больше.

– Мы хотели телефонировать вам завтра, – стал оправдываться хозяин. – Некоторые факты я получу лишь вечером или даже ночью.

– Не удержался, Владимир Гаврилович, прошу меня извинить. Я только что с допроса.

– Дело поручили Чегодаеву-Татарскому, верно?

– Ему. Вроде раньше мы с ним ладили. А тут словно подменили человека.

У Филиппова лицо сделалось серьезным:

– Излагайте.

Алексей Николаевич пересказал ход допроса, особо выделив слова князя про настрой министра юстиции. Главный питерский сыщик щурился, кривился и наконец заерзал на стуле, как будто сидел на горячей сковородке:

– От Щегловитова всего можно ожидать, это общеизвестно. Разбойник с большой дороги. Но ежели в отношении вас сговорились оба министра, дело плохо. И следователь против воли начальства не пойдет. М-да…

– Владимир Гаврилович, валяйте, не таите плохих новостей. Удалось ли узнать то, о чем мы договаривались?

– Практически ничего. Все пятеро узников сороковой камеры допрошены порознь. Между делом, без протокола, однако настойчиво. Им сказано, что, если они оболгали статского советника Лыкова, преисподняя в тюрьме им обеспечена. Вся стража будет считать их своими врагами. И лучше сейчас, не доводя до суда и лжесвидетельства, сказать правду. Поверьте, мои люди особо постарались. Они вас уважают и сделали, что могли.

– Верю, спасибо им. Но каков результат?

– А никакого, – развел руками Филиппов. – Ни один не зашатался, не изменил показаний.

– Вот как… – Алексей Николаевич повесил голову. – Сговор крепкий, и они готовы присягнуть в суде… Так-таки ни одной зацепки?

– Маленький факт, но как им распорядиться, не знаю. При внезапном обыске в камере у одного из арестантов в подкладке платья нашли семьдесят пять рублей. Четвертными бумажками.

– Немалые деньги для тюрьмы, – осторожно высказался Лыков. – А раньше их не находили?

– Искали, но не находили. Будто с неба они свалились на сидельца.

– Аккурат после того, как он дал на меня лживые показания. Как фамилия богатея?

– Иван Трунтаев. Скок[38] из шайки Василевского, мелкий злец и ничтожный человек.

– Вот же след! – обрадовался Лыков. – Не было ни гроша – и вдруг алтын. Явно плата за оговор.

– Но как это доказать? – приземлил коллегу главный сыщик. – Трунтаев – сын купца, владельца москательной лавки в Апраксином дворе. Говорит, папаша ему и сунул втайне от надзирателей.

Алексей Николаевич опять понурился. На деньгах не написано, откуда они получены. Отец сына завсегда прикроет. Плохо дело…

– А надзиратели что говорят?

– Отнекиваются, – вновь не утешил один статский советник другого. – Мохов пришел с допроса на своих ногах, жалоб не подавал.

– Вот! Пусть их вызовут на суд как свидетелей.

– Непременно надо так сделать, – одобрил Филиппов. – Только надежды мало, что это будет принято во внимание. Хотя… в вашем положении, Алексей Николаевич, нужно цепляться за каждую мелочь. Чтобы от каторги отскочить в арестантские роты.

– То есть, на ваш взгляд, нар мне никак не избежать? – прямо спросил чиновник особых поручений.

– Полностью оправдаться навряд ли получится, – вздохнул главный сыщик. – Уж извините за прямоту. Оправдаться в вашей ситуации? Только если все пятеро покаются. Разве такое возможно?

У Лыкова заныли оба виска сразу. Как быть? Он попробовал возразить коллеге:

– Почему же все пятеро? Достаточно троих. Тех, у кого нет против меня личного мотива.

Собеседник задумался, потом кивнул:

– Согласен. Вот путь, по которому надо идти. Шансы есть, главное – не киснуть и действовать. Но, Алексей Николаевич, вы должны понимать…

Голова уже раскалывалась, но Филиппов посулил надежду, а он слов на ветер не бросал. Лыков чуть-чуть приободрился.

– Что именно, Владимир Гаврилович?

– До суда их убедить уже не получится. Прокурор Судебной палаты получил прямое указание министра посадить вас, ведь так?

– Все говорит об этом.

– Значит, судебный следователь будет рыть землю и подготовит обвинительный материал очень быстро. Возможно, за пару недель. Ему ведь уже все ясно, дураку.

– Так.

– Поэтому, Алексей Николаевич, сейчас нас к свидетелям никто не подпустит на пушечный выстрел. Чуете, к чему клоню?

– Что придется сесть в арестантские роты?

– И это будет очень хороший для вас исход, – вскочил главный сыщик. – Лишь бы не каторга. Там зарежут, там слишком много у вас недоброжелателей. Никакая «легавая» камера[39] не спасет. Поведут в баню – и… А в арестантских отделениях сроки маленькие, вор на воре, там ваших клиентов еще поискать. Так что сесть, судя по всему, придется. Вопрос, на сколько. После суда, когда шум уляжется, мы начнем свою тихую, тайную работу. Ваши друзья пусть помогают. Сергей Манолович, Зуев, военные – всем найдется дело. Задача: заставить лжесвидетелей изменить свои показания. Это будет трудно, поскольку им за ложь на суде добавят срок. Но есть два пути. Те самые, которыми, видимо, воспользовались настоящие убийцы: одновременно запугать и перекупить. Деньги у вас есть, уже хорошо. А еще у вас есть мы, ваши товарищи и коллеги. Даю вам твердое обещание не успокоиться и довести дело до конца. Повторюсь, придется вам потерпеть, пока мы добьемся пересмотра решения суда. На это могут уйти месяцы, если не годы. Держитесь.

Лыков понемногу воспрял духом. Петербургская сыскная не верит в его вину, она на стороне статского советника. Сергей, другие порядочные люди из полиции ему помогут. Нил Петрович обещал не бросать. Белецкий, может быть, тоже поддержит. Таубе, Продан, Запасов – у него много друзей. И все при чинах и должностях. Неужто не перевесит их совместная сила упорство трех жалких арестантов? Должна! Конечно, правда победит. Вот только придется ему, Лыкову, сначала помучиться. Все к этому идет. Лишат его дворянства, чинов, орденов, сломают над головой шпагу и заключат – куда? Только бы не в каторгу. Филиппов прав, там сыщик долго не проживет. В каждой каторжной тюрьме у него крестники. И какие! «Иваны», мазы[40], убийцы-рецидивисты. Им ткнуть фараона ножом в бок – за радость. В тюрьме не убережешься, там ты рядовой арестант, никто тебя охранять не станет. Нужно тянуть обвинение на арестантские роты. Сесть за решетку и ждать, пока с воли тебя вытащат. Терпеть, терпеть, смотреть в оба и терпеть.

Алексей Николаевич протянул Филиппову руку:

– Спасибо, Владимир Гаврилович! Век не забуду вашу поддержку. Я пришлю к вам Сергея Маноловича, хорошо? Начинайте готовить план действий. Мне же пожелайте сил и терпения…

– Желаю! Не падайте духом, Алексей Николаевич. Христос терпел и нам велел – этим утешайтесь. Больше нечем.

Лыков ушел хоть и унылый, но с другим настроем. Забрезжила надежда. Далекая и слабая, однако надежда. Он вытерпит все унижения, все муки, преодолеет возможные опасности. А потом вернется к прежней жизни: дворянином, статским советником, георгиевским кавалером. И опять начнет ловить убийц и сажать их туда, где им самое место: в каторгу. Причем с новой силой и новой злостью. Берегитесь тогда, сволочи, сыщика Лыкова!

После того как Филиппов нарисовал товарищу план спасения, тот вышел из состояния оцепенения, в котором находился все последние дни. Вышел и начал действовать. В ближайший вечер он собрал у себя на квартире совещание. Явились те, на кого Лыков надеялся в первую очередь: Таубе, Павлука Лыков-Нефедьев и Продан от военных, Запасов от жандармов. От Департамента полиции присутствовали Лебедев, Азвестопуло и Анисимов. Последнего Алексей Николаевич позвал как аналитика. Он не входил в число друзей, но имел светлую голову. Отставной подполковник артиллерии, внештатный чиновник Восьмого делопроизводства приглянулся Лыкову, когда они вместе ловили банду Лоренцева[41]. Сейчас особые способности этого человека могли пригодиться. Иван Федорович обладал умением из деталей собирать целую картину.

В последний момент к собравшимся присоединился статский советник Белецкий. Исполняющий обязанности вице-директора Департамента полиции и будущий директор, он сам выказал готовность помочь своему коллеге. Учитывая, что Зуев вот-вот уйдет в сенаторы, это было весьма кстати.

Когда все расселись в зале и Ольга Дмитриевна обнесла их чаем, Лыков попытался отослать ее прочь. Но супруга воспротивилась. Она заявила, никого не стесняясь:

– Сяду с вами и буду слушать. Рот обещаю не открывать… если только совсем не приспичит. Но ты мой муж, и я должна знать, что тебя ждет.

Грозному сыщику и без пяти минут арестанту пришлось смириться.

Алексей Николаевич описал ситуацию, в которой он оказался. Открыто предварительное следствие, его результат легко предсказать. Два министра, Щегловитов и Макаров, решили посадить Лыкова в тюрьму. За то, чего он не совершал. Следователь готовит заключение. Аргументы у него такие, что не подкопаешься. Пять свидетелей, репутация сыщика, личный мотив против погибшего – один к одному. Жесткий выговор от министра ложится в ту же канву: строптивый подчиненный обиделся и решил показать, что он плевать на всех хотел…

В результате обвинительный приговор практически неизбежен. Можно лишь пытаться снизить меру наказания с каторги до арестантских рот. Если удастся, уже хорошо! По мнению юристов, Лыков получит три с половиной года и сядет в Литовский замок. Там есть Четвертое отделение, в нем отбывают срок те, кто прежде принадлежал к привилегированным сословиям. И хотя в тюрьме все арестанты равны в своем бесправии, прошлая жизнь позволяет «бывшим» сидеть с относительным комфортом. А не соседствовать с ворами, бродягами и прочим сбродом…

– Обвинение можно разрушить лишь одним способом, – продолжил свой доклад Алексей Николаевич. – А именно заставить лжесвидетелей изменить показания на правдивые. Сейчас, до суда, это сделать нельзя. Придется ждать, когда меня упекут за решетку. Дальше все зависит от вас, господа. Дело быстро забудут, у вас окажутся развязаны руки. Давайте думать, как вести неофициальное дознание, цель которого – вернуть мне прежнюю жизнь. Там, на шконке, сам я ничего не смогу, вся моя надежда на вас. И на людей Филиппова. Владимир Гаврилович обещал всячески помогать. Его сыщики беспрепятственно ходят в ДПЗ по своим делам, они могут надавить на лжесвидетелей. И уже пытались сделать это наскоком, но не получилось. Нужна осада, долгая, трудная, требующая сил, времени, денег. А я буду сидеть и ждать.

Следующим выступил шеф Восьмого делопроизводства коллежский советник Лебедев. Он частным образом переговорил с прокурором Петербургской Судебной палаты Корсаком и его товарищем Устарговским. Те ждут не дождутся окончания предварительного следствия. Корсак уже набросал вчерне письменное представление палате о возбуждении против Лыкова судебного следствия. Машина работает, все хотят угодить Щегловитову. С формальностями закончат быстро, возможно даже, до Нового года.

Публика в комнате собралась бывалая, галдеть про невиновность никто не стал. Люди сразу заговорили деловито, без лишних слов. Азвестопуло сказал:

– Надо разобщить негодяев по-настоящему. Их, конечно, рассадили порознь, когда начали дознание смерти Мохова. Но это же ДПЗ! Ребят сунули в общие камеры. Они встречаются каждый день, то в бане, то в уборной. Всегда смогут сговориться. Хорошо бы Дригу с Кайзеровым перевести в другую тюрьму. Явно они заправилы, а тех троих запугали.

– Бандитам светит каторга, – напомнил Лебедев. – Но не раньше, чем закончится следствие и состоится суд. На это месяцы могут уйти… Лишь тогда Степку с Лукой отправят в пересылку. Уговорить бы начальство распихать лжецов по одиночным камерам. Но кто обратится? Алексею Николаевичу нельзя.

Остальные пожали плечами. Предложение поставило всех в тупик. Начальником ДПЗ служил Светловский, которого Алексей Николаевич знал как облупленного. Но теперь это знакомство было бесполезным.

Тут заговорил Белецкий:

– Светловского попрошу я. Но лишь после того, как стану директором Департамента полиции. Тогда моя просьба будет более веской. Сейчас же это делать преждевременно, мы только привлечем ненужное внимание юстиции.

– А когда случится ваше назначение? – спросил генерал-майор Таубе.

– Не раньше февраля следующего года. До этого срока место для Нила Петровича в Сенате не освободится.

– А суд произойдет намного раньше, так?

– Так, ваше превосходительство.

– Для вас Виктор Рейнгольдович.

– Благодарю. А я Степан Петрович, для всех присутствующих.

– Мы очень ценим вашу готовность помочь, – продолжил Таубе на правах старшего в чине. – Все, кто здесь собрался – за исключением, пожалуй, Ивана Федоровича Анисимова, – давние друзья Лыкова. То, что мы собираемся спасать его честное имя, нечто само собой разумеющееся. Он бы сделал то же самое, попади в беду кто-то из нас. Ваша помощь другого сорта, тем приятнее ее получить. Но… столь длительное назначение… Никак нельзя разбросать арестантов пораньше? Чтобы колоть по одному. Каждый день взаперти для нашего друга – испытание. И риск.

– Понимаю, – ответил Белецкий. – Но я в столице два года с небольшим. А вы здешние. Поищите между своих знакомых тех, к кому вы можете обратиться с подобной просьбой. Это должны быть влиятельные люди.

– Пока я на свободе, могу попросить Дурново, – предложил Алексей Николаевич. – Вряд ли начальник ДПЗ откажет бывшему министру внутренних дел и видному члену Государственного совета. А Петр Николаевич мне поможет.

– Вариант, – записал на листе бумаги генерал. – Какие еще есть предложения? Ждать до февраля опасно. Надо разобщить лжецов как можно быстрее.

Задача была трудной. ДПЗ подчинялся Главному тюремному управлению. А то, в свою очередь, министру юстиции Щегловитову, который решил укатать сыщика Лыкова в тюрьму. Светловский должен был выполнить просьбу, идущую вразрез с желанием начальства. Зачем ему подставляться?

– А само тюремное управление? Кто знаком с его начальниками? – задал логичный вопрос Анисимов.

– Тот же Алексей Николаевич знает всех, начиная с Хрулева, да что теперь от этого толку? – зло ответил грек. – Я вот тоже многих оттуда знаю. Но кто прислушается к коллежскому асессору?

– Я и с Коковцовым знаком, – съязвил Лыков. – В свое время чуть было не женился на его сестре, да Бог уберег. Сейчас состоял бы зятем при премьер-министре. Черта с два меня бы тогда посадили!

– А к генерал-майору Таубе в ГТУ не прислушаются? – вставил Запасов.

– Генерал к их епархии отношения не имеет, и его просьбу сочтут неуместной, – пояснил Павел Лыков-Нефедьев.

– А Филиппов не может попросить об этом? – не унимался жандарм. – Он на Шпалерную каждый день поставляет всякую гиль.

– Филиппов и без того помогает, чем может. Но он из градоначальства, и чин у него невелик, – возразил Алексей Николаевич. – Откроется человек, а толку с гулькин клюв. Только вызовет неудовольствие Макарки. Нужен гаубичный калибр. Завтра же иду к Дурново!

Василий Иванович Лебедев вдруг напомнил:

– У нас же Курлов прежде служил начальником тюремного управления. Давайте его попросим по старой памяти обратиться к смотрителю ДПЗ… Думаю, он не откажет.

Но все наперебой отвергли эту идею. Курлов под следствием, обвиняется чуть не в пособничестве убийце Столыпина! Как на Шпалерной отнесутся к просьбе опального генерала? Нет, лучше найти другие пути.

– Значит, все думаем над этим вопросом, – приказал Виктор Рейнгольдович. – А пока идем дальше. Допустим, мы рассадили мерзавцев по разным тюрьмам. Люди Филиппова начали их мытарить: сознайтесь, иначе хуже будет. Лгуны теперь один на один с полицией, защитить их некому, они начинают нервничать и давать слабину. Наши действия?

Опять заговорил Запасов:

– Я к каждому приду на допрос, в форме и с грозной физиономией. Скажу: желаете на каторгу по политическому обвинению? Легко и с удовольствием. Вставлю вас в любое дело, показания агентуры подошью, улики подброшу. И поедете в Зерентуй на пятнадцать лет! Посмотрим, как они тогда запоют.

Мысль была сильная. Связываться с жандармами в России мало кто хотел. Только провинись перед ними – и окажешься очень далеко.

Таубе обратился к капитану Продану:

– А что может армия, Игорь Алексеевич?

– Вот я им шпионаж пропишу, – свирепо ответил контрразведчик. – Восемь лет каторги уже обеспечено. Мы с Дмитрием Иннокентьевичем навалимся на стервецов с двух сторон. Будем давить, пока сок не полезет.

Вроде бы для первого заседания комитета по спасению Лыкова, как иронично окрестил его Азвестопуло, идей было достаточно. Можно и расходиться. Но под занавес речь взял аналитик. Анисимов спросил бывшего шефа[42]:

– Как вы объясняете случившееся? Пять арестантов решили повалить знаменитого сыщика. Который тридцать лет их конопатил. Согласитесь, смелый поступок. И рискованный. Только ли месть стоит за ним?

– Да, – оживился Таубе, – признавайся, Алексей Николаевич: кому ты перешел дорогу на этот раз? Мы уже рассуждали на эту тему, ломали голову.

– И мы с Сергеем Маноловичем рассуждали. Вроде никому я дорогу не переходил. Вел обычные дознания.

– Точно ли? Похоже на умелую руку. Так подгадать: арест Мохова, к которому у тебя имеются личные счеты. Затем резкий разговор с министром. И буквально несколько дней спустя – смерть арестанта после допроса. Для Макарова это было словно красная тряпка для быка. Он потерял способность мыслить логически. Ведь забить арестанта до смерти в столичной тюрьме – полнейшая глупость. Такой опытный человек, как ты, никогда бы на это не пошел. Я вот понимаю, что ты не убивал Мохова на допросе. Захотел – сделал бы это по-умному. Но ваш далдон рассудил по-своему. Как дурак рассудил.

Все собравшиеся, кроме военных, подчинялись министру внутренних дел. И слушать такие эпитеты в адрес начальства им было не совсем ловко. Однако в душе каждый согласился с генерал-майором.

– Так, стало быть, никому из сильных мира сего вы не насолили? – вновь заговорил Анисимов. – Подумайте еще раз. Не верю я в такие совпадения.

Лыков рассудительно ответил:

– Задумать и осуществить заговор против меня мог только кто-то весьма и весьма влиятельный. И очень информированный. За шесть дней все увязать! Таких мне уже давно не встречалось. Подобный масштаб – для князя Мамина. Вот был противник! Его афера с кражами на железных дорогах до сих пор поражает своими оборотами. Три миллиона вывез во Францию в золотых монетах. Но Мамин умер под следствием два года назад. Навряд ли это он мстит мне из могилы.

– А точно умер? – засомневался Анисимов. – Хитрый человек и смерть подделает.

– Точно, – подтвердил сыщик. – Я, признаться, так же думал. Поэтому на всякий случай поехал на опознание. Князь мертв.

На этом совещание закончилось. Гости разошлись, а хозяин заперся в кабинете и выдул чуть не бутылку коньяка. В последние несколько дней он часто стал так делать. Наверное, слишком часто, и Ольга уже высказывала ему свое неудовольствие. Но Алексей Николаевич не мог иначе совладать с поселившимся внутри страхом. Его – и в тюрьму! Отнимут ордена. Переоденут в арестантский халат, обреют коротко и запечатают в камеру. Ужас, ужас, в это невозможно поверить, и смириться тоже невозможно. Но ход событий, кажется, неумолим. Как тут не напиться?

Потянулись тягостные дни. Чегодаев-Татарский по требованию сыщика устроил ему очные ставки с сидельцами сороковой камеры. Кайзеров и Дрига вели себя нагло и бесцеремонно. Тыкая пальцами в пока еще статского советника, они диктовали под запись свои лживые показания. Как несчастный Вовка Мохов, шатаясь и стеная, едва вошел в камеру. Как сполз на пол и они с трудом уложили его на кровать. Тот начал рассказывать о допросе, в подробностях описывал, каким зверским побоям подвергся он от кулаков бесчеловечного полицейского чиновника. Успел-де пояснить, что Лыков мстил за своего товарища, которого застрелили в Москве. Даже фамилию они запомнили: Форосков. А потом, уже за полночь, когда все уснули, Вовка стал хрипеть, посинел, начались судороги. Кончался, мол, несчастный человек от невыносимых мучений.

– А что же вы не позвали надзирателя? – спросил судебный следователь.

– Побоялись. Очень они не любят, когда их посреди сна будят.

– Так и дали помереть товарищу?

– Да какой он нам товарищ? Своя шкура дороже. Хотя фартовый был неплохой, да.

– А Лыков вас самих, вы говорили, прежде бил на допросах?

– Еще как, ваше высокоблагородие. Зверски. Мы потому и не удивились словам Вовки, что на своих боках испытали. Да он всех лупил, без нужды, а просто по врожденной своей злобе. Безнаказанность, вот и бьют…

Лыков ожидал подобного поведения и даже перенес этот фарс спокойно. Его больше интересовали трое других сокамерников. Комитет по спасению сыщика именно на них строил свой расчет.

Первым зашел Иван Трунтаев, налетчик по первому сроку. Он начал уныло гундосить то же, что минуту назад говорили гайменники. Слово в слово! Алексей Николаевич обратил на это внимание следователя, тот кивнул, и только. Сыщик сверлил арестанта взглядом, но Трунтаев смотрел в пол, не поднимая глаз на собеседника. На вид купеческий сын казался молодцом: крепкий, плечистый, русые волосы да голубые глаза. Мог бы стоять за отцовским прилавком и зашибать деньгу. А пошел в скоки. Удастся ли сломать такого, заставить изменить показания? Лыков решил, что удастся. Лука со Степкой убийцы, у них руки по локоть в вохре[43]. Трунтаев – простой грабитель, людей обирал, но без оружия.

Грабеж – это вам не разбой. Разбойник «напал на свою жертву открытой силой, с оружием в руках, или хотя бы и без оружия, но нападение сопровождалось или убийством, или увечьем, или такими угрозами, от которых происходила явная опасность». Так трактует закон. А грабеж хоть и является тем же «отнятием имущества с насилием и угрозами, но угрозы и само насильственное действие не представляли опасности ни для жизни, ни для здоровья потерпевшего». Оттого и сроки наказания так разнятся. За все виды разбоя полагается каторга, а за некоторые даже бессрочная. Грабителю же дают от четырех до шести лет исправительных арестантских отделений. Поэтому сломать, запугать скока значительно проще.

Очная ставка с Трунтаевым завершилась предсказуемо. Лыков уличал его во лжи, тот божился, что говорит чистую правду. И готов был подтвердить ее на суде.

Следом прошли еще две ставки, как под переводную бумагу[44]. Свидетели Несытов и Бабкин оказались ворами-домушниками. В уголовной иерархии они стояли много ниже гайменников. Оба попались с поличным, сумма уложенного ими в мешки имущества была оценена пострадавшим в пятьсот два рубля. Это особенно злило воров, поскольку всего чуть-чуть превышало «тюремный» предел. При краже до пятисот рублей наказание полагалось отбывать в тюрьме и срок – до года. А тут два рубля сверху – и сразу к дяде дрова колоть. То есть отбывать арестантские роты, да еще сроком до трех лет.

Свою злобу красные[45] охотно отыграли на сыщике. Сказали, что собственными ушами слышали, как умирающий Вовка Держивморду крыл Лыкова и называл его убийцей.

Лыков пожелал присутствовать при допросе надзирателей, но Чегодаев-Татарский отказал. У вас, заявил он, будет такая возможность в суде, там и удовлетворите свое любопытство.

Алексей Николаевич покинул камеру следователя на Литейном убежденный, что лжесвидетелей можно уломать. Всех троих. Это будет трудно, но они недолго продержатся, если сыскные навалятся на них всерьез. Плохо, что воры уже отбывали прежде заключение и, стало быть, люди опытные. Такие навострились дурить полицию, пообтесались, с ними придется особенно повозиться. Опять же, Петербург. Пригрозит им Запасов жандармским преследованием, а они мигом жалобу в прокурорский надзор… Это в Калуге или Рязани кричи-кричи – не докричишься. В столице не так, и бывалые арестанты это знали и использовали.

Глава 5

Накануне процесса

Чегодаев-Татарский слепил обвинительный акт за десять дней. Своего рода рекорд для российской законности! Прокурор тут же его подписал и направил министру внутренних дел на согласование. Макаров переслал бумагу для визирования директору Департамента полиции.

Зуев вызвал Лыкова, показал ему акт и посмотрел затравленно. Сыщик кивнул:

– Конечно, визируй.

– А ты?

– А ты? – ответил той же монетой статский советник тайному. – Я-то не пропаду, капиталы выручат. Нил Петрович, думай о себе. Если не дашь сейчас согласие предать меня суду, Макаров все равно своего добьется. Он уже решил. А ты вместо Сената вылетишь в отставку без усиленной пенсии.

Зуев не заставил себя уговаривать. Он поставил свой автограф и пробурчал:

– Извини меня, Алеша.

– Не кайся, все правильно сделал, – хлопнул начальника по плечу подчиненный и вышел из кабинета.

Согласно пункту 476 Устава, Лыков мог потребовать от следователя законченное им предварительное производство. Он, естественно, воспользовался своим правом. Получив огромный конверт с бумагами, сыщик начал внимательно их читать. И узнал о себе много нового. Коллежский советник свалил в одну большую кучу все прежние грехи сыщика, сделав вывод, что тот патологически жесток и убил Мохова умышленно. С обдуманным заранее намерением. Мстил за товарища, будучи к тому же раздражен из-за выговора, полученного от министра. Деяния чиновника подпадают под статью 1484 часть первая и подлежат наказанию в виде лишения всех прав состояния и ссылки в каторжные работы на срок от восьми до десяти лет. К акту прилагался список свидетелей, которых обвинение желало вызвать в судебное заседание. Там были все пять сокамерников умершего и три надзирателя.

Лыков тщательно изучил следственное дело и обратил внимание на протокол допроса выводного надзирателя[46] Фуршатова. Допрос почему-то был принят следователем под присягой. Так делалось лишь в случае, если свидетель собрался в дальний путь и возвращение его может замедлиться. То есть он не сумеет потом явиться на суд и подтвердить свои показания. В пояснении указывалось, что Фуршатов тотчас после допроса отбывает в дальние местности по личной надобности. А именно увольняется от службы и вступает в права наследования спичечной фабрикой в Мезени. Разве в этом ссылочном городишке есть фабричное производство? Странно… Сыщик стал читать показания выводного и поразился. Тот заявил, что Мохов после общения с Лыковым едва передвигал ноги и то и дело просил отдыха. Лицо его было багровым, подследственный держался за грудь. И за живот тоже держался. Был испуган и подавлен. Он, Фуршатов, спросил арестанта, не нужен ли доктор и нет ли у него каких жалоб. А Вовка ответил: пожалуюсь – только хуже будет. И смолчал, а к утру умер.

Тут Алексей Николаевич наконец понял, что против него составлен целый заговор. И это не просто месть двух бандитов, а нечто большее. Если выводной надзиратель предварительной тюрьмы дает заведомо ложные показания, а потом спешно уезжает к Белому морю… Ведь в обычной ситуации он ни за что не принял бы полуживого арестанта в тюрьму. Сразу написал бы рапорт! Взяв избитого человека, надзиратель тем самым берет на себя ответственность за него. Какой разумный стражник так поступит? А Фуршатов взял. И рапорт по команде подал лишь утром, когда Мохов был уже мертв. Явная ложь, а судейские ее принимают…

Кто-то заплатил Фуршатову за вранье, и хорошо заплатил, если он оставил службу в столице и спешно исчез. Скорее всего, ни в какое наследство ни в какой Мезени он не вступал. А сорвал куш и перебрался в глухомань, пересидеть годик. Купил табачную лавку где-нибудь в Уржуме и затаился. Но ведь приобрести лавку стоит недешево. Кто даст такие деньги за голову заурядного чиновника? А те семьдесят пять рублей, что нашли при обыске у Трунтаева? Если сунули ему, значит, не обошли и других свидетелей. А непосредственные убийцы, Кайзеров и Дрига, по таксе должны стоить еще дороже. М-да… Человек, решивший вычеркнуть сыщика из жизни, средств не жалел. Кто же этот богатый недоброжелатель?

Притом не одни лишь деньги решали дело. Неизвестный враг знал о стычке Лыкова с министром. О том, что Лыков признал в Вовке убийцу своего товарища. Далее каким-то чудесным образом он свел в одной камере двух давних недругов сыщика и свежеиспеченного подследственного Мохова. Заплатил ребятам за то, чтобы они забили до смерти своего же фартового. Сунул трем другим свидетелям и научил, какие надо дать показания. Подкупил выводного и убедил его бросить службу и скрыться из города. Так не бывает! И тем не менее со статским советником все произошло именно так.

Протоколы допроса двух других надзирателей были в пользу сыщика, но изобиловали словами «вроде бы» и «не очень твердо помню».

Между тем дело о нанесении смертельных увечий подследственному Мохову перешло к прокурору Судебной палаты, а тот поручил его своему товарищу, коллежскому советнику Устарговскому. Рьяный чиновник проявил выдающееся усердие и закончил обвинительный акт за два дня. Переписав слово в слово материалы предварительного следствия. Видать, торопился к Рождеству.

Колесо Фемиды покатилось дальше, причем с нарастающей скоростью. Прокурор представил Судебной палате письменное предложение о возбуждении судебного следствия. Один из ее членов сделал палате доклад по собранным материалам. Затем прокурор объяснил собственный взгляд на дело, доложил свои выводы и вышел вон. В его отсутствие члены палаты обсудили услышанное, затратив на все полчаса. Признав предварительное следствие достаточно полным и проведенным без нарушений существенных форм и обрядов судопроизводства, Петербургская судебная палата постановила окончательное определение: предать статского советника Лыкова суду.

Вечером следующего дня на квартиру сыщика пришел рассыльный и вручил ему под роспись обвинительный акт. К нему прилагалось извещение Судебной палаты. Там было написано, что в течение недели обвиняемый должен сообщить суду, кого он выбрал себе в присяжные поверенные, и дать список свидетелей защиты.

Алексей Николаевич выпил очередную бутылку коньяка, погоревал, а утром вызвал к себе на квартиру адвоката Сандрыгайло. Его рекомендовали юрисконсульты МВД.

Пришел авантажный мужчина лет сорока, богато одетый, с бриллиантовыми запонками и булавкой в галстуке.

– Добрый день, господин Лыков! – протянул он хозяину руку. – Много о вас слышал. Клиентов мне поставили – человек десять. И все серьезных, не какую-нибудь шантрапу. Хе-хе… Меня звать Август Мефодьевич.

– Теперь вот сам стал вашим клиентом, – вздохнул сыщик. – Тяжело, знаете ли. Поговорим?

– Поговорим. Я хочу сразу предложить вам заболеть.

– Как это заболеть? Зачем?

Сандрыгайло пояснил:

– Прикинуться больным, конечно же. Чтобы потянуть время.

– Но что это мне даст? – недоумевал сыщик.

– А вот смотрите. Хворать можно долго, месяцы, если не годы. Все это время судить вас нельзя, им придется ждать. А там, глядишь, все как-то само собой рассосется.

– Ничего не рассосется, – рассердился Алексей Николаевич. – Они не отстанут. Жить на ниточке, под лупой? Не желаю.

И протянул гостю бумаги:

– Вот обвинительный акт.

Адвокат нацепил на нос золотые очки, взял бумаги, начал их читать и сразу сделался торжественно-серьезен. Дошел до конца, перечитал еще раз и со вздохом вернул Лыкову:

– Однако! Идет по верхнему пределу.

– И о чем это говорит?

– Максимальное наказание по предъявляемому вам обвинению – десять лет каторжных работ. Ну, суд учтет ваши прошлые заслуги и скостит годика два. Получите восемь. На это Устарговский согласится, он специально задрал максимум, чтобы можно было чуть-чуть съехать вниз. Обычная его тактика.

– Если мы договоримся, что вы предложите в качестве средств защиты?

– Давайте сначала договоримся, – по-деловому ответил Сандрыгайло. – Мое предложение такое. В случае, если суд удовлетворит требование прокурора, я не получаю ничего. Кроме, разумеется, моральной пощечины. Если срок уменьшат до семи-восьми лет каторжных работ, я получаю от вас сто рублей и другую пощечину. А если мне удастся снизить наказание до трех с половиной лет исправительных арестантских отделений, вы платите мне три тысячи. Ну как?

– Полностью избавить меня от кутузки вы считаете делом невозможным?

Адвокат с трудом удержал смешок.

– Алексей Николаевич! Не стройте иллюзий. Ваше положение очень сложное. Два министра спустили собак. Видите, как гонит контора? Такая спешка неслучайна.

– Это я понимаю.

– Тогда поймите и другое. Избавить вас от каторги – вот главная задача. Она очень трудна, но хотя бы решаема. Потом, надежда сохраняется и после вынесения приговора. Вы лично известны государю, можете нажать рычаги – и он вас помилует.

– Для этого я должен обратиться к нему с соответствующей просьбой, – напомнил присяжному поверенному сыщик. – Я же не намерен этого делать.

– Почему?

– Потому что в таком случае я признаю свою вину. Но вины нет, понимаете? Я не убивал Мохова!

По глазам гостя хозяин понял, что тот ему не верит. Как же тогда он будет его защищать? Как все они – за деньги? Придется терпеть…

– Вернемся к нашему договору, – заговорил Сандрыгайло. – Мои условия вас устраивают?

– Да.

– Вам все понятно? Мы изложим детали в соглашении, если желаете. Это не совсем законно, но если требуются гарантии на случай моей возможной нечистоплотности…

– Не требуются, – отрезал Лыков. – Полагаю, мы поверим друг другу на слово. Нужен аванс, чтобы вы начали готовиться к процессу?

– Нет. Фактически я уже начал. Итак, первый вопрос: кого из свидетелей может вызвать защита?

– Я уже думал об этом, Август Мефодьевич. Один из надзирателей, некто Фуршатов, сказал заведомую ложь и уехал из города…

– Как уехал? Кто его отпустил до суда?

– Следователь отпустил, а показания взял под присягой, согласно статье четыреста сорок второй Устава уголовного судопроизводства. Фуршатов уволился от службы и якобы поехал в Мезень вступать в права наследования.

– Вы сказали, он вас оболгал? – вцепился адвокат.

– Да, самым бессовестным образом.

– Но его слова совпадают со словами тех пяти арестантов, верно?

– Верно. Тут заговор, сильный против меня заговор.

Сандрыгайло не обратил на эти слова никакого внимания и констатировал:

– Это здорово подкрепляет позиции обвинения.

– Я понимаю. Но как раскрыть ложь?

– Буду думать. На чьи показания в вашу пользу я могу опереться?

– Во-первых, есть другие надзиратели той смены, когда я допрашивал Мохова. Они сообщили, что Вовка вернулся в камеру на своих ногах, не стонал, не жаловался и не имел никаких внешних признаков побоев.

– Уже хорошо! – ободрился присяжный поверенный. – Вот на таких косвенных деталях и строится обычно защита. Моя задача – посеять сомнения в умах сословных представителей. Судьи будут смотреть в бумаги и верить прокурору. А представители смотрят на вас и слушают адвоката.

– По вашему опыту, Август Мефодьевич, они совсем несамостоятельны в процессе? Даже представители дворянства?

– Увы, Алексей Николаевич. Если бы ваше дело рассматривалось судом присяжных, шансы на мягкий приговор были бы больше. Присяжные судят исходя из своего житейского опыта, и многие уже поднаторели, чувствуют себя на процессе как дома. Но ваш случай – преступление должности, такие рассматривает коронно-сословный суд. Состав его будет следующий: старший председатель или председатель одного из департаментов Петербургской судебной палаты и три члена уголовного департамента. Получается, всего четверо профессиональных судей. Их дополнят трое сословных представителей: губернский предводитель дворянства, городской голова (от мещан) и один из волостных старшин Санкт-Петербургского уезда (этот будет от крестьянства). Скорее всего, первые двое, как большие шишки, сами в суд не придут, а направят своих заместителей. Хорошо бы таковых заранее узнать и обработать их в вашу пользу. А самостоятельность этих временных судей весьма условная. Как правило, они смотрят в рот председателю.

– Выходит, полностью оправдать меня такой состав суда не сможет?

Сандрыгайло поморщился:

– Чем скорее вы забудете про оправдательный приговор, тем будет лучше для вас.

– Но…

– Слушайте меня внимательно, Алексей Николаевич. Вы обвиняетесь по статье триста сорок шестой Уложения о наказаниях уголовных и исправительных. Там говорится: «За причинение чиновником, или иным лицом, состоящим в службе государственной или общественной, при отправлении должности своей, кому-либо с намерением и без явной необходимости, ран или увечья, виновный подвергается высшей мере наказания за сии преступления, определенные в статьях…» Ну и так далее. То есть обвиняетесь в служебном преступлении. Наказание берется из статьи тысяча четыреста восемьдесят четвертой, а там ничего хорошего. Ибо от нанесенного увечья последовала смерть. В соответствии с первой частью этой статьи прокурор требует для вас десять лет каторжных работ, поскольку считает ваши действия умыслом. Я же намерен переквалифицировать обвинение на вторую часть указанной статьи и добиться для вас наказания в три с половиной года исправительного дома. Как совершенные без умысла.

– Я это понимаю, мы так и рассуждали с моим помощником.

– Идем далее, Алексей Николаевич. Суд вынесет в отношении вас решение, которое является окончательным. В апелляционном порядке обжаловать его нельзя, только кассировать в Сенат. Так что… Все решится сразу и навсегда.

– Но я сам могу опротестовать решение?

– Можете. Жалуйтесь на незаконное осуждение или на тяжесть назначенного наказания. Для этого и существует Сенат. Однако и прокурор со своей стороны может кассировать решение суда, в случае несправедливо мягкого, по его мнению, наказания. И что придет в сенаторские головы, можно лишь гадать. Не было бы хуже!

Лыков задумался. Действительно, не усугубить бы свою участь. И вместо Литовского замка оказаться в Забайкалье…

Он отлучился в комнаты, попросить Ольгу подать им чаю с ромом. После чего вернулся и продолжил разговор:

– Август Мефодьевич, мои клиенты, как вы изволили недавно выразиться, люди серьезные. После общения с прокурором на них, как правило, надевали кандалы. Исправительный дом я знаю много хуже. Я бывал там, конечно. Но в другом качестве: допросы проводил, очные ставки… Скажите, пожалуйста, что меня там ждет? Как устроено наше законодательство?

Адвокат приосанился:

– Охотно. Исправительные работы второй степени[47], уж как пить дать… Примите эту мысль прямо сейчас, Алексей Николаевич, и смиритесь с ней. Еще очень повезет, если соскочим мы с вами с каторги! Так вот, что дальше. Увы, над вашей головой сломают шпагу в кордегардии Окружного суда. И отвезут в Литовский замок. Так что готовьте чемоданчик с нужными вещами. Бритву не надо, ее отнимут, а вот зубной порошок, носовые платки, лекарства, гигиенические средства… не знаю, там, подусники, фабриолин, туалетную бумагу – это все берите. Что забудете, супруга на другой день принесет.

На этих словах открылась дверь, и вошла Ольга Дмитриевна с подносом. Она поставила его перед гостем и сказала проникновенным голосом:

– Конечно принесу. Но вы уж, Август Мефодьевич, постарайтесь. А мы не останемся в долгу.

Лыков недовольно двинул бровью. Оконишникова быстро расставила чай, ром, сахар и закуски, после чего поспешила удалиться.

– Итак, поехали дальше. – Присяжный поверенный отхлебнул рому и улыбнулся довольно: – Хорош! …По закону отбывать наказание вы должны в своей губернии, стало быть – в Литовском замке. Если там мест не окажется, закон дозволяет посылать арестантов в исправительные отделения близлежащих губерний. Но для бывшего статского советника, думаю, место найдут.

Лыков поежился от слова «бывший» и тоже приложился к рому.

– Три с половиной года вам сидеть не придется, если будете вести себя примерно, – как ни в чем не бывало продолжил Сандрыгайло. – По приходу вас сперва запишут в разряд испытуемых, так же как это полагается на каторге. И быть вам в этом статусе ровно два года. Затем попадете в разряд исправляющихся. Для этого надо отличиться добрым поведением, исполнением обязанностей веры и прилежанием к труду. А в разряде исправляющихся десять месяцев заключения идут за год. Уже хорошо!

– Прилежание к труду… Я должен буду пеньку расплетать на веревочки?

– Нет, конечно. С вашими капиталами вы легко наймете арестанта, который будет трудиться и за себя и за вас. Дело в том, Алексей Николаевич, что переводят в льготный разряд лишь тех, кто занят работами. В этом суть арестантских отделений, вы же знаете. Труд там обязанность. Если кого по состоянию здоровья освобождают от работ, то он не может претендовать на перевод в другой разряд. И тогда десять месяцев за двенадцать не пойдут.

Адвокат улыбнулся так радужно, словно речь шла о пребывании в санатории.

– Но и это еще не все! – Август Мефодьевич даже потер ладони. – Мы сможем по истечении определенного времени вести разговор о досрочном освобождении. Главное – не конфликтовать с тюремным начальством. А там ваши друзья на воле – при моей помощи, конечно, – все оформят и подадут как надо.

– Досрочное освобождение когда делается возможным? – спросил сыщик, берясь за карандаш.

– По истечении трех четвертей срока. С учетом того, что последние полтора года у вас пойдет десять месяцев за год, реально вам придется сидеть… сейчас посчитаю… два года и пять месяцев. На год с месяцем меньше, чем приговорит суд. Ловко?

Алексей Николаевич записал и продолжил расспросы:

– А что ждет меня после выхода на волю? Я сделаюсь мещанином, ведь так?

– Ну, можете записаться в крестьянство. Семейственные права и права на прежнюю собственность у вас останутся, только имение перейдет в опекунское управление…

– Имения у меня нет, оно принадлежит сыновьям, – пояснил Лыков.

– Ну, тем лучше. Так вот. После того как выйдете на волю, вас поместят под надзор местной полиции сроком на четыре года. Поселитесь, где хотите, по собственному выбору. Вы будете не вправе изменять место жительства и удаляться от него без особого, в каждом случае, дозволения полиции. Есть и другие ограничения.

– Да, что-то я помню… Мне нельзя будет жить в столицах?

– Не только в столицах запретят вам жить, но и во всех местностях столичных губерний. Также и в губернских городах и их уездах. В любом местечке, отстоящем от губернского города ближе чем на двадцать пять верст, вас тоже не пропишут.

– А в Варнавине можно? – с надеждой уточнил сыщик.

– Который в Вятской губернии? Там можно, он от Вятки далеко.

– Еще что мне запретят?

Сандрыгайло наморщил лоб, вспоминая.

– Э-э… Вступать в государственную или общественную службу. Записываться в гильдии или получать какое бы то ни было свидетельство на торговлю. Быть избираемым в третейский суд. Так-так, что там дальше? А! Выступать свидетелем при договорах и других актах, давать по гражданским делам свидетельство под присягой. Без присяги тоже нельзя! Кроме тех случаев, когда суд сочтет необходимым потребовать ваши показания. Еще вы не можете быть чьим-либо опекуном, попечителем или поверенным.

Алексей Николаевич обдумывал услышанное и крутил головой. Потом сказал:

– Быть опекуном – ладно, не очень и хотелось. Еще меньше я собирался заниматься торговлей. Но что насчет сыщика Лыкова? Теперь, значит, никогда его больше не будет?

– Никогда, – веско объявил адвокат. – Запрет на государственную службу пожизненный.

Вечером Алексей Николаевич ввалился без телефона к Таубе. Барон неожиданно получил очередное наследство, продал свой домик на Выборгской стороне и купил взамен другой – поменьше, зато в престижной Адмиралтейской части. Домик был о двух этажах, из восьми комнат и стоял в конце Галерной улицы. Единственный ребенок четы Таубе, дочь Татьяна, весной вышла замуж за поручика Преображенского полка Демут-Малиновского. Молодые заняли второй этаж, а барон с баронессой поселились на первом. По вечерам они ходили гулять в Демидов сад, играли в лото и мечтали о внуках. Генерал пописывал мемуары, но без вдохновения. Самое интересное рассказывать было нельзя – преждевременно…

Увидев гостя, хозяин не удивился и не обрадовался. Молча вынул бутылку коньяка и две серебряные стопки начала прошлого века. Закуски не предложил.

Мужчины махнули по полчижика, и Лыков сказал жалостливо:

– Присяжный поверенный сейчас заявил, что меня точно посадят. Могут даже в каторгу.

– Так тебе и надо. Заслужил репутацию человека, который сам себе закон. Теперь она тебя топит.

– Но я же лишь тех, кого следовало…

– Присяжным объяснишь. Если дадут сказать.

– Их не будет, а будут сословные представители.

Барон тоже расстроился:

– Эти много хуже. Что судьи решат, то они и подпишут.

Он налил еще по рюмке и сказал:

– Я говорил о тебе с военным министром. Тот сегодня вечером докладывает государю, обещал осторожно прощупать… Напомнить Его Величеству о твоих прежних заслугах.

– Как ты не понимаешь, – осерчал сыщик, выпивая вторую стопку, – что это равно наказанию ни за что? Если царь помилует меня, значит, я виноват. Меня пощадили, но – виноват. А я невиновен!

– Успокойся, Леша. Речь пойдет не о помиловании. Государь может просто отменить это судебное преследование без последствий. Раз – и нету. И тогда вопрос, виновен или нет, отпадет сам собой. Государю виднее.

Алексей Николаевич подумал и мотнул головой:

– Хорошо бы так. Но она не позволит. Она ничего не забыла, германская грымза.

В результате статский советник в очередной раз напился, и Таубе лично отвез его домой на извозчике.

Они оба никогда не узнали, что в тот же вечер между государем и государыней произошел важный разговор. За чаем он спросил:

– Аликс, ты помнишь Лыкова?

Александра Федоровна молча кивнула. Супруг продолжил:

– Час назад мне докладывал Сухомлинов. Когда он закончил про дела по министерству, вдруг заговорил об этом человеке. Оказалось, Лыков убил арестанта на допросе. Точнее говоря, избил так сильно, что тот ночью умер в камере.

Государыня отодвинула от себя чашку и теперь смотрела на государя с большим вниманием. Тот отхлебнул из своей, потрогал ус, но вопроса не дождался и заговорил снова:

– Лыкова ждет суд, и его могут приговорить к каторжным работам. Статский советник, со Станиславской лентой… Будет скандально. Владимир Александрович считает, что это подрывает престиж власти. И кроме того, учитывая его прошлые заслуги, следует без лишнего шума прекратить судебное против него преследование. Хватит-де нам Курлова. Вот я и думаю… как быть?

Императрица заговорила наконец, но о другом:

– А почему военный министр просит за чиновника из другого ведомства? Пусть решает Макаров.

– Владимир Александрович объяснил мне это. Макаров настроен по отношению к своему чиновнику особых поручений недоброжелательно. И судит о нем… предвзято. А с военными Лыков провел много секретных операций, особенно против шпионажа. У него – я этого не знал – есть даже Анна второй степени с мечами! Дал еще папа за опасную экспедицию в Дагестан двадцать пять лет назад. Это меня тронуло. Папа лично знал и ценил простого полицейского чиновника в малых чинах… Значит, было за что. И потом, вспомни, Лыков охранял нас на коронации и еще в Нижнем Новгороде, на выставке. Мы доверяли ему свои жизни.

– Может быть, когда-то он был и хорош, – сухо ответила государыня. – Был конь, да изъездился, так в поговорке? Странно, что ты заговорил о Лыкове именно сегодня. Я получила письмо от сестры, она пишет следующее. В Московской пересыльной тюрьме есть арестант по фамилии Кораблев. Он сделал заявление, что икона Казанской Божией Матери на самом деле не была сожжена в печи этим негодяем Чайкиным. Он лишь наговорил на себя, чтобы сбить полицию со следа. Образ цел и находится в руках старообрядцев. Вот, я сейчас зачитаю…

Александра Федоровна вынула из крохотного ридикюля листок голубой бумаги:

– Ага, здесь… «Икона находится в селении Кимры Тверской губернии, у богатой начетчицы Кочетковой. За двадцать тысяч рублей можно ее выкупить. В деле есть еще торговцы братья Девятовы, они хоть и православные, но доподлинно знают, где образ. Надо сговориться с Кораблевым. Настоятель пересыльной тюрьмы отец Николай Смирнов сам видел икону и держал ее в руках. Его возили с завязанными глазами, чтобы показать. Сейчас вопросом занимается Джунковский[48]. Он порядочный человек, но скептик; с таким настроем Бог не даст ему отыскать чудотворный образ, как не дал Лыкову». Слышишь? Элла тоже помянула твоего чиновника особых поручений. Который не выполнил самое важное поручение в своей жизни. Оттого лишь, что не сильно старался[49]. А ты сейчас хочешь освободить его от заслуженного наказания? У нас, стало быть, уже можно убивать на допросе?

Государь торопливо ответил:

– Нет, конечно. Налей мне еще чаю, пожалуйста…

Суд над Лыковым был назначен на 3 января 1912 года. Все Рождество сыщик ходил в Казанский собор, утром и вечером, и молился. Просил Бога смирить его, помочь вынести неизбежное унижение, не пасть духом. Иногда он клал букетик на могилу Кутузова, разглядывал ключи взятых иностранных городов, представлял себя гусаром, как в детстве. От этого становилось легче, статский советник возвращался домой и вместо коньяка согревался чаем. К Новому году он успокоился, точнее, смирился. Что ж, тюрьма, значит, тюрьма. Ведь он был там уже, почти тридцать лет назад. Когда «демоном» прошел этапами от Петербурга до Нерчинска. А тут исправительный дом. Выделят ему как бывшему полицейскому местечко у окна, с видом на Мойку. Ольга будет ходить так часто, как только дозволяется правилами. И Алексей Николаевич начнет отсчитывать дни и недели. Надеяться на друзей, которые не должны допустить превращения его в мещанина города Варнавина. Беречь спину, внимательно разглядывать каждого встреченного в коридоре арестанта. И тянуться перед надзирателями.

Последнее обстоятельство особенно угнетало Лыкова. Статский советник! Лента через плечо, множество других орденов. И вдруг – в отряд испытуемых, с обязательным привлечением к работам. Он разузнал, чем именно в Литовском замке занимают сидельцев. Выбор получился приличный. Два года назад там создали обмундировальную мастерскую для войск Петербургского военного округа. Целый этаж отдали под нее в производственном корпусе. Имелось два отдела: сапожный и собственно обмундировальный. Последний, в свою очередь, разделялся на портняжную, бельевую и шапочную мастерские. Может, научат разжалованного сыщика кроить солдатские подштанники? Будет чем заняться на свободе с таким ремеслом. Или податься в сапожники? В исправительном отделении наловчились выдавать по триста пар сапог в день. Работают на немецких машинах «Менус». Производят чернение и жировку кожи! Есть еще какая-то декатировальня[50]…

Алексей Николаевич просмотрел другие работы. Можно шить гарусные и шпагатные туфли. Имеются мастерские: мебельно-обойная, переплетная, картонажная, корзиночная, штамповочная, столярная, портняжная, шлифовальная, токарная. Самая большая – ткацкая, там вырабатывают рубашечный холст, подкладочный, мешочный, равендук, коломянку, тик… Пенькощипательных работ в Литовском замке, слава богу, нет. Это адский труд: приходится голыми руками расплетать старые канаты, пропитанные дегтем, и дышать вредной пылью. Зато есть оклейка спичечных коробков, гильзовые работы[51] и даже плетение мочальных саквояжей. Алексей Николаевич видел иногда такие у небогатых пассажиров – вот, оказывается, где их фабрикуют.

По вечерам завтрашний арестант читал «Тюремный вестник» и узнавал оттуда много нового. В Сардинии, в пенитенциарии Кастадиас, завели тюрьму на колесах. Это такой большой фургон, запряженный быками. Он переезжает по острову с места на место, и содержащиеся в нем арестанты занимаются сельскохозяйственными работами. Хорошо придумали итальянцы. А у нас что можно было бы поручить таким узникам? Тем, конечно, у кого маленький срок. Например, окучивать картошку.

А в английских местах заключения арестантов заставляют заниматься заведомо бессмысленным трудом, там он является дополнительным наказанием. У нас же на Руси труд способствует исправлению. Опять же, сидельцы получают за него деньги – три десятых от заработанной суммы.

Писали также, что германская полиция выяснила, будто бы цыгане владеют секретом уничтожения кожных линий на пальцах рук. И поэтому их надо фотографировать, а дактилоскопировать бесполезно. Врут колбасники! Или еще вот новость: самоубийств в русских тюрьмах в семь раз меньше, чем, к примеру, в бельгийских. Ну хоть здесь мы впереди.

Настоящие ужасы в вестнике писали про французскую каторгу в Гвиане. За шесть месяцев из ста вновь прибывших узников выживает не более двадцати человек. Летом жара тридцать градусов по Цельсию, зимой три месяца без перерыва идут дожди. Вокруг бараков сплошные болота с ядовитыми испарениями. Каторжники рубят лес и сплавляют его по рекам, еще добывают каучук. Работы производятся в кандалах, при этом обязательно молча. Надсмотрщики – алжирские арабы – безжалостны к белым и охотно забивают их бичами до смерти. Жуть…

Еще Лыков выяснил, сколько ему полагается в сутки питательных веществ. Оказалось, норма арестанта включает 106 граммов белка, 42 грамма жиров и 539 граммов углеводов. Черт его знает, много это или мало. Скорее всего, мало, учитывая карательный характер системы… Алексей Николаевич обратился за справкой к жене. Ольга Дмитриевна, как многие обеспеченные дамы в ее возрасте, боролась с лишним весом и с этой целью села на диету. Она перестала есть пирожные, которые раньше очень любила, и налегала больше на овощи. Всякий раз, садясь за стол, она теперь подсчитывала клятые калории. Взглянув на цифры, которые показал ей супруг, Оконишникова сказала всего одну фразу:

– Будешь жить.

Тот не успокоился и продолжил изыскания. Ему попался годовой рацион арестанта: 3 четверика муки[52], 1 четверик 4 гарнца круп[53] и 24 фунта соли[54]. Для дачи мясной и рыбной порции казна выделяла 5 рублей 31 копейку. Этого на целый год, конечно, не хватало, и добавлялись особые приварочные деньги – в Петербурге по 6 копеек в день. Да, не разгуляешься…

Глава 6

Разговоры

30 декабря Лыков решился встретиться с начальником Главного тюремного управления Хрулевым. Долго колебался, но Азвестопуло уговорил шефа. Встреча состоялась в ресторане «Контан» в доме номер пятьдесят восемь по набережной Мойки. Заведение славилось замечательной французской кухней и румынским оркестром под управлением Гулеско. Алексей Николаевич явился с Сергеем, а Хрулев – со своим подчиненным статским советником Трифоновым. Должность последнего звучала заковыристо: состоящий за обер-прокурорским столом, сверх комплекта, в Судебном департаменте Правительствующего сената, старший делопроизводитель Главного тюремного комитета. Четыре чиновника уединились в кабинете и обговорили будущее сыщика. «Тюремщики» уже знали, что обвинительный приговор для него неизбежен. Они сочувствовали старому знакомому, с которым не раз пересекались по службе. Не дав Лыкову и рта раскрыть, Хрулев сразу взял быка за рога.

– Петербургское исправительное отделение подчиняется мне напрямую, минуя губернского тюремного инспектора. Я непосредственный начальник Кочеткова и переговорю с Никанором Ниловичем. Знайте, мы вас не бросим. Можете рассчитывать на особое к себе отношение. Окажем любую помощь в границах закона.

– Спасибо, Степан Степанович, – растрогался Лыков. – Не думал не гадал, что придется обращаться к вам с такой просьбой…

– Степан Степаныч поручил мне лично вести за вами надзор, – подхватил Трифонов. – Будем надеяться, что каторгу вам не присудят и вы действительно окажетесь в Литовском замке. Я бываю там раз в неделю как минимум. Всегда к вашим услугам, Алексей Николаевич.

– Благодарю! Знаете, в окружении недругов, бесправный и безгласный, поневоле захочешь дополнительной защиты.

Они обсудили способы той самой защиты, которая, очевидно, требовалась будущему арестанту Лыкову. В любой тюрьме правят «иваны», а вовсе не надзиратели. Особенно сильны фартовые по ночам, когда контроль за ними ослаблен. В Литовском замке наверняка были те же порядки, что и везде.

Исправительные арестантские отделения в карательной системе Российской империи занимали прочное место. Они были чем-то вроде переходного наказания между малыми сроками (тюрьма, где нет обязательных работ) и большими (каторга с обязательными тяжелыми работами). В последнее время власти уделяли им большое внимание. После отмены ссылки в Сибирь в отделения стали сажать бродяг, сразу на четыре года. Налетчики, воры, конокрады тоже получали работы первой степени, то есть те же четыре года. Формально этот срок был максимальным, дальше шли уже кандалы. Но если арестант подлежал разнородным наказаниям, сроки суммировались и добавлялись – не более чем в полтора раза выше высшего. Таким образом, в отделениях оказывались арестанты со сроком пять и даже шесть лет. Они и являлись самыми опасными для Лыкова. Бандиты и убийцы, не уличенные судом, получали ничтожные с точки зрения реально совершенных ими преступлений сроки. За то, что следователь хоть как-то сумел доказать. И вместо каторги патентованные злодеи попадали в исправительный дом. В среде себе подобных, но нижестоящих фартовых они правили бал.

В Литовском замке для таких имелось особое Шестое, оно же татебное, отделение. Верхушка уголовных, сумевшая запугать свидетелей и избежать кандалов, сидела именно там. По словам Трифонова, около двух десятков арестантов татебного этажа были не выявленными убийцами. Среди них могли оказаться бывшие клиенты Алексея Николаевича. Теперь они получали возможность свести с ним счеты.

– Как внутри замка сообщаются отделения? – задал важный вопрос Лыков. – И сколько их там вообще?

– Всего отделений шесть, – ответил статский советник. – Вам надлежит отбывать свой срок в Четвертом, там сидят лица привилегированных сословий. Первое отделение (еще их называют коридорами) – женское, оно строго изолировано от мужских. Второе – исправительное, там отбывают наказания лица, осужденные по пятой степени[55]. Они не переходят в испытуемые по малости срока. Считается, что среди них больше всего случайных преступников, угодивших в тюрьму по пьяному делу… Именно из Второго отделения такие арестанты, каким станете вы, нанимают себе работников. Последнее понятно или лучше объяснить?

Лыков сказал, что ему эта фраза понятна, но Сергей попросил дать разъяснения. Старший делопроизводитель сказал:

– Чтобы Алексей Николаевич покинул тюрьму досрочно, он обязан участвовать в тюремных работах. Это имеет глубокий смысл. Заключенный должен вернуться на волю с ремеслом, которое сможет его кормить и избавит от необходимости вновь нарушать закон.

– Ага, – подхватил Азвестопуло, – Лыков выйдет из замка квалифицированным сапожником!

– Или, к примеру, переплетчиком, – невозмутимо парировал Трифонов. – Так вот, лично трудиться Алексею Николаевичу в замке, конечно, не нужно. Из его богатенького отделения почти никто сам не работает. Эти люди нанимают поденщика, который вкалывает и за себя и за сюзерена. Получает двойную оплату, а хозяин еще добавляет холопу от себя. Делается так в Литовском замке совершенно открыто. Как только вы там окажетесь, Алексей Николаевич, сразу заведите себе подобного крепостного. Я прикажу начальнику тюрьмы подыскать подходящего человека. Наверняка он будет из Второго отделения. Там есть неиспорченные люди, им хочется выйти на свободу с некоторой суммой, и они охотно трудятся на этих условиях…

Сергей покосился на шефа:

– До сих пор у вас был один холоп, то бишь я. Теперь станет двое. Вот уж не позавидую тому несчастному!

Трифонов дал коллежскому асессору сострить и продолжил:

– Идем дальше. Третье отделение тоже не сахар, эдакий резервный батальон татебного. Там большинство воры, а еще конокрады, барыги, грабители и поджигатели. То есть осужденные по степеням от четвертой до второй[56].

Лыков уточнил:

– Осталось Пятое отделение. Там кто?

– Пятое отделение – это бродяги, – пояснил старший делопроизводитель.

– Все?

– Из отделений все. Есть еще Седьмой и Восьмой коридоры. В Седьмом содержатся несовершеннолетние преступницы. Для них должны построить особое исправительное учреждение, да никак не найдут на это денег в казне. И девки сидят в Литовском. Отвратительные создания, несмотря на юный возраст, и очень испорченные. У стражи отнимают много сил, готовы отдаться за рубль первому встречному. Видеться мужчины с женщинами могут только на службе в церкви, но и этого достаточно. Завязываются романы, отношения, начинается переписка. Потом прелюбодеяние, невзирая на все запретительные меры, свершается, и через девять месяцев в приюте появляется новый младенец…

– Как же так? – воскликнул Азвестопуло. – Куда смотрит стража?

– Думаю, что в карман. Если положит туда узник подходящую сумму, то любые запоры открываются.

– Возмутительно… – пробурчал Хрулев. У Лыкова возникло подозрение, что начальник ГТУ сам впервые узнал о подобных проделках арестантов.

– А что за Восьмой коридор? – вспомнил завтрашний сиделец.

– Так называется этаж с одиночными камерами. Их всего двадцать, мы помещаем туда мужеложцев, чтобы не разводить в отделениях извращенного разврата. А еще тех, кому в общих камерах трудно.

– Там всем трудно, – возразил Лыков.

– Да, но некоторым особенно. Они проявляют суицидные наклонности, будучи бок о бок с другими. Их-то и сажают в Восьмой коридор.

Опять заговорил Хрулев:

– Будьте уверены, начальник замка указание от меня получит. Если, даст Бог, суд приговорит отделения, а не каторгу…

На этих словах сыщики молча перекрестились.

– Так вот, если, говорю, замок, то еще куда ни шло. По прежнему своему состоянию вы начнете отбывать срок в благородном отделении. Читать книги вместо того, чтобы тачать сапоги… Это мы вам обеспечим. Что же касается не режима, а условий существования, то… Условия эти от нас, надзирающего органа, скрыты. Мы видим лишь отчеты, где все гладко. А как там люди сидят на самом деле… – Действительный статский советник развел руками: – И я не осведомлен, и даже начальник тюрьмы до конца не в курсе. Чтобы узнать это, нужно испытать на собственной шкуре.

Хрулев запнулся, явно сомневаясь, говорить дальше или нет? Лыков с Азвестопуло напряглись.

– Чего врать? Скажу прямо. Когда ночью запрут за вами дверь в камеру, никто уже не придет на помощь до утра. Вроде бы в таком отделении, среди лиц прежде привилегированных, бояться вам нечего. Но чего не случается в жизни? Надзирателя можно купить. Да и средь бела дня бывает опасно.

– И что может угрожать Лыкову средь бела дня? – хмуро поинтересовался Сергей.

– Да все что угодно. Например, новенького нарочно спровоцируют на драку, за это его посадят в карцер, а там окажутся его старые «приятели» – убийцы. Или он пойдет в баню, а в раздевальне поджидают все те же «приятели».

Трифонов подхватил:

– В мастерских могут быть непредвиденные встречи с фартовыми. Или парашечник заходит в камеру, и вместо чем вынести вазу, бросится с ножом. Или возвращается Алексей Николаевич из комнаты свиданий, а его атакует встречный бандит…

– Что же они у вас без надзора слоняются по всему замку? – воскликнул Азвестопуло.

– Между коридорами переходы арестантов формально запрещены, но на практике такой запрет сделал бы внутреннюю жизнь тюрьмы невозможной. Изоляция отделений парализует их уборку и хозяйственную жизнь. В реальности двери запирают только на ночь. А днем беспрестанно люди ходят: в больницу, аптеку, читальню, столярную мастерскую за уроком[57] или к каптенармусу за новыми чувяками. Как заставить их сидеть по камерам? Это невозможно.

И старший делопроизводитель развел руками так же выразительно, как только что его начальник.

– Короче говоря, Алексей Николаевич, гарантировать вашу безопасность в тюрьме мы не сможем, – педалировал Хрулев. – И никто не сможет. Как говорится, смотри в оба, а зри в три. Кочетков, конечно, надзор за вами усилит, не как за обычным арестантом, но…

Сыщики наконец осознали, в какую опасную командировку вот-вот уедет статский советник Лыков.

– Камера хоть будет одиночная? – нервно поинтересовался грек.

Шеф тут же поправил его:

– В одиночной быстрее зарежут, чем на людях. Потом, мне полагается «легавая». Есть такая в Литовском замке?

– Имеется одна, – со знанием дела ответил Трифонов. – Раньше держали больше, теперь бывших полицейских сидит всего трое. Станете четвертым.

– Бывают ли в замке э-э…

– Случаи?

– Да. Нехорошие случаи.

Трифонов вздохнул и покосился на начальника. Хрулев уткнулся в рюмку абрикотина[58].

– Ну? – чуть не выкрикнул Алексей Николаевич.

– Редко, но бывают, – тоже отвел глаза старший делопроизводитель. – Конечно, всякий раз мы проводим расследование и наказываем виновных. Трясем тюремный персонал. А…

– Михаил Михайлович, – перебил его сыщик, – давайте уже конкретику. Что и когда случилось, к примеру, в тысяча девятьсот одиннадцатом году. Он, считай, почти закончился, можно подводить итоги.

– Восемь ножевых ранений, – без предисловий стал загибать пальцы Трифонов. – Два убийства. Три покушения на убийство. Самоубийств, дай бог памяти, то ли пять, то ли шесть; одно из них весьма подозрительное.

– Так что убийств, возможно, три, – уточнил Алексей Николаевич.

– Очень даже вероятно.

– А драки между арестантами?

– Этих не счесть, каждую неделю кто-то с кем-то…

– Выходит, хваленый образцовый режим в столичных тюрьмах – это фикция, – констатировал сыщик.

– Увы…

– А были ли случаи побегов и нападения на тюремный персонал? – задал вопрос Азвестопуло.

– Давно не было. Лихолетье многому нас научило, теперь просто так к надзирателю не подберешься.

Трифонов имел в виду время с 1905 по 1910 год. Тогда и в стране, и в тюремной системе творилось черт знает что. Пик пришелся на 1907 год, когда от рук заключенных погибли 33 тюремных служителя и 169 были ранены. В числе убитых оказался и начальник ГТУ Максимовский, которого Лыков знал и весьма уважал.

Доходило даже до вооруженных нападений на тюрьмы. За годы лихолетья их произошло 15, из-под стражи вырвалось 133 арестанта.

Жизнь администраторов подвергалась опасности не только в стенах тюрьмы. Начальник Тобольской каторги Богоявленский открыл подкоп и тем предупредил побег. Ему отомстили. Чиновник ехал в пролетке с маленькой дочкой. Террорист на ходу вскочил на подножку, приставил к боку жертвы револьвер и выстрелил в упор. Богоявленский умер на глазах у ребенка. Более того, пуля застряла в почечном камне и лишь поэтому не убила еще и дочь…

– В последние два года случаи насилия по отношению к тюремщикам почти прекратились и носят теперь единичный характер, – счел нужным добавить Трифонов. – А в петербургских местах заключения их давно уже нет.

Четверо чиновников поужинали, выпили много коньяку с ликерами и разошлись. Сергей довел шефа до дома. Говорить не хотелось. У подъезда им вдруг встретился отставной подполковник Анисимов.

– Иван Федорович, вы что тут делаете? – удивился Лыков.

– К вам пришел, а вы… Вином от вас пахнет.

– Ужинал с Хрулевым, – признался сыщик. – Сами понимаете…

– С начальником тюремного управления? Одобряю. Но вот что пришло мне тут на ум, Алексей Николаевич…

– Давайте поднимемся ко мне, там и расскажете.

Но Анисимов заартачился:

– Лучше здесь, у меня всего несколько слов.

Полицейские начали прохаживаться вдоль дома, и аналитик стал говорить:

– Я обдумал все возможные варианты и пришел к выводу, что вас губят англичане…

Лыков сначала рассмеялся. Однако Сергей взял его за рукав, повернул лицом к собеседнику и сказал:

– Не обращайте внимания, продолжайте.

– Да, англичане! – с вызовом объявил подполковник. – Я сейчас аргументирую. Вы ведь намеревались обсуждать угасание «майкопского чуда» со Столыпиным…

– Ну и что? – не удержался и перебил Анисимова статский советник. – У меня ничего не вышло. Столыпина убили! А другие сановники послали меня куда подальше. Никого в правительстве и при Дворе нефтяные происки Альбиона на нашем юге не интересуют.

– Ну, это пока, – возразил аналитик. – Вы же не собирались опускать руки после смерти премьера?

– Нет, конечно.

– Вот, не собирались! И они, бритты, это знали.

– Откуда, черт возьми?

Иван Федорович оглянулся через плечо – никого. И сказал:

– Да хоть через Веригина.

– Поясните, – потребовал Азвестопуло.

Веригин был тем самым вице-директором Департамента полиции, которого после убийства в Киеве Столыпина отстранили от должности, вместе с его начальником Курловым. Сейчас в отношении них проводилась сенаторская проверка, по итогам которой виновные могли оказаться за решеткой.

– Поясняю, – терпеливо ответил Анисимов. – Вы знали, что Веригин был при Курлове личным финансистом? Он управлял денежными суммами шефа, в том числе вкладывал их в векселя и ценные бумаги.

– Ходили такие разговоры, – подтвердили сыщики.

– А я несколько раз слышал, как Митрофан Николаевич говорил в телефон с маклером Петербургской фондовой биржи. Они обсуждали перспективы роста или падения акций майкопских нефтяных обществ. Тех, что были созданы британскими промышленниками.

Повисла тишина, наконец Лыков приказал:

– Идемте все ко мне. Выпьем чаю и поговорим подробно.

Анисимов только во второй раз оказался дома у статского советника, но вел себя так непринужденно, что мигом обворожил Ольгу Дмитриевну. Оконишникова подала гостям чаю с ромом, закрыла за собой дверь, и сыщики впились в аналитика.

– Веригин играл с лондонскими фондами? На деньги Курлова?

– Ну, свои-то у Митрофанушки отсутствуют. Одно имение на полторы тысячи десятин, однако он им владеет нераздельно с матерью и братом на троих.

– Само по себе это ни о чем не говорит.

– Само по себе – нет. Но вы сопоставьте все события. Лыков по возвращении из Екатеринодара разве что государю плешь не проел насчет убийства русской нефтедобычи. Двух министров запугивал и собирался убедить премьера. Журналистов привлек. Сухомлинова с разведчиками. Думцев уже мобилизовал. Рано или поздно у него бы получилось. Алексей Николаевич готовил большой скандал.

– Не скандал я готовил, а желал привлечь внимание к нарушению интересов отечественной промышленности, – обиделся Лыков.

– Пусть так. Но неуемность статского советника стала представлять для аферистов опасность. Все-таки столица, Двор, пресса, тут много людей, падких на сплетни. И англичане начали следить за действиями нашего патриота отечественной промышленности. Через Веригина делать это было несложно.

Сыщики подумали и согласились, что такая связь могла иметь место. Потому как надо знать, кто такой этот Веригин. Он служил в Департаменте полиции лет десять. Карьера его шла ни шатко ни валко, поскольку чиновник не обладал никакими особыми талантами, кроме таланта подхалима. В 1906 году Веригин возглавил секретарскую часть и начал раздувать свою значимость. Он утверждал в курительной комнате, что без его одобрения ничего важного произойти не может… Мелочь из департаментских крыс сгруппировалась вокруг интригана. Все было довольно невинно, пока товарищем министра внутренних дел, заведующим полицией, не был назначен Курлов. Он быстро выделил Веригина и сделал своим фаворитом. Митрофан получил придворное звание камер-юнкера и чин не в очередь. Статский советник в тридцать два года! Курлов пошел еще дальше и специально под любимчика пробил новую должность пятого вице-директора Департамента полиции, заведующего личным составом. Веригин совсем обнаглел. Если на вакансию шел не его ставленник, у такого кандидата вдруг появлялись проблемы с назначением. А Курлов не унимался, он выпрашивал у Столыпина производство Митрофана в камергеры. Но Петр Аркадьевич навел справки и отказался просить государя. Тогда Курлов решил свалить собственного начальника и занять место министра внутренних дел. Обещав кресло директора Департамента полиции Веригину. Заговором руководил всесильный дворцовый комендант Дедюлин, которому не нравилась самостоятельность премьера. Дедюлин тонко уловил настроение государя, уставшего от своего первого министра и искавшего на его место более покладистого человека. Поговаривали, что Петр Аркадьевич осенью поедет на Кавказ, сменит старика Воронцова-Дашкова на посту наместника. Мученическая смерть Столыпина в Киеве не дала случиться этой несправедливости… Теперь Веригин с шефом сидели на квартирах и ждали результата сенаторского расследования. Речь в нем шла о преступном бездействии, повлекшем за собой смерть сановника.

– Митрофанушка доносил на меня, в это я могу поверить, – заговорил Лыков. – Но он сам теперь не у дел. А подставили меня мастерски. Знали, что я арестовал Мохова. Что у меня к нему личные счеты. Что я вызвал его на допрос. Веригин никак не мог, сидя под следствием, быть в курсе этих событий.

– Сам не мог, – согласился Анисимов. – Но вспомните, сколько клевретов в нашем ведомстве у этого прохиндея. Кто-то остался ему верен и наушничал.

– Запросто, – подхватил Сергей. – Ах он, сволочь! А я-то думаю: как же ловко у них сошлось, вот совпадение! Но тут никаких совпадений, тут заговор. Более того, и другие помощники были у англичан. Они в тюрьме, в Доме предварительного заключения. Ведь кто-то всего за шесть дней подобрал нужную камеру, свел вместе подходящих людей, будущих лжесвидетелей. Мгновенно сигнализировал в прокурорский надзор. Помог спрятать концы, разработал операцию с оговором по хронометру. Купил надзирателя Фуршатова, а потом быстро удалил его из ДПЗ. Вечером Лыков возвращает Вовку Держивморду с допроса в камеру, а утром тот уже мертв от побоев. Ай да…

И Азвестопуло матерно выругался по-гречески.

– Погодите, – разволновался Лыков, – не гоните лошадей. Вы скоропалительно рассуждаете. Из того факта, что Иван Федорович слышал разговор Веригина с каким-то маклером, уже сделали вывод, что тот сдал меня британцам. И еще Курлова приплели. Если бы Павел Григорьевич был куплен английским капиталом, он не разрешил бы мне встречаться со Столыпиным в день его отъезда в Киев.

– А я вам отвечу, – стал упорствовать подполковник. – Чем он рисковал, разрешая встречу? Да ничем. Столыпин в спешке предсказуемо отложил ваш доклад. Отложил надолго! Не до Майкопа ему было в те дни. А потом? Даже если бы Петра Аркадьевича не застрелили в Киеве, ваш демарш не имел бы ровно никаких последствий. Увы. Государь после маневров намеревался поселиться в Крыму до ноября. А к его возвращению в столицу, судя по всему, Столыпин был бы уже не премьер-министром, а рядовым членом Государственного совета. Его должность по МВД занял бы все тот же Курлов. Вот он и не препятствовал…

Сыщики подумали и согласились. К ноябрю Столыпин уж точно слетел бы с олимпа.

– Но все равно фактов у нас мало, одни догадки, – упорствовал статский советник. – Не под силу заурядным нефтяным магнатам такие операции в Петербурге. Была бы это разведка, и то я бы еще подумал. А тут какие-то Твиди и этот… как его? Которого я в Екатеринодаре с лестницы спустил.

– Эгнью, – напомнил Сергей.

– Да, старый пень Эгнью. Даже там, на Кубани, богатенькие британцы могут не все. Здесь, в Петербурге, тем более. Что вы сказки сочиняете, Иван Федорович? А ты, Сергей Манолович, подыгрываешь ему.

– Что именно кажется вам сомнительным? Вроде логика соблюдена, – возразил аналитик.

– Да где? Статский советник, мелкая фигура. Могу годами шуршать, как мышь под ковром, про британскую аферу на юге. Никому до этого дела нет. Я для них не опасен, понимаете? Просто болтун, которому сильные мира сего говорят: иди жуликов ловить и не путайся под ногами. Зачем меня устранять, если я безвреден? Ну? И такая сложная многоходовая комбинация, с массой вовлеченных лиц. Доносчики из департамента, сообщники в ДПЗ, подговорить сокамерников, убить арестанта, натравить двух министров… Да кто такой Лыков для этого?

Азвестопуло с Анисимовым лишь покачали головой.

– Когда на кону миллионы, почему бы не подстраховаться? Сами говорили: нефть – главный природный ресурс на сто лет вперед. Афера международная, в нее вовлечены влиятельные силы. Ишь, Твиди ему кажется пешкой. Тут бизнес, а британская политика всегда идет вперемешку с бизнесом. Уайтхолл своих тянет, там за фартинг удавятся.

– Если я так опасен, проще было застрелить меня из подворотни, – продолжал упорствовать сыщик. – Без показательного суда, без огласки…

– Если вас просто убить, сделается только хуже, – парировал Анисимов. – Человек хотел что-то сообщить обществу, а его вон как… Заставили замолчать навеки. Надо продолжить его дело! Поднять выпавшее из рук знамя! Шум насчет Майкопа усилился бы в разы. Нет, им как раз нужна была огласка. Но огласка, дискредитирующая статского советника Лыкова. И, стало быть, его идею фикс про нефтедобычу. Забить до смерти арестанта – куда уж хуже. После такого никто не станет слушать ваши предостережения. Противник выведен из игры, но красиво. Эффективно. Без выстрела, который сделал бы из вас мученика. Сыщик Лыков пропал навсегда! Появился бы потом варнавинский мещанин Лыков – ну и пусть. Нет, здесь хитрый расчет. Показательная дискредитация статского советника – это еще и предостережение другим: не суйтесь! Промолчите и отойдите в сторону. И кроме того…

Сыщики насторожились. Умный подполковник действительно умел анализировать события. Что он сейчас скажет?

– Я пришел к выводу, что против вас, Алексей Николаевич, действует не просто нефтяной синдикат из-за моря. Кто-то здорово ему помогает. Слишком сложные решения, слишком тонкая паутина. И не боятся, что порвется.

– «Иваны»? – предположил Сергей. – Лыков много им доставил неприятностей.

– «Иваны» да, пожалуй. Но их привлекут позже, когда Алексей Николаевич сядет в тюрьму. Наймут, чтобы они его убили.

Сыщик приналег на ром, чтобы не думать о такой перспективе. Анисимов продолжил:

– Конечно, замысел таков. Я сейчас упомянул варнавинского мещанина. Но до этого надо еще дожить. Ведь пятерых лжесвидетелей станут колоть многочисленные и влиятельные друзья Лыкова. И расколют, как пить дать. Но если Лыкова быстренько зарезать, то на этом все и закончится. Будет уже не важно, виновен покойный или его оклеветали.

Шеф с помощником морщились и цедили ром с чаем. Конечно, так эти псы и задумали… Подполковник завершил свою мысль:

– Помогали нефтепромышленникам свои же. Английская разведка. Это объясняет высокий уровень исполнения. Эгнью все-таки чаще бывает в Екатеринодаре, чем в Петербурге. Но тут ему подыскали всех нужных людей. Сокамерников, включая тех, у кого личные счеты с Лыковым. Выводных надзирателей. Информаторов в Департаменте полиции и в тюремном ведомстве. Скоро подгонят продажных репортеров с либеральными думцами, ждите со дня на день…

Статский советник несогласно замотал головой:

– Это миф, что англичане настолько всесильны в России. Вы…

Подполковник невежливо перебил его:

– Разведка. У нее другие возможности, чем у негоциантов. Резидентура наверняка имеет агентов во всех слоях столичного общества.

Коллежский асессор подхватил:

– Англичане в России не сильны? Алексей Николаевич, вы же сами мне рассказывали! Помните? Как они в тысяча девятьсот пятом году фактически сняли с должности начальника нашей военной разведки генерала Целебровского. Путем провокации, будто бы он в беседе с их журналистом грозил походом русской армии в Индию. Все знали, что это ложь! Но на всякий случай перевели генерала ревизовать крепости. А Снесарев? Главный и самый способный противник секретной службы Его Величества. И что? Написал пару статей против англо-русского договора и вылетел из Генерального штаба в войска. Человека, знающего четырнадцать языков, всю службу проведшего в Азии, послали начальником штаба казачьей дивизии в Польшу. Другого не нашлось! Мало вам? Только вдумайтесь: англо-саксы решают, кому где служить в нашем Военном министерстве. Куда уж больше…

– Да зачем секретной службе Его Величества устранять какого-то Лыкова? – не унимался сыщик.

Аналитик ответил:

– А мы не знаем. Может быть, там личные отношения резидента с Твиди. Или частный заказ. Или правящая партия обязана чем-то компании «Шелл». Вы спросите у генерал-майора Таубе, он даст более верную, чем я, оценку.

– Иван Федорович, с чего нам начать поиски? – уважительно спросил Азвестопуло. Было видно, что аналитик его убедил.

– Танцуйте от сороковой камеры ДПЗ, – тут же ответил Анисимов. – А именно как там собрались все лжесвидетели. С момента ареста Мохова прошло шесть дней. Его сразу сунули в сороковую или нет? Кайзеров с Дригой уже находились там или их перевели позже, специально для убийства? А трое других? Как и когда они оказались рядом с гайменниками? Если их сводили вместе в эти шесть дней, значит, тут заговор. Переводы арестантов кто-то санкционировал. Там стоят подписи. Кто эти люди? Именно среди них надо искать сообщников англичан.

Пора было заканчивать спор. Кто подставил Лыкова, вопрос, конечно, важный. Противника, которого теперь необходимо переиграть, надо знать по имени. Но уже на днях статский советник сядет за решетку. И ему очень повезет, если это будет Литовский замок, а не один из каторжных централов. В централе он не протянет и месяца. Сейчас самое главное, что решит суд.

А на судебное решение явно пытались повлиять. Иван Федорович угадал. На последнем перед каникулами заседании Думы левый депутат Малиновский спросил Макарова, долго ли тот собирается терпеть изуверов среди своих подчиненных. Вот, к примеру, статский советник Лыков забил человека до смерти, и это сошло ему с рук… Макарова в Думе не уважали за манеру читать доклады. Он бубнил что-то тихим голосом, постоянно запинаясь, и лишь передние ряды могли расслышать его речь. Но на вопрос о сыщике министр внутренних дел ответил громко и внушительно. Перед законом все равны, сказал он, расправив щуплые плечи. Вина чиновника особых поручений уже доказана предварительным следствием. Его ждут суд и заслуженное суровое наказание. Так было, так будет и впредь!

А за неделю до процесса, словно по команде, в трех газетах одновременно появились статьи о «деле Лыкова». Журналисты состязались в обличении палача из Департамента полиции. Они с завываниями смаковали детали, безбожно их перевирая. Ребро пробило сердце арестанта насквозь! Это ж как надо бить? Не иначе негодяй сшиб Мохова с ног и прыгал у него на груди, как обезьяна, топча беззащитную жертву сапогами. А порванная селезенка! А тонкая кишка! Зверь в облике человека, вот кто такой Лыков. Опричник. Громче всех верещал в «Русском слове» Дорошевич, ссылаясь на свою давнюю статью о пытках. В защиту Алексея Николаевича выступил один лишь Меньшиков, но его голос утонул в буре негодования либералов. Чего еще ждать от царского сатрапа? На несколько дней несчастный подследственный, как говорят фотографы, попал в фокус. Его не пнул разве что ленивый. Лыкова без объяснения причин исключили из Атлетического общества. У подъезда толпились репортеры и требовали сказать несколько слов в покаяние. Нервы у Алексея Николаевича начали сдавать. Он едва не поколотил особенно прилипчивого газетчика, но рядом стоял фотограф и уже поджигал магний. Явно готовилась провокация, и сыщик с трудом удержался.

Рождество и новогодние праздники прошли, и вскоре настало время суда.

Первого января к сыщику вдруг без предупреждения зашел его присяжный поверенный. Он был взъерошен и плохо выбрит.

– Беда, – с порога огорошил Лыкова гость. – Объявили состав судей. Ваше дело будет рассматривать первый уголовный департамент Петербургской судебной палаты. Председателем там Крашенинников…

– Я знаю Николая Сергеевича, он порядочный человек.

– Он-то да, но среди членов есть действительный статский советник Нессель. Он тоже включен. Знаете, как Несселя называют в «смирновке»? Малюта Скуратов!

– «Смирновка» – это ведь адвокатская столовая на втором этаже здания Окружного суда? – вспомнил хозяин.

– Да. Там наш адвокатский клуб, где пересказываются все свежие новости. Коллеги уже выразили мне сочувствие по поводу Малюты. Теперь наши перспективы ухудшились, Алексей Николаевич. И весьма. Эта старая гнида никому не дает пощады. И крайне негативно влияет на сословных представителей. Так что…

Присяжный поверенный топтался на пороге и явно что-то недоговаривал.

– Пройдемте ко мне в кабинет, – почувствовал неладное сыщик.

Сандрыгайло чуть не бегом заскочил туда и заявил драматичным голосом:

– Алексей Николаевич, облегчите мне, пожалуйста, мою работу.

– Охотно, но как?

– Признайтесь на суде, что вы били Мохова, но без умысла нанести ему смертельные увечья.

– То есть? – растерялся статский советник. – Ведь я этого не делал…

– Да будет вам. Я никому не скажу.

– Милостивый государь, вы в своем уме?!

Сандрыгайло на ходу сменил тактику:

– Я имел в виду другое. Отрицая все, вы только произведете на судей дурное впечатление. Никто вам не поверит, ни коронные судьи, ни временные.

– Лгать не буду, – уперся сыщик. – Чего не делал, в том каяться не стану!

– Вы очень осложните этим позицию защиты, – продолжал напирать на хозяина гость. – Чрезвычайно осложните! Вот поставьте себя на мое место.

– Хотел бы я завтра оказаться на вашем месте, а не на своем, – желчно ответил Лыков.

– А вы поставьте. И поймете, как трудно мне будет убедить судей в том, что вы не имели умысла. Ведь в этом главный пункт обвинения. Не хотели вы убивать несчастного Мохова. Просто не рассчитали силу, бывает. О вашем атлетизме легенды ходят, никто не удивится, уверяю.

Алексей Николаевич молчал и думал: на кой черт я тебя выбрал, дурака? Ты же все только испортишь… Адвокат принял его молчание за согласие и добавил просительных нот:

– Ну что вам стоит? Очень поднимете этим свои фонды, особенно в глазах сословных представителей.

Подождав немного, Август Мефодьевич понял, что клиент неумолим. Он погрустнел, сел в кресло и буркнул:

– Как вот мне вас завтра защищать? Пусть вы и вправду пальцем не тронули несчастного, не поверит в это ни один человек. Ни один.

– Черт с ними. А вы делайте свое дело.

– Трудно мне его делать, Алексей Николаевич, если между мной и вами такое разномыслие. Я буду твердить одно, а вы – совсем другое! Это плохо смотрится в глазах судей.

– Наплевать.

– Эх… Да поймите наконец: каждый шаг, каждый жест, каждое слово в вашем деле могут иметь решающее значение. Или в плюс вам, или в минус. А вы заранее рисуете себе минус. Ну зачем?

– Затем, что не хочу говорить неправду, неужели это не ясно?

– Да ведь во вред идет вам ваша правда!

– Правда во вред не бывает, – твердо заявил сыщик.

– Мать-перемать! Извините…

Оба некоторое время молчали, пока не вошла Ольга Дмитриевна с неизменным подносом.

– Чаю с ромом с мороза не желаете, Август Мефодьевич?

– Благодарю покорно.

Адвокат махнул сразу полстакана и продолжил уже спокойным голосом:

– Жаль, что я не в силах вас переубедить. Жаль. Но тогда давайте согласуем еще раз наши линии поведения. Вы будете отрицать свою вину полностью. Не бил, и точка. Так?

– Да.

– Я постараюсь меньше говорить об этом пункте. Дабы не выдавать наше слабое место.

Лыков подумал и кивнул:

– Согласен.

– Мне придется упирать на все, что может пригодиться. На жалость, на ваши прежние заслуги, на зверства умершего преступника, на определенную очерствелость вашего сердца, что неизбежно, если долго иметь дело со злом…

– В каком смысле? – нахмурился Алексей Николаевич.

– Услышите – поймете. Это благотворно действует на судей, особенно на временных, поверьте моему опыту. Вам нужно пропускать мимо ушей и терпеть. В нашей завтрашней битве все средства хороши.

– Буду терпеть…

– Слава Всевышнему. Вы сильный человек, много повидали. Выдержите и это. Помните, главное – доказать, что вы не имели заранее обдуманного намерения нанести потерпевшему смертельные увечья. Мои аргументы будут направлены на отрицание умысла в ваших действиях.

– Я понимаю.

– Ну тогда… – Сандрыгайло поднялся, уже стоя допил ром и сказал с чувством: – Да поможет нам Бог!

Глава 7

Суд

И вот начался самый трудный день в жизни пятидесятипятилетнего сыщика. Он был на войне, чуть не умер от смертельной раны в кавказском госпитале. Прошел этапами всю Сибирь. Получил множество отметин на теле. Но, как выяснилось, то были цветочки. Ягодки подоспели сейчас, когда храброго, решительного и честного человека предали свои.

Слушание дела Лыкова было назначено на час пополудни. Он встал с больной головой, кое-как позавтракал и сел читать газеты. Но на ум ничего не шло. Явились Сергей с Павлукой. Они пытались отвлечь Алексея Николаевича от дурных мыслей, однако не преуспели. В конце концов сын вызвал на подмогу тяжелую артиллерию. Приехали его жена Элла и с ней дети, лыковские внуки-близнецы Саня и Алеша. У Сани прозвище было Пифка, а у Алеши – Сопелкин. Бузотерам шел третий год, они сразу взялись за дело, в квартире стоял дым коромыслом… И это успокоило дедушку и настроило его на нужный лад. Христос терпел и нам велел. Чем ты лучше? Вот и терпи…

Одевшись попроще, статский советник отправился на Литейный. Его сопровождали Азвестопуло и Павел Лыков-Нефедьев. Ольга Дмитриевна с супругами Таубе ехали следом во втором экипаже, а Лебедев с Анисимовым – в третьем. Так и прибыли к зданию судебных установлений кавалькадой.

У входа их уже поджидал присяжный поверенный. Он побрился, надел дорогой мериносовый сюртук и пытался выглядеть уверенно. Но глаза выдавали подлинное настроение Августа Мефодьевича. Сандрыгайло с чувством пожал клиенту руку и велел бодриться. А сам убежал, как он выразился, нюхать воздух.

Началось томительное ожидание. Лыкова запустили в комнату для подсудимых, куда разрешили пройти лишь Ольге Дмитриевне. Остальная свита сыщика разместилась в коридоре левого крыла. Там уже собрались прошедшие по билетам зеваки и толкалось полдюжины хроникеров. Пришли несколько сослуживцев Лыкова по Департаменту полиции и два-три чина градоначальства. Среди зевак к своему удивлению Алексей Николаевич увидел… Самуэля Эгнью. Исполнительный директор Англо-Майкопской корпорации ехидно улыбался сыщику. А потом даже сделал движение ногой: помнишь, мол, как ты меня спустил с лестницы? Вот теперь получи!

Лыков был ошарашен. Так, значит, аналитик не ошибся? Это все месть британских аферистов? Или директор АМК тут ни при чем, а пришел, чтобы потешить самолюбие?

Заходя в комнату, статский советник успел вполголоса сказать Азвестопуло:

– Тут Эгнью, тот самый. Проследи за ним.

Ожидание затянулось. Пристав, хорошо знакомый сыщику по предыдущим посещениям суда, был вежлив и предупредителен. Ольга молилась про себя. Она держалась стойко, тем самым подавая пример супругу.

С шумом ввалился адвокат и сообщил подзащитному, что определился состав сословных представителей. Губернский предводитель дворянства светлейший князь Салтыков не нашел времени исполнить свою обязанность. Он прислал вместо себя лужского предводителя, отставного ротмистра Тирана. Городской голова Глазунов тоже сослался на занятость и выставил взамен члена управы Дурнякина. Вот послал бог судей – Тиран и Дурнякин… Лишь волостной старшина никуда не делся, ибо их выбирали по жребию. Представителем от крестьянства выпало быть старшине Куйвозовской волости Петербургского уезда Желтоножкину.

Лыков молча кивнул – ему было все равно, кто собирается судить его. Но Сандрыгайло вдруг спросил:

– А за что вам дали Георгиевский крест?

– В каком смысле за что? За турецкую войну.

– А где именно вы воевали? Извините, что спрашиваю, но этим интересуется Тиран. Он попросил меня выяснить у вас лично.

– Какое дело лужскому предводителю до моего креста?

– Понятия не имею, но лучше ответить. Вдруг это как-то скажется на его позиции?

Лыков раздраженно пожал плечами:

– Награду все равно отберут.

– И все же?

– Скажите, что я получил Знак отличия Военного ордена четвертой степени за службу в Кобулетском отряде. Сначала он назывался Рионским.

– Ясно. Ну-с, Алексей Николаевич, ждать уже недолго. Осталось всего чуть-чуть, процесс начнется с минуты на минуту. Побегу сообщить Тирану. Встретимся там…

Действительно, через пятнадцать минут Лыкова позвали в зал судебных заседаний. Сколько часов он провел в этом зале! Часто как свидетель обвинения, иногда по своей воле. И вот до чего дошло дело…

Председатель Крашенинников прекрасно знал сыщика и прятал глаза. Алексей Николаевич не стал его искушать. Он быстро осмотрелся: знакомая до боли картина. Портрет государя на одной стене, образ Спасителя на другой. Судебные приставы застыли как статуи, секретарь суда торопливо пробует перо… Полный зал народу, репортеров больше, чем обычно. Первые ряды забиты так называемыми судебными дамами, которые от безделья и из глупого любопытства шляются на Литейный как на службу. Но есть и серьезные мужчины в сюртуках, и студенты юридического факультета, и ученые правоведы… Эгнью уселся в третьем ряду и скалился до ушей. Из-за его плеча соколом глядел Азвестопуло.

Все четверо коронных судей смотрелись на одно лицо: суровые и неподкупные. Из сословных представителей выделялся седовласый капитан с солдатским Георгием на мундире. Не иначе это был лужский предводитель; вот почему он заинтересовался наградой подсудимого. Член управы глядел равнодушно, отбывая скучный номер. Волостной старшина, наоборот, развлекался, пуская глазенапа по сторонам. Он с любопытством осмотрел вошедшего и тут же углубился в чтение лежащих перед ним материалов обвинения. Хмыкнул, почесал в бороде, поднял голову и глядел теперь на сыщика сочувственно.

Председатель уже открыл заседание, по уставу это делалось в отсутствие подсудимого. Сенатор обратился к Лыкову. Он задал вопросы о его фамилии, имени и отчестве, звании, летах, исповедании, месте жительства и занятиях. Алексей Николаевич ответил, стараясь унять волнение.

Затем Крашенинников спросил, получил ли подсудимый на руки копию обвинительного акта. Тот подтвердил, что получил.

После обязательных вопросов председатель зачитал список лиц, вызванных свидетелями, и сообщил, что они все явились и ждут в отведенной для них комнате.

Ритуальная часть заседания на этом закончилась. По предложению Крашенинникова, судья Нессель, он же Малюта Скуратов, зачитал обвинительный акт. Делал он это громко и четко, с привычными казенными интонациями. Будто поэму декламировал, а не решал судьбу человека. Тоже, видать, душа зарубцевалась, иначе как судить человеков из года в год?

Из акта выходило, что статский советник Лыков кругом виноват и это фактически доказано. Пятеро свидетелей в голос сообщают одно и то же. Мутное прошлое зубодробителя также было упомянуто. Множество прокурорских проверок по жалобам арестантов ничем не кончились, и это развило в чиновнике чувство вседозволенности и безнаказанности. Особенно выделил Малюта слова министра внутренних дел Макарова. Тот добровольно сообщил следователю о своей беседе с подсудимым, в которой Лыков признавался в неоднократном применении силы при арестах и допросах! Чего уж яснее: собственный министр свидетельствует против… А тут еще добавилось желание свести счеты с преступником, убившим его товарища. Таким манером обвинение подошло к самому главному. Лыков калечил подследственного Мохова с обдуманным заранее намерением. Увечья нанес с умыслом причинить смерть, отомстив таким образом за Фороскова. Поэтому его действия явно подпадают под первую часть статьи 1484 Уложения. Подобное преступление наказывается каторжными работами пятой степени по высшему пределу, то есть от восьми до десяти лет. В злом умысле нет и не может быть сомнений, учитывая обстоятельства, а также многочисленные рецидивы подсудимого. Кроме того, задета репутация власти и нарушены обычаи человеколюбия.

Речь товарища прокурора вызвала одобрение у репортеров и либерально настроенных зевак. Немногочисленные сторонники сыщика промолчали.

Когда Нессель закончил, председатель в кратких предложениях изложил суть обвинения и спросил:

– Подсудимый, признаете ли вы свою вину?

– Нет, – ответил Лыков. – Это оговор, я ничего не делал из того, в чем меня здесь обвиняют.

По залу прошел шум. Дамы закудахтали, председатель потряс колокольчиком и назидательно сказал сыщику:

– Подробности вы сможете изложить в ходе судебных прений, сейчас надо было просто ограничиться словом «нет».

После ответа подсудимого открылось собственно судебное следствие. До этого шел обычный регламент. Теперь заседание стало изучать дело по существу. Начали с вызова и заслушивания свидетелей обвинения.

Первым в зале появился Степан Дрига. Он был в замызганном платье, а рожу состроил, как у страдающего Христа… Председатель попытался было привести его к присяге, но защита возразила. Дрига уже успел отбыть исправительное отделение. Наказание включало в себя лишение некоторых прав, в частности права приносить присягу; слову арестанта не было веры. Лыков с Сандрыгайло заранее продумали этот ход, чтобы снизить цену показаниям бандита в глазах и суда и зрителей.

Устарговский понял их мотивы, скривился, но возразить не мог – защита действовала в своем праве[59]. Председатель велел свидетелю дать показания без присяги. Тот ободрился, подбоченился и бросил на сыщика победительный взгляд.

Допрос бандита прошел предсказуемо. Он ответил на вопросы председателя о том, как было дело. И повторил всю ту ложь, что сообщил на предварительном следствии. Ни разу не сбился, не запутался, шпарил как по писаному, уверенно и внятно. В нужных местах Степка закатывал глаза и взывал к совести…

Обвинитель начал задавать свидетелю уточняющие вопросы: как именно умирал подследственный Мохов и что при этом говорил. Дрига охотно сыграл предложенную ему партию. Мучался бедолага сильно, да… Страдал не знай как. И все честил палача Лыкова оскорбительными словами. Как раз тогда Вовка и про вину свою перед сыщиком поведал. Будучи уже при смерти. Какого-то товарища лыковского убили в его, Вовкином, присутствии. В Москве не то три, не то четыре года назад. Сам Вовка не убивал, только рядом стоял. Но сыщик не простил. Бил в живот и приговаривал: «Это тебе за него, за товарища!» Форосков вроде была ему фамилия…

Товарищ прокурора задал очередной вопрос с подковыркой:

– Свидетель, а правда ли, что вы на себе испытали способы допроса обвиняемого? И сами подвергались ранее от него побоям?

– Истинная правда, ваше высокоблагородие, – со вздохом ответил Дрига. – В той же Москве в восьмом годе, в помещении сыскной полиции. Ох и лют этот Лыков, ох и лют… Думаю я так промеж себя, что Вовка Держивморду не первый, кого он в гроб загнал. Не первый. Только управы на полицию у нас нет, вот беззакония и продолжаются.

После прокурора пришла очередь адвокату задать свои вопросы. Сандрыгайло спросил бандита, почему сокамерники не позвали надзирателя, чтобы тот привел к пострадавшему доктора. Тот ответил, как прежде следователю, что караул в тюрьме строгий и шибко не любит, когда его среди ночи беспокоят по пустякам. Вот они и побоялись… Кто ж знал, что Вовка помрет? Думали, отлежится.

Дрига сел на скамью свидетелей, и в зал вызвали по очереди остальных сокамерников Мохова. В отношении Кайзерова и Трунтаева повторилась вся та же история с присягой. Лука отбыл десять лет каторги и сбежал с поселения, а Ванька побывал в арестантских ротах. Их словам тоже не было веры, и адвокат акцентировал на этом внимание суда. Вот, мол, какие свидетели у обвинения: дрянцо с пыльцой. Оба свидетеля повторили свои показания, данные на предварительном следствии.

Лишь против воров у защиты не было возражений. Те отсидели по году тюрьмы и обладали пока всеми правами. По окончании суда над ними Несытов и Бабкин должны были оказаться в Литовском замке, и тогда уже их нельзя будет приводить к присяге. Но пока они лишь подследственные. Поэтому в зал позвали священника с иконой и Евангелием.

Несытов, вор-рецидивист, сделал благостное лицо. Батюшка стал громко читать клятвенное обещание:

– «Обещаю и клянусь всемогущим Богом пред святым Его Евангелием и животворящим крестом, что, не увлекаясь ни дружбою, ни родством, ниже ожиданием выгод, или иными какими-либо видами, я по совести покажу в сем деле сущую о всем правду и не утаю ничего мне известного, памятуя, что я во всем этом должен буду дать ответ пред законом и пред Богом на страшном суде Его. В удостоверение же сей моей клятвы целую Слова и крест Спасителя моего. Аминь!»

Ворюга приложился к Евангелию и к кресту, после чего произнес:

– Клянусь!

Сенатор Крашенинников предупредил свидетеля об уголовной ответственности за ложные показания и велел ответить на вопросы. Фарс повторился в очередной раз, с теми же деталями. Актеры из арестантов вышли никудышные, они пересказывали свои роли одними и теми же заученными словами. Даже зрители, настроенные против Лыкова, обратили на это внимание. Когда последний из сокамерников, Бабкин, после клятвы опять начал бубнить знакомые обороты, в зале стали смеяться.

Следующим свидетелем являлся городовой врач[60] Окошкович-Яцына, который в присутствии следователя делал вскрытие тела умершего Мохова. Замогильным голосом доктор перечислил нанесенные раны, упирая на детали. Все они были не в пользу Лыкова: побои тяжкие, подвергающие жизнь опасности; повреждения не случайно смертельные, а неизбежно смертельные[61]; увечья – тяжкие. Прозвучало и слово «истязания», особенно плохо принятое публикой. Вывод доктора был однозначен: смерть наступила в результате вышеперечисленных повреждений. Они были нанесены тупым орудием или орудиями, скорее всего кулаками и ногами. В совокупности два главных повреждения привели к прекращению жизненных функций: разрыв селезенки и тонкой кишки. Утыкновение сломанного четвертого ребра в сердечную сумку не было смертельным, но затруднило работу сердца, что ускорило гибель.

Когда пришло время задавать свидетелю вопросы, адвокат вцепился в него всерьез. Он выдвинул предположение, что побои покойному были нанесены в камере, вечером или ночью. А не днем на допросе. Что может сказать на это доктор? Характер ранений допускает такое?

Здесь защиту ждала неудача, заранее подстроенная судейскими. Когда князь Чегодаев-Татарский вел предварительное следствие, он мог привлечь в качестве специалиста или полицейского врача, или городового. Любой полицейский врач на суде дал бы уклончивые ответы, которые можно было бы трактовать в пользу Лыкова. Понимая это, обвинение призвало врача из городской управы. Яцына не числился по полиции, ему до сыщика не было никакого дела. И он категорически отверг предположение защиты.

Последними свидетелями со стороны обвинения выступали два надзирателя ДПЗ, которые дежурили на этаже в ночь, когда умер Вовка Держивморду. В целом служивые не сказали ничего определенного. Вроде бы Вовка шел на своих ногах. Но точно они сообщить не могут, такая суета в тюрьме, ваше высокоблагородие, что мать-отца забудешь… Напрасно Август Мефодьевич пытался добиться ответов, более удобных для обвиняемого. Ребята уже знали, что показал их сослуживец, выводной надзиратель Фуршатов, и боялись вступать в сильное противоречие с его словами. Позиция Минюста была понятна даже им.

В качестве заключительного свидетельства все тот же Малюта Скуратов зачитал показания Фуршатова. Они в корне отличались от двух предыдущих. В них статский советник Лыков выступал как несомненный виновник смерти подследственного Мохова.

Закончив со свидетелями обвинения, суд приступил к слушанию свидетелей защиты. Первым из них в зал пригласили старшего врача ДПЗ статского советника Зильберберга. Иосиф Григорьевич, еврей-выкрест, дослужился по тюремному ведомству до чина пятого класса и к пенсии мог выскочить в генералы. Такому ссориться с Министерством юстиции было невыгодно. Тем не менее, когда Лыков с Сандрыгайло беседовали с ним накануне суда, доктор уверил их в своей поддержке. И сейчас адвокат повторил вопрос: побои, приведшие к смерти Мохова, могли быть нанесены ему в камере, вечером или ночью?

Зильберберг ответил, не раздумывая:

– Да, могли.

– Вы судите об этом по состоянию кровоподтеков на теле умершего?

– Разумеется. Кровь еще не успела свернуться и разложиться на фибрин и сыворотку. Тем более не началось еще и распадение кровяных телец, с последовательным образованием метгемоглобина, гематина и аморфного гематоидина.

Товарищ прокурора немедленно попросил слова и сказал строгим голосом:

– Как вы можете столь безапелляционно это заявлять? Ведь вы делали только осмотр тела. А доктор Окошкович-Яцына, ваш авторитетный коллега, судил по результатам вскрытия!

– Ну и что? – пожал плечами Иосиф Григорьевич. – Я же говорю не о причинах смерти, а о времени нанесения повреждений. И в таком случае мне виднее, я раньше Яцыны увидел тело.

– То есть? Потрудитесь объяснить вашу мысль.

– Поясняю. Вскрытие тела Мохова делалось восьмого декабря, то есть через двое суток после допроса. Это много. И даже вскрытие уже с трудом может датировать повреждения по прошествии такого времени. Более того, как врач, изучивший потом судебно-медицинский протокол вскрытия, скажу: получивший такие повреждения человек не в состоянии на своих ногах дойти до камеры. Если, конечно, он не сделан из железа…

Это была первая победа защиты, и Лыков мысленно благодарил отважного доктора. Как-то ему обернется его порядочность? Щегловитов таких вещей не спускает.

Следующими свидетелями защиты один за другим выступили старший арестной команды Александров и коллежский асессор Азвестопуло. Они по очереди рассказали об обстоятельствах задержания Вовки. Как помощь сыщику застряла на лестнице. А когда появилась, атаман уже валялся на полу. И статский советник легко мог, сославшись на самозащиту, убить его прямо тогда. Но не сделал этого! Зачем же ему было подставляться потом? Всем известно, что в столице права арестантов нарушать нельзя, прокурорский надзор не позволит. Где же логика?

Сандрыгайло тут как тут вынул нужные бумаги и доказал, что обвиняемый Лыков к моменту ареста знал, кого идет брать. Что именно Вовка участвовал в убийстве его товарища Фороскова и пытался погубить самого сыщика. Так что причины для мести у него имелись уже тогда, когда ствол револьвера упирался сыщику в сердце. А вокруг никого. И такой опытный человек упустил столь удобный момент? Чтобы отомстить потом, в допросной камере, где полно чужих глаз? Можно ли в это поверить?

Сословные представители слушали во все уши. Особенно впечатлился волостной старшина Желтоножкин. Он попросил слова у председателя и задал Лыкову вопрос:

– Выходит, вы уже тогда знали? А не опосля? Что он товарища вашего стрельнул…

– Да, тому есть несколько свидетелей, вы же слышали.

– И помяли Мохова?

– Я спасал свою жизнь. Это ли не случай прибить его до смерти? Но нет, я взял его живым.

Желтоножкин посмотрел на сенатора Крашенинникова и неожиданно прокомментировал:

– А и правильно сделал, что помял. Ко мне в кладовую в ту неделю вор залез. На две сотни смакарил! Ежели бы я его в тот момент застал, непременно надавал бы тумаков.

Зал начал хохотать, а председатель сделал временному судье замечание за неуместное заявление. Но обстановка стала неуловимо меняться в пользу сыщика.

Закончив со свидетелями, суд перешел к обвиняемому. Устарговский спросил его:

– Признаете ли вы, что на прежней службе неоднократно избивали подследственных во время проведения дознания?

Крашенинников тотчас же напомнил Лыкову:

– Вы можете не отвечать на вопросы, ответы на которые могут вам повредить.

– Спасибо, ваша честь. Я воспользуюсь этим правом и промолчу.

– Вот! – обрадовался помощник прокурора. – Я ждал именно такого ответа. Хочу напомнить составу суда выдержку из обвинительного акта. Такой же вопрос подсудимому задавал собственный министр, сенатор тайный советник Макаров. И что? Подсудимый признался, что многократно избивал подозреваемых, как он выразился, «для пользы дела». И не видит в том ничего предосудительного.

Это был сильный ход. Министр сказал то, что не посмел признать обвиняемый. Мордовал, и часто! С чистой совестью, успокаивая себя тем, что так надо «для пользы дела». Настроения в зале опять переменились. Кто-то даже крикнул:

– Опричник, чего там!

Устарговский не унялся. Он долго рассказывал о четырнадцати прокурорских проверках по жалобам арестантов, которые закончились для Лыкова парой выговоров без занесения в формуляр. То есть ничем. И неожиданно попросил разрешения зачитать еще два показания. Одно дал разбойник из банды Вариводы Николай Сероштан по кличке Колька Маштак. Алексей Николаевич лично арестовал его в Екатеринодаре прошлой весной[62]. Прокурор разыскал свидетеля на каторге, в Николаевском централе. Сероштан подтвердил, что подвергался страшным побоям от статского советника Лыкова… Ему вторил другой кубанский головорез, Цук Кайтлесов. Этот инородец год назад участвовал в вооруженном нападении на Новороссийское отделение Русского для внешней торговли банка. При этом были убиты городовой и управляющий отделением. Сейчас черкес отбывал наказание в Александровской тюрьме.

Далее Устарговский в лоб спросил сыщика:

– Значит, не били вы Мохова? Пальцем не тронули?

– Не бил.

– Чем вы тогда объясните солидарные показания всех свидетелей?

– Ну не всех, а только ваших.

– Пятеро сокамерников погибшего хором сообщают, что Мохов явился после вашего допроса чуть живой и к утру скончался в мучениях. По-вашему, пятерых свидетелей мало? Вам желательно, чтобы их было сто?

– Тут оговор, с которым неоднократно сталкивается в течение службы каждый сыщик. Каждый! Давайте вспомним сначала, что это за очевидцы. Бандиты и воры, им даже присягать запрещено. И потом, двое из них имели против меня личный мотив, я их арестовывал.

Сандрыгайло тут же попросил слово и зачитал акты дознаний, заблаговременно взятые им из архива столичной прокуратуры. Более того, он вручил бумаги членам суда. Те внимательно их изучили; особенно рьяно смотрел их лужский предводитель дворянства.

Когда просмотр актов закончился, Устарговский снова с издевкой заговорил:

– Стало быть, вы полагаете, что два арестанта, Кайзеров и Дрига, сами забили своего сокамерника Мохова до смерти? Чтобы причинить вам неприятности…

– Да. Не вижу другого объяснения.

– А остальные трое молча наблюдали происходящее?

– Да.

– А потом, на предварительном следствии, солгали? Но ведь у них нет к Лыкову личной неприязни. Почему же подследственные Несытов, Трунтаев и Бабкин так поступили?

– Возможно, они получили денежное вознаграждение за ложные показания.

Тут же попросил слова адвокат и зачитал рапорт начальника ДПЗ о том, что у Трунтаева при обыске были найдены в тайнике семьдесят пять рублей, взявшихся неведомо откуда. В ответ на это прокурор вынул свою бумагу и зачитал объяснение Трунтаева. Деньги эти ему передал отец, зная о тяжелом положении сына в тюрьме. Папаша подтвердил его слова, причем под присягой. Близкие родственники обычно свидетельствуют в простой форме, а присягают лишь при желании. Папаша сам потребовал Священное Писание. Видимо, решил, что так его показаниям будет больше веры.

В зале опять зашумели, а прокурор перешел в наступление. Он спросил сыщика:

– Признаете ли вы, что питали неприязнь к погибшему Мохову по личным основаниям? За то, что он в тысяча девятьсот седьмом году участвовал в убийстве вашего товарища по фамилии Форосков.

– Да, признаю. Я уже отвечал на этот вопрос, зачем возвращаться к нему?

– Ответьте еще раз.

– Хорошо, я повторю. У меня была хорошая возможность отомстить преступнику. При аресте он оказал вооруженное сопротивление. Если бы хотел, я сломал бы ему шею еще тогда, в Ропшинской лавре. Но не стал. Зачем же мне явно рисковать, убивая его в допросной?

– А я отвечу, – вкрадчиво сказал прокурор. – Тогда, при аресте, вы в пылу борьбы не подумали о том, что сейчас самый удобный момент прикончить вашего недруга. А спохватились лишь потом. И прикончили.

– Возражаю! – влез присяжный поверенный. – Обвинение навязывает свою бездоказательную точку зрения составу суда.

Но председатель отмел реплику адвоката и велел Устарговскому продолжать. Тот встал цицероном:

– Уважаемый суд! С каждым шагом истина представляется вам все яснее и яснее. Итак, подсудимый, логика ваших ответов такова. Ранее вы имели к покойнику неприязнь. Ранее вы неоднократно практиковали избиения арестантов. Ваша физическая сила общеизвестна, равно как и жестокий характер. И вы продолжаете утверждать, что не били вечером восьмого декабря Владимира Иванова-Мохова. А это сделали ваши недруги в камере ДПЗ, чтобы свести с вами счеты. Так?

– Так.

– И вы надеетесь, что мы в это поверим? Ах, как наивно. Только представьте, уважаемые судьи и сословные представители, такую картину. Двое бьют третьего смертным боем, ломают ребра, повреждают внутренние органы. Тот кричит, вырывается – он же не хочет умирать! А вдоль стенки стоят еще три человека и спокойно за этим наблюдают. Не зовут надзирателя, не пытаются остановить мучителей, а просто глазеют. Возможно ли такое?!

На этих словах прокурор вновь обратился к подсудимому и с издевкой переспросил:

– Таки не били?

– Я только что ответил: не бил.

Устарговский повернулся к судьям и картинно развел руками:

– Нет слов!

Глава 8

Приговор

В процессе был сделан небольшой перерыв. По его окончании обвинитель выступил с речью. В ней он обобщил ранее сделанные выводы в пользу тяжкого приговора и повторил свое требование: наказать подсудимого десятью годами каторжных работ с лишением всех прав. Речь произвела впечатление: все ловко подогнано один к одному, Лыков кругом виноват… Всю жизнь пускал в ход кулаки, пустил и здесь. Заранее обдуманное намерение налицо. Нанесенные погибшему повреждения говорят об этом же: они не случайны, а неизбежно смертельны.

Устарговский сел, явно довольный своей речью, и свысока посмотрел на соперника. Настала очередь защиты.

Присяжный поверенный Сандрыгайло вышел на трибуну, разложил перед собой бумаги и начал неожиданно. Он зачитал из формуляра подсудимого длинный перечень его наград и еще более длинный список перевязочных свидетельств[63]. Один из судейских, а именно Нессель, при этом саркастично ухмылялся. Ему вторил прокурор: мол, чего перечислять прошлые заслуги… Но остальные судьи слушали внимательно, а лужский предводитель Тиран даже приставил ладонь к уху и кивал при упоминании каждой новой награды. Дюжина монарших благоволений, солдатский Георгий, шейная Анна с мечами «в виде совершенного исключения, за особенное мужество». Станиславская лента. Владимирские кресты четвертой и третьей степеней, причем петличный получен в двадцать два года от роду. И множество других отличий.

Малюта Скуратов пытался оборвать присяжного поверенного, заявив председателю:

– Все это не относится к делу, давайте беречь время.

Но председатель парировал:

– Еще как относится. Мы решаем судьбу заслуженного человека. И потом, вспомните статью тысяча сто девятую Устава. Как там? «При постановлении приговоров о должностных лицах надлежит всегда рассматривать их послужные списки или аттестаты о прежней службе, чтобы удостовериться, не заслуживает ли обвиняемый особого снисхождения по прежней долговременной и беспорочной службе или по каким-либо отличным заслугам и достоинствам».

Нессель сразу умолк. А ободренный Сандрыгайло дочитал свой кондуит до конца. Потом он отложил бумаги и заявил:

– Уважаемые господа! Вот такого человека вы собираетесь сейчас предать правосудию. Подумайте и взвесьте все еще раз. Кто свидетели обвинения? Два разбойника, грабитель и парочка воров. Ай да публику подобрал господин товарищ прокурора. Других-то не нашлось. Надзиратели в голос утверждают, что никаких странностей в поведении Мохова, когда он шел с допроса, не заметили…

– Позвольте! – вскочил с места коллежский советник. – А выводной Фуршатов? Вы его не считаете за человека?

– Ах, этот… – словно только что вспомнил адвокат. – Ваша честь! Вот ответ мезенского исправника на мой запрос. Никакой спичечной фабрики в городе Мезень нет и никогда не было. И человек с фамилией Фуршатов там не проживает. Ни в какие права наследства он в Мезени не вступал. Думаю, все догадались, что это значит. Из числа надзирателей этот свидетель единственный дал показания против моего подзащитного. Заранее, еще на стадии предварительного следствия. И сбежал, чтобы не быть уличенным во лжи на суде.

– Протестую! – снова воскликнул Устарговский. – Мало ли что бывает? Фуршатов мог заболеть, не доехать до города по иным обстоятельствам. Жизнь не укладывается в ваше прокрустово ложе, господин защитник.

– Вы меня не слышите, господин обвинитель. Я только что сообщил со ссылкой на официальную бумагу, что нет ни фабрики, ни человека. Нету! И на суде его тоже нету. Где он?

Товарищ прокурора замешкался с ответом, а присяжный поверенный продолжил:

– Конечно, он сбежал… Свидетельские показания доктора Окошкович-Яцыны тоже нельзя полностью принять на веру. Он безапелляционно утверждал, что смертельные повреждения подследственный Мохов мог получить только на допросе у обвиняемого. Но точно такой же доктор медицины по фамилии Зильберберг с уверенностью говорит, что мог и в камере, от других арестантов. Кому верить? Ясно кому.

– Вам ясно, а нам нет, – сердито сообщил Устарговский.

Август Мефодьевич живо повернулся к нему и переспросил:

– Нет? Ай-ай-ай… Буква и дух русских законов утверждают: в случае сомнений надо выбирать то объяснение, которое в пользу защиты. Вспомните хотя бы ситуацию с голосованием судей. Если они, эти голоса, разделились поровну и даже голос председателя не дает перевеса ни одной из сторон, то устав прямо обязывает принять мнение, которое снисходительнее к участи подсудимого.

– А ведь верно, – будто бы про себя сказал один из коронных судей, действительный статский советник Деларов.

– Идем дальше, – подхватил адвокат. – Что же мы имеем против обвиняемого? Самый мизер. Пять с половиной свидетелей один бессовестнее другого, и мнение врача, которое не разделяют даже его коллеги.

– Но ведь даже министр подтвердил, что ваш клиент постоянно избивал арестованных! – уже совсем неприлично выкрикнул товарищ прокурора.

– Министр витает высоко и поэтому может добросовестно ошибаться.

– Протестую!

– Против чего? – опять развернулся к оппоненту защитник. – Вы считаете, что министр, как Господь Бог, ошибаться не может? Оттого только, что он министр?

В зале раздались смех и аплодисменты.

– Вот таковы доводы обвинения. Какие свидетели, такие и доводы. А что у защиты? Вы видели наших свидетелей. Порядочные люди, стоящие на охранении закона. У Александрова два ордена и одно ранение. У Азвестопуло один орден и два ранения. И взгляните на лица этих…

Все невольно покосились на скамью свидетелей. Сокамерники Вовки и правда выглядели как шайка уголовных. И они – опора обвинения.

– Мой подзащитный сказал, что является жертвой оговора со стороны преступников. Это действительно часто случается. Всякий сыщик, да и всякий полицейский вообще хорошо это знают. Преступники, чтобы затянуть дело и облегчить свою участь, врут безбожно. Старо как день – для всех, кроме обвинителя, который почему-то принимает такую ложь на веру. Итак!

Сандрыгайло сделал многозначительную паузу и закончил свою речь следующим образом:

– Подследственный Мохов в самом деле скончался у себя в камере от побоев. Это факт. А вот кто нанес ему эти жуткие увечья? Статский советник Лыков? Да еще и с обдуманным заранее намерением, как это ничтоже сумняшеся заявляет обвинитель? Нет, говорю я вам. Это не доказано в настоящем судебном следствии. Господа судьи, господин председатель. Вам скоро предстоит решить судьбу достойного человека, храбреца, много раз смотревшего смерти в глаза. Человека, который тридцать три года с постоянным риском для жизни ограждал ваш покой. Взвесьте еще раз на весах вашей совести, вашего жизненного опыта: доказательны ли те улики, что вам предъявили, чтобы отправить его на десять лет в каторжные работы? У меня все.

Август Мефодьевич сошел с конторки и отправился на свое место. Лыков смотрел ему в спину и думал: защитник сделал то, что было в его силах. Но убедил ли он судей? Ох, недолго осталось гадать…

Между тем процесс приближался к завершению. Председатель спросил у Лыкова, может ли он представить еще что-то в свое оправдание. Тот ответил – нет. А последнее слово? Тоже нет.

Тогда суд приступил к постановке вопросов, подлежащих разрешению. Для этого Крашенинников выступил с речью, которая у судейских называлась «руководящее разъяснение председателя суда». Сенатор сжато изложил существенные обстоятельства дела и силу доказательств в пользу и против подсудимого. Из разъяснения нельзя было понять личную точку зрения оратора. Потом он определил главный и частные вопросы, на которые судьи должны будут ответить в совещательной комнате. Главным, понятно, был вопрос, виновен или нет подсудимый. Частные сводились к обстоятельствам, которые уменьшают или увеличивают степень вины. Одновременно ставился вопрос о наказании и других законных последствиях преступления.

Прямо на глазах у всех судьи сформулировали вопросы и зачитали их вслух. Ни обвинитель, ни защитник не высказали дополнений или возражений. Члены суда по очереди подписали вопросный лист и удалились совещаться. В заседании был объявлен очередной перерыв.

Алексей Николаевич сидел напряженный и смотрел – на жену, на сына, на друзей. Что ему сейчас предстоит услышать? Речь Августа Мефодьевича внушила сыщику надежду. Ему казалось, что обвинение против него слабое, а доводы защиты убедительны. Но ведь так кажется всем подсудимым. Они надеются до последнего, а потом вдруг крах надежд и страшный приговор…

Прошел час. Напряжение в зале нарастало. Наконец двери совещательной комнаты распахнулись, и судьи вышли в зал заседаний. Они расселись по местам с непроницаемыми лицами. Лишь Желтоножкин бросил на сыщика очередной сочувственный взгляд, и Алексей Николаевич понял, что он признан виновным. Но какое наказание, каторга или арестантские роты? Кровь бросилась ему в голову. Виновен, виновен… Ах они, сволочи. Столько лет он грудью защищал этот мир фраков, орденских лент, дамских духов… Не только их, конечно, а и простых обывателей тоже. Но судят его фраки! Волостной старшина явно на стороне статского советника, но что он мог там сделать один? Неужели приговорили каторгу? Ведь это то же самое, что смертный приговор, только отсроченный. Даже хуже: живи и жди, когда тебе сунут жулика[64] под ребро, в бане или на прогулке…

Председатель встал, взял бумагу. В наступившей тишине Лыкову показалось, что он слышит стук своего сердца.

– Объявляю резолюцию о сущности приговора по делу статского советника Лыкова. Решением настоящего суда подсудимый Алексей Николаевич Лыков признан виновным по статье тысяча четыреста восемьдесят четвертой Уложения о наказаниях уголовных и исправительных…

Все ахнули, и опять стало тихо. Председатель продолжил:

– …в том, что в запальчивости и раздражении нанес подследственному Владимиру Иванову-Мохову увечья, повлекшие за собой смерть указанного Мохова… умышленно, но не с обдуманным заранее намерением.

По залу снова пошел гул. Председатель поднял колокольчик, все стихло, и он продолжил:

– Учитывая вышесказанное, а также предыдущую беспорочную службу подсудимого, он приговаривается согласно статье тридцать первой сего Уложения к исправительным арестантским отделениям по второй степени, с лишением всех особенных, лично и по состоянию присвоенных прав и преимуществ. Приговор окончательный, обжалованию в апелляционном порядке не подлежит, лишь может кассироваться Сенатом.

Откашлявшись, Крашенинников закончил свою речь разъяснением:

– Настоящим я изложил вам сущность приговора. В окончательном виде сам приговор будет объявлен здесь же пятого января в одиннадцать часов дополудни. Приглашаю слушателей явиться в указанное время по билетам, они будут действительны. Подсудимый до объявления приговора находится под домашним арестом, если внесет за себя залог в тысячу рублей. А теперь все свободны, прошу очистить помещение.

Зал медленно опустел. Подошел Сандрыгайло, ободряюще похлопал Лыкова по плечу и сказал со значением:

– Не каторга!

Алексей Николаевич вяло кивнул, тяжело ступая, перебрался к жене и сел рядом с ней. Ольга Дмитриевна молча обняла его, но плакать при чужих не стала, сдержалась. Сыщик видел, как, довольно ухмыляясь, покинул зал Эгнью и как Сергей вышел следом за ним. Хочет узнать, где остановился британец, но зачем это теперь?

И тут же сыщик одернул себя. Рано опускать руки! Он еще покажет англичашкам, на что способен русский человек. Он будет бороться. Он не один, друзья помогут. И на Фонтанку, 16, еще вернется статский советник Алексей Николаевич Лыков, чиновник особых поручений при министре внутренних дел в пятом классе, командированный для занятий в Департамент полиции. В ленте и с другими орденами. Займет обратно свой кабинет и снова примется ловить всякую нечисть. Единственное, что он умеет и хочет делать…

У обвиняемого осталось всего сорок восемь часов свободы. Крашенинников дал лишь столько времени на выработку окончательного приговора. По Уставу уголовного судопроизводства мог дать и больше, целых две недели! Но не дал. И правильно сделал. Чего тянуть? Только хуже: сидеть и ждать, смотреть, как неумолимые часы отсчитывают, сколько тебе осталось на свободе…

Суд отказал обвиняемому не только в этом. Согласно статье семьсот семьдесят пять Устава, суд мог, «когда предоставляются особые уважения к облегчению участи подсудимого, ходатайствовать перед Его Императорским Величеством через министра юстиции о смягчении наказания, выходящем из пределов судебной власти, или даже о помиловании подсудимого, вовлеченного в преступление несчастным для него стечением обстоятельств». Мог, но тоже не стал. Идти против Щегловитова никто не решился.

Все сидели и ждали, пока штабс-капитан Лыков-Нефедьев сбегает в казначейство. Наконец он вернулся с ассигновкой о внесении залога. Тотчас судебный пристав вручил Алексею Николаевичу под роспись определение о домашнем аресте. Теперь он был уже не подсудимый, а осужденный. И обязательство о неотлучке с места жительства заменялось на более жесткое. Последние сорок восемь часов осталось ему провести дома у очага, с любящей женой, сыном и внуками. Эх…

Два дня пролетели быстро. Лыков ушел в себя, мало разговаривал, но в целом смирился. Ведь заранее было ясно, что сорвавшиеся с цепи министры не оставят строптивого сыщика на свободе.

Зашел Сандрыгайло и сообщил, как проголосовали судьи. Оказалось, что за каторгу для сыщика подал голос один только Малюта Скуратов. Остальные коронные судьи и все трое временных высказались за исправительные работы. Лужский предводитель Тиран предложил обратиться к Его Величеству с просьбой о помиловании обвиненного. Его поддержал Желтоножкин, но остальные отказались. Потомственный почетный гражданин Дурнякин даже сказал: вот еще, беспокоить государя из-за всякой швали… Чтоб тебя ограбили, кретин, и преступника не нашли, рассердилась на это Ольга Дмитриевна. Лыкову же было все равно.

Наступило пятое января. Тот же состав участников суда собрался вновь. Зевак было не меньше, правда, отсутствовал мистер Эгнью. Сделал свое дело и уехал из Петербурга; Сергей сам видел, как тот садился в поезд до Севастополя.

Крашенинников зачитал окончательный приговор. От объявленной ранее резолюции он отличался полнотой и подробностью. Там были указаны предметы и соображения обвинения, с перечислением улик и доказательств, и подробные ссылки на нормы закона.

Как только председатель закончил читать приговор, один из членов суда объявил порядок и срок его обжалования. После этой процедуры Лыкова сразу взяли под стражу. Его посадили в камеру временного содержания при Четвертом участке Литейной части. Алексею Николаевичу осталось ждать настоящей тюрьмы еще две недели. В России окончательный приговор вступал в законную силу только после его кассации. Если обвиненный кассационную жалобу не подавал, отсчитывался срок ее подачи – две недели. Лишь по их истечении решение суда вступало в силу и тюремное ведомство начинало его исполнять.

Алексей Николаевич посоветовался с адвокатом и решил не подавать кассации в Сенат. Причин для жалобы по закону было только три, и они к случаю Лыкова не подходили. Явного нарушения смысла закона нет. Существенного нарушения форм и обрядов судопроизводства – тоже. Пределов власти суд не нарушил. Все, других оснований не имеется.

Высиживая положенный срок в части, бывший статский советник ждал еще одного события. Ждал и втайне надеялся на хороший исход. Отбытие срока в исправительных отделениях считается тяжким наказанием потому, что сопряжено с лишением всех особенных, личных и по состоянию присвоенных прав и преимуществ. Алексей Николаевич лишался дворянства, чина, а также орденов и знаков отличия. Но награды ему вручались или Высочайшими приказами, или даже рескриптами, как Станиславская лента. И снять их с обвиненного просто так, своей властью, не мог никакой суд. Только сам государь решал этот вопрос. Министр юстиции обязан был представить приговор на рассмотрение Его Величества. А там коронационная медаль! Вдруг Николай Александрович вспомнит, как сыщик охранял его в Москве в мае 1896 года? Хорошее было время, спокойное: никаких бомбистов, анархистов, террористов… Если государь растрогается, глядишь, и откажет суду в ходатайстве. Это будет равноценно отмене приговора.

Он ждал все две недели, никому не признаваясь в последней надежде. Ни сыну, ни Азвестопуло, ни даже барону Таубе. Но чуда не случилось. Когда срок подачи кассации истек, бывшему сыщику объявили, что Его Величеству было угодно утвердить приговор и повелеть снять с осужденного Лыкова награды. Так он понял, что не только министр его предал, но и государь…

В тот же день Лыкова отвели в кордегардию Окружного суда и по описи приняли его ордена и медали. Он сдал все, кроме Георгиевского креста. Пристав перебрал награды и спросил:

– А где Знак отличия Военного ордена? Он указан в формуляре.

– Не знаю, не нашел. Куда-то подевался. Напишите, что утрачен.

Пристав понял, что это ложь, но понял и ее мотивы. И безропотно указал в протоколе напротив знака: «со слов обвиненного, безвозвратно утрачен».

Сразу после этого Алексея Николаевича поставили на низенький помост, и тот же пристав сломал у него над головой шпагу. Потомственный дворянин, статский советник и кавалер многих орденов Лыков перестал существовать.

Глава 9

Первый день

Согласно закону с приговоренным встретился священник. Он должен был приобщить новоиспеченного узника Святым Тайнам. А еще подготовить его к перенесению заслуженного наказания с христианской покорностью и раскаянием. Когда батюшка произнес эти слова, Алексей Николаевич взорвался:

– А кто вам сказал, что назначенное мне наказание – заслуженное? И в чем мне раскаиваться, если я невиновен?

– Сын мой, я двенадцать лет приобщаю людей после приговора. И все утверждают, что они невиновны. Смирись и слушай Бога, а не свою обиду. Иначе тебе будет очень тяжело в узилище.

– Идите-ка вы прочь, фальшивый утешитель… – распалился арестант. – Вместе с тайнами вашими и заученными словами.

И не стал ни причащаться, ни каяться.

Вечером восемнадцатого января в Литейную часть явился Трифонов. Старший делопроизводитель ГТУ лично отвез нового арестанта в Литовский замок. Лыков торопливо обнял жену, которая проводила в его камере все дни, и залез в новенький авто. Чемодан с вещами он положил в ноги и закис. В руках сыщик держал икону Алексия, человека Божия. Этот старинный образ новгородского письма семнадцатого века ему подарил вчера сын Павел.

Все, игры кончились, горько думал Лыков. Теперь пойдет настоящая тюрьма…

Пока ехали, Михаил Михайлович рассказывал последние новости из служебных петербургских интриг. Особенно он напирал на главное. За два дня до Нового года Хрулев успел протащить через Думу новый закон. Отныне тюремная стража может строить обмундирование за счет казны. Раньше люди обшивались из своего копеечного жалованья. Теперь им вышло послабление. Жаль только, что обувь Дума закупать из казны запретила… Но все равно новость эта – большая радость для надзирательского состава. Они готовы на руках носить Степана Степановича.

Трифонов вел себя с бывшим высокородием как с равным, словно того и не лишили прав состояния. Алексей Николаевич был ему благодарен. Он понял, что «тюремщики» сразу хотят показать администрации исправительного отделения, что к ним прибывает особый арестант. С которым надо обращаться соответственно. И хотя Лыков и смотритель замка Кочетков хорошо знали друг друга, такой жест был ему очень полезен.

Путь на Офицерскую[65] занял четверть часа. К удивлению пассажира, авто сначала завернуло к зданию сыскной полиции. Трифонов приказал курьеру позвать начальника. В вестибюль без пальто спустился Филиппов и крепко пожал Алексею Николаевичу руку:

– Ну, страшен сон, да милостив Бог! Крепитесь. А я выполню все, что обещал.

Мотор двинул дальше и скоро оказался у высоких ворот. Сколько раз сыщик приходил сюда по своим делам… Знакомая черная доска с надписью «Тюремный замок» никогда прежде не жалила его сердце. Ведь он, закончив допрос, всякий раз выходил обратно. А теперь когда выйдет? Образ Спасителя в темнице, висевший над доской, вызывал у арестантов особые чувства. Ведь и Христос сидел! Верующему, а даже и неверующему, делалось немного легче от осознания сопричастности к мукам Божьим. А сыщик Лыков всегда спокойно шел мимо. Не забывал, конечно, снять фуражку и перекреститься и бросал серебро в подвешенные для подаяния кружки. Но Спасителя в сердце в тот момент не допускал. Сопричастности не чувствовал. Иное творилось в его душе теперь! Ведь Алексей Николаевич помнил икону еще в деревянном киоте, висевшую под снегом и дождем. Лишь в 1889 году, в память о крушении царского поезда в Борках, ее поместили в мраморный киот. И многие сидельцы не одобрили новшества: словно от них отдалили сына Божия, спрятали в мрамор.

Мотор миновал первые ворота и уперся во вторые. Подошел привратник, увидел Трифонова и махнул рукой. Последовательно открылись вторые и третьи ворота, и автомобиль въехал во двор. Как из-под земли, рядом вырос подворотный. Он распахнул дверь и вытянулся перед старшим делопроизводителем. Увидев выбирающегося с другой стороны Лыкова с чемоданом, он четко, по-солдатски, сделал пол-оборота и козырнул ему. Не знает еще, что отдает честь лишенному прав арестанту…

– Вызови дежурного при конторе, пусть примет вещи, – приказал Трифонов.

– Слушаюсь, ваше высокородие!

Пока парень бегал за дежурным, приезжие стояли и молча озирались: Михаил Михайлович привычно, по-хозяйски, а Лыков – с внутренней дрожью. Тут теперь его дом, из которого не выпускают… Сыщик знал, что из Литовского замка всего один выход, вот через эти ворота, на Офицерскую. Ограды нет, ее роль выполняют высокие стены корпусов. Есть еще дверь с улицы, ведущая в тюремную Спасскую церковь. Зайти туда может каждый вольный зевака, но лишь на первый, нижний, этаж. Арестантов там не бывает, они стоят на хорах. А главный выход из замка преграждают трое ворот и пять надзирателей, не считая наружных пикетов. За последние двадцать лет из Литовского замка не было ни одного побега, так хорошо здесь поставлена охрана. Даже в лихом 1905 году!

Новичка удивило, что они оказались в небольшом закутке. Слева был каменный забор с калиткой, а прямо – несколько одноэтажных флигелей, которые, стена к стене, перегораживали путь во внутренний двор замка. Ворота туда были закрыты, перед ними маячил надзиратель.

– Михаил Михайлович, где это мы?

– В так называемом малом дворе. Забор отгораживает садик, который устроен под окнами женского отделения. Во флигелях расположены службы. А через ворота проходят в большой двор, там арестанты гуляют в часы отдыха.

Явился дежурный и тоже козырнул обоим господам:

– Прикажете провести к его высокородию?

– Да, и вещи прихвати.

Они пошли втроем: дежурный тащил чемодан Лыкова, следом шествовал старший делопроизводитель, а замыкал колонну новый арестант. Он унял уже нервную дрожь и осматривался не без любопытства. Как ни жалься, а придется здесь пожить какое-то время. Филиппов только что сказал: милостив Бог. На него и надежда, да еще на друзей, которые обещали вытащить бедолагу на свободу. Эх!

Начальник Петербургского исправительного отделения статский советник Кочетков разносил какого-то арестанта так, что было слышно еще из коридора:

– Царя не надо, хозяина не надо, в Христа не верю, чертом хочу быть! Так, что ли, Михалкин? Вот я тебе взгрею курдюк, прадедушки сниться будут!

Трифонов по-хозяйски толкнул дверь. Смотритель, увидев гостей, первым делом шагнул к сыщику и протянул ему руку:

– Здравствуйте, Алексей Николаевич! Что же это такое делается, а? Разве ж так можно? Оболгали порядочного человека…

– Вот, Никанор Нилович, – только и нашел что сказать Лыков.

Кочетков приказал арестанту:

– Пошел вон и помни мои слова.

Тот вылетел пробкой, а смотритель счел нужным пояснить:

– Михалкин. По бумагам политический, а на самом деле просто дурачок. Урядник раздул дело, видать, для статистики раскрытых преступлений. Болтун сказал у винной лавки, что царь и в пастухи не годится! А? Каков?

Лыков подумал, что в душе согласен с дурачком… А Кочетков заговорил наконец о главном:

– Ну ничего, ничего. Мы вас берем под особый контроль. Для нас вы как были товарищем по службе, так им и остались. Я всем велю держаться вежливо. Отдохнете тут немного. А там, глядишь, правда восторжествует.

Они поговорили еще немного ни о чем, и Трифонов откланялся. А Лыков остался. И начальник тюрьмы сразу как-то сбавил тон. Едва заметно сменилась интонация – с приветливо-добродушной на хозяйскую. Чуть-чуть покровительственную. Или это лишь показалось арестанту? В его положении каждая мелочь бросалась в глаза. И оценивалась под особым углом: есть тут унижение или нет? Алексей Николаевич понимал, что слова Кочеткова всего лишь слова. Он действительно даст команду беречь самолюбие сыщика. Но в суете быстро забудет об этом. А остальные девяносто с лишним стражников будут вести себя по-разному. И унижений с оскорблениями никак не избежать… Надо терпеть и ждать помощи с воли. И еще чтобы тебя за это время не убили старые дружки.

Лыкову предложили чаю, после чего начальник тюрьмы вызвал к себе дежурного и сказал:

– Это господин Лыков. Наш новый постоялец. Видел, кто его привез?

– Так точно!

– Помни об том. Господин Лыков побудет у нас… какое-то время. Отведи его к ключникам[66] и объясни, как полагается вести себя с человеком. Узнаю про грубость или что такое – накажу.

– Так точно!

– Он служил прежде в полиции. Пусть его поселят в Четвертое отделение, в девятую «легавую» камеру. Приказываю: письма разрешить, выписку[67] разрешить, продовольствование от себя разрешить. Вещи оставить свои, курево, принадлежности, обстановку – по их желанию. Свидания на общих основаниях, но при наличии просьбы – сверх нормы.

– Есть!

– Завтра утром освидетельствовать господина Лыкова на предмет готовности к работам. Ступайте.

Алексей Николаевич пожал на прощанье руку смотрителю и хотел уже идти за дежурным. Но тут в кабинет вбежал офицер лет сорока пяти с нервным обиженным лицом. В отличие от Кочеткова, одетого в черный мундир с темно-синей выпушкой тюремного ведомства и с полицейскими погонами, офицер был в темно-зеленом мундире с красным прибором конвойных войск. Судя по одинокому просвету на погонах – капитан[68]. Вошедший сварливо сообщил:

– Никанор Нилович, опять в прачечной мужеложцев поймали. Сколько можно это терпеть?

Кочетков указал ему на Лыкова и сказал:

– Знакомьтесь: Алексей Николаевич Лыков, статский советник, чиновник особых поручений при министре внутренних дел. Приговорен к трем с половиной годам арестантских рот. Человек, скажу я вам, достойный, прошу отнестись к нему с должным уважением.

Сыщик после такой аттестации чуть было не подал капитану руку. Но вовремя заметил, что тот отнюдь не собирается выполнять просьбу начальства. Наоборот, он отступил на шаг, осмотрел «достойного человека» с нескрываемым презрением и протянул:

– Ну-у… Уж теперь не статский советник, а та-ак… бывший. Шпагу-то сломали.

Кочетков, не моргнув глазом, обратился к Лыкову:

– А это первый помощник начальника тюрьмы, капитан Сахтанский Маркиан Владимирович. Правая, так сказать, десница.

Лыков холодно кивнул невежливому капитану и обратился к его начальнику:

– Десница, Никанор Нилович, всегда правая. Левая рука называлась шуйцей.

– Да? Не знал.

Тут Сахтанский опять показал свой нрав:

– Я имею служебный разговор и не намерен тратить время на беседы с арестантами. Лыков, пшел в камеру!

У бывшего статского советника потемнело в глазах. Вот оно, первое унижение! Чего опасался, то и получил. В первый же час! Не помня себя от гнева, Алексей Николаевич шагнул к хаму, но тот резво выскочил в коридор и крикнул оттуда:

– Нападение на помощника начальника тюрьмы! Надзиратели, ко мне!

Кочетков за руку оттащил Лыкова в угол и умоляющим голосом попросил:

– Не обращайте внимания, Алексей Николаевич. Он такой. Прислали на мою голову, так он еще под меня копает. Если вы дадите ему повод, Сахтанский и вас сожрет, и меня… Я его отважу, но надо аккуратно… Не вышло бы хуже.

В дверь уже ломились надзиратели, из-за их спин торжествующе выглядывал помощник. Никанор Нилович рявкнул так, что зазвенели стекла:

– Я вас звал?! Марш по местам!

Стражники было замешкались, но развернулись и, толкая друг друга в спину, ринулись обратно.

– Капитан Сахтанский, ко мне!

Помощник осторожно встал на пороге, не решаясь зайти внутрь.

– За невежливое обращение с арестантом объявляю вам покамест замечание.

– Но…

– Я не закончил!

– Виноват.

Кочетков помолчал, потом перешел на более спокойный тон:

– Маркиан Владимирович, учишь вас, учишь… А толку ни на золотник. Здесь не этап в Нижнеудинске, здесь образцовая тюрьма. Образцовая! Мы да Домзак[69] – всего две такие, которые напрямую подчиняются Главному тюремному управлению. Куда ходят иностранные гости, когда хотят ознакомиться с российской пенитенциарной системой? К нам. Августейшие особы где изучают тюремные порядки? У нас. Тут арестантам говорят «вы».

– Но он хотел на меня напасть!

– Алексей Николаевич хотел выяснить, почему в образцовой тюрьме так невежливо ведут себя. И тому есть свидетель.

– Тем не менее я подам рапорт о попытке нападения, – упрямо заявил капитан.

– Это ваше право, – не стал спорить начальник. – Только хочу предупредить: мне телефонировал его превосходительство господин Хрулев. Лично! И просил создать для арестанта Лыкова самые хорошие условия. По прежней своей службе Алексей Николаевич пользуется уважением всех правоохранителей. А доставил его сюда сам Трифонов Михаил Михайлович. Так что рапорт вы подать можете, но я бы не советовал. Тем более ваши слова о попытке нападения, Маркиан Владимирович, я не смогу подтвердить. Когда меня спросят как свидетеля… Не было никакой попытки. Вы неправильно поняли самопроизвольное движение арестанта. Это был тик.

– Тик?

– Да, нервный тик. До которого вы его довели своим неуставным грубым обращением.

Помощник полинял на глазах, козырнул и удалился. А статский советник повернулся к бывшему статскому советнику и сказал с досадой:

– Вы, Алексей Николаевич, учитесь себя сдерживать. В вашем сегодняшнем положении. Вот теперь у вас появился еще один враг. Только вы арестант, а он мой помощник. Будет мстить, пестрая душа. Из конвойных войск его попросили за характер. Голова толкачем. Чин он уже прогусарил. Сейчас вот здесь, самоутверждается на заключенных[70]. Пользы от него – почеши затылок, а проблем тьма…

– Извините, не сдержался, – признал Лыков. – Привыкать надо. Неохота к такому привыкать, а надо.

– Вот-вот. Я же не всегда буду рядом. Скажете мне потом, я прижму, а в тот самый момент будьте добры сдержаться. Договорились?

– Договорились. Спасибо!

Смотритель вызвал из коридора дежурного при конторе и хитро посмотрел на него:

– Все слышал?

– Так точно!

– Было нападение или не было?

– А я это… В дальнем конце коридора обретался. Ничего такого не наблюдал.

– Правильно. Иди к ключникам и помни, что я велел.

Дядька повел Лыкова в цокольный этаж административного корпуса, выходящего на Офицерскую улицу. Он выказал свое понимание тем, что по-прежнему тащил чемодан арестанта. Знаем, мол, что за гусь, ежели смотритель с ним на короткой ноге…

Когда они добрались до цейхгауза, дежурный вежливо попросил сыщика подождать. Сам скрылся за дверью и не выходил минуты три. Очевидно, разъяснял, как вести себя с новым арестантом. Затем дверь открылась, Лыкова попросили зайти.

Седовласый ключник тоже вел себя корректно. Он повидал уже много всяких постояльцев. В Четвертом «благородном» коридоре встречались и не такие… У новичка должны были отобрать под расписку ценные вещи и одежду и облачить его во все казенное. Вместо этого ему оставили и часы с бумажником, и записную книжку с вечным пером. Старик внимательно осмотрел содержимое чемодана и не отобрал ничего из тех вещей, которые Алексей Николаевич взял из дома. Там он брился опаской, а в тюрьму взял станок «Жиллетта», постепенно входивший в моду. И перочинный ножичек выбрал с миниатюрным лезвием, таким и таракана не зарежешь. Книги, гигиенические принадлежности, белье – все это позволили взять с собой.

В дополнение к собственным вещам арестанту выдали-таки казенные. Вдруг явится проверка… Получился довольно большой узел. В набор вошли рубашки, подштанники, полотенца и чулки подкладочного холста, всего по три штуки. Из верхнего платья полагались бушлат из равендука, суконные штаны и шапка – всего по паре. Из обуви в вещевое довольствие арестанта входили полусапоги с запасными передами и подметками и веревочные туфли. Подметки оказались соковые[71], таким сносу нет… Зимнюю одежду – суконные бушлат, брюки, шапку на подкладке с наушниками и рукавицы с онучами – ключник предложил не брать. Сказав при этом: на улице вам работать не придется, а в замке у нас тепло. И Лыков согласился.

В завершение узел пополнился спальными принадлежностями. Алексею Николаевичу вручили постельник[72] и чехол для подушки, и к ним двенадцать фунтов соломы для набивки. Из белья положили наволочки и пододеяльники, тоже по две штуки. И два одеяла: летнее и зимнее. Заодно ключник пояснил, что нательное белье меняют раз в неделю, после бани, простыню и верхнюю наволочку – два раза в месяц, а одеяло и нижнюю наволочку – раз в два месяца. Но, если есть желание и деньги, мыть белье можно чаще.

После ключника по вещам дежурный повел арестанта к ключнику по продовольствию. Там беседа получилась короткой. Лыков подписал обязательство кормиться за свой счет, а экономию отдать в пользу исправительного отделения. На вопрос, где лучше столоваться, ему ответили: да хоть у «Донона». Но дешевле брать из кухмистерской напротив Львиного мостика. За два рубля в день получите трехразовое питание, с тестным и морсом. В пост сами решаете, желаете оскоромиться или нет. Сахар с чаем дозволяется получать по выписке, или вам родственники на свидание принесут.

После ключников Лыкова повели обратно в канцелярию. Дежурный по конторе изнемогал под тяжестью чемодана и узла, и новичок сунул ему в карман рублевину. Тот остановился, вытер пот и сказал:

– Благодарствуйте! Того… завсегда обращайтесь, ежели что.

В конторе история с предварительной инструкцией повторилась. Но, видимо, Кочетков уже дал письмоводителю нужные указания, поэтому тот позвал Лыкова почти сразу. И вел себя до неприличия подобострастно.

Ему пришлось завести несколько документов. Первым был так называемый листок, он же форма номер два. Лыков ответил на обязательные вопросы: фамилия, имя и отчество; каким судом и когда осужден; срок заключения; начало наказания; род преступления; в который раз подвергается наказанию; звание до осуждения; лета от роду; семейное положение; вероисповедание; образование; род занятий на свободе; какие знает мастерства; отметка о поведении в тюрьме, если ранее содержался под стражей.

Затем письмоводитель занес сведения из листа в алфавит и в книгу сроков, и эти три бумаги составили арестантское дело заключенного А. Н. Лыкова. Четвертой и последней на сегодня бумагой стало объявление доверия начальнику тюрьмы – чтобы тот мог получать адресованную Алексею Николаевичу почтовую корреспонденцию.

Новенький уже собирался идти в камеру, как вдруг дверь распахнулась, и без стука вошел высокий дородный господин. Он был одет в казенный бушлат, а под ним – в дорогую сорочку из мадаполама, с шейной запонкой из крупной жемчужины.

– Добрый день, Андрей Захарович, – непринужденно поздоровался он с письмоводителем. Тот мигом вскочил и пододвинул гостю стул.

– Чего изволите, Евстратий Агафонович?

– Я по делу. Нужно срочно телефонировать.

– Поверенному?

– Да, этому необязательному человеку. Удивляюсь сам себе: почему я его до сих пор не уволил?

Письмоводитель тут же снял трубку, крутанул ручку индукторного вызова и произнес:

– Барышня! Два-два-два-ноль-два!

Послушал некоторое время, дождался ответа и крикнул в мембрану:

– Это Зеебоде? А тут Добрококи. Вас желает слышать господин Салатко-Петрищев. Соединяю.

И передал странно одетому господину отвод. Тот взял его двумя пальцами и зычно гаркнул:

– Зеебоде, колбасная душа! Срочно купи на сорок тысяч акций Майкопской нефтяной и транспортной компании. Да, чем быстрее, тем лучше. Как нет денег? Приезжай завтра же, я все подпишу. Почему не сказал, что кончилась наличность? Вот всегда ты так, Зеебоде. Когда-нибудь я тебя действительно уволю. Ну, отключаюсь.

Салатко-Петрищев бросил трубку на рычаги, покосился на Лыкова, но спрашивать ни о чем не стал. Вместо этого он извлек из кармана бушлата наполовину пустую бутылку новомодного коньяка «Гази-Бек». Поставил перед письмоводителем и сказал с той же повелительной интонацией:

– Надо срочно приобрести полдюжины. Я пришлю к вам Арсения, будьте добры распорядиться.

– Понравился, стало быть, Евстратий Агафонович?

– Годится. Ну, желаю здравствовать. Ах да! На коньяк-то дать забыл…

Шумный посетитель бросил на стол пятидесятирублевый билет и удалился.

Лыков понял, что в Петербургском исправительном отделении есть сидельцы много важнее его. Полдюжины «Гази-Бека» стоят тридцать пять целковых. А еще пятнадцать за что? Неужели за право пользоваться телефоном? Он не удержался и спросил:

– Шумный господин не из Четвертого отделения?

– Так точно, – улыбнулся письмоводитель. – У него камера напротив вашей. Господин Салатко-Петрищев – неужели не слышали? Дело о злонамеренном банкротстве. Ни с того ни с сего прекратил платежи и объявил себя нищим. Нагрел поставщиков на девятьсот восемьдесят тысяч. Дали три года исправительных, из них половину он уже отсидел. Скоро получит условное досрочное освобождение и выйдет на волю. Богатый и свободный.

– Но его же не пропишут в столицах. Как Салатко продолжит свои мошенничества?

– Да никак. Уедет в Вену, он там деньги прячет. И заживет в удовольствие…

Добрококи даже причмокнул от зависти.

Лыкова разбирало любопытство: как тут отбывают наказание богачи? Ежели как Салатко-Петрищев, то жить можно…

– А что доверенный? По телефону управляет краденым имуществом?

– Почему по телефону? Вот увидите: завтра он явится к хозяину за распоряжениями. И за деньгами.

– А кто таков Арсений?

Добрококи заулыбался во весь рот:

– Не поверите: это камердинер Евстратия Агафоновича. Сел к нам под видом арестанта, чтобы обслуживать барина. Жалованье получает в размере полковничьего. Вот как нынче живут капиталисты! Даже в казематах с лакеями пребывают. Нет, пора делать революцию…

Тут письмоводитель заметил замешательство в глазах собеседника и торопливо пояснил:

– Это шутка.

– А… Много ли еще в моем отделении подобных типов?

– Там десять камер, – стал припоминать Добрококи. – Все рассчитаны на четырех сидельцев. Одна ваша, в ней уже сидят трое бывших полицейских. Одна – мнимого банкрота, он там вдвоем с Арсением. Одна купеческая, там четверо мошенников, которые воровали с казенных подрядов. Одна дворянская: в ней бывший начальник резервной бригады, уездный предводитель и кассир из банка, что подделывал векселя. Потомственный дворянин! Бывший. Так, дальше что? Одна пустая, господин Кочетков держит ее про запас. Ежели не хотите сидеть с вашими коллегами, обратитесь к его высокородию; может быть, он отдаст ее вам.

– Нет, спасибо, я посижу со своими. Вы насчитали пять камер. А другие пять?

– В них народ попроще. Сами изволите знать: лица, до осуждения изъятые от телесных наказаний по правам состояния, должны содержаться отдельно от прочих. То есть в улучшенных условиях. Для таких и создано Четвертое отделение. Но другие пять камер заполнены публикой не вам чета. В одной содержатся тифлисские первостатейные моколаки. Это такое туземное сословие, семьдесят девять семейств с нисходящим потомством, которые есть в особом Высочайше утвержденном списке как освобожденные от порки…

– Знаю, сто лет назад Александр Первый тот список утвердил, – кивнул Лыков. – Видел я моколаков в Тифлисе – жулики еще те. В их лавках лучше ничего не покупать – обсчитают.

– Вот и эти четверо того же сорта, – подхватил письмоводитель. – Потом, есть почетные граждане, несколько даже потомственных, и пяток личных дворян. Общеопасное повреждение имущества, махинации со страховыми премиями и тому подобные грешки. Лица из вольных профессий, опять же… Вот и набили почти все отделение. Но сидят часто по двое, по трое, так что из сорока мест занято чуть больше половины.

Алексей Николаевич вспомнил статистику. В империи всего тридцать семь исправительных арестантских отделений. Они рассчитаны на 15000 мест. Ежегодно 13000 из них обновляются: те, кому истек срок, выходят на свободу, а их заменяют вновь осужденные. Подавляющее большинство из них составляют крестьяне и мещане. Благородных – от 70 до 100 человек на всю огромную страну. Так что в чистых корпусах всегда просторно, а в остальных тесновато…

Когда в последний год прошлого века приняли указ об ограничении ссылки, возникла проблема с арестантскими ротами. В них стали сажать бродяг, которых прежде ссылали в Сибирь. Им давали по четыре года, а потом причисляли к ссыльно-поселенцам и водворяли в отдаленные места. Таких оказалось столько, что пенитенциарная система захлебнулась. В 1903 году пришлось спешно открывать новые исправительные отделения: в Варшаве, Риге, Перми, Харькове и Николаеве. Чтобы найти средства на их содержание, закрыли три пересыльных тюрьмы – Пермскую, Томскую и Харьковскую. Но через два года началась война с японцами. Желтокожие выгнали каторгу с Сахалина (там осталась всего одна тюрьма, в Александровске), и теперь уже некуда стало девать каторжников. Этот народ более опасный, чем в арестантских ротах. Тюремная система лишилась сразу 5000 каторжных мест. А революция в противовес загнала в каторгу втрое больше осужденных. Начали спешно строить в европейской части России каторжные централы. Но их не хватало, и в результате под кандальников переделали Владимирское, Смоленское и Орловское исправительные отделения. Опять возник дефицит мест! Арестанты сидели друг у друга на головах. Лишь в Петербурге дело обстояло иначе. Литовский замок был рассчитан на 475 заключенных, реально принимал 500, и это считалось мало. Другие отделения кряхтели, но терпели. Самое большое, Архангельское, вмещало аж 1075 сидельцев, далее шли Херсонское (870 человек) и Варшавское (850 человек). Там творились невозможные вещи: осужденные получали места за взятки смотрителю! Имелась своя такса за условное освобождение и за помещение в тюремную больницу. Литовский же замок считался образцовым. И вот осужденный аферист заходит к письмоводителю канцелярии, как к себе домой. Телефонирует со служебного аппарата, заказывает коньяк, вызывает исполнительного директора… Какие еще открытия ждут здесь бывшего сыщика?

Пора было заселяться в камеру. Алексей Николаевич поблагодарил словоохотливого канцеляриста, забрал узел и пошел прочь.

Дежурный довел его до выхода из конторы и сдал на руки выводному надзирателю. Вручил тому чемодан со словами «приказ его высокородия» и велел доставить заключенного в Четвертый коридор. Тот нехотя принял чемодан, неприязненно косясь на сыщика, и долго вел его до места, что-то бурча себе под нос. Оказалось, что сначала он доставил новичка в цирюльню. Там свежеиспеченному арестанту быстро оголомозили голову машинкой, сбрив заодно и усы. Все, теперь можно в камеру…

Они прошли насквозь корпус вдоль Тюремного переулка, потом еще один вдоль Мойки и зашли в тот, что тянулся вдоль Крюкова канала. Литовский замок был устроен так, что все коридоры выходили окнами наружу, а все камеры, кроме камер благородного отделения, – окнами во двор. Поэтому Лыков понимал, куда его ведут. У входа в отделение выводной надзиратель сдал новичка на руки коридорному. Тот вещи арестанта нести сначала не захотел, заартачился. Выводной что-то шепнул ему на ухо. Коридорный вздохнул так горестно, будто лишился близкого человека, и потащил в одной руке узел, а в другой – чемодан.

Четвертое отделение отличалось от других тем, что коридор в нем проходил посредине, а камеры располагались по обеим его сторонам. Алексей Николаевич загадал: если его «легавая» будет окнами на канал, значит, сидеть ему недолго – товарищи вытащат. А если окна будут во двор, то дело швах, придется терпеть до конца. Загадал и сам испугался возможной неудачи. Неужели два года и пять месяцев томиться ему в каменном мешке?

Между тем новенького подвели к сборной[73]. Оттуда вышел, надевая фуражку, хорошо знакомый Алексею Николаевичу человек по фамилии Непокупной. Высокого роста, дородный, с умным и серьезным лицом; на груди серебряная медаль «За беспорочную службу в тюремной страже», на шее – золотая и серебряная медали «За усердие». Воротник и обшлага обшиты узким золотым галуном, на плечевых шнурах две золоченые гомбочки – знаки различия старшего надзирателя. Непокупной вытянулся перед Лыковым во фрунт, отдал честь и сказал подчеркнуто громко:

– Здравия желаю, ваше высокородие!

У сыщика сразу отлегло от сердца. Служака, от которого в отделении многое зависело, тут же дал понять всем, кто такой Лыков. И как с ним надо обращаться даже после решения суда. Вот человек…

Он протянул Непокупному руку и сказал:

– Здравствуй, Иван Макарович. Видишь, как вывернуло. Принимай под свою опеку.

Старший надзиратель почтительно пожал Лыкову руку и ответил:

– Не горюйте, Алексей Николаевич. Бог не выдаст, свинья не съест. А уж мы завсегда поддержим. Никанор Нилович велел вас беречь, да я и без его приказа так бы сделал. Рассчитывайте полностью. В моем коридоре вам почет и уважение.

– Спасибо!

Лыков осмотрелся. Это теперь его новый дом… Пять камер справа, пять – слева. Двери открыты настежь, хотя в исправительных тюрьмах так не полагается. В дальнем конце коридора уборная, рядом вмурован в стену кипятильник системы Гостынского, дающий двадцать семь ведер горячей воды в час. Из угла торчит пожарный гидрант. По стенам развешаны печатные извлечения из Устава о содержащихся под стражей: поощрения и наказания арестанта, режим дня, продовольственная табель. За порядком следят два надзирателя: один в валяных тапочках ходит взад-вперед по коридору, второй стоит на выходе из отделения. Возле него на стене две кнопки: для вызова дежурного и для объявления тревоги.

Непокупной дал сыщику оглядеться, после чего завел его в сборную. Там сидели за столом четверо надзирателей: двое играли в шашки, один читал газету, еще один дремал, положив голову на локти. Увидев начальника с новым арестантом, тюремщики встали.

– Господа, это Алексей Николаевич Лыков, о котором я рассказывал. Статский советник и кавалер, чиновник особых поручений Департамента полиции. Мы с господином начальником тюрьмы надеемся, что он здесь надолго не задержится, а скоро вернется на службу. Но пока… пока чтоб все были вежливы и обходительны. Это такой… Ну, вы поняли.

– Так точно! – вполголоса ответили стражники.

– Если Алексей Николаевич подаст словесное заявление, немедля сообщить мне. Просьбы, выполнение которых в вашей власти, выполнять без пререканий.

– Есть!

После знакомства с тюремной стражей Четвертого коридора Непокупной лично повел Лыкова в камеру. Да еще нес при этом его вещи. Сыщик зашел внутрь, и тут же его охватила радость: окно выходило на Крюков канал! Значит, недолго ему тут сидеть…

При их появлении из-за стола поднялись двое. Один был длинный пузатый мужчина лет сорока, с неприятным взглядом – надменным и одновременно хитрым. Он был в дорогом, но неопрятном егерском белье[74], а в руках держал германский скабрезный иллюстрированный журнал, воспрещенный русской цензурой. Второй был моложе – от силы лет тридцати. Вид имел какой-то растерянно-пришибленный и легкомысленный. Смуглое лицо, жесткие черные волосы и крупный нос вкупе с растерянностью делали мужчину несуразным.

– Лыков Алексей Николаевич, ваш новый сожитель, – объявил старший надзиратель. Положил вещи на свободную койку, козырнул и вышел.

Пузатый отложил журнал и глядел на сыщика со странным равнодушием. В тюремных стенах любят развлечения и всегда рады новичкам. А этот надулся…

Пузатый представился с холодцой:

– Курган-Губенко Леонид Панфилович, бывший петергофский участковый пристав.

– Слышал о вас, Леонид Панфилович, – попробовал смягчить сокамерника Лыков. – Я служил в Департаменте полиции и знаю, хоть и заочно, весь кадр в губернии.

– Тогда я о вас тоже слышал. Это ведь вы забили до смерти арестанта на допросе?

– Меня обвинили ложно. Я не убивал того человека, хотя жалеть о нем не стоит, он был негодяй.

– Не убивали? – поднял сросшиеся брови бывший пристав. – Тут все так говорят, полноте.

– А вы за что угодили?

Курган-Губенко едва заметно смутился:

– Иду по пятьсот тринадцатой. Жертва оговора… Видимо, как и вы. Она сама пришла и деньги взяла, а потом заявила о насилии, стерва!

Алексея Николаевича его слова покоробили, но не сильно. Пятьсот тринадцатая статья нехорошая: принуждение несовершеннолетнего лица от четырнадцати до шестнадцати лет к любострастным действиям без его согласия. Что ж, святых нет в этом мире, и сам сыщик не святой…

Воспользовавшись заминкой, вперед сунулся чернявый и протянул руку:

– Позвольте представиться: Огарков Николай Викторович. Бывший помощник пристава, а теперь сочинитель.

Курган-Губенко хмыкнул. Его сосед обиженно повторил с нажимом:

– Да, сочинитель!

– А что именно пишете? – полюбопытствовал Алексей Николаевич.

– Романы. Ну, пробую и малую форму, однако больше меня привлекают крупные драматические произведения. Люблю, знаете ли, так издалека зайти, очертить подробно характеры, завязку, интригу…

– Дадите почитать?

– Охотно! – вскинул грязную голову сочинитель. – Прямо сейчас и дам.

Он вручил новичку толстую рукопись со множеством помарок и исправлений. Увидев взгляд сыщика, пояснил:

– Когда приходит вдохновение и ты видишь свое произведение под несколько иным углом, так и тянет переписать, углубить драму…

– А что-нибудь уже издали?

Огарков сразу погрустнел:

– Пока нет. Вы же знаете: согласно статье двести тридцать два Устава, арестанту запрещается заниматься литературным трудом для помещения произведения в печати. Так писать, для себя – можно, а в журнал отдать нельзя.

Курган-Губенко хохотнул еще более глумливо:

– Да ладно врать! Ты же пытался напечатать свою муть, да никто не захотел. Понюхал пробой да пошел домой… Больше десяти отказов у него, Алексей Николаевич. Потому как ерунду пишет. Розовые сопли. Любовь, то да се, но бездарно. Слово есть такое, про подобных сочинителей, сейчас вспомню… А! Графоман, вот.

Лицо Огаркова перекосилось. Было видно, что его литературные потуги являются объектом для насмешек циничного сокамерника. Алексей Николаевич решил поддержать несчастного писаку и сказал ему доброжелательно:

– Не слушайте никого, только свой внутренний голос. И если он говорит вам: пиши – то пишите.

– Да? Я, собственно, так и делаю. Внутренний голос… Надо будет вставить.

– А вы, Николай Викторович, за что сюда угодили?

– Верите – нет, а я тоже жертва интриги. Дали мне целых три года исправительных работ совершенно ни за что. Помните статью шестьсот сорок четвертую?

– Смутно, – признался Лыков. – Там ведь про недонесение, вопреки обязанностям, об учиненном преступлении?

– Точно так. Я как дежурный помощник пристава должен был сообщить или приставу, или судебным властям. Некие люди затевали поджог, мне донес об этом городовой, а я… В это время как раз нахлынуло вдохновение… Да и сведения были непроверенные, так, одна бабка на базаре сказала. Опять же ночь, дождик лил. Я не стал будить пристава, отложил до утра. И продолжил писать роман. Вдохновение такая вещь, вам не понять. Если оно пришло, брось все и строчи, строчи, как на машинке!

– И поджог удался, – закончил за Огаркова Алексей Николаевич. Но услышал в ответ нечто удивительное.

– Нет, не состоялся, тот самый дождь и помешал, – ответил сочинитель. – Однако меня все равно обвинили.

– В чем же? Если обошлось…

– В недонесении. Более того, приплели еще хвост!

– Какой такой хвост?

– Алексей Николаевич, я ту распроклятую статью наизусть выучил. Хвост у нее вот какой: «…если сие недонесение по корыстному интересу, или от него последовал важный вред для порядка управления или для казенного, общественного или частного интереса, или опасность такого вреда!»

Последние слова Огарков выкрикнул горестным фальцетом. До Лыкова стало доходить. Он покосился на бывшего пристава, тот кивнул:

– Так и было, это он правду сказал. Пристав избавился от своего помощника под надуманным предлогом. Хотели сжечь торговые бани в Кушелевке. А рядом стояла казенная винная лавка. Она-то и была целью диверсии – мелкое жулье хотело разграбить ее под шумок. Пожар не удался, идиоты не сумели даже баню спалить. Когда их взяли, городовой донес по команде, что он предупреждал дежурного помощника о готовящемся поджоге. А рапорта от него нету! Вот Николашу и замели.

– Получается, преступление не было совершено, а человека посадили в тюрьму? Из-за гипотетических слов «или опасность такого вреда»? – ошарашенно спросил сыщик. – Могли бы уволить, зачем сажать?

– Место мое понадобилось, вот и сунули в колесо, – зло пояснил Огарков. – Пьяный разговор двух мизераблей выдали за попытку совершить преступление, которое могло бы иметь – в случае успеха! – опасность для казенного интереса. Свалили в одну кучу баню, лавку и хмельные аллюры черни. И теперь я тут. Место, место расчищали! А в тюрьму закатали из мелочной зависти моему таланту.

– Да не место его им было нужно, – вмешался Курган-Губенко. – А решили нашего Толстоевского выгнать прочь. Могли бы, вы правы, просто турнуть в отставку, но… Видать, надоел он в участке со своим вдохновением. Службу нести ему было некогда, все романы пописывал. Я сам был приставом, порядки знаю и скажу вам так, Алексей Николаевич: будь я его начальником, тоже выгнал бы Николашу. Потому как дело вперед, баловство потом. Некогда антимонии разводить, характеры углублять. А надо служить! Какие нынче нужны люди? А вот какие: чтобы знал край, да не падал!

Огарков сердито поджал губы, молча отошел и лег на кровать спиной к бывшему приставу.

Знакомство на этом закончилось. Лыков осмотрелся в поисках свободной койки и увидел, что ему предстояло устроиться не в лучшем месте. Камера была рассчитана на четверых. Она имела почти квадратную форму: четыре сажени в длину и три с половиной в ширину. Лучшие места у окна занимали новые знакомые сыщика. Койка слева и ближе к двери была застелена по-солдатски аккуратно, место справа пустовало. Алексей Николаевич начал заселяться. Он набил соломой тюфяк и подушку, потом разложил постельное белье, после чего приступил к осмотру своего нового жилища.

Камера была обустроена в соответствии с тюремными обычаями. Койки – парусиновые, откидные. В обычном отделении спать днем не полагалось, койки поднимали к стене и запирали на защелку, ключ от нее хранился у надзирателя. Лишь вечером перед отбоем тот отпирал лежаки. Здесь же, в привилегированном коридоре, можно было валяться и днем и ночью.

В правом углу, как и положено, располагалась икона. Маленький дешевый образок без оклада с изображением все того же Спасителя в темнице. Спросив разрешения у сокамерников, сыщик пристроил рядом свою старинную икону; получилось благостно.

Под киотом располагалась полка, где арестанты держали посуду. Медные тарелки – глубокая и мелкая, кружка и солонка, деревянная ложка – все по регламенту. Посреди камеры стоял длинный стол, по бокам – четыре тургашки[75]. У них между ножек были сделаны деревянные ящики, куда надлежало складывать личные вещи. Другой мебели не полагалось. Однако и в этом сидельцы из благородных имели преимущества. Полстола было завалено книгами, бумагами, новенькими картами, что было строжайше запрещено в тюрьме, а также папиросными гильзами, хотя по уставу курить могла только тюремная стража. На столе стояли пепельница, чернильница-непроливайка, флаконы с фиксатуром, пивные бутылки и чайные жестянки. Беспорядок поражал, но, очевидно, начальство смотрело на это сквозь пальцы.

У самой двери располагалось, выражаясь языком казенных документов, «приспособление для отправления естественной нужды». Проще говоря, параша. Литовский замок хоть и считался образцовым учреждением, но был переделан под арестантские роты двадцать восемь лет назад и с точки зрения удобств оставлял желать лучшего. Ватерклозеты были общие, в конце коридора. В камере же стояла керамическая чаша работы харьковской фабрики барона Берменгейма, с деревянным стульчаком и цинковой крышкой. Ее отделяла от остального пространства перегородка из волнистого железа, на которой изнутри крепился рукомойник.

Довершали интерьер батарея водяного отопления вдоль стены и дверь из котельного железа с прозоркой корабельного стекла. Все было не новое, казенное и навевало уныние.

Алексей Николаевич хотел уже в уборную и спросил у старожилов, как тут это принято. Огарков любезно пояснил, что между ними имеется соглашение на сей счет. Днем, чтобы не разводить вонизм, они ходят в общий клозет. Там есть вода и можно помыть руки, только надо взять с собой полотенце. В клозете делают вечерний и утренний туалет, но не все, а лишь чистюли. Из тридцати обитателей благородного коридора большинство обходятся рукомойником, зубы не чистят и не бреются. А ночью, когда все спят, обитатели «легавой» камеры пользуются парашей. С одним условием: лишь по малой нужде. Чтобы справить большую нужду, даже ночью следует идти в конец коридора.

А как тут с хождением, продолжил расспросы Лыков. Ведь в исправительных отделениях принципиально запрещено общение между заключенными, они могут встречаться друг с другом только на работах, в бане и на церковной службе.

Николай Викторович сообщил, что их отделения все это не касается. Днем камеры открыты и запираются после вечерней поверки. А «легавую» камеру оставляют открытой и на ночь, из уважения к бывшим полицейским. Ходить от подъема до отбоя можно свободно, в Четвертом коридоре в своем платье, а если выходишь в другие отделения, то следует накинуть сверху арестантский бушлат. Стражники знают, что под надзором Непокупного сидят разные тертые люди, и стараются к ним не цепляться. Хотя бывает всякое. Например, старший надзиратель Шестого отделения, где квартируют «иваны», злой и придирчивый человек, но лишь по отношению к чужим. «Иваны» его купили и делают что хотят. А посторонним, даже бывшим благородиям, Лясота – так фамилия опричника – может нахамить. Лучше лишний раз ему не попадаться, чтобы избежать оскорбления.

В целом в Литовском замке много вольностей по части режима. Тюрьма немаленькая, большинство арестантов заняты работами, ходят туда-сюда за нарядами, или получать материалы, или точить инструмент… Поэтому строгости, прописанные в Уставе о содержащихся под стражей, здесь невозможны. Арестанта, идущего из своего отделения в чужое, обязан сопровождать выводной надзиратель. Но они всегда заняты, ждать их замучишься, и сидельцы ходят сами по себе. На входе и выходе их облают, но пропускают. Иной раз наорет капитан Сахтанский, известный грубиян. Не дай бог попадется кто-то из прокурорского надзора. Этим надо сразу говорить, что следуешь к доктору или в аптеку, тогда они махнут рукой.

– А что с работами, – не унимался Лыков. – Вы тоже кого-то наняли вместо себя?

– Нет, – вздохнул Огарков. – Такому батраку надо платить, а из чего? Имения нет, капиталов не нажил. Вот, может, книжки когда-нибудь станут кормить? А так…

Алексей Николаевич решил, что сочинитель вынужден ходить на работы. Однако Николай Викторович опроверг его догадку. Работать – это подло, лучше следовать вдохновению и оттачивать литературное мастерство. Поэтому он взял справку у тюремного доктора, что страдает желудочно-кишечным катаром и потому не может трудиться в мастерских. Отдал эскулапу последнюю красненькую, но выхлопотал освобождение. И хотя теперь не сможет выйти досрочно, но хотя бы избавлен от соседства простолюдинов.

– А деньги тут нужны, – со вздохом продолжил свою лекцию Огарков. – Парашу из камеры выносят рабочие из числа арестантов, им приходится платить за это рубль в месяц. Они же раз в неделю убирают камеру, а это стоит еще тридцать копеек. Вот, считайте. У Федьки денег нету, поэтому он сам выливает парашу по средам и раз в месяц лично моет пол в камере.

– Что за Федька? – уточнил сыщик. – Это тот, кого третья кровать?

– Да. Федор Пакора, бывший околоточный. Человек не нашего круга, однако приходится его терпеть.

– Но ведь околоточные надзиратели – главная опора пристава, – возразил Лыков и обратился за поддержкой к Курган-Губенко. Но тот на сей раз принял сторону Огаркова.

– А вот вернется парень из мастерской, сами увидите, что за зеваный черт. Да он курит полуотборную махорку!

– Ну и что?

– А то! Я человек благородных привычек. Обращение ценю, тонкие ароматы, белье чтоб было первый класс…

– Кстати, о белье, – перебил бывшего пристава бывший чиновник особых поручений. – А чего вы средь бела дня по камере в кальсонах ходите? Если человек благородных привычек…

– Вон вы как, – тут же взъелся Губенко. – С ними заодно?

– С кем?

Огарков засмеялся и пояснил:

– И я, и Непокупной, и даже сам смотритель уговаривали Леонида Панфиловича не эпатировать окружающих своими подштанниками. Однако не преуспели. Хочу так ходить и буду – вот и весь его сказ.

– Не обижайтесь, пристав, – примирительно сказал Алексей Николаевич. – Это действительно режет глаз. Но в тюрьме многие распускаются, вот и вы дали слабину. Скажите лучше, а откуда у вас средства на егерское белье и петцольдовское пиво? Имеете капитал?

Неожиданно тема оказалась для Курган-Губенко интересной, он перестал дуться и поддержал разговор.

– Капитала не было, но здесь есть возможность его составить. Как говорится, там и стой, где кисель густой.

– Составить капитал? В тюрьме? Каким образом?

– Я заведую шпилевочно-пришивочным отделением сапожной мастерской. Мы поставляем войскам Петербургского военного округа обувь для нижних чинов. Большие обороты, и есть где… как бы сказать, чтобы быть правильно понятым…

– Словчить?

– Ну…

– Обмишурить?

– Ах нет же! – с досадой воскликнул сокамерник. – Это военная поставка!

– Что это меняет? – Сыщик сделал вид, что не понял.

– Ну, платит за все казна. Она богатая, денежек в ней много. Несильно их убавится, если чуть-чуть засунуть руку.

– Это возможно, только если делиться с интендантами.

– Я и делюсь. Вы правы, без них никак. Такая дырявая команда! Видите ли, доход от арестантских работ распределяется на три части…

Лыков перебил собеседника:

– Да, Хрулев мне рассказывал. Три десятых от выручки получает сам арестант, а остальное делится пополам между тюрьмой и казначейством.

– Какой Хрулев? – насторожился пристав.

– Степан Степанович, начальник Главного тюремного управления.

– Так вы с ним знакомы?

– И довольно близко.

– Вон как… Надо запомнить. Вдруг пригодится. Не откажете похлопотать, ежели приспичит?

– Смотря о чем будете просить. Но договаривайте насчет сапог.

Однако Курган-Губенко вдруг резко расхотел откровенничать с сыщиком. Он перевел разговор на работы вообще и долго мусолил, какие у него в отделении мастеровые. До семидесяти рублей в год вырабатывают; таких высоких заработков нет больше ни в одной российской тюрьме. Лыков понял, что не услышит ничего интересного, и махнул рукой. Он вспомнил о третьем соседе и спросил:

– За что укатали Федора Пакору?

– Да он, как и вы, заколотил человека до смерти.

Алексей Николаевич пропустил мимо ушей слова «как и вы». И узнал, что Пакора во время задержания конокрада помял его так сильно, что тот через три дня отдал богу душу. Об этом пронюхал какой-то газетчик, раздул историю о жестокости полиции, и околоточный надзиратель в результате оказался в Литовском замке на три с половиной года. Точно так же, как и бывший статский советник.

– Хочу с ним познакомиться, – заявил он. – Конокрады – наиболее опасное сословие в преступном мире. Всегда с оружием, друг за дружку горой. Для крестьянина хуже злодеев нет, ведь лишиться лошади – конец всему. Газетчик хоть знает, что такое арестовать конокрада? Я всего лишь раз в этом участвовал, и мне распороли бок копытным ножом. Полвершка левее – и я бы сейчас беседовал не с вами, а с праотцами.

Но и пристав, и помощник пристава выказали прежнее высокомерие. Курган-Губенко раздражало, что Федька курит полуотборную махорку. Некультурно! Хотя сам он ходил по камере в кальсонах, листал порнографический журнал, а пиво пил из стакана с надписью «Его же и монаси приемлют» – куда уж культурнее… Огаркова же злило превосходство, с которым относился к соседям Пакора. Он будто бы заявил, что таким, как Огарков, в полиции делать нечего. Там серьезная служба, близко к людям, к обывателям. Надо быть с ними заодно, понимать заботы и трудности простого человека. И тогда полицию будут уважать. А если вместо службы писать романы или портить девок (это уже был камень в огород Курган-Губенко), то об уважении народа нечего и мечтать.

Таким образом, выяснилось, за что два сокамерника невзлюбили третьего. Они не хотели признавать, что Федька честнее их обоих, и валили все на его плебейские привычки и отсутствие образования. Околоточный надзиратель – чин четырнадцатого класса, пусть и самый нижний, но уже «ваше благородие». Он стоит между городовыми и чиновниками как важное связующее звено. Лыков всегда понимал значение околоточных и частенько встречал среди них людей весьма толковых и порядочных. Похоже, его новый сосед был из таких.

До вечера новенький обживался. Он сходил в ретирадное и убедился, что там более-менее сносно. Какие-то арестанты прибирались, чистили параши отвоцким порошком[76]. Ребята тут же подступили к прибывшему с вопросом, готов ли он сам таскать камерную вазу, как Федька, или будет платить им. Получили согласие на денежный расчет и подобрели.

Затем Алексей Николаевич прогулялся по коридору. Он был невелик: сорок саженей в длину. Благородное отделение малочисленное, потому и места занимало всего ничего. Коридорный, завидев сыщика, подобрался и вежливо титуловал высокородием. Значит, Непокупной дал необходимые инструкции. Это было приятно и улучшило настроение узника. В народе говорят: и в аду, как обживешься, то и ничего…

Лыков осмелел и даже вышел за пределы отделения. Выходной надзиратель на вопрос, где тут можно размять ноги, попросил сначала накинуть сверху бушлат. Алексей Николаевич извинился: мол, не привык еще. Приоделся и отправился на прогулку. Шапку сунул в карман, чтобы не ломать ее перед каждым встречным. Далеко он не пошел, обследовал сначала близлежащие помещения. В одном оказалось аптечное заведение, в другом – духовная библиотека. Гуляка заглянул туда и туда, купил валериановых капель, а книг ему не дали: он не сумел предъявить разрешение от начальства. Забыл, что в тюрьме все выдается лишь по команде…

Когда сыщик вернулся в камеру, следом за ним тут же вошел крепкого сложения мужчина в полном арестантском одеянии. Невысокий, скуластый, лицо будто из камня резали – облик типично полицейский. Лыков сразу угадал в нем коллегу и протянул руку:

– Здравствуйте. Я ваш новый сосед, звать Алексей Николаевич Лыков.

– Очень приятно. Федор Пакора.

– А по батюшке как?

Околоточный смутился:

– Да можно просто Федор.

– И все-таки?

– Автономович.

– Федор Автономович, мне нужен ваш совет. Вы единственный в камере, кто по-настоящему работает в мастерских…

– Вы тоже хотите работать?

– Нет, возраст и чин не позволяют, – усмехнулся Лыков. – Чина, правда, лишили, но это мы еще поглядим.

– А, простите…

– За что лишили? Будто бы я забил до смерти на допросе одну сволочь. Этого я не делал, однако оказался здесь. Надеюсь доказать свою невиновность. Но лучше числиться работающим, если придется все-таки тянуть весь срок. И мне нужен наемник, батрак. Не посоветуете человека, которому это интересно? Деньги все его, и я буду еще сверху приплачивать.

Пакора задумался. Лыков взял его за локоть и вывел в коридор:

– Давайте здесь поговорим. А то господа морщатся.

– Да, попал я с ними в «легавую»… Брезгуют, хотя сами еще хуже. В одном сидит вороватый черт, и до девок он зверь. Второй с придурью, к тому же лентяй. Сём-пересём, лишь бы день прошел.

– Как Курган ворует? Вступил в сговор с интендантами?

Околоточный отступил на шаг:

– Я об вас слыхал, господин Лыков…

– Алексей Николаевич я.

– …И знаю, что вы просто так спрашивать не станете. Но тут стачка, они все заодно. Курган вместе с интендантами и заведующим работами обкрадывают арестантов. И без того нищие и Богом наказаны, так им еще в карман лезут. А поделать ничего нельзя.

– Ну, это как сказать. Пожалуй, займусь я этой публикой. Значит, они из таких, что грабят нагих?

– Так точно, Алексей Николаевич.

Сыщик видел, что собеседник ему не верит. Ежели ты настолько ушлый, чего же сидишь взаперти? Но он не кривил душой. Воровать у нищих подло, смотреть на это и ничего не делать – еще хуже. Тимофеев и сам Хрулев вряд ли одобрят подобное. Они просто не в курсе, да и смотритель, скорее всего, тоже. Надо, конечно, прежде разузнать, с кем придется сцепиться, когда начнется свалка. Как бы самого не подстригли под машинку. Там, где деньги, обычно не церемонятся. Но поддержка ГТУ вселяла надежду, что победа возможна.

– Так что насчет кандидата на должность?

– Должность холопа? – усмехнулся Федор. – Таких сотни три, есть из кого выбрать. Народ хочет выйти на волю с деньгой. Некоторые, знаю, вкалывают даже за двоих – это помимо себя! Из мужиков которые, им не привыкать к тяжелому труду. А вам какую работу хочется?

– Да все равно, лишь бы шла в зачет.

– Хм… Я сам занимаюсь чернением кожи в сапожной части военной мастерской. Но знаю там всех. Хотите приискать порядочного?

– Да, чтобы ему хотелось платить. Деньги у меня есть, причем не украденные, как у… Я, знаете ли, статский советник… бывший. Служил по полиции с тысяча восемьсот семьдесят девятого года. Здесь оказался вследствие провокации. У детей заповедное имение в Варнавинском уезде, они назначили мне что-то вроде пособия. Так что с наличностью проблем не будет. Да, как у вас насчет чаю? Пить охота.

Пакора насупился:

– Отварной воды хоть залейся, а чай надо выписывать в лавочке. Я обычно пью вприглядку. И с куревом беда. Друзья у меня на воле остались, тоже околоточные: Леша Головков да Леша Крештопов. Они иногда балуют, пересылают зайчика и травку[77]. Но нечасто, поскольку взяток не берут и шиковать им не на что. Потому чай пью капорский, в аптеке он стоит семь копеек фунт. А заедаю пирогами с молитвою[78].

– Теперь побалуемся вместе. Я хочу взять чайное довольствие в камере на свой кошт – не против?

Федор недоверчиво посмотрел, потом спросил:

– Зачем вам это?

– Пусть все получат поровну. Даже этот, из шпилевочно-пришивочного. Не могу же я вас угощать, а его нет.

– А… Ну, буду ваш должник. Если смогу чем отблагодарить, только скажите. А без чаю тяжело, да.

– Вот и договорились. Завтра меня должны освидетельствовать на годность к работам, и сразу понадобится батрак. Вы уж похлопочите.

Разговор на этом можно было и кончать, но Лыкову не хотелось возвращаться в камеру. Похоже, он там еще насидится, пока комитет по его спасению добьется пересмотра дела. И он продолжил расспросы:

– Федор Автономович, а кто главный заправила в обворовывании арестантов?

– Капитан Сахтанский – слыхали о таком? Первый помощник начальника тюрьмы.

– Не только слышал, но и успел познакомиться. Но ведь работами всегда занимается особый помощник. Как же Сахтанский его оттер?

– Не знаю. Кочетков сам мзды не берет, но других удержать не может. Слишком доверчивый. Хозяйство большое, и главная его забота – чтобы в отчетах все шло гладко. Вот ребята и распустились. Официально надзором за работами занимается третий помощник смотрителя ротмистр Белозор. Но военно-обмундировальную мастерскую у ротмистра отобрал капитан. А главные обороты в той мастерской.

– Кочетков не знает, говорите?

Пакора огляделся и сказал, понизив голос:

– В Литовском замке, Алексей Николаевич, все продается и все покупается. «Иваны» из татебного отделения заправляют. Только наш коридор не под ними, потому как люди тут особые и вмиг найдут защиту. А остальных блатные прижали крепко. Доят тюрьму, как хотят, и делятся со старшими надзирателями. Ну и Сахтанский как первый помощник смотрителя их прикрывает.

– А Непокупной?

– Он вынужден быть… как это? Дипломатом. С тутошними ссориться нельзя, вот он и потакает. За деньги, конечно: у воды да не напиться? А в дела чужих отделений Иван Макарович не суется. Он в ровных отношениях со всеми, и его можно понять. Непокупному осталось два года до отставки. Формуляр у дяди чистый, и он может рассчитывать на полную пенсию[79]. Для чего ему скандалы? Вот и мирится. Опять же, среди старших надзирателей есть очень сильные фигуры. Самый прожженный – Лясота. Он и заведует татебным отделением. Что там творится, не передать словами. Словно это не образцовая тюрьма в столице, а Сретенская пересылка. Снаружи все кучеряво. А копни, такое полезет…

– Например?

– Например, мужеложцы должны находиться в отдельных камерах, в Восьмом коридоре. Там они и сидят. Однако по ночам к ним заявляются фартовые, когда им захочется. А кому бабу надо, идут на квартиру к дьячкам Спасской церкви. Туда им за рублевину приведут молодую да фигуристую.

– Половой вопрос – дело важное, Федор Автономович. Но не самое. Нет ли чего посерьезнее?

Но тут Пакора замкнулся. Ему явно не нравились вопросы нового сокамерника и особенно его желание что-то поменять в сложившемся порядке. И околоточный стал отговариваться незнанием.

Лыков понял, что для первого раза достаточно, и уже хотел возвращаться в камеру. Вдруг из тамбура в коридор вошли двое. По их повадкам сыщик сразу узнал настоящих глотов[80]. Бушлаты у них были надеты на одно плечо, по-молодецки. Это верная примета: так ходят на каторге «причандалы» – те, кто составляет свиту «иванов». Ухарские рожи вошедших подтверждали правоту Лыкова. Оба заросли бородой – значит, относились к разряду испытуемых. Надзиратель на входе пропустил их без единого слова.

Поравнявшись с бывшими полицейскими, глоты остановились и начали рассматривать сыщика. Потом рыжий ткнул в бок белобрысого и сказал:

– Ты глянь, Жоржик, – это Лыков. Я слыхал, что его к нам пришлют. И вот, не соврали. Здорово, дух![81] Что, опять заступил за постромки?

Сыщик сдержался, чтобы не попасть в первый же день в историю. Но рыжий не унялся:

– Молчишь, как баба? Шла бы тогда в Первый коридор, твое благородие.

В тюрьме это самое страшное оскорбление. Фартовые бились до полусмерти, если один к другому обратился как к женщине. Здесь Алексею Николаевичу нельзя было давать слабину, иначе совсем сядут на голову. И он решил проучить наглеца.

Лыков шагнул к жигану и произнес спокойным голосом:

– Что же ты, дуроплясина, табель о рангах до сих пор не выучил? К статским советникам следует обращаться «ваше высокородие».

– Какое же ты теперь высокородие, ежели такой же, как и мы? – серьезно сказал рыжий, но на всякий случай сдал назад.

– Никогда я не буду таким, как ты, – ответил сыщик и взял наглеца за горло. Напарник кинулся на выручку и тоже оказался в захвате. Алексей Николаевич поднял обоих на три вершка и прислонил к стене; те хрипели и сучили ногами. Дежурные надзиратели обомлели, но вмешаться не спешили.

Лыков, держа фартовых на весу, трижды сильно стукнул их головами, приговаривая:

– Не хами полиции! Не хами полиции! Запомни, шваль: не хами полиции!

С каждым ударом ребята синели, из них словно выпускали воздух. Когда сыщик разжал хватку, оба оказались на полу. Рыжий пробовал встать, но ему это не удалось. Тогда Лыков поднял его за бороду одним сильным рывком и спросил:

– Ты все понял?

– Да, ваше высокородие…

– Объясни всем.

– Слушаюсь…

– Брысь!

Фартовые на подгибающихся ногах бросились прочь. Тут только к Алексею Николаевичу подоспели оба надзирателя. Они пытались что-то сказать, но тот рявкнул:

– Фамилии!

– Что-с? – спросил тот, который выпускал новичка погулять.

– Ваши фамилии. Ну? Чего не понятно?

– Я Лучков, а он Платонов.

– Почему пустил этих двух без разрешения начальства?

– Так они каждый день ходят. К Кургану-Губенке, по расчетам за сапоги.

Лыков и сам уже понял, что вошел в раж и пора бы остыть. Он выпустил пар, постоял немного молча. Оба служивых ждали; на их лицах появилось даже сочувствие.

– Прошу меня извинить, господа. Сорвался. Когда всякая босота хамит…

– Понятное дело, ваше высокородие, – утешительно ответил Платонов. – Из князи да в грязи. Кому хошь обидно будет. Вы того… пообвыкните, что ли. Мы обязаны рапорт составить, однако, учитывая ваши заслуги, промолчим. Так, Лучков?

– Промолчим, ваше высокородие. Только уж вы в следующий раз не на глазах у надзирателей лупите, а где-нибудь в уголке. Будьте любезны.

– Буду. Спасибо. Ивану Макаровичу все же сообщите, чтобы он был в курсе. А он решит, подавать по команде или нет.

– Иван Макарович сор из избы выносить не станет, он вас шибко уважает, – возразил Лучков. – Такое рассказывал! А правда, что у вас Георгиевский крест за турецкую войну?

– Правда.

– А про одиннадцать ранений?

– Тоже.

– А что вы не то пять, не то шесть уголовных кончили при аресте? Самую что ни на есть мразь…

– А вот про это позвольте умолчать, – улыбнулся Лыков и протянул надзирателям руку: – Благодарю.

Полицейские пошли в камеру. Околоточный смотрел на Лыкова по-новому, потом выдохнул:

– Вон вы какой, оказывается…

– Какой?

– Да все бы наши начальники были такие, то была бы служба!

– А что за дерзкие ребятишки? – сменил тему сыщик.

– Из татебного отделения. Вовка да Жоржик, дрянной народ. Числятся в свите тамошних заправил. Теперь они на вас затаят обиду.

Взвинченный Курган-Губенко встретил их на пороге:

– Что там за шум? Я жду старших по работам с ведомостью, а их все нет.

– Рыжий и белобрысый? Они сегодня не придут.

– Это почему же?

– Вести себя не умеют. Словили за дело.

– Да что это такое? Как понять – словили за дело? Вы что, первый день в замке и уже устанавливаете свои порядки?

Лыков подошел к приставу и тяжелым взглядом заставил его замолчать. Потом сказал четко:

– Да, устанавливаю. Лафа кончилась. Передайте вашим подельникам, чтоб знали свое место. Иначе рассержусь.

– Я…

– Что «я»? Не понял еще, пристав? И тебя не будет, и их. В порошок сотру.

Курган-Губенко посмотрел на сыщика внимательно, что-то решил для себя и вышел из камеры.

В его отсутствие Лыков устроил вечернее чаепитие. Он разложил на столе принесенные с собой три марки фамильного чая, рафинад, мятные жамки и рахат-лукум. Пакора с Огарковым несказанно обрадовались угощению. Оба были чаевники, но люди без средств, а богач пристав пил чай в одиночку, с соседями не делился. Теперь голодранцы блаженствовали…

Курган-Губенко появился лишь к отбою. Посмотрел на остатки пиршества, молча лег на кровать и отвернулся к стене. «Интересно, куда он бегал, – подумал Алексей Николаевич. – Уж не к капитану ли Сахтанскому? Тогда завтра жди неприятностей».

Глава 10

Лыков осваивается

Подозрения сыщика подтвердились на следующее утро. Сначала Четвертый коридор вышел на утреннюю молитву, и новенький впервые увидел всех товарищей по несчастью. Публика оказалась разнородная. Тифлисские моколаки держались отдельно, так же как и купечество. Особняком стояли бывшие бригадный начальник и уездный предводитель. Выпрямившись на пороге, нехотя крестился лжебанкрот Салатко-Петрищев. «Легавая» камера вышла на молитву не в полном составе: пристав решил поспать подольше. Федор шепнул Лыкову, что он делает так всякое утро.

По окончании молитвы, едва бывшие полицейские заварили чай, на пороге возник смотритель. Он сказал, не заходя внутрь:

– Доброе утро, господа. Алексей Николаич, можно вас на пару слов?

Сыщик вышел. Кочетков отвел его в сторону и спросил:

– Что у вас вчера произошло? Говорят, вы побили двух жиганов?

– Извините, Никанор Нилович – опять не сдержался.

– Второй раз уже такое. Подведете под монастырь и себя и меня! Говорю же, мой помощник спит и видит, как занять должность. Ябеду теперь сочиняет, облудник.

– Его донос попадет к Хрулеву, капитану самому это боком выйдет, – пробовал успокоить смотрителя арестант.

– Все равно, Алексей Николаич, извольте держать себя в руках! Не давайте ему материала ни на себя, ни на меня!

– Виноват, виноват, сам понимаю. Буду сдерживаться. Трудно молчать, когда всякое отродье тебе хамит…

– Жиганы обратились в тюремную больницу, – продолжил Кочетков уже спокойно. – Ушибы головы, на шеях отпечатки пальцев. Ничего страшного, но они под впечатлением.

– Подали жалобу?

– Сначала не хотели, очень уж вы их напугали. Но пришел Сахтанский и заставил написать. Что вы будто бы набросились на них в этом коридоре, в присутствии дежурных надзирателей и заключенного Пакоры. Беспричинно.

– Можете спросить у Пакоры, как все было на самом деле. Два мерзавца шли мимо, увидели меня и давай паясничать. Мол, заступил за постромки, ты теперь как мы. И еще назвали бабой. Вы же знаете тюремные нравы. Стоит только дать себя в обиду – потом уже все, затопчут.

Статский советник пожевал губами и сказал:

– Надзирателей я предупрежу, они будут отрицать. А ваш Пакора не выдаст?

– Судя по всему, он честнее других моих сокамерников, вместе взятых. Нет, не выдаст.

– Да… – Начальник тюрьмы вздохнул, снял фуражку и почесал лысину. – Задали вы мне работы…

Лыков не стал извиняться в третий раз. Кочетков молча протянул ему руку и удалился в сборную. Через минуту оттуда выкатился гуттаперчевым мячиком Непокупной и подбежал к сыщику:

– Ваше высокородие! Их высокородие велели передать, что ничего не было. Ваших голоса против ихних – не докажут. Мои уже предупреждены.

– Спасибо.

– Только вы уж того…

– Понимаю, Иван Макарыч. Сам не хочу нарываться, да выходит плохо.

Увидев, что новичок пользуется поддержкой смотрителя, Курган-Губенко счел за лучшее помириться с ним. Он спросил с заискивающей улыбкой, можно ли и ему испить такого шикарного чаю. Алексей Николаевич сказал:

– Разумеется, пейте сколько хотите, по-соседски. Кончится – супруга еще принесет. Теперь с чайным довольствием у вас нехватки не будет, я беру его на себя.

Так они и помирились. Федор, поняв, что сыщик на его стороне, почувствовал себя свободнее. Он смело садился за стол вместе с господами, говорил с ними на равных, даже спорил. Те ежились, но терпели. Они уже сообразили, что расклад в камере поменялся. Пришел человек сильный, влиятельный, и как прежде уже не будет. Лучше околоточного признать и манеры свои изменить.

Второй день в тюрьме тянулся своим чередом. По случаю воскресенья Пакора не работал, и жиганы из мастерской тоже не приходили. В «легавой» было тихо и покойно. Лыков взялся за роман Николая Викторовича и честно попытался его осилить. Быстро стало понятно, что Огарков и правда графоман. Затянутые описания чувств главных героев, трескучие надуманные диалоги – так не говорят в жизни реальные люди. Сами персонажи ходульные, одноцветные – или чересчур положительные, прямо сахарные, или злодеи из злодеев… Но обижать соседа не хотелось, и сыщик решил действовать более тонко.

– Николай Викторович, – сказал он строго, – в вашем тексте есть достоинства, но больше недостатков. Вот когда идут разговоры, в них звучит живая речь. А потом вдруг – раз! – выражение, которое никак не могло выйти из уст героя. Ибо для него оно не характерно.

– Да? А в каком месте, покажите.

– Вот тут… и еще вот тут. Персонаж – молодой красавец граф, богатый и высоконравственный. Но изъясняется будто акцизный чиновник. А когда он пытается говорить как граф, выходит чересчур возвышенно. По-книжному. Читатель почувствует фальшь и отложит вашу книгу.

– М-м… Что же мне, весь абзац переписать?

– Николай Викторович, а зачем сочинять то, чего вы не знаете? Вы хоть с одним графом знакомы? Бывали в высшем свете?

– Честно говоря, графы мне не попадались.

– Так пишите о той среде, которую знаете и видите. Например, почему бы вам не сочинить криминальный роман? Или, как сейчас модно говорить, детективный. Это английское слово. Слышали?

– Да, приходилось. Но чем детективный роман лучше, например, моего, драматического?

– Поверьте, читатели любят жанр, в котором убийства, схватки, ложные следы и незаметные подсказки. Потом, вы служили в полиции, знаете службу изнутри. Язык, регламенты, мелочи быта – все вам знакомо. А людям посторонним – нет. Им будет интересно почитать книгу, написанную специалистом. Сдается мне, что в жанре криминального романа у вас больше шансов на успех.

– Не знаю, не уверен, – пробормотал Огарков. Но было очевидно, что мысль Лыкова его заинтересовала.

– Но о чем писать? Я, честно говоря, хоть и служил в полиции, но в общей, а не сыскной. И дознаниями не занимался, все больше пропиской да муштрой дворников. В участке, сами знаете, все преступления на одну колодку: у Фили пили, его же и били… Может быть, подскажете идею? Вы же сыщик!

– Идею? Так и быть, извольте. Вот раз в Москве, много лет тому назад, меня завалило в пещере, в Даниловке. Я шел по следу двух опасных людей, они знали об этом и решили избавиться от погони. Заманили в ловушку, в одну из пещер, и подорвали выход динамитным патроном. Четыре дня пришлось сидеть в темноте, ожидая погибели. Я и бодрился, и падал духом; чуть было не покончил с собой, дабы избежать жуткой смерти от удушья…[82]

Огарков схватил карандаш и начал записывать, уточняя детали. Алексей Николаевич стал вспоминать и увлекся. Пристав с околоточным бросили свои дела и тоже слушали. Рассказ затянулся на полчаса. Многое из той истории до сих пор являлось государственной тайной, и Лыкову пришлось замолчать важные подробности. Например, что министр внутренних дел Маков не застрелился, как гласила официальная версия, а был убит у себя на квартире. Именно после его смерти последующие министры не захотели жить в доме МВД на Большой Морской, 61, и казенная квартира была перенесена на Фонтанку, 16.

Лыков рассказал лишь эпизод с четырехдневным пребыванием в подземелье, но окрасил его своими мыслями и чувствами. О чем он думал, уже простившись с жизнью. Как боролся со страхом смерти. Как отчаяние сменялось надеждой, а затем готовностью принять любое решение Бога.

Когда он закончил, Огарков схватил бумагу и перо, и больше в тот день его не слышали. Он писал до отбоя, утром докончил рассказ и попросил Лыкова прочитать его и дать замечания. К удивлению Алексея Николаевича, текст получился вполне приличным. Видимо, автору было проще идти по канве. И он справился с задачей намного лучше, нежели когда сам выдумывал сюжеты.

– Неплохо, Николай Викторович. Вот в двух местах я бы поправил, а так… Весьма и весьма. Как назовете рассказ?

– «Давнее происшествие в Даниловских пещерах» – как на ваш вкус?

– Длинно. Я бы назвал покороче. Например, «Заживо погребенный».

– Ой, как здорово! – взвизгнул автор. – Прямо за душу схватит читателя. Только еще лучше назвать так: «Заживо погребенный. Из рассказов сыщика N». Согласны?

– Пожалуй. Можно целую серию таких рассказов сочинить, пропечатать их сначала в газете, а потом издать сборник.

– Точно! – ахнул Огарков. – Так я и сделаю, спасибо за идею. Но… под своей фамилией издаваться нельзя, нужен псевдоним. Я Огарков. А подпишусь, например, как Свечин.

– Не годится, – возразил Алексей Николаевич. – Слишком из жизни фамилия. Я знавал полковника Свечина, губернатора Тифлиса. В Генеральном штабе сидит другой Свечин, подполковник, а в штабе войск гвардии – его брат. Их как собак нерезаных. Возьмите лучше другой псевдоним.

– Хм. А какой? Может быть, Лампов? Нет, неблагозвучно. Лампионов? Лампадов?

– Попробуйте так: Факелов.

– Ой! – снова взвился писака. – И звучно, и подтекст есть. Я буду как факел освещать потаенные уголки жизни сыщиков и преступного мира. Как вам такой псевдоним, господа?

Сокамерники дружно одобрили, и даже пристав не стал смеяться над соседом. То ли правдивый и жутковатый рассказ Лыкова настроил его на серьезный лад, то ли по другой какой причине, но на этот раз Курган-Губенко повел себя корректно.

Однако на этом помощь Лыкова новому автору не закончилась. Он также написал письмо Меньшикову в «Новое время», в котором просил журналиста прочитать сей опус. Тем же вечером старший надзиратель получил от Огаркова полтинник и обещал переслать письмо с рукописью в редакцию газеты.

Но это случилось уже назавтра. В праздничный же день Лыков осваивался в тюремном замке. Он сходил на воскресную службу в трехъярусную Спасскую церковь и был ошарашен. Прихожане из мирских стояли внизу, мужчины-арестанты – на втором ярусе. А разбитные бабы с девками молились на самом верху. Но если бы только молились! Многие, когда батюшка отворачивался, задирали юбки до колена и трясли подолом, привлекая внимание мужчин. Бесстыдным образом выбирали себе хахаля прямо в храме! А потом через надзирателей сговаривались насчет свиданий. Вот чертовки… Возмущенный сыщик не достоял службу и ушел.

Остаток дня прошел в праздности. Перед ужином появилась Ольга Дмитриевна и принесла польские колбасы, французский паштет в жестянках и простоквашу для лучшего пищеварения узника. По правилам размер одной передачи не должен был превышать дневной потребности в пище. Кроме того, Лыкову как новичку первые две недели пребывания в тюрьме не дозволялось ни свиданий, ни передач. Но его особое положение отменяло эти правила.

Медицинское освидетельствование на годность к работам и поиск батрака были отложены до понедельника.

Наступил третий день пребывания Лыкова в тюрьме. По уставу, осмотр делал один из советников губернского правления совместно с членом врачебного отдела. Но Литовский замок подчинялся ГТУ, поэтому освидетельствовать нового арестанта приехал сам Трифонов. Компанию ему составил старший врач Литовского замка статский советник Миронов. Два высокородия осмотрели третьего, уже бывшего. Дело носило формальный, но важный характер. Если Алексея Николаевича не признают годным, то он лишится права на досрочное освобождение.

Миронов попросил заключенного раздеться до пояса и ахнул:

– Эк вас, однако. Один, два, три, четыре… вон там еще два. Сколько же всего?

– Сам не помню, Николай Николаевич. Но много.

– Кхе! А верно, что государь вас о том же спрашивал? И вы затруднились ответить?

Лыков натянул рубаху и пояснил:

– Верно. В тот момент я не знал, что Дурново ходатайствовал о награждении меня Станиславской лентой. И говорил как есть.

– И получили ленту.

– Получил. А потом тот же государь ее с меня снял.

После такой фразы разговор вернулся к болячкам. Алексей Николаевич был признан здоровым. По этому случаю три солидных господина выпили по рюмке рижского бальзама в кабинете Миронова. За разговором выяснилось, что сыщик с доктором земляки. Лыков родился в Нижнем Новгороде, а Миронов – в волостном селе Бутурлино Княгининского уезда. Пришлось пить вторую рюмку… И старший делопроизводитель ГТУ ненавязчиво поинтересовался у Лыкова, как ему сидится. Нет ли уже просьб? И как вообще в замке, на взгляд новенького, обстоят дела?

Алексей Николаевич мог бы рассказать Трифонову про махинации с арестантскими деньгами в обмундировальной мастерской. Что надзиратели сговорились с интендантами, грабят шпанку и в ус не дуют. Но пока у него не было фактов, только слова. А их к делу не подошьешь. И он не стал поднимать этот вопрос, решив сначала разобраться в нем досконально.

Зато он сказал Михаилу Михайловичу:

– За два дня я уже дважды подвел Кочеткова. Получил от него замечание.

– Да? А что произошло?

– Сначала на меня накинулся турманом капитан Сахтанский. Знаете такого?

– Из конвойной стражи переведен? Помню. Говорят, старательный.

– Хамить бесправным людям он старательный, – отрезал сыщик. – Рявкнул мне на «ты», стал гнать в камеру. Я вскипел, чуть не обиделся с непривычки. Никак не могу смириться с мыслью, что теперь всякая дрянь может мне дерзить…

– А Кочетков как отреагировал? – спросил о важном Трифонов. – Заступился или смолчал?

– Заступился, сделал внушение капитану. А на другой день вышло вот что…

И сыщик рассказал старшему делопроизводителю про стычку с фартовыми. И про то, как Сахтанский пытался ее раздуть, чтобы наказать Лыкова.

– Два дня и два инцидента… – констатировал Трифонов. – Да, трудно вам будет, Алексей Николаевич. И учтите, они нарочно станут вас провокировать. Чтобы заставить выказать характер, а потом за это же и ущучить.

– Кто «они»?

Трифонов покосился на старшего врача и спросил его в лоб:

– Правду говорят, что в Петербургском исправительном отделении все продается и покупается?

Миронов бухнул:

– Правду.

– Кочетков распустил тюрьму?

– На его месте любой бы не справился. Почти сто надзирателей, из них восемь старших. Настоящие хозяева замка они.

– И еще «иваны», – добавил Лыков. – И эти две силы, похоже, сговорились.

Михаил Михайлович скривился:

– Эх-ма… Говорят, так везде, по всем русским узилищам?

– Везде, – хором подтвердили врач и арестант.

Лыков припомнил, как он неоднократно ловил уголовных на переписке. Если требовалось расколоть подследственного, найти новые улики, достаточно было проследить за его «малявами». В Варшаве, Москве, Ростове-на-Дону – везде одно и то же. Надзиратели передавали запрещенную почту, помогая задержанным сговариваться до суда. Проносили в тюремный замок водку, карты, табак. Закрывали глаза на притеснения, которые терпели от фартовых случайные узники. И тут ничего нельзя было поделать. У верхушки на руках имелись немалые деньги, полученные от преступлений. И соблазн для тюремного стражника оказывался сильнее долга.

– Но Сахтанский не рядовой надзиратель, а старший помощник смотрителя, – возразил Трифонов. – Или он просто усердный дурак?

– Еще не знаю, – ответил Алексей Николаевич. – Буду следить за ним.

– А он за вами!

– Пока Кочетков на должности, я в относительной безопасности. Сверху прикрывает Никанор Нилович, снизу Непокупной. А вот за пределами Четвертого коридора…

Лыков придвинулся к Трифонову и сказал:

– Давайте смотреть на мою отсидку как на служебную командировку. Я оказался внутри закрытого мира. В том числе и от вас закрытого. Начну его изучать и копить материал, которым вы потом воспользуетесь. Вот, например, есть сведения, что в замке шельмуют с арестантскими работами. И в этом участвуют те же старшие надзиратели, да еще и в сговоре с чинами интендантского ведомства Петербургского военного округа…

– Обирают заключенных? – опешил Михаил Михайлович. – Но как такое возможно?

– Вы имеете в виду по совести или с технической точки зрения?

– И то, и другое. Грабить голых – что бить лежачих.

– И грабят, Михаил Михайлович, и бьют.

Старший делопроизводитель ГТУ смутился окончательно:

– Нам со Степаном Степановичем ничего об этом не известно. Ни разу не было даже намеков. Вы уверены в своих подозрениях? Это же бессовестно!

Лыков грустно улыбнулся:

– Совесть не ходовой товар в тюрьме. А что касается фактов – ждите, стану их выведывать.

После разговора Трифонов уехал, а контора родила новую бумагу. Сыщику вручили квитанционную книгу, куда записываются заработки от арестантских работ. Лишь половину из них сиделец может тратить на выписку из лавки, вторую ему вручат в день освобождения.

Закончив с бумаготворчеством, Лыков попросил Пакору отвести его в мастерские, искать батрака.

Всего в Литовском замке имелось более десятка различных ремесел. Тюремное население даже выполняло частные заказы, особенно в переплетной и картонажной мастерских. Значительная часть арестантов трудилась на хозяйственных работах. Они убирались в камерах, чистили дворы, таскали уголь в котельную, топили баню или стирали белье в прачечной. Такие работы официально не оплачивались. По обычаю, затраты на уборку несли сидельцы. Именно поэтому Лыков за вынос параши добавлял из своего кармана.

Однако ремесленные занятия администрация поощряла охотнее. Человек должен выйти на волю с навыками к труду! Вот главная цель создания исправительных отделений. Поэтому все рукастые сидели по мастерским, а не таскали параши. И Алексей Николаевич попросил отвести его именно к таким.

Знаменитая Центральная военно-обмундировальная мастерская, гордость тюремного управления, выходила окнами на Мойку. Специально для нее во дворе была построена электростанция с двумя нефтяными двигателями Дизеля. Она питала энергией весь ремесленный корпус, и еще оставалось на квартиры служителей.

Лыков в сопровождении Пакоры шел по тесноватым мастерским и с любопытством смотрел по сторонам. Тут клеили коробки для папиросных гильз, там переплетали отчеты, в другой комнате тачали сапоги… Вдруг кто-то сзади толкнул сыщика так сильно, что он отлетел в сторону. И грубый голос крикнул:

– Чё встал, будто эмир бухарский? Дай дорогу!

Лыков сначала опешил, потом осерчал. Он развернулся и увидел перед собой огромного детину, чуть не с сажень ростом, с дерзкой физиономией варнака. Тот стоял фертом, уперев в бока гигантские кулачищи.

– Новенький? Так знай свое место. А то в карман спрячу.

– И где же оно, мое место? – поинтересовался Алексей Николаевич. Ему очень хотелось проучить нахала, и в то же время он помнил, что обещал смотрителю сохранять хладнокровие.

– Да возле параши, где же еще?! – засмеялся детина. Ему вторили несколько голосов из числа подпевал. Это еще более разозлило сыщика. Как быть? Он ведь решил не спускать оскорблений уголовным. Но и вызывать досады Кочеткова нельзя.

– Как зовут халамидника? – небрежно поинтересовался сыщик у околоточного.

– Вася Долбни Башка, – ответил тот вполголоса. – Вы бы, Алексей Николаевич, того… аккуратнее. Опасный.

– Этот? Да не смеши меня, Федор. Я таких опасных на свинячий корм пускаю.

Гигант вперился в заурядного на вид арестанта:

– Чё-чё? Меня на корм? Ты?

Он навалился всей тушей на Лыкова и схватил за плечи. А тот стоял как ни в чем не бывало и смотрел на противника равнодушно. Правда, для этого ему пришлось задрать голову.

– Аль не слыхал, смерд, как я вчера двух твоих товарищей уделал? Вовку с Жоржиком. Было бы у них сотрясение мозгов, да только мозгов при ревизии не нашлось. У тебя, я вижу, в голове тоже рано смеркается. Что ж, диагноз ясен. Будем лечить.

– Ну… – Долбни Башка зафырчал, как паровоз, набирающий пары. – Ну… Так узнай же паленого чижа!

Но сделать ничего фартовый не успел. В одну секунду мелькнули его ноги и оказались под потолком. А сам он вдруг обнаружил себя в горизонтальном положении, на весу, под мышкой у Лыкова, наподобие чемодана. Новенький сжал его с такой силой, что Вася заскрипел зубами. Попробовал вырваться, но без опоры это было трудно. Тут Лыков еще сильнее сжал, словно плющил жертву в кулек. Детина закричал от боли, а противник понес его в дальний угол мастерской. Там сидели сапожники и с интересом наблюдали сцену.

– Ребята, хотите шкуру на подметки? Дешево отдам. Вот из этого шванди и наделаете. Корпусный, надолго хватит. А?

Мастеровые растерянно молчали, не решаясь заговорить с неведомым силачом. Откуда он взялся? А сыщик еще прижал Долбни Башку, так что тот уже завыл в голос. Причем даже не завыл, а заблеял, тонко, навроде барана. Вася по-прежнему умещался под боком у сыщика, и из огромного и страшного превратился в жалкого и помятого. Саженный парень висел параллельно полу, болтал ногами в воздухе – руки у него были плотно прижаты к телу – и пускал пузыри…

Наконец Лыков сжалился. Он приложил Васю спиной об верстак, вызвав очередной всхлип, и взял лежащего за бороду. Потянул как следует, наклонился над жертвой и ласково спросил:

– Ну? Наступило просветление или еще поучить?

Долбни Башка уже плохо соображал и только булькал горлом.

– Ребята, – вновь обратился сыщик к мастеровым, – что это с юношей? Вроде бойкий был, развязный. Вдруг слова не допросишься. Часто у малого такие припадки?

– Только после встречи с господином Лыковым, – раздалось от окна. Алексей Николаевич присмотрелся и воскликнул:

– Ба! Пахом Переверзев. И ты здесь?

– Здравия желаю, ваше высокородие, – откликнулся арестант в драном бушлате, снимая с головы бескозырку. – Второй год как.

– Эх, а ведь ты сын старосты…

Переверзев был из семьи справных мужиков в бывшей вотчине помещиков Нефедьевых. Но уехал в столицу и там приобщился к лихой жизни. Лыков слышал, что Пахом связался с ворами. И вот он у тюремного окна подшивает дратвой подошву…

Вася Долбни Башка пришел в себя и попробовал сесть на верстаке. Но стал заваливаться на бок, пришлось сыщику его удерживать. Он продолжил строгое внушение:

– Что, Маланья, голова баранья, осознал?

– Так точно, вашество… Виноват…

– В чем виноват, уточни.

Фартовый тяжело задумался:

– Так знамо в чем… Полез на ваше высокородие, вот в чем. В наглости еще…

– Ну, верно подметил. Так запомни, Вася, в следующий раз, как увидишь статского советника Лыкова идущим по коридору, встань во фрунт. А руки вытяни по швам. Договорились?

Парень замешкался с ответом и получил сильную затрещину.

– Ай! Так точно!

Лыков махнул рукой Федору и пошел дальше. К побитому гиганту тут же кинулись товарищи подать воды. А Пакора пробормотал:

– Ух, как я за вас испугался. Он же самый сильный в Литовском замке. Всех застращал. Прут от решетки узлом завязывает, сам видел!

– Из Шестого отделения?

– Оттуда, шильник. При особе самого Господи-Помилуй состоит.

Лыков остановился и развернулся к околоточному:

– Который Господи-Помилуй? Их двое было. Один сейчас в Бутырской тюрьме сидит, в «сахалинском» коридоре. Иван Мошков. А второй…

– Тимофей Елуферьев зовут здешнего.

– Верно. Главарь банды налетчиков. Его же Филиппов в прошлом году поймал! Почему он не на каторге? На нем не то три, не то четыре убийства.

– Свидетели на суде, как один, отказались, – вздохнул околоточный. – Так часто бывает, вы же знаете.

– У Владимира Гавриловича в делах полный порядок. Я сам читал акт дознания, там все улики налицо. Как же он упустил?

– Не могу знать. Но Елуферьев у нас. Шесть лет дали. И те кое-как натянули по тысяча пятьсот сорок шестой[83] – все, что сумели доказать. Теперь он правит Литовским замком.

Это была плохая новость. Лыков некоторое время шел молча, обдумывая ее. Если он по-прежнему не будет давать спуску фартовым, столкновение с «иванами» неизбежно. Они за власть над тюрьмой зарежут любого. А власть их держится на страхе. И тут вдруг главного богатыря публично унизили. Выставили в жалком виде, блеющим, как баран. Очень скоро главари Шестого отделения узнают об этом, и ребята встанут перед выбором. Побили Вовку с Жоржиком, это еще можно было спустить. Но Вася Долбни Башка – близкий человек к заправилам. Потому что страхолюдный. Так-так… Жди проблем…

Кроме того, Лыков обещал разведать и сообщить в ГТУ подробности насчет воровства. В таком деле без «иванов» тоже обойтись не могло. Получалось, что сыщик и тут неизбежно встанет ребятам на мозоль. Мало того что он находился в рискованной ситуации: старые дружки захотят предъявить счета, которые англичане охотно оплатят, так еще дополнительные проблемы Алексей Николаевич навлекал на свою голову. Как будто прежних мало. И как теперь быть? Он уже был не рад, что прижал Васю. Ладно хоть обошлось без телесных повреждений, детина в больницу не пойдет, не с чего. Но стычка серьезная. М-да…

Пакора увидел перемену в настроении Лыкова и понял ее правильно.

– Алексей Николаевич, вы нажили себе новых врагов. Позвольте, я примкну?

– К кому? – удивился тот.

– К вам, конечно. Буду вашу спину прикрывать. Я ведь тоже честный служака. Не стану смотреть, как порядочного человека аспиды резать будут…

– Федор, а зачем тебе жизнью рисковать из-за меня? Я-то понятное дело, из амбиции в это влез. И то вот думаю, не зря ли.

– Не зря! – горячо возразил околоточный. – Никак не зря. Тюрьма все видит и все знает. Арестанты только с виду одинаковые. Но рецидивисты всем заправляют, а шпанка, или которые от сохи на время[84], те страдают от них. А тут увидят, что есть управа и на фартовых. Люди приободрятся. Выйдут когда на волю, одумаются, вернутся к честной жизни. И будут знать, что правда иной раз да пересилит зло. Вот ради них, не совсем порченных, и стоит предъявить нашу силу на их черную силу.

– Да ты философ, – усмехнулся Алексей Николаевич. Но сам немного воспрял духом. Пакора сказал то, что сыщик себе давно перестал говорить. А напрасно. Разочарование в начальстве, в государственном устройстве, более того – в личности монарха, подтачивало Лыкова. Все меньше в нем с годами оставалось уверенности, что зло можно победить. Романтизм молодости давно улетучился. Вера в торжество закона – наркотик, который подпитывает первое время, но потом он уже не действует. Если тридцать лет давить всякую нечисть, а она все лезет и лезет – кто угодно усомнится. И полицейские первые устают от нескончаемой борьбы между добром и злом. Начинают служить формально, спустя рукава, без благородной идеи высокого порядка. Какие идеи, ну их к лешему; дожить бы до пенсии.

– Ты, Федор Автономович, не только философ, но к тому же идеалист. В тюрьме вершить добро. В тюрьме, которая сама есть ад…

– Идеалисты – это кто?

– Навроде нас с тобой дураки, которые верят, что правда выше всего.

За таким разговором двое бывших полицейских пришли в закройный отдел сапожной мастерской. Пакора поднял с места щуплого еврея с абсолютно седой шевелюрой.

– Вот, Алексей Николаевич, знакомьтесь: Абрам Ребус. Первоклассный сапожник, хоть и с дипломом зубного техника. Легко выработает и свою норму, и вашу.

– Здравствуйте, Абрам… а по отчеству?

– Можно и без отчества, – ответил арестант. – Хотя так, конечно, лучше. Абрам Моисеевич я.

– А почему оказались здесь? Неправильно зубы лечили? – пошутил Лыков. Но Ребус шутки не принял и грустно пояснил:

– Попал сюда за укрывательство дезертира.

– Погодите, но почему же сюда? За укрывательство полагается четыре месяца тюрьмы. Или арестный дом сроком на три месяца, а обычно дают меньше.

Сапожник вздохнул:

– Правительство несправедливо к нам. Русскому действительно дадут арест на короткий срок. А еврею за укрывательство единоверца полагается полтора года арестантских рот. Где же здесь правда? Чем мы хуже вас?

– Согласен, власти перегибают палку, – согласился сыщик. – Как же вас поймали?

– Сосед донес. Лейба, мой племянник, всегда странный был. Нельзя таким служить в войске. Он это знал, да и я тоже. Лейба вытянул жребий[85], и началась для него невыносимая жизнь. Шесть месяцев он терпел. Фельдфебель бьет, полуротный бьет, другие солдаты бьют. Издеваются, называют жидом, постоянно он не в очередь в карауле, в наказание за плохие строевые упражнения… И сбежал племянник, не вынес. Пришел ко мне. Как я мог его не принять?

– Долго он у вас скрывался?

– Две недели. А потом сосед донес. Лейбу обратно в полк, меня в Литовский замок. Сижу, считаю дни. А Лейба в полку повесился.

Ребус всхлипнул и замолчал. Алексей Николаевич смутился. Довели человека! Он знал, что евреи чаще других в империи уклоняются от воинской повинности. И пускаются во все тяжкие, чтобы не служить. За это их презирают в войсках. Иногда это кончается трагедией…

– Ну, давайте торговаться, – решил переменить тему сыщик. – Готовы поработать за двоих?

– Готов, ваше высокородие, – ответил иудей. Лыкову послышалась в этих словах едва заметная ирония. – Мой папа был лучший сапожник в Слуцке, он меня научил. Теперь я не зубной техник, а закройщик. Вспоминаю папины уроки.

Они быстро сговорились. Ребус просил тридцать копеек в день плюс, конечно, все средства с рабочей книжки[86]. Алексей Николаевич махнул мошной и предложил рубль в день. Абрам Моисеевич обомлел. Получил на руки шесть целковых за неделю вперед и вернулся на рабочее место изрядно повеселевший.

Лыков тут же подозвал нарядчика и объяснил ему содержание договора. Дядька, болезненного вида ярославец, уперся было. Что еще за договор, по какому праву? Алексей Николаевич долго спорить не стал. Пойдем к Кочеткову, предложил он. Там тебе все объяснят. Только выйдешь ты оттуда уже не нарядчиком…

На этих словах новый закройщик вручил ярославцу свои бумаги. И предупредил: вздумаешь жульничать – пеняй на себя.

С чувством выполненного долга бывший статский советник отправился в благородное отделение. Надзиратели при его появлении подтягивались, словно увидели начальство. Арестанты на всякий случай разбегались по сторонам…

Придя в камеру, Алексей Николаевич обнаружил в ней новое лицо. Мужчина благообразной наружности, похожий на тертого лакея, сидел у порога и не сводил глаз с двери. Завидев сыщика, он вскочил:

– Ваше высокородие! Хозяин мой, господин Салатко-Петрищев, просит вас удостоить его чести и зайти в гости. Это напротив, я провожу.

– Ты Арсений?

– Как есть, ваше высокородие.

Лыкову не хотелось идти знакомиться с ложным банкротом. Обокрал других людей, а теперь на ворованные деньги жирует в тюрьме. Но Арсений настоял. Сказал, что барин у него упрямый и тогда сам наведается. Уж лучше вы к нам…

Сокамерники, включая Пакору, состроили такие лица, что Алексей Николаевич счел за лучшее пойти в гости.

Когда он вошел в диковинную камеру, то был весьма удивлен. Помещение оказалось набито вещами, как дамский салон побрякушками. На туалетном столике толпились косметические препараты. Средство от пота «Десполь», бриолин, мыльные палочки для бритья, дегтярный шампунь, одеколон от клопов, зубочистки из гусиного пера, щетка для усов с зеркальцем… Перед кем тут красоваться? Ответ на этот вопрос сыщик тут же отыскал в порт-визите из терракоты, в виде статуэтки обнаженной женщины с подносом в руках. На подносе стопкой лежали визитные карты. Среди них встретились фамилии банкиров, биржевых маклеров и почетных опекунов подозрительного свойства.

Хозяин, увидев, что гость перебирает карточки, подскочил и произнес с наивной гордостью:

– Видите, с кем вожу знакомства? Ходят сюда за консультациями, да.

Лыков бесцеремонно продолжил осмотр. Впрочем, банкрот принял это как должное. Он ходил следом за сыщиком и комментировал:

– Извольте видеть: граммофон «Лорд» с усовершенствованной мембраной и заводом на восемь пластинок. Сорок пять рублей стоит! И пища для души: «Матаня», саратовская фабричная; рассказчик и куплетист Богемский; комические песни Петра Невского под гармошку. Желаете послушать? Нет? Жаль… Рассказ «Еврейка у доктора», прямо кишки рвутся от смеха… А дуэт «Бим-Бом»? Опять нет? Ну что вы, право, какой не музыкальный. Тогда взгляните на эту заграничную новинку. Электрический душ горячего воздуха[87] «Турнабль», в восемнадцать рублей обошелся. Очень удобно сушить после бани голову. А вот моя гордость, таких всего три во всем Петербурге. Банковская пишущая машина «Ундервуд»! Перфорирует текст проколами бумаги, латинским шрифтом. Напечатанные ею чеки и переводы невозможно подделать!

Сам арестант выглядел роскошно. На ногах полугетры и штиблеты с гамбургскими передами, на шее галстук модного фасона «дэлавер» – сам Лыков пожадничал купить такой. Из-под австрийской куртки выглядывала батистовая сорочка, заколотая на этот раз большим солитером.

– Прошу к моему скромному столу, – картинно взмахнул рукой Салатко-Петрищев. Алексей Николаевич по-хозяйски осмотрел закуски. Севрюга с хреном, каперсы, ташкентская ароматная дыня, горячая ветчина, литовская колбаса из дикого кабана… Довершали зрелище три бутылки: английская горькая водка, французский анизет и коньяк «Гази-Бек».

– Откуда все это, если вы расписались в безденежье? – хмыкнул сыщик.

– Отвечу, мне нечего скрывать. Как знаток биржевых операций я посредничаю в интересах своих клиентов. И получаю куртажные.

– Но ведь это же плутовство, Евстратий Агафонович. Разве нет?

Салатко-Петрищев довольно хохотнул:

– А вы вспомните Репетилова из «Горе от ума». Как он там говорил? Умный человек не может быть не плут.

Лыков удивился: ай да жулик. Не так он прост…

Тем временем ложный банкрот тоже внимательно изучал сыщика. Потом сказал:

– То, что я Евстратий Агафонович, вы уже знаете. А вас как величать? Давайте знакомиться, ведь мы теперь соседи.

Лыков назвался.

– Вы хотели повидаться со мной не из любопытства, – заявил он следом. – У вас есть ко мне разговор. Я даже знаю какой.

– Неужели? – опять засмеялся аферист. Смех у него был неискренний. – Просветите плута. В чем я обмишурился? Хоть буду знать.

– Вы прокололись на акциях.

– Да? На каких?

– Майкопской нефтяной и транспортной компании.

– Не понимаю.

– Полноте, Евстратий Агафонович. Я хоть не плут в отличие от вас, но тоже умею думать. Вас попросили говорить со мной англичане, верно?

Салатко-Петрищев даже отшатнулся. Потом пробормотал:

– Ну-ну, продолжайте.

– Сам господин Эгнью вел с вами беседу или кто-то помельче? Может быть, некий Моринг? Не лично же Георг Твиди озаботился моей незначительной персоной?

Аферист по-прежнему молчал, но взгляд у него был беспокойный.

– Я сильно вляпался? – вдруг спросил он. – Поверьте, моя роль только посредническая. Передать сообщение, услышать ответ – и все.

– Давайте к делу. Вас просили поговорить о «майкопском чуде». Чтобы я, статский советник Лыков, перестал будировать эту тему, привлекать к ней внимание властей. Так было дело?

– Так, Алексей Николаевич. Я вот только не пойму, что там за чудо? Фонды растут и растут второй год подряд. Ну, жадность, знаете ли… Я купил майкопских акций общим счетом на сто восемнадцать тысяч. Зря?

– Зря. Сбросьте, пока не поздно. Это мыльные пузыри, их создали для того лишь, чтобы состричь шерсть с баранов.

– Вы-то откуда знаете?

– Знаю. И еще вы зря влезли не в свое дело. Подробности знать вам ни к чему. Но не помогайте им больше, договорились? Иначе перья полетят не только у них, но и у вас.

– Благодарю за совет и еще раз прошу не держать зла. Я и вправду играю втемную. Мне ничего не говорят. Предложили пятьсот рублей за разговор с вами. Жадность, все моя жадность.

– Эгнью предложил?

– Нет, Моринг. Я знаю его немножко по делам Лондонской биржи. Он и… А…

– Ни слова более, Евстратий Агафонович. Меньше знаешь – крепче спишь.

– Но что мне передать?

– Пусть идут к черту.

– Они угрожают. Поверьте мне, англичане в Петербурге сильны. И не только в биржевой торговле.

– Я уже почувствовал это на себе, – кивнул сыщик. – Но в их игре в футбол есть два, как они говорят, тайма. Британцы выиграли первый, однако будет еще и второй.

Салатко-Петрищев налил в рюмки коньяку и предложил:

– Давайте выпьем, и вы простите мне мое глупое посредничество.

– Охотно. Если обещаете больше не соваться.

– Нет, конечно! Я все понял.

Они поговорили еще на разные темы, потом сыщик поднялся и начал сгребать на свою тарелку закуски с общих блюд.

– Я вас накажу, чтобы впредь были осторожнее с бывшими сыщиками. Заберу часть яств с собой, угощу сокамерников.

– Да-да, и «Гази-Бек» возьмите, у меня его…

– …полдюжины бутылок.

– Все-то вы подмечаете, Алексей Николаевич. Тогда последнее алаверды. У Моринга есть кто-то в Литовском замке. Кроме меня.

Лыков насторожился:

– Почему вы так решили?

– Он откуда-то знает номер вашей камеры, личности соседей, распорядок дня, фамилии начальства вплоть до старшего надзирателя. Как будто сам сидит по соседству.

Алексей Николаевич машинально налил себе рюмку горькой водки, махнул и задумался. Хозяин тоже выпил, смотрел молча.

– М-да… Значит, если я откажусь, меня зарежут?

Салатко-Петрищев принялся беспокойно ерзать.

– И у них есть кому исполнить?

– Мне так показалось, – пояснил хозяин. – Я могу ошибаться.

– Дело дрянь… Русского человека в русской тюрьме хотят зарезать англичане. Сказать кому – не поверят.

– Не поверят, это точно, – подтвердил аферист.

– Как вы передадите Морингу мой ответ?

– Сегодня вечером по телефону. Он остановился в гостинице «Серапинская» на Забалканском проспекте. Будет ждать у аппарата начиная с восьми часов.

– Телефонируйте и скажите, что ничего не вышло – Лыков упрямится.

– Слушаюсь. Но вы… примете меры?

– Евстратий Агафонович, – сыщик встал, запихивая бутылку коньяка в карман бушлата, – конечно приму. Спасибо за угощение.

Вечер прошел за веселой попойкой. Бывшие полицейские выпили весь «Гази-Бек», после чего Курган-Губенко выставил бутылку с красной головкой со словами «водка кровь полирует». К ночи в «легавой» камере и корки хлеба не осталось, все подъели дочиста. Алексей Николаевич пил и веселился наравне со всеми, но на душе у него было тошно. Британцы предъявили ультиматум. И у них есть кто-то внутри тюрьмы, тот, кто точит сейчас на сыщика нож. Следует срочно известить об этом Азвестопуло.

Пакора заметил настроение бывшего статского советника и пытался его разговорить. Но тот отмолчался. Уже перед отбоем к сыщику пристал графоман Огарков и попросил новых историй. Алексей Николаевич поведал, как его едва не застрелили в Ропшинской лавре оттого, что артельщики уронили на лестнице шкап. Николай Викторович снова заскрипел пером. Остальные быстро захрапели.

Ночью к Лыкову во сне пришел Федор Ратманов по кличке Буффало. Он привиделся ему всего второй раз в жизни, хотя Алексей Николаевич часто вспоминал погибшего товарища. Первый раз Буффало явился в Усть-Каре и велел сыщику немедленно проснуться, потому что его собираются убить. Лыкову хотелось поговорить с Федором, но тот оборвал разговор. Алексей проснулся и лишь поэтому остался жив – действительно пришли его зарезать[88]. И вот теперь второе появление.

– Федор! – радостно приветствовал гостя Лыков. – Как хорошо. Ты, стало быть, тоже меня помнишь?

– Помню, не сомневайся.

– Там у вас не страшно?

– На том свете? – догадался Ратманов. – Нет, здесь хорошо. Много приличных людей. Твой отец живет через два дома от меня, передает благословение. И Варенька с ним.

– Варенька… Я уже стал забывать ее… Как же это вышло – в одном доме? Ведь в жизни они не были знакомы.

– Тут все всех знают, у кого на вашем свете остались родные. Варенька тебя ждет, но ты сюда не спеши. Отбудь сначала свой урок.

Лыков перестал улыбаться, насторожился:

– Опять хочешь предупредить? О чем?

– Алексей, твоя жизнь в опасности. Бойся черного человека.

– Черного человека? Кто он?

– Бойся черного человека, – повторил Буффало.

– Погоди, скажи еще что-нибудь. У него черные волосы? Борода? Как я его узнаю?

– Ты узнаешь. У него черная душа.

Глава 11

Литовский замок

Угрюмая громада Литовского замка появилась в Коломенской части в 1787 году. Тогда архитектору Старову поручили выстроить тюрьму. Он сложил из камня неправильный пятиугольник, в который вписал семь круглых башен. Отсюда и возникло народное название замка – Семибашенный. Так на пересечении Мойки и Крюкова канала, напротив Новой Голландии, возникла средневековая с виду крепость. Но ее отдали военным, отложив идею с тюрьмой на тридцать лет. В стенах фортификации разместился сначала Кавалергардский, потом Литовский мушкетерский полк, а затем и Морской гвардейский экипаж. Именно от Литовского полка замок получил свое официальное название, как и расположенный рядом рынок. Однако насчет последнего у историков имелись разные версии…

Наконец для вояк возвели собственные казармы, а потребность в городской тюрьме неуклонно росла. В столице было полно мазуриков. Где их содержать? Петропавловская крепость не каучуковая, да и слишком жирно селить там кого попало. И в 1822 году генерал-губернатор предложил Городской думе принять Литовский замок от морского ведомства для устройства в нем каталажки.

По заказу Думы архитектор Шарлемань перестроил крепость в полноценное узилище. В ходе реконструкции уцелели только четыре башни. Архитектор убрал лишние в каждом из длинных корпусов и выровнял стену по Тюремному переулку. Вместо неправильного пятиугольника получился столь же неправильный четырехугольник. Однако в народе усеченный замок по-прежнему называли Семибашенным. Именно тогда окончательно сформировался его внешний облик. Из зеленого замок перекрасили в светло-серый цвет.

Шарлемань построил так называемую тюрьму общего устройства. Городской казне она встала в копеечку – 280 567 рублей ассигнациями. Тюрьма была рассчитана на 793 человека[89], но позднее были заведены мастерские, которые уменьшили количество мест до 600. В десяти отделениях насчитывалось в общей сложности 103 камеры. В Первом отделении сидели арестанты с большими сроками, разбойники и убийцы; его назвали татебным. В нем устроили особое помещение – кнутобойню. Воры и мошенники были в другом отделении, подозреваемые в преступлениях – в Третьем, бродяги – в Четвертом, беспаспортные – в Пятом, неисправные должники – в Шестом, пересылаемые – в Седьмом, женщины – в Восьмом, административно арестованные – в Девятом. Самое последнее называлось частным, или бесхлопотным. Туда помещали арестантов из благородных, им можно было не работать и столоваться от кухмистерских. Нынешнее Четвертое отделение, по сути, являлось наследником бесхлопотного. В те времена заключенные простого звания сидели по десять-двадцать человек в камере, благородные – по двое.

Все отделения имели отдельный вход со двора и в то же время сообщались между собой внутренними переходами, а снаружи – крытыми галереями.

Корпус, выходящий на Офицерскую улицу, имел длину 42 сажени и стал самым нарядным. Он украсился трехэтажным ризалитом. Наверху вывели фронтон, а над ним поставили крест из пудожского камня, который поддерживали два ангела.

Внутри ризалита устроили двусветный храм Всемилостивого Спаса в духе высокого классицизма. Генеральша Горихвостова подарила новой церкви образ Спасителя в киоте из красного дерева. Поговаривали, что она сделала это по наущению дочери, которой во сне дал такой наказ сам Господь.

По сторонам от храма в корпусе помещались тюремная контора, комната свиданий, квартиры смотрителя, священника и дьячков, а также казарма для семейных надзирателей.

Корпус по Тюремному переулку был самым длинным – 84 сажени. Из них отрезок от Офицерской в 39 саженей выстроили в четыре этажа. И поместили туда женское отделение. Оно строго охранялось, главным образом от арестантов-мужчин. Внизу были устроены службы (включая собственную баню), наверху – больница на 30 коек и квартиры надзирательниц; во втором и третьем этажах сидели арестантки. Все окна были закрыты жалюзи, чтобы мужики не подсматривали.

Остальная часть корпуса до самой Мойки была трехэтажной. Именно в ней содержались татебные и бродяги. А еще квартиры старшего врача, аптекаря, камера прокурорского надзора, школа, цейхгаузы, а наверху – мужской лазарет на 125 коек.

По набережной Мойки шел самый короткий корпус, всего 12 саженей. Его левая, западная, башня была отведена под католическую и лютеранскую церкви. Там же находилась аптека, а в подвале – водокачка. Правая башня на Мойке вместила кухню, внизу располагалась квасная. В двухэтажном прясле между башнями устроили мастерские.

Восточный корпус по Крюкову каналу был длинным, семьдесят саженей, и двухэтажным. В нем помещались все другие отделения, включая благородное. А еще молельные комнаты для арестантов мусульманского и еврейского исповеданий.

Под службы использовались подвалы, флигели во дворе и башни по Офицерской улице. Тюрьма имела свои пекарню, прачечную, баню, духовную библиотеку. В восточной башне, рядом с мостом, устроили единственные въездные ворота. Двор разделили на две части. Малый находился позади церкви. На него выходили окна надзирательской казармы, служебных квартир и женского отделения. В углу между Офицерской и Тюремным переулком для арестанток устроили небольшой садик. Это место стало самым приятным во всем замке. Три десятка деревьев, а между ними даже клумбы с цветами! Садик отделялся от двора высоким каменным забором, а ворота в нем караулили надзиратели.

Малый двор отгораживали от большого вставшие стена к стене одноэтажные флигели. В одном разместили квартиры для привратников. Другой отдали под покойницкую. В третьем находились ледник, сараи и конюшня. Замок имел собственный ассенизационный обоз.

В большом дворе к корпусу по Крюкову каналу сделали два узких длинных пристроя. В официальных документах их называли выступами. В первых этажах выступов помещались мусорная и выгребная ямы, а также уборные. Наверху проживали в одном – фельдшер, а в другом – старший помощник смотрителя. Между выступами завели лужайку, которая очень радовала арестантов. Там устроили для их развлечения голубятню, и многие ходили туда полюбоваться птицами. Сидельцы из крестьян разбили вокруг голубятни небольшой огород и с удовольствием копались в земле. Другие любители разводили кур, которые шли на улучшение больничного рациона.

Первоначально сидельцев различали внутри замка по цвету воротников на куртках. Татебное отделение носило черные воротники, воры и мошенники – желтые, подозреваемые в воровстве – голубые, бродяги – зеленые, и так далее. Со временем разноцветные во́роты отменили. Строгие порядки городской тюрьмы постепенно смягчались. После отмены крепостного права в Петербург хлынули толпы вольных голодранцев. Резко выросла преступность. Семибашенный трещал по швам: его население уже превышало тысячу человек. Отделения перемешались, тюремная стража не могла поддерживать дисциплину. Двери камер перестали запирать даже на ночь. Арестанты свободно ходили с этажа на этаж, подкупленные надзиратели снабжали их запрещенными вещами. Требовалось разделить заключенных по видам преступлений, замок пора было расселять. После вспыхнувшей волны террора на Крюков канал стали доставлять народовольцев. Те еще добавили беспорядка…

Именно этот период Литовского замка описал Всеволод Крестовский в своей знаменитой книге «Петербургские тайны».

Правительство начало строить новые казематы и переводить арестантов из Семибашенного туда. Сперва открыли Дом содержания неисправных должников, потом пересыльную и срочную тюрьмы, и уже в середине семидесятых – ДПЗ. Литовский замок утратил свое назначение, все в нем носило временный характер. Большинство заключенных составляли приговоренные к арестантским ротам. Однако рядом с ними сидели каторжники, ожидавшие обряда гражданской казни, и краткосрочные по приговорам мировых судей, которым не хватило места в работном доме.

Тогда не существовало еще Главного тюремного управления и тюремной стражи как отдельного ведомства. Охраняли Семибашенный обычные городовые из наружной полиции: двенадцать человек на выходных постах и тринадцать – в отделениях. Последние имели унтер-офицерский чин и выполняли роль старших надзирателей. Им подчинялись семьдесят три низших служителя, именуемых приставниками. Усиливали надзор военные караулы: два во дворе и шесть снаружи.

В 1884 году терпение у властей кончилось. Как раз был пересмотрен устав об арестантских ротах, из них решили сделать особые отделения для трудового перевоспитания уголовных. И Литовский замок превратили в образцовый. Он был переименован в Петербургское исправительное отделение и подчинен напрямую Главному тюремному управлению, созданному пятью годами ранее, в 1879-м. За Семибашенный взялся третий в его истории архитектор Реймерс. Он переделал замок под новые задачи. Много места было отдано мастерским: к прежним добавились мебельно-обойная, корзиночная, штамповочная… Еще Реймерс зачем-то расширил Спасскую церковь так, что в храме теперь могла поместиться тысяча верующих. Учитывая, что мест заключения после реконструкции осталось вдвое меньше, это было необъяснимо.

Последний этап Литовский замок переживал по-разному. Сначала реформы всех перемешали, потом отделения создали заново. Женское осталось Первым. Исправительное, где сидели арестанты с малым сроком, стало Вторым. Испытательное для заключенных с большим сроком – Третьим, благородное – Четвертым, коридор преступных малолеток – Пятым, татебное – Шестым. Для юных преступниц учредили Седьмое отделение, одиночный корпус назвали Восьмым. Такая система сохранялась до 1901 года.

Затем произошли некоторые изменения. Для подростков создали собственную колонию за городом, и их перевели туда. В замке остались только девки-распутницы. Освободившееся Пятое отделение отдали под бродяг. Закон от 10 июня 1900 года об отмене ссылки в Сибирь оказал дурную услугу исправительным учреждениям. Их наводнили бродяги, люди развращенные и неисправимые. Власть пыталась с ними бороться. Рассматривался даже проект о поселении их на острове Карага близ Камчатки. Хотели создать своего рода новый Сахалин, только для бродяг, но не решились. В итоге Пятое отделение набили сверх меры, «зеленые ноги» сидели друг у друга на головах. Им поручили все хозяйственные работы, за которые казна не хотела платить. Пусть вкалывают задарма, неповадно будет бегать…

Вторая волна пришлась на кровавые 1905–1911 годы, когда в тюрьмах опять сделалось тесно. Новый 1912-й обещал стать легким. Количество приговоров к исправительным работам снизилось сразу в пять раз! Администрация могла утереть пот и заняться отложенными делами. В частности, она создала военно-обмундировальную мастерскую с большими оборотами. Тюрьма превратилась в промышленное предприятие. Она занимала 2736 квадратных саженей земли в центре столицы. Стоимость ее имущества составила 636 749 рублей! Чем не завод?

Именно в этот момент там и появился новый арестант Лыков…

Режим в замке не менялся со дня реконструкции. Когда задумались об исправлении арестантов, главными идеями были обязательный труд и разобщение. Ни того, ни другого на практике достичь не удалось. Даже рецидивисты с ведома начальства могли нанимать вместо себя батраков из шпанки. И спокойно дуться в карты, пока холоп вкалывал за двоих. А какое разобщение при такой тесноте? Одиночек всего десять, не считая карцеров. И свободно ходить по тюрьме запретить тоже нельзя – встанут работы.

Подъем в Литовском замке и зимой и летом объявляли в шесть часов утра. На уборку, молитву, поверку и завтрак отводилось всего тридцать минут. Еда – чай с булкой. Затем людей распределяли по мастерским. До одиннадцати часов они трудились, с одиннадцати до полудня обедали и потом еще час отдыхали. После перерыва работы возобновлялись. По четвергам желающие уходили в церковь на спевку или в школу на уроки грамотности. Для остальных пребывание в мастерских до вечера было обязательным. Летом полагалось работать не более одиннадцати часов в день, зимой – не более десяти, включая перерывы на еду. В семь часов вечера арестанты садились ужинать, в восемь начиналось свободное время. На него, а также на перекличку, молитву и отбой выделялся один час. В девять камеры запирали, и никто не мог ни войти, ни выйти.

После отбоя дежурный помощник обходил отделения замка и принимал рапорты. Староста мелом писал на двери камеры число содержащихся в ней заключенных. Потом складывал их и сообщал старшему надзирателю. Тот пересчитывал сам, в третий раз баланс сводил дежурный помощник. Часто он устраивал неожиданные обыски, проверял, все ли в порядке. Арестанты – народ хитрый. Могут выломать кирпичи из стены и положить их на хлебный мякиш вместо цемента. Или подпилят решетку и замажут это место салом, чтобы было незаметно. Приходилось копаться в грязных тряпках в поисках ножей и пилок, отбирать карты, сажать «протестантов»[90] в карцер. Тяготы режима выпадали мелкой шпане. Бывалые фартовые всегда находились при деньгах и могли откупиться.

По субботам работы заканчивались в одиннадцать часов. Народ чинил платье, писал письма и мылся в бане. В воскресенье отдыхали целый день: обедня, проповедь, свидания, прогулка во дворе и чаепитие по камерам.

Вместе с праздниками и табельными днями арестанты не работали семьдесят два дня в году. Многим это не нравилось, потому как снижало выработку. Арестант получал три десятых заработка, но лишь половину от этого мог тратить в лавочке. Да и выбор в последней был невелик: чай, сахар, булки и еще лимоны, как противоцинготное средство. Остальное покупать формально запрещалось. На самом деле были доступны все радости жизни, просто за них приходилось платить надзирателям втридорога…

Запрет на выписку был одним из самых тяжких наказаний для провинившихся. Также их могли лишить свиданий и отобрать заработок. Последняя кара была временной. Узника дозволялось лишить месячной выработки, а в более серьезных случаях – и двухмесячной; больше уже не полагалось.

В карцер тоже сажали на определенный срок. В светлый – не более чем на неделю. В темный – тоже на неделю, но разрешали прогулки через три дня на четвертый. В особых случаях могли упечь на целый месяц, но в Литовском замке для этого требовалось распоряжение лично начальника Главного тюремного управления. Его старались не беспокоить по пустякам, поэтому карцеры часто пустовали.

Арестантов полагалось распределять по камерам в соответствии с тяжестью наказания, возрастом и сословной принадлежностью. Но текучка в отделениях – их в замке чаще называли коридорами – не всегда позволяла это делать. Более-менее заедино держались сидельцы с короткими сроками. Среди них было мало рецидивистов, зато много случайных арестантов, от сохи на время; люди охотно работали, осваивали ремесла.

Уменьшение каторжных мест после потери Сахалина усилило приток в отделения уголовных с большими сроками – до шести лет. Возник дикий разрыв: с четырех лет уже начиналась каторга, а невыявленные разбойники отсиживали по шесть лет в арестантских ротах. Именно они захватили там власть. Купив надзирателей, фартовая элита жила припеваючи. Пытаться разрушить смычку «иванов» с тюремной стражей было самонадеянно и весьма опасно…

Глава 12

По лезвию

Прошла первая неделя отсидки, и Лыков начал привыкать. День его складывался по одному и тому же лекалу. Утром Пакора уходил в мастерские. Через час-полтора туда же, не спеша, отправлялся Курган-Губенко. Огарков раньше скучал в одиночестве. Получив соседа, он изменился и теперь с самого утра осаждал сыщика, выпытывая из него новые сюжеты. Так проходило время до обеда.

В двенадцать, практически каждый день, Алексея Николаевича вызывали в контору на свидание. Чаще всего приходила Ольга Дмитриевна и приносила провизию. Надзиратели не смели лезть в ее корзину, и супруг оттаскивал к себе коньяки, ликеры и разные деликатесы. К этому же времени из кухмистерской приносили судки с горячей едой. «Легавая» камера пропахла вкусными ароматами. Особенно радовался Федор и говорил: да я на воле так не питался, как здесь! Даже пристав повеселел и относился к богатому соседу вполне дружески. Атмосфера сделалась уютной, арестанты перестали выяснять друг с другом отношения.

Раз или два появился Азвестопуло. Он сообщал шефу новости. Смотритель ДПЗ был вызван на разговор и сказал, что мог бы развести лжесвидетелей по одиночным камерам. Но ему бы хотелось получить на это согласие от «тюремщиков». Хоть бы от того же Трифонова. Однако пока прокурорский надзор опекает всех пятерых. Лучше выдержать паузу. В феврале бандитов – Кайзерова и Дригу – должны судить. Им светит каторга. Из ДПЗ ребят переведут в пересыльную тюрьму и волей-неволей отделят от остальных.

Воры, Несытов и Бабкин, попадут на скамью к весне. Ясно, что их приговорят к «дядиному дому», и они сядут по соседству с Лыковым, в Третий коридор. Последнего лжесвидетеля, Трунтаева, будут судить несколько позже. Так что Алексею Николаевичу надо просто потерпеть два-три месяца.

Легко сказать – потерпеть… Сыщик взнуздывал сам себя, настраивал на спокойствие и кротость. Но последнее слово никак не прилипало к Лыкову. Внутри кипели обида и злость.

Пришла суббота, следовало идти в баню. Новенький не был там еще ни разу и попросил Федора сопроводить его. Банное отделение располагалось в корпусе вдоль Тюремного переулка, в подвале. Оно состояло из раздевальни, мыльни и парилки. К бане примыкала дезинфекционная камера. Для благородных сидельцев имелась особая комната с ванными, где можно было воспользоваться услугами банщика из арестантов. Сыщик выбрал ванну и пригласил Пакору присоединиться к нему. Но околоточный отказался. Ему казалось удобнее мыться в общем отделении, а не с барами. Лыков никак не мог убедить Федора пользоваться деньгами или привилегиями бывшего статского советника. Тот отвечал: вы меня не приучайте, я свое место знаю…

В результате Алексей Николаевич плескался в ванне и наслаждался одиночеством. Банщика он услал за пивом, вручив ему рубль. Тихо, комфортно, словно ты в дворянских номерах у наследников Воронина, а не в тюрьме.

Согревшись, сыщик вылез и стал обтираться мочальной рукавицей. Вдруг между лопаток у него захолодило. Лыков резко развернулся. Перед ним стоял кудлатый мужик в казенном исподнем, в руке у него было шорное шило. Мужик сильно косил: один его глаз уперся Алексею Николаевичу в грудь, а второй смотрел вбок…

– Ну? – хрипло спросил сыщик. – Ты чего приперся? Зачем тебе в бане шило?

Кудлатый сделал шаг вперед. Лыков тут же принял оборонительную стойку, выставив вперед кулаки. Мужик перевел один глаз на выпуклые бицепсы противника: ясно было, что он впечатлен и не решается напасть первым.

– Брось его и уходи, – приказал сыщик, берясь за тяжелую дубовую ряжку[91]. – Не то убью.

И замахнулся. Этого оказалось достаточно. Незнакомец кинул шило в угол и выбежал прочь.

Алексей Николаевич сел на скамью и медленно унял дыхание. Что это было? Кудлатый на психованного не похож. Привет из татебного отделения? Очень вероятно. А дальше? Не ввалятся ли сейчас трое-четверо глотов, чтобы напасть на безоружного толпой? Лыков хотел подобрать с пола инструмент, но не успел. Вместо глотов явился его банщик с двумя бутылками пива:

– Вот, извольте. Сдачи гривенник. Ой! Тут на полу шило чье-то валяется… Какое большое… Я уходил, его не было.

– Возьми себе, и сдачу тоже.

Парень поднял опасную штуку, рассмотрел ее и засунул в сливную трубу:

– Ну к чертям. Еще найдут. Им же убить можно. Париться желаете?

– Желаю.

– Ага. Через пять минут освободится, там пока бродяги. Давайте, ваше высокородие, я вам покуда кровь разгоню. У французов это называется массаж. Еще маслицем могу намазать, из самой Палестины привезли.

– Валяй.

Через четверть часа Лыков отпыхивался в раздевальне, цедя пиво. Когда появился околоточный, сыщик его спросил:

– Тут ходил один. Кудри как у итальянца, а глаза смотрят в разные стороны. Не знаешь, кто это?

– Косоглазый? Пашка Адуй. Грабитель из неважных. А что?

– Да видишь ли, он пришел ко мне с шорным шилом. Один на один, когда банщика не было.

Федор так и сел:

– Пашка? С шилом? Вот сучий потрох!

– Поясни.

– Эх, Алексей Николаич. Дурак я, дурак! Надо было мне от вас ни на шаг не отходить. Адуй давеча проиграл в карты всю свою квитанционную книжку. Ну и… попросил отыграться.

– «Иванам» проиграл? – сообразил Алексей Николаевич.

– Не им, а шулерам. Сидят тут двое. Но, полагаю, это им «иваны» поручили. Ах я, дурак…

Пакора вскочил:

– Но как вы отбились?

– Вот так сделал, – сыщик напряг огромный бицепс. – И сказал: брось, не то убью.

– И Пашка бросил?

– Да.

– Повезло. Однако в следующий раз они другого пришлют. Уж не перечьте, я при вас теперь всегда буду.

Полицейские помолчали, потом околоточный осторожно спросил:

– Это они за то, что вы жиганов побили? Или старые счеты сводят? Вы кого-то из головки лично арестовывали?

– Черт эту свору разберет. Надо сходить, посмотреть на них.

– Куда сходить? В Шестое отделение?

– Да. Может, кого и узнаю.

– Тогда завтра днем, – посоветовал Пакора. – И меня возьмите с собой. При свете они вас тронуть не посмеют, а двоих тем более. Но… – Околоточный замешкался: – Но… Что-то тут не сходится. Просто за то, что вы поколотили Васю Долбни Башка, убивать не полагается. Ведь Адуй не бог весть какая птица. Враз лопнет, если нажать. Или я не все знаю, Алексей Николаевич?

– Не все, Федор Автономович. Я ведь сюда не просто так попал. Тут интрига, заморская, серьезная…

И Лыков рассказал новому телохранителю о заговоре англичан против него.

Пакора поверил сразу и безоговорочно. Он сказал:

– Подлое племя живет на том острове. Мне и Головков с Крештоповым говорили: опасайся их. Друзья это мои…

– Я помню.

– М-да… То есть, если я правильно вас понял, они кому-то заказали ваше смертоубийство.

– Да, как только Салатко-Петрищев сообщил, что Лыков отказался сойти с тропы войны.

– Какой тропы? – смешался околоточный надзиратель.

– А, так в книгах про индейцев говорят…

– Да? Не читал. Но быстро фартовые сработали. Прислали парня, который карточный должник.

– Очень похоже на то, Федор.

Опять полицейские надолго замолчали. Лыков снова послал банщика за пивом. Ему не хотелось возвращаться в камеру. В раздевальне скопилось чуть не полсотни арестантов, в такой толпе сыщика точно не убьют. А пока идешь из Тюремного переулка на Крюков канал, черт знает что может случиться… Администрация экономила электричество, и закоулки в переходах с этажа на этаж были темными. А на первом этаже потолки сводчатые, там особенно сумеречно. Идти к себе лучше вдвоем с Федором. И как-то надо его отблагодарить за это…

Суббота закончилась для Лыкова благополучно. Они с Пакорой вернулись в «легавую» камеру целыми и невредимыми. Но сыщик уже знал, что охота на него объявлена. Неспроста косоглазый налетчик влез в банное отделение с шорным шилом. Такое достанет до сердца… Следовало принять меры, но какие? Рассказать смотрителю? Кочетков посадит Адуя в карцер, тот не сознается. Лыков, мол, врет или ему показалось. Ничего не докажешь. Ходить теперь всегда вдвоем? А есть ли у него право рисковать жизнью Федора? Конечно, двоих не атакуют – слишком опасно. Но могут приговорить околоточного. Необязательно убивать, можно втянуть в драку, чтобы засадить в карцер. И когда сыщик снова останется один, напасть. Но уже всерьез.

Прошло еще несколько дней. Алексей Николаевич не без усилий заставлял себя покидать коридор. Иначе можно увязнуть в страхе и стать другим человеком: вечно трясущимся, маниакально боящимся за свою жизнь…

Вдруг произошло новое покушение. Татебный коридор не стал откладывать дело в долгий ящик. Однажды Лыков заболтался со старшим надзирателем и пропустил обед. Из кухмистерской доставили судки, на этот раз арестант заказал суп харчо, к которому пристрастился в Тифлисе. Целый час судки остывали, и, когда Алексей Николаевич взялся наконец за ложку, харчо уже стал едва теплым. Арестант зашел в сборную и попросил подогреть суп на бензинке. Надзиратели завели ее себе в складчину для подобных целей.

Добрые люди пошли навстречу знатному узнику. Поблагодарив их, сыщик с судком вернулся к себе в камеру. И увидел жутковатую картину. Огарков стоял на коленях перед парашей, его выворачивало наизнанку. Он бился головой об фаянс, едва успевая дышать… Лицо белее мела, жилы на шее вздулись – казалось, несчастный писака вот-вот отдаст концы. Над ним навис растерянный Пакора и не знал, что предпринять.

– Живо под руки и в госпиталь, – приказал Алексей Николаевич.

Вдвоем они потащили графомана. По дороге тот прошептал сыщику:

– Извините, не удержался… Никогда не кушал харчо… Я всего две ложечки…

Огарков залез в судок, предназначенный для сыщика! Если бы не интересный разговор с Непокупным, Алексей Николаевич сейчас был бы на его месте. Это он сообщил Миронову, когда отравившегося доставили наконец в госпиталь. Эскулап глянул в таз у кровати больного и сказал:

– Э, там уже кровь и желчь. Похоже на гастрическое отравление мышьяком.

Николай Николаевич сделал помощнику пристава промывание желудка белковой водой, затем изготовил антидот – смесь жженой магнезии и сернокислого железа. Он выхаживал пострадавшего всю ночь, давая ему каждые пять минут по столовой ложке противоядия. По счастью, Николай Викторович принял малую дозу отравы. К утру он заснул и спал до вечера. К отбою помощник пристава вернулся в камеру, бледный и слабый. Он много пил и жаловался на мышечные боли. Но лежать ему было трудно: приходилось то и дело бегать в конец коридора. Федор безжалостно смеялся и говорил ему в спину:

– А не ешь впредь чужое!

Сделать анализ еды не удалось. Пока сокамерники спасали отравленного, кто-то вылил харчо в унитаз. Старший врач собрал и отослал в лабораторию рвотные массы. И быстро получил ответ: в супе был так называемый белый мышьяк.

Дознание на скорую руку, конечно, ничего не дало. Посыльный из кухмистерской божился, что никаких ядов не подсыпал. Подворотный указал, что вручил еду одному из «скакунов». Так называли арестантов, дежуривших у ворот на посылках. «Скакуна» разыскать не удалось. Какой-то безликий, их много, разве всех упомнишь…

С трудом взяв себя в руки после нового покушения, сыщик начал изучать тюрьму. Когда еще попадешь сюда? Он же полицейский.

Исправительное отделение – любопытное место. По роду службы Лыков чаще посещал следственные тюрьмы, иногда – каторжные. Клиенты арестантских рот были для него мелковаты. Воры, мошенники, грабители, бродяги составляли в них большинство. Но попадались и серьезные фартовые. Старая уловка: когда сыщики наступают тебе на пятки, нужно спрятаться от них в домзаке, сев за мелкое нарушение. И тогда среди пескарей поселяется щука… Поэтому бывший статский советник решил закинуть удочки.

У него было для этого сразу несколько причин. Одна – профессиональное любопытство. Когда всю жизнь ловишь и сажаешь, хочется узнать, а как там дальше? Вторая – разведочная задача. Если в замке имеются его враги и готовят нападение, надо их выявить. Ясно, что это не карманники с поездушниками, а жильцы татебного отделения. Придется проникнуть туда. Осмотреться и, возможно, подбить ребят на агрессию. Потом через администрацию выяснить, кто они. А там будет видно. Третья причина – сыщик хотел разобраться в тайнах арестантских работ. Где деньги, там всегда преступление. Он обещал Трифонову сообщить факты, которые не узнать из кабинета на Греческом проспекте[92].

На опасную рыбалку Лыков собирался целую неделю. И решился на нее не сразу. Глубоко в подсознании у Алексея Николаевича таилась горькая мысль. Он до конца так и не смирился с тем, что оказался в тюрьме. По ночам, просыпаясь, разжалованный дворянин долго лежал с открытыми глазами. Храпели сокамерники, графоман Огарков вскрикивал во сне, из коридора доносились шаги надзирателя. Как он, его высокородие, сюда попал? За что? Неужели это явь, а не болезненный бред? Свершилась вопиющая несправедливость, все утерлись и молчат… Закон, который сыщик Лыков всю жизнь защищал, теперь обернулся против своего защитника. И ничего нельзя сделать. Финт судьбы, игра краплеными картами. А вдруг это навсегда? Товарищи ничего не докажут, он отсидит весь срок и выйдет ошельмованным? Ведь никаких гарантий нет. Судебная система бесчеловечна, ей проще не возвращаться к единожды сломанной жизни, а нестись дальше своим ходом. Много ли он, Лыков, знает случаев отмены приговора? Да это бывает один раз в сто лет! Крокодил не умеет разжимать зубы, он наловчился лишь кусать. Не иллюзия ли его надежда на помощь с воли?

Такие ночные мысли пугали Алексея Николаевича посильнее бандитского ножа. Сыщика Лыкова больше никогда не будет, он исчез навсегда? Вполне возможно. Это даже наиболее вероятный исход. Внутри поселился и начал обживаться страх. Ужас безнадежности и неисправимости произошедшего. И прежде случалось, что Лыков чего-то боялся. Его легендарное мужество было вовсе на столь несгибаемым, как думали многие. Всякий раз, давая слабину, он с трудом заставлял себя отыграть малодушие. Через новую робость, в драку собаку, вперед до победы. Иначе конец, и надо признаться себе, что зло непобедимо. Отойти и жить потом в сумеречном углу, постоянно ожидая, что за тобой придут. Возьмут за руку, выведут под лампу и скажут: ну, вот и свиделись… Выход тут только один, хоть и трудный: собственными руками удушить свой страх. Встать над ним, треснуть кулаком, загнать в землю и объявить: подходи, кто смелый – удавлю на гашнике. Снова сделаться самим собой, от которого разбегается нечисть.

И однажды ночью, под сонное бормотание сокамерников, Лыков решил: хватит. Бояться не буду. Я здесь случайно и на время. Как бы в командировке, которая скоро кончится. Рядом враги? Они скрылись от наказания и дуются в картишки? И даже грозят ему, сыщику Лыкову? Так-так… Пойду и все узнаю. Берегись, ребята! Разорю, в муку изотру, такой я сильный и страшный. Кто встанет на пути, пусть пеняет на себя…

Очередным утром, когда Пакора с Курганом ушли в мастерские, а Огарков углубился в писанину, Алексей Николаевич собрался в набег. Он знал, что татебный коридор находится на втором этаже западного корпуса, рядом с женским отделением. Его заправилы, конечно, на работы не ходят, а сидят по камерам, занимаются своими блатными делами. Если ввалиться неожиданно, можно застать врасплох. Поглядеть им в глаза, обменяться угрозами и удалиться восвояси. Пускай муравьи в разворошенном муравейнике побегают. Пускай они дрейфят, а не он.

И Лыков двинулся в поход. Он выбрался из благородного отделения, прошел насквозь мастерские и проник в корпус по Тюремному переулку. Ага, вот второй этаж. На пороге стоял крепкий детина с гомбой младшего надзирателя на плечевых шнурах.

– Куда прешь? – грозно спросил он.

– До Зозунька на ярмарку[93].

– Чего?!

Сыщик смерил его начальственным взглядом и предложил:

– Давай попробуем еще раз. Но уже вежливо. Я Лыков из Четвертого. Ищу Пашку Адуя. Такой кудлатый, сильно косит. Он у вас? Правильно иду?

Стражник удивленно оглядел развязного арестанта.

– Да ты кто такой будешь?

– Сказал же: Лыков. Спроси у Кочеткова, он тебе объяснит, кто я. И заодно напомнит, что к незнакомым людям надо обращаться на «вы». Ну? Так и будем стоять?

Надзиратель растерялся:

– Эта… как вы говорите, Пашка Адуй?

– Именно. Проводи.

– Сию минуту. Сам с поста уйти не имею права, но вызову подстаршего[94].

Он нажал кнопку звонка, и из сборной показался другой стражник. Подошел и спросил недовольно:

– Чего надо?

– Это арестант Лыков, – ответил входной. – Ищет Пашку Адуя.

– Лыков? – сообразил подстарший. – Тот, про которого его высокородие говорили?

– Тот, видишь же. Что делать будем? Позвать Лясоту?

– Лясота решает с интендантами. Ладно, я провожу…

И обернувшись к сыщику, он подчеркнуто вежливо сказал:

– Следуйте за мной. Арестант Павел Беспрозванов кличут его по формуляру. Позвольте полюбопытствовать, для чего вам Адуй понадобился? А то господин старший надзиратель спросит, я должен буду что-то ответить.

Служивый показался Лыкову человеком нерядовым. Смотрит умно и хочет знать подробности. А что, если попробовать его купить? И сыщик, пройдя десять шагов, остановился и заговорил вполголоса:

– Да он попался мне в бане давеча. Заходил… с шорным шилом в кулаке.

– С шилом? – Надзиратель облизнул губы и оглянулся на дверь сборной. – Это запрещено, за такое наказывают. Вы хотите подать жалобу?

– Нет. Меня зовут Алексей Николаевич, я тут ненадолго, мне нужна помощь. Человек я серьезный и денежный и буду хорошо платить.

– Интересно выражаетесь. Вербуете, значит, на ходу? А в чем та помощь должна выражаться? Я, к слову сказать, Иван Кирьянович Заседателев. Подстарший в Шестом коридоре.

– Очень хорошо, Иван Кирьянович. Тут нам поговорить не дадут. Парень от двери следит, и другие скоро подтянутся. Когда у вас кончается смена?

– Завтра в семь поутру.

– Жду вас в половине восьмого в закутке у духовной библиотеки. Знаете такой?

Заседателев молча раздумывал. О чем? Как подороже продаться Лыкову или как его самого продать? Через секунду он кивнул:

– Буду.

– И помните, о чем говорил начальник тюрьмы. Предлагаю вам со мной сдружиться, окажетесь в прибыли. Степан Степанович Хрулев не даст соврать: я добро помню, а зла не спускаю.

Больше им поговорить не дали: в коридоре появились арестанты. Но Лыков был доволен. Он успел сказать самое главное, и пуганул и посулил. Умному достаточно.

– Вот двадцать шестая камера, – подвел его к двери Заседателев, комкая разговор. – С вами зайти?

– Спасибо, будет не лишним.

Они шагнули внутрь. И Алексей Николаевич удивился. Большое помещение на двадцать человек было заселено негусто. А он полагал, что лишь благородные сидят вольготно… Из коек оказалась застелена от силы половина. Обитатели без стеснения резались в трынку. На столе красовалась пустая бутылка из-под водки и теснились грязные кружки. Почему-то стены камеры были обиты листовым железом. Если это против побегов, то мера сомнительная…

Как и полагалось в руководящей инстанции, жители двадцать шестой на работы не пошли. Как же Пашка проиграл деньги со своей книжки, если вот он сидит с колодой, а не тачает сапоги? Тоже нанял вместо себя другого? Увидев Лыкова, кудлатый отбросил карты и вскочил.

– Здорово, Пашка, – ощерился как можно страшнее гость. – Вот решил поглядеть, как ты тут живешь.

Появление сыщика произвело эффект. Остальные жиганы отложили игру и уставились на вошедшего.

– А тово, эта…

– Что «эта», Паша? Гостей не ждал? Да не дрейфь, я сейчас уйду. Вопрос только хочу задать: почему тебе кличка Адуй? Ты с Ветлуги, что ли?

Адуями звали жителей Спиридоно-Адуевской волости Ветлужского уезда, которые занимались сгоном плотов. И вообще любых тамошних бурлаков. Алексей Николаевич как костромской лесопромышленник имел с ними дело.

– Эта…

– Что ты заладил, как попка, одно и то же. Ну, с каких мест, не таись!

Остальные семь или восемь сокамерников тихонько расползлись по углам, оставив косоглазого один на один с сыщиком. Тот заметил, что заодно они перекрыли выход и рожи у парней совсем недобрые. А еще черноволосый смуглый мужик тихо сказал надзирателю:

– Ты зачем его привел? Ну-ка выйди.

И тот, замешкавшись, выскользнул в коридор. Сразу же, словно по команде, за спину сыщику зашли двое. Тот не стал дожидаться тычка, а прижался спиной к стене.

– Чего это вы такие негостеприимные? Я всего-то хотел с вами в картишки перекинуться.

Все, кроме Адуя, обступили Лыкова. Казалось, они вот-вот набросятся на него. Убить, конечно, не убьют, но морду начистят… Это не входило в планы Алексея Николаевича. Он уже собирался идти на прорыв, но тут из коридора зашел знакомый ему гигант по кличке Долбни Башка. Сыщик даже обрадовался.

– Васек, – воскликнул он, – и ты здесь? Дай-кось поручкаемся.

И растолкав близстоящих, сделал шаг вперед. Однако бандит сразу отскочил в сторону, как будто увидел гадюку…

– Нет-нет, ваше высокородие, я с вами ручкаться не буду! А то без пальцев останусь.

Момент был благоприятным, чтобы выскочить из камеры. Жиганы расступились, а из двери выглядывал подстарший. Но Алексей Николаевич не успел воспользоваться случаем. Заседателева опять отодвинули, и на пороге возник новый персонаж. Он был ростом ненамного ниже Васи, но в плечах и груди даже корпуснее. Что называется, поперек себя шире. Крепыш оглядел собрание и пробасил:

– Ха! Что за шум, а драки нет?

Лыков по приметам понял, что это «иван» Тимофей Елуферьев по кличке Господи-Помилуй. Тот самый, кто правит Литовским замком.

– Подраться я не прочь, Тимофей не-помню-отчества, – сказал он.

– Тимофей Климович меня зовут, – с достоинством ответил «иван». – А ты Лыков, верно?

– Угу. Со знакомством.

Бандит оглянулся, увидел подстаршего и скомандовал ему:

– Брысь отсюда!

Заседателев мгновенно исчез. А вместо него появился человек, которого сыщик сразу узнал. Вот это было неожиданно и совсем некстати… «Лишь бы он меня не вспомнил», – растерянно подумал Алексей Николаевич. Теперь для него очень важно стало выйти из двадцать шестой камеры живым. Разведка не задалась. До такой степени, что впору было спасаться бегством. Однако выход перекрыт, как поступить? «Не замечать поляка, – тут же сообразил разведчик. – Я его знать не знаю, так, один из толпы». И пора уже что-то предпринять…

– Я предложил Васе померяться на руках, да он не хочет, – как можно более спокойно пояснил Лыков, отводя взгляд от человека, стоящего за спиной «ивана». – Могу с тобой сыграть. Мне все равно, кого давить.

Уголовные зафырчали, а главарь оживился:

– Ты меня задавишь? Вот наглость так наглость…

– Давай проверим. Однако на интерес, просто так пусть дураки меряются.

Тут черноволосый сказал Елуферьеву:

– Не вздумай, он здесь не для этого.

– А для чего, Жежель? – вспылил тот. – Буду я всякой дряни спускать? Иди ты… – И перевел взгляд на соперника: – Ты по кой сюда приперся, фараон?

– С Пашкой Адуем потолковать. Ты его в баню послал?

– В какую еще баню?

– Да ладно врать, все ты понял, Тимофей Климович. И вот что я тебе скажу… – Сыщик взял «ивана» за пуговицу: – Не финти. Я пришел договориться. Чтобы вы оставили меня в покое и не подсылали бы таких косоглазых впредь. И тогда я забуду ваши шашни с воровством от арестантской выработки. Согласен? Или станем воевать?

Господи-Помилуй смотрел на Лыкова сверху вниз и размышлял. Так прошло секунд тридцать. Алексей Николаевич хотел только одного: чтобы ему дали уйти из камеры на своих ногах. Но показывать этого было нельзя, и он поднажал:

– Если хочешь войны, я попрошу Филиппова. Он копнет, где надо, и возбудит новое дело. Тебе самое место на каторге, а не здесь. Вот и поправим несправедливость.

«Иван» бросил быстрый взгляд за спину сопернику. Спрашивал совета у смуглого, у Жежеля, догадался Алексей Николаевич. И бандит увидел то, что хотел. Выражение его лица сменилось на притворно-добродушное. Он ответил:

– Нет у Филиппова на меня ничего. И вообще… Вали, покуда цел, твое низкородие. Чтобы я тебя здесь больше не видел!

Лыков объявил громогласно:

– А ну распахните двери пошире, я по-пански плюну!

Фартовые освободили проход. Лыков не стал терять времени даром, выскочил в спасительный коридор. Уже там он оглянулся и, не обращая внимания на «ивана», сказал Жежелю:

– Я тебя запомнил.

– Я тебя тоже, – в тон сыщику ответил бандит.

Лыков под конвоем Ивана Кирьяновича двинулся прочь из татебного отделения. Он чувствовал, что в затылок ему смотрит очень недобро еще один человек. И с трудом заставил себя не оборачиваться на поляка. Успел сквозь зубы бросить подстаршему «до завтра!» – и вышел прочь.

На лестнице Алексей Николаевич выдохнул с облегчением. Разведка неожиданно обернулась крупной удачей. Надо было развивать успех, и он направился в тюремную контору.

Письмоводитель за минувшее время успел забыть разжалованного статского советника. Не отрываясь от бумаг, он строго спросил:

– По что, жох, беспокоишь начальство?

Но вгляделся и мигом вскочил:

– Виноват, глаза уже не видят от писанины. Господин Лыков, если не ошибаюсь? Давно не захаживали. Вы к его высокородию?

– Да, я пришел к начальнику. Он у себя? Доложите.

Добрококи сложил ручонки как для молитвы:

– Не могу, обождите. Там сейчас сам Мирбах.

Помолчал и почтительно добавил:

– Барон!

– Роман Романович? Очень хорошо.

И сыщик без разрешения ввалился в кабинет смотрителя. Ему навстречу выходили двое. Один был Кочетков, а другой – давний знакомый Лыкова, тоже статский советник барон Мирбах. В Главном тюремном управлении он занимал должность начальника Второго отделения Третьего распорядительного делопроизводства. Иначе говоря, ведал всем личным составом тюремной стражи.

– Алексей Николаевич! – всплеснул руками барон. – А я к вам собрался. И Никанора Ниловича за собой повел. Хрулев велел вас навестить и спросить, не нужно ли чего от нас. Вечером ждет меня с докладом.

– Есть просьбы, одна к вам, другая к Никанору Ниловичу. И обе срочные.

– Начните с той, что к нам.

– Роман Романович, к вам придет мой помощник коллежский асессор Азвестопуло…

– Помню молодца.

– Тем лучше. Он изложит суть просьбы. А вы уж будьте добры помочь.

Мирбах понял, что Лыков не хочет излагать подробности при свидетелях, и обещал сделать все, что сможет. Тогда сыщик обратился к начальнику тюрьмы:

– А вас прошу распорядиться, чтобы мне показали статейные списки арестантов Шестого отделения.

– Зачем? – спросил Кочетков.

– Затем, Никанор Нилович, что я сейчас оттуда, из татебного. И видел в коридоре человека, по которому давно петля плачет. Варшавский террорист, убийца полицейских, руки в крови по самые плечи. И отдыхает в Петербургском исправительном арестантском отделении.

По лицу смотрителя пошли красные пятна:

– У меня? Убийца полицейских? Как его звать?

– Вот и узнаем, когда дадите мне личные дела. Тогда, в девятьсот шестом году, негодяя звали Гжегош Дудник. Это революционный псевдоним. Дудник будто бы перешел на сторону властей, но это оказалось хитрой уловкой…

Кочетков выглянул в приемную и приказал:

– Быстро арестантские дела Шестого отделения мне на стол!

Потом вернулся, сел в кресло, жестом пригласил своих собеседников сделать то же самое. И потребовал:

– Рассказывайте.

Лыков обвел двух статских советников невеселым взором и спросил:

– Все помнят, что творилось в Варшаве в тысяча девятьсот шестом?

Мирбах поморщился:

– У меня там племянника застрелили, служил в жандармском дивизионе.

– А у меня свояка взорвали в Лодзи, – вздохнул Кочетков. – В Польше тогда шла война…

Сыщик зажмурился, перед его глазами возникла жуткая картина. На плацу Цитадели[95] лежали в длинный ряд трупы погибших. Почти все эти люди были убиты выстрелом в спину. 2 августа 1906 года боевцы устроили «Кровавую среду» – напали на городовых и солдат, застрелив за полдня в одной только Варшаве двадцать два человека[96]. Несчастье, которое Лыков сумел предотвратить двадцать лет назад[97], в 1906-м все же случилось. Хлопцы-кобурщики залили улицы русской кровью. Много правоохранителей погибло в то же утро и в других польских городах: Вроцлавске, Лодзи, Плоцке, Радоме… Это был хорошо спланированный террористический акт.

– Боевцы в Варшаве тогда делились на две главные партии, – начал вспоминать Алексей Николаевич. – Самая сильная дружина была у ППС[98] – около шестисот человек. Другую армию собрали социал-демократы, ее численность доходила до полутысячи. Но много имелось таких отрядов, которые никому не подчинялись. Например, командир демократической боевки Шлифер напал на Промысловый банк и перебил во время экса кучу народа. Но сделал это без разрешения партии, на свой интерес. Начальство Шлифера разозлилось и потребовало объяснений. А тот и не подумал оправдываться, хлопнул дверью и подался в анархисты. Читай – в бандиты. Создал собственную шайку под названием «Змова работнича», то есть «Рабочий заговор», и стал грабить всех подряд. Три месяца наводил ужас на полицию, Шестой участок на Тверской взорвал к чертям, городовые ушли со своих постов. Губернатор послал армию, а в банде двести штыков! Они отобрали у солдат винтовки и ходили по участку, стреляли в окна… Кое-как Шлифера потом свои же кончили.

Но тогда в Варшаве это было в порядке вещей. Обе партии состязались в жестокости. Город разделили на районы, так называемые дельницы. Каждая дельница имела собственную дружину. А была особая спискова боевка. Она являлась расстрельной командой службы безопасности ППС, по сути гвардией, и состояла из наиболее фанатичных сторонников Пилсудского. Спискова боевка время от времени казнила своих же головорезов, которые потеряли чувство меры. А это случалось часто. Молодые парни, еще безмозглые, которым убить человека что раз плюнуть, быстро выходили из-под контроля. Они грабили кассу завода или квартиру промышленника, будто бы для нужд революции, и у них на руках оказывались огромные средства. Половину суммы они клали себе в карман – и в ресторан кутить. Во жизнь!

Алексей Николаевич перевел дух и попросил чаю. Тот же Добрококи мигом подсуетился и все организовал. Как только письмоводитель удалился, сыщик продолжил:

– Главари ППС строго следили за вождями боевок, чтобы не зарывались. А еще чтобы не спрашивали, куда деваются огромные деньги, полученные от эксов. Тех, кто сильно этим интересовался, находили убитыми. И вот однажды свое любопытство проявил инспектор Вольской дельницы Ежи Санковский…

– Кто? – перебил Мирбах. – Какой инспектор, чего?

– Инспекторами, Роман Романыч, у боевиков именовали командиров двадцаток. А Воля – это один из районов Варшавы.

– Понял.

– Так вот, Санковский был личностью весьма неординарной. Высокий красавец, умный, храбрый, великолепный стрелок… Прямо герой приключенческого романа. И он стал спрашивать в верхах: на что тратятся капиталы, которые мы вам вручаем? Убили троих при нападении на банк, сами потеряли двоих. На тех деньгах кровь. А дальше куда они делись? Почему, панове, у вас у всех золотые часы и жрете вы в лучших рестоурациях? А мои хлопцы нищие, питаются через день и загарков нет ни у кого?

– Алексей Николаевич, а что такое загарки? – спросил на этот раз Кочетков. – Часы, я правильно понял?

– Правильно, Никанор Нилыч.

– Ха. Вопросы начальству не понравились, так?

– Так. И списковой боевке приказали кончить инспектора.

– Кончили? – живо поинтересовался Мирбах.

– В тот раз не получилось. Санковский был трудной добычей. Тех, кто пришел за ним, он просто перестрелял. И после этого обратного пути у него уже не было. Поэтому Ежи пришел к нам.

– Там тогда был Заварзин, – стал припоминать барон. – В охранном отделении. Теперь он начальник Московской охранки. Скажу так: звезд с неба не хватает.

Лыков согласился:

– Да, он честный служака, звезды с неба не по его части. А кто из нас хватает?

– Ну вот вы, например.

– Я? Роман Романович, отчего же тогда на мне сейчас арестантский бушлат?

Барон смутился. А сыщик продолжил:

– Ежи Санковский пришел к Заварзину и предложил свои услуги. Он не хотел стать обычным предателем. Разочаровавшись в главарях польской революции, бывший инспектор создал собственную дружину и обратил ее против них. Он начал перекупать, а реже переубеждать своих вчерашних товарищей. Открывать им глаза на проделки партийной знати. В новую дружину пришло немало крупных кобурщиков. Клишиц, Матей, Хлопек, Варьят, Настенный… Многие тогда разочаровались в борьбе. Кто-то просто хотел остаться в живых. Кто-то продался за деньги, таких было большинство. Иные разозлились на элиту за то, что их не приняли наверху. Всякое случалось. – Лыков отхлебнул чаю и продолжил: – Тогда-то я и познакомился с Санковским. Ситуация в Польше сделалась важной, о ней писали в заграничной прессе, и Столыпин послал меня помочь местным. Я приехал на два месяца и ничем, конечно, помочь не успел. Но сблизился и даже сдружился с Ежи. Повторюсь, он был человеком особенным. Такими людьми правительство разбрасываться не должно. Тем более в той обстановке, в которой оказались русские власти в Привисленском крае.

Санковский к тому времени стал опасен для революционеров. Он завел агентуру во всех дельницах и сорвал несколько важных эксов. У пилсудчиков начались проблемы с деньгами. Дальше – больше. Вы, наверное, не знаете, но в Варшаве доходило до того, что банки нанимали боевцев для охраны. Полиция не котировалась, и банковские учреждения охраняли террористы – от таких же, как они сами. И клали себе за это в карман круглые суммы. Ежи пресек их промысел, и к осени тысяча девятьсот шестого года государственная охрана вернулась в варшавские кредитные учреждения. Это было сильным ударом по кошельку вождей.

– Тогда-то Санковского приговорили окончательно… – предположил Кочетков.

– Увы, так и было. Ежи давно ходил по лезвию, на него произвели в общей сложности семь покушений. Он каким-то нюхом всегда чуял опасность. И спасался. Отстреливался, ускользал. Во время двух последних покушений рядом с ним находился я. Скажу честно: редко встречал людей с таким самообладанием. Храбрец – вот кто был Ежи Санковский. А погубили его, как водится, предатели.

Два статских советника, затаив дыхание, слушали третьего, бывшего. Ни Мирбах, ни Кочетков никогда не ходили на револьверы, а были простыми честными чиновниками.

Лыков вздохнул, вспоминая храброго поляка. Сколько их погибло, смелых, достойных, умных. Появятся ли другие?

– Был такой Тырч, он же Гжегош Дудник, бывший пятник Повонзковской дельницы эсдеков. Пятник – это командир пятерки боевиков. Тырч привык к легким деньгам, полюбил рестораны, и Ежи перекупил его. Завербовал, а потом приблизил, сделав своим помощником. Я еще говорил ему, что зря он это делает, Тырч не похож на порядочного. Санковский со смехом отвечал мне, что на порядочных далеко не уедешь, а продажные дальше увезут. Эх… Тем временем моя командировка подошла к концу. Мне вообще не везет с Варшавой. В тысяча восемьсот восемьдесят седьмом году меня там чуть не застрелили, стоял у атамана на мушке, да он сжалился и отпустил… Потом эти жуткие два месяца… Как я ноги оттуда унес? Перестрелки случались через день, словно по графику. Творилось черт знает что. Казнили трех генералов, а сколько жандармов, околоточных и унтеров – не сосчитать. Ежедневно для патрулирования улиц армия выставляла три тысячи штыков! И ходили они, бедные, держа винтовки на изготовку, в любую секунду ожидая выстрела в спину или бомбу под ноги. Паны решили ударить по казне и сожгли девяносто восемь винных лавок. В Варшаве негде стало купить бутылку водки!

Так вот, про Тырча. Он вечно терся с нами бок о бок, но лично у меня вызывал недоверие. В конце сентября я вернулся в Петербург, слава богу, что живой. А через неделю узнал, что Ежи все-таки убили. Заманили на Варецкую площадь, в ресторанчик, якобы для встречи с колеблющимися. Организовывал встречу тот самый помощник. И Ежи окончил свои дни. Тырч лично застрелил его. В спину.

Кочетков встал и навис над сыщиком:

– Алексей Николаевич, я правильно вас понял, что этого негодяя вы только что обнаружили у меня в Шестом отделении?

– Да. За порогом двадцать шестой камеры. Он там, конечно, под другим именем. Но лицо не изменилось. Это он.

Тут Добрококи принес арестантские дела. В них не было фотокарточек, но Алексей Николаевич и без них быстро отобрал пять или шесть статейных списков.

– Эти подходят. Наш перевертыш не мог спрятать акцента. Поэтому он значится или поляком, или литовцем.

Через полчаса все подозреваемые выстроились в шеренгу напротив кабинета смотрителя. Они переминались в недоумении с ноги на ногу. Вокруг тесным кольцом сомкнулись дежурные надзиратели с револьверами в руках.

Лыков вышел в сопровождении Кочеткова и Мирбаха. Прогулялся взад-вперед и остановился напротив низкорослого кряжистого мужчины.

– Здорово, Тырч. Помнишь меня?

– Нет, не помню. Ты кто? – с легким акцентом ответил арестант.

– Помнишь, вижу по глазам. Ну, пора ответ держать.

– Увести его, – скомандовал начальник замка. – Посадить в секретку под усиленный караул.

Мирбах срочно телефонировал в тюремное управление, и в замок приехал сам Хрулев. Он при всех обнялся с Лыковым и выказал ему полное доверие.

– Если Алексей Николаевич говорит, что узнал террориста, значит, так и есть. Этот человек ошибок не допускает.

В кабинете смотрителя шло ускоренное дознание. Вызвали надзирателей во главе с Лясотой и заставили вспоминать про поведение поляка. Заодно интересовались и другими обитателями Шестого отделения. Стражники увидели арестанта Лыкова сидящим за одним столом с начальником ГТУ, распивающим чаи. И поняли, как надо себя с ним держать впредь…

Дело закрутилось. Из бумаг следовало, что поляк сидит в исправительном отделении под именем Эдмунта Кихлевельта, мещанина города Свенцяны Виленской губернии. Получил два года за подделку документов и укрывательство краденого.

Лыков затребовал из ГТУ дактилограмму отпечатков пальцев Кихлевельта и показал ее Никанору Ниловичу:

– Видите?

– Нет. А что я должен тут увидеть?

– По системе Вуцетича сразу определяются индивидуальные особенности пальцев. На левой ладони видны три вилки и четыре островка. Такого мы быстро обнаружим.

Сыщик ошибся. Пальцевые отпечатки подозреваемого не значились в больших картотеках. Департамент полиции, а также сыскные отделения Москвы и Вильно ответили отказом. Но, конечно, дактилограмму отослали и в Варшаву. Три дня поляк сидел в секретке, а Лыков не решался один выходить из камеры. Даже ночью, идя в уборную, он брал с собой надзирателя.

На четвертый день из Варшавского охранного отделения пришел ответ. Пальцевые отпечатки были опознаны. Они принадлежали террористу Дуднику, известному под кличками Моцный, Круль и Тырч. Кобурщик сделал вид, что принял сторону правительства, а затем переметнулся обратно. Власти разыскивали его сразу по трем висельным делам.

Глава 13

Командировка в преисподнюю

Новость о том, что в столице обнаружен террорист, которого безуспешно разыскивают седьмой год, наделала шума. Прятаться в тюрьме для уголовных обычное дело, этой уловке сто лет в обед. Но они сидят, как правило, под своими именами. Кроме того, злодей такого калибра попался впервые. Тырч, кроме прочего, участвовал в убийстве генерал-майора Маркграфского, помощника Варшавского генерал-губернатора по полицейской части. Тот приехал в Отвоцк с женой, шестилетним сыном и трехлетней дочерью, и по пути на дачу их экипаж был обстрелян. Маркграфский погиб сразу, а его сын умер через сутки, в мучениях… За одно это, по мнению Лыкова, негодяя надо было вздернуть за ноги. А он отметился еще множеством преступлений. И теперь сидел в Семибашенном за мелкие провинности.

Алексей Николаевич тем временем наладил свои отношения с подстаршим надзирателем татебного отделения. Как и обещал, он встретился с Заседателевым утром в каморке подле духовной библиотеки. Тогда личность поляка еще не была установлена, и сыщик надеялся на помощь подстаршего. Но тот стал юлить и уклоняться от ответа на вопросы. Лыкову пришлось нажать:

– Иван Кирьянович! Я ведь здесь в командировке и рано или поздно вернусь в прежнее состояние. Пока же выполняю просьбу Степана Степановича Хрулева.

– Просьбу его превосходительства? – сразу встрепенулся подстарший. – Вы с начальником управления на короткой ноге, я видел вчера, как он вам в рот смотрит.

– На короткой, короче некуда. Хрулев просил выяснить, что на самом деле творится с арестантскими работами. Будто бы там воруют за счет шпанки. Если не хотите рассказать про Тырча-Кихлевельта, сыпьте хотя бы про работы. Как устроена махинация?

Заседателев опять замкнулся, и сыщик спросил напрямую:

– Много вам перепадает?

– Много, – признался Иван Кирьянович. – Как же мне свою выгоду в ретирадное спустить?

– Придется. Я ведь все равно разорю эту лавочку. Те, кто попадется с поличным, ответят по закону. Хотите оказаться по другую сторону решетки? Тогда продолжайте покрывать жуликов. Но умнее будет помочь их прижать и остаться на службе. У вас какое жалованье? Удвоенное?

Тюремные стражники, прослужившие беспорочно пятнадцать лет, получали оклад вдвое больше начального.

– Год остался до удвоенного.

– И что? Готовы все потерять? Вылетите со службы, на другую уже не возьмут.

– Разрешите подумать, ваше высокородие, – попросил надзиратель.

– Думайте, только быстро. Меня интересует, как организован механизм хищений. Главным образом воруют в военно-обмундировальной мастерской. Ясно, что арестантам недоплачивают. Что в сговоре тамошние начальники из арестантов, наподобие Курган-Губенко. Другие участники хищений – это интенданты. А руководит всем при помощи таких, как Лясота, капитан Сахтанский. Верно?

Новый агент сыщика был подавлен.

– Вы уже без меня все узнали. Значит, конец лавочке?

– Скоро я ее прикрою. Ну? Что имеете добавить?

Заседателев мялся, мялся, потом выдавил:

– Сбыт идет через купцов Ватутиных. Они поставщики сапог в армию, в корпус пограничной стражи и лесникам…

– Накладные поступают от них?

– Насколько я знаю, да. Обороты большие. Мы, надзиратели, промеж себя рядим, что Сахтанский получает в месяц до двух тысяч рублей. Тысячу он оставляет себе, а вторую делит между участниками. Мне достается тридцать рублей, зимой меньше.

– За что? Ваша роль в махинации какая?

Заседателев пояснил:

– Настоящие сапожники, кто выгоняет товар, видят аферизм. Чтобы они молчали, в дело вступают жиганы из нашего коридора. Среди них человек десять очень опасные. Их бы на каторгу, а ребята прохлаждаются в исправительном отделении. Да еще и деньги получают от Сахтанского. Так вот, если кто из шпанки противится, ходит жаловаться, к тем капитан подсылает сначала Лясоту. Тот разбойник не хуже Господи-Помилуй. Лясота стращает, убеждает терпеть…

– Много отбирают фартовые? – перебил агента сыщик.

– Около половины выручки.

– Ого! И люди вынуждены молчать?

– Им языки быстро укорачивают, – скосил глаза Заседателев. – Если кто слов не понял, Лясота спускает собак. Жиганы из команды Елуферьева – сущие звери. В прошлом году они двоих повесили в нужнике, а списали на самоубийство. Другим, значит, наука. Там все хуже и хуже, Алексей Николаич. Еще недавно забирали треть, а две трети шло работнику. Теперь дерут половину. Во вкус вошли…

– Так в чем ваша-то роль? Три червонца просто так не дают.

– Я выпускаю жиганов из отделения по ночам. А потом рапортую, что все сидели по камерам, никто не выходил.

– А еще?

Заседателев помолчал, затем нехотя продолжил:

– Ношу корреспонденцию «иванов» в город.

– Ага! Кому и куда?

– Э-э… Боязно как-то… Если узнают, они ведь меня пришьют.

– Иван Кирьянович, вам надо решиться. Иначе пропадете вместе с ними. Поворовали – и будет. Грех это – нагих обирать.

Подстарший заныл:

– Да я понимаю, что грех. А куда деваться? Откажешься – не миновать беды. Лясота с Сахтанским со свету сживут. Или делай, как они, или…

– Рассказывайте про ваши почтовые услуги, – решительно потребовал Лыков. И узнал от тюремщика удивительные вещи.

Оказалось, что между арестантами всех пенитенциарных учреждений Петербурга налажена единая секретная почтовая сеть. Надзиратели собирают письма и вручают курьерам. Есть четкая такса за отправление. Комиссионеры заведены в каждой из пяти тюрем, и даже в морской. Только в военной тюрьме одиночного заключения, что на Нижегородской улице, предателя найти не удалось.

Имеется также центр, где собирается вся корреспонденция. Ее получает некий Сапелкин, владелец плиссировочного заведения на Газовой. Он будто бы ведет обширную торговлю по почте, что объясняет большое количество получаемых им писем. Однако в последнее время их стало так много, что появился еще один фальшивый адрес. Петербургское отделение московской агентурной конторы Либшютца, представителя иностранных и русских фирм по торговле углем и коксом. И с конца прошлого года основную часть писем Заседателев отсылает туда.

– А дальше что происходит?

Подстарший пожал плечами:

– Я могу только догадываться. Особенно активная переписка идет вокруг следственной тюрьмы. Люди ждут суда, им надо сговориться между собой. Или правильно подготовить свидетелей. Но и между заведениями много чего летает. «Иваны» есть повсюду, они обсуждают воровские дела, готовят из-за решетки преступления, которые осуществляют их сообщники на воле. Поверьте, это лакомый кусок. Тот, кто все это придумал, гребет деньги лопатой. Он нужен всем без исключения сидельцам и может диктовать свои тарифы.

– Вы знаете настоящего хозяина промысла? – уцепился за фразу Алексей Николаевич. – Придумать такой, а главное, обеспечить его бесперебойную работу может только бывший тюремный служитель. Ведь так?

– Верно сказали, – подтвердил догадку сыщика Заседателев. – Это Михаил Келиберда, бывший старший надзиратель в «Крестах». Вышел в отставку и продолжил то, чем занимался прежде. А именно обслуживал фартовых. Только расширил дело на весь город. И в каждом узилище Келиберда подобрал себе сообщника. У нас это Лясота, во временной тюрьме[99] – старший ключник Жоркин. В ДПЗ был прежде Фуршатов, но неожиданно уволился…

– Стойте! – перебил агента сыщик. – Фуршатов, вы сказали?

– Да, а что?

– Он оболгал меня перед судом. Заочно, еще на стадии следствия. И сбежал.

– Похоже на него. Продажный, чисто Иуда. Мы, конечно, все измазаны, я понимаю вашу усмешку. Но этот был похлеще других.

Лыков с трудом сдержался. Вот и ниточка появилась. Теперь понятно, как англичане столь быстро договорились с обитателями Домзака. И как они передали заказ на устранение сыщика сюда, в Семибашенный.

Для первого разговора было уже достаточно, однако под конец Алексей Николаевич задал новому осведу еще один вопрос:

– Иван Кирьяныч, а кто такой Жежель?

– Вавила? Ну… А что у вас к нему за интерес?

– Давеча в двадцать шестой камере Елуферьев обращался к нему за советом. «Иван», знаменитость, а поди ж ты. Ищет мнения какого-то Жежеля. Ничего такого вы не замечали?

Подстарший в который раз за утро смутился:

– Глот как глот… Вроде бы…

– Мещанин из уездного городка Свенцяны тоже был как все. Пока не попался мне. Подумайте еще раз. В тюрьме всегда все знают.

– Знают, да не скажут. Я для них надсмотрщик, мент[100]. Потом, Вавила не из нашего отделения. Так, ходит в гости.

– Он не из татебного? – удивился Алексей Николаевич. – И принимают? Вы же правящее сословие.

– Принимают. Жежеля к нам из Москвы прислали. Отбывает срок в Третьем коридоре.

Сыщик удивился еще больше. Из Москвы в Петербургское исправительное отделение присылать заключенных не положено. У них есть свое.

– А за что отбывает?

– Да полез в лавку, а там жанглот[101] попался. Вавила его и помял. Несильно, на полтора года.

Лыков сообразил, что с наскока тут ничего не решишь. Надо наводить справки. Он сказал:

– Иван Кирьянович, даю вам задание…

– Вы мне? – опешил тюремщик.

– Я вам. А будете глаза пучить, так вылетите отсюда в два счета! – рассердился сыщик. – Еще не поняли? Вашей лавочке конец. И ваша судьба зависит от того, как вы сейчас себя поведете. Будете мне помогать – один путь. Откажетесь или попробуете обмануть – другой. Вплоть до арестантской бескозырки. Сообразили теперь? Видели вчера, как я расправляюсь. Тырчу веревку на шею наденут. Следующими полетят в тартарары ваши приятели Сахтанский и Лясота. Итак… – Лыков принял грозный вид, – поручаю вам разузнать побольше о Вавиле. Думаю, он не тот, за кого себя выдает.

И тут же по глазам подстаршего понял, что тот знает правду о Жежеле. А возможно, и его настоящее имя.

– Я не ошибся?

Но тюремщик уже пришел в себя и сказал, облизывая губы:

– Понял, буду разнюхивать. Так-то он не лучше других…

Алексей Николаевич решил, что дожимать бесполезно, и отпустил агента. Но сам в тот же день пошел в канцелярию смотреть бумаги Жежеля. Действительно, прислан из Москвы, рядовой валет. Нанес телесные повреждения сторожу в магазине Абрикосовых. Попался впервые, даже не рецидивист. Это было еще более странно. Вавила мало смахивал на мелкого воришку, по повадке он скорее маз… А может, даже «иван».

Лыков телефонировал Азвестопуло и велел срочно явиться. Помощник получил приказ заняться загадочным сидельцем и отыскать его следы в Первопрестольной.

Это оказалось непросто. В Литовском замке с Жежеля почему-то даже не сняли пальцевые отпечатки. В ГТУ еще при убитом террористами Максимовском было создано Центральное дактилоскопическое бюро. Туда полагалось направлять дактилограммы всех отбывающих наказание. А тут вдруг прошляпили. Лыков велел снять пальцы Вавилы и разослать их по всем внеразрядным сыскным отделениям, а также по отделениям первого разряда[102]. А еще проверить в Регистрационном бюро Департамента полиции. Там их скопилось уже более двухсот тысяч, поиск займет время, но тем быстрее надо это сделать.

Еще бывший статский советник приказал своему помощнику встретиться с Хрулевым.

– Надо ковать железо, пока горячо. Начальник ГТУ вчера увидел меня в деле. Скоро убийца Тырч получит заслуженное наказание. Вот и повод просить Хрулева о помощи. Пусть прикажет смотрителю ДПЗ перевести в одиночки лжесвидетелей, усадивших сыщика Лыкова за решетку. А Филиппов сразу же берет на контроль их переписку между собой. Пора комитету по моему спасению уже и делом заняться!

И Лыков рассказал Сергею про откровения подстаршего Заседателева. Существует секретная арестантская почта. Известны ее хозяин, а также несколько почтовых ящиков для корреспонденции. Необходимо взять лавочку под наблюдение, и здесь не обойтись без ПСП. Алексей Николаевич поручил греку сообщить новость Филиппову. Если сыскари накроют почту, это может дать нужные доказательства для пересмотра дела Лыкова. И даже вывести на заказчиков-англичан.

Так прошел первый месяц заключения Алексея Николаевича. Татебный коридор затих. Казалось, его обитатели напуганы разоблачением Тырча и не хотят больше задирать сыщика. Тот продолжил дознание махинаций с арестантскими заработками. В этом ему помогали Федор Пакора и батрак Ребус. По заданию «командированного» они стали записывать ежедневную выработку в сапожной мастерской: кто сколько сделал поименно. И сравнивали эти цифры с теми, которые учетчики проставляли в квитанционных книгах. Тут же возник конфликт. Двое арестантов подняли шум и потребовали указать правильные значения. Разбираться с ними пришел сам Господи-Помилуй – и натолкнулся на Лыкова. Тот цыкнул, но «иван», вместо того чтобы осадить, слетел с катушек. На кону была его репутация хозяина Литовского замка, и атаман напал на правдоискателя.

В результате получилось худо для него. Сыщик не стал разводить канитель. Увернувшись от кулака, он с разворота заехал «ивану» в печень. Тот всхлипнул и сложился пополам. Алексей Николаевич не угомонился. Учить так учить! Он поднял парня, который поперек себя шире, и, придерживая тушу одной рукой, второй начал охаживать его по корпусу. Елуферьев только охал… От дверей мастерской за избиением следили «причандалы» во главе с Васей Долбни Башка. Гигант, помня о полученной ранее трепке, не осмелился вмешаться. Остальные пивогрызы, глядя на него, стушевались.

Через пять минут, отлупив страшного «хозяина замка» как сидорову козу, сыщик бросил его на пол. Приблизился к фартовым и сказал:

– Глаза вырву и слепым отдам. Забирайте эту дрянь и брысь отсюда!

Вася взял «ивана» на закорки и понес его в госпиталь, свита молча шла следом. Сапожники повеселели. Однако через минуту в мастерскую ворвался капитан Сахтанский:

– Это что за своеволие?! Порядок нарушать? Я тебе сейчас сделаю осаже[103]! Не потерплю!

– А я не потерплю воровства под твоей командой, – ответил Лыков.

Старший помощник смотрителя ошалел и несколько секунд не знал, что сказать. Потом рявкнул:

– Надзиратели, ко мне!

Те подбежали.

– Взять его и посадить в карцер! Немедля!

Алексей Николаевич вразвалку подчинился. Его отвели вниз и заперли в светлом карцере. Он не стал сопротивляться, зная, что капитан превысил полномочия и смотритель этого не потерпит.

Так и вышло. Уже через полчаса Лыкова выпустили из карцера. В коридоре стоял навытяжку Сахтанский, а Кочетков кричал на него:

– Вы что, белены объелись? Поместить арестанта в карцер может только начальник тюрьмы! Лично. И никто другой кроме него. Вы уже начальник?

– Но он публично оскорбил меня при других заключенных!

– Воровать не надо, капитан, – тут же прокомментировал сыщик.

– Вот! – перешел на знакомый визг старший помощник. – Вот! Нарушает авторитет стражи, а вы потакаете!

Начальник хотел уже одернуть Лыкова, но тот и не думал униматься:

– Я, Никанор Нилыч, выполняю просьбу действительного статского советника Хрулева. И вы об этом знаете. Степан Степанович предложил смотреть на мое здесь пребывание как на командировку и воспользоваться ею, чтобы вскрыть злоупотребления, которые творятся в Литовском замке. Верховодит ими ваш старший помощник. Я доведу дело до конца, и многие из виновных сядут на мое место. Вы, может быть, хотите воспрепятствовать?

Кочетков перепугался. У него в памяти еще была свежа сцена, как арестант Лыков как ровня пьет чаи с начальником ГТУ.

– Нет, Алексей Николаевич, вы неправильно меня поняли. Ведь из карцера я вас вытащил. И конечно, что касается выполнения поручений начальства, я на вашей стороне…

Потом сказал Сахтанскому:

– Делаю вам очередной выговор. Впредь Лыкову не мешать, а помогать. Мы все сейчас на нитке висим. Хрулев закусил удила, откуда-то он точно узнал, что в Петербургском исправительном арестантском отделении непорядок. Так и службы можно лишиться.

– Слушаюсь, – буркнул капитан.

– Свободны.

Бурбон ушел, а сыщик рассказал смотрителю о происшествии в обувной мастерской. Кочетков тут же вызвал обоих взбунтовавшихся сапожников. Выслушал и приказал младшему помощнику ротмистру Белозору провести дознание.

Вечером за чаем Лыков сказал Курган-Губенко:

– Леонид Панфилович, предлагаю вам одуматься.

– В каком смысле?

– Ну, перейти avec armes et bagages[104] в мой стан.

Пристав отодвинул стакан и потребовал пояснить. Во французском, мол, не силен, скажите по-русски. Сыщик сообщил о случае в мастерской и о разговоре со смотрителем. И взял быка за рога:

– Я знаю, что вы в доле и хорошо получаете от этого воровства. Предлагаю явиться с повинной. Сообщить все, что вам известно, особенно фамилии интендантов. Потом вам нужно будет подтвердить свои показания в суде, чтобы остаться свидетелем, а не обвиняемым. Иначе за холку и в мешок. Вам мало того срока, что получили? Могу прибавить.

– Вы?

– Я. Не сам, конечно. Но закон есть закон, и вам от него не уйти. Ежели останетесь вором. Когда я выйду на свободу…

– Вы сначала выйдите!

– Когда я выйду, тут вместо трипотажа[105] с арестантскими деньгами будет пепелище. Советую не мешать мне, а помогать. Ну?

– Поражаюсь! – вскочил Курган-Губенко. – Поражаюсь вашей наглости и самоуверенности. Сидите в одной с нами камере, лишены всех прав и преимуществ. А ведете себя как принц со своими вассалами. Я ворую? А вы? Вы человека убили! В сто раз хуже любого воровства. А туда же… И меня стыдить? В чужое просо не пихай носа!

– Стало быть, вы не послушаете моего совета?

– Ступайте прочь! Вы такой же арестант, как и я. Слезьте уже с облака на землю, оно существует лишь в вашем раздувшемся воображении. Человечишко мышиного горизонта!

На этих словах в камеру вбежал Огарков и закричал, размахивая газетой:

– Ура! Ура!

– Опубликовали? – догадался Алексей Николаевич.

– Да, в сегодняшнем номере «Нового времени». Вот, глядите.

Николай Викторович развернул газету. Лыков присмотрелся: действительно, на третьей полосе, в «подвале». «Заживо погребенный. Из жизни сыщика N». И подпись в конце – Н. Факелов.

– Поздравляю, – крепко пожал он руку новоиспеченному автору. – А денег-то дали?

– Двадцать пять рублей, – срывающимся голосом сообщил помощник пристава. – Сам Меньшиков прислал мне письмо вместе с гонораром. А там такие слова… Вот, глазам не верю. С ума можно сойти.

Лыков прочитал послание от знаменитого журналиста. Тот писал Огаркову, что у него бойкое перо, что читатели любят детективные рассказы и «Новое время» с удовольствием возьмет другие тексты Николая Викторовича, буде они появятся.

На радостях Огарков-Факелов купил втридорога с рук бутылку рябиновой на коньяке и отдал ее в общее пользование. Как раз явился припозднившийся Пакора, и трое бывших полицейских быстро истребили настойку. Курган не участвовал в распитии – он ушел из камеры неизвестно куда и вернулся лишь к отбою.

Лыков уже праздновал победу. Сапожное отделение добилось честных показателей, Сахтанский присмирел, побитый «иван» прятался в своем коридоре… Еще немного, и воровству конец. Но фартовые сумели ответить.

Сначала в бане ранили Ребуса. Сунули нож в бок, так, чтобы не убить, но сильно напугать. А на другой день атаковали Лыкова.

В благородном отделении проводили санитарную обработку камер. Делалась она по старинке. Лыков видел такое в восемьдесят третьем году, когда шел по этапу в Забайкалье. К его удивлению, способ дезинфекции с тех пор не изменился.

Утром после завтрака Федор отправился на работы, Курган-Губенко тоже куда-то делся. Лыков с Огарковым сидели в камере вдвоем. Вскоре их попросили «погулять». Арестанты начали заклеивать полосками бумаги оконную раму и щели в дощатом полу. Затем принесли два ушата с водой и поставили их посреди помещения. Огарков хотел уйти сочинять в библиотеку, но Алексей Николаевич уговорил его остаться. Сказал: это пригодится вам при описании тюремного быта.

Они стояли в коридоре и наблюдали за работами. Вскоре дезинфекторы бросили в ушаты раскаленные кирпичи, камера стала наполняться паром. Лыков глазел, а в голове у него вдруг ни с того ни с сего возникла фраза, сказанная во сне Федором Ратмановым: «Бойся черного человека». Кого же Буффало имел в виду? У Пашки Адуя черные волосы. И Жежель тоже не блондин.

По коридору уже тащили в их сторону кувшин и таз. Сыщик пояснял помощнику пристава:

– В глазурованных тазах хлорная известь, а в таких же кувшинах – соляная кислота. Сейчас ребята их смешают и убегут. Дверь в камеру запрут, и шесть часов ждем… Образуются ядовитые пары. На каждую кубическую сажень требуется три фунта хлорной извести и шесть фунтов крепкой соляной кислоты. Клопам с блохами это сильно не…

Вдруг Лыков боковым зрением заметил, что один из носильщиков неожиданно ускорился. Сыщик развернулся. Жгучий брюнет лет сорока, отстранив от себя кувшин, буквально летел на них. Вот тебе и черный человек… В последнюю секунду, оттолкнув стоявшего рядом Огаркова, Лыков метнулся в сторону.

Он ударился плечом о стену и увидел, как, словно в замедленной фильме, нападавший выплеснул содержимое кувшина туда, где только что стояли полицейские. А потом нарочито споткнулся и рухнул на пол. Растянулся и закричал от боли, поскольку угодил в лужу им же разлитой кислоты.

– А-а-а!!!

Со всех сторон к ним побежали надзиратели. Коридорный схватил чернявого за ноги и выволок из лужи. Тот держал кверху ладони, на которых уже вздулись волдыри.

– А-а… Мать твою не замать!

Коридорный посмотрел на сыщика и крикнул, перекрывая вопль пострадавшего:

– Горе-то какое! Обжегся парень. Правду говорят, пора этот дедовский способ запретить.

– Так ему и надо. Он хотел на меня плеснуть своей химией.

– Да ну? А по мне, так случайно. Долго ли споткнуться?

Алексей Николаевич поднял чернявого с пола и наклонился к нему:

– Скажи, кто тебя нанял.

Но тот лишь скулил. Плюнув, «командированный» отошел в сторону. Там переступал с ноги на ногу Огарков, бледный от пережитого.

– Алексей Николаевич, чудом ведь спаслись, а? Что это было?

– Покушение, Николай Викторович, вот что.

– Покушение? На меня? Я знал, что так и будет… Темные силы мстят.

Лыков рассердился: кому нужен этот бумагомарака? Какие еще темные силы? И попробовал объяснить:

– Нет, вы просто рядом стояли. Целили-то в меня. Это татебный коридор, сволочи. Мстят.

– Ой. Но ведь и я едва не пострадал.

– За компанию со мной – да. Вот такова на самом деле служба в полиции. Вам не приходилось еще видеть ее изнаночной стороны? А меня уже столько раз пробовали убить, что и считать перестал.

Тут из сборной появился старший надзиратель Непокупной:

– Что случилось?

– Дезинфектор в кислоте обварился, – пояснили ему.

– Не случайно обварился, а хотел меня обварить, – упрямо сказал Лыков. – Только не вышло.

– Ничего такого не было, – влез коридорный. – Я все хорошо видел. Он просто споткнулся.

– Ты смотрел издалека и со спины, а я видел его лицо. Это было покушение!

Старший надзиратель взял сыщика под руку и вежливо отвел в сторону.

– Ваше высокородие, ну зачем вам скандал? – шепотом спросил он Лыкова. – Его слово против вашего. Не докажете. А меня заставят рапорт подать. Выйдет так, что вы раздуваете несчастный случай в свою пользу. То-то Сахтанский обрадуется.

Лыков уже сообразил, что дело тухлое. Арестант оступился, разлил перед собой соляную кислоту и сам же в нее угодил. Где здесь покушение? И коридорный будет стоять на своем – он же все видел, как ему кажется…

– Ладно, Иван Макарович, я не стану поднимать вопрос. Но поверьте мне, он целил в лицо. Парня подослали.

– Татебные?

– Они. Давеча порезали моего батрака, а сегодня вот что…

– Однако мы договорились? – насел старший.

– Да.

Атака с кислотой не удалась, но цели своей отчасти достигла. Ранение Абрама Ребуса напугало бунтовщиков. Сапожники попросили Лыкова отступиться, иначе их всех перережут. Курган-Губенко демонстративно перестал разговаривать с сокамерником. А в военно-обмундировальной мастерской началась страда. Херсонские арестантские роты постигло несчастье: пожар уничтожил ремесленный корпус. И Литовский замок получил вместо них заказ от Одесского военного округа. Там потребовалось обновить мобилизационный запас – шестьсот тысяч комплектов! Сколько денег можно украсть с такого объема… Ради небывалого куша команда Сахтанского готова была пойти на серьезный риск. Для этого требовалось лишь устранить бывшего сыщика Лыкова.

Глава 14

Схватка в карцере

Все изменилось в худшую сторону, и совершенно внезапно. Февраль шел к концу. Азвестопуло сообщил на свидании последние новости. Зуев стал наконец сенатором, освободив кресло Белецкому. Степан Петрович сделался законным директором Департамента полиции сразу, без унизительной приставки «и.д.»[106]. Сыщики, жандармы и контрразведчики готовились взять в оборот лжесвидетелей. Оставалось потерпеть совсем немного…

Алексей Николаевич после завтрака направился в сапожный цех. Он хотел еще раз поговорить с перетрусившими арестантами. Убедить их не бояться, открыто протестовать. Защитить свой карман, в конце концов.

На входе ему попался Курган-Губенко. Вид у него был напряженный, он как будто ждал сокамерника. Рядом маячил Лясота. Что он тут делает? Почему не в своем коридоре? И для чего при нем два надзирателя?

Лыков заподозрил неладное, но сделать ничего не успел. Завидев его, пристав вдруг упал. Ни с того ни с сего рухнул на пол, будто беднягу толкнули, хотя сыщик и пальцем его не тронул. Лыков удивился, но еще и слова не сказал, как Курган-Губенко закричал:

– На помощь! Убивают!

Мигом Лясота со своими людьми схватили Алексея Николаевича за руки. Он ничего не понял, а пристав продолжал голосить:

– Он меня ударил! Защитите!

– Что с вами, Леонид Панфилович? – попытался усовестить сокамерника Лыков. – Зачем вы врете? Люди же видели, я просто шел мимо.

Однако надзиратели не думали шутить. Они вцепились в «командированного» и потащили прочь. А спектакль между тем перешел во второй акт. Из вестибюля выскочил Сахтанский. Было ясно, что роли распределены заранее и против сыщика разыгрывают провокацию.

– Опять Лыков буянит? – радостно оскалился капитан. – В карцер его, на две недели.

– Ты уже пытался. Забыл, чем кончилось? – попробовал унять его арестант. Но Сахтанский сделался еще веселее:

– На этот раз будет по-моему. Попался, бунтовщик. Я тебе покажу, как давать волю кулакам. И свидетели имеются. Все, доигрался!

Сыщик не понимал радости капитана, однако Лясота быстро все ему разъяснил:

– Кочеткова увезли ночью, у него аппендиксный отросток воспалился. Будут резать. Так что Маркиан Владимирович теперь начальник тюрьмы и имеет право законопатить тебя куда хочет. Поворачивайся живей!

И сильно ударил сыщика ключами в бок. Тот опешил от такой наглости, но через секунду озверел. В результате старший надзиратель очутился на полу, а Лыкова схватили впятером и потащили вниз. Он уже опомнился и не сопротивлялся. В подвале Алексея Николаевича заковали в ручные кандалы[107]. Отвели в уже знакомый карцер и поставили в угол. Заглянул через порог капитан и сообщил с глупой ухмылкой:

– За нападение на старшего надзирателя тебе каторга будет. Ха-ха!

Арестант уже понял, что влип крепко, и решил не давать врагам новых поводов. И потому промолчал. Сахтанский разглядывал его, опасаясь приблизиться. Не дождался ответа и разочарованно сказал через плечо:

– Лясота, запирай.

Вдруг в камеру боком проник Заседателев и подобострастно предложил капитану:

– Ваше высокоблагородие, дозвольте, я его обыщу. А то наши забыли. Вдруг у него в кармане ножик?

– Забыли обыскать? – возмутился Сахтанский. – Такого опасного преступника?

Из коридора послышалось сразу несколько голосов. Надзиратели оправдывались: больно здоровый, еле-еле справились, не до осмотра было.

Заседателев, не дожидаясь приказа, подошел к Лыкову и стал шарить в его карманах. Делал он это подчеркнуто грубо, желая угодить новому начальнику Семибашенного. Алексей Николаевич чуть было не рассердился на осведа, но вовремя заметил, что тот что-то шепчет ему одними губами. А когда разобрал слова, весь сжался. Иван Кирьянович под видом обыска хотел его предупредить! И сказал едва слышно:

– Ночью вас придут убивать.

Через минуту Заседателев вытянулся перед капитаном и доложил:

– Чистый.

– Ну, дел и без него много, – важно произнес тот и махнул рукой. – Запирай!

Хлопнула дверь, повернулся в замке ключ, и стало тихо. У Лыкова горело лицо и путались мысли. Вот это вляпался… Кочетков слег в больницу, и на время его отсутствия капитан Сахтанский будет главным человеком в замке. Теперь у него есть право сажать арестантов в карцер. И первое, что он сделал, – это упек туда сыщика. Раньше утра никто сюда не придет: ни прокурорский надзор, ни чины Главного тюремного управления. А утром Алексей Николаевич будет уже мертв. Ночью ворвутся «иваны» и удавят его, а потом представят смерть как самоубийство. Курган-Губенко подтвердит, что Лыков действительно напал на него без всякого повода и был посажен в карцер за дело. Ему как бывшему приставу администрация поверит. Никому не придет в голову, что полицейский подвел под канку[108] своего коллегу. М-да…

Минут десять сыщик был вне себя от охватившего его бессилия. Он в кандалах. Вася Долбни Башка и Господи-Помилуй ребята здоровые, да еще глотов возьмут на подмогу. От стольких не отбиться. Да и чем? Голыми руками, которые скованы? Но постепенно Лыков стал приходить в себя и начал рассуждать.

Первым делом он вспомнил, что однажды уже был в похожей ситуации. Давным-давно, в тысяча восемьсот семьдесят девятом году в Нижнем Новгороде их с Буффало схватили бандиты в притоне Кузнецова. Заковали вот так же в железо и решили кончить. Но, пока ждали атамана, Алексей Николаевич успел порвать цепи и освободить их обоих. После чего бандитам во главе со знаменитым Осей Душегубом настал конец…[109]

Эта история, вовремя пришедшая на ум, придала сыщику сил. Тогда он спасся и друга выручил. Да, был молодой, здоровый как бык. Но вроде бы сила его никуда не делась. Это мы еще поглядим, кто кого… В кузнецовском подвале оружием молодого сыщика стали те самые кандалы. Тяжелые цепи пригодились заместо дубинки. А здесь?

Лыков покосился на дверную прозорку, прислушался. Кажется, за ним не наблюдали. Попытаться? Да, и скорее, пока не пришли убийцы. Алексей Николаевич привычным движением заложил одно кольцо за другое, создал рычаг и надавил. Кольцо тут же разжалось. Пошло дело! Сыщик освободился сначала от цепей. Затем сильным жимом об пол сплющил дужки так, что смог вытащить кисти.

Настроение у приговоренного к смерти заметно улучшилось. Сахтанский, Сахтанский, недооценил ты своего противника. Но как быть дальше? Бандиты ворвутся, их будет человек пять, а то и шесть. Может, даже семь. Одними кандалами от них не отбиться. Ну, врежет он первому, достанет и второго. Слегка оглушит, и не более того. А остальные навалятся скопом. Если поймут, что не сумеют задушить и обставить как самоубийство, то зарежут. Как потом станут оправдываться? Не важно; Лыкову уже будет все равно… Противнику терять нечего. Сыщик замахнулся на кормушку, от которой «иваны» с надзирателями имели большую выгоду. Кроме того, он опознал поляка и подбирался к другим опасным людям вроде Жежеля. И, наконец, его смерть заказали англичане. Масса поводов, чтобы угомонить неуемного правдолюба. И цепи, и свободные руки только отсрочат ненадолго его конец. Пойти на прорыв? Застрелят надзиратели. Нужно что-то более увесистое. Оружие, которым на самом деле можно себя защитить. Но где его взять в голом карцере?

Алексей Николаевич стал осматриваться. Тусклый свет проникал сквозь окно под потолком. Хорошо хоть, что карцер не темный, там окна не положены. Стоп! Окна!

Лыков подошел к бойнице, присмотрелся. Кладка на вид еще восемнадцатого века. Тогда мастерили крепко. Узкое окно перегораживали четыре горизонтальных прута и три вертикальных. Выломать один из стены, вот тебе и оружие. Толстый, тяжелый. Таким если врезать по башке, сразу дух вон. Или как минимум покалечишь, и противник уже не боец.

Мысль насчет прута захватила сыщика. Дверь узкая, ее легко оборонять, если есть чем. Первого он свалит с ног на пороге… Нет, надо впустить его внутрь и валить здесь. Сверху на него класть второго. Если напасть неожиданно, эти двое ничего сделать не успеют. Остальные замешкаются и сгрудятся в коридоре. Выскочить и атаковать их? А что дальше? Из коридора надзиратели его не выпустят. А потом скажут: видите, арестант задумал побег. Выломал прут и напал на стражу, пришлось пустить в ход оружие. Нет, камеру покидать нельзя. Надо оборонять ее до последнего, не выпускать пленных. Это будет доказательством того, что Лыков не бежать собирался, а спасал свою жизнь. И тогда встанет вопрос: а как бандиты попали в запертое помещение? Их мог впустить лишь тот, у кого ключ. То есть надзиратель. И правда выйдет наружу. Сыщика пришли убивать, попустительствовали этому стражники, а он защищался.

Так, с этим более-менее понятно. Однако есть сомнения. Вот он уложил первых двух. Хорошо бы это оказались «иваны», таких не жалко. А потом? Продажные надзиратели тут как тут, и у них револьверы. Когда остальные бандиты отпрянут, они вмешаются. От пуль железным прутом не отобьешься. Встать в угол сбоку от двери, так, чтобы в него не сумели попасть? Теоретически возможно. Для стрельбы в спрятавшегося там человека нужно просунуть руку с револьвером в дверь. А он ее прутом! И палить им придется наугад, ибо дурака, который вместе с рукой просунет и голову, там не найдется. Какое-то время узник продержится. А потом будет видно. Стрельба в образцовой тюрьме – чрезвычайное происшествие. На шум сбегутся свободные от дежурства надзиратели. Много свидетелей, не все из них сообщники Сахтанского с Лясотой. Убить сыщика у них на глазах злодеи не решатся. Кроме того, Алексей Николаевич будет кричать, чтобы не лезли на рожон, а вызвали Хрулева и прокурорский надзор.

Может быть, может быть… Но есть второе обстоятельство. Мысленно Лыков уже вовсю размахивал железным прутом. А сумеет ли он выломать его из стены? Хватит ли силенок? Если нет, то весь план насмарку. Кандалами ему не отбиться.

Вдруг Алексей Николаевич понял, что времени в его распоряжении совсем мало. Отбой в девять вечера. Лишь тогда Непокупной узнает, что его подопечного посадили в карцер. Вряд ли кто скажет ему об этом раньше. Сутки назад сыщик вручил Ивану Макаровичу список с телефонными номерами. Там были указаны Азвестопуло (служебный и домашний), Таубе (домашний), Филиппов (служебный) и Трифонов (служебный). И велел телефонировать по ним, если случится что-то нехорошее. Значит, старший надзиратель поднимет тревогу между девятью и десятью вечера. Через час примчится помощь, необходимо дожить до этого времени. Но и враги понимают, что действовать надо быстро. Вскоре после отбоя следует ждать гостей с удавками.

Осознав опасность, Алексей Николаевич встрепенулся. Ломать решетку прямо сейчас? Но еще весь день впереди. Могут зайти проведать, как пленник себя чувствует. И если цепи можно привесить обратно, то прут назад не вставишь. Придется вырывать его из стены перед самым отбоем. Но хоть попробовать…

Лыков подошел к решетке и стал ощупывать кирпичи. Нет, он ошибся насчет кладки, та была новая. Видимо, окно сложили во время ремонта 1884 года, когда замок переделывали в исправительное отделение. И железо явно не екатерининских времен. Тем лучше.

Согласно уставу, бойница находилась на высоте два аршина двенадцать вершков от пола[110]. Лыкову не хватало роста, чтобы раскачать прутья. Он быстро нашелся: поставил вниз перевернутое помойное ведро и осторожно взгромоздился на него. Было трудно балансировать, но куда деваться? Сыщик попробовал все три вертикальных прута. Ему показалось, что центральный поддается лучше других. Итак… Он несколько раз вдохнул и выдохнул. Сейчас станет ясно, жить ему или помирать.

Алексей Николаевич нажал сначала несильно. Ему понравилось, что железо сразу удобно легло в захват. Толщина три четверти вершка – хороший размер. Он начал наращивать давление. Прут стоял как вкопанный. Неужели не сдюжить? Тогда, в бандитском подвале тридцать три года назад, тоже казалось, что выломать из петель окованную железом дверь невозможно. А он выломал. Неужто сейчас мускулатура подведет его? Ну-ка, силушка, выручай, выручай… Сыщик тянул на себя прут уже со всей дури, так что перед глазами повисла белая пелена. Но быстро обнаружил: внутри него сидит страх, страх и неверие…

Лыков бросил тягаться с железом, отошел и наладил дыхание. Потом стал выгонять страх наружу. Очень медленно, убеждая себя, что он справится, арестант вошел в правильный настрой.

Он вспомнил случай в Новозыбковском централе. Там каторжник, обладавший большой физической силой, выдернул прут из стены с помощью обычной тряпки. Обвязал ею нужную железяку, другой конец заложил за соседнюю, создал таким образом рычаг. И как следует дернул. Попробовать его способ, но использовать вместо тряпки кандальную цепь? Лыков так и сделал. Взялся поудобнее, с трудом удерживаясь на донышке ведра. Наскоро помолился. И потянул за длинное плечо.

Ему казалось, что он вложил силы меньше, чем в первый раз. Но железо словно ожило и стронулось с места. Лыков радостно ахнул, взялся за середину прута и нажал со всей дури. Прут согнулся буквой «люди», а силач грохнулся с ведра, едва не убившись. Есть! Нижний конец почти вылез из кладки. Сыщик понял, что сумеет извлечь прут, когда наступит время драться. Он развернул его так, чтобы изгиб не был заметен от двери. И отошел обратно к стене, унимая возникшую откуда-то дрожь. Но это был уже не страх. Скорее нетерпение. Еще поборемся, сам себе сказал Лыков. Еще поглядим, чья возьмет. Ребята будут не готовы: подумаешь, толпой на одного скованного…

Он еще раз осмотрел карцер. Ни тюфяка на полу, ни доски. Стены, как и в татебном коридоре, обиты листовым железом. Асфальт холодный, словно его отлили из льда. Как тут люди сидят по две недели? Из всей обстановки – только ведро без крышки, вонючее и грязное. Надеть его на голову Сахтанскому, когда все кончится? Лыков несколько минут обдумывал эту идею и окончательно вернул себе присутствие духа. Захотели боя? Ну, получите.

Медленно потянулось время. Алексей Николаевич разложил на полу бушлат и сел. Но скоро замерз, опять утеплился и стал ходить по камере. Три шага туда и три обратно. Кандалы он привесил на живую нитку и ходил, позванивая ими. Когда солнце склонилось к закату, его пришли навестить. Хотели убедиться, что телец готов на заклание… Посетителями оказались Лясота со сломанным носом и один из его подручных. Менты ввалились со «Смит-Вессонами» в руках и стояли у порога, явно опасаясь свою жертву.

Лясота, нагло осклабившись, приказал:

– Алексей Лыков! Шапку долой!

Сыщик понял, что его опять провоцируют. Раньше в тюрьмах существовало особое наказание: арестантов из благородных называли только по имени, без отчества. Несколько лет назад эту меру официально запретили как унижающую человеческое достоинство. Теперь стражник нарочно глумился над бывшим статским советником, надеясь вызвать его на грубость.

Лыков шапку не снял, но и отвечать не стал, просто отвернулся. Его сдержанность утихомирила тюремщиков. Старший зловеще бросил: ну, жди… И они удалились.

Теперь осталось недолго, понял Алексей Николаевич. И снова вернулся страх. Чтобы придать себе смелости, он сбросил кандалы и взялся за прут. Раз – и тот выскочил из кладки. Сыщик разогнул его о кромку подоконника, чтобы было удобнее бить. Подкинул железо в руке – годится. Длина с аршин, и весу фунтов десять. Если такой штукой врезать по переносице, можно читать отходную.

Лыков опять повеселел. Ай да он! Молодец, не зря ходил столько лет в атлетический клуб. Вот и пригодилось. Сыщик поставил оружие в угол, так, чтобы закрыть его собой, когда посмотрят в прозорку. Кандалы снова оторвал и держал их в руках. После чего застыл в ожидании.

Сердце стучало, как машина парохода, а враги все не шли и не шли. Арестант успел два раза испугаться и два раза успокоиться. И вот в коридоре послышались шаги. Ого, сколько их… Человек десять, не меньше. Ну, пан или пропал…

Лязгнул в замке ключ. В ту же секунду сыщик бросил на пол кандалы, взялся за прут и принял стойку. Он уже решил, что убивать негодяев не нужно, это потом сослужит ему самому дурную службу. Бить так, чтобы покалечить. Но не до смерти.

Как и намеревался, он дал войти в камеру первым двум и налетел. Тот, кто был ближе, получил с размаху по лбу. Алексей Николаевич успел даже разглядеть, что угостил Жоржика, глота из команды Господи-Помилуй. Тут же он сделал шаг вперед, сблизился со вторым и обрушил удар ему по темени. Это оказался сам «иван». За секунду оба противника были повержены, а внутрь уже лез третий. Увидев, куда выворачивает, он кинулся назад. Но Лыков уже настиг его. Он едва не огрел убийцу по затылку, но сдержался. Тот упал бы за порогом, в коридоре, и дознание могло подумать, что сыщик выскочил из камеры – значит, замышлял побег. Поэтому он просто дал третьему могучего пинка. Фартовый улетел в коридор, сбив с ног других охотников задушить Лыкова. А сыщик уже отскочил за косяк, держа железяку наготове.

Он убрался очень вовремя, поскольку тут же из коридора в дверной проем начали стрелять перепуганные надзиратели. Слышались крики:

– Он выломал прут! Бей гуще!

Алексей Николаевич отдышался и оценил ситуацию. Два негодяя лежали внутри, у порога. Это то, чего он хотел добиться. Другие фартовые убежали, а вместо них остались надзиратели – тоже ожидаемо. Пока все шло по его плану. Но в камеру полетел свинец, били сразу из трех револьверов. Пули рикошетили от стен и разлетались вокруг. Сыщик присел на одно колено и прикрыл голову рукой. Однако ему везло – заряды уходили поверху и не задевали арестанта.

Стрельба стихла, и послышался голос Сахтанского:

– Лясота, проверь, жив ли он!

– Ваше высокоблагородие, а если жив? Он же меня…

– Быстрей давай! Ты хоть понимаешь, что с нами будет, если сейчас приедут из тюремного управления?

Минуту или две ничего не происходило, только стражники препирались между собой. Никто не решался войти. На полу стонали и слабо шевелились уголовные.

– Эй, ты как там? – крикнул старший надзиратель. Лыков промолчал и вскоре увидел руку с револьвером, которая медленно выдвигалась из-за косяка. Алексей Николаевич приложил ее сверху. «Смит-Вессон» выпал, а Лясота с криком отскочил обратно. Тут же ногой сыщик пододвинул оружие к себе и поднял. Стало еще спокойнее – теперь пусть попробуют войти.

Снова загрохотали выстрелы, но уже из двух револьверов. Видимо, Сахтанский доверял лишь нескольким надзирателям, а других не позвал. Но свободные от смены сами спешили на шум. И скоро в коридоре уже слышалось много голосов.

Алексей Николаевич понял, что пора вести агитацию. Он крикнул:

– Срочно телефонируйте в Главное тюремное управление! Пусть Хрулев едет сюда. Я сдамся только ему.

В ответ полетели пули. Но чей-то рассудительный голос сказал:

– Там арестанты на полу валяются. А как они оказались в запертом карцере, ваше высокоблагородие? Лыков же один сидел.

Другой, кажется Заседателев, подхватил:

– А побег ли это вообще? Мне кажется, Лыков свою жизнь спасал от фартовых. Я вижу, на полу лежит Елуферьев. А снизу вроде Егор Сучкин. Давайте вызовем прокурорский надзор, пусть он разбирается.

– Я тебе вызову! – гаркнул Сахтанский. – Для чего Лыков прут из окна выломал? Конечно, для побега. Стреляйте все пачками, пока не убьем. Приказываю: огонь!

Но бахнули те же два револьвера, никто из вновь прибывших стрелять не стал. Капитан начал сквернословить. Лыков, перекрывая пальбу, опять крикнул:

– Умные среди вас есть, я вижу. Это действительно не побег, а самозащита. Зовите прокурора, Хрулева, Трифонова, Мирбаха – всех! Тут дело темное, сами не лезьте, поручите верхам.

Услышав громкие фамилии, прекратили огонь и те двое. А может, у них кончились заряды. Обстановка в подвале изменилась в пользу осажденного. Свидетелей полно, побег – если он и был – уже не удастся. Лучше дождаться начальства.

Сахтанский еще пытался гнать подчиненных вперед, но те его не слушались. Слишком странно все выглядело. Два бандита каким-то образом проникли в запертый карцер к арестанту из благородных. Зачем? И кто их впустил? Он там внутри с прутом и револьвером. Видно, что большой ловкач. Зачем голову подставлять?

Оставалось ждать. Время было на стороне сыщика. Убить его на глазах такой толпы уже не выйдет, вот-вот приедут чины тюремного управления, и можно будет сдаться им. Стражники во главе с Сахтанским тоже поняли, что проиграли. Капитан стал кричать:

– Лыков, выходите! Я обещаю честное разбирательство. Тут человек двадцать стоит, вам нечего опасаться.

– Ты – и честное разбирательство? – ответил сыщик, не высовываясь. – Смешно даже слышать. Вот я тебе обещаю разбирательство. Такое, что погоны поменяешь на серый бушлат. Лясота, сукин сын, слышишь меня? Тебя тоже касается. Хотели убрать меня руками бандитов? Кто впустил их в камеру, а? Думайте над ответами, пока Степан Степаныч не приехал…

Через полчаса раздались голоса, и подвал наполнился новыми людьми. Раздался голос Трифонова:

– Убрать оружие в кобуры!

И через минуту его же:

– Алексей Николаевич, тут Трифонов. Можете выходить.

Лыков немедленно выбросил наружу револьвер Лясоты и прут. А затем вышел сам. Михаил Михайлович спросил взволнованно:

– Что тут произошло? Исправляющий должность начальника тюрьмы капитан Сахтанский обвиняет вас в попытке побега. Выломали прут из окна, ранили надзирателя и завладели его оружием…

– Зайдите внутрь и все поймете.

Статский советник шагнул в карцер и ахнул:

– Это кто такие?

– Сверху стонет хозяин Литовского замка, как его тут называли, Тимофей Елуферьев. «Иван», по которому плачет бессрочная каторга. Под ним скулит некий Жоржик, «причандал» из его свиты. Ваш Сахтанский, в первый же день, как стал начальником, засадил меня под фальшивым предлогом в карцер. А потом впустил фартовых, чтобы те меня убили.

– Все ложь! – крикнул издали капитан, не решаясь приблизиться к сыщику. – Он напал на сокамерника, пришлось его изолировать. Допросите Курган-Губенко, бывшего пристава.

– А как же люди, что лежат на полу, оказались в запертом карцере? – спросил Трифонов. – Где в это время был коридорный?

– Будем разбираться, ваше высокородие. Но Лыков готовил побег, в этом нет никаких сомнений. Прут он зачем выломал? Хотел в окно улизнуть.

– Ага, и оказался бы во внутреннем дворе, на мушке у часовых, – ухмыльнулся Алексей Николаевич. – Очень было бы умно…

Раздались еще шаги, и появились Азвестопуло с полковником Запасовым.

– Что произошло? – рьяно насел на тюремщиков Сергей. – Мы получили телефон, что Лыкова хотят убить в карцере. Что туда лезут бандиты. Ну-ка…

Не спрашивая ни у кого разрешения, он шагнул внутрь, перевернул подающего признаки жизни Елуферьева кверху лицом, и все увидели в руке у «ивана» кожаную удавку.

– Вот и орудие замышляемого убийства, – указал на нее Азвестопуло. – Телефон не соврал. А который под ним лежит, я вижу, финку обронил. Добрые гости наведались к сыщику… Михаил Михайлович, и Сахтанский смеет врать, что это побег? Где эта сволочь? Сахтанский, иди сюда, я тебе покажу улики.

– Ах он дрянь! – заревел полковник Запасов. – Лыкова задумал удавить? Сейчас же рапорт по команде, а утром – дуэль!

Дальше началась ругань. А у Алексея Николаевича вдруг страшно разболелась голова, видимо, от переживаний. Ведь он уцелел только благодаря своей огромной силе. И еще благодаря предупреждению Заседателева.

Ночь после покушения сыщик провел в отдельной палате тюремного госпиталя. Запасов вопреки всем регламентам приставил к нему жандарма. А старший врач Миронов дал успокоительных капель. Николай Николаевич обследовал также тех, кому досталось прутом по голове. Елуферьев пришел в себя и что-то мычал. А Жоржик Сучкин лежал без сознания.

Трифонов назначил комиссию по выяснению обстоятельств побега. К утру о побеге уже не было и речи, чины прокурорского надзора переквалифицировали дело. Теперь оно называлось «О покушении на убийство исправительного арестанта Лыкова». Двое фартовых проходили как подозреваемые. Однако допросить их пока не было возможности.

Зато вовсю шел допрос старшего надзирателя татебного отделения. Лясота тоже оказался в госпитале: Алексей Николаевич еще наверху сломал ему нос, а потом в подвале – руку. Но говорить-то он мог. Трифонов лично задавал ему вопросы. В результате распоряжением начальника Главного тюремного управления капитан Сахтанский был отстранен от службы. На место смотрителя был назначен второй помощник ротмистр Белозор. Лясота пока держался и никого не выдал. Обитателей «иванской» камеры рассадили по разным отделениям.

Утром Лыков вернулся к себе. Он чувствовал себя как человек, в последний миг сорвавшийся с виселицы… Вроде бы хорошо, но отчего так тошно? Голова по-прежнему раскалывалась, все тело болело, словно он целую ночь добывал киркой руду.

Первым, кого он увидел, был Салатко-Петрищев. Счастливец[111] стоял возле двери своей камеры в дорогом халате фасона «герцог». И безмятежно отхлебывал коньяк прямо из горлышка. Мошенник наблюдал, как рабочие убираются миндальными отрубями. Лыков поморщился. Он считал себя человеком обеспеченным и потому раньше по субботам принимал дома ванну с теми самыми отрубями. А тут ими моют полы. Хотя по уставу это полагается делать мыльно-карболовым раствором или зеленым мылом. Вот жулье…

Салатко-Петрищев обрадовался соседу, подскочил к нему и затараторил:

– Алексей Николаевич! Говорят, вас чуть было не сожгли соляной кислотой!

– Это уже старая новость, Евстратий Агафонович. Меня только что едва не удавили в карцере.

– И?..

– Как видите. Трое неудавшихся убийц в госпитале. А я возвращаюсь к себе.

– Все за те же дела? – сочувственно спросил аферист.

– Ну, англичане хотят, чтобы сыщика Лыкова быстрее закопали. И много других желающих.

– Алексей Николаевич, зачем вам это? – спросил вдруг Салатко-Петрищев.

– Что именно?

– Ну, такая служба. Я украл миллион, и никто не собирается меня убивать. Вы же рискуете головой за смешное жалованье.

– Кто-то ведь должен чистить наши хлева. Иначе захлебнемся в нечистотах.

– Вот этот кто-то пусть и надрывается. Но вы-то умный.

– И потому должен быть плутом, согласно Репетилову? – рассмеялся сыщик. – По себе меряете. Не все умные хотят быть ворами и мошенниками, как вы.

– Но…

Лыков не дал соседу закончить, кивнул и пошел к себе.

Трое сокамерников были в сборе. Курган-Губенко, как только увидел вошедшего, подскочил чуть не до потолка. Сыщик молча взял с его кровати вещи и вышвырнул за дверь. Пристав взвыл, но возразить не посмел. Алексей Николаевич побросал в коридор все его имущество и направился к хозяину. Тот обежал вокруг стола и выскочил вон. Лыков пробовал дать ему пинка на прощанье, но не успел – подлец оказался шустрым.

– Непокупной! – крикнул бывший статский советник.

Мигом подскочил Иван Макарович:

– Я здесь, ваше высокородие.

– Посели эту скотину куда-нибудь. Со мной он больше жить не будет.

– Слушаюсь!

Лыков уселся за стол, налил себе пива. Федор с Николаем Викторовичем не сводили с него глаз.

– Живой, живой, – успокоил он сокамерников.

– Расскажите, я в повесть вставлю, – попросил Огарков.

– Что-то нет желания… Давайте о другом. Я упоминал, что в восемьдесят третьем году был «демоном»? И прошел по этапу до Забайкалья?

– Нет, – хором ответили Пакора с Огарковым.

– Давайте закажем пожрать, и слушайте. Федор, а ты отчего не на работе?

– Вас ждал. А то всякое говорили. Будто бы вас ранили и вы при смерти. Хотел узнать из первых рук.

– Все обошлось. Я покалечил Лясоту, а Елуферьеву с Жоржиком проломил головы.

– Где?

– В карцере, куда они пришли меня убивать.

Сокамерники вцепились в сыщика и стали требовать подробностей. Он ответил, что капитан Сахтанский отстранен от службы и дело кончится для него тюрьмой. Он, Лыков, очень для этого постарается. Новым исправляющим должность смотрителя назначен ротмистр Белозор. Начато дознание по факту покушения на убийство арестанта Лыкова, вкупе с расследованием воровства в военно-обмундировальных мастерских. Результатами интересуется сам Хрулев, поэтому замять скандал не получится. И вообще, в Петербургском исправительном арестантском отделении настали новые времена.

Завершил свой рассказ Лыков следующим пассажем:

– Ну и я живой остался. Хорошо…

Глава 15

Новые времена

Лыков навестил в госпитале раненого сапожника. Ребус был бледен и говорил осторожно, словно внутри у него было блюдце с водой и он боялся ее расплескать. Сыщик понимал, что виноват перед ним: втянул в свои опасные дела. Поэтому первым делом заявил бывшему батраку, что дает ему «на лекарства» сто рублей. Еще Алексей Николаевич сообщил, что договорился с Мироновым. Теперь раненый будет получать так называемую особую порцию. И вместо саламаты[112] уплетать разные вкусности: телятину, селедку, клюквенный кисель. На таком столе выздоровление пойдет быстрее.

Затем Лыков попросил околоточного подыскать ему другого батрака взамен выбывшего. Тот отвел сыщика в затяжное отделение все той же сапожной мастерской и указал на мужичка с неестественно бледным лицом, украшенным редкой бородкой. Волосы в бороде были двух цветов: седые перемежались с желтыми от табака.

– Знакомьтесь, Алексей Николаевич: Простосердов Игнат. Фамилия аккурат подходящая – он такой и есть.

Закройщик стоял и отводил глаза. Нанимателю это сначала не понравилось. Что он прячет за душой, если так смотрит? Однако быстро выяснилось, что Игнат стесняется.

– Вы, барин, не думайте, это я не от жадности, – заявил он. – Был ботинщиком в ателье, любую обувь умею сшить. Деньги нужны. Сидеть тута мне еще год с месяцем, а в дому крыша текет. Младшой сын болеет английской болезнью – рахитумом. А супружница слаба ногами и прачкой трудиться уже не в силах. Средняя дочка еще малолетняя. Старшой в ученики сапожника пошел, рубль в неделю зарабатывает. Как жить вчетвером на рубль-целковый? А я тут, в узилище, прозябаю. Вот и берусь за любые приработки. Семью кормить надо… Опять же я без курева не могу, а оно вздорожало.

– Как ты оказался здесь?

– За проволоку.

– Какую еще проволоку?

Федор объяснил:

– Статья тысяча сто сороковая, умышленное повреждение телеграфа. Три года дали, не поскупились.

Простосердов начал оправдываться:

– Все из-за курева, будь оно неладно. Дурею я, когда долго табаку нет. И тово… Соблазнился. Срезал двадцать саженей телеграфной проволоки, а Федор Автономович меня и поймай.

– То есть это ты его сюда посадил? – удивился Лыков, обращаясь к околоточному.

– Я, – подтвердил тот.

– А теперь хочешь помочь своему крестнику? Совестно стало?

Пакора расправил крепкие плечи:

– Стыдиться мне не за что. Игнат украл, и за это его наказали. В соответствии с законом. Просто он не злой человек, не вор, а так, смалодушничал. Ну, жалею дурака, есть такое…

Простосердов вступился за околоточного:

– Я, барин, на Федора Автономовича зла не держу. За что мне сердиться, если я сам виноватый? А он свой долг сполнял. Вот, иной раз дарит мне фунтик махорки. Спасибо ему за это. Семью, правда, того… Душа болит. Страдают они от моей глупости, дети голодные сидят. Эх…

«Тюрьма, тюрьма, – подумал Лыков. – Куда ни глянь, везде чье-то горе». Конечно, всех не обогреешь, не солнышко; но хоть как-то поддержать голодранца с тремя детьми сыщик мог. И предложил Игнату стать его батраком.

Простосердов немедленно изъявил согласие и запросил те же тридцать копеек в день. Алексей Николаевич сказал: меньше рубля платить не хочу. С Ребусом я так рассчитывался, и ты чем хуже? Сапожник не поверил своим ушам. Шесть целковиков в неделю! Вместо рубля восьмидесяти. Не может такого быть. Наниматель уперся и настоял на своем. И тут же выдал батраку подъемные – трешницу. Деньги он обещал платить по субботам. В воскресенье жена Простосердова приходила навещать мужа. Вот к ней и будут попадать лыковские капиталы. Да на них можно зажить по-человечески: и рахитум лечить, и подкормиться. На табак тоже хватит! Игнат ошалел от счастья и не знал, как благодарить щедрого арестанта.

– А ты помогай мне воровство пресекать, – предложил сыщик. – Ребусу, правда, за это нож в бок сунули. Зато, когда победим, будешь настоящую выработку получать. А не как сейчас, крохи, которые тебе «иваны» оставляют.

Простосердов мялся. Он знал про случай со своим предшественником.

– А что, барин, от меня требуется?

– Смотри вокруг. Если узнаешь, что кому-то недоплатили, скажи мне. Я тем «иванам» глаза на порошицу натяну.

– А как сейчас чувствует себя Абрам Моисеевич?

– Ребус? Только что мы с Федором были у него в палате. Бледный, но уже выздоравливает. Много лучше выглядит, чем Господи-Помилуй, которому я по башке настучал. Мог бы и убить скотину, да пожалел в последний момент. Ну так что?

– Подумать надо, – прошептал Игнат.

Лыков понял, что борьба с воровством затянется. Слишком большие деньги на кону, из-за проклятого одесского заказа. Сговор интендантов, бандитов и продажных тюремщиков так просто не разбить. Одного «командированного» мало, армия должна помочь.

Об этом он говорил с Таубе. Друзья сидели не в комнате свиданий, вечно переполненной, а в кабинете смотрителя. Пили чай фабрикации Добрококи и обсуждали дела.

Виктор Рейнгольдович предложил устроить внезапную ревизию казенных закупок в тюремной мастерской. Одновременно проверить счетоводство у купцов Ватутиных, чьи накладные используют в махинациях. И поменять всех учетчиков из числа арестантов, а вместе с ними и надзирателей мастерских.

Последнее предложение мог утвердить только Кочетков. Он явился к должности недолечившись. Уже через четыре дня после операции статский советник принял Лыкова на служебной квартире. Похудевший, с кругами под глазами, Никанор Нилович смотрел тревожно и даже затравленно. Он чувствовал, что стул под ним шатается, и винил в этом неудобного арестанта Лыкова.

Алексей Николаевич ждал этого и сразу повел себя жестко:

– Никанор Нилович, какое у вас содержание?

– А почему это вас интересует?

– Все-таки скажите.

Начальник тюрьмы надулся:

– По шестому классу должности и учитывая, что наше отделение первого разряда, я получаю тысячу восемьсот рублей жалованья и шестьсот столовых.

– То есть две тысячи четыреста рублей в год? Неплохо. Особенно при казенных квартире и столе.

Лыков дал понять, что знает: смотритель питается от больничной кухни, а это должностное злоупотребление.

Кочетков жалобно спросил:

– Алексей Николаевич, чего вы хотите? Стоило заболеть – и сразу скандал. Вас поместили в карцер, а там пытались убить. За что?

– А вы не поняли? У вас под носом идут огромные хищения. В военно-обмундировальной мастерской, и, думаю, не только там. Вот я спросил о содержании. Две тысячи четыреста рублей вроде бы немало. А вы знаете, что ваш помощник капитан Сахтанский кладет себе в карман по тысяче в месяц?

– Как по тысяче? Сахтанский? А где он берет такие деньжищи?

– Ворует, где же еще? – удивился вопросу Лыков. – Быть может, вы мне не верите?

– Конечно, не верю! Это тюрьма, все подсчитано до копейки. Какие тысячи, господь с вами! Кто пустил такие пушки?[113]

– Сейчас проверяют финансовые дела вашего помощника. По итогам он сядет в тюрьму, возможно, в ту, где служил. Люди Филиппова нашли секретные счета Сахтанского в двух банках. На них в общей сложности двенадцать тысяч рублей. Откуда они взялись?

– Я не знаю, – развел руками статский советник. – Мог получить наследство, выиграть в лотерею, скопить наградные… Он много лет прослужил в Забайкалье, там жалованье выше.

– Деньги появились на его счетах в последние два года. Наследства он не получал. Ну?

– Что «ну»? – вспыхнул Кочетков. – Большие деньги, я понимаю. У меня таких сроду не было и не будет. Однако само по себе это ничего не доказывает.

Алексей Николаевич мог бы сослаться на откровения Заседателева, но тот пока еще не решился дать официальные показания. А открыть следствие на основании слухов никто не позволит. Нужно было сначала дождаться результатов ревизии. И сыщик зашел с другого конца:

– Военное министерство начинает собственное дознание.

– О чем? – насторожился смотритель.

– О злоупотреблениях интендантов при закупке в вашей мастерской.

– Это вы их натравили?

– Не натравил, а подсказал. Согласно просьбе вашего начальника Хрулева.

Никанор Нилович совсем скис.

– У вас всюду друзья. Послал господь сидельца… Чего вы хотите? Чтобы меня лишили должности? Уже скоро, по вашей милости.

– Перестаньте ныть. В ваших интересах, не скрою, принять некоторые меры. Потом это пойдет вам в зачет.

– Какие меры?

– Замените прямо сейчас, не дожидаясь ревизии военных, некоторых людей. Всех начальников отделений и учетчиков из числа арестантов. Еще всех надзирателей при мастерских. Начните собственную проверку кассового счетоводства и отчетности. Особое внимание обратите на приходно-расходные материальные книги, их соответствие книге заказов. И на отпуск готового товара торговому дому «Братья Ватутины».

Кочетков стал размышлять вслух:

– Заменить всех заведующих отделениями… И вашего соседа Курган-Губенко тоже?

– Его в первую очередь, он вор из воров.

– Только в обувной мастерской у нас восемь отделений. Закройное, штамповочное, формовочное, швейное, затяжное, шпилевочно-пришивочное, отделочное, декатировальное… А еще жировка и чернение кожи. Алексей Николаевич, голубчик. Я этих людей несколько лет собирал. Теперь мастерская работает как часы Буре! Лучшая в тюремной системе России, моя гордость. А вы хотите все разрушить.

Лыков не обратил на стенания начальника тюрьмы никакого внимания и продолжил:

– На место уволенных назначьте честных людей. Например, Федора Пакору.

– Пакора? Это бывший околоточный, убивший конокрада? Сидит с вами в одной камере?

– Да.

Кочетков ожег собеседника взглядом:

– Своих прихвостней мне подсовываете? Готовите и себе местечко?

– Где? Какое еще местечко? – не понял сыщик.

– Там же, в мастерских.

– Никанор Нилович, я отсюда вот-вот выйду, – ответил Лыков сдержанно. – Зачем мне какое-то местечко в вашем каземате?

– Вы сначала выйдите… – повторил слова Курган-Губенко смотритель. – Ну как вы не поймете?!

– Объясните, вдруг пойму?

– Ах! – Статский советник даже вскочил. – Вы знаете, сколько в моем замке арестантов с большими сроками? Десять процентов. И это очень хорошо.

Алексей Николаевич изумился:

– Что же тут хорошего?

– А вот слушайте. Такого арестанта можно успеть обучить сложным ремеслам. Взять те же «Кресты». Там только четыре процента имеют срок свыше одного года. А остальные – от года до шести месяцев. Чему их там успеют научить? Разве что паклю разматывать. А у нас? Люди сидят по пять-шесть лет. Выйдут от нас специалистами. А?

– Никанор Нилович, в тех же «Крестах», где, как вы говорите, одни неумехи, научились делать гнутую венскую мебель. Там есть даже типография. А у вас?

– И у нас будет. Только вы нам не мешайте.

Сыщик смотрел на Кочеткова и поражался. Он явно недооценил меру его увлеченности арестантскими работами. Оказалось, это любимый конек Никанора Ниловича. И просто так он туда никого не пустит. А начальник тюрьмы продолжал:

– Вспомните, для чего создавались исправительные отделения. Именно для исправления трудом. Для наших обитателей труд – обязанность. Не каторжный, часто бессмысленный, а созидательный. Ведь у меня в замке чего только нет. Даже оклейка спичечных коробков! А военно-обмундировальную мастерскую вообще не с чем сравнить. Образцовое устройство, уверяю вас. Да ко мне ездят смотреть на нее со всей империи. Одна она может занять пятьсот человек…

– Но в Семибашенном всего четыреста семьдесят пять заключенных, – перебил собеседника Лыков. – Включая больных и малолетних.

– Ну и что? Я готовлю проект о расширении Петербургского исправительного отделения. Уже сейчас, чтобы вы знали, я разослал в правления ряда губерний предложение. Что готов принять от них самых опасных осужденных, с большими сроками, от трех до шести лет. Мы их всех научим трудиться.

Алексей Николаевич растерялся:

– Вы разослали такие письма?

– Да. В Псковскую, Новогородскую, Вологодскую губернии. В Москву тоже. Разгрузите, мол, «Матросскую тишину»!

– Значит, вы хотите собрать у себя всех «иванов» в округе?

Кочетков приосанился:

– Если не всех, то многих.

– Для чего?

– Я же объяснил: мы образцовое пенитенциарное заведение, кому как не нам развивать тюремное дело? Знайте: статский советник Кочетков не боится трудностей!

Он хочет сделать на своих мастерских карьеру и скакнуть наверх, догадался сыщик. И не видит главного. Что у него под самым носом идея трудового исправления превратилась в воровской промысел подчиненных.

Лыков встал, застегнул бушлат.

– Пойду. А вы прислушайтесь к моим словам. Ваши идеи масштабны и прогрессивны. Но такие, как Сахтанский, подложат вам свинью. Если вскроется, что в мастерских процветало мошенничество… Что арестантов обворовывали и в этом участвовали ваши помощники… Представляете, что с вами станет? А с вашими проектами? Их надолго положат под сукно. Честь имею!

Беседа со смотрителем заставила сыщика сильно задуматься. В Семибашенный свозят громил со всей европейской части России. Так захотелось Кочеткову, который грезит о карьере главного тюремного реформатора. А что в итоге? Мастерские захватили «иваны» и обворовывают их вместе со служителями. Лыков, пытаясь развалить эту кормушку, связывается не с Господи-Помилуй и его десятком подручных. А с системой, на страже которой стоит много активных штыков. Смотритель сам собрал гадюк в одну коробку. Змеиное гнездо – вот что такое теперь Литовский замок. А командует им карьерист-грезовидец…

Покумекав, Алексей Николаевич явился к Добрококи и попросил дать ему форму номер два, но уже не по одному Шестому отделению, а по всем. Андрей Захарович удивился и на всякий случай сбегал к начальству. То не возражало, и сыщик надолго засел за бумажную работу.

Он три дня изучал дела и выписывал тех заключенных, кто приехал в замок не по правилам, а по инициативе администрации. В Российской империи почти сорок исправительных отделений. Осужденные должны отбывать наказание в ближайшем из них. Или хотя бы в пределах своего судебного округа. Но Кочетков, обуреваемый глупой мечтой, вопреки порядку зазывал к себе осужденных из дальних местностей. Губернские правления охотно избавлялись от всякой швали[114]. Рядовых арестантов они оставляли, а опасных направляли в Петербург! Похоже, что ГТУ относилось к этому снисходительно и не мешало странной инициативе Никанора Ниловича. Теперь сыщику стало понятно, откуда в Семибашенном взялся Жежель. Он, как и многие другие, прибыл издалека, по письму-приглашению смотрителя.

В результате сыщик отложил семнадцать листков; восемнадцатый был на варшавянина Тырча. Столько варягов зазвал к себе Кочетков. В глаза Лыкову сразу же бросилось противоречие. Прибывшие арестанты имели сроки от двух до трех лет. А Никанор Нилович говорил о «шестилетках». Странно. Все приезжие числились работающими и претендовали на условное досрочное освобождение. Ну, Лыков тоже по бумагам работающий…

Варяги с маленькими сроками сидели не в Шестом коридоре, а были распределены между Вторым и Третьим. Эти коридоры считались неопасными. И сыщик, увлеченный борьбой с «иванами», еще ни разу туда не заглянул. А зря.

Вооружившись сведениями, Алексей Николаевич призвал свою секретную агентуру. Даже в тюрьме он сохранил сыщицкие привычки и первым делом завербовал среди товарищей по несчастью личных осведомителей.

Самым полезным оказался банщик Искандер Гази Вали-хан. Бакинский татарин получил четыре года за грабеж нефтепромышленника из Баку. Вали-хан отобрал у него бумажник прямо на Невском проспекте! И быстро был схвачен. Теперь он парил богатых арестантов и мечтал вернуться домой. Бедолага очень нуждался в деньгах. Лыков сначала платил ему по трешнице в неделю, но вскоре повысил таксу до пятерки. Баня в Литовском замке была своего рода клубом. Там сходились заключенные со всех отделений и разговаривали, не боясь тюремной стражи, которая лишний раз сюда не совалась. Самые откровенные беседы вели в парильне и в мыльне, раздевальня уже считалась местом неподходящим. Если общение носило секретный характер, арестанты прятались в дезинфекционной камере. Стоило появиться в бане Лыкову или Пакоре – все тут же умолкали.

Искандер Гази делал вид, что плохо говорит по-русски, и при нем болтали обо всем. А татарин был вовсе не глуп и прекрасно знал четыре языка… Он сразу сообразил свою выгоду и стал сообщать сыщику ценную информацию.

Для начала банщик обратил внимание нанимателя на некоего Шмуля Ицкина из Второго отделения. И сказал, что это «иван». Лыков сперва хмыкнул, но потом задумался. Год назад в Бутырской каторжной тюрьме старший надзиратель Комиссаров показал ему известного одесского вора Ривку Баталкина. Ривка сидел в знаменитой восемьдесят первой камере «сахалинского» корпуса, которую облюбовали главари, и пользовался всеми привилегиями «ивана». Комиссаров был грозой каторжного отделения, имел кличку Столыпин, и не одного арестанта своей рукой отправил в Шестой барак[115]. Но связываться с Баталкиным он не рисковал. Только что арестанты убили в столярной мастерской четырех надзирателей и пятого ранили. Они мстили тюремщикам за жестокость и, кроме того, готовили побег. В результате убийц повесили. Говорили, что бойню организовали заправилы каторги, а сами остались в стороне.

Комиссаров пояснил Лыкову, что «иваны» из иудеев появились в тысяча девятьсот пятом году. Тогда в Одессе, Ростове-на-Дону, Киеве возникли отряды еврейской самообороны. Погромы прошли, а вооруженные лихие ребята остались. И сделались бандитами… Похоже, Ицкин был из таких. А в форме номер два он значился как мошенник.

Еще Вали-хан особо указал сыщику на кавказцев. Их было восемь человек, и все они сидели в одной камере, в Третьем коридоре. Это было объяснимо. Южные народности плохо переносили русскую зиму, не проветривали камеру, и на этой почве у них постоянно случались драки со славянами. Поэтому администрация старалась селить мерзляков вместе. Однако банщик намекнул, что среди обитателей «горской» камеры есть люди, сидящие под чужими именами. И они весьма опасны.

Другие осведомители Лыкова были не столь полезны. Но курочка по зернышку клюет… Один исполнял обязанности помощника санитара и докладывал сыщику, что творится в больнице. Другой был счетчиком в обувной мастерской и сообщил о злоупотреблениях. Третий просто выносил парашу из «иванской» камеры и передавал обрывки подслушанных разговоров. Всем им Алексей Николаевич платил из своего кармана. Он никогда не задерживал оплату, поощрял рублем важные сведения, и осведы вошли во вкус. А Лыков напитывался знаниями. К марту он уже мог сказать, что ему известно почти все, что творится в Семибашенном.

Из надзирателей на связи с сыщиком состоял Заседателев. Бывший статский советник был благодарен подстаршему за вовремя сделанное предупреждение, которое спасло ему жизнь. И в одну из очередных встреч сунул Ивану Кирьяновичу пять сотенных билетов. Тот остался весьма доволен… Однако Лыков замечал, что Заседателев многое ему не рассказывает. Видимо, он боялся врагов сыщика, которых тот столь быстро нажил. И старался держаться в стороне.

Особый арестант попытался завербовать старшего надзирателя Третьего коридора по фамилии Дерюгин. Посулил денег, сослался на доверительные отношения со смотрителем. Дерюгин попросил времени подумать – и не вернулся с ответом. Этим он еще больше подогрел интерес сыщика к своему отделению.

К началу марта на тюремном фронте наступило затишье. Лыков ждал решения статского советника Кочеткова насчет замены заведующих мастерскими. Азвестопуло писал письма во все уголки России, пытаясь выяснить подлинные имена Жежеля и Ицкина. Осведы следили за остальными варягами, прибывшими в Литовский замок на перевоспитание.

Капитан Сахтанский продолжал сидеть дома. В отношении него шло следствие, санкционированное Хрулевым. Лясота упорствовал и никого не выдавал. Господи-Помилуй и Жоржик по-прежнему лежали в госпитале, причем «иван» ежедневно навещал свой татебный коридор и руководил фартовыми. Ротмистр Белозор потихоньку осваивался, но ему сильно мешали старые надзиратели. Военное министерство начало ревизию интендантского управления Петербургского военного округа.

Алексей Николаевич делал, что мог. Он ежедневно приходил в военно-обмундировальную мастерскую и стоял за спиной у счетчиков. Им стало труднее обсчитывать арестантов: Лыков с Пакорой никого не боялись и мутили воду. Три или четыре сапожника осмелели и требовали вносить правдивые записи в свои рабочие книги. Остальные двести человек все еще боялись… Ясно было, что патовая ситуация продлится недолго и кончится она кровопролитием.

А Лыков иногда садился на подоконник и смотрел в окно на свободный мир. Снег уже растаял, и лед в Крюковом канале сошел за одну ночь. Няньки переставили детские возики[116] с санного на колесный ход и катали их по набережной. Иногда там же гуляли с матерью лыковские внуки Пифка и Сопелкин, и Элла махала свекру рукой. В воздухе разливался запах ранней весны. По панели разгуливали грачи и заводили между собой знакомства. На них охотились оголодавшие за зиму кошки. А бывший сыщик и аннинский кавалер следил за этим через решетку…

В одно мартовское утро Алексей Николаевич засиделся с Огарковым. Тот притащил из библиотеки странную книгу под названием «Сущность жизни». И заявил, что хочет освоить новый литературный жанр: написать фантастический роман. Вот есть любопытные материалы. Некто сообщает, как живут на других планетах Солнечной системы. И так завлекательно, как будто сам там побывал.

Лыков сначала осмотрел потрепанный том. Год издания – 1897-й, автор не указан. Похоже, что книга была как-то связана с учением Блаватской. Ольга Дмитриевна увлекалась одно время этой странной женщиной, и сыщик кое-что знал о ней. Он с интересом прочел «Из пещер и дебрей Индостана» и «Загадочные племена на «Голубых горах», но философские опусы спиритки не осилил и махнул рукой.

– А кто автор?

– Этот великий человек скрывает свое имя, – напыщенно ответил Огарков.

– Хм. Так уж и великий?

– Да вы сначала почитайте!

Лыков раскрыл том наугад и стал читать:

– «Венера. Тело людей Венеры по наружному виду похоже на наше. Они так же, как и мы, держатся в отвесном положении, имеют, как и мы, руки, ноги и голову, но все тело необыкновенно грубо и тяжело. Оно весит почти в четыре раза больше нашего и удручает собой жителя Венеры несравненно больше, чем наше земное тело удручает и связывает нас». Но мое тело меня не удручает!

– Вы дальше читайте. Там много необычного.

Лыков продолжил цитировать:

– «Почва так же груба и тяжела, как наша ртуть, и мы смело могли бы ходить по ней. Их воздух произвел бы на нас скорее впечатление воды, чем нашего воздуха, ибо их воздух заметно препятствует передвижению жителя Венеры… Ярких цветов на планете почти совсем нет – нигде и ни в чем. Люди живут не в одних дуплах, но и в землянках, пещерах и шалашах, всегда большими обществами и кучно. Животных на Венере очень много, в особенности хищных пород. Они так же грубы и тяжелы, как и вся природа. Между ними попадаются твари гигантских размеров, и все они злы, алчны и прожорливы…» Что за бред! Этого же не может быть в действительности.

– А вы почем знаете? – спросил графоман.

– Ну… где доказательства? Люди не умеют летать на другие планеты. Может быть, когда-нибудь и научатся, но до этого еще лет сто.

– Автор тем не менее там побывал. Описать увиденное так возможно только по личным впечатлениям, – безапелляционно заявил Огарков.

– Николай Викторович, вы уже освоились в криминальном жанре. Зачем вам эта чепуха?

– А вы еще прочтите и убедитесь, что вовсе не чепуха, а вящая правда.

Сыщик принялся листать книгу:

– «Марс. Нет стран, даже городов, судов, полиции, власти. Начальство – слово Божие, каждый слуга своего ближнего… И люди, и животные питаются исключительно растениями. Всю провизию марсианин получает с фабрики. Музыкальных инструментов много, среди них есть и самоиграющие… Юпитер. Жители питаются одною водой. Живут до тысячи двухсот лет… Сатурн. Животных нет, птицы еще остались, и насекомые тоже. Люди живут до трех тысяч лет!» Как им не надоедает? «Нептун – ничем не примечателен».

Он захлопнул том и сказал в сердцах:

– Охота вам сходить с дороги, которая приносит успех… Давайте я лучше расскажу, как меня на Сахалине едва не зарезали японцы. Получится отличный рассказ для газеты!

Но Огарков закапризничал:

– Нет, увольте. Пойду лучше в баню, давно не мылся.

– Так суббота завтра.

– Ну и что? Шестой коридор парится по пятницам.

– И вы их не опасаетесь? – удивился Алексей Николаевич. – Я бы побоялся поворачиваться к ним спиной. Там же бандиты.

– Я пойду с Курган-Губенко, он свой человек для них. В последний раз Жежель так славно меня натер. Все про вас расспрашивал: любите ли вы париться, всюду ли при вас оруженосец Санчо Панса… Федька то есть.

– Я понял, – ответил сыщик. – Но продолжайте. Вавила проявил интерес к моей персоне. Для чего ему?

Помощник пристава недоуменно пожал плечами.

– А шут его знает. Кургана вы из камеры выгнали, и теперь ваши соседи я да Федька. Наверно, поэтому.

– Николай Викторович, я спросил для чего. А не почему.

– Может, хочет с вами сблизиться?

– На расстояние ножа?

Огарков беззаботно рассмеялся:

– Нет, что вы. Он такой… обходительный. А как поддает пару! Много лучше этого грязного Вали-хана. И денег за это не берет. Вот только смотреть на его шрам неприятно. Бр-р…

– Какой еще шрам? – насторожился сыщик.

– А у него длинный рубец под левой лопаткой. Вавила сказал, что получил ранение, когда служил на границе. Едва концы не отдал.

– Да, он запасной ефрейтор корпуса пограничной стражи… – рассеянно согласился Алексей Николаевич. – Пожалуй, я пойду… Кое-что забыл.

Лыков быстро вышел из камеры и направился в канцелярию. Там, как обычно, сидел и скучал Добрококи.

– Андрей Захарович, дайте мне, пожалуйста, листок на Жежеля из Шестого отделения.

– Вы его давеча смотрели, – недовольно пробурчал письмоводитель.

– А вы дайте еще раз.

– Извольте.

Сыщик пробежал глазами листок и убедился: в описании примет арестанта шрам указан не был. Как так? Почему? Подпись под формуляром была не Кочеткова, а капитана Сахтанского. Заполнил же его Добрококи.

– Андрей Захарыч, а почему вы приметы арестанта указали не полностью?

– Какие такие приметы?

– А посмотрите. У Вавилы Жежеля под левой лопаткой имеется шрам. Он получил его на воинской службе. А в листке шрама нет.

Письмоводитель повертел бумагу в руках, бросил на стол и сконфуженно сказал:

– Матери твоей черт! Не помню. Больше года прошло. Может, отвлекся на что-нибудь и не заметил?

– Может. Только надо вписать, приметы – вещь важная.

– А точно шрам у него есть? Откуда, ваше высокородие, вы о нем узнали? Вы же в баню не ходите, а посещаете ванные.

– Огарков рассказал, он давеча парился с Шестым коридором.

– Огарков? Этот малохольный? Тьфу! Надо еще проверить его слова. Он большой мастер сочинять…

– Ну, проверить не сложно, – сказал, поднимаясь, сыщик. – Сегодня как раз пятница, ребята пойдут соскребать грязь.

И удалился.

В субботу работы заканчивались в одиннадцать, а начиная с четырех часов пополудни арестанты покамерно шли в баню. В пятницу мылись лишь татебные. И хотя Жежель формально относился к другому отделению, он с ними не разлей вода… Алексей Николаевич пришел к началу, чтобы не пропустить появления Вавилы. Он подкрался незаметно и услышал негромкий разговор. Арестанты в раздевальне обсуждали… сыщика Лыкова.

Кто-то басил с убежденностью:

– Ты, когда его увидишь, лучше обойди стороной. Мало ли что…

Хриплый голос возражал:

– Чего это стороной, а? Лыков теперь кто? Арестант, как и мы. Он человека убил. Чем лучше меня? Мы ровня. Даже нет. Я вот никого жизни не лишил. Значит, перед Богом честнее его. И должен теперь гнуть перед ним храп?

– Дурак ты, Степка. Собачья душа, в кармане ни шиша. Как это Лыков может быть тебе ровней? Он сыщик, а ты вор. И ставишь себя вровень с ним. С самим Лыковым! Смешно даже слушать.

Алексей Николаевич только теперь узнал голос Пахома Переверзева, сына старосты из села Нефедьевка.

Его оппонент не унимался:

– Так твой Лыков бок о бок с нами сидит!

– Ну и что? Ты посмотри, как он распоряжается. Похлеще старшего надзирателя. Сам Кочетков ему в рот глядит. И вспомни, как Лексей Николаич «ивана» Господи-Помилуй приготовил! Хоть на стол подавай. Нет, сыщик есть сыщик. Черного кобеля не отмоешь добела. Он, знаешь, как нашего брата лупил? Ой-ей. Никогда ему за это ничего не было. И вдруг попал сюда. Не иначе кому-то дорогу перешел. И что с того? Вывернется, помяни мое слово. И опять будет лупить, не жалея кулака.

Вмешался третий голос, тенором:

– Дядя Пахом, а правду говорят, что Лыков фартовых убивал? Будто бы даже не раз.

– Правду. Он сам себе и судья и аблакат. Но не дрейфь, таких, как мы, он не трогает. Мы шелупонь. Поколотить может, а убивать ни-ни. Он тех казнит, кто черту перешел. Кому кровь человечью лить нравится. Их, да, не миловал. Вы, ребята, тово… повежливее с ним. Лексей Николаич человек серьезный, шутить не станет. А на то, что на нем такой же бушлат, как на тебе, не гляди. Такой, да не такой! Вернется Лыков к службе, как пить дать. И никому мало не покажется!

Сыщик вышел из-за угла и сказал:

– Здорово, Пахом. Вавила Жежель здесь?

Переверзев вскочил, его соседи тоже.

– Не могу знать, ваше высокородие!

– Сходи в парильню, погляди.

– Слушаюсь.

Пахом убежал проверять. Алексей Николаевич ожидал его. Тут Степка, угреватый малый с глупым лицом, дерзко спросил сыщика:

– А че это один арестант другим командует? Чем ты лучше нас?

– Спроси у тех, кто постарше, тебе объяснят.

– Нет, ты сам скажи!

– На!

Сыщик слегка щелкнул нахала по макушке, и тот упал на колени:

– Ой!

Все вокруг засмеялись, кто-то крикнул:

– Так его, ваше высокородие. Не бей по голове, колоти по башке! Пущай держит колокольню в исправности.

На этих словах вернулся Переверзев и доложил:

– Пусто, Алексей Николаич. Нету там Жежеля. Может, после придет? Передать ему что?

– Ладно, мы с ним иначе потолкуем. Что из дому пишут, Пахом Антоныч?

– Да вроде более-менее. Папаша новую сеялку наладил. Живет крестьянство. Один я в такую растатуту попал…

– И что думаешь насчет будущего? Ты ведь не из тех, у кого талан на майдан[117]. Сколько осталось сидеть?

– Год и три месяца, Алексей Николаич. Сам смекаю: надо в деревню возвращаться. Хватит, погулял в городе, натешился.

– Ну и правильно. Вернешься – иди к Титусу. Я велю, чтобы дал тебе ссуду на обзаведение. И уж больше не блуди. Хорошо?

– Спасибо, ваше высокородие, храни вас Господь.

Лыков кивнул и удалился. А Переверзев кинулся в дезинфекционную камеру. Вскоре он вышел из нее в компании с Жежелем и Шмулем Ицкиным.

– Ушел, пес? О чем он спрашивал?

– Однако тобой интересовался. Ты, Вавила, поберегись. Лыков просто так не ходит.

– Ясно… – Жежель повернулся к Ицкину и сказал вполголоса: – Пора его окоротить. Ненадолго лягушке хвост…

Глава 16

Измена генерала Таубе

Таубе взял телефонную трубку и произнес:

– Барышня, пожалуйста, семьсот восемьдесят шесть, британское посольство.

В трубке защелкало, и вскоре раздался приятный женский голос:

– Коммутатор посольства Соединенного Королевства. С кем вы желаете говорить?

– С Александром Элиотом.

– Могу я поинтересоваться вашим именем?

– Генерал-майор Виктор Таубе.

– Ждите, ваше превосходительство.

После этого в трубке надолго установилась тишина. Видимо, третий секретарь посольства, а по совместительству представитель секретной службы Его Величества не ожидал звонка от старого знакомого. И теперь размышлял, брать ли ему трубку.

Наконец Виктор Рейнгольдович услышал голос британца.

– Господин Таубе, это действительно вы?

– Да, Александр. Чему вы так удивляетесь?

– Столько лет не виделись, есть отчего удивиться.

– С тысяча восемьсот девяносто восьмого года, с Риги[118], – напомнил генерал.

– Да, были времена… Но что вам угодно, Виктор?

– Мне угодно с вами встретиться. Приватно и срочно.

Элиот раздумывал недолго.

– Кофейню Мавропуло на Кирочной знаете?

– Да.

– В ней через час. Удобно?

– Да, подходит. Спасибо.

Спустя час разведчики сели друг напротив друга и заказали кофе с бисквитами. Англичанин сказал:

– А вы изменились за прошедшие четырнадцать лет.

– Вы тоже не помолодели, – парировал русский.

– Когда мы с Мак-Мэем узнали, что вы потеряли руку на войне, посочувствовали. Помните Мак-Мэя?

– Помню. Он ведь теперь консул в Гамбурге?

Элиот довольно хохотнул:

– Как у вас говорят? Старый конь борозды не портит? Все-то вы помните, Виктор. – И тут же спросил напрямую: – Что случилось? Из-за чего такая спешная встреча?

– У меня есть старый товарищ Алексей Лыков. Статский советник, служит в Департаменте полиции.

– И что?

– Ваши соотечественники оболгали его и засадили в тюрьму. Я хочу исправить несправедливость.

– Мои соотечественники? Разведка не проводила такую операцию.

По глазам англичанина Виктор Рейнгольдович понял, что тот в курсе истории с Лыковым. И сразу перешел к делу, опустив ненужные подробности.

– Да, Эгнью и Моринг не служат в секретной службе. Тут личные счеты, связанные с бизнесом. Но правительство ведь может повлиять на коммерсантов?

– А зачем это правительству? – ответил вопросом на вопрос Элиот. – У нас в стране не принято, чтобы власти совались в дела бизнеса.

– Коммерсанты законопатили в тюрьму полицейского чиновника, – терпеливо начал объяснять Таубе. – Вроде бы это приватное дело. Но жертву они выбрали неудачно. Лыков пользуется большим авторитетом в Военном министерстве, в том числе в Генеральном штабе и в разведочной службе. Мы, военные, обижены на Британию. Для чего это вам? Скоро война, враг у нас общий. И вы хотите сейчас отойти в сторону? Недальновидно. Я вас прошу не просто так, могу повернуть разговор иначе. Желаете скандал в прессе? В вашей, не в нашей. Про то, как тузы из «Шелл» хозяйничают в России, словно в своей колонии. И ссорят Англию с важным союзником накануне страшной войны. Газетчиков я найду чем взнуздать. Спущу на ваших тори обиженных вигов, мало не покажется. Виги давно ищут скандала.

Элиот задумчиво размешивал сахар в чашке. После долгого молчания он сказал:

– Виктор, я сочувствую вашему другу. Он ведь тоже был тогда в Риге? Но здесь большая политика. «Шелл» финансирует избирательную кампанию правящей партии. Они если не всесильны, то очень влиятельны. Очень! Что я скажу начальству? Что однорукий генерал, оставшийся не у дел, угрожает газетным скандалом? Согласитесь, это никого в Лондоне на напугает.

– Вы забыли про Сухомлинова. Он ходатайствовал за Лыкова перед государем.

Элиот возразил:

– А что толку? Над статским советником сломали шпагу. И теперь он сидит… в Литовском замке, я правильно помню?

– Правильно.

– Ну и о чем я сообщу правительству? Если ваши собственные власти предали достойного человека. Как я попрошу? Какие аргументы предъявлю? Такие вопросы решаются на уровне министров иностранных дел. А тут какой-то статский советник. Вы хоть представляете уровень проблем, которые там затрагиваются? От них зависит судьба мира! Никогда, слышите, никогда наши министры не будут обсуждать такие мелочи, как жизнь Лыкова.

Генерал-майор откатился, поправил боевые порядки и опять перешел в наступление:

– Послушайте, Александр. Мы ведь с вами профессионалисты. Мы особая каста, все наперечет. И вот один из нас просит другого об одолжении. Какие там министры? Тьфу на них. Эти временщики приходят и уходят. А мы в этом ремесле пожизненно. Я обращаюсь к вам с личной просьбой. Это что-то значит? Мы не виделись четырнадцать лет. Завтра, быть может, и вы меня попросите об одолжении.

Англичанин опять уткнулся в чашку:

– Я никогда не занимался азиатскими делами. Даже не знаю, о чем вас просить, ежели что…

Таубе поморщился.

– Зачем врать? В тысяча девятьсот четвертом году вы участвовали в военной экспедиции в Тибет под началом Янгхазбенда. И даже были легко ранены в руку при штурме дзонга[119] Гьяндзе. А в шестом году? Вы четыре месяца провели в Кашгаре. Собирали там гербарий?

У англичанина дернулось веко.

– Для однорукого генерала не у дел вы слишком хорошо знаете мою биографию. Я что-то упустил?

– Разумеется. Все, кто у дел, мои ученики. И мы регулярно общаемся.

Элиот вдруг повеселел.

– Виктор, помогите мне переубедить мое руководство. Подкиньте подарок, безделушку, подтверждающую наши добрые союзнические отношения.

– То есть?

– Ну… Сдайте мне кого-нибудь.

– Да кого же? – продолжил недоумевать генерал-майор.

– Кого не жалко.

Таубе был готов к такому обороту и заранее подготовил ответ. Поэтому он для вида задумался, а потом сказал:

– Есть человек из ваших бывших, которого сейчас перевербовали германцы. Интересно?

– Ну-ка? Кто он? И как понять «из наших бывших»?

– Он служил вашим резидентом в Семипалатинске. Слышали эту историю?[120]

Англичанин придвинулся к собеседнику и спросил шепотом:

– Вы имеете в виду Забабахина?

– Да.

– Мы порвали с ним отношения. Зачем он нужен? Послушайте, это глупый разговор. Размен требует равного вложения. Вам нужен живой Лыков. Там, насколько мне известно, счет идет на дни. Предложите что-нибудь ценное, тогда и обсудим.

– Вы не дали мне договорить. «Белый китаец» теперь германский резидент в Варшаве.

Элиот почесал лоб и стал расспрашивать:

– Из Восточного Туркестана в Варшаву? Резидент отдела III Б?[121] И действует под вашим контролем?

– Именно так. Я выдал вам важную государственную тайну. Понимаете, как я рискую ради спасения друга?

– Но что мне делать с этой важной тайной? – раздраженно спросил британец. – Не будем же мы вербовать Забабахина во второй раз?

– А почему бы нет?

– Однако… Зачем он нужен? Если бы есаул…

– Уже подполковник и помощник варшавского обер-полицмейстера.

– Пусть так. Он делает вид перед немцами, что шпионит для них. В русской Варшаве. Вы играете контрпартию. А нам, британцам, что с того?

Таубе нетерпеливо хлопнул ладонью по столу.

– Подумайте и найдите свой интерес. Восстановите отношения с «белым китайцем». Пусть он передает германские интриги не только нам, но и вам.

– Но в Варшаве! Там нет наших интересов.

– А контора Филипсена? – срезал русский разведчик британского. – Это же ваша резидентура в столице Привислинского края.

– Вы и это знаете… – констатировал Элиот. – М-да. Не уверен, что мое начальство заинтересуется. Разведка порвала отношения с «белым китайцем» много лет назад. Он ненадежен. Для размена, думаю, он не годится. А вот есть другой человек…

Британец вновь перешел на шепот:

– Мы знаем, что у вас в Берлине имеется очень сильный агент. Его донесения читает ваш монарх. Там масса интересного, агент, видимо, проник на самый верх. Сдайте мне его, и тогда будет совсем другой разговор.

А вот к такому обороту Таубе готов не был. Британский шпион говорил о Буффаленке! Черт, Федор стоит у края пропасти, если даже островитяне знают о его существовании…

Усилием воли Виктор Рейнгольдович придал своему лицу скорбный вид.

– Увы, Александр, вы опоздали. Такой человек действительно у нас был. Однако он умер три недели назад от сердечного приступа на берегу Боденского озера. В газетах об этом писали.

Элиот выпучил глаза:

– Не может быть! Вольфганг Данненгирш был вашим агентом?

Крупный германский промышленник, член Рейхстага, председатель Берлинского промышленного клуба Данненгирш вовремя пришел на ум генералу. Весьма подходящая фигура! Он состоял в совете директоров нескольких электротехнических компаний и в этом качестве часто посещал Россию. Ее давно уже делили между собой два германских гиганта: «Сименс и Гальске» боролась со «Всеобщей компанией электричества». Данненгирш являлся совладельцем последней. Чтобы подмазать русских, он стал одним из учредителей созданного в 1899 году «Союза для охраны и развития русско-германских сношений». И даже был там вице-председателем распорядительного комитета.

Барон продолжил импровизировать:

– Я лично завербовал Вольфганга тринадцать лет назад. Вы же знаете, у него имелись здесь деловые интересы. Думаете, почему именно Данненгирш получил заказ на оснащение нашей морской базы в Либаве? Это была плата за сотрудничество.

Британец сверлил русского взглядом, фиксируя каждое движение его лицевых мускулов. И явно не верил собеседнику.

– Отчего же новые донесения вашего покойника на прошлой неделе поступили в МИД к Сазонову? Он их из гроба посылал?

– Не надо смеяться над смертью, – осадил британского резидента Таубе. – Из уст профессионалиста смешно слышать такое. Вы должны понимать, что доставка секретной корреспонденции из Берлина в Петербург занимает три недели, а иногда и больше.

Коллеги некоторое время молчали. Потом Виктор Рейнгольдович спросил:

– Что вы решили?

– Я обязан доложить руководству. Решает оно, я лишь винтик в механизме.

– Так делайте это, бегом!

– Понимаю. Виктор, не обижайтесь на меня ради бога, но британское правительство в истории с вашим другом ни при чем. И наша секретная служба тоже. Это частная инициатива Георга Твиди и его псарни.

– Ой ли? Потом, у вас же есть управа на этого негоцианта. А вы набиваете себе цену, тянете время… Я уже выдал вам тайну, за что могу лишиться службы. Фактически ради спасения друга я пошел на предательство.

Элиот доверительно положил руку на запястье Таубе:

– Понимаю и ценю. Однако таковы правила игры в нашей профессии. Сами знаете.

Таубе давно уже чувствовал какую-то фальшь в словах собеседника. Теперь его догадка переросла в уверенность. Он строго посмотрел британцу прямо в глаза и велел:

– А теперь честно!

– Что честно?

– Сами знаете. Ну? Кто на самом деле опутал моего друга? Спрашиваю один раз. Соврете – отношениям конец.

И Элиот, секунду подумав, неожиданно начал признаваться:

– Хорошо. Вы сообщили мне секретные сведения, так и быть, отвечу вам тем же. Ваш друг сунулся не в свое дело, и нам дали команду его проучить. Так, чтобы отбить охоту у других. Речь идет о нефти, понимаете?

– Ну о нефти, – раздраженно повторил генерал-майор. – И что из этого следует?

Британец снисходительно покачал головой:

– Не будьте наивны, Виктор. Двадцатый век будет веком войны всех против всех за ресурсы. Главных ресурсов только два. Уголь, руда, хлопок, лес есть повсюду. Они не дефицитны. А вот эти… Мы с немцами делим между собой нитраты. С американцами – нефть. Кто будет обладать ими, тот властелин земного шара! Британская корона уберет любого, решившего помешать. И применит для этого любые средства. Консервация майкопских нефтяных полей – стратегическая задача. Так надо Британии.

– Значит, вы не оставите Алексея Николаевича в покое?

– После вашего предложения я надеюсь убедить начальство дать отбой. Вы слишком ценный источник. Если договоримся, считайте, статский советник прощен. Только посоветуйте ему впредь держать язык за зубами.

Таубе вздохнул:

– Он откажется. Лыков из тех редких людей, которым не все равно.

– Ну, тогда не знаю…

Виктор Рейнгольдович поднялся:

– Пора расходиться. Вам хватит трех дней, чтобы получить ответ?

– Полагаю, что да.

– Время дорого. Алексея Николаевича там убить хотят.

– Понимаю и сочувствую. Сделаю, что смогу, и максимально быстро. Ступайте первым, я за вами следом через десять минут. И не приходите больше на связь в генеральской шинели, вас видно за милю!

Таубе отметил про себя, что британец уже говорит с ним, как со своим агентом.

Он скрипнул зубами и вышел из кофейни. Покрутил головой по сторонам и двинулся в направлении Литейного проспекта. По пути сказал сам себе изумленно:

– Я только что совершил должностное преступление. Оказывается, это так просто…

На углу Знаменской генерал-майор поймал извозчика и велел отвезти его в Военное министерство. Там он прошел в закуток позади кабинета генерал-квартирмейстера ГУГШ[122], где помещались секретные делопроизводства.

Штабс-капитан Павел Лыков-Нефедьев удивился появлению его превосходительства:

– Дядя Витя, ты почему без телефона?

– Собирайся и идем, – коротко приказал нежданный гость.

Штабс-капитан схватил шинель с башлыком и последовал за генералом.

Таубе молчал, пока они не приехали к нему на квартиру. Дома он приказал жене поставить самовар и не высовываться, если не позовут. Та поняла, что дело серьезное, и ушла в задние комнаты. А Виктор Рейнгольдович усадил Павла напротив и начал рассказывать:

– Я только что встречался с Элиотом из британского посольства.

– Наш коллега? – догадался офицер.

– Так точно. Негласный помощник военного агента полковника Виндгама.

– Вы говорили об отце?

– Конечно. Требовал, чтобы они оттащили своих ребятишек. Анисимов оказался прав – это дело рук британской секретной службы.

– И что? – напрягся Лыков-Нефедьев. – Каков результат встречи?

– Не тот, на который я рассчитывал. Элиот легко согласился прекратить козни. Ибо надеется, что твоего отца вот-вот зарежут в тюрьме. Так что услуга ему ничего не будет стоить. Но взамен англичанин потребовал выдать какой-нибудь секрет.

– Вот даже как… – поразился Павел.

– Ничего удивительного, я ожидал чего-то подобного. Но затем услышал то, чего никак не ждал. Британец сообщил, что знает о наличии у нас резидента в Берлине. Очень информированного, доклады которого читает сам государь.

Лыков-Нефедьев онемел. А Таубе продолжил:

– Федору Федоровичу угрожает опасность. Если даже в Лондоне узнали о его существовании, ясно, что это поняли и в Берлине. Когда ты передал его последний доклад дипломатам?

– Десять дней назад.

– Элиот чуть ли не цитировал мне его. Извещен, сукин кот, что бумаги отданы Сазонову. Кретины!

Генерал беззвучно выругался и подытожил:

– Я срочно выезжаю туда. Надо предупредить Буффаленка. Пусть ляжет на дно, прекратит всякие контакты с нами. Надолго, не меньше чем на год.

– Монкевиц[123] такое на разрешит.

– Плевал я на него! Он и знать об этом не будет. Никто не должен знать, кроме тебя.

– Понял, дядя Витя. Но мне придется как-то объяснить начальству, почему наш резидент прекратил выходить на связь.

– Разумеется. После моего возвращения Федор пришлет по своему каналу письмо. Что болен и прекращает всякие контакты до выздоровления. А болезнь ему придумаем такую, чтобы долго-долго лечиться. Душевную или еще похлеще… Это мы с ним на пару покумекаем. А ты пока обдумай операцию прикрытия. Я отлил британцу пулю, что нашим резидентом был Данненгирш.

– Который недавно умер? – сообразил Павел и ухмыльнулся. – Ловко!

– Ловко не ловко, а деваться было некуда. Сейчас эта идея кажется мне не совсем удачной, но уже поздно ее менять. Так что развивай ее за неимением лучшей. Организуй утечку в германских провинциальных газетах. Глухие намеки без доказательств. Обыграй контракт на обустройство военно-морской базы в Либаве, деловые интересы Данненгирша в Риге и Мемеле. Часто приезжал в Россию, и все в таком духе. Кажется, у покойного был русский управляющий в его имении в Саксонии – засвети его.

– Погубим невинного человека, – возразил штабс-капитан.

– А ты хочешь погубить Фридриха Гезе? Агента, которого мы готовили двадцать лет?

Они помолчали, потом Лыков-Нефедьев пробурчал:

– Слушаюсь…

– Это разведка, Паша, тут не до сантиментов. Скоро война. Буффаленок – наш самый полезный кадр. Никто другой даже близко не подобрался к его уровню. Уже сейчас его сведениям нет цены. А когда начнется? Понимаешь?

– Да. Извини.

– А сейчас из-за глупости наших сановных петухов жизнь Федора висит на волоске. И только мы с тобой можем его спасти.

– Да, да, я согласен.

Таубе продолжил:

– Предупредить резидента – наша святая обязанность. Но это очень трудно. Я допускаю, что германцы уже заподозрили Федора. Следят, просматривают почту. Как с ним теперь встретиться, чтобы поговорить?

– А если написать по нашему каналу? – предложил Павел.

– Нельзя, тут нужен личный разговор. И не с кем попало, а с человеком, который вправе приказать Федору лечь на дно. А такой человек всего один – это я.

– Вы правы.

– Мне понадобится паспорт какой-нибудь неприметной страны. Бельгии или Швейцарии, к примеру.

Лыков-Нефедьев сообщил:

– В секретном столе есть несколько паспортов, но их выдают только с разрешения Николая Августовича.

– А стибрить один нельзя?

– Стибрить? Из Особого делопроизводства Генерального штаба?

– А хоть бы и так.

Виктор Рейнгольдович вскочил и начал ходить по комнате.

– Выехать я могу по своему дипломатическому паспорту, он остался от прежних времен. С чужой фамилией и моей фотокарточкой. Маршрут проложу через Вену и Триест. Сделаю петлю и пролезу в Немеччину с запада.

– Если Федор Федорович под наблюдением, вы сами пропадете и его погубите, – предостерег старшего младший.

– Поучи ученого! – огрызнулся барон. – Скажи лучше, сумеешь украсть документы?

Штабс-капитан покачал головой:

– Нет. Они строго охраняются, я птица не того полета. А если попробовать через Департамент полиции? У них собственный паспортный стол для нужд Заграничной агентуры.

– Дельная мысль, – согласился Таубе. – Схожу к Белецкому, поклонюсь в ноги. Совру что-нибудь подходящее.

– Врать не придется! Скажете, что отца выручаете, – предложил Павел.

Самовар тем временем вскипел. Разведчики сели чаевничать, и штабс-капитан начал аргументированно возражать его превосходительству:

– Ехать в Германию вам никак нельзя.

– Почему?

– У вас, извините, одна рука. Убойная примета. Швабы сразу вычислят. Сами знаете, как они следят за чинами Генерального штаба, имеющими отношение к разведке.

Таубе подумал и нехотя согласился с этим доводом. Он стал предлагать другие варианты:

– Можно вызвать Буффаленка в Австро-Венгрию, там надзор слабее.

– Возражаю. В последнее время Эвиденцбюро[124] стало работать гораздо лучше. Потом, австрияками у нас в Особом делопроизводстве занимается полковник Самойло, без его помощи вы туда не проникнете. А он потребует санкции все того же Монкевица.

– И что выходит? – рассердился Таубе. – Никуда ехать нельзя, остается сидеть дома и ждать, когда Фридриха Гезе казнят как русского шпиона?

– Ехать надо, – рассудительно сказал Павлука. – Но в третью страну. В ту же Швейцарию, например. Это у себя дома швабы всесильны и могут выставить армию филеров для слежки за Гезе. В Швейцарии их возможности буду много меньше. У вас появится шанс.

– А он ранее выезжал туда? Где вы с ним обычно встречаетесь?

– В Вене первый раз. Потом в Земмеринге. А в последний год только обмениваемся письмами через почтовый ящик, личных встреч давно уже нет. Вы сами мне запретили!

– Но мне необходимо встретиться с Федором. Так, чтобы никто за нами не проследил. Что думаешь? Ты сейчас лучше меня знаешь ситуацию в Европе. Как бы поступил?

Лыков-Нефедьев потер затылок:

– Да… Вам нужно поговорить обстоятельно, это самое меньшее час. И так, чтобы вы незаметно пришли и незаметно ушли. А сторонний наблюдатель остался бы уверен, что этот час Фридрих Гезе провел не со связником. Так?

– Ну, близко к правде. Что Гезе общался с кем-то, не внушающим подозрений.

– Это кто, проститутка? – оживился штабс-капитан.

– Или женщина с широкими взглядами, – дополнил барон.

– Где еще мужчина средних лет может провести час? – стал рассуждать Павлука. – Доктор, адвокат, любовница, массажист… Кого забыл?

– Деловой партнер, газетчик, биржевой маклер, – подхватил Виктор Рейнгольдович. – Мы близки к догадке. Ну? Бабушек-тетушек у Гезе нет. Невеста? Такой персонаж надо долго готовить. Гадалка?

Лыков-Нефедьев воскликнул:

– Точно, гадалка-хиромантка!

– Погоди. Вот Федор пришел к гадалке. Я там его уже поджидаю. Мы беседуем, он уходит, а я остаюсь. Выжидаю время и тоже удаляюсь, так же незаметно, как и пришел. Верно?

– Ну…

Таубе продолжил:

– А затем туда приходят германские филеры и пытают твою гадалку. Или подкупят, или запугают, но заставят рассказать, как у нее в салоне встречались двое мужчин. Вместо сеанса хиромантии.

– Вы прикинетесь любовниками, – заявил Лыков-Нефедьев. – Будто бы у вас тайное свидание.

– Вот еще, на старости лет изображать бугра…

– Для пользы дела.

Вдруг штабс-капитан хлопнул себя по ноге:

– Идея!

– Говори, – потребовал Виктор Рейнгольдович. – Мужеложца играть не надо?

– Не надо. Фридрих Гезе зайдет к портному. Заказывать тройку.

– Это как?

– Как в жизни делается. Зашел, посмотрел образцы материи, выбрал фасон, с него сняли мерки. Как раз час и пройдет.

Таубе посветлел лицом.

– Хорошо придумал. А я спрячусь в комнатах заранее. Вот только где взять такого портного в Швейцарии? Чтобы подыграл.

– У Лаврова, – пояснил штабс-капитан.

– У Владимира Николаевича? Верно! Полковник уже завел себе нужного человека?

– Доложил, что завел. И портного, и бакалейного торговца с адвокатом.

Полковник Лавров, первый начальник контрразведки Петербургского военного округа, заболел туберкулезом и вышел в отставку. Он поселился в Лангедоке, где климат был для него подходящим. Но параллельно с лечением полковник создавал «организацию номер тридцать» – первую зарубежную резидентуру Военного министерства. Ее деятельность охватывала Швейцарию и Германию. В Цюрихе Лавров организовал явочную квартиру для свиданий с агентами. Встречи проходили в ателье мужского портного.

Так составился план. Однако от слова до дела еще семь переходов. И генерал-майор отправился к Белецкому.

Новый директор Департамента полиции еще в декабре обещал помогать освобождению Лыкова. Виктор Рейнгольдович с этого и начал. Ему необходимо срочно и в тайне ото всех выехать за границу. Нужен паспорт, но не российский, а французский или, еще лучше, швейцарский. С его карточкой.

Степан Петрович вызвал к себе ротмистра Лиховского, пояснив барону:

– Это офицер ОКЖ, который заведует швейцарским отделением Заграничной агентуры. Он как раз приехал за инструкциями.

Директор приказал ротмистру выдать генерал-майору Таубе швейцарский паспорт для выполнения секретного задания правительства. Не задавая лишних вопросов, Лиховский отвел Виктора Рейнгольдовича в канцелярию Особого отдела. Следом спешил неимеющий чина Козлов, фотограф Восьмого делопроизводства. И спустя два часа барон вышел из здания на Фонтанке с паспортом Швейцарской конфедерации на имя Якоба Изензе.

Пожалуй, это была самая трудная часть плана Таубе – Лыкова-Нефедьева. Столь быстрая удача вдохновила генерал-майора. У него возникло ощущение, что все закончится хорошо…

Три дня ушли на покупку билетов, извещение Буффаленка и Лаврова, сбор вещей. Виктор Рейнгольдович мог уже выезжать, но он ждал звонка от британского резидента. И дождался.

На четвертый день Элиот телефонировал и сообщил делано приветливым тоном:

– Ваш вопрос урегулирован в положительном смысле.

– Очень рад, – ответил барон сиплым голосом.

– Теперь очередь за вами.

– В каком смысле?

– Хорошо бы вам выехать со мной в Варшаву.

Оба избегали называть вещи своими именами.

Таубе ответил:

– Увы, невозможно. Я заболел, едва хожу по дому. Всего ломает. Вы уж сами. И вообще, меня в Варшаву звать не нужно. Если, конечно, вы не хотите все испортить.

Британец озадаченно замолчал, потом потребовал:

– Нам необходимо увидеться. Возникло недопонимание. Я выполнил обещание, а вы?

– А что я? Самое важное вы уже знаете. Дальше сами! Меня слишком хорошо помнят в Варшаве, чтобы туда ехать. И зачем? Только все испорчу.

Элиот молча положил трубку. А Виктор Рейнгольдович обернулся к стоявшему рядом Титусу и спросил:

– Все слышал?

– Угу.

– Покажи.

Ян Францевич повторил сиплым голосом, тон в тон барону:

– Самое важное вы уже знаете. Дальше сами!

– Годится. Теперь можно ехать.

Титус вчера только появился в столице. Комитет по освобождению Лыкова стягивал силы. Теперь управляющий Нефедьевки должен был поселиться у Таубе и на время его заграничной командировки отвечать по телефону за хозяина…

В полночь Виктор Рейнгольдович с чемоданом в руках покинул свой дом. Перед этим сказал строго Лидии Павловне с Титусом:

– Смотрите тут у меня. Узнаю, что наблудили, застрелю обоих. Трупы брошу в Мойку.

– Я люблю только Алексея Николаевича, – ехидно парировала баронесса Таубе. – Во-первых, по старой памяти, еще с Кавказа. Во-вторых, он сильный и привлекательный мужчина. А Яша не мускулястый.

– Зато я богатый, – возразил Титус. – Денег с Нефедьевки наворовал – страсть. Соглашайся, Лидка. Твой пентюх сейчас уедет, эх и гульнем… Я тебе шаль со стеклярусом куплю.

– Со стеклярусом? Давно хочу такую. Это меняет дело. Ты ступай, Витя, ступай. А то на поезд опоздаешь.

Спустя два с половиной дня в ателье Лемерсье по Зонненштрассе, 34, что в Цюрихе, вошел господин лет сорока, ухоженный и пахнущий большими деньгами. Ему навстречу кинулся сам хозяин:

– Господин Гезе? Мы вас ждем. Все готово к снятию мерок, извольте следовать за мной.

Промышленник миновал три комнаты и в четвертой попал в крепкое объятие однорукого генерала:

– Федя! Федя…

Разведчики долго так стояли, обнимая друг друга и сопя от волнения. Портной, улыбаясь, следил за ними, потом молча удалился.

– Ну-ка, покажись, – отодвинул Буффаленка от себя Таубе. – Весь уже седой…

Федор нащупал пустой рукав и молча поцеловал барона в левое плечо. Так верноподданные приветствуют своего государя… Потом спросил:

– Что случилось? Почему такая спешка?

– Ты должен лечь на дно, Федор. Срочно и надолго. Замри и не шевелись.

– Почему?

– Так надо. Поверь, без чрезвычайных обстоятельств я не дал бы такого приказания. Слушай, что мне давеча заявил британский резидент в Петербурге мистер Элиот…

Экономя время, генерал сжато сообщил своему агенту суть разговора с англичанином.

– Теперь понял? Ты вот-вот провалишься. Если и дальше будешь слать Монкевицу донесения. Нужно сделать длинную паузу, сбить контрразведку со следа. Мы с Павлом сейчас готовим операцию для отвода глаз. Свалим все на Данненгирша, будто бы он был нашим резидентом.

– Вольфганг? – удивился Гезе-Буффаленок. – Вот комедия. Он был такой надутый болван.

– Покойнику все равно, а нам необходимость. Но ты теперь веди себя тише воды ниже травы.

– Наоборот, – возразил резидент, – буду трещать на всех углах, что Германия должна занять достойное ее место в мировом порядке.

– Только не перегни палку.

– Увы, немецкая нация потихоньку сходит с ума, – вздохнул Буффаленок. – Больно смотреть. Гете и Шиллер в прошлом, нынче в моде стальной кулак. Эх и дадут они всем прикурить. Столько народу угробят…

И он принялся рассказывать барону свежие разведывательные данные. Доложив, Федор, к удивлению Таубе, вдруг заговорил о ресурсах. Как раз о тех, которые упомянул недавно британский разведчик Элиот. Он попросил:

– Можно я одно дело закончу? Прежде чем лечь на дно. Очень важное. На следующей неделе мне принесут технологию изготовления синтетической селитры. Директор Электрохимического института в Карлсруэ Фридрих Хабер изобрел новый метод синтеза аммиака. Революционный, очень дешевый, который изменит мир! В Оппау концерн БАСФ строит огромный завод, который будет выпускать нитраты в больших количествах. Чилийские какашки станут никому не нужны. А Германия получит значительное преимущество перед всеми в изготовлении взрывчатых веществ. Дайте мне разрушить их монополию!

Вопрос действительно был наиважнейший. Возможно, от него даже зависел исход будущей войны. С развитием вооружений потребность в нитратах резко выросла. Без селитры не сделать пороха, но ее уже не хватало в естественной среде. И наступило время расцвета Чили – удаленной и третьестепенной державы. На принадлежащих ей островах Огненной Земли скопились гигантские запасы птичьего помета – гуано. Неожиданно выяснилось, что это единственное такое место на земле. И чилийцам не надо пахать поля или выращивать скот, а можно просто торговать говном… Великие державы начали делить богатство между собой. Германия и здесь успела первой, она закупила в текущем 1912 году почти миллион тонн помета. Британия спохватилась и встала в очередь. Франция лихорадочно шарила по своим колониям в поисках других источников нитратов. Россия привычно дремала.

– Но ведь способы фабрикации нитратов известны, – возразил генерал. – Есть электродуговой, он применяется в Италии, Японии, США и в той же Германии. Или еще коксовый метод. В чем новизна у этого Хабера?

– В низкой энергоемкости и, значит, в дешевизне. Подробности я узнаю в следующий четверг. Разрешите, Виктор Рейнгольдович. А уж после этого можно ложиться на дно.

– Нет! – категорично заявил генерал-майор. – Запрещаю. Если ты под подозрением, история с нитратами может быть провокацией их контрразведки.

– Но…

– Молчи и слушай. Никаких новых инициатив. Отмени все договоренности. Какими бы важными они ни казались. Попадешься, а завтра война. Ты станешь вдесятеро нужнее, когда заговорят пушки. Сбор сведений прекратить немедленно, до моего особого распоряжения. Причем, Федор, ты сделаешь это без согласования с Монкевицем. Причины и весь наш сегодняшний разговор сохранишь от начальства в тайне. Знает один только Павлука. Монкевицу сообщишь, что попал в разработку, висишь на волоске и прерываешь всякие сношения. И к тому же сильно заболел чем-нибудь серьезным. А когда возобновить службу, решишь сам по обстановке. Но не раньше чем через год.

– То-то полковник взовьется.

– Пускай. Не ему в случае провала в Маобите сидеть, а тебе. Приказ ясен?

– Ясен.

– Все, об этом больше ни слова. У нас осталось мало времени. Что хочешь спросить?

– Как так вышло с рукой? – задал первый вопрос Гезе. И тут же оговорился: – Если не хотите рассказывать, не надо.

– А что тут говорить, Федор? Лучше я тебе о другом скажу. Как мы в Маньчжурии все профукали. Стыд и позор. Ведь я воюю с девятнадцати лет. Думал, что освоил эту науку. А когда стал командовать дивизией, оказалось, трудно побеждать. Не получается! Японцы превзошли нас в военном искусстве. Вот так… Репутация армии в обществе сильно подорвана.

– Алексей Николаевич держится?

– Я виделся с ним дважды, вроде бы крепится, духом не падает. Надеется на нас.

– А вы?

– Мы ждали некоторых событий. Чтобы разобщить тех, кто его оклеветал, и так, чтобы об этом не узнали прокурорские. Иначе опасно. Если лгуны почувствуют, что чины надзора на их стороне, то никогда не сознаются. Должно было пройти время, чтобы Щегловитов с Макаровым забыли про Алексея. Теперь можно действовать.

– Но ведь ему каждый день в тюрьме мука адова!

Таубе тяжко вздохнул:

– Верно говоришь. Бог послал Алексею тяжелое испытание. Так иногда бывает. Ничего не попишешь, приходится терпеть.

Федор не унимался:

– За что хорошему человеку такое испытание? Чем он провинился перед Богом?

– Хороших людей Он тоже испытует, сам знаешь.

– Но ведь там еще и опасно, Алексея Николаевича могут просто убить, пока вы тянете время.

– Могут, и уже пытались. Ему не привыкать, убить Лыкова не так легко. Но риск есть.

Гезе взял листок бумаги и написал: «Я вас всех люблю!»

– Вот, передайте. Пора расходиться?

– Увы. Федор! Мы теперь с тобой долго не увидимся. Может быть, даже никогда. Знай: тебя тоже любят и помнят. Тебе тяжелее всех. На чужбине, в окружении врагов, много лет… И в отставку не выйдешь, отпуск не возьмешь. Крепись.

Тот лишь улыбнулся в ответ.

– Теперь об осторожности. Сейчас ты уйдешь, а я останусь и подожду. Если за тобой следят, они себя обнаружат. Надо узнать, под наблюдением ты или нет. Утром тебе в гостиницу протелефонирует мэтр Анатоль. Он скажет, что забыл уточнить одну деталь, и задаст вопрос о пуговицах. Какие лучше, роговые или целлулоидные? Вы порассуждаете. Потом самое важное: если мэтр предложит третий вариант, из растительной слоновой кости[125], это значит, что за тобой следят.

– Ясно.

– Тебе сейчас дадут счет за услуги ателье. Оставь его в номере, пусть увидят. Костюм построят за неделю, через три дня зайди на примерку, доиграй эту роль до конца.

– Понял.

– В Берлине тебя могут спросить, почему ты решил пошить тройку в Швейцарии.

– Тут дешевле, а у меня репутация человека прижимистого, – пояснил Буффаленок.

– Пусть так. Но отчего именно у мэтра Анатоля?

– Он открыл свое дело недавно и пока держит низкие цены.

– Но как ты об этом узнал?

– А вот. – Федор показал генералу газету с объявлением. – Я даже отчеркнул. И вообще, это четвертое ателье за сегодня, которое я посетил. Хожу и выбираю, где лучше.

Генерал-майор удовлетворенно кивнул и поднялся.

– Ну…

Мужчины обнялись на прощанье, и Буффаленок ушел. Таубе остался ждать, поглядывая в щелку жалюзи. Хвоста он не заметил, но через десять минут к портному явился неизвестный господин и долго определялся с сукном для пальто. Сам так и шарил глазами по сторонам…

В полдень хозяин ушел обедать, а когда вернулся, сообщил:

– В кофейне напротив сидит филер. И еще один трется в конце переулка, они меняются.

– Значит, за нашим гостем следят, – констатировал генерал. – Пароль для Гезе помните? Вовремя я приехал…

Виктор Рейнгольдович смог покинуть ателье лишь ночью. Когда он выскользнул через заднюю калитку, то разглядел фигуру на углу. Способность видеть в темноте в очередной раз его выручила. Таубе бесшумно прошел за спиной филера и исчез в переулке.

Через три дня он ввалился в свою квартиру и с порога спросил у Титуса:

– Телефонировал?

– Вчера. Я просипел, что иду на поправку.

Ян Францевич смотрел на генерала и ждал. Но тот тянул, и тогда Титус сказал:

– Я спрошу один раз, а ты ответь.

– Валяй.

– Как там?

– Он привел за собой хвост.

Лидия Павловна встревоженно уточнила:

– Стало быть, его подозревают?

– Да. Боши готовили для Федора ловушку. Еще неделя – и он бы попался.

Виктор Рейнгольдович зябко передернул плечами и потребовал чаю. Выпив подряд два стакана, он приказал управляющему:

– Яша, собирай бойцов. Пора вытаскивать Алексея.

Глава 17

Комитет по спасению Лыкова

Вор Иван Несытов третий час сидел в приемной начальника ПСП. Филиппов никак не мог найти время, чтобы поговорить с уголовным. В кабинет статского советника то и дело входили разные люди. Раз даже зашел генерал с пустым рукавом. А обратно не вышел…

Секретарь начальника не обращал на сидельца никакого внимания. Вор терпел, терпел, а потом робко попросился в уборную. Его подчеркнуто грубо отконвоировали в конец коридора. Городовой ругался и дважды больно ударил Ваньку в бок. Что за чертовщина? Было известно, что Филиппов рукоприкладства не поощрял. А тут такая невежливость…

На просьбу Несытова дать попить секретарь рявкнул:

– Может, водки еще закажешь? За то, гад, как ты Лыкова оболгал, с тебя с живого сейчас шкуру будут сдирать. И солью посыпать! Сиди молча, жди своего часа.

Несытов обмер. Вот оно что! В ДПЗ они с Бабкиным и Трунтаевым не раз говорили о возможной мести со стороны сыскных. Прошло уже три месяца после суда. Лыков давно сидит в Семибашенном. Вот-вот туда же засадят и лжесвидетелей. Ивану уже вручили обвинительный акт. Прокурор требовал четыре года арестантских рот. Как их там встретят? Деньги, полученные за вранье, давно кончились. Неужели скоро платить по счетам? Сидеть через стенку от Лыкова вор очень опасался. Ясно, что бывший сыщик всегда будет у тюремной стражи на особом положении. И если захочет, сделает жизнь вора в Семибашенном невыносимой. Ах, дурак, зачем он тогда согласился? Выменял быка на индюка… А с другой стороны, попробуй не согласись.

В это время в кабинете Филиппова шел серьезный разговор. Хозяин спросил остальных комитетчиков:

– Неужели не обойтись без мордобоя? Поймите, господа, я с большим трудом искоренил у себя это зло. А теперь сам же поощряю? Может, словесно вразумим?

– Владимир Гаврилович, они упекли Лыкова фактически на верную погибель. Его там через день убить пытаются! Пока мы тут вразумляем… Страшно подумать, что может случиться. Надо действовать быстро. Да, жестоко. Но это единственный способ сломать негодяев, – ответил от имени всех Таубе.

Наконец фартового позвали к начальнику. Он вошел ни жив ни мертв и понял, что дела его плохи. В кабинете сидели шестеро, один страшнее другого. Филиппов сверлил гостя недобрым взглядом. Однорукий генерал смотрел так, словно прикидывал, как бы ловчее удавить. Жандармский полковник хищно сощурился. Военный капитан скрипел зубами. А двое штатских, казалось, желают съесть фартового живьем.

– Иван Несытов? – с презрением спросил Филиппов. – Это ты дал на суде ложное показание против статского советника Лыкова?

– Ну… дал. Только почему же ложное?

Начальник ПСП крякнул неодобрительно и сказал молодому с восточной внешностью:

– Сергей Манолович, приступайте.

Тот только и ждал команды. Мигом подскочил к вору и сильным ударом в ухо сбил его с ног.

– А-а!!! За что?!

Капитан с полковником подняли Несытова. И тут же без паузы капитан врезал вору в другое ухо.

После второго удара в голове у обвиняемого долго гудело. Он с трудом расслышал слова главного столичного сыщика:

– Ты спрашиваешь – за что? Кабашник, неужели непонятно?

– Я… ваше высокородие… Есть же прокурорский надзор…

– Да черт с ним, – заявил Филиппов. – Как будто он тебе поможет. За твою проделку с Алексеем Николаевичем… Неужели ты думал, что это сойдет тебе с рук? Сейчас возьмем тебя в лещетки[126], по-другому запоешь.

Вор не успел ответить, как в разговор вмешался жандарм. Он вынул из ножен шашку и аккуратно положил ее на стол. После чего со словами «неохота руки марать» стал охаживать Несытова ножнами по спине. Тот лишь охал.

– Чья теперь очередь? – спросил полковник, отведя душу.

– Моя, – отозвался тот штатский, что был постарше.

– Извольте, господин Титус.

Сразу выяснилось, что бить этот штатский большой мастак. После нескольких оплеух вор совсем раскис. Но отпускать его не собирались. Титус спросил у хозяина кабинета:

– У сыскной полиции есть камеры временного содержания?

– Конечно. В съезжей Казанской части, это тут, за стенкой. Хотите посадить его поближе, чтобы быстрее убедить?

– Да я не об этом. Тут случались самоубийства?

– Было однажды три года назад. Посадили мошенника, а он взял и удавился. Недосмотрели.

– А как тот мошенник сумел? Почему не отобрали ремень и все прочее?

Филиппов пояснил:

– Отобрали. Только он разодрал на полосы рубаху, сделал петлю и того… на трубе отопления.

Титус пощупал рубашку на воре и одобрительно сказал:

– Годится.

Несытов чуть не завыл от страха.

– Что вы делаете, господа? Скажите, что вам надо! Убивать зачем?

Тут заговорил однорукий генерал, и все сразу почтительно замолчали. Генерал сказал веско:

– Ты оболгал нашего друга Алексея Николаевича Лыкова. За какие-то жалкие семьдесят пять рублей. И теперь у тебя лишь два выхода. Или сказать правду, как все было на самом деле. Или тебя сживут со свету. Что выбираешь?

Ванька молчал. Перед глазами у него встал Лука Кайзеров, страшный, с ледяными глазами. Он махал перед лицом вора финкой и говорил:

– Или заявишь, что требую, или перо в бок. И на суде, и после – держись на своем. Понял? Никого не бойся, а бойся меня. Сыскные законники, чем бы ни пугали, ничего тебе не сделают. А у меня закон один: моя воля.

Генерал будто прочитал мысли Несытова.

– Боишься мести Кайзерова с Дригой? Зря. Они уже в каторгу едут. Надолго. А тебе теперь надо думать, как отсюда живым выбраться. – Генерал сказал последние слова с такой ледяной интонацией, что у вора мороз пробежал по спине. – Меня зовут Таубе. Остальных тебе знать ни к чему, но поверь: любой из нас прикончит тебя с большим удовольствием. Наверняка в камере убийцы тебе говорили, что мы законники и потому не опасны. Хочу огорчить: я в своей жизни столько раз переступал через закон, что сбился со счету. Вот ты вякнул о прокурорском надзоре. Нас тут шестеро, от генерал-майора до коллежского асессора. Есть жандармский полковник, капитан из военной контрразведки, начальник сыскной части, чиновник особых поручений Департамента полиции и один обыватель. Что будет твой голос против наших шести? Тьфу, смешно представить.

– А я следы истязаний предъявлю.

– Ха-ха. Мы умеем бить так, что следов не останется. Только душа вон вылетит, а с виду будешь как огурчик. В пупырышках.

Вор озадаченно молчал. Он стал приходить в себя и уже не так боялся. Шансы, что тебя удавят в столице, смехотворны. Его привезли в сыскную из Домзака. Ну посадят в камеру при части. Если там арестант повесится, будет большой скандал. Филиппов замучается оправдываться. Начальство, газетчики, надзор, попечительство о тюрьмах… Сообразив все это, Несытов расправил плечи. Что не укрылось от внимания генерал-майора. Он кивнул Азвестопуло, и тот заговорил иначе:

– Можно и по-другому, если у тебя еще остались мозги. Обвинительный акт получил? Прокурор хочет четыре года исправительных отделений. А отчего? Вы с Бабкиным украли имущество у вдовы надворного советника князя Девлет-Кильдеева на сумму пятьсот два рубля. И все!

– Что «все»? – сделал вид, что не понял, Несытов.

– Сам кумекай. Пятьсот рублей – граница. Два рубля сверху – и уже арестантские роты. Но у господина Филиппова есть к тебе предложение. Дай правдивые показания по делу Лыкова, и в протоколе вместо пятисот двух рублей останется, к примеру, четыреста восемьдесят три. И вы с Бабкиным получите год тюрьмы. Вместо четырех лет в Литовском замке и лишения прав.

– Как так? – выпучил глаза Ванька.

– Да вот так, братское чувырло. Господин статский советник сделает тебе облегчение. Огромное! И после года, как выйдешь на свободу, тебя не турнут из столицы. Чуешь выгоду?

– Эта…

Филиппов ударил ладонью по столешнице:

– Чего ты не понял? Закон что дышло: куда повернул, туда и вышло. Я начальник сыскной полиции Санкт-Петербурга. Напишу в протоколе одну сумму, и сядешь надолго. Знаешь, когда мы с тобой увидимся? На ту осень, годов через восемь. А могу другую сумму указать. Об этом тебе и говорит коллежский асессор Азвестопуло. Или ты не знал, что с полицией нужно дружить?

Фартовый соображал, а остальные ждали. Покумекав, он возразил:

– Как же я сейчас изменю показания? Мне же срок добавят. За лжесвидетельство могут и каторжные работы дать. Хотите, чтобы я сам себе каторгу нарисовал?

Разговор перешел в спокойное русло. И Филиппов сменил тон с угрожающего на деловой:

– Если мы докажем твое ложное свидетельство, то, конечно, выгоним до четырех лет рудников. Но тебе предлагают сделать признание добровольно. Совсем другой коленкор получится. Дал показания, никто тебя не принуждал, сам сообщил. Совесть вдруг заела! Присяжные это зачтут, а с прокурором я договорюсь, чтобы не зверствовал. Глянь сюда.

Статский советник помуслякал палец и открыл свод законов:

– Перечень смягчающих вину обстоятельств. Слушай, что написано. Если виновный, то есть ты, «был вовлечен в преступление убеждениями, приказаниями или дурным примером людей, имевших над ним по природе или по закону высшую сильную власть…». Чуешь, к чему клоню? Ведь, когда гайменники убивали на ваших глазах Вовку Держивморду, наверняка они вам угрожали? Ножи показывали, запугивали. Но также и деньги предлагали. Вот вы и смутились…

Несытов открыл рот и некоторое время молчал. Потом выдавил:

– Ваше высокородие… Вы будто там под нарой прятались…

Главный сыщик кивнул и продолжил:

– Все ваше дело шито белыми нитками. Просто замахнулись вы не по чину. Оболгать Алексея Николаевича Лыкова и укатать его в тюрьму – это смело. Чересчур смело! Сразу полицию и тюремную стражу против себя настроить. Ты хоть понимаешь, что натворил? Дурак! Тебя ни в одной тюрьме не пощадят.

Но вор снова заупрямился. Бывалый человек, не из робких, он хорошо знал свои права:

– Так уж и не пощадят… Ментам дела нет до сыщиков, министерства разные, начальники разные. Если хотите торговаться, то говорите дело. На испуг меня не возьмете.

Филиппов снова покосился на грека. Сергей Манолович извлек из кармана сюртука два крохотных листка бумаги:

– Так, что тут у нас? Ага. Письмо подследственного Несытова подследственному Бабкину. Это когда вас рассадили по одиночкам. Зачитываю: «Вовка, дело табак, прокурор лепит дядину дачу. Сядем подле Лыкова, которого мы с тобой смешали с грязью. Боюсь я, он станет мстить». Ну, каково?

Вор еще держался:

– И что? Я же не признаю, будто мы соврали. «Смешали с грязью» как угодно можно понять.

Азвестопуло осклабился:

– Мы знаем, что тебя и дубиной не ублажить. Но вот слушай, что тебе отвечает Бабкин: «Мы соврали на суде, и тюремщики могут обозлиться. Заплатим боками за семьдесят пять рублей всего. Нельзя ли перевести обвинение на крепость? Все что угодно сделаю, иначе хана».

– Видишь, пустоболт, – вступил в разговор полковник Запасов, – у тебя есть соперник. Вовка Бабкин умнее себя ведет. Мы его враз расколем. Он уже готов дать показания! Как только даст, тебе цена будет грош. Трунтаев следующий. Так вообще без тебя обойдемся, получишь по верхнему пределу.

– Трунтаев из нас самый упрямый, – стал спорить вор. Но жандарм его грубо оборвал:

– Заткнись. И не таких раскалывали. Посидит в темном карцере на хлебе и воде, станет как шелковый. А ты думал, мы не знаем про арестантскую почту? Вот, улика. Бабкин прямо пишет: соврали на суде. Мы устроим состязание, кто скорее скажет правду. И самого лживого сгноим. Кто раньше даст нужные показания, тот раньше выйдет. Трое, или двое, и даже один. Лучше трое, но кем-то можно пожертвовать. И уж такого вруна тюремщики жалеть не станут.

Несытов затравленно оглянулся. Вот нажил себе врагов! Одного Филиппова за глаза хватит. А тут еще жандарм и мрачный капитан из военной разведки. Запишут в шпионы, замучишься доказывать…

– Владимир Гаврилович, – обратился к главному сыщику Таубе, – кто у вас в камерах? Есть весельчаки? Такие, чтобы нашему убогому небо с овчинку показалось.

– Как не быть, Виктор Рейнгольдович. Три туземца у меня сидят, к примеру. Совсем дикие, им кого угодно подавай, хоть козу.

– Вот и представьте им вместо козы Ваньку Несытова. А потом в тюрьме слух пустите, с кем он в камере вечерял.

– Ваше высокородие, нельзя же так… – прошептал вор. Филиппов налился красным, встал со стула, шагнул к подследственному и отвесил ему звонкую пощечину.

– А так, как ты, – можно? Еще стыдить меня будешь? Ты хоть понимаешь, что мы с тобой можем сделать? А давай я иначе перепишу протокол! И словишь не четыре года, а все шесть! И потом прочь из столицы навсегда.

Несытов был раздавлен. Уж про начальника ПСП было известно, что он словами не бросается. Генерала с полковником вор видел впервые. Чего стоят их угрозы, не знал. А главный сыщик способен отравить жизнь не только рядовому красному, но и любому «ивану».

– Что я должен сделать?

– Дать правдивые показания. И убедить двух других сделать то же самое.

– Кайзеров меня зарежет за такое.

– Лука едет на Амур строить железную дорогу.

– Он сбежит!

– Сбежит – опять поймаю, – грозно посулил Филиппов. – А ты сядешь или в Литовский замок на шесть годков, с пожизненным запретом проживать в столицах. Или в арестный дом на год. Выбирай.

Ванька зажмурился.

– Дикие туземцы скучают, – напомнил ему Продан. – Будешь у них трудиться козой.

– Дайте мне поговорить с коренником[127].

– С Вовкой Бабкиным? – уточнил Филиппов. – Да он здесь, сидит в моей приемной. Позвать?

– Ага.

Вошел второй вор, оглядел комитет по спасению Лыкова и напрягся.

– Здравия желаю.

Господа угрюмо молчали, игнорируя его приветствие. Несытов сказал компаньону:

– Вовка, надо признаться.

– В чем?

– Сам знаешь. Мне тут за Лыкова чуть голову не отшибли. Страсть чего обещали. Это все его приятели.

Бабкин особенно внимательно изучил Таубе и Запасова:

– Что, и генерал с жандармским полковником тоже?

– Угу.

– С жандармами связываться себе дороже…

– Да тут любой страшнее страшного! – истерично выкрикнул Ванька. – Знал бы – отказался тогда. Что делать-то?

– А Кайзеров с Дригой?

Тут в разговор вступил Титус. Он показал ворам свежеиспеченный судебный приговор. Луку Кайзерова приговорили к пятнадцати годам каторги, а Степана Дригу – к девяти с половиной.

– Видите? Те, кто вас шантажировал, теперь далеко. Послушай, Вовка, господ сыщиков.

Владимир Гаврилович повторил Бабкину свое предложение: изменить наказание с исправительного отделения на тюрьму. Путем несложных подчисток в паре бумаг. Или можно натянуть на шесть лет!

Азвестопуло показал перехваченные письма и угрожающе констатировал:

– Одного этого уже хватит для пересмотра дела Лыкова. Если мы возьмемся за вас как следует, сломаем рано или поздно. Только никаких уменьшений срока уже не будет. А Отдельный корпус жандармов добавит уголька в костерок. Правда, Дмитрий Иннокентьевич?

Запасов угрожающе распушил усы:

– Да за нашего Лыкова! Прокламаций вам подброшу и «наган». Тогда сразу каторга.

– А я секретный план Ново-Георгиевской крепости, – подхватил капитан Продан. – Восемь лет в цепях.

– Но ничего этого не было, – пытался защищаться Бабкин. – Я уже обвинительный акт видел. Там ни прокламаций, ни планов крепостей.

– Это называется «пересмотр дела по вновь открывшимся обстоятельствам», – снисходительно пояснил Азвестопуло. И стал загибать пальцы: – Сыскная полиция против вас. Политическая тоже. Плюс Военное министерство. С такими врагами в цинтовке скучать не дадут. Вы рискуете… – сыщик поднял палец, – …самою жизнью! За ради кого? Луки со Степкой?

Таубе, не вставая со стула, топнул ногой:

– Рассказывайте, как дело было!

И фартовые наконец сломались. Перебивая друг друга, они начали признаваться. Упирали при этом на свой страх и безвыходное положение. Гайменники обещали зарезать. А они рядовые воры, ножика в руках сроду не держали. Надо прямо сказать, ваше превосходительство, – сдрейфили. Ну и деньги в тюрьме не лишние.

– Как вы все оказались в одной камере? – стали уточнять сыщики. – Сразу так вышло или кто-то вас собрал?

– Собрали. Сперва мы двое сидели на третьем этаже, в большой. А за четыре дня до убийства вдруг перевели нас в девятую, шестиместную. Следом Трунтаева. А еще через день гайменников. Они сразу сказали, что на днях пришлют к нам шестого, Вовку Держивморду. Которого надо зажмурить, а повесить на скобеля[128] по фамилии Лыков. Мы растерялись: в чужую свару лезть боязно, как бы не того… Однако ребята оказались строгие, особенно, конечно, Лука Кайзеров. Такой зарежет и глазом не моргнет. Выставил он условия насчет царенки[129] – семьдесят пять каждому. Или иначе складка.

– Так уж прямо и складка, – не поверил Владимир Гаврилович. – Убить трех сокамерников? Как Лука собирался это сделать? На испуг брал. Скажите лучше честно, что купились на деньги.

– Нет, мы правда скесовали[130], – признался Бабкин. – Лука – блатной серьезный. Еще не «иван», конечно, но уже маз. Ну и деньги.

– А где гайменники их взяли?

– Им Фуршатов приносил все, что нужно. Канку, стирки[131] и суммы большие передавал. Степка, выпивши, проболтался, что за оговор Лыкова они получили по тысяче. Для этого бандитам пришлось убить своего фартового, Вовку Держивморду. У Кайзерова к нему были свои давние счеты. Не поделили они дербанку, долю то есть. Подробностей мы не знаем, но Лука имел на Вовку зуб. Тем охотнее он его и сложил.

– Как они ему бубны выбивали… – вспоминал бледный от страха Бабкин. – Мне иной раз снится, так в холодном поту просыпаюсь. Будто самого жизни лишают. Не люди – зверье. Испугались мы, ей-богу, войдите в наше положение. Вовка пытался вырваться, надзирателя звать… Куда там! Мастера попались. Рот заткнули его же рубахой – и давай тузить. Коснили на обе корки. Потом бросили помирать, а сами сели жрать водку. Мы думали, все, ан нет! Снова подошли, слушали, слушали. Разобрали, что он еще дышит, и обратно бить… Жуткое дело.

– Но вас было трое, а их двое, – напомнил Титус. – И Мохов еще. Вы могли бы его спасти, остановить гайменников.

Но воры лишь замахали руками:

– Свои собаки дерутся, чужая не встревай! Кто мы и кто они.

– Кто с вами договаривался насчет ложных показаний? – спросил Азвестопуло.

– Кайзеров с Дригой и еще выводной, Фуршатов.

– А заказчика они называли?

Фартовые развели руками:

– Кто нам скажет? Но ясно, что кому-то понадобилось укатать Лыкова. Мы сами зла на него не держали, он ворами не занимался. А Лука сильно на него в обиде был. Да и Степка его ненавидел. Потому они охотно подрядились сжить со свету легавого и заработать при этом. Так и вышла круговая порука. От нашего страху…

– От бессовестности и жадности, – дополнил Титус.

Тут же не сходя с места Филиппов вручил лжесвидетелям бумагу и перья. Они накатали чистосердечное признание. Владимир Гаврилович повеселел:

– Двое есть. А подать сюда третьего!

Ввели заранее привезенного из ДПЗ Трунтаева. И тут у комитета произошла заминка. Прав был Несытов: Иван Трунтаев оказался глупым упрямцем. И еще трусом. Никакие доводы на него не действовали, он боялся Луки Кайзерова больше всех сыщиков с жандармами, вместе взятых. И наотрез отказался менять показания.

Друзья Лыкова старались и так и эдак. Но скок стоял на своем. Третий свидетель был необходим, для суда единство признаний – главный аргумент, чтобы отменить приговор…

Раздосадованный Филиппов сунул фартовых в разные камеры. Упрямцу дали самую тесную и холодную. Владимир Гаврилович надеялся сломать Ваньку репрессиями. Но тут веское слово сказал Титус. Он изучил протоколы суда и обратил внимание на важную деталь. Отец грабителя сообщил следователю, что найденные в камере деньги, семьдесят пять рублей, он дал сыну самолично. И присягнул в том на Священном Писании.

– Чуете, куда выворачивает? – спросил отставной сыщик.

– Да не очень, – ответил за всех Запасов.

– Смотрите и учитесь, юнцы, – ухмыльнулся Ян Францевич. – Велите привести папашу, я ему мозги поправлю. Только пусть наш свадебный генерал сделает физиономию посуровей.

Через час Трунтаев-старший предстал перед комитетом. Он сразу струхнул, увидев столько важных господ. А Титус заговорил тоном Игнатия Лойолы:

– Ты зачем солгал следователю, что деньги сыну в тюрьму передал?

– Так правду сказал, ваше… не знаю, как вас величать.

– Ты отвечай не мне, а его превосходительству. Смотреть в глаза, говорить только правду.

– Я правду говорю.

– На, читай.

Титус вручил купцу показания воров.

– Понял теперь, борода? Твой сын оболгал статского советника Лыкова, и это уже доказанный факт. Нужно, чтобы он тоже сознался, для его же пользы. А Ванька, дурак, не хочет.

Купец растерялся. Он водил глазами по сторонам и видел сердитые лица людей в погонах и в штатском. Особенно страшным казался генерал. Он свел брови и глядел с непередаваемой ненавистью. Плохо дело, ой плохо…

Ян Францевич продолжил:

– Ты, старый хрыч, сейчас убедишь его сознаться. Иначе мы сделаем вот что: расскажем в Апраксином дворе, что ты дал ложную присягу на Библии. Предъявим бумаги тех двоих, сделаем им очную ставку с уважаемыми торговцами. Несытов и Бабкин себя спасут, за лжесвидетельство им приговор смягчат и вместо Литовского замка дадут год тюрьмы. Воры умные, сообразили свою выгоду. Твой сынок упрямится. Не хочет помочь ни себе, ни нам. И вот вопрос… – Управляющий пристально всмотрелся в старика: – Что с тобой будет, когда купечество узнает, что ты на Библии соврал?

Трунтаев-старший тут же пал на колени и взвыл:

– Не губите! Это хуже гражданской казни!

– Намного хуже! – Титус гневно воздел руки к потолку и патетически вскричал: – Русский купец! На Святой книге! Да тебя не только промыслового свидетельства лишат. Тебя из гильдии выгонят. И правильно сделают.

– Если я сына смогу убедить, вы дадите ход моему греху? – обратился старик к генералу.

– Если убедишь – забудем. Хотя, конечно, за такое надо на кол сажать.

– Позовите сына моего неразумного, – попросил апраксинец.

Ваньку тут же привели, и отец ему сказал:

– Надо признаваться. Не вышла твоя ложь. И я из-за тебя душу погубил.

Грабитель смутился:

– Папаша, они же меня зарежут… Кайзеров обещал с-под земли достать.

Сразу же вмешался Филиппов:

– Лука Кайзеров получил пятнадцать лет каторги и уже едет в Забайкалье. Как он до тебя доберется? Когда? И доберется ли? А папашу твоего мы ославим сей же час.

– Ваня, – бросился уговаривать сына купец, – я всю жизнь торгую, меня уважают, в кредит доверяют. А теперь? Позор на старости лет. Из-за тебя ведь грех на душу взял. А ты? Отсидишь свое, выйдешь – а лавки нашей нет! На что жить будешь? А мы с матерью на что?

Скок понурился и сказал:

– Хорошо, папаша. Дайте мне бумагу…

Вскоре на столе у начальника ПСП лежали все три признания. Комитетчики распили на радостях бутылку коньяка.

– Теперь что? – спросил у статского советника Азвестопуло.

– Я передаю показания судебному следователю. Он сообщает прокурору, открывается следственное дело.

– А те двое?

– Кайзеров с Дригой сейчас в пересыльном корпусе Бутырки.

– Мы можем вернуть их в столицу?

Филиппов нахмурился:

– Мы с вами нет, а следователь может. Что вы задумали, Сергей Манолович?

– Хорошо бы получить признание одного из убийц. Я даже знаю кого. Степан Дрига будет послабее Кайзерова, его проще сломать.

– А на Луку, значит, не надеетесь?

– Луку я надеюсь кончить. При попытке к бегству.

В кабинете наступила могильная тишина. Затем Филиппов сказал:

– Тогда я пас. Это уже чересчур.

– Да мы сами, Владимир Гаврилович, – «успокоил» главного сыщика Азвестопуло. И поглядел на остальных. Запасов смотрел в пустую рюмку, Продан – в окно. Титус протирал салфеткой пенсне. Таубе кивнул:

– Ты, Сергей, не кипятись. Не бери все на себя. Мы тут в очередь встанем, чтобы сволочь эту наказать.

Филиппов не верил своим ушам:

– Вы это серьезно?

– Вполне, – подтвердил слова генерала полковник Запасов.

– Убить подследственного?

– Сказали же: при попытке к бегству, – напомнил капитан Продан. – Мало ли у нас бегут? Кайзеров не первый и не последний.

– Но почему не судить его?

– А зачем? – спросил Титус. – У нас будут признания четырех человек из пяти. Разве для суда этого недостаточно?

– Черт его знает, – взволнованно ответил главный сыщик. – Наверное, хватит для отмены приговора. Но…

– Для чего убивать?

– Да.

Виктор Рейнгольдович прищурился, словно смотрел в прорезь прицела:

– А зачем этой мрази жить? Сколько он крови уже пролил.

– Однако есть закон.

– Есть. Только по закону вашему он уедет на каторгу, сбежит оттуда, вернется в столицу и снова будет душить людей. Такие не останавливаются, ведь они ничего другого делать не умеют. Лешка всю жизнь их наказывал, теперь наша очередь.

Гости встали и по очереди пожали Филиппову руку, после чего все вместе ушли.

Пройдя по Офицерской, компания поравнялась с Литовским замком. Генерал спросил коллежского асессора:

– Где его окно?

– На Крюков канал. Второй этаж, седьмое от Мойки.

– Веди.

Пятеро солидных господ сгрудились под крепостной стеной. Таубе сложил руки рупором и крикнул начальственным басом:

– Лыков!

От Офицерского моста сунулся было на шум постовой городовой. Виктор Рейнгольдович недовольно повернулся к нему:

– Чего тебе?

Парень увидел красные отвороты генеральской шинели, торопливо козырнул и бегом вернулся на пост.

– Лыков!!! – еще громче рявкнул барон. Тут же в окошке появилась знакомая физиономия. Алексей Николаевич распахнул раму и высунулся, насколько позволяла решетка.

– Здорово! Вы чего всей толпой приперлись? Охрану распугаете.

– Соскучились, – пояснил Азвестопуло.

– Жуликов ловить некому, – подхватил Титус. – На тебя одного вся надёжа.

– Вот я их…

– Алексей Николаич, еще маленько погоди, мы тебя скоро вытащим, – бодро сообщил Запасов.

– Уже три показания есть, скоро четвертое будет, – доложил новости Продан.

Сыщик смотрел вниз на друзей и улыбался. Хорошо, когда тебе помогают такие калиброванные люди. Значит, ты и сам кое-чего стоишь…

Так они переговаривались минут десять. После чего генерал-майор построил комитетчиков в колонну и увел.

Глава 18

Новые открытия

Лыков начал догадываться, что все это время интересовался не теми соседями. Самые опасные арестанты содержались не в Шестом коридоре, а во Втором и Третьем. Они прибыли из других губерний по письму Кочеткова. Начальник тюрьмы сам не вел делопроизводства и не замечал, что на его призыв реакция была странная. Тюремные отделения губернских правлений прислали заключенных с малыми сроками, а не с шестилетними, как просил статский советник.

Случай с Жежелем, которому в листок не вписали особую примету, мог быть всего лишь ошибкой. Но Алексей Николаевич заподозрил здесь нечто большее и решил проверить остальных семнадцать пришлых. Для этого он неожиданно явился в баню в час, когда там мылся Второй коридор. Сыщик медленно обошел помещения, сунулся и в парильню. С ним вместе был Федор Пакора. Бывшие полицейские смотрели во все глаза. Арестанты удивились незваным визитерам и начали высказывать неудовольствие. Лыков пропускал брань мимо ушей, он запоминал приметы на голых телах: шрамы, татуировки, следы от чирьев и тому подобные особенности.

Закончив осмотр, Лыков пошел прочь. На пороге он встретил Вали-хана и спросил его:

– Скажи, а у Вавилы Жежеля есть шрам на левой лопатке?

– Так точно, имеется. Будто ножиком полоснули. Только не на лопатке, а на два пальца ниже.

Сделав обход, полицейские засели в камере. Алексей Николаевич заметил четверых подозрительных, Федор троих. Они свели записи воедино. Околоточный сбегал к банщику и устроил опознание по приметам. После чего Лыков в канцелярии глянул в документы. Оказалось, что у всех четверых особые приметы были указаны неполностью!

Седовласый кавказец с родинкой на левой ягодице именовался Ашотом Ашотяном. Он, как и Жежель, прибыл в Литовский замок из Москвы. Получил год и шесть месяцев за кражу со взломом из винной лавки.

Поляк с татуировкой на груди в виде обнаженной женщины числился карманником. Звали его Август Бураковский. Варшавский окружный суд приговорил его к году и двум месяцам исправительной тюрьмы. Было видно, что он пытался свести регалку[132]. Изображение едва читалось, но избавиться от него совсем пшеку не удалось.

Русак со следами двух чирьев на становой жиле проходил как Герасим Заморский, грабитель из Пскова. Срок имел вполне почтенный – три года.

Еще один русак, Иван Жинкин, отбывал двухлетнее наказание за скупку имущества, добытого преступным путем. В Семибашенный его прислало Архангельское губернское правление.

Сыщик тер голову, приговаривая:

– А ну давай вспоминай… Родинка на заднице в форме собачьей головы… Было, было!

И наконец хлопнул себя по лбу:

– Молодец! Не совсем еще рамолик[133].

– Что вспомнили, Алексей Николаевич?

– Армянина опознал, Федор Автономович. Никакой он не Ашотян и не мелкий воришка. Настоящее имя, если я правильно помню, Саак Джамшулов Саркисьянц. Крестьянин селения Каябеши Шушинского уезда Елизаветпольской губернии. Приговорен Бакинским окружным судом к десяти годам каторжных работ за убийство двух торговцев посредством удушения просаленной веревкой. С целью ограбления, по предварительному соглашению с другими лицами.

Околоточный смотрел на сыщика с недоверием:

– Это вы по памяти?

– Да. Я всегда внимательно читаю списки лиц, находящихся в розыске. Саркисьянц сбежал со строительства Колесухи[134] три года назад.

– Ну вы даете, ваше высокородие! Значит, убивец находится в циркулярном розыске, а сидит у нас как погромщик винной лавки? Преступная халатность это называется.

– Нет, здесь должностное преступление. Все четыре формы заполнял Добрококи. А подписал за начальство капитан Сахтанский.

Пакора вошел в азарт:

– А давайте еще кого-нибудь опознаем!

– Давай. Вот припоминаю татуировку в виде голой бабы. И принадлежала она тоже пану. Наш зовется Августом Бураковским и выдает себя за карманника. А в розыске числится обладатель схожей татуировки Мариан Свех. Разбойник, атаман шайки головорезов. Сбежал по пути из Брест-Куявской тюрьмы в Варшавскую главную уголовную тюрьму прошлой весной.

– Выходит, он подследственный, судить его не успели?

– Да. Чрезвычайно опасный тип, за ним и его бандой несколько убийств.

– Ого… А здесь он карманник. Это что же получается? Приют для «иванов» в самом центре Петербурга? С видом на Мойку…

– Заметь, Федор, над их «перекраской» работало много людей. Кого послать в столицу на приглашение Кочеткова, решают тюремные отделения губернских правлений. И выбирают не шпанку, а крупного злодея в розыске. Там, на месте, ему создают образ мелкого жулика. Фабрикуют дело, рисуют документы, доводят до суда. А отбывать наказание он едет в Литовский замок. В образцовое тюремное заведение. Где никакому сыщику не придет в голову искать лиц из списка разыскиваемых.

Лыков сердито ругнулся и продолжил:

– Здесь новенького устраивают по первому разряду. Трудиться он не ходит – все семнадцать наняли вместо себя батраков. Негодяй отдыхает, заодно зарабатывает на ограблении рядовых арестантов. А потом покидает замок по условному досрочному освобождению. Сыскные отделения за это время успевают о нем забыть – они ловят уже других беглецов. Красивая схема!

– Алексей Николаевич, кем же надо быть, чтобы создать такой промысел? Губернатором? Начальником Главного тюремного управления? Столько народу вовлечено. И никто ничего не замечает…

– Ну, хозяина промысла можно вычислить. И это не Степан Степанович Хрулев. Думаю, он прячется где-то в губернском тюремном отделении. Вряд ли рядовой писарек, скорее чин не из последних.

Пакора возразил:

– Литовский замок губернии не подчиняется, а напрямую тому самому Хрулеву.

– В текущих делах да. А тут Кочетков выступил со своей дурацкой инициативой. Решил перевоспитать убийц с помощью дратвы. Детский лепет – и это у начальника тюрьмы. Хитрые ребята обратили фантазии статского советника в свою пользу. Убедили разослать письма-приглашения. Договорились с кем надо в провинции – это как раз проще сделать из тюремного отделения…

– Но как? – воскликнул околоточный. – На словах у вас гладко выходит, однако в действительности соединить всех в одну артель невозможно. Архангельск, Варшава, Москва, Псков, другие города. Там подбирают нужного «ивана», которому сыщики наступают на пятки. Он платит за услугу, и из бандита, известного всей полиции, его «перекрашивают» в карманника? Нет и нет. Злодеи такого калибра давно попали в картотеки. У них взяли отпечатки пальцев, зафотографировали, сделали… как уж его? Бертильонаж. Если требуется установить личность подследственного, посылают запрос в Департамент полиции. Или в другие отделения. Как «иван» проскочит?

– Механизм мы пока не знаем, – согласился с доводами сыщик. – Но видим результат. Каким-то образом у них получается изменить личность. Бандит сам сдается властям за мелкое нарушение. К тому времени у него уже есть документы на новое имя. Под этим именем он проходит дознание, следствие и суд. Подсудимый по бумагам не рецидивист, срок ему дают небольшой. Из-за всякого карманника или скупщика краденого не станет сыскная часть обременять себя запросами. И без того полно дел. А когда огласили приговор – все. Он легализовался как мелкий злодей. После этого его увозят в другую губернию, чтобы окончательно запутать следы. Если промысел по «перекраске» уже устоялся, возможно, таких мест несколько. Не только наш Семибашенный.

– Это что получается? – раздраженно сказал Пакора. – Мы их ловим, а кто-то прячет?

– Почему нет? Все, на что имеется спрос, рано или поздно появится. Пару лет назад я обнаружил и разорил «номера для беглых» в Иркутской губернии. А вот вам другое убежище. И не где-нибудь, а в Петербурге!

– А фокус с приметами для того же? Чтобы скрыть подлинное имя?

– Разумеется. Прибыл в Литовский замок воришка из Пскова. В алфавите его на всякий случай еще раз замаскировали. Вписали под фальшивым именем, да еще шрамы от вырезанных чирьев забыли указать. Теперь его точно никто не отыщет.

Лыков решил не откладывать в долгий ящик. Он отправился в канцелярию к телефонному аппарату. Пакора пошел было с ним за компанию, но его перехватили друзья. Раз в неделю они приходили поиграть в карты. После этого нехитрого занятия Федор словно примирялся со своей участью, лицо его становилось добрее. Он часто говорил:

– Головков с Крештоповым меня не бросят. Что-нибудь придумают.

Вот и сейчас сокамерник отправился в комнату свиданий. Алексей Николаевич прошагал в контору, где ему лучезарно улыбнулся Добрококи.

– Андрей Захарович, мне нужно срочно телефонировать в Департамент полиции. В кабинете пусто?

– Так звоните из приемной, – письмоводитель кивнул на аппарат.

– Не могу, потому – секрет! – многозначительно пояснил сыщик.

– Понимаю.

Добрококи подобострастно распахнул перед ним дверь кабинета. Лыков прошел, снял трубку, сказал в нее:

– Восемьдесят три, пожалуйста.

Тут же положил ее на стол и осторожно приник к щелке в двери. Добрококи подслушивал. Ясно…

Алексей Николаевич вернулся к аппарату. Там как раз соединили, и сыщик попросил Азвестопуло. Вскоре он услышал голос Сергея и велел ему немедленно явиться.

– Мы с Машкой в театр собрались, – сообщил коллежский асессор.

– Знать ничего не хочу. Даю тридцать минут.

– Э-эх… Выезжаю.

Помощник, конечно, опоздал. Лыков принял его в пустой камере и сообщил о своих открытиях. Грек был ошарашен:

– Не может этого быть!

– Почему?

– Слишком сложная комбинация. Такие быстро рассыпаются: кто-то да сболтнет.

– Сложная, но зато весьма конспиративная, – стал спорить бывший статский советник. – Кто будет искать беглого каторжника в исправительной тюрьме? Да еще в образцовой.

– М-м… Вы вон разглядели. Не один же Лыков наблюдательный.

– Ты до конца не понимаешь. Помнишь слова Ивана Федоровича Анисимова? Накануне суда он вправил мне мозги. Я появился в замке неожиданно. И по замыслу моих противников, ненадолго. Почему они так плохо подготовили свидетелей? Ведь ясно было, что их можно расколоть, перекупить, запугать. Что комитет по моему спасению наконец и проделал. Три вора рано или поздно сознались бы. Просто я к тому моменту давно должен был умереть. Месяц-полтора спустя, как оказался в Семибашенном. После этого никто бы не стал требовать от Несытова с товарищами изменить показания.

– И что тогда? – упрямился грек.

– А то! Если Лыков лег в могилу, кто опознает в Ашотяне – Саркисьянца, а в Бураковском – Свеха? Так что приказываю…

Азвестопуло вынул перо и блокнот. Шеф продолжил:

– Собрать документы на вышеупомянутых злодеев. Доказательно: с пальцами, фотокарточками и прочее. Далее, установить личности двух других молодцов, у которых я выявил скрытые приметы. И наконец, выяснить, кто такой Жежель на самом деле. Шрам тебе поможет. И бегом, Сережа, бегом! Покуда эти семнадцать ухарей меня не заделали…

Три сидельца вечеряли. Федор курил махорку, Огарков сочинял очередной рассказ про службу сыщика N. Лыков писал план действий по вскрытию преступной организации в столичных тюрьмах. Там были задания Филиппову, Азвестопуло, Хрулеву и самому Алексею Николаевичу.

Вдруг в дверь постучали, и на пороге появился Непокупной:

– Ваше высокородие! Вас просит на разговор Иван Заседателев.

– Иду, – отложил ручку Лыков. – Где он?

– Под лестницей на третий этаж.

Сыщик вышел в темный коридор. Покрутил головой и двинулся под лестницу.

– Иван Кирьянович, отзовитесь.

– Здесь я, Алексей Николаич.

– Что за срочность?

– Я кое-что видел. Случайно подсмотрел. Думал, думал и решил вам доложить.

– Говорите.

Надзиратель огляделся, хотя вокруг никого не было.

– Значит, у вас в благородном отделении есть такой Салатов-Петрищев…

– Салатко, – поправил Лыков.

– Ну пусть так. Богатый человек, денежный.

– Иван Кирьянович, переходите уже к делу.

– Слушаюсь. Так вот, нынче этому самому Салатке в укромном месте передали какой-то сверток. Сделал это арестант Жежель, которым вы интересовались.

– Вавила? Хм. Очень любопытно. Что у него общего с аферистом?

Заседателев пожал плечами:

– Что там в свертке, мне разглядеть не удалось. Небольшой, примерно с книжку. А может, то и была книжка? Вот только Жежель их не читает. Еще подозрительно, что оба они постоянно оглядывались по сторонам, не видит ли кто их беседы.

– Да, необычно, подозрительно. Вы правильно сделали, что мне рассказали. Буду иметь в виду. У вас все?

– Еще только одно: Салатко назвал его по имени. А точнее, Никитой. По бумагам-то Жежеля звать Вавила.

– Никита? – поразился Лыков. – Ну конечно! Как я сразу не догадался.

Заседателев помялся чуток, облизнул по привычке губы и спросил:

– Вспомнили его? Кто таков?

– Известный бандит в розыске. Вам пока лучше не знать подробностей. Держитесь от Вавилы-Никиты подальше. Скоро я его раскассирую, за ним смертный приговор давно бегает.

Сыщик вручил надзирателю целый четвертной билет, пожал руку и вернулся в камеру. Он мог бы телефонировать своему помощнику на квартиру, но было уже половина двенадцатого. А там маленький ребенок, недолго и разбудить. Лучше отложить звонок на завтра.

Утром Алексей Николаевич попросил старшего надзирателя дать ему обыскать камеру Салатко-Петрищева. Тот поинтересовался:

– А зачем, ваше высокородие?

– Он давеча беседовал с Жежелем из Шестого коридора.

– И что с того?

– Жежель не тот, за кого себя выдает. Это крайне опасный человек.

– По документам он вроде бы мелкий вор.

– Иван Макарович! – начал сердиться сыщик. – По документам я убийца. Хотя не убивал. Раз говорю, что нужно обыскать камеру, значит, так надо.

Через час Непокупной доложил, что лжебанкрот в канцелярии встречается со своим доверенным. А его камердинер застрял в тюремной лавке.

– Идем! – приказал бывший статский советник.

Они вошли в пустую камеру. Непокупной ничего не трогал, он остался стоять у порога. Сыщик начал осматривать вещи и скоро обнаружил то, что искал. Присвистнул и сказал взволнованно:

– Иван Макарович, гляди.

– Что это? Никак облигации.

– Именные шестипроцентные обязательства Крестьянского поземельного банка. Смекаешь?

– Никак нет, ваше высокородие. Доходные бумаги – и что в них запрещенного?

– Я же говорю: они именные. Записаны на Иосифа Генриховича Земло. Это киевский купец, которого в сентябре прошлого года зарезал известный разбойник Коломбат.

Старший надзиратель нахмурился:

– Купоны, стало быть, кровью меченные? И лежат у меня в отделении?

– Об этом и речь, – подтвердил Лыков. – Сейчас Коломбат отбывает бессрочную каторгу в Лукьяновской тюрьме. Убил, сволочь, пятнадцать человек. В том числе двоих детей. Обязательства Крестьянского банка так и не нашли. А они вот где.

– Но зачем купоны в тюрьму передавать? – недоумевал старший надзиратель. – Ими здесь не расплатишься.

– Думаю, дело было так. Жежель связан с Коломбатом, он – не выявленный следствием член его шайки. Бандит сохранил билеты, но сам не сумел обратить их в деньги и вручил обязательства Салатко-Петрищеву. Именные бумаги нельзя просто так продать. Чтобы оформить их на нового владельца, нужно идти в контору Государственного банка или в казенную палату. А там эти обязательства объявлены в розыск, продавца сразу арестуют.

– И как тогда?

– Салатко-Петрищев – финансовый аферист, мошенник с большими связями. Он может обойти закон, например, если у него есть сообщник в какой-нибудь из казенных палат. На окраинах, в Туркестане или на Кавказе, это обычное дело. Теперь сообразил, Иван Макарыч? У тебя под боком разбойники крутят доходные бумаги убитых ими людей. Не тюрьма, а проходной двор! Все Лясота и его люди. Стража татебного отделения насквозь продажная.

Непокупной смотрел на сыщика недоверчиво:

– Точно это купоны зарезанного в Киеве купца? Не могли вы ошибиться?

– В Департаменте полиции имеется список разыскиваемых лиц. В нем под литерой «Д» указаны похищенные доходные бумаги. Не веришь мне – проверь. Ах, Жежель, Жежель. Ну, теперь ты попался.

– А как арестант мог сесть в тюремный замок под чужим именем? – продолжил расспросы Непокупной. – Такие вещи должны проверяться. Вон сколько бумаг оформляют в канцелярии! Статейный список, алфавит, арестантский листок…

Лыков и на это дал ответ:

– Я заподозрил смуглявого давно, сразу, как только увидел. Не похож он на обычного вора. А вот на маза или даже «ивана» сильно смахивает. И когда узнал, что в том же алфавите среди его примет не указан шрам под лопаткой, все понял.

– Как вы про шрам выяснили?

– Проболтался Огарков, который мылся с ним в бане. Я спросил Вали-хана, и он подтвердил: есть у стервеца шрам.

– Так, – сообразил Непокупной. – Особую примету пропустили. Халатность, бывает.

– Это не халатность. Тут целая организация работает. Новый преступный промысел, о котором никто еще не догадывается.

– Да какой промысел-то? Доходные бумаги через тюрьму оборачивать?

Лыков отмахнулся:

– Бумаги так, случайно зацепились. А промысел вот какой. Некто «перекрашивает» серьезных преступников в шпанку. И сажает их на небольшой срок в исправительные отделения под чужим именем.

– Зачем? – вытаращил глаза старший надзиратель. – Хотя… Неужто?

– Так и есть, Иван Макарыч. Верно сообразил. Чтобы пересидеть, пока его ищут. Через год-два «иван» выходит на свободу и берется за старое. Сыщики его поискали и забыли. И сей фокус можно проворачивать не один раз!

Стражник разволновался:

– Маракузия! Нужно немедля доложить начальнику. Это же какой скандал будет… В образцовом исправительном отделении скрываются от следствия убийцы!

– …Которым место на каторге, а они у Кочеткова сапоги тачают.

– Пойдемте сей же час к его высокородию, – потребовал от сыщика Непокупной. – И купоны заодно сдадим.

– Сначала дождемся Салатко, – возразил Алексей Николаевич. – Я поймал его с поличным, за это и каторгу можно схлопотать. Пусть сдаст Жежеля и всю его компанию.

– Тогда Евстратия Агафоновича от меня заберут, – расстроился Непокупной.

– Много денег от него поимел? – тихо спросил Лыков.

– Много. Иначе никак, Алексей Николаевич. С волками жить – по-волчьи выть. Приходится на одну доску с Лясотой становиться, а не то сожрут. Вы ведь не знаете, какой я на самом деле… Ничем не лучше Лясоты.

Старший помолчал, а потом спросил, смущаясь:

– Никак нельзя оставить Салатку в моем отделении? Чтобы как прежде.

– Почему нельзя? Можно, – ответил сыщик. – Пусть он даст показания на Жежеля, я оформлю их как добровольное признание. Тогда срок Евстратию добавлять не станут.

На этих словах аферист возник на пороге камеры. Он сразу увидел пачку обязательств в руках соседа и побледнел.

– Заходите, любезный, – пригласил его внутрь Алексей Николаевич. – Вот, значит, чем вы тут балуетесь. Владелец этих купонов убит осенью прошлого года, вместе с женой и трехлетним сыном. Знаете, сколько вам дадут за соучастие?

– С-сколько? – Салатко-Петрищев от страха стал запинаться.

– По закону на две степени ниже, чем главным участникам. Коломбату дали бессрочную каторгу. Вот, считайте.

– Это же… десять лет в кандалах. За то лишь, что я хотел обернуть купоны?

– А вы думали, вам пару месяцев исправительных отделений накинут? Нет. Поедете строить Кругобайкальскую железку.

– Я… А можно не ехать?..

– Можно. Можно многое, Евстратий. Если ты расскажешь то, что знаешь о Жежеле и всей его банде, которая заправляет в Литовском замке. И как они сюда попали. Сколько их, семнадцать?

Салатко-Петрищев молча кивнул. Потом прохрипел:

– Замком на самом деле правит Вавила. А Господи-Помилуй у него для отвода глаз. Да и не Вавила он вовсе.

– А Никита Кутасов?

Аферист растерялся:

– Как вы узнали?

– По шраму на спине. Это была лишь догадка, теперь ты ее подтвердил.

– А кто этот Кутасов? – заинтересовался Непокупной.

– Никита? Особо опасный. Для твоего сведения, Иван Макарович: он лично убил нескольких надзирателей.

– Как? И ему с рук сошло?

Алексей Николаевич решил изложить подробнее:

– Ловкий. Слышал про попытку побега из Купянской тюрьмы?

– В седьмом году? Так точно. Кровавый был побег. Но ведь их всех поймали! А самые злодеи сгорели на чердаке, вместо того чтобы сдаться.

– Один ускользнул. Тот, кого сейчас называют Жежелем. И вскоре снова попался. Второй побег тоже вышел знаменитый. Из Александровской каторжной тюрьмы на Пасху тысяча девятьсот восьмого. Их тогда много сдернуло, до сих пор поймать не могут.

Непокупной взъярился на афериста:

– Вон оно что! В тех двух побегах погибло десять человек из тюремной стражи. Десять, сукин ты сын! А ну говори его высокородию все, что знаешь.

Лыков подхватил:

– Дашь полезные сведения – я оформлю твои показания как добровольную явку с повинной. Суд зачтет. Станешь темнить – из Литовского замка, из камеры с граммофоном и электрическим душем угодишь в каторжный барак. Тюремщики уж будут знать, что ты потатчик убийц их товарищей. Спуску не дадут.

Глава 19

Кровавые побеги

Одиннадцатого сентября 1907 года в Купянской тюрьме произошло чрезвычайное происшествие.

В Купянске, уездном городе Харьковский губернии, находился типовой тюремный замок. Трехэтажное здание в форме правильного четырехугольника было рассчитано на сто пятьдесят мест. На тот момент в нем содержалось сто сорок шесть арестантов.

На первом этаже располагались контора, казарма надзирателей, кухня, пекарня, цейхгаузы и квартира старшего. На втором этаже находились камеры для подследственных, на третьем – камеры для срочных арестантов, а также больничная палата и церковь. Снаружи замок был окружен каменной оградой высотой в две сажени, с единственными железными воротами.

Тюрьма по штату имела двенадцать надзирателей. В то утро они располагались следующим образом: один на следственном этаже, один на срочном, один – у ворот внутри ограды. Еще двое стояли позади корпуса, где обычно проводились прогулки. Остальные, свободные от дежурства, сидели в конторе. Снаружи находились два временных поста с городовыми. Рядом располагалась казарма конвойной команды.

В девять часов утра шестеро подследственных, обвиняемых в вооруженных разбоях, попросились у отделенного надзирателя Курило в отхожее место. Он выпустил их в коридор, после чего запер камеру, в которой оставались другие арестанты. Как только Курило повернул ключ, на него набросились сзади и стали душить. Стражник успел сделать один выстрел из револьвера, который никто снаружи не услышал. Бандиты удавили Курило, отволокли его труп в отхожее и там бросили. А затем отперли камеры второго этажа, выпустив своих сообщников. В побеге приняли участие пятнадцать человек, все – члены одной банды.

Пятеро с отобранным у надзирателя револьвером полезли на третий этаж. Они убили отделенного Афанасьева, оставив его лежать посреди коридора. Освободили других уголовников и принялись за дело.

Беглецы вышли во двор и набросились на привратника Епищенко. Чтобы он не кричал, голову ему замотали полотенцем… В это время старший надзиратель Тур караулил снаружи тюремной ограды трех арестантов, коловших дрова. Он услышал шум и пошел посмотреть, что там происходит. Убийцы, не додушив привратника, спрятались. Епищенко смог подняться, отпер ворота и впустил старшего. После чего побежал в корпус за подмогой. Но во дворе его перехватили и зверски убили. Одновременно у ворот поленом размозжили голову Туру, не успевшему даже вынуть шашку. Тело старшего бросили возле бани. Один из негодяев тут же стащил с него штаны и надел на себя…

Пока у ворот происходили эти жуткие события, двое надзирателей, Чебитов и Глушков, караулили прогулку политических заключенных. Разбойники напали на стражников, затащили в тамбур и там зарезали.

Таким образом, буквально за десять минут шайка из пятнадцати человек захватила тюрьму, перебив шестерых стражников. У них на руках оказались пять револьверов. Путь на волю был открыт. Бандитам оставалось лишь отпереть ворота и прорваться мимо внешних караулов. Нападение было проведено без шума, свободные от дежурств надзиратели, как и городовые снаружи, ни о чем не подозревали.

Скорее всего, побег бы удался. Но помешала случайность. Именно в это время к тюрьме подошли две женщины, на свидания со своими мужьями. В щель в воротах они увидели, как убивают старшего надзирателя, и подняли крик. Постовые всполошились. Солдаты из казармы конвойной команды немедленно окружили тюрьму. Путь для побега был перекрыт.

Еще через пять минут прибыла вся городская полиция во главе с исправником. Бандиты к тому времени уже вывели из конюшни лошадей начальника тюрьмы[135], чтобы на них сбежать. Увидев солдат и полицейских, они открыли по ним огонь из револьверов. Завязалась перестрелка. Беглецы спрятались в тюрьме, надеясь продержаться до ночи и скрыться в темноте.

Началась осада замка. Разбойники взломали дверь цейхгауза в поисках патронов. По счастью, они не сумели их отыскать и взяли лишь две шашки. У убитых ими надзирателей по шесть патронов было в барабанах и столько же – в кобурах. Поэтому злодеи стреляли экономно, держа солдат на расстоянии.

Вскоре солдаты застрелили двух арестантов, пытавшихся перебежать двор. Остальные палили из окон. Пятеро зачинщиков забаррикадировались на чердаке. Осада шла четыре часа без особых успехов, затем главари подожгли на чердаке архив и старые вещи.

Когда показался дым, надзиратель Зубков перелез через ограду. К нему на помощь спустился старший городовой Степанов. Надзиратель под пулями перебежал двор. Из окна квартиры начальника тюрьмы дежурный передал ему ключи от ворот. Вновь под выстрелами Зубков вернулся к воротам и отпер один замок. Но второй почему-то не поддавался. Храбрец кинулся искать молоток, нашел его и сбил второй запор. Степанов все это время прикрывал его выстрелами. Видя, что ворота вот-вот будут открыты и солдаты войдут в тюрьму, атаман банды Рочняк выбежал наружу с револьвером. Степанов метким выстрелом поразил его наповал.

К этому времени со станции Купянск-Узловой прибыла полурота 124-го Воронежского пехотного полка. Солдаты пошли на штурм замка. Еще один отчаянный бросился на них и тоже был убит. Солдаты вместе с надзирателями вывели всех арестантов и доставили в арестный дом. Уже там очередной буйный попытался вырвать у пехотинца винтовку, но был покалечен прикладом.

Пять заправил погибли на чердаке, но не сдались. Тюрьма сгорела дотла, поскольку пожарная команда побоялась ее тушить.

Тринадцатого сентября в Купянске состоялись похороны погибших надзирателей. Все шестеро были страшно изуродованы. Арестанты из тех, кто не участвовал в побеге, особенно жалели Курило. По их словам, он был лучше родного отца: добрый, отзывчивый человек…

Шесть гробов сопровождали четыре священника, два дьякона, уездный предводитель дворянства, тюремный инспектор, товарищ прокурора, судебные следователи, член Окружного суда, воинский начальник. Явились вся уездная полиция во главе с исправником, несколько отставных чиновников и много обывателей. Из земской больницы убитых доставили в соборную церковь, где отслужили панихиду. По пути на кладбище похоронная процессия сделала остановку напротив сгоревшей тюрьмы: там совершили молитвословие с пением вечной памяти. Затем несчастных стражников предали земле.

Уцелевшие бандиты были казнены по приговору военного суда. Сначала властям показалось, что никто из разбойников не сумел сбежать. Но по внимательному рассмотрению недосчитались одного человека. Его звали Никита Кутасов. Он имел кличку Сарданапал и считался в банде штатным палачом. Кутасова объявили в циркулярный розыск.

Сарданапал был пойман спустя полгода. Его взяли в селе Жигалово Верхоленского уезда при попытке ограбления почтово-пассажирской станции. Он примкнул к печально известной банде Бармина, которая занималась охотой на золотодобытчиков. Жертвами изуверов стали несколько десятков горбачей[136]. На время следствия Никиту поместили сначала в Иркутский тюремный замок. Однако вскоре стало известно, что негодяй готовит побег, и даже запасся для этого взрывчаткой. Кутасова от греха подальше перевели в Александровскую центральную каторжную тюрьму, которая будто бы лучше охранялась. Однако это не предотвратило несчастья.

Знаменитая колымажня располагалась в семидесяти верстах от Иркутска, на правом берегу Ангары, в десяти верстах от реки. Раньше там стоял винокуренный завод, на котором трудились каторжные. Завод переделали в пересыльную тюрьму в начале 1870-х годов. Осталось село Александровское, все население которого составляли потомки тех кандальников.

Власти долго экспериментировали с тюрьмой. Помимо пересылки, в нее помещали еще и каторжных третьего разряда, со сроками до восьми лет. Более опасные следовали дальше, в Нерчинск. В 1889 году тюрьма сгорела и была восстановлена через два года. Ее расширили, и теперь она могла вмещать одну тысячу сто арестантов.

Когда началась война с японцами, Александровскую пересылку снова переоборудовали, на этот раз под военный госпиталь. Однако от каторжного духа избавиться не удалось. Он поразил даже охрану. Опять же, все население вокруг было с бандитскими корнями… Восьмого ноября 1905 года нижние чины Александровской местной команды отмечали свой командный праздник[137]. Они перепились, и одна полурота пошла драться с другой. Победители на радостях спалили казарму недругов. Этого конвойцам показалось мало. Они взломали цейхгауз, зарядили винтовки взятыми там патронами и двинулись по селу, стреляя в окна домов. Ограбили винную лавку и всю ночь пьянствовали, наводя страх на александровцев. Пришлось вызвать солдат из Иркутска. Пятнадцать человек потом были приговорены к каторжным работам и присоединились к тем, кого раньше охраняли.

С потерей Сахалина властям стало не хватать каторжных тюрем, и в прежних стенах опять устроили узилище. В обновленной колымажне теперь было тридцать семь общих камер и двадцать одна одиночная. В последних сидели арестанты «сучьего департамента»[138] и пассивные педерасты. Во дворе соорудили две вышки, на которых стояли стрелки все той же Александровской местной команды.

Дисциплина в тюрьме с самого начала не задалась. Камеры днем не запирались, народ шатался, где хотел. Шум, крики, песни с плясками, карточная игра и частые драки… Водку с картами проносили за решетку сами же надзиратели. Кандалов на каторжников, вопреки правилам, не надевали. В результате самые отчаянные решились на побег. Для этого они выбрали день Святой Пасхи.

Восьмого апреля 1908 года двадцать каторжных, вернувшись из церкви с торжественной службы, напали на коридорного своего отделения. Лишь потом выжившие стражники вспомнили, что вместе с православными в то утро в храм пошли еврей, три мусульманина, католик и лютеранин. А они просто собирались в отряд… Арестанты убили коридорного и стали прорываться через караульную. Там их остановил дежурный надзиратель – ценой своей жизни. Другие стражники забились в караульное помещение и стали отстреливаться. Каторжные выбежали на двор через другой выход и бросились к воротам. Им пытался помешать привратник и был застрелен. Ранив затем солдата и надзирателя, беглецы выскочили за ворота и помчались в село.

Часовые на вышках спохватились и открыли им вслед огонь из винтовок. Они свалили четверых из двадцати вырвавшихся. Еще троих к вечеру сумели разыскать в Александровском. Троих взяли через день в Иркутске. Оставшиеся десять человек исчезли бесследно. Так что акцию каторжан в целом можно признать успешной.

Чего не скажешь про охранников. Трое из них были убиты, четвертый вскоре умер от ран. Кроме того, надзиратель и солдат получили тяжелые ранения.

Имена сбежавших сообщили в ГТУ. В депеше было сказано, что один из них – человек неизвестного звания. Он-то и являлся организатором побега. Лишь спустя время удалось установить его имя – Никита Кутасов. Причем статейный список арестанта загадочным образом исчез из тюремной канцелярии.

Судя по открытиям Алексея Николаевича, Сарданапал из Сибири перебрался в Киев. Там он примкнул к банде изувера Коломбата. После ее разгрома сумел избежать ареста, спрятался в Москве и затем по своей воле сел в Литовский замок. Чтобы сбить полицию со следа. Для этого Кутасов стал мелким вором Вавилой Жежелем. Надзиратели Семибашенного даже не подозревали, что этот «черный человек» виновен в смерти их товарищей по службе…

Глава 20

Разгром «иванской» аристократии

– Итак, кто командует «перекраской» бандитов? – требовательно спросил у Салатко-Петрищева сыщик.

– Какой «перекраской»? – растерялся тот.

– А ты не знаешь? Берут опасного преступника и делают из него мелкого. Фабрикуют документы, затем тот нарочно попадается полиции и садится на маленький срок под чужим именем. Помоем, покрасим, и выйдет Герасим…

– При чем тут я, финансист? Кто мне скажет? У них лишние вопросы не приветствуются.

– У кого у них?

Салатко-Петрищев обессиленно присел на краешек стула.

– Уф… Как я уже сказал, Литовским замком правит банда Жежеля. Кто в других тюрьмах верховодит, мне неизвестно. А всю эту «перекрасочную мастерскую», назовем ее так, придумал кто-то из градоначальства.

– А не из тюремного отделения губернского правления? – в упор спросил Алексей Николаевич.

Ложный банкрот захлопал глазами, затем прошептал:

– Они не поверят, что вы сами узнали. Подумают на меня. Тогда мне крышка…

– Выдай шайку, я от них камня на камне не оставлю.

– Да вы такой же арестант!

– Разве только с виду. Ты еще не понял? Где я прошел, там три года куры не несутся. И господин Икс, допустивший, что меня посадили сюда, сильно просчитался. «Перекрасочной мастерской» конец. Расскажешь все, что знаешь, – отпущу. Будешь жить в своей камере, как прежде.

– Что вы намерены делать? – решил уточнить Салатко-Петрищев.

– Спустить с поводка свору легавых. Вызову Филиппова. Всех «иванов» с их «причандалами» раскассируют…

– В каком смысле?

– Изымут отсюда и рассадят по одиночкам в Доме предварительного заключения. Вскроют настоящие имена – по пальцевым опечаткам, приметам, фотографиям. И укатают в каторгу, надолго. Кое-кого и повесят за старые грехи.

– В Домзаке они сговорятся, как бы вы их ни рассаживали.

– Ты имеешь в виду арестантскую почту Келиберды? За ней уже две недели следят сыщики и читают все письма. Той лавочке тоже конец.

– Вам и это известно…

Лыков двумя пальцами поднял афериста со стула и примерился. Как будто хотел ударить… Тот зажмурился и ждал.

– Ну? Врезать или скажешь?

– Они узнают – убьют. Извините, жизнь дороже тумака.

Сыщик понял, что немногого добьется угрозами. Фартовые большого калибра скрываются не только в Семибашенном. Тот, кто выдаст главаря этой «мастерской», подпишет себе приговор.

– Тьфу! Айда к Никанору Ниловичу. Пусть немедленно посадит в одиночку Жежеля. А еще вызовет Филиппова. Пора жечь каленым железом ваше образцовое заведение…

Кочетков долго не верил тому, что сообщил ему арестант Лыков. Он телефонировал в Департамент полиции Лебедеву и потребовал подтвердить сведения об облигациях убитого в Киеве купца. Василий Иванович зачитал дословно слова из циркуляра. Да, бумаги в розыске. Нужно немедля передать их в сыскную часть с секретным отношением. В отношении указать обстоятельства находки и лиц, замешанных в деле.

Тут перед Лыковым возникла проблема. Смягчить участь афериста или нет? С одной стороны, за что ему оформлять добровольное признание? Он отказался назвать заправил преступной махинации. Сознался Салатко-Петрищев только в мелочах, и то под весом неопровержимых улик. С другой стороны, и Кочетков, и Непокупной смотрели на Алексея Николаевича просительно. Физиономии тюремщиков говорили сами за себя. И сыщик сдался:

– Черт с вами. Пусть пишет явку с повинной.

Стражники облегченно вздохнули. Аферист тут же накатал признание. В нем указал, что получил от арестанта Жежеля купоны для реализации и сдал их добровольно начальнику тюрьмы. Поскольку не желал участвовать в преступной сделке. Взял из страха за свою жизнь, а потом совесть проснулась…

Одна проблема разрешилась, но тут же возникла вторая. Когда Жежеля велели доставить в контору, выяснилось, что он исчез.

Бывший статский советник вышел из себя. Он накричал на смотрителя и его помощников и сам отправился по замку искать негодяя. Поиск продолжался сутки и ничего не дал. Жежель-Кутасов как сквозь землю провалился.

Кочетков рвал и метал. Побег из Литовского замка! Такого не было тридцать лет. Как это оказалось возможным? Только что сбежали двое из Харьковского исправительного арестантского отделения. Но та тюрьма расположена на Холодной горе, на городской окраине. Перелез через стену – и ищи-свищи. А тут Мойка, в ста саженях сыскная полиция и Казанская часть. Вокруг княжеские дворы и казармы гвардейских полков. Через дорогу Мариинский театр с консерваторией. Куда денется смуглый парень в арестантском бушлате?

Настойчивый Заседателев обыскал камеру бандита и нашел тайник. В нем лежала круглая барашковая шапка с черным донышком и темно-синим прибором. Форменный головной убор тюремного надзирателя! На медной ленте буквы «Л.Т.З.» – Литовский тюремный замок.

– Сволочь, он ушел в мундире стражника! – закричал смотритель. – Но как, как Жежель раздобыл форму?

Лыков не обратил на крик никакого внимания, а тщательно осмотрел находку. Потом задал вопрос:

– Если Кутасов вышел в форме, то почему без шапки? Кто его выпустит с непокрытой головой?

– Ну… я не знаю, – развел руками Кочетков. – Вероятно, у него была не одна шапка.

Алексея Николаевича это не убедило, и он взялся разбирать билеты на право посещения тюрьмы.

Такие билеты выдаются в конторе, все они именные и подлежат сдаче при выходе. Просто так внутрь могут пройти только лица прокурорского надзора, судебные следователи и мировые судьи. Еще начальники ГЖУ[139] и их помощники. Все они предъявляют свои служебные билеты. Также иногда тюрьму без билетов посещают почетные гости, но при этом всякий раз в сопровождении смотрителя. Ну, могут пропустить губернского тюремного инспектора, поскольку он примелькался и ходит часто… И все.

Кроме того, привратник обязан обыскивать всех входящих и выходящих, даже младших надзирателей. В девять вечера ворота запирают и до пяти часов утра в тюрьму никого не впускают. И как проскользнуть мимо стражи новому лицу?

Лыков изучил бумаги и заявил начальнику тюрьмы:

– Ваш беглец никуда не делся, он где-то здесь.

– Где?

– В замке. Прячется в укромном углу. Мало ли у вас подобных мест?

– А шапка?

– Подброшена для отвода глаз.

Кочетков снова не поверил:

– Что за чушь вы несете? Как можно спрятаться в тюрьме? Арестанту нужно пить, есть, отправлять естественные надобности. Его тут же увидят.

– Никанор Нилович, поверьте человеку, который был начальником округа на Сахалине. У арестантов взаимовыручка, которую вам трудно себе представить. Они будут кормить Кутасова неделями. Водить в отхожее в толпе, чтобы его не опознали. Надзиратели из числа продажных помогут в этом.

– У меня в замке нет продажных! – заявил Кочетков.

– Что вы говорите! А Лясота?

– Он уже под следствием.

– Думаете, он такой был один?

Смотритель возмутился:

– Опять вы копаете под меня. Хотите лишить службы – так и скажите. С вашими связями это нетрудно. А я ведь, Алексей Николаевич, принял в вас участие. Помогал в первые, самые тяжелые дни. И вот как вы меня отблагодарили.

Лыков рассердился:

– Хотите поспорим, что Кутасов прячется в тюрьме? На тысячу рублей.

– На тысячу поостерегусь…

– Тогда на январскую треть[140]. Она у вас большая?

– А что? – насупился смотритель. – Наградные тысяча двести в год. За треть, стало быть, выйдет четыре сотни.

– Слушайте все, – объявил сыщик. – Если беглец отыщется внутри замка, статский советник платит мне четыреста рублей. Если окажется, что он действительно сбежал, я плачу ему в десять раз больше, то есть четыре тысячи. Согласны, Никанор Нилович?

– На такое согласен, – охотно протянул руку смотритель.

Белозор разбил, и спор приобрел официальный характер.

Алексей Николаевич возобновил поиски в замке с удвоенной энергией. В этом ему помогал Пакора. Кочетков посмеивался, потирал руки и требовал от Филиппова лучше искать на воле. Чтобы быстрее получить лыковские четыре тысячи.

Условия пари стали известны в Главном тюремном управлении. Его состав разбился на две неравные части. Хрулев и Трифонов приняли сторону сыщика и сделали ставки на него. Остальные были за смотрителя. Все ГТУ в нетерпении ожидало окончания спора.

Степан Степанович телефонировал первому начальнику управления Галкину-Враскому. Михаил Николаевич создал ведомство в 1879 году и руководил им семнадцать лет. С 1896-го заседал в Государственном совете. До сих пор он считался лучшим в империи специалистом по пенитенциарным заведениям.

Галкин-Враской очень оживился, узнав про пари, и сказал Хрулеву:

– Я знаю Алексея Николаевича много лет. Конечно он прав! Подпишите меня на сотенку.

Сыщик с околоточным без устали рыскали по замку. Они осмотрели не только камеры, но и подсобные помещения. Цейхгаузы, пекарня, баня, бараки ассенизационного обоза, покойницкая, арестантская школа, аптека, все четыре храма – ничего не ускользнуло от их внимания. Лыков заглянул в стоящие на внутреннем дворе земляные клозеты инженер-технолога Тимоховича. С особого разрешения смотрителя он тщательно облазил даже отделения для женщин и для малолетних. Пусто! Кочетков довольно щурился и говорил:

– Готовьте деньги, Алексей Николаевич, не упрямьтесь. Я старый тюремщик, свое дело знаю.

Так прошло два дня. Хрулев стал сомневаться, правильную ли он сделал ставку. Трифонов поддерживал в нем бодрость духа. На третий день все разъяснилось.

После обеда, когда тюрьма улеглась отдохнуть, Лыков поднял своего помощника:

– Федор Автономович, некогда спать, надо Сарданапала ловить. Когда выиграю у Кочеткова четыреста рублей, половину вручу тебе.

– Да где он, ваш Сарданапал?

– Убежден, что его укрывают фартовые. А рядовые арестанты видят это, но молчат. Ну, сейчас мы его сцапаем.

– Каким образом? – удивился околоточный. – Три дня без толку, а теперь вдруг раз, и в дамки?

– Ищи и обрящешь, – хлопнул Пакору по плечу сыщик. – Где мы сегодня утром шарили?

– В хлеборезке и в продовольственном цейхгаузе.

– Идем снова туда.

– Зачем? – поразился околоточный. – Час назад там были.

– Вот и они так подумают. Сообщники перепрятывают Кутасова по всей тюрьме. И помещают всякий раз туда, где мы только что искали.

– Вон что… Хитро. Ну, пойдемте.

Они уже подходили к хлеборезке, когда за спиной послышался гнусавый голос:

– А вот квасок, шибает в носок! На три копейки квасу налей-ка!

В Литовском замке имелась своя квасоварня. Для продажи кваса администрация нанимала торговцев в разнос из числа арестантов. Целыми днями те ходили по тюрьме с ведром и кружкой и расхваливали товар. С каждой проданной кружки они клали в карман одну копейку.

Сыщик шел по плохо освещенному коридору, не обращая внимания на торговца. Вдруг за его спиной Пакора странно всхлипнул… Лыков немедленно развернулся и увидел леденящую сердце картину. Федор стоял на коленях, лицо его было бледным. За ним виднелся Кутасов с ножом в руке, по клинку текла кровь.

– Ну, сейчас посчитаемся, – пообещал «черный человек». И обойдя Федора, направился к сыщику. Тот мгновенно сместился в другую сторону. Раненый околоточный стал препятствием на пути бандита. Несколько секунд тот гонялся за Лыковым вокруг Федора, потом сообразил. Сильным пинком свалил Пакору с колен и стал перелезать через лежащего. Сыщик сжался. Он лихорадочно стаскивал с себя бушлат, чтобы набросить его на противника, но не успевал. Вдруг раненый из последних сил схватил бандита за ногу и дернул. Тот рухнул плашмя, и в ту же секунду Алексей Николаевич сапогом приложил его сверху по затылку. Схватка закончилась.

Лыков несколько секунд унимал сбившееся дыхание. Чуть не зарезал, сволочь… Однако надо было срочно спасать Федора. Алексей Николаевич вынул из кармана свой старый полицейский свисток, который ему еще в 1879 году вручил первый начальник, пристав Львов. И давай наяривать на весь коридор. Вскоре с обеих сторон послышался топот: к нему бежали надзиратели.

Сыщик властно распорядился:

– Связать и доставить к его высокородию. Нож приобщить.

И не слушая больше никого, опустился на колени и начал перевязывать околоточного. Он научился этому важному делу на войне, и с тех пор знания не раз ему пригодились. Вот и сейчас Алексей Николаевич разорвал на себе рубаху, отделил несколько лоскутов, после чего быстро и надежно перевязал Пакору. Выяснилось, что негодяй ударил Федора под правую лопатку. Это повышало шансы жертвы выжить. Но все равно действовать нужно было без промедления. Поэтому сыщик взвалил раненого на плечо и помчался в госпиталь. Федор был без сознания и даже не стонал.

Давно Лыков так не бегал… Пакора только что спас его – нужно отвечать той же монетой. Когда он ворвался в палату, сразу закричал:

– Миронова сюда! Срочно!!!

Из ординаторской выскочил старший врач:

– Алексей Николаевич, что случилось?

– Человек ранен! Мой товарищ. Спасите его, пожалуйста.

Через три минуты Миронов уже зондировал рану. Сыщик стоял рядом и ждал. Потом не удержался и спросил:

– Как он, Николай Николаевич?

– Жить, надеюсь, будет и крови потерял относительно немного. Кто его так перемотал?

– Я.

– Виден большой опыт, – похвалил Николай Николаевич.

– Это бывший околоточный надзиратель. Искал вместе со мной Кутасова, и вот… нашел.

– Кутасова? Он действительно прятался в замке?

– Конечно, – сообщил сыщик. – А вы на кого поставили, на меня или?..

– Или, – расстроился Миронов. – Вот досада. На кой черт вы его поймали? Мне теперь придется отдавать Трифонову пятьдесят рублей.

– А вы на кой черт держали пари не на меня? Сами виноваты. Надо было верить бывалому человеку.

Раненого тем временем определили в палату. По случайности он занял ту же койку, на которой перед ним лежал Ребус. Сапожник из стоматологов уже выписался. По соседству обнаружился Жоржик Сучкин. Увидев грозного сыщика, он залез под одеяло с головой и боялся пошевелиться. Но Лыкову было не до него.

Поручив санитарам заботиться о Федоре и выдав им авансом трешницу, сыщик поспешил в контору. Там царил переполох. Расстроенный смотритель честил подчиненных. Алексей Николаевич успел расслышать:

– …опять оказался прав! А я теперь из-за вас четыре сотни плати? Скинулись мне живо, и чтоб молчок!

Увидев сыщика, Кочетков притворно ему обрадовался:

– Ну вы герой! Вот всем теперь так говорить буду. Взяли гадину.

– Чуть меня Никита не зарезал, – выдохнул «герой». – Спасибо Федору Пакоре, он сумел повалить злодея, уже будучи сам ранен.

– Как его состояние? – насупился Никанор Нилович. – У Жежеля, в смысле Кутасова, такой нож отобрали… и весь в крови.

– Миронов сказал – будет жить. Задето правое легкое. А что мой крестник? Не сильно я ему по башке топнул?

– Нет, череп у негодяя крепкий. Вы ему нос сломали и шишку большую набили. Он в сознании, можно хоть сейчас допрашивать.

– Пусть его Филиппов допрашивает, – отмахнулся сыщик. – Вам же, Никанор Нилович, скажу: пора делать чистку.

– Понимаю, – вздохнул начальник тюрьмы. – Просмотреть такую тварь. Столько надзирателей перебил – и у меня прятался. Грех, грех. Моя вина.

– Если бы он один! – подхватил Лыков. – В Литовском замке действовала шайка таких перевертышей. Опаснейшие разбойники поселились у вас под носом, взяв чужие имена. Разорим это осиное гнездо, и тогда будет порядок.

Видя, как расстроился Кочетков, Алексей Николаевич утешил его:

– Так не только у вас, а и в других тюрьмах. Кто-то из губернской управы сделал это своим промыслом. Но я найду главаря.

– Не только у меня? – повеселел статский советник. – Тогда еще куда ни шло. Да! Вот вам проспоренные деньги. Я получил урок.

Лыков убрал купюры и спросил:

– Хрулеву уже сообщили?

– И ему, и даже Галкину-Враскому. Они вас поздравляют. Хорошо заработали, а я вот… наказан за неверие.

– Пусть подчиненные скинутся из жалованья и вернут вам вашу январскую треть, – небрежно бросил Лыков. – Это в первую очередь их вина. Плохо думали, плохо искали. Смеялись за моей спиной.

– Вы полагаете? – фальшиво засомневался смотритель.

– Сам бы так сделал на вашем месте.

Тут вошел Филиппов и первым делом пожал арестанту руку:

– Поздравляю, Алексей Николаевич. Поймали крупного зверя.

– Да здесь целый зверинец. Вам Азвестопуло рассказывал?

– Да. Что вы опознали еще двоих, а их семнадцать.

– Кого семнадцать? – встревожился Никанор Нилович. – У меня в исправительном отделении столько перевертышей?

– Именно так.

Статские советники начали судить и рядить, Лыков им помогал. Нужно срочно вывести из замка всех подозрительных. Рассадить по одиночкам, заново дактилоскопировать, разослать запросы. И трясти, пока кто-нибудь не сознается. И не назовет имя хозяина «перекрасочной мастерской».

Алексей Николаевич высказал подозрение насчет Добрококи. Он скрывал приметы перевертышей, подслушивал телефонные разговоры, создавал путаницу в бумагах. Необходимо как следует допросить Андрея Захаровича.

Кочетков окончательно скис. Письмоводитель конторы – предатель? И помогал устроиться в замке «иванам»? Кому же тогда верить?

В исправительном отделении началась основательная чистка. Никиту Кутасова и еще троих Филиппов забрал к себе на Офицерскую. Остальных под усиленным конвоем увезли в ДПЗ и рассадили порознь. Судебный следователь открыл дело. А заключенный Лыков вернулся в камеру.

Перемены заметили другие сидельцы. Главные злодеи исчезли, Господи-Помилуй и его шестерки сдулись. И тогда сразу сто семьдесят девять работающих арестантов подали в контору жалобы. Они рассказали, как их обворовывали те самые «иваны». А помогали им в этом чины тюремной стражи. Люди привели факты, столько фактов, что отрицать хищения было уже невозможно.

Следствие получило на руки огромный материал и множество свидетелей в придачу. Участь Сахтанского и его сообщников была решена. Курган-Губенко пошел на предательство и первым сдал своих подельников…

В тюрьму приехал сам Хрулев и направился в камеру номер девять. Там он попросил Огаркова ненадолго выйти и сел напротив сыщика.

– Алексей Николаевич, – спросил он нервно, – какого вы мнения о Кочеткове? Так напортачить…

Тот был готов к подобному разговору и стал защищать смотрителя:

– Хозяйство большое, Никанор Нилович за ним не доглядел. Это факт. Но сам он чист: не воровал, не селил у себя «перекрашенных» разбойников. Слишком доверился своим подчиненным? Таким, как Сахтанский с Лясотой? Пожалуй. Ну, выговор ему за легкомыслие. На будущее станет осторожнее. А губить мастерские жалко. И заказ Одесского военного округа терять тоже не хочется.

– Не хочется, – признал начальник ГТУ. – Так что делать? Наказать, но оставить при должности?

– Думаю, что да.

Хрулев поднялся, протянул арестанту руку:

– Спасибо!

И уже с порога обернулся и сказал весело:

– А я на вас семьсот рублей выспорил!

– Поздравляю. А Трифонов?

– Тот еще больше, почти тысячу. Все управление мы с ним раздели. А поделом, пусть верят Лыкову!

Следствие по делу «перекраски» фартовых шло полным ходом. Выяснилось, что часть бандитов пряталась в арестном доме, еще больше – в «Крестах». Сыщики выявили более пятидесяти опасных уголовников, отбывавших малые сроки в столичных тюрьмах под чужими именами. В конце концов открыли и владельца «перекрасочной мастерской». Им оказался делопроизводитель тюремного отделения Петербургского губернского правления Чинейный-Пранцуз. Надворный советник! Когда люди Филиппова покопались в прошлом чиновника, выяснилось, что настоящее его имя – Леон Адольфович Тольх. Мошенник, отбывший арестантские роты еще двадцать лет назад, сменивший личину и сделавший неплохую бюрократическую карьеру. Преступные привычки и знакомства в уголовной среде натолкнули талантливого жулика на необычную идею. Он стал прятать тех негодяев, которым сыщики дышали в затылок. Услуга была дорогая и трудная в исполнении, зато весьма прибыльная.

Тольх создал целую преступную организацию. Она имела агентов в пенитенциарных заведениях столицы, и не только. Пользуясь служебным положением, мошенник подделывал переписку, менял приметы арестантов, воровал из картотек их учетные документы. За несколько лет «перекрасочная мастерская» заработала более ста тысяч рублей. Это было масштабное и хитрое предприятие в стиле покойного князя Мамина. Можно было подумать, что дух великого мошенника вселился в делопроизводителя…

Филиппов требовал деталей. Как можно посадить убийцу на год в «Кресты», рядом со всякой шпанкой? Ведь тамошний смотритель не рассылал, как Кочетков, писем с приглашениями. Значит, срок у него отбывают только местные. Из Москвы или Варшавы фартовых не пришлешь, со следа сыщиков не собьешь. И что получается? Питерская полиция не могла отличить разбойника от карманника?

Тольх объяснял, что в канцеляриях смотрят лишь в бумаги. Если купить письмоводителя, то дело в шляпе. Он годами может рвать ненужные отношения, утаивая их от начальства. И подсовывать нужные. Положим, есть налетчик, известный полиции. Грабит он на Выборгской стороне, иногда залезает на Петербургскую и иногда на Василь. Когда сыскные прижмут молодца, он исчезает на время. А потом всплывает под чужим именем где-нибудь в Коломенской части. У парня не только новое имя, но и новые приметы. Искусно добавленный шрам или выжженная ляписом родинка. Он совершает мелкое преступление, которое сыскных не интересует. Дело ведет общая полиция. Она пошлет пару запросов в другие части. Купленные письмоводители дадут на них нужный ответ. В результате перевертыш остается неопознанным и садится по приговору мирового судьи в «Кресты».

Тольх уже планировал расширить предприятие на другие губернии. Но тут вдруг в Литовский замок поместили бывшего сыщика Лыкова. Оказалось, что бывших сыщиков не бывает… Делопроизводитель не сразу понял, что арестант представляет для него опасность, а когда понял, поручил фартовым устранить чересчур сообразительного новичка. Одновременно такой же заказ пришел к нему со стороны, а именно от британского нефтепромышленника Моринга! Заморский негоциант обещал за убийство Лыкова пять тысяч рублей. Леон Адольфович запросил десять. Стороны сошлись на восьми. Но с исполнением вышла заминка: сыщик оказался живуч. Может, оно и к лучшему? Потому как десять дней назад Моринг аннулировал заказ.

В этот момент Филиппов почувствовал фальшь в словах подследственного. И начал его колоть:

– Британцы обратились к вам еще раньше.

– Когда раньше? В конце января было. Как прислали Лыкова в замок.

– Лжете. Еще в декабре они подстроили ложное обвинение против Алексея Николаевича. Сознайтесь, это вы свели негоциантов с Кайзеровым и Дригой? Не могли же миллионеры, да еще иностранцы, сами знаться с такими отбросами.

Однако надворный советник стоял на своем. Нет, англичане нашли его вскоре после суда. Как узнали про его услуги, он не знает. Кто и как клепал ложное обвинение, понятия не имеет. Моринг сначала требовал крови Лыкова. А потом вдруг передумал. Более того, очень спешно покинул Петербург. Что это значило, Тольх будто бы не понимал.

Начальник ПСП много часов провел, допрашивая «красильщика», и расспросил его о многом. В частности, он поинтересовался:

– Сколько среди ваших клиентов было «иванов»?

Собеседник долго смотрел в потолок, перебирал в уме. Затем ответил:

– Если настоящих, то трое.

– Как трое? Так мало?

– Подлинных «иванов» всегда мало. К счастью для обывателей… В большинстве тюрем за такую личность сходит обычный маз, главарь шайки. Особенно если шайка серьезная и на ней много крови.

– А разве на «иванах» крови мало? – настаивал Филиппов. – Я хочу понять, в чем разница.

– Она в степени влияния. Если угодно, в масштабе мышления. Взять того же Сарданапала. Когда он был палачом в банде Рочняка и даже Бармина, это никак не влияло на его статус. Мало ли в России выродков, которые легко убивают? Имя Кутасову сделали два знаменитых побега, о которых в тюрьмах сложили легенды. Фартовые по-своему сентиментальны и любят сочинять мифы. А еще парень рос, он имел потенциал крупного злодея. Рано или поздно он взобрался бы на уголовный олимп. Когда Сарданапал начал править Литовским замком, только тогда «иваны» признали его равным себе. И даже такой авторитетный человек, как Господи-Помилуй, согласился играть роль прикрытия…

После этого откровения Филиппов задал давно заготовленный вопрос:

– Скажите, Тольх, а есть сейчас в столице «иван иванович»?

– Один есть в Москве, и до недавнего времени еще один был в Ростове-на Дону. Но ваш Лыков вывел его в расход.

– Я имею в виду Петербург.

Но тут подследственный замкнулся и про самое важное не сказал главному сыщику ни слова. Зато заявил со знанием дела:

– В последнее время обозначилась тенденция: «иваны» стали смыкаться с политическими. Пока лишь в тюрьмах, но затем это начнется и на воле. И когда два главных противника власти объединятся всерьез… Мало никому не покажется.

– Да полно вам. Их интересы столь различны!

– Говорю как есть, господин Филиппов. Положение очень серьезное. И вашему товарищу оно уже сейчас может выйти боком. Лыкова фартовые сильно боятся. Других – нет, а его страшатся. Статский советник – сам себе закон. Встреча с ним может стоить иному негодяю жизни. Без дознания, суда и прочей канители. И сейчас очень удобный момент, чтобы свести счеты с сыщиком.

Владимир Гаврилович сам приехал в тюрьму и кратко пересказал Лыкову содержание бесед с Тольхом. Он резюмировал так:

– Есть некто, стоящий над бывшим делопроизводителем. Тольх – исполнительный директор в «мастерской», но никак не главный акционер. И витает сей неведомый нам господин намного выше, чем Леон Адольфович. Я думаю, судя по масштабам аферы, он где-то у Хрулева, в Главном тюремном управлении. Но как узнать имя?

– Тольх уперся?

– Да, ни в какую не хочет выдать своего хозяина. Видимо, мы вскрыли только часть. И те спрятанные им «иваны», что не выявлены, пугают надворного советника. Боюсь, мы вырвали вершки, но оставили корешки. Англичане каким-то образом узнали имя главного кукловода и дали ему заказ. Сначала на лжесвидетельство, потом на ваше убийство в Литовском замке. Вот такие дела, Алексей Николаевич. Британские нефтепромышленники в моем городе знают больше меня. Невероятно, но факт.

Вскоре обитатели Семибашенного прослышали, что свидетели обвинения против Лыкова изменили свои показания. И он действительно не делал того, за что угодил на откидную койку. От сидельцев новость дошла до надзирателей. Однажды Алексей Николаевич почувствовал, что отношение к нему изменилось. Сначала он приписал это успехам в борьбе с фартовыми. Вот рядовым узникам полегчало, и они благодарны сыщику. Но все оказалось сложнее. Каждый арестант любит истории о том, как ложно обвиненный вновь обретает свободу. То истинный преступник заболел и на смертном одре признался в своем грехе. То его под старость лет замучила совесть. То неожиданно открылись обстоятельства в пользу несчастного. Все такие байки – вымысел. Отмена приговора случается исключительно редко. А тут вдруг в соседнем коридоре вот-вот произойдет невозможное… Заключенный Лыков воплотил мечту каждого маленького человека, угодившего в тюрьму случайно. Рецидивистам, фартовикам подобные мечты и на ум не приходят. Но большую часть узников составляют те, кто попал за решетку по стечению обстоятельств. Теперь они ходили за бывшим статским советником толпой. Спрашивали совета, робко просили прочитать письмо из дому. Дарили свои поделки. Некоторые из них оказывались мастерски изготовленными. Например, рабочий столярной мастерской Култышкин выточил из кедра фигурку оленя. Олень украшал герб Нижегородской губернии, и сыщик принял подарок с благодарностью.

Отбытие заключения превратилось для Алексея Николаевича в формальность. Он ходил по всему замку, и надзиратели, завидя его, вставали во фрунт. Люди Филиппова то и дело вызывали сыщика на допросы, очные ставки или совещания. Забирали по повестке утром, а сдавали в замок вечером. Лыков успевал забежать домой, поесть вкусной стряпни, поговорить с Ольгой и даже полежать на диване. По всему чувствовалось, что скоро его испытанию придет конец. Так миновал еще месяц.

Неожиданно случилось серьезное происшествие. Сыскная полиция закончила дознание по делу Кутасова и отослала материалы судебному следователю. Тот перевел «ивана» из камеры временного содержания в ДПЗ. Похоже, бандиты только этого и ждали. И через несколько дней освободили Сарданапала. Администрация тюрьмы получила повестку, как потом выяснилось, поддельную. Подследственного велено было доставить на допрос к следователю по адресу Литейный проспект, 4. Обычное дело, такое происходит постоянно. Между ДПЗ и зданием Окружного суда есть висячий коридор, по нему и водят на допрос. Однако в коридоре затеяли ремонт, и конвой из городовых повел Никиту по улице. Только они вышли на Шпалерную, как на них напали. Дерзость уголовных была поразительна. Подлетела коляска, из нее выскочили двое и бросили в глаза караульным табаку. Впихнули арестанта внутрь и умчали в сторону Воскресенского проспекта, где затерялись в переулках.

Азвестопуло сразу предупредил шефа:

– Все, больше никаких прогулок без охраны.

– Думаешь, Сарданапал захочет отомстить? Крайне маловероятно. Ему надо бежать из города, а не охотиться за мной.

– И все-таки я вам запрещаю.

– Для этого стань сначала директором департамента.

Однако Алексей Николаевич на всякий случай послушался своего помощника и перестал выходить из замка. Теперь для бесед финаги[141] ездили к нему.

Обрадованный всем произошедшим, Огарков вцепился в соседа, как клещ. Графоман понимал, что скоро они расстанутся, и торопился вытащить из сыщика побольше рассказов о его опасной службе. Николай Викторович завел гроссбух и заносил в него подробности прежних дел Лыкова. Сам он чувствовал себя все увереннее. Рассказы выходили из-под пера помощника пристава еженедельно. И так же еженедельно появлялись в «подвале» «Нового времени». Странным образом читателям нравились его поделки. Подписчики газеты оказались невзыскательны. Огарков-Факелов слышал, что «Новое время» просматривает государь, и тешил себя надеждой, что Его Величество не пропускает приключений сыщика N…

Тем временем комитет по спасению Лыкова приступил к последней стадии операции. Шеф Восьмого делопроизводства Лебедев вместе с чиновником особых поручений Азвестопуло явились к Белецкому.

Лебедев пожаловался:

– Степан Петрович, надо вытаскивать Алексея Николаевича. Всем уже ясно, что его оболгали. А следователь Устарговский тянет время, не хочет вызывать на доследование настоящих убийц.

– Дригу с Кайзеровым? – тут же вспомнил директор.

– Точно так. Все три сокамерника, как вы помните, отказались от своих показаний. Нужно возобновить дело в свете открывшихся обстоятельств. Убийцы получили каторгу, причем за другие грехи, и вот-вот уедут в Сибирь. Чего этот дурак тянет кота за хвост? Из Нерчинска вызывать бандитов будет много дольше.

– А Лыкову каждый лишний день в кутузке как нож острый, – вставил Сергей.

– Понимаю и согласен с вами, – кивнул Белецкий и крикнул: – Эй!

Вошел секретарь.

– Немедленно соедините меня в телефон с прокурором Судебной палаты Корсаком.

Через минуту аппарат на столе тренькнул. Директор взял трубку и сказал:

– Владимир Евстафьевич, здесь Белецкий. Вы читали акт дознания Филиппова о деле Лыкова? Читали, ага… И даже распорядились открыть предварительное следствие? Очень хорошо. А почему же тогда Устарговский до сих пор не допросил лжесвидетелей? Не скоро сказка сказывается? Загруженность большая? Так-так. А по-моему, надо уметь исправлять свои ошибки. Упрятали заслуженного человека в тюрьму, а теперь у вас большая загруженность…

Корсак стал что-то говорить в ответ. Белецкий слушал молча, потом оборвал прокурора:

– Лыков – лучший уголовный сыщик департамента, мне его тут крайне не хватает. Нужен такой позарез, понятно? Все мы знали, что он не виновен, и были на его стороне. Теперь доказательства вам представлены, а вы и ваши следователи занимаетесь саботажем. Повторить?

Корсак опять заговорил, но директор Департамента полиции вновь его перебил:

– Требую немедленно ускорить предварительное следствие. С этой целью допросить не только лжесвидетелей, которые сидят в Казанской части, но и непосредственных убийц. Их фамилии Кайзеров и Дрига. Вы запишите, запишите… Эта пара негодяев уже получила каторгу и тронулась в путь. Сейчас они в Москве, в пересыльном корпусе Бутырки. Ваш Устарговский, видимо, хочет дождаться, пока они доберутся до Читы, и лишь тогда вызвать их в столицу. Чтобы ребята покатались взад-вперед, а Лыков эти недели или даже месяцы продолжал сидеть в каземате. Так, что ли? Надо в конце концов и совесть иметь, ваше превосходительство!

И резко бросил трубку на рычаги.

– Как я его?

– Подходяще, – ответили подчиненные.

– Надеюсь, это даст результат. Держите меня в курсе дела.

Лебедев с Азвестопуло ушли, однако вечером коллежский асессор вновь явился в кабинет Белецкого.

– Докладываю: результат есть, но незначительный. Гадина Устарговский подписал распоряжение о вызове каторжных на допрос. Но хочет послать его обычной почтой, ни шатко ни валко. А из Москвы эти двое вот-вот отправятся на восток… Надо перехватить их в Бутырке.

– А как? – поинтересовался директор.

– Разрешите, я сам съезжу туда и привезу сволочей. За двое суток обернусь.

– Как же вы это сделаете, Сергей Манолович? Наш департамент не имеет к следствию никакого отношения. Вам просто не выдадут арестованных.

– Если Хрулев распорядится, то выдадут.

– А для чего это Степану Степановичу?

– Как для чего? Алексей Николаевич такую махинацию раскрыл в его якобы образцовой тюрьме. ГТУ теперь должно Лыкову по гроб жизни. Пусть ударят пальцем о палец.

– Но у вас нет распоряжения следователя.

– Есть. – Азвестопуло вынул из кармана бумагу, показал и убрал обратно. – Я забрал из канцелярии палаты.

Белецкий начал что-то подозревать. Он внимательно посмотрел коллежскому асессору в глаза и тихо спросил:

– А вы их точно довезете?

– Одного – точно, – так же вполголоса ответил тот.

– Для возобновления, полагаете, будет достаточно?

– Вполне.

Действительный статский советник надолго задумался. Он ходил по кабинету, смотрел в окно на ночную Фонтанку, трепал себя за бороду. Потом крикнул:

– Эй!

Повторилась история с секретарем, только теперь Белецкий приказал соединить его с начальником Главного тюремного управления.

Когда Хрулев взял трубку, Степан Петрович описал ситуацию. Следователи Окружного суда, которые упекли Лыкова в тюрьму, отлынивают. Открывшиеся в деле обстоятельства позволяют требовать возобновления следствия. Очень важны показания Кайзерова и Дриги, которые и есть настоящие убийцы Мохова. А вовсе не Алексей Николаич! С трудом Белецкому сегодня удалось заставить Корсака, чтобы он толкнул подчиненных. Понятно, не хочется им признавать свои ошибки… Распоряжение выдано, но убийцы уже в московской пересылке и вот-вот отправятся отбывать каторгу в Сибирь. Тогда вызов их на допрос в Петербург затянется. И Лыкову придется сидеть еще долго из-за нерасторопности прокурорских.

Хрулев сказал, что он весьма желает ускорить оправдание сыщика, но как? Послать в Москву его помощника, ответил Белецкий. Коллежский асессор Азвестопуло привезет негодяев за сорок восемь часов. Нужно лишь отношение за вашей подписью на имя смотрителя пересыльной тюрьмы. Пусть Сергею Маноловичу выдадут арестантов по распоряжению судебного следователя; бумага у него на руках.

Хрулев тотчас же согласился написать такое отношение. Но пояснил, что оно должно быть на имя губернатора Джунковского, которому подчиняется пересылка. Да хоть на имя черта, ответил Белецкий.

Два начальника договорились, что Азвестопуло немедленно едет в ГТУ на Греческий проспект. Пока он добирается, бумагу уже подготовят.

Сергей с чувством пожал директору руку на прощанье. Хотел что-то сказать, но передумал. Степан Петрович тоже промолчал. Хотя по лицу было видно, что его так и подмывает задать пару вопросов… Оба решили, что тут лучше не трепать языком.

Глава 21

Последний свидетель

Прежде чем ехать в Москву, следовало подготовиться. Лебедев сказал, что губернатор там большой формалист и может выставить препоны. И взялся телефонировать Джунковскому.

Василий Иванович в начале века возглавлял Московскую сыскную полицию. Он знал Джунковского, когда тот еще состоял адъютантом великого князя Сергея Александровича. Вся жизнь этого человека была связана с великим князем. Будучи камер-пажом, он участвовал в его венчании. Потом служил под командой Сергея Александровича в Преображенском полку. Когда дядю царя взорвали террористы, это пошло Джуну (так его звали в верхах) на пользу. Он сделался губернатором и генерал-майором Свиты Его Императорского Величества.

Лебедев телефонировал его превосходительству в присутствии Азвестопуло. Он попросил генерала, чтобы тот позволил чиновнику Департамента полиции как можно скорее получить двух каторжников и этапировать их обратно в столицу.

Джунковский сразу уловил суть дела и спросил:

– Почему ваш чиновник хочет исполнять роль конвойной команды? Так не полагается.

Лебедев объяснил:

– Тут личный мотив. Он выручает своего командира. Статский советник Лыков попал в Литовский замок ни за что. Точнее, за то, что слишком рьяно выполнял свой долг. Уголовные сговорились отомстить и оболгали сыщика в суде. Теперь правда всплыла, нужно заново расследовать дело и отпускать статского советника на свободу. Но эти судейские… Вы же их знаете.

– Что судейские? Отказывают в новом следствии?

Василий Иванович ответил:

– Если бы могли, с удовольствием бы отказали. По счастью, сделать это они не имеют права. Есть признания свидетелей, как все было на самом деле. Но следователь тянет время. А Лыков меж тем сидит за решеткой! Настоящие виновные со дня на день уедут на каторгу, замучишься потом их оттуда вытребывать. Вот Азвестопуло и пытается ускорить пересмотр дела. Алексей Николаевич Лыков – такой человек, что все считают своим долгом ему помочь. Страдает ни за что. Хрулев послал вам отношение с просьбой выдать двух мерзавцев нашему чиновнику. Прошу не отказать.

Генералу понравилось, что молодой сыщик помогает своему учителю. И он сказал:

– Будет сделано, Василий Иванович. Ваш грек ведет себя порядочно. Пусть с вокзала едет прямо ко мне. А чтобы он скатался в Москву не зря, я сейчас же распоряжусь задержать отправку тех негодяев в Нижний Новгород. Как их фамилии? Кайзеров и Дрига? Договорились.

Сутки спустя Сергей вошел в дубовые ворота Бутырского замка. Непостижимым образом они сохранились еще со времен Екатерины Второй… В правой фланкирующей башне коллежский асессор показал бумаги и стал ждать «тех негодяев». Порядки в Бутырке после убийства надзирателей были строгие. Азвестопуло потратил целый час, пока добился желаемого. Наконец привели гайменников. Кайзеров держался развязно. Он напевал каторжную частушку «Мне не жалко всех людей», позванивал кандалами и на прощанье шутовски раскланялся с паханами[142]. Дрига сразу почуял недоброе и смотрел исподлобья.

До Николаевского вокзала коллежского асессора сопровождали двое городовых. На перроне они сдали арестантов Продану, одетому в форму унтер-офицера конвойных войск. Получили расписку, откозыряли и ушли.

Арестанты с конвоирами направились к желтому вагону. В соседнем зеленом[143] ехали к месту службы жеребники в лакированных сапогах и гарусных поясах, пьяные в стельку. Завидев каторжных с цепями, они подошли поговорить. Продан стал их отгонять, однако новобранцы уже ничего не соображали. Тут подоспел полковник Запасов с жандармами и осадил дураков.

Конвой с арестантами занял отдельное купе. Пассажиры с опаской косились на них. Лука и здесь отличился: проходя по вагону, горланил «Матаню». Азвестопуло с размаху заехал ему в ухо. Тот огрызнулся:

– Я жалобу подам прокурору.

– Не подашь, – отрезал Продан.

– Это отчего же?

– А скоро узнаешь.

После этого они несколько часов ехали молча. Кайзеров тоже что-то заподозрил и подвязал цепь ножных кандалов к поясу повыше, чтобы сподручнее было бежать. Сергей с Игорем Алексеевичем усмехнулись и ничего не сказали.

Поезд летел вперед, за окном медленно смеркалось. Позади остались Клин, Тверь, Вышний Волочек. Подъезжали к маленькой станции Заречье, на 286-й версте от Москвы. Вдруг Азвестопуло приказал уголовным:

– Встали, выходим!

– Зачем это? – смутился Дрига. – Здесь и буфета нет…

– Хочу ноги размять. Ну, живо у меня! Поезд стоит пять минут.

Придерживая кандалы, арестанты спустились на дебаркадер и осмотрелись. Темно, горит одинокий фонарь… Коллежский асессор направился к будке кассира. По пути пожал, как старому знакомому, руку станционному жандарму. Тот подошел к пассажирам и козырнул Продану:

– Здравия желаю, ваше высокоблагородие!

– Здорово, Деримедведь. Принимай.

Лука, услышав, что унтера титулуют как штаб-офицера, не раздумывая кинулся бежать. Но вахмистр ловко ухватил его за кандалы, дернул и повалил на землю. Дрига, застыв от страха, даже не шелохнулся.

Жандарм довольно сообщил капитану:

– Когда хотите схватить каторжного, всегда дергайте за железо.

– Учту, Андрей Зиновьевич.

Из темноты появился Титус, а от будки подошли Азвестопуло с Запасовым. Полковник осмотрел картину и пнул лежащего в бок:

– Вставай, скотина.

Тот охнул, но подниматься не спешил. Тогда его подхватили под руки и поволокли прочь.

Позади вокзала обнаружилась пароконная линейка. Титус залез на козлы, остальные расселись: кто по своей воле, а кто понуждаемый тычками. Каторжные поняли, что дело плохо, и молча ждали своей участи. Их конвоиры тоже не трепали языком. Линейка скрылась в темноте. По раскисшей дороге ехали не более двадцати минут. Экспедиция высадилась возле одиноко стоящей в лесу избы. В единственном окне горел свет.

Каторжных затолкали внутрь, и они увидели генерала с пустым рукавом, сидящего возле нетопленой печки. Между колен он держал шашку с георгиевским темляком. Генерал смерил гостей недобрым взглядом и спросил:

– Который из вас Кайзеров?

– Ну я, и что дальше? – дерзко ответил Лука.

– Поучить дрянцо, ваше превосходительство? – Продан с готовностью занес кулак.

– Не надо. Как мы потом будем объяснять синяки на трупе? Нет уж, при попытке к бегству, значит, пуля в спину – и все.

Дрига на этих словах так и сел на пол, ноги его подвели. Кайзеров презрительно посмотрел на него сверху вниз:

– Дрейфишь, черт тебя забодай? Генерала увидал и обосрался?

– Строптивый у тебя темперамент, – констатировал Таубе.

– Какой есть, – с достоинством ответил каторжник. – Хотите безоружного убить? А как же закон?

– Ты, гаденыш, сколько безоружных зарезал? Молчи уж про закон. Прав Азвестопуло, пора тебя в геенну подорожную выписывать.

Генерал обвел всех взглядом и объявил:

– Начнем.

Вперед выступил Титус с бумажкой в руке:

– Ну что, гнусы. Пришел черед получить сполна за ложь, которую вы возвели на Алексея Николаевича Лыкова…

С трудом поднявшийся Степка на этих словах икнул и чуть снова не упал. Коллежский асессор взял его сзади за ворот бушлата и сильно тряхнул:

– Умел паскудничать, умей и ответ держать.

Ян Францевич продолжил:

– Сейчас здесь состоится суд. Адвокатов для вашей милости у нас не нашлось, одни прокуроры в очередь стоят…

Таубе поднял руку:

– Яша, давай покороче. Тут холодно.

– Замерз, твое превосходительство? Ну, покороче так покороче.

Управляющий надел очки и прочитал:

– В заседании военно-полевого суда участвуют: генерал-майор Таубе, полковник Запасов, капитан Продан, коллежский асессор Азвестопуло и потомственный почетный гражданин Титус. Большая честь для вас, собаки, такой авторитетный состав суда. Итак, по существу.

Откашлявшись, Ян Францевич продолжил:

– Те три свидетеля, которых вы запугали в ДПЗ, нами уже допрошены. Они дали правдивые показания, и теперь по делу Лыкова назначено новое следствие. Чтобы подтвердить невиновность Алексея Николаевича, нужно признание одного из вас. Подчеркиваю: только одного. Второй сдохнет прямо здесь. Тот, кого мы оставим в живых, подтвердит попытку к бегству. Ну и, само собой, на суде сознается в лжесвидетельстве против Лыкова.

Потомственный почетный гражданин показал Дриге кулак:

– Понял меня? Если еще раз соврешь, из-под земли достанем. И отправим к Луке, чтобы тому было с кем в аду в трынку играть…

Сообразив, что значат эти слова, фартовый начал приходить в себя. А Титус обратился к его напарнику:

– С тобой, смерд, нам все ясно. Однако есть проблема. Коллежский асессор Азвестопуло полагает, что пули ты не достоин. И хочет тебя повесить.

Кайзеров все еще держался:

– Как же вы потом отчитываться будете? Я утикал в лес и там удавился? На сосне или на березе?

– Удавился ты в уборной, – снисходительно пояснил Сергей. – Между Бургой и Малой Вишерой. Пошел по нужде, нет и нет… Я забеспокоился, выломал дверь, а ты там сидишь с языком наружу.

– Чем же я удавился? – продолжил бравировать каторжный.

– Связал вместе все четыре поджильника, надел петлю на шею и закрутил ее ложкой. Сам согласился, что темперамент у тебя строптивый.

Лицо Луки впервые дрогнуло. Давиться поджильниками – редкий способ самоубийства. Когда тюремщики замечают, что каторжанин загрустил, у него отбирают подхват – особый ремень, которым привязывают к поясу ножную цепь. И тогда решительный человек снимает с себя поджильники. Эти тонкие ремешки подсовывают под загиб кандальных обручей, чтобы они не натирали руки и ноги. Длина одного поджильника всего два с половиной вершка, связанная удавка получается короткой. И нужна большая сила воли, чтобы покончить с собой таким способом.

– А кто будет ложку затягивать? Такое барам не под силу.

– Я затяну. Еще и удовольствие получу. Потому как за Алексея Николаевича тебя зубами бы загрыз…

Кайзеров посмотрел на генерала и сказал:

– Какая разница, как подыхать – от пули или от веревки? Делайте что хотите, только покороче.

Виктор Рейнгольдович ответил:

– Для тебя, конечно, разницы нет. А для нас она есть! Если мы задушим, чем будем от тебя отличаться? Вставать вровень с тобой? Не желаю. Только вот убедить Сергея Маноловича никак не получается. Очень он хочет задавить тебя собственными руками.

– Ну, пускай давит, ежели ему так охота. Я-то повеселился, получил все двадцать четыре удовольствия. Смерти не боюсь.

Маз уже взял себя в руки и выказывал храбрость. Это даже вызывало уважение у состава суда. Крепкий человек! Вот только вместо души у него черная пустота…

А Лука между тем закусил удила. Он заговорил убежденно, словно выступал перед большим собранием:

– Казните нас, пока ваша сила! Но придет наше время. Мы развешаем начальство на фонарях Невского проспекта, а городовых утопим в Неве. И настанет другая пора. Фартовые выйдут в вожди. Рухнет царизм. Долой сыскную полицию и ее палачей!

– Ишь как запел… – удивился Таубе. – Тоже мне Жорес. Ну, Сергей, давай решать. Следующий поезд уже скоро. Я как председатель суда ставлю вопрос на голосование. Кто за то, чтобы удавить?

Руку поднял один только коллежский асессор.

– Кто за расстрел? Все остальные. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит.

Сразу после этих слов началась свалка. Кайзеров пошел на прорыв, что ему, конечно же, не удалось. Дрига забился в угол, боясь пошевелиться. Приговоренного держали, но тот вырывался и ревел:

– Стреляй в сердце, бесстыжие твои шары!

Титус сказал сварливо:

– В спину!

– Сам знаю! – сорвался на крик белый, как мел, Азвестопуло. – Поверните его!

Кайзеров боролся, сучил ногами, даже стал кусаться. Его с трудом поставили лицом к стене. Сергей навел дрожащей рукой маузер, но Таубе предостерег:

– Отступи на три шага, иначе будет пояс ожога[144].

Сыщик послушал совета и встал к порогу. Но тут вдруг капитан с полковником, не сговариваясь, отпустили маза. Продан бросил через плечо:

– Я офицер, а не палач.

Запасов поддержал:

– Я тоже.

Лука воспользовался моментом и снова метнулся к двери. На этот раз его никто не удерживал. Однако следом на улицу выскочил Азвестопуло, и через секунду раздался выстрел…

В полдень следующего дня министр внутренних дел Макаров приказал провести служебное расследование в отношении чиновника особых поручений Департамента полиции в восьмом классе Азвестопуло. Тот вызвался в нарушение правил лично привезти в Петербург двух каторжников, якобы для того, чтобы ускорить пересмотр дела своего бывшего начальника. Но доставил живым лишь одного, а второго застрелил при попытке к бегству.

– Каков поп, таков и приход, – раздраженно сказал министр директору Департамента полиции. – Коллежский асессор научился у бывшего статского советника людей убивать…

– Так ведь не людей. На Кайзерове крови немерено.

– А еще говорят, Степан Петрович, что вы лично телефонировали прокурору и требовали подтолкнуть вновь назначенное следствие по делу Лыкова.

– Точно так, телефонировал.

– Для чего? – возмутился Макаров.

– Разве вы не читали акт предварительного следствия? Там черным по белому написано, что Лыков стал жертвой оговора уголовников. Как он с самого начала и заявлял.

– Да мало ли что он заявлял! Оправдаться хотел. Я вот уверен, что Лыков заколотил того арестанта на допросе. И суд это доказал.

– А теперь суд докажет обратное, – невозмутимо парировал Белецкий. – И очень хорошо. Потому что Алексей Николаевич крайне необходим на прежней своей должности. Убийц ловить лучше него никто не умеет. А он сидит оболганный в тюрьме.

Служебное расследование Белецкий возглавил лично. На допросе свидетель, станционный жандарм Деримедведь, рассказал, как все было. Приближаясь к Заречью, поезд снизил скорость. И каторжный в кандалах выскочил на ходу. Упал на бок, быстро поднялся и задал стрекача к лесу. А темно уже! Едва-едва не убежал. Но полицейский чиновник отважно спрыгнул следом и погнался за стрекулистом. Как только шею себе не свернул? В помощь ему кинулся полковник ОКЖ Запасов, по счастливому совпадению ехавший в том же поезде. Уже на опушке леса беглеца подстрелили. Нельзя было не выстрелить, иначе тот скрылся бы в кустах.

– Вы видели этот момент? – поинтересовался директор.

– Так точно, ваше превосходительство. Луна светила, я все и разглядел. Господин полковник бабахнул и промахнулся. А другой господин, не знаю его звания, угодил в цель.

Вторым допросили Дмитрия Иннокентьевича. Тот полностью подтвердил рассказ коллежского асессора и выразил восхищение его расторопностью:

– Да вашему человеку медаль надо дать! Или хотя бы знак за отличную стрельбу. Знаете, какой в войсках вручают.

Белецкий захотел выслушать конвоира, что помогал греку. Однако выяснилось, что на вокзале тому случайно встретился знакомый, Генерального штаба капитан Продан. Он возвращался в Петербург и охотно согласился помочь коллежскому асессору доставить каторжных. Поэтому Сергей Манолович отказался от конвоя. Когда Кайзеров прыгнул с поезда и Азвестопуло за ним погнался, капитан остался в купе караулить Дригу.

Важным свидетелем выступил Степка. Его показания совпали с показаниями остальных участников происшествия.

Окончательно точку в расследовании поставил генерал-майор Таубе, кавалер Георгиевского оружия, герой войны с Японией. Он как раз в это время ехал в том же поезде и смотрел в окно…

В результате действия чиновника особых поручений были признаны правильными. Белецкий распорядился выдать ему сто рублей наградных. И ходатайствовал перед командиром корпуса жандармов о поощрении полковника Запасова.

Дело о пересмотре приговора Лыкову пошло быстрее. Его поручили довести до суда товарищу прокурора действительному статскому советнику Горемыкину. Александр Александрович, как и все прокурорские, знал Алексея Николаевича не один год. И, что важно, симпатизировал ему. Допросив свидетелей, он быстро подготовил обвинительный акт, в котором сделал вывод о невиновности Лыкова. Чиновник стал жертвой сговора уголовных, желавших отомстить сыщику. Приговор в январе был вынесен Лыкову на основании свидетельских показаний пяти сокамерников погибшего подследственного Мохова. Они были подтверждены бывшим выводным надзирателем ДПЗ Фуршатовым. Сам выводной к моменту суда уволился от службы, но суд располагал его показаниями, данными на стадии следствия. Теперь выяснилось, что Фуршатов был в стачке с уголовными. А из пяти лжесвидетелей четверо сознались в оговоре. Пятый был убит при попытке к бегству, когда его этапировали в Петербург.

Лыков получил на руки акт и обратил внимание на одну вещь. О роли англичан в его деле там не было ни слова. Он попросил Горемыкина о встрече. Товарищ прокурора приехал в Литовский замок. На вопрос арестанта, почему провокация Эгнью и Моринга не освещена, действительный статский советник ответил:

– Я сделал это нарочно. Для вашей же пользы.

– Что так?

– Доказать их участие не получится. Бритты нигде явно не засветились. Лжесвидетели их в глаза не видели.

– А Тольх?

– И что Тольх? Его слово против слова Моринга. Леон Адольфович – жулик, а Моринг – почтенный нефтепромышленник. Кому поверит суд, сами догадайтесь.

– Салатко-Петрищев подтвердит, что Моринг предлагал мне забыть про «майкопское чудо». Ведь здесь корень случившегося, как вы не понимаете?

– Все я понимаю, – невесело улыбнулся товарищ прокурора. – И читал ваш рапорт Столыпину. Даже запросил начальника Кубанской области генерала Бабыча, что он думает о роли англичан в нефтяном деле.

– Бабыч правды не скажет, потому что он ее знать не хочет.

– Дело вовсе не в нем.

– А в ком, Александр Александрович? По чьей милости я пятый месяц сижу в тюрьме ошельмованный? И постоянно жду удара бандитского ножа в спину?

– Увы, Алексей Николаевич, ваше требование о справедливости, как всегда, несвоевременно. Наши дипломаты ведут очередной раунд секретных переговоров. Знаю от самого Сазонова. Я ведь и к нему ходил, распутывая ваше дело…

– Дайте я догадаюсь, – зло сказал Лыков. – Что им Форин-офис обещал на этот раз? Свою поддержку в споре за концессии в Персии?

– Примерно так, – подтвердил Горемыкин.

– Идиоты…

– Согласен. Но сделать ничего нельзя. Никто не позволит мне сейчас судиться с островитянами. Тем более при отсутствии веских доказательств. Потерпите. Главное, вернуть вас обратно к прежней жизни, а остальное мелочи.

Колесо Фемиды закрутилось в обратную сторону. Петербургская судебная палата приняла окончательное определение и назначила суд над лжесвидетелями на 7 мая. На следующий день после дня рождения государя… Лыков счел это дурной приметой. Уж больно некрасиво повел себя Николай Александрович в деле сыщика. Но чему быть, того не миновать.

Глава 22

На свободу!

Накануне суда на Лыкова неожиданно совершили очередное покушение. Оно вышло дурацким и обернулось для злодея конфузом.

Сыщик в камере излагал Огаркову свои ташкентские приключения 1894 года[145]. Опуская, конечно, интимные подробности личной жизни. По случаю рождения государя тюрьма отдыхала. Арестантам выдали улучшенную порцию. Мясо в лапше было не второго сорта, а первого, и еще добавили селедку.

Алексей Николаевич сидел спиной к двери. Она, как всегда, была открыта. Он услышал позади себя шаги и обернулся. На пороге камеры стоял молодой кавказец с ведром и тряпкой в руках.

– Эта… дезин… ну, эта…

– Дезинфекция? – сообразил Огарков. – Заходи. Чего мыть будешь?

– Парашка, да.

– У тебя что в ведре? Известковое молоко?[146]

– Молоко, да.

– Валяй. Тридцать копеек, больше не дадим.

Малайка[147] прошел за перегородку и, опустившись перед фаянсом на колени, стал надраивать стульчак.

– Ну, что дальше, Алексей Николаевич? – вернулся к разговору графоман. – Вы договорились с правителем канцелярии…

Лыков между тем размышлял. Почему парень пришел в неприсутственный день? И потом, к работам по уборке камер привлекали только лиц простого звания. Обычно на них назначали бродяг. А туземец похож на бакинского татарина[148]. Эти ребята не большие охотники с парашками возиться…

На всякий случай сыщик пересел так, чтобы видеть подозрительного гостя. И только он это сделал, как малайка распрямился, выхватил из кармана нож и ринулся на Лыкова.

Огарков от испуга застыл на месте, прикрывшись гроссбухом. Алексей Николаевич, не медля ни секунды, взялся за стол, выставил его ножками вперед и, как бык рогами, атаковал противника. Тот растерялся. Проткнуть стол ножом нельзя. Татарин попробовал рассечь Лыкову пальцы, но Алексей Николаевич не позволил. Он стремительно напирал, быстро загнал парня к перегородке из волнистого железа, поддал – и свалил его на пол вместе с перегородкой. А потом бросил стол, целя кавказцу в голову. Готов…

Надзиратели прибежали на шум и скрутили малайку. Тот стиснул зубы и молчал, не говорил ни слова. Уже в конторе выяснилось, что он сидит во Втором отделении. В камере, где раньше отбывал срок любитель душить людей просаленной веревкой. Но это только добавило вопросов. Саркисьянц – армянин, с бакинскими татарами у них вражда. Видимо, шайка Господи-Помилуй, после того как из тюрьмы изъяли перевертышей, заняла их место.

А вечером стало известно, что в ДПЗ распороли живот владельцу «перекрасочной мастерской». Исполнитель оказался по-своему знаменит. В 1909 году под Могилевом был застрелен при аресте легендарный разбойник Александр Савицкий. Атамана выдал его сообщник, алкоголик и вор Катков. За это вместо виселицы он получил бессрочную каторгу. Но туда Катков не доехал: по приговору воров был убит стамеской в могилевской тюрьме как предатель. Стамеску в горло ему вогнал разбойник Шкваркин. Потом он бежал с этапа, долго числился в розыске. Этой зимой при нападении на контору бутылочной фабрики в селе Знебирь Брянского уезда был схвачен и помещен в «Матросскую тишину». Потом за старые грехи его перевели в Петербург, на Шпалерную. Где он и зарезал Тольха – явно по чьему-то приказу. Открыть имя заказчика Шкваркин отказался, не такой был человек.

Стало ясно, что дело о «перекрасочной мастерской» далеко не закончено. Слишком много уголовных вождей пользовались услугами Леона Адольфовича. И чтобы тот их не выдал, они приговорили Тольха.

Уже к вечеру в Литовский замок приехал Азвестопуло с распоряжением товарища прокурора. Горемыкин приказывал перевести заключенного Лыкова для его безопасности в камеру временного содержания Литейной части. Алексей Николаевич провел там две недели в январе, пока истекал срок кассации. Теперь он вернулся в часть. От нее было недалеко до здания судебных установлений. Кроме того, сыщик попал в одиночку, где его труднее было бы убить.

В кабинете пристава Четвертого участка Литейной части Лыкова ждали двое. Рядом с полицмейстером Второго отдела полковником Григорьевым сидел полковник ОКЖ Запасов. Алексей Николаевич улыбнулся доброму приятелю, но тот был суров.

– Что случилось, господа? Почему вы такие мрачные? Завтра суд, надеюсь, по его итогам меня оправдают.

– До итогов надо еще дожить, – огорошил заключенного Дмитрий Иннокентьевич. – А тебя только что чуть не зарезали…

– В первый раз, что ли?

Полицмейстер, тоже старый знакомец сыщика, укоризненно проговорил:

– Ай-ай, удивительное легкомыслие. Нынешний случай из ряда вон.

– Почему, Георгий Николаевич? Когда тебя пытаются зарезать, это всегда из ряда вон.

– А вот послушайте, что скажет вам Дмитрий Иннокентьевич. Я как узнал, сразу телефонировал прокурору. Поэтому вы здесь.

Лыков отвесил полупоклон:

– Благодарю за заботу. Но в чем, собственно, дело?

Запасов начал напряженным голосом:

– Нападение на тебя и убийство Тольха связаны между собой…

– Это очевидно.

– Не очевидно другое: кто заказал их и для чего.

– Жандармы выяснили главаря? – насторожился сыщик. – И кто он?

Запасов спросил, почему-то нервничая:

– Ты слышал фамилию Альбин?

– Нет.

– А Белоглазов?

– Тоже нет.

– Так знай: этот господин Альбин-Белоглазов заинтересован в твоей смерти. И он гораздо опаснее, чем все британские нефтедобытчики, вместе взятые.

Лыков устроился на стуле поудобнее и попросил:

– Расскажи мне о нем.

Дмитрий Иннокентьевич положил ладонь на лежащий перед ним лист бумаги и начал говорить по памяти:

– Настоящая фамилия его – Цемах. Он важный человек в боевой организации РСДРП, правая рука Никитича, то есть Красина.

Лыков воскликнул:

– Даже так? С Красиным я познакомился в тысяча девятьсот третьем году. Серьезный оказался[149].

Жандарм нахмурился еще сильнее:

– Альбин похлеще будет. Знаешь, как он сбежал из Ростовской тюрьмы, спасаясь от виселицы? Приятели с воли передали ему деньги на подкуп стражи, крупную сумму. Но ее похитил поляк-эсдек, сосед по камере… Чем обрек коллегу по революции на смерть.

– Вор у вора дубинку украл, – хмыкнул Григорьев. – Ну дают товарищи!

Запасов продолжил:

– Так вот, чтобы было понятно, кто такой Альбин. Лишившись денег, он подговорил уголовных устроить групповой побег. И у них получилось. Альбин-Цемах лично связал надзирателя, отобрал ключи и отпер камеры на этаже. В результате драпанули сразу два десятка человек, с оружием. Через главные ворота они выбежали на улицу, а им навстречу отряд драгун. Беглецы огнем рассеяли конных и скрылись. В тот же день большинство из них поймали, но только не Альбина.

Алексей Николаевич терпеливо слушал, понимая, что приятель не просто так рассказывает ему подробности.

– Второй побег он совершил из Новгород-Северской тюрьмы. Перепрыгнув с поленницы дров через стену высотой две сажени. Перед этим товарищ Артем – очередной псевдоним бомбиста – обаял всю тюремную администрацию. Он очень ловкий человек, пролезает в душу без масла. Так вот…

Полковник бросил взгляд на бумагу:

– Перевозка оружия из Австрии, участие в баррикадных боях на Пресне, руководство мастерской по фабрикации бомб – перечень его подвигов. Самое гнусное, что именно Альбин по поручению Красина изготовил для эсеров-максималистов те бомбы, которые взорвались на Аптекарском острове. Из-за чего тогда погибло более тридцати человек.

Тут и Лыков помрачнел. Он вспомнил страшные картины разрушений на даче министра внутренних дел. Искалеченные тела, оторванные конечности…

– Бомбы такой силы максималисты сами делать не умели, – продолжил Запасов. – И эсдеки вручили боевикам Соколова-Медведя подарок: взрывные заряды из кизельгура. Короче говоря, по этому негодяю давно плачет виселица. Мы получили агентурные сведения, что именно Альбин приказал Шкваркину зарезать Тольха. Он где-то здесь, в столице.

– А покушение на меня ему зачем?

– Подумай сам. «Перекрасочную мастерскую» обнаружил ты. Скорее всего, Альбин-Цемах не просто в Петербурге. Он сидит под чужим именем в Литовском замке, в шаге от тебя. И заметает следы, ведь для него речь идет о жизни и смерти. Так что… в Семибашенный тебе возвращаться нельзя.

– Теперь понятно, – кивнул Лыков. – На все время суда я спрячусь здесь, в участке?

– Точно так, – подтвердил Григорьев. – Мы приставим к дверям вашей камеры караул. На Литейный и обратно будете ходить под усиленной охраной. Встречи – только со знакомыми. Убирается в камере полицейский служитель. И так – сколько понадобится.

Бывший статский советник поежился:

– Плохие новости. «Иваны» еще куда ни шло, там каждый сам по себе. Но целая политическая партия, да еще с кизельгуром…

– Я так понимаю, Алексей Николаевич, что ты проникся и согласен? – с деланой бодростью спросил Запасов.

– Да. Посижу на карантине. Только дайте мне на одну ночь вернуться в исправительное отделение. Надо проститься кое с кем. Чай, не зарежут до утра.

Оба полковника стали уговаривать Лыкова остаться в участке и не рисковать. Но тот был непреклонен:

– Федор Пакора мне, возможно, жизнь спас. Я же ушел и не поблагодарил его. А еще Миронов, Непокупной, Заседателев, Ребус, Простосердов, Вали-хан… Везите меня обратно.

Однако возвращать сыщика в замок было уже поздно. Ворота в девять часов заперли, даже Хрулева не пустили бы.

В результате Алексей Николаевич оказался в своей камере только в девять часов утра. Он тепло простился с Огарковым – во второй раз, но уже окончательно. Николай Викторович готовил к изданию сборник рассказов и обещал подарить его Лыкову с автографом.

Особый арестант сунулся в комнату Ивана Макаровича, но никого в ней не застал. У старших надзирателей свободен от обязанностей службы только один день в месяц. И он выпал на сегодня. Какая жалость…

Лыков обошел всех осведомителей и раздал им подарки. Вали-хану он вручил большой кулек с кавказскими специями. Заодно договорился с ним, что тот поступает в осведомители к Филиппову. Пусть ПСП знает, что творится за стенами тюрьмы… Ребусу достался столетний Талмуд, куряке Простосердову – огромная коробка папирос «Тары-Бары». Заседателеву сыщик подарил трубку из мореного дуба с янтарным мундштуком. И предложил войти в состав его личной агентуры. Лыков распоряжался в департаменте частью сыскного кредита, и сам решал, кому и сколько платить. Если требовалось, добавлял из своего кармана. Ивану Кирьяновичу он предложил двадцать пять рублей в месяц, плюс наградные за особо ценные сведения. Тот сразу согласился. Заседателев выходил на освободившуюся должность старшего надзирателя татебного отделения. Важная шишка! И хотя он не все сообщал Лыкову, но мог быть в новом качестве очень полезен.

Самый ценный подарок получил околоточный надзиратель. Алексей Николаевич еще раньше отдал ему четыреста рублей, проспоренных Кочетковым. А теперь не поскупился на серебряный портсигар изящной работы, с морским пейзажем. Но сказал при этом Федору:

– С дырявым легким пока не кури, дай ему зажить. Так что подарок тебе на будущее.

Пакора был растроган.

– Просьбы или пожелания есть?

– Есть, Алексей Николаич. Нельзя ли сделать так, чтобы ко мне сюда пускали…

– Крештопова и Головкова?

– Так точно. А то скучно без них. И вы уходите… насовсем.

– Я поговорю с его высокородием, он пойдет навстречу, – заверил сыщик околоточного. – Ну, выздоравливай. Буду думать, как тебе помочь.

– Это в каком смысле? – удивился Пакора.

– Привлеку своего адвоката, он человек юркий. Пусть попробует пересмотреть твое дело, уменьшить наказание.

Федор посмотрел с печалью и молча протянул руку.

Особо простился сыщик с добрым доктором Мироновым. Тот оказал заключенному немалую помощь. На память Николаю Николаевичу досталась серебряная чарка старинной работы.

Раздав моральные долги, Алексей Николаевич отправился в тюремную контору. По пути ему встретился Салатко-Петрищев:

– Дорогой сосед, желаю вам оправдаться и выйти на свободу! Дворянином и статским советником.

– А еще сыщиком. И уж тогда глядите, не попадайтесь мне!

– Сокол мух не ловит, – льстиво хихикнул мошенник. Лыков вдруг захотел на прощанье сделать приятное и ему. Он отвел Евстратия Агафоновича в сторону и спросил:

– Говорят, вы спрятали краденые капиталы в Вене?

Тот напугался:

– А что не так?

– Скоро, не позже шестнадцатого года, начнется война с Германией. И с ее союзницей Австро-Венгрией. Тогда всех русских там арестуют, а их активы конфискуют.

– Да вы что… – расстроился ложный банкрот. – Но насколько вероятен такой исход? Болтают много, однако…

– Увы, весьма и весьма вероятен. Россия спит и видит, как бы ей заполучить Дарданеллы. А генерал Фадеев давно говорил: «Путь на Царьград лежит через Вену».

– Хм. А куда же тогда переводить средства?

– Лучше всего во Францию, – посоветовал сыщик. – В войне она будет на нашей стороне, хорошее отношение к русским гарантировано.

– Спасибо… – проговорил Салатко-Петрищев в глубокой задумчивости и ушел к себе, спотыкаясь на каждом шаге.

В канцелярии Алексей Николаевич дружески простился с Кочетковым. Правда, ему показалось, что смотритель рад избавиться от беспокойного арестанта. Лыков похлопотал насчет товарищей Федора Пакоры, взял билет на выход и телефонировал Азвестопуло:

– Приезжай, заберешь меня.

Помощник ответил:

– Вас там давно ждут.

– Кто?

– Да есть желающие…

Заинтригованный Лыков поспешил во двор. Вдруг его перехватил Непокупной. Сыщик обрадовался:

– Иван Макарович! А я заходил к тебе, мне сказали, что у тебя прогульный день.

– Так и есть. Но Иван Кирьянович Заседателев сообщил, что вас перевели в Литейную часть и вы приехали попрощаться. Вот бросил все – и сюда.

Без пяти минут статский советник поблагодарил старшего надзирателя, обнялся с ним по-дружески и попросил вывести через посты. Они двинулись к выходу. Навстречу попались два околоточных надзирателя. Один был уютно-округлый, с добрым веселым лицом, а второй подтянутый и серьезный.

– Простите, господа, – остановил их сыщик, – который из вас Крештопов, а который Головков?

– А вы сами кто будете? – нахмурился серьезный.

– Я Лыков, Алексей Николаевич.

Околоточные подтянулись:

– Здравия желаем, ваше высокородие! Спасибо вам за помощь Федору.

Добродушный оказался Крештоповым, а строгий – Головковым. Оба были Алексеи и служили в одном с Пакорой Лесном участке. Околоточные стали жаловаться, что их не пускают в палату к раненому. Алексей Николаевич обрадовал друзей: он только что говорил о них со смотрителем, и Кочетков разрешил свидания.

В сопровождении Непокупного Лыков покинул Литовский замок. Надеясь в душе, что в роли арестанта – навсегда. Все его вещи уже были перевезены в участок. Алексей Николаевич нес под мышкой только подарок Павлуки – икону Алексия, человека Божия, завернутую в холст. Он увидел у ворот знакомое авто Хрулева. Никак сам Степан Степаныч приехал проводить его. Вот кого имел в виду Сергей.

Вдруг из-за мотора вышел… Николка. Туркестанский житель писал, что может приехать в столицу по служебной надобности. Но это зависит от воли начальства, а оно всегда непредсказуемо. И вот поручик Лыков-Нефедьев здесь! Горло у сыщика свело спазмом. Он обнял сына крепко-крепко и смог сказать только одно:

– Молодец, Чунеев!

Уже когда мотор вез Алексея Николаевича в участок, он спросил сына:

– Ты надолго?

– Неделю проживу.

– Эх! А подольше?

– Как решит Цейль. У него на меня есть виды. Я встречаюсь с ним завтра и тогда пойму.

Генерал-майор Цейль заведовал Азиатской частью Главного штаба – военной разведкой восточного направления. Он был для Николая Лыкова-Нефедьева старшим начальником.

– Вдруг удастся тебе дождаться, когда меня совсем выпустят… – размечтался арестант. Увидев сына, приехавшего из далекого Джаркента, он окончательно уверовал в положительный для себя исход дела.

– А когда выпустят?

– Суд через три часа. Но не надо мной, а над лжесвидетелями. Если все кончится за раз, через пару дней объявят приговор. И начинается отсчет двух недель – на случай, если кто-то подаст кассационную жалобу. Этого не случится, и четверых негодяев осудят. Первый этап на этом закончится. Далее прокурор подает кассацию в Сенат, уже насчет меня. Кассационный департамент изучает жалобу, возобновляет мое дело и передает его в Санкт-Петербургскую судебную палату. И уже она через новый суд отменяет приговор в отношении Лыкова. На все уйдет месяца полтора, не меньше.

Николка вздохнул:

– Столько мне никто не позволит торчать в столице.

Алексей Николаевич просидел в Четвертом участке Литейной части до начала суда. Все это время сын был с ним. Постепенно подтянулся и весь комитет по спасению Лыкова, включая Павлуку. Братья решили, что Чунеев поселится у Брюшкина. Сыщик нервничал, хотя все доказательства вроде бы были в его пользу.

И вот настал волнительный для него момент – процесс открылся. Лыков проходил по нему как свидетель и одновременно как потерпевший. Через час его позвали в зал, допросили и усадили на скамью свидетелей. Он с любопытством наблюдал за дальнейшим ходом заседания.

Состав суда несколько отличался от январского. Вместо противного Несселя от Первого уголовного департамента присутствовал действительный статский советник Олышев. Алексей Николаевич его совсем не знал, но, чай, все лучше, чем Малюта Скуратов…

Сословные представители все были другие. От дворянства явился предводитель Гдовского уезда, от крестьянства – волостной староста Осинорощинской волости. Город на сей раз прислал товарища городского головы.

Самым важным отличием майского процесса от январского была позиция прокуратуры. Председатель суда Крашенинников, зачитывая обвинительный акт, сразу взял доброжелательный по отношению к сыщику тон. То, что Лыков не признал на первом процессе свою вину, теперь шло ему в плюс. Зато досталось другой стороне. Обвинение потребовало дать по три года исправительного дома лжесвидетелям и десять лет каторги – непосредственному убийце.

Сандрыгайло фактически бездельничал и присутствовал для проформы, просто потому что так положено. Он распушил усы и победоносно оглядывал зал. Вид у присяжного поверенного был такой, будто он лично поборол несправедливость. И скорый оправдательный приговор – дело только его рук.

По лицам судей было видно, что они сочувствуют Лыкову и не станут пререкаться с товарищем прокурора. Дальше дело пошло своим чередом без серьезных препятствий. В ходе судебного следствия были допрошены четверо подсудимых. Все они дружно покаялись в своем преступлении. Несытов, Бабкин и Трунтаев обвинялись в лжесвидетельстве, Дрига – в соучастии в убийстве и последующем оговоре сыщика. Никто из них не сбился с показаний.

Судебные прения начались с речи прокурора. Обвинитель обрушил на головы двух воров, грабителя и разбойника громы и молнии. Преступники вступили в сговор с целью навредить служителю закона. И должны понести за это строгое наказание.

Про заказчиков провокации не было сказано ни слова. Так же прокурор обошел вниманием тот факт, что подсудимые получили за свое преступление денежное вознаграждение. Мстили сыщику, вот и весь разговор…

После речи прокурора настал черед говорить защитникам. Их было двое: общий для лжесвидетелей и особый – для убийцы.

Первый защитник сосредоточился на том, что воры с грабителем солгали из страха за свою жизнь. Их запугали разбойники, угрожая смертью. Потом, опомнившись и оказавшись в разных камерах, подсудимые добровольно изменили показания. Никто их за язык не тянул. Сознались, покаялись – и потому достойны снисхождения. Надо приветствовать и поощрять благие порывы души преступников. Тогда они будут знать, что добро вознаграждается.

У адвоката Степана Дриги роль была сложнее, все-таки тот убил человека. Точнее, с умыслом нанес тяжкие повреждения, повлекшие за собой смерть. Нижний предел по такому преступлению – восемь лет каторги. Но защитник подошел к делу с огоньком. Он долго рассказывал о тяжелом детстве своего подопечного, о дурном влиянии старших, о раннем попадании в тюрьму, где бывалые уголовники развратили доброго в душе подростка… Далее присяжный поверенный сосредоточил внимание судей и всего зала на личности Луки Кайзерова. В его речи разбойник вырос в фигуру сатанинского масштаба. Вот кто окончательно сломал слабую натуру Степки. Именно Лука задумал всю комбинацию с убийством Мохова и оговором сыщика. Он же увечил несчастного сокамерника, а Степка лишь держал за руки. Матерый преступник запугал всех в камере, включая и Дригу. Подчинил того своей воле чуть ли не гипнотическим воздействием. Что, безусловно, является смягчающим вину обстоятельством.

Адвокат призвал в свидетели воров с грабителем, и те охотно подтвердили его правоту. Почему бы не свалить на мертвого? Луке уже все равно, а со Степкой, может быть, еще придется встретиться. И лучше не злить головореза.

После адвокатов пришло время самим подсудимым сказать последнее слово. Все прошло как под копирку: признаю вину, глубоко раскаиваюсь, прошу о снисхождении.

Ход суда ускорился, процесс летел со скоростью норд-экспресса. Всем все было уже понятно, требовалось лишь соблюсти формальности. Председатель дал руководящее напутствие сословным представителям, и судьи удалились на совещание.

Алексей Николаевич окончательно успокоился. Его друзья, знакомые, Ольга Дмитриева, оба сына – все улыбались из зала и делали ему знаки. Не было самодовольного Эгнью и развязных газетчиков. Даже «судебные дамы» почти отсутствовали. Очевидно, дело шло к обвинению лжецов. Но вдруг? И Лыков запретил себе надеяться. Надо ждать, пока не стукнет молоток. Терпеть, не обнадеживать себя раньше времени. Осталось всего ничего.

Наконец двери совещательной комнаты распахнулись, судьи заняли свои места. Важные, значительные, они искоса посматривали на бывшего статского советника. Кажется, благожелательно, но как знать?

Снова встал сенатор Крашенинников и зачитал резолюцию о сущности приговора. Несытов, Бабкин и Трунтаев были признаны виновными, но заслуживающими снисхождения за добровольное признание. И подлежали заключению в арестный дом сроком на один год. Дрига получил шесть лет каторги в дополнение к уже имеющимся. Как действовавшему по принуждению лица, имевшего над ним высшую власть, бандиту сбавили два года.

В конце прозвучало самое главное. Суд доказал невиновность бывшего статского советника Лыкова. Он пал жертвой оговора, и теперь необходимо возобновить его дело с целью отмены предыдущего судебного решения.

Крашенинников, видимо, испытывал неловкость за январский суд. И теперь спешил быстрее выпустить узника на свободу. Он заявил:

– Окончательное оглашение приговора состоится завтра в одиннадцать часов пополудни. Вход публики по сегодняшним билетам. Заседание окончено, прошу очистить зал.

Все еще под конвоем Алексея Николаевича доставили в участок. Но там отношение к арестанту было совсем иное. Вместо камеры он оккупировал кабинет помощника пристава. Туда набилось человек пятнадцать. Приехал на полчаса даже сам градоначальник Драчевский и поздравил с решением суда. Гости пили шампанское, пробки с завидной частотой летели в потолок. Официанты из ресторана «В. И. Черепенников с сыновьями» утомились таскать закуски.

Присутствие в полицейских участках Петербурга заканчивается в одиннадцать часов ночи. Но гости еще целый час не разъезжались, напоили дежурного помощника и всех наличных городовых. Только после этого сыщик отправился в камеру. Внутри у него медленно разливалось новое чувство: что дурной пятимесячный сон скоро закончится и он снова станет самим собой.

Восьмого мая приговор был объявлен, и начался срок кассации. Никто из осужденных не собирался ее подавать, но порядок есть порядок. Еще две недели Алексей Николаевич провел в статусе арестанта. Утром к Четвертому участку подъезжала коляска. Он шмыгал в нее и ехал домой, скрытый от чужих глаз.

Дома Лыков проводил время с сыновьями и женой. Павел приводил внуков. Друзья не оставляли бывшего-будущего статского советника вниманием. К ночи в такой же закрытой коляске тот возвращался в участок.

Николай сходил в Азиатскую часть, поговорил с генералом Цейлем. А потом сообщил отцу:

– Мне предложено отправиться в Персию.

– В Персию? В каком качестве?

– Адъютантом штаба Персидской казачьей бригады.

– Но это формально? – догадался сыщик. – А заниматься негласно будешь тем же, чем и сейчас?

– Да, разведкой. Персидский театр военных действий в будущей войне очень интересует англичан. Ты знаешь, что мы поделили с ними страну. Нам – север, им – юг. Причем все нефтяные участки ребята забрали себе…

– Ох уж эти англичане, – фыркнул Алексей Николаевич. – Слишком много места они занимают в жизни нашего семейства. Знаешь, пошли ребята к черту! Расскажи лучше про Ванюшку.

Ваня Лыков-Нефедьев, третий внук сыщика, жил в далеком Джаркенте. Ему стукнул годик. Папаша стал рассказывать деду о его шалостях. Тот мог слушать подобные рассказы бесконечно. Две внучки-парижанки были уже подростками, а мелочь в России весьма укрепляла Алексея Николаевича.

– Присылай Анастасию с Ванюшкой сюда, – попросил Алексей Николаевич. – Не поедут же они с тобой в Тегеран! Пусть живут в Петербурге, а не среди песков и гор. Сергей Дмитриевич умер, кто их там без тебя защитит?

Сергей Дмитриевич Лоевский, тесть Николки, старый туркестанец, скончался в Верном от закупорки[150] в декабре прошлого года.

– Мы и сами об этом думаем, – признался поручик. – Настасья – урючница[151], сам помнишь ее характер. Не хочет уезжать оттуда. Но если меня направят служить в Персию, то одной с маленьким ребенком в Джаркенте ей будет трудно. Давай так: я вернусь туда, мы быстро примем решение и телеграфируем тебе.

– Хорошо, только будь, пожалуйста, с Анастасией понастойчивее. Петербург удобный город, здесь мы и Павлука – всегда поможем. А?

– Постараюсь убедить, – заверил сын.

Так прошли две недели: хоть и в комфорте, но не совсем на свободе.

Наконец настал день, когда решение суда вступило в окончательную силу.

Уже через двадцать четыре часа прокурор Судебной палаты подал жалобу в Кассационный департамент Сената. Он просил о возобновлении дела Лыкова по вновь открывшимся обстоятельствам. Сенаторы тоже сочувствовали сыщику и сработали максимально быстро. Тем более что свежее судебное решение закладывало готовую канву. В первых числах июня состоялся новый, окончательный в судьбе Алексея Николаевича процесс. Подсудимый приехал на него из дома, где проживал под поручительство генерал-майора Таубе. Все прошло быстро и предсказуемо. Лыков был оправдан, прежний обвинительный приговор – отменен. Опять началась двухнедельная кассационная морока. Наконец миновала и она.

К этому дню подоспело еще одно важное решение. Министр юстиции доложил государю о пересмотре дела Алексея Николаевича. И тот повелел вернуть теперь уже статскому советнику все Высочайше пожалованные награды. Его Величество даже изволили начертать на докладе: «Весьма рад за Лыкова». Сыщик, как и полагается в подобных случаях, был ознакомлен с резолюцией. Раньше она бы ему польстила. Теперь же он счел ее лишь формальностью. После того как государь его предал, Лыков навсегда потерял к нему уважение…

Объявление о вступлении в силу нового приговора было зачитано все в том же зале заседаний Петербургской судебной палаты. На него пришло совсем немного людей, в основном друзья сыщика. Когда Крашенинников сказал положенные слова, Алексей Николаевич вынул из кармана заранее приготовленный Георгиевский крест и демонстративно приколол себе на грудь.

Судебный пристав, тот самый, что отбирал у него в январе ордена, радостно улыбнулся статскому советнику из задних рядов.

Глава 23

Непростое возвращение

Отдохнув день, Лыков в парадном мундире со всеми регалиями явился с утра на Фонтанку, 16. Постовой городовой, курьеры, служители – все его приветствовали и поздравляли. Торжественный и сияющий, статский советник направился к директору.

Белецкий принял подчиненного с искренней радостью.

– Слава богу, Алексей Николаевич, что все для вас закончилось! Несказанно этим доволен. Дел накопилось – некогда нос почесать. И все по вашей части. Или вы желаете сперва отдохнуть?

– Хватит, отдохнул в номере с видом на Крюков канал. Разрешите приступить к несению службы.

– Для этого вам нужно в первую очередь представиться министру. Я иду к нему на доклад в четыре часа и узнаю, когда он вас примет.

Сыщик насупился:

– Не желаю ему представляться.

– То есть как не желаете? – опешил директор департамента. – Почему?

– А вы вспомните, как Макаров себя повел в моей истории. Сжил со свету из каприза. Он сознательно сообщил следователю, что я признался ему в частной беседе в избиениях арестантов! Зачем? Только чтобы утопить. Ведь его слова легли в основу обвинения. И человека, который полжизни ловил жуликов, посадили в одну с ними тюрьму. Как меня там не убили, до сих пор удивляюсь… Может, честный нотариус на это и рассчитывал?

Начальник вгляделся в подчиненного и понял, что тот говорит всерьез.

– Алексей Николаевич, я понимаю вашу досаду. И сам в душе не одобряю поведения министра. Но куда деваться? Имеется регламент. Не представляться нельзя. Лишь после этой формальности вы сможете приступить к службе.

– Степан Петрович, вы понимаете меня, а я понимаю вас. И благодарен за все, что вы сделали для моего оправдания. Так бы вести себя Макарову! Ан нет. Прошу простить за то, что вы, скорее всего, назовете упрямством. Понимаю, что создаю вам ненужные трудности. Извините меня за них. Но… не могу. Не хочу идти к человеку, который выбросил мою жизнь в помойное ведро. Кто он такой?

– Он министр внутренних дел, назначенный государем, – мягко напомнил действительный статский советник.

Насчет государя Лыков догадался промолчать, а насчет министра ответил:

– Это не дает ему права губить преданных долгу людей. Вот представьте на секунду: я к нему приду. Он величественно скажет мне пару пустых фраз и отпустит.

– Так и будет, – обрадовался директор. – Ну что вы, право, как барышня! Отбудете неприятный номер, все мы то и дело стискиваем зубы. Терпим дураков и нахалов, склоняемся перед вышестоящими ничтожествами. В первый раз, что ли? Уверяю, что и не в последний. А тут две казенные фразы, и обратно за дверь…

– Не пойду, – мрачно сказал статский советник. – К лешему такого начальника. Чует ведь свою вину.

– В этом не уверен, – грустно возразил Белецкий. – Послал бог министра…

– Не чует? Тогда тем более не пойду. Унижаться перед эти пуделем? Увольте.

– Так ведь уволит! – впервые рассердился директор. – С радостью. Вы сами ему повод даете. Неужели непонятно?

Лыков упер руки в колени и сказал в сердцах:

– Я понимаю, что ставлю вас в неловкое положение. Еще раз прошу меня извинить. Служить хочу. А спину гнуть пред этим – не стану. Хоть режьте. Поэтому очень был бы вам обязан, если бы вы со своим опытом нашли решение. Для нас обоих! Он и сам не хочет со мной разговаривать, поверьте. Какой бы ни был пудель, а в душе конфузиться ему придется. Так давайте этого избежим.

– Каким образом? – Белецкий задумался. – Если, положим, я ему сообщу, что вы не желаете ему представляться, поскольку считаете себя несправедливо обиженным… Могу так сказать?

– Конечно!

– Вопрос, как его превосходительство к этому отнесется. Не вышло бы хуже.

– Хуже, чем было, уже не будет, – заявил Алексей Николаевич. – Не принять меня обратно на службу он не вправе. И представился я или нет, всего лишь формальность. По закону после отмены обвинительного приговора я вернул все права и обязан поступить на прежнюю должность. Даже если подам прошение об отставке…

Белецкий переменился в лице, но Лыков его тут же успокоил:

– …чего я вовсе не собираюсь делать, но сначала надо в ту должность вступить. И тут он бессилен, пускай не преувеличивает свою значимость.

Сыщик был зол на Макарова и наотрез отказывался называть его по фамилии, только «он».

– Продолжим, – хмуро сказал Степан Петрович. – Я сообщаю о вашем нежелании и мотивах. И прошу допустить вас к отправлению должности без аудиенции. Давайте, мол, впишем в секретарский журнал, что аудиенция состоялась, и пусть готовят приказ. Так?

– Было бы наилучшим выходом для меня, – согласился сыщик. – А приступить я могу хоть сию секунду. Соскучился по службе.

На этом беседа с директором закончилась. Лыков отправился по кабинетам Департамента полиции. Тот был, пожалуй, самым многочисленным из государственных учреждений. Считая заштатных и сверхштатных сотрудников, служительскую команду, Заграничную агентуру, он насчитывал более шестисот человек. Одних вице-директоров пятеро! Алексей Николаевич удостоил посещением только их, чиновников особых поручений от шестого класса и выше[152], делопроизводителей (важные люди!) и их старших помощников. И то у него ушло на это часа три. Последним сыщик навестил отставного подполковника Анисимова и поблагодарил за помощь.

Закончив обход, статский советник направился в Екатерининскую церковь. Она стояла во дворе департамента, не видимая снаружи. Алексей Николаевич любил сюда приходить. Народу всегда мало, и потому благостно. Поблагодарив Всевышнего за свободу, он сел в своем маленьком кабинетике, который делил с помощником, уставился в окно и принялся ждать.

Вид был так себе. Окно выходило на внутреннюю тюрьму. Но сыщик был настолько рад вернуться! В Семибашенном Лыков часто вспоминал этот бесхитростный пейзаж. И вот он опять перед глазами. Хорошо…

Белецкий тем временем явился к министру для очередного доклада. Присутствовал и товарищ министра Золотарев – как всегда, безмолвный.

Директор Департамента полиции доложил последние новости, дал на подпись несколько приказов. Золотарев уже собрался уходить, но Белецкий попросил разрешения обсудить еще один вопрос.

– Как вы знаете, суд отменил приговор в отношении статского советника Лыкова и восстановил его в правах.

Макаров насупился, а Степан Петрович продолжил:

– Алексей Николаевич явился в департамент в парадном мундире. Ждет не дождется, когда вернется к обязанностям службы; соскучился.

– М-м… Пусть придет завтра пораньше, без четверти девять. Представится, и в бой.

– Александр Александрович, – осторожно начал директор, – Лыков чувствует себя несправедливо обиженным. И просит допустить его к службе без этой процедуры.

Макаров сразу все понял и взвился:

– Что? Не хочет представляться?

– Да.

– Чувствует себя обиженным? Может быть, он еще рассчитывает на извинения с моей стороны?

Внезапно заговорил Золотарев:

– Александр Александрович, Лыкова можно понять. Мы довольно быстро согласились с его виной. Он утверждал, что стал жертвой сговора уголовных. Мы даже не рассматривали эту версию. А вот теперь новый суд доказал правоту статского советника.

– Ну и что? Тогда его вина была совершенно очевидна. Мне не за что извиняться, пусть и не надеется. И вообще…

Министр возмущенно пофыркал и продолжил с нарастающим раздражением:

– Мой подчиненный на меня обижается? Да как он смеет? Кто он и кто я!

Белецкий заговорил все так же почтительно:

– Александр Александрович, вы министр. А Лыков – самый опытный уголовный сыщик в Департаменте полиции. Он нужен мне. Он нужен вам, поскольку всегда выполняет данные ему поручения…

– Неправда! Икону Казанской Божией Матери ваш лучший сыщик не нашел.

– Так ее никто бы не нашел. Нельзя найти то, чего нет. Но позвольте продолжить. Лыков проявляет амбицию. Это, конечно, нарушение субординации. Но его можно понять. С такими заслугами…

– С какими такими заслугами? – окончательно разъярился министр. – Помню я его заслуги! Читал список претензий от прокурорского надзора. Арестованных бить? На это много ума не надо.

– …с его заслугами, – упрямо продолжил Белецкий, – мы могли бы придумать способ обойти все эти формальные процедуры и допустить Алексея Николаевича к службе. Его нет уже пять месяцев. И это сказывается на деятельности департамента. Сложное дело некому поручить. А между тем они сыпятся и сыпятся сверху. В том числе и Высочайшие поручения. Мы сами себе создаем проблемы, отказываясь от таких людей, как Лыков.

Макаров спросил у своего товарища:

– А вы что думаете на этот счет, Игнатий Михайлович?

– Я согласен со Степаном Петровичем. Лыков – очень полезный чиновник, ему по-настоящему нет сейчас замены. Надо сделать шаг навстречу, учитывая нашу перед ним вину.

– И вы про вину… Нет никакой нашей вины. Бить на допросах не надо! Сам во всем виноват.

Белецкий ободрился поддержкой товарища министра и предложил вариант с записью в секретарский журнал. Макаров без особых раздумий согласился:

– Хорошо, пусть будет так. Это навроде операций с визитными карточками. Когда меня назначили на должность, я должен был объехать человек двести и представиться им по случаю назначения министром. Я побывал у двадцати самых нужных, а остальным мой лакей развез карточки.

– Истинно так, ваше превосходительство, полная аналогия, – поддержал начальство действительный статский советник.

– Ну, быть по сему, – сказал Макаров, вставая. – Пусть подпишет присяжный лист и заступает. Пойдем навстречу.

Белецкий тоже поднялся, но настороженно спросил:

– Какой присяжный лист?

– Что значит какой? Какой мы все подписывали.

– Так ведь и Лыков его подписывал. В тысяча восемьсот девяносто четвертом году, при воцарении нынешнего государя Николая Александровича.

Министр недовольно ответил, давая понять, что считает разговор оконченным:

– С тех пор, если вы забыли, он вылетел с коронной службы. Теперь пусть присягает заново. Мне пора на заседание Совета министров…

– Александр Александрович! – заторопился Белецкий. – Но суд же отменил приговор. Значит, старая присяга статского советника вернула свою силу. Может быть, запросим на сей предмет мнение юрисконсульта министерства?

Макаров высунулся в приемную и бросил секретарю:

– Пусть подгонят мотор.

Потом повернулся к собеседнику и сказал с крайней степенью раздражения:

– Я сам, если помните, юрист. Могу поучить любого юрисконсульта. Повторю: пусть ваш любимчик заново подпишет присягу. Все!

Белецкий возразил министру:

– У Алексея Николаевича обостренное чувство собственного достоинства. Что, увы, редкость в России. Боюсь, он не станет присягать повторно.

– Тогда пошел ваш Лыков в… лесотундру. Много о себе воображает. Обойдемся без него.

Директор Департамента полиции по внутреннему коридору вернулся на свою половину, велел подать чаю и, пока пил, думал. Как половчее сказать Лыкову? Хлопнет дверью, и все. А нужен, ох как нужен…

В результате статский советник предстал перед Белецким и возбужденно спросил:

– Ну что?

– Все в порядке. Идея с записью в журнал принята. Только подпишите заново присяжный лист и можете завтра приступать к службе. Уже есть для вас задание.

– Какой лист? – замер Алексей Николаевич. – Я его один раз уже подписывал.

– Ну, еще раз подмахнете.

– А для чего?

– Требование министра. Вы же были отставлены от государственной службы. Нужно заново. Это пустая формальность.

Лыков долго молчал, потом спросил:

– Он что, совсем дурак? Суд отменил приговор в отношении меня. Значит, отменены и все его последствия. Я не юрист и то понимаю. А он? Нарочно хочет меня унизить?

– Алексей Николаевич, я вас очень прошу не придавать этой мелочи чрезмерного значения. Пусть он выказал себя не в лучшем виде. Но служба важнее!

– Степан Петрович, какая же это мелочь? Честь и у меня, и у вас одна. Разве можно ею поступаться? Присягу я давал. Вины за мной никакой нет. Зачем же профанация? Нет, не буду.

Белецкий встал и пожал плечами:

– Я сделал все, что мог. Министр настаивает.

– Тогда я пошел, – побледнев от злости, ответил сыщик.

– Куда?

– К Дурново. Петр Николаевич всегда меня понимал, поймет и теперь.

Директор хмыкнул скептически:

– Он теперь рядовой член Государственного совета. Их там после реформы почти двести человек. Что может ваш Дурново?

– А вот увидите.

И Лыков удалился. Некоторое время он еще провел в кабинете, пересказывая Азвестопуло беседу с директором. Тот был возмущен:

– Вот и служи им после этого.

– Да я не им служу.

– Ага! – взвился коллежский асессор. – России! Вот высшая честь и высшая радость. А Россия почему-то в упор не видит ваших трудов.

– Ты бы поаккуратнее, – предостерег помощника шеф. – И вообще, не ставь на одну доску родную страну и неродное начальство. Которое чем дальше, тем заметнее мельчает. Ну, оставайся, а я пойду.

Прямо в кабинете статский советник переоделся в партикулярный сюртук:

– Ух, как я отвык от мундира. В арестантском бушлате много удобнее. Ну, я на двадцать семь – двадцать восемь[153].

Петр Николаевич, уступив шесть лет назад должность Столыпину, остался не у дел. Умный, энергичный и еще не очень старый, он мог и хотел служить. Но ему не давали. Засев в Государственном совете, Дурново присоединился к правым. Однако тамошняя говорильня была действительному тайному советнику не по душе.

Месяц назад, в апреле, он получил Владимира первой степени по случаю пятидесятилетия службы в офицерских чинах. При именном рескрипте! В свете заговорили о его возвращении во власть. И Лыков отправился на Моховую с надеждой именно на это.

Сначала сыщик, конечно, телефонировал бывшему начальнику. Петр Николаевич обрадовался и сказал:

– Приходите прямо сейчас. Я очень рад за вас, заодно и отметим пересмотр приговора.

– Лечу!

Подойдя к дому, Лыков заметил нескольких агентов, слоняющихся вокруг. После ухода с должности Дурново опасался покушения на свою жизнь. И не напрасно. Полоумная девица Леонтьева, дочь якутского вице-губернатора, застрелила в Швейцарии француза-рантье Шарля Мюллера, приняв его за экс-министра. Поэтому даже сейчас отставника караулили шесть чинов охранной команды Департамента полиции, и в подъезде дежурил городовой. Агенты знали сыщика в лицо. Один из них прошел с ним в парадное и велел городовому пропустить статского советника.

В большой, но неуютной квартире гость рассказал хозяину о своих злоключениях. Как Макаров сначала сдал его судейским, даже не поборовшись, а сейчас желает унизить. Дурново выслушал и спросил:

– Чего вы от меня хотите?

– Чтобы этот кретин взял меня на службу.

– Так подпишите бумагу, и дело с концом.

– Не желаю. Присягу по два раза не дают.

– Гордыня вас заела, Алексей Николаевич, вот что я вам скажу.

– Служить бы рад – прислуживаться тошно, – процитировал Грибоедова сыщик. – Ничего с тех пор не изменилось, увы.

Собеседники выпили еще по рюмке настойки, и Алексей Николаевич спросил:

– Что, если передать государю?

– А смысл?

– Ну…

Дурново сказал, глядя в сторону:

– Я теперь вижу его раз в год, издалека. Стал не нужен. У нашего самодержца как? Вышел из ближнего круга – и тебя больше не существует. Бросается людьми, как будто у него их без счета. Когда война сделает свое черное дело, возле Николая Александровича не останется ни одного сильного человека. Сильного и при этом верного. А он начнет жаловаться: куда все подевались, изменники? Тьфу!

– Значит, ничего нельзя сделать? – закручинился сыщик.

– Я попробую напугать нотариуса. Но успеха не гарантирую. Он что, действительно сказал, что повидал побольше вашего?

– Да, и глазом не моргнул.

– Кабинетный слизняк, – ругнулся Дурново. – Всю жизнь просидел на жопе, а туда же. Ну, еще по лампадке?

На другой день ровно к началу приемных часов Петр Николаевич явился на Фонтанку, 16. Разумеется, министр принял его первым.

Дурново сразу заговорил по существу:

– Статский советник Лыков рассказал мне, что не может нормальным образом вернуться на службу.

– Правильнее сказать – не хочет, – ответил Макаров.

– Но подписывать заново присяжный лист – это уж чересчур. Не находите?

– Нет, не нахожу. Лыков вылетел с коронной службы по приговору суда. Теперь надо принимать присягу заново.

Дурново попытался убедить министра:

– Приговор отменен. Лыков восстановлен в правах, включая сословные, служебные и так далее. Все теперь как было прежде.

Макаров стал краснеть от злости:

– Петр Николаевич, сколь помнится, вы заканчивали Морской корпус. И учите праву меня, выпускника юридического факультета Петербургского университета?

– Иногда неплохо и поучить, – небрежно ответил бывший министр нынешнему. – Вы же собирались поучить Лыкова? Сказали, что повидали побольше его…

– Не помню. А если даже и сказал? Что с того? Он стал мне дерзить.

Дурново уселся поудобнее, скрестил пальцы на коленях и спросил:

– Вы хоть понимаете, что у Алексея Николаевича за спиной?

– А что такого у него может быть за спиной?

– Война. Потом тридцать три года службы. То ли одиннадцать, то ли двенадцать ранений, он и сам уже не помнит сколько. У вас, Александр Александрович, сколько шрамов на теле?

Макаров стал напоминать помидор, но молчал.

– Ни одного? Я так и думал. У меня вот тоже ни одного. Повезло. А Лыкова резали, взрывали, засыпали в пещере… Стреляли в него. Толкали под трамвай. Убивали целой бандой. Сбрасывали на ходу с поезда. Дважды приходили по его душу домой, и первая жена из-за пережитого сошла с ума… Что же вы такого повидали, что дало вам право говорить с ним в подобном тоне?

Дурново встал и горячо продолжил:

– Вы понимаете, что на таких, как Лыков, держится наша государственность? Не на вас, не на мне. Министры приходят и уходят, России до этого нет никакого дела. Скоро будет война. Она приведет к тому, что нас сметут либералы, которых, в свою очередь, выгонит чернь. И лишь такие, как Алексей Николаевич, встанут на защиту порядка. Если они не сдержат напор, конец всему. На вес золота эти люди, как вы не поймете? Городовой, что мокнет на посту в любую непогоду. Урядник, которому по ночам стреляют в окно. Околоточный с пробитым в пятом году легким. Пристав, в которого кинули уже вторую бомбу. Если…

Макаров пытался перебить собеседника, но тот властно хлопнул по столу и продолжил:

– Дайте сказать, я сейчас уйду! Так вот. Перейдем к делу. Вижу, вы ничего не понимаете в службе по Министерству внутренних дел. Всю жизнь в судейских, терли одним местом стул в теплом кабинете, вот и… Поэтому предлагаю вам выбор. Или Алексей Николаевич Лыков возвращается в Департамент полиции без всяких дурацких унижений, которые вы ему наметили. Или я пишу государю. И тогда унижения ждут вас. Выбирайте.

Макаров, казалось, сейчас лопнет. Он открыл было рот, но Дурново быстро спросил:

– Вы знаете, что императрица очень вами недовольна? И уже выговаривала Коковцову за его рекомендацию?

Последние две фразы подкосили министра больше, чем весь предыдущий разговор. Он поднялся и скороговоркой объявил:

– Пусть выходит на службу этот ваш протеже. Только в мой кабинет ему вход воспрещен навсегда, не желаю его видеть. Честь имею!

– Ну не навсегда, а только пока вы здесь, – снисходительно поправил Дурново. И вышел, не подав собеседнику руки.

Эпилог

Комитет по спасению Лыкова прекратил свою деятельность и был распущен. Он так и не ответил на некоторые важные вопросы. Например, кто стоял над Тольхом. Слишком много тот мог для скромного делопроизводителя губернского тюремного отделения. Алексей Николаевич долго ломал голову и пришел к выводу, который еще раньше сделал Филиппов. Покойный был лишь управляющим «перекрасочной мастерской». А подлинный хозяин сидел выше, в Главном тюремном управлении. Сыщик поделился подозрениями с Хрулевым. Тот обиделся и заявил, что среди его подчиненных предателей нет. Но потом сомнения одолели и Степана Степановича. Он начал тайное расследование. Противник оказался умнее и, видимо, принял меры. В 1913 году Хрулев умер в возрасте всего 53 лет; обстоятельства его смерти показались Лыкову подозрительными. Однако официально было признано, что смерть начальника ГТУ наступила от естественных причин. Предателя так никогда и не нашли.

Петр Николаевич Дурново скончался спустя два года. Он успел вручить государю свои предостережения, в которых продемонстрировал удивительный дар предвидения. Советы Дурново не произвели должного впечатления на монарха. Интересно, вспомнил ли он о них в Ипатьевском доме?

Александр Александрович Макаров вылетел из Министерства внутренних дел в декабре 1912 после Ленского расстрела. Примкнул к правым в Государственном совете, в 1916-м полгода пробыл министром юстиции. Арестованный Временным правительством, на допросах вел себя довольно жалко… Вышел под залог, но покинуть Петроград не сумел. В 1919 году был казнен чекистами.

Павлу Григорьевичу Курлову повезло больше. Гибель Столыпина вышла ему боком, однако суд по этому делу не состоялся. Император распорядился прекратить следствие в отношении него без последствий. Но общественное мнение не простило шталмейстера, ему пришлось уйти в отставку. Курлов вернулся на службу, когда началась война. Он занимал ряд высоких должностей в прифронтовых тылах, затем заведовал делами Департамента полиции на правах товарища министра, но без официального назначения. Вторично покинул службу за три месяца до революции. Временное правительство посадило генерала в Петропавловскую крепость. Когда пришли большевики, Курлов сумел бежать из Петрограда. Умер он в Берлине в 1923 году, похоронен на кладбище Тегель.

Поручик Лыков-Нефедьев завершил свои дела в Восточном Туркестане. Он создал резерв агентуры для угрожаемого периода, организовал базы снабжения на сопредельной территории и покинул Джаркент. В Синьцзяне до сих пор находят тайники, оставленные в начале прошлого века русской военной разведкой. В них документы, снаряжение, оружие, осаленные боеприпасы и серебряные китайские слитки – ямбы. Таких тайников заложили много. Их еще долго будут находить…

Об авторе

Николай Свечин – автор исторических детективов.

Каждый его роман – это глубокое погружение в эпоху вплоть до того, как выглядели денежные знаки той поры и чем сыщики брились по утрам.

Дотошный в деталях, Свечин тем не менее чертовски увлекателен в плане сюжета. Про Алексея Лыкова читаешь запоем одну книгу за другой!

Примечания

1

См. книгу «Кубанский огонь». (Здесь и далее – примеч. авт.)

2

Сухомлинов В. А. – военный министр.

3

Второй приезд Столыпина в Петербург длился с 1 по 5 августа 1911 года.

4

См. книгу «Столица беглых».

5

Гондатти Н. Л. – исследователь Сибири, шталмейстер, действительный статский советник, в 1911–1917 годах генерал-губернатор Приамурского края.

6

Сазонов С. Д. – министр иностранных дел.

7

Возле Певческого моста находилось здание российского Министерства иностранных дел.

8

Кассо Л. А. – министр народного просвещения.

9

Брайтова болезнь – тяжелое почечное заболевание.

10

Евреи (ирон.).

11

Кривошеин А. В. – главноуправляющий землеустройством и земледелием, ближайший сотрудник Столыпина по аграрной реформе.

12

Брегетовский волосок – уравнительный маятник.

13

Филиппов В. Г. – начальник Петербургской сыскной полиции (ПСП).

14

«Велодог» – примитивный револьвер, который покупали велосипедисты, чтобы отбиваться от уличных собак.

15

По адресу Офицерская, 28, располагалась Петербургская сыскная полиция.

16

См. книгу «Узел».

17

Водка с белой головкой была дешевле и хуже по сравнению с так называемой красной головкой.

18

Гайменник – убийца (жарг.).

19

Меделян – русская порода крупных собак, с которыми охотились на медведей.

20

На Шпалерной находился Дом предварительного заключения (ДПЗ) – петербургская следственная тюрьма.

21

Масалка – военный (жарг.).

22

Стодесятники – солдаты и матросы, осужденные за участие в военных бунтах в 1905–1908 годах.

23

Кошко А. Ф. – начальник Московской сыскной полиции (МСП).

24

В тюрьме содержались преступники с малым сроком (до 1 года). В исправительные арестантские отделения (до 1870 года – арестантские роты) помещали преступников со сроком от 1,5 до 6 лет. В каторгу – со сроком от 4 лет и до бессрочной. Только каторжники носили кандалы и выполняли тяжелые работы.

25

«Майские жуки» – ученики знаменитой частной школы Карла Мая на 13-й линии Васильевского острова.

26

Аи-сек – марка французского шампанского.

27

Щегловитов И. Г. – министр юстиции.

28

К черту.

29

Статья 1886 я Устава уголовного судопроизводства.

30

Марка телефонного аппарата.

31

См. книгу «Касьянов год».

32

См. книгу «Узел».

33

Дергач – налетчик (жарг.).

34

Инобытие – алиби.

35

В Литовском замке с 1884 года помещалось Петербургское исправительное арестантское отделение.

36

См. книгу «Фартовый город».

37

Обер-прокурор – министр юстиции.

38

Скок – налетчик.

39

В царской России не было специальных тюрем для бывших полицейских: они сидели вместе с другими арестантами, но в особых «легавых» камерах.

40

Маз – атаман банды (жарг.).

41

См. книгу «Восьмое делопроизводство».

42

Анисимов подчинялся Лыкову, когда тот временно исполнял обязанности делопроизводителя Восьмого делопроизводства.

43

Вохра – кровь (жарг.).

44

Переводная бумага – копировальная.

45

Красный – вор (жарг.).

46

Выводной надзиратель выводит арестантов из камер в отхожее место, в баню, на прогулку и на допрос. Принимает счетом от отделенного (коридорного, постового) надзирателя.

47

Исправительные работы второй степени – от 3 до 3,5 года.

48

Джунковский В. Ф. – московский губернатор.

49

См. книгу «По остывшим следам».

50

Декатировальная машина – устройство для обработки ткани водяным паром или горячей водой для предотвращения ее усадки в готовых изделиях.

51

Изготовление папиросных гильз.

52

82 литра.

53

31,52 литра.

54

10,89 кг.

55

Пятая степень исправительных работ – срок до 1,5 лет.

56

Четвертая степень исправительных работ – от 1,5 до 2,5 лет, третья – от 2,5 до 3 лет, вторая – от 3 до 3,5 лет.

57

Урок – задание на день.

58

Абрикотин – марка ликера.

59

Согласно пункту 707 Устава уголовного судопроизводства.

60

Городовой врач – врач, служащий в городской управе.

61

Тогда медицина разделяла повреждения, повлекшие за собой гибель человека, на неизбежно смертельные и случайно смертельные. Считалось, что лишь нанесение случайно смертельных ран говорит об отсутствии у виновного заранее обдуманного намерения.

62

См. книгу «Кубанский огонь».

63

Перевязочное свидетельство – документ, фиксирующий получение ранения (контузии, увечья) при исполнении служебных обязанностей.

64

Жулик – арестантский нож.

65

По адресу Офицерская, 29, находилось Петербургское исправительное отделение.

66

В тюрьме имелось два ключника: по продовольствию и по одежде.

67

Выписка – покупка провианта в тюремной лавке на средства арестанта.

68

Низшие классные чины тюремного ведомства носили плечевые шнуры, от титулярного советника и выше – погоны, установленные для полиции. Если служащий тюрьмы имел военный чин, то носил офицерские погоны при мундире конвойных войск.

69

Домзак – Дом предварительного заключения на Шпалерной.

70

Слово «заключенный» стало постепенно заменять слово «арестант» в циркулярах Главного тюремного управления начиная с 1906 года, но приживалось медленно.

71

Соковые подошвы – подошвы из воловьей кожи.

72

Постельник – мешок, набиваемый соломой, для устройства тюфяка.

73

Сборная – комната, в которой находятся свободные от дежурства надзиратели, вооруженные на случай беспорядков.

74

Егерское белье – популярное мужское белье из шерстяного трикотажа, изобретенное немецким гигиенистом профессором Йегером.

75

Тургашка – табуретка.

76

Отвоцкий порошок – порошок для чистки уборных, состоял из мела, опилок, торфа и специального мелкозернистого отвоцкого песка, добываемого в Польше.

77

Зайчик – махорка с бумагой, травка – спички (жарг.).

78

Пирог с молитвою – пирог без начинки.

79

Полная пенсия тогда составляла половину жалованья.

80

Глот – жадный, обжора.

81

Дух – полицейский (жарг.).

82

См. книгу «Выстрел на Большой Морской».

83

Статья 1546 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных: «За угрозу насильственных действий, когда к тому было присоединено требование выдать или положить в назначенное для того место сумму денег…»

84

От сохи на время – случайные арестанты, жертвы злых развлечений фартовых.

85

Военнообязанных призывали на срочную службу по жребию.

86

Рабочая книжка – то же, что квитанционная книга: ведомость учета заработка арестанта.

87

Электрический душ горячего воздуха – фен.

88

См. книгу «Между Амуром и Невой».

89

По другим данным, на 818 арестантов.

90

«Протестант» – проблемный заключенный.

91

Ряжка – банная шайка.

92

По адресу угол Греческого проспекта и Седьмой Рождественской улицы находилось Главное тюремное управление.

93

До Зозунька на ярмарку – на Кудыкину гору.

94

Подстарший – помощник старшего надзирателя в отделении.

95

Цитадель – Варшавская крепость.

96

Погибли два околоточных надзирателя, девять городовых, шесть жандармов и пять нижних чинов армии; девять человек были ранены.

97

См. книгу «Варшавские тайны».

98

ППС (Polska Partia Socjalistyczna, PPS) – Польская социалистическая партия.

99

Санкт-Петербургская временная тюрьма находилась по адресу: Большой проспект Васильевского острова, 96.

100

Мент – тюремный служитель.

101

Жанглот – ночной караульщик (жарг.).

102

К внеразрядным сыскным отделениям относились Петербургское, Московское и Варшавское. Сыскные отделения первого разряда были открыты в крупных городах.

103

Сделать осаже – осадить, сбить спесь.

104

С оружием и обозами (франц.).

105

Трипотаж – мошенничество.

106

И.д. – исправляющий должность.

107

Администрация исправительных арестантских отделений имела право заковывать заключенных в кандалы исключительно для предотвращения побега; в данном случае Сахтанский превысил свою власть.

108

Канка – петля (жарг.).

109

См. книгу «Завещание Аввакума».

110

195 см.

111

Счастливец – мошенник (жарг.).

112

Саламата – арестантская каша.

113

Пустить пушку – распространять ложные слухи (жарг.).

114

После вынесения приговора осужденный поступал в распоряжение губернского правления, и уже оно отсылало его к месту отбытия наказания.

115

В каторжном отделении Бутырской тюрьмы было пять бараков, Шестым с горькой иронией называли морг.

116

Детский возик – коляска.

117

Талан на майдан – тюрьма как дом родной.

118

См. книгу «Дознание в Риге».

119

Дзонг – тибетская крепость.

120

См. книгу «Случай в Семипалатинске».

121

Отдел III Б – разведывательная служба германского Большого Генерального штаба.

122

ГУГШ – Главное управление Генерального штаба.

123

Монкевиц Н. А. – полковник, помощник 1-го обер-квартирмейстера ГУГШ, заведующий Особым делопроизводством (разведка и контрразведка).

124

Эвиденцбюро – разведка и контрразведка Австро-Венгерской империи.

125

Растительная слоновая кость – семена некоторых видов пальм, шли на изготовление пуговиц.

126

Лещетки – кузнечные клещи.

127

Коренник – подельник, соучастник (жарг.).

128

Скобель – полицейский чиновник (жарг.).

129

Царенка – деньги (жарг.).

130

Скесовать – испугаться (жарг.).

131

Канка – водка, стирки – карты (жарг.).

132

Регалка – татуировка (жарг.).

133

Рамолик – впавший в слабоумие.

134

Амурская колесная дорога (Колесуха) – колесная дорога от Хабаровска до Благовещенска, строившаяся в 1898–1910 годах, в том числе силами каторжников.

135

Начальник Купянской тюрьмы в тот день был в отпуске.

136

Горбач – дикий старатель.

137

У каждой воинской части имелся свой праздник.

138

«Сучий департамент» – камера для доносчиков.

139

ГЖУ – Губернское жандармское управление.

140

Наградные в гражданском ведомстве получали три раза в год, третями: в день Святой Пасхи – за сентябрьскую треть (с сентября по декабрь), 6 мая – за январскую (с января по апрель) и 6 декабря – за майскую (с мая по август).

141

Финаги – сыщики (жарг.).

142

Пахан – тюремный надзиратель (жарг.).

143

Желтый вагон означал вагон второго класса, зеленый – третьего.

144

Пояс ожога – окантовка пулевого отверстия пороховым нагаром, возникает при выстреле с близкого расстояния.

145

См. книгу «Туркестан».

146

Известковое молоко – гидроксид кальция, иначе – гашеная известь.

147

Малайка – тюремное прозвище кавказцев.

148

Бакинский татарин – азербайджанец.

149

См. книгу «Лучи смерти».

150

Закупорка – инсульт.

151

Урючник – русский, родившийся в Туркестане (самоназвание).

152

Начиная от коллежских советников.

153

Дурново П. Н. жил по адресу улица Моховая, дом 27/28, квартира 27.

Content

Николай Свечин
Взаперти

Глава 1 «Вернусь – и поговорим…»

Глава 2 Коряво…

Глава 3 Неожиданный оборот

Глава 4 Черные дни

Глава 5 Накануне процесса

Глава 6 Разговоры

Глава 7 Суд

Глава 8 Приговор

Глава 9 Первый день

Глава 10 Лыков осваивается

Глава 11 Литовский замок

Глава 12 По лезвию

Глава 13 Командировка в преисподнюю

Глава 14 Схватка в карцере

Глава 15 Новые времена

Глава 16 Измена генерала Таубе

Глава 17 Комитет по спасению Лыкова

Глава 18 Новые открытия

Глава 19 Кровавые побеги

Глава 20 Разгром «иванской» аристократии

Глава 21 Последний свидетель

Глава 22 На свободу!

Глава 23 Непростое возвращение

Эпилог

Об авторе

Примечания