Чудеса случаются!

(сост. Н. Шумак)

© ООО «ПРОЧИТАТЕЛЬ»

© Шумак Н., 2019

© Чернецкая Т., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Посвящается писателю Александру Куперу и журналисту Александру Куприянову.

Спасибо за то, что ВЫ есть.

Авторы сердечно благодарят замечательного профессионала – редактора Екатерину Неволину.

Без ее мудрого руководства и поддержки мы рисковали заблудиться и не дойти до финиша.

Истории собраны и рассказаны:

Натальей Шумак, Татьяной Чернецкой.

В некоторых историях имена, а также другие подробности изменены по просьбам героев.

Авторы говорят спасибо друзьям, родным и знакомым, которые поддерживали команду в этом путешествии.

Rammstein

Когда Женя училась в четвертом классе, хулиганистый Макс принес в школу диск. Класснуха как раз просила поделиться – включить на классном часе самую любимую песню. Макс шутки ради еще и звук на магнитофоне на полную подкрутил. Как грянул ураганный немецкий рок!

Гулкий глубокий голос запел о чем-то важном. Класснуха вздрогнула, уронила ручку. Мальчики заржали. Девочки захихикали. Максику заслуженно прилетела красная запись в дневник. А Женя после уроков подошла к наглой школьной звезде, любимчику всех девочек параллели, и, стесняясь, спросила:

– Что это было? Макс, что ты включил?

Спортсмен и красавчик с презрением посмотрел на тихоню. Кошмарно одетая, короткостриженая, сутулая, блеклая Женя была ему неинтересна. И вот удивила вопросом. Он ответил, что это запись его любимой группы. Но никакими особенными сведениями, кроме имени лидера, поделиться не смог. А Женя, что называется, залипла…

Когда стали распределять группы учить иностранный язык, на выбор давали английский или немецкий. Само собой, все хотели изучать инглиш. А немецкий доставался лузерам. Именно к такому сорту людей Женя относилась по факту рождения, но не по оценкам. Отличница могла претендовать на хороший выбор – английский. Но она сжала кулачки и повторила для класснухи еще раз:

– В немецкую группу запишите меня, пожалуйста.

Женя хотела знать, о чем поет, кричит и шепчет невероятный немецкий рок-музыкант.

Мама – уборщица на заводе, папы нет и не было. Жизненный старт у Жени был трудный, почти с самого низа социальной лестницы. Но специально для тихой невысокой светлой девочки – она так чувствовала – пел Тилль. Вот!

Через два года усерднейших занятий, краснея от многих выражений, Женя смогла переводить распечатанные тексты песен Тилля. Через четыре года – понимать на слух все, что он пел на родном немецком. Он был и есть настоящий поэт. И о смыслах, глубинах его произведений Женя может говорить часами.

Вернемся к ее учебе в школе в то время – пятерки.

К жизни вместе с мамой – безденежье, нехватка витаминов, скудная еда, заношенная, всегда с чужого плеча, одежда. Но мама любила Женю, девочка знала это. Бабушка позже рассказывала ей, что, когда Оля узнала, что ждет ребенка, а любовник шарахнулся, обругал и исчез с горизонта, у глупышки, только-только закончившей школу, даже не мелькнула мысль об аборте. Хотя ужаснувшиеся родители и предлагали ей избавиться от «плодов греха».

– По рукам и ногам повяжет младенец. Что делать будешь, дура?

Оля справилась. Как смогла, как сумела. Жили трудно, но при этом девочка всегда чувствовала душевное тепло. Женя удивлялась, когда видела, как мамы на улицах кричат на своих детей, бьют. Представить, что ее мамулечка замахнется, ударит или просто повысит голос, было невозможно.

Да. Она была необразованной, слишком скромной, иногда вялой или медлительной. Но не тупой, не равнодушной, не бессердечной.

Врач научил делать массаж – Оля возилась с малышкой, разминая ее спинку, ручки и ножки. Воспитательница детского садика заметила, что сообразительная девочка легко учится читать… И ей это нравится… Оля пошла с малышкой в библиотеку. Дома появились книги. От простых, с крупными буквами Женя быстро перешла к детским энциклопедиям и сборникам рассказов классиков. Учительница языка Шиллера и Гете сказала, что у девочки талант… Оля подумала немножко, повздыхала и предложила немке убираться у нее дома, что угодно еще делать, помогать за дополнительные уроки (денег у нее не было). Галина Викторовна поджала губы и наотрез отказалась от таких жертв, но бесплатные занятия – два раза в неделю по часу – для Жени назначила. И не пропускала их ни разу. Давала свои учебники и книги. Пусть потрепанные, но такие необходимые, и не заставляла покупать пособия.

Кое-как одетая и обутая девочка выиграла сначала школьную, потом городскую олимпиаду. Бабушка и дедушка пытались помириться с дочерью и внучкой давно, примерно к пятому-шестому классу это почти получилось. То есть стали общаться, встречаться. Старики тоже были не богаты – библиотекарь и водитель автобуса на пенсии. Но трудности с едой для Оли и ее дочери закончились.

А из заводского общежития они вскоре переехали в двухкомнатную квартиру Беловых-старших.

Женя видела, что между мамой и стариками словно толстое стекло. Но это понятно. Тринадцать лет биться с судьбой в одиночку, без помощи и поддержки… Накопилось множество обид. Женя старалась по-прежнему встретить маму с работы. Разогреть ей ужин. Но и к дедушке с бабушкой она тянулась.

Впервые услышав, как она читает немецкие стихи (забывшись, вышла на кухню в наушниках, а голос не понизила), бабушка уронила стопку чисто вымытых тарелок. Потом села на табурет и заплакала.

Женя заметалась – что случилось?

– Что дать? Воду? Лекарство?

Бабушка только отмахивалась руками. Потом объяснила, что ревет от счастья. Этого девочка не поняла. Хотя и видела, что старушка не врет. Давиться слезами от радости? Ну… Взрослые люди бывают такими странными.

Женя и мама перед сном три или четыре раза в неделю ходили вокруг дома. Что-то вроде ритуала. Женя рассказывала интересное из истории, из литературы. Мама слушала, хвалила, что дочь такая умница и столько помнит. Эти негромкие искренние слова поддержки были дороже любых грамот.

Учиться – со стипендией, с проживанием – Женя уехала в Берлин. Нет, не к Тиллю поближе, просто девочка придирчиво выбирала вуз, в который будет поступать, советовалась с неравнодушной Галиной Викторовной и решила, что немецкий диплом точно не повредит. Хорошо, что на свете есть скайп. Она общалась с родными несколько раз в неделю. Просила их жить дружно, ждать ее возвращения. Старики и мама обещали. Стена между ними потихоньку таяла.

Женя не осталась в Германии, ее манила Москва. И не из-за циничной хлесткой песни Тилля о нашей столице. Нет. В Москву, в которой она впервые побывала проездом получать визу в Германию, Женя влюбилась всем сердцем. Как в песне Rammstein. Это было второе яркое, с ног сшибающее чувство в ее жизни. Появится и третье. Позже.

Женя устроилась на работу. А через несколько месяцев смогла снимать комнату в двушке и сразу вытащила маму Олю к себе. Зачем? Вы еще спросите, ради чего она заставила маму пройти курсы подготовки, а потом поступить на заочную учебу…

Жене было двадцать три. Маме сорок один. Они жили вдвоем. Оля подрабатывала уборщицей в нескольких обеспеченных семействах. Женя пахала в немецкой компании. Нет, не в автомобильной. Неважно. Ее идеальный язык – с цитатами, поговорками, прочими фразеологическими глубинами, всегда радовал придирчивое начальство. А жизнь во время учебы в Германии приучила к ранним подъемам и прочим абсолютно немецким тонкостям жизни, не совсем постижимым для ленивых талантливых московских совиных душ.

Несколько раз в неделю перед сном мама с дочкой по-прежнему ходили гулять. По аллее и обратно. Женя уговорила маму сделать стрижку. Купила ей другую одежду. Мама уже не выглядела лет на пятнадцать старше паспортного возраста… Немножко взбодрилась. Оказалась вполне себе милой особой средних лет.

Женя делилась интересным. Мама кивала. Держались за руки как подружки. С Иваном Петровичем познакомились именно на прогулке. Седой, немного расплывшийся, но не обрюзгший мужчина с яркими голубыми глазами потерял котика, нырнувшего за голубем или кошкой в открытое окно второго этажа. Мужчина бестолково носился вдоль домов, выкрикивая необычное имя:

– Рам, Рамушка, Рамми!

Женя буркнула что-то вроде: а почему не Ду хаст? Не Америка?

– Что?

– Ну… Рамми, это же от Rammstein сокращение? Верно?

– А как вы догадались?

Сердцем почувствовала, не иначе. Но в этом Женя не призналась. А котика нашли через десять минут. Забился в закуток у магазина, за углом соседнего дома. Грязный, напуганный, он никак не оправдывал свое наглое имя, которое ему досталось за взбалмошный характер и будоражащий душу глубокий голос. Когда Рамми вымогал что-то у хозяина, мявы прекрасно слышал весь подъезд. Мурлыкать он мог на любой громкости. И нежнейшим пианиссимо, и тракторным тарахтением. Музыкальная личность.

К Ивану Петровичу, вдовцу сорока восьми лет, в его трешку мама Жени с дочерью в качестве приданого переехали через месяц. Роман развивался стремительно. Иван Петрович напирал, взял за руку и потащил подавать заявление в ЗАГС чуть ли не на следующий после знакомства день. Оля хлопала глазами, чадо подпихивало родительницу навстречу счастью. Увернуться у мамы не получилось.

– Не всю же жизнь мне о тебе заботиться? Хотя ты мое сокровище. Вот теперь повезло Ивану Петровичу. Пусть он радуется.

На самом деле Оля и муж живут дружно. Обрели что-то большее, чем глупую юношескую страсть. Нежность. Взаимопонимание. Уважение. Возможно, там и любовь уже проклюнулась. Допускаю. Так как Иван Петрович сбросил двадцать кг без всяких диет, просто отказавшись от фастфуда, магазинных булочек и сладких газировок. А Оля окончила учебу, вышла на работу в детский сад по соседству и даже написала книгу о воспитании детей. Пока это нетолстое по объему пособие с картинками, методика развивающих уроков для тех, кому от трех до пяти. Будут ли другие? Не знаю. Но материал копится каждый год. А Оля любит порядок. Как выяснилось, не только в шкафах, но и в знаниях, бумагах, отчетах. Фотографии покойной жены есть в рамках в зале и одна большая на кухне. Оля не делала попыток избавиться от прошлого своего супруга, заменить первую яркую любовь собой.

И… Жене в какой-то момент стало казаться, что лицо первой жены ее отчима на снимках… подобрело. Бывает такое? Мазнешь взглядом по фото, пробегая мимо, а от него не холодом тянет – теплом, симпатией. Мистика? Нет. Жизнь.

Рамми? Все такая же странная шустрая личность, за ним нужен глаз и глаз. Не в окно, так в стиральную машину лезет. Не под ноги подвернется, так за диванной подушкой с риском для собственной жизни замаскируется. Теперь вокруг дома с ним гуляют Оля и Иван Петрович. Кот на яркой малиновой шлейке выглядит забавно. Оля приучила. Она терпеливая и спокойная. А еще довольно настойчивая. Но вы в курсе.

Старики Беловы живы. Хотя сильно болеют. Оля и Женя стараются каждый год навещать их. А еще посылают деньги.

А в двадцать четыре Женя встретила свою третью большую любовь. Мы помним две первых. Rammstein и Москва.

Итак. Фирма выехала на корпоратив в загородный пансионат… Женя немного выпила. А шеф неожиданно для ошалевших сотрудников поставил Rammstein. И затеял караоке. Изначально его мало кто поддержал. Пока из-за стола не выбралась Евгения Белова. В фирме через мгновение зажглась настоящая звезда. И кое-кто от ее сияния едва не ослеп… Женя орала, стоя к экрану с текстом спиной. Махала руками. Смеялась. Прыгала. Она знала слова наизусть. Зачем подсказки?

Тут бронированное сердце начальника службы безопасности и дрогнуло… Андрей любил эту странную музыку не потому, что притворялся перед шефом. Еще чего не хватало – лебезить перед немцами? Не дождутся. Он просто обожал песни Тилля. А немецкий знал еще со времен папиной службы в Германии, с далекого детства. Андрей наблюдал за скачущей орущей Женей и балдел. Слово довольно точно описывает его ощущения.

Он словно прозрел. Обнаружил, что за личиной тихой серой мышки прячется неукротимый, сильный, дерзкий дух.

Любовь – это дикий зверь.

Она вынюхивает тебя, она ищет тебя,

Гнездится в расколотом сердце

И выходит на охоту с поцелуем и при свечах.

Жадно присасывается к твоим губам,

Пробирается через ребра,

Позволяет упасть мягко, как снег,

Сначала становится горячо,

Потом холодно,

В конце это причиняет боль.

Любовь, любовь,

Все хотят только тебя приручить.

Любовь, любовь

В конце попадаются в твои клыки.

Женя голосила по-немецки, а он слушал, млел, таял, ощущал на лице дурацкую улыбку. Вы хотите узнать, когда чувство нахлобучило нашу героиню? Далеко не сразу. Андрею Владимировичу пришлось за этой добычей хорошенько побегать. Она не принимала подарки. Отказывалась от свиданий. Но… На концерт в Европу слетать согласилась.

Тилль пел для них обоих. Так чувствовала Женя. Белова и Чернов – смешно же? А может быть, гармонично? Идеально? Так, как и запланировала проказливая судьба?

P. S. Учительница Жени продолжает работать в школе. Помимо платных учеников, у нее всегда есть кто-то для души. Кто-то, с кого она не берет денег за дополнительные уроки.

Моя дочь обожает песни Тилля. Так что и я (поневоле) в курсе творчества этой группы. Rammstein – дерзкие и талантливые парни.

Бегемотица

Валя с малолетства имела округлые формы. Щечки, пухленькие пальчики, мягкий выпирающий животик.

Коровой, бочкой, жиртрестом и рот-фронтом ее дразнили с детского сада до школьного выпускного. И позже тоже награждали разными приятными прозвищами, вроде сардельки, тумбочки и бегемота.

Прямые ножки, миловидное лицо, гладкая кожа, неплохие волосы – симпатичную брюнетку в собственной внешности ничего не радовало. Она снова и снова голодала неделями, а потом с трясущимися руками кидалась к холодильнику. В десятом классе она не ела полтора месяца. Еле откачали, откапали в больнице, в отделении, которым руководил ее дедушка. Он внучку любил, ее ненависти к полноте не понимал, наверное, поэтому и не мог пожалеть, посочувствовать, наоборот, в лоб называл тупицей, которая не ценит того, что есть…

Впрочем, дедушка был из голодного поколения детей войны. И для него щечки, складочки на талии, круглые коленки были скорее приятными признаками сытой жизни. И вызывали приятные ассоциации.

А вот Валя всячески мучилась.

С родителями отношения были довольно прохладными. Они обожали ее младшего брата. Долгожданный сынуля, избалованный родителями по самое не могу, он высокомерно относился к старшей некрасивой, по его мнению, сестре.

Валя училась на бюджете, рано стала самостоятельной, никогда не просила у папы и мамы денег, а Витечка получал в подарок все, что родители могли или не могли себе позволить. От модных гаджетов до машины в кредит, от оплаченного юридического образования до поездок за границу отдохнуть. Почему так получилось?

Успехи старшей дочери никогда не отмечали, ее подарки принимали как должное. Витечку же носили в зубах… Он рано – по залету – женился. На такой же избалованной красавице и стервочке. Родители хлебнули скандалов с невесткой, которая требовала продать их трешку, чтобы купить молодоженам отдельную квартиру. Валя заступилась за маму и папу. Поругалась с братом и его женой, а в итоге и с родителями тоже. Молодая семья съехала на съемную квартиру. Впрочем, Валя случайно узнала и ни капли не удивилась, что аренду за нее платили все те же мама с папой.

Молодая жена Вити родила, но больше сидела по соцсетям и болтала с подружками, чем занималась ребенком. Девочка росла болезненной и невероятно капризной.

Вернемся к героине истории.

Когда мы встретились с Валей впервые, она носила короткие облегающие юбки с яркими лосинами, густые черные волосы закалывала в два высоких хвоста, пользовалась розовой (вырви глаз, ядреная Барби) помадой для губ. И выглядела… то ли как стильная, незакомплексованная девушка из шоу-бизнеса, к которому никакого отношения не имела, то ли как клиническая идиотка. Впрочем, я в то время выпендривалась так: бритая налысо, в грубых ботинках с армейским рюкзаком за спиной и с сильно накрашенными глазами. Чья бы корова мычала. Дурдом на выезде в обоих случаях.

Валя хорошо говорила и читала по-английски, по-испански. Объездила половину земного шара. Купила однушку у метро, сделала в ней приятный ремонт. Сдала на права. Села за руль похожей на леденец, блестящей, украшенной аэрографией машинки. Не складывалась только личная жизнь.

Должна упомянуть важное: Валя не была завистливой к чужой внешности. Дружила с двумя худышками – рыжей и блондинкой. Обе выскочили замуж, родили детей. А Валя оставалась, как сейчас модно говорить, свободной девушкой. Кочевала с одних психологических и бизнес-курсов на другие. Развивала свое дело и была в нем довольно успешна. Что неудивительно, если принять во внимание позитивный характер и энергию атомного ледокола.

При всем при этом она была невероятно несчастлива как женщина. Рядом с ней появлялись стройные парни, моложе ее кто на год-два, кто на десять-двенадцать лет. Валя летела с очередным приятелем в Нью-Йорк. Потом в Лондон или Мадрид. Через пару месяцев юноша исчезал с горизонта и появлялся следующий…

Она втрескивалась не в солидных мужчин, ровесников, а в какие-то глянцевые картинки из журналов. Западала на модных, стильных, спортивных, выбирая исключительно глазами и выключая при этом мозг. Не просто наступая на одни и те же грабли, а танцуя, прыгая на них. Мучилась, а дела шли в гору.

Расплывалась, брала себя в руки. Страдала…

Лет семь-восемь назад мне сказали, что у Вали погиб брат – вместе с женой разбился на машине. При жизни она с ним конфликтовала, мало общалась. То ли завидовала, что вся любовь и забота младшему достаются, то ли просто они были слишком разными.

Племянницей некому было заниматься. Бабушка по маме давно переехала жить в Израиль. А родители Вали и Вити с внучкой не справлялись. Почему?

Мелкая внешне пошла в отца – светленькая, изящная, глазастая. Восемь лет. Пока молчит – похожа на рождественскую открытку. Но откроет рот – спасайся кто может. Жадная, ленивая, безответственная, лживая и склонная к истерикам.

Настя была настоящей оторвой. Взяла все самое плохое от мамы и папы, да еще и умножила на два. Бабушка и дедушка через месяц совместной жизни с внучкой взвыли, да так, что отец Вали слег с язвой в больницу, а у мамы начало дико подскакивать давление.

За помощью к старшей дочери они обратились не сразу. Но… Валя, приехавшая к маме, понимала почему. Витина копия вела себя отвратительно. Тете в глаза заявила, что она жирная и страшная. За что огребла хлопок ладонью по губам. Удивилась так, что завизжала и затопала ногами после двухсекундной паузы.

Мама разохалась, взялась за сердце, за голову – разве можно бить детей? Валя сказала жестко: если возьму к себе – в воспитательный процесс не лезьте.

Девочка орала, что ненавидит, что с тетей не поедет ни за что и никуда. Валя вынесла рыдающего ребенка из дома, сунула на заднее сиденье машины. Детского кресла в ней еще не было.

Хлопоты с бумагами, с оформлением опеки враз показались сущим пустяком по сравнению с самой Настенькой.

Валя сразу взяла жесткий деловой тон. И придерживалась его. Она понимала, что Настя старается раскачать, вывести из себя. И относилась к этим попыткам именно как к провокациям. То есть не поддавалась. Чего ей это стоило – отдельная песнь. Между тетей и племянницей с первого же дня началась война.

Настя ненавидела, хамила, за что получала – не больно, но обидно. Валя понимала, что ситуация патовая, что ей нужна помощь.

Сновала между детской поликлиникой, школами… Девочка во второй класс должна ходить, но практически не умела читать, писать. Валя понимала, что ответственность в большей степени лежит на покойных родителях ребенка, а не на учительнице той школы, где она раньше занималась. Ведь из-за разных болячек она и ходила-то на занятия всего три или четыре месяца вместо девяти… Но… Ответов не было. Одни вопросы – ё!

Оказалось, что Насте рекомендовали обучение в спецучреждении. По мнению Вали, ни о какой умственной отсталости речь не шла. Лень. Да. А с мозгами полный порядок.

Поэтому, посоветовавшись с несколькими профипсихологами, она снова отдала племяшку в первый класс.

В магазинах Настя падала на пол, била ногами, могла нарочно описаться. Ага. Восемь лет красавице.

Валя держалась. Но жрала как заведенная. Поправилась кило на двадцать. А сдаваться не собиралась.

Взяла не помощницу, не няню – а няня. Отставного военного сорока пяти лет.

В объявлении написала, что ищет к очень капризному избалованному ребенку того, кто сможет привить дисциплину, научит делать уроки…

Пол няни Валя не указала. Просто не подумала, что это важно. Была уверена, что работа исключительно для женщины, и на мужчину не рассчитывала.

А Иван в свою очередь был уверен, что идет устраиваться в семью к мальчику…

Так что эта двойная неразбериха обернулась неожиданной удачей. Но обо всем по порядку.

Он вошел, встретился взглядом с Валей и ее девочкой. Настя плюнула мужчине под ноги, затем с визгом закрылась в ванной. Что-то, видно, почувствовала. А Иван понял, что попал. Отказаться не хотел. Валя жила по соседству с ним – через три дома. Для Москвы это невероятная, аховая удача. А научить дисциплине, по его авторитетному мнению, можно и кота, не то что первоклассницу.

Валя честно сообщила, что ребенок не просто трудный – ужасно, кошмарно сложный. Но Иван решил взяться. Не попробовать, а именно взяться. Он по складу характера был не из тех, кто скачет с места на место.

Первые три месяца работы Ивана были адом, ибо в это время случилось все плохое, что только могло на тетю и няня обрушиться. И вызовы в школу, и драки, и сломанная рука, и попытка отравления.

Иван стоически следовал выбранному маршруту. Настя всячески старалась избавиться от командира. Валю мотало между этими полюсами.

Класснухе тоже доставалось. Она ругалась, отбивалась от родителей, которые требовали перевода «этой дряни» куда угодно, лишь бы подальше от их нормальных детей.

Иван вынужденно СИДЕЛ НА УРОКАХ! В особо острые моменты брал Настю под мышку и выносил из класса. Это они с класснухой вместе придумали. С горя. Пусть абсолютно непедагогично. Но… Сработало.

Через какое-то время Настя прекратила орать за партой и провоцировать учителя, одноклассников. Иван физически не давал ей такой возможности. Затыкал рот, брал под мышку… Впрочем, я повторяюсь.

Хотите, расскажу про утренние зарядки?

Иван открывал дверь квартиры своей подопечной ровно в семь часов и вытаскивал девочку на улицу. Разминка, немного бега, махи руками и ногами, приседания и прочее.

Настя сопротивлялась, а как иначе? Но постепенно втянулась.

Хотя жизнь начала более или менее налаживаться только после начальной школы.

К тому моменту график Ивана улучшился. Утренняя зарядка. Завтрак. Проводить в школу. Потом забрать после уроков. Помочь Насте с домашним заданием. Иногда дневной сон. Иногда секция спортивная. Занятия с собакой. Да, Иван завел щенка овчарки, с которым Настя полюбила играть, гулять, заниматься. Еще ей со временем понравились дети Ивана. И сын, и дочь. Они оба постарше Насти, к психозам относились почти как отец, то есть спокойно, снисходительно. Называли ее мелкой. И вручали друг другу как эстафетную палочку. В сына своего мучителя Ивана Настя на свой манер слегка влюбилась. До крови ни разу не укусила. И слушала объяснения Димы по любым предметам.

Перемены поведения были крошечные. Со срывами и откатами назад. Шаг за шагом, шаг за шагом.

В третьем классе у одной из девочек исчезла кукла и деньги. Подумали на самого проблемного ребенка. Вызвали Валю в школу. Она спросила Настю, мол, ты? Брала?

Та покачала головой – нет.

Валя поверила. Хотя вещи мелкой тайком от нее Иван и обыскал… Украденного не обнаружили. Но Валя изначально чувствовала, что это не ее племянница. И отстаивала девочку.

Когда шли домой, пешком (от школы до подъезда меньше ста метров, машина не нужна), Настя вдруг дернулась, сама взяла тетю за руку и попросила прощения. Впервые в жизни.

– За что?

– За все!

Валя резко, почти рывком, привлекла к себе, приобняла племянницу. Чувствуя в горле комок, мешающий говорить, пробурчала грубовато:

– Все в порядке.

Порядка, конечно, не было еще довольно долго. Но в тот момент что-то изменилось. Колесо жизни Насти повернулось в нужную сторону.

Она стала подходить за поцелуем в щечку. Иногда сама спрашивать о чем-то. Количество скандалов сократилось…

Забыла упомянуть, что у Ивана есть старший брат – разведенный детский тренер по настольному теннису, в секцию к которому девочку сначала таскали силой. А потом Настя втянулась так, что тренировки стали праздником.

Валя и Андрей нашли друг друга во время первой встречи по поводу какого-то конфликта. Орали, кричали, махали руками, потом выдохнули, отчего-то вдвоем засмеялись.

Андрей, который до этого мамашу не видел, общался только с Настей и своим братом, обмолвился:

– А я вас такой и представлял.

– Какой?

– Очень-очень энергичной, классной. Глазищи, улыбка.

Валя подбежала бы к зеркалу, но в обшарпанном коридоре не было ни одного.

Очень-очень энергичная? Классная? Глазищи? Улыбка… И это все о ней?

Конечно.

Андрей был полной противоположностью тем юношам, с которыми она встречалась всю жизнь.

Впрочем, с тех пор как у Вали появилась девочка, романы сократились, завяли, исчезли.

Андрей ниже Вали ростом, с ранними залысинами, худощавый, смуглый, с крупным орлиным носом.

Все в нем настолько далеко от навязываемых СМИ и киноиндустрией канонов красоты!

Валя влюбилась не сразу. Но мощно. Вошла в чувство, по ее ощущениям, как бегемот в реку. Погрузилась. Зачем-то брякнула это Андрею. Тот засмеялся, поцеловал ладонь подруги и пояснил, что в воде бегемот невероятно грациозное, ловкое и быстрое животное. А еще умное и опасное.

Валя открыла рот. Не поверила. Андрей нашел какие-то ролики, показал. Свирепое стремительное тело рассекало волны, как катер. Валя поняла, что ничего не знала о бегемотах. И что больше не считает это слово оскорблением.

Впрочем, на бегемота она ни капли не похожа. Похудела до прежних восьмидесяти пяти. Даже появился намек на талию. Врать не буду – небольшой. Стала иначе одеваться – легкая туника до середины бедра с завязками под пышной грудью, широкие брюки. Вновь ярко красит губы. Волосы укладывает в узел на затылке. Андрей обожает расчесывать жену. Говорит, что иная лошадь такой гриве позавидует. Иногда, тайком от всех, в темноте, обнимая, шепчет, что глаза у Вали лучше, чем у коровы… Выразительнее!

Деревенский мальчик. В Подмосковье родился. До сих пор обожает траву, реки, предпочитая отдых в средней полосе России любым самым модным курортам.

P. S. Что с Настей? Оканчивает школу. Учится средне. Но в спорте успех просто невероятный. Девочка будет профессионалом, это и ежу ясно.

С тетей дружит. Пылкой любви нет. Но много-много уважения и тепла в наличии.

Кстати, Андрей и Иван были в ссоре чуть не двадцать лет. Почти не разговаривали. Возможно, решение привести мелкую лентяйку в секцию было военным маневром, направленным на сближение и примирение. Что ж.

Удалось. Вышло в лучшем виде.

Бусы

Жили-были в поселке два брата. Старший Олег – метр шестьдесят два ростом. Повадки кошачьи. Движения мягкие, плавные. Не красавец, но сногсшибательно харизматичная личность: рыжий-бесстыжий, все девки на деревне – его.

Велики, тракторы, гитара, мотоцикл.

До свидания, школа. Здравствуй, армия.

Младшенький Алеша – метр девяносто два. Спокойный, чуть медлительный даже. Внешне – только на Красную площадь, у Вечного огня стоять в почетном карауле – голубые глаза, светлые волосы, каждый кулак с дыньку размером. Парни внешне удались в дедушек, которые были такими же разными. Один – огненные волосы и невысокий, другой – льняные мягкие кудри и рост под два метра. Дедушки между собой дружили и над внуками по-разному подшучивали. Но история не про них. Хотя там колоритные старики, жизнь у них прошла не без приключений.

Итак. Старший Олег в армии. А соседская девчонка Наташа по нему тогда сохла. Рыдала, когда уходил. Но Олег с малолетками шуры-муры никогда не крутил. Так что на скромную милую девочку внимания не обращал.

Правду поет народ в душераздирающих песнях: не ходит любовь простыми тропами.

Младшему, наоборот, Наташа всегда нравилась, но даже не смотрела в его сторону.

И вот старший служит. Младший ему письма пишет. Мол, ох, ах, стала Наташка наша еще более клевой. Хотя куда уж лучше-то? И округлилась в нужных местах. И улыбка всем на зависть… Да вот… замуж собирается. За сына директора колхоза… Старший отвечает, мол, мне-то фиолетово, а ты что, до сих пор переживаешь? Младший мнется, мол, не очень. Вроде разлюбил – почти… И вообще, в армию же иду. Пока служу, точно забуду эту занозу.

Важный персонаж в нашей истории прабабушка Наташина – Евдокия Михайловна, по-простому баба Дуся, которая соседских орлов – Олега с Алешей – терпеть не могла…

За старушкой все село замечало, скажем так – «способности». У людей капуста – у нее КАПУСТА. Вилок к вилку, крепкие, белые, ровные и крупные. У людей вишня кислая, мелкая – у бабы Дуси – сладкая, язык проглотить можно. Возможно, корни неприязни старушки к соседским отпрыскам в этом крылись. Ну как удержаться и не попробовать такую вкуснотищу? Что, говорите, не для вас, оглоедов, ягодка растет? Цепного злющего кобеля и приручить можно, и отвлечь. А вишня – вот она. Только руку протяни. Пара деревьев у самого забора.

Помимо того что народ знал точно: у бабы Дуси, если ей понадобится – и плетень корни пустит, почками покроется – расцветет… Были у старушки и другие секреты. А еще разные интересные штуки.

И среди прочего загадочные бусы. Старые, коралловые, длинные, в три ряда обмотать на шее можно – и все равно до пояса свисать будут. Раритетом этим баба Дуся дорожила – убирала в шкатулку, на самое дно сундука, хранила под замком. Примерять не позволяла, в руки не давала. Мол, непростое украшение очень… А ну, кыш!

Наташка, как любимица, слышала от старушки, что бусы «приважливые» (то есть для того, чтобы привлечь мужское сердце).

Девочка их со школы еще выпрашивала – поносить. Все перед Олегом хотела пофасонить, но получала резкие отказы. А пару раз и хворостиной поперек спины словила, когда в замке сундука решила тайком поковыряться…

Наташа – девушка из бедной большой семьи с кучей братишек и сестер, она старшая в этой толпе. Наташина мама замуж выскочила по любви, не послушав бабушкиных советов…

Наши герои тоже не богатеи. А сын директора колхоза – это сразу молодой семье отдельный дом, мужу какой-никакой, а «жигуленок», да и свадьба на все село, на два дня, с продолжением.

Жениха баба Дуся горячо одобрила. И на празднике была замечена среди поющих и от души веселящихся гостей со стороны невесты…

В первый день все прошло чинно, замечательно. Расписались. Отгуляли. Проводили молодых в их хоромы. Утром встретили новобрачных грубыми ритуальными вопросами и шумными песнями. А к обеду село подтянулось, собралось догуливать как положено. Девушки глаза красят, бигуди накручивают, платья гладят. Парни. А что парни? Умылись, патлы мокрыми руками пригладили, и вперед.

А юная жена – не так чтобы грустит, но вздыхает слегонца. И личико у нее то ли скучное, то ли напряженное.

Тут прабабушка, чтобы развеселить любимицу, и достала заветные бусы. Позвала Наташу, сама ей на шею «приважливые кораллы» навертела. Велела носить украшение пару дней и перед глазами мужа посильнее трясти… И не бояться ничего.

– Ты про что?

– А сама поймешь.

Наташка из дома бабушки вышла. И столкнулась нос к носу с орлом, который из армии только что прибыл, – с Олегом.

Кто знает, как повернулась бы эта история, если бы Наташка ускорила шаг и прошмыгнула мимо. В своей обычной скромной манере. А тут…

Она, зараза, решила показать, кого Олежек потерял! Выпятила грудь и, поигрывая бусами, спросила что-то очень умное, вроде: «Вернулся?»

Ответ тоже отличался философской глубиной:

– А то не видишь.

По словам Наташи, тут-то все и свершилось. Она ощутила, как в глазах, в голосе соседа вспыхивает интерес… И почувствовала сначала тепло в своей груди. Потом настоящий жар. И странную лихость на подвиг, на шалость зовущую…

А Олег мне говорил, что нахлобучило его совсем не в этот момент, а позже. Когда он на мотоцикле уже затемно приехал принять участие в празднике. И даже какой-то простой подарок – то ли мед, то ли медовуху от высокого деда-пасечника – на стол принес. По его версии, длинные коралловые бусы ни при чем, а длинные белые ноги во всем виноваты.

Мол, сидел себе на мотоцикле. Собирался покатать кого из девчонок или просто фасонил перед парнями. В дембельской парадке. Фуражка сдвинута назад, чудом держится на затылке.

А Наташа с подружками как раз вышли семечки пощелкать на крыльцо. Не невеста – молодая жена. Не в белом платье уже – в темно-бордовом, с пышной юбкой почти по щиколотки.

Встретились взглядами второй раз. Олег и брякнул, словно толкнули его.

– Хочешь?

Наташка кивает, бусы теребит. Олег хрипло уточняет:

– Прокачу…

Наташка опять кивает. И внезапно для всех, для себя самой тоже, не идет по веранде к крыльцу, как положено порядочной скромной барышне, а лихо перелезает через перила!

Прямо в платье, которое задирается по самое не могу…

От открывшихся ему перспектив Олег онемел, но руку красавице подал. Свалилось счастье сверху практически в его объятия…

Олег помог устроиться пассажирке позади себя. Газанул. Только их и видели…

Свадьба осознала, что потеряла молодую жену, не сразу, часа через два. Подружки языки распустили.

За неимением Олега его младший брат Алеша от свежеиспеченного мужа Наташи немедленно в рыло получил. Тут же и ответил, за ним не заржавело.

Поднялась не буча, не солидная драка, а так – потасовочка без особого членовредительства. Алеша укладывал противников с одного удара. Кто-то из его приятелей сразу оттаскивал пострадавших к стеночке, чтобы танцующие не затоптали.

В этот момент и явились Олег с Наташей. Вошли вдвоем. У Наташи щеки пунцовые, прическа растрепанная. Взгляд – в пол. Стыдно же… Караул!

А Олег глаза не прячет. Прет, как танк, через весь зал. Наташу за собой за руку тащит.

Баба Дуся взялась за сердце и охнула, а потом закричала:

– Ты чего ж творишь, паразит, а?

Голос у нее был громкий.

В установившейся оглушительной тишине Олег прошел прямо к столу, где сидели родители новобрачных. И обратился к директору колхоза. Мол, Павел Ильич, все понимаю, свадьба вами оплачена…

– Простите.

– ???

– Все решим. Деньги отработаю и верну.

– Что?

– А Наташку забираю. Так что завтра они с Димой на развод подают.

Общество принялось топать ногами по полу, стучать кулаками по столам и орать. Такого развлечения в поселке не случалось давно, а может, и никогда, чтобы прямо на свадьбе уже не невесту – молодую жену – внаглую уводили.

Улюлюкали. Вопили. Но… драться никто не полез. Алеша справа от брата встал. Более того, не вся родня жениха, вернее молодого мужа, позже ушла со свадьбы. Половина народа осталась. А что? Зря готовили, что ли?

Родители барышни сначала пригорюнились. Только породнились с директором… и опять мимо… Вот же доча «порадовала». Потом расслабились. Бывает и хуже. А тут – девка не брошена. Не одна. Опять же – столы накрыты. Народ собрался.

Продолжаем отмечать!

Баба Дуся всплакнула, поворчала, мол, что ж тут поделаешь… Как против судьбы не греби, а она все равно… словит. Ухватила Олега за ухо, потаскала немного на виду у всех. А он и не сопротивлялся. Потом поцеловала в лоб. Перекрестила. Попросила правнучку не обижать, беречь. Олег пообещал.

Баба Дуся махнула рукой и затянула какую-то длинную печальную песню.

Молодежь ушла плясать во двор. А что? Кудри накручены. Глаза нарисованы! Губы намазаны! Не пропадать же красоте.

А там старики орать тоскливое что-то взялись, про рябины и дубы, которые друг к другу перебраться не могут, – магнитофон из-за них не слышно. Тащите все на улицу!

Мужа Диму, когда он очухался, подхватили шустрые Наташины подружки. Такой жених на дороге валяться не будет. Мол, не скучай, не грусти, выбирай другую! Не знаю, как сложилась его судьба. Но, судя по тому, что Олег долго был водителем директора колхоза, как раз Диминого отца Павла Ильича и возил, все у первого Наташиного мужа в итоге вышло в лучшем виде.

Алеша женился через пару лет после армии на кубанской казачке, уехал к морю.

У Наташи с Олегом трое замечательных детей. А теперь уже и внуки. Бусы я видела только на фотографии. Почему-то на шее у Олега! Это они так озоровали утром после свадьбы. Хохотали и снимались, сидя и на крыльце, и на мотоцикле.

Впрочем, баба Дуся через три дня кораллы забрала. Мол, я только поносить дала, а не подарила.

Мне Олег говорил, что жена у него готовить совсем даже не дура. Обалдеть, как быстро и вкусно все делает… Но… Но…

Но котлеты бабы Дуси никто не переплюнет… Мол, эпически чудесная вещь. Просто фантастика.

Она Олега ими успела не раз и не два побаловать. Зряшная их вражда сошла на нет.

Первенца, девочку, даже хотели назвать Евдокией. Но старушка заупрямилась, не разрешила. Потребовала, чтобы малышку крестили по Святцам. А раз в день святой Елизаветы родилась – так Лизой пусть и будет.

Виноград

Дело было жарким летним вечером. Самое начало девяностых.

Мы с Ниночкой свежи, молоды и прекрасны. Мы и сейчас такие, верьте мне на слово.

Итак. Почти тридцать лет назад.

Я после суточного дежурства (медсестра в онкологии), у Ниночки (она рабочая на заводе) выходной.

Они с мужем живут в четырех кварталах от меня. Если идти быстрым шагом, а не плестись, то минут семь-десять, и вы на месте. Рабочая окраина Саранска. Без водопровода и канализации. Деревянные частные дома. Начало девяностых.

Слава богу, есть электричество. В центре любой улицы пара колодцев. А внизу, не на каждом углу – а раз в два-три квартала – колонка, в которой тоже можно брать воду.

Переодевшись, облившись после больнички ведром воды в огороде – чем не душ, я решила навестить подружку. Добежала, повезло – Ниночка оказалась дома.

Напоминаю для читающей молодежи, что первые сотовые телефоны появятся в нашей жизни, вернее сначала в жизнь бандитов, банкиров и других небедных людей, лет через пять. А городские телефоны в то время водились далеко не в каждой квартире в многоэтажках. Что уж говорить про наши джунгли.

Мы ходили звонить в автоматы. Две копейки. Или десять, если очень хочется, а двушки нет. И очередь людей, желающих поболтать, при этом они слышат все твои секреты и зачастую комментируют диалог.

Так что я побежала к Ниночке, как всегда, наудачу, не зная заранее, дома ли подруга. И мне несказанно повезло дважды. Во-первых, застала Ниночку. Во-вторых, она как раз достала из холодильника и мыла в миске виноград. Боже, он благоухал на всю кухню. Дети поколения сомнительных голландских роз, а еще фруктов и овощей из супермаркетов, которые воняют чем угодно – прелым картоном, химией…

Дети – современные, – поверьте нам: настоящий виноград имеет приятный запах. Зависит от сорта. «Изабеллу», например, ни с каким мускатом не перепутать. А уж как пахнет виктория с грядки… Или настоящие кубанские помидоры «бычье сердце». Мммм. Слюнки текут.

Итак. Ниночка достала и моет виноград. Она девочка аккуратная. Каждую ягодку драит. Не спешит. И запах по всей кухне мягко так разливается.

А я в дверях нарисовалась. Злющий крупный кобель меня пропустил. Ну, вот питал слабость. Знал меня, еще когда щеночком был и размером с кошку. А вымахал по пояс, зубищи впечатляющие, но нежное отношение к тем, кто его маленьким тискал, по пузику щекотал, чесал по темной полосе на хребтинке, сохранил. И я в числе этих избранных обреталась. Проходила в дом запросто, без звонка.

Застыла в предвкушении… На улице жара. А в доме прохладно. И виноград такой заманчивый, ароматный.

Тут Ниночка обнаружила меня, стоящую в дверном проеме. Улыбнулась. И сообщила что-то вроде, что Сережка скоро с работы вернется. А в тот момент он пахал в горячем цеху. Не филиал ада, но где-то близко к нему. И она – заботливая жена – готовится встречать благоверного.

Я со вздохом тяжкого разочарования попросила максимально жалобным тоном:

– Отщипни мне немножко, пожалуйста.

Ниночка заглянула в миску. Три солидные грозди. Подумала и оторвала веточку.

– Держи.

Я ее проглотила в секунду. Как кукушонок бабочку или кузнечика. А у нас с Ниночкой размеры как раз примерно как у пеночки и ее кукушонка. Видели же фотки? Подруга мне по плечо и тоньше в два раза. С улыбкой кормит.

Облизнулась. И добрая Ниночка не выдержала – пригласила вымыть руки, идти к столу.

Миску она опрометчиво прихватила с собой.

Рассказывать дальше? Мы сидели рядом. Болтали. Шутили. Я что-то рассказывала. И… и…

И… сообща, не заметив как, мы схомячили виноград. Весь.

Ниночка, осознав, что произошло, вскочила, опрокинув табурет, подбежала к холодильнику в надежде, что там хоть кисточка какая-нибудь еще есть – притаилась в уголке. Увы. Увы.

Вернулись в комнату. Сели рядом. Мол, да, как-то нехорошо получилось. Совсем нехорошо.

И тут услышали голос Сережи. Напоминаю. Он весь день в пекле горячего цеха оттрубил…

– Ниныч, ты дома?

Хлопнула дверца холодильника.

– Ниныч, а где виноград?

Он еще не осознал, что лакомство сожрано.

Подумал, что жена убрала куда-то, переложила.

А всю длинную смену, от звонка до звонка, обливаясь по́том и задыхаясь от тяжелой работы, он мечтал, что войдет в дом, умоется, переоденется. И достанет из холодильника прохладную ароматную вкуснятину…

В долю секунды моя золотая подруга распахнула окно. Дом деревянный. Этаж первый. Мои шлепки остались в сенях. Ниночкины туфли там же. Но тут… не до жиру.

Пахнет ли состояние аффекта? Не знаю. Но мы ощутили кожей, всем телом, что Сереге в кухне рвет крышу. В аффекте по другим поводам мы его видели. Как-нибудь расскажу. И быть причиной этого не хотели. Но, увы. Свершилось.

Выскочили двумя кошками, которые знают, чье мясо съели, то есть мгновенно. При этом если Ниночкин домашний халатик просто задрался до пояса и она на бегу его одернула, то моя юбка обзавелась – спасибо гвоздику какому-то – впечатляющим разрезом.

Огляделись. И рванули вниз по улице. Но не свернули налево – к моему дому. Догадались, что Сережка туда помчится. Враз догонит. Десять шагов буквально направо, то есть в противоположную сторону, – подходящие мрачные густые кусты. Шмыгнули в них. Присели. Обнялись. Затихли. Даже зажмурились.

Сергей пролетел как снаряд до угла, остановился на секунду и побежал налево к моему дому.

Мы из кустов не вылезли. Не идиотки. То есть дурочки, да, согласна. Но не так чтобы до клинического кретинизма.

Минут через десять муж моей подруги показался снова. И уже быстрым шагом, а не бегом прошел мимо чужого палисадника, в котором мы притаились, практически не дыша.

Сергей вернулся…

Постоял на углу улицы. Махнул рукой и ушел.

На всякий случай мы просидели в кустах еще четверть часа. Потом выбрались. И пошли направо, чтобы подняться по чужой улице. Из окон Ниночкиного дома просматривалась часть дороги до моего – а попадаться Сереже на глаза мы пока еще считали опрометчивым поступком. Сделав солидный крюк, доплелись до старого дома моих бабушки и дедушки. Босиком. Поникшие. Грустные.

Вошли. Сели рядышком на кухне. Дедушка спросил, что случилось. Мол, недавно Сергей принесся. С горящими глазами. Нас требовал.

– Чего натворили?

Мы промолчали. Поникшие и несчастные, выглядели так жалко, что дедушка стал нас чаем угощать: сам заварил и подал, предложил варенье. Позвал на помощь бабушку. Мол, девки что-то совсем несмеяны. Наверное, набедокурили.

– Поговори с ними, Зин.

Тут в уличную дверь позвонили. Мы с Ниночкой подхватились, столкнулись, ударились лбами, шишку помню мою солидную, прорвались в зал мимо бабушки, ужасно удивленной этой паникой. И закрыли за собой дверь. Я еще успела жалобно пискнуть, мол, нас тут нет, ни меня, ни Ниночки.

Через минуту в дом вошли дед и Сережа.

– Эй, матрешки, вылезайте.

Ну, мы же не совсем идиотки доверчивые. Мы молчим, делаем вид, что нас нет. Трясемся в закутке за шкафом.

Бабушка о чем-то поговорила с Сережей и пришла в зал.

– Ниночка, все хорошо. Он уже успокоился.

– Точно? – лязгая зубами от пережитого ужаса, спросила моя подружка.

– Да. Хорошо все. Выходите. Обе.

Ну, мы пошмыгали носами и решили сдаться. Выглянули в кухню. Две мордашки. Одна над другой. Сережка стоит, смотрит хмуро, но нормально. То есть башня в порядке. Аффект прошел.

Держит мои шлепки и Ниночкины туфли. Бабушка рядом с ним хихикает. Мол, это они босиком подорвались? От тебя?

– Молодцы.

Ниночка спросила жалобно:

– Сереж, ты не сердишься?

– Нет. Успокоился. Но вы удрали очень вовремя.

Вы, наверное, решите, что он изувер какой-то. И мы боялись, потому что был повод.

Нет, не бил Ниночку, на меня ни разу не замахнулся.

Но ему случалось на улице психопата с топором остановить…

Он единственный вышел заступиться за подростка, которого хотели прибить конторские. Так называли ребят из уличной группировки, то есть из конторы. Он защитил детей от бешеной собаки.

Он в автобусе не дал стайке пьяных уродов обидеть старушку. Он отнял собаку у двух живодеров. Это только те случаи, которые я хорошо помню. Сережка простой и невероятно храбрый.

Когда его глючит, он себя контролирует с трудом. Или вообще не. Повторюсь – человек сильный, спокойный, добрый и ответственный.

Но просто чудо, что мы ему не попались в тот раз. Всем повезло.

Должна сказать, что эту историю мы вспоминали не единожды. Стоит только сказать: виноград… И сразу сердце начинает биться быстрее.

Внук бригадира

Большая семья Смирновых дружила с моими бабушкой и дедушкой. Сначала жили в одном бараке, потом разъехались, но сохранили теплые отношения.

Тетя Катя Смирнова (так я ее называла) чудесно вышивала. Ее птички казались живыми. А цветы хотелось понюхать: такими дивными и реальными были розы, ландыши. Жалею, что с годами в переездах потеряла старый свитер, на котором она изобразила на груди шиповник. Выпуклые белые цветы на красном фоне – глаз не оторвать. Свитер со временем утратил товарный вид, рукава обтрепались, ворот вытерся. Но над вышивкой года были не властны. Все такие же яркие, объемные цветы с шипастыми стеблями.

Вот не прощу себе, что не сберегла.

Дома у Смирновых всегда было весело, шумно. Помню, как вкусно пахло пирогами, в зале гремел телик, а полы были натерты до зеркального блеска. Пусть Смирновы жили небогато, зато дружно.

Николай работал на заводе, из простых слесарей дорос до мастера, бригадира. Получил квартиру в новом доме. Пользовался уважением и подчиненных, и начальства. В какой-то момент у Смирновых даже появился автомобиль – неуклюжий зеленый «Запорожец». Кто помнит такие смешные железные лягушки с двигателем, расположенным сзади – там, где у нормальных машин багажник?

Трое детей – Смирновы-младшие – росли шустрыми и разными. Лешка после армии поступил в военное училище. Сашка после ПТУ пошел к отцу на завод. Но параллельно стал учиться на инженера. А младшая родительская радость – Нина – едва успела окончить школу, сразу выскочила замуж. И быстро родила сына, а через несколько лет дочек-близняшек. Так что, хотя Лешка с Сашкой гнездо покинули – да, Сашка тоже рано женился, на девушке разведенной, чуть постарше себя, с ребенком, ушел жить к ней, – дома у Смирновых тише не стало. Муж Нины тоже жил с родителями жены. В трехкомнатной большой квартире было тесно, но нескучно. Ни ссор, ни конфликтов.

Тетю Катю нельзя было назвать крупной, по комплекции она была скорее средней, нормальной. Просто носила объемные вязаные кофты – мерзла – и казалась толще, больше. Но при этом совсем не походила на женщину за сорок, на мать шумного семейства.

Помню ее молодое лицо, практически девичью улыбку. Она любила и умела не только вышивать, но и петь.

Помню, как она себе под нос негромко, но чудесно мурлыкала песни из фильмов, пока драила полы, лепила пельмени, зашивала порванные джинсы зятю или внуку.

Помню, как по коридору на трехколесном велике лихо гонял Димка. А в кроватках возились маленькие Вера с Надей.

А потом дядя Коля – я так его называла – стал болеть. Сначала просто диабет поставили. Хотя сразу инсулинозависимый. Потом поранил ногу, а палец не зажил. Его отрезали. Тут стали мертветь пальцы уже на руках.

На похоронах моего дедушки дядя Коля был грустным. Сказал какие-то хорошие слова. Неуклюже отшутился от пьяных вопросов соседей, мол, Коль, куда пальцы дел? У него тогда на руках не хватало на одной двух, на другой одного…

Но болезнь и не думала тормозить, она только набирала обороты.

Муж Нины бросил ее с тремя детьми, выяснил, что он, оказывается, чистокровный немец и переехал к родственникам в Германию. Дело было в самом начале девяностых. Жизнь настала непростая, порой и голодная. А в Гамбурге бывшему смирновскому зятю уже подыскали какую-то немку с большим домом и с печью во дворе – сосиски жарить в выходные.

Смирновы были шокированы. Николай и Катя сказали дочери, мол, не реви, все наладится. Но какое там…

Дядя Коля уже едва ходил.

Меньше чем через год он потерял обе ноги. Сначала по колени. И одну руку по локоть. У него не испортился характер. Дядя Коля не кричал, не ругал жизнь-суку и шумных внуков. И это было по-своему тяжело и больно – видеть его мучения и не уметь помочь.

Дошколята Вера и Надя мало что понимали. А вот десятилетний Дима страдал.

Дедушка, с одной рукой (и на той всего палец), без ног, отнятых уже по середину бедер, любил гулять. Просил свежего воздуха.

Катя и Нина сообща (пятиэтажка без лифта, этаж последний) вытаскивали своего дорогого на лавочку перед подъездом. Потом спускали вниз коляску. Иногда помогал кто-нибудь из соседей. Устраивали дядю Колю поудобнее. Прихватывали за талию ремнями, чтобы не упал. Заворачивали в одеяла. И велели Димке приглядывать за дедушкой.

Димка это люто ненавидел и мучился. Над дедушкой смеялись его одноклассники. Димка стыдился своего без рук, без ног – обгрызенного судьбой старика. По возрасту Николай еще был не древний, но выглядел отвратительно. Любая болячка не красит, а уж та, что обрушилась на Смирнова-старшего, тем более…

Димка страдал. Возил дедушку только вокруг дома. Переживал. Огрызался на маму с бабушкой. Но им было не до мучений парня. Они это упустили обе.

Однажды к дому дедушки Коли приехала роскошная «Волга». Из нее вылез похожий на бульдога солидный мужчина. Подошел к лавочке, на которой скучал Димка. А сам Коля, уговоривший почти бутылку водки, как раз спал в кресле с колесами и не заметил гостя. В последние месяцы боли усилились. Он постоянно просил димедрола с анальгином, которые запивал «беленькой». После этого ему становилось легче. Мог уснуть, отключиться от кошмара. И Катя мужу не отказывала. Пьяницей в их нормальной жизни он никогда не был.

Итак. Дядя Коля спал. А незнакомый мужик морщился, кривился, тихо вздыхал, шепотом ругался матом. Потом сел на скамейку рядом с Димкой. Заговорил тихим быстрым потоком. Рассказал, как его – малолетнего воришку – привели на завод. Как и там он срывался, шарил в шкафчиках работяг. Ловили – лупили. А он не мог остановиться. Как хотели отправить в колонию. Но грудью на защиту дурного подростка встал уважаемый всем заводом бригадир Николай Петрович Смирнов.

Подкармливал своей едой. Платил его долги. Уговаривал завязать. Антон обещал, но срывался. Снова врал, воровал, дрался, курил.

А Николай Петрович вздыхал, прощал, учил ремеслу. Случалось, что и за шиворот тряс и ругал. Потом опять кормил и подбадривал. У Антона отца не было, а мама пропащая алкашня – сына лупцевала и не всегда пускала домой ночевать.

Николай Петрович выбил для парня общежитие. Купил ему пару смен одежды. Простых маек, штанов… Десять пар носков. Ботинки. Отдал свою ношеную, но крепкую зимнюю куртку. А тетя Катя по просьбе мужа связала Антону шапку с шарфом, пару свитеров.

Как-то дядя Коля заметил, что его подопечный легко считает в уме… Силой затащил в вечернюю школу, с директором которой дружил, заставил учиться. Приходил проверять, на уроках Антон или прогуливает. Вытаскивал из плохих компаний, делал внушение, загонял в класс.

Димка слушал, открыв рот. Это все про его деда?

Антон рассказывал, что из общаги заводской его турнули, когда в армию пошел. И Николай Петрович немудреные пожитки юноши забрал к себе домой, чтобы вещи не пропали. А потом, когда Антон вернулся после срочной службы, опять заводской бригадир бегал, писал заявления. Уже по кабинетам вуза выбивал новую общагу для парня. Антон всхлипывал. Смахивал слезы с лица.

Димка не заметил, как забился чужому мужику под бок.

– Расскажи еще.

– Что?

– Что дальше было?

– Вуз, работа, теперь бизнес.

Антон Сергеевич давно уже жил в столице. Малую родину забыл. Завод и бывшего бригадира тоже…

Вот, заехал по делам. Почти случайно. Кто-то из бывших приятелей встретился в кабинете чиновничьем. Обмолвился про злую судьбу бригадира Смирнова.

Димка вдруг понял, что держит Антона Сергеевича за руку. Что сует ему – промокнуть мокрые глаза – свой клетчатый отглаженный бабушкой платок с вышивкой в уголке.

Антон Сергеевич рассказывал еще почти два часа. Про свои не только подлости, но и проказы. Про то, как Николай Петрович брал его на поруки в суде. И добился – не посадили. Про то, как бригадир приезжал к нему в армию на присягу. Рассказывал, как позже сам водил Николая Петровича в вуз, хвастался первыми успехами, знакомил с профессором, который сильно хвалил головастого студента. И благодарил бригадира, который загнал, заставил парня учиться.

Сидели рядом. Не родственники по крови, но вдруг – это стало ясно – свои люди.

И Димка как в холодную воду прыгнул с обрыва – признался:

– Стыдно мне перед пацанами. Что дед такой… урод.

– ??

– Было стыдно. Не урод же он совсем. Я понял.

– Знаешь, Дим. Мне тоже стыдно. Очень.

– ??

– Что я забыл. Не приезжал. Не знал. Как настоящий урод.

– Значит, мы как два урода. Сами?

– Вот именно. Но что-то можно исправить. Пусть и не все.

Позже Антон Сергеевич сам занес Николая домой. Водитель тащил наверх кресло. Высокий гость не на поезде в родной городок приехал. На своей машине с личным шофером прикатил.

Тетя Катя охала и ахала. Кормила мужчин пельменями. По такому поводу она достала из морозилки налепленные по случаю (сын мясо притащил), замороженные, для какого-то праздника сберегаемые вкусности.

Антон и Николай Петрович пили водку. Вспоминали прошлое. Самое разное.

Димка крутился рядом. Перед отъездом смущенная тетя Катя (он так ее называл) и Антон съездили на рынок. Накупили гору разной еды, консервов, круп. Потом скатались к врачам и по аптекам. Какие-то лекарства Антон позже обещал прислать из Москвы. И да. Ампулы и капсулы… Их приносили хмурые бритые ребятишки, которые не представлялись, не заходили поужинать – просто передавали посылки и исчезали, не прощаясь.

Димка? Он не просто перестал стыдиться деда. Возил старика по всему району. Когда дед стал слепнуть, читал ему вслух газеты и журналы. Подрался с мальчиками из своего класса за то, что они привычные гнусные дразнилки завели.

Димка исправил все, что было можно.

Антон Сергеевич приехал на похороны. На поминки не остался. Дела звали назад в столицу. Сунул Нине и тете Кате еще раз свои телефоны. Просил звонить, если что понадобится.

Не случилось. Смирновы стеснялись беспокоить большого человека. Набрали ему только через двенадцать месяцев – пригласить на годовщину. Мол, Коле было бы приятно. Узнали, что он убит. Девяностые. Разборки.

Вера и Надя выросли настоящими красавицами. Счастливы замужем. Тетя Катя успела понянчить правнуков и правнучек.

Нина замуж второй раз так и не вышла. Но заставила себя – выучилась заочно, как и мечтала, на бухгалтера. Дело у нее пошло. Все более-менее наладилось.

Димка? Догадайтесь. Врач? Инженер? Учитель? Бизнесмен? Рабочий? Бригадир? Автослесарь? Военный? Кем он стал?

То, что Мужик настоящий – понятно. А по профессии?

Из подсобных рабочих – в строители, затем в прорабы. Теперь у него небольшая, но вполне приличная контора – строят красивые загородные дома. И второе дело уже открыл – художественная ковка.

Бабушкины цветы парню, как и мне, запали в сердце. Только теперь бутоны и листья украшают не платочки и свитера, а лестницы, перила, ворота.

Вкус у внука бригадира Смирнова что надо – высшего качества. Да и руки золотые. Есть в кого.

Внучка

Алена, рослая крепкая девочка, в классе считалась непопулярной. С ней не хотели дружить, приглашать в закрытые группы переписки, ходить в кино, вместе играть онлайн… Без нее обходились и в прочих подростковых развлечениях.

Алена тяготилась положением без пяти минут изгоя. Ее не травили, слава богу, но откровенно пренебрегали.

Заводилы класса Марина и Юля, довольно симпатичные девочки, а по мнению приятелей, настоящие красотки, за всех остальных и по любому вопросу решали, кто какую позицию займет. Более-менее в стороне от этого правящего тандема и их подпевал обреталась пара пацанов. Но и они не ссорились с главными девочками класса, держали нейтралитет.

За спиной у Марины и Юли, во-первых, всегда был Коленька. Немного умственно отсталый сын чрезвычайно влиятельного папы. Учебу он решительно не тянул, но по всем предметам тройки и четверки получал без вопросов. Кулаки у Коленьки размером с маленькую дыньку сорта «колхозница». А еще он глаз не сводил с Юли и всегда был готов исполнить любое ее желание. Победить Коленьку в честном, да и нечестном бою тоже в школе не мог никто, включая десятый-одиннадцатый классы. Родился парень богатырем. Слов из этой песни не выбросить. Настоящее оружие массового поражения, которым Марина с Юлей могли воспользоваться в любой момент.

Алена трусила перед заводилами. Боялась лишний раз привлечь их внимание. К тому же ее семья была небогатой. Девочка одевалась более чем скромно, чего откровенно стыдилась. А мама Юли меньше пяти тысяч рублей дочери не давала никогда. И красавица щедро прикармливала свиту. Посиделки в кафе, поход в кино за ее счет были бонусами, которые многих привлекали.

Итак, Алена держалась в стороне. Переживала, но уже смирилась.

Ей даже не с кем было поделиться. Маме и папе, вечно занятым, не до нее. Слабый здоровьем младший брат Алены аллергик Дима пожирал много времени и сил.

А тут еще и бабушка слегла, чтобы совсем до кучи. Сначала несколько гипертонических кризов, потом инсульт.

Она никогда не была старой. Наоборот, стройная, подтянутая, пусть не дорого, но стильно одетая, выглядела лет на пятнадцать младше паспортного возраста. Они с Аленой постоянно ссорились. Бабушка хотела приучить внучку к юбкам, платьям, туфелькам. Она – пока не попала в больницу – вынести мусор и то не выходила без губной помады.

Бабушку очень огорчало, что внучка пропадает в баскетбольной секции, стрижется под мальчика, носит исключительно джинсы с кедами и клетчатые свободные рубашки.

Затяжной их конфликт иногда переходил в горячую фазу, иногда тлел. Дело усугубляла теснота. Пять человек в трехкомнатной квартире сталкиваются постоянно. Хотя какие-то одноклассники Алены и говорили ей, что она живет как королева. На двоих с братом комната? И что? Не на четырех же детей плюс дедушку… Как у ее приятельницы Светы, дружба с которой завяла, так и не укрепившись. Юля приняла Свету в свои помощницы по учебе. Приблизила, притянула в орбиту.

Алена раскисла. Она только-только навоображала себе, что больше не одна. Что будет с кем зайти в библиотеку, поболтать… И такой облом.

Бабушку выписали из больницы. Ей был нужен хороший уход. Алена ужасно злилась, но делала почти все, что просили родители. Хотя и старалась поменьше бывать дома.

Бабушка сначала собиралась помирать. Потом решила выздороветь. Стала делать какие-то зарядки, шевелиться, пусть и лежа. Болезнь ее обезобразила.

Седые короткие волосы – бабушка в больнице не красила волосы, и, когда приехала домой, на голове был какой-то пух, как у птенца. Перекошенное, враз ставшее очень морщинистым лицо. Кроваво-красный, воспаленный из-за повреждения века глаз. Кривой, не до конца закрывающийся рот, из которого во время еды вываливалась пища… Алена, когда кормила бабушку, отчаянно брезговала, не могла с этим справиться, тряслась, сильно сжимала пальцы ног, щипала себя за бедро. Хотелось сбежать, а не протягивать кашу – ложечка за ложечкой.

Ум у бабушки практически не пострадал. Свое состояние она оценивала адекватно и отношение внучки замечала.

Перестала с ней разговаривать, к тому же дикция бабушки тоже оставляла желать лучшего.

Где-то через месяц бабушка активнее пошла на поправку, Алена ужасно обрадовалась, застав старушку с ходунками, бредущую к туалету! Счастье. Встала! Уррра! Поддержала, чтобы та не растянулась. Помогла потом вымыть руки.

И тут бабушка посмотрела на себя в большое зеркало в ванной комнате… Слезы потоком. Губы трясутся.

Алена рефлекторно обняла, ужаснувшись, какая она маленькая, тощая, ощутив ребра под ночной рубашкой.

Плечи ходуном. Бабушка не могла успокоиться. Алена стала гладить по плечам, целовать в щеки, болтать какую-то ерунду. Мол, ба… Ты что? Ну… Да. Пока так. Но все ведь будет лучше! Рот уже не такой кривой, как был. Бабушка проскрипела:

– Правда?

Алена закивала что есть силы. Мол, когда привезли тебя, вот там был кошмар, и катаклизм, и Армагеддон. А сейчас вполне дела налаживаются.

Бабушка умылась. Снова посмотрела в зеркало – когда раньше смотрела в маленькое карманное, то, видимо, вся картина целиком ей была не видна и так сильно ее не мучила.

Алена помогла бабушке вернуться в постель. Спросила, чего ей нужно. Бабушка уже не ревела, но еще не пришла в себя.

Вечером Алена рассказала происшествие маме, но та отмахнулась: у Димочки опять был кашель со спазмами и сопли до колен… А папа уехал в командировку.

Алена, почесав затылок, стала справляться сама. Спросила бабушку, чем ее порадовать можно. Напугала старушку, которая враз навоображала себе невесть чего: то ли внучка беременна, то ли завтра конец света. Иначе с чего?

Потом через пару дней наконец сообща решили – надо поправить прическу!

Алена договорилась в дешевой парикмахерской во дворе соседнего дома. Вызвала мастера.

Как раз принесли пенсию.

Мастер подстригла и подкрасила, уложила волосы. Прежнего объема и вида не было, но старушка обрадовалась. А мастер, когда уже выходила, зачем-то обняла и поцеловала Алену в лоб в прихожей. Шепнула еще, мол, везет твоей бабушке. Такая внучка замечательная!

Она? Алена? Замечательная внучка? Ерунда какая-то!

Бабушка стала шевелиться активнее. Делать зарядку, стоя у кровати. Слушать радио.

К Новому году старушка почти восстановилась. За это время они с Аленой стали немного лучше понимать друг друга.

Алена даже по приколу померила какие-то ее древние платья. Смеялись вдвоем. Алена голенастая. Руки и ноги нелепо торчат и явно слишком длинные. Да и плечи широкие, если спину расправить, платье пополам треснет. Но… было что-то очаровательное и славное во всех этих цветах, воланчиках. Хотя Алена запретила себе признать правду. Было.

Временами бабушка ворчала, что не может красить губы в привычные яркие малиновый и вишневый цвета. Только гигиеническая помада. А что делать? Слишком кривой рот. Дикция гораздо лучше. И есть бабушка приловчилась с салфеткой в руке. Чтобы сразу убирать еду, если та торчит.

Веко ушили. Глаз в этом состоянии стал уже не таким красным. Но воспаление сохранялось.

Итак. К Новому году в зале нарядили большую елку. А в комнату бабушки Алена притащила охапку ветвей. Поставила в вазу. Украсила дождиком.

И тут старушка выдала финт ушами – попросилась сходить в «Макдоналдс». Его было видно из окна кухни. Тридцать метров от подъезда, не больше.

Алена брыкалась, но бабушка выпросила. Пообещала, что они купят по картошке, кексу – совсем немного посидят и сразу домой.

Алена помогла ей одеться. Сама привычно влезла в зимние кроссовки, пуховик… И отправились.

Бабушка впервые вышла из квартиры за полгода.

Доползли до американского заведения быстрого питания. Народу утром пятницы почти не было. Хотя и каникулы.

Алена обрадовалась. Но, оказалось, рано. Когда они с бабушкой пристроились, в кафе вошли человек пять одноклассников. Марина и Юля, а с ними кто-то из шестерок, включая Свету и Коленьку… Компания расположилась неподалеку. И… заметила Алену с бабушкой.

Старушка неторопливо жевала, поправляя вылетающую изо рта картошку. Ее пальто лежало рядом на диванчике. Темное платье. Белые бусы… Бабушка принарядилась как смогла.

Марина толкнула Юлю, показывая на старушку, изобразила, что роняет кусок булки изо рта. Все угодливо заржали.

Бабушка еще не поняла, что смеются над ней.

А компания продолжала прикалываться. Моргать, кривить лица, чавкать…

Алене в первую секунду стало стыдно. Окатило волной холода. Она пересела так, чтобы спиной загородить бабушку от наглых издевательских взглядов. Протянула ей новую салфетку. Поторопила. Мол, пойдем, а.

Бабушка не поняла. Спросила громко: она стала хуже слышать и иногда, забываясь, почти кричала. Мол, еще кексик возьми мне, Аленушка…

– Аленушка!

– Кексик!

– И пожуй за нее!

Алена посмотрела на крошки, усыпавшие платье бабушки. Аккуратно их стряхнула. Прежнее чувство, что стыдно за то, как отвратительно выглядит больная бабушка, не просто ушло – оно испарилось сразу. А на смену слабости в ногах, льду и мурашкам пришел огонь.

Алена поняла, что ей жарко, что в груди печет, а от ярости сжимаются кулаки. Она даже не узнала свой голос.

– Сейчас. Только кекс? Чай хочешь?

– Нет.

Алена встала. Бешенство жгло, искало выход.

Не понимая перемен, происходящих в Алене, одноклассники гоготали. Что-то почувствовал только Коленька. Он вдруг отвернулся. Отодвинулся в сторону. И замолчал.

Алена шла мимо компании медленно, ощущая себя огромной раскаленной железякой, плывущей в безвоздушном пространстве. Шаг, второй. Третий.

Подхватила два подноса на столе и перевернула вместе со всем, что на них лежало, прямо на одноклассников. Конкретно на Марину и Юлю. Коленька отодвинулся заранее.

Алена остановилась рядом с визжащими девочками, которые попытались было подняться, но вдруг сразу резко передумали. Горохом посыпались обратно на диванчик.

Ей казалось, что она стала еще выше ростом.

– Проблемы?

Ярость за ее спиной развернула огромные крылья. Алена посмотрела в глаза Марины и Юли, и обе не ответили. Света съежилась и отодвинулась в сторону, ближе к Коленьке.

Алена подошла к кассе. Купила кекс. К столику подбежал официант или менеджер. Что-то спросил. Одноклассницы отвечали, Алена не слушала.

Работник в униформе подошел к ней. И вдруг, через плечо Алены, ответил другой мужской голос:

– Не вяжись к девочке. Я все видел. Они врут.

– Но…

– Свиньи врут.

Алена повернулась. Жующие темноволосые мужчины лет сорока, несколько человек, подбадривающе смотрели на нее. А старший объяснялся с официантом.

Алена вернулась к бабушке. Дала ей кекс. Села рядом. И увидела, что старушка вытирает слезы.

– Ты чего, ба?

– Все в порядке, детка.

Сидели еще минут тридцать. Компания слиняла сразу же. Алена подавала салфетки. Отчаянно зевала, ее стало клонить в сон. Перекусившие темноволосые мужчины, прежде чем уйти, помахали Алене руками как добрые знакомые. Она им покивала. Видела их в первый и последний раз.

Дома бабушка стала слушать какую-то классику по радио. Алена собралась на тренировку.

Все было вокруг новым, непонятным. Новое, энергичное, стремительное, как не свое, тело. Новый голос. Это не пугало, но настораживало. Алена старалась приноровиться к слишком широкому шагу. Слишком большому количеству силы каждого движения. Будто она до этого была связана, опутана цепями и гирями, которые разорвала, освободилась.

Надо ли говорить, что в первый день после каникул она вошла в класс с предвкушающей злой улыбкой на лице и готовностью к бою?

Но… Марина и Юля предпочли замять конфликт. Что ж. Их право.

Алена немного разочарованно зачехлила невидимое оружие. Сложила крылья за спиной. Но она их чувствовала – были!

К весне вошла в основной состав. Осенью стала капитаном команды.

P. S. Бабушка практически полностью поправилась. Глаз лучше. Рот кривой, но не катастрофически. Речь внятная. А соображалка, как мы уже говорили, изначально не пострадала.

Димка стал немного меньше болеть.

В состояние «спасайся, кто может, я огромный танк» Алена научилась входить сознательно.

Очень помогает на поле, когда надо деморализовать, морально задавить соперника.

Военрук

К военруку мы относились двойственно. Чуть насмешливо: за не самую идеальную речь, пересыпанную «э-э-э» и вздохами, паузами (явно проглоченный мат), за общий нахохленный вид. Но и с некоторым уважением: на его уроках не озоровали. НВП в принципе не прогуливали, преподу не дерзили.

Ходили слухи, что он был в Африке военным советником. Что ранен. И даже награжден… Но именно слухи. Сколько в них правды, не знаю.

Теперь представьте – десятый класс. Мы сдаем экзамены. Иду на медаль. Но… девочка без мамы и папы. А золотых и серебряных наград школе выделяют не бесконечное количество… К тому же есть конфликт с класснухой, которая у нас русский и литературу преподавала. Нахватала я пятерок, отвечала без подготовки.

И помимо прочего сдала литературу устную «на отлично». Комиссия же сидела. Не только моя классная, которая на финишной прямой практически осознала, что кое-кто вот-вот может получить медаль…

Директор и она дружили. Мне влепили за сочинение 4/5. То есть за грамотность отлично. А вот содержание не идеально. И по этой непонятной оценке, хотя сам отдельный экзамен сдан на пять, в аттестате внезапно рисуют: «литература – четыре».

Но это, господа мои, серебряная медаль. А ее дать тоже руки не поднимаются. И? Правильно. Поведение!!!

Его снижают. Никаких «отлично». У всего класса – включая хулиганье – идеальное поведение в аттестате. У меня – опять же хорошо. Или даже удовлетворительно. Не помню. Надо посмотреть.

Офигевшая, я узнаю, что медали не будет. Несмотря на годовые пятерки по всем предметам. И экзамены опять же. Правда, радио на физике мне Марик собирал… Сама я смогла бы разве что убиться током. Но речь не про естественные науки.

Сижу, хлопаю глазами. Медалистов вызывают на сцену. А я в зале кручу свой синенький аттестат и переживаю. В семнадцать лет очередное столкновение с реальностью… Мне не просто обидно. Мне АБЫДНА… А-а-а-а-а!

Тут, явно нарушая регламент, слово берет военрук. Фильм «Запах женщины» смотрели?

Очень похоже.

Наш препод толкает короткую энергичную речь о том, что на сцене не было сегодня по непонятной ему причине настоящей школьной звезды. А она то… и умна, и красива. И он для нее приготовил почетную грамоту. И самые лучшие пожелания успеха в жизни. Вызывает.

Кто-то пытается отобрать микрофон. Но военрук прет, как бронетранспортер. Пацаны выпихивают меня на сцену.

Выхожу.

Военрук пожимает руку и говорит в зал, для всех. Мол, не знаю, чего еще там ваши медалисты добьются, а вот она – она уже добилась.

Кто-то его спрашивает, мол, и чего? Он отвечает – моего уважения, и то ли еще будет – это начало!

Наш класс начал хлопать. Я изобразила книксен. Прижала к сердцу грамоту.

В тот момент простой лист картона с размашистой подписью был драгоценным знаком судьбы. Все получится. Несмотря на… Невзирая ни… И просто. И обязательно.

Вороны

В одной из песен Земфиры есть примечательная строчка: «Вороны-москвички меня разбудили…»

Мы ее часто вспоминали, когда переехали в квартиру на четвертом этаже старой пятиэтажки.

Окно с балконом выходило в нечто вроде маленького сквера, облюбованного «голосистыми певуньями». Старые высоченные деревья, лавочки.

Вороны царствовали в этом секторе. Прилетали поболтать, поиграть. Здесь же – высоко над землей – располагались гнезда.

В то время я терпеть не могла крики воронья. И для меня такое соседство было минусом.

Хриплые сильные звуки всей стаи и вопли отдельных наглых особей напоминали, что пора вставать. Карканье со временем стало привычным фоном нашей жизни, как у тех, кто живет возле платформы – шум пролетающих электричек.

Если бы я жила одна, история закончилась бы именно здесь. Ну, дом, ну, сквер, ну гнезда ворон. Но, простите, чадо-то обожает живность.

Ребенок не только интересующийся, но и наблюдательный.

До гнезда было метра четыре. От балкона наискосок. Любуйся – не хочу. Голые ветви, еще не покрывшиеся листвой. Домик для будущих птенцов обновляли в четыре лапы и два клюва. Энергично, бодро. Потом самка взгромоздилась, проверила, удобно ли. Наорала на мужа. Он принес еще пару веточек. Подоткнул сбоку, снизу. Ворона-мама одобрила, и несколько дней спустя мы увидели ее сидящей в гнезде постоянно – наружу хвост и клюв.

Папа то топтался рядом, то мотался за едой, подменял мамочку в гнезде, отпуская размять крылья.

Дочь дала им какие-то имена. За давностью лет вылетело из памяти, ну, пусть будут Вера и Василий.

Вера являлась особой крикливой, крупной, сильной и работящей. А Василий мог схитрить, схалтурить. Это было заметно, когда пара кормила вылупившихся птенчиков. Если Вера, подлетев к гнезду, сунув пропитание в распахнутые клювы, сразу же снималась с места и мчалась за новой порцией, Василий подолгу отдыхал на ветке ниже гнезда. Но до того как прилетала жена, тихо снимался с места и уходил в сторону.

Растрепанная, замученная Вера выглядела женщиной на грани нервного срыва. Василий, холеный и гладкий, берег себя, не надрывался. Ухаживал за перышками, пел для супруги. Или… рассказывал, кого видел, что узнал.

Голос у него был тише, чем у Веры, но зато богаче на оттенки, а звуковая палитра ярче. Василий немного растопыривал крылья и эффектно раскрывал их, схлопывал веер хвоста.

Вера млела, любовалась супругом. Глаз с него не сводила. Это было забавно.

Крупные птицы иногда устраивали показательные выступления парного синхронного полета. Ни до, ни после я не видела такого красивого рисунка. Они буквально вышивали в небе. Параллельные линии, ритмичные взмахи сильных крыльев, горки, перевороты, пике. Натанцевавшись, садились рядом, молчали. Потом Вера шла к детям, а Василий отправлялся за добычей.

Птенцов учили летать тоже сообща. Горластая малышня смотрела за родителями внимательно, постигая науку полета.

Часто к нашей паре в гости заглядывал кто-то из друзей Василия. Они отлетали в сторону, устраивались рядком на ветке, болтали. Кидали вниз на проходящих по дорожке людей мусор. Обычно фантики от конфет и легкие деревянные палочки от мороженого. Когда напуганный человек охал, ахал, подпрыгивал, ругался, грозил кулаком, матерился, счастливые подельники начинали пританцовывать на ветке и громко смеяться.

Вера в этой забаве участия не принимала никогда. Но Вася и его друзья целые представления устраивали.

Помню, как вороны трогательно обожали друг друга, перебирали перышки, любовались, поглядывали на нас. Дочь кивала, мол, да. Вы такие классные! Вася немедленно соглашался. Вера сомневалась.

Пара вывела птенцов. Больше никто не ночевал в гнезде. Вороны всей стаей, освободившись от родительских обязанностей, летали, кричали, шалили. Купались в лужах. Ели. Отдыхали. В сквере появлялись регулярно. Наблюдать за ними было очень интересно.

Моя дочь различает больше тридцати оттенков крика ворон. Хвастовство, дружеский треп, предупреждение об опасности, приятельское узнавание и так далее.

Самым горьким открытием стал звук, означающий боль утраты. Мы не знаем, что именно случилось с Верой, как она погибла.

Но мы услышали плач Василия. Дочь выскочила на балкон, позвала меня и прошептала:

– Мама. Веры больше нет. Мама, посмотри, как ему больно.

Вася скакал по веткам возле гнезда. В горле клокотало. Он растопыривал крылья, схлопывал их. Улетал и возвращался обратно.

Потом прибыли друзья. Пара крупных ворон сидела рядом. Вася то визжал, то всхлипывал. Ему тихо, угрюмо сочувствовали.

Вася замолчал через сутки, не раньше. Нахохлился. Оставался на ветке у гнезда в дождь и ветер. Не искал укрытия, как остальные птицы.

До этого момента я не знала, что вороны однолюбы, что не ищут замены погибшей паре, что страдают.

Через полгода в феврале одинокий Вася суматошно пытался ремонтировать гнездо. Хватал палочки, совал их, пристраивал. А потом опять взялся стонать и плакать. Кинул обломок веточки вниз. Бросил гнездо. Вернулся. Снова бросил.

Было невероятно жаль его.

Дочь разговаривала. Звала. Раскладывала на балконе угощения. Но то, что принималось им раньше, когда Вера была жива, теперь Вася просто не замечал. Он не общался с нами, хотя раньше шел на контакт. Мы перестали существовать. Прежний весельчак и балагур исчез, стал мрачной несчастной птицей. Мир Василия сузился. В нем больше не было Веры.

Василий прилетал к гнезду постоянно. Сидел рядом.

Друзья не оставляли Васю, заманивали играть. Я видела, как ему совали палочку, фантик. На. Ты же любишь это! Вон внизу подходящая жертва. Это Марьпетровна. Будет орать и топать ногами. То-то повеселимся!

Вася крутил башкой. Отсаживался в сторону и не принимал участия в прежде так любимой им забаве.

Мы прожили в этом доме еще около трех лет.

Одинокий Вася пропал перед тем, как мы уехали на другой конец Москвы.

Теперь, когда слышу дребезжащее пение счастливых ворон, например, крик стаи, отправляющейся по делам, или вижу дружеские игры этих птиц… я улыбаюсь.

Меня больше не раздражают их резкие сильные голоса.

Все крупные умные московские вороны напоминают мне Веру с Васей и их чувства.

Вставай

Дело было в первый год знакомства Елизаветы и Вольта. Они оба, юные, странные, необученные, дерзкие и довольно категоричные существа, встретились на конюшне нос к носу. Тогда его звали иначе…

Тощий молодой жеребец с выпирающими ребрами и скверным характером козлил, не слушался, за что регулярно получал. Его сдавали в аренду. Наказывали. И свое паспортное имя он терпеть не мог. Видимо, не просто так…

Называли и дергали дурью уздечку? Называли кличку и пускали в ход хлыст?

Словом, когда эти два одиночества, два подростка столкнулись, любовь никакая не вспыхнула. Он не верил людям. Терпеть их не мог. Она ничего почти не умела в отношении лошадей. Но был талант и горячее желание учиться, взаимодействовать. А в какой-то странный момент дочь решила – мой. Будет мой. Однажды.

К взаимопониманию, уважению, послушанию без наказаний шли непросто. По дороге спотыкались, козлили, обижали друг друга.

Переломным, как я понимаю (могу ошибаться), стал момент, когда у Вольта случились колики. Чтобы вы понимали, для лошади это не просто плохо – смертельно опасно. Особенно если от боли ляжет или начнет кататься. Единственное, что помогает – хороший ветеринар с уколами, а главное – ходьба. Спокойная, длинная ходьба. Но это во время дикой, чудовищной, лишающей разума боли. Боли, которая оглушает, делает психом, трусом. Лошади в принципе склонны к панике. Когда у них колики, они ничего не воспринимают. Не осознают. Итак – колики.

Елизавета была недалеко. Ей позвонили. Она примчалась. Увидела – лежит. И знала, начитанная девочка, что это – приговор. Сначала надо было поднять. Уже потом звонить ветеринару. Советоваться, просить приехать и так далее. Все потом. Первое – заставить встать. А у него от боли соображалка отказывает.

Лиза повалилась рядом на колени, взяла за шею, стала дергать, умолять, плакать, приказывать – все сразу. В не пойми каком порядке. Тянула вверх. Уговаривала. А он не понимал, что от него нужно. Зачем? Ведь боль невыносимая. Слезы. Сопли.

«Отстань, дура. Дай умереть спокойно…»

Она не могла отойти, отвязаться.

Других вариантов спасения нет. Хватала за гриву, толкала в плечо. Тянула вверх, просила и приказывала. Ругалась матом, как матерый прораб на стройке или боцман на пиратском корабле. Ревела. И в какую-то секунду поняла: подниму, справлюсь.

Вольт хрипел, фырчал, а потом словно спросил, мол, уверена?

«Ты, человечек? Знаешь, что нужно? Серьезно? Я тут помираю, а ты хочешь, чтобы поднялся?»

– Да. ДА! ДА!!! – и мысленно, и вслух орала она. Толкала, тянула и поняла: шевелит задницей, дергает ногами – решил попытаться.

Лиза встала вместе с ним. Они прижались друг к другу, как два раненых бойца.

«И что теперь?»

– А теперь, блин, мы будем ХОДИТЬ!

«Что?»

Он попытался снова лечь. Но она – маленькая, тонкая рядом с ним – не позволила. Стала стеной, к которой он прислонился. Сделал через боль и всхлипывания первый шаг. Потом второй. Лиза рыдала рядом с ним, чувствуя муку своего питомца. Лиза тащила его, чтобы не останавливался. Спотыкаясь, покачиваясь, задыхаясь, они сделали круг вокруг конюшни. Потом второй. На третьем стало чуть легче. Дочь, прижимая трубку к уху, звонила ветеринару. Описывала симптомы. Слушала советы – очень простые.

– Не останавливайтесь! Шагайте! Я еду!

Они нарезали круг за кругом. Боль стала немного меньше, потом еще меньше. Не отпускала совсем, но разжала удушающие кольца. Вольт тыкался мордой в плечо Елизаветы. Это теперь был его человек, которому он верил.

И они шли. Шли, шли и шли.

Потом приехала ветеринар. Влепила уколы. Сказала, что опасности для жизни практически нет. Справились. Но останавливаться пока нельзя. Они ходили всю ночь.

Лиза рассказывала Вольту все. Какой он прекрасный сейчас, каким сильным и чудесным станет дальше. Как они будут играть, купаться. Он делал вид, что слушал. На самом деле просто дышал и был рядом.

В их дальнейшей жизни Вольта и Елизавету ждало достаточно приключений. Сейчас у человека и его коня взаимопонимание такой силы, что обычные лошадники говорят – колдовство, магия.

Ни фига подобного. Это любовь, уважение и доверие, которые родились под мат и крики: «ВСТАВАЙ!»

Гвоздик

Гвоздик был довольно мерзким типом. Большая голова на кривой тонкой шее, узкие плечи. Бегающий взгляд то ли крысы-переростка, то ли хорька-недомерка. Осторожные ловкие движения маленьких рук.

Мы – дети городского дна, помоечные котята, – его терпеть не могли. Оббегали по широкой дуге. Ходили слухи, что в юности Гвоздик отсидел за жестокое убийство изменившей ему жены. Двадцать восемь ножевых, кровища на стенах и потолке… Шокированная милиция.

Но так это было или молва приписала отщепенцу жутко «вкусную» подробность, не знаю.

Помню Гвоздика пьяным на лавочке возле покосившегося дома. Помню дворником на окраине, с лопатой, которая казалась в его руках несоразмерно большой. Худощавый невысокий мужчина лихо с ней управлялся. Чистил снег быстро, аккуратно. Там, где он работал, уже с утра народ пробирался на остановки троллейбусов, автобусов не по сугробам – по готовым широким тропам.

Мне было около двадцати, когда на выходе со смены (надо было пройти сначала через больничный парк, потом через пустырь) меня подстерегли шакалы. С известной целью они там паслись, караулили молодых медсестричек. Времена жестокие, нравы городского дна – людоедские.

Девушки старались бегать с работы и на нее не поодиночке, кучковались по трое-четверо. Да еще и норовили интерна какого с собой прихватить. Или попросить, чтобы встретил отец, дядя, старший брат.

Так или иначе, в тот раз мне не повезло. Замешкалась, долго сдавала отчетность, осталась без сопровождения. Но решила рискнуть – не на работе же оставаться? Ой, не говорите мне, мол, а что же не вызвала такси? Какое еще такси? Колготки капроновые зашивали, пакеты целлофановые стирали, чтобы снова и снова использовать. Кипятили одноразовые шприцы! Лично я все это делала и помню.

Юность. Глупость. Четвертый размер груди. Коса до попы длиной. Дурацкая надежда на авось.

Парк я пересекла быстро. Спортивная ходьба пополам с трусцой. Дорогу, освещенную и безопасную, проскочила за секунду. А вот дальше темный пустырь. За ним вниз к остановке моего троллейбуса – улица, на которой фонари горят через один. Но все же не полный мрак.

Зима. Половина девятого примерно, плюс-минус. Вокруг ни души. На мое счастье, пошел снег. Но я этого тогда еще не знала. Просто семенила по тропинке через пустырь.

Они поджидали меня почти у финиша – в десяти метрах от улицы. Шагнули навстречу группой. Вязаные шапочки с матерным названием, широкие спортивные штаны.

Вожак ухватил за косу. Кто-то из его подручных обругал, для острастки ударил по лицу. Жертву надо сломать, напугать, чтобы без лишних трепыханий сдалась.

В опасные моменты я бываю довольно трусливой. Это с детства. В отличие от моей сестры, от дочери, от каких-то отважных подруг… В такой ситуации легко теряюсь. Ватные ноги, отказ соображалки… В голове звон. Апатия. То есть классическая, лишающая сил реакция слабака.

Помню, что меня затошнило от ужаса, я вякала какие-то бессмысленные слова протеста, даже заорать в полный голос не могла – дыхание перехватило.

Неожиданно сбоку веселый хриплый голос прокаркал:

– Мальчики, отпустите мою племяшку.

Я осела в снег. Шакалы повернулись к защитнику. Он стоял с деревянной лопатой в руках, в углу кривого бледного рта – кровавый огонек сигареты. Маленький – по плечо вожаку. С узкими плечами и отвагой такой силы, которую нельзя перебить, задавить, сломать. Уверенность шла от него направленной волной. Казалось, что воздух между ним и кучкой негодяев слегка туманится, плывет. Потом все закончилось. Решение «не связываемся» шакалами было принято, хоть и не произнесено.

Гвоздик шумно сплюнул в снег, шагнул ко мне, протянул руку. Я уцепилась за покрытую снегом штопаную вязаную перчатку. Поднялась. Гвоздик усмехнулся.

– Натка, дурища тупорылая, сколько тебе говорить, дождись, а не бегай одна!

Дал мне затрещину! Будто и правда родня, нарушившая обещание. Крепче сжал ладонь и повел прочь.

Стая бросала в наши спины негромкие матерные протесты. Но ударить не дернулся ни один, хотя их было пятеро или шестеро. Но Гвоздик… не выглядел легкой добычей.

На остановке, пока ждали мой троллейбус, я ревела, понимая, какая плюха жизни пролетела мимо. Сопли до колен. Ноги трясутся. Гвоздик курил, вздыхал. Иногда трепал меня за косу, похлопывал по плечу. Я спросила насчет имени. Угадал или знал?

Он не ответил.

Села в троллейбус, обернулась. Мой странный защитник с лопатой на плече уже уходил прочь – чистить снег, который и вовсе повалил с неба густыми белыми разводами, потихоньку превращаясь в буран.

Больше мы ни разу не сидели рядом, не разговаривали. При редких встречах я уважительно здоровалась. Он усмехался и не отвечал на вопросы.

Лет десять спустя поклонник вез меня на своей «Волге». Болтали о стихах, графике, я тогда сияла в родном городе звездочкой, вызывала интерес самых разных людей. В том числе и чиновники, начальники (случалось) увлекались. Мне внимание сильных умных мужчин откровенно льстило, честно признаюсь. А их, думаю, изрядно смешили моя щенячья энергия и громадные амбиции.

На перекрестке – том самом – увидела хрупкую фигурку в ватнике, туго стянутую в талии армейским ремнем, ловко бросающую снег. Сердце подпрыгнуло. Он! Попросила остановить машину. Выбежала.

Это оказался какой-то незнакомый мне мальчишка лет семнадцати-восемнадцати. Я зачем-то поцеловала его в холодную щеку, пожелала удачи. Он удивился, хмыкнул, но спорить не стал, молча продолжил работать, чем сильно напомнил потерянного Гвоздика.

Чудо, что он был. В моей, и я уверена, не только в моей судьбе. Незаметный, неприятный, странный тип.

Гвоздик, я помню!

Двойник Матильды

Из серии «Елизавета и зверюшки»

Мы снимали квартиру на окраине столицы, через забор от школы. И по вечерам гуляли во дворе этого учреждения.

Таких умных набиралось много, особенно летом. Школьный двор достаточно зеленый. А вокруг здания ряд асфальтированных дорожек. Понятно, что по ним весь учебный год носились школьники на физре. А перед сном мамы и папы с чадами на детских великах наматывали круги и трындели между собой.

История приключилась, когда я заболталась с папой Елизаветы. Так что в этот раз даже свидетель имеется…

Есть еще одна важная для истории вводная. Во дворе нашего дома жила огромная сука ротвейлер – Матильда. Красавица невероятная, умняша и обожающая детей лапушка. На ней вечно повисало энное количество мелюзги, стоило ей только показаться из дверей подъезда.

– Маня! Манечка! Мотя! Матильдуся. Дуся…

И так далее.

Визги, писки. Все счастливы.

Елизавете было пять с хвостиком озорных лет. Она всегда была мегаэнергичной девочкой. Там, где я делала круг, детка наматывала три-четыре в моем и противоположном направлении. А я время от времени, выходя наперерез, ловила ее проверки ради, порядка для.

И… заболталась с мужем, который шел домой с работы уставший. И тоже был рад что-то рассказать.

Делаем мы круг, чирикаем, беседуем – видим, сбоку в траве, у кустов, развалилась на боку Матильда, а Елизавета к ней пристроилась, что есть силы ласкает, обнимает. Ну, картина до боли знакомая, привычная. Идем дальше.

На втором круге обнаруживаем Матильду с хозяевами, которые покидают школьный двор… Попрощались.

Ладно. Как-то быстро они оказались у ворот. Но, может, пробежались?

На всякий случай и я ускорилась. Заворачиваю за угол.

Незнакомая мне тетка воздевает руки. В них намордник – устрашающего вида и поводок. Все хозяйство снято, что называется, с мясом, то есть с клочками шерсти, в траве и земле перепачкано. И тетка эта скулит, что она то ли домработница, то ли родственница, но ни разу ни хозяйка. А собака – злая упырица, гадина жуткая – не слушается никого, всех кусает. И вообще, опасная сволочь…

Я, чувствуя в животе комок ужаса, спрашиваю:

– Ротвейлер? Сука?

Тетка кивает. Мол, да. Они вышли погулять. Тварь сорвалась. Вот только что она нашла снятую сбрую… А сама скотина тоже обнаружена. Но к себе не подпускает.

РЫЧИТ.

Делаю еще три шага.

За углом, в траве сбоку от дорожки – внешне полный дубль милой Манечки, но явно ж не она.

Теперь знаю! Развалилась на боку, брюхо под маленькие руки моей дочери подставила и млеет.

Я боюсь. Муж делает шаг вперед – дочь забрать.

НеМатильда показывает КЛЫКИ и рычит.

Я неискренним голосом блею что-то вроде, мол, Лиза, солнышко, живо иди ко мне, прошу.

Дочь отвечает, мол, не хочу. Собачку доглажу и тогда уже.

Я спрашиваю.

– Собачку?

– Да.

То есть моя дочь это чудовище и Матильду не перепутала. Поняла, что не Моня изначально, когда пошла обниматься.

Выманивали мы дочь какое-то время. Намекали на мультик. Обещали мед, изюм, орехи и еще что-то вкусное…

В итоге она встала. Потрепала на прощание чудовище по ушам, загривку, погладила по лбу. Вежливо попрощалась.

– До свидания, собака!

И пошла к нам.

Муж допустил ошибку – резко и быстро схватил девочку в охапку. Отойти не успел ни шага.

Вижу я, что чудовище поднимается на прямых ногах и утробно рычит. Шерсть на загривке дыбом. Я натурально вот-вот потеряю сознание.

Дочь с высоты роста папы командует собаке:

– Фу. Свои. Ты чего?

Собака УСПОКАИВАЕТСЯ.

Мы уходим, пятимся.

Несчастная женщина, которая вышла гулять с этим созданием, уже дозвонилась до наделенных какой-то властью над поведением животного персон. И ждала прибытия «группы поддержки».

Не знаю, что было дальше в судьбе «ужасной, опасной и непослушной твари».

Но… если верить Елизавете (а у меня ни разу не было повода ставить под сомнения ее выводы, когда речь о животных), ей просто не повезло с хозяевами.

Сама, изначально, она была ничуть не хуже той самой Матильды.

Мы сами портим собак, превращая их в опасных чудищ.

Чаще всего. Ясно, что бывают исключения из правил. Но речь не о них.

Если хотите завести серьезную псину, проявите ответственность. Вы покупаете живое оружие. Ему надо уделять время. Им надо заниматься. Оно должно вас уважать, любить, слушаться.

P. S. Ротвейлеры не так тупы, как о них принято думать. Некоторые самые умные знакомые мои собаки были именно ротвейлерами. Джек, например, который спас зайчика. И соседская Матильда, которая однажды просто заставила хозяев вызвать «Скорую помощь» к дворнику. Но это уже совсем другая история.

Подходить к чужим собакам и лошадям запрещено. Детей надо этому обучать. Трогать чужих собак и лошадей без разрешения хозяев и родителей нельзя.

Ох. Вспомнила еще несколько историй про Матильду. Колоритная была личность.

Интересно?

Дворник Матильды

У Матильды – огромной суки породы ротвейлер – были причуды и слабости.

Например, она обожала детей и разрешала им практически все. При этом не делила на своих, чужих, человеческих, звериных…

Именно Матильда защищала слетков птенцов от хулиганья. Однажды укусила какого-то подростка, отобрала у него поломанного птенца, а потом страдала, что замученный крылатый малыш умер. Помочь ему хозяева не смогли. Закопали трупик за домом в овраге…

Именно Матильда находила выброшенных в помойку котят, щенков, так что владельцы время от времени по воле этой крупной доброй девочки оказывались в положении «раздавателей» и «пристраивателей» очередной мелюзги.

– Люди добрые! Кому котеночка? Да, Матильдуся подобрала… Он был в сумке старой застегнут и выброшен. Люди! Кому дивную кошечку? Вылечили, привили…

Итак, она обожала детей. Это о слабостях.

А причуды? Их несколько. И про одну сегодня расскажу.

Матильда являлась тонким ценителем художественного свиста. На талантливое – «с огоньком» – исполнение могла прийти издалека и притащить хозяина, другой вопрос: а хотел ли мужик промчаться через полрайона, чтобы насладиться умением какого-нибудь подростка? Который решил посвистеть во время починки велика? Ответ – «нет»! Решительно!

Но кто ж его спросит и послушает? Если там… вот там – Матильда, как стрелка компаса, которая чувствует север, знала, слышала – рождается и плывет классный свист. Она шла на него, неукротимо, неостановимо. Вкапывалась поблизости. И дышала, наклоняя башку. Поворачивалась к хозяину. Видимо, надеялась, что и его проймет, что почувствует…

Увы.

Итак.

Речь про причуду Матильды и про ее дворника.

Про дворника, который замечательно насвистывал мелодии из кино.

Он появился на работе на окраине района. Домов этак за десять от нашей пятиэтажки. Вы догадались.

Матильда притащила к нему раз, другой, третий. Остановить эту машину, которая прет себе, как танк, невозможно.

Во всех остальных случаях она команды слушает! Как свинья себя не ведет. Хорошая девочка! Воспитанная.

Но если в кустах или в помойке хнычет малыш… (Плохая тема, но правда.) Или если кто-то небездарно насвистывает… (Хорошая тема, тоже правда.)

Матильда неудержима и пренебрегает командами.

Слушает, наслаждается. Трется, слоняется поблизости с томным выражением морды и озадаченным хозяином на другом конце поводка. Что? Вышел из дома в тапочках и пижамных штанах? Сам виноват…

Дворник стал для семьи ее хозяев настоящим испытанием. Матильда сразу от дверей родной квартиры включала четыре ведущие лапы и шла туда, где он мел, чистил, работал и при этом негромко (!!) свистел. Ну не сволочь ли? Так она водила хозяев недели три. Они взмолились. Попросили дворника:

А) Перестать свистеть, или…

Б) перевестись на другой участок. К их дому поближе.

Дворник резонно (на плохом русском) объяснил:

А) Оно само свистится. Не виноватый он. Даже не замечает.

Б) Он себе не начальник. И с него какой спрос? Он не против. Пусть его туда поставят. Он там чистить будет.

Вокруг дома Матильды – с утра до ночи.

Хозяева Матильды пошли к руководству, где над ними сначала незаметно похихикали, потом громко поржали, затем решили, что они с приветом, капризные или хуже. Наконец познакомились с Матильдой. Ну… умняша, красавица, лапушка.

А на дворника и свист реагирует – мгновенно, неудержимо! Стремится воссоединиться с источником звука.

Кто-то из начальников над дворниками был в свое время прапорщиком в армии (страшный человек). Прохохотавшись, мужик предложил эксперимент. Устроит ли Матильду запись звука?

Объект обожания Матильды несколько минут посвистел перед включенным диктофоном. Дворника просили. Очень просили. И он согласился. Сначала тоже брыкался, что издеваются над человеком.

Нажали на воспроизведение. Звук. Свист. Маня, как тебе? Она брезгливо отвернула морду, вздохнула. Потом послушала… И постановила – эрзац.

В крайнем случае, мол, согласна. Если этот – живой и прекрасный Умеющий Свистеть – заболел, охрип и вообще…

А когда он вот – рядом, нет! Пусть сам свистит.

Начальник над дворниками пригорюнился. Мол, собака, а понимание имеет. Подавай ей живой звук и все тут. Привереда? Нет. Профи. Различает.

Все еще немножко поспорили. И тут дворник встал руки в боки, сказал, что он человек, почему его мнения никто не спрашивает? А он, может, против, чтобы собака (неправильное нехорошее животное) его слушала и от его свиста такое удовольствие ловила. Не нанимался он баловать ваших собак. Вот. Ибо… Нечистый зверь. Такой же, как свинья, практически. Брррр. Поняли?

Хозяин Матильды – атеист и человек науки – пригорюнился. То, что собака может какое-то отношение к вере иметь, он этого и не подозревал, пребывая в глубинах абсолютного религиозного невежества. Ладно.

Что же теперь?

Разошлись крайне недовольные друг другом. Все с вопросами и протестами. Дворник – злой и обиженный. Свистеть для собаки – чего только идиоты не придумают?!

Его начальник – недоумевающий и озадаченный. Он бы и рад дворника на другое место поставить, но там участок чужой. Не его юрисдикция… Да и упирается мужчина… Что делать?

Хозяева Матильды в горе, переживаниях, что им теперь до скончания веков гулять не у дома, не за домом в замечательных оврагах, а метров на двести-триста левее? Почему?

Только сама Матильда нормуль, не мучилась фигней, а пребывала в предвкушении ужина. Думать о будущем, о грядущих неприятностях и страдать заранее – это слишком глупо и по-человечески. Делать ей нечего, что ли? Не. Не. Это не про нее – лапушку. Ням-ням и баиньки. И сильной лапой чуть подрагивать во сне. Изредка. И даже рычать.

А где-то через неделю этого всеобщего негатива, напряжения дворник упал. За контейнером мусора. В темноте. И никто его не видел, ни одна живая душа. Он задыхался, скреб пальцами асфальт. Готовился к смерти…

И жалел, что мало общался с внуками. Но теперь уже ничего не исправить. Хрипел, ругался…

Терял сознание и приходил в себя… А потом тихо засвистел. В минуту, когда боль откатывалась и он мог толчками, всхлипами выдохнуть…

Что там было в этой попытке? Жалоба? Надежда? Прощение самого себя за упрямство? Печаль?

Матильда принесла хозяину поводок и уперлась чугунной тяжелой башкой в дверь. Так сурово вздыхая, что ученый не стал спорить. Гуляла уже? Гуляла! И? Ну… хорошо. Пройдемся на ночь, второй раз.

Матильда резво взяла курс на всем знакомые дворы левее собственного. Притащила. И через пару минут ткнулась в темноту за мусорными баками.

Вызвали «Скорую». Дворника удалось спасти. Инфаркт.

Чем закончилась история?

Он вернулся к себе домой, в семью, к близким и родным. А на прощание раза два приходил во двор Матильды – СВИСТЕТЬ ДЛЯ НЕЕ!

Она больше не была нечистым животным, мерзкой псиной, игрушкой наглых москвичей, которые третируют гастарбайтеров.

Нет. Все изменилось для морщинистого невысокого дворника. Для человека. Для старого мужчины, который выпустил свою злость, как камень из руки. Выронил и расправил плечи.

Хозяину Матильды он даже напомнил Ходжу Насреддина.

А самой Матильде было фиолетово, как мужчина выглядит и на кого похож. Главное, что пришел и балует, свистит. Для нее. Специально.

В эти две встречи кем она стала для него? Собой. Прекрасной. Умной. Ну, меломаном (у всех недостатки). Красивой лапочкой с золотым сердцем. Девочкой по имени Матильда, четырехлапой и смешной.

P. S. Мы с хозяином Матильды (человек науки) в курсе, что собака физически не в состоянии уловить шепот или попытки свистеть с такого расстояния. Но…

Может быть, в тот момент она слушала не ушами – сердцем?

Дед

Лет несколько назад Женя, отец немаленького семейства, прикупил домик в деревне, почти в ста километрах от столицы. Не хибара, но и не дворец. Деньги вкладывать пришлось: крыша, розетки и прочая электрика. А в целом – вполне себе дача на лето должна получиться. Так мечталось Жене, когда он в снегу по пояс лазил по участку.

Соседи смотрели косо – москвич же… Дача ему понадобилась. Ишь барин выискался.

Женя игнорировал, надеялся, что со временем привыкнут, все наладится. В июне он привез семью – дышать свежим воздухом, есть натуральные продукты, оздоравливаться, отдыхать. Переночевал с ними, помог разобрать тяжелые вещи, немного наладить быт – и помчался назад арбайтен, арбайтен. А жена и дети остались, что называется, на вольном выпасе – расслабляться, набираться сил. Ага.

С местными жителями у семьи не сложилось. Смотрели на них косо, вворачивали колючие замечания по поводу и без. Чем горожане в принципе раздражали деревню, осталось тайной. Если коротко, то всем.

Кастрированного британского кота местные гопнического поведения четырехлапые пацаны довели до нервических припадков. Боня зашухарился в домике, изредка выбираясь на воздух, но не дальше веранды.

Дети тоже не нашли себе приятелей, но особо не переживали. Старшая читала, средний и младший собирали на веранде из Лего целые дворцы, ходили войной друг на друга, дрались и мирились. Норм. От Интернета и телефонов Женя с женой отлучили всю троицу еще в Москве, в конце мая. Впрочем, огромное количество фильмов, анимации – скачанное и привезенное с собой – немного примиряло с ситуацией всю малолетнюю банду.

Маме Лере было с непривычки тяжеловато. Она, стопроцентно городская жительница, последовательно совершала мыслимые и немыслимые ошибки, чем развлекала деревню. Но не жаловалась мужу, надеясь, что вот-вот все наладится. Перемелется – мука будет.

А потом приключилась простуда. В неделю затяжных дождей. Женя застал самое начало, кашель-сопли, красные глаза. И умчался пахать. Предупредил, что в следующие выходные приехать не сможет.

Лазарет в деревне, без стиральной машинки, водопровода, для непривычной горожанки оказался делом непростым. Лера, качаясь от усталости, несколько дней с рассвета хлопотала чуть не до полуночи вокруг капризничающих детей, грела воду, стирала в тазу потные футболки, чтобы одеть в чистое. Утешала. Давала приторно-сладкое жаропонижающее, которое не помогало. Держалась, хотя хотелось выть от злости и усталости.

В выходной, который для нее был тяжелыми буднями, ночью вышла на крыльцо и разревелась. Тихонько, чтобы не разбудить спящую троицу.

Сидела, поджав ноги, жалела себя. И тут в густой темноте за соседским забором кто-то хмыкнул.

Лера шмыгнула носом и уже хотела гордо уйти в дом, когда старый мужской голос поинтересовался:

– Соседка, загляну на минутку к тебе?

– Зачем?

– Увидишь.

Лера была полна решимости спровадить незваного гостя обратно. Даже калитку не открыла. Поверх нее собралась разговаривать, когда худой, как лыжная палка, дед, с виду сто лет или около того, бесшумно возник перед ней с пол-литровыми банками в руках.

– Открой, не съем.

Лера подумала, что навряд ли языкастые соседи уличат ее и деда в прелюбодеянии. На свидание эта встреча не походила. Загремела ржавой задвижкой.

Дед поставил на перила крыльца банки и положил два бумажных пакета, поясняя:

– Мед, малина, ромашка, листья смородины. Знаешь, как пользоваться?

Лера опешила.

– В смысле?

– Водка есть?

– Зачем?

– Чем детей растираешь, чтобы жар сбить?

– Лекарство даю.

Услышала отвратительное, раздражающее и привычное с насмешкой:

– Городская…

Приготовилась выгнать прочь, но дед уже деловито шастал по ночному огороду.

– Чайник поставь. Все расскажу, запишешь. А я пока тебе подмогну немного.

– Чем?

– Воды наношу.

Он наполнил двадцатью ведрами пластиковый бак. А потом поднялся в дом. Отодвинул ногой табурет от стола.

– Бумагу и ручку приготовила?

– Зачем?

– Продиктую.

Лера достала планшет. И включила диктофон.

– Говорите.

– Ох. Ну ладно. Делай, как тебе привычнее. Берешь теплую водку. Наливаешь два наперстка в ладонь…

Лера поняла буквально через минуту, что информацией делится опытный человек, что попробовать можно и нужно. Она задавала уточняющие вопросы. Он очень подробно пояснял.

Потом встал, попрощался. Пожелал выздоравливать и канул в ночь, как и не было. Щеколда на калитке, да и петли тоже, что характерно, не скрипели, не лязгали. А под рукой Леры все это ржавое великолепие голосило громко и противно.

Лера решила пробовать. Стала поить чаем, растирать водкой, малиной потчевать, заставлять полоскать горло жутким раствором соды, йода, соли, ну и так далее.

Малышня пошла на поправку через день. А Лера со старшей дочкой через два.

Дед заглядывал, спрашивал, не закончилась ли вода. Нужны ли продукты из магазина. Показал, как правильнее растирать водкой. Ершистый Даня, который и отца слушался через раз, деду позволил делать с собой все. И даже поглаживание по голове в финале стерпел. Как подменили ребенка. Лера списала на температуру.

Итак. Дня через три семейство оклемалось. Стало набираться сил. И тут снова появился дед с вопросом, не хотят ли пацаны пойти на пасеку?

– Чего мы там забыли? – ехидно поинтересовался средний Алеша.

Но спустя минуту тоже стал обуваться. Рассказ деда о том, что такое мед, был в меру смешным (как же! – насекомые жуют, перемешивают пыльцу со слюнями, брррр) и увлекательным. Еще бы. Пробуют вкус нектара ногами! Как мы языком!

Очумевшие пацаны растопырили уши.

– Вот взять мячик твой. Смотри, из каких лоскутков скроен? Сколько в них граней? Посчитай. Сравнишь с сотами. Покажу.

Старшая осталась с мамой. И когда братья уже исчезли за поворотом улицы, спросила:

– Мам, а кто он?

Лера похолодела. Что она знает про старика? То, что он, вероятно, ее сосед? Вроде видела за забором. Ох. Ах. Ни имени, ни фамилии. И детей отдала, вручила своими руками!

Она кувыркнулась с крыльца, разбила коленку, босиком по пыли, траве, проскакала метров триста вдогонку.

Дед удивился. Вынул трубку изо рта. Спросил:

– Что за пожар? Чего забыла?

А Лера смотрела в бледно-серые, почти белые глаза и понимала, что снова, уже второй раз чувствует себя идиоткой. Дед вроде как сообразил, что происходит. Позвал довольно противную Антоновну, которая кверху кормой шуровала в своем огороде неподалеку.

– Антоновна, подь сюды.

Она приблизилась без споров и вопросов.

– Антоновна, доложи Валерии Алексеевне, кто я такой. Кратко.

– Так, Иван Семенович Бобров. Сосед же.

– Лера?

Она вздохнула. Кивнула. Расслабилась. И пошла обратно. В спину прозвучало негромкое:

– К пяти вернемся, раньше не жди.

Потом Лешка с Даней три дня были способны говорить только о пчелах, осах и шмелях. Дед дал им пару потрепанных справочников. Читали, как самые дивные комиксы. И мучили маму с сестрой разными неожиданными подробностями.

Через день дед появился опять. Это как раз утром субботы было. К обеду ждали отца. Дед принес низку сушеных грибов.

– Бате вашему на похлебку.

И ушел к себе. Во дворе его дома стучал топор. Дед без дела сидел редко.

Пацаны висли на Жене, взахлеб, перебивая друг друга, рассказывали о том, что шмели невероятно умные. А трутни не злые. Сообщили, что такое мед. Женя даже поперхнулся от неожиданности.

– Это Иван Семенович, наш сосед, им экскурсию устроил, на пасеку сводил.

– А. Ясно.

– Они теперь просят шмелиный домик.

– Куда?

– На балкон. У нас же второй этаж. Иван Семенович сказал, что в самый раз. Рядом парк, поляны.

Женя пытался совместить в голове две картинки. Свой застекленный балкон, столик, стулья и шмелиный домик с жужжащими обитателями. Было ясно, что не складывается. Но душить идею сыновей не стал. Мол, до осени забудут десять раз…

Женя почти никогда не пропускал выходные. Пару раз за лето, не больше. Но в эти и другие дни больше не было ни скуки, ни напряжения с местными.

Опека, которую над Лерой взял Иван Семенович, окружила семью Жени тройным знаком качества: принято, одобрено, свои!

Местное сообщество считывало это в лет. Травля, которая вот-вот могла начаться, сдохла, не набрав силу.

Ивана Семеновича уважали и побаивались.

Лера не вдавалась в подробности. Пасечник и пасечник. Благодарила за множество мелких секретов, которые он дарил. Стала без форса записывать в блокнот от руки. Прочитать оказалось удобнее, чем искать аудиофайл и слушать его.

Дети раз десять сходили на рыбалку. Научились делать рогатки и стрелять из них по жестянкам. Освоили какие-то мелкие пацанские хитрости, вроде – простите, из песни слов не выкинешь – таких, как… пописать на свежую ранку, если ногу расцарапал в лесу…

Лера старалась отблагодарить деда. Поняла, что ему нравятся кабачковые оладьи. Готовила их чуть не через день.

Они не могли подружиться в силу разницы в возрасте, взглядах, воспитании. Общались исключительно в практической плоскости. Вода. Рецепты. Житейская подсказка.

Но это было и воспринималось как что-то почти родственное. Теплое.

Потом настала осень.

Перед отъездом с дачи Лера все ломала голову, как отблагодарить соседа. Может, купить что нужное для дома? Мялась, мучилась. А он как раз появился с трехлитровой банкой меда.

– Лера. Это детям на осень, зиму. От меня.

Женя бахнул в лоб.

– Сколько мы вам должны?

И достал, расстегнул кошелек…

Иван Семенович сдвинул седые кустистые брови и вышел, не прощаясь. Лера выскочила за ним. Но он только плечом дернул. И направился к себе.

Лера пыталась объяснить Жене, что старик оскорблен. Он не слушал. Пока в дело не вмешались Лешка с Даней.

Они утекли с крыльца, как два хорька. Грациозно, ловко, быстро. Пролезли через щель в соседском заборе – имелась такая на задворках. Потискали мимоходом злющего кобеля Борьку, который их давно нежно возлюбил. И разыскали деда в сарае. Тот курил, пилил какую-то деревяшку.

Леша протянул зачитанные книги.

– Спасибо, Иван Семенович.

А Даня подошел, внаглую обнял, поцеловал в морщинистые щеки и пообещал:

– Я вернусь! Ты меня не забывай!

Дед умер на ноябрьские. Его нашли спокойным, даже руки на груди сложены, с трубкой в зубах, в застиранной солдатской рубашке, почти белого цвета, с многочисленными заплатками. Пес пережил хозяина ровно на сутки.

Свой дом и сад дед отписал лично Валерии. А пасеку какому-то приятелю из соседней деревни. Местные волновались, ждали немыслимых накоплений на сберкнижках. Но не нашлось никаких счетов, информации о вкладах. А дед был прижимистый. Медом торговал. В город ездил на рынок десятилетиями…

Куда делись деньги?

Общество поворчало и успокоилось. Загадочный случай? Бывает и такое.

Участок московской семьи увеличился вдвое. Сад был старый, но ухоженный. Женя строил наполеоновские планы. Попросил мужиков помочь, те и рады стараться, навалились, хрясь – повалили забор между домами. Женя по-хозяйски ходил, измерял, прикидывал…

Злая деревенская грязь – черная, густая – облепила его сапоги почти по колени.

А Лера бродила по пустому дому соседа.

Что-то ее волновало. Но она не могла разобраться в мыслях и чувствах. Книжные полки. Отдельно литература о пчелах.

Мемуары. Исторические романы. Между ними пряталась потрепанная картонная папка с надписью «Дело». Лера потянула коричневые завязки.

Счета, цифры, расписки.

Дед больше тридцати лет помогал больным детям… Через его крупные сухие руки прошли аховые суммы с хорошим количеством нулей. Деньги обернулись операциями, лечением, протезами для десятков детей.

Лера всхлипывала, перебирая записи старика. Читала строчки, которые расплывались и плясали перед глазами.

Подошел Женя – она тихо подвинула папку мужу. Он увидел цифры, присвистнул. Порылся, повернулся к супруге, вынес вердикт:

– Он был богат.

Лера кивнула. Слезы текли по лицу, срывались с кончика породистого длинного носа, капали на бумагу.

Женя вздохнул. Нет, не от жадности. От того, что вспомнил, как предложил старику плату за общение с его сыновьями.

Утром впятером сходили на кладбище. Глава семьи смотрел на простой, покрытый морилкой, деревянный крест.

Потом тихо попросил.

– Простите, Иван Семенович, я не знал.

Низкое темное небо почти касалось макушки.

Женя взял жену за руку.

– Знаешь, Лер, я ведь решил, что боссу посоветую не думать даже про детский дом для инвалидов… Лишнее нам сейчас – благотворительность. Совсем лишнее! Но… я иначе все обрисую… Теперь. Я попробую обмозговать, что мы можем и кого подключим. И… мы их не бросим. Вытянем. Там массаж, лекарства… Многое нужно. Сделаем.

Лера кивнула.

Муж слов на ветер никогда не бросал.

P. S. Спустя год в поездке на курорт Даня нахлебался воды, упал, ударился. Лешка не просто вытащил брата – перевернул вниз головой через колено, тряс, чтобы вылилась вода из легких. Так его учил дед. Когда рыбу ловили…

Потом подбежали взрослые. Один из мужиков оказался врачом. Две минуты непрямого массажа сердца, и Данька задышал сам.

Повезло?

Ёлка

(История одного преступления)

В декабре Тамара купила живую елку. Пышную, большую – метра два с хвостиком точно, разлапистую. Поставила в зале, нарядила. Дом наполнился ароматом праздника.

Тамара украсила елку, в том числе и невероятными коллекционными игрушками. Гирлянду пристроила. Вышло практически произведение искусства. Не деревце, к ночи 31 декабря наряженное, а шедевр.

Любовались все. Дочь и приходящие в гости дети. Родственники и друзья. Даже чужая кошка, которая тогда временно жила у Тамары дома и была невероятной умницей, садилась в дверях зала, задирала мордочку, наслаждалась зрелищем с видом выставочного эксперта. Поворачивалась к нам с вопросительным мяуканьем: понимаем ли мы, как это прекрасно?! Разделяем ли ее чувства? Восторг! Изумительная красота!

А потом как-то незаметно замелькали дни каникул, наступил старый Новый год. Начался февраль.

Я как раз ночевала у Тамары. А ей загорелось навести порядок и в том числе елку разобрать. Бойтесь своих желаний.

Мысль сама по себе чуть ли не кощунственная: такую красотищу рушить, но ладно. Сняли игрушки. Собрали пылесосом иголки с пола.

За полночь взялись за саму елочку, чтобы вынести ее из зала. А она как начала с шелестом осыпаться…

Целое серое и зеленое кольцо хвои на полу новое образовалась.

Мы представили размеры бедствия. Сначала тащить дерево через зал. Потом по коридору квартиры. Потом по длинному коридору этажа. Лифт. А еще первый этаж подъезда. И наш путь будет просто устлан иголками… От и до… И вроде как у обеих нет привычки свинячить в местах общественного пользования. И веника, увы, тоже не имеется (его давно заменил пылесос), чтобы за собой пойти и быстро прибрать.

Пока я чесала в затылке и слонялась вокруг елки, Тамара вышла на балкон. А он у нее незастекленный. Двенадцатый этаж.

Смотрю – глаза блестят, значит, решение найдено. Томусик излагает план. Она спустится вниз на лифте.

Встанет у палисадника, будет следить, чтобы не было прохожих, чтобы мы никого не пришибли елкой. Ночь, конечно. Но на всякий случай надо бдить.

Тамара подаст сигнал. А я в обнимку с елкой в это время буду на балконе томиться. В ожидании вышеозначенного зеленого свистка. Ну, или другой подходящей команды – швырять вниз елку.

В конце концов, немного хвои на заснеженном газоне – это не просто нестрашно, это совсем не мусор.

Потом я закрою квартиру, спущусь вниз, и мы вдвоем дотащим списанную в утиль красоту до помойки.

Гладко было на бумаге. Вернее, устное изложение диспозиции выглядело правильно.

Все участники заняли свои места. Тамара внизу, на тротуаре, у бортика низкого забора, ограждающего палисадник. Мы с елкой на балконе.

Она топорщилась, кололось, все еще источала пусть слабый – аромат. И мне было жаль эту красоту. До слез просто. Да, ее специально вырастили в питомнике для праздничного принесения в жертву. Но все равно.

Тамара крикнула:

– Давай!

Волшебная русская команда используется для того, чтобы качественно испортить любой процесс.

Я подняла колючую бедняжку, перенесла через перила балкона и что есть силы швырнула вниз.

– Ух!

А в палисаднике дома Тамары растут довольно высокие – до пятого этажа точно дотягиваются – деревья… Это клены. Раскидистые, с широкими стволами, с растопыренными крепкими ветками.

Тадам. Нет, если бы я кинула четко вниз, как положено, без лишнего драматизма и усилий, все бы прошло по плану. Елка пролетела сколько-то метров отвесно вниз, упала на снег и через малое время оказалась на помойке.

Но мое подсознательное нежелание с ней расставаться, чуть ли не чувство вины и энергия сыграли злую шутку.

Траектория полета пошла не строго вниз, а вперед и вниз, прямо на клены…

На высоте четвертого-пятого этажа спящие деревья притормозили падающую елку. Она запуталась в ветвях и повисла вверх тормашками.

Тамара то ли свистела, то ли шепотом ругалась. Мне с двенадцатого этажа было не очень хорошо слышно. К тому же разгулявшийся ветер искажал звуки…

Я вздохнула и пошла обуваться. Съехала на лифте вниз к Тамаре. Вышла из подъезда.

Золотая подруга, помогая себе жестами, экспрессивно поведала понурившейся мне, что избыточная физическая сила в сочетании с недостаточно развитым интеллектом часто приводит к незапланированным результатам. Не поспоришь.

Мы задрали головы, посмотрели на бодренько покачивающуюся на ветру елку.

Вопрос «что делать?» возник. Но ответа на него не находилось.

Пошли домой. Пропылесосили балкон и зал.

Потом вышли уже сверху, с другого ракурса, посмотреть на дело рук своих…

Елка чуть покачивалась на высоте, как большая игрушка. Или пиратский флаг.

Утром работники ЖЭКа столпились под кленами. К ним подошла дама-начальница. Все ругались. В воздухе висел русский мат, не допускающий двойных толкований. Люди были недовольны. И посылали на головы тех, кто совершил преступное деяние, самые разные пожелания.

Добыть елку казалось нелегким делом. В итоге через неделю (плюс-минус) на тротуар перед домом въехала большая машина с подъемником. И настрадавшееся новогоднее дерево извлекли из объятий клена…

Мы шли к Тамаре домой. С пакетами продуктов из супермаркета. Решили приготовить что-то праздничное.

Остановились, посмотрели на то место, где неделю болталась наша елка. Накрыло разом. Хохотали, смахивали с лиц слезы.

И стыдно, и глупо, и смешно – все сразу.

P. S. С той поры всегда наряжаю искусственные елки. И ставлю на кухню в вазу охапку ветвей, для запаха.

P. S. Дополнение от Натальи Гороховой в ответ на мое чистосердечное признание:

«Папа сосну всю жизнь бросал с 5-го этажа.

А недавно безрукавка сына неделю на дереве провисела на уровне третьего этажа.

Марату лень подниматься на 5-й. А мне нужно, чтобы душа сына была согрета, вечерами еще холодно…

В один вечер скинула сыну эту же душегрейку, она спикировала в яму возле полуподвального окна…

– Маааам… Мне теперь в яму лезть?

Слазил, надел, не замерз. Радует.

Дня через три позвала подойти под балкон, чтобы поймал телогрейку. Отказывался наотрез, видимо, не хотел снова в яму лезть. Предчувствовал.

Я настойчивая. Все равно скинула. Только перестаралась, или ветер пошутил, но безрукавка закружилась и повисла на ветке…

Причем еще и небольшая веточка проделась в пройму. Чтобы уж наверняка.

И ветры были сильные и кидали на нее сверху и палку, и бутылку с водой…

Неа…

Пока внук соседки со 2-го этажа удочкой не снял. А вы говорите – елка, елка…»

Маркиз

Вы уже читали истории о Женьке. Например, про нее и щенка овчарки? Той истории плюс-минус лет десять. А сегодня поделюсь недавним кордебалетом. И двух месяцев не прошло.

Соседка Женьки со второго этажа Анна Аркадьевна, милейшая дама семидесяти пяти лет, попала в больницу. Не планово – по «Скорой». Ключи она оставила своей ровеснице, приятельнице Марии Сергеевне. При чем здесь Женька, спросите вы?

Она возвращалась домой, бегом-бегом через три ступеньки, чтобы успеть вовремя отпустить няню, когда услышала крики, визги, вопли и инфернальные завывания из квартиры Анны Аркадьевны. (Мы помним – та самая дама, что угодила в клинику.)

Дверь приоткрыта. Женька то ли по старой репортерской привычке, то ли из любопытства заглянула внутрь. И узрела картину маслом.

Мария Сергеевна – вторая соседка Жени, дама, скажем так, совсем не субтильная, более того, корпулентная, фигуристая особа, втиснувшись в пространство между шкафом и комодом, что само по себе уже было чудом и нарушением законов природы, ибо габариты дамы в два раза превышали по ширине объем убежища, но как-то упихнулась же!

Итак, Мария Сергеевна, выставив швабру, отбивалась от огненного чудовища, похожего на ожившую шаровую молнию, в которую, распушившись, превратился милейший котик. Питомец, о существовании которого Женька раньше и не подозревала. То есть если бы у Анны Аркадьевны жила дома рысь или иная опасная тварь, возможно, она слышала бы про такое. А тут котик – и котик.

Животное с пылающими глазами и выпущенными когтями с урчанием жаждало закусить «комиссарским телом». А старшая по подъезду, вежливая и энергичная, уверенная в себе Мария Сергеевна вот-вот должна была стать его добычей. Она была явно напугана и сдавала позиции.

Женька, прифигевшая от двойных завываний: кот голосил басом, а Мария Сергеевна приближалась к ультразвуку, решительно шагнула внутрь.

– Стоять! Бояться!

Или что-то в этом духе рявкнула она. Котик обернулся, Женька плеснула ему в морду водой из бутылки «Святого источника» и приготовилась хорошенько наподдать кроссовкой, если бросится.

Ничуть не испуганное, скорее озадаченное Страшилище припало к полу и поползло в ее сторону. С выражением голодного тигра на морде. Мария Сергеевна закудахтала нечто в стиле: «Женя! Женечка! Осторожнее!»

И застучала шваброй по полу, отвлекая чудовище. Что таки характеризует ее как храбрую особу.

Котик не повелся. Выбрал свежую цель. Вот-вот прыгнет.

Тогда Женька сунула в морду, параллельно открывая, свой клетчатый британский зонт. Бам! Ударить не ударила, но… нападающий отступил. Не столько от страха, сколько от неожиданности. И Женька – куй железо, пока горячо, – размахивая зонтом в сторону кота, добралась до Марии Сергеевны, вдвоем они согласованно отступили, пятились, пятились – спиной к чудовищу поворачиваться не спешили, дураков нет. А зонт держали перед собой как щит.

Итак, заложница освобождена! Урра! Выбрались из квартиры. Тут старшая по подъезду повела себя, как и положено представителю власти: пихнула ключи в руку Жене со словами: «Маркиз до завтра успокоится. Наверное. Вы его покормите, пожалуйста». И нырнула в свою квартиру. Вы понимаете, да? Женька ни разу не сталкивалась прежде с таким злобным котом. Маркиз, говорите? Ну-ну. Аристократы, конечно, бывают разные. Жизнь знает такие неожиданные примеры… От Карабаса-Барабаса до де Сада.

Но как бы то ни было, а заставлять животное страдать от голода и жажды наша героиня посчитала ниже своего достоинства. Ночью, уложив дочку спать, взяв мужа в качестве группы поддержки (надо отметить, что животных супруг терпеть не может), она спустилась к квартире Анны Аркадьевны.

В железной миске вода. А в пиале (специальной кошачьей посуде у них дома взяться было неоткуда, как и еды, сухой или мокрой в пакетиках) – простите, овсяная каша с колбасой. Идти за несколько кварталов в магазин за какой-нибудь консервированной отравой Женя не захотела. И добывать питание Маркиза в глубине квартиры Анны Аркадьевны с риском, что ее сожрут, тоже.

Итак. Муж приоткрыл дверь. Женька – опять же выставив вперед верный зонт, как уже работающую систему безопасности, – пропихнула в квартиру порцию еды и питья. И сочла миссию выполненной.

Никто не орал благим матом, верней мявом. Наоборот, в квартире царила пугающая тишина.

Следующим вечером еда осталась нетронутой.

Женя заменила ее на свежую порцию. Проверила с утра. Картина не изменилась. Пришлось идти внутрь пещеры на поиски чудовища.

Маркиз лежал на подоконнике. Глаза тусклые. Шерсть из огненной стала блеклой, свалялась. На загривке проплешины. Вот вы знали, что на нервной почве кот за сутки может покрыться солидными лысинами? Женька тоже была не в курсе.

– Ты чего? – спросила она и села рядом на табурет.

Кот даже ухом не повел. Пацан решил помереть? Не мешайте, барышня, не стойте над душой.

Женька напряглась.

– То есть Анна Аркадьевна вернется, а я тебя тут уморила? Любимый котик сдох от голода? Ты настаиваешь на этой версии?

Кот шумно вздохнул: после нас хоть потоп. Или что-то в этом французском классическом стиле. Он Маркиз или кто?

Женька попросила котика взяться за ум, принесла из прихожей еду в кухню, поставила поближе к подоконнику и пошла на работу.

Заглянула к страдальцу вечером. Диспозиция не изменилась. Еда на прежнем месте на полу. Еще живая, но полулысая тушка кота на подоконнике. Вокруг миски с едой клочьями шерсть, осыпающаяся сверху.

– А ну жри! Я тебе хороший корм купила! Я в зоомагазин из-за тебя зашла, между прочим.

Маркиз смотрел в пространство и хранил гордое презрительное молчание умирающего льва, к которому пристает тупая обезьянка.

Женька барышня ответственная. Исповедует правило: взялся за гуж – не говори, что не дюж. В данном случае – неси ответственность за питомца, даже если не твой, а хитростью навязанный…

Женька позвонила приятелю, бывшему поклоннику, по совместительству одному из лучших ветеринаров страны. И знаете, что он ей сообщил?

– Кот страдает, что не понимает ситуации. Не привык к чужим людям и отсутствию хозяйки. У него стресс. Первой фазой была агрессия. А теперь началась апатия.

– Что делать? – завопила Женька.

Добрый ветеринар выдал рецепт спасения животного: предъявить КОТУ ЖИВУЮ ХОЗЯЙКУ. И объяснить, что она вернется.

Ну, вы поняли…

Женя взяла взаймы у подруги-собачницы переноску. В стандартную кошачью такое крупное животное не запихнешь.

Женя атеистка. Поэтому не молилась перед акцией.

Но… настраивалась. Оделась как офицер группы захвата. Чтобы пуля не пробила или в нашем случае клык и коготь не пропорол. Зимние джинсы с подстежкой. Старая плотная куртка. Толстые кожаные перчатки. Вам смешно? Зря. Это ветеринар посоветовал. А Женька привыкла доверять мегапрофи.

Маркиз не сопротивлялся. Обвис в руках, как оранжевая тряпочка.

Женька запихнула его в переноску. Поверх специальной впитывающей пеленки, которой тоже подруга поделилась.

И пошла переодеваться. В старой куртке и зимних толстых джинсах ехать в больницу ей показалось глупо.

По дороге – переноску она поставила на переднее сиденье – Женя разговаривала с котом. Мол, Маркиз, твоя хозяйка лечится. Поправится и вернется. Остаться с ней нельзя. Я ее тебе просто покажу. И поедем домой.

Кот шумно, вернее очень шумно, дышал и временами постанывал.

Женька запарковалась, взяла переноску и пошла в больницу. Просить, чтобы Анну Аркадьевну вызвали вниз.

Медсестра удивилась, посмотрела на Женькину ношу с любопытством, но придираться не стала. Хотя по инструкции животных в больницу притаскивать не положено.

Анна Аркадьевна, в смешном синем халате с розовыми слониками, в еще более нелепых тапочках и полосатых носках, была неожиданно похожа на постаревшую Пеппи Длинныйчулок.

Она не ожидала увидеть Женю. Услышать голос Маркиза тем более. А котик взвыл. Но не противно, а коротко и недоверчиво. Потом замолк, стал отчаянно царапать переноску. Вернее, безжалостно драть.

Женя спросила невинным голосом, мол, если выпущу… назад загнать сможем?

Анна Аркадьевна посмотрела на нее с удивлением.

– Загнать?

– Ну, засунуть. Запихнуть?

Соседка сопротивления от кота явно не ждала. И вопросу удивилась. Сама справилась с замками. Открыла дверцу, и ей навстречу из клетки рванулось СОЛНЦЕ.

Больничный холл заполнило ощущение тепла, света и любви.

Женька покачнулась от неожиданности. Это ощущалось физически – состояние многим из нас знакомое, хоть и редкое. На глазах слезы радости, а в груди ощущение жаркого счастья.

Кот урчал, как три трактора. Терся о руки хозяйки. Обнимался. Прижимался к ней мордой, боком. Обвивал ее руки хвостом.

Анна Аркадьевна почти сразу увидела проплешины на теле…

– Что с ним?

Женька повторила слова ветеринара.

– Нервы. Стресс.

Анна Аркадьевна кивнула.

– Бедный. Спасибо, Женя, что привезли.

В переноску она посадила его сама. Сказала, мол, Маркиз, лапушка, мне лучше. Скоро вернусь домой.

Кот молчал. И сверкал глазами сквозь решетку. Дал Жене закрыть замки. Не пытался цапнуть за пальцы.

Дома у Анны Аркадьевны Женька с предосторожностями выпустила кота. Но он на нее даже не посмотрел. Рванул на кухню, явно побив рекорд скорости. И зачавкал и заурчал, сожрав все, что лежало в миске за пару секунд. Повернул морду вопросительно.

Женька пообещала, мол, утром еще принесу. Сейчас много сразу не надо.

И он ответил:

– Мурр.

Нет, не так, как своей хозяйке. Без восторгов и экстаза. Коротко и по делу. Типа, понял тебя. Норм.

Они не подружились. Маркиз не лез целоваться, обниматься. Не терся об ноги. Но больше не делал попыток напасть. Разрешал прикоснуться к спине, морде и мгновенно ускользал.

Проплешины стали покрываться робкой бледной шерсткой. А прежняя яркость цвета вернулась чуть позже, когда выписали хозяйку.

Женька не собирается заводить кота или собаку. Хотя сын начал просить… А он парень настойчивый.

Женькин муж про историю Маркиза сказал так:

– Мужик.

И добавил через минуту:

– Мы такие уязвимые, дураки, когда любим… А вы пользуетесь!

Вот с чего такие выводы?

И к чему?

Журавлик

Витьке было пять с половиной лет, когда все произошло.

Зимой в деревне у бабушки, куда родители приехали настоящей толпой: Витька младший, еще старшие брат и сестра. С собой Журавлевы прихватили трех племянников, плюс-минус ровесников своих детей.

Куча-мала ребятни шумной оравой носилась по улице, играла в снежки, казаки-разбойники, строила крепости, которые тут же брала штурмом, рушила.

Вечером детей кое-как ловили, загоняли в тепло, кормили-умывали и укладывали спать. Длинные новогодние каникулы у школьников. Праздник за праздником. В семье Журавлевых в первой декаде января помимо всего прочего еще и пара дней рождения затесалась, среди них юбилей тети. Так что родители и бабушка с дедушкой принимали гостей у себя, ходили к соседям и родственникам. А за детьми присматривали, но слегка вполглаза.

С противоположной стороны от Журавлевых, на краю деревни, жила одинокая старушка. Витьке она приходилась – внимание – двоюродной прабабушкой. Было ей на тот момент около девяноста лет, ветеран ВОВ, в прошлом школьная учительница, партизанская связная, а в те дни, о которых я рассказываю, просто немного поехавшая крышей в силу возраста дальняя родственница. Но не надо считать ее маразматичкой или инвалидом.

Бабуся ухитрялась держать пару коз, одна из которых славилась на всю деревню подлым упрямым нравом. В хозяйстве водился десяток кур, и даже огород по весне обязательно сажался. То есть при всех закидонах и болячках бабуся была вполне себе огурцом.

Зима. Козы в сарае. Куры тоже. Возни на грядках нет. Какие особые дела и развлечения у старушки? Телевизор, радио, походы в гости. Забыла важное. У нее были пуховые кролики. Бабушка Зина сама делала пряжу, вязала варежки, шапки. И на продажу, и на обмен – чтобы ей огород вспахать, например, помогли, и в подарок родным.

Днем на улице старушка отловила журавлевскую детскую банду. Вычленила из всех Витьку и предложила зайти к ней вечером. Она ему шарфик и шапочку подберет. В подарок. Витька кивнул, согласился. Старшая сестра этот диалог слышала.

В какой-то момент ребятня выскочила кататься на пустырь. С холма… Витька шалил вместе со всеми. Прыгал, носился. И решил попробовать съехать чуть в стороне от остальных. Это оказалось фатальной ошибкой. Малыш провалился в заброшенный колодец.

Момент падения никто не заметил. А Витя ударился и потерял сознание. Поэтому не кричал, не звал на помощь первое время, когда на горке еще толпились родные и приятели. Ребятня, набегавшись, пошла по домам. И журавлевская банда отчего-то решила, что Витька не с ними потому, что убежал к бабушке Зине. За шапкой и варежками. Сестра сказала, что слышала, как он ей обещал. Все согласились.

Дело было в обед. Мороз стоял неслабый. Дети ели, грелись, сидели дома. А старшие отмечали юбилей тетушки и тоже не вникли в ситуацию.

Витька очнулся вскоре. Сильно замерзший. Один. Над головой рано темнеющее зимнее небо. Стал звать на помощь. А голоса почти нет. То ли от страха охрип, то ли от усталости, то ли замерз. Руки заледенели, ноги и тело пока еще хранили тепло. Но Витька мне говорил, что хорошо помнил, как капля за каплей сила покидало его, накатывалась сонливость. Хотелось свернуться клубочком и спать. Почему он знал, что этого нельзя делать? Папа рассказывал про свою службу на Севере. Мальчик что-то запомнил. Например, что сон – это смерть в такой момент. А характером он, видимо, пошел в самых упрямых Журавлевых из всех.

И вот Витя заставил себя встать. Одна нога сильно болела, он ее подвернул, нет, не сломал, но она опухла, ныла. Топать ногами и шагать было больно. Но пацан решил не сдаваться.

Он шагал на месте на дне колодца. И время от времени звал на помощь.

А тем временем Журавлевы считали, что малыш сидит у прабабушки. Может, кроликов кормит – Витька любил зверюшек, а они его; может, чай с медом пьет.

В какой-то момент Витька стал звать адресно. Не помогите, не мама с папой, а именно:

– Баба Зина. Баба Зина. Зина. Зина. ЗИНАААААА!

Старушку кольнуло в сердце. Она, удивляясь сама себе, поднялась, подхватила шапочку с варежками и решила отнести, раз этот шалопай не пришел, хоть и обещал.

И вот именно ее явление в дом Журавлевых и стало началом поиска. Старушка возникла в дверях со своим подарком. Мать охнула. Отец сказал, мол, он же у тебя. Витька-то у тебя, баб Зин.

– Нет.

Народ оторвался от стола. Сначала семья Журавлевых, а потом и соседи вышли на поиски пацана.

Первым делом поднялись к горе, с которой дети катались, где и видели Витьку в последний раз.

Малыш слышал голоса родных. Издали, как через вату. Но не мог кричать. Окончательно осип. Только шептал. И его слабый голос не пробился к взрослым. Они ушли с горы, стали бегать по деревне. Кто-то из женщин заполошно предположил, мол, а не на речку ли отправился мальчик? Не под лед ли провалился?

Все помчались в ту сторону. Витька от отчаяния сел на дно колодца и разревелся.

Потом собрался. Стал думать, что делать дальше. Колодец ему казался очень глубоким. Но по факту был метра три, не больше. Мальчик стал кидать вверх кусочки льда, снега, надеясь привлечь внимание людей. Никто их не видел.

Оцените характер! Витька не сдавался. Он понял точно – его ищут. А значит, надо просто продержаться. Побегают по деревне, к реке, лесу и обратно. Обязательно вернутся на гору. Хоть кто-то из взрослых.

Витька снова стал шепотом звать бабушку. Почему именно ее? Не знаю. Так казалось правильным.

– Баба Зина. Зина. Бабулечка.

Старушку толкнуло в сердце второй раз. Она робко предположила, что надо еще раз походить по горке. С ней, просто чтобы отвязалась древняя перечница, отправили сестру пропавшего Витьки, которая сильно казнилась, уже отхватила люлей от отца и мамы и чувствовала себя ужасно виноватой. Хотя семилетняя девчонка, брякнувшая родным, что Витька к бабе Зине ушел, не была преступницей или лгуньей. Ошибка. Всего-навсего девочка выдала гипотезу за факт.

Ленка, баба Зина и тракторист Семеныч потопали на горку втроем, когда уже окончательно стемнело.

С собой у Семеныча были фонарик и шавка. Колченогая безухая собачонка, взрослому мужчине едва по колено. Но отнюдь не глупая, довольно шустрая.

Никто никогда не учил Жучку (уж простите, имя у зверюшки было именно такое, самое привычное, сколько тысяч Жучек бегает по селам и станицам?) брать след. Она и хозяин не сдавали никакие ОКС, ЗКС, не изучали охотничье дело. Пустобрех. Звоночек, вся функция которого – подать голос, если кто чужой идет к дому.

Три человека и собачонка еще раз поднялись в гору. Уже в чернильной мгле.

Витька их услышал. Но он был в стороне, в яме, метрах в двадцати сбоку от вершины, у старого поваленного забора, и не знал, как привлечь к себе внимание.

– Зина. Баба Зина. Бабулечка…

Витька снял с шубейки ремень с тяжелой армейской пряжкой. Замерзшие пальцы не слушались. Стал колотить железкой по обледеневшей стенке своей тюрьмы. Стучать и звать почти не различимым шепотом.

– Зина. Бабушка.

Тут старушка и отказалась спускаться вниз, возвращаться домой несолоно хлебавши, несмотря на все уговоры спутников. Заупрямилась, как ее собственная бодливая и вредная коза. Буквально вкопалась наверху.

– Не уйду!

Не бросать же дурную?

Семеныч, Лена стояли рядом. Тупо уговаривали бабку пойти в тепло, погреться, отдохнуть. Иногда звали на два голоса мальчика.

– Витя! Вить!

Он слышал их замечательно. Плакал от обиды. Сипел. Но не мог ответить. Снова колотил пряжкой по стенке. И шептал.

Среагировала Жучка. Взлаивая, отбежала в сторону. Заглянула в яму сверху.

Мальчик скорее угадал, чем увидел ее глаза, мордочку. И заплакал. Жучка заскулила. Семеныч и тут затупил, не понял. Просто звал непослушную собаку к себе!

Но баба Зина неожиданно, будто очнувшись, отвесила мужику затрещину, проявился учительский характер, приказала пойти проверить, что там в сугробе нашла собака?

Через минуту яму обнаружили. Витька скорчился внизу. Раскашлялся. Это услышал даже тугоухий Семеныч.

Завизжала Ленка. Опрометью помчалась за помощью к дому. Через пятнадцать минут к колодцу прибежали замученные долгими поисками, но счастливые отец и дядя, вооруженные фонарями, веревками и лестницей.

Витька понял, что спасен, и отключился.

Спящего пацана достали. Жучка лизала сопящего мальчика в холодное лицо и путалась у людей под ногами.

Подхватились, повезли ребенка в больницу. Замерз ведь! Одинокая баба Зина с чувством исполненного долга ушла к себе домой. Козы, кролики, куры – всех надо покормить.

Через неделю или около того мальчика выписали из больницы. Он без пневмонии обошелся. Небольшой бронхит, трахеит и какие-то мелочи… Тетя, мама притащили ребенка к бабе Зине.

Та сделала вид, что не понимает, за что ее благодарят. То ли троллила, то ли реально уплывала, забывала. Но варежки и шапку, выбранные для Вити, лично отдала, надела.

– Носи, Журавлик. Они теплые, не замерзнешь.

Рассказывал мне эту историю тот самый Витька, но не ребенок, уже матерый мужичище, отец и дедушка, не склонный к мистицизму, не страдающий никакой, по его словам, «эзотерической фигней».

В переездах и хлопотах потерялась заветная пряжка от армейского ремня. Витька об этом сильно жалел.

P. S. Не смог настоять, чтобы дочка была Зиной – жена выступила против. Что за дурацкое имя? Будет Настей. Все! И внучку наречь Зиной тоже не удалось. Тут Витька дважды прокололся. Не вышло.

Зиной неожиданно для всех назвала свою младшую дочь его сестра – Ленка. То ли долг отдала, то ли ей и самой нравилось это имя.

Ильин день

На Красной площади в честь Дня десантника шла программа. Зачитывали поздравления. Молодые курсанты маршировали. Кадеты с юга выступили с показательной фланкировкой. Все было интересно, но мы с утра носились по Москве, была еще и встреча до этого, так что успели умумукаться вдрызг, были конкретно выжаты.

Танюшке, заметив, что она на каблуках и шепнула мне про уставшие ноги, активно начал предлагать присесть на его переносную скамеечку улыбчивый мужчина лет тридцати пяти, с двумя протезами. Да. Вскочил и уступил свое место. Такой современный Маресьев. Я в курсе, что род войск другой, но поведение абсолютно как у героя нашего детства. Мы засмущались. Танюшка отнекивалась. Момент и неловкий, и приятный одновременно, и поучительный – все сразу. Хотела бы я, чтобы эту сцену увидели некоторые мои молодые приятели-сценаристы, писатели. Героев им нет современных… Не знают, о ком писать.

Чуть позже офицера, который был на протезах, обнаружили, захватили и утащили с собой его товарищи. Мы помахали друг другу руками на прощание. Друзья обещали наябедничать его жене. Что вот, мол, оставишь орла одного на два часа, а он уже с красавицами знакомится. И все в таком духе.

В какую-то паузу, когда всех стали приглашать пройти вниз по площади к сцене и послушать песни (нет, нас не тянуло, попса под фанеру не впечатляла совершенно), мы обратили внимание на двух очень-очень пожилых друзей. Ветераны ВОВ. Десант.

Если мы не перепутали их звания – лейтенант и капитан. Красные Звезды. Другие награды. Невысокие седые дедушки стояли рядом с нами, чуть левее, мы раньше не заметили их за рослыми молодыми офицерами, и довольно громко подтрунивали над собой. Решали, куда им выдвигаться: домой, в больницу, в гости, другие варианты.

А по площади на крейсерской скорости рядом с нами несколько раз мелькал один из организаторов – подполковник, лет сорока с хвостиком, очень сухощавый, подтянутый и явно на нервах. А что? Могу его понять. Накладки какие-то. Шаманов задерживался. Кому-то из пожилых гостей «Скорая» понадобилась. Хлопот офицеру хватало. Он с двумя телефонами и зверским выражением лица мелькал, распоряжался.

И вот остановился банально перевести дыхание. Тем более что праздничная программа в этой точке завершилась и переезжала в следующие пункты.

Тут два седых морщинистых ветерана обратили на подполковника внимание. Подтолкнули друг друга локтями и проказливо – другого слова я не подберу – вытянулись в струнку. Синхронно, четко отдавая честь старшему по званию.

Надо было видеть, как изменилось лицо моложавого подполковника. Он в лет оценил ордена, планки наград… Заметил наше внимание к ситуации. Просиял в какой-то мальчишеской улыбке. И сам отдал ветеранам честь с невероятным уважением, даже каблуками лихо прищелкнул, словно курсант перед генералом.

Дедушки громко засмеялись. Оценили. Подполковник кивнул нам. Тут у него зазвонили оба телефона. Он глянул на входящие, ответил на один и помчался с телефоном у уха куда-то в сторону, работа продолжалась.

На сердце долго сохранялось невероятное тепло.

Козетта

В конце мая Елизавета по делам ездила на конюшню, с которой Вольт переехал на новое место четыре года назад. На обратном пути через поселок, по дороге к платформе, она встретила девочку, которую мы между собой в прошлом по аналогии с героиней Гюго, из-за внешнего сходства и некоторых печальных параллелей судьбы, называли Козетта.

Хочу рассказать вам о ней.

Итак. Чтобы выехать в поля, надо пересечь окраину поселка. Елизавета в то время на конюшне еще не освоилась. Да и Вольт у нее был всего пару лет. Период взаимной учебы, притирки во всей сомнительной красе. Время цвета синяков и ссадин.

Поэтому она любила ездить одна. Меньше позора перед опытными наездниками, если что. Ей постоянно давали простые рабочие советы – отдубасить жеребца хорошенько, чтобы не выеживался, и так далее. А надо знать мою дочь, которая терпеть не может, когда кого-то избивают и мучают… У нее нечто вроде аллергии на такое.

На окраине, а дело было в самом начале лета, Елизавета и Вольт регулярно встречали стайку детей младшего школьного возраста. Самому старшему около десяти лет. Остальные поменьше. Верховодил эффектный смуглый мальчишка. А хвостиком в компании, на некотором отдалении от остальных, всегда плелась замурзанная девочка. Стриженная слишком коротко и неаккуратно одетая. Елизавета хорошо это помнит, в одни и те же все лето хэбэшные шортики с майкой, копеечные застиранные вещички…

Девочку слегка травили, обзывали, но не прогоняли окончательно. А она отчаянно хотела нравиться этой компании, быть своей. Сбитые коленки, кошмарные мальчиковые сандалии, обгрызенные ногти. Елизавета не сразу обратила на малышку внимание.

Все решил случай. Однажды девочка подняла голову, и они встретились глазами. Взгляд затравленного зверька. Красные опухшие веки…

Лиза остановила Вольта. И обратилась к малышке:

– Привет. Как тебя зовут?

Компания многоголосо загалдела. За молчащую девочку стали отвечать и заводила, и его приятели. Мол, вяжется тут к нам. Дурочка с переулочка…

Лиза всех проигнорировала. И слезла с коня. Присела рядом с ребенком, чтобы уравняться в росте. Представилась.

– Я Елизавета. А это Вольт. Ты ему понравилась. Хочешь, покатаем?

Малышка отчаянно закивала головой. Теперь она уставилась вниз, на дорогу. Лиза смотрела на ее грязную макушку, на тонкую шею.

– А тебя как зовут? Повтори, пожалуйста, я не расслышала.

– Лена.

– Замечательное имя.

Лиза подвела малышку ближе. Она и так чувствовала, что Вольт не против этого ребенка. Во-первых, он в принципе не обижает детенышей, ни звериных, ни человеческих. Во-вторых, симпатизирует девочкам. Особенно светловолосым. Но надо было представить, показать поближе.

Потом взяла девочку за талию, подняла и посадила в седло. Велела крепко держаться за луку. Повела Вольта. Сама шла рядом с малышкой – ловить, если сползет на бок. Рост Вольта представляем?

Девочка явно впервые оказалась на такой, вернее, ТАКОЙ высоте над улицей, над своей компанией. Лиза покатала Лену минут десять. Потом – на контрасте, согласилась, чтобы проехал заводила этой стайки. Его они с Вольтом катали в два раза меньше.

На прощание Лиза, уже с седла, громко попрощалась со всеми и отдельно с девочкой.

– Пока! Пока всем! До свидания, Лена.

Она встречала эту компанию постоянно. Выделяя по имени только одного ребенка, который из затурканного зверька потихоньку стал превращаться в полноправного члена детского уличного сообщества. Лиза нарочно и всегда катала ее первой и дольше всех. Мотивируя это тем, что Лена нравится лично Вольту.

Сказать вам, как детвора воспринимала нашего красавца? Как дракона или динозавра. Огромный, сверкающий, ухоженный, наглый, сильный. Это не затюканная прокатная лошадка. Это мощь! Боевой конь излучает силу, уверенность в себе. И дети это чувствуют как никто.

Однажды Лиза рассказала мне про малышку. И между собой мы стали называть ее Козетта.

В какой-то момент девочка призналась Елизавете, что «папка пьет», а «мама орет»… Что у нее есть старший брат. И старая больная бабушка. Беспросветная картина?

В августе все с той же дурацкой прической, в том же костюмчике девочка выглядела иначе. Зашуганное выражение ушло из глаз.

Причина? Ей перестали сниться кошмары…

Однажды Козетта разревелась в поле, куда они с Лизой и Вольтом отъехали от детской компании. Размазала по лицу пот, пыль. Сказала, что злые сны приходили всю жизнь. Почти каждую ночь. Но все лето – ни одного раза! С той самой первой поездки…

Не рассказывайте мне про иппотерапию, пожалуйста. Сама могу вам речь толкнуть. На тему, что настоящий результат дает только добровольное согласие сильного, физически здорового, а главное – счастливого животного.

Козетта не единственный случай, когда отступили, стали меньше или навсегда прошли страхи, головная боль, приступы паники. Речь не об этом. Вольт делится собой, чаще всего с детьми, и только если хочет. Упросить его сделать ЭТО – нереально.

Итак, Козетта стала нормально играть с ребятами. Не выбилась в лидеры. Но и перестала быть отверженной. Лиза продолжала проводить «политику парии» – выделяла малышку из толпы. Катала первой и дольше остальных, называла по имени.

А в мае этого года они встретились снова. Четыре года спустя. Мимолетно. Мимо идущей по улице Лизы пролетела высокая легкая девочка лет двенадцати. С красивым густым хвостом, в платье, кедах. Со школьным рюкзаком. Лиза ее не узнала, девочка сама что-то сообразила, повернулась, подбежала, поздоровалась.

– Лиза? Я – Лена. Здравствуй!

Моя дочь открыла рот. Было отчего. В этой голенастой симпатичной девочке было невозможно узнать грязного заморыша.

Ребенок сыпал новостями. Она и ее брат уже два года живут у тети, которая решилась, забрала детей непутевой родственницы. Оформила опеку. У нее был один сын, а теперь целая толпа. Но вроде ничего. Довольно дружно…

Лена щебетала. Махала руками. А Лиза не могла насмотреться. На аккуратно подпиленные ногти вместо неровных, обгрызенных царапок с траурной каймой. На счастливую яркую улыбку.

Да, платье простенькое. Да, кеды дешевенькие. Но это чистый, здоровый, довольный жизнью ребенок!

Обнялись. От Лены хорошо пахло. Она говорила какие-то подростковые колючие дерзости вперемешку со смехом. Рассказывала про школу, друзей…

Лиза слушала не столько слова, сколько сам тон голоса. В нем было СЧАСТЬЕ…

Кузнец

У родителей Жени росло пятеро детей. По нынешним эгоистичным временам – конкретный перебор. При этом они были людьми простыми, считали каждую копейку: мама медсестра, папа электрик.

Женя любил летом ходить с отцом и братьями на стадион: постучать мячиком по траве, побегать наперегонки. Зимой выбирались в лес на лыжах. Время от времени всей толпой заваливались в баню. Четыре сына и отец вели, по их мнению, по-настоящему мужской образ жизни. А мама дома с долгожданной дочкой хлопотали по хозяйству.

Женя не очень понимал жалобы друзей, которые ругали своих шнурков, стариков, предков – как только ни называли родителей его ровесники.

Он не представлял, что отец может выпороть, ударить, обозвать. Дома это было не принято. Самое большое наказание – стоять в углу, лишиться сладкого пирога. Ну, было дело, за ухо его оттаскали разочек. Когда швырялся яйцами с балкона в прохожих и угодил в плечо офицеру. А тот, не будь дурак, успел засечь, из какого окна подарочек прилетел, и пришел пообщаться с родителями. Мама отчистила майорский китель от художества. Извинилась за хулиганство сына. Угостила пострадавшего чем-то вкусным. А папа, как выше изложено, чуть не прибавил Женьке асимметричной лопоухости. Единственный раз, который подходит под определение рукоприкладства в семье Кузнецовых.

С семи лет Женя ходил в спортзал на самбо. Тренером папин друг работал. Так что три младших брата нашего героя тоже в свой черед оказались в секции. Денег Васильич с них упрямо не брал. Вроде как в армии Кузнецов-старший – многодетный отец, – а тогда просто Васька-сержант спас ему жизнь.

Сестренка танцевала в школьном бесплатном кружке. И рисовала дома. Родители экономили на всем, на чем можно и нельзя. Но при этом толпа детей была занята делом.

В армию Женя пошел сам. Как имеющий разряд по самбо получил предложение служить в десантных войсках. Согласился. После дембеля остался на контракте. Потом поступил в военное училище. Насчет оружия, особенно холодного, стал не вполне вменяемым. Не уставал тренироваться. Ухаживал за образовавшейся небольшой коллекцией – с любовью и тщанием.

Евиным дочерям не очень понятна дрожь, которую в сыновьях Адама вызывают классные ножи. Сказать девочкам, что эти опасные железки радуют сердце лучше самых милых котиков, – значит ничего не объяснить.

Но из песни слов не выкинуть, изрядное количество мужчин впадает в состояние, близкое к экстазу, когда берет в руки тяжелую качественную сталь.

Женя служил не очень долго. Сорока лет не было – ушел на пенсию, последствия ранения дали о себе знать. Вернулся в родной город, занялся машинами.

Сначала поработал на приятеля. Потом открыл свой первый авторемонт. Дела не шли – бежали в гору. Через год у Жени Кузнецова точек было уже пять. Городок стоял у федеральной трассы. Женя и сам не заметил, как стал если не богат, то не беден точно. Съехался жить со своей энергичной молодой бухгалтершей.

Да, забыла упомянуть. Он был и есть феерично некрасив. Не нос – клюв, даже клювище, кривое (раз несколько сломанное) к тому же. Не глаза – медвежьи маленькие цепкие зыркалки под низко сидящими бровями. Лоб как у питекантропа – это при том что умом судьба Женю не обделила. Руки, как у гориллы – длинные, мощные. Кожа слегка в оспинках, обветренная. Добавим небольшую сутулость – хотя самбо не бокс, но вот привык парень немного горбиться. Учтем коротковатые ноги. Представили?

Другие Кузнецовы были людьми симпатичными. А про Женю говорили, что весь в прадеда пошел. Такой же озорник и балагур. Прадед за словом в карман не лез, женским вниманием не был обделен. Фронтовик-разведчик, из цепких объятий которого ни один язык не вырвался. За отсутствие должного пиетета перед начальством Ивана Ивановича раза три понижали в звании. Так что войну прадед закончил едва ли не рядовым. Зато орденов у него было несколько.

Женя хорошо помнил вредного предка. Тот с правнуками играл в шашки и нарды, гулял в парке.

Пока старший служил, а потом свое дело поднимал, младшие братья и сестра нарожали родителям толпу внуков с внучками. Эта пестрая куча-мала на праздниках собиралась вместе. С визгом бросались на дядю Женю, который без подарков не появлялся. Мама – она же восемь раз бабушка – намекала, мол, когда же, сына моя дорогая, когда осчастливишь птенчиком?

Женя все не спешил побаловать маму с папой. Хотя остепенился. Почти семейную жизнь вести начал. Плодиться и размножаться его не тянуло. Он погрузился в бизнес по самую макушку. Мотался по стране. Вкалывал сутками.

Однажды вернулся неожиданно. Застал свою гражданскую жену с красивым водителем. Женю переклинило. Никого не убил. Но выгнал из дома – загородного, в зимнюю ночь – голышом. Постельное белье выкинул на помойку. Кровать разломал. Матрас разодрал.

Вышел на крыльцо курить. Любовнички поняли, что хозяин остыл – успели замерзнуть, но от дома не уходили – попросили одежду, сумки… Там же кошельки, документы.

Женя лениво ответил – мол, не-а, идите лесом! Они пошли. В полукилометре был поселок. Там их какая-то сердобольная душа пустила, обогрела, дала позвонить в полицию.

Жене впаяли хулиганство. Как же. Немного обморозились. Словили воспаление легких и бронхит. А по чьей вине? Эта судимость, хоть и с условным сроком, нашему герою еще аукнется. Но позже.

Папа сына не ругал. Вздыхал и называл идиотом – да, было. Но потом, когда мать ушла с кухни в зал и не слышала, шепнул, мол, понимаю тебя. Бывшая гражданская жена конкретно нагадила в делах. Женя едва разгреб. Но бизнес он бросил не по этой причине.

Подобрал, когда ехал домой на заправке, голодного тощего мальчишку, обутого в рваные ботинки не по размеру. Без носков, без перчаток. Нос синий, сопли до груди.

Покормил, завез в магазин. Купил недорогую, но нормальную одежду. Дал с собой немного еды. Парень явился через неделю. Не один – с младшим братом.

Женя хладнокровно пошел на второй круг. Еда. Шмотки. Мальчики зачастили в гости. Родители, запойные алкаши, о них совершенно не заботились. Женя не заметил, как начал таскать детей с собой в зал все к тому же вечному Васильичу. Не понял, как и почему разрешил оставаться у себя ночевать…

На момент встречи с одним из моих друзей Женя занимался с двадцатью трудными подростками. Сейчас их немного больше. Бывшая судимость, хоть и снятая, изрядно мотает нервы. Женя не может открыть официальный подростковый клуб и возглавить его. Впрочем, с этим он справится. Выкрутится. Есть и соображалка, и связи. Вопрос решится в ближайшее время.

Бизнес давно почти полностью продан. Пара бывших друзей, которые, что называется, вышли в люди, помогают Жене одеждой, питанием, обувью, витаминами для детей. Наш герой тренирует пацанов бросать ножи, фланкировать. Крутят шашками так, что любо-дорого. Девочки из плохих семей доставляют ему отдельную головную боль. Во-первых, каждая обязательно начинает строить глазки. Во-вторых, они испорчены окружением, рано начинают заниматься сексом, сбивают этим с толка мальчиков из клуба. Начинаются разборки из-за ревности, прочие дрязги. Женя разрешает каждую такую ситуацию не без труда. Плюется, злится. Но что делать?

Объединение, пока не оформлено официально, по факту существует. Жизнь в нем бурлит.

Женя советуется с психологом, ведет разъяснительную работу. Но важнее и эффективнее всего этого, по его словам, простой пример и совместная деятельность. Мотоциклы и оружие для подростков почти магия. Да. Мотоциклы и оружие. Моцики и железо. Байки и ножи. Называйте как хотите. Но дети и подростки бросают воровство, проституцию, втягиваются в дело. Точат, режут, куют, гоняют, дружат. В их неофициальном клубе приняты совместные празднования, есть походы, бесплатные кружки по двум языкам и математике.

Женя пристраивает подопечных на работу и подработки. Таскается в школы, выслушивает всякое разное про поведение своих архаровцев. Отец и один из братьев стали ему помогать. Так что дело обрастает неравнодушными взрослыми людьми.

Прозвище у Жени самое банальное – Кузнец. Подростков дразнят Кузнечиками.

Кто-то из подопечных уже шагнул во взрослую жизнь. Вполне нормальную. Как это называется – социально адаптировались, встроились в общество.

А Женя задумал создать авиакружок. И при нем летные курсы плюс прыжки с парашютом. Я знаю, у него все получится.

Это история о том, что можно ковать судьбу и счастье, что из обломков корявых выходят дивные и разные штуковины. Какие-то для красоты. Какие-то для пользы дела.

P. S. В этом году Женя женится. Встретил классную, добрую и веселую лапушку. По профессии Светлана врач-педиатр. Да. Семейный подряд организуют, не иначе.

Мальвина

Когда я увидела ее в первый раз, споткнулась, засмотрелась, едва лоб о косяк процедурного кабинета не расколотила. Это мы с деткой в поликлинику пришли. И не знали, что там такая местная достопримечательность трудится.

Невысокая, с очень прямой спиной, цок-цок каблучки, талия если и не как у Гурченко, то стремится к такому осиному силуэту. Белый халатик туго перетянут поясом с яркой пуговкой. Пышное, с нижними юбками (!) платье. И – вишенкой на торте – высокая сложносочиненная прическа светло-фиолетового цвета: с локонами, косичками, шиньоном, на шпильках и честном слове держится, чуть покачиваясь. К росту дамы – то, что она накручивала на голове – явно прибавляло сантиметров пятнадцать, если не двадцать.

Носик вверх, сильно подведенные глаза, яркий лак.

Цок-цок по коридору мимо остолбеневшей меня и офигевшей дочки. Цок-цок. Смешное и нелепое, по моему мнению, а по реакции ребенка понятно, что прекрасное явление проследовало дальше по делам рабочим. И унесло с собой не только шуршание шелка и капрона, но и нежный аромат ландышей.

Цок-цок…

– А… это наша Мальвина, ну, Марина Петровна! – пробурчала санитарка, моющая полы в метре от меня – видимо, непроизнесенный вопрос читался на физиономии.

– И кем она работает?

Я ждала чего угодно, от начмеда до фтизиатра, но не была готова к ехидному ответу.

– По экономической части она у нас.

– Главбух?

– Да хто ж их там разберет… – пробормотала уходящая санитарка. Итак, это… которое «дыша духами и туманами» дивное создание лет сорока пяти – кассир или бухгалтер? Зачем в белом халате? Держите меня трое.

Так как дочь была часто болеющим ребенком, мы встречали Мальвину постоянно. Стали раскланиваться и здороваться. Мелкая завела знакомство. И радостно вырываясь из моих рук скакала навстречу, чтобы сообщить:

– Марина Петровна, добрый день! Какая же вы красивая!

Мальвина улыбалась, как королева на палубе флагмана своим адмиралам. Отвечала со снисходительной лаской в голосе:

– Приветствую.

И проплывала мимо. Да. Теперь вы знаете, где я подхватила это прилипчивое словечко. Приветствую. Каюсь, оно вползло в мой лексикон именно тогда.

Лет через несколько узнала, наша педиатр рассказала, что Мальвина вдова, свою работу выполняет от и до, даже более того. То есть великолепно, что примиряет начальство с прочими причудами, из которых фиолетовая громоздкая прическа не была самой жуткой, просто в глаза бросалась больше всего.

Цок-цок…

Вспомнила, и кажется, что чувствую аромат ландышей. Нелепая, забавная, смущающая всех своим видом Марина Петровна шествовала по коридору с папкой в руках – несла документы на подпись. А вокруг замирали люди, удивленные, обескураженные. Остаться равнодушным было просто невозможно.

Мы, молодые мамаши, решили между собой, что у Мальвины шиза в безобидной форме, не мешающая ее социализации и выполнению обязанностей. Но вот реакция детей говорила об обратном. Мальвина не сумасшедшая. Странная, не допускающая фамильярности, но не злая, не несчастная, не напряженная.

Дети ее любили. И любовались. Мы пытались им объяснить, что, дескать безвкусица, пошлость. Но заметьте, когда такое талдычит коротко стриженная мама в кроссовках, без талии, в бесформенной футболке и застиранных джинсах, дите слушает, а само в сторону Мальвины блестящим глазом косится… И понимать, что она – неправильно одета – наотрез отказывается.

Мы переехали в очередной раз, поменяли поликлинику, потеряли связь с этим районом.

Как-то во время просмотра дурацкого голливудского фильма дочь фыркнула на весь зал, мол, а наша Мальвина в пять раз лучше. Это про фею какую-то с волшебной палочкой и крылышками.

Наша Мальвина…

Кстати, на вопросы о тонкой талии она, если снисходила до ответа, цитировала Плисецкую. Мол, никакая не генетика, просто надо меньше жрать, особенно на ночь. И дочь запомнила. Мои нотации мимо ушей порхали, а сентенция Мальвины прямо в подсознание нырнула. И была принята к исполнению!

С бывшей нашей педиатром мы встретились на юге, в кафе у моря. Опознали друг друга не сразу. Она меня по имени и поведению подросшего ребенка вычислила. Я ее – без халата и фонендоскопа признавать в упор отказывалась. Но потом вспомнила (и Ф.И.О. в том числе). И то, как общались. Сели выпить кофе с Еленой Львовной, поболтать.

Среди прочей ерунды прозвучало неожиданно, мол, это было на следующий год после истории с Мальвиной… Я, разумеется, спросила, а что за история? Врач заметно оживилась.

– Как? Вы разве до этого уехали? Не в курсе?

– Нет.

Педиатр рассказывала с удовольствием и многочисленными комментариями. А я не могла поверить. Не стыковались картинки.

Не совмещались в одну личность нарисованная моим воображением фриковатая, не совсем нормальная тетка и… Марина Петровна, которая не дала застрелить, вывела из города – лося.

Он приперся нервный, со слегка ободранным боком и безумным взглядом, проломил несколько заборов, в итоге застрял в углу спортивной школьной площадки, как раз в десяти метрах от территории поликлиники.

Приехали гаишники, примчалась полиция.

Лось фырчал, топал ногами, тряс огромной рогатой башкой. И в мужских головах под форменными фуражками ничего более разумного, чем пристрелить эту тварь, не родилось.

Ну… Их, наверное, можно понять. Лосяра торчит между двумя детскими объектами и опасность, разумеется, представляет. Размером он с два хороших шкафа, силища чудовищная.

Мужики спорили между собой, кто именно будет «валить» сохатого, когда к ним явилась Мальвина.

Расспросив офицеров, причем в присущей ей манере, то есть с видом министра или главврача как минимум, Мальвина распорядилась: А) вызвать ветеринара, который имеет опыт обращения с быками, коровами; Б) принести ведро воды.

Поднять автоматы на виду у Мальвины решительно не получалось. С офицерами она общалась как с несовершеннолетними идиотами. Первое ведро хотела отнести лично. Но влез тощий мальчик в погонах. Сказал, что деревенский, с быками и коровами много времени проводил, мол… платье ваше сильно шуршит… А зверь напуган. Так что этот юноша сам, перекрестившись, потащил ведро к морде, торчащей из сетчатого забора. Лось в нем застрял как раз наполовину.

Юноша поставил ведро в двух метрах. Поплескал немного водой. Мальвина повелела всем заткнуться. Мальчики в погонах послушались. В тишине шум воды было слышно. Бульк. Бульк. Лось замер.

Ведро подпихнули к мохнатой морде палкой. Не спеша. Отошли. Зверь долго нюхал. Огромные ноздри раздувались. В горле что-то першило или клокотало.

Потом жадно начал хлебать и уронил.

Принесли второе ведро. Так же осторожно.

Потом прибыл спокойный добродушный ветеринар. Втроем с Мальвиной и юным сержантом, который демонстрировал соображалку, они составили алгоритм спасения животного.

Дело шло к вечеру. Все были потные, злые, но журчащему голосу Марины Петровны подчинялись. Видимо, в инструкциях у силовиков многое прописано, но не то, как спорить с феями.

Зверь вполне благосклонно сожрал дозу лошадиной каши с успокоительным, дал себя распутать, даже раны удалось осмотреть и полить хлоргексидином.

А потом его долго-долго сопровождали и выводили к лесу. Морковка – не, не нра? Хорошо, а соленые сухарики? А веники из свежих ветвей…

Вы себе представляете, как лейтенанты и капитаны обдирают кусты, а потом приносят эти «букеты» Мальвине для животного?

Ветеринар, юный сержант и Мальвина умаялись до полусмерти. Лось на них косился, когда шагал в лес. Словно понимал, что эти трое закрыли его собой от пуль. Он исчез абсолютно бесшумно. Вот только что туша высилась в кустах. Шаг, другой – и растворился между деревьями в подступающей темноте.

Ветеринар травил какие-то байки про быков. И про прыжки через заборы. Перенервничавший сержант зевал и курил.

Мальвина попросила воды. И ей чуть не с поклоном подали бутылку. Она подняла брови.

– А стакан?

Нашли. Принесли. Она поблагодарила.

Надо отметить, что за операцией по спасению рогатого животного с какого-то расстояния наблюдал товарищ генерал, команду которого: «Пристрелить скотину!» – выполнить просто не успели. Впрочем, он ее отдавал по телефону. Примчался посмотреть, что происходит, и обнаружил финальную фазу депортации нарушителя в лес.

Мужчины: сержант, ветеринар, другие участники процесса – пожимали друг другу руки. Спасительница животного – Мальвина, надув губы, с неудовольствием смотрела на грязные туфельки, помятое платье.

Тут генерал и предложил довезти Ее до дома…

Главному врачу поликлиники на следующий день то ли из МЧС, то ли из ГИБДД, то ли из полиции, то ли от главы города, то ли отовсюду сразу позвонили и вынесли благодарность за руководство операцией. Он мужик нормальный, оправдываться и спорить не стал. Мальвине премию выписал.

А товарищ генерал, который за Мариной Петровной стал после работы заезжать, чем-то лося напоминал. Сам не маленький, голова крупная, взгляд умный, но тяжелый. Нет, фамилия не Лосев, хотя жаль – было бы классно.

Марина Петровна вскоре вышла замуж. Привычной манере одеваться не изменила. И через какое-то время ушла на повышение в Минздрав, в экономический отдел. Тут простые врачи из поликлиники ее и потеряли.

P. S. В этом году до меня дошли слухи о том, что все у Мальвины хорошо. Только прическа чуть-чуть ниже, чуть-чуть меньше, и сами волосы теперь не фиолетовые – серо-серебристые.

А вот туфельки, наоборот, с красной подошвой.

Мариныч

В офисе его считали тюфяком и подкаблучником. Мол, трепещет перед женой, как песик дрессированный по свистку на задних лапах прыгать готов… Прозвище родилось давно и приклеилось намертво – Мариныч.

– Марин, да, зайду и куплю кефир, конечно.

По количеству сотрудников фирма была средней. Меньше тридцати человек. Но благосостояние шефа год от года росло, народ за свои места держался, значит, дело было организовано правильно.

Трудились, пахали, по выходным приходили в себя.

Кто-то просто флиртовал, кто-то крутил служебные романы, кто-то был в ссоре и с коллегами почти не разговаривал, кто-то интриговал, лез наверх, подсиживая и пихаясь локтями. А в стороне от всей этой кипучей социализации и коммуникации работников утесом высился Мариныч.

Метр девяносто один. Нос почти как у Буратино. Грустные карие глаза.

– Марин, выхожу из офиса. Коммуналку оплатил. Конечно, ты же велела.

Девушки поднимали глаза к потолку. Юноши всех возрастов хмыкали, хихикали, а Мариныч, как атомный ледокол, ободранный и тяжелый, среди изящных яхт, спокойно следовал своим курсом.

На подарки складывались все и всегда. Кроме Мариныча, который пожимал плечами, мол, без обид – копим на ремонт… И мне тоже ничего презентовать не вздумайте!

Жмот! Нет… Хуже! Бесхребетный слуга своей жадной жены. Вот.

Еще Мариныч приносил еду из дома. В пластиковых судках и банках. Никто в коллективе так не делал, неудобно – засмеют… Было принято ходить в столовую на третьем этаже офисного центра. Или даже в кафе на пятом… Но Мариныча негласный деловой и поведенческий этикет не колыхал.

Он не просто не вписывался, торчал наружу всем железным, крепко сбитым, слегка худощавым телом – ни жиринки, ни обвисшей складочки. А его несимпатичное лицо, сосредоточенное, чуть хмурое – барышни считали – мерзким, жлобским. И… глупым. Почему? Но ведь (смотреть первый абзац) подкаблучник! Разве умный мужик будет так себя вести?

Город средних размеров, не мегаполис и не большая деревня, знакомые друг у друга есть, но о жизни Мариныча в офисе знали мало. Он не вызывал желания выпытывать информацию, собирать сведения, сплетничать. Казался противным и скучным.

А потом однажды на переходе какой-то лихач сбил секретаря директора – красивую яркую Милу, и не одну – с пятилетним сыном, которого мать-одиночка забирала из садика, припозднившись, отруганная воспитательницей, уставшая, не посмотревшая по сторонам… Сама дура виновата?

Речь не о водителе, который скрылся с места ДТП. А камер не было, его не нашли.

Мила…

Мила…

Одиннадцать переломов. Десять дней на ИВЛ. Восемь операций. А тем временем Сережа в детской травматологии – обе ноги в гипсе, сотрясение мозга…

Родители Милы – деревенские алкаши, приехать то ли не смогли, то ли не захотели…

Подруга Милы им звонила. Вернее, соседям. У родителей Милы телефона не было. Они подошли, выслушали, помогать отказались… Мол, не можем… Не приедем…

Рыдающая подруга поделилась бедой на работе… Она была помощницей главбуха.

Мила… Бедная. Как она теперь?

Зависшая между жизнью и смертью яркая офисная птичка оказалась в беде одна.

Абсолютно.

Ровно на трое суток.

Пока ситуация не стала известна Маринычу. Он как раз молча жевал свой принесенный из дома обед. Слушал плач Олеси… Ни слова не сказал. Потом ушел к компу и телефону.

Вернулся через час. Распечатал какой-то график! Приклеил в кухонном уголке. А там… Телефоны детской и взрослой травматологии. Ф.И.О. заведующих и лечащих врачей, даты дежурств. Реально дни недели, в которых пока было проставлено только одно имя.

– Василий.

Офис вспомнил, что так зовут Мариныча.

Через два или три дня в списке появилась еще пара галочек, дежурство взяли Олеся (понятно), директор (неожиданно), потом главный бухгалтер… И? Понеслось.

Кто-то из девочек приклеил виш-лист. Нужны лекарства такие-то. Нужны вещи такие-то.

И руки разными ручками, почерками вписывали… Куплено. Куплено. Отнесла. Передал… Забегу и отдам сегодня!

В отделениях смурные травматологи и вредные медсестры только руками разводили – так не бывает.

Работа словно стала родственником Милы и ее мальчика, единым в двадцати пяти лицах заботливым человеком. Более того, случалось, что участие принимали жены, братья, мужья офисных трудяг.

Тогда в графиках и списках появлялись незнакомые сотрудникам имена, а в скобках пометки. Лена Б. (дочь Петровича)… Дмитрий Иванович (папа Олеси).

Возле Милы дежурили два с половиной месяца. Пока она не смогла вставать и ходить сама. Потом ее навещали через день. Обязательно, без сбоев.

Сережку выписали раньше мамы. К себе его временно забрала главбух.

Все это время Мила получала зарплату…

Нет. Зоопарк не стал каким-то райским уголком. Ни над одной головой не засиял нимб. В свое время за воровство вышибут водителя шефа…

Будет разное. Но вернемся к Миле.

Завтравматологией сказал, что сначала был уверен – девчонка останется инвалидом…

Мила выкарабкалась. Ее поддерживали руки, взгляды, внимание, дела, а не только пожелания выздоровления. Находилось практически все нужное. Длинный теплый халат и вязаные носочки? Легко. Книги о путешествиях? Ради бога. Яблоки? Эй, народ, у кого дачи?

Ну еще бы… По двадцати-то пяти семьям… Раскинутая сеть семафорила друг другу. Передавала дежурства, если случалась накладка. Делилась контактами.

А позже? Когда Мила вернулась в офис?

Директор перевел Сережу в детский садик, которым руководила его родная сестра… Потом пацан пошел в школу, где директорствовала мама Олеси.

Работа продолжала опекать и подстраховывать Милу. Не баловать, не путайте. Пахоту и сверхурочные никто не отменял…

Помимо Нового года, Пасхи и Ураза-байрама (шеф татарин) в коллективе стали торжественно отмечать новый праздник – день рождения Сережи. Как оказалось, он совпал (разницей в сутки пренебрегли) с днем создания компании.

Нет, у директора и Милы не было романа.

Можете не верить. Стройняшку длинноногую он на работу на зависть каким-то своим партнерам взял, но с ума сходил по невысоким веселым пышкам с большими глазами (и не только), с грудным смехом… На главбуха намекаю, если кто не понял. Но тсссс. Кому какое дело? Все взрослые люди. Может, они только перемигивались глазами и шутили… А не… Не важно. Ясно?

Вроде бы Мила позже даже вышла замуж. Нет, мужа не в коллективе воспитали… Физрук не устоял, той школы, в которой Сережа учился, а больше хулиганил.

Но это совершенно другая история.

А мы вспомним Мариныча, с которого все и началось. Компания во всей этой чехарде почти случайно выяснила, что он: заслуженный донор РФ (а вы поищите, что это такое!), перворазрядник по какой-то там стрельбе… А главное, что жена Мариныча, держитесь – майор полиции.

Ржали неделю. Потом привыкли. Прояснили сами для себя, какая именно баба держит в железной руке их Мариныча, и успокоились. Ну… повезло человеку быть подкаблучником?

Нет. Он не стал ходить питаться в кафе. И не начал сбрасываться деньгами на праздники и юбилеи. Мариныч строго хранил свои личные традиции. И офис их принял, внес в невидимую книгу нерушимых заветов.

Матильда-детектив

На даче было чудесно. Тишина – глухая деревня, до которой попробуй доберись, ни тебе платформы поблизости, ни большого города. Сорок км грунтовкой пробовали? После более-менее приличного асфальта? Так что летних арендаторов по минимуму. Дорогих коттеджей тоже не видать. Русская глубинка во всей красе, великолепном воздухе и своеобразии.

Хозяин и хозяйка – на самом деле это они принадлежали Матильде, но тсс. Секрет! Хозяин и хозяйка вели расслабленный образ жизни. Молоко, яичница, походы на пруд. Они прикупили половину домика по случаю уже три года назад. На их стороне сада-огорода рос бурьян по пояс. Но москвичи не огорчались. Вытаскивали в траву, кое-как утоптанную вокруг яблонь, два шезлонга, бросали рядом книги, садились читать, спать, болтать, смотреть кино и сериалы с ноутбука. Заранее закачанное видео, само собой. Интернет не баловал, по первому зову – хоть какие яйца в ноутбук втыкай – являться не спешил, исчезал в любой момент. Так что… до свидания, цивилизация. Мы воздухом дышим. Вот.

С сыном бывшей владелицы всего участка и дома (теперь ей принадлежала ровно половина) – худым не так давно «откинувшимся» с зоны Григорием (он же Гришаня и Гриша) – контакта не вышло с первого взгляда. Матильдуся не терпела пьяных. Гриша трезвым не бывал. Занавес.

В глазах добрейшей суки при виде Гриши зажигались красные угли, она негромко порыкивала, дыбом поднимала холку.

Гриша огибал Матильду по широкой дуге и жаловался соседям, что эти столичные штучки привезли с собой какое-то адское создание, которое явно человечиной питается. А ходит без намордника, на цепи не сидит и вообще…

Соседки, которые Дусю знали третий год, тем не менее тоже начали при встречах на улице с готовностью панически вскрикивать и шарахаться. Чем изрядно смущали и хозяина, и хозяйку, и саму собаку. Она поворачивала огромную голову к своему человеку и молча спрашивала: мол, что происходит? А? Хозяин руками разводил. И просил не сердиться на людей.

А потом конфликт с местным контингентом перешел в горячую фазу. У хозяйки Матильды пропали сначала серебряная чайная ложка, а следом – браслет.

Сначала она искала. В комнате. На кухне. На веранде. Потом махнула рукой, мол потеряла сама.

Следом явился привычно нетрезвый Гриша, они зацепились с хозяином. И тот спросил, мол, а на что пьем, если не работаем? Намекая, по мнению Григория, на пропажу ювелирных изделий. И продажу оных… А затем на покупку бухла с нечестно добытых средств.

И небо обрушилось на землю. Григорий стонал. Воздевал руки. Призывал в свидетелей многочисленную родню. Был ли он хоть раз замечен в краже? А? За что сидел? За хулиганство, было. За драку с ножевым ранением – да. Но воровать? Это не о нем.

Хозяйка краснела, бледнела, оттаскивала своего мужа – солидного ученого – от распоясавшегося Гриши. Матильду в самом начале скандала успели закрыть в комнате! Там она сначала поскуливала тихонько, просила прекратить сходку во дворе, а потом подала ГОЛОС.

Как бы его описать? Труба иерихонская. То есть натурально густой плотный звук, от которого дребезжат стекла, а уши закладывает. Судя по всему, с объемом легких у крупной и здоровой во всех смыслах суки был полный порядок.

Она понемногу разгонялась, наращивала громкость…

Сбежалась уже практически вся деревня.

На крики «фу», «молчать» и прочие глупости Матильда упрямо не реагировала.

Первым опомнился Гриша. Аргументы которого никто не слышал по причине того, что Матильда перекрывала реплики всех участников. Хоть оборитесь! Ничего не понятно.

Гриша сорвал с головы, бросил под ноги жалкую бейсболку, потоптался на ней зачем-то. Жест отчаяния? Или наоборот? Самурайское последнее перед нападением предупреждение? Хозяева Матильды не расшифровали сигнал. Гриша ушел. На свою половину дома.

Соседи и мама Гриши осознали, что драки с поножовщиной или без нее не предвидится. И потянулись по своим дворам, морщась на каждом шагу, ибо Матильда пока еще не затихала.

Хозяйка приоткрыла щелочку, каким-то образом просочилась внутрь комнаты, исхитрившись не выпустить защитницу. Что само по себе было чудом. И через пару мгновений настала ТИШИНА.

Люди вздрогнули.

У кого-то лопаты из рук попадали. Старенькая матушка трижды перекрестилась.

На деревню легла благодать. Все увидели, что небо-то синее, яркое. Облака пушистыми белыми кроликами по нему бегут. Сверчки цокают. Птички щебечут. Шавки пока благополучно молчали, на всякий случай. А стук закрытой калитки показался хозяевам Матильды неожиданно резким. Бам.

Это Гришина мама пошла ходить по родне, жаловаться на обиду.

Хозяин понял, что брякнул сгоряча совсем не то, что следовало. Не пойман – не вор. Зачем он упрекнул Гришу? Потому, что тот с бегающим взглядом? Потому, что грудь впалая, плечи и кисти рук в ужасных наколках, а половины зубов нет?

Да. Гриша вызывал в нем брезгливость. Когда дом покупали, мужчины на горизонте не было. Владелица про сына-сидельца промолчала. Иначе сделка ни за что не состоялась бы. Никогда! Да!

Итак. Гриша вызывал сильные и негативные эмоции. Но вором вполне мог быть кто угодно другой! Может, какой мальчишка шастал по саду? Они стремительными тенями перелетали через чужие владения, не заморачиваясь такими мелочами, как забор или собака. Тем более что Дуся детей не обижала. Пацанва это просекла моментально. И если обниматься не лезла, то и не боялась совершенно. Итак, стянуть ложку и браслет мог кто угодно!

Ох. Надо было мириться? Но просить прощения душа не лежала. И хозяин пошел в местный магазин. Купил мерзейших папирос. Сел на крыльцо. Задымил.

Жена высунулась было из комнаты. Встретилась взглядом с мужем и благополучно решила не ругаться.

Они вообще с Матильдусей живенько отправились вдвоем на пруд. Самим остыть и хозяину дать время нервишки успокоить.

А через пару часов домой вернулась одна хозяйка. Увидев ее с оборванным поводком, хмурую, расстроенную, муж напугался так, как давно в своей жизни не…

– Что? Где?

– Пошли. Может, тебя послушает.

Уф. Осознав, что эта зараза цела, не утонула, не погибла под трактором, хозяин живо пошел за женой.

На окраине деревни у большого, на три части разъединяющегося дерева сидела хмурая и сосредоточенная черная сволочь.

– Ко мне! – неуверенно приказал хозяин.

Сука проигнорировала. Что она делала чрезвычайно редко и только по большим важным поводам! Встала. Поднялась на задние лапы. А передние положила на ствол дерева.

– Вау! Вау!

– Что? А?

Хозяин даже решил, что где-нибудь наверху, на ветке сидит Гриша, ну, или другой алкоголик какой-нибудь…

Первая и вполне рабочая версия. Матильда загнала на дерево кого-то. И теперь не разрешает слезть. Хозяин обошел кругом, задирая голову, постарался разглядеть, что скрывают листья, ветви. Но ни одного человека не обнаружил. И успокоился. Ничего страшного не произошло.

– Домой.

Матильда снова не послушалась.

– Вау. Вау.

И села под деревом. Упрямо. Что делать?

– Дядь Ёся, а может, там кошак зашарился?

Вторую и более приятную версию озвучил семилетний соседский внук или правнук. Мальчика в деревню привозили на все лето, еще с дошкольного возраста, так что, в отличие от хозяев Матильды, он считался местным. Но по факту, горожан признавал нормальными людьми и немного понимал.

– Ну вы же говорили, что она маленьких котят любит?

Иосиф, ставший дядей Ёсей – он же хозяин Матильды, засверкал глазами. Конечно! Какой-нибудь мелкий пушистик подыхает в дупле или на ветке – и эта… мать Тереза четырехлапая – требует спасти детеныша.

История становилась понятной, простой и нормальной.

Хозяин даже попросить о помощи не успел. Мальчик скинул сандалии и ловко, как белка, полез вверх.

Хозяйка охнула, ахнула, стала требовать, чтобы ребенок немедленно спустился! И больше так никогда не делал. Она не разрешала. И вообще!

На глупую женщину с крайним удивлением посмотрели все сразу: и уверенная в себе Матильда, и ловкий мальчик на довольно высокой ветке, и расслабившийся хозяин.

Хозяйка обняла черную девочку за шею, привязала обрывок поводка к кольцу. И попробовала поднять собаку и увести…

От ее личного дерева? Когда все самое интересное только началось?

Матильда легла на спину. Утащить ее мог бы погрузчик, но никак не женщина средних лет, совсем не комплекции штангиста.

– Матильда!

– Вау.

Хозяйка беспомощно выпустила поводок. И села рядом. Матильда немедленно лизнула руку. Нежно, едва-едва прижалась башкой к ноге.

– Вау?

Ну как тут удержаться? Женская ладонь опустилась на брюхо.

– Глупая девчонка! Издеваешься над нами! Нет там никого!

– Нету тута никого! – подтвердил с высоты резвый мальчик.

– Слезай! – попросил хозяин.

– Только осторожно и не спеши.

– Вау! – запротестовала Матильда. Мол, куда? Квест-то не пройден!

– О! Щас. Только в гнезде пошарю.

– В каком еще гнезде! Осторожно! Если это вороны – они на тебя напасть могут!

– Да я быстро. И птенцов нету давно. Они же вылетели уже!

Хозяйка снова вскочила. И принялась метаться вокруг дерева. Заломила руки. Пообещала мальчику шоколадку, пять киндер-яиц с игрушками. Что он хочет?

– Да ниче мне не надо. Щас спущусь.

Наконец грязные пятки показались в паре-тройке метров от земли. Матильда облизнулась. Будто к ней лакомство приближается. Ловким прыжком этот Маугли соскочил на землю. И…

Вынул из кармана потрепанных шорт золотой браслет и целых три блестящие ложки.

– Ваши? В гнезде нашел.

Шок. Стресс. Трепет.

Матильда не пожала плечами только потому, что это анатомически в ее теле не заложено как опция. Но хитро посмотрела. И почти покивала, мол, да. Да.

Хозяйка кинулась неполиткорректно, нетолерантно и педагогически неправильно целовать в щеки чужого мальчика семи лет. Он не отбивался. Видно, помнил крики про шоколад и киндер-сюрпризы. Ради этого можно и потерпеть. Немного.

Потом хозяйка неожиданно заплакала.

– Вот это мое. А эти ложки не знаю чьи.

И обняла теперь уже мужа. Матильда, если бы могла лапой у виска покрутить, так и сделала бы. Судя по взглядам, которыми они с пацаном обменивались, эти двое друг друга поняли. И все пошли домой.

Хозяин торжественно вызвал Гришу во двор.

И сказал:

– Простите. Григорий, простите нас, пожалуйста.

Гриша вздохнул и признался, что ладно. Чего уж там. Бывает. Он понимает. С такой рожей, как у него…

Хозяин засмущался. Григорий предложил самогонки. Они сели вдвоем на крыльцо… И заговорили – ни за что не догадаетесь о чем… Ну?

О КОСМОСЕ. О звездах. Гриша, оказывается, почитывал немного. Увлекался с детства.

Они не подружились. Слишком разные. Но немного поняли друг друга. И Гриша даже пообещал приглядывать зимой за половиной чужой крыши, снег чистить, то-се… А хозяин пообещал Грише привезти двадцать классных книг о космосе, включая мемуары нескольких космонавтов. Одна книга даже будет с автографом.

– Специально для меня? Там напишут – Григорию?

– Да. Конечно.

– В натуре, круто! Уважил.

Хозяйка Матильды ушла в магазин с хитрым тощим мальчиком, который получил свой шоколад. Потом хозяйка просила прощения у его бабушки или прабабушки и дедушки или прадедушки. Ребенок же мог разбиться!

– Этот? Ага. Еще утонуть! Отравиться! Он вообще у нас шебутной. Везде лезет! В каждой бочке затычка!

Ребенок с шоколадом благополучно улизнул от любящих стариков к друзьям.

Пришла мама Гриши. А тут мир, покой и благолепие. И даже Матильдуся кровавыми бликами в глазах на пьяного Гришу не сверкает.

Да еще и две бесхозные ложки ей вручили. Мол, нате. Одна тоже серебряная, простая, другая мельхиоровая, но очень старая и с эмалью. Мама Григория призадумалась. Кто-то из ее подружек вроде горевал о пропаже старинной ложки…

Пошла по соседям, показывать и спрашивать. Тоже развлечение.

Никто не знает, что подумала обворованная ворона.

Ее мнением не интересовались. А зря. Узнали бы много новых слов.

Наглец

Димыч и его банда изводили целый подъезд. Чем? Громкой музыкой. Парни хотели стать профессиональной командой, бренчали, репетировали, денег на аренду помещения у них не было. Зато от бабушки Димычу досталась отдельная двушка. Тут-то соседи и осознали, что до момента смерти старушки жили практически в раю.

Ровно в 23 часа музыканты прекращали заниматься. Потому, что участковый уже стоял у дверей, вызванный соседями в надцатый раз.

Но с шести вечера и до часа икс парни стучали на барабанах и терзали пару гитар. А также упражнялись в вокале. Непорядок? Еще какой.

Иначе чем Наглецом Димыча мало кто из соседей называл.

Только глуховатая Алиса Матвеевна из соседнего подъезда, пожалуй, и не писала жалоб на поведение молодежи. Не вызывала ОМОН, не подавала никаких заявлений в инстанции. В детстве и юности она крепко дружила с бабушкой Димыча, потом поссорились, лет тридцать пять не общались. А ближе к смерти Анны Петровны снова начали приятельствовать, ходить друг к другу в гости, чаевничать и обсуждать прошлое. Видимо, теплое отношение к покойной подруге – Алиса Матвеевна перенесла на ее внука. Во всяком случае, она никогда не желала ему и друзьям – гореть в аду. Не пыталась вырубить молодежи свет. Не писала гневных замечаний на дверях квартиры. Но опять же она была глуховата… И не страдала, в отличие от многих других.

Вполне понимаю остальных соседей! Из песни слов не выкинуть, Димыч вел себя крайне пакостно. Именно как настоящий наглец. А то, что не со зла, а от отсутствия репетиционной базы… Ну… Кому от этого легче? Тем, что на одной площадке с ним? Тем, что сверху или снизу?

В итоге однажды они столкнулись ночью, за полночь, в сквере за домом. Димыч, когда освобождался, выходил прогуляться со старой дворняжкой, которая осталась ему в наследство вместе с квартирой. То, что он не выкинул, никуда не дел довольно противного вида собачонку, а заботился о ней, в глазах Алисы Матвеевны, добавляло парню несколько плюсов.

То, что собачка оглохла раньше времени – второй вопрос. Но она, к счастью, была… сильно немолода и не выла, не буйствовала во время репетиций музыкантов, наоборот, преспокойно дрыхла на кухне.

Итак. Димыч с Мефодием на поводке и Алиса Матвеевна встретились за полночь. Кивнули друг другу и разошлись.

Ночной моцион пожилой дамы через несколько секунд был прерван сначала визгом, а затем паническим воем собачки, оханьем Димыча и шумом падения стокилограммового тела молодого музыканта в кусты.

Алиса Матвеевна хоть и была не самой юной барышней, но сохранила живость ума и определенное бесстрашие. Она не бегом, но быстрым шагом пошла назад. И через сколько-то мгновений обнаружила примечательную картину.

Метался и визжал несчастный Мефодий, с разбега наступивший на стекло, глубоко срезавший подушечки двух пальцев. Кровь хлестала из лапки. Хозяин собачки, не выпустив поводок, лежал без сознания. Как позже выяснилось, он страдал чем-то вроде гемофобии. Не мог видеть даже маленьких ран или небольшого носового кровотечения. Сразу в обмороки грохался.

Алиса Матвеевна, на счастье обоих страдальцев, сорок лет оттрубила медсестрой в хирургии. И чтобы напугать ее или лишить душевного равновесия, требовалось нечто большее, чем целая невредимая тушка Димыча в кустах и порезанная лапка Мефодия.

Алиса Матвеевна подтянула к себе собачку, осмотрела повреждения, сняла с головы шарф, туго забинтовала лапку, успокоила Мефодия. А потом похлопала по щекам, пощипала за мочки ушей – словом, без нашатыря, подручными средствами привела в чувство владельца пострадавшей псинки. Димыч от запаха крови пытался повторно потерять сознание, но у Алисы Матвеевны особо не забалуешь. Она ему не позволила.

Вручив собачку самому хозяину, Алиса Матвеевна пошла рядом, время от времени возвращая Димычу ясность ума с помощью щипка или пощечины, а также бодрящих непарламентских выражений.

Через полчаса все абсолютно наладилось.

Мефодий, с обработанной лапой, в сделанном на скорую руку из тонкой пластиковой миски красном воротнике (чтобы не снимал повязку), попил воды и дремал на полу, под столом на кухне.

Димыч сидел на табурете, хлебал крепкий сладкий чай и записывал, что делать дальше, к кому завтра пойти показать собаку, так как сам он обрабатывать рану отказывался наотрез.

В процессе попытки наладить диалог… Алиса Матвеевна слышала плохо, но при этом не орала, как многие глухие люди, чем сбивала Димыча с толку, Димыч придумал, как пообщаться нормально. В двухстороннем режиме.

Сбегал к себе в квартиру за небольшой колонкой. Подключил. Стал говорить в микрофон. О, счастье. Теперь Алиса решительно слышала каждое слово собеседника. Но вместе с ней, как вскоре выяснилось, и соседи. Явилась пара самых вредных. Заодно обругали и Димыча. Тут в процессе перепалки Алиса осознала размеры катастрофы и мучений почти половины дома…

Спросила, а почему Димыч не найдет себе более подходящее место для занятий с друзьями? Потому, что нет денег на аренду? Что же за узкий подход? Что за косность мышления?

Как мы уже упоминали, с соображалкой у самой Алисы был полный порядок. Неужели даже через знакомых? Никакого подвала в каком-нибудь нежилом помещении не найти?

Алиса и вдохновленный ею Димыч за три недели обошли десяток хоть как-то подходящих зданий. В итоге в одном из них, в бывшем ДК, где директорствовал друг дочери Алисы, договорились о бесплатной аренде немаленькой комнаты на год за помощь дворнику зимой в расчистке снега на территории…

А также за игру на площадке на праздниках перед ДК. Но речь шла не про рокерские или модерновые вещицы. Начальство ДК нуждалось в подходящих к разным случаям популярных, любимых народом песнях. Тут Димыч пытался ворчать. Типа он не такой. Это не для него. Он про искусство. И так далее.

Но Алиса Матвеевна не дала ему испортить малину. Мол, хорошие музыканты могут освоить три десятка мелодий, не развалятся исполнить. Это тренировки ради, профессионального роста для.

Надо ли говорить, что лапа Мефодия зажила до того, как дом вздохнул и расслабился. Ибо музыка переехала на новое место жительства.

P. S. Мефодий прожил еще лет десять. Оказался практически собачьим вариантом Мафусаила. Димыч по ходу дела познакомился с милой девушкой ветеринаром Лизой… Со временем выяснилось, что у них есть много общего и кроме заботы о здоровье седого смешного песика.

Неряха

У энергичной аккуратистки Милы ненаглядный двухметровый сынулик женился внезапно. Маму не предупредил: поставил перед фактом. Что уже, вчера в девять утра расписались запросто без всяких свадеб.

Мила в обмороки падать не стала. Еще чего не хватало. Сцепив зубы, поздравила драгоценного мальчика. Обняла, поцеловала. И скомандовала:

– Вези! Показывай.

Поехали к Диме домой (сын уже лет пять как жил отдельно в бывшей бабушкиной квартире) – знакомиться с новоявленной невесткой.

Открыли дверь.

– Здравствуйте.

На пороге Милу с Димой встретила маленькая узкоглазенькая девушка. Джинсы. Футболка в обтяжку… Это при нулевом размере. Два трогательных коротких хвостика. Робкая, чуть заискивающая улыбка. Плосковатое лицо. Приплюснутый носик. Ой, вэй.

Железная выдержка помогла Миле не показать реакцию, она не скривилась, не поморщилась. Шагнула вперед и обняла жену своего сына.

– Как тебя зовут?

– Янжима. Можно Яна, чтобы легче запомнить.

– Необычное имя.

– Наоборот. Самое простое. Простите.

Мила решила не злиться, а общаться, сближаться со снохой, искать в ней хорошее… Старательно. Тщательно. И обнаружить!

Ибо на первый, пятый и десятый взгляды замечались только минусы с недостатками. Речь не про отсутствующую грудь, конечно. Тут Мила знала примеры, когда хорошо вскармливали детей девушки вроде бы абсолютно плоские. А с другой точки зрения грудь Димкиной молодой супруги ее, будущую бабушку, совершенно не волновала. Но… Бурятка. Другая вера. Сразу сказала, что буддистка… Это огорчило куда сильнее. Мила надеялась, что жена сына будет с ней хоть несколько раз в году на самые праздничные службы в храм ездить. Вот откуда такие мысли, если Димка атеист?! Но было, было. Попрощайся, дорогая, велела она себе. И запретила расстраиваться по этому поводу. Хотя обидно! Обидно!

Дома было грязно? Поднимайте ставки. Кошмарно замусорено. Пылища на подоконниках. На стульях навалена одежда. Кровать не заправлена. На кухонном столе поцарапанные дорогие сковородки. Котлеты ели прямо из них?

Мила прикусила сначала язык, чтобы гадостей не наговорить, потом стала за щеку изнутри себя грызть – с той же целью. Она не выносила бардака. И платила за приходящую раз в неделю уборщицу… Давно уже платила. Сын отказался от этой гуманитарной помощи пару месяцев назад… Ясно. Не хотел, чтобы его спалили и маме настучали раньше времени. Но что ж сама-то новобрачная не прибирается? Почему?

Янжима дружелюбно предложила выпить чаю с пирогом. Мила потрогала пальцем липкую столешницу. Содрогнулась. И поняла, что сейчас ее стошнит. Сослалась на дела и помчалась прочь из этого вертепа. Сын в дверях попрощался. Обнял. Спросил с надеждой, мол, она ведь тебе понравилась? Правда же?

Мила энергично кивнула. Внятно выдавить из себя словесный положительный ответ она сейчас просто была неспособна.

Плакала на остановке, пока ждала запаздывающее такси. Рыдала по дороге. Водитель хладнокровно предложил бумажные носовые платочки. Мила сразу написала ему благодарность на сайте. Всхлипывала, поднимаясь по лестнице: третий этаж в доме без лифта.

Затем залилась слезами на своей чистенькой уютной кухне. В итоге позвонила подружке. Наташка отчего-то не прониклась. Предложила сначала подождать. Намекать сыну в медовый месяц явно бесполезно. А потом, в конце концов, ну начать снова платить за уборку той же самой Оле, вернуть, так сказать, тетку на прежнюю работу.

– Невестка – неряха? Бывает и хуже. Поверь. Ведь сына любит? Вот. А он ее? Правильно. А тебя вроде как уважает? Шансы есть? Может, и станет поаккуратнее. Работай.

Мила сморкалась, вздыхала, спорила, но, в конце концов, согласилась с Наташкой. Вдруг она права окажется?

Нет.

Нет. Нет. И нет.

Даже так: НЕТ!!!

Со временем дома у Димы в квартире стало только хуже. От услуг Оли молодые отказались в категоричной форме. Почему? Без комментариев. Не хотим и все.

Через год родился Максим. Теперь грязи было по колено. К Яне-Янжиме постоянно приезжали родственники из Бурятии. Тетушки, сестры. По две-три сразу. Вроде как с целью помочь молодой маме. Жили и тоже мусорили. Ходили по дому в уличной обуви. Бросали вещи на пол. Много курили.

Как-то Мила увидела, что одной чайной ложечкой – серебряной (ее подарок внуку) – ели, кроме ребенка, сама Янжима (ну, она мама, более-менее ладно), но еще и ее родная сестра и брат…

Тридцатилетние люди слизывали с ложки варенье и тут же совали ее ребенку обратно – держи!

Это был первый раз, когда Мила сорвалась до истерики. Сначала пыталась объяснять, потом стыдить. Потом ее банально понесло. А родня невестки сильно обиделась. Что они, заразные? Дурь какая-то. Совсем эти москвичи со своей гигиеной сумасшедшие стали.

Никто не пил. Но квартира все равно напоминала притон: такой, каким его в плохих ментовских сериалах изображают.

Мила забирала Максимку к себе. На пару дней в неделю. Общалась с ним. Кубики с буквами. Ответы на все детские вопросы. Лепка. Рисование. Ребенок бабушку обожал. Сиял как солнышко.

А вот Димка начал хмуриться. Трех лет не продлилось семейное счастье. Выдержанный и спокойный как танк сынулик закурил. Травку. В диких дозах. Прошло еще какое-то время. Сначала он шифровался от мамы. Потом перестал.

Позже всех узнавшая про травку Мила чуть не умерла от инфаркта. «Скорая». Месяц лечения. Димка дал маме слово, что бросит. Но сорвался меньше чем через неделю. Старался соскочить еще раз пять. Потом ему это надоело.

А Мила поняла, что медленно сходит с ума. Она не ненавидела сноху. Нет. Даже старалась привить ей привычку к чистоте. Предлагала помощь с уборкой. Раз десять приезжала, иногда брала с собой Олю для усиления. Все вместе с Яной и Димкой сообща отдраивали комнаты, кухню, ванную… До блеска. Потом устраивали праздничный ужин.

Но через пару дней Димка приходил с работы и снова приклеивался к кухонному столу, на котором в лужицах варенья (Янжима была тоненькой, но сладкое ела в чудовищных количествах) хрустели крошки печенья… От грязного унитаза тошнотворно пахло.

А маленький сын сидел перед громко включенным теликом, уткнувшись в экран.

Мила не бегала по потолку. Но чувствовала себя ужасно. Беспомощность. Нервы. Злость.

Уговорила Яну пойти к психологу. Поговорить про чистоту в присутствии сына и профи. Дорогие сессии с доктором наук закончились полным провалом.

В один из вечеров на обратной дороге от специалиста по ремонту человеческих отношений сноха буквально взорвалась: топала ногами, визжала. Обвиняла в издевательствах и придирках. Мила зажмурилась. Попросила сына остановить машину. Вышла. И не приезжала к внуку целый месяц.

Холодный мир не сразу, но восстановился. Мила забирала Максика к себе. Отстирывала, отмывала, водила на экскурсии, возвращала обратно. Не лезла в семью сына с просьбами про уборку.

Мила далеко не святая. Кипятилась, жаловалась Наташке. Сама ходила к психологу. Стало немного легче. Умнейшая недешевая тетка-практик приводила примеры из своей жизни. Не давала советов, но помогла переключиться.

На шестой год кое-как ковыляющей совместной семейной жизни летом решили отметить день рождения Димки шашлыками.

Выехали на дачу большой компанией, человек двадцать. Расстелили на траве одеяла, пледы. Расставили пластиковые стульчики и пару столов. Резали овощи. Открыли вино. Смех. Звонкие молодые голоса. Из старшего поколения всего три-четыре дамы. В основном отдыхали двоюродные братья с женами и близкие друзья. Прекрасная солнечная погода. Глубокого ясного цвета небо и тонкий пух облаков над головами родных людей.

Мила не командовала парадом. Держалась чуть в стороне. Нет, не с детьми возилась. Их не взяли на праздник. Сидела с книжкой. А еще фотографировала сына, его жену и близких друзей на телефон.

Именинник разжигал костер. Невестка ушла в сторону дачного домика за посудой. Кто-то из Димкиных одноклассников принес маме виновника торжества стаканчик красного вина.

– Держи, теть Мил.

Отхлебнула буквально пару глоточков. Дурной вой сына вспорол пространство. Огромным пылающим факелом Димка бежал по саду. Наискосок от опрокинутого мангала. Перепрыгивал через столы.

Мила вскочила. Что делать, что?

– Аааааа!

Горящий Димка был стремительным, чудовищно ловким. Позже он говорил маме, что не помнил своего бегства, скачков. Руки, раскинутые в стороны, казались огромными огненными крыльями. Живот и ноги тоже полыхали.

Секунды – а от момента, что он загорелся, до финала драмы прошло гораздо меньше минуты – секунды растянулись, как резина. Мила видела, что ни Иван, ни Сергей не могут поймать и остановить двоюродного брата. Неистовый, быстрый и сильный, он был им не по зубам. Ускользал.

Ноги Милы вросли в траву. Вино лилось по белой футболке. Она смотрела на сына и не могла зажмуриться или отвести взгляд. Димка выл. Тут в один миг все изменилось. Молодой женский голос издал гортанный громкий трубный крик.

Казалось, что небо в ответ вздрогнуло, что по саду прошла волна. Звучали не боль, не страх. Что? ПРИЗЫВ, как обращение к чему-то высшему и отвага. С таким кличем надо бросаться в смертельную атаку.

Гибкая маленькая фигурка размазалась в воздухе. Этого не могло быть. Человеческое тело не способно к движению на такой скорости.

Налетел вихрь? Нет. Это была Янжима.

Она появилась из ниоткуда, словно домик и поляну не разделяло солидное пространство сада, дорожек, кустов.

Резко схватила и выдернула одеяло из-под расположившихся на нем друзей, вторым движением – еще одно одеяло из-под родственников. Она ничего не объясняла, не просила. На это не было времени. Люди просто покатились по траве, как кегли, не понимая, что происходит. Сила и скорость этих ее действий явно превышали реальные человеческие способности маленького женского тела. Но тогда Мила не удивлялась.

Все было правильно!

Вот гости лежат в стороне, а одеяла в руках худенькой бурятки. Следующий миг. Янжима рядом с мужем. Она не догоняла Диму. Не бежала за ним. Просто раз – очередной бешеный удар сердца Милы. А на два – маленькая фигурка возникла рядом с горящим мужем.

Подножка. Мастерская.

За ней дополнительно удар в спину. Дима упал. Янжима кошкой кинулась на него. Заворачивая, запеленывая в одеяла. Прижала к земле. Стала хлопать ладошками по ткани.

Тут Сергей тоже подскочил на помощь, не сплоховал. Огонь сбили вместе за пару мгновений.

Янжима подняла голову. Они с Милой встретились взглядами. Стоящая на четвереньках над плотным коконом, в который превратился сейчас ее муж, сноха, напоминающая кошку, которая отбила детеныша у медведя, шерсть дыбом – глаза как два фонаря, – выдохнула всего одно слово.

– «Скорую»!

Мила раньше, чем дослушала, уже нажимала на кнопки телефона. Янжима снова подала голос:

– Проси реанимобиль. Скажи про тяжелые ожоги.

Мила как раз дозвонилась. Стала объяснять ситуацию и диктовать адрес. Застывшие скорбным кругом перепуганные гости смотрели друг на друга. Охали. Ахали. Всплескивали руками. Толку от них не было. Янжима снова поймала взгляд Милы.

– Надо вынести его к воротам. Перекатим на одеяла и понесем. Сюда не заедут.

Опережаю вопросы, Янжима не была врачом. Не работала медсестрой. Откуда в ней все это знание и правильные четкие действия нашлись, из какой генетической памяти или уроков школьных, дедушкиных рассказов сформировались, вылезли? Тайна.

Мила помогала худенькой, теперь снова тихой бурятке командовать рослыми бугаями, двоюродными братьями Димы. Мила щедро раздавала оплеухи, толкала и требовала. Парни сначала застыли истуканами, пришлось рукоприкладством заняться. Не до словесных длинных уговоров ей было.

Диму распеленали, стараясь не касаться месива, которым выглядели руки и ноги, перекатили на одеяло. Взяли. Понесли к воротам.

Врачи потом говорили, что парню феноменально повезло. Он горел считаные секунды. Мила сначала спорила. Ей казалось, что гораздо дольше.

Заведующий ожоговым отделением только рукой махнул на возражения матери.

– Десять секунд. А может, и меньше. Сноха у вас – крутая. В ноги кланяйтесь! Золотая девка. Где делают таких? Мне для сына аналогичная жена не помешает.

Мила горькими комками выдавливала из себя какие-то слова. Мила плакала, прижимала спасительницу к груди, бормотала слова извинений.

В узких ярких глазах Янжимы не было обиды. Она соглашалась, что молодец. Что спасла. Но не ждала награды или благодарности.

Димкино мужское достоинство практически не пострадало. Сильнее всего досталось рукам, а именно – плечам. Ноги и грудь обгорели меньше.

Выписали через три месяца. Практически целого.

P. S. Димка с женой через год развелся. Не мог жить в бардаке. Но главное слово тут – жить. ЖИТЬ!

Развелся и бросил травку. Оставил жене и ребенку квартиру. Сейчас обитает на съемной. Практически содержит бывшую семью. Неблагодарный? Я не буду его судить. Между ним и Янжимой свои тайны. Свои обиды и примирения.

Мила тоже поддерживает сноху и внука.

Оля наконец вернулась на работу. Дважды в неделю вылизывает пространство. Как-то это помогает.

Самая любимая бабушка на свете к бывшей снохе относится с УВАЖЕНИЕМ. Несмотря ни на какой вопиющий бардак. Ну, неряха. Что ж теперь. А?

Поздравлялись перед Новым годом. Мила говорила, что отпустила Яну слетать к родне. А сама уже неделю живет с пацаном.

Ножницы

Пятнадцать лет назад, когда моя девочка еще не ходила в школу, а я не знала, что вы будете читать эти истории из жизни, и вообще только-только сбросила шкурку учительницы, но крылышки не расправила… все и началось.

Мы с деткой на улице довольно часто встречали смурную тетку с квадратной фигурой, сдвинутыми бровями и решительной походкой офицера спецназа или, наоборот, бойца бригады преступной. Чуть сутулые широченные плечи, коротковатые ноги. Беги заранее, пока в лоб не получил. Примерно это читалось на лице.

Запомнили друг друга случайно. Моя красотка носилась по тротуару, с разбега воткнулась в пузо суровой незнакомки, замахала руками, запуталась в пакете с продуктами. Завизжала испуганно. Тут и я примчалась. Называется, отвернулась на пять секунд. Ну, думаю, щас начнется. Ручка оторвана, пакет на асфальте. Под ним мокрое пятно… яйца, видимо.

Мы посмотрели друг на друга. Лепет жалкий мой, мол, простите, пожалуйста, я все исправлю, давайте вернемся в магазин… Весь этот поток мой напуганный словесный прекратился, будто кран завернули.

Настала глубокая внутренняя тишина.

В глазах женщины (плюс-минус моя ровесница) была сила и холодная усталость, без ожидаемой мною злобы. Наконец она кивнула, вздохнула и сказала, что не надо. Лень ей пилить назад километр в «Пятерочку». Дом уже вон он – за моим плечом буквально. А яйца – это еще не все покупки. Крупа и хлеб не могли пострадать.

Елизавета рядом переминалась с ноги на ногу, отказывалась паниковать, переживать, но прощение искренне просила.

Дама ушла с капающим пакетом. За ней оставалась дорожка мокрых следов. А я сорвалась, отругала дочь.

Но это была гроза, которая не затрагивала ребенка совершенно, громыхала над ней, не напрягая. Судя по ее вопросу, который дочь задала в секундную паузу между моими криками и упреками.

– Мам. А кто она?

Я пожала плечами. Изменилось только то, что с незнакомкой мы стали раскланиваться при следующих встречах. На улице, остановке. Разговаривать и знакомиться она не собиралась. А мы тоже не навязывались.

Пересеклись плотнее год с хвостиком спустя на занятиях подготовительных к школе. Я приводила дочь, она – племянника. Я не узнала в улыбающейся моложавой женщине, с приятным выражением лица прежнюю угрюмую с виду, довольно опасную личность.

Теперь это была расслабленная, уверенная и спокойная женщина лет тридцати с хвостом. Другая стрижка и цвет волос. Поверх все тех же джинсов не мятая бесформенная футболка, а хорошая майка, с длинной мягкой кофтой.

Французский маникюр на коротких, но ухоженных ногтях. Яркие кроссовки. И походка энергичная, но теперь мне не хотелось в сторону шарахнуться, заранее, чтобы не прилетело что-нибудь.

Пока ждали детей в один из дней, разговорились.

Лена сидела на скамейке, вытянув ноги. Я примостилась рядом. За стеной в классе хихикали дети. Учительница с ними вообще часто шутила, занимались они с удовольствием.

Мы обе прислушивались к детским голосам. А потом посмотрели друг на друга.

Лена неожиданно протянула мне руку и представилась. А то, мол, забавно даже. Все время видимся. И еще незнакомы. Ладонь у нее была твердая, сухая, горячая. Довольно широкая. Но она не стиснула мою лапку, пожала бережно, соизмеряла силушку.

Я это как-то угадала. И спросила, мол, каким спортом Лена занимается? Ждала ответа про самбо или штангу. Что угодно. Но не честное пожатие плечами и улыбку. Мол, это все природное.

– Такой родилась. Все, что делаю, это плаваю пару раз в неделю в бассейне. Ну и зарядка утром. Коротенькая. Несколько приседаний, отжимания, наклоны, потягушки, махи. Это как в школе физрук научил, так и продолжаю.

– Сколько по времени?

– Минут пятнадцать, край двадцать.

– А выглядишь как мастер спорта, – не удержалась я.

Лена улыбнулась и кивнула. Мол, точно.

– Если бы пошла в секцию да пахала, вышла в чемпионы. Факт.

Чувствовалось, что физическая сила у нее сочеталась с внутренней. Характер, собранность – это все было заметно сразу.

Всегда была любопытной. Поэтому стала осторожно, подкрадываясь, задавать вопросы. Лена видела мои хитрости насквозь, но расслабленно отвечала. А потом стала говорить сама. Потоком. Мне оставалось, только растопырив ушки, внимательно впитывать.

Она родилась нелюбимым нежеланным ребенком у матери-одиночки. Папы не было в принципе. Детство трудное, сложное. Мама работала кладовщицей на заводе. Сдала девочку в ясли. Жили в общежитии.

Там, года в два-три, Лена понравилась бабке-вахтерше. И она стала девочке щедро уделять время. Читать сказки. Включать аудиоспектакли на маленьком старом магнитофоне. Навязала Лене крючком ярких воротничков для убогих платьев, которые сразу стали смотреться лучше, наряднее.

– Баба Света.

Она так это сказала, что у меня слезы на глаза навернулись. Чужая старушка закрыла своим вниманием, душевным теплом дыру в сердце ребенка. Лена стала много улыбаться. И больше не ощущала себя несчастной, ненужной. У бабы Светы были свои внуки. Несколько. Но ее щедрой, любящей натуры хватало на всех.

Лена ждала ее дежурств. Даже помогать начала. Не сразу. Но лет с пяти-шести точно. Сбегать, передать, принести, внутри общежития само собой. Цветы полить. Подоконники от пыли протереть.

Мама не протестовала. И Лена вилась вокруг вахтерши. Ко взаимному удовольствию.

А мама у Лены была слеплена из другого теста. Узенькая, стройная, глазастая. Хорошенькая. Лена рядом с ней напоминала медвежонка, а мама – принцессу. И вот эта самая принцесса понравилась какому-то начальнику на заводе. Так что – счастье, счастье, когда девочка пошла в первый класс, они с мамой переехали жить в однокомнатную квартиру недалеко от метро в одном из спальных районов.

Потом мама родила Лене братика…

Нормальный пацан получился. Не дурак, не вредина.

Лена получала сплошь пятерки с редкими четверками. Брата в садике обожали воспитательницы. Семье кто-то тайно и на постоянной основе помогал… Явно. Так как не шиковали, но никогда не попадали в финансовые ямы.

Мама тоже отучилась, заочно. Из кладовщиков, с помощью так и оставшегося ее тайного друга, доросла до места в отделе кадров. Мама и дочь жили не ссорясь. Хотя любви в их маленькой семье не было. Вернее, она была. Появилась. Но доставалась братику.

Лена не ревновала. Димка ей тоже пришелся по сердцу. Возилась с ним.

А еще у мамы имелась аллергия на шерсть животных. И Лена не могла уговорить ее взять котенка или собачку. К которым ее тянуло с детства. Сильно. Невероятно.

Но мама кашляла и хрипела, если дочь тискала на улице чужую или бездомную зверюшку, а потом подходила близко к маме в этой кофте. Не притворялась родительница. Реально не повезло ей с иммунитетом.

Так что Лена лет в десять запретила себе трогать горячо обожаемых зверюшек. И это была боль. Нет, не так.

Это была ЧУДОВИЩНАЯ БОЛЬ.

Лена словно сломала в себе что-то, в душе.

Мама так и не узнала, почему Лена съехала на тройки, в двенадцать начала курить, в четырнадцать первый раз переспала с мальчиком. Услышала в пересудах и хихиканьках по коридорам, что она бабища и уродина – набила горе-любовничку морду. Как следует. До больницы.

Педсовет. Детская комната в полиции. За девочку заступался физрук. Сильно. Писал письма. Ходил с ней по кабинетам. Он, с одной стороны, не терял надежды пристроить этот талант к делу – в секцию какую-нибудь. А с другой – и так бывает, просто жалел. Лена помнит вахтершу и физрука как главных людей своего детства и юности.

Одно. Другое. Так все и катилось.

Лена после школы пошла на кондитера. Потом работала без огонька. Много ела. Но не бросала бассейн и зарядку. Помогала болеющей маме. Заботилась о ней.

Димка очень-очень-очень-очень рано женился. Но вроде с женой не ссорятся. Вот, племянника родили. Тоже классный парень получился.

Лена думала, что ее жизнь беспросветное шоссе в никуда…

И жила по привычке. Да и для помощи брату с мамой.

А однажды шла по улице. И увидела, как бежит, не разбирая лап, и скулит собака, за которой несется немолодая тучная хозяйка.

Лена наступила на поводок. Собачка не выглядела забитой. Нормальная маленькая шавочка. Пенсионерка, доковылявшая до Лены и беглянки, поблагодарила. И посетовала, что в такую жару не может ничего с милой Гретой сделать. Кроме как водой полить. Как бы тепловой удар дурочку не хватил.

– А что сделать?

– Подстричь ее надо. Смотрите, какая лохматая. Но не дается.

Лена присела на корточки и потрогала собачку. На небесах заиграл Бетховен. В груди стало горячо и сладко.

Забытое чувство. Под руками шерсть. Лохматые ушки. Немного колючая спинка. Бешеный стук сердечка в груди. Мокрый нос.

Лена выпрямилась и сказала хозяйке. Мол, а давайте я?

– Что я?

Не поняла владелица Греты.

– Я вам ее подстригу…

Как это из Лены вырвалось? С какого перепуга? Да. Она подравнивала ножницами свой кривой короткий хвост, мамину прическу немного. Но и все… Никакого настоящего опыта. Навыка.

Пенсионерка хмыкнула, но не отказалась. Все втроем голубушки: Грету же нельзя не сосчитать? – потопали в соседний дом.

Лене выдали инструмент – обычные ножницы и расческу… Грета, прифигев от свалившихся на нее событий, вывалив язык, сидела рядом. И не протестовала против стрижки. Не шелохнулась даже. Ни разу.

На небесах играл оркестр Поля Мориа. Тема из заставки программы «В мире животных».

Лена, не торопясь, это такое блаженство – прикасаться к зверюшке, – стригла и расчесывала длинную шерсть. Стригла и расчесывала.

Больше всего это напоминало медитацию или инициацию. Если брать фэнтези-романы, сказки для взрослых.

Лена вся наполнилась радостью, спокойной и сильной. А Грета нежилась в этом чувстве. И не дергалась. Стриглись долго. Часа два.

Потом Лена выпила чай. Отказалась от денег. Она же не профи. И хозяйка собачки выдала невероятно важное:

– А почему? Дело-то хорошее. Вон сколько объявлений повсюду. Животных много. И таких дурных, как моя Грета, – чуть не половина. Ну… глупых и невоспитанных, которых не поймаешь, не удержишь.

Грета и Лена посмотрели друг на друга.

О ком это она? Мы умные и послушные.

На небесах ангелы голосами Николая Дроздова рассказывали о том, какая Грета чудесная собака. И как сегодня всем трем девочкам повезло. Во всех смыслах.

Лена потянулась.

Пока мы разговаривали, прошло довольно много времени. Лена вытащила за ремень из-под лавочки красивый бордовый короб, а за ним второй поменьше темно-синий. Расстегнула первый. На меня посмотрели ручки фенов, сверкнули никелем кнопки машинок для бритья, какие-то насадки. Расчески, заколки…

Все это профессиональное великолепие было пристроено по кармашкам. Любовно отчищено. Провода свернуты аккуратно, скреплены яркими зажимами. Идеальный порядок, какого не бывает в сумках никогда.

Я открыла рот. Буквально. Лена засмеялась. Сказала, застегивая свою сокровищницу, что сняла квартиру. Чтобы не мучить маму-аллергика. И все. Прыгнула в новую жизнь.

Прошло всего полтора года. У нее отбоя нет от клиентов. Записываются. Стоят в очереди. Так как для Лены просто не существует сложных животных. В принципе.

Она прошла обучение. Умеет обрабатывать когти, чистить уши. Стрижет пуделей под львов. А британских кошек под пуделей. Выезжает по заказам на маленькой – взяла в кредит – машинке. За инструменты и учебу полностью расплатилась меньше чем за три месяца работы. А сейчас давно вышла в плюс. Помогает маме. Балует племянника. И вообще.

– Что вообще, – спросила я.

Она совершенно счастлива.

А неделю или две назад ее позвал на свидание владелец злющего добермана, который перед Леной приседает в глубоком и полном уважении. Смотрит с обожанием. Так и норовит лизнуть в щиколотку.

Его хозяин вроде как тоже. Проникся и воспылал.

Мы обе смеялись. В глазах Лены крутились искорки золота и солнца. Вылетевшие из класса дети, и ее племянник, и моя дочь, кинулись к нам обниматься. Лена подмигнула. Забрала мальчика и ушла.

Вскоре мы переехали и больше не виделись. Но я ее помню. Профи, настоящие, которые ПРОФИ – они такие. Врезаются в память.

А для них и над ними играет любимая музыка. Пусть не все ее слышат.

Пиковая дама, или Восьмое марта по Пушкину…

Анна Фердинандовна преподавала у нас химию. Колоритнейшая личность, о которой в школе ходили легенды. Ученики по отношению к химичке испытывали острые чувства: ненависть (бывало), любовь и восхищение (преобладало), а еще тепло, доверие и совсем редко (ничтожный процент) равнодушие.

Опиралась учительница на трость. Ходила тяжело, явно преодолевая боль. Доктора Хауса и в помине не было, но вот я думаю, могли ли продюсеры, сценаристы знать нашу Анну? Ехидства и ума в ней было на десятерых циничных гениев, факт.

Анна обладала классическим армянским крупным носом, выразительным влажным, горячим взором (слово «взгляд» тут неуместно) и обожала свой предмет. А нас… к нам она относилась с уважением. Всех и всегда именовала на вы. От чего даже записное хулиганье млело и кое-как, но учило химию. Самый, как мы это называли, простите за выражение, «голимый» троечник (двоек не было в принципе!) мог хоть часть задач решить, уравнение какое-никакое нарисовать.

Замечу, что наша класснуха преподавала русский и литературу. С классом не справлялась. Конфликтовали сильно. И мысль о том, чтобы что-то интересное замутить, придумать для нее, никому и в голову не пришла. Вручили перед уроками букет. Все. Свободна.

Иное дело – обожаемая Анна. Тут решили расстараться. Накануне она опрометчиво обмолвилась, что любит Пушкина… Сама виновата, по факту. Послужила катализатором вдохновения. А какая муза, такие и бестии, ею неосторожно на путь творчества наставленные… Ох.

Какое отношение Пиковая дама может иметь к Восьмому марта? Зачем выбирать мрачную драму в такой день? Тем более что учительница наша уже не была юной прелестницей…

Но – втемяшилось. На мистику потянуло, не иначе. Всех сразу.

Представьте шестнадцатилетнюю оторву в образе старухи из «Пиковой дамы», а трех спортивных оболтусов ее ровесников – в роли карт. Обаятельный высоченный блондин Вовочка, сам себя назначивший Германном, нарезал вокруг древней перечницы (меня в роли Графини) круги. Лез обниматься-целоваться, гаденыш-геронтофил. А наша стильная умница Владислава каким-то образом оказалась Пушкиным… Чувствуете да, как все неоднозначно задумывалось?

Может, просто Поэт не пришел в последний момент и Влада нас выручала? Бросилась на амбразуру… Или, наоборот, это был самый настоящий Пушкин из всех возможных?

Времени на подготовку и репетиции не оказалось. Вчера решили. Сегодня изображаем. С костюмами тоже напряженка. Но кого и когда такие мелочи тормозили?

Остальные ашки, как нормальные люди, принесли из дома заварку, плюшки, сахар-рафинад и салфетки. Тоже вложились в процесс поздравления.

Химия была последним уроком. Ну, все со звонком как кинулись сдвигать столы… Фердинандовна смотрела за этим действием заинтригованно. Предчувствуя приятности, но не подозревая мистической глубины…

А шесть заговорщиков тем временем ускользнули из класса в раздевалку. Пересчитаем: Тройка, Семерка, Туз, Германн, Старуха Графиня и сам Пушкин.

Парни крепили к пиджакам карты – важная подробность – английскими булавками!

Я натягивала поверх школьной формы длинную, как сейчас помню, темно-зеленую юбку, горбилась. Для образа повязала зачем-то темно-синий шерстяной платок (старуха-дворянка, ага…), нацепила очки… Закашляла, ссутулилась…

Влада с томиком Пушкина в руках была самой спокойной. Ничто вроде не предвещало безобразий. Но… А чего это она? Наше все, наше Солнце, Поэт – бабник, мужчина, красавец с кудрями… А Влада?

Блондинка-отличница брыкалась, конечно. Но сообща мы уговорили, заставили ее натянуть спортивные штаны с лампасами (в тот день была еще и физра)… В качестве замены темных локонов поэта замотали голову Влады тюрбаном из черной футболки. Да. Потная черная футболка Вовки… Вывернутые наизнанку короткие рукава висели над щеками – по мнению Вовки и моему – совсем как бакенбарды. По мнению Влады, это больше напоминало уши черного спаниеля. Доказать нам это Поэт не смог. Пошел выступать с обмотанной футболкой головой. Но зло затаил…

Наконец собрались, обнялись на дорожку, проговорили, кто за кем выходит и что делает, творит, да и выдвинулись господа актеры в сторону кабинета химии.

Германн (он же на самом деле Вовка), разумеется, прятал за спиной пучок гвоздик. Сжимал он их со всей недюжинной силушкой, измочалил стебли, часть цветов потеряли по дороге. Помню, что Влада один ему в петлицу пиджака пыталась присобачить. Или в карман. Мстила за «прическу», наверное. В итоге приколола все той же английской булавкой, украсила товарища.

Класс только-только приступил к разливанию чая по бокалам и кружкам.

Анна Фердинандовна присела к первому из сдвинутых по центру столов. И достала из подсобки две коробки шоколадных конфет. Видимо, ее уже угощали до нас. Ах, приземленные люди. Какая банальщина – дарить сладости. Вот мы, умники и умницы, решили впечатлить искусством! Настоящим…

Итак, в дверь постучали, и на пороге класса явился поэт. Он же А. С. Пушкин в черном потном тюрбане на талантливой голове. В спортивных штанах с лампасами.

Анна Фердинандовна ждала от своих дорогих ашек приятных праздничных слов. Наверное. Но не такого экшена…

Пушкин под ее взором смутился, от этого неожиданно обнаглел, чтобы преодолеть стеснительность, и первое, что проорал, зайдя в кабинет, прямо в лицо нашей немолоденькой Анне:

– Старуха!!! Подлая старуха!

При этом тыча томиком в сторону учительницы. Химичка уронила ложечку на блюдце. И жалобно спросила:

– Я?

Класс захихикал. Пушкина несло. Он взывал, завывал, уткнувшись в текст и подняв одну руку вверх, как на картине про юного лицеиста и Жуковского (или то был Державин?).

– Графиня Анна…

Анна Фердинандовна подпрыгнула, а класс затаил дыхание. Не сошли ли мы с ума?

– Графиня Анна была своенравна, как женщина, избалованная светом, скупа и погружена в холодный эгоизм, как и все старые люди, отлюбившие в свой век и чуждые настоящему…

Класс онемел. Поздравление любимого препода все себе представляли иначе. Изящнее, что ли. Химичка взялась за сердце. Пушкин не заметил. Или пренебрег. Поэт невозмутимо продолжал выискивать и зачитывать отмеченные карандашом в тексте отрывки из «Пиковой дамы». Он шел по пути поздравления, сбить себя с курса не давал. И время от времени в самых пафосных местах демонстративно тряс бакенбардами.

Сразу после фразы Пушкина, которой явно не было в тексте, что…

– Уж полночь близится! А Вовочки все нет…

В класс предсказуемо ворвался Германн.

В кабинете герой начал озираться. А репетиций-то не было. Мы помним. За каким-то лешим он подошел к химичке, вручил ей остатки гвоздик… Анна Фердинандовна, парализованная нашим креативом, не смогла их взять. Германн потряс цветами перед ее лицом, да и положил их на чайное блюдце.

– На!

И тут, хромая, явилась старуха…

До меня с опозданием – как до жирафа – дошло, что подволакивать ногу тоже было необязательно… Но… Увы…

От яркого осознания пошлости творящейся вместо правильного поздравления учительницы я не добрела до ожидающего меня Германна, уселась не на приготовленный стул, а на стол перед доской. И пригорюнилась. Уже на самом деле, без притворства. Взялась обеими руками за голову.

Поэт, не замечающий моего отчаяния, витийствовал. Тыкал книгой в Германна и нашу учительницу.

– Почему ж не попробовать своего счастия? – вопрошал неугомонный бабник Пушкин.

Германн и химичка с ужасом посмотрели друг на друга. Поэта несло, строго по тексту, но… как это звучало?

– Представиться ей, пожалуй, сделаться ее любовником, но на это все требуется время, а ей восемьдесят семь лет, – она может умереть через неделю…

Тут Германн опомнился. Сначала заметался между Старухами. Я на столе, справа от него. Слева химичка. Германн, раздираемый муками, зачем-то поцеловал химичку в щечку…

И твердо пошел ко мне с той же целью. «Попробовать счастия»… Потянулся ко мне всхлипывающей на столе губами… А что мелочиться? Старух – две? Две.

Обеих и надо осчастливить… Оптом. Я взвыла и опрокинулась навзничь. На стол. Начала брыкаться…

Карты, притомившиеся ждать в коридоре, не дожидаясь, пока их позовут, боком полезли на сцену в кабинет.

Туз, как стало ясно всему классу, питал ко мне горячие чувства. И с разгона, не разбираясь, зарядил кулаком по башке наглецу Германну.

Две другие карты среагировали. Тройка схватила Туза, Семерка повисла на Германне, который оцарапался об английские булавки, озверел… Но…

Вмешался Пушкин.

Он призвал актеров к ответу. Для большей доходчивости Поэт колотил томиком по плечам увлекшихся лицедеев, лупил по головам… И повторял важную по его авторскому мнению мысль:

– Графиня не отвечала!

– ?

– Графиня не отвечала!

Туз выпустил Германна, Семерка и Тройка тоже перестали толкаться и отцепились от товарищей. Пушкин свирепо, нам стало ясно, что этот точно не раз и не два затевал дуэли, указал раскрытой книгой на меня.

– Графиня не отвечала. Германн увидел, что она умерла. Умерла! Умерла…

За первым столом тихо всхлипывала химичка, до которой наконец дошло, что же здесь происходит: не жестокий подлый глумеж над возрастом, а искренняя жажда порадовать.

Так как я уже села, а по сценарию должна, наоборот, упасть, Тройка решила мне помочь. Нажала на плечо, чтобы шустрая покойница, норовившая вообще слезть со стола, легла обратно. Я почему-то стала сопротивляться. Тройка оцарапала меня английскими булавками. Я завизжала. На выручку кинулся уже Германн. Свалились и завозились за столом мы втроем. В запале порвали мою юбку и затоптали косынку.

Кто-то из одноклассников догадался начать аплодировать, чтобы остановить это непотребство. Задние встали, чтобы лучше видеть, и громко хлопали.

Передумав драться, чему опять способствовал Поэт, мы поднялись, взялись за руки. Поклонились сначала Анне Фердинандовне, которая крутила в руках остатки гвоздик, потом остальным зрителям.

Пушкин так тряс головой, что с него наконец свалился тюрбан.

На переднем плане три карты от избытка адреналина и общей лихости танцевали маленьких лебедей слева направо: от входа в класс до Анны Фердинандовны, потом справа налево, от любимой учительницы до двери… Все как положено взялись руками друг за друга, растопырили локти, взбрыкнули ногами.

Позади лебедей Старая Графиня рыдала на груди у Пушкина, который, оглаживал покойницу по спине и шепотом уверял на ухо, что в целом, по его мнению, представление удалось.

Германн, вошедший в роль соблазнителя, посылал зрителям воздушные поцелуи.

Наконец все заткнулись и остановились.

В наступившей пронзительной тишине Анна Фердинандовна поблагодарила нас за поздравление. В том смысле, что наша трактовка классики ее удивила, но не разочаровала.

– Во всяком случае, это было неожиданно. И необычно. И я многое видела за почти сорок лет в школе. Но такое… впервые! Спасибо, мои дорогие!

Восьмое марта – это необязательно просто букет цветов для любимой учительницы. Правда же?

Полиглот

Осенним мрачным утром сижу в «газельке». Трясемся по направлению к метро. Дергаясь, продирается транспорт сквозь пробку. Привычно хмурый и сонный народ, больше похожий на груз, чем на жителей прекрасного города, – в глухом молчании.

Приближаемся к конечной остановке минута за минутой.

На угловом заднем сиденье хрупкий юноша, на которого никто поначалу внимания не обращал, ну юноша и юноша… у него звонок. Отвечает.

Вау. Слышу легкий и вкусный английский.

Почти детским голосом он торопливо обещает перезвонить, когда доедет и откроет документы. И все такое. Не успел положить трубку – опять звонок. Востребованный парень. Отвечает опять по-английски. Но теперь девушке. И говорит чуть дольше, заканчивает разговор комплиментами. Начинает улыбаться. Даже сиять.

Я прямо перед ним сижу, его лицо в стекле оконном мутном отражается. Опять ему звонок! «Газель» уже насторожилась. И не зря. Мама миа, он бегло стрекочет на испанском!

Длиннющими предложениями, как положено, быстро и слепляя их в одно почти слово. Выдох – красивая трель. Разные коза, трабахо, пердито, буэно, абла и так далее. «Газель» заслушалась. Молодой человек опять стремительно свернул разговор. Нежно попрощался с неведомой нам Жюстиной.

Так я перевела, а не понимаю почти ничего. Ладно.

Не прошло и трех секунд, как у нашего попутчика опять звонок. Теперь вся «газелька» обернулась и смотрит на него требовательно. Скрестили взгляды. Навострили уши в ожидании шоу.

В абсолютной и внимательной тишине юноша отвечает на звонок. И на этот раз по-русски.

– Алло? Мне не очень удобно, перезвоню.

Какая-то секунда, я не выдержала и хихикнула, дальше грохнула вся «Газель». Смеялись старики, хохотали красивые девочки, по виду студентки, дико ржал водитель. Юноша прикусывал губу, улыбался, потом тоже не выдержал.

Через минуту мы доехали, все вышли. Лица другие. Просветленные, с блестящими глазами.

Тоненький юноша отбежал от «газельки» на пару шагов, и у него опять зазвонил телефон.

Прикладное искусствоведение

Боссу было хорошо за пятьдесят: второй брак, трое детей. Он бодрился, молодился, одевался в кэжуал, старался быть в курсе модных новинок. Машину купил не ту, которую хотел, а которая по статусу положена. Вместо рыбалки заставлял себя «отдыхать-расслабляться» с нужными людьми в гольф-клубе.

На фирме имел при этом репутацию самодура, тираннозавра и человека старой закалки.

Работал с немцами и японцами. Приучил себя к мужскому, без покрытия, маникюру – лапы-то на миллионные бумаги ложатся. Даже на педикюр иногда заезжал, чтобы пятками с трещинами нежную кожу длинных ног молодой жены не царапать.

Себя считал очень успешным. Новый дом обставляли с дикими спорами любимая супруга и модный дизайнер. В итоге босс с трудом там для себя выбрал пару-тройку углов, которые его не раздражали: веранда на балконе второго этажа, обшитая деревом с креслом-качалкой и видом на лес, а еще закуток у второго камина в гостиной. В этих местах он и гнездился.

В один из дней, привычно застряв в центре, в пробке, босс озверел. И решил прошвырнуться до ресторана, где запланирована важная встреча, на метро. Водитель даже мяу сказать не успел. Тиран-самодур – и кто он там еще? – буркнул, что, мол, знаешь куда ехать, там после и заберешь. И через два шага буквально – кожаная подошва обуви жалобно заныла от грубой терки городского асфальта – нырнул в людской поток, вползавший в подземку.

Босс вполне себе слился с толпой. Роста не самого высокого, талии не самой обширной, лысый, не юный мужик, грузноват немного, и? Таких полвагона рядом. А то, что свитер – итальянский кашемир изрядной цены, на голое тело носится – и не углядишь, если не в теме. Джинсы с виду простые. Да, по его фигуре скроены, сделаны. Но с виду обычные штаны.

Внутри ему пришлось отстоять недлинную очередь за картой. Потом сообразить, как пройти через турникет. А что? Лет десять не спускался, если не дольше.

В вагоне рядом ехала стайка шумной молодежи. Босс увлекся, подслушиванием их вольнолюбивого разговора, едва свою станцию не пропустил.

А на выходе из метро жизнь решила по-хорошему удивить. В полу шаге от ступеней сидела бабка, на груди у нее, на тонком листе картона, были прикреплены картинки. Штук пять. Разного размера. От обычной почтовой открытки до альбомного листа.

Птички, расписанные цветами, лисички в юбочках и зайчики в шапках, снег, валенки с глазами.

Красота, как в детских мультиках. Тех, которые босс по телевизору пятьдесят лет назад смотрел.

Он подошел к бабке поближе. Полюбовался на примитивно исполненные, но при этом странно душевные, теплые рисунки, и спросил, сколько стоит. Бабка оживилась. Сообщила, хотя босс не интересовался, что зовут ее Марией Ивановной, ей без малого сто лет, она санитаркой всю войну от звонка до звонка, а художеством увлеклась недавно. И вот, чтобы дома одной не сидеть, пишет и продает.

– Пишете? – удивился босс.

– Конечно. Это же живопись! Ее не рисуют.

Босс в такие тонкости раньше не вдавался. Но решил поверить творцу на слово. Махнул рукой, мол, беру все. Бабка засуетилась. Что у нее в сумке в альбоме еще пяток бобров, волков и даже орел в наличии.

Босс встретился глазами с золотым орлом и онемел. Хороший такой клюв, ярко-синий человеческий глаз и вредное выражение физиономии чем-то неуловимо напоминали деда… Забытого. Так что даже запахом его табака повеяло.

Взяв рисунки пачкой, он поблагодарил бабку и почти ушел. Но словно толкнуло – спросил, где живет художница. И вбил в телефон городской адрес.

Встреча прошла нормально. Но босс на дорогом стуле сидел не вальяжно, а как на сковородке. Завернутые в три бесплатные газеты (там же на выходе взял) рисунки ждали его внимания, будто притаились. Все эти белки-зайчики.

Дома он ничего не сказал жене. Позвал сына Тему. Тот очень любил картины. Вечно скачивал себе, иногда показывая отцу, каких-то монстров, героев и красоток в папки на компьютере. Ходил с гувернанткой на лекции в музеи. А в комнате на стенах у него висела парочка по Интернету заказанных оленей с рыцарями.

– Тема, – спросил босс, волнуясь, – это плохо или хорошо?

Ребенок сначала брезгливо поджал губы. Подвигал рисунки по столу пальчиком, потом лицо его расслабилось.

– Наив. Но приятный.

– Говори по-человечески.

– Вполне добротное наивное искусство. Зачем тебе, па?

– На подарки моим японцам! – осенило босса.

– Норм. Но ты их в хорошие рамки одень, па, – то ли посоветовал, то ли велел ребенок.

И босс снова, как и при первом взгляде на зверюшек, ощутил тепло, мягкое, нежное, наполняющее все вокруг спокойствием.

– Спасибо, Тема.

Сын чуть приласкался, пободал макушкой в плечо и помчался по своим делам на второй этаж. А босс, замысливший дерзкую аферу, расслабился. Душевный порыв стал интересным развлечением.

Он вызвонил свою помощницу Галину: три языка, фигура балерины, мозги старой шелудивой крысы, которую так просто ни ядом, ни пулей не возьмешь, и потребовал, чтобы она нашла ему на завтра в офис крутого искусствоведа, к мнению которого народ прислушивается. Галина знала босса хорошо, даже прекрасно. Лишних вопросов задавать не стала.

Добрый босс опрометчиво пообещал уловившей настроение мужа жене какие-то блага, которые она вымогала уже две недели.

После душа, в длинном халате, ушел к тому самому второму камину, где ему нравилось сидеть и думать, взял с собой приобретенные картинки, рассмотрел их еще раз, не торопливо, с коньяком и лимоном.

Волшебство не улетучилось. Рисунки продолжали греть! Волк выделывался, зайцы озоровали, бобер предупреждал, что дерево его – только тронь, белочки кокетничали, а золотой орел смотрел свысока, гордо. Но по-доброму при этом, как на любимого внука.

На входе в офис утром Босс поздоровался с охранником. Днем почти ласково отчитывал главбуха.

Так что к вечеру в фирме царило странное настроение, близкое к истерике. Не грянет ли за таким штилем настоящая буря? С девятыми валами, увольнениями без компенсаций и прочими зверствами?

А в районе восемнадцати часов приехал весь из себя хитро крученный эксперт в области искусства – Альберт Радикович, или Радик Альбертович, он так сильно не понравился боссу, что тот не стал запоминать имя.

Радик или Альберт в ярком шелковом шарфике на шее, тонкий и весь какой-то вихляющий, хотя по возрасту – явно ровесник с боссом, на рисунки, которые босс любовно выложил по столешнице – из тяжелого дуба посмотрел мельком, скривился. Вздохнул.

И вопросил, мол, что это?

Наученный сыном босс ответил, что, мол, наивное искусство, разве нет?

Эксперт картинно, поднимая брови, подтвердил, что да, но… Дальше речь сводилась к тому, что таких художников сотни-тысячи, что цена произведений невысока, что покупать это смысла нет. Босс заткнул эксперта требованием:

– Нужна статья. Грамотная. Про эту художницу. Что круто до небес. И стильно. И всякое такое.

Альберт или Радик скривился и назвал цену. Босс отмахнулся лапой. Велел Галине, чтобы эксперту немедленно выдали аванс. Вызвал компьютерщика. Показал картины и потребовал сделать сайт художнику. Когда? Вчера, само собой. То есть как обычно.

Одевать, как выразился Тема, эти рисунки в рамы босс отправил Галину. А что? У нее вкус.

И в пятницу получил уже не просто намалеванные древней бабкой картинки, а яркие образцы наивного искусства с референсами из Хитрука, Норштейна и каких-то еще гениев.

В кобальтовых и золотых рамках, с паспарту из толстого с узором картона рисунки выглядели будьте-нате. А на сайте творца, кроме ее фото, компьютерщики сгоняли, не поленились домой к бабке, были выложены три десятка глазастых цветов и хитрых зверюшек. Еще отличная статья. И какие-то отзывы специалистов – Альберт, когда получил аванс, взбодрился и бонусом сваял экспертные мнения пары своих приятелей, докторов наук, знаменитого журналиста и главного редактора почему-то экономической газеты. Видимо, пили вместе, когда Радик или Альберт всю эту пургу сочинял.

Босс полистал сайт. Насладился результатом. Отправил парней купить у бабки еще пару бобров, ему не хватало по числу партнеров для встречи. И приготовился получать полное удовольствие.

Мария Ивановна неожиданно, кроме рисунков, прислала плюшки. Домашние, но черствые. Босс тем не менее не побрезговал. Жрал, размачивая угощение в ароматном чае сорта молочный улун, слушал Галину, которая заливалась соловьем насчет завтрашнего мероприятия. Потом, отряхивая крошки, спросил. Мол, а тебе самой картинки как?

Галина замолчала, прикусила губу и выдала правду. Что сначала активно раздражали. Казались дрянью дешевой. Но в процессе, одевая их в рамы, выбирая паспарту и багет, она… присмотрелась и что-то почувствовала.

– Орел вообще чем-то на вас похож, босс, – завершила она монолог.

– Тогда выбирай. Если что глянулось. Кроме орла. Он мой.

– Вот эту, если вы не против.

Босс едва задушил ржание. Донельзя красивая Галина никому и ничем не напоминала опасного грызуна. Но Босс знал правду о раненой душе этой хорошо воспитанной девушки. И выбор одобрил. Серая крыса в венке из незабудок сидела на траве и любовалась облаками, которые напоминали скачущих, играющих белых крысят…

Босс неловко потрепал Галину по плечу.

– Забирай. Я добрый сегодня.

Надо ли пояснять, что японцы от подарков были в диком восторге?

P. S. Мария Ивановна прожила еще около двух лет. Босс покупал у нее рисунки партиями. Иногда презентовал иностранцам. Однажды со стен в мансарде его дома внаглую почти все картинки сняли и увезли друзья-рыболовы. Выпросили. А он не отказал. Да. Босс стал рыбачить. Приглашать товарищей в гости. А еще поменял машину. Низкую статусную бизнес-класса на бандитского вида огромный вульгарный джип.

Орел нашел свое место в закутке у второго камина. А в кабинете поселился смешной лось с танцующими на его широкой спине белками.

Серая Ксюша

Мы не дружили со старой кошкой Галины. С древней серой красотулей, которой было больше двадцати лет, а эта вредина продолжала гармонизировать своим совершенным видом пространство дома. Нагло попирая время. Оставалась сильной, легкой, пушистой и глазасто-зубастой.

Следила за мной, когда я приходила в гости.

Ксюшка была уверена в моих намерениях обокрасть хозяев – как минимум. Стоило мне приблизиться к кухонному шкафу, к холодильнику – она издавала возмущенный мяв. И летела к Галочке, к ее мужу. Звала на помощь.

В итоге со временем Ксюша ко мне почти привыкла. Это был холодный дипломатический мир, полный мелких шпилек, презрительных взглядов, нот протеста.

Однажды я работала за полночь на кухне. Захотела перекусить. Только протянула руку к дверце – физически ощутила злобный взгляд. Ксюша нарисовалась сбоку. Села. Обвила лапки в кипельно-белых носочках мохнатым хвостом и всячески, сверкая глазами, выражала мне свое недовольство. На подкуп…

– Хочешь чего-нибудь? Тебе тоже дам?

На подкуп она не шла. Плевалась ядом и злилась.

Утром ворчала, крутилась вокруг Галины, жаловалась на меня. Трудно было не догадаться.

– Что? Наташка ночью лазила в холодильник?

– Мяу! Мяу!!!!!

Так мы с ней и сосуществовали при встречах. То ли хрупкий мир, то ли вооруженный нейтралитет.

На похоронах Галины, когда мой мир опрокинулся, упал на плечи, придавил к земле. Помню и не помню весь этот день рваными черно-белыми кусками… В какой-то момент я забилась на лестницу, где уже ничего не видела от слез, царапая перила сломанными ногтями… Тихо скулила, не понимая, как сейчас заставить себя подняться.

Гроб понесли в катафалк. Пора ехать на кладбище. Я давилась слезами, в горле булькало, перед глазами плыли какие-то мутные полосы. Пыталась встать и не могла. К моей руке на ступени прижалось что-то мокрое. Что это? Носик?

Сфокусировалась, не без труда, на светло-сером пушистом облаке. Ксюша влезла на колени. Мне! Своему давнему неприятелю.

Я прижалась лицом к опасному зверю, который огромных крыс душил пачками и не боялся ничего и никого на свете, включая грозу, фейерверки, соседских злых собак.

Ксюша спрятала страшные когти. Она вся была нежным комком света, тепла. Я скулила, она терлась боком о мою грудь, горло. Обнимала лапами за шею. Ни до, ни после мы не соприкасались с ней вот так.

Меня звали. Я слышала голоса. Надо было идти на улицу к катафалку.

Ксюша прижималась мордочкой к моему лицу. Нюхала мои уши, мокрые щеки. И тихо, почти беззвучно мурлыкала. Я ощущала, как вибрирует и дрожит ее тельце.

Дыра в моей душе на какое-то время перестала быть сквозной. Ксюша положила на нее заплатку. Себя.

Серёжа

Сначала небольшое предисловие о том, как Сережка вошел в мою жизнь. Ну, или о том, как ему «нереально повезло» с таким счастьем, как я, познакомиться, сблизиться…

Выше вы читали историю про виноград. Помните? Это все о нем, о друге моем, с которым в «Эрудит» резались, в «Что? Где? Когда?» играли и болтали до утра о любимых книжках.

Итак, я вернулась в родной город. Мне семнадцать, нос вверх, замыслы громадные, настроение боевое, несмотря на то что все наперекосяк и причин для ликования нет. Но юность. Энергия.

Все кипит и бурлит: кровь, мечты, события. В первые же сутки на малой родине моей сажусь в троллейбус, еду навестить Нинулю. Знакомый двор. Пешком на девятый этаж. Лифт привычно не работает. Застаю подружку мою с пузиком, примеряющую белое платье.

Пока перевариваю ситуацию, Ниночка, бывшая одноклассница, ровесница, – хохочет и зовет маму, мол, а ты сомневалась, что Наташка будет на моем празднике! Вот! Это при том что я жила совсем не в Саранске последние два года. А мобильных и Интернета не существовало, дистанционное общение вершилось через бумажные письма, приезжать назад я не планировала. И соответственно, Ниночке про то, что буду у нее дома, не сообщала. Но про обломанные планы моего первого и отнюдь не последнего поступления во ВГИК – в другой раз. Это отдельная трагикомедия.

В тот момент Ниночкино предчувствие сработало… Стою в прихожей, чувствую себя персонажем из сказки.

Пузатенькая, очень красивая и веселая подружка сообщает, что завтра свадьба. И она меня ждет. И вообще счастлива видеть. И знала твердо – я гуляю вместе с ней! Как близкая любимая душа. Прифигевшая, я поехала домой к бабушке и дедушке, у которых жила.

Старый домик без воды, без туалета, выстроенный на задворках более солидных соседских жилищ. Пробраться к моим старикам можно по узенькому длинному кривому проходу между двумя заборами. Это важная подробность для нашей истории.

С Сережей мы впервые встретились следующим утром возле девятиэтажки, где жила семья Ниночки, и с тех самых пор мы не чужие люди друг другу.

А история, которую я хочу рассказать, приключилась лет через восемь после знакомства на свадьбе. Когда мы с Сережей первый раз поссорились так сильно, что полгода не разговаривали. Даже на улице не здоровались при случайных встречах. Отворачивались! И шли мимо! Было. Было.

У меня ночью умер дедушка. Хотя он долго болел и все к тому шло… Умер во сне. С улыбкой. А на дворе девяностые. Работала я медсестрой на полторы ставки. Но денег решительно не хватало ни на что. Поэтому в момент смерти моего дорогого Петра Алексеевича, каюсь, первые мысли были трусливыми и суматошными. На тему, как же я его хоронить буду? Накопления моих стариков съели молодые реформаторы, отцы перестройки. Что б им… Сами знаете чего, вовсе не райских яблок и добрых слов.

И я, растерянная, напуганная, начинаю тонуть в суете важных дел. Свидетельство о смерти, место на кладбище…

Рядом появились мои друзья. Один дал машину с водителем (у мамы выпросил), чтобы я могла все успеть. Спасибо ему и его маме огромное. Помню! Еще и едой для поминок поделился, привез позже.

Второй – врач, хирург, в будущем крестный отец моей дочки – прислал студентов надежных – обколоть тело покойника формалином, или чем там положено, чтобы не было неприятных запахов.

Всем друзьям с просьбами о помощи я звонила с автовокзала, который был недалеко от моего дома. Чужие мне люди – диспетчеры – пустили к телефону!! И разрешили приходить, пользоваться их стационарным аппаратом. Нет. Мы не были знакомы. Но это был единственный телефон поблизости. А диспетчеры просто пожалели меня.

Ангел мой, родная душа, врач, приехала на следующий день – готовить еду к поминкам. О ней и одном из многочисленных наших приключений вы знаете из истории про новогодний костюм Елизаветы. Но стоп. Стоп. Сегодня рассказ про Сережку!

В какой-то момент первого дня, после смерти дедушки, мы встретились на улице. Этого, по его словам, я не помню!!!

Сережа мне позже рассказывал, что издали увидел, как я, спотыкаясь, перехожу дорогу от автовокзала и на мне «лица нет». Что-то его толкнуло. Он погнался за мной, настиг, и я ему прохрипела, что ночью умер дедушка. И пошла вниз по улице домой.

Встречу с Сережей не помню вообще!

Но… Вечером этого же дня в проходе, который идет от домишки моих стариков к улице, появились два мужика – Сережка и его друг, которого я не знала. С длинными светлыми прочными досками, с пилами, молотками. Приносили доски откуда-то по одной-две, тяжеленные, толстые, сильно пахнущие свежестью и чистотой, смолой.

Два дня парни делали настил – деревянный тротуар, чтобы можно было пройти по нему к дороге вынести гроб.

Где Сережка взял столько длинных хороших досок – не знаю. Он не признался. Настил продержался лет двадцать, между прочим. И видел всякое-разное. А свою первую грустную службу тоже выдержал с честью.

После поминок Ниночка осталась помочь мне мыть полы. Вывозить грязь, в том числе кладбищенскую землю из домика.

Потные, взъерошенные, мы сели с ней на крыльцо. Прижались боком друг к другу. И тут появился Сережка, за своей женой пришел.

Я протянула руки. Он наклонился. Обнимая его за шею, я кололась зареванной моськой о грубый свитер, вдыхала запах табака – Сережка много курил в тот момент. И понимала – это мой РОДНОЙ человек. Цеплялась за него, как обезьянка за маму. Висела минут сколько-то. Молча. Потом стала хныкать. Ниночка гладила меня по плечу. Сережка по голове.

Я их люблю. Ниночка всю жизнь пахала на заводе. Сережка тоже. Видимся редко.

Но это объятие на крыльце – после поминок – в моей памяти настоящим сокровищем хранится.

Дай бог тебе здоровья, Сережка!

Синеглазый котенок

Дело было двадцать лет назад. В провинциальном довольно большом городе. С населением полмиллиона. Не поселок. Но и не сказать что огромный муравейник.

На стройную золотоволосую Светлану, преподающую детям историю в одной из лучших городских школ, обратил внимание самый статусный папа. Сыновья у него ходили в первый и пятый классы. На собрания мужчина часто приезжал сам. Помогал школе то автобусами для экскурсий, то краской для ремонта. Директор здоровалась с ним почтительно, чуть ли не книксен делала. Одним словом, его можно было описать так: благодетель.

Светлана не строила глазки, не пыталась понравиться. Просто нечаянно столкнулась с ним на выходе из кабинета. Налетела как на стену. А когда широкоплечий незнакомец сказал что-то резкое, удачно отшутилась. Убежала, спиной ощущая огонь его внимания.

Есть на такой счет хорошая цитата у Франсуазы Саган. Мол, в богатого, щедрого и ухаживающего за вами мужчину очень легко искренне влюбиться.

Светлана отбрыкивалась от чувства целую вечность. На самом деле две недели. Но ей, молоденькой красавице, приехавшей в столицу республики из маленького города, показалось, что Сашу она знает всю жизнь. От его жаркого взгляда школьный коридор уходил из-под ног. В голове невесть откуда взявшийся сквозняк выдувал все предостерегающие умные мысли. Оставалось ощущение пустоты, которую могли заполнить только его внимание, его слова – он сам.

Светлана пряталась от Саши. Держалась. Но силы были неравны. Он влюбил в себя девочку. Снял для нее квартиру. И какое-то время приезжал почти каждый день. С вкусняшками и подарками.

Саша сразу сказал, разводиться не будет. Двух детей в его жизни более чем достаточно. Света согласилась. Втрескавшиеся в объект своего обожания юные глупышки не отличаются большой мудростью, сообразительностью.

Любовники предохранялись. Саша был предельно внимателен в этом вопросе. Не помогло. Через пару-тройку месяцев их отношений у Светы началась утренняя тошнота. Наша золотоволосая красавица записалась на прием к гастроэнтерологу, подумала, что шалит печень. Врач сказала, что ЖКТ в полном порядке, и отправила девушку к специалисту совсем другого профиля…

Светлана не собиралась ловить Сашу в сети с помощью беременности. Не имелось у нее снастей и опыта для охоты на такую опасную рыбу. Это была именно случайность. Трудно объяснимая, но не такая уж редкая.

Света плакала в кабинете у гинеколога. Давилась слезами. Не знала, как признаться Саше. Неделю молчала. Готовилась. Думала. Ждала чего угодно. Но не того, что случилось.

Он обозвал ее тупой сукой. Замахнулся ударить. В последнюю секунду сдержался, опустил руку. И сказал, что ты же знала, дети на стороне мне не нужны!

Что самое печальное – в тот момент она не разлюбила Сашу. Просто было невероятно чудовищно больно.

Он оставил на кухонном столе деньги. Сказал, что на аборт. И велел не показываться на глаза. А квартиру в следующем месяце освободить.

Знаете, что сделала Света? Для начала купила билет на автобус домой. Посоветоваться с мамой и папой. Но не про то, делать ли аборт… Мысли о том, чтобы избавиться от ребенка, у нее не возникло ни на секунду, ни разу. Она хотела понять, примет ли ее «с пузом» родная семья. Приехала и сразу, хоть и было страшно, вывалила родителям новости.

Папа крякнул, сплюнул и вышел из кухни курить во двор. Дочери он потом ни слова за два дня не сказал. Мама посоветовала послушаться любовника. Сделать, как он велел. И вернуться в общежитие. А дальше быть умнее.

Реакция родителей сводила с ума. Света чувствовала, что мир опрокинулся ей на голову. Это было даже не отчаяние. Звериная тоска и ужас.

Она сидела на крыльце, обхватив руками еще совсем плоский живот, и тряслась, как от холода. В теплый летний вечер. Тут на плечи ей упал ватник, рядом появились длинные белые ноги в галошах, в коротком халатике. Младшая сестра. Злюка языкастая. Свету, отличницу и умницу, ей, прогульщице и разгильдяйке, всегда ставили в пример. И она старшую за это, само собой, терпеть не могла.

Ленка шумно сопела, материлась шепотом. Топталась рядом. Потом положила очень горячую ладонь на склоненную макушку своей нелюбимой сестры. И сказала:

– Не дрейфь. Прорвемся. С тобой поеду. Справимся.

Света открывала и закрывала рот. Слов у нее не было. Младшая поскребла затылок и добила:

– Девка выйдет чистый огонь! Лучше всех. Вот увидишь.

Было в младшей что-то, от прабабушки досталось, не иначе. Могла брякнуть невероятное – почему, откуда знание, никто не понимал. Но. Сбывалось, и все.

Как и в этом случае.

Свету подхватил и потащил поток. Так она чувствовала. Младшая за две недели нашла им комнату с проживанием в деревянном доме у одинокой старухи. За сущие копейки, но с обязательной помощью по хозяйству.

Заставила старшую признаться директору, что грядет декрет. Отца не называть ни в коем случае. Еще не хватало разборок с такой сволочью. Ну его на фиг.

Младшая с дипломом кондитера устроилась не на фабрику – в один из первых частных магазинов, с небольшой кафешкой при нем. Не бегала ни от какой работы. Драила полы, терла витрины.

Поила старшую витаминами. У всех новых знакомых, не чинясь и не стесняясь, спрашивала, мол, нет ли детских вещичек ненужных? Из которых ваши лапушки уже выросли?

Нашла и кроватку, пусть старенькую. И коляску. И набор ползунков-распашонок.

Ленка упорно отказывалась считать происходящее трагедией. Много и шумно смеялась. В какой-то момент Света вдруг поняла, что перестала мерзнуть. Дикий внутренний холод отступил.

Когда перед самым рождением внучки в город приехали родители, чтобы помириться с блудной старшей дочерью… Младшая запретила Свете злиться. Велела заткнуться и кивать. Мол, да, конечно. Никаких обид.

Это вы меня простите, дуру грешную…

Старшая ревела в подушку и шипела как змея, нет, нет, ни за что! Не будет она так себя вести. Ясно? Младшая пила чай на подоконнике. И говорила, что мазер-фазер понять тоже можно. И вообще. Будет как она сказала. Ферштейн?

– Простите меня, дуру грешную!!

Неискренне выдавила из себя Света, быстро оглядываясь на Ленку. Но родители поверили. Или не поверили, но придираться к интонациям и злым взглядам не стали. Мама налетела обниматься. Отец бросил на пол мешок картошки. Спросил, хмуро оглядывая комнатку, куда ж его пристроить.

Так что из роддома Свету с малышкой забирала Семья.

Папа приезжал в город к дочкам и внучке каждые две-три недели. Привозил гостинцы. То морковку, капусту. То меду с орехами. То муку и сахар. Это была мощная поддержка в трудные девяностые.

Бабка, у которой сестры снимали комнату, разрешала сажать огород. Младшая, как трактор, сновала между грядками. А на веревках высоко-высоко, как паруса корабля, который идет в новую жизнь, реяли и пахли свежестью простыни, ползунки…

Девочку назвали Аленой. Имя выбрала мама, ставшая бабушкой. В честь какой-то замечательной родственницы. Спорить с ней никто не стал. Ленка пожала плечами и высказалась.

– Алена? Это ж маленький снежный барс. Неужели не видно? Котенком и будет, какими Аленками не зови. Главное, чтобы не зверем выросла, а умницей.

У сестер Котовых, у их мамы и папы были глаза разных оттенков коричневого. И светло-карие, и темные, как шоколад.

А Котенок – прозвище при ее фамилии никого не удивляло – щеголяла очами небесной синевы. В длинных черных ресницах.

– Ну, красотка, чего ревешь?

Тетю Лену, свою крестную, она слушалась. Остальными снисходительно крутила-вертела. Бабушка, дедушка и квартирная хозяйка сдались малявке сразу же. Она их любовью и слабостью бесцеремонно пользовалась.

Котенок пошла в девять месяцев. Почти сразу стала бегать. Да так быстро – не угонишься. Заговорила не слишком рано: около двух, но зато начала читать и считать чуть ли не в три года.

Тетя Лена щедро прописывала крошке люлей. Была с малышкой любящей, но строгой. И в угол ставила. И ругала. Но и хвалила, если по делу. И заплетала косички. И отвечала на кучу вопросов.

Учила лепить пельмени, печь печенье. Пока мама Света возилась с книжкам и тетрадками.

В два года малышку стали водить в садик. В этом же дошкольном учреждении Света подрабатывала. Вела уроки развивающие, чтобы быть к ребенку ближе, но и какую-то дополнительную копеечку иметь.

Лето девочка всегда проводила у бабушки с дедушкой. Приезжала от них с круглыми щечками, вдрызг избалованная, вредная и капризная. Котенок не просто показывал коготки – демонстрировал зубки и шипел. Тетя Лена в два дня закручивала гайки, и все налаживалось.

Вновь ласковая и хитрая племяшка с мурчанием лезла на руки. Выполняла просьбы. Не вредничала слишком сильно.

Так прошло около пяти лет. За Леной активно ухаживал бухгалтер Сережа. Он же и обнаружил, что мелкая не просто любит считать, она чувствует цифры. Как это объяснить обычному человеку? Есть музыкальный слух. Бывает визуальный талант, увидел – схватил – изобразил.

Котенок с числами дружила. Они ее слушались. Строились в ряды, маршировали, не держали от девочки тайн.

Дядя Сережа с Котенком играл в уравнения, дроби и умножение с делением. Свету это немножко пугало. Мол, рано, наверное. Зачем? А Лена хихикала, что просто говорят, вернее кричат, в звереныше гены. Чем там ее биологический папа занимается? Бизнесом? Денежки зарабатывает? Ну-ну.

Когда Сережа с Леной расписывались, Света не подозревала, чем это для нее обернется. Ну, Сережа и Сережа. Ну, носатый и фамилия какая-то хитрая. ПМЖ в Израиль. Ясно? Нет. Нет. На кого вы меня, нас бросаете? Лена-а-а-а-а-а!

Младшая на ревущую старшую ногой топнула и даже прикрикнула. Мол, цыц. Ребенку скоро шесть. Еще год, и в школу пойдет. Бабушка с дедушкой как помогали, так и будут помогать. Чего расклеилась? Что за характер, сразу отчаиваться и бояться?

Обнялись, помолчали.

Света пообещала Лене, что будет стараться по порядку:

А) Не слишком баловать мелкую. Держать в ежовых рукавицах. Тот еще характер у ребенка. Это важно. Поняла.

Б) Если что – звонить. Спрашивать совета или поддержки.

В) Меньше ныть. Давай, взрослей, старшая! Давно пора.

Сразу после выхода из декретного отпуска Света перевелась из статусной гимназии в школу с математическим уклоном. Во-первых, чтобы мелкая в будущем не сталкивалась с братом и папой. Один из сыновей Саши уже окончил учебу. Но второй еще ходил в восьмой класс. А во-вторых, так Ленка велела. Мол, надо гранить талант с детства.

Света и боялась встречи с Сашей, и ждала ее. Когда была беременная, тяжело таскалась с пузом по школе, видела несколько раз издалека в коридоре. В декретном отпуске не пересекались ни разу. Пока малышка ходила в садик, тоже не сталкивались. Хотя… На площади однажды. Саша был с женой и обоими сыновьями. А Света как раз бежала за малышкой. Отвела глаза в сторону, здороваться не стали. Только снова, даже сердце сжалось, обратила внимание, какой у Саши яркий взгляд. Два небесных огня. Ни у жены, ни у мальчиков и близко ничего похожего.

Вошла в группу. А навстречу выскочила ее сладкая малышка, Котенок ненаглядный. Солнышко синеглазое. Мамина радость…

Жизнь, уже поставленная на рельсы, продолжилась. Катастрофы после отъезда сестры действительно не произошло. Да, Свете с Котенком порой приходилось не сладко. Накатывали страхи, грусть наваливалась. А добрые сказки, которые Света читала дочке перед сном, в такие моменты казались чуть ли не издевкой…

Но…

С третьего или четвертого класса в городе у Котенка не осталось соперников. Первые места на олимпиадах. Спецкурсы. Дополнительные занятия. Она повелевала числами. Те послушно струились ручьями в тетрадях. Котенок заплетала и расплетала эти потоки. Чертила какие-то непостижимые для обычных смертных значки, галочки. Щелкала самые сложные задания, читала заумные статьи, вузовские учебники. Любимица классного руководителя, гордость директора. Красавица и умница.

Света ждала. Слухи о том, что сыновья у Саши не блистают интеллектом, способностями, учатся кое-как, до нее доходили. Кто-то из бывших коллег рассказывал некрасивые истории про старшего. В итоге папа запихнул его не просто в армию, в какой-то далекий глухой гарнизон практически без связи с внешним миром. А младший тоже много и часто дрался, сидел в тройках. И это спасибо папиным связям и влиянию на учителей.

Круглые лица. Глазки – щелочки. Квадратные фигуры. Мальчики мало походили на отца. У снежного барса дома подрастали то ли медвежата, то ли кабанчики. В родню жены получились оба? Возможно.

А Котенок была папиной копией. При этом – сильно улучшенной. И цвет глаз, и горделивая посадка головы, и умение заткнуть человека всего лишь взглядом. И чудовищная сила воли. Ох, характер…

Так что ясно даже и ежу, встреча родителя и дочки была предопределена, неотвратима.

Они столкнулись на выходе из школы. Саша затормозил машину. Вышел. Протоптался по газону. Перегородил дорогу. Поздоровался. Смотрел так, словно сожрать готов. Света смутилась. Даже дыхание перехватило. А Котенок прищурилась. Синие взгляды, как джедайские световые мечи, скрестились. Удар. Блок. Удар. Блок. Ну-ну. Кто ты такой? Да, неужели?

Котенок в ее одиннадцать лет соображала лучше, чем старшеклассница. Мамино смятение и красные пятна на щеках не пропустила. Мужчина, который представился Александром Ивановичем, предложил довезти до дома. Света резко отказалась. Котенок на прощание подарила чужаку одну из самых своих козырных фирменных улыбочек. Ушли.

Перед сном она вцепилась в маму. Давай. Признавайся.

Света расклеилась, сдалась. Рассказала пусть не все, но многое. Ребенок осознал главное.

Вот оно – системное мышление и живой ум…

Первое. Мама любит этого типа до сих пор.

Второе. У него есть деньги.

Будет и третье. Котенок это сразу поняла. Но озвучивать не стала. Маму она любила всем сердцем. По-настоящему. Кто решит ее обидеть – сам дурак.

Рассказывать, что было дальше?

Саша нашел их через неделю. Признался девочке, кто он. Попросил сесть, пообщаться. В первый раз поговорили отец и ребенок знатно.

На предложение помочь Котенок вздернула бровь и спросила:

– Чем? Учиться буду в Москве. На бюджете. Бауманка или Финансовая академия. С руками оторвут. Как бы не передрались из-за меня. Обуть и одеть? Вроде не голая, не босая. Спасибо большое.

Но главное не на словах, а в паузах и взглядах было. В Котенкиных грамотах над рабочим столом. В учебниках, от одного вида которых Саша расцвел.

Впрочем, тут же он увял. Дочкины ухмылки и кое-какие короткие резкие вопросы способствовали.

Так что злой папа выскочил из комнаты в деревянном домике, как ошпаренный кот. Вернулся спустя несколько дней. Пригласил в машину. Обеих. Привез в новостройку на краю города. Алена прошлась по пустой квартире. Выглянула в окно.

Светлана смотрела на них, мурашки по спине. Как взглядами сцепятся – воздух искрит. Котенок сказала что-то вроде. Годится. Для начала. И величественно поблагодарила.

Саша чувствовал себя и счастливым и оплеванным одновременно. Закалки Светы и иммунитета Лены у него не было. Малышка забрала гордого мужика пусть не в полное, но подчинение меньше чем за три встречи.

Наблюдая все это, Света была в ужасе. Звонила младшей сестре. Рассказывала. Та ругалась, ржала и отвечала, мол, так ему, козлу, и надо. Не обеднеет. Для Котенка бери что хочешь. Ничего не будет много. А вот для себя самой… не стоит. И уж тем более за старое не принимайся!

Не вздумай, дура!

Но Света не удержалась. Просто не смогла отказать.

Потом до дрожи боялась увидеть презрение в глазах дочери.

Котенок их застала, ну, не совсем в кровати. Сашу в душе – маму в халате…

Сделала каменное выражение лица. Ушла на лоджию. Открыла блокнот. Посчитала там что-то одной ей понятное. Почертила цифры, буквы, значки. Вернулась спокойная, как танк. Попросила маму выйти из кухни. Мол, налью гостю чаю…

Есть у меня к нему вопросы.

О чем они говорили, Света не знает до сих пор. Александр вышел из квартиры весь напружиненный, с рычанием и шипением.

Иногда он не просто злился, а обижался. Исчезал на месяц, два, три. Потом все равно приползал как побитый. Только что хвостиком не вилял. Заглядывал дочери в глаза. В самые красивые, цвета июльского неба. Отражался в них. Фырчал. Сопел. Спрашивал, что нужно. Он не извинялся вслух. Не просил прощения. Не тот характер. А Котенок не орала. Не упрекала. В их конфликтах резала словами негромко и коротко.

Примирившись в очередной раз, злой Барс и настырный храбрый Котенок молчали рядом. Как-то в виде особенной награды Алена взяла папу за руку. Он помедлил. Потом притянул сцепленные ладони к груди. Прижал к сердцу.

После разборок Саши с дочерью, которые изредка, но приключались, Света хваталась за голову, волновалась. А Котенок только хмыкала.

Могла сказать что-то вроде того, что хочет на лето в языковой лагерь в Англию… Вот вернется на днях отец – пусть платит. Она три года называла его отец. Или просто говорила: здравствуй.

Слово «папа» пришлось зарабатывать. Долго и усердно.

В это время Света с Котенком уже переехали в двушку в центре города.

Света знает, что ее с Сашей то исчезающий, то возобновляющийся в то время роман был штукой не так чтобы правильной и полезной… Но Котенок не осуждала маму. Говорила, что любовь зла… Обнимала.

Она рано вышла замуж. Двадцати еще не исполнилось. В Москве. Во время учебы. За мужчину на пятнадцать лет старше, очень состоятельного – папа Саша перед ним почти нищий.

Чудесный загородный дом. Помощница по хозяйству и личный водитель. Котенок всем этим наслаждается, слегка задирает нос. Муж в ней души не чает. Сегодня Котенок продолжает учиться, пишет диссертацию, занимается какими-то таинственными математическими изысканиями.

Счастлива. Родила пацана. На крещение из Израиля нагрянула в гости шумная еврейская толпа плохо говорящих по-русски братьев и сестер с дядей Сережей и тетей Леной. А что вы хотите?

Таки родные люди, хоть и разной веры да живущие далеко друг от друга.

Котенкиного папу – Александра – взяли в крестные. Он впервые в жизни заплакал.

P. S. Светлана немного скучает одна в своей двухкомнатной уютной квартире. С Сашей рассталась окончательно.

Ленка советует старшей не киснуть, а родить или взять под опеку еще парочку детишек.

Сорок градусов

Читали шуточку, что американские геи ненавидят русскую водку потому, что после нее обязательно потянет на баб?

В истории про непростое счастье Светки тоже без крепкого алкоголя не обошлось. Даже не так. Если бы не она – сорокаградусная…

Светка в детстве, молодости жила в длинной девятиэтажке в двух остановках от наших деревянных хибар, от последней улицы возле леса. В школе мы почти не пересекались, хотя она и тогда была несимпатичная крупноватая девочка, но на год старше, другая параллель – не помню! А Светка меня, да, очень хорошо, и в лицо, и по фамилии, но это уже второй вопрос.

Впервые познакомились мы, когда нам было лет по двадцать, плюс-минус год. В одной общей компании. Там еще два брата-близнеца куролесили: Дима с Игорешей. Те еще хрюндели. Голубоглазые высокие блондины. Победы над слабым полом у них начались рано, еще в старших классах. И так и продолжались позже. Оба сходили в армию. Наверное, мы как раз праздновали их возвращение. Подчеркиваю, компания была одна. Меня кто-то из самых близких их друзей пригласил. Ванечка, наверное.

А Светка… Светка во всем своем великолепном – как мне тогда показалось – безобразии присоединилась потому, что жила с обоими братьями-акробатами на одной площадке. Про акробатов – не шучу. Они серьезно разряды получали, увлекались спортивной акробатикой в детстве. Пока не вымахали под два метра каждый и не переключились на самбо и карате. Вы все поняли. Десантные войска. Вернулись красавчики сказочные.

Тут я и увидела Светку. Света – Света… Рост чуть выше моего. Где-то сто семьдесят пять. Но это массивные сто семьдесят пять. Фигура – холодильник «ЗИЛ». Плечищи, бицепсы, трицепсы… Широкая крепкая шея. Короткие для такого роста толстые ноги… Небольшой живот, не брюхо, но талии вообще как опция фигурой не предусмотрено. Круглое мясистое лицо с маленькими глазками. Светлые брови, короткие реснички. Упасть не встать, от дивной красоты, в общем. Забыла главное – бюст, между нулевым и первым. Да. Бывает. При таких габаритах, не два арбузика, а… Почти ничего.

Чем она меня поразила? Незлобивостью и тем, что не завидовала. Это чувствовалось. У Светки редкие короткие волосики. У меня еще и грива сказочная. Сидим рядом. На столе мои тонкие пальчики и рядом ее пятерня, достойная если не Ильи Муромца, то сурового прораба на таежной стройке.

А зависти ноль. Хоть взгляд невеселый… Я уловила, поняла – ну тут и дурак угадал бы… Светка поглядывала на Игорешу… Жалобно, грустно, с болью, тоской, переживая. Втрескалась барышня, одним словом, по самые красные мясистые ушки-пельмени.

А Игореша? А он то на меня смотрел, на танцы приглашал. То на Ниночку. То с Викой топтался, игнорируя соседку, как мебель…

И, повторюсь, та не злилась на нас, симпатичных и красивых. А страдала в одно свое крупное лицо. Что вызвало с моей стороны огромное уважение. Вот это, думаю, характер у девчонки.

Гуляли как положено. До пяти утра. Расходились радостные. И я опять заметила, что Светка ненавязчиво старается поближе к Игорьку оказаться. Да. Он и повыше ростом, кстати. И в плечах пошире. И если бы не общее Светкино безобразие, то рядом они смотрелись бы вполне нормально. Хотя бы с точки зрения комплекции. Богатырь и его богатырская девушка.

Что?

Дальше я закрутилась. Замоталась. Мельком узнала, что Дима женился на какой-то звездочке местной, потом родил сына и развелся. Потом женился второй раз. А Игоречек баб перебирает, но его еще никто не захомутал.

Столкнулись позже, лет нам уже по двадцать пять – двадцать шесть. Я еще только начала мечту о Москве превращать в план. Думать о том, что уеду. И на какой-то очередной пьянке Дима со мной рядом оказался. Потом курить во двор вдвоем пошли. Нет. Я не курю. Но составить компанию могу. А он хотел побазарить по душам. Вай нот?

Сидим на лавочке рядом. Дима ноет про баб. Как ему круто не везет. Меня по привычке лапать пытается. Получает по граблям. Успокаивается. Болтаем дальше. Дима говорит, что Игоречек совсем с глузду съехал – уматывает за границу. Ну, ладно. В какой-то степени я его понимаю. Куда? Мы тогда все болели Америкой, невероятно. Знали названия штатов, столицы, киноактеров, историю… Дурные были, говорю же. Читали исключительно американскую фантастику и детективы. Смотрели голливудские фильмы. Так что Игорька можно понять. Америкой грезили многие мои ровесники.

Дима вздыхает, мол, жаль. Как же он без брата тут… Останется. А близнецы – это не просто родственники. Они друг друга чувствуют. Тянутся. Это на мистическом уровне бывает. Но Дима, он тогда свой потолок нашел, – водитель у директора завода, и уперся в него. А Игорек английский подучил, высшее заочно осилил. То есть перерос брата, собака страшная. Загранпаспорт сделал. Деньги на поездку копит.

Вернулись мы к гостям. Я опять обратила внимание, что Света с Игоря глаз не сводит. Вздыхает. Не лезет. А он не замечает ее в упор. Она свой в доску пацан. Или что-то вроде этого. А вот теперь важный момент.

Дима всегда мог выпить. Легко. А Игорек – вечно то у него соревнования, то экзамены… Глотнет – почти что лизнет, и не заставишь. Морда, упрямая. Еще и скажет, что у нас, мол, батя алкаш. Устойчивости к выпивке нет. Не буду! Все и отстанут от него. Пусть не сразу. На дразнилки не реагирует. Не пьет, и все.

Но через месяц или два, перед отъездом в США он таки нализался в зюзю…

Меня на празднике не было. Рассказывали в красках позже.

Во хмелю Игорек перетанцевал медляки со всеми присутствующими, включая пришедших успокаивать молодежь соседей, приехавшую милицию, а также, раз пошла такая пьянка – режь последний огурец, – сгреб в охапку и Свету.

Тадам. Что было дальше?

Не выпустил. Тыкался в девушку носом. Как щенок в хозяйку. Уснул на диване, не выпуская Светку из объятий. Брат или родители под утро? Кто-то девушку освободил. Отпустили. Не подумайте плохого. Лежали они одетые. А на полу под столом пара друзей похрапывала…

Проснувшийся Игорь засмущался. Ни слова соседке не сказал. Улетел в Америку. И загрустил, заскучал уже там…

Писал письма. Передавал ей приветы. Потом стал писать соседке отдельно. Потом однажды, через год или два, приехал в гости. И? Женился.

Народ привычно валялся по полу и бил ногами. Как? До истерики смеялись. Ему красавиц в Штатах или тут не хватило? Игорек никому ничего не объяснял. Расписались. Угостили родных. Улетели вдвоем.

А я подловила его почти случайно, пару лет назад. Когда заезжала на малую родину. Мне сказали, что и он тут. Двадцать лет не виделись. Решили собраться. Тихая, спокойная компания.

Дима спился, кстати. Классический запойный, пять раз разведенный синяк. Но хоть тихий. Не бьет никого, не озорует. А Игорек еще больше заматерел, в плечах раздался. Приехал с подарками. Рассказывал, как у него чудесно дела идут. Как живет. Показал фото. Сыновья, дочка. Все редкой красоты. Девушка и вовсе Мисс их штата. Парни – орлы. Американские уже, конечно. Но все равно. Гордые, сильные. Смотреть на них одно сплошное удовольствие. Открытые лица, уверенный взгляд, большие глаза. Прелесть!

А это, говорит, жена моя, Света. И голос дрогнул, стал теплым, нежным…

Нет. Она не сбросила сорок кг. Волосы не стали гуще. Лицо – простая зрелая тетка под полтинник.

Но в глазах такой ОГОНЬ полыхает, ой, держите меня трое!!! Яркая белозубая улыбка. А муж, сидящий рядом Игоречек, ухватил супругу за руку. И видно, что не ради хорошего кадра вцепился, а с настоящим чувством.

Я и пристала как репей. Мол, Игоречек, а как тебя нахлобучило? Ты же знал Светку сто лет. Как понял – она? Что случилось, милый?

Он признался, что всему виной водка. До этого момента он никогда не трогал Свету. Не было у них физического контакта… Не приходилось…

А тут выпил. И сорвало резьбу. Понесло по кочкам. Всех хватал, кружил, тискал. Помнит, что даже бабушку на руках носил по площадке. Ржака страшная. Было весело ему, друзьям.

А потом поймал ЕЕ. И понял, что расцепить руки не может. Тело не слушается. Как она пахла? Божественно. Он совал пьяный нос смущенной трезвой Светке в шею, затылок, нюхал ушки, плечи… Лепетал что-то глупое. Хихикал от счастья.

Утром застеснялся, не пошел общаться, но нежный аромат остался в памяти.

С того момента любая постель казалась чужой и холодной – потому что не пахла Светкой.

Он в Америке думал, что забудет. А становилось только хуже. Писать ей письма начал. Думал, может, она замуж выскочит…

Но то ли умных не нашлось, то ли Светке никто, кроме него, не был нужен. Дождалась. Приехал вроде в гости…

Зашел к соседям. Света открыла дверь. А он – уже трезвый – сгреб в охапку. И опять. То же самое. Накрыло. Подхватило. Понесло.

Его тело пело рядом с ней. Мурлыкало, как котенок на солнышке. Смотри, говорил он мне. Какие у нас дети вышли…

Правда, чудесные? Я смахивала слезы тайком и кивала. Да. Дети получились невероятные.

Будь счастлива, Светка! Здоровья тебе, мужу! Ты для него навсегда лучшая, особенная!

P. S. На фоне их соседок, видела же на фото, кстати, Светка вполне ничего себе. Вовсе и не крокодил. А про горящие счастливые глаза я уже говорила.

Игоречек не пьет. Для сильных эмоций гоняет на байке. Светка этого категорически не одобряет, волнуется за мужа. Он уже ломал себе руку, ногу… Но когда и кто мог Игоречка притормозить?

Дочка до кучи – мало того, что похожа на Барби, так еще здорово танцует, поет, мечтает покорить Бродвей. Я в девчонку верю.

Старшая дочь

Галя презирала своего отца. Не хотела иметь с ним ничего общего. Они давно потерялись на просторах одной шестой части суши. Ну, ладно, одной десятой – со всеми перестроечными траблами империя перестала быть собой, уменьшилась почти наполовину…

Отец и дочь не виделись с тех пор, как Гале исполнилось семнадцать. Сегодня ей было сорок с хвостом. Накануне дня рождения разбирала коробки на антресолях. Наглоталась пыли. Пошла умыться холодной водой. Сварила и выпила кофе.

Родители встретились и почти сразу, меньше чем через месяц после знакомства, поженились сорок один год назад. Галя родилась в срок, через девять месяцев после росписи в ЗАГСе. Голосистая, красивая, как куколка, – девочка радовала и маму и отца. Все шло своим чередом…

Папа-офицер получал новые звания. Семья моталась с ним по гарнизонам. Галя ходила в первый класс, дело было в Забайкальском военном округе, когда мама снова забеременела. И, стесняясь, призналась дочке, что скоро родит ей братика или сестренку.

В это время родители уже ссорились. Порою сильно. Галя слышала, как мама плакала по ночам на кухне… А папа цедил сквозь зубы про то, что когда же «это» кончится? Что «это», Галя не понимала. Лезла к отцу под руку, прижималась, совала книжку и просила…

– Почитай.

Она сама умела с пяти лет. Но обожала, если отец перед сном садился рядом на кровать и лениво, явно думая о другом, своем – взрослом, через силу бормотал дочери пять-десять страниц сказок, которые она давно знала наизусть. Голос папы казался лучшим на свете. А невнимательное, невыразительное, торопливое прыгание по строчкам доставляло блаженство. Почему?

В Галиной жизни случалось разное. Но детские воспоминания о «Золушке», «Приключениях Буратино», «Сказке о мертвой царевне и семи богатырях», «Сказке о царе Салтане» и смешном «Коньке-Горбунке», который то на лапки встает, отряхивается (конь на лапки!), то другие забавные вещи творит, были и оставались светом и теплом, который поддерживал ее в моменты отчаяния.

Несмотря на то что папу она сильно любила, простить не могла, видеть не хотела…

А вот вспоминала, как он читал ей сказки. Нет, не забывала. Никогда. Так будет точнее.

Мама после вторых родов сошла с ума. Сначала острый психоз. Его как-то погасили. Потом за пару лет проросла настоящая шизофрения. Галя злилась на малышку. Думала, что та в чем-то виновата.

Сестры почти не общались первые тридцать лет жизни. Даже тридцать с хвостиком. По-настоящему сблизились не так давно. Поняли, что есть друг у друга.

В тот момент, когда мелкая была совсем крохой, а у мамы текла крыша, все становилось ужаснее, беспросветнее с каждым днем… Папа сделал то, что сделал.

Выписал старшую дочь из квартиры, отвез к бабушке – к маминой маме. И следом больную жену отправил в спецучреждение ее родного города, поближе к старикам-пенсионерам.

Младшая какое-то время жила с ним. Отец – видный, классный – женился практически мгновенно. И через год у него родился сынуля. Сводный братишка Гали и Лены. Впрочем…

Сейчас речь не про Лешку. Это отдельная история, как сестры с братом познакомились и подружились. Он чудесный парень.

Галя и больная мама оказались в Пензе, в родном городе. Папа с новой семьей, дочкой Леной и сыном жил в Чите. Галя росла как куст сорной травы. Но при этом, назло всем, училась на одни пятерки. Раз в неделю, иногда реже ездила навещать маму в психушку. Это отдельный кошмар. Лучше опустим. Как умела, ухаживала за стариками и помогала им. Была довольно резкой, колючей барышней.

Младшая сестра свалилась ей на голову через несколько лет. Папа вызвал бабушку телеграммой, что Лена умирает. И прислал билет на самолет. Бабушка подхватилась и метнулась через всю страну для того, чтобы прямо в аэропорту получить на руки зареванную семилетку, ее документы, сумку вещей и два обратных билета на самолет. Назад. Домой.

Галя в это время как раз лежала в больнице со сломанной спиной. Но это тоже другая история. Как она встала на ноги. И почти поселилась в спортзале. Сначала просто, чтобы уметь ходить. Потом – чтобы расправить плечи. Дальше в привычку вошло. У Гали до сих пор прекрасная форма, в ее возрасте. За сорок все же. Не девочка.

Папина жена и Лена терпеть не могли друг друга… Поэтому злая малолетка оказалась у бабушки с дедушкой. Со старшей они тоже не поладили. Теперь-то Галя понимает, что могла быть умнее. Внимательнее. Но… Из песни слов не выкинешь. Сестры жили как два паука в одной банке. Младшая выигрывала с разгромным счетом. Была храбрее, упрямее.

Дальнейшую чехарду мы опустим.

Вернемся к моменту про сорок с лишним лет. Галя разбирает коробки. Вот-вот очередной день рождения. Младшая обязательно поздравит. Сестры дружат. Дружат ярко и отчасти нервно. Словно хотят добрать всю ту нежность, которой не было в детстве, юности.

Галя чихает от пыли. Наслаждается кофе. Лезет назад, и буквально ей на голову приземляется тяжеленный старый альбом. Хорошо, что по касательной. А не углом по темени или виску. Вышло нечто вроде весомой оплеухи, аж в ушах зазвенело.

Бам! Шлеп.

Альбом распростерся на полу.

Из него выпорхнули снимки. И самый первый – попавший на глаза – счастливая семья: мама, папа, Галя, крошечная Лена… Все рядом. Красивые и улыбаются. У мамы удивительная, чистая, как свежевыпавший снег, гладкая кожа. И модная в те времена стрижка под Мирей Матье. У папы мундир и майорская звезда. Лена мелкая, смешная, с вредным выражением капризной моськи. Два косых хвостика и длинные яркие глаза. Сама Галя – просто картинка. Смотрит на фотографа с уверенностью в том, что все хорошее впереди.

Галя завыла. Захлебнулась криком, который рванулся из живота, обдирая легкие, горло, рот. Упала на колени, продолжая рыдать. Ударилась лбом об пол. Зачем? Почему? За что?

Ответов на эти вопросы у нее никогда не было.

Маму давным-давно похоронили. В редкие ее визиты домой жизнь превращалась в ад. Кто жил вместе с опасными шизофрениками, поймет, в чем дело. Но разве она была виновата? Галя почти забыла, какой светлой и красивой была мама до того, как сошла с ума. Мамулечка. Болезнь исказила ее поведение, голос, черты лица, жесты. Галя, размазывая слезы, смотрела в родные глаза.

МАМА.

Мама, прости, пожалуйста. Прости, что в последние годы твоих мучений я видела животное, а не страдающего человека.

Что ненавидела и стыдилась. Что была рада, когда снова забирали в клинику… Что… Что… что… и еще…

ПРОСТИ.

Мамочка моя.

Галя скрючилась на полу с фотографией в руках. Слева от нее маленькой на снимке был папа. Тот, кого она презирала и не хотела видеть больше двадцати лет. Он продал их квартиру в Чите. Переехал в другой город. Где-то затерялся с новой семьей. А Галя и Лена бились за копейку. Жили со стариками в развалюхе без водопровода и туалета. Потом дедушка с бабушкой долго болели… Стоп. Хватит.

Царствие им Небесное.

Стоп.

Галя снова посмотрела в глаза отца. И поняла, что струсил. Что было больно и страшно. Что не справился с бедой, сдался.

Но…

Заслужил ли ненависть? Много нас таких, кого горе ломает пополам. Меньше тех, кто справляется вопреки всему. Отец не сумел. Сбежал с поля боя. Бросил одну дочь, потом другую.

Что с ним? Где он теперь?

Галя высморкалась, взяла телефон. И позвонила знакомому гаишнику. Полковнику, не хухры-мухры.

– Слав. У меня довольно редкая фамилия, знаю, что ты в курсе. Хватит ржать. А сам-то! Перец. Не Кузнецов или Иванов. Я хочу найти отца. У него стопудово есть права. Ф.И.О. и даты рождения хватит?

Слава перезвонил через час. Галя успела победить антресоли. Вернее, сделать вид, что победила. Половину хлама она выбросила. Половину затолкала обратно.

– Что значит, есть ли у меня ручка? Что записывать? Домашний телефон и код города…

???

И что с этим делать теперь? Трясущимися руками стала набирать цифры незнакомого номера. Ответили не сразу. Мужской голос, смутно знакомый, далекий, сказал…

Не «алло», а так, как всегда говорила сама Галя, удивляя многих знакомых.

– Слушаю вас.

Галя прокашлялась и выдавила из себя:

– Здравствуй, папа.

Он молчал почти минуту. Потом переспросил:

– Дочь? Ты?

Она снова залилась слезами, рыдая в трубку, что да. Это она. Его старшая. Он выслушал, не перебивая, и ответил.

– Прости меня. Прости меня, пожалуйста. Я так перед тобой. Перед твоей мамой и Леной виноват…

Галя кашляла, икала, отплевывала сгустки вонючей слизи из горла, хрипела и разговаривала с отцом. Впервые за двадцать с хвостиком лет.

Она тоже просила прощения. И говорила, что простила. В разгар беседы в квартиру вошла с тренировки дочь. Изумленно застыла в дверях. Сцена та еще. Мама в обнимку с телефоном на полу. Держит фото и рыдает в три ручья…

Галя протянула дочери трубку.

– На. Это дедушка. Поговори с ним.

– Какой дедушка? – изумился потный растрепанный ребенок.

– Твой. Родной. Мой папа.

– А как его звать?

– Ты не помнишь мое отчество?

– Толя?

Дочь выразительно поиграла бровями. Но трубку взяла. И села на пол рядом с мамой. Выдернула у нее из руки фото. Сунула родительнице пачку бумажных салфеток, из кармана своей толстовки извлеченных.

– Привет. Деда Толя. Меня зовут Настя. И я, выходит, твоя внучка. Как дела?

Галя слушала их разговор. Он шел совсем по другому маршруту. Без обид, извинений, слез. Настя щебетала, отвечала на вопросы деда. Потом попрощалась. Повернулась к маме.

– Он повесил трубку. Заплакал. Сказал, мол, прости. И повесил трубку…

Галя обняла дочь. Притянула к себе, вдыхая до дрожи любимый запах шелковых волос.

– Ему трудно, детка. О чем вы говорили?

– Он рассказывал, что живет один. Развелся. Сын редко навещает, хотя они в одном доме. Но что сын хороший и он его любит. Что у него есть попугай. Мам, а что такое инсульт? Дед сказал, что у него было два инсульта. И он скоро помрет.

Галя вздохнула. С трудом, поскрипывая коленками, встала с пола. Объяснила дочери, что такое инсульт, с чем его едят, в чем главная опасность.

Пошли на кухню. Дитя после тренировки хотело не есть, а ЖРАТЬ. Так что они вовремя переместились поближе к кастрюлям, сковородкам. Настя жевала, задавала еще тысячу вопросов. Самых разных.

Дедушке они позвонили через неделю, потом через две. Общались пару месяцев…

Прежде чем узнать, что он умер. Когда трубку подняли и бросили чужие незнакомые люди.

Остался голос. И понимание, что успели вручить такое трудное, обжигающее «прости» друг другу.

Ушла ненависть, растаяло презрение.

Присмирела старая боль.

Проклюнулось травинкой сквозь бетон взлетной полосы желание на самом деле простить, не только на словах.

Много это или мало? Может быть, даже просто – САМОЕ ГЛАВНОЕ.

Тварь

Расскажу вам историю про Хмыря и его Тварь.

Она была необученной, тощей, странной, довольно крупной при этом. Слонялась следом за хозяином. Сидела, когда он попрошайничал у продуктового магазина с дурацким названием «Прощальный». Нравится? Подходящее слово? Особенно если учитывать, что с одной стороны – через дорогу автовокзал. Так что вроде бы смысл понятен. Но с другой – за лесом – кладбище. Конфеты, чтобы на праздник положить на могилу, водку – выпить за помин – тоже берут здесь. На окраине города. В «Прощальном».

Итак. Хмырь сидел в ожидании булочки, ломтя хлеба, железной мелочи и, конечно, сигарет. На счастье вроде алкоголя он не рассчитывал. Горькую жизненно необходимую «беленькую» приходилось добывать. Бесплатно не наливали. Хмырь напивался, когда получал пенсию. Он не был стариком. Но не распространялся, почему давно не работает. Впрочем, его никто и не спрашивал. Ни продавцы, ни покупатели.

Тварь в холодное время года грелась неподалеку, у трубы теплотрассы, летом забиралась в тень, падающую от забора или стены магазина. Они всегда были рядом – человек и его собака: грязная, полуголодная, но не забитая. Вполне довольная жизнью, что многих удивляло.

Однажды Хмырю стало плохо. Он скрючился, упал, засучил ногами. Добрые люди вызвали неотложку. Мужика забрали в больницу. В хирургию. Оказалось, прободная язва. Операция. Реанимация. Затем через несколько дней подняли в палату.

Тварь сначала долго бежала по улице за машиной. Чудо, что ее не сбили. Потом отстала. Завыла. И зачем-то вернулась к магазину. Там и осталась ждать.

Довольно молодая, год назад бросившая пить, а заодно оформившая развод с мужем-алкашом пухленькая продавщица Наташа неожиданно для себя пожалела животное. Было жарко. Она вынесла в миске воды. Потом немного хлеба с колбасой. Тварь, выхлебавшая воду, такой невероятной щедрости удивилась, слизнула угощение в долю секунды. И один раз робко вильнула хвостом.

День за днем Наташа продолжала подкармливать собаку. Когда выходила покурить за магазин, разговаривала с ней. Не жаловалась на жизнь, она была не из слюнтяев, просто рассказывала, что и как произошло в последние часы или в выходной, когда они не виделись. Тварь слушала внимательно. Морщила лоб, шевелила ушами. Однажды Наташа не выдержала и погладила большую башку. Под ее ладонью сначала замерли, а потом стали пыхтеть. Наташа засмеялась. Потушила сигарету. Это была последняя. Так она себе обещала еще с утра. Что вечером завяжет навсегда с куревом.

Собака подставляла плечи, шею, горло и громко сопела, потом в горле забулькало, рычащие нотки цвета удовольствия скакали вокруг. Наташа купалась в этом звуке, удивляясь себе. У нее никогда не было собаки. Она не знала, как приятно слышать счастливое ворчание. Смахнула слезы. Вернулась за прилавок. А затемно, когда закрывала магазин и сдавала на сигнализацию, пошла звать Тварь. Не так. Не Тварь, Тварь, иди сюда. Это Наташу резало. Она негромко бормотала.

– Эй, Псина, Псина.

И причмокивала. Ну, та еще собачница. Могла и «кис-кис» подманивать пробовать. Тварь бесшумной тенью нарисовалась сзади. Ткнулась в колени. Наташа охнула, чуть сумку не выронила. Уже привычным жестом положила ладонь на выпуклый лоб. И попросила:

– Пошли со мной.

Животное согласилось. Не кивнуло, конечно. Но пошло рядом. Наташа снимала комнату недалеко от магазина. В старом деревянном доме. Вся окраина состояла из этих хибар без воды и городской канализации. Хорошо, что отопление есть, газ и свет. Так считал дедушка, у которого Наташа жила. А она со стариком не спорила.

Хозяин был тихий, спокойный. Так что Наташа одно время даже считала его рохлей, слабаком. Но когда бывший муж попробовал качать права, явился пьяный, стал трясти кулаками, дедушка вышел в сени с обрезом, щелкнул затвором и хрипло посоветовал козлу убираться в другой огород.

Помогло. А что именно – совет или ствол, приставленный к брюху, кто же знает.

Наташа немного волновалась: не будет ли дед ругаться за то, что она собаку притащила?

Но старик сплюнул в траву и пошутил. Мол, ладно бы нового мужика. А то такое страховидло в дом приперла, дура. И ушел к себе радио слушать.

Тварь на «страховидло» не обиделась, спокойно толкнула головой Наташину руку. Мол, что, заходим? Правда, можно? Да хоть горшком называйте.

Наташа наносила из колонки воды, нагрела в ведрах на плите. И не с одной помывки, сразу не вышло, но со второй или третьей обнаружила, что собака бледно-серого, почти белого цвета. С темными подпалинами на боках, лапах и морде. Так что она сама не поняла, почему решила звать ее Снежкой.

Дед прокомментировал ехидно. Мол, разве это имя для собаки? Снежка. Снежка – это кошка какая-нибудь. Или корова.

Так они и стали жить втроем. А недели через две Наташа решила навестить Хмыря. Дед заржал. Мол, что, хочешь покаяться, что сперла у мужика собаку? Наташа не согласилась.

Ничего она не воровала. Ясно?! Просто вдруг он там волнуется. Что и как с животным? Думает, что она пропала, погибла…

Снежка подлезла к старику за лаской. Он часто хоть и ворчал, а чесал ее за ушами, скреб по спине. Наташа собирала нехитрое угощение. Каша в банке. Чтобы не остыла, она ее завернула в платок. Пара дедовских исторических книг. Вдруг Хмырю в больнице скучно? Правда же? Пачка чая. Кипятильник. Сахар. Все?

Ошейник, поводок. Пошли, подруга. Снежка была девочка понятливая. Не злая. Но тем не менее Наташа обратилась за помощью к Лене – лейтенанту, кинологу, которая жила через два дома. И учила собаку самым простым командам не без удовольствия. Снежка садилась, ложилась, ходила у левой ноги так, будто что-то знала раньше и только вспоминала. Хотя никто ни разу не видел, чтобы Хмырь ей отдавал какие-то команды.

Красивая чистенькая Снежка и Наташа пришли в больницу быстро. Минут сорок пешкодралом – и на месте. В троллейбус их не пустили.

Тут Наташа застопорилась. Так как фамилии и имени Хмыря не знала… Но стала объяснять ситуацию тетке в окошке справочной, а та позвонила в хирургию. Поступал такой месяц назад? Было?

– Сергей Иванов. Тридцать третья палата. Идите. Стоять! Собаке нельзя! Выведи ее наружу. И там у двери привяжи. Придумают тоже. Собаку в отделение тащить.

Наташа спорить не стала. Объяснила Снежке, что скоро вернется. Велела сидеть. И пошла искать вышеуказанную палату.

Постучала в дверь. Заглянула внутрь. Это ей не помогло. На Наташу смотрели четыре физиономии. Все примерно одного возраста, чуть за сорок. Все помятые. В похожих пижамах. Самый старший выручил вопросом.

– Вы к кому?

Наташа прокашлялась и ответила. Мол, вроде к Иванову Сергею.

– Серый. К тебе!

Он сел на кровати. Недоверчиво прищурился. Бритый налысо. Весь какой-то темный. Молчаливый. Ничем не напоминающий того отвратительного попрошайку, которого помнила Наташа.

Она набралась храбрости. Подошла к койке. Стала выкладывать передачу на тумбочку. И между делом призналась. Что не одна, но Снежку сюда не пропустили.

Все изменилось. Мужик перестал щуриться. Буквально выпучил глаза. И Наташа увидела, что они у него серые, бархатные, в черных ресницах.

Сергей переспросил на всякий случай, вдруг дура ошиблась.

– Тварь? Тут?

Наташу понесло по кочкам. Да как он может такую красавицу так называть? Да она умница и лапочка. И вообще, лучше девочки нет на свете. Попусту не гавкает. Команды выполняет.

Сергей встал, придерживая руками зашитый местными пироговыми бок. Запахнул пижаму. И попросил. Мол, нельзя, конечно, поймают орать будут. Но, давай спустимся к ней? А?

Снежка почуяла хозяина издали, оборвала привязь. Встретила их внутри справочной. Все трое тут же были выгнаны наружу бдительной теткой. Но не огорчились. Снежка юлой сновала у ног Сергея. Лизала руки. Прижималась боком. Хвост больно хлестал вокруг по чему попало.

– Вот дурная. Хватит. Хватит.

Наташа приказала неожиданно:

– Сидеть.

И собака послушалась. Сергей, придерживаясь рукой за стену, усмехнулся.

– Лихо вы с ней управляетесь.

Наташа пожала плечами. Потом рассказала, что это ее Ленка научила. Но Снежка умница. Все на лету хватает. Сергей хмыкнул. Поблагодарил за визит и пошел назад. Исчезая в дверях, спросил, как найти, когда его выпишут.

Наташа поняла – не узнал… Стало неприятно. Но ничего страшного. Может, он на людей вокруг нарочно не смотрел, чтобы не понимать, в каком кошмаре находится? Она ведь его тоже не опознала. Двойной прокол вышел.

Призналась, что она продавщица Наташа из «Прощального». И пошла. Потом притормозила. Как в воду бросилась. Сказала. Мол, и правда заходите.

– Дед будет рад, что книги вернете. Он читать любит. Огорчится, если пропадут.

Снежка все оборачивалась на больницу и поскуливала. Но Наташа твердо вела домой. И собака подчинилась. По пути нырнула головой в ладонь. Приласкалась. И дальше уже шла как шелковая.

А через месяц, чуть меньше, Сергей зашел в магазин. Похудевший, одетый в чистое, явно с чужого плеча. Хмурый. Поздоровался. Положил на прилавок книги. Поблагодарил за них. Потом попросил сигарету. Стрельнул привычно.

Наташа, удивляясь себе, отказала. Мол, бросила я. Нет у меня курева.

Сергей стоял у прилавка, смотрел. Не на толстые бока. Не на пухлые щечки. В глаза. И Наташа поняла, что краснеет. Позвала в гости выпить чаю. Со вчерашними пирожками.

Дедушка такого кавалера одобрить, по мнению квартирантки, не мог. Но…

Вдруг засмеялся. Мол, Снежке и тебе люб? И я спорить не стану.

Сергей пару недель все лежал и читал. Читал. Читал. Утром провожал на работу. Вечером встречал. Потом признался, что официально не разведен. Раньше не надо было. Но теперь – все. Подаст бумаги. Потом на Наташе женится. Если она согласится. И вообще, работать будет. Они с дедом все обмозговали. Сначала он сторожем выйдет на тракторный завод. А дальше думать будут…

Наташа в счастье и верила, и нет. Ждала подвоха, срыва. Но, целуя Снежку в нос во время прогулок к пруду, шептала, мол, если будет пить и кулаки об нас чесать, сразу – выгоню. Терпеть не стану. Снежка кивала. И ворчала в такт мыслям Наташи. Она была умная и преданная девочка.

Немолодой больной мужчина и Наташа рядом оба за год сильно изменились. Она слегка постройнела. Завела привычку улыбаться. А от этого просто похорошела. Ямочки на щеках. Яркий взгляд.

А Сергей после разных бумажных проволочек не просто женился. Еще и приданое принес в новую семью. Забрал себе старую дачу, которую его жена забросила, не хотела ходить на нее через лес и кладбище. Да и с землей возиться не спешила. А деду и Сергею это было близко и удобно.

На заросшей даче обнаружили вишню, яблоки. Выкосили траву. Подремонтировали обломками шифера крышу. Вложились временем, усилиями. Дача прокормила семью в трудные девяностые, которые уже налегали, а малое время спустя навалились на людей всей тяжестью.

В выходные Наташа разгадывала кроссворды. Сергей читал. Иногда брал жену за руку. Гладил пальцы. Она смущалась, не могла привыкнуть к проявлениям нежности. Особенно если дед видел. Сергей смеялся, мол, Снежку-то сама чешешь, гладишь. Почему тебя нельзя? Я же не собака, отвечала Наташа, как ей казалось – вполне логично.

Дед прожил еще почти десять лет. Когда не смог больше читать из-за севшего зрения, пристрастился слушать аудиоспектакли. Сергей находил их для него, на пленочные кассеты записывал. Приносил. Стопка собралась – в три ряда на двух книжных полках.

Сергей не срывался ни разу. Почему? Сказал, что Снежка очень просит не обижать Наташу. Она в любую погоду вместе с хозяином встречала его дорогую жену с работы.

Сергей освоил электрику. Вернее, получил бумаги, что он электрик какой-то категории. Так-то он в этом разбирался. И пристроился в один из первых кооперативов. Хмурый, толковый, ответственный. Не сделал карьеры, но свою маленькую семью кормил. Наташа пекла вкуснейшие блины. Горячие, тонкие с яблочным вареньем – это было любимое и доступное лакомство в то непростое время. Яблоки свои, с дачи. Мука с совхоза, целым мешком, не по магазинной цене.

Дед оставил жильцам дом, официально, подписал бумаги. Но с оформлением все равно пришлось повозиться. Тем более что всплыли какие-то не пойми откуда далекие родственники, начали претендовать не столько на старую постройку без удобств, сколько на саму землю. Город рос, прежние хибары оказались частью нового района, их обещали начать сносить, а взамен выдать счастливчикам вполне приличные квартиры. На самом деле дома как стояли, так и стоят. Разве что канализацию и водопровод провели. Из трущоб они доросли в статусе до нормального жилья. Бывший Хмырь и его Наташа не ссорились, дома у них было скромно, дружно, тепло.

Однажды Сергей простыл, приболел, заснул с температурой и не встретил жену. Она после работы шагнула в смурную теплую ночь, почувствовав, что пропала. Беда ждала где-то в шаге или двух впереди. И да, соткалась из темноты, обернулась кряжистой фигурой первого мужа. Который за это время отсидел пятерочку. Вышел. И поджидал.

У Наташи похолодело в груди и подкосились ноги. Она не могла убежать, поймала взглядом что-то блестящее в мужской руке и гадала, что там. Нож? Заточка? Опасная бритва? Ей бы кричать, но горло перехватило. Вместо призыва на помощь – придушенный слабый писк вырвался наружу.

– Что, стерва, добегалась?

Наташа зажмурилась, даже не пытаясь бороться. Силы кончились заранее. Приготовилась почувствовать боль, сжалась. И услышала шум удара, затем двойное падение, булькание, мат, рев, а уже потом короткий скулеж.

Тут она отмерла, словно расколдовали. Закричала, заголосила. Упала на коленки. Поползла вперед. Нашарила впотьмах белое пушистое тело, с темнеющей липкой от крови грудью. Бывший зэк бил хорошо, правильно. Но это не остановило собаку. Она сначала разорвала мужчине шею, вспорола, на волчий манер, наискосок, от ключицы, вверх чуть не до уха, а уже потом разрешила себе умереть.

Наташа целовала глаза, нос, гладила по голове и рыдала. Прибежали люди, приехали полицейские, подоспел и температурящий Сергей, который проснулся от нехорошего предчувствия, но не сразу понял, что Снежка, закрытая во дворе, удрала, махнула через довольно высокий забор.

Наташа скулила, как щенок. И объясняла офицеру, что ее любимая славная девочка не может умереть, ее надо срочно везти к врачу. Офицер кряхтел и отводил глаза. Он уже десять раз объяснил этой дурной бабе, что собака сдохла. И по-своему тоже жалел зверюгу. Ведь хозяйку защитила. Он даже вздохнул и сказал, что красивая была какая и явно умная.

– Была??

Это дурное короткое слово из четырех букв не могло иметь отношения к Снежке. Снеженька. Снежуля.

Сережа унес домой жену. Взял на руки, как девочку. Хотя она была крупнее его. Сейчас показалась маленькой, легкой. Усадил на диван. Попросил подождать. Сходил за собакой.

Потом пришли полицейские составлять протокол. Сережа выпил аспирин, снял потную футболку, натянул чистую, ушел от всех, матерился и курил во дворе рядом с телом спасительницы жены. И обещал, что утром на дачу отнесет. И под ее любимой яблоней зароет. Он так и сделал. Тем более что проснулся здоровым. Ни температуры, ни боли в горле.

Наташа же, наоборот, свалилась. И неделю не ходила на работу. Рассматривала фото с собакой, и по двадцатому разу рассказывала Сергею прекрасно ему известные истории о своей любимице.

Ивановы, конечно, пусть и не сразу, несколько лет спустя, завели себе собаку. Ничем не похожего на их белую лапушку темного щенка овчарки. Назвали Шрэком. Лена обещает помочь выучить его командам. Снежка и мужу, и жене иногда снится. Прыгает по облакам, таким же пушистым, как она после купания.

Тетрадка

Работающая в солидном банке подруга после развода решила взять счастье в свои руки, раскрасить яркими красками жизнь.

Нет, не пустилась во все тяжкие! Решила прокачать навыки в интимной сфере. Серьезный подход выбрала – обратилась за помощью к специалистам!

Записалась на тренинг по теме «Как доставить неземное удовольствие мужчине»…

Звучит вдохновляюще. Заниматься надо несколько раз в мини-группе с опытной наставницей… А главное – в качестве тренажеров они там используют… простите, вибраторы и прочие дилдо (надеюсь, не сильно переврала термины). Итак?

Взрослые умные барышни (тридцать плюс) на первом занятии, посвященном чувственному массажу, всячески ублажали свои… гм, наглядные пособия. И записывали каждое изученное движение или прием в красивую розовую тетрадочку. На обложке развратные орхидеи и название тренинга… Да. Да. Большими такими буквами. «Как доставить неземное удовольствие мужчине».

Внутри… Вначале немножко напечатанного текста. А дальше – много-много места. И от руки заметно, что дрожащим после очередного упражнения, почерком вписаны захватывающие названия – «осьминог», «флейта», «шаловливая бабочка»…

Под названиями конкретное руководство к действию. Дальше больше. Итак, тетрадочка, что снаружи, что внутри впечатляет. Чтение захватывающее. Веселое. С огоньком. Текст, несомненно, несет энергетический заряд. Барышни были во время занятия и возбуждены, и озоровали, и смеялись много, когда пробовали и записывали… Тренер велела упражняться всю неделю. И в теоретической части и… на практике.

Разумеется (да, она у меня натуральная блондинка!), подруга вложила в СВОЮ ученическую тетрадку ОСАГО, еще какие-то нужные автомобильные бумажки. Чтобы был сей бесценный документ под рукой. Зря хихикаете. Я тоже сразу про сурового инспектора ГИБДД подумала, как он откроет и зависнет, начнет вдохновенно шевелить усами и барышне подмигивать.

ЭТОГО еще не случалось.

Но!

Несколько дней назад поздно вечером она заезжала по делу к одному из друзей. Из просто друзей. Сто лет знакомы. Ни романа, ни даже флирта… Тетрадку забыла в прихожей. Со всеми бумагами.

Звонит друг (назовем его Юрой) ей утром. Голос нервный. Ты, говорит, милая… у меня оставила ОСАГО и не только! В прихожей! На тумбочке! А ко мне, говорит, моя подружка нагрянула… Такой скандал устроила! Умчалась злая. Тетрадку в меня бросила.

Судя по поведению Юрика, оторваться он не смог и все прочитал.

Блондинка моя краснеет, ох, ах. Заеду – заберу.

– Нет, – говорит Юрик. Настойчиво так. – Я сам. К тебе в офис сегодня ее привезу. Днем. В обед… Может, кофе выпьем в кафе?

И это после многих лет абсолютно неромантического знакомства. Открылись глаза у человека.

Ладно. Заехал. Вызвал барышню. Вручил тетрадку (со всеми внутри вложенными автобумажками) и… погладил по коленке! Еле-еле ей удалось его выпроводить. Охрана уже волноваться начала, не обижают ли ведущего специалиста?

Перевела дыхание моя взволнованная барышня (пока она рассказывала, Юрик звонил дважды, в кино приглашал и прочие чай, виски, потанцуем предлагал…). Ладно.

Похихикали, проехали. Все ок. Но тетрадка, видно, одухотворилась и зажила собственной жизнью. Ибо вчера барышня забыла ее в офисе… На проходной у банкомата и охраны…

Сегодня утром пропажу обнаружила. И, заметьте, ее не потеря серьезнейших автобумажек взволновала. Господи, да подумаешь, страховка! Тетрадка… «Как доставить неземное удовольствие мужчине». Звонит мне из офиса полчаса назад.

Едва дышит, волнуется.

– Ох, стесняюсь заходить.

Говорю ей ехидно, мол, ничего-ничего.

– Назвалась груздем, записалась на тренинг, вот тебе упражнение. Вперед, дорогая.

Перезванивает. Охранники были милы, нежны и ласковы. Отдали автобумаги… Даже не шутили. Ну, подмигнули по разочку. И все.

Да.

А тетрадка?

Измятая суровыми руками, счастливая до невозможности – по их словам, утром она обнаружилась возле банкомата. Все верно. После услад телесных ее к деньгам потянуло, не иначе.

Тимбилдинг

Несколько лет назад по Сети активно общалась с дальней родственницей. И переписывались, и созванивались. И кидали друг другу фотки.

Она вышла замуж за мужчину из арабского мира и счастлива с ним. То есть в личной жизни у барышни полный порядок. Смотрю – морщит лобик. Зайка, спрашиваю я ее, что тебя беспокоит?

Оказалось, что к ней через три недели должны прилететь ВИП-менеджеры, нефтяные сливки нашей корпорации. Будут дней несколько тимбилдингом на пляже заниматься. В чем проблема, удивляюсь я?

Родственница объясняет с тяжким вздохом, что английская компания, в которой она сейчас генеральный менеджер, конечно, предлагает свой английский тимбилдинг. Другую партнерскую компанию. С опытным персоналом, дорогущими прибамбасами для развлечений и прочее и прочее.

Но российская сторона (организаторы, с которыми общается моя родственница) уже две недели в ярости. Все процессы и игры, которые им навязывают или пытаются втюхать англичане, либо вызывают заведомую скуку как примитивные, либо неплохи, но вторичны (это мы делали в Новой Зеландии в прошлом году, а это в Африке три года назад).

Итак, российские организаторы кипят и злятся. Вплоть до отказа от всей программы.

Не удержалась, попросила показать, что там сочинили англичане? Навскидку, если можно. Через пять минут просмотра фоток и чтения описаний на экране начала хихикать.

Тимбилдеры действительно хотели развлечь тридцать русских топ-менеджеров (возраст 40 и старше) этим? Увлечь, озадачить, удивить и т. д. Втянуть в бурную игру, да так, чтобы мужикам интересно было? Словом, родственницу я поняла моментально.

Господи. Видела нескольких мужиков вроде тех, что прилетят… Доводилось.

Ну… грубо говоря, в чем затык? Сладенькие мальчики из английской компании, ухоженные и приятные, все из себя милые и нежные, сочиняют программу для битых жизнью ветеранов. Для тех, у кого дорогие костюмы прячут реальные шрамы. (У кого пулевые, у кого ножевые.) Для тех, кто жесток и умен?

Не пою гимна нашему топ-менеджменту. И серьезному большому бизнесу. Но понимаю, что это зачастую мужики энергичные, злые, собранные. Личности…

Английские мальчики из офиса тимбилдинговой компании со всеми их предложениями отдыхают.

Они пороха не нюхали, по лицам видно. На грани жизни и смерти не балансировали. Вот…

И моя родственница была расстроена грядущим провалом. Возможно, и не совсем провалом, конечно.

Рыбалку, например, испортить сложно. Но это не тимбилдинг. А досуговая часть программы.

Я сначала хихикала. А потом посоветовала ей позвонить Николаю. Который прошел горячие точки, пишет романы о попаданцах, т. е. фантазия есть. Знает, чем радовать мужские души в формате игры, конкурса.

Чем завершилась история? Абсолютным счастьем. Хотя моя родственница переживала, что кого-нибудь из топ-менеджмента хватит инфаркт от накала страстей.

Для начала их всех выпихнули из вертолетов, летящих в трех метрах над водой. И до пляжа, где разворачивалась основная программа, еще предстояло доплыть…

Потом они искали буйки, а на дне под ними сундуки с картами и подсказками… Рифмовали, ибо ведущий соглашался отвечать только на вопросы в стихах. Ограничение на мат не внесли. Топов понесло…

Играли в шахматы полуголыми фигурками белых и смуглых девушек, стоящими на песке.

В финале скомкали программу, просто плюнули на несколько последних предложений и до утра пели у костра песни военных лет. Но остались довольны.

Николай получил бонус. Родственница – премию. А я записала историю для вас. Развлечения ради, улыбки для.

Такие дела.

Тютя

Во-первых, ему не повезло с фамилией: Тютяев…

Во-вторых, с ростом и комплекцией: задохлик.

В-третьих, с характером: слюнтяй.

Имя Алексей – за ненадобностью почти не употребляли. Учителя обращались по фамилии. Одноклассники звали Тютей.

Лешин папа тоже не отличался богатырской комплекцией, но на работе пользовался уважением, а вреднейшая с двумя другими зятьями теща – батю Тюти никогда не шпыняла. Наоборот, относилась заботливо, а ругала изредка. Порядка ради, тонуса для…

Так что, возможно, тщедушная фигура играла не самую главную роль в том, что Тютя, доведенный до ручки презрением ровесников, помышлял о самоубийстве.

План сложился давно. Но Тютя боялся высоты, поэтому откладывал реализацию. Ему исполнилось двенадцать – жуткий возраст.

На день рождения мама убеждала пригласить домой друзей. Если бы они были!

Обещала напечь пирожков с яблоками. Да кому они нужны?

Как раскрыть родителям глаза на правду, Леша понятия не имел. Мама считала его золотым ребенком. Папа-дальнобойщик пропадал в поездках по стране. Младшая сестренка братика доставала просьбами поиграть и слюняво целовала в щеки и нос. Так что дома понимания не находилось. Никто не замечал размеров катастрофы. Или Тютя сам себя накручивал?

Да, Боренька Садовский отвешивал ему лещей при всем классе. Девочки смотрели и хихикали… Но он не одного только Лешу прессовал. Да, Ирочка Козлова написала на доске перед контрольной: Тютя гандон. Но… Мама Ирочки была, как мы сейчас выразимся, женщиной с пониженной социальной ответственностью. И Козлова-младшая обзывала регулярно почти всех, кроме разве что уже упоминаемого Бореньки.

Мало ли кто плелся в хвосте школьных рейтингов популярности, а потом раз, и добивался заоблачных высот. Первые станут последними? Или наоборот?

Тютя страдал. Сутулился. Грыз ногти. И решил прекратить свое бренное существование самым простым образом. Одним шагом. Вниз.

Приятным теплым утром пятницы, в один из последних дней учебы Тютя выбрался на крышу школы. Да, он был таким идиотом, что собрался броситься с пятого этажа. Тютя не знал, что скорее поломается, чем мгновенно умрет. Или не думал. Не был силен в анатомии и физиологии. А суицидальных блогов в Сети еще не водилось за неимением Интернета в принципе. Дело было тридцать лет назад, в практически пещерные докомпьютерные времена.

Итак. Тютя приметил, что люк не заперт, и вылез наружу. Огляделся. Аккуратно поставил портфель у входа.

Внизу во дворе было тихо. Только что прозвенел звонок на урок. А шум из классов до крыши не долетал.

Тютя дошел до парапета, или как там называется небольшой бордюр по краю? Сесть на него и свесить ноги он не мог решиться. Встал рядом.

И услышал всхлипывание, писк, смех. Сбоку. За небольшой будкой то ли для вентиляции, то ли для второго меньшего размера выхода творилось что-то непонятное.

Тютя зачем-то пошел на звуки. Обошел будку кругом. И обнаружил двух оболтусов из восьмого «Б». Которые курили, пересмеивались и… И? И по очереди опускали руки с сигаретами в старое мятое ведро. Тыкали… Тютя протиснулся мимо малость прифигевших бэшек и заглянул внутрь. На дне железной емкости возилась и всхлипывала маленькая серая зверюшка. Тютя с недоумением посмотрел на садистов. Он просто не сразу поверил в происходящее. Потянулся, прикоснулся пальцем к пыльной шерстке.

Жека, он был повыше ростом и пошире в плечах, козырно сплюнул Тюте под ноги и пояснил.

– Осторожно, цапнет! Лапы у нее перебитые, не выскочит. Но ерепенится еще!

– Ага, – подтвердил второй мучитель, Диман.

Тютя вытряхнул несчастную крысу к стене будки, на крышу. И с размаху ударил ведром в наглое широкое прыщавое лицо Жеки. Пошла потеха.

Вдвоем опытные в жестких пацанских драках Диман и Жека не могли одолеть одного задохлика, который, пренебрегая правилами и своей безопасностью, вгрызался в уши и запястья, выл, плевался, целился пальцами в глаза.

Битва продолжалась недолго. Физически сильный противник был деморализован. И начал отступать.

Тут очень вовремя, привлеченные боевыми кличами и ором, на крышу выскочили физрук и физик.

Помятые, грязные, дезориентированные хулиганы стали оправдываться. Мол, он сам на нас напал. Набросился. А мы что? А мы ничего.

Тютя же прижимал разбитыми руками к груди маленькое серое тело. И шептал.

– Ничего. Ничего. Ничего.

Физрук скривился. Он терпеть не мог крыс. А немолодой уже физик вздохнул. И сказал, что ветклиника на другом конце города. Это во-первых. А во-вторых, что пасюка лечить вряд ли будут.

Тютя кивнул и полез вниз, забыв про портфель.

Малышка тихо скрежетала у груди, словно прищелкивала зубами. Хвост обвивал запястье мальчика.

– Ничего. Ничего.

Тютя шел по городу, не очень понимая, что не отпросился с уроков. Что он грязный и помятый. Что скула ободрана. Под глазом шикарный почти черный фингал.

– Ничего. Ничего.

Ветеринар действительно не хотел принимать. Тютя сначала постыдно разревелся. А потом заорал, что не уйдет. И вообще, ей же больно!

Почему ей? С чего он решил, что это девочка?

Ветеринар брезгливо потянулся к тушке, и она оскалилась, встретила его пальцы зубами. Промахнулась малость, мужчина успел отдернуть руку. Непоследовательно велел:

– Неси в кабинет.

Вскоре выяснилось, что у крысы сломаны две лапки. А одну придется отрезать.

– Зачем тебе это? И ей, калеке, это на фига? Давай усыпим. Больно не будет.

Тютя мотал головой.

– Лечите. Я деньги принесу. Я найду и заплачу. Честное слово.

Домой он явился под вечер.

В прихожей споткнулся о свой портфель… Его принесли из школы одноклассники.

Мама встретила в боевой стойке: руки в боки.

Посмотрела на сына и передумала орать. Ребенок держал у груди картонную коробку, в которой дремала трехлапая крыса в лубках. Вернее, трех с половиной лапая. Переднюю отрезали не целиком, а больше чем наполовину.

– Какая мерзость, – скривилась мама.

– Мне ничего не надо на день рождения. Ничего! Но пусть она останется.

– У нас и клетки-то нет…

– Папа же отнес в гараж, а не выбросил. Ну ту, которая от попугая осталась.

– Она точно заразная.

– Мам, мы же были у ветеринара. Она здоровая.

В коридор вышел жующий отец. Увидел зверюшку, закашлялся. Мама крепко и сильно стучала мужа по спине. Когда отец обрел дар речи, спросил:

– Это твой подарок? Уверен?

– Да. И еще долг ветеринару. Но я придумаю, отработаю.

Отец полез в сумку, достал кошелек.

– Сколько?

Леша ответил.

– Недешевое животное получается, – хмыкнул отец. И вернулся на кухню.

Он вообще был не из болтливых.

Мама, которая не обрела поддержки у мужа, велела сыну сухо и решительно:

– К мелкой не подпускай! Запрещаю!

Надо сказать, что крыс тогда не держали. По крайней мере, в провинциальных городах. Котики, собачки, несколько видов простых попугаев, черепашки, белки, иногда морские свинки. Вот почти и весь список домашних питомцев. А тут – пасюк.

Грэя оказалась артистичной хитрой дрянью. Умной. Наглой. В меру ласковой, когда ей это было выгодно. Умела подлизаться даже к бате. Избегала только бабушку, которая приходила дважды в неделю. Во время визитов батиной тещи Грэя не гремела, не стучала. Тихо сидела в углу клетки. Даже усами не шевелила.

В остальное время лазила по дому. Ездила на плече Леши. Выглядывала из кармана.

Освоила массу трюков. Умильно выпрашивала вкусняшки. Смешно танцевала. Кувыркалась. Приносила апорт. Сидела столбиком. Приходила на кличку. Делала уроки с хозяином.

Как? Очень просто.

Скакала вокруг мальчика по столу и грызла карандаши. Или вытягивалась колбаской на книжной полке и наблюдала… Ждала приглашения к игре.

Физика Леше, что называется, поперла. Он дорос до призовых мест на городской олимпиаде. Хмурый Константин Сергеевич занимался с ним с удовольствием.

В классе хозяина Грэи больше никто и никогда не называл Тютей! До самого выпускного стал Лехой. Жека и Диман обходили его в школьных коридорах по широкой дуге.

Физрук затолкал дерзкого доходягу к своему приятелю в бокс. Леха честно занимался четыре раза в неделю. Заработал первый юношеский разряд. Муха. Вес пера. Называйте как хотите. Из плюгавого и тонкошеего слабака он стал стальной пружинкой.

Спортивная карьера, впрочем, Лешу не привлекала. Армия. Вуз.

Сейчас он Алексей Михайлович. В рост не пошел, но мал золотник, да дорог.

Замечательный врач. Уникальный специалист. Жена красавица и умница, выше мужа на голову. Живут дружно. У их детей есть собака и два кота.

Крыс Алексей Михайлович заводить не может. Воспоминания о Грэе мешают.

Она обожала петь. Человеческое ухо не различает этот диапазон звуков, воспринимая лишь отдельные щелчки и скрежет. Но на самом деле пение крысы похоже на птичье. Что-то среднее между трелями соловья и скворца.

Грэя в душе была как минимум оперной дивой, садилась рядом с Лешей, горлышко дрожит, усы врастопырку, глазки блестят, пальчики здоровой передней лапки сжимаются. Иногда после выступления тянулась, совала нос в ухо мальчика. Фыркала.

Спала не на подушке – мама была категорически против! Рядом, в изголовье. Оказалась невероятной аккуратисткой. В клетке чисто. Свои делишки строго в пластиковый лоток в уголке. Ни одной ее какашки на полу никто ни разу не находил.

Проказничала? Да. Погрызла в шкафу любимое мамино платье… Скандал был жуткий.

Что еще? Иногда воровала мелочи, особенно блестящие. Если теряли заколку или что-то вроде этого, в первую очередь искали в клетке. Деньги тоже тырила, но только железные маленькие монетки.

Один раз укусила соседку, которая вошла без звонка и стука. На обычных гостей и родных агрессивно не реагировала. Если кто-то ненавидел крыс, старалась не попадаться на глаза. Бабушка, например, с Грэей почти не пересекалась.

Ума палата? Целый дворец! Не девочка – профессор психологии, к тому же практик.

С ума сходила по яблокам и растворимому кофе.

Перед смертью – седая и растолстевшая – пыхтела, явно пытаясь спеть напоследок. И пристраивала мордочку в ладонь Алексея.

Шкаф

На одной из наших в тот момент бесконечных съемных квартир маленькая Лиза увидела шкаф. А я как раз читала ей перед сном «Хроники Нарнии». Детка была крошечная. Шкаф огромный, внушающий некий трепет даже мне. Так что вход в страну Аслана дочь искала регулярно. Забиралась внутрь, стучала в заднюю стенку.

К вопросу о говорящих животных…

Ее умение общаться со шмелями, птицами, собаками и лошадьми давно вышло за рамки чего-то реального…

Может, и находила? И сбегала в Нарнию?

Но это лирическое отступление. А речь-то про преступление.

Было дело.

Четырехлетняя красотка прикинулась спящей. А я поверила, что успешно уложила ребенка на послеобеденный отдых, и ушла в ванную. Чистить перышки, мыть голову… Спит же. Все же хорошо.

Ага. Три раза.

Пока я наводила красоту. Недолго.

Дочь вооружилась ножницами. Где добыла, интересно? Я их убирала далеко… Влезла внутрь хранилища вещей. И постригла, порезала все, с чем справилась, на высоте своего роста. Полы плаща, рукава всей одежды – отвалились, легли на пол.

А я в полотенце на голове, в комнату заглядываю, обнаруживаю, что в постели ребенка нет, а дверца шкафа приоткрыта.

Ну и взвейся занавес над сценой.

Распахиваю обе дверцы. Дочь с ножницами в руках испуганную мордаху ко мне поворачивает.

Не сразу, но понимаю масштаб бедствия. Отнимаю ножницы. Вытаскиваю наружу дочь. Начинаю рыдать над любимым черным плащом. Это было такое трудное время, каждая вещь – чуть ли не драгоценность. Купить новую фатально не на что. Слезы градом. Что носить? А-а-а-а. А-а-а-а.

Напуганная дочь блестит глазами из кроватки.

В дверь звонок. Журавлик заявилась.

Впускаю ее. Стою в соплях, на подгибающихся ногах. Всхлипываю. Ленка, перешагивая порог, ловит меня и прижимает к груди. Гладит по спине. Решила, что кто-то умер.

Я вырываюсь, хватаю подругу, затаскиваю в комнату и показываю на ворох изувеченной одежды на полу.

Принимаю позу, одна рука на груди, другая к потолку – Сара Бернар сдохла бы от зависти, если бы могла лицезреть такой трагический накал.

Лена же присвистывает в восхищении. Поднимает плащик отдельно, его рукава и полы отдельно и показывает дочери.

– Детеныш, твоя работа?

Лиза натягивает одеяло по плечи, отворачивается к стене, принимает позу спящего ангелочка – локоны на подушке, ручки под щечкой – и отключается.

А что? Над ухом никто не воет, спать не мешает.

Всхлипывающую меня Ленка тащит на кухню. Усаживает на диван. Сама открывает форточку и курит в нее.

Потом чешет в затылке и резюмирует.

– Плащ я спасу. И черное платье. Остальное надо думать.

Я сморкаюсь, умываюсь холодной водой, пью чай – зубы о чашку стучат.

– Правда?

– И зеленую юбку тоже. Факт.

– Правда?

– Я тебе врала хоть раз?

– Нет. А как спасешь?

– Увидишь. Не помирай раньше времени.

Покурив, Журавлик ушла перебирать кучу тряпья, в которое превратилась одежда.

Потом запаковала все, что подлежало реанимации, и увезла к себе домой.

Вооружилась швейной машинкой. Включила фантазию.

Отрезные рукава со вставками. Декоративные элементы. Чем только не украсились пальто, плащ, две юбки, платье и любимый длинный кардиган. Фактически Лена смогла спасти половину моего скудного гардероба.

А я раз и навсегда полюбила вышивку на одежде, принты, вставки, кружева, прочие изыски, неровный край подола и даже декоративные дырки.

Мне очень жаль, что жизнь развела нас в разные стороны. Рассорились, не видимся.

Что бы я тогда сделала, не позвони мне в дверь Журавлик собственной персоной?

И да – никто, ни одна собака, не догадался о том, что одежда «залатана». Что все эти сердечки, вставки, воланы и фестоны – не мой вкус и осознанный выбор.

Лена, спасибо тебе огромное!

P. S. Пропадать и играть в шкафах Елизавета не отучилась. Еще долго пряталась. А Нарния как была, так и остается любимой книгой.

Эдуард

В детстве он был невероятно красив. Не ангелочек с открытки – другой типаж: нос крупноват, глаза шоколадные, улыбчивый брюнет. Слегка в итальянском стиле.

В тридцатых годах двадцатого века Москва была золотоволосой, блондинистой. Посмотрите хотя бы хронику парадов физкультурников. Так что на молодую вдову – с темноволосым шестилетним шустрым пацаном – оглядывались. Мальчика повышенное внимание не задевало, он был уверен, что люди любуются его мамой. И вполне понимал такую реакцию. Ему она казалась божественно прекрасной.

Лидия была талантливым учителем и получила предложение о работе в столице. Много внимания уделяла сыну, фактически жила для него. Переезд был спасением, возможностью немного отвлечься от смерти горячо любимого мужа, поменять окружение, обстановку – абсолютно все. К тому же она знала, что ее сын невероятно талантлив. А в Москве – лучшее образование, море возможностей.

Пацан пошел в школу. Учился отлично. А с его яркой внешностью, вежливостью быстро стал любимцем педагогов. Его постоянно хвалили, выделяли. Мальчик не зазнавался. Все отмечали его теплоту, дружелюбие. Мог врезать хулигану при случае, если его задирали. Немаловажное умение, между прочим. Не боялся синяков и шишек. Отлично кувыркался, прыгал. Дурачился. Ему всерьез рекомендовали стать клоуном. А он мечтал о карьере киноактера. Хотя и не признавался в этом ни учителям, ни одноклассникам. Много писал и рисовал для школьной стенгазеты. Был активным участником любых постановок, концертов. И запомнился еще одной особенностью – невероятной соображалкой. Там, где другие тупили, зависали, Эдик выдавал простое, максимально эффективное решение. Причем мгновенно. Без обдумывания. В семье шепотом говорили о том, что его прабабушка, дама из высшего общества Санкт-Петербурга, помимо влюбчивости, о которой судачили отдельно, обладала еще и невероятным умом, памятью, знанием языков – и вишенка на торте – стремительной и точной реакцией там, где остальные застывали, не зная, что предпринять. Дама была модная, эпатажная. Впрочем. Тсссс. В советские времена, в тридцатые годы это было семейной тайной. Фотографий не сохранилось.

Эдик, как и его прабабушка, великолепно считал. Ей это было полезно в сложных карточных играх – все помнить и быстро считать. Но вернемся к правнуку красавицы. В котором тоже было невероятно много талантов. Школьная звезда первой величины. Дивный московский мальчик.

Поколение пацанов, которых выбила война. Из некоторых классов не вернулось ни одного ученика. Эдик тоже пошел добровольцем в военкомат 23 июня. Ему было восемнадцать лет.

Разряды спортивные. Математика… После непродолжительной учебы на наводчика «катюши» (кого попало к этим секретным машинам не подпускали, мы понимаем)… оказался под Москвой. В 1942-м, после ранения своего непосредственного начальника, взял на себя командование. «Происходило это в условиях непрекращающейся канонады, поэтому боец сам руководил своими товарищами и сам же наводил орудие. После боя получил официальное назначение, стал командиром расчета». Ему было девятнадцать лет. Поражал отвагой и целеустремленностью. И тем, что, никогда не теряя головы, принимал единственно правильное решение в самой сложной ситуации. Об этом писали все, кто воевал вместе с ним. В перерывах между сражениями развлекал бойцов стихами классиков о прекрасных дамах, красоте, любви. Шутил. Запомнился глазастым, юным и очень красивым.

Вскоре стал комбатом. При этом выглядел моложе паспортных двадцати лет. Проявил себя талантливым командиром, а про его отвагу и соображалку солдаты рассказывали в других подразделениях с гордостью. Хвастались.

В сорок третьем году в боях за Севастополь его батарея была уничтожена. Практически полностью. Бойцы ранены или убиты. Стрелять некому и не из чего. Эдуард решил доставить оставшиеся реактивные снаряды соседнему подразделению «катюш». Ему предстояло проехать по открытой местности. Под обстрелом. На простом грузовике. С кузовом полным боеприпасов. Комбат прекрасно понимал, на какой риск идет.

Поехали! Только вперед. Он гнал с одной-единственной целью – чтобы реактивные снаряды отправились куда им положено. Во врага.

Машину обстреливали. Осколок прилетел в лицо. Врачи уверяют, что с таким ранением смерть наступает мгновенно или в считаные секунды. Нашему юному комбату стесало часть лица вместе с черепной костью. Кусочки костей попали в мозг. Кровь залила пробитую голову, грудь. Глаз юный герой лишился именно в этот момент.

Дыра в голове… Нечем смотреть. А он заставляет себя держаться – ведет машину. И ДОЕЗЖАЕТ до своих. Он чувствовал направление, помнил его, видел перед тем, как ослеп. И ехал.

Когда закричали: «Стой! Стой!» Он затормозил.

И только после этого – потерял сознание.

Соседи с помощью доставленных снарядов – подавили огневые точки противника.

Залитое кровью тело комбата достали из машины. Увидели раны – не поверили, что еще дышит. На всякий случай, повезли в госпиталь.

Месяц без сознания.

Пришел в себя, узнал, что врачи думают, из чего и как попробовать восстановить часть черепа. Что он большой молодец и герой.

Признавался позже, что хотел убить себя. Что его спасла медсестра с красивым голосом. Которая брала покалеченного юношу за руки. Сидела рядом и убеждала, что жизнь впереди. Что он умный и храбрый мальчик. Придумает, как ему жить, справится. Что вот она, если он ее позовет, первая побежит с ним хоть на край света. Через полтора года лечения, после многочисленных операций из госпиталя вышел не просто слепой офицер – ПОЭТ.

Он писал стихи отчаянно, яростно. Диктовал всем, кому мог. Просил, чтобы прочитали написанное, правил.

В сорок шестом поступил в Литинститут. Через несколько лет страна узнала о нем и полюбила.

Трудно понять, как были нужны его безыскусные, простые, искренние слова поддержки, тепла тем, кто голодал, надрывался на тяжелой работе, страдал от потери близких. Вскоре его главными читателями стали студенты.

Он научился печатать вслепую на машинке. Много ездил с выступлениями. Был дважды женат. Носил очень широкую черную повязку, скрывающую безобразные рубцы и вмятины.

Я знаю, как много хорошо образованных людей кривится, когда слышит его фамилию. Принято считать любовь к его стихам признаком дурного вкуса. Профессионалы вообще уверяют, что нельзя его тексты считать поэзией…

Книги Эдуарда сметали с прилавков мгновенно. Стихи переписывали в миллионы тетрадок, учили наизусть. Он рассказывал о дружбе, верности, любви.

И как мне, стесняясь, поведал один матерый критик… в этой поэзии, хотя она совсем не… несмотря на кошмарные рифмы, банальные сравнения, а местами и откровенную пошлость, есть СИЛА. Вот именно так и прозвучало.

Верю. Согласна.

И считаю, что вся его жизнь, все творчество несло невероятный заряд добра и любви.

Мне ни капли не стыдно признаться вам, что я знала десяток его текстов наизусть (сегодня помню кусочки, цитаты… Но! Знала).

И когда титаны нашей словесности сядут на Парнасе или где там они соберутся (?) пировать, он будет там. Пусть не за изысканные метафоры, за ту любовь, которую дарил.

Спасибо, что был и есть у нас, ЭДУАРД АСАДОВ.

P. S. К сожалению, родственники не смогли (не будем упрекать их за это) выполнить важную просьбу в завещании Эдуарда. Поэт просил, чтобы его сердце похоронили там, где он его оставил – на Сапун-горе у Севастополя. Там, где погибла его батарея, его боевые друзья…

Элла

Историю мне рассказала подруга Марины – Лена. Они дружат с детства, и судьба Марины ей не безразлична. В свое время Лена отговаривала Марину выходить замуж за ее шефа. Ниже узнаете почему.

Марина пришла к Ивану, вернее в его контору, работать. Босс активно делал деньги, сотрудники ходили по струнке, недолюбливали начальство за то, что он «бессердечный сухарь», но и уважали за выдержку, мгновенную реакцию и умение правильно ставить задачу (кто в теме – оценит, это дар). Еще шептались, что он жадина, жадина, жадина, дикая жадина, но своим – если что – помогает.

Что такое «если что», Марина узнала, когда неудачно сломала ногу. Она успела отработать у Ивана всего год с небольшим, но сумела себя проявить, даже сэкономила фирме вполне приличную сумму… (Ее лечение, кстати, в немаленькие цифры обошлось.) Поздно ночью шла домой после сдачи очередного баланса и навернулась на льду. Бывает.

Приехал замбосса. Пообщался с врачами. Нет, в персональную палату Марину не перевели. Но заменили лечащего молодого хирурга на матерого заведующего, начали колоть хитрые препараты, вставили в ногу не абы какие, а израильские (или немецкие) спицы. И в итоге она приковыляла в офис сама, хоть и с палочкой. А через несколько месяцев была еще одна операция – верно, чтобы убрать металл из ноги. После этого еще и массажи с лечебной физкультурой. Она втянулась, кстати. До сих пор и приседает, и педали крутит. Стройняшка, несмотря на троих детей.

У них не было романа с Иваном. В привычном смысле. Деловые краткие беседы. Иногда долгое молчание рядом друг с другом во время поездок. И постепенно появляющийся мостик доверия, уважения и робкой нежности. Изначально эта переправа над пропастью работала в одностороннем пропускном режиме. Марина ценила босса, старалась быть полезной. Глазки не строила. Когда она поняла, что он «слишком много» тратит на адресную прямую благотворительность, расспрашивать не стала. Не по чину. Но взяла на заметку.

Однажды в офис прорвалась огромная семья. Мама и папа совали боссу в руки «спасенную» им дочь. Хотя, возможно, кавычки здесь и не нужны… У девочки от рождения было огромное уродливое пятно на щеке. Босс оплатил услуги хирурга-косметолога, который в несколько этапов избавил малышку от этой напасти. Иван сделал это тайно, как обычно и поступал, но произошла утечка информации. И вот семь человек в пояс кланялись напряженному «благодетелю». Красавица (ни рубца, ни пятнышка на щечке) смущалась. Остальные дети шумно благодарили за лицо сестренки.

В итоге босс сбежал от всех на крышу здания и отгородился от толпы люком. Такая подводная лодка наоборот.

Семью напоили чаем, угостили конфетами и яблоками, запихнули в два такси (служебных само собой, фирма платит) и отправили домой. Рабочее настроение в конторе было сорвано до конца дня. Народ осознал, куда (в том числе) идут деньги «жадины» и «тирана». Сложили два и два.

Позже Марина доставила боссу на крышу бутерброды и кофе. Охранник постучал, сказал про передачу. Люк приоткрылся. Барышня поднялась по лестнице. Сунула поднос в щель, доложила, что семья с детьми уехала. Но сотрудники гудят, спорят, и несколько человек в засаде у кабинета шефа пасутся.

Потопала назад. Чтобы остановиться от прилетевшего (как баскетбольный мяч в спину) вопроса сверху:

– Марин, вы такая умница. Мне вас уволить или на вас жениться?

Она замерла, потом справилась с неожиданностью и мяукнула что-то вроде:

– Выбираю второй вариант. На букву Ж!

А потом быстро побежала вниз по лестнице. Сверху громко заржал босс. Не мелодичный голос у человека, есть такое.

В ЗАГС сходили без пафоса и лимузинов утром понедельника.

За пару недель до события Иван признался, что любил всего один раз в жизни, в детстве. Зато так, что на всю оставшуюся. Марина попросила: расскажи.

Как жить, если твой будущий муж однолюб? И ты совсем не та единственная, которая навсегда в сердце?

С этим вопросом Марина и примчалась к Лене, заливаясь слезами, соплями, в глубоких переживаниях. Что сказала Лена, вы в курсе. Она категорически не одобряла такой роман, такой брак.

А вот проходящая мимо бабушка Лены – старушке было тогда под восемьдесят, ветеран ВОВ, а ушки на макушке – подслушивала, оказывается (!!), влезла с тремя фразами. Которые вбила в память Марины, точно титановые штифты.

– Не сражайся с мертвой, не старайся отвоевать у нее любовь твоего жениха, уважай ее память. А замуж бегом беги, ведь надежный, честный перед тобой и добрый мужик – это золото. Умел любить свою девочку – полюбит ваших детей и тебя со временем.

Марина думала, что может, однажды, возненавидит его или эту Эллу? Что будет завидовать тому, что он к ней испытывал. Ведь чувство живо до сих пор! Но нет. Наоборот. Сегодня она ей благодарна.

Иван рассказывал невесте, как встретился с любовью. Ему было десять. Отец садист. Лупил сына чуть ли не ежедневно. Мать делала вид, что не замечает. Ей от мужа тоже доставалось. Пацан жил как в полусне, будто увяз в липком сером желе, вокруг люди противные, много злости и тошноты. И никто не мог помочь. Никому не было дела до его боли и страха.

Семья переехала в другой район. Иван пришел в новый класс. Учительница посмотрела внимательно, подумала и неожиданно посадила затюканного сутулого мальчика к бойкой отличнице. На первую парту. Очкастая тощая брюнетка улыбнулась во все тридцать два зуба, сверкнули брекеты.

– Элла.

Иван такое чудо первый раз в жизни увидел: металлическая конструкция во рту. Обалдел так, что не сразу ответил.

– Иван.

Согрелся в несколько дней. От ее вопросов и шуток. От внимания и нежности. Почувствовал радость, интерес. Затем силу. Капля за каплей она заполняла его душу. А рабский страх уходил.

И мальчик сначала поднял голову. Затем стал огрызаться. В один из дней отец, не сдержавшись, принялся бить сына прямо в подъезде. Ногами. При свидетелях. Кто-то из соседей вызвал полицию. Побои зафиксировали в больнице. Начались разбирательства. Что там присудили отцу – без понятия. Может, пару лет условно. Может, ничего.

После всех мучений мальчик уехал жить к маминой сестре. На другой конец города. Там тоже было несладко. Но тетя и дядя ни разу не подняли руку на парня.

Поменять школу Иван отказался наотрез. Хотя у тети прямо во дворе была. Удобно. Но в его классе училась Элла. Самое важное!

За семь лет их общения Элла многому научила Ивана. Такому, что он и сейчас, в пятьдесят с хвостиком удивляется, откуда она могла это знать? Невозможно, да? Не мудрый учитель, не тренер, не мастер НЛП, не гуру. Маленькая девочка. Потом подросток. Кудрявая брюнетка из семьи потомственных врачей. Длинные ресницы, миндалевидные глаза. Как шутила Элла про родню: у всех нас таки характерная внешность, не только фамилия.

Сама мечтала стать профессором, как дедушка, как папа… Хотела спасать людей.

Злая шутка жизни. Семнадцать лет. Диагноз: саркома.

Может быть, она была кем-то вроде ангела? Отпустили в этот мир ненадолго. А потом забрали?

Когда Иван навещал ее в палате, серенькая, лысая, она не жаловалась. Нет. Рассказывала ему то, что хотела бы попробовать. Чему научиться. Хотя уже не получится. Спрашивала, чем Иван хочет заниматься? Когда вырастет? Он только плечами пожимал. Жизнь потом, после того, как ее не станет, казалась ненужной. И не важной. И бессмысленной. Но она просто просила его БЫТЬ. И быть счастливым.

Взяла с Ивана слово. И он, дурак, пообещал. Что справится. Что сделает так, что победит жизнь, а не смерть. Она потребовала.

– Повтори.

– Жизнь победит.

Звучало как корявое заклинание или пароль. Элла поцеловала друга в щеку. Первый и последний раз.

Сегодня Марина уверена: Элла с небес присматривает за их детьми. В такие переделки попадал старший спортсмен-экстремал… мама дорогая, но… Жив. Цел. Простые переломы не считаются. Все быстро заживает. И сынуля снова встает на доску. Или садится на трюковый велик.

Да и младшая давала родителям прикурить, за ней не ржавеет. Только средний и растет тихо-спокойно. Но Иван жене говорит так:

– В этом омуте совсем не карасики водятся. Еще поймаем, еще увидим, только держись.

Марина держится. За мужа в том числе.

Не так давно он признался, что теперь в его жизни две любви. Пусть вторая спокойная и тихая. Но есть.

Марина больше часа тайно ревела ночью, закрывшись в ванной. От навалившегося счастья.

Лена признала, что ошиблась. Но не сразу. Лет через десять.

P. S. Младший брат Эллы не пошел в медицину, после армии сколько-то лет был контрактником. Потом отучился на юриста. Возглавляет службу безопасности Ивана. Его двойняшки дружат с сыновьями и дочкой Ивана и Марины.

P. P. S. Элла говорила, что оружие для мужчин важно и правильно… Вы уже догадались? Иван неплохо стреляет. Втянулся. Получает удовольствие от процесса. Обсуждает с друзьями новинки и классику.

P. P. P. S. Смерть проиграла с разгромным счетом, несмотря ни на что.

Content

Чудеса случаются!
(сост. Н. Шумак)

Rammstein

Бегемотица

Бусы

Виноград

Внук бригадира

Внучка

Военрук

Вороны

Вставай

Гвоздик

Двойник Матильды

Дворник Матильды

Дед

Ёлка

Маркиз

Журавлик

Ильин день

Козетта

Кузнец

Мальвина

Мариныч

Матильда-детектив

Наглец

Неряха

Ножницы

Пиковая дама, или Восьмое марта по Пушкину…

Полиглот

Прикладное искусствоведение

Серая Ксюша

Серёжа

Синеглазый котенок

Сорок градусов

Старшая дочь

Тварь

Тетрадка

Тимбилдинг

Тютя

Шкаф

Эдуард

Элла