Жизнь и миг

ОТ АВТОРА

Все в этой книге достоверно: время событий и места событий. Письма людей и их фамилии. Имена живущих и имена тех, кто никогда не узнает, что о них написано и сказано.

В книге рассказано о событиях, в которых принимали участие люди молодые, только входящие в самостоятельную жизнь. И стюардесса советского пассажирского самолета «АН-24», вставшая на защиту экипажа и пассажиров, и оленеводы, заблудившиеся в суровой дальневосточной тайге, и шофер, спасший гибнущий от огня хлеб, и другие герои репортажей сделали лишь первые шаги в жизни… Но, столкнувшись лицом к лицу с опасностью, они не дрогнули, несмотря на молодость. Для тех, чья жизнь оборвалась, последний миг их существования и действий стал последним комсомольским взносом…

Я рассказывал о том, как в обычную, мерно текущую жизнь человека врывалось вдруг событие, и человек не мог уйти от него: он должен был участвовать в нем и сыграть свою роль… Рассказывал о том, как обстоятельства вокруг исполняющего служебный долг человека становились вдруг чрезвычайными, и наступал момент наивысшего напряжения — исполненный долг становился равнозначен подвигу… Рассказывал о людях, именами которых впоследствии называли улицы, пароходы и самолеты, чтобы люди эти всегда оставались с нами рядом и помогали нам в наших делах…

После каждого репортажа я делал послесловие. Послесловия разные по форме: то ли в виде рассказа о том, в каких условиях готовился материал, кто и где помогал журналисту как можно скорее рассказать миллионам людей о чьем-то подвиге. То ли этим послесловием становились беседы с самыми разными людьми о случившемся, объясняющие поведение героев репортажа во время происшествия. Чаще всего, однако, послесловие строилось мною на главных человеческих документах: письмах, письмах взволнованных и грустных, гневных и спокойных, размышляющих и категоричных.

Следующая особенность книжки заключается вот в чем. Подвиг не всегда совершается в вихре событий стихийных, объективно неподвластных управлению, таких, как наводнение, ураган, пожар и т. д. В жизни бывает нередко и так: беду вызывают не силы природы, а сам человек. Чья-то халатность привела к крушению поездов. Чья-то небрежность — к пожару. В таких ситуациях проявление лучших человеческих качеств одними и худших — другими порождает наиболее глубокую драму. В таких ситуациях подвиг особенно ярок на фоне трусости, предательства, измены. Я включил в книгу о подвиге два рассказа такого плана: «Трудный репортаж» и «Беглец». В каждом из них было высшее исполнение долга, был мужественный поступок и было — предательство.

Мы живем сегодня мирной, нормальной жизнью. Но, приобретая и вырабатывая нравственные качества, присущие мирной жизни, мы не должны терять чувства готовности к испытаниям. Готовности в любой миг броситься на помощь ребенку. Готовности, жертвуя собой, защитить незнакомых тебе людей. Готовности встать на защиту Родины. Вот почему мы должны знать о подвигах людей, живущих рядом с нами. Ведь человеческое мужество и подвиг бесконечно ценны еще и как пример для других…

Мне бы хотелось поблагодарить моих коллег: журналистов А. Быстрова, Ю. Балакирева, Г. Толмачева, В. Злобина и В. Токманя, оказавших помощь в подготовке некоторых репортажей.

СХВАТКА

Я начинаю этот репортаж с самого горького момента: нас четверо, мы стоим опустив головы. Вокруг обгоревшая земля, обуглившийся хлеб. Что здесь произошло?

10.15. Когда начал гореть хлеб.

Рожь стояла как лес — высокая, плотная, крепкая. Комбайн Журавлева шел по ржаному полю. Алексей Журавлев оглянулся назад и замер на миг, а руки, словно чужие, скользнули вдоль рычагов — пожар! Пламя взвилось на высоту двух метров. Журавлев и его штурвальный Николай Панин, придя в себя через две-три секунды, уже знали, что делать — немедленно гнать комбайн и как можно скорее обкосить это место. Но пламя шло по пятам с треском, жгучим сиянием, оно настигало комбайн, огню оставалось десять метров до машины.

— Выруливай на дорогу! — крикнул Николай, и Алексей развернул неуклюжий комбайн, как игрушку, и направил машину в сторону степной дороги.

Они спрыгнули в пыль. Схватили лопаты, метлы и бросились к пылающему полю.

10.20. Когда пожар увидели еще два человека, находящиеся рядом с полем.

Пастух Володя Сергеев выехал на лошади из молодого леска и увидел пожар. Поле было рядом — через дорогу. По дороге мчалась машина-самосвал. Володя спрыгнул с лошади и бросился навстречу машине.

— Хлеб горит! — закричал он шоферу что было сил. Машина пошла юзом от резкого торможения. Володя вскочил на подножку, но ничего не надо было объяснять. Шофер тоже увидел пожар. Они бросились из кабины в разные стороны — Володя с топором к деревьям, шофер — с веревками к озеру, которое было рядом.

Комбайнер Виктор Коблов возился у бункера на усадьбе — что-то ремонтировал. Поднял голову, утер пот со лба, взял флягу с водой, поднес ко рту — и увидел пожар. На склоне в самой гуще хлебов, что раскинулись на триста гектаров, пылал ядовито-красный треугольник.

Час — и триста гектаров хлеба превратятся в пепел.

Коблов закричал протяжно и горько:

— Хле-еб гори-ит!

И этот крик услышали все: в конторе участка, в мастерских, на порогах домов, закрытых садами. Люди повыбегали на улицу. Кто-то нес на коромысле воду, так и остались ведра с коромыслом до вечера у дороги.

Управляющий отделением Владимир Королев на бегу крикнул: «Звоните на Центральную», и через минуту первая машина, в которую вместилось двадцать человек, на полном ходу пошла к полю.

На Центральной все люди были в мастерской. Директор совхоза Николай Павлович Аксененко прибежал к мастерской белее мела:

— Машины — сюда! Люди — в машины!

Парторг Иван Михайлович Шмагин успел на мотоцикле облететь соседние улицы. Потом бросил мотоцикл, так и не выключив мотор, — и в кузов.

Машины с ревом выруливали на дорогу одна за другой. Аксененко пропустил последнюю, в ней он увидел мельком сына Юру, хотел что-то крикнуть ему, но так и не крикнул и, вцепившись в руль «газика», помчался по кочкам в объезд колонны.

Секретарь Духовницкого райкома партии Евгений Тимофеевич Александров прервал разговор на полуслове — телефонная трубка упала мимо рычажка. В ушах звенел голос телефонистки: «В «Полеводинском» горит хлеб!»

Пожарные машины шли из райцентра на скорости, выше которой машины идти не могут. Но даже если бы у них были крылья, они бы не смогли успеть в первые минуты пожара на поле.

В это же время с центральных усадеб колхозов имени Чернышевского и «Путь к коммунизму», соседей совхоза, терпевшего бедствие, вырвались десятки машин с людьми.

Вертолет летел стороной. Пилоты увидели драму, и вертолет пошел на снижение.

10.25. Я называю точное время для того, чтобы читатель знал, что все эти люди — их было больше двухсот человек — находились на пути к огню уже через пять минут. Но основную битву за хлеб вели все те же, кто был рядом с полем.

Пламя поедало третий гектар. С одной стороны пожара были Журавлев и Панин — комбайнер и штурвальный. Они сбивали огонь землей. С другой — пастух Владимир Сергеев и шофер московской автоколонны, комсомолец Василий Головнин. Они были сильней, потому что были с машиной.

Схватили трос. Обвили ствол дерева. Трос — на крюк заднего моста машины. Рывок. Дерево — с корнем. Сделав громадный веник из деревьев, они вскочили в кабину, и Вася повел самосвал прямо через стену ржи, на огонь, прямо в огонь. Так началась потрясающая схватка — машина носилась на предельной скорости, давя, убивая огонь кронами деревьев, сметая огненный вал, но огонь снова соединял свои красные руки.

Через две-три минуты ветки начали дымиться. Машина, вырвавшись из огня, снова направилась к лесу. Снова в десять секунд рухнули тополя. И — новый заход. Нужно было продумать, как лучше гнать машину: вдоль огня или прямо в лоб огню. Они пошли вдоль. Сто, двести, пятьсот метров отбивал зеленый веник у огня. И в третий раз деревья обуглились. Снова машина вылетела на дорогу. Снова упали деревья. Снова их прикрепили к машине. Но тут уж Вася вскочил в кабину один: «Не пущу, — кричал он Володе, — на тебе дымится одежда!»

Володя прыгнул на подножку, но Головнин его оттолкнул: «Погибнешь, пойми ты, башка, у меня полный бак бензина! В третий нагрев машина может взорваться!» И, ударив по акселератору грубым ботинком, он увел машину в третий, последний рейс.

Огонь обглодал краску, прыгал к самой кабине, в кабине вот-вот от жара в осколки разлетятся стекла. Шофер сдул с губ струи пота, руки в ссадинах гоняли баранку из стороны в сторону, машина била, давила громадным ветвистым хвостом пламя, но Василию было уже ясно как день: минута-другая — и взрыв бензобака неминуем. Он распахнул обе дверцы. Сила пожара теперь уходила на юг, огонь убегал на свободу, где никто не стоял на пути, и тут Головнин увидел: со всех сторон мчатся машины с людьми. Десятки машин он увидел сквозь дым и, задыхаясь, упал головой на руль, словно ища в нем поддержки, а в следующий миг на бешеной скорости повел раскаленный грузовик напрямую через остаток поля, дорогу, посадку, и люди только успели увидеть, как он врезался с ходу, как воющий снаряд, в синюю гладь озера.

10.50. Когда двести человек погасили огонь.

Били пламя землей, песком, брезентом, водой. Пожару досталось четыре-пять гектаров.

Дымилась земля. Дымились на людях одежда, обувь. Сидели на земле, лежали. Мокрые, грязные — лица в саже.

На стерне сидели токарь Николай Игошкин, электросварщик Юра Кубрин, кузнец Алексей Яшин, начальник центральной мастерской Павел Правдюк, повар Валя Сидорова, комбайнер Алексей Журавлев. Больше двухсот человек — по кругу возле черной земли. Потом подошел мокрый, в разорванной рубашке, опаленный Вася Головнин. Его кто-то обнял, усадил рядом. Окружили: секретарь райкома партии Евгений Тимофеевич Александров, механизаторы Владимир Королев, Виктор Коблов, пастух Владимир Сергеев… десятки людей.

— Ну, Вася…

Потом началась работа. Люди взялись за уборку спасенного хлеба.

КАК РЕПОРТАЖ БЫЛ НАПИСАН И ДОСТАВЛЕН В РЕДАКЦИЮ

Субботний номер газеты подходил к концу. Прямой и длинный, как взлетная полоса, коридор «Комсомольской правды» был пуст. Яркий свет был лишь в главной редакции. Десять строк сообщения о пожаре пришли последними.

— Вылететь нужно срочно, — сказал ответственный секретарь редакции. — В стране началась массовая жатва, и пример героической битвы за хлеб может иметь громадный резонанс…

За подъездами редакции лежала ночная Москва. Дальше — аэропорт. Машина мчалась по освещенным проспектам города, и в ветровом стекле бесшумно «осыпались» переулки, дома. Сейчас, как и всякий раз, вылетая по срочному заданию редакции, я встречусь, познакомлюсь, подружусь, поругаюсь, поговорю с десятками самых разных людей, о которых в репортаже не будет сказано ни слова. Но я знаю: эти люди сделают все для того, чтобы газета вышла с рассказом о подвиге.

Первыми в ряду этих людей всегда стоят редакционные шоферы. Только что наша «Волга» вырвалась на пустую трассу, и ведет ее ас на предельной скорости: полное понимание момента. Вдоль дороги вспыхивают и гаснут, словно немые взрывы, деревья — от внезапного света фар.

Самолет уходит через тридцать минут — билетов нет.

У диспетчера красные от бессонницы глаза, прокуренный голос, грустная улыбка. За время дежурства перед ним прошли колхозники, военные, корреспонденты, отпускники и опаздывающие из отпусков.

— Там пожар, — говорю я. — Вот телеграмма. Молодой парень, москвич, гасил огонь, рискуя жизнью, и теперь… — Но палец диспетчера уже на рычажке селектора.

— Кажется, уладил — лети. Только расскажи по-человечески, что там случилось. Ждем…

В Саратове было ветрено и солнечно. После нескольких попыток дозвониться до обкома комсомола я вспомнил, что начинающийся день — день воскресный, и, поймав такси, попросил водителя отвезти меня в порт. Таксист был пожилым, неразговорчивым человеком, машина была старой и разболтанной. С сухим грохотом мы катили по городу вниз, к набережной, и, когда я объяснил водителю, что спешу и почему спешу, он не только не увеличил скорость, а, наоборот, стал с усердием объезжать выпирающие из древней мостовой булыжники и у самого порта заявил, что, может, под суд надо отдавать всякого, кто спешит как на пожар.

У пирса толпилось много людей. Волга синела, словно подкрашенная акварелью.

— Точно, — сказал милиционер, — ваш район вниз по Волге. А что там случилось?

— Горел хлеб. Парень один героически тушил пожар. Шофер.

Мы пробрались к окошкам касс: билеты кончились.

Милиционеру не было еще и двадцати, по крайней мере на вид. Он сказал возмущенно и запальчиво: «Спекулянтов много погрузили», и, взяв у меня редакционное удостоверение и деньги, провалился сквозь землю.

Теплоход «Комарно» готовился к отплытию. По высокой палубе бегали люди. Стоял веселый шум расставания.

— Достал «стоячий», — сказал милиционер. — Держи.

— Спасибо, — сказал я, — может, увидимся.

Теплоход отчалил.

После гонок на машинах и самолете попасть на речной теплоход удивительно и странно — словно влетел в смолу. Со всех сторон вода, посередине сухая белая палуба, а на палубе ты, которому срочно куда-то нужно.

Кажется, что теплоход стоит. В первые десять минут я по инерции побегал по палубе, потому что душа требовала хотя бы иллюзии движения, но вскоре понял, что реальность сильнее средств, могущих ее изменить.

Я подошел к старпому и с вызовом спросил:

— Сколько мы будем мчать до места назначения?

— Двенадцать-пятнадцать часов, — с гордостью за свое судно ответил старпом. — Могу предложить отдельную каюту. Доплата пять рублей.

— Согласен. Пошли в каюту. Мне хочется прыгнуть за борт и поплыть наперегонки с вашим крейсером.

— Любуйтесь природой, — возразил старпом. — Мы теплоход туристский. Спешить некуда.

Все, что было вокруг, — высокое синее небо, яркая вода, легкий ветер, белые облака на горизонте, — все вошло в острое противоречие с далеким пожаром, чьим-то риском, опасностью и движением. Я стоял на ветреной корме и думал о пожарах, которые мы видели в детстве. Мы никогда их не забывали потом, потому что они не похожи на другие пожары, те, что мы видим позже, когда становимся взрослыми и познаем настоящую цену трагедии.

Я потерял счет пристаням. Теплоход много раз отчаливал и пышно причаливал. Наконец мне сказали: «Сходи». Потом я ждал паром. Он пришел через полтора часа. Я прыгнул на влажные доски парома за минуту до того, как он толкнулся о берег.

— Прыгай назад! — загремел паромщик. — Быстрый нашелся!

— Там пожар, дед!

— Потушили пожар, — сказал он, — ждать тебя не стали.

Я объяснил, что к чему, рассказал о газете, о срочности, о том, как и сколько во всей стране людей должны немедленно узнать обо всем, что случилось здесь, на его, дедовой, земле.

— Сразу бы сказал, — поднял брови паромщик, — едем назад. Вне графика.

И мы поплыли! Дед дергал жесткую и редкую, как штакет, бороду и был горд собственным решением нарушить график движения парома и тем, что везет корреспондента из Москвы, а вся страна ждет от корреспондента сообщений.

Мы подошли к причалу.

— До свиданья, спасибо, — сказал я. — Может, увидимся.

— Будь здоров, — ответил старик и подал натруженную и тяжелую, как весло, руку. — Беги через луг, потом по обрыву, потом через овраг, потом улица начнется, по ней добежишь до центра. Там райком.

Я поднялся на обрыв и оглянулся назад. Внизу, на воде, раскачивался квадрат парома, старик стоял на пароме, смотрел вверх и размахивал над головой выгоревшей кепкой, и не торопился отправляться в обратный путь. Он не хотел выпадать из истории, звеном которой ему довелось стать нежданно-негаданно. Он был готов помогать снова и снова! И, наверное, старик не знал, что выпасть из этой истории он уже никак не может, что останется он в ней теперь надолго и что каждая строка на газетном листе крепко-накрепко связана живыми и невидимыми, как след его парома, нитями с переправами, перелетами, теплыми кострами, усилиями и добрыми словами многих и многих незнакомых людей.

В райком я пришел вовремя: застал всех. Мы поехали в «Полеводинский». На месте пожара еще дымилась земля. Мы вышли из машины. Колоски были черными, мертвыми.

— Вон до тех пор прошел огонь, — показал рукой секретарь райкома партии. — Дальше не прошел.

— Машину Головнин вогнал вон в то озеро, — сказал шофер и показал в другую сторону.

С пригорка были видны село и озеро, воздух был синим и густым, с прозрачными тенями высоких облаков. Я посмотрел на далекий лес, вспомнил другой такой же лес, за которым шла железная дорога. В тот год, через который прошли мы тогда с трудом и потерями, на той разбитой войной дороге стояли пустые вагоны товарняков, и мы прятались в вагонах от объездчиков с одним колоском в кулаке. Мы были детьми и не знали, какая громадная страна лежит в нужде по обе стороны пустого вагона, и не знали, сколько людей страдало и боролось за хлеб на этой земле.

Сегодня другое время и другая жизнь, а вид сгоревших, черных колосьев по-прежнему страшен и тяжел. И бой за колос по-прежнему высок, как подвиг.

Мы стояли полукругом и смотрели под ноги, и я думал, что начинать репортаж нужно так: «Нас четверо, мы стоим опустив головы. Вокруг обгоревшая земля, обуглившийся хлеб». С этого самого момента…

Четыре часа подробных разговоров с людьми, гасившими пламя. Проезды с Васей Головниным по его сумасшедшему маршруту, встречи с комбайнерами, домохозяйками, шоферами.

Теперь, когда материал был взят, предстояло главное — доставить его в редакцию. Срочно. С этих минут начинается решающая фаза любой оперативной командировки. Мы мчались по серому пыльному грейдеру к маленькой площадке местного аэродрома. Одновременно с нами к домику аэропорта подруливал «кукурузник». Мы видели, как он садился: нервно, торопясь.

— Стоим минуту! — закричал пилот. — Грузись!

Несколько пассажиров с громадными мешками бросились к самолету.

Я поднялся последним, попрощался со всеми, кто остался в машине, сказал: «До свидания, спасибо, может, увидимся», — хотя, сколько бы раз ни произносил эту фразу в разных концах земли, увидеться ни с кем так пока и не довелось.

Самолет круто, со скрежетом полез в небо.

Я написал записку пилотам: «На борту вашего самолета находится срочный газетный материал для «Комсомолки» о спасении хлеба во время пожара. Просьба связаться с Саратовским аэропортом и забронировать место на ближайший после нашего приземления московский рейс…»

Через две минуты темно-зеленая дверца распахнулась. Первый пилот, не вставая с сиденья, по-птичьи нагнул голову к правой руке, посмотрел вниз, в салон, и кивком пригласил меня к себе.

Он прокричал на ухо:

— Мы связывались с портом. На Москву есть только один рейс. К нему не успеваем. Следующий завтра!

— Что будем делать? — закричал я громко и озабоченно. Теперь уже оба пилота, молодые парни, были причастны к проблеме доставки материала в редакцию.

— Надо идти напрямую, через лиманы, — сказал первый.

— Так пошли, — закричал я, — пошли через лиманы!

— Мы не можем без разрешения!

— Давайте попросим разрешения. Объясним, в чем дело.

— Я объяснял, — сказал первый. — Попробую снова.

— А что там произошло? — спросил второй.

— Горел хлеб, не дали сгореть, погасили. Шофер на машине пламя бил, — сказал я.

— А парень не пострадал?

— Нет. Немного обжег руки. На машине сгорела краска. Еще секунда, и машина могла бы взорваться, — сказал я. — Он вогнал ее в озеро.

— Разрешили! — закричал первый, стягивая наушники. — Идем напрямую.

— Можем не успеть и напрямую, — сказал второй, — плохой ветер.

Шли сквозь плотный, как вода, воздух.

— Нас не пускает ветер, — сказал первый.

Внизу блестели волжские лиманы.

— Пережигаем норму горючего, — сказал второй, совсем мальчишка. И добавил: — Ничего себе, в озеро!

— Вон аэродром, — повернулся ко мне первый и приподнялся на сиденье. Под красными от вечернего солнца тучами в сизом мареве виднелись светлые квадраты и линии посадочных полос.

— Вижу. Осталось четыре минуты.

Первый связался с землей:

— Подходим. Видим московский рейсовый.

— Посадку разрешаю, — ответили с земли, — поторопитесь.

— Машина зависает на ветру, — сказал второй.

— Подруливайте прямо к московскому, — сказали с земли.

— Мы висим на лобовом ветре! — прокричал первый.

«Осталась минута, — сказал я про себя. — Обидно».

Внизу, у московского, уже не было ни души, но трап еще не убирали. Тогда первый пилот со злостью бросил самолет в крен, лег на правое крыло, затем на левое, снова на правое; мы выскальзывали из-под горизонтальных ударов закатного степного ветра, и наконец земля мелькнула за фонарем, как чье-то сердитое лицо, и мы помчались по жестким плитам аэродрома к большому белому «АНу».

Я крикнул лишь: «До свиданья, спасибо, может…» — и меня подхватили чьи-то руки, дверца захлопнулась, и мощные газотурбинные моторы тяжелого самолета потянули машину к новому горизонту со скоростью внезапно налетевшего урагана…

* * *

Репортаж «Схватка» был напечатан в следующем номере газеты. В нем не было ни одного слова о диспетчерах аэропортов, о милиционере с пристани, старом паромщике, молодых пилотах и шоферах. Но их присутствие ощущалось за каждой строкой. Они помогли газете как можно скорее рассказать о мужественном поступке, потому что знали цену мужественным поступкам и были наверняка готовы к тяжелым испытаниям в любой трудный миг их собственной жизни. Иначе не ясно, зачем бы им все это было нужно…

91-Й ПРОСИТ ПОМОЩИ

Теперь эти двадцать драматических минут позади. Пилот Владимир Мазанников вышел из кабины, сделал несколько шагов по раскаленному асфальту и попросил у кого-то закурить…

Это были те двадцать, или тридцать, или одна минута, в которые человек в полной мере узнает всю свою силу, и она после этого остается с ним уже до конца.

Все происходило на глазах пассажиров: они видели, как самолет теряет высоту, какие усилия прилагает пилот, чтобы выровнять машину, и видели далеко на земле изломанные отроги гор, к которым шел самолет, и тогда мужчины заслонили плексигласовый фонарь «Л-200» от единственной среди них женщины и сказали ей, что все будет в порядке, ничего страшного не произойдет.

Служба Алма-атинского порта приняла сигнал об аварии рейсового самолета на трассе Панфилов — Алма-Ата. Пилот Владимир Мазанников успел передать лишь несколько слов: «Вышел из строя правый мотор». Машина теряла высоту. На пути радиоволн встали горы — связь прервалась.

Над Алма-Атой сияло солнце, и в аэропорту не было заметно никаких изменений. Объявлялись новые рейсы, аэродромные такси-автопоезда везли пассажиров к длинным, поблескивающим льдистыми бликами лайнерам, за металлическими оградами среди сосен десятки людей махали улетающим. Но к диспетчерской вышке по тополиной аллее уже бежали люди, слов и советов которых ждал сейчас пилот Мазанников, находящийся в воздухе за 70 километров от аэродрома.

Когда мозговой центр определил аварийную инструкцию поведения, необходимую для благополучной посадки, обнаружилось, что передать все это Мазанникову невозможно, нужна была «вышка» в небе, любой ретранслятор, способный держаться на определенной высоте, принимать инструкции и передавать их вниз самолету, идущему уже над самой землей.

Командир другого экипажа, борта 74-го, Владимир Тихончеев тоже вел машину в направлении Алма-Аты. До конца рейса оставалось двадцать минут.

Он привычно держал штурвал, вытирал платком мокрый лоб, иногда поглядывал на пассажиров — всех сморила невиданная жара. За бортом плюс 40. Он посмотрел вниз, на зеленые и желтые квадраты предгорий, на дорогу, по которой мчались точки машин, и вдруг увидел, как далеко внизу, почти у самой земли, парит самолет. Было непонятно, куда он летит, но тут же Тихончеев профессиональным чутьем уловил весь смысл происходящего. Он понял, что машина терпит аварию.

Почти в ту же минуту наушники донесли до него слова Владимира Киселенко, руководившего посадкой 91-го борта: «В вашем квадрате совершает вынужденную посадку борт 91-й. Мы не имеем с ним связи — он потерял высоту, отрезан горами. Связь будем держать с вашей помощью».

Прошло несколько секунд, и два пилота установили связь.

— Девяносто первый, девяносто первый, — вызывал семьдесят четвертый, а мог бы просто говорить: «Володя, старина, что стряслось? Держись как можешь, все будет нормально». Но говорил Тихончеев, как и положено в таких случаях: «Девяносто первый!» А сам словно видел Мазанникова — его светлые глаза, сильные руки, широкие плечи, теплую улыбку — они были большими друзьями.

Тут Тихончеев услышал приказ — находиться на необходимой высоте, несмотря на приближение к аэродрому, высоту не снижать. Он передал пассажирам, что их самолет будет находиться в воздухе дольше обычного. И объяснил почему.

— А нам это не угрожает? — испуганно спросил пассажир на переднем сиденье.

— Где он летит? — закричал мальчик, видимо школьник. — Где внизу?

Все начали смотреть вниз, но ничего не могли рассмотреть на фоне пестрых предгорий и уходящей на север равнины.

А под плоскостями 91-го проплывали маленькие поселки Каратурук, Курам, нити дорог и тропинок.

«Борт семьдесят четвертого! — звучало в наушниках. — Борт семьдесят четвертого, передайте девяносто первому: развернуть самолет на Каратурук».

Тихончеев передал это Мазанникову. Тот что есть силы тянул штурвал и выравнивал заваливающийся самолет. Он уже видел каратурукскую площадку, с которой взлетают самолеты сельскохозяйственной авиации, но он видел и то, что пройти к ней он не сможет. А высота падала.

Он передал Тихончееву для центра: «Посадить машину в Каратуруке невозможно».

И тут же передал еще: «Высоты нет, сажусь на Кульджинский тракт. Он — по курсу».

Через несколько секунд пришло разрешение центра: сажать самолет на тракт — автомобильную дорогу.

Тихончеев передал это Мазанникову, не выдержал, добавил: «Встретимся вечером в городе».

В те же секунды завертелись диски телефонов в Алма-Ате: по службам ГАИ передавались распоряжения приостановить автомобильное движение на участке терпящего аварию самолета.

Самолет Тихончеева теперь находился уже в районе видимости Алма-Аты, кружил на большой высоте над городом, и для Тихончеева ничего в эти минуты не существовало, кроме звуков в наушниках, но эти звуки не несли слов Мазанникова, потому что у 91-го не хватало секунд для слов — он уже шел на посадку.

Он ясно видел: вдоль трассы стоят бетонные столбы высоковольтной линии. Расстояние между ними — километр. Нужно коснуться асфальта прямо напротив пары столбов, и тогда тысячи метров ему хватит для того, чтобы погасить скорость до следующих опор. Если он потеряет хотя бы сто метров, машина, обладающая большой инерционной скоростью, при малейшем отклонении от прямой разобьет плоскости о любой из столбов — справа или слева.

Он прошел одну, вторую, третью пару опор. Высота падала, как ртутный столбик, — 50, 40, 30, 20, 10 метров. Воздушная подушка сжималась до минимума. Она была уже потерянной. Мазанников определил последнюю точку посадки, и в это мгновение, когда самолет уже нельзя было поднять ни на метр выше, он и все пассажиры увидели то, что заставило всех похолодеть: прямо по курсу — лоб в лоб по дороге — шел рейсовый автобус. Теперь уже две машины — самолет и переполненный пассажирами автобус — должны были столкнуться, сойтись в одной точке.

Шофер автобуса не смотрел вверх, над его головой дребезжал противосолнечный зеленый щиток. Шофер смотрел прямо на дорогу. Он удивлялся, почему дорога пуста. Он не успел увидеть встречного самолета. И ничто в нем не дрогнуло в ту секунду, когда над самой крышей автобуса пронеслась крылатая машина, поднятая на несколько сантиметров немыслимыми усилиями человеческих мышц.

Мягкий удар шасси об асфальт, вздрагивание, пробежка, остановка. И тишина.

Снова земля. Зной. Трава. Солнце. Деревья. Вдалеке — горы. Потом начали возвращаться звуки — крики птиц, стук далекого трактора, и Мазанников услышал свой собственный голос: «Борт семьдесят четвертого! Передайте центру, что все в порядке. Мы на земле. Пассажиры чувствуют себя нормально».

74-й дождался этого сообщения, передал его вниз и пошел на посадку.

Мазанников снял наушники, вышел из кабины, прошел по раскаленному асфальту между пассажирами и попросил сигарету…

«ЧТО ПИЛОТУ ОСТАВАЛОСЬ ДЕЛАТЬ?»

«Товарищ корреспондент!

Мы прочитали ваш рассказ о пилоте и его поступке. Нам понятно — он герой, не растерялся, спас пассажиров, себя и самолет. Но у нас есть вопрос: такой случай в работе пилота произошел с ним впервые? Или он уже не раз был поставлен в тяжелые обстоятельства? Человек, как нам сказал преподаватель, вырабатывает аварийный комплекс поведения на сложные случаи жизни и потом действует автоматически. Но зато первое испытание всегда требует героизма и мужества.

Хотелось бы еще услышать от вас, почему пишут, что у каждого человека в минуты опасности проходит перед глазами вся его жизнь. Было ли это и у пилота Мазанникова? Спросите у него, он ведь не литературный герой, у которого ничего не проверишь, а живой человек…

Ученики 10-го класса. Харьков».

* * *

«…Я хотел бы в опасный миг своей жизни вести себя так, как этот пилот. Я мечтаю о таком испытании для себя лично.

Семен Буров, электрик. Целиноградская обл.».

* * *

«…А что пилоту оставалось делать, кроме как сажать самолет? Бросить пассажиров и машину? А самому выпрыгивать с парашютом? Так тюрьма же потом! Человека заставляли действовать последствия, а не желание спасать чьи-то жизни.

Ку-ов, бухгалтер. Борисоглебск».

* * *

Я ответил тремя письмами.

Письмо в Харьков. «И первое, и второе, и десятое испытание в воздухе, на море или на земле требует от человека героизма и мужества…» Эти слова говорил мне один знакомый: сам он ни одного подвига в жизни не совершил, не летал, не плавал, никого не спасал. Но вот уже двадцать четыре года он каждый день и час, ночью или в полдень, утром или вечером встречает и провожает на своем скромном посту знаменитых и совсем неизвестных летчиков-испытателей. Провожает в далекое небо, встречает на замирающей от ожидания земле. Некоторых он не может дождаться до сих пор.

А летчик-испытатель, один из лучших наших летчиков, когда я рассказал ему о письме и словах преподавателя, переспросил: «Аварийный комплекс поведения?» — и, подумав, сказал:

— Конечно, существует понятие навыка, автоматизма, профессиональной ориентировки, но моменты, подобные описанному, нельзя отнести к ситуациям трудным и даже труднейшим. Это сверхсложная обстановка, и она требует от человека наивысшего мужества, хладнокровия и, если хотите, — самопожертвования. А насчет спокойной, все объясняющей формулировки — «человек всегда вырабатывает аварийный комплекс поведения», я могу сказать только одно: даже в школьном классе возникают тысячи аварийных ситуаций, и вряд ли преподаватель сможет их разрядить, надеясь лишь на заученный «комплекс поведения»…

…В секунду вероятного столкновения с машиной у пилота Мазанникова перед глазами были шоссе, крыша автобуса и высоковольтные столбы. Прошлая жизнь перед глазами пройти не успела. Так он сказал».

* * *

Письмо в Целиноград. «Наверное, любой человек пожелает вам вести себя так, как пилот во время трудного испытания. Но вряд ли кто-нибудь пожелает вам самого испытания — пусть миг опасности все же минует вас».

* * *

Письмо в Борисоглебск. «Я однажды сказал о вашем письме знакомым пилотам. Мы сидели в ожидании погоды на маленькой летной площадке в предгорьях Восточного Тарбагатая. Интересной была реакция. Командир экипажа — молодой человек — закурил и проговорил, глядя на далекий горный хребет:

— А что автору письма остается делать, кроме как думать о последствиях?

Все засмеялись, потому что запомнили вашу первую фразу: «А что пилоту оставалось делать?..»

Старый радист сказал спокойно:

— Житель Борисоглебска не сделал открытия, но еще раз утвердил истину о том, что человек, размышляющий о последствиях любого своего шага, на этот шаг сам, как правило, не способен…

— Представляю, как бы такой пассажир, — сказал снова командир экипажа, — вел себя в терпящем аварию самолете…

— Хорошо еще, что с такой философией человек не начинает жизнь, а подходит к ее концу, — сказал штурман.

Почему-то все решили, что вы человек уже немолодой. Извините, что вынес ваше письмо на суд людей, часто рискующих жизнью ради вас и меня».

* * *

Недавно позвонил коллега: «Говорю из Домодедова… Только что виделся с героем репортажа. Он теперь летает на турболайнере. Понял?!»

УЛИЦА ИГОРЯ ЛОБОДЫ

Игорь почувствовал головокружение и тошноту, но снова с силой открыл туго прижатую воздушными струями дверь из штрека в газовую ловушку и бросился на помощь тем, кто еще оставался на самом верху лавы.

Это произошло на шахте № 22 Карагандинского угольного бассейна. В одной из разрезных печей газоносного угольного пласта резко сместилась порода. В результате образовалась трещина, из которой хлынул мощный фонтан метана. По трагической случайности именно в этом месте оказалось поврежденным электрооборудование. Самой малой искры было достаточно для мгновенной вспышки газа. Фонтан сгорел за несколько секунд. Опрокинутая взрывом струя свежего воздуха понесла по выработкам вместе с дымом смертельно опасный продукт сгорания метана — углекислый газ.

В ближайшей угольной лаве, в штреках, работали десятки людей. Первым заметил подозрительный дым начальник участка Игорь Лобода. Это случилось в 12 часов 05 минут. Игорь немедленно сообщил об этом на поверхность диспетчеру шахты. Не дожидаясь команды, Лобода бросился в лаву. Дым уже поднимался туда. Игорь перелез через вагоны, пробрался между частоколом металлических и деревянных стоек, увидел одного из рабочих, приказал ему немедленно надеть самоспасатель, прекратить работу. Перекрикивая грохот транспортера, Лобода пробирался от одного человека к другому, направляя людей вниз, к штреку. В это время электроэнергия всего крыла шахты, где произошла авария, была отключена. Замерли транспортеры. Умолк комбайн. Люди в забое, куда еще не дошел дым, предположили, что где-то выбило напряжение. Скользя по мокрым угольным пластам, крепильщики через две минуты выскочили в штрек. Игорь заметил человека без самоспасателя, бросился к нему и заставил смельчака надеть маску. В дыму ориентироваться нелегко, тем более на такой глубине. Глубина и дым глушили голос.

— Ребята, ускорьте шаг, надо торопиться.

Слова Игоря угасали у самых губ. Зная, что в забое лавы находятся еще 15 человек, он приказал людям бежать к штреку. Дым подошел, однако, и сюда. Тогда Игорь понял: вести людей ему придется самому. Решил воспользоваться запасным кратчайшим путем.

За 10 минут они добежали до штрека со свежим воздухом. Яркий люминесцентный свет ослепил уставшие от дыма и темноты глаза. Игорь сказал: «Бегите к стволу».

Он знал, что, если кто-нибудь из рабочих и вдохнул углекислый газ, ему помогут: навстречу уже спешат горноспасатели и медики. Сам он почувствовал головокружение и тошноту, но снова с силой открыл туго прижатую воздушными струями дверь из штрека в газовую ловушку и бросился на помощь тем, кто еще оставался на самом верху лавы. Ориентироваться в дыму было тяжело. Помогло прекрасное знание расположения выработок. Через 15 минут Лобода достиг лавы и встретился с последней группой горняков.

Здесь же, нащупав ослабевшими руками висящий у стойки бронированный телефон, Игорь связался со штабом спасательных работ. Он доложил, что выводит в штрек последнюю группу людей. На вопрос, как себя чувствует сам, ответил:

— Неважно…

Отдавая команды, разговаривая с людьми, он вынужден был снимать самоспасатель.

…Вторая группа людей была выведена в штрек. В это время с нижних выработок эвакуировал людей помощник начальника участка вентиляции Николай Войцеховский. Три метра прошел Игорь вместе с комбайнерами вверх по штреку. И вдруг он вспомнил, что утром послал в один из глухих закоулков двух крепильщиков: Михаила Юрасова и Якова Данилишина. Ни секунды не раздумывая, Игорь бросился назад, сорвал дверь штрека. Это было третье возвращение. Перед глазами затанцевали розовые круги, тошнота подступала к горлу, он сбавил шаг, оперся на бетонную стойку. До штрека 50 метров, до крепильщиков 350—400. Он собрал последние силы и пошел вперед, пошел, ничего не видя перед собой, к тем двум, которым грозила гибель. Он шел к ним, а не в штрек, потому что иначе не мог… И когда надежда и на собственное спасение уже покидала Игоря, он увидел в дыму фигуры людей. Это они, Юрасов и Данилишин, пробирались навстречу. Михаил выглядел довольно бодро, но Яков Данилишин задыхался. Вместе с Михаилом Игорь подхватил Данилишина под руки, и они пошли к штреку. Когда до заветной двери оставалось несколько метров, Игорь почувствовал смертельную усталость. Ноги отказались идти. Он понимал: теряет сознание.

Сотни людей шли на помощь попавшим в беду. Но никто из троих задыхавшихся об этом не мог знать: они потеряли последние силы. У самой двери в штрек их подобрали Федор Фаст, Иван Куликов, комсомолец Анатолий Курий. Анатолий делал искусственное дыхание Игорю, но чувствовал: пульс угасает. В сознание Игорь пришел на миг, увидел — по штреку кружат десятки ярких звезд. Но так и не понял, что это светились лампы горноспасателей, бегущих на помощь.

Не помогал Игорю и кислород, который через минуту дала медицинская сестра Валя Малаева…

Последними поднимали на поверхность Михаила Юрасова, Якова Данилишина и Игоря Лободу. Из этой тройки лишь Игорь не приходил в сознание.

Каждый уже знал фамилию — Лобода. Ее повторяли десятки людей. И тут нельзя не сказать о готовности к помощи, о самоотверженности, с которой включились в спасение попавших в беду те, кто был на поверхности. Я записал по минутам события, развернувшиеся после того, как из-под земли были получены сигналы о вспышке метана.

Вот некоторые из записей.

12 часов 05 минут — первое сообщение Лобода о взрыве.

12 часов 06 минут — главный инженер шахты Александр Кувырков отдал команду дежурной телефонистке коммутатора включить в сеть абонентов по аварийному списку № 1. Он связался с постами технического подземного надзора, приказал немедленно эвакуировать людей.

12 часов 07 минут. Через 30 секунд после вызова машина горноспасателей на бешеной скорости вырвалась из гаража.

12 часов 07 минут. Диспетчер городской станции «Скорой помощи» Тереза Шульц отдала распоряжение о срочном выезде всех свободных машин «Скорой помощи». В ту же минуту она связалась по рации с врачами, находящимися в рейсах. Машины, идущие после вызова на станцию, разворачивались и мчались к шахте.

12 часов 11 минут. Первые горноспасатели начали спуск в шахту. Минутой раньше сотрудники подземного медицинского пункта были направлены к западным выработкам шахты. Расстояние от ствола до опасных штреков и лав было неблизким.

К стволу шахты через четыре минуты прибыли медицинские работники наземного пункта. Были готовы все препараты, необходимые для оказания помощи людям, вдохнувшим какую-то дозу углекислого газа. И среди этих препаратов главный при отравлении углекислым газом — крепкий горячий чай. Им тут же поили горняков, поднятых на поверхность. Десятки врачей, медицинских сестер оказывали людям первую помощь, отправляли в больницу.

Двадцать три человека, выведенных Лободой к штреку, спрашивали об Игоре. За двое суток в больнице треста «Ленинуголь» врачи восстановили здоровье всех, кто попал в беду. Через неделю они вышли на работу. Не вышел лишь один — Игорь Лобода…

* * *

Более тысячи людей: горняков, школьников, комсомольских секретарей, работников райкомов партии, трестов и шахт, студентов и преподавателей Карагандинского горного техникума, в котором учился герой, шли, сняв шапки, проводить в последний путь молодого коммуниста Игоря Ивановича Лободу, шли люди, которых он спас, для которых его имя останется навсегда в сердце. Нет сейчас в городе горняков человека, не знающего о подвиге под землей.

УЛИЦА ЕГО ИМЕНИ

Вскоре после того, как был опубликован репортаж О подвиге Игоря Лободы, «Комсомольская правда» вновь назвала его имя. Эта публикация была уже официальной:

«Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении И. И. Лободы орденом Ленина.

За мужество и самоотверженность, проявленные при исполнении служебного долга, наградить И. И. Лободу орденом Ленина (посмертно)».

* * *

Когда я бываю в Караганде, я нахожу несколько свободных минут и заезжаю на улицу, где стоит дом Игоря Лободы. Он стоит на улице его имени — улице Игоря Лободы.

НАДЕ — НАША ВЕЧНАЯ ЛЮБОВЬ

Короткие телеграфные строки рассказали о бандитском нападении на советский пассажирский самолет «АН-24», совершавший полет из Батуми в Сухуми.

Драма разыгралась неожиданно. «В Турцию угнан советский пассажирский самолет «АН-24»… убита бортпроводница».

В первом сообщении, поступившем в редакцию, не было ответа ни на один вопрос. Я летел в Сухуми, не зная даже фамилии бортпроводницы. Где сейчас пассажиры? Где экипаж? Что произошло в воздухе?

Самолет приземлился под вечер. Молчало пустое поле Сухумского аэропорта. Ни машин, ни людей. Не было ни одной из примет, характерных для места, где что-то случилось неладное.

Я встретился с начальником смены.

— Где сейчас все? — спросил я.

— В Батуми, — ответил начальник смены. — Пассажиров только что вернули на Родину. Раненые члены экипажа еще в турецком госпитале.

— Как фамилия девушки-бортпроводницы?

— Курченко. Надя Курченко.

— Как она погибла? — спросил я.

— Мы еще не знаем, — ответил он.

— Еще неизвестно, — сказали несколько человек сразу: регистраторы, рабочие перрона, бортпроводницы, окружившие нас.

— Значит, все в Батуми?

— Да. И члены комиссии по расследованию там, — сказал начальник смены.

— А Надя жила здесь, в Сухуми?

— Да. Здесь ее тетка. Но она снимала комнату. Возле аэропорта.

— Боже мой, — сказала сзади женщина, — как же это она погибла. — И заплакала.

— Я могу вас отправить сейчас в Батуми, — сказал начальник смены. — Через пятнадцать минут последний рейс. Полетите?

— Наверное, нет, — ответил я, подчиняясь интуитивному чувству. — Помогите найти самых близких друзей Нади. Мне нужно поговорить с ними.

— Поможем, — сказали многие. — О ней мы много хорошего скажем и сами. Мы влюблены были в Надю все.

Над регистрационными весами вращались нелепые в октябре вентиляторы.

— Тогда пошли, — попросил я девушек. Подумал: «Все нужно знать о Наде. О ней — в первую очередь. Она заплатила дороже всех — жизнью».

— Сколько ей было лет?

— Через месяц было бы двадцать.

В это время включили прожекторы, и на узкую, как бинт, полосу приземлился самолет.

Подъехали две санитарные машины.

Из самолета опустили грубо сколоченный ящик с телом Нади.

— Сработано чисто по-турецки, — сказал аэродромный техник.

— Держите одежду, — сказали сверху, — передайте в машину.

На носилки в кузове сложили сапожки с пятнами крови, форменную куртку, прошитую пулей, и юбку.

Шел дождь.

Машины уехали в город. Мы вернулись в аэровокзал. Приземлился самолет из Тбилиси. Прилетел мой коллега. К нам подходили люди и рассказывали о Наде. С каждым словом становилось трудней верить в то, что ее уже нет. Люди не просто говорили о Наде хорошие слова — они приводили факты. Факты делали ее живой и складывались в честную, ясную жизнь.

— Пошли в Надин дом, — сказали две девушки в форме стюардесс, — пошли. Там осталась одна Дуся Минина. Они с ней снимали комнату.

Домик стоял на окраине поселка. За калиткой темнели деревья. По крыше стучал дождь.

Комната была маленькой и сырой. Бортпроводница Дуся Минина сидела на кровати, глаза опухли от слез. На стене висел тремпель с платьем Нади.

Мы говорили почти три часа. И не могли защититься от горького чувства утраты.

Оделись и пошли через мокрый сад к калитке. Один из пилотов сказал:

— Хозяйка дома испугана, много начальства пришло в Надину комнату. Клянется, что еще день — и стала бы брать с девушек меньшую плату за жилье. Представляете?

— Черт с ней, — сказал кто-то.

Мы приехали в гостиницу и сели за стол. Утро наступило незаметно. Написали основную главу репортажа — «Как Надя жила». Писали словами простыми, проще которых слов не бывает. И те несколько тысяч писем, которые обрушились на редакцию в первые же дни после опубликования репортажа, на сто процентов состояли из мыслей и эмоций, вызванных у людей именно этой частью материала — «Как Надя жила». Людям свойственно чувство сопричастности с чьей-то героической жизнью, и трижды обостряется это чувство, когда человек вдруг увидит, узнает и поймет, что герой, совершивший яркий поступок, был очень земным, очень близким ему по мыслям, отношению к жизни, к ее будничным делам и заботам.

Когда рассвело, мы увидели море. Оно лежало за окном гостиницы и было серым, как шлак. Секретарь обкома комсомола заехал в гостиницу. Мы отправились в аэропорт. Через час фотографии Нади переслали в Москву — с первым рейсом.

Позвонили в Батуми.

— Прилетайте сюда, — сказал заместитель министра гражданской авиации СССР, — здесь все узнаете.

Под крылом лежала Колхида. Блестела коричневая вода Риони. Мы прошли траверз Зеленого мыса и приземлились в Батуми. В кабинете начальника аэропорта нас познакомили с молодым парнем: «Поговорите с ним, это второй пилот, Сулико Шавидзе». От него мы впервые услышали, что произошло с Надей, как она себя вела и как погибла.

Через пятнадцать минут врач разрешил разговор с командиром экипажа Жорой Чахракия — его только что привезли на родину, сейчас отправляют в тбилисскую больницу. Мы увидели его в санитарной машине. Он ранен в позвоночник. Голос у Жоры был слабым, тихим, говорил он медленно.

— Самолет «АН-24» с 45 пассажирами на борту взял курс на Сухуми. На четвертой минуте полета — это было на траверзе Зеленого Мыса — самолет сделал правый разворот.

Я услышал, скорее почувствовал, что за кабиной Надя… Дверь открылась. «Они вооружены!» — донеслось до меня. Один из бандитов тут же спустил курок. Надя все-таки успела рвануться назад и заслонить нас от пуль… В ту же секунду второй бандит выстрелил в меня, попал в спину. Я потерял на мгновение сознание. Когда пришел в себя и смог нажать кнопку связи — сообщить SOS — связь уже не работала — штурман Валерий Фадеев был без сознания. В него тоже стреляли, и пуля пробила его грудь в тот момент, когда он сжал микрофон для включения связи. Парализованная рука не отпускала микрофона. В тот же момент у меня с головы сорвали наушники… Я увидел бандитов. В руке одного были гранаты. Он сказал: «Эти гранаты не для вас. Это для пассажиров».

Я начал бросать самолет из стороны в сторону.

— Мы эти ваши штуки знаем, — крикнул один. — Перестаньте! Мы пристрелим вас, самолет разобьется. Ведите к границе!

Я делал все возможное, чтобы не погибли пассажиры, я вынужден был направить машину к Трабзону… Уже в зоне Трабзона я сказал старшему из бандитов: «Горючее на исходе. Я должен дать сигнал бедствия». Только так мне удалось выйти в эфир, донести до нашей Родины весть о том, что происходит с нами…

— Все, — посмотрел на часы врач. — Все. Достаточно.

Машина ушла к самолету.

…Формируются экипажи для перегона «АН-24», находящегося еще на территории Турции. Где-то ведутся переговоры о воздушном коридоре, о времени перелета. Над маленькой фотографией Нади с комсомольского билета несколько часов работает в Москве Василий Песков. Позже этот снимок обойдет многие издания.

Новые и новые люди включаются в работу над материалом. Всем очевидно: десятки миллионов людей, прочитав накануне короткое сообщение о драме над Черным морем, ждут подробностей происшедшего.

Последние минуты перед приземлением на родной земле раненого «АНа». Все уходят на летное поле. Последние дополнения к материалу передаются в Москву. Москва отключается, и снова — «Ответьте Москве», звонит министр гражданской авиации.

— Все на поле. Сейчас приземлится «АН»…

— Когда будут хоронить Надю? — спрашивает министр. — Где? В Сухуми или в Удмуртии? Когда прилетает ее мать?

В окно видно, как заходят на приземление два самолета. Первым идет № 46256. Самолет Нади. 20 пробоин. Измятая дверца кабины…

Вчера в аэропорт Батуми доставлены пассажиры этого драматического рейса. Он спаял их в одну семью. Каждый из них навеки благодарен Наде и ее товарищам: командиру корабля Георгию Чахракия, второму пилоту Сулико Шавидзе, штурману Валерию Фадееву, бортмеханику Оганесу Бабаяну.

— Как Надя улыбалась, раздавая нам конфеты. Как желала счастливого полета, — говорит ленинградец Владимир Гаврилович Меренков.

— Мы, все пассажиры этого рейса, безмерно благодарны командиру корабля и его товарищам. Истекающий кровью, пилот сделал все для того, чтобы спасти нас. Наде — наша вечная любовь, — дополняет супруга Владимира Гавриловича Ирина Ивановна.

— Бандиты не скрывали своих намерений. В пассажирском салоне они произвели несколько выстрелов. «Если кто-нибудь попытается встать, взорвем самолет в воздухе». В пилотскую кабину они ворвались буквально на Надиных плечах, убив, отбросив ее в багажник, — говорит юрист из Москвы Юрий Кудрявых.

Мы разговаривали с заместителем министра гражданской авиации СССР Алексеем Афанасьевичем Поповым.

— Сейчас могу сказать только одно: экипаж вел себя героически.

Штурман дальнего плавания В. Чисмеджан:

— Я был свидетелем последних минут жизни Нади Курченко. Когда самолет поднялся в воздух, бортпроводница приветствовала нас и пожелала счастливого пути. Дальше все произошло так неожиданно, что никто из пассажиров не успел вмешаться. Последние слова Нади были: «Они вооружены!» Девушка не уступила дорогу бандитам и была сражена. Пассажиры бросились на помощь, но бандиты, проникшие в служебное помещение самолета, начали стрелять из-за перегородки в сторону пассажирского салона.

…Когда самолет приземлился на турецкой земле, к кабине пилотов бросилась пассажирка Зинаида Ефимовна Левина. Она оказалась врачом. Штурман истекал кровью. Пуля пробила легкое. Левина закрыла рукой рану. После прибытия турецких медиков Левина заявила о своем решении присутствовать при операции. В ходе операции потребовалось много крови — дала свою…

…Потом мы встречали в Сухуми мать Нади… Потом были у гроба Нади. Надя лежала в форме стюардессы, с комсомольским значком. Было много цветов, мать держала в руке астру, раскачивала астрой, смотрела в лицо Нади и повторяла одну и ту же фразу: «Ты у меня теперь не смеешься, ты у меня серьезная».

КАК НАДЯ ЖИЛА[1]

Мы стоим рядом с теми, кто ее знал, и смотрим, как несут наскоро сбитый гроб.

…Кто-то молчал. Кто-то плакал. Стояли, верили, не верили: вдруг это сон? И блеклые прожекторы, и гроб, и ранняя осень, холод? Те, кто знал ее особенно хорошо, были ее друзьями, не верили в смерть — это так понятно: вчера разговаривали, вчера человек смеялся, вчера пел песню, включал приемник, а сегодня его нет — не верится. Неверие — как отчаянный протест против нелепости смерти. Но сейчас это реальность — Нади нет.

…Мы летели в Сухуми из разных мест. Из Тбилиси. Из Москвы. Но мы знали, было еще много других дорог, и все они сходились в этой одной точке, на поле Сухумского аэровокзала. У этого скорбного перекрестка встретились люди: седой пилот из Москвы, не раз глядевший смерти в лицо в годы войны, и мальчишка из сванского села, впервые в жизни увидевший море, шофер такси и супружеская чета, крестьянки из Лыхны и ректор института… Люди, о которых не скажешь: «Ее родные и близкие». Но сегодня каждый почувствовал свою неотделимость от судьбы ушедшего из жизни человека. Такие минуты останутся в каждом надолго.

Нам очень трудно говорить с людьми, которые знали Надю: ведь все только что произошло. Они рядом с нею жили, вместе работали, вместе надеялись на большое человеческое счастье. Вот ее фотография. Что мы можем сказать о Наде? Надя была красивой и милой, но друзья любили ее, конечно, не только поэтому. И сейчас мы будем приводить их слова о ней. Вы увидите, как она жила, сколько людей, ее ровесников и людей старших по возрасту, уважали ее, гордились дружбой с ней.

Ее комната. Ее вещи. Ее письма… Ее самая близкая подруга — бортпроводница Дуся Минина. Самолеты уходили в небо над их домом.

— …Лучшей подруги я желать не могла, — сказала Дуся и потом долго молчала. — Как мы в последний раз виделись… Мне дали отпуск на три дня. Я улетала к родственникам в Кисловодск. Летела с Надей вместе: она дежурила на борту. В Минеральных Водах расстались. Ну, не знаю, как объяснить, но мы расплакались почему-то, прощаясь. И какая-то женщина подошла к нам и говорит: «Вы чего это плачете?» Надя заулыбалась и сказала: «Просто так плачем. Хорошо нам, вот и плачем…» Попрощались, двигатели гудят, она побежала к самолету. Так последний раз я ее бегущей и видела…

Дуся продолжала:

— У нас не купишь в Сухуми хороших духов. Так я пошла в Минеральных Водах по магазинам. Нашла «Красную Москву» и пластинок несколько хороших. Как она любила музыку! Приготовила подарки ко дню ее рождения. Ей скоро исполнится двадцать. — Дуся подняла глаза, опухшие от слез. Поправилась: — Исполнилось бы двадцать лет.

В комнате на столе среди фотографий и писем стучит будильник. На Надиной кровати сидят ее подруги: Валя Нелюбова, Люда Помазанова, Люда Лолуа…

Дуся продолжает:

— Пришли к рейсу из Сухуми. Смотрим — экипаж идет, пилот говорит: «Надю убили, самолет в Турции…» Я не помню, как мы летели в Сухуми. Ни пассажиров не помню, ни себя. Прилетели, вчера это было, приземлились, — все правда.

…Вот письмо сегодня от ее сестры пришло. Пишет, что мама варенье сварила и вышлет…

Уже сегодня в далекой Удмуртии узнала мать, что с дочерью беда. Дуся говорила с матерью Нади два часа назад по телефону.

— Но она жива? — доносится далекий голос матери.

Дуся молчала и тихо плакала. А трубка спрашивала: «Но она жива?» И кто-то вместо Дуси ее голосом сказал: «Да…»

— Завтра должен Володя из Ленинграда прилететь, — говорит Дуся. — Скоро бы свадьба у них состоялась, со школы дружны были, любили друг друга…

«И хотя я очень страдаю без тебя, очень скучаю по тебе, но ведь это по-своему тоже счастье… Счастье, когда есть на свете человек, ради которого готов на все, который встает перед глазами, как только глаза закрываешь…» — предпоследнее письмо Володи.

«Надюша, ты стала мне дороже всех на свете. Одна только мысль потерять тебя…» — последнее письмо Володи три дня назад.

«Надя погибла исполнении служебных обязанностей», — телеграмма Володе от Дуси вчера ушла в Ленинград.

Дуся поводит плечами. В комнате сыро, прохладно: «Завтра Володя, наверное, прилетит…»

В комнату приходят еще ребята. Вошел пилот, вошла бортпроводница. Идут в комнату Нади. Уже поздняя ночь. Скоро рассвет.

У стола сумка с пластинками, которые Дуся купила подруге ко дню рождения. Так и не раскрыла сумки. Молчит приемник. Стучат часы-будильник…

— Эти часы ей подарило командование, — говорит Дуся. — И благодарность ей тогда объявили по управлению…

В апреле прошлого года при посадке во время очередного рейса у самолета загорелся правый двигатель. Бортпроводница Надежда Курченко уже знала об этом от командира экипажа. И все долгие, бесконечно долгие минуты до того момента, как шасси терпящего аварию самолета коснулось полосы, она с улыбкой разносила пассажирам конфеты. У кого-то заплакал ребенок, взяла на руки, убаюкала. Передав удивленной матери уснувшего сына, вела себя так, как будто ничего не случилось. И только когда машина благополучно завершила драматический полет, Надя рассказала, что пережила… Не было в тот час ни одного пассажира, который, узнав, что случилось в воздухе, не обнял бы Надю, не поблагодарил за поддержку, мужество, самообладание. Люди устно и письменно благодарили бортпроводницу. Руководство аэропорта преподнесло ей именные часы — вот этот будильник, что стучит сейчас на столе в этой комнате.

Каждая вещь в комнате, каждое слово друзей помогает понять, какой был у Нади характер.

Сулико Дадиани, бортпроводница:

— Я понимаю, вы думаете, когда человек вот так озаряет собой все вокруг, о нем нельзя говорить плохо. Вспоминать мелкие житейские обиды, перечислять недостатки. Нет, дело совсем не в том, что Нади уже нет с нами. Ее нельзя было не любить. Почему? Потому что были красивыми эта душа, это лицо… Говорят порою, что у нас, у стюардесс, заученные улыбки, по инструкции. Надя улыбалась, словно в каждом открывала друга. И люди не могли не чувствовать этого.

Гоги Пацация, секретарь комитета комсомола:

— Мы очень часто к месту и не к месту произносим слова: «Наш дружный, спаянный и т. п. коллектив». Наверное, настоящий коллектив — это обязательно яркие, интересные люди. Как Надя Курченко…

Гоги смотрит на товарищей…

— Надя была незаурядным человеком. Есть в армии обычай — зачислять героев навечно в список подразделения. Хотим, чтобы наша организация носила имя Надежды Курченко.

Мы говорили с Леонидом Романовичем Школьниковым, одним из руководителей сухумских авиаторов, уже за полночь, когда утихло небо над аэродромом.

— Редко бывает, чтобы человек вот так легко, просто, словно всегда был здесь своим, входил в нашу среду, как вошла Надя. Мы стараемся привить тому или иному работнику необходимые в нашем деле качества и нередко терпим неудачу, потому что не каждый любит работу, которую ему доверили. Таких и работа не любит. У Нади все было не так. Мы все отмечали ее необыкновенную требовательность к себе и к товарищам. И при всем этом — чистая девичья душа, нежная и красивая…

Люда Помазанова:

— Если был концерт в нашем клубе, Надя всегда участвовала. Любила читать стихи. Она очень хорошо читала Маяковского. Она на все находила время. И на поэзию, и на работу, была заместителем начальника «Комсомольского прожектора» аэропорта… Она на все находила время…

— Помните, как она «Мать» читала: в зале плакали люди? — вставляет Дуся.

— А вы помните, как она в походе, в горах, когда все устали и начали хныкать, пошла под дождем, веток набрала, костер разожгла?..

— Помним…

Над домом, над самой крышей дома, где мы сидим, прошел на посадку самолет…

— А помните, как в Тбилиси на спартакиаду ездили? — спросила Люда Помазанова. — Надя выручила всех. Заболела девушка, которая должна была бежать и прыгать в длину. Надя ее заменила, хоть вообще-то она баскетболом увлекалась. Правда, еще и туризмом. Недавно норму на значок «Турист СССР» сдала. Ну а тут видит такое дело: «Ладно, я и прыгать, — говорит, — буду и бежать. А вы только аплодируйте».

Зашел в комнату молоденький пилот, долго слушал наш разговор, сказал:

— Она музыку Прокофьева любила. Говорила: «Серьезная музыка делает веселых людей задумчивыми».

— Прокофьева ей Володя из Ленинграда прислал, — сказала Дуся. — Вон пластинки.

— Она хотела поступать в институт, — сказала Люда.

— Я представляю ее в последний момент. Хотя не знаю еще, что произошло в воздухе, — тихо проговорила Дуся, — я представляю, как она повернулась, как посмотрела в глаза бандитам, как напряглась. Как стала на защиту экипажа, на защиту сорока пяти пассажиров. Я все это представляю…

ОТРЫВОК ИЗ ВЫСТУПЛЕНИЯ ГЛАВНОГО РЕДАКТОРА «КОМСОМОЛЬСКОЙ ПРАВДЫ» НА РЕДАКЦИОННОЙ ЛЕТУЧКЕ В ГОЛУБОМ ЗАЛЕ

«…Об этом трудно говорить. Мы, как и все советские люди, тяжело переживаем это событие, героическую смерть комсомолки.

…Произошла драма, в которой были совершены подвиг и преступление. Каждое ведомство, каждая сторона, к этому делу причастная, по-своему оценивает инцидент. И только пресса находится в положении, при котором нужно давать наивысшую, не связанную с функциональными соображениями оценку событию.

…Мы стали истинными истолкователями происшедшего. И прежде всего истолкователями гибели Нади Курченко. Мы рассказали о ее последних минутах, но не только об этом. Мы пошли дальше самого инцидента, посмотрели, что успела эта девушка сделать за свои девятнадцать лет, как она жила, о чем мечтала, что любила, и мы увидели, что это настоящая фигура современного молодого героя, воспитанием которого мы занимаемся. Ее жизнь и смерть стали ответом в дискуссии «Есть ли в жизни место для подвига». Простая девятнадцатилетняя девушка, работавшая на второстепенном рейсе, который и длится-то всего двадцать пять минут, оказалась перед ситуацией, где ей не надо было решать за секунды, как себя вести. Она, не задумываясь и не колеблясь, поступила так, как должен поступить настоящий человек. В этом огромная значимость происшедшего…»

ПИСЬМА

«Я читала о Наде в «Комсомолке», и мне казалось: разучусь улыбаться — так горько было. Надю я раньше не знала, но все равно она стала мне лучшим другом. Я представляла ее себе в школе, в семье, на работе.

Проходят дни. Я храню газету с фотографией Нади. Снова и снова вглядываюсь в ее лицо. Пытаюсь сдержать слезы.

Ей было всего 19, почти столько же и мне…

В дни, когда газеты писали о бандитском нападении на «АН-24», о подвиге и гибели Нади, в нашем большом городе у газетных киосков выстраивались длинные очереди. Читали прямо на ходу или присев тут же на скамейку.

Раньше я была трусливой, боялась даже летать, уж лучше поездом. Но теперь в сердце нет больше трусости. Хочу тоже стать стюардессой.

Я мечтаю обязательно побывать в Сухуми, принести цветы в парк, где похоронена Надя, побродить по летному полю, откуда уходил в рейс ее самолет, посмотреть в глаза ее друзей и сказать им, что я готова прожить жизнь так же, как Надя. Всей жизнью своей готова отомстить за кровь наших летчиков, за простреленное сердце Нади Курченко, за ее счастье, которое не сбылось, за безмерное горе ее матери…

В письме моем осталось столько невысказанного, но главное — я буду сверять теперь свою жизнь, свои поступки с Надиными».

Марина Сальникова

г. Свердловск

* * *

«На комсомольском собрании ткачей Первой фабрики города Чайковского решили посадить аллею имени Нади Курченко. На следующий день уже белели в парке березы. Березы — словно символ Родины, которую любила Надя».

Ф. Гавшин

Чайковский,

Пермская область

* * *

«Дорогая редакция! Недавно у нас вышел спор с друзьями о том, что такое подвиг. Большинство моих товарищей считает, что на подвиг способны только исключительные люди, готовые на самопожертвование, не боящиеся смерти.

А по-моему, Подвиг может совершить любой. В самых обычных условиях. Только он должен быть просто хорошим человеком. Трус и эгоист подвига не совершит, потому что подвиг — это не для себя, а всегда для других.

У нас есть соседка по лестничной площадке. Зовут ее Ирина Бенько. После войны она училась в школе, жила в Западной Украине. Тогда в тех краях еще бесчинствовали скрывавшиеся в лесах бандеровцы. Ее одноклассницу-комсомолку убили прямо на ступеньках школы. Соседку нашу отговаривали, запугивали: «Выйди из комсомола. Убьют!» — но она не отступилась. При этом никогда не считала и не считает, что ее комсомольская работа в тех условиях была подвигом. Работала себе — и все: «А бандиты, что ж, — я не одна ведь была», — так она говорит.

И такой она обыкновенный и простой человек, что иногда кажется, что товарищи мои были правы: разве это подвиг — без выстрелов, без острых ситуаций. А все-таки, мне кажется, дело не в этом. Главное, я думаю, в том, чтобы все свои силы, мужество, умение, убежденность отдавать людям. В любых условиях, в любое время. И пусть о героях не всегда пишут, пусть они сами считают себя обычными людьми, пусть не всегда романтичны условия их подвига, но каждый из них за всех, а все за одного. В любое время и в любых условиях».

Т. Борисов, ученик 10-го класса

Московская область

* * *

«Скептики заявляют, что подвиги совершаются лишь в определенных условиях. Согласимся с ними на минутку. Пусть для мужественного поступка нужны какие-то условия, но ведь «…нет героев от рождения, они рождаются в бою». Настоящий человек меньше всего думает о подвиге, он просто совершает его».

Таня Тарасова

г. Нерчинск,

Читинская область

ПОЛЕТ

Борт самолета «АН-24» имени Нади Курченко

«АН-24» вырулил на взлетную полосу.

— Добрый день, уважаемые пассажиры. Вы находитесь на борту самолета имени Нади Курченко…

Самолет оторвался от земли.

Бортпроводница Люда Абросимова прошла в направлении пилотской кабины.

— Рейс выполняет экипаж Сухумского управления. Командир корабля Важа Палиани…

Самолет сделал разворот и лег на курс. Внизу были острые горы.

Все как обычно. Самолет как самолет. И полет как полет. Только рядом с местом гибели Нади — ее фотография.

Все как обычно. Самолет как самолет. Только с мемориальной доской: «Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении комсомолки Надежды Курченко орденом Красного Знамени…» Рядом с местом ее подвига.

Все как обычно. Только чувство такое, будто долго ждал встречи с хорошим другом — дверь отворилась, и тебе говорят — друг твой погиб, вот его письма.

Надя смотрит на пассажиров.

Самолет летит высоко над землей. Яркое солнце.

Мы называем самолеты и пароходы именами очень дорогих нам людей, чтобы эти люди всегда находились с нами, были среди нас. Мы обращаемся к ним в трудные минуты испытаний, обращаемся в раздумье. Они помогают нам почувствовать глубину нашей ответственности за все, что происходит вокруг.

Надя смотрит на пассажиров — ей виден весь салон «АН-24» № 46256…

Наши чувства к героям, наш интерес к их жизни, их подвигу никак не зависят от хода времени. Годы отделяют нас от событий, но не от людей, в них участвовавших. Прошло много лет с того момента, когда высоко в небе Гастелло принял решение направить ревущий факел на врага… Когда Космодемьянская… Когда Матросов… Когда… События остались далеко позади, а люди идут рядом с нами.

Самолет подлетает к Зеленому мысу. Драма произошла на траверзе мыса.

…Каждое утро, приходя на работу, я смотрел на письма, которые вносили в редакционный кабинет. Со дня опубликования первых репортажей о Наде письма приносили каждое утро, приносили днем и приносили вечером. Улетая на встречу с Надиным самолетом, я знал, что писем уже около четырех тысяч. Они продолжают идти, внимание людей не ослабевает, но характер почты меняется. В строках писем — память, и размышления, и диалог с Надей. Вот, например, письмо, о котором сейчас, находясь на борту Надиного самолета, нельзя не вспомнить:

«Работаю я на авиационном заводе. 5 ноября к нам прибыл для ремонта самолет Аэрофлота «АН-24». У нас шел холодный дождь, сумасшедший был ветер на бетонке. …Комсомольцы, все рабочие завода решили провести ремонт самолета в кратчайший срок. Ремонтные работы будут вести лучшие специалисты бригад коммунистического труда. Мы… часто говорим, пишем о патриотизме, о воспитании этого чувства. Все это очень правильно, но порой воспринимается как-то буднично, что ли. Но здесь, в этом раненом самолете, у разбитой дверки в пилотскую кабину, вот здесь, где упала Надя, по-особому остро воспринимаешь, чувствуешь значение этих слов…» — это строки из письма рабочего авиационного завода Александра Чубова.

Полет продолжается. Все как обычно. Только ни в одном самолете не услышишь того, что услышишь в этом.

Люда Абросимова подходит к одному креслу, потом склоняется у другого: рассказывает…

Пассажиры спрашивают о новом экипаже самолета. Люда рассказывает о Важе Палиани, о молодом механике Викторе Мартынове, о втором пилоте Удесиани… Все они знали и ценили Надю, все они работали с Надей…

Самолет летит высоко над землей. Перед рейсом на поле аэродрома я разговаривал с Сулико Шавидзе, вторым пилотом «АН-24». Он летает, у него все в порядке.

— Сулико, — спросил я, — что с командиром, с Жорой Чахракия?

— Лучше, — сказал Сулико, — с палочкой уже ходит.

А потом я встретил Оганеса Бабаяна. Врачи пустили его в пробный рейс.

А Надин самолет летит.

Я сижу в конце салона и представляю, как это будет выглядеть через год. В салон Надиной машины войдут пассажиры, увидят фотографию Нади, их встретит молоденькая девушка — стюардесса. Наверное, вздрогнут: так будут похожи их лица.

— Добрый день, уважаемые пассажиры, — скажет Тамара Курченко, — вы летите на самолете имени Нади Курченко…

И тогда все поймут, что Тамара — родная сестра Нади, и по возрасту все определят, что она только окончила школу…

Я об этом сейчас думаю, потому что знаю: так это и будет, Тамара обратилась с просьбой в Аэрофлот, и ей пошли навстречу, она станет стюардессой на самолете имени своей сестры[2].

Самолет как самолет. Полет как полет. Пусть память о Наде помогает в полете нам всем…

КАК СПАСАЛИ АЛМА-АРАСАН

Битву с огнем вели около 2 тысяч человек 35 часов подряд. Дым пожарища был виден далеко. Дым принимал форму гигантской черной линзы.

Общую картину всего, что происходило в урочище Алма-Арасан, можно было охватить только с вертолета. Вековые тянь-шаньские ели пылали, как бензиновые факелы. Тысячи птиц покинули леса и кружили над голыми скалами.

Внезапно вспыхнувшее пламя грозило уничтожить знаменитый курорт Алма-Арасан, гидроэлектростанцию, посылающую энергию к близкому городу, строения пионерских лагерей, расположенных в Большом Алма-Атинском ущелье, удивительные по красоте голубые тянь-шаньские ели на громадной территории горных склонов.

Сигнал о пожаре был принят утром в субботу. От места ЧП до Алма-Аты 10—13 километров. Работниками ГАИ были перекрыты улицы и проспекты города, которые вели к асфальтовой стреле в Большое ущелье и по которым с минуты на минуту должны были пройти сотни машин с солдатами, курсантами пограничного училища, школы милиции МВД СССР, медиками, всеми, кто спешил на борьбу с огнем.

Машины шли на предельной скорости. Дым пожарища был виден далеко впереди. На большой высоте дым принимал форму гигантской черной линзы с серыми протуберанцами по краям.

С двух сторон пылающей сопки шумели горные потоки. Но воспользоваться их ледяной водой было невозможно. Ведь воду надо было подавать на высоту в несколько километров.

Огонь сползал с вершины к подножию по всей многокилометровой окружности сопки. Навстречу огню с двух сторон: двинулись люди. Соседние, уходящие пиками в дымное небо сопки, покрытые высушенными за два знойных месяца елями, замерли в неподвижной обреченности.

Битву с огнем повели около двух тысяч человек. С двух сторон пожарной зоны, на каменистых берегах быстрых рек, расположились штабы, раздались первые команды, заработали рации.

…Фронт, по которому повели наступление на пожар курсанты школы милиции, растянулся на 3,5—4 километра. Парни лезли вверх по крутым, иногда отвесным лощинам. Дым ел глаза, дышать было трудно, видимости не было никакой.

— Группе Тюрина отойти влево, — прозвучала вдруг по рации команда генерала Николая Николаевича Лунева. — Срочно в сторону!

Через несколько секунд по лощине с сухим грохотом и лязгом пролетели десятки тонн каменных валунов.

Это было первое предупреждение о главной опасности горных пожаров. Обгоревшие кусты, державшие до этого камни густо сплетенными ветками, отпускали валуны из плена, и те, набирая скорость на крутизне, увлекали за собой вниз все, что встречалось на пути. А на пути были тоже камни. Каменные реки неслись навстречу движущимся вверх людям — реки неожиданные, стремительные.

Комсорг школы милиции Владимир Петренко, четыре часа подряд вместе с ребятами бивший пламя, вдруг закричал: «У меня горят ноги!» К нему бросились, помогли вырвать увязающие в огненном торфе ноги. Володя сбросил дымящуюся обувь, счистил с левой ноги остатки расплавленного эластичного носка, ему перебинтовали ногу, он обулся и снова вступил в схватку. Обожженная нога кровоточила, а комсорг продолжал работу еще пять часов.

Другая опасность горных пожаров заключалась в следующем. Десятилетиями осыпались и снова рождались, чтобы осыпаться, хвойные иглы. Сейчас их толщина здесь была около метра. Огонь, проникая на всю глубину слоя, залегал в нем и незаметно накалял хвойный торф до плавления. Ребята проваливались по колено, обжигали ноги. А сверху угрожали камни, сбоку — пылающие тяжелые лапы елей…

Дым покрыл все ущелье, и руководить расстановкой людей снизу, где был расположен штаб, становилось все труднее.

…Генерал Лунев вскочил в «газик» и попытался подняться по серпантинной дороге на соседнюю сопку, к строениям курорта Алма-Арасан. Но в это мгновение над северной частью горящего массива поднялся вихревой ветер, завертелся смерч, поднимая в небо обильные клубы дыма, искры, ветки, траву. Те участки, которые были уже отвоеваны у огня, вспыхнули вновь. Ветер за секунды возвращал огню то, что в течение нескольких часов отнимали у него люди. Генерал вернулся на берег, к штабу. Угроза полной потери видимости повисла над всем фронтом пожара.

Подполковник милиции, преподаватель школы Владимир Николаевич Тюрин начал терять сознание. И он, и другие, кто был рядом с ним, — комсомольцы Саша Нестеров, у которого камнями разбило рацию, Идрис Бектаев, которому обожгло ноги, Ергали Турмагамбетов, другие ребята, — задыхаясь в едком, плотном дыму, были вынуждены на короткие доли минуты выскакивать из дыма и приближаться к обжигающему, ослепительно сияющему пламени. Тут был раскаленный, но зато чистый воздух.

Через несколько часов многие не могли уже работать лопатами, топорами и пилами — отравленные дымом, они слабели, теряли силы. Единственное и лучшее лекарство в таких случаях — молоко. О его доставке к подножию сопки уже позаботились. Никогда еще машины с молочными цистернами не мчались на такой скорости.

…Подняться на крутую гору с пустыми руками в ясный тихий день и то очень трудно. Это прекрасно понимал Ергали Турмагамбетов. Но он не думал об этом, он взвалил на спину 40-литровый бидон и пошел вверх в дыму по крутым, неустойчивым камням, по оползающей дымящейся хвое. Он прошел 100 метров, поставил бидон на каменистый уступ. Мимо летели горящие, с растерзанными корнями пни, зажигая на своем пути кусты, стволы, ветки. Ергали должен был каждую секунду быть готовым увернуться от этих прыгающих огненных страшилищ. Он снова карабкался вверх, вверх, вверх, и конца подъему не было видно, и даже на метр впереди не было видно ничего. Он карабкался 300, 700, 900 метров, а 40-литровый бидон становился тяжелее, тяжелее. Когда Ергали достиг задыхающихся от дыма ребят, позади осталось почти 2 тысячи метров. Ергали упал и на какое-то время потерял сознание. Его тоже отпаивали молоком.

Теперь мы хотим лишь на одну минуту прервать репортаж о героизме и товариществе и сказать вот о чем. Причиной пожара на Алма-Арасане был костер, разожженный так называемыми туристами. Огонь выгнал из лесных массивов целую армию гитаристов, аккордеонистов…

Мы, журналисты, не могли осуждать Лунева, приказавшего задержать всю группу и оставить ее здесь до конца битвы с огнем. Мы уверены, что и вы, читая эти строки, не осудите его действия.

На противоположном склоне пылающей сопки вели борьбу с огнем воины Алма-Атинского гарнизона. Слева и справа от них по фронту — курсанты высших командных общевойскового и пограничного училищ. Казалось, что никакое солнце не в состоянии сейчас пробить густую завесу удушливого дыма, повисшего над горами Заилийского Алатау.

Однако победа, кажется, близка. Высота покорена. Дым нехотя отваливает вниз, в урочища Озерное и Проходное. На месте сказочного леса — черная горбатая плешь в несколько десятков гектаров.

Пахомов с группой курсантов отходит. Нелегко спускаться по кручам. Но отчего вдруг беспокойно закружил вертолет? Его пилот Николай Головченко и летчик-наблюдатель Виктор Половчук зависали над огнем, помогали координировать работу сотен людей на вершине. Сейчас этот вертолет стал вдруг совершать круг за кругом над северным склоном сопки. Новый очаг огня? Где? Пахомов с ребятами останавливаются. Вертолет несется над самой седловиной хребта: действительно, новая вспышка пламени.

…Испытание продолжалось почти двое суток.

Мы не знаем, чем занялись вернувшиеся с линии огня солдаты гарнизона и курсанты общевойскового и пограничного училищ. Но вот ребята из школы милиции, приехав к себе, помылись, поужинали и попросили прогнать самый лучший кинофильм в своем клубе. Когда же руководители школы вошли спустя 30 минут в зал, то увидели, что действие на экране шло своим чередом, а весь зал дружно спал.

На Алма-Арасане, у самых ледников, еще видны голубые параболы дыма, у самого курорта ревут «КРАЗы», гремят бульдозеры, экскаваторы. Шофер корреспондентского пункта «Комсомольской правды» Николай Кутьин с большим трудом ведет машину вниз, к нормальной дороге, к городу, виднеющемуся далеко внизу…

К НАГРАДЕ — ОДНИХ, К ОТВЕТУ — ДРУГИХ

Материал вызвал большую читательскую почту: люди выражали признательность тем, кто, рискуя жизнью, вел двухсуточную, изнурительную схватку с огнем. Но не только эта естественная дань героизму и мужеству объединяла письма читателей. В каждом из них совершенно отчетливо ставился вопрос об ответственности тех, кто повинен в подобных происшествиях.

«Я преклоняю свою седую голову перед мужеством курсантов-комсомольцев алма-атинского общевойскового и пограничного училищ, школы милиции: они действовали смело, решительно, с ясным сознанием того, что ведут битву за спасение народного достояния. Но я осуждаю либеральное отношение к тем, кто своей преступной безответственностью вызвал губительный пожар. Группы так называемых туристов, задержанных на месте происшествия, нужно было, во-первых, заставить драться с огнем, а во-вторых, судить по всей строгости наших законов».

Д. Василенко

г. Ставрополь

* * *

«Все, что происходит безнаказанно, повторяется. Два года назад у нас в Севастополе туристы рубили деревья для костра в городском парке. Все сошло с рук… Когда я была моложе, сразу после войны, мы посадили вдоль всего пляжа молодые деревца и кустарники. Пятнадцать лет я не была здесь. Недавно приехала и не узнала этих мест. Деревья и кусты сломаны, покалечены, изуродованы… Люди, которые не задумываясь губят один зеленый куст, вполне способны уничтожить тысячи кустов или деревьев. Часто приходится слышать объяснение подобного варварства: человек, мол, не желая плохого, развел костер в лесу (от которого тем не менее лес сгорел). Сознательный поджог леса носит совершенно ясное определение. Но разве безответственность, вызывающая драмы, подобные алма-арасанскому пожару, не является преступной?»

А. Медведева

г. Севастополь

* * *

«Нам нужно повсеместно, ежедневно уделять внимание воспитанию у человека уважения, любви к природе. И воспитывать такую любовь нужно с детсадовского возраста, а не тогда, когда шестнадцатилетний парень ломает дерево, поджигает ветки елей, считая это преступление невинной шуткой».

З. Юнаш

г. Альметьевск

Авторы писем единодушны в своей оценке поведения участников битвы с огнем. Готовность к подвигу, самоотверженность в моменты наивысшего напряжения, подчеркивают они, воспитываются всей нашей действительностью, характеризуют духовный, нравственный облик советского человека.

* * *

«Начав читать статью в вашей газете, — пишет Н. Серов из Ленинграда, — я не сомневался, что речь пойдет о достойном поведении людей, оказавшихся на месте событий. Сыновья также читали статью, и, когда мы обсуждали ее все вместе, парни мои высказывали восхищение действиями своих сверстников в сложившейся обстановке. Как отцу мне было приятно видеть готовность и желание сыновей быть похожими на героев алма-арасанского происшествия, молодых солдат, курсантов…

Слишком несоизмеримыми являются самоотверженность одних и безответственность других».

«Почему так происходит? Пусть с горечью, с сожалением, но можно понять ситуацию, при которой причиной драмы является шалость ребенка. Но ведь в данном случае речь идет о взрослых, сознательных людях?!» — пишет В. Ковалева из Донецка.

Письма читателей говорят о том, что не может быть двух мнений: легкомыслие в подобных случаях должно квалифицироваться как преступление, требующее наказания. И если совершенно очевиден факт, что мы обязаны беречь природу как народное достояние и строго спрашивать за варварское отношение к ней, то не менее очевидным, наверное, должно являться и то, что мужество и готовность людей к смелым поступкам, их физические и духовные силы также должны считаться нашим ценным, вернее — бесценным, достоянием. И даже самое малое истощение и отвлечение этих сил бездумностью поджигателя-разгильдяя должно рассматриваться как серьезное преступление. Алма-арасанский пример дает право на подобную постановку вопроса об ответственности за беспечность…

ТРОЕ В ДАЛЬНЕВОСТОЧНОЙ ТАЙГЕ

…Потом был самолет и возвращение домой, где два с половиной месяца, днем и ночью, их ждали, не веря ни во что, кроме встречи.

Они попрощались с геологами поисковой экспедиции, с которыми работали все лето. База находилась на среднем течении реки Нелькан. Стоял конец сентября, к тайге только подкрадывались холода, до морозов было еще далеко.

Они вышли в путь с оленями и собаками. Им предстояло находиться в дороге не больше полумесяца. Одеты были так: в легких куртках, в резиновых сапогах, без шапок, без рукавиц. Эта одежда вполне отвечала тому времени года, какое выпадает на окончание геологических работ. Ни один каюр, ни молодой, ни старый, не станет зря таскать с самого лета лишним грузом зимнюю одежду.

Они ехали на ездовых оленях, а остальные олени шли в связках. Было всего двадцать семь оленей. Каюрами были комсомольцы: двадцатилетний Виктор Макаров, девятнадцатилетний Виктор Романов и двадцатипятилетний Анатолий Попов. «Сопровождали» отряд веселые псы Мальчик и Тюлька.

«Срочная. Хабаровск. Начальнику геологосъемочной экспедиции Дальневосточного геологоуправления. Каюры вашей экспедиции Попов Макаров Романов полевых работ не вернулись просим принять срочные меры розыску. Слепцов».

Владимир Петрович Слепцов, председатель колхоза «Улгэн», приехал в Ивановское из отпуска, и весть о том, что каюры не вернулись, была самой первой вестью, коснувшейся его ушей.

Он тут же дал телеграмму в Хабаровск.

Вторая телеграмма ушла из Экимчана.

«Срочная. Хабаровск ДВГУ. Селемджинский райисполком просит немедленно организовать поиск трех каюров колхоза «Улгэн» работавших распоряжении Варзапова. Результат телеграфируйте райисполком. Предрика Стырно».

Александр Александрович Стырно, кроме того, что сразу же, узнав о случившемся, дал телеграмму в Хабаровск, куда к зиме съезжаются после полевых работ все геологи Дальнего Востока, еще немедленно поставил обо всем в известность первого секретаря райкома партии Александра Максимовича Софронова. Так здесь уже повелось — и Софронов, и Стырно, и другие руководители большого таежного района даже не представляют себе дел более неотложных, чем необходимость срочно, подчинив этому все средства, начать поиск людей, заблудившихся в тайге.

Впоследствии было подсчитано, что поисками была охвачена площадь в 18 тысяч квадратных километров.

Они шли уже несколько дней. Тропа была во многих местах изрезана вездеходами, их глубокие следы уходили в разные стороны, и каюры из-за этого часто сбивались с пути. Они вышли по чернотропу, но через несколько дней повалил сильный мокрый снег, с океана надвинулся густой туман. Однажды они попали на большое пожарище, и им пришлось пробираться через завалы. Три дня они искали тропу, а снег усиливался — живая белая стена. Потом они нашли тропу охотников, со старыми капканами, местами ночевок. Как-то ночью услышали сильный треск веток, лай Мальчика и Тюльки. Схватили карабины, фонари — к ним пришел медведь. Это был первый визит косолапого, но пока что визит безобидный. Второй оказался драматичным. Они остановились у озера Бокан. Снова шел мокрый снег, а потом полил дождь. Всю ночь гудел ветер. Озеро Бокан находится на мари, как называют здесь заболоченную местность, к озеру подступают сопки, и олени ушли к вершинам сопок искать корм. Ребята пускали оленей пастись только связанными по нескольку голов, так как в поисках грибов олени разбредаются в разные стороны — попробуй потом собери. В эту ночевку олени тоже паслись, и к одной тройке пришел медведь. Утром ребята обнаружили у вершины сопки следы нападения: все три оленя были задраны. Остальных пришлось искать несколько суток — разбежались.

Однажды задержались прямо на мари: дожди начались невероятные, в палатке пережидали. Места болотистые, тропа не сплошная, пропадает, а как гари начались, совсем тропу потеряли. Потом нашли, но оказалось, что это другая тропа…

Анатолий Попов: «Геологи нам карту местности дали. Но там главное русло не обозначено. Речек много, а какая куда впадает, не разберешь».

Сперва они переправились через Галам. Это была одна из самых опасных рек. По праву старшего Анатолий первым проверил брод. Олень еле-еле доставал дно под тяжестью Анатолия. Ледяная вода толкала упруго и сильно. Остальные олени переправились вплавь. Затем ребята, промокшие, ехали несколько километров, пока не нашли корм для оленей. Тогда только устроили привал.

…Время шло. Они достигли речки Гербикан и здесь вот, приняв Гербикан за речку Шевли, сбились с пути… Идти становилось труднее и труднее и в конце концов стало невозможно вообще. Снег набивался через верх в резиновые сапоги, олени проваливались по живот, и погонять их становилось все труднее и бессмысленнее.

Они разбили палатку и в эту ночь устроили первое совещание. Как двигаться дальше?

— Мы должны попытаться смастерить хотя бы одну пару лыж, — сказал ребятам Анатолий.

— Почему только одну? — спросил Виктор-младший. — А как нам двоим идти?

— А почему ты решил, что я буду один идти на лыжах? Будем идти по очереди. Нужна одна пара, три делать долго…

Они нашли хорошую ель, вырубили топорами короткие доски, а потом обработали их ножами. Подержав в расщелине концы «лыж» в таком положении, что они загнулись, каюры тронулись в путь. Впереди на лыжах шел Анатолий, по мягкой лыжне за ним шли олени без вьюков и делали лыжню плотной. Следом шли олени навьюченные и еще сильнее утрамбовывали лыжню. Замыкали колонну ездовые олени, на которых ехали верхом оба Виктора. Эти олени уже шли словно по твердому насту. Потянулись дни за днями — каждый день лыжники менялись.

Это изобретение, достойное высшей похвалы самых опытных каюров, было безусловным спасением в тех обстоятельствах, в которых ребята оказались.

Они потеряли счет дням…

С самолета уже были обследованы бассейны полутора десятков рек. В исходную точку, откуда ребята начали свой путь, забросили на вертолете поисковую группу во главе с Ильей Захаровичем Макаровым — отцом Виктора. «Я больше не могу ждать, — сказал Макаров-старший Владимиру Петровичу Слепцову, — ты ищи на самолете, а я пойду по земле». Но они смогли обследовать только водную переправу на приустьевой части реки Ира. Внезапный снегопад остановил их движение: снег покрыл тайгу, сопки и замерзшие реки слоем свыше метра…

Однажды к вечеру, когда парни перешли через очередную речку и сделали привал, Виктор Макаров сказал: «Все. Делим последнюю лепешку».

Кончились мука, сахар, соль. Потом вообще все кончилось. Пришлось забить оленя. Потом они подстрелили двух лосей. У них осталось семь патронов.

Они укрывали головы тонкими мешочками из-под продуктов. Сделали унты из переметных сумок — теперь они были в брезентовых унтах… Снег не попадал больше сверху, но ступни ног стыли от мороза.

По ночам вокруг оленей кружили рыси.

Каждый вечер они рубили хвойные ветки и на них устраивались на ночлег. Ели снег.

Однажды, когда Анатолий почувствовал, что ребята сдают, он высказал мысль, которая придала им сил. Он сказал: «Пройдем еще несколько дней и станем на зимовку, будем ждать весны». Конечно, это звучит парадоксально: ждать весны! Но парадокс здесь только кажущийся. Люди, теряя силы и надежды, уже не могут черпать уверенность в завтрашнем дне, потому что день сегодняшний, многократно повторенный, не обещает никаких изменений и завтра. В это время, когда человек рассуждает так или вовсе уже не рассуждает, а отказывается верить в спасение, в это время ему вдруг говорят о далекой весне, говорят спокойно и убежденно — тут у него просыпается чувство, порожденное спасительной перспективой. «Мы доживем до весны!» — думали каюры, и в этом было спасение.

С таким настроением они проснулись утром. Тронулись в путь. Через полчаса они увидели следы оленей. И каждый из них понял: это следы домашних оленей. Ребята потеряли от радости головы. Они шли, не останавливаясь ни на минуту, шли час, два, пять, шесть часов подряд, выбивались из последних сил, но шли по оленьим следам без остановок. На закате солнца между соснами они увидели грубо сколоченную, реальную, «живую» сторожку…

Вышла женщина — только вскрикнула. Она увидела черные лица мальчишек, лохмотья на головах и ногах, увидела их слезы… Это была жена оленевода Николая Яковлева, сам он был в это время в тайге, но здесь был его отец Илья Яковлев, которому 127 лет, и он сказал ребятам, что они молодцы — теперь из них выйдут настоящие каюры и настоящие мужчины. Им дали шапки, теплую одежду, и рано утром они тронулись в последний переход, к метеостанции, которую указал им оленевод…

…Потом был самолет и возвращение домой, где два с половиной месяца, днем и ночью, их ждали, не веря ни во что, кроме встречи…

…У нас много лесов, бесконечно большая тайга, есть пустыни и горы — длинные цепи гор. Каждый день в пустыни, леса и горы уходят люди обживать очень трудные места. И при этом иногда случается так, что кому-то не повезет. Тут спасает только одно — стойкость, мужество. Но подвиг и мужество ценны не только своим свершением — они бесконечно ценны как пример для других. И когда кому-то выпадает тяжкое испытание, он вспоминает людей, уже победивших и сдавших главный экзамен. Вот поэтому мы рассказали о трех ребятах, сдавших суровый экзамен в самом начале жизни — они ведь очень молоды.

ИЗ МНОГИХ РАЗГОВОРОВ — ОДИН

Это было в немецком городе Карл-Маркс-Штадте во время встречи с молодежью. Каждый из нас отвечал на вопросы. Мы сидели в высоком спортивном зале, за длинным узким столом. Вдруг я услышал, как один парень сказал:

— А вот у вас, в Советском Союзе, на Дальнем Востоке, заблудились в тайге три молодых человека и вернулись живыми. Интересно, — закончил он, — остались они друзьями, когда вернулись, или разошлись?

— А почему вы ставите вопрос так? — спросил мой сосед, молодой инженер из Ижевска, — я читал эту статью тоже, но…

Парень, который задал вопрос, передал инженеру номер «Юнге вельт». Я увидел в газете полную перепечатку из «Комсомолки» статьи «Трое».

— Пусть задает вопрос до конца, — вмешался я, — эту статью писал я.

— Вы не удивились тому, что спросил Курт? — сказала девушка с короткими золотистыми волосами. — В журналистике и литературе приводится много фактов, когда люди не выдерживают длительного контакта в тайге или во льдах…

— Мне пришлось встретиться с оленеводами через двое суток после их возвращения из тайги, — сказал я. — Вылетел на Дальний Восток, приехал в таежный поселок, мороз стоял в те дни пятьдесят градусов.

— Сколько-сколько? — переспросили многие у переводчика.

— Пятьдесят, — сказал я снова. — Однажды в дороге, у подножия горы Эзоп, у нас сломалась машина, и мы слышали, как стреляют от мороза сосны.

— А как можно дышать в такой мороз? — спросил кто-то.

— Можно, но легкие болят, если с мороза попадаешь сразу в теплый дом. Так вот, — продолжил я. — Мне пришлось увидеть ребят через два дня после таежной эпопеи. Они держались друг друга, наперебой приглашали нас с коллегой в гости, по-детски радовались спасению и были как родные братья…

— А как они вытерпели два месяца в тайге?

— Они не паниковали. А от морозов защищались как могли.

— Железным надо быть, — сказал Курт.

— Те ребята выполняли долг, — сказал парень в военной форме, на вид совсем мальчишка, — правильно? А мы говорим о градусах жары и мороза.

— Правильно, — ответил я. — Они не бросили стадо оленей. Несмотря ни на что.

В разговор снова вмешалась девушка с золотистыми волосами. Она попросила срочно перевести:

— Главным испытанием для человека была и будет среда.

— А у нас много асфальта, — сказал Курт.

— Курт, — сказал я, — в Оксфорде один студент убеждал меня в том, что сегодня в мире не осталось настоящих приключений для мужчин. Он говорил так же, как и ты, — все в бетоне и асфальте.

— Так не только он и я говорим, — улыбнулся Курт.

— Поэтому, — продолжал я, — тот парень оправдывал стремление некоторых людей создавать для себя максимум неудобств и трудностей. Одни в бочках переплывают океан, другие прыгают с зонтиками в пропасть.

— Если ты сильный и мужественный человек, — сказал молодой военный, — ты проявишь эти качества и в городе. На асфальте.

— А как узнаешь, на что ты способен? — спросил Курт. — Нужно попасть в первобытную ситуацию. А город предлагает испытания только голове, а не сердцу и мышцам.

— И все-таки я предпочитаю обо всем этом только читать, — повела плечами, словно от холода, девушка с короткими золотистыми волосами.

Многие засмеялись. А Курт в заключение сказал:

— Давайте не спорить. Давайте напишем тем трем ребятам на Дальний Восток. И все у них узнаем.

— Да, да, да, — согласились многие.

Я дал адрес.

НАВОДНЕНИЕ

Над далекими плавнями вспыхивал и гас тонкий луч прожектора: кто-то просил о помощи. В густой темноте, левее вспышек, не было видно ни искры света. Сутки назад там светились огнями окна рыбацких домов…

В Краснодарском аэропорту грузят на машины разбитые ураганом стекла. В здании аэровокзала гуляет ветер. На улицах города поваленные деревья и спирали оборванных проводов. В нескольких кварталах горят дома. Только что погашено пламя, вспыхнувшее от замыкания электросети. Эти строки передаются из помещения оперативного штаба, ведущего борьбу с обрушившимся на край бедствием.

Ураган налетел неожиданно. Циклон зародился западнее Англии, «скользнул» по Европе, зашел со стороны Азовского моря и буквально взорвался над Краснодарским краем. Невероятной силы шторм на море вызвал прилив воды на прибрежную зону. Ветер со скоростью сорока метров в секунду и четырехметровый водяной вал ударили по поселкам Чайкино, Вербина, Перекойка, Замосты. Дома скрылись под водой. На помощь пострадавшим спешат сотни добровольцев, над затопленными селениями кружат вертолеты, полным ходом идет эвакуация людей. Все — от мала до велика — вступили в борьбу со стихией. Но сейчас наибольшее напряжение, конечно, испытывают воины Краснознаменного Северо-Кавказского военного округа.

В их руках самая необходимая техника: вертолеты, амфибии, вездеходы. С того самого мгновения, когда раздался сигнал тревоги, они, солдаты и офицеры, уже третьи сутки не смыкают глаз, не покидают штурвалов, рулей, микрофонов, походных раций. В 12-балльный ветер, под ледяным ливнем спасают людей от беды.

В Темрюке — центре наиболее пострадавшего района, в горкоме партии сейчас можно встретить и учителя, и школьника, и генерала, и заместителя министра, партийных и советских руководителей края. Здесь круглые сутки работает штаб, сюда идут с докладами вертолетчики, шоферы, водолазы, саперы.

На окраине городка стадион. Наверное, никогда здесь не было так многолюдно, как в эти два дня. Люди стоят на узких скамейках, укутанные в плащи. Бесконечно льет холодный ливень. Тучи идут низко, над самым стадионом. И из-за туч внезапно один за другим появляются вертолеты. Другие вертолеты в это время взлетают с футбольного поля. Когда приземляются новые машины, весь стадион приходит в движение — люди смотрят, кто выйдет из вертолета. Здесь, на стадионе, сейчас находятся родственники, друзья тех, кого ураган застал на морском берегу. Людей снимают с крыш, уцелевших деревьев. Пилоты свозят с берега семьи на стадион. И немедленно принимаются все меры к тому, чтобы разместить, обогреть пострадавших.

Вертолетчики работают до наступления темноты. Но она наступает невероятно рано — от дождливого рассвета до серого дождливого вечера проходит четыре-пять часов. Поздняя осень укоротила дни, резкие порывы ветра усугубляют и без того тяжелое положение пострадавших и тех, кто ведет спасательные работы.

Мы летим над Азовским побережьем. Все вокруг бесцветно, все в желто-серой, почти сизой воде: и небо и земля. Дорог не видно, торчат спички телеграфных столбов, кое-где виднеются грязные, сорванные крыши домов, редкие поваленные рощи.

Над самой водой идут вертолеты Анатолия Малявкина, Виталия Федченко, Эдуарда Кожевникова, Анатолия Полунина. Видно, как один из вертолетов делает разворот, возвращается к месту, над которым только что пролетел, делает круг, идет вниз, доходит до самой земли, вернее, воды, едва сохраняя воздушную подушку, зависает над крышей затопленного дома. На крыше — крохотная фигурка человека.

Из фюзеляжа вертолета выбрасывается веревочный трап. Техник раскачивается на трапе, спускается ниже, видно, как от вращающегося винта бушует вокруг крыши вода, техник ловит за руки человека, теперь уже две крохотные фигурки на трапе, вот они исчезают в фюзеляже, и вертолет, резко поднимаясь вверх, круто разворачивается и идет на Темрюк.

На Темрюкском стадионе мы видели, как из машины выпрыгивали на футбольное поле техники и выливали из резиновых сапог желтую от глины воду.

Одна женщина бросилась к вертолету с завернутым в цветастый старый платок предметом. В платке оказалась эмалированная кастрюлька с горячим супом.

— Я ждала, когда этот парень вернется, — сказала она и показала на техника, смущенно предлагавшего кастрюлю командиру экипажа. — Замерз сынок, аж синий, а я живу у ворот стадиона.

— Вы его знаете? — спросил я.

— Он утром мою сестру с плавней привез, — сказала она. — В грелках сестра лежит. Молится за него.

Когда наступает темная штормовая ночь, к плавням один за другим отправляются транспортеры-амфибии. Солдаты, работающие на транспортерах, целый день не покидали своих нелегких постов в аварийных зонах. Кажется, это выше человеческих сил — снова отправляться еще и в ночные рейсы, но парни словно из железа: сверкают фары, сигнальные огни, уходят в затопленный район транспортеры.

Откуда у молодых ребят, вчерашних школьников, такая выносливость? Откуда такая сила духа, умение точно ориентироваться и работать в неимоверно трудных, непривычных условиях? Ведь, согласитесь, человек большую часть своей жизни проводит не в условиях чудовищного наводнения или землетрясения, человек живет, и растет, и работает в нормальной обстановке, спокойной атмосфере. И испытания, выпавшие сегодня на долю всех, кто ведет битву со стихией, обрушились на людей внезапно. Может быть, неожиданность и внезапность и есть высшие экзаменаторы человеческих сил, духовных и физических?

Эти мысли приходят позже, когда мы возвращаемся снова на берег. А сейчас сквозь освещенные фарами струи дождя мы видим, как транспортер идет напрямую, через густую, глубокую грязь, потом берет вправо и под острым углом срывается в черную воду. С двух сторон мечутся желтые от света камыши.

Видно, как над далекими плавнями вспыхивает и гаснет тонкий луч прожектора: кто-то просит о помощи. В густой темноте, левее вспышек, не видно ни искры света. Сутки назад там светились огнями окна рыбацких домов.

Мы прошли несколько сот метров по каналу. Навстречу плыли тысячи бочек. Их смыло из прибрежных складов. Плыли оконные рамы, куртка, какие-то толстые, разбухшие книги…

Новые транспортеры уходят к плавням. Увидев вдруг под светом прожекторов островок с людьми, солдаты Николай Свешников, Виктор Поддувайло, Василий Самусенко, не ожидая приказа, прыгают с бортов в ледяную воду, переносят на амфибии детей и женщин…

Главная задача сейчас заключается в спасении пострадавших. Переселенцев размещают в соседних городах и станицах. Ремонтируются дороги, населению доставляется хлеб, другие продукты. Секретарь райкома комсомола только что докладывал председателю Государственной комиссии о том, что силами комсомольцев и молодежи закончено восстановление насосной станции, котельной в Темрюкской больнице… В совхозе «Курчанский» закончили ремонт домов, с которых сорвало крыши, восстанавливаются верфи…

Спасательные работы ведутся в труднейших условиях бездорожья, сильного ветра и ледяных, непрекращающихся дождей. В Краснодар идут телеграммы из разных городов страны — предлагается помощь.

ЛЮДИ И СТИХИЯ

Когда приходит большая беда, люди забывают о мелочах. А мелочами в такую пору становится все, кроме человеческой жизни.

— Я боюсь, что кто-то остался в юго-западных плавнях, — говорил в Темрюке один из командующих группой солдат и офицеров.

— Мы прошли их дважды, — отвечал ему старший лейтенант, — с востока на запад и с юга на север. Порвали гусеницы на двух транспортерах. Никого нет.

— Черт с ними, с гусеницами. Берите новые транспортеры и пройдите еще раз.

Я записал этот диалог не потому, что он символичен. Он просто характерен для такой обстановки… Много раз мне приходилось слышать слова, которые говорили председатели чрезвычайных комиссий на местах бедствий:

— Здесь предстоит большая работа, но она не идет и не может идти ни в какое сравнение с тем, что уже сделано по спасению людей…

…Однажды вечером я увидел, как к генералу подошел офицер и сказал:

— В районе плавней, ближе к открытому морю, замечены сигналы бедствия. Сигналы подают наши.

— Выходите на транспортере.

Я представился генералу и сказал:

— Разрешите выйти с ними?

— Простудитесь, — сказал кто-то рядом.

— Не в этом дело, — возразил генерал. — Там ведь никого из жителей не будут спасать. Там застрял наш транспортер. Солдаты.

— Но они спасали жителей? — спросил я.

— Они прочесывали плавни еще раз. На всякий случай. А теперь будем выручать их самих.

— Разрешите выйти с транспортером, — настаивал я. — Нужно ведь поговорить с молодыми солдатами во время выполнения ими задания. Правильно?

— Правильно, — сказал генерал, не меняя выражения лица.

— Надо, наверное, разрешить, — сказал полковник, услышав наш разговор.

— Заговорила родная кровь? — улыбнулся генерал.

Полковник был огромного роста, широкоплечий, с добрым открытым лицом.

— Заговорила, — согласился он.

— Вы военный журналист? — спросил я.

— У него отец был журналистом, — сказал генерал. — Главным редактором «Известий» был… В общем, выпейте спирта, сапоги вам дадут.

Это была одна из тех осенних ночей, когда под открытым небом могут, наверное, оставаться только памятники. Темнота казалась твердой, лил проливной дождь.

— Вон их луч, — показал на юг офицер. — Отсалютуйте им, что мы плывем на помощь.

— Сколько вы уже здесь? — спросил я у солдата, который стоял рядом.

— С самого начала, — сказал он, — трое суток.

— А на службе сколько?

— Тоже с самого начала, — засмеялся он, — второй год.

— В такой переделке впервые?

— Вообще, да, — ответил он. — И они впервые, — и показал на ребят.

Транспортер качнуло, и мы изменили курс: пошли к морю.

— Очень устал?

— Вообще, да, — сказал он. — Спать сначала хотелось. Теперь не хочется ничего.

— Страшно было в первый день? — спросил я.

— Вообще, да, — сказал он и смахнул капли дождя с носа. — Потом привык. Некогда было бояться. Мы спасали детей и женщин.

— Многих спас?

— Я? — спросил он. — Я спас троих. Многие женщины, когда услышали шум волны, привязали себя веревками к деревьям, а детей — к себе, чтобы не смыло. Потом нам приходилось резать веревки ножами…

— Медленно идем, — донеслось слева.

— Грязная вода, — сказал офицер, — бревна, доски.

— Нам бы морской перехватчик, — заявил мой сосед. — И чтоб ни бревен, ни досок — за две минуты достали бы наших.

— За сколько? — спросил второй солдат.

— За десять минут, — прикинул офицер.

— Нам говорили, что американцы испытывают перехватчики со скоростью шестьдесят узлов.

— Они их испытывают давно, — сказал офицер. — Перехватчики «пи-джи-эйч». Мы на таких скоростях работаем регулярно.

— Мой друг на перехватчике служит, — сказал один из солдат.

— Ветер как лед. Называется — юг.

— Вернетесь в часть — согреетесь и отдохнете.

— Сниться все долго будет, — тихо сказал мой сосед.

— Мне тоже снится многое, — признался я. — Видеть приходится всякое.

— А пишете, как правило, другое, — сказал офицер. — На месте стихийного бедствия, мол, все нормально, люди спокойны, довольны. Читаешь — и кажется, что даже лучше становится, когда стихия врывается в село или город.

Я промолчал.

— Я не говорю о вас лично, — повернулся ко мне офицер. — Не обижайтесь. Я пользуюсь случаем.

— Не обижаюсь, — сказал я. — Вы правы. Я готов к коллективной ответственности за глупость одного из нас.

Офицер засмеялся и сказал, гася сигарету о мокрую рейку кузова:

— Коллективно расплачиваются, а не отвечают.

— У вас еще есть сигарета? — спросил солдат.

— Еще полпачки, берите. Хватит.

— До утра будем мокнуть, может не хватить.

— Хорошая закалка для мужчины, — сказал офицер.

— Я не жалуюсь, — возразил солдат. — Я просто говорю, что до утра будем здесь.

— Он не жалуется, — повернул голову второй солдат. — Он раньше всех нас прыгал в воду. Один раз чуть не утонул.

— Неправильно понял, — сказал офицер.

— Моя мать говорила, — сказал солдат, — береги себя, но не ради себя. Тогда и станешь мужчиной.

— Правильно, — согласился офицер. — Мудрая у тебя мать. Подходим к нашим. Приготовиться!

Солдаты взялись за тяжелый колючий канат. Прожектор осветил близкий зеленый борт с номером и звездой, трех перепачканных, замерзших парней.

— Думали, потонем! — раздался с борта мальчишеский голос. — Трансмиссия полетела.

Была мучительная работа. Канат срывался, уходил под воду, его крепили снова, тянули транспортер по открытой воде, потом разворачивали и затягивали в узкий канал, потом выбирались на берег, буксовали в бездонной грязи, добирались на ощупь до бывшего шоссе, а когда, наконец, добрались, наступил рассвет, земля была в тошнотворно молочной слякоти. И была минута, когда не верилось, что есть на свете сухие рубашки, сухая обувь, сухие пыльные тротуары.

— Молодцы, — сказал командир солдатам в штабе, — еще одна ночь прошла.

— Ночь прошла, а дела не кончились, — поднялся из-за стола генерал. — В обозначенном нами квадрате номер три…

И они ушли в квадрат № 3.

БЕГЛЕЦ

Когда они сделали все, что могли, они поняли, что шок может в любую секунду остановить сердце больного. Вывести Чеботарева из этого состояния мог только врач, квалифицированный, подготовленный…

Он был точен: пришел ровно в 16.00. По аллеям парка гуляли бабушки с внучатами, у подножия памятника гренадерам толпились голуби. Мы сели на холодную скамью. Я не стал говорить, что многое о нем знаю.

— Ну вот что, — сказал он, закуривая сигарету, — вот что: я действительно Дмитрий Александрович Подгало. В прошлом году окончил Второй Московский медицинский институт. Работаю в Москве. Замечаний по службе нет.

Он выбросил недокуренную сигарету.

— Чем могу быть полезен корреспонденту?

— Во-первых, откровенностью. Во-вторых, хотелось бы узнать, как вас перераспределили в город Москву.

— Ясно. Снова материал о выпускнике, уклоняющемся от выполнения своего долга. Понимаю. Но здесь я и без вашей просьбы был бы откровенным, мне опасаться нечего. За моей спиной приказ Министерства здравоохранения РСФСР от 22 октября 1966 года. Могу назвать своих знакомых, которые не имеют возможности сослаться на такую высокую инстанцию. Назвать? Почему вы решили говорить именно со мной?

— Мне нужно говорить именно с вами.

— Хорошо. Когда проходило распределение, рядом с моей фамилией кто-то нарисовал карикатуру. Под ней стояла подпись в том смысле, что из всех, претендующих на Москву, только у меня нет никаких шансов остаться. Вышло, однако, наоборот.

— Шансы появились внезапно?

— Вообще их появление готовилось мною заранее. Мне выпала Брянская область. Какой-то паршивый район.

— Вы там были?

— В этом месте — нет. Но в области — да. Это, если хотите, родина нашей семьи. Дед там и сейчас живет.

— Только дед?

— Да. Семья наша вся уже в Москве. Брат окончил наш институт на год раньше меня. Направили в Воркуту. Представляете? — Подгало нервно описал рукой круг в воздухе. — На Север, в Воркуту.

— Уехал?

— Нет. Перераспределился в Москву. Сейчас тоже здесь работает.

— Когда вы должны были приехать к месту работы?

— Первого августа прошлого года. Но я не поехал вообще. Я женился. Начал ходить в поликлинику, где сейчас работаю. Сначала взяли временно.

— Но ведь есть закон, запрещающий прием на работу молодых специалистов, не уехавших по распределению.

— У меня были знакомства. Сколько бы над ними ни зубоскалили, они всегда помогают.

— А что же институт?

— Институт? Туда, конечно, шли письма из облздрава. Писали — помогите найти Подгало.

— И?..

— Институт направлял их в милицию. Есть какое-то постановление о выселении из Москвы нашего брата. Дикость, конечно, но есть такое постановление. Пришел ко мне участковый. Оказался хорошим парнем. Я ему о жене рассказал. Договорились… Кроме того, я уже достаточно прочно сидел на новом месте. И второй месяц ходил в министерство.

— Вы знаете, какая нужда в специалистах в районе, куда вас посылали?

— Да, — сказал Подгало, прямо взглянув мне в глаза. — Знаю я и о долге. Но долг — это относительно. Я его выплачиваю и здесь.

— Но, — сказал я, — вы даже не представляете, как вы, врач, были нужны там, где…

— Врач нужен везде, где есть люди, — перебил он.

— Здесь вас могли заменить. А в то время, когда…

— Знаю, — снова перебил он. — В то время, когда я был здесь, где-то умирал человек.

Подгало поднялся во весь свой средний рост и посоветовал так:

— Не нажимайте на это. Врача не удивишь тем, что человек умирает. До свидания.

Мы не стали жать друг другу руки, но при прощании Подгало попросил меня быть благодарным за его откровенность. Я обещал и плачу ему тем же.

В то утро Николай Чеботарев встал рано, быстро оделся и тихо, чтобы не разбудить жену, вышел из дому. С порога сразу увидел: дожди, что ходили три дня вокруг, подошли к их местам совсем близко. Было начало сентября — время слякоти. Чеботарев закурил папиросу и зашагал на окраину села, где стучал трактор напарника. По пути присмотрелся к птицам — они кружили над пустыми полями, падали вниз и снова взлетали с зерном в клювах. «Запасаются…» — подумал Николай.

Трактор работал недалеко от фермы. Стальные гусеницы тяжелой машины ходили по сочно хрустевшему темно-зеленому силосу. Трамбовать кукурузные стебли нужно было еще долго.

— Вот что, — сказал Чеботарев трактористу, — ты прокатись по левому краю, а потом нажми на середину. Нам в эту яму надо еще не меньше двух тонн вместить.

Тракторист кивнул, влез в кабину и повел трактор на разворот.

Раз прошел… два… десять. Николай забегал наперед, рукою показывал, где следует придавить.

Потом увидел: трос, которым цепляли кипы силоса, стал «кольцеваться», затягиваться в узлы. Чеботарев поправил жесткие брезентовые рукавицы, ухватился за стальное кольцо, дернул на себя и в это время почувствовал сильный удар в голову, грудь, ноги.

Падая под идущий задним ходом трактор, он увидел летящие в сторону черные поля, точки птиц и закричал громко, во всю силу легких, но тракторист ничего не слышал, и тяжелая гремящая машина шла своим ходом, вминая Чеботарева в утрамбованный, скрипящий силос…

Дверь в старом доме распахнулась с треском близкой молнии. Соседский мальчишка ворвался в дом: «Там задавило дядю Колю!»

Домна Ивановна, жена Чеботарева, стояла у плиты. Повернулась к двери — и будто окаменела. Бежать бы, но словно неживая. Через минуту пришла в себя: в чем была выскочила на холодную грязь — и к силосным ямам. По улице бежали люди, кричали, что нужно в контору сообщить, но в конторе уже терзали телефон — звонили в участковую больницу.

Дальше события развивались так.

От колхоза «Красная звезда», где находится участковая больница, до совхоза «Княвичский», где произошло несчастье, пять километров. Председатель «Красной звезды» Павел Григорьевич Никитенко, узнав о случившемся, тут же отдал приказ: «Любой, самый занятый транспорт — медикам». «В сопровождение машины — трактор! — кричал вдогонку. — Дороги размыты!» В больнице готовились. В сумки летели морфий, камфора, кофеин, связывали шины — понимали: у пострадавшего неизбежны переломы.

Через десять минут — в машину. Впереди непролазная грязь. Пять километров грязи. Это было только начало дороги, по которой предстояло пройти людям, начавшим борьбу за жизнь Чеботарева. Первыми на эту дорогу ступили работники участковой больницы: Иван Ильюшин, выпускник медицинского училища 1966 года, Любовь Ивановна Сиденкова, Вера Дьячкова — люди со стажем, вместе окончившие училище несколько лет назад.

Когда приехали в «Княвичский» и увидели Чеботарева — вздрогнули. Шок, большая потеря крови, переломы рук и ног. Ввели камфору, морфий. Начали накладывать шины в местах переломов. Одну, две, пять, десять. Десять переломов. Сердце человека работало через силу, но оно работало, и его слышали. Когда они сделали все, что могли, они поняли, что шок может в любую секунду остановить сердце больного. Вывести Чеботарева из этого состояния мог только врач — квалифицированный, подготовленный. Они были смелыми и честными работниками, но серьезные операции им были не под силу. В их участковой больнице врача не было. Ждали, но он не приехал. По разнарядке облздравотдела сюда направлялся выпускник Второго Московского медицинского института Подгало. Впрочем, об этом сейчас никто не думал. Оставалось два выхода. Первый: дозвониться до районной больницы — вызвать врача. Тут же выяснилось: вчера пронесся штормовой ветер — связь с районом повреждена. Где-то над мокрыми полями порваны провода.

Второй выход: везти в район самого больного.

Сейчас все: и Иван Ильюшин, и Вера Дьячкова, и Любовь Ивановна Сиденкова — не могут понять, как могли на это решиться. Главный врач района Сергей Григорьевич Климцов, хирург Евгений Васильевич Жуков, окончившие несколько лет назад институты, говорят: «Если бы это не произошло на наших глазах, мы бы с большим трудом поверили в возможность подобного случая. Транспортировать больного с глубоким шоком, потерей крови и десятью переломами даже по асфальту, даже полчаса — это почти невероятно. А тут…»

А тут было так: заправили трактор. Прицепили тележку. Все, кто мог, тащили в тележку солому. Летели матрацы. Работали как автоматы. Один раз замешкались. «Ладно, — сказали Домне Ивановне, — садитесь и вы».

Когда выехали на большак и стали приступами брать валуны грязи, клейкой, непроходимой, в которой танки в войну увязали по башни, вспомнили: до районной больницы тридцать шесть километров!..

Трактор «лез из кожи». Иван Ильюшин прыгал с тележки, увязал по колено в грязи, подталкивал сбоку, кричал наверх: «Есть?» — «Да, — отвечали, — есть, бьется». Это о пульсе Чеботарева, с него не снимали пальцев. А когда начинались большие ямы, брали Чеботарева на руки; так было три с половиной часа подряд. Выручил ливень. Он, как спаситель, пришел на большак, потоки дождя размывали грязь, лишали ее силы, цепкости. Сняли одежду, укрыли Чеботарева, продолжали тяжелый, бесконечный путь. Струи дождя сгорали на раскаленном капоте трактора, выл и срывался мотор, и тракторист простуженным голосом помогал мотору работать. «Ну, — говорил он мотору, — вытяни, братец, будь человеком».

И тогда показалась стена зеленых сосен — там стояла больница.

Чеботарева положили на операционный стол. Увидели — глубочайший, смертельный шок. Жизнь теплилась в «пограничной зоне». На последних секундах. В холле больницы стояли спасители — в больших сапогах, мокрой, измятой одежде.

Восемьдесят дней и ночей шла борьба за жизнь Чеботарева…

Потом наступил день и час, когда Николай открыл глаза, увидел большое окно, ветки сосен, белые, словно из гипса, облака.

Потом сделал первые шаги — сначала по палате, с костылями. Позже — по коридору.

«Ух ты, — сказал однажды няне, — хожу. Видели?»

…По той же дороге возвращались в совхоз. Только теперь вокруг лежали белые, чистые поля, и машина шла легко, словно по асфальту.

Встречать вышло все село. Чеботарев хотел что-то сказать всем и каждому, но только снял шапку, да так и стоял с непокрытой головой и смотрел на людей, как человек, который вернулся из дальних далей, таких далеких, что даже трудно вспомнить.

Я уезжал из Жуковки на закате солнца.

Сергей Григорьевич Климцов сказал: «А давайте-ка созвонимся с Княвичами, спросим, как там Коля сейчас — все же спокойней уедете». Созвонились. «Не повезло вам, — ответил женский голос, — Чеботарев в бригаду уехал, вернется к ночи. Весна на носу — сеять пора».

Над смоленской дорогой — облака.

Прощаемся на обочине дороги.

— Сергей, вы вспомнили о враче, который должен был приехать к вам. Вы говорили — Подгало. Я разыщу его.

— Видите ли, — ответил Сергей, — может быть, у человека были причины не ехать к нам на работу, В жизни бывает по-разному.

Я вернулся в Москву и нашел Подгало.

«…ВРАЧ НУЖЕН ТАМ, ГДЕ ЕГО НЕТ»

«Я уже давно не комсомолец по возрасту, мне 55, но вступал я в комсомол в 1930-м… Я совсем не хочу сказать, что нас нужно все время благодарить за Комсомольск, за пограничные ночи, за подвиг в войне. Но надо не забывать Чеботарева, который лезет в силосную яму, чтобы Подгало к столу имел молоко, сливки, сметану и мясо… Хочется верить, что таких Подгало не так уж много, хотя из одной семьи двое — это не так уж и мало. Нужно решительно выдергивать такую сорную траву, чтобы она не засоряла наше общество. Это недопустимо».

Гехтляр Яков

г. Ташкент

* * *

«Прочитав статью, я не могла представить, что человек с дипломом такого авторитетного вуза — трус. Откуда, скажите, такая наглая самоуверенность? Столько желчи. Просто невероятно! Одно слово чудовищнее другого. Но, как ни обидно, этот человек оказался моим коллегой. Я врач. Врач из Воркуты. Из той самой Воркуты, о которой вы, беглец Подгало, забыв о долге и собственном достоинстве, желчно заявляете: «Представляете? На Север, в Воркуту».

Да, представляю. Более того, горда тем, что на Севере, в этой Воркуте, которая так напугала вашего брата и которая для меня стала теперь родным городом, я живу и работаю. Работаю, как и вы, врачом. Но между нами есть огромная разница: я люблю свою профессию, и это мое счастье. Ведь я москвичка. В 1965 году окончила институт. В Москве у меня родители, родные, друзья, товарищи. А я поехала на Север, хотя без всяких знакомств могла остаться в столице. Поехала потому, что не могли мы с ребятами, такими же выпускниками, как и я, нарушить советскую нашу традицию — «когда юные уходят в ветер, ищут, строят и строятся сами», становятся людьми.

Дело не в городском уюте, не в квартире. О нет! Есть и у нас на Севере ужи, которым «тепло и сыро». Хуже, очень плохо, когда пусто в «квартире» души. Это о вас я говорю, беглец Подгало.

Я не собираюсь переубеждать человека, о котором и с которым, как сказал один молодой летчик, и говорить-то не стоит. Но запомните же святую заповедь моих друзей: врач нужен там, где без него не обойтись, где его нет.

А сбежать с поля боя может только трус».

Ирина Лисканова

г. Воркута

* * *

«Я 1920 года рождения. В 1940 году был призван на действительную службу. Больше четырех лет провел в окопах. Войну закончил на Сахалине. Еще год прожил в землянке, пока построили себе жилье — казарму. В 1946 году пришел мой срок демобилизации, но по решению правительства демобилизация двух возрастов была задержана еще на два года. Итого я выполнял свой гражданский долг перед Родиной 7 лет и 8 месяцев.

Почему негодяй Подгало не должен выполнять свой долг 20 лет спустя? При защите столицы нашей Родины я был дважды ранен и в лютые морозы 1942 года обморозился в снежных окопах под Москвой. Делал я это не для того, чтобы, отбив поход немецких негодяев, разрешить поселиться там негодяям типа Подгало».

г. Минск

* * *

«Трижды прочел статью «Беглец», расстроились нервы, сейчас немного успокоился и решил написать… Вот и получается, что победил Подгало, на которого всю жизнь работают Чеботаревы. Подгало всю жизнь ест хлеб, мясо, носит одежду, живет в тепле, учится в школе, в институте за счет мозолей Чеботаревых, а миллионы Чеботаревых свои жизни отдали за то, чтобы жили хорошо и были благодарны Подгало…

Я обратил внимание на его поведение при разговоре с Бочаровым. Ведь этот человек свободно разговаривает, заявляя о знакомствах, указывает адреса людей, которые его пригрели в Москве… Скажу откровенно — меня потрясло поведение этого человека. Мне уже седьмой десяток, всю свою жизнь я трудился, как и все. Комсомолец двадцатых годов, член КПСС с 1939 года, в начале войны был десантником, заброшен в тыл врага, затем почти до конца войны был начальником штаба партизанского отряда особого назначения. В отряде у нас были юнцы по 15—17 лет, которые отдавали свои молодые жизни за счастье тех, кто будет жить после них. Очень многих не дождались с войны матери, многие вернулись с войны калеками… И теперь, пожалуйста, рядом с ними живут и здравствуют Подгало, его брат и те, кто его пригрел. Почему так получается?

В Туле живет и работает врач Судоплатов Николай Павлович. В 1941 году он окончил медицинский институт и прямо со студенческой скамьи ушел на фронт и был заброшен с парашютом в тыл врага для того, чтобы оказывать медицинскую помощь в нашем партизанском отряде. Этот молодой паренек вместе с нами провел три года в тяжелейших условиях. Делал хирургические операции плотничьей пилой, спасал от смерти многих — почитайте книгу «Ты помнишь, товарищ?». Он же врач, он же и автоматчик, то есть делил с нами всю тяжесть войны. Он и тысячи таких, как он, врачей, составляют гордость советской медицины. И те, кто спасал Чеботарева, тоже герои. Их поведение, действия заставляют нас преклоняться перед силой и добротой настоящих людей».

Федор Тарасенко

Мытищи,

Московская область

* * *

«…Передайте, пожалуйста, огромное спасибо санитарам, и врачам, и всем, кто принимал участие в спасении Чеботарева. Они очень советские люди — до конца. А самому Чеботареву — долгих лет жизни. О Подгало нам писать не хочется. Он, на наш взгляд, даже не отрицательный герой. Он — нуль».

Курсанты авиационного училища

ТРУДНЫЙ РЕПОРТАЖ

В ноль часов по омскому времени в вагоне поезда Владивосток — Москва вспыхнуло пламя. Поезд шел со скоростью 108 километров в час.

Шмидт В. С. «Я открыл глаза и увидел пламя. На пороге купе стоял человек. Потом он исчез. Мне показалось, что все это во сне. Я снова закрыл глаза… Второй раз проснулся от дыма, пришел в себя окончательно. В купе горел потолок. Рванул дверцу. Раскаленное зеркало разлетелось на мелкие куски. В коридоре бушевал огонь. На мне загорелась одежда. Действовал автоматически… Помню горькое чувство: почему я остался в огне? Почему обо мне забыли?»

Я не случайно начал свой репортаж словами человека, пострадавшего во время пожара. Слова и действия других участников этой истории тоже документированы. Только так, на мой взгляд, можно убедительно показать, что это был один из тех случаев, когда жизнь предлагает человеку реальное испытание на готовность к подвигу, к действию. На готовность вступить в борьбу за чью-то безопасность, чью-то судьбу.

Пожар вспыхнул в двенадцать ночи в четвертом купе. Он возник от брошенной сигареты. В это время в купе находился только один пассажир — Савостин. Задремал. Двое других — Лагунов и Палилей — разошлись пять минут назад в разные концы вагона.

Палилей пошел в рабочий тамбур, нашел проводницу Валю Соболеву. Спросил: «Когда будем в Омске? Опаздываем?» Соболева топила печь и сказала, что нет, все в порядке, опоздание наверстали. «Ладно», — сказал Палилей. Он походил взад-вперед по тамбуру, вернулся в вагон. Изучил расписание. Взглянув влево, он увидел, что из его купе валит дым. В то же мгновение из купе вылетела выброшенная кем-то пачка горящих газет, затем его, Палилея, чемодан (но чемодан не горел). Палилей бросился к купе. Поразительно, но он даже не взглянул на происходящее — схватил чемодан и молча быстро побежал к тамбуру. Палилей, молодой человек, курсант училища, был первым, кто убегал из вагона, — у самого тамбура он чуть не сшиб с ног Валю, проводницу. Валя удивленно и испуганно взглянула на налетевшего на нее парня, но тут же, увидев в середине вагона дым, бросилась к стоп-крану…

Лагунов заметил дым на две минуты раньше Палилея. Он тоже побежал в купе с другого конца вагона. Он вбежал в купе и увидел, что Савостин топчет пачку горящих газет. Они растерялись оба: начали все гасить сразу, не соблюдая порядка. Рук не хватало, и вот тогда Лагунов решил: все, что горит, выбрасывать в коридор. Попался ему чемодан Палилея, он и его выбросил. Как раз это и увидел Палилей. Но теперь, когда все разгорелось в купе как факел, Палилей был уже далеко — где-то в других вагонах, Савостин тоже убежал вслед за Палилеем, а Лагунов, растерявшись еще больше, вышвырнул подушку и, увидев, что горят уже стены и полки, побежал тоже прочь.

Пломба стоп-крана отлетела на пол коридора. Поезд затрясло. Валя бросилась в тамбур, распахнула настежь боковую дверцу вагона и отбросила ступеньку. И — снова в вагон. Дым расползался вдоль коридора. Первое купе — стук в дверь, второе купе — стук в дверь, третье купе — стук в дверь, четвертое купе — пустое, внутри огонь, пятое — дверь открыта… Валя сорвала огнетушитель и бросилась к четвертому купе. Но вещи, выброшенные в коридор, уже горели вовсю и подожгли занавески вдоль всего вагона. Валя кричала что было силы: «Пожар! Пожар! Уходите из вагона!» И она видела, как из первых купе, куда она раньше стучала, убегали люди, там были женщины. Соболева снова побежала к рабочему тамбуру. Люди слышали стук в двери, слышали крик и скрежет поезда, резко тормозившего, но не все… Были такие, что спали. Шмидт не услышал. Проснулся, когда бушевал огонь. И он начал сквозь этот огонь пробиваться.

А вот Яковлев, пассажир из последнего купе, расположенного рядом со свободным тамбуром, видел, как проводница срывала огнетушитель, как бежала к горящему купе, видел все это, но на помощь не побежал. Он даже не разбудил в своем купе двух девушек, улыбавшихся еще час назад его шуткам, его молодости, его выправке… Он, согнувшись, перебежал в соседний вагон. Теперь обе девушки калеки. Их лица обгорели. И рядом с его, яковлевским, купе не услышала крика проводника совсем молодая мать. И не услышал ее маленький сын, пятилетний веселый мальчик. Когда они бросились из купе, их уже встретило пламя ревущего пожара. Мальчик успел сделать только один шаг. Его уже нет. И его матери не стало на второй день.

В ту же дверь за бегущим Яковлевым выскочили еще двое — Фролов и Стребков. Убегая, бросили товарища спящим. Товарища! Не просто пассажира — старого знакомого.

Фролов и Стребков. «Мы так растерялись, что не успели сообразить».

Невероятно, они не успели сообразить, растерялись, но… успели тщательно одеться, даже зашнуровать туфли, надеть свитеры и костюмы…

Огонь всегда огонь. Но я прошу иметь в виду — от людей, которые убегали, не требовалось особого мужества и бесстрашия, им не нужно было лезть в трескучее, жуткое пламя! Они бежали из вагона в то время, когда им еще ничего не угрожало! Они убегали, по существу, от дыма. Они убегали от дыма, хотя даже трое, объединившись, могли загасить огонь в купе, не дать ему разгореться и охватить весь вагон.

Пожар гасила поездная бригада.

Бригадир, проводники, все эти люди, не щадя себя, бросились в пламя, они были готовы к действию, готовы Высшей Готовностью. Пострадавших размещали в соседних вагонах. Машинист на пределе гонял электровоз. Маневрируя по запасному пути, он заново «сбивал» состав, освободив его от горящего вагона. Горящий вагон перегнали через стрелку на параллельный путь. Машинист успел предупредить по радио — и в километре от катастрофы был остановлен состав из цистерн с горючим, который шел навстречу огню.

…Потом поезд с силой рванулся вперед и на высшей, предельной скорости помчался к городу, помощи, людям. Лежали вокруг пустые заснеженные поля, дул сильный боковой ветер.

Меня пустили в больнице только к Шмидту.

Шмидт В. С. «С вокзала нас увозила «скорая помощь». Она шла с включенной сиреной, и, наверное, от этого звука я пришел в сознание. Тут был врач, я потом узнал, Людмила Рокитенец, и она записала с моих слов телеграмму в Новосибирск. Я сообщил, что дипломные работы, которые я вез в Тюмень, сгорели. Я был руководителем дипломных работ многих заочников из Тюменской области… Мы приехали в больницу. Я потерял сознание на несколько дней…»

Андреев В. П., главный врач клинической больницы Омского отделения Западно-Сибирской дороги, на последнем консилиуме в тот день сказал:

— Я предлагаю единственный выход — телевидение. — И набрал телефонный номер телестудии…

Шел кинофильм. Его прервали. Люди ждали заставку — «Техническая неисправность». Но…

Диктор сказал:

— Дорогие товарищи, только что нам сообщили: в железнодорожной больнице находится человек, получивший тяжелые ожоги. Его может спасти только кровь…

Андреев В. П. рассказал:

— Уже через несколько минут после объявления нашей просьбы у здания больницы появились люди. Некоторые подъезжали на такси. У комнаты, где размещена станция переливания крови, собралось около двадцати человек…

Мне не раз приходилось читать и писать самому о подобных случаях. В минуты, когда обращаются вдруг с подобной просьбой, десятки людей бросают самые важные дела, самые срочные работы — спешат на помощь совершенно незнакомому человеку. Вот она, настоящая Готовность!

К больнице продолжали стекаться люди.

В это же время за сотни километров от Омска, в Новосибирске, в Сибирском институте советской торговли, где Виталий Сергеевич Шмидт работает старшим научным сотрудником, снаряжали сотрудников для срочной поездки в Омск, к тяжелобольному. Успокаивали, как могли, жену Шмидта Нину Михайловну, тоже научного работника, помогли ей вылететь в Омск…

В это же время военные власти разыскали сына Шмидта — Мишу, и он был направлен к отцу из части, в которой служит.

В это же время из Тюменской области шли телеграммы: «Не можем ли оказать помощь?» Их посылали люди, у которых Шмидт был руководителем дипломных работ…

В то же время к больнице подъезжали все новые и новые люди.

Уже было пятьдесят человек, потом сто, сто восемьдесят, двести, двести пятьдесят, триста… триста двадцать!

Кровь первых спасла Шмидта.

Н. Полынская, А. Глебова, В. Ларин, В. Колмогорова, А. Верхоробин… Можно, конечно, написать немало фамилий. Но, наверное, это не нужно. Эти люди поступили просто, обычно, нормально. Они были готовы поступить так. Это наша норма.

Папка с надписью «Пожар в экспрессе» закрыта. Участников драмы опросили при следствии. Двое из них — Фролов и Стребков — так и сказали следователю: «Нет у нас законов, чтобы судили за то, что мы ушли из вагона. Нету».

Действительно, нет таких юридических законов. Но есть законы совести, гуманности. Именно поэтому следственные органы сообщили обо всем случившемся коллегам этих людей по учебе и работе. А я назвал их настоящие имена.

СОМНЕНИЕ

Репортаж был трудным. Я писал и сомневался: стоит ли о драме рассказывать, и если стоит, то с какой мерой точности и документальности?

Дело в том, что первоначальное сообщение о случившемся выглядело совершенно иначе. В телеграмме корреспондента ТАСС говорилось: «При пожаре на железной дороге научный сотрудник из Новосибирска В. Шмидт проявил настоящий героизм и, спасая людей, получил тяжелые ожоги. Потребовалось много крови… Люди моментально откликнулись на просьбу врачей… Кровь семи спасла героя». И все.

Я вылетел в Омск. Самолет пришел на рассвете. Несмотря на апрель, всюду лежал глубокий, плотный снег. Над снегом висела утренняя луна.

Через несколько часов я встретился с первым человеком, давшим кровь В. Шмидту. Потом со вторым. Спустя сутки знал каждого. Люди оказались на редкость открытыми, общительными. И только однажды я уловил чей-то вопрос: «А как же они?» — но решил, что ошибся, неправильно понял.

Врач ввел меня в палату. Шмидт лежал неподвижно — весь в бинтах. Я представился. Попросил десять минут для разговора. Больной согласился. С белого грубого табурета поднялся парень, сидевший у изголовья Шмидта, подошел ко мне и кивком головы предложил выйти с ним в коридор. Я решил, что это один из дежурных врачей. Мы вышли.

— Я работаю вместе со Шмидтом, — сказал парень, — его коллега. Меня командировал сюда наш институт. Вчера, когда я прилетел, вон там, — он показал рукой в сторону одной из палат, — скончалась женщина. Ей не помогла и кровь. — Парень посмотрел в окно и резко сказал: — Я сделаю все, чтобы не допустить вашего разговора со Шмидтом. Довольно «Вечернего Новосибирска», — и, протянув мне измятую газету, ушел к больному.

В газете была напечатана все та же заметка корреспондента ТАСС о героизме Шмидта.

Шмидт не видел заметки, но он внес ясность во все. Никого он не спасал. Его не разбудили самого. Бросили в огне. И женщину, которая вчера скончалась (вон в той палате), бросили тоже. И ее пятилетнего мальчика. И двух девушек, навсегда оставшихся калеками, — тоже…

Что произошло? Кто бросил? — пытался ответить я на вопросы.

Еще дымились войлочные набойки на облупившихся от огня железных ребрах вагона, но металл уже остыл и оставлял на ладонях грязные полосы. Я прошел между составами гулкого порожняка, еще раз оглянулся на вагон и на миг увидел свет, услышал гул пламени и почувствовал всю необъятность драматического мгновения, изменившего судьбы десятков людей.

Что делать? Как об этом написать?

Я вернулся в Москву.

Через несколько дней и ночей репортаж был готов. Меня не интересовал уголовный аспект драмы, я не собирался конкурировать со следователями. Материал должен был быть в высшей степени моральным — это стало ясно. С помощью свидетелей, участников происшествия, показаний, данных людьми при свете пожара прямо на насыпи, с помощью разговоров со Шмидтом, омскими врачами, санитарами «Скорой помощи», работниками железнодорожных служб, своих собственных ощущений во время обследования дымящегося вагона — с помощью десятков людей мне как будто удалось восстановить картину пожара и поведения пассажиров в охваченном пламенем вагоне. В репортаже все было конкретно: имена людей пострадавших и имена людей, спасавших свои шкуры. И в этом была сила и горечь описанного происшествия. В каждом абзаце репортажа, каждой его строке я жил, делал открытия для себя, ненавидел, спешил на помощь вместе со всеми участниками события. И страстно желал, чтобы читатель испытал все эти чувства вместе со мной и дал оценку, и сделал вывод, и усвоил урок редкой, но не единственной в жизни драмы.

Репортаж был опубликован. В течение только первых десяти дней в «Комсомолку» пришло свыше трехсот писем и телеграмм. Я ответил на сотни телефонных звонков. Люди предлагали помощь пострадавшим, волновались, разбирали поведение участников происшествия, выносили приговоры, оправдывали, думали… Цель была достигнута.

УРАГАНЫ НАД СУХИМ РУСЛОМ

…Рассвело поздно. В восемь часов еще были сумерки, ветер не стихал. Максуда пошла к посевам. Вместо серебристой зелени была бурая с желтыми лентами песка земля, комья грунта, мусор…

ПЕРВЫЙ УРАГАН

Они работали на новых землях, которые называются Колгандарья, что значит — Бывшее русло. Когда-то на этой территории Узбекистана было дно моря, от него остался галечник, потом текли реки, от них сохранились сухие русла и песчаные рукава. Все на нашей земле оставляет следы, но среди них мы всегда находим те, что оставляют люди. На Колгандарьинском массиве посадили тутовые деревья и решили осваивать земли под хлопок. Хлопок дается людям трудно и на новых землях — не сразу. Но каждый год под него расширяются площади.

На новых землях под «белое золото» отвели пятьдесят гектаров. Здесь начала работать Комсомольском молодежная бригада. Ее возглавила Максуда Фазылова. В бригаде десять человек. После всего, что произошло, их бригаду можно считать единой семьей без всякой натяжки.

Они уложились в самые сжатые сроки подготовки карт для сева и самого сева. Весна стояла сухая, метеорологи предсказывали сухое лето, и оно действительно было сухим и трудным, реки обмелели.

Они жили на полевом стане всей бригадой. Вставали рано, легко, бежали к хлопковым картам — ожидали всходов.

Всходы появились вовремя и все-таки неожиданно. Максуда пришла к картам в шесть часов утра и увидела светлую зелень. Она остановилась у черного ствола тутового дерева и осмотрела зелень. Затем Максуда побежала к полевому стану и сказала всем: «Наши карты взошли!»

Весь день они были на поле, ходили вдоль арыков. Сеяльщики Алтмишбой Усманов и Валиджон Касымов провели день на корточках — приседали у ростков, проверяли глубину, с которой росток тянулся к свету, прищуривали глаза и хвалили ровные, как струны, ряды.

Это было первое трудовое крещение ребят бригады, хотя, конечно, каждый из них рос рядом с хлопком, знал все о хлопке, думал и слышал постоянно о хлопке. Но здесь, в бригаде, объединяющей сверстников, они стали впервые ответственными за судьбу урожая хлопка. Когда бригада создавалась, никто не произнес знаменитых фраз из газетных репортажей: «Справятся ли?» Председатель колхоза имени Ленина Герой Социалистического Труда Рисолат Эргашева сказала, что все будет в порядке. Она же предложила поставить во главе бригады комсорга колхоза Максуду Фазылову. «Конечно, — сказала Эргашева, — опытные специалисты и руководство колхоза будут постоянно вам помогать».

В день первых всходов у них было хорошее настроение. Они вернулись в дом полевого стана. Здесь у них стоял телевизор. Гулямджон Халиков щелкнул включателем, и на экране запели и затанцевали далекие от задарьинских степей люди. Отсюда даже до правления колхоза было неблизко — 60 километров.

В четыре часа вечера солнце затянулось плоской тучей, стало темно, и в стекло ударил песок. Со стороны Сырдарьи шел ураган. Максуда Фазылова, Хадича Авазматова и Кендахон Акбарова быстро оделись. Вышли из дому. Пыль и песок с воем летели над землей. У самой границы карты они едва различили во мгле фигуры людей. Это были Мухамджон и Эгамберды — поливальщики. Тут же Максуда увидела еще несколько человек, узнала их лишь по фигурам: Гулимжана Халипова, Эгамберды Аскарова. Их стянуло к хлопковым картам чувство тревоги и страха за судьбу ростков. Ураган был сухим, сильным. Черные толстые стволы тутовников стояли на его пути, и он, завихряясь вокруг стволов, гудел, как горная река.

Они вернулись в дом пропыленные, на зубах хрустел песок, глаза резало. Долго не ложились спать, а когда легли, долго не могли уснуть. Сон был душным, беспокойным.

Рассвело поздно. В восемь часов еще были сумерки, ветер не стихал. Максуда пошла к картам. Вместо серебристой зелени была бурая с желтыми лентами песка земля, ракушечник, комья грунта, мусор. Сухие и легкие, как скелеты крабов, кусты верблюжьей колючки забили арыки. Миллионы ростков улетели на юг — все нужно было начинать сначала.

ВТОРОЙ УРАГАН

С каждым ударом кетменя Максуда приближалась к ряду черных стволов тутовника. Она шла впереди ребят — заканчивали чистку сети. Вода снова журчала по арыкам, все налаживалось, на всех картах их пятидесятигектарной площади в успокоившейся, политой земле лежали новые зерна. Тяжелый, многочасовой труд быстро восстановил душевное равновесие ребят. Труд смягчал горечь события. Приезжала председатель колхоза Рисолат Эргашева, вместе решали, как быть, вместе составляли уплотненный график работ. Однажды приехала и председатель кишлачного Совета Герой Социалистического Труда Айшахон Юлдашева. Разговорились, и она вдруг спросила у ребят, кто из них знает, кем были отец и мать Максуды — их бригадира? Вопрос был неожиданным. Еще более неожиданным оказалось то, что ответить на него не смог ни один человек. Юлдашева неодобрительно посмотрела на Максуду. Остальные взглянули на Максуду с удивлением. Айшахон рассказала. До войны их колхоз приобрел трактор «Универсал» — с многолемешными плугами и многорядными сеялками. Управлять трактором никто не умел. Первым его освоил и начал работать на нем отец Максуды — Фазылджон. Через некоторое время, продолжала Айшахон, купили второй трактор, и снова встал вопрос, кто им будет управлять. Когда об этом узнал Фазылджон, он поступил так. После работы, усталый, подогнал свой «Универсал» к сараю, заглушил мотор, сам сел на новый трактор, усадил рядом мать Максуды — Хаджалой. Начал учить. Хаджалой стала первой женщиной-механизатором, вторым трактористом в кишлаке. «А сегодня вы все, — обвела глазами членов бригады Айшахон, — механики-водители. И девушки, и парни… И нет в этом ничего удивительного, — и умолкла. А уходя, добавила: — Все меняется, только хлопок остается неизменным. Хлопок требует от нас всех сил…»

Ребята показали председателю кишлачного Совета свои карты — на них снова зеленели всходы, рокотал трактор Гулямджона Халикова, он издалека помахал всем, кто стоял у арыка, и кивнул на светло-зеленые струны хлопчатника — подкормка закончена!

Спали в ту ночь крепко, без снов. За полчаса до работы, утром, наметили провести волейбольный матч.

Максуда проснулась от грохота. Над крышей дома будто летели бомбардировщики — гул был ровным и могучим. Максуда разбудила девушек. В коридоре уже слышались шаги.

…Они несколько раз пытались пройти тот километр, который разделял их карты и полевой стан, но ураган был сильней их. Он нес песок и колючки. Никто из них не мог бы ответить на вопрос: зачем пробивались к полю? Пусть бы добрались — защитить не смогли бы все равно. И не увидели бы все равно во мгле миллионы улетающих новых светлых ростков, которые через несколько дней вытянулись бы веточки, зазеленели бы листьями и зацвели бы…

Все сначала.

ТРЕТИЙ УРАГАН

Жизнь каждого человека состоит из моментов, формирующих его как личность. Максуда в то утро повзрослела. В то утро она впервые с такой глубиной испытала чувство ответственности за настроение каждого из членов бригады. Она поняла, что как бригадир и комсорг должна объединить своих ровесников, стать в чем-то спокойнее, собранней их — это ведь долг любого руководителя. В ней не боролись, а слились, дополняя друг друга, два желания — быть необходимой, и полезной тем, кто нуждается в надежной помощи, и попытаться воспитательными мерами повлиять на атмосферу в бригаде: естественную растерянность перед роковым невезением обратить в решительность и настойчивость. Хрупкая девушка с тонким красивым лицом была уже почти педагогом: до окончания Кокандского педагогического института Максуде остался один год. Она не одна из бригады учится в вузе. Хадича — в сельскохозяйственном, Кенжехон — в педагогическом, Мамлакатхон поступает тоже в сельскохозяйственный.

Совещались они недолго — вышли на карты и начали снова с арыков.

Работали в едином ритме, времени не замечали, а оно летело быстро и приближало главную угрозу — упущение всех сроков сева. Весна была коротка.

Из правления приезжали постоянно — какая нужна помощь? Что нужно? Рассказывали, что в соседних хозяйствах от ураганов также пострадали посевы, особенно на целинных землях, где лесополосы еще молоды и редки.

На картах главными людьми в третий раз стали сеяльщики Алтмишбой и Валиджон. Они работали отчаянно. Фуфайки не снимали даже на короткие минуты передышки, волосы расчесать не могли — пыль превратила волосы в рыжий войлок. Валиджон сказал Максуде, что «расчешется» вечером ножницами.

Все ребята были расставлены на картах так, чтобы с помощью кетменей засеять те уголки, которые при поворотах трактор не мог «покрыть». В каждый квадратный сантиметр земли, окаймленной арыками, падали светло-коричневые зерна. От каждого зерна, как и от каждого усилия человека, ждали результатов.

Но на этот раз зерна прорасти не успели — их унесло за день или два до всходов, тоже ночью. Тут и камни загудят от отчаяния.

ПОСЛЕ УРАГАНОВ

Давнее определение хлопка — «белое золото» — в общем мало говорит о его роли в повседневной жизни человека, а скорее характеризует как приятное богатство. Дело, однако, не в этом. Богатство золотых колец и кулонов не может соперничать с острой, будничной необходимостью иметь богатство хлебного колоса или хлопковой коробочки. Поэтому так настойчив человек…

В бригаде Максуды три урагана задержали стабильные всходы на Колгандарьинском массиве дней на восемнадцать. После такого мучительного старта комсомольцы все же пришли к хорошему финалу: с каждого гектара было собрано по 30 центнеров сырца — с самых трудных земель. Уборку проводили ребята сами — в бригаде все, даже девушки, механики-водители.

Между уборкой и севом были подкормки, прореживания, многочисленные культивации, поливы, борьба с вредителями, так называемая дефолиация, и т. д. и т. п. — под знойным небом, горячим ветром, изо дня в день, из часа в час. Так выращивается коробочка хлопка. Специалисты говорят, что хлопок «приучает» к себе землю, меняет ее структурно. Наверное, не надо быть специалистом, чтобы понять, что хлопок меняет структуру не только земли, но и людей, отдающих, ему всю свою жизнь…

«КАКОЙ ПОДВИГ СОВЕРШИТЬ ЛЕГЧЕ?»

«Дорогая редакция! Статья «Ураганы над сухим руслом» снова разожгла наш спор с моим другом. Я уверен, что совершить подвиг трудовой, не связанный с мгновенным, пусть даже наивысшим напряжением человеческих сил, — самое трудное в жизни. Мой друг убежден, что все наоборот. Он говорит: «Когда я слышу выражение: вся жизнь — подвиг, я отношусь к этому с недоверием. Жизни-подвига нет. Есть мгновение подвига».

Очень возможно, что наш спор беспредметен. Тогда не отвечайте. С уважением».

Владимир Семин

г. Темиртау

* * *

«…Спасибо ребятам из бригады Максуды. Их пример для нас большая поддержка. Многие у нас ныли, когда были трудности. Двое даже ушли из бригады. Мы о них не жалеем, но их самих — жалко».

Комсомольцы села Писаревка

Колхоз «Родина»

* * *

«…Я восхищаюсь трудом и волей ребят-хлопкоробов. Неважно, кем они станут в жизни: останутся механизаторами или будут преподавателями, как их бригадир Максуда, которая заканчивает педагогический институт. Важно то, что они будут сильными, волевыми людьми. И они будут не по книгам, а на основании собственного опыта знать цену труду. И еще — на них можно положиться».

В. Глухов, подполковник запаса

Коми АССР

* * *

«…Замечательно то, что ребята одержали победу самостоятельно, без помощи, и что победа ими одержана в самом начале жизненного пути».

И. Рудов

г. Днепропетровск

* * *

«Дорогая-редакция! Пишут вам солдаты-автомобилисты. Мы часто читаем о чрезвычайных происшествиях, при которых людям в течение нескольких секунд приходится, рискуя жизнью, принимать решения и выполнять их. Сегодня вы рассказали о ребятах из комсомольско-молодежной бригады, которые выращивали хлопок, а ураганы три раза уничтожали их труд. Мы восхищены стойкостью ребят. «Вот это настоящий подвиг, — сказал на политзанятиях рядовой, комсомолец Василий Щекочихин. — Этот подвиг потруднее, чем тот, который человек совершает в течение секунд». Наш командир долго слушал наши разговоры и спор, а потом сказал: «Мне кажется, что люди, по-настоящему способные на подвиг, не станут его делить на трудный и легкий. Легких подвигов не бывает. И вообще, на мой взгляд, суть подвига не меняется от того, за десять секунд он совершен человеком, за два года или за всю его жизнь…» Нам понравилось то, что сказал командир. Передайте, пожалуйста, его слова ребятам из бригады Максуды».

Я выполнил просьбу солдат и послал их письмо в Ферганскую долину. Словами командира я ответил и Володе Семину из Темиртау, чтобы помочь ему в его споре с другом.

СЛУЧАЙ НА СТАНЦИИ ОВЕЧКА

Выполнить смертельно опасную операцию вызвались двое: коммунист, бывший фронтовик Павел Беленко и воспитанник комсомола двадцативосьмилетний Николай Убирайло.

Иностранная молодежная делегация должна была приехать в колхоз около полудня. Председатель Войнич, парторг Муссов, комсорг Цымбал, члены комсомольского комитета собрались вместе, чтобы еще раз, как и принято у хороших хозяев, проверить, все ли готово к встрече гостей.

В 11 часов 36 минут раздался мощный глухой взрыв. Муссов и Цымбал первыми выбежали из правления. Над крышами домов, над низкими фруктовыми садами и пристанционными строениями сиял огненный столб с огромной шапкой черного дыма. От второго взрыва зазвенели стекла в домах. Бегущий к машине председатель сельского Совета Жужуленко прокричал на ходу: «Что-то на станции!»

В 600 метрах от вокзала, прямо у поста, случилась беда с нефтеналивным составом. Огнем были охвачены 37 завалившихся многотонных цистерн с нефтью, 10 вагонов с сухим грузом, 20 цистерн взорвались одновременно.

Первыми к морю бушующего огня прибыли Жужуленко, Войнич, Муссов и члены комитета комсомола колхоза имени Ленина. По улицам села Заветное, где располагалась центральная усадьба колхоза, бежали десятки людей.

Сообщения о происшествии, поступившие в самые разные административные центры, привели в движение механизм противопожарных служб и аварийных подразделений железной дороги. К месту крушения были направлены силы из Ставрополя, Невинномысска, Армавира, станции Кавказская, Минеральных Вод, Краснодара. Но первый вал огня, первые удары взрывных волн, первые выбросы горящей нефти должны были принять на себя те, кто находился рядом.

Зинаида Туровская была дома. Подойдя к окну, она вдруг увидела яркую вспышку света. В первое мгновение она не могла понять, что произошло: окно выходило на огороды, а саму станцию и место аварии закрывало длинное складское строение. Зинаида выбежала во двор, увидела старшего сына, семиклассника Сережу. Они открыли калитку и побежали в ту сторону, откуда валил дым.

Метров через двести из-за угла склада навстречу им выскочил человек. Пламя свисало у него с рукавов, он убегал от огня, но бежать больше не было сил. Он падал и с трудом поднимался снова. За ним по земле катился дымный вал. Туровской не было отпущено на раздумья и нескольких секунд. Беда шла со стороны станции. Станция их всегда была аккуратной, спокойной и уютной, и пассажиры были веселыми и приветливыми — заходили к Туровской в вокзальный буфет с шутками и улыбками, и она отвечала им шутками и улыбкой. Но все изменилось в одну секунду.

Туровская с трудом узнала в человеке, к которому подбежала и теперь срывала одежду, рабочего железнодорожного разъезда Якова Шпрангеля.

— Яков Андреевич! — причитала она и рвала рукава пиджака, рубашку, рассыпая красные искры, задыхаясь от едкого дыма.

— Сережа! Беги за подмогой, — закричала она.

Когда Сергей вернулся, лицо было в саже, пионерский галстук выбился из-под куртки. С ним были женщины, их соседки, они подхватили пострадавшего, и Зинаида поняла, что теперь его спасут непременно.

Сергей побежал через железную дорогу, на другую сторону станции. Им управляло не только острое мальчишеское любопытство, которое разжигалось опасностью. Он видел, как рисковали взрослые, как бились с огнем, в нем поднималось горячее чувство готовности принять участие в сражении, и, когда он увидел и осознал, что взрослых мало, что их не хватает, он стал взрослым тоже. Он бросился к домам, которым угрожал огонь. Из одного вывел старушку. Начал выбрасывать вещи. Метался по комнатам, проверяя, нет ли маленьких детей, и столкнулся нос к носу с приятелем — Мишей Ганжерой. Тут же увидел — на помощь взрослым прибежали почти все его одноклассники. Рядом с ним оказались Сережа Хусанов и Володя Тимиркаев. Они были возбуждены, смелы, решительны. А затем увидел и учителей: Веру Абрамовну Терновскую, Василия Ивановича Травкина, Николая Васильевича Торона.

Это были только первые минуты очень трудного для ребят жизненного экзамена…

Из ремонтных мастерских пробирались к полотну два кадровых железнодорожных рабочих: коммунист Петр Гребеньков и Александр Салий. Огонь отреза́л им путь — с одной стороны, другой, третьей… Справа стояли жилые времянки — вагоны на рельсах. Там уже был огонь. Гребеньков и Салий видели, что через минуту от вагончиков не останется и следа. Они не могли понять: где же люди? Почему никто не выбегает наружу? Позже выяснилось: взрослые были на работе, а детей — около 20 мальчишек и девчонок — увели на прогулку в село за 10 минут до аварии. Жизнь словно взяла под защиту свое будущее.

Гребеньков и Салий должны были успеть пробежать пространство между стеной огня и вагончиками, которые вот-вот вспыхнут. Салий почувствовал, как огонь коснулся его виска, щеки. Ожог был сильным, внезапным. И в это время справа, со стороны вагончиков, он услышал детский тонкий крик. Он думал, что ошибся, но крик услышал и Гребеньков, который еще в страшном грохоте войны научился различать человеческие голоса. Пятилетний мальчуган, почему-то оставшийся один дома, стоял на вагонных ступеньках в трусиках и майке, смотрел на бушующее вокруг пламя и плакал, призывая заметить его и вернуть в привычную жизнь. Гребенькову и Салию, как и Зинаиде Туровской, не было отпущено на раздумья и секунды. Они прикрыли руками лица и побежали на крик. Салий схватил мальчонку, и двое взрослых мужчин, прикрывая с двух сторон третьего, совсем маленького, прорвались сквозь огонь к деревьям посадки, в которой ревели бульдозеры, пробивая просеки для пожарных машин.

Жители Заветного рыли канавы, чтобы не дать огню прорваться к станции, элеватору и селу, тракторами растягивали вагоны, цистерны.

К месту трагедии прибыли пожарные. Приехали секретарь Ставропольского краевого комитета партии, заместитель начальника УВД, начальник отделения пожарной охраны края, инженер-полковник Н. П. Андреенко, руководители железнодорожных служб.

Спустя минуту после приезда начальник пожарной охраны сменил туфли на сапоги, пальто — на плащ, шапку — на каску. Была проведена разведка наличных противопожарных средств, определена общая картина происшествия. Советская пожарная служба имеет на своем вооружении современные средства борьбы с огнем, а организация ликвидации очагов ведется по инструкциям, широко учитывающим самые разные варианты пожаров. За многолетнюю службу Н. П. Андреенко прошел прекрасную школу борьбы с огнем и сейчас ясно понимал, что бушующий перед глазами пожар потребует всех их сил без остатка. Видел Н. П. Андреенко и главную опасность, угрожающую всему вокруг, — сохранившиеся во время удара несколько многотонных цистерн с раскрытыми горловинами. Они раскалялись и с минуты на минуту могли взорваться.

Пожарный Николай Остапец работал с пенным генератором. Он подходил к огню, и в одно из его приближений справа, метрах в сорока от него, взорвалась цистерна. Николай был сбит с ног взрывной волной. Он видел: цистерны взгромоздились на вагоны с коксом, кокс горел и накалял цистерны. Остапец по-пластунски пополз к платформам. Включил генератор и в течение нескольких минут, лежа на боку, гасил кокс.

Предотвратить взрывы цистерн, которые уцелели при аварии и вокруг которых бушевал огонь, можно было лишь одним способом: закрыть доступ кислорода через сорванные горловины, защитить открытую нефть от языков пламени. Для этого горловины нужно было закрыть чем угодно. Достали асбестовое полотно, мешковину.

Выполнить смертельно опасную операцию вызвались двое: коммунист, бывший фронтовик Павел Беленко и воспитанник комсомола двадцативосьмилетний Николай Убирайло. Они шли на максимальный риск не ради сохранения цистерн — цистерны угрожали десяткам людей, работающих рядом.

Они подошли к огромным резервуарам вплотную. Полковник Андреенко приказал прикрыть их струями ледяной воды, и они полезли по черным, приваренным к выпуклым бокам цистерн лестницам вверх, а белые параболы воды, упирающиеся концами в их спины, поднимались за ними на многометровую высоту резервуаров.

Павел Беленко первым достиг горловины «своей» цистерны. Он увидел бушующую, закипевшую нефть — и плотно закрыл горловину. Задыхаясь в едких парах и дыму, перебрался на вторую цистерну — они были плотно прижаты друг к другу, как сигары в коробке, и стояли поперек пути. Он накрыл вторую горловину и перебрался к третьей. Если струи воды теряли его хотя бы на секунду, одежда начинала дымиться.

Николай Убирайло, прекрасный спортсмен, мастер спорта, ловкий, сильный, также подобрался к горловине, из которой выплескивались первые фонтаны кипящей нефти. Николай действовал автоматически — каждое мгновение вобрало в себя годы тренировок, работы, порой изнурительных физических занятий, но это была его профессия — вести битву с огнем в любую минуту. Он делал это с огромным самообладанием.

Николай укрепил на горловине асбестовое полотно, как-то странно взмахнул руками, словно хотел развести в стороны приросшие к нему две параллельных струи воды, и в этот миг полковник Андреенко, следивший снизу за каждым его движением, вдруг понял, что цистерна сейчас взорвется.

Седой, потерявший несколько лет назад взрослого сына, полковник закрыл глаза. Но случай, как и тогда, с малышами, которых увели на прогулку за несколько минут до пожара, и здесь взял под защиту человека. Все увидели: цистерна взорвалась сбоку — горящая нефть ударила в сторону нагроможденных вагонов. Николай сорвался с покосившейся цистерны, но быстро пришел в себя и через мгновение перебрался на вторую и уже орудовал в дыму у ее горловины…

В стену огня стреляли 27 водяных стволов, которые подали 3 тысячи кубометров воды; 8 генераторов высокократной механической пены, которые распылили свыше 150 тысяч кубометров «жидкого снега»; 15 пожарных машин работали в зоне огня, 70 бойцов в касках вели наступление на пламя.

К 15 часам основной очаг был подавлен, ликвидирован. Начались восстановительные работы.

Действия людей объединяло емкое, глубокое, многогранное понятие — мужество. Людей единила самоотверженность. Коммунист, комсомолец, пионер… Человек, прошедший фронт, и мальчишка, выросший в послевоенное, мирное время… Мы не можем сегодня и, вероятно, не сможем никогда устроить жизнь таким образом, чтобы внезапно возникающие опасности исчезли из нашего сложного быта раз и навсегда, уступив место абсолютному покою, гладкости. Жизнь — это движение. Но у нас есть что противопоставить такому положению вещей в природе: человеческое мужество и готовность в любой миг встретить опасность и противостоять ей.

Мы идем с полковником Андреенко по черным, обуглившимся шпалам, переходим на пропитанную нефтью землю, где теперь не скоро вырастет трава, смотрим на близкие спасенные дома и провожаем взглядом скорый поезд, который мчится по восстановленным рельсам без задержки…

РЯДОМ С МЕСТОМ КРУШЕНИЯ

«Уважаемый товарищ корреспондент, все люди, о которых вы рассказали, нам знакомы. Мы ведь тоже живем в селе Заветное. Мы гордимся своими земляками. Мы тоже в меру сил помогали ликвидировать последствия крушения. В вашем репортаже много правдивых фактов о действиях людей, которые были в самом огне. Эти люди по-настоящему смелы, и сегодня их действия отмечены по достоинству. В селе многие жители награждены медалью «За отвагу на пожаре», многие — ценными подарками. Но вы, наверное, и сами это знаете. А мы пишем, чтобы сообщить вам один факт, о котором, наверное, надо было написать.

Рядом с местом крушения, на другом конце села, в то самое время, когда шла борьба с огнем, нескольким девушкам и женщинам — женам тех, кто бросился в пламя, — было ненамного легче, чем тем, кто находился на месте крушения. В сельской школе-интернате так же, как и в колхозе, тщательно готовились к приезду молодежной иностранной делегации. С помощью воспитателей, учителей дети подготовили большой концерт в подарок гостям. И вот спустя 20 минут после происшествия на станции в село прибыли автобусы с гостями. Их встретили и провели в школу-интернат (хотя сюда они должны были попасть в конце своего пребывания в Заветном). Привели в зрительный зал, и, к их большому удовольствию, в течение часа перед ними выступали дети с песнями, стихами, танцами. В зале только дети и гости не знали, что происходит на станции. А взрослые — весь персонал интерната, все, кто должен был быть в этот час здесь с гостями, приветливо улыбались молодым полякам, которые, наверное, удивлялись, почему у многих женщин такие напряженные и тревожные глаза… Вот об этих людях тоже хорошо бы упомянуть. Они тоже сдавали экзамен.

Жители села Заветное».

КОРОТКАЯ ЖИЗНЬ МАКЕЕВА

В один миг Макеев увидел тонкие молодые тополя, идущую навстречу женщину с ребенком на руках у серебристой ограды газовой колонки, ствол ружья. Он бросился к ограде…

Петру Макееву было 29 лет. Говорят, он выглядел моложе…

Он родился в Харьковской области. Мать умерла, когда Пете исполнилось пять лет. У него были еще брат и сестра. Тетка написала отцу: «Мальчики перебьются с тобой, а девочку присылай ко мне, буду кормить и воспитывать». Сестре Рае было одиннадцать, когда они с Петей расстались.

Спустя много лет встретились уже в Свердловске. Рая была замужем, старший брат Владимир тоже жил здесь с семьей, и они пригласили Петю к себе.

Он начал работать на стройке. Пошел в вечернюю школу. Вступил в комсомол. Становился на ноги.

А потом пришел на завод. Вместо полагающихся трех месяцев освоил токарный станок за две недели. Быстро втянулся в заводскую жизнь, подружился с Геной Лубниным, вместе проводили вечера, вместе ходили на дежурства. Дружинники. И вместе мечтали работать в милиции. Позднее Геннадий поступит на заочный факультет в юридический институт, а Петр пойдет в милицию, рекомендацию ему дадут в комитете комсомола завода и в райкоме комсомола — дисциплинированный, толковый парень. То, что надо.

Позднее Лубнин напишет о нем: «В свои 29 лет он отдал жизнь, борясь с правонарушителями, и погиб, как солдат, стоя на боевом посту. Погиб, чтобы люди могли спокойно трудиться и жить».

Петр станет работником Орджоникидзевского отделения милиции города Свердловска.

— Приняли, — просто скажет Геннадию Лубнину.

— Иду на первое дежурство, — скажет сестре, — буду поздно……

— Нет, не жалею, — ответит спустя неделю, когда вернется с трудной, долгой смены, еле передвигая ноги.

Профессию свою он принял до конца, до глубины. Его привлекала не форма милиционера, он не очень-то любил парадную форму. И людей, живущих ожиданием парадов, тоже недолюбливал. Однако все, что касалось ритма жизни, напряжения, беспокойства и доброты, лежащей в основе его профессии, призванной охранять человеческий быт и нормальную деятельность от всяких случайностей, воспринималось им с первых же дней как благодатный нравственный груз.

Его самоотверженность вначале выражалась наивно — он хотел как можно больше взвалить на себя работы.

Стало правилом: за полчаса, а иногда и за час до начала смены Петр Макеев появлялся в отделении. Спустя час после окончания дежурства Петр еще не спешил домой. Такие люди, конечно, не редкость. Например, шофер в гараже, расхаживающий после смены от машины к машине, предлагающий помощь напарнику. Каменщик, пропадающий в прокуренной прорабской. Газетчик, допоздна заглядывающий в соседние кабинеты: что там еще нового в мире?

— Я думала, — тихо рассказывает сестра Рая, — что в милиции он огрубеет, станет обозленным: ведь со всякими людьми приходилось иметь дело. Внимательно к Петру приглядывалась — не менялся он. Только мужественней становился.

Отношение к нему было в общем прекрасное. А ведь иногда знаете, как косятся на милиционера? Появится человек в подъезде дома — пошли толки: что-то кто-то натворил — и он уже тут как тут…

— Знаю, — отвечаю я, но не говорю Рае о том, как час назад ее слова подошли бы к разговору с одной работницей завода, где Петр работал. Мы зашли в конференц-зал управления, присели на несколько минут — она, два товарища из управления внутренних дел и я. Попросили вспомнить о Петре, рассказать, что она о нем знает: когда-то они работали в одном цехе. Женщина мучительно вспоминала, глядя на погоны работников милиции, а затем вслух начала перебирать: как-то однажды он опоздал на работу, как-то не справился с деталью и т. д. Как ей хотелось что-то о нем плохое сказать — ведь работники милиции интересуются!

— Погиб он, — сказал я, — погиб, спасая людей.

— Что вы говорите?! А я только вчера из отпуска, — испуганно оправдывалась женщина, — даже не слышала!

В отделении милиции Петра оценили быстро. Его стали назначать помощником дежурного. Это значило, что во время отсутствия офицера он, младший сержант Петр Макеев, должен был принимать решения.

И он принимал их, как того требовали обстоятельства. И чувствовал себя уверенно. Ему казалось, что он отвечает за покой всего громадного рабочего города Свердловска. Он любил музыку и любил песни. Если у него выпадало свободных полчаса, он приходил к Рае и просил Бориса, ее мужа, сыграть на баяне.

— Что было в Петре самым главным? — спросил я у Ирины.

— Он был очень честным, — сказала она.

В их комнате, где с ними жил Петр, на приемнике «Рекорд» стоит его фотография, и на этажерке стоит его фото — только не в гражданском костюме, а в милицейской форме…

В их дворе ходят совершенно потерянные мальчишки. Маленький Сережа Коновалов говорит: «Убили дядю Петю — не с кем играть в футбол».

Петр Макеев был самым обычным парнем. Все то положительное, что в нем было и о чем я рассказываю, свойственно большинству людей. Но я сознательно перечислял эти обычные качества, так как запомнил на всю жизнь слова, одного человека. Мы говорили о героизме и о людях, готовых к подвигу, это было после одного очень яркого случая, который у всех тогда был на устах, и он, мой собеседник, сказал: «Я читаю об этом герое, как он повел себя в трудный момент, и вижу, что он простой и близкий мне человек — и песни любит, и работу, и костер любит… Он ведь похож на меня, думаю я. А если ко мне придет испытание, я должен стать похожим на него. Правильно?»

Простая и очень важная мысль.

Золотое солнце поднималось над огромным городом, словно была весна, а не осень. Синим было высокое небо, белыми и редкими были облака.

Петр пришел в отделение, как всегда, заранее, в начале девятого. Сегодня он отправлялся на спортивные состязания по троеборью. Рассчитывал на победу. В кармане лежал приказ о том, что он, Петр Макеев, идет завтра в очередной трудовой отпуск…

А в недалеком будущем он мечтал работать, учиться, создать семью.

В 8.30 утра дежурный инспектор Орджоникидзевского отделения милиции принял сообщение о ружейной стрельбе в районе улицы Баумана.

В 8.35 оперативная группа находилась на пути к месту преступления.

Сотни взрослых, школьников столпились с двух сторон пятиэтажного дома. Подходили новые и новые люди. Через простреливаемое пространство еще шли трамваи. Преступник стрелял из окна первого этажа. Оперативная группа перекрыла подходы к дому. Руководитель группы капитан милиции Е. Ерохин, участковый инспектор П. Типтев и П. Макеев начали искать подходы к окну. Их товарищи зашли с другой стороны дома, ворвались в подъезд и пытались сорвать дверь квартиры. Два сотрудника милиции заняли позицию за углом соседнего дома. Макеев понимал, что они сейчас предпримут. Через несколько секунд пространство прошили пиротехнические патроны со специальной смесью. Но стрельба по окну из ракетницы ничего не дала — преступник неожиданно выставлял и прятал ствол, сам оставаясь за подоконником. Дым выходил в окно.

В это же время с крыш двух соседних домов по окну преступника открыли огонь два снайпера. Их пули также не достигали цели. Одновременно к месту происшествия примчалась вызванная дежурным милиции пожарная команда. Машина развернулась за стеной дома, пожарные размотали шланг. Тугая белая струя ударила в окно преступника.

Казалось, все. Все было сделано для обезвреживания вооруженного человека. Кольцо сжималось. И тут Макеев увидел в один миг — тонкие молодые тополя, идущую навстречу женщину с грудным ребенком на руках у серебристой ограды газовой колонки, ствол ружья. Он бросился к ограде через пустой двор, закричал женщине: «Спрячьтесь за дом!» — споткнулся о разноцветную детсадовскую скамеечку, покачнулся и в то же мгновение был сбит выстрелом в упор. Может быть, ему еще казалось, что он продолжает бежать к серебристой ограде и испуганной женщине. Может быть, шум жизни еще слышался в его ушах, словно далекая пурга, так как он жил еще несколько минут… Когда товарищи Петра ворвались в квартиру стрелявшего, они нашли его мертвым: он успел покончить с собой.

Петр Макеев в последний миг своей жизни видел женщину и ребенка. Он проявил мужество, защищая незнакомых ему людей, — это был высший миг его существования: отключиться от всего, кроме людей, которым грозит беда… У него была очень короткая жизнь.

ОТВЕТ НА ДВА ПИСЬМА

Много было писем. Многие люди отдавали должное Петру Макееву. Многие искренне и глубоко сожалели о жизни, оборванной так внезапно. Но вот из Свердловска пришли вдруг два письма, примерно одинаковых по смыслу и резко отличающихся от всех остальных. Петр Макеев, писали их авторы, был, конечно, смелым, хорошим человеком. Но его последний поступок вряд ли можно назвать героическим — он скорее трагически нелеп. Ведь Макеев отдал жизнь в столкновении с больным — стрелявший был психически ненормальным человеком, прятавшим в тайнике оружие. Он отобрал жизнь Макеева. Вот что выяснилось при расследовании обстоятельств драмы…

«На мой взгляд, — ответил я авторам писем, — это не так. Я бы мог привести много примеров, опровергающих ваше толкование поведения людей в подобных обстоятельствах. Но здесь, видимо, надо опровергать ясной и простой мыслью, являющейся, по крайней мере для меня, мыслью бесспорной. Если человек бросается на помощь другим и погибает — он отдает свою жизнь людям, которых он защищал. Он отдает свою жизнь только им, а не кому-нибудь другому. Она не достается тому, кто ее оборвал — будь он здоров или болен. В этом и только в этом светлая суть подвига».

ВЫНУЖДЕННАЯ ПОСАДКА

Во все районы вокруг аэропорта Минеральные Воды ушло сообщение: терпит бедствие пассажирский самолет. Просьба организовать поиск. Самолет будет вынужден садиться вне аэродрома…

В ВОЗДУХЕ

— Включаем автопилот, — сказал командир экипажа и посмотрел вниз, на белую пустыню облаков.

Самолет шел на высоте 10 тысяч метров. Светило солнце. Системы борта работали нормально. 68 пассажиров смотрели в иллюминаторы. Кавказский хребет был укрыт облаками.

Штурман услышал щелчок и увидел красные лампочки. Сигналы говорили об одновременном отказе четырех генераторов. Автомат ввел в действие аварийное электропитание. Второстепенные приборы отключились.

Штурман доложил командиру:

— Отказ генераторов.

— Понял по автопилоту, — сказал командир. Вспыхнуло табло командира: переход на аккумулятор. Электричество стало поступать только на жизненно важные точки: авиагоризонт командира, радиокомпас и радиостанцию штурмана. Ради экономии.

— Передай земле обстановку, — сказал командир. — Запроси разрешения на снижение и посадку.

«Аварийную просить не будем, — подумал командир. — Батареи хватит на 35 минут».

Механику он сказал:

— Осмотри все системы — возможно короткое замыкание, пожар. — Механик отправился в хвост самолета. Вернулся: все в порядке.

— Ясно, — кивнул командир и посмотрел на второго пилота. — Дело плохо, — сказал он, — в Москву попадем только вечером.

— Похоже на то, — ответил второй пилот.

В АЭРОПОРТУ

Аэропорт Минеральных Вод передал на борт «ТУ-134»: «Посадку обеспечим, снижение разрешаем». Передал погоду: начался снег, видимость от 2100 до 2500 метров, горы закрыты, в облаках интенсивное обледенение.

Диспетчер РДП Сумин подключился к борту. Сумин (28 лет, спокойный, собранный, суховатый) повел снижение машины с 10 000 до 5400 м.

В ВОЗДУХЕ

Самолет вошел в облака. Бортпроводница сказала пассажирам:

— Идем на посадку в Минеральных Водах.

— Почему вы говорите не через микрофон? — спросил пассажир справа.

— Я буду говорить так, — ответила Нина, — пристегните ремни.

— Почему не горит табло? — спросили еще двое. — Почему садимся в Минеральных Водах? — «На земле человек не бывает так любопытен, как в воздухе», — подумала Нина Нехорошева.

— Изменились метеоусловия трассы, — ответила она и улыбнулась.

Командир Кузьменко (37 лет, отличный пилот, волевой) отдал команду:

— Гасим скорость, выпускаем шасси. Самолет снизился до пяти тысяч четырехсот метров.

В АЭРОПОРТУ

Диспетчер РДП Сумин попрощался с экипажем и передал борт старшему диспетчеру подхода Дундукову (бывший военный летчик, рассудительный, толковый специалист). Диспетчер связался со штурманом «ТУ».

— Проверьте потребление электричества, — тихо сказал он. — Проверяйте постоянно. Утечка недопустима. — Через несколько секунд: — Сядете нормально, порт готов.

«У них еще есть вспомогательное силовое устройство (ВСУ), — подумал диспетчер. — Они в крайнем случае смогут запустить его. Но экономить надо».

За окном РДП шел снег. «Как всегда, — подумал диспетчер. — Когда никому не нужно, чтобы снег шел, он идет». И послал последние команды на борт.

С помощью наземных средств борт был введен в створ полосы со снижением до 1800 метров.

Диспетчер круга Сидоренко принял самолет на свой локатор от диспетчера подхода и услышал просьбу невидимого штурмана: «Курсовая не работает, ведите нас по локатору. Командами».

Сидоренко удобнее уселся на стуле и почти в ту же секунду почувствовал себя в кабине далекого самолета, идущего к земле (бывший пилот, командир «ТУ-124»).

— Вас понял, — сказал он и кивнул молодому коллеге, диспетчеру Можджеру: — Дублируй команды по всем каналам.

С гор шел снежный заряд. Руководитель полетов Парфейников (бывший летчик ВВС, диспетчер первого класса, отличник Аэрофлота) пересек на машине летное поле, лично проверил состояние полосы, приехал на КДП, отдал распоряжение о приведении в состояние готовности всех аварийно-спасательных служб и средств, озабоченно выслушал метеосводку. Бросил взгляд за окно и убедился: совпадение полное.

— Обстановка на борту? — спросил он у диспетчера круга.

— Идут по командам, — ответил диспетчер. — Все спокойно, команды выполняются точно. К первому развороту имели тысячу двести метров. По схеме.

Парфейников сел рядом с Сидоренко. В 8.29 Сидоренко послал на борт команду занимать 600 метров. В то же время командир экипажа Кузьменко сказал механику:

— Запускай ВСУ.

В ВОЗДУХЕ

Механик Оганесян (сухощавый, застенчивый, грустные, добрые глаза) ответил:

— Понял.

Загорелась лампочка: отказ ВСУ. Автоматически сработала первая очередь противопожарной системы.

— Командир, — сказал Оганесян с легким удивлением, искрой мелькнувшим среди сложных ощущений, вызванных обстановкой полета, — командир, отказ.

Штурман Торгашев (одинокий в своем отсеке, старше всех в экипаже, вежливый даже в докладах) принимал команды диспетчера круга и смотрел на землю, но просветы находил с трудом. В районе третьего круга горизонтальная видимость стала почти минимальной.

В АЭРОПОРТУ

В 8.37 диспетчер послал в эфир команду: третий разворот! На высоте 600 метров самолет пошел на выполнение третьего разворота. Диспетчер подумал: теперь наступает трудное дело — вывести борт на посадочную прямую.

Они услышали доклад штурмана самолета, выполнили третий разворот.

Руководитель полетов доложил по селектору командиру авиапредприятия: борт пошел на четвертый разворот. Командир Тырышкин посмотрел на часы, взглянул в окно, скользнул глазами по заснеженной полосе и подумал: неудачное начало дня. Но главное — удачная посадка. Сейчас «ТУ» появится на полосе.

В ВОЗДУХЕ

Штурман самолета Торгашев после слов «выполнен третий разворот» посмотрел на вольтметр и увидел цифру 19. Аккумулятор сел. Его слова о третьем развороте были последними словами, услышанными на земле. Земля, с ее спокойными голосами-командами, с людьми, по цепочке подключающимися к их трудному полету, также замолчала. Сильные радиоволны доносили ее слова до борта, но они разбивались о борт, летели мимо. Механизм радиостанции омертвел.

Второй пилот (37 лет, служил в морской авиации, прошел школу сложных ЧП, сильный, надежный человек) сжал ладони на толстых рогах штурвала и спокойно ответил командиру:

— Вижу.

Авиагоризонт был единственным прибором, позволяющим экипажу определять свое пространственное положение в облаках, при отсутствии видимости. Теперь его нет. Техника отказала. Остались люди. Они шли на юг, на точку четвертого разворота, в сторону гор. И должны были справиться с главной задачей: уйти с курса 210.

Штурману Торгашеву на глаза попался бесполезный при развороте магнитный компас. Как всегда в таких случаях, в глаза лезут ненужные предметы и приборы. А ему был нужен клочок земли, чтобы зацепиться за землю глазами и понять, в какой они точке пространства и как им уйти из района аэродрома, района гор. Но земля была закрыта снежным зарядом. Самолет с ревом шел сквозь легкое белое месиво. Глаза жгла белая мгла, плотная, как близкие горы. Горы были за каждой снежинкой.

— Уходим вправо, — сказал командир экипажа Кузьменко.

В АЭРОПОРТУ

Диспетчер круга Сидоренко и руководитель полетов Парфейников переждали время подхода самолета к точке четвертого разворота. Стрелки часов словно примерзли к контрольным делениям. А потом стали четко отсчитывать пустые секунды, дольше которых ничего не бывает, — секунды, когда молчат те, кто в беде.

Командир авиапредприятия Тырышкин продолжал всматриваться в снежный туман полосы, но самолет не показывался. Он включил селектор и спросил, что случилось. Парфейников ответил: «Связь прервалась. Если они не изменят курс, они пойдут на горы… Они не определят точку разворота без нас…»

— Знаю, — прервал Тырышкин. — Оповестите все районы вокруг Минвод: терпит бедствие пассажирский самолет. Просьба организовать поиск. Самолет будет вынужден садиться вне аэродрома.

Парфейников связался с Пятигорским аэропортом: вертолеты и «АН-2» были приведены в готовность.

— Как погода? — спросил он. — У нас слепая.

— И у нас слепая, — ответил Пятигорск.

В 8.43 самолет был обнаружен над дальним приводным радиомаркером. Сидоренко передал Парфейникову этот факт, равный по силе немногим другим фактам. Тот — Тырышкину. Информация облетела все службы аэропорта. В 8.50—8.51 самолет обнаружили на расстоянии 9 километров от аэропорта. Вывод: экипажу удалось отвернуть на север. Ушли от гор.

В 8.51—8.56 самолет наблюдался на радиолокаторе. Информация о его местонахождении постоянно передавалась в эфир. Команды продолжали лететь за самолетом, неся горечь безответных рекомендаций.

Затем точка самолета на радиолокаторе исчезла. Самолет уходил на север, теряя высоту.

Над Минеральными Водами висел снегопад. Все службы аэропорта были в напряженном ожидании. Спасательные команды не покидали машину. Моторы работали. Два мира — пассажирский и служебный — жили разной жизнью. Пассажиры пили сок и кофе, листали газеты, разговаривали друг с другом, ругали погоду, вспоминали о прошлом, думали о будущем, писали письма — убивали время. Всем вниманием работников летной службы аэропорта владели сейчас люди на борту терпящего бедствие самолета. За людей на борту экипаж самолета и наземные службы несли полную ответственность. Для работников гражданской авиации постоянное ощущение безопасности пассажиров в полете и тревога за них в любой сложной ситуации — нравственная основа профессии. Чувство ответственности заставляло сейчас Сидоренко, Тырышкина, Парфейникова использовать все средства для оказания помощи самолету с пассажирами на борту. Это чувство руководило командиром корабля Кузьменко, вторым пилотом Синягиным, каждым членом экипажа, которые рассматривали сложившуюся ситуацию вовсе не как безнадежную.

В ВОЗДУХЕ

Штурман Торгашев и второй пилот Синягин одновременно увидели землю. Она мелькнула в клочковатых разводах снегопада. Синягин сказал командиру:

— Земля.

И через секунду:

— Лесопосадка.

И через секунду:

— Дорога.

Они пролетели над населенным пунктом и развернули самолет на курс 360. Пошли вдоль дороги. Командир Кузьменко сказал Синягину:

— Снижаемся до трехсот. Нас прижимает.

— Левый вираж, — сказал Кузьменко и подумал: «Теперь мы будем выполнять левые виражи, вырабатывать горючее и подбирать площадку для посадки». Синягину он сказал:

— Возможно, подойдет лидер (самолет, который по локатору мог бы быть выведен на курс терпящего бедствие и повел бы его на посадку. Но ни одна машина не могла работать при такой погоде).

Они уже присмотрели три поля. Облачность прижимала самолет к полям. Горизонтальная видимость была 1000—1500 метров. Облачность 220—250. Они следили за дорогой. Дорога служила им авиагоризонтом.

Кузьменко принял решение: садиться на поле. Поле лежало параллельно дороге. «По дороге идут машины», — подумал Кузьменко.

Он приказал штурману Торгашеву — «В салон» (первая «нога» при посадке может сломаться. Место штурмана там, где опасно). Торгашев покинул свой «колпак». В салоне было все готово к посадке. Бортпроводники Нина Нехорошева и Юра Кюрчан проверили ремни пассажиров. Нина спокойно и твердо просила каждого: возьмитесь руками за спинки кресел. Возможны толчки. Она не отходила от пассажиров. Среди них было много детей.

Были приведены в готовность запасные люки, аварийные трапы.

Кузьменко и Синягин думали и действовали, словно один человек. «Будем садиться вдоль пахоты. Под снегом, наверное, озимые. Сбить скорость невозможно: механизация не работает. Садимся с гладким крылом», — думали они. (Посадочные щитки и закрылки не работали. Скорость 270 километров в час.)

На высоте 150 метров они выполнили осевой разворот. Командир Кузьменко услышал сообщение механика Оганесяна и второго пилота Синягина: отказал правый двигатель (насос высокого давления — обрыв струи).

— Хватит и левого, — спокойно ответил Кузьменко. Они шли по прямой.

Белая земля неслась навстречу пассажирскому лайнеру. Огромный самолет держали в руках командир и второй пилот. Вибрирующая машина коснулась земли, переднее колесо опустилось, они выровняли и почувствовали, что коснулись поля основными шасси, в момент касания включили реверс работающего двигателя. Штурвалы дрожали в крепких руках пилотов, словно их било током высокого напряжения. «Тормозить нельзя, — подумал Кузьменко, — колеса зароются в грунт. Пусть катятся. Впереди гладко». 1200 метров колеи — след прильнувшего к земле самолета был ровным, как настоящая аэродромная полоса. Они остановились. Выключили двигатель, реверс. Синягин открыл форточку кабины. Давление сработало нормально.

Кузьменко распустил узел галстука и сказал механику Оганесяну: «Посмотри, как пассажиры».

Оганесян вышел в салон. Навстречу в кабину шел штурман Торгашев. Он тер щетку узких светлых усов и улыбался: все в порядке.

НА ЗЕМЛЕ

Синягин и Оганесян первыми спустились на землю. Осмотрели самолет — ни царапины. Машина стояла среди белого поля. Было тихо, как в пустыне. Шел снег. Синягин посмотрел на близкую дорогу и увидел, что по ней бегут машины. Ни одна не останавливалась. Наконец затормозили две. Командир сказал сверху Синягину: «Добирайся до поселка, доложи в аэропорт о посадке».

Синягин подошел к грузовику. Шофер спросил:

— Что за самолет?

— «ТУ-134А», — ответил Синягин. — Прилетели к вам на химработы.

И они засмеялись.

— Отвезите меня в совхоз, — сказал Синягин.

Они приехали в поселок. Синягин зашел на почту.

— Мне срочно нужно связаться с аэропортом Минводы, — сказал Синягин и снял шапку с крабом.

Телефонистка соединила Синягина с диспетчером отдела перевозок. «Самолет «ТУ-134А», бортовой номер 65668, совершил благополучную посадку на поле совхоза «Ульяновский», — проговорил Синягин. — Пассажиры и машина невредимы».

В АЭРОПОРТУ

В аэропорту Минвод информация Синягина разжала тиски ожидания, отпустила сердца людей, замерших у экрана посадочного локатора, у телефонных аппаратов, у раций. Информация привела в движение все механизмы наземных служб. В район посадки выехали специальные машины и десятки людей, ожидавших сигнала.

НА ЗЕМЛЕ

Синягин пошел к конторе совхоза. Навстречу вышел грузный человек.

— Вы с самолета? — спросил человек.

— Да, — ответил Синягин. — Мы сели в трех километрах отсюда.

— Я директор совхоза, — сказал человек. — Моя фамилия Бринк. Я хотел ехать вас искать в другую сторону. Нас предупредили.

— Все в порядке, — сказал Синягин.

— Какая нужна помощь? — спросил Бринк.

— Нужны автобусы, — ответил Синягин. — Холодно. В самолете много детей. Есть грудные.

— Понятно, — сказал Бринк. — Сейчас снимем школьный.

Они вернулись в контору. Бринк позвонил по телефону и кому-то сказал:

— Заправьте еще один автобус. — И назвал номер.

Потом отдал последние распоряжения: натопить гостиницу и приготовить еду.

Они приехали к самолету. Бортпроводники Нехорошева и Кюрчан поддерживали пассажиров, спускающихся по аварийному трапу на землю. Большинство уже стояли у самолета. Нина и Юрий разобрали багаж и раздали пассажирам. Мужчины курили и оживленно разговаривали. Командир Кузьменко был в плотном окружении. Все просили его адрес. «Мы будем поздравлять вас с праздником», — говорили многие.

— Спасибо, — отвечал Кузьменко и смущенно улыбался. «Как же мне выбраться из кольца?» — соображал он.

Автобусы с пассажирами вышли на дорогу и направились в сторону Минеральных Вод.

К самолету примчалась первая машина аэропорта с радиостанцией.

— Вижу самолет, — передавал радист.

Командир авиапредприятия Тырышкин вышел из машины у «ТУ-134», посмотрел на членов экипажа, стоящих у шасси, и сказал:

— Я готов целовать землю, на которую вы сели.

ВСЕ СНАЧАЛА — КАЖДЫЙ РАЗ

Основная сложность заключалась в том, что жесткий трос, натянувшись под огромным весом, мог соскользнуть и зацепить взрыватель. Это приведет в действие застывший на десятки лет часовой механизм… Каждый отсчет секунды будет неумолимо приближать взрыв чудовищной силы.

В наше сложное время существует много опасных и трудных профессий. Но есть среди них профессии беспредельно опасные и безгранично трудные — когда человек рискует жизнью. И не просто рискует, а каждый раз, когда обстоятельства требуют исполнения профессионального долга, он ставит свою жизнь на последнюю грань, за которой уже не бывает ни риска, ни надежды…

Во время войны профессия была у всех одна — быть бойцом. Когда война окончилась, жизнь потребовала мирных специальностей. Но не все были отпущены к мирным делам. Ни одна война не оканчивается в один день. Долгие ночи бывших фронтовиков до сих пор ничем не защищены от близких взрывов и стонов раненых товарищей. О войне напоминают и памятники. Война живет в профессиях, порожденных ее последствиями.

Больше четверти века прошло с тех дней, когда на нашу землю падали бомбы. Больше четверти века прошло, а рожденная войной специальность военного пиротехника и сегодня не редкость. Сброшенные когда-то с громадной высоты бомбы, те, что не взорвались тогда, притаились рядом с нашими новыми домами, нашими выросшими детьми, нашей мирной жизнью. И теперь, после 30 лет пребывания в земле, они не стали безопасными. Они хранят в себе ненависть захватчика, безграничное горе.

Пиротехники энской краснознаменной воинской части гражданской обороны, которые вот уже почти тридцать лет обезвреживают их в Москве и Подмосковье, продолжают героическую, беспримерную битву за мирную жизнь столицы. В их сегодняшних действиях — та же решимость и самоотверженность, та же беспредельная любовь к городу-герою, что была в действиях солдат, до последней капли крови сражавшихся в суровые годы Великой Отечественной войны…

ТРУДНАЯ БОМБА

Легких бомб не бывает, но бывают в работе военного пиротехника трудные и очень трудные бомбы. Я расскажу о трудной бомбе Юрия Шаранина и его товарищей.

На подмосковной станции Лазарево была обнаружена тысячекилограммовая бомба. Она ушла глубоко в каменистый грунт и долгие годы ожидала своего часа. Вернее, своего мгновения, ради которого для нее изготовляли в гитлеровской Германии металл, взрывчатку, изготовляли часовой механизм, корпус.

Каждый раз, подъезжая к месту, где удалось обнаружить бомбу, Юрий Шаранин старался представить себе, какой класс, конструкцию и заряд она имеет. До встречи с бомбой он не обращал никакого внимания на обстановку вокруг точки ее падения. Если бы у него спросили, были ли вокруг деревья, поля или дома, было ли пасмурным небо или ярко сияло солнце, он, пожалуй, не смог бы ответить. Зато после работы, после всего, что называется прозаическим словом «обезвреживание», его зрительная и слуховая память способны были восстановить всю окружающую обстановку до мельчайших подробностей. Он мог вспомнить трещину на стене соседнего дома, которому бомба угрожала. Цвет земли, которую бомба могла поднять высоко в небо. Голоса, которые бомба могла оборвать навсегда…

Они приехали вчетвером: сержант Юрий Шаранин и его товарищи — Василий Манько, Анатолий Исаенко, Георгий Муратов. Они были готовы к трудному поединку с огромной, тысячекилограммовой металлической акулой, но они не представляли, сколь трудным этот поединок будет на самом деле.

Рядом проходило железнодорожное полотно. Времени на обезвреживание было мало. Они рассчитали усилия точно, но всего учесть, конечно, не могли.

Добирались до бомбы долго… Много раз в журнальных и газетных репортажах рассказывалось об этих последних минутах в работе пиротехников. Когда ковш экскаватора становится слишком грубым. Когда саперная лопатка становится опасной. Когда последние сантиметры грунта снимаются с бомбы осторожными, натренированными пальцами. Здесь, как правило, вспоминают об археологах… Может быть, такие сравнения и правомерны. Но самим пиротехникам подобные аналогии с работой археологов вряд ли пришли бы в голову. Слишком разные следы деятельности человека на Земле они ищут. Слишком разную стоимость их находки имеют.

…Они ни о чем не думали, перед ними был сырой грунт желто-серого цвета, под землей притаилась бомба, которая может стать их последней бомбой. Рядом лежало пустое железнодорожное полотно, по которому должны были пойти рейсовые поезда в сторону близкой Москвы. Бомба показала свою темно-синюю броню. Началась обычная работа — напряженный период определения системы взрывателя. Отрыли кольцо, которым смертельный груз крепился к самолету… По кольцу ничего не определишь. Но рядом с кольцом всегда находится взрыватель.

Юрий Шаранин внимательно осмотрел видимую часть бомбы.

— Часовой механизм, — сказал он, подняв голову к ребятам. — Работа будет трудной. Начнем.

И в эту секунду он почувствовал, что ноги его погружаются в ледяную воду.

— Плывун! — закричал с «борта» котлована Василий Манько. — Плывун! — повторил он. Но Юрий уже понял, в чем дело. Вмиг он оценил всю серьезность ситуации: мутная, глинистая вода начала затоплять обнаженную часть бомбы, скрывая тускло белеющие глазки взрывателя. Работать с невидимым взрывателем — самоубийство. Услышать звук часового механизма из-под воды невозможно. Сержанта затопляло по щиколотки, по колени. Он поднял руки, и три пары дружеских рук вытянули его из котлована. Ребята стояли лицом друг к другу.

— Выход один, — медленно проговорил Шаранин, — все нужно начинать сначала. Дайте щуп!

Георгий Муратов не понял, что именно решил предпринять командир, но щуп протянул немедленно.

Шаранин вновь полез в котлован. Скользя по мокрым краям колодца, он приказал приготовить трос и позаботиться о лебедке — решение, как действовать дальше, уже созрело в его голове.

Тут следует сказать о том, что в своей трудной, опасной работе военные пиротехники всегда опираются на помощь гражданских властей — помощь эта не просто шефская, а самая реальная, самая надежная: охрана места операции, тракторы, бульдозеры, машины. В данном случае, пока Шаранин спускался к желтой холодной воде, наверху уже «включилась» система помощи.

— Товарищ сержант, — услышал Юрий глухой голос Василия Манько, — трос есть. Опускать?

— Минуту! — прокричал Шаранин. — Я еще не знаю, насколько бомба ушла под воду.

Щуп он держал в правой руке, левой упирался в скользкую стену, ноги сползали по пологому выступу к воде. Бомба была в земле на глубине девяти метров. Глубина воронки, которую с помощью бульдозеристов вырыли пиротехники, около восьми метров. Сейчас щуп уходил под воду еще на метр. Юрий скосил глаза, засек белый голыш в земле над самой поверхностью воды и секунд через тридцать убедился, что вода продолжает поступать: голыш скрылся. Опыт подсказывал, что действовать необходимо немедленно.

— Давайте трос! — закричал командир. — Буду «обнимать».

Георгий Муратов и Анатолий Исаенко в один голос ответили:

— Трос готов. Мы спускаемся к вам.

— Ни в коем случае! — ответил Шаранин как можно мягче. — Я все сделаю сам.

— Мы только поможем закольцевать трос, — сказал Анатолий.

— Я приказываю вам всем отойти от воронки, — уже строго ответил Шаранин. — Если понадобится помощь — позову. Ваш конец на лебедке?

— Да.

— Бросайте.

Толстый многожильный стальной трос повис над водой рядом с Шараниным. Вода стояла выше колен. Он начал нащупывать под водой другие выступы и осторожно передвигал ступни к телу бомбы. Ближе, ближе, вот конфигурация подсказывает нос, утолщение…. Он поймал раскачивающийся в воздухе трос. Необходимо было сделать следующее — на ощупь под водой обвить туловище бомбы и попытаться вытащить ее лебедкой из котлована. Но основная сложность заключалась в том, что жесткий трос, натянувшись под огромным весом, мог соскользнуть и зацепить взрыватель. Это приведет в действие застывший на десятки лет часовой механизм, и его уже не остановишь. Каждый отсчет секунды будет неумолимо приближать взрыв чудовищной силы.

Шаранин опустил трос под воду. Вода доходила ему уже до пояса. Он нащупал кольцо. Убедился, что это именно кольцо. Он не слышал никаких звуков, кроме ударов собственного сердца, но и они возникали какими-то наплывами, приходили издалека и вдаль уходили, не касаясь сознания. Он не был сверхчеловеком, ему присущи все человеческие чувства, среди которых страх не на последнем месте, но он уже много раз замечал, что во время самой операции, какой бы смертельно опасной она ни была, страх вытесняется из сердца или глушится до нуля четкой, максимально работающей мыслью. Это уже потом древнейшее чувство берет реванш.

Юрий опустил под воду руки, согнул колени, вода дошла до груди. Трижды он пытался завести трос под бомбу, но в последний миг трос кольцевался.

— Не получается? — услышал он сверху и поднял грязное, в темных пятнах глины лицо. Спрашивал Василий Манько, но Анатолий и Георгий тоже стояли у краев котлована.

— Всем не заходить! — сказал он. — Осторожно спускайтесь ко мне — двое.

Спустились все трое. Натянули трос, чтобы он не кольцевался. Снова начали заводить под корпус — снова съезжал. Наконец, трос удалось закрепить за кольцо. Юрий и сейчас не может восстановить схему движения пальцев под водой: «Не знаю, как удалось поймать».

— Теперь, — сказал он, — все наверх. Слушать мои команды. — Но трое рядовых не хотели оставлять командира один на один с чудовищем, которое предстояло сейчас тянуть из его логова.

— Я приказываю, — сухо скомандовал сержант. — Все будет отлично. — И повторил громко и раздельно: — Наверх!

Подавая друг другу руки, Манько, Исаенко и Муратов выбрались из котлована.

Юрий попятился к стене и скомандовал:

— Лебедка!

— Лебедка, — донеслось сверху.

— Медленно! — крикнул он. — Без рывков!

— Без рывков! — отозвался как эхо голос Манько.

Вода забурлила, как в заводи. Трос натянулся, задрожал мелкой дрожью. Шаранин прижался к мокрой стене котлована. В эти мгновения он понимал, как быстро все может кончиться. Человеку дано увидеть в последний миг немного. Даже если он гибнет в огромной, безбрежной степи, он в секунду опасности не охватывает глазами горизонт, он не видит белых облаков. Его взгляд вырывает лишь одну незначительную деталь: стебель пшеницы, острый камень, перекати-поле. Шаранин видел перед собой глину, трос, камешки в стене котлована, тошнотворную желтую воду. Он весь сжался в комок, мысль была ясной и готова была в тысячные доли секунды подсказать очередность необходимых действий. Трос натянулся до предела, перестал дрожать, лег на стену, врезался в окружность котлована и бесшумно пошел вверх. Над водой показался широкий нос хвостового оперения бомбы, потом корпус, потом красное кольцо… Бомба «посмотрела» на Шаранина белесыми глазками взрывателей и поплыла выше. Он склонил голову и затаил дыхание, но его натренированный и обостренный до крайности слух не уловил ненавистного звука часового механизма. Трос плотно сидел на кольце. Бомба поднялась над водой, комья жидкой грязи и ручьи желтой густой воды стекали с ее холодного тела.

Шаранин вытер грязной ладонью лицо, облизал сухие губы и начал выбираться наверх. На самом краю котлована стояли ребята. Они ничего не стали говорить друг другу.

Через три минуты в сторону близкой Москвы прогрохотал поезд — мимо огромной воронки, заполненной водой.

Четверо военных пиротехников находились в это время уже в дороге — отъезжали от станции. Бомба лежала в машине.

Потом над лесом, дорогой, полями раздался глухой взрыв — далеко, непонятно, нестрашно. Так была завершена эта операция.

Парни вернулись в свою часть и доложили о выполнении очередного задания.

— Что было? — спросили приятели.

— Ничего особенного, — ответил Шаранин. И рассказал обо всем только тогда, когда за проделанную операцию ему вручили орден Красной Звезды, а Василию Манько, Анатолию Исаенко и Георгию Муратову — медали «За отвагу». Тут уж ребят заставили поведать все, до мелочей.

Даже по одному описанному выше эпизоду из жизни, например, Юрия Шаранина неискушенный читатель может сделать вывод о том, что Шаранин в силу исключительности своих занятий представляет собою исключение и как человек.

Конечно, профессия военного пиротехника исключительна. И его человеческие качества, выработанные обстоятельствами, редко встречающимися в жизни большинства людей, тоже присущи не всем. Признавая это и постоянно употребляя в рассказах о работе пиротехников такие слова, как смелость, отвага, решительность, хладнокровие, героизм и т. д., мы часто обедняем их как людей, обладающих главным качеством, питающим все остальные их доблести: великим и безграничным человеколюбием, не осознанным до конца даже ими самими….

Юрий Шаранин — обычный в быту человек. У него есть замечательная жена Мария, которая живет и работает с ним в воинской части. У них есть дочка Оксанка… У них есть все, что есть у других людей. Но у других людей нет того, что свойственно их жизни.

27 мая, накануне дня рождения мужа, Мария приготовила подарок, а утром 28-го начала хлопотать над праздничным пирогом. А муж вбежал в комнату, поцеловал и умчался в сторону Москвы. «Нас ждут!» — только и сказал.

Когда в тот день они достали из-под земли бомбу, когда увезли далеко от домов, людей, машин на опушку леса, он вспомнил, что сегодня день его рождения. Взрыв потряс лес. Осколки со свистом ушли в небо над их укрытием, а через несколько секунд один из них, острый, с сухим фырчанием возвращаясь на землю, зацепил его форменную фуражку, разорвав пружину «тарелки» рядом с виском. Нелепая случайность.

— Побывала фуражка под машиной, — с улыбкой объяснил жене, когда вечером вернулся домой, с тихим и светлым чувством обнаружив, что день его рождения еще не кончился, что его ждут жена и дочь, что стол накрыт по-праздничному.

Юрий Николаевич Шаранин сегодня младший лейтенант. Сегодня он выезжает на встречи с обнаруженными бомбами уже с другими ребятами, совсем молодыми, совсем неопытными… В их воинской части существуют богатые и добрые традиции. Главная из них — прикреплять новичков к таким людям, которые показали себя не только блестящими специалистами, но и чуткими, умными педагогами.

У меня есть возможность рассказать об этой прославленной воинской части языком цифр. Например, сообщить, что в части есть люди, награжденные орденами Красного Знамени, что у 35 человек имеются медали «За боевые заслуги», что у 21 — медали «За отвагу». Эти награды получены в мирное время. В мирное для нас с вами время.

Можно добавить к этим цифрам и такие: с 1943 года по 1971 год воины части уничтожили 2351 авиационную бомбу, 25 789 снарядов и мин. Когда начинаешь анализировать цифры, масштабы возможных бед не поддаются представлению.

Когда рассуждаешь о количестве награжденных в части, не можешь не думать о душевных качествах людей, из которых воинская часть состоит…

Когда несколько выше я говорил о том, что у меня есть возможность рассказать об этой части языком цифр, я имел в виду отсутствие реальной возможности рассказать о каждом из людей, в эту часть входящих. Я рассказываю о Юрии Шаранине потому, что он, на мой взгляд, совершенно типичный представитель части, где за долгие послевоенные годы сложились товарищеские, требовательные, умные, добрые, по-настоящему партийные взаимоотношения.

Его человечность, простота формировались в части. Здесь не потерпят зазнайку, человека честолюбивого, высокомерного. Не потерпят бойцы, не потерпит сама суровая профессия.

Его самоотверженность формировалась в части. Рядом с ним жили и живут люди, которые, не задумываясь, пойдут на смертельный риск ради спасения чьей-то жизни.

И его гордость своей профессией и гордость тем, что он отдает свой труд самому дорогому для любого советского человека городу — Москве, тоже формировалась в части. Части, награжденной правительственным орденом Красного Знамени…

МОСКВА, ЖИЛОЙ РАЙОН

Новый огромный район Москвы — Чертаново — сегодня уже известен не меньше Черемушек. Каждый день новоселья, каждый день шумные переселения. Это одна из самых характерных примет наших дней. Мы к этому привыкли. Но привычный ход дел иногда прерывается неожиданно и остро. Это немыслимо: веселые новоселья, вокруг задорный звон стройки, и вдруг зловещая тишина, безлюдье, настороженное ожидание…

Телеграмма пришла в часть из военкомата: «Признаки неразорвавшейся бомбы. Просьба срочно выслать расчет пиротехников».

Юрий Шаранин смотрел в окно несущейся на полной скорости машины и думал, как всегда в такие минуты, о встрече с бомбой: система взрывателя? тип? вес? сложность поиска?.. Беспокоило его всегда и беспокоит всех его товарищей больше всего одно обстоятельство — обезвреживание бомбы в густонаселенных кварталах огромного города. Случиться может всякое — об этом не надо думать, но об этом надо знать. Ответственность его работы становится максимальной. Впрочем, эта фраза ничего не добавляет к пониманию сверхчувств человека, ответственного за каждое свое движение перед жизнью своей и жизнью десятков людей.

Они прибыли на место. Стояла глубокая осень. Им показали примерное место падения авиационной бомбы. Начались поиски… Вокруг были высокие светлые дома… Бульдозер снял первый слой грунта. Второй.

— Что нам нужно заметить в земле? — спросил лейтенант Юрий Шаранин новичка, комсомольца Володю Белоуса.

— Черный круг, — ответил Володя, которому предстояло впервые познакомиться с реальным предметом, дошедшим из военных лет до наших дней. Молодой солдат до этого видел войну лишь на экране кинотеатров, да еще много слышал о ней в воспоминаниях отца, военного связиста.

— Правильно, — одобрил Шаранин. — По черному кругу мы найдем, где она вошла в землю.

Бульдозер снял еще один слой. Второй новобранец, подопечный Шаранина Алексей Попов, во все глаза смотрел на нож бульдозера.

— Вот оно, то, что нам надо было увидеть, — спокойно и буднично произнес Шаранин. — Вон круг. Теперь — за лопаты.

Они добрались до нее не скоро. Молодые солдаты следили за каждым движением командира. И командир это, конечно, чувствовал и понимал, что здесь, во время настоящей, опасной работы, его слово, жест, интонации, взгляд значат для новичка во много раз больше, чем спокойный урок в комнате, где проходят занятия.

Когда бомба была открыта, Юрий присел у ее тела со свежей, совершенно не покоробившейся за тридцать лет краской и сказал: «Теперь мы заглянем в ее сердце».

Это значило, что сейчас им предстоит определить систему взрывного механизма. И молодые солдаты склонились над бомбой тоже. Они смотрели на нее и не совсем ясно представляли себе, из какой дали дошла она до наших дней. Но их отцов одна лишь эта застрявшая в земле «акула» способна была опалить живыми воспоминаниями военного времени…

В мирном году в жилом массиве Москвы склонились над бомбой три человека, отцы которых шли с оружием в руках сквозь пламя Великой Отечественной. Николай Дмитриевич Шаранин погиб под Ленинградом…. Александр Петрович Белоус закончил войну в Чехословакии… Андрей Иванович Попов освобождал Прагу, Варшаву, Берлин… Три воина — сыновья воинов — склонились над бомбой — смертельной памятью войны. А вокруг простиралась до горизонта Москва — новые кварталы, новые районы…

…Они очищали ее саперными лопатками, руками, звон в висках постепенно проходил, работали спокойно, и только стук собственных сердец, как и у многоопытного Шаранина, наплывал откуда-то издалека и вдаль уходил снова. Военный пиротехник по-настоящему рождается только в прямом соприкосновении с холодным телом бомбы.

…По шоссе, где было на время перекрыто движение, прошла машина, в кузове которой лежала бомба. Машина уходила все дальше и дальше от шумной Москвы, Шаранин теребил ремешок часов и думал о дочери — как он снова ей будет рассказывать веселые истории о себе и своих взрослых друзьях и как трудно ему будет снова избегать ненавистного слова «бомба», ушедшего из лексикона людей так много лет назад… Володя Белоус тоже молчал и думал о том, как несерьезны и даже наивны были их недавние споры в школе о месте для подвига в жизни человека в наши спокойные, ясные дни, и украдкой поглядывал на Шаранина — вот кому надо бы тогда перед их классом выступить или хотя бы показаться… Алеша Попов представлял, как он сдержанно, по-мужски напишет сегодня в письме отцу и матери: «У меня все в порядке. Был на первом боевом задании…»

ПРЕДЛОЖЕНИЕ ЧИТАТЕЛЕЙ

Я получил много писем от москвичей. И почти в каждом — такая мысль: «Чем дальше от нас отстоит война, тем больше должна быть наша благодарность этим людям…»

…Я живу в Москве и знаю все памятники тем, кто защищал Москву… Но, может быть, когда-нибудь на одной из московских улиц поднимется и памятник Неизвестному военному пиротехнику — об этом тоже пишут авторы писем. Памятник простой: пиротехник в пилотке, с осунувшимся лицом, с руками в глине, у мертвого тела обезвреженной им авиационной бомбы… Памятник за его мужество, его смелость и волю. За то, что он дольше всех находился на войне.

ПОСЛЕДНИЙ КАДР

Во время уличных боев в Аммане был убит советский кинооператор Константин Ряшенцев. Последний кадр в его аппарате запечатлел густой дым и близко идущий танк. Это случилось на земле Иордании.

На самом первом кадре Кости Ряшенцева тоже запечатлены взрывы, клочья дыма и исковерканная огнем военная техника. Это было в 1941 году на родной земле, под Севастополем. Тогда Костя был еще совсем молодым, попал на фронт почти сразу после школы.

Он был храбрым и сильным человеком и доказал это в первых же боях. Первый орден — Красная Звезда — украсил его гимнастерку.

Вчера я видел, как на киностудии, где он работал, друзья и товарищи выводили крупными буквами на ватмане: «Указ Президиума Верховного Совета СССР…» Константина Михайловича Ряшенцева наградили в минувший четверг орденом Красной Звезды посмертно — последний кадр, и теперь вот последняя награда.

…На наш век выпало много войн. И больших и малых.

Советский кинооператор всю свою жизнь снимал людей, ведущих освободительные войны. Он помогал увидеть и понять правду боев и правду подвига. Он был одним из 243 операторов, снимавших битву советского человека с гитлеровским зверьем.

Говорят очень часто об операторе, журналисте: «Он не только писал и снимал бой, но и сам принимал участие…» Конечно, если писал и снимал, то участие принимал — точно. И все же под понятием «писал и снимал» еще часто не подразумевается сам бой, фронт.

Константин Ряшенцев был военным кинооператором.

Поэтому и в мирное время убит был на фронте — линия фронта была для него бесконечной.

Он начал войну в части действующих кораблей и соединений морской пехоты Черноморского флота. Был Костя краснофлотцем-автоматчиком, затем стал командиром отдельного взвода разведки.

Потом был ранен…

Бывший комиссар 1-го Перекопского батальона 8-й бригады морской пехоты капитан-лейтенант Аввакумов писал: «Участвуя в наступлении первого октября сорок первого года (надо было выбить немцев из населенного пункта Ассы), Ряшенцев убил фашистского автоматчика и увлек за собой вперед в атаку бойцов. Однако один из фашистов, хорошо замаскированный, остался незамеченным и в последний миг бросился на меня… Ряшенцев заслонил меня от фашиста, вступил с ним в рукопашную и заколол штыком…»

Он сражался у стен Одессы, Перекопа, Севастополя… В одном из боев был тяжело ранен. После госпиталя его направили в распоряжение политуправления Черноморского флота. Стал Костя военным фотокорреспондентом — отсюда и первый кадр его: клочья дыма, взрывы, военная техника, отсюда и последний кадр — война.

Вскоре Ряшенцева перевели в киногруппу — в качестве ассистента кинооператора: началась работа над фильмом «Черноморцы».

А потом… Потом Костя снимал боевые действия своих флотских товарищей на Кавказском побережье, на Таманском полуострове, снимал бои за Новороссийск, Керчь, снимал штурм Сапун-горы при взятии Севастополя, а потом снимал освобождение Советской Армией Будапешта, Братиславы, Эстергома… Снимал, чтобы люди и сегодня помнили, ощущали то грозное время, видели героев в бушлатах, шинелях, гимнастерках.

Вчера на Центральной студии документальных фильмов один товарищ Кости сказал: «Он носил пиджак, галстук, а все равно казалось, что был в тельняшке, в бушлате…»

Он принимал участие в съемках 23 короткометражных и полнометражных фильмов. Вспомните его ленты, вы их видели: «Под флагом Родины», «В добрый путь, Нигерия», «Путешествие по Москве», «Товарищ такси», «И все-таки «Спартак»… Он был удостоен одной из высших профессиональных наград — «Отличник кинематографии СССР».

…Коротко и просто говорят друзья: «Костя оставил на кинопленке бои, победы, смерть, любовь, горечь, праздники, людей, с которыми прошел всю войну, людей нынешних дней — в Гане, Нигерии, Турции, Румынии, Афганистане, Иордании…» И как проста фраза: «Всю его грудь украшают награды», — в праздники на кителе места действительно еле хватало. Сколько за каждой наградой…

Олег Арцеулов, его коллега, сказал мне вчера: «Ты знаешь, как он меня уговаривал поехать с ним в Севастополь — недавно ведь там все ветераны боев собирались. Костя боялся, что не сможет от волнения снимать… И, когда вернулся, сказал: действительно, это трудней, чем в бою, увидел всех, руки не слушаются, камера клюет… Рассказывал и повторял, как мало остается участников и свидетелей тех дней…» Арцеулов добавляет от себя: «Еще и потому, что мало их остается, его камера снимала героев с жадностью, горячо, человечно и честно».

О нем сейчас многие его друзья говорят, многое о нем вспоминают.

Прекрасные слова сказала Евдокия Моисеевна Феоктистова, секретарь парткома киностудии:

— Константин Михайлович, Костя наш, всегда, постоянно был весел, улыбчив, и всем казалось, что жизнь его легка, безмятежна, как и его флотская улыбка… А когда Костя погиб на посту и когда мы ближе узнали, чем он жил и как он жил вне студии, стало ясно, что он не гарцевал по жизни, что ему было трудно, и мы увидели в нем, в его отношении к матери, к сестре чистейшее, прекрасное чувство. Для меня это было открытием — его нежность и любовь к матери, трогательные, нежные, глубокие отношения в их семье. Мы знали Костю веселого, смелого, решительного, но, выходит, знали о нем не все. Может быть, не знали главного, с чего начинаются смелость, решительность и честность: с любви к матери, Родине, людям.

…На его похороны пришли его однокашники — генералы, адмиралы, друзья-кинооператоры, пришли зрители его фильмов. Хоронили солдата…

…Они успели снять работу текстильной фабрики, металлургический завод в городе Русейфа… Рано утром из гостиницы «Шепард» они увидели горящие кварталы города. По гребню холма шли танки. Его коллега Дмитрий Рымарев: «Мы приготовили наши камеры с разными объективами, приоткрыли створку окна. Я вышел в другую комнату взять экспонометр. Когда я нагнулся над кофром, раздались подряд три выстрела. Стреляли из окна противоположного дома. В нашей гостинице, кроме нас с Костей, жил француз… Американские кинооператоры накануне, бросив аппаратуру, ушли из «Шепарда», так как снаряды и фаустпатроны изуродовали комнаты и продолжали бить по стеклам… Я вернулся в комнату, где Костя начал снимать… Он лежал на полу лицом вверх. Камера была рядом».

На наш век выпало много войн — больших и малых…

ВМЕСТО РЕЦЕНЗИИ…

И вот на Центральной студии документальных фильмов я увидел новый фильм: «Иорданский репортаж». В пустом просмотровом зале сидели три человека. Среди них режиссер-оператор «Иорданского репортажа» Дмитрий Рымарев. За самоотверженность и мужество, проявленные при съемках этого фильма, Рымарев награжден орденом Красной Звезды. Фамилия второго оператора фильма — Ряшенцев — в титрах взята в рамку. За мужество и самоотверженность, проявленные при съемках «Иорданского репортажа», он награжден орденом Красной Звезды посмертно.

Друзья и коллеги Кости завершили работу над фильмом. Проявили пленку, смонтировали кадры, подобрали музыку, записали дикторский текст, и сотни тысяч людей смогут теперь увидеть своими глазами то, о чем ежедневно читают в газетах.

На экране зрители увидят танки. Танки держат путь на восток. Их не спутаешь с теми, которые держали путь на восток в 41-м году. Танки разные по конструкции, по боевым характеристикам. Но одинаково их назначение — разбой. За их штурвалами — захватчики. Тогда сидели германские, теперь — израильские.

На экране люди увидят самолеты. Они взлетают с аэродромов Израиля и ложатся на восточный курс.

На экране зрители увидят тысячи бредущих по разбитым дорогам и мостам женщин и детей. Зной, яркое солнце, большой ковш, воды в ковше — на палец, детей — десятки.

На экране увидят руины, белые горы бывших потолков и стен.

На экране — палаточные городки, трупы, кровь.

Но на экране и другое. Главное. Народ древней земли. Его непреклонный дух. Его ненависть к захватчикам. И линия фронта, показанная в фильме просто и реалистично… Люди будут смотреть фильм в кинозале рядом с Садовым кольцом в Москве или на проспекте Абая в Алма-Ате, а линия фронта пройдет через их сердца.

ДВА СЛОВА В ЗАКЛЮЧЕНИЕ

После опубликования материала «Последний кадр» в редакцию пришло много писем от однополчан кинооператора Константина Ряшенцева, с которыми он прошел через огненные годы Великой Отечественной войны, от друзей и товарищей. Написал очень трудное и теплое письмо бывший комиссар 1-го Перекопского батальона, спасенный Костей во время боя, и прислал давние, времен войны, фотографии… Многие написали. Мать Константина — Анна Ильинична Ряшенцева прислала в память о сыне его любимую авторучку, и это послесловие к «Последнему кадру» пишется ручкой Кости.

…Будете смотреть «Иорданский репортаж» и другие документальные фильмы, снятые Константином Ряшенцевым и его коллегами в горячих точках планеты, вомните главное: в фильмах показаны люди, борющиеся за свободу. В этом смысл советской военной кинодокументалистики. И в этом был смысл жизни и работы коммуниста Ряшенцева, и в этом смысл «Иорданского репортажа», снятого под пулями.

МАЛЕНЬКИЕ СОЛДАТЫ ВЕЛИКОЙ ВОЙНЫ

В рассказах сыновей полков была главная мысль: готовность к подвигу формируется с детства. Дети, видевшие мужество взрослых, дети, находящиеся рядом со взрослыми, идущими на подвиг во имя самих детей, будущего, во имя народа и Родины, получали заряд огромной нравственной силы. Его хватит на всю долгую взрослую жизнь…

В редакцию «Комсомольской правды» пришли люди, которых во время Великой Отечественной войны называли сыновьями полков. Война началась, когда они были еще пионерами. Мы встретили детей войны и провели в Голубой зал. Они готовились к встрече и, собираясь в дорогу, прикрепили к пиджакам ордена и медали, полученные ими в юные годы.

Дети начинали военную жизнь, едва увидев мирную. Но к мирной жизни они успели привыкнуть. Были веселые игры, кино, первые уроки, первый сбор, на котором тебе повязали красный галстук, летние походы, отпуск папин и мамин… Война оборвала все, не оставила от мирного времени ничего. Но при всем трагизме положения детей, потерявших родителей, они не были брошены на произвол судьбы. Незнакомые люди становились их отцами, а весь народ стал их родной семьей. Дети это очень быстро почувствовали своими маленькими сердцами и были счастливы отдать силы на помощь взрослым — так росли патриоты Отчизны.

Теперь у них есть свои дети. Детские годы тех, кто носит сегодня пионерские галстуки, не похожи на далекое детство отцов. Но пусть они сами будут во всем похожи на своих отцов в их военном детстве…

Вот что рассказывают сегодня они сами, защитники Родины, пионеры военных лет. Рассказывают спустя почти три десятилетия…

«ПУЛЯ В СЕРДЦЕ ДВАЖДЫ НЕ ПОПАДАЕТ»

Сын полка Геннадий Владимирович Юшкевич, старший референт Белорусского общества дружбы и культурной связи с зарубежными странами. Время вступления в пионеры — 1938 год. Боец-разведчик 3-го Белорусского фронта.

…До войны родным домом был для меня Минский Дворец пионеров. Я занимался там в танцевальном, музыкальном, да почти во всех кружках, кроме железнодорожного и авиамодельного. Это была самая большая школа моего воспитания… Помню очень хорошо пионерский лагерь. Во время игры «в шпионов» мне, участнику детской «группы разведчиков», подарили книгу «Гулливер у лилипутов». На книге была надпись: «Юному разведчику». Пионерлагерь НКВД».

Детство для моего поколения — это еще и память о войне в Испании. Интернациональные бригады и лозунг «Фашизм не пройдет!» на нас, ребят моего возраста, производили огромное впечатление.

Мне повезло — в детстве меня окружало много замечательных людей. Но выделить хотел бы свою мать Елизавету Константиновну… Она была очень добрым и честным человеком. Перед самой войной она работала инспектором детских домов… А до этого мама была балериной. Она танцевала в «Красном маке»…

…Когда началась война, мне было 12 лет. В 1941 году на моих глазах повесили маму. Я ушел к партизанам.

Война вложила в души людей и суровость, и жестокость, и умение помочь в любую минуту товарищу… Война научила и любви к человеку. Во время потерь, атак и отступлений взрослые люди, бойцы, относились к нам, детям полков, с отеческой заботой и теплотой, они пытались защитить не только нас, но и то детское, что в нас было в силу возраста…

В 1944 году, в июле, наша группа возвратилась в штаб Белорусского фронта и остановилась в Смоленске. Меня, как человека непризывного возраста, нельзя было держать в разведке. Отправили в распоряжение Смоленского обкома комсомола. Дали сопроводительный пакет и повели в барак — там обком располагался. Мы ожидали, когда нас примут, и вдруг кто-то шепнул, что я партизан из Белоруссии. Смотрю — появились сразу кусок хлеба, сало, и стали меня угощать. Я тогда разревелся и ничего не стал есть. Ушел из обкома, догнал свою часть и пошел с ней дальше…

…Мы потеряли своего замечательного командира — это было уже в Пруссии, на второй день после вступления. Пуля попала ему в сердце. Новый командир Николай Шпаков набросил на меня простреленную гимнастерку бойца и сказал, что я должен выжить, что пуля в одно место дважды не попадает. Не знаю, потому ли, но я выжил. В такую вот минуту старший заботился о младшем… Потом Николай Шпаков тоже погиб…

В ОКОПАХ, ПОД БОМБАМИ

Валентина Павловна Уварова. Год вступления в пионеры — 1935-й. Телефонистка зенитно-артиллерийского полка. Ныне — редактор одного из ленинградских издательств.

…Я родилась и безвыездно жила в Ленинграде. В 1936 году ребята ленинградцы получили великолепный подарок — Дворец пионеров. Мы были самыми счастливыми детьми — первыми посетителями этого замечательного дворца. Вся детвора Ленинграда узнала о дворце, и двери его были открыты для всех. Здесь в тридцать восьмом году был организован пионерский ансамбль песни и пляски имени Дунаевского. В ансамбле насчитывалось около пятисот человек. Был большой хор, танцевальный и музыкальный коллективы. Я занималась в студии художественного движения. Ею руководил А. Е. Обрант, который стал затем балетмейстером.

Наша жизнь в ансамбле Дунаевского была необыкновенно интересной. Давали мы концерты в филармонии в дни праздников. Темы у нас были пионерские, спортивные. В сорок первом году готовились к параду в Москве. Генеральная репетиция происходила в Таврическом саду. Но грянула война. Она перевернула всю нашу жизнь.

Я ушла на фронт добровольцем. Квартиру закрыла на ключ и ушла в артиллерийский полк.

И вот однажды, приехав в Ленинград, услышала, как по радио рассказывают о том, что группа пионеров обслуживает части фронта, что они разъезжают по Ленинградскому фронту, дают концерты. Я услышала о своих ребятах. Оказалось, что они были в пятидесяти пяти километрах, в селе Рыбацком под Ленинградом. Я поехала к ним. Что же выяснилось? Аркадий Ефимович Обрант служил в действующей армии. Ему был дан приказ командования как балетмейстеру собрать музыкальных ребят Ленинграда и привезти их в политотдел. Удалось разыскать нескольких человек. Их привезли в госпиталь. Подкормили, поддержали. Несколько концертов они дали сперва для сандружинниц.

Когда ребята с горящими глазами, но не очень крепко стоящие на ногах начали свои выступления, то сандружинницы, видавшие кровь и слезы, и раны, и смерть, женщины, которых ничем нельзя было удивить, заплакали.

Я вернулась в свою группу… Я не представляла, как смогу танцевать после смертей, после того, как была на фронте. Ну, потом ничего, включилась в работу, и началась трудовая жизнь. Мы ездили по фронту, давали концерты в самых разных условиях — в клубах, в землянках, просто на полянах. Все эти концерты принимались воинами с огромной теплотой, любовью и вниманием. Наш ансамбль за свою трехлетнюю работу дал тысячи концертов…

Было много концертов, которые могли стать для нас последними. Нас обстреливали. Иногда наше выступление прерывалось, и бойцы уходили в бой. Как-то из Колпина, где нам вручили полевые цветы, мы должны были ехать на следующий концерт. Только отъехали, как послышался грохот. Многие из тех, кто нас слушал, погибли. Изба, где был концерт, сгорела.

В июне сорок четвертого года ансамбль по приглашению ЦК комсомола был в Москве, участвовал в третьем антифашистском митинге молодежи. У ансамбля был танец «Тачанка». Когда мы вышли на сцену (у всех у нас были медали «За оборону Ленинграда») и начали танцевать, весь зал встал и стоя аплодировал нам до конца танца.

Потом я была ранена осколком тяжелого снаряда. Ногу мне сохранили, но больше года пролежала в госпитале, и ни о каком профессиональном танце не могло теперь быть и речи…

Прошло много лет. Сейчас я почетный член клуба юных любителей искусства. Посылаю ребятам книги, журналы. Они пишут мне письма, очень трогательные письма. Они пишут: пусть всегда над вашей головой будет солнце и светлое небо. Этого они желают мне. Хотя это мы должны им желать…

ПИОНЕРОМ СТАЛ В 43-М…

Сын полка Юрий Андреевич Финк, инженер. Год вступления в пионеры — 1943-й. Место вступления — партизанский отряд.

Я был очень маленьким, когда началась война. Мой отец был на границе. Помню речку и военный мост. Я очень гордился тем, что близко знал солдат, их жизнь и службу. 22 июня на пост, где служил отец, напали немцы, и пост был разбит. Почти все погибли. Отец погиб в первом же бою. Он попросил меня в последний миг, чтобы я спрятался и ушел к партизанам… Те из отряда, кто остался в живых, взяли меня с собой. Впоследствии наша группа выросла в большой отряд «Железняк». Мы действовали в районе Минск — Луцк — Гомель — Брест — Ленинград. Я ходил в разведку с девочкой. Ее звали Надей. Шел ей 16-й год. Мы запоминали, что встречали в пути: технику, оружие, транспорт — это была наша задача.

И вот однажды произошло очень страшное — нас окружили. В связи с подрывом дороги немцы перекинули с фронта специальную эсэсовскую армию, чтобы разгромить партизан. Нас окружили в белорусском Полесье. Начался бой, и один солдат спрятал меня. Когда немцы прошли, нас осталось всего несколько человек. Немцы уничтожали мирных жителей, и, конечно, они не пощадили бы меня. Я всегда помню о человеке, который спас мне жизнь, в то время еще совсем маленькому мальчишке…

В сорок четвертом году я возвратился в действующую армию — в тринадцатую танковую армию. С танкистами прошел по территории Белоруссии, принимал участие в освобождении узников из концлагерей Освенцим и Дорох. Воевал под Кенигсбергом.

Командир нашего танкового полка Орлов взял меня к себе и усыновил.

Когда кончилась война, я был под Берлином… Помню, мы все стреляли в воздух, чтобы не осталось ни одного патрона…

Я остался в Германии с воинской частью. Ходил в школу в городе Грисвальде, который был сдан нашим войскам без боя. При мне здесь создавались первые пионерские отряды Германской Демократической Республики. А я вспоминал, как сам был принят в пионеры.

…Только что взорвали железнодорожный мост. В этой операции я тоже принимал участие. И вот после выполнения задания командир командует: «Отряд, стройся!» Подходит ко мне, жмет руку, все смотрят на меня и на него и видят, что у него в левой руке красная лента. Он подносит ее к моей шапке и прикрепляет. «Теперь, — говорит, — ты пионер. Мы, солдаты, тебя приняли в пионеры. А это твой галстук». Так меня принимали в пионеры — перед всем отрядом, рядом со взорванным мостом.

…Мы сидели в Голубом зале редакции и в течение нескольких часов слушали то, о чем рассказывали бывшие сыновья полков.

Они не просто делились воспоминаниями. Они размышляли над своими нелегкими военными биографиями, вслух думали о людях, которые помогли им выжить, понять главные ценности жизни, почувствовать настоящее товарищество, доброту, искренность, веру. Они с благодарностью говорили о тех, кто уберег их детские сердца от ожесточения в военном аду, где даже взрослому трудно было от этого защититься, находясь среди огня, металла, смертей.

…Они говорили о солдатах, защищавших с оружием в руках не только их жизнь, но и их трудное детство. Они высказывали свое отношение к главной нашей заботе — воспитанию новой пионерской смены.

Воспоминания сыновей полков приблизили к нам далекое время и далекие события, и в том далеком времени мы увидели пионера, выполнявшего свой главный пионерский долг. В их рассказах была главная мысль: готовность к подвигу формируется с детства. Дети, видевшие мужество взрослых, дети, находящиеся рядом со взрослыми, идущими на подвиг во имя самих детей, будущего, во имя народа и Родины, получали заряд огромной нравственной силы. Его хватит на всю долгую взрослую жизнь… И должно хватить на тех, кто сегодня носит на груди пионерский галстук.

Сегодня в людях, которые стоят у заводских станков, и ведут самолеты, и сеют хлеб, трудно узнать тонких, узкоплечих подростков, месивших грязь военных дорог вместе со взрослыми солдатами, взрывавших мосты вместе со взрослыми солдатами, ходивших в атаку вместе со взрослыми солдатами. Но это все-таки они, пионеры военных лет, маленькие солдаты великой войны, делятся с нами сегодня тем, что помогает и детям, и взрослым крепко стоять на земле.

ПАМЯТЬ

Память о войне нам нужна для того, чтобы нас не застали врасплох. Нам нужны встречи и воспоминания, которые эту память постоянно питают. Память объединяет подвиг отцов и нашу готовность к подвигу — в любую секунду, любой миг. Вот ради этого и откладывают на время свои ежедневные дела бывшие маленькие солдаты великой войны и седые ветераны…

И еще. Каждый раз, когда герои войны приходят в «Комсомольскую правду» и встречаются в Голубом зале, чтобы поделиться с молодежью воспоминаниями и мыслями о подвиге и готовности к нему, мы видим: в зале светло и мирно. Но на одной стене всегда висит огромный снимок матери, стоящей на коленях перед прозрачным, как воздух, Вечным огнем. За широкими окнами зала, где сидят герои прошедшей войны, — ясная и мирная Москва. А в пяти метрах от входа в зал, в телетайпной комнате постоянно передаются военные сводки с Ближнего Востока…

ФЛАГ

Прошло минут восемь, и они увидели Марченко снова. Он был на самом верху здания: маленькая фигурка, в руках знамя. Он укрепил знамя, ветер расправил холодное пламя над Львовом, с этой секунды над городом появился знак освобождения и победы.

Мы подошли к танку и остановились. Танк стоял посередине улицы. Она вела вверх, к холму Славы. Сурков закурил.

— Вот это и есть он, — сказал Сурков, — наш танк.

Мы стояли под самым дулом. Небо было серым, как зола. Сурков посмотрел вверх, на зеленые бока машины. Когда-то он был механиком-водителем этого танка. Он был единственным членом экипажа, которому суждено было стоять сегодня у тихого танка, танка, на котором они первыми вошли в город, в котором погибли все его друзья, танка, который поднялся теперь на пьедестале над городом, деревьями и машинами.

— Я живу среди памятников, — сказал Сурков, — здесь танк, а выше, на холме Славы, лежат они. Нашему стрелку Марченко там установлен памятник.

Сурков прикурил новую сигарету от старой:

— Марченко поднял знамя над городом.

Война всегда оставляет памятники. На месте многих боев их остается больше, чем живых людей. Мы сели на ступеньки пьедестала.

— Расскажите о последнем бое. Только меньше курите.

— Хорошо, — сказал Сурков, — расскажу. — И закурил третью сигарету подряд.

Ночью они подошли ко Львову. Остановились в лесу. Перед рассветом их экипаж — экипаж гвардейского легендарного танка — был вызван в командную землянку. В тот момент экипаж выглядел так: Александр Додонов, командир экипажа, комсомолец, Александр Марченко, стрелок, коммунист, Александр Мелеченко, командир башни, комсомолец, Александр Мордвинов, стреляющий, комсомолец, Федор Сурков, механик-водитель, коммунист.

— Кто знает город? — спросил командир.

— Я, — сказал Марченко.

— Ваш экипаж пойдет во Львов с почетным заданием. Нужно пробиться к центру и установить знамя над зданием горсовета.

…Они взяли знамя, закрыли люк, запустили мотор, медленно прошли между стволами деревьев, выехали на опушку леса, подошли к окраине города, наполнили ревом узкие улицы, минули два костела, вышли на перекресток и с ходу налетели на фашистские танки.

Бой был яростным и коротким. Через пять минут четыре немецких танка горели. Взрывы — один, второй, третий и четвертый — прозвучали почти одновременно.

Они развернули рычащую машину. Марченко показывал дорогу: влево, прямо, вправо, влево… Они шли к горсовету на предельной скорости. Уже в трех местах города гремели бои. Рассвело, и бои шли при дневном свете. Сурков не поверил своим глазам: в смотровую щель он увидел мальчика, бегущего им навстречу. Мальчик бежал прямо на них, словно впервые увидел танк. Сурков попытался свернуть в сторону, но мальчик повторил их движение — он бежал к ним. Он мог бежать к ним, чтобы сообщить что-то очень важное. Мог бежать, чтобы найти защиту. Мог бежать от страха — прямо под гусеницы.

Они остановили танк, Сурков спрыгнул к мальчику, и вмиг все стало ясно: в доме напротив укрылись фашисты, мальчик это видел, а потом увидел русский танк. «Вы же можете танком дом раздавить», — повторял он, показывая рукой на дом.

Они ворвались в узкий подъезд впятером. Схватка была короткой. И снова — в танк. Мальчик плакал, просил: «Возьмите!» «Это опасно!» — крикнул Сурков.

— Мальчик, наверное, считал, что мы в безопасности в танке, — вспоминает Сурков.

«Когда я впервые увидел танк?» — подумал я.

Мне шесть лет, над улицей зеленые ракеты, танки шли в ряд — один за другим, тяжелые, как слоны с моторами. Остановились недалеко от дома. Из одного выскочил военный, высокий, пошел ко мне, улыбался, сапоги блестели, как мокрые, в руке шоколад.

Протягивает шоколад. И говорит на чужом языке. Я протягиваю руку к шоколаду, он смеется и бьет меня сапогом почти в грудь, нет, ниже. Я запомнил, какой я легкий, как я летел в кювет. Второй из этого танка поднял меня, потрепал по плечу, начал кричать на первого, я ничего не понял, во-первых, потому что на чужом языке, во-вторых, потому что меня рвало.

Сильнее этих танков оказались только другие танки. Они вошли с другой стороны — над улицей снова висели ракеты. Все вокруг ревело и рвалось. И когда один наш танк остановился и черный от грязи танкист прыгнул на землю прямо на грядку и попросил воды, мы, пока он пил, тоже просились в танк, — все вокруг стонало от взрывов».

— Мальчик, наверное, думал, что мы в безопасности в танке, — повторил Сурков.

— Он точно так и думал, — сказал я.

Они выскочили на узкую площадь перед горсоветом. Марченко приготовился. Сурков нажал на тормоза. Танк качнулся, осел и застыл. Марченко спрыгнул на мостовую.

Сурков отвел танк к костелу. Они видели, как Марченко скрылся в подъезде. Мордвинов держал на прицеле выходящие на площадь улицы. Прошло минут восемь, и они увидели Марченко снова. Он был на самом верху здания: маленькая фигурка, в руках знамя. Он укрепил знамя, ветер расправил холодное пламя над Львовом, и с этой секунды над городом появился знак освобождения и победы. Это было 26 июля.

— Александр Марченко выскочил из подъезда и побежал к танку, — вспоминал Сурков. — За десять шагов до танка в него попали три пули. Они летели одна за другой из автомата.

Мы положили Марченко на борт танка. В кабину танка он не входил — вытянулся в струну. Рядом провыли два снаряда.

Третий упал рядом. Крупный осколок вошел в голову Марченко…

Шел отвесный дождь над побережьем Уэльса. Спустя двадцать четыре года после смерти Марченко и двадцати миллионов моих соотечественников я сидел в тихом баре маленького английского городка — на самом берегу океана. За моим столиком пережидали дождь трое: мой ровесник и коллега из местной газеты; бывший офицер британской армии, 57 лет; преподаватель истории в колледже.

Мы разговаривали о войнах. Мой коллега сказал, что он не представляет себе таких потерь — миллионы людей:

— Сегодня это кажется нереальным. Я говорю о своих чувствах и о чувствах тех, кто в войну не воевал из-за возраста. А теперь опять повсюду в уши — война.

— Да, — кивнул бывший офицер британской армии. — Мы живем в заминированное время.

— Неужели это станет реальностью? Неужели сильнее те, кто начинает войны?

— Сильнее тот, кто в отчаянии или объелся, — сказал бывший офицер.

— Вы имеете в виду недобитых? — спросил мой коллега.

— В первую очередь их. Но не такие уж они и битые. Они целехонькие, — офицер засмеялся охотно и громко. — Они всегда выживают… — Он посмотрел на преподавателя и с вызовом спросил: — Вам известен самый символический за всю историю цивилизации факт? Известен?

— Возможно, это субъективное определение даже самого громкого факта, — тихо возразил преподаватель. — О чем вы говорите?

— Слушайте! — сказал офицер. — Три века назад в одной из атлантических бухт разыгрался страшный шторм… Позвольте выпить… — Он отпил глоток джина. — Разыгрался страшный шторм. Жители селения двое суток стояли на берегу и смотрели, как о скалы разбивает в щепки пригнанные с моря суда. Помочь матросам аборигены не могли никак. И вот за двое суток, — с воодушевлением продолжал офицер, — в волнах погибли все до единого судна и все до единого матроса… Лишь один пассажир оказался живым и невредимым — это была обыкновенная свинья с фрегата. Волна мягко опустила ее на берег. Вот так. Факт, как видите, негромкий.

— Значит, недобитые живут и процветают? — сделал вывод мой коллега.

— В общем, да, — сказал офицер.

— А потом мы пишем о справедливости?

— На земле, — вмешался преподаватель, — было четырнадцать тысяч пятьсот войн, и каждый раз одна из сторон считала, что сражается за справедливое дело.

— Вы учитель?

— Я историк.

— Это значит — над схваткой?

— Мы изучаем и анализируем.

— Наши дела?

— И ваши.

— Много же стоит ваш анализ. Все это демагогия. Мы пережидаем дождь, а где-то сухо и уже идет война. Это назначение человека — война. А историков, будь моя власть, я бы отменил, — сказал офицер и засмеялся.

— Отмените тогда уж историю. Будет труднее начинать войну: меньше поводов.

— Поводы появляются по приказу.

Бывший офицер отставил стакан с джином, поднялся из-за стола, и оказалось, что был бесконечно пьян. Расплачиваясь за выпитый джин, проговорил, с сожалением глядя на преподавателя:

— Пора расставаться. Дождь перестал. Сдачи не надо. Мир погибнет от чрезмерной коммуникабельности. Да. Дружба народов. Всем известно, чем заканчивается переобщение даже между отдельными людьми. Счастливо.

Дождь перестал действительно, и по шоссе в сторону Бристоля мчались длинные, вытянутые модой века машины…

Я передал этот свой разговор Суркову.

— И что же? — спросил он.

— Ну, мы расстались, — сказал я.

— Мало ли ведется разговоров, — сказал он.

— Миллион.

— Слушайте, как мы додрались в тот день.

Они были потрясены смертью Марченко. Свернули на одну улицу, вторую. Они нашли бой. Они молотили фашистское гнездо. А потом снаряд ударил в гусеницу. Почти одновременно ударил второй. Почти тут же — третий. Гарь, кровавая пелена. Суркова ослепило кровью, он почувствовал четвертый удар в танк и потерял сознание. Четверо погибли.

Мы поднялись со ступенек.

— О том, что наш танк будет установлен во Львове как памятник, я узнал в Берлине… Приезжал… Узнал о присвоении мне звания Героя Советского Союза…

Мы подошли с Сурковым к памятнику Александру Марченко. Стоим. В руках Марченко знамя, не шелохнется ни от какого ветра.

— Он похож?

— В общем, конечно, не очень.

На холме Славы сотни каменных плит: гвардии полковник Гаврилин, погиб в 1945 году; генерал-майор Корнеев, погиб в 1945 году; рядовая Коробейникова — 1945 год; гвардии лейтенант Чирва — 45-й год; генерал-лейтенант Бобров — 45-й. 45-й, 45-й, 45-й, 45-й, 45-й, 45-й…

У подножия холма Славы — гремящий город. На холме — тишина.

Сурков живет сегодня во Львове. У него взрослый сын и взрослая дочь и уже есть внук. Его танк стоит на улице Ленина. Он приводит сюда внука Сашу.

— Горько, но Саша должен знать о танке. Не только мы должны быть готовы встать грудью на защиту Родины… Хотя я не имею в виду неизбежность. — Сурков стоит лицом к своему танку, к своему городу, к своему прошлому.

Примечания

1

Репортаж написан совместно с Т. Мамаладзе и В. Игнатенко.

2

Когда книга готовилась к изданию, Тамара Курченко совершила свои первые полеты на самолете имени Нади Курченко.

Content

Жизнь и миг

ОТ АВТОРА

СХВАТКА

91-Й ПРОСИТ ПОМОЩИ

УЛИЦА ИГОРЯ ЛОБОДЫ

НАДЕ — НАША ВЕЧНАЯ ЛЮБОВЬ

КАК СПАСАЛИ АЛМА-АРАСАН

ТРОЕ В ДАЛЬНЕВОСТОЧНОЙ ТАЙГЕ

НАВОДНЕНИЕ

БЕГЛЕЦ

ТРУДНЫЙ РЕПОРТАЖ

УРАГАНЫ НАД СУХИМ РУСЛОМ

СЛУЧАЙ НА СТАНЦИИ ОВЕЧКА

КОРОТКАЯ ЖИЗНЬ МАКЕЕВА

ВЫНУЖДЕННАЯ ПОСАДКА

ВСЕ СНАЧАЛА — КАЖДЫЙ РАЗ

ПОСЛЕДНИЙ КАДР

МАЛЕНЬКИЕ СОЛДАТЫ ВЕЛИКОЙ ВОЙНЫ

ФЛАГ

Примечания