Дониэль Клейтон, Сона Чарайпотра

Хрупкие создания

Sona Charaipotra, Dhonielle Clayton

TINY PRETTY THINGS

В оформлении издания использованы материалы по лицензии ©shutterstock.com

© Netflix 2020

© 2015 by Sona Charaipotra and Dhonielle Clayton

© Е.А. Шабнова, перевод на русский язык, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Навдипу – за все, что ты уже сделал и продолжаешь делать для того, чтобы наша магия воплотилась в жизнь

Кэсси

Я умираю – снова и снова. Не по-настоящему, но это похоже на смерть. Мышцы растягиваются и горят огнем – вот-вот порвутся. Кости того и гляди вывернутся из суставов. Позвоночник сворачивается в немыслимые фигуры. Вены на руках вздуваются от напряжения. Кисти рук трясутся – изящные жесты дорого обходятся. Пальцы ног страдают в розовой тюрьме пуантов, на коже остаются созвездия волдырей и синяков.

Со стороны кажется, что все так легко. Так бесконечно красиво. А ведь только это и имеет значение.

Студия «Б» сегодня похожа на аквариум. Я молюсь, чтобы его стеклянные стенки занавесили плотной тканью. Взгляд Лиз обжигает: она прижалась лицом к стеклу, чтобы получше нас разглядеть. Я знаю, она мечтает обо всем этом даже сильнее, чем я, но одного только желания мало. Лиз утверждает, что все проплачено, да и взяли меня только потому, что я племянница мистера Лукаса. Сама я, конечно, этого не слышала – Бетт рассказала мне о вчерашнем пьяном монологе своей подруги. Но я-то знаю: я добилась всего сама.

Морки рявкает, давая указания девочкам из кордебалета, а потом поворачивается к пианисту, чтобы задать темп. Мы ставим весеннюю «Сильфиду»[1]. Меня, единственную из девочек шестой группы, выбрали в качестве солистки. И балерины делают вид, будто рады за меня, – почти все, – но каждая надеется: я не справлюсь. Ни за что не доставлю им такого удовольствия. Хотя быть самой юной в коллективе – безумно тяжело.

Раньше меня постоянно спрашивали, вправду ли мне пятнадцать. Хотелось соврать и ответить, что на самом деле уже семнадцать. Или даже восемнадцать. Как и им.

Наблюдаю за пируэтами танцовщиц и фальшиво улыбаюсь. Меня не сломить. Я и виду не подам, как мне тяжело. Мышцы горят, опустошенный после вчерашней вечеринки желудок ноет. Нельзя было поддаваться уговорам Бетт. Теперь вот пожинаю плоды.

Музыка внезапно обрывается, и Морки нависает над Сарой Такахаши, заставляет ее кружиться снова и снова, выкрикивает приказы на русском – будто бы Сара ее понимает. Наконец она кланяется, и Морки совсем слетает с катушек.

Сара – моя дублерша из восьмой группы. Роль сильфиды[2] должна была достаться девочке из этой группы, чтобы какой-нибудь балетмейстер заметил ее талант и пригласил в профессиональную труппу.

Пока есть время, прокручиваю в голове свое соло: каждое движение, каждый такт музыки. Морки показывает выпады медленно, отчетливо ступая в своих маленьких балетках с каблучками. В свои семьдесят она все еще воплощение грации – настоящая danseuse russe, русская балерина.

В студию проскальзывает Бетт. Она не придерживает дверь, чтобы все услышали: она здесь. Ненавижу эту ее способность заявлять о своем присутствии всему миру, но никогда в этом не признаюсь. На нее все пялятся – на светлые волосы, затянутые в пучок, на дизайнерскую юбку, похожую на сладкую вату, на губы, умело подкрашенные розовой помадой… Бетт опускается на пол позади всех, недалеко от горы сумок.

Ходят слухи, что место в студии досталось ей благодаря толстому маминому кошельку, но я в этом сомневаюсь. Она ведь действительно хорошо танцует. И всегда мне помогает: защитила перед Лиз и остальными, когда я только сюда приехала, показала, где тут что, угрожала девчонкам, которые меня задирали.

Уилл заходит сразу после: рыжие волосы уложены гелем, сценический макияж идеален. Он посылает мне воздушный поцелуй – его своеобразный привет. Утром сказали, что он будет дублером моего партнера. Уилл садится рядом с Бетт.

Морки вызывает меня в центр зала. Звучит легкая, безмятежная музыка – под такую только порхать. Обычно я растворяюсь в ней, и мелодия сама несет меня вперед, превращает в лесную фею, влюбленную в шотландского мóлодца. Но сегодня я ощущаю себя запертой в чересчур длинном, неуклюжем теле. Скольжу над полом, стараясь ступать в нужные места, но мышцы напряжены. Ловлю себя на том, что смотрю вниз, на отметки, и поднимаю взгляд. Сосредотачиваюсь на музыке. Стараюсь не думать о каждом движении в отдельности. Старая привычка. Плохая привычка. Должна бы уже давно знать все наизусть. Я убеждаю себя, что легка как воздух. Но ноги мои этого не понимают, движения скованны.

– Давай-давай!

Голос Морки эхом отдается от зеркал. Улыбка сползает с моего лица. Под ее взглядом я теряю всю грацию. Уверенность покидает меня, испаряется вместе с выступившим на коже потом.

Скотт ждет меня у левого края воображаемой сцены. Подлетаю к нему, подаю руку – он прижимает меня к груди. Морки перекрикивает музыку:

– Улыбайся! Ты же влюблена!

В зеркале отражается моя вымученная улыбка. Подбираюсь, когда руки Скотта сжимают мою талию. Морки машет руками, останавливая нас в полуподъеме.

– Влюбленность! Не вижу ее! Где она, где? – Морки жестом выгоняет меня из центра. – Может, мы ошиблись в тебе, Кассандра? – Русский акцент придает ее словам остроты, и они режут лучше всякого ножа. – Покажи давай, за что тебя выбрали.

Она снова машет тонкой рукой. На мое место встает Сара, чтобы отрепетировать со Скоттом подъем, который я сделать не смогла. Успокаиваю себя, повторяя: это необходимо. Он должен уметь поднимать и меня, и Сару. На всякий случай.

Расстроенная, направляюсь в дальний угол, где сидят Уилл и Бетт.

– Ты должен… – шепчет Бетт, но Уилл, завидев меня, на нее шикает.

– Эй. – Он улыбается и показывает на свободное место рядом. – Не задалось, да?

Перевожу дыхание и стираю с верхней губы капельки пота. Бетт пялится на меня, и под ее взглядом я чувствую себя отвратительно: тяжелой и лишней. Уилл печально вздыхает, словно я щенок, которого только что пнули.

– Не принимай близко к сердцу, – продолжает он. – Морки просто монстр.

– Ты как? – Бетт натянуто улыбается.

– Не знаю, что на меня нашло. – Закрываю глаза и тянусь всем телом. – Вчера все было в порядке. Ну, вы видели.

– Ты как будто его боишься. – Уилл кивает в сторону Скотта. – Стесняешься, что ли?

– У меня вообще-то парень есть, – отвечаю резче, чем следует. Вот бы Анри был здесь, но он сейчас в Парижской оперной школе. Его рукам я хотя бы могу доверять.

Тут же извиняюсь. Не понимаю, что со мной.

Бетт хмыкает:

– Перебрала с алкоголем?

Вчера она все подливала и подливала мне дорогого вина, которое вытащила из маминых запасов. Хотя я отказывалась.

Киваю, радуясь такому простому объяснению.

– Надо было сразу спать пойти.

– А ты не пошла? – Бетт удивленно хмурит брови.

– Иногда я танцую по ночам, чтобы уложить все в голове перед сном.

Прикладываю ко лбу руку – с чего это из меня сегодня сыплются откровения? Но я доверяю Бетт. Алек за нее поручился, хотя поначалу я сомневалась. К тому же Уилл – его лучший друг.

– Ноги не держат. – Прижимаюсь спиной к стеклянной стене, за которой улица. Солнечное тепло прогоняет холод, поселившийся внутри. На дворе весна, но я все равно мерзну.

– Что же мне делать? – размышляю вслух.

Бетт и Уилл переглядываются. Они знают, как угодить Морки. Они же здесь давно.

– Соберись, – говорит Бетт, смахивая со свитера невидимую ниточку. – Морки не терпит драм и отговорок. – Она наклоняется и делает растяжку, разогревается, словно пришла сюда не просто посидеть в сторонке. – И постарайся больше столько не пить.

– Бетт! – одергивает ее Уилл.

Слышать это неприятно, но виду я не подаю. Шепчу:

– До вчерашнего я ни разу не пила.

Если Бетт и удивлена, то не показывает этого.

Мне сложно в этом признаться. До того как переехать в Нью-Йорк, к семье моего кузена Алека, и поступить в балетную школу, я только и делала, что танцевала, училась или ждала звонка от Анри, сидя на диване с моей британской приемной матерью. Нью-Йорк совсем не похож на Лондон.

– Не думала, что мне так сильно ударит в голову.

Мне хочется пожурить Бетт за то, что она мне столько подливала, но я этого не делаю. Она ведь мой единственный настоящий друг здесь, в Нью-Йорке. Нельзя же вот так просто все разрушить.

– У всех бывают «не их» дни. – Уилл успокаивающе гладит меня по ноге. Будто это поможет.

На глаза наворачиваются слезы. Я слизываю с губ клубничный блеск и слышу голос матери, которая меня за это ругает. Она всегда говорила, что леди так не делают.

Оглядываюсь, оборачиваясь, и вижу, как Сара Такахаши выполняет подъем, который не смогла сделать я. Морки ей подмигивает.

– Не волнуйся, Кэсси, – радостно возвещает Бетт. – Уилл тебе поможет. Мне вот всегда помогает.

Слово «всегда» она произносит с нажимом. Взгляд Уилла блуждает по студии, словно он следит за мухой.

Бетт дарит мне ослепительную улыбку – такую широкую, что я могу пересчитать все ее зубы. Идеальную, как и вся она.

Меня снова вызывают в центр зала. На этот раз вместе с Уиллом. Чувствую, как Бетт смотрит на него, пока Морки показывает нам следующие несколько па. С болезненной сосредоточенностью, каждый сам по себе, мы запоминаем движения. У нас уходит почти час на то, чтобы вызубрить их, и только потом Морки позволяет нам попробовать самим. Наконец я стою в центре, готовая показать все, на что способна.

Жду, когда зазвучит музыка. Разум мой спокоен, исчезло все: тревога, критика, лица за стеклом. Я вижу только Уилла и представляю на его месте Анри. Делаю первый шаг, становясь музыкой. Каждое движение руки – верное. Я прыгаю, и кружусь, и взлетаю, и скольжу. Я порхаю.

– Следи за музыкой! – кричит Морки.

Руки Уилла на моей талии. Подъем. Он поддерживает меня правым плечом так, словно я ничего не вешу.

– Она же не коробка, Уильям, – говорит Морки. – Она драгоценность. Так с ней и обращайся. Как с самым дорогим, что у тебя есть.

Его пальцы впиваются чуть ли не прямо в кости – Уилл пытается меня удержать.

– Прекрасно, прекрасно! – Морки перекрикивает музыку. – Кассандра, улыбайся!

Улыбаюсь изо всех сил. Смотрю в зеркало, слышу только наставления Морки. Делаем «рыбку»[3] – медленно, грациозно, сосредоточенно. Но что-то идет не по плану. Уилл делает неверное движение, и меня качает назад. Пытаюсь восстановить равновесие, но поздно. Уилл как будто обессилел. Такого раньше не случалось. Поддержки нет, и я падаю на правую ногу.

Я словно срываюсь со скалы. И лечу вниз, к полу, целую вечность.

Акт первый. Осенний сезон

1. Бетт

Говорят, ожидание слаще, чем то, чего ждешь, так что я планирую насладиться этим состоянием по полной. Мистер К. любит тянуть кота за хвост.

Мы столпились вокруг него в зале Американской балетной школы – скоро он произнесет свою ежегодную речь о «Щелкунчике», в которой огласит распределение ролей. Дважды в год, осенью и весной, студенты заменяют профессиональных танцоров на одно представление в Линкольн-центре. Это испытание наших характеров. Вкус нашего будущего.

По этому списку можно судить, чего ты стоишь в этой школе, главном поставщике профессиональных балерин Америки. Я стóю немало.

Мы с Алеком держимся за руки, и я не могу перестать улыбаться. Через пару мгновений я увижу свое имя там, на стене, напротив феи Драже, и тогда начнется моя настоящая жизнь.

Моя старшая сестра Адель танцевала фею Драже шесть лет назад, пока я прыгала по сцене в роли херувима – золотые крылья, губы накрашены помадой моей матери. Тогда ожидание не казалось таким уж сладким. Само действо было гораздо лучше: колючие колготки, сладкий, металлический запах лака для волос, сияющий венец в волосах. Блестки на щеках. Страх перед тем, как выйти на сцену, и лавина радости после. Цветы, поцелуи мамы и руки отца – он поднял меня в воздух и назвал «принцессой». Вот что было лучшим переживанием тогда.

Входные двери закрыты на засов – речь мистера К. настолько важна. Сквозь большие окна вестибюля мне видно людей с покрасневшими от холода носами, они сбились в кучу, сражаясь с октябрьским ветром. Им приходится ждать на лестнице, на площади Розы Эбни, названной в честь моей бабушки. Двери не откроют, пока мистер К. не закончит говорить. Людям придется мерзнуть.

Мистер К. поглаживает ухоженную бороду – значит, вот-вот начнет. Я выучила его привычки благодаря Адель, прима-балерине профессиональной труппы.

Выпрямляю спину и кладу руку Алеку на шею, легонько поглаживаю то место, где начинают расти его светлые волосы. Он улыбается. Мы – идеальное воплощение пары солистов, которые невообразимо долго ждали возможности станцевать в зимнем балете, но были готовы к этому давным-давно.

– Момент истины, – шепчу я.

Алек улыбается и целует меня в лоб. Он тоже взволнован. А я уверена, что через пару мгновений снова смогу любить балет.

Мы оба на хорошем счету.

Я помню, какой счастливой выглядела Адель, танцуя фею Драже. Эта роль помогла ей получить место в труппе сразу после выпуска. Хочу чувствовать то же, что и она. Никто мне не помешает. Даже Лиз в этом году не так уж хороша. В классе нет никого, кто смог бы делать то, что делаю я.

Опускаю руку и стискиваю ладонь Алека. Его лучший друг – Уилл, с которым я больше не общаюсь, – прожигает меня взглядом. Завидует.

Родители и другие родственники за нашими спинами замолкают.

– Возможность танцевать в «Щелкунчике» – не просто тренировка вашей техники.

Мистер К. делает паузу. Он всегда говорит медленно, словно придумывает речь на ходу, хотя произносит похожие слова каждый год. Но я все равно вслушиваюсь в каждое слово так, словно слышу впервые. Мистер К. всегда продумывает свои слова, тщательнее всех, кого я знаю. Он смотрит мне в глаза, и я знаю, что он только что подтвердил мою судьбу. Его взгляд не случаен. Как иначе? Я чуть склоняю голову в знак уважения и не могу сдержать улыбки.

– Техника – основа балета, но танец зарождается и оживает в вас самих. Вашей личности. В «Щелкунчике» каждый персонаж – важная часть балета как целого, и поэтому мы так тщательно отбираем роли. Ваша сущность выражается в вашем танце. Все мы до сих пор помним Джерарда Селлинга в роли Мышиного короля прошлой зимой и Адель Эбни, которая танцевала фею Драже. В их выступлении была и невероятная техничность, и неповторимая радость, и красота. Из учеников они превратились в настоящих художников, как гусеницы, покинувшие свои коконы и ставшие тем, чем и должны стать, – бабочками.

Мистер К. всегда называет нас бабочками. Не своими учениками, не танцорами, не атлетами или балеринами. Бабочками.

Когда мы выпустимся, он преподнесет лучшему танцору ожерелье с бриллиантовой бабочкой – Адель снимает свое только на время выступлений.

– Джерард и Адель добились успеха благодаря тому, как они исполнили партии Мышиного короля и феи Драже, – добавляет он. – Благодаря тому, как они вжились в роли.

Я склоняю голову еще ниже. То, что мистер К. упомянул мою сестру, – тоже знак. Про Адель и ее фею Драже до сих пор говорят. Шесть лет спустя! Она была всего лишь в шестой группе, ей даже пятнадцати не исполнилось. Никогда еще на эту роль не брали девушку столь молодую, в обход танцовщиц из восьмой группы.

Мне тогда было семь. Я горячо обнимала сестру, поздравляла ее с выступлением, когда к нам подошел мистер К. И загадочно улыбнулся.

– Адель, да ты сияешь! – сказал он.

С тех пор мне страшно хотелось, чтобы он сказал то же и обо мне. Но он ни разу этого не сделал. Пока.

– А ты, маленькая Бетт! Готов поспорить, совсем скоро ты пойдешь по стопам своей сестры. И однажды доберешься до феи Драже. – Мистер К. подмигнул мне.

Сейчас он наверняка вспоминает тот разговор. И напоминает о нем мне – о своем предсказании. Оно наконец сбывается.

Я почти подскакиваю на месте от волнения. Алек сжимает мою руку.

Голос мистер К. смягчается:

– Юная Клара, например, должна быть милой и каждым своим движением пробуждать дух Рождества.

Его взгляд останавливается на одной из petit rat, крысят,[4] – в нежно-голубом леотарде и с темными волосами, свернутыми в аккуратный пучок. Она краснеет. Я радуюсь за маленькую Мару. Я танцевала Клару, когда мне было одиннадцать. Мара заслуживает весь тот восторг, который испытывала тогда я.

Даже годы спустя я думаю о том дне как о самом радостном выступлении в жизни. Сразу после рождественского сезона мама начала показывать мне старые записи с Адель и сравнивала ее технику с моей. И тогда между мной, матерью и Адель все изменилось, как в плохой ТВ-драме. У меня кружится голова от одной мысли об этом. Я до сих пор слышу шум рентгена – так, словно это было вчера. Лучше об этом вообще не вспоминать, и я на секунду прикрываю глаза и очищаю мысли. Легонько стискиваю ладонь Алека и сосредотачиваюсь. Мое время пришло.

– Дядюшка Дроссельмейер должен быть загадочным. Человеком, хранящим секрет, – продолжает мистер К. – Щелкунчик – держаться по-королевски уверенно.

Мистер К. задерживает взгляд на Алеке, и тот ослепительно улыбается. Еще бы, это ведь его точное описание. Чуть сильнее к нему прижимаюсь. Он отпускает мою руку и обхватывает мои плечи. Этот момент и так восхитителен, а внимание Алека делает его еще лучше.

Мистер К. называет еще парочку персонажей, описывает их качества. Я приглаживаю волосы – все должно пройти идеально.

– А фея Драже, – мистер К. смотрит на всех нас, – должна быть не только красивой, но и доброй, полной радости, загадочной и игривой.

Он ни на ком не останавливает взгляд, и это странно. Неужели забыл, где я стою? Наверное, мистер К. так развлекается. Специально затягивает ожидание.

Описание идеальной феи Драже совсем не похоже на меня. Но роль моя. Я знаю это точно, потому что мистер К. говорит:

– Но самое главное, фея Драже должна сиять.

Я снова сжимаю руку Алека. Роль точно моя. Я сияю, как сияла Адель. Это моя роль. Всегда была моей.

Но мистер К. по-прежнему не смотрит на меня.

2. Джиджи

Я так сильно прикусила нижнюю губу, что чувствую вкус крови, и ранка пульсирует сильнее, чем сердце у меня в груди. Но я лишь сильнее впиваюсь зубами в собственную плоть – не могу остановиться. И в уборную не пойду, чтобы глянуть в зеркало, что я там натворила. Нельзя все пропустить.

Мы стоим плечом к плечу, целое море бумажных кукол. Стоит ветру дунуть посильнее, и мы взметнемся, как осенние листья, и вылетим прямо через окно в холле. Мы – свет, ранимый и неясный.

Я ужасно нервничаю, и это прекрасно. Даже совсем молодые балерины, крысята, грызут ногти. И парни затаили дыхание. Когда мистер К. делает паузу, в тишине бурчат полупустые желудки, измученные балетной диетой из грейпфрутов и чая.

Мы внимательно слушаем. Шепот подобен взрыву фейерверков. Русский акцент придает словам мистера К. веса и важности. Он вышагивает перед нами, и запах сигарет и перегара обволакивает нас. Я так пристально слежу за его словами, словно могу поймать их в банку, как бабочек, одно за другим.

Остальные учителя стоят позади него. Их пятеро, с мистером К. шестеро. Тех, кто решает нашу судьбу. Виктор аккомпанирует на пианино. Он самый низкорослый. На губах у него вечная усмешка, в зубах – сигарета, и он редко открывает рот, но знает многое – все то, что учителя о нас думают. Морки и Павлович – балетные учительницы. Мы зовем их близнецами, хотя они не сестры и вообще ни капельки не похожи. Они щурят на нас глаза, словно мы – призраки и разглядеть нас трудно. Еще есть мистер Лукас, глава собрания и отец Алека, и Дубрава, еще один учитель. Мистер К. поздравляет нас с тем, как профессионально мы держались на пробах. А потом весь учительский состав запирается в офисе администрации. Кто-то предполагает, что они пошли за списком. Без них в зале становится легче дышать.

Вспыхивают негромкие разговоры. Я вылавливаю из шума слова «новенькая», «черная» и «девчонка». Я здесь уже месяц, но первая важная проба заставляет меня чувствовать, что цвет моей кожи – как свежий солнечный ожог. Я – единственная темнокожая балерина в школе, не считая Майи, но она еще совсем маленькая. Чаще всего я стараюсь об этом не думать, ведь я такая же, как и большинство: обучалась по классическим канонам, приехала изучать русский стиль балета, надеюсь попасть после школы в труппу. Но здесь цвет кожи значит гораздо больше, чем в моей старой калифорнийской студии. Там мы держались за руки, когда объявляли роли, обнимали и поздравляли друг друга.

Аврора в «Спящей красавице», Китри в «Дон Кихоте», Одетта в «Лебедином озере» – цвет кожи не важен. Никто не задавался вопросом, как они будут выглядеть на сцене. И строение тела мало волновало. Никто не говорил о страсти русских к «белому» балету, о труппе светлокожих танцоров, об идеальном эффекте. Здесь мы все носим пучки и цветные леотарды – разные для каждой возрастной группы, – красимся перед занятиями и изучаем стиль Вагановой[5]. Мы следуем традициям и старым привычкам. Таков русский путь. Его я хотела изучать. Упрашивала родителей отправить меня в школу на другой конец страны.

Элла, моя лучшая подруга из Калифорнии, считала, что я сошла с ума. Она не понимала: для меня балет – это все. Я не могу представить, что буду заниматься чем-то другим.

Кто-то шепчет: «Кого же выберут на роль феи Драже?», но вопрос тонет в шиканье. Мы и так знаем, что это будет Бетт. Все мечтают о соло. Все хотят стать примой Американской балетной школы. Все хотят место в труппе. Все хотят быть любимицей мистера К. Даже я.

В окно светит луна, хотя сумерки еще не наступили. Дома сейчас полдень. Мама наверняка уже закончила работать в саду. Интересно, ждет ли она объявления наших ролей, прониклась ли она наконец балетным духом? Она хотела, чтобы я продолжала танцевать в местной студии. Чтобы балет остался забавным хобби.

– Ты ведь можешь навредить себе, – сетовала она перед тем, как отпустить меня на пробы. Словно балетные травмы – это что-то вроде синяков от падения с велосипеда.

– Заболеешь. А то и вообще умрешь, – добавляла мама.

О смерти она говорила чаще всего.

Я борюсь с нервами. С тоской по дому. С комком в горле, который растет, когда я окидываю взглядом зал и в очередной раз убеждаюсь: я – единственная темнокожая балерина в высших балетных группах. Мне одиноко. Большинство учеников здесь уже несколько лет: моя соседка Джун, Бетт и Алек, которым наверняка достанутся ведущие партии в этом году. Наблюдаю за тем, как Бетт прижимается к Алеку, – идеальная пара. Слышу, как она вздыхает в ожидании своего большого момента. Сдерживаю вздох. Я новенькая, и мне не стоит хотеть того, что есть у нее. Ни роли. Ни Алека. Но что поделать?

Отворачиваюсь, пытаюсь отвлечься. Поднимаю взгляд на сотни черно-белых портретов выпускников Американской балетной школы, которые стали солистами, преподавателями или стажерами в Американской балетной труппе. Все стены увешаны их изображениями: они смотрят на нас, напоминая, что всегда есть куда стремиться. Среди них лишь два темных лица, и это за пятьдесят лет истории. Мое лицо будет третьим. Я обязательно попаду в профессиональную труппу и докажу родителям: к этому готова я вся – и руки, и ноги, и разум. И сердце.

Ищу в толпе тетю Лиа: на ней легинсы и платье, которое она связала сама. Слышу, как тетя чересчур громко представляется остальным родителям и опекунам – сообщает, что она младшая сестра моей матери и куратор галереи в Бруклине. Замечает меня, улыбается и машет рукой. В розовой вязаной шапочке и со смуглой кожей, усыпанной веснушками, тетя Лиа выделяется в этой толпе так же сильно, как и я, а она ведь живет в Нью-Йорке уже не первый десяток лет. Машу ей в ответ. Девочки рядом со мной напрягаются. Моя соседка, Джун, делает шаг в сторону. Даже двигаюсь я слишком громко, но мне все равно.

Дверь кабинета распахивается, и скрип петель заставляет всех умолкнуть, затаить дыхание. Я прижимаю к груди ладонь. Мистера К. встречают аплодисментами. Его секретарь подходит к доске, у него в руках бумаги. Мистер К. оглядывает зал.

– Подождите! Стойте, стойте! – Он поднимает руку, и секретарша останавливается.

Мистер К. проходит сквозь толпу. Он темен, почти зловещ – одет во все черное. Антон Козлов, русский танцор.

Меня трясет от волнения.

Перед мистером К. расступаются, расчищают путь. Опускаю взгляд. Рядом с ним мне всякий раз неуютно, так и не смогла от этого избавиться. Я унимаю дрожь в руках, заставляю мышцы расслабиться, а сердце – замедлить ход. Слышу, как учащается дыхание соседок. Все мы – клубок нервов и сосредоточены до тошноты. Стараюсь использовать мамину успокаивающую технику: представляю, как слушаю шум моря через большую розовую ракушку, которую отец прошлым летом нашел на Гавайях. Настраиваюсь на знакомые звуки, но выходит плохо. Слышу шаги, вижу свое отражение в начищенных до блеска черных туфлях. Мистер К. касается моего подбородка, и через мгновение я смотрю в его зеленые с искорками глаза. На лбу выступает пот. Чувствую привкус крови во рту и вспоминаю мамины краски. На меня все смотрят. Даже учительницы.

Родители замолкают, и тетя Лиа тоже. Облизываю пульсирующую ранку на губе. Лицо мистера К. маячит передо мной. Я краснею и не могу отвести взгляд. Все вокруг замирает.

3. Джун

Мистер К. прервал свою речь из-за Джиджи. Это ужасно, конечно, но мне нравится видеть, как ей прилетает за задумчивость. Интересно, все калифорнийцы такие? Пусть знает свое место. Мистер К. не говорит ни слова, но я-то знаю, что он имеет в виду: слушай внимательно. Всегда.

Я отпиваю чая из термоса, чтобы скрыть улыбку. Горькие ягоды китайского лимонника греют и успокаивают желудок. Борюсь с желанием отойти в уборную, чтобы склониться над фаянсовым другом и выблевать сегодняшний обед. Но как такое пропустить? Надо быть в курсе событий.

Секретарша мистера К. прижимает список к сердцу, словно мы ринемся выцарапывать его… Хотя мы могли бы.

– Сияние, – произносит мистер К., а потом повторяет это еще раз пять, просит танцоров дать определение слова, описать, как оно должно смотреться на сцене, грозит перенести результат распределения ролей на попозже, если ему не ответят.

Танцоры дрожат и запинаются – какие уж там ответы? Если б меня спросил, я бы сразу ответила: сияние на сцене внутреннее. Это значит не играть персонажа, а быть им. Такое мало кому под силу, но мне – так точно. Но ролей мне не дают, как бы удачно ни проходили пробы. Нужно время.

Позвоночник словно щекочут изнутри: волнение, тревога, нервы. Я этим наслаждаюсь. У моих однокурсников ветер в голове, они зациклены на собственных эмоциях и не могут объективно смотреть на вещи. Они не обращают на мир должного внимания. Если бы обращали, то уже знали бы, как распределили роли. Мистер К. не меняется. Те, кто здесь давно, знают о его привычках все. У новичков нет шансов. Балет – это рутина, постоянная тренировка, чтобы мышцы беспрекословно повиновались мысли. Я занимаюсь здесь с шести лет – моталась туда-обратно из Квинса, пока не переехала в общежитие. Я знаю, как тут все устроено. Распределение ролей в «Щелкунчике» – все к этому сходится. Первая постановка учебного года. С него все начинается.

Жду не дождусь, когда наконец-то смогу принять в нем участие. Для меня Американская балетная школа давно стала домом – даже больше домом, чем та дряная квартирка во Флашинге, где я жила с матерью. Мне знаком здесь каждый уголок, все студии и кабинеты, кафе, студенческий зал, моя угловая спальня. Я знаю, что лифт не останавливается на тринадцатом и восемнадцатом этажах. Знаю, какая лестница приведет вас на этажи мальчиков, знаю имена всех танцоров на черно-белых фотографиях, знаю тихие местечки для занятий или укромные закутки для темных делишек. Не то чтобы я там часто с кем-то зажималась. Не то чтобы я вообще там зажималась.

Толпа в холле растет. Это родители. Кто-то открыл внешние двери, и родители пришли забрать крысят и узнать о результатах проб. Когда-то бывшая жена мистера К., Галина, балерина Парижской оперы на пенсии, собирала нас, ее крысят, в кучку, чтобы мы тихонько наблюдали за старшими. Любой уважающий себя танцор просит родителей не лезть в это дело или дождаться новостей по телефону. Мистер К. не любит, когда мы ведем себя как дети. Моих родителей здесь, конечно, нет. Мать вообще отказывается сюда заходить. Иногда она подъезжает к школе, чтобы всучить мне рисовых пирогов, кучу упаковок водорослей и чай. А отца у меня и вовсе нет.

Тетка Джиджи, у которой огроменная копна волос, все ближе придвигается к ученикам и слишком громко разговаривает. Это отвлекает: мистер К. дошел до того, как ему нелегко дались пробы в этом году. Я пялюсь на затылок Джиджи, надеясь прожечь в нем дыру. Вот бы сказать ей, чтобы приструнила свою тетю. Хочу прошептать сквозь зубы – joyonghae, «Тише давай!» – как всегда делает мама. Я хочу слышать каждое слово. То, что он скажет; определит, как далеко я продвинулась; что он думает обо мне теперь. Мистер К. замолкает, и родители неловко хлопают. Он кивает и прикладывает палец к губам. Может, еще скажет о чем-нибудь?

Хотя вряд ли. Я бы смогла произнести речь за него. Я знаю, что в этом списке, который блондинка-секретарша вешает на доску. Джиджи стоит прямо передо мной. Ее трясет. Она словно маленький зверек перед стаей волков. Я чувствую ее страх и волнение. Мистер К. наверняка отдал ей роль Арабского Кофе, как той темнокожей девочке два года назад. Джиджи такая же экзотичная. Я не помню даже имени той девчонки, уж больно быстро она сдалась, когда стало совсем тяжело. Она все жаловалась, как сложно быть единственной афроамериканкой в школе. Ха, попробовала бы быть единственной наполовину азиаткой. Вообще некуда приткнуться. Это тяжело. И мистер К. всегда отдает экзотические роли нам, этническим меньшинствам. Стае корейских девочек наверняка достанутся роли Китайского Чая. Но я выгляжу недостаточно азиаткой для такого точного распределения. Да я и не хочу быть Чаем. Хочу быть на другом конце спектра.

Все знают, что Бетт Эбни сыграет фею Драже. Ее сестра когда-то станцевала эту роль идеально, и разговоры о ней не затихают до сих пор. К тому же дрянные девчонки всегда получают то, что хотят. Бетт сияет и вполовину не так ярко, как Адель, но мистер К. все равно отдаст роль ей. Шаг ее легок и быстр, и она очень изящна. Мы не друзья (никогда ими не были и никогда не будем), но я не против увидеть ее феей Драже, даже если мне самой придется потерять роль. Характер у Бетт острый, как бритва, – совсем ничего общего с ее кукольным личиком и воспитанием, достойным высшего общества. Ее подпевала и соседка по комнате Элеанор станет дублером.

А еще есть клон Бетт – Лиз Уолш; вот она, чуть дальше. Стоит словно на военном параде: грудь вперед, нежные руки по швам, стопы в первой позиции. Подходящая для балета стать. Холодная брюнетка, идеальна для роли Снежной королевы.

Она выглядит расслабленной, но глаза у нее дикие и следят за происходящим. Я рада, что не чувствую ее отчаяния. Даже несколько слоев одежды не скроют ее неестественной худобы. Я попиваю свой чаек, радуясь, что после него не остается чувства голода. Белые не особо разбираются в диетических восточных напитках. Они-то пьют американские, напичканные калориями. Мы могли бы поделиться своими тайнами, но предпочитаем молчать.

– Мистер К., хватит тянуть! – выкрикивает Алек. – Покажите список!

Мистер К. улыбается. Только голубоглазому блондину Алеку может сойти такое с рук. Его отец стоит в ряду учителей и ухмыляется. Алек – сын президента совета попечителей. Ему вообще все сходит с рук.

Алек прерывает мистера К. снова. Он получит роль Щелкунчика и будет танцевать с Бетт. Это логично – они же встречаются, единственные на потоке. Из шести мальчиков младших классов только двое предпочитают девочек – новенький, восходящая звезда по имени Анри, и Алек. Бетт игриво подмигивает и кладет руку на щеку Алека, словно она – его преданная жена, и лучший друг Алека, Уилл, толкает его в плечо. Бетт теребит в руках кулон, который носит не снимая. Наверное, Алек и подарил. Я дотрагиваюсь до своей голой шеи. Я мечтаю только об ожерелье с бабочкой от мистера К.

Рыжеволосый Уилл, конечно, будет играть старика Дроссельмейера. Грациозный Уилл может станцевать большинство женских партий лучше любой танцовщицы в нашем классе. Если б ему позволили, точно бы станцевал. Он мастерски подводит глаза, а за его пластику любой бы здесь убил.

Но мистеру К. и Дубраве это не нравится. Пока Уилл не станет мускулистым и подтянутым – настоящим русским танцором, – он так и будет торчать на второстепенных ролях.

Мистер К. выходит в центр. Мы уже на взводе. Джиджи глаз не сводит со своей тетки и чуть ли не подпрыгивает от предвкушения. Скоро она поймет, что лучше здесь не выказывать эмоций. Никогда не подавай виду, кого хочешь играть. Люди смотрят и запоминают. Всегда. И забирают желаемое у тебя из-под носа.

Мистер К. останавливается рядом с Анри и разглядывает его волосы, рассыпавшиеся по плечам. Пресса называет его восходящей звездой, маленьким Михаилом Барышниковым[6], но мы по-прежнему обращаемся с ним так, словно он – ничто. Он приехал в школу к концу летнего семестра. Анри иногда говорит по-французски и собирает свои темные волосы в хвостик. Он встречался с Кэсси Лукас. Меня передергивает, когда я вспоминаю, что с ней сделали в прошлом году. После этого случая нас затаскали по семинарам, посвященным «соревновательным порывам». Анри ни с кем не общается, да и с ним никто особо не хочет разговаривать. Боятся, что он узнает о том, что случилось с его девушкой, и все расскажет. У балерин свои секреты.

В глазах Анри зловещие искорки. Я бы отдала ему роль Мышиного короля только из-за них.

Мистер К. останавливает взгляд еще на нескольких учениках. Комната бурлит, как кипящая кастрюля. Я пересчитываю главные роли по пальцам и раздаю их своим одноклассникам: Клара, Щелкунчик, Снежная королева, дядя Дроссельмейер, Арабский Кофе, Китайский Чай, Русская кукла, Арлекин, Испанская кукла, Снежинки, фея Драже, Тростниковая Флейта, Фея Росинки, матушка Джинджер. Только в самом конце я понимаю, что не назначила роль самой себе.

Зимнее выступление: Щелкунчик

Главные партии

Клара – Мора Джеймс

Взрослая Клара – Эдит Диас

Щелкунчик – Алек Лукас

Снежная королева – Бетт Эбни

Дублер Снежной королевы – Элеанор Александер

Снежный король – Анри Дюбуа

Дроссельмейер – Уильям О’Райли

Арабский Кофе – Лиз Уолш

Китайский Чай – Сей Джин Квон, Хе Джи Йи

Фея Драже – Жизель Стюарт

Дублер феи Драже – И Джун Ким

Мышиный король – Дуглас Картер

Фея Росинки – Мишель Дюмон

4. Джиджи

Время за полночь. Безумный день распределения официально закончился, но я не могу уснуть из-за переполняющего меня восторга. Я, Жизель Стюарт, – фея Драже! Темная бабочка мистера К. Слова порхают в моей голове, как бабочки в инсектарии, легкие, нетерпеливые и невероятно красивые. Они составляют мне компанию.

Меня поздравляли – конечно, поздравляли, – но слова их были странными и пустыми, а объятия – неловкими. Показушными, потому что на нас смотрели учителя. Меня пробирает дрожь. Тело жаждет движения, невзирая на поздний час, на то, что все отправились спать и свет везде потух. Только в движении я смогу выбросить все из головы и уснуть, а утром пойти на урок. Выскальзываю из постели и на цыпочках иду к двери, чтобы не разбудить соседку, Джун. Прислушиваюсь к шагам комендантов, патрулирующих этаж, а потом выхожу.

Стоило бы отдохнуть. Дома мама бы на этом настояла. Это нужно для здоровья. Но я знаю, что на самом деле мне нужно танцевать. Особенно сейчас. Нужно хорошенько все обдумать. Подготовиться.

В лифтах установлены камеры, потому я спускаюсь по лестнице – одиннадцать пролетов до первого этажа. Не хочу, чтобы меня заметили.

Немного задыхаюсь на подходах к своему тайному месту – скольжу мимо административных офисов, через холл, из одной зеленой комнаты в другую зеленую комнату. Лишь бы охранник не заметил.

Я до сих пор слышу шепотки студентов и родителей, как будто они до сих пор здесь. Черная девчонка. Новенькая. Никакая она не фея Драже. Стопы неразработанные. Ноги слишком мускулистые. Такое лицо на сцене будет смотреться смехотворно. Лучше бы отдали роль Бетт. Ведь её сестра была звездой сцены – так говорил сам мистер К. Джиджи никогда не достигнет таких высот.

Призраки чужих слов подгоняют меня вперед. Я тихонько крадусь по залу.

Балетная школа находится позади Линкольн-центра, в одном из самых красивых зданий комплекса. Когда я впервые его увидела, мне показалось невозможным, что в нем столько всего: танцы, театр, кино, музыка, опера и куча другого. Студии на первом этаже – стеклянные коробки, наполненные светом. Я провожу по прохладным стенам пальцами. Задерживаю дыхание и пригибаюсь, проходя мимо офиса диетолога. Ее схемы, плакаты и холодный стол – причины множества истерик, и эта маленькая женщина имеет власть вытурить танцора из школы, если его вес будет слишком маленьким. Это мотивирует.

Подпрыгиваю от неожиданности, когда замечаю выходящего из студии Алека. Сейчас почти середина ночи! Мы пересекаемся взглядами. Открываю и закрываю рот, как рыба, и с языка моего срывается какое-то глупое оправдание, а он улыбается так, словно никому и ничего не расскажет.

– Ты что здесь делаешь? – Алек хватает меня за руку и тащит в темный угол коридора, подальше от камеры. Это, конечно, ничего не значит. Он принадлежит Бетт. Бетт, у которой гладкая фарфоровая кожа, идеальная речь и движения, словно она их репетирует. У меня волосы непослушные и пушистые, и я вечно говорю невпопад. Надеюсь, хоть ладони у меня не липкие.

– Они всегда наблюдают, – шепчет Алек. – Запомни места, где можно спрятаться.

Он так близко. И пахнет от него совсем не так, как если б он танцевал весь вечер. Я втихаря вдыхаю аромат его древесного дезодоранта и сладкого пота, от которого его руки блестят в темноте.

– Я люблю танцевать по ночам, – мямлю я, хотя в Калифорнии за словом в карман не лезла. – Я хожу в закрытую студию – ту, что в подвале.

Зачем я ему проболталась?

– Я тоже занимался, – отвечает он.

Выдавливаю из себя улыбку и не отвожу взгляд. Вообще, мне бы много хотелось узнать об Алеке: почему он выбрал балет, о чем мечтает, каково будет его целовать. Раньше я в таком ключе о парнях как-то не задумывалась. Парни только отвлекают от по-настоящему важных вещей. По крайней мере, балерин. Не обычных девчонок.

Напоминаю себе: Алек – парень Бетт, хотя мысленно подмечаю, какие у него широкие плечи и что обтягивающие штаны и худи мало что скрывают.

Есть что-то неуловимо особенное в паре балетных танцоров. Нельзя не восхищаться тем, как красиво, как синхронно они двигаются. Длинные руки, светлые волосы, легкость и грация. Думаю, даже зрители в состоянии понять, что Алек и Бетт вместе. Это же так очевидно.

– Ты ведь меня не выдашь? – Вспоминаю, как флиртуют девчонки в фильмах.

– Только если ты меня не выдашь, фея Драже, – отвечает он игриво.

В его словах нет темных ноток, нет угрозы. Я улыбаюсь. Не уверена, что мне хоть кто-то улыбался за весь тот месяц, что я здесь. Хотя Алек всегда был приветлив.

– Договорились. – Легонько касаюсь его руки. Черт его знает зачем. Это ж не сделка, да и руку я ему не пожимаю – просто какой-то странный рефлекс.

Он напрягается, но не спешит отодвинуться.

– Ты – крайне интересный выбор для роли феи Драже.

Я не знаю, что ему ответить.

– В том смысле, что ты очень энергичная, – объясняет Алек, заполняя повисшее между нами молчание. Мы почти соприкасаемся руками, и я чувствую жар его тела и даже, кажется, пульс. Мы и не думаем отстраняться.

– Спасибо. – На секунду позволяю убедить себя в том, что Алеку я так же интересна, как и он мне. – В прошлом году ее Кассандра играла? Она ведь второкурсница тогда была?

Зачем только ляпнула о ней. Лучше бы молчала – лицо Алека тут же искажает боль.

– Да. Кэсси – моя кузина.

Между нами повисает еще более неловкая тишина. Никто в школе не говорит о девочке, ушедшей в прошлом году, и мне немного грустно. И очень любопытно. Не знала, что она его кузина. Мямлю:

– Мне жаль.

– Ничего. Давай не будем об этом. Поговорим лучше о твоей роли.

От моего внимания не ускользает, что Алекс отвечает на мои улыбки и глаза его загораются огнем, когда я признаюсь, как рада поработать с ним. И он не делает шаг назад. Интересно, не пора ли ему уже в постель?

– Я тоже буду рад с тобой поработать, – произносит он, и я вдруг замечаю, что глаза у него невероятно синие.

А потом в конце коридора раздается какой-то шум. Алек делает шаг назад.

– Увидимся завтра! – прощается он.

– Ага, – отвечаю.

– Не танцуй до самого утра!

Он уходит, а я остаюсь. Взвешиваю каждое его слово и думаю о легких прикосновениях. Растворяюсь в темноте зала. Коридор заканчивается у лестницы в подвал. Люди редко сюда заходят.

Спускаюсь вниз.

Это помещение далеко от комнаты отдыха и кабинета физической терапии – очень удачно. Через маленькое окно видна закрытая студия, а в ней – очертания сваленного туда хлама. На первой неделе занятий я спросила об этой студии Джун, и она сказала, что тут всегда так было. Учителям этот зал не нравится, потому что там нет окон, а для танцев необходимо хорошее освещение. Русские называют это плохой энергией: комната доверху набита неудачей и тьмой, и о ней все словно забыли. Но я не верю в предрассудки. Я не выхожу из раздевалки с левой ноги, не зашиваю в свой костюм талисман на счастье и не целую сцену перед выходом. Даже не прошу других танцовщиц посылать мне «проклятия» в день первого представления. Дома родители хранят дурацкий веничек, чтобы выметать из квартиры зло, и часто жгут шалфей, чтобы очистить домашнюю ауру. Но я верю только в свои ноги и в то, на что они способны в балетных туфлях.

Вынимаю шпильку из пучка и вставляю в старый замок, жду, когда крошечный болтик опустится вниз, щелкнет и соскочит с места. Люблю бывать там, где меня быть не должно: на чердаке калифорнийской школы или в пустующем соседском доме в Сан-Франциско. Есть что-то волнующее во вскрывании замков и исследовании пространств, которых остальные люди словно не замечают.

Замок открывается быстро. Я смотрю налево, потом направо и исчезаю в темноте. Хлам хрустит под ногами, я провожу рукой по стене и нащупываю выключатель. Единственная рабочая лампочка трещит и не сразу загорается. Другая лампочка, без стекла, начинает мигать. В полусвете я вижу ткань, покрывающую сваленные здесь вещи, дыры в полу и зеркала под черными занавесками. Сломанные станки свалены кое-как, покрыты лохмами паутины и пыли. Воздух тяжелый, словно замерший в ожидании чего-то. Становлюсь в свой уголок, кидаю на пол сумку и смотрюсь в единственное открытое зеркало.

Из верхнего угла молнией расползлась через мое отражение трещина. Мама всегда говорила, что нельзя смотреть в разбитое зеркало – это к несчастью, – но мне все равно. На губе заживающая ранка. Поверить не могу, что так сильно прикусила. Нервы совсем ни к черту. Эта блямба портит весь вид. Больше не позволю себе так нервничать.

В сумке жужжит телефон. Родители. Они-то знают, что я еще не сплю. Скидываю их на голосовую почту. Знаю я, зачем они звонят. Спросят, сходила ли я к медсестре после оглашения списка ролей. Потом похвалят меня, но только для того, чтобы узнать, как я себя чувствую. Физически. С тех пор как я приехала в Нью-Йорк, они относятся ко мне как к беспомощной больной, которой место в инвалидном кресле, а лучше вообще в пузыре. Хотя мне официально разрешили танцевать несколько месяцев назад.

Лучше вообще об этом не вспоминать. Не хочу, чтобы кто-то узнал. Никогда. Включаю музыку на телефоне. Мелодия из «Щелкунчика» звучит совсем тихо, словно бы издалека, но сейчас и так сойдет. Я хочу танцевать.

Нахожу в хаосе своей сумки пуанты, надеваю. Ноги сразу становятся такими длинными, что кажется, будто я на ходулях. Тянусь вверх, от пальцев ног до макушки, стараюсь превратиться в одну прямую линию. Разум успокаивается, и управление переходит к телу. Следую за музыкой: каждый аккорд – волна, каждая нота – всплеск. Ноги двигаются в такт ритму, рисуют на полу безумные невидимые узоры. Сердце выскакивает из груди. Вру себе, что это только из-за танца и восторга, ведь мне отдали ведущую роль. Но голосок в голове шепчет: это все потому, что я думаю об Алеке. Алеке, который принадлежит Бетт.

Грудь сдавливает. Напоминаю себе, что нужно контролировать дыхание. У меня не случалось приступов ни в балетном классе, ни на пилатесе – вообще нигде уже целый год. Я в порядке.

Замедляю дыхание. Я полностью контролирую свое тело. Опускаюсь с носочков, стираю со лба пот, восстанавливаю дыхание, обхватив голову руками. Может, если потянусь, то смогу расслабиться еще сильнее? Если сосредоточусь на том, как тянутся мышцы, то смогу собраться? Закидываю ногу на станок и тянусь, ожидая, что вот-вот меня накроет покой, как всегда после упражнений. Мышцы дрожат, в ногах покалывает, руки трясутся. Ногти фиолетовые. Свет мигает все реже. На миг я оказываюсь в печальной тьме, а потом ее вновь сменяет свет.

Может, я недостаточно хороша для феи Драже. Может, я не подхожу на роль. Может, я разочарую мистера К. И Алека. Может, все правы. И мама тоже. Мне вообще не стоит танцевать.

– Заткнись, – выговариваю я зеркалу. – Успокойся! Ты же получила роль!

Пытаюсь не думать о плохом, но сердце не унимается. Такого не случалось уже целый год. Тело обычно не подводит меня.

Сажусь на пол и соединяю вместе стопы – теперь мои ноги похожи на крылья бабочки. Опираюсь на колени. Дышу как на йоге – медленно и глубоко.

Ничто не отберет у меня победу. Ничто.

5. Бетт

Никто не говорил со мной после объявления ролей, даже Элеанор, которая посапывает на соседней кровати, довольная тем, что стала дублершей. Она-то может спать по ночам. А я уже все испробовала: считала овец, воображала себя качающейся на океанских волнах, представляла, как мое тело наполняется песком и тяжелеет. Но ничего не помогает. В голове на бесконечном повторе одна мысль: я – не фея Драже. Я – не фея Драже. Думаю, в телефоне уже полно сообщений от Алека, где он справляется о моем самочувствии, ведь я сбежала и спряталась в своей комнате. Но ничто не может изгнать эти мысли из моей головы. Поэтому я не сразу понимаю, что в дверь стучат. И это в час ночи, когда в общежитии должна царить тишина, нарушаемая лишь шепотком тайных свиданий.

– Бетт? – Голос Элеанор сонный и мягкий, и мысли мои наконец очищаются.

Стук повторяется. Меня зовет комендант.

– Боже, да что там? – Я выползаю из постели.

Элеанор едва шевелится, трет глаза и ворчит что-то насчет времени и шума. Я открываю дверь и вижу кислое лицо коменды: она трет костяшки пальцев так, словно отбила их, пока стучала. Выглядит недовольной. Я тоже.

– Твоя мать, – объявляет она.

– А послать ее никак? – спрашиваю я.

Элеанор почти проснулась и теперь переминается с ноги на ногу позади меня.

– Это не моя работа, – отвечает комендантша и уходит, захлопнув дверь собственной комнаты. От этого просыпаются те, кого раньше не разбудил стук в дверь. Некоторые выглядывают из своих спален. Те, что похрабрее, спустились на лифте сразу после меня и подошли к родительскому залу на первом этаже, хотя Элеанор пыталась выпроводить их, а Лиз пригрозила им расправой. Это бесполезно: моя мать вечно устраивает шоу, и все об этом знают. К тому же эти девчонки лет десять ждали моего падения. И теперь ни за что его не пропустят.

Мама стоит у лифта – видимо, собиралась подняться без разрешения. Стальной взгляд, худая, губы сжаты в настолько прямую линию, что ей можно пользоваться как линейкой. В этом вся моя мать.

От нее пахнет красным вином и сырым стейком, а еще – злобой.

– Бетт. – Она сжимает губы, подкрашенные розовой помадой от «Шанель». Буквы «Т» спотыкаются.

Она тащит меня к студии С. Лифты открываются с тихим звоном. Оттуда вываливается еще толпа учеников. Мать их будто бы и не замечает. А может, ей все равно. Кто-то смеется, но все они трусы, и большинство прячутся за углом или спешат к охраннику, а сами прислушиваются к нашему разговору. Они слишком далеко и не чуют, что от матери несет алкоголем, и не видят пятен пота на ее платье от-кутюр. Зато они слышат каждое ее слово – язык у нее заплетается.

– В следующий раз не ври насчет своих проб. – Она не повышает голос. Никогда. Потому что так он звучит более угрожающе, и она это знает. Даже когда мать растягивает слова, когда звуки льются с ее языка и цепляются друг за друга, она контролирует громкость. Мы протестанты, а протестанты не кричат.

– Я не какой-то там дублер, мама. – Я не позволяю своему голосу дрогнуть, но на глаза наворачиваются слезы.

Прошлой зимой я была единственной балериной шестой группы, кроме Кэсси, которая получила соло. Я была Арлекином и крутилась в обществе танцоров из седьмой и восьмой групп. Пытаюсь вытащить на поверхность то, что чувствовала тогда, но мама быстро топит весь настрой.

– Я уже позвонила кое-каким важным людям, чтобы они пришли посмотреть на твое выступление, Бетт, – шипит она. – Ты сказала, что пробы прошли хорошо. Я думала, что ты уверена в себе. Когда твоя сестра…

– Хочешь обсудить это с мистером К.? Я танцевала прекрасно. Он мне улыбнулся. А Адель он хоть раз улыбался? Да и вообще, хоть кому-нибудь? Да он сиял.

– Может, он смеялся над тобой, а? Об этом ты не подумала?

Я убеждаю себя, что трезвой она бы никогда так не сказала. Но это неправда. Она улыбается этой своей улыбочкой в розовом от «Шанель», и глаза ее прикованы ко мне. Не так уж мать и пьяна. В ее словах нет ни грамма грусти или сожаления.

Элеанор и Лиз выползают из ночных теней. Это наше правило: они не оставляют меня наедине с матерью, когда все выходит из-под контроля. Похоже, дела плохи.

Мы переглядываемся, и девочки подступают ближе.

– Здрасте, миссис Эбни! – Голос Элеанор звенит, как спасительный колокольчик, слишком светлый и легкий для такой ночи и таких разговоров.

– Добрый вечер, миссис Эбни! – Голос Лиз тонет в усталости.

Моя мать игнорирует их обеих. Она еще не закончила разрывать меня на куски.

– Ты не думаешь, сразу бросаешься в омут с головой. Прямо как твой отец.

Я стараюсь не заплакать от одного упоминания об отце, но обещаю себе, что позволю себе излить эмоции потом, в своей комнате, когда Элеанор будет в душе или еще где.

– Кому досталась роль? – вопрошает мать.

Я почти вижу, как ее маленькие ушки поднимаются, как у собаки, взявшей след. Она пришла сюда прямо со своего благотворительного бала, только чтобы задать этот несомненно важный вопрос. Ее глаза впиваются в Элеанор, а потом скользят по Лиз – моим очевидным конкуренткам.

– Не важно. Ее получила не я.

Я не выдаю Джиджи. Не хочу слышать, что о ней наговорит мать и в чем ее обвинит. Не хочу, чтобы Джиджи думала – если она прячется где-то здесь, с остальными, – что мне или моей матери до нее вообще есть дело.

– Кто, Бетт? – Она наклоняется ко мне, и вместо того, чтобы сосредоточиться на ее губной помаде, я впитываю запах ее идеального парфюма и кислотный дух алкогольных паров.

– Новенькая, – бормочу я.

– Господи боже! – выкрикивает моя мать, нарушая свою клятву оставаться тихой и спокойной, несмотря ни на что.

Лиз делает шаг назад. Элеанор придерживает меня за локоть, словно я вот-вот упаду.

– Ее зовут Джиджи, – вклинивается Элеанор. – Она очень сильно отличается от Бетт, так что, думаю, дело даже не в технике танца…

Она пытается защитить меня от страшного урагана, в который превращается моя мать.

– Джиджи… – Мама складывает два и два. Она все лето копала под новых учеников. Если кто-то и знает всех по именам, то это она.

– Джи… Нет, – выдыхает она. Глаза ее становятся круглыми, как блюдца, и она с недоверием смотрит на покрасневшую Элеанор.

Мне бы чувствовать облегчение. Я почти теряю равновесие, когда с меня скатывается камень материнского давления. Элеанор сжимает мне руку еще сильнее.

– Что ж, – медленно произносит моя мать. – Сейчас мы все исправим.

Я хватаю ее за руку, не давая сорваться в офис мистера К. Ей известно, что иногда он задерживается там допоздна. Но рука моя слишком дрожит после допроса.

И она вырывается. Платье развевается за ней шлейфом, пока мать следует к офисам с целеустремленностью, которая напоминает о моей сестре. Если повезет, мистера К. не будет на месте, и она просто уйдет, оставив злобное и пьяное голосовое сообщение, которое его секретарша, надеюсь, сотрет утром. Она уже вооружилась мобильным телефоном – это все, что ей нужно, чтобы устроить сцену и превратить всю нашу семью в какую-то дурную шутку.

– Все хорошо, – шепчет Элеанор мне на ухо. Значит, все донельзя плохо. Элеанор говорит так только тогда, когда все идет под откос.

Лиз не произносит ни слова – морщит лоб и сжимает губы, принимая весь ужас момента. Она знает, что все плохо. Она мне не соврет. Даже если от этого мне станет лучше.

Студенты жмут кнопки лифта, уже не стараясь вести себя потише. Я слышу гортанный смех и кое-что другое – пародию на великую пьяную миссис Эбни. Поднимаю взгляд. Створки одного из лифтов придерживает Уилл: рыжие волосы прилизаны цветным гелем, которым он пользуется по вечерам, пальцы порхают над телефоном, наверняка рассылая сообщения (надеюсь, без видео) о том, что случилось. Он и собрал тут половину школы. Обожает мои падения.

Элеанор пытается меня удержать, чтобы я не налетела на стервятников первой, но я отпихиваю ее. Может, мама на меня надышала. Или нет. Но я устала притворяться, что все в порядке, особенно когда это не имеет значения. Бегу к толпе учеников с диким желанием кому-нибудь врезать. До Джун с ее худой задницей остается меньше метра – я могу оттолкнуть ее от лифта, если б хотела.

И я хочу. Сделать кому-то больно. Чтобы мне стало легче. Но если я ее ударю, то проблем у меня прибавится, да и в данный момент больше всего на свете я ненавижу не Джун.

– Осторожнее, дамы! Бетт сорвалась с цепи, – насмешливо предостерегает Уилл.

Я протискиваюсь мимо него, мимо Джун, мимо всех них, задевая локтями как можно больше девчонок, к последнему лифту. Никого в него не пускаю. Взлетаю на одиннадцатый этаж. Распахиваю дверь спальни. Дверь ванной. И вот она, передо мной. Та, кого я ненавижу больше всего. Ее я хочу ударить. Заношу руку, кажется, впервые в жизни сжимая ее в кулак, и бью по зеркалу. Так сильно, что оно раскалывается. Так сильно, что его осколки падают в раковину. Так сильно, что на костяшках выступает кровь.

И мне больно. Но не так больно, как было до этого.

6. Джун

Мама звонит каждое утро ровно в 7:30 и каждый вечер в 8:30, ни секундой раньше, ни секундой позже. Точная, как швейцарские часы. Она всего лишь хочет удостовериться, что ее крошка в порядке – то есть за полчаса до комендантского часа сидит в своей комнате, в безопасности, за закрытой дверью. Она никогда не звонит мне на мобильный, чтобы я не смогла ее обмануть, и приходится бегать к платному телефону в коридоре женского общежития – настоящему реликту древних времен. Но я и так всегда здесь – в классах, студиях, общежитии или комнате отдыха. Я только и делаю, что занимаюсь и танцую. Я – ее маленькая идеальная дочка.

Слежу за коридором, жду, когда вернется Джиджи. Она проснулась в шесть утра и поперлась в Центральный парк кормить уток. В прошлый раз она притащила мне цветок, и это мило, конечно. Наверное. Ей нравится бывать на природе, но лучше бы она потратила это время на разминку. Или сходила посмотреть, как там Бетт после вчерашней шумихи. Она ведь фея Драже, а значит, следующая жертва Эбни. Да и в принципе жертва. Мы тут не очень хорошо переносим изменения во внутренней иерархии. Я сама все еще в шоке от решения мистера К. И пока не знаю, как относиться к Джиджи. Иногда она мне нравится, иногда – ни капли. Слишком давно у меня не было друга. Я не знаю, как себя в таких случаях вести.

Утром еле встала, а все потому, что задержалась вместе со всеми поглядеть, как маман Бетт ее осаживает. Я не особо злорадствовала – по крайней мере, не как другие, – но я хотела знать, что нас ждет. Я люблю знать обо всем, что происходит в школе. Тут это действительно имеет значение. Все имеет: что ты ешь, как одеваешься, откуда родом, сколько весишь, какова твоя балетная техника, что у тебя за друзья, сколько у тебя денег, натренированы ли ноги, выигрывал ли ты соревнования, есть ли связи, получат ли родители билеты на сезонный спектакль, были ли они сами танцорами, знаешь ли ты историю балета. И я планирую узнать все и обо всех. Только так я смогу подняться на самый верх.

Подхожу к телефону в 7:26. Живот неприятно сжимается – жду звонка. Кажется, что я слишком плотно позавтракала. Мать всегда звонит ровно в половине, у меня есть в запасе четыре минуты, и я бегу в ванную в коридоре. Выплевываю воду, чай и грейпфрут. Два пальца в этом очень помогают.

Впервые я сделала это в третьем классе. Увидела, как мать опустошает желудок после вечеринки в соседском доме. Она вытащила меня из ванной – на лице что-то липкое, руки трясутся – и сказала, что американская еда может отравить нас, потому от нее лучше избавляться. Я спросила, зачем она тогда вообще ела, и мать объяснила, что это вежливо. Если будешь невежливым, тебя больше никогда не пригласят в гости. А это позор.

Теперь я почти всегда избавляюсь от того, что съела. Даже от корейской еды.

Зарываю эти мысли подальше. Это ведь ради балета, из-за моей любви к танцам. Голова уже не так сильно кружится. И желудок успокоился.

Возвращаюсь к телефону. Смотрю на часы – осталась минута. Готовлюсь схватить трубку после первого же звонка. Практикую позиции – первая, вторая, плие, тандю и па-де-буре, – а потом раздается звонок. 7:30. Тютелька в тютельку.

Снимаю трубку прямо перед вторым звонком. Мать даже не здоровается. Не уточняет, кто взял трубку. Ее голос звучит словно прямо у меня в голове:

– Я получила письмо от мистера Станитовского. У тебя двойка по математике. Двойка! Двадцать шесть процентов из ста. В чем дело? Тебе ведь это должно легко даваться. В Корее дети остаются в школе и после уроков. Усердно трудятся. Ты же только танцуешь целыми днями, а оценки ужасные.

Пытаюсь ответить, но она продолжает свою тираду:

– И Джун, университеты смотрят на все. В хороший тебе не попасть. И успешной не стать.

Мать никогда не называет меня просто Джун. Только полным корейским именем. Она продолжает, и я чуть отодвигаю трубку от уха. В балетной школе я уже почти десять лет, а она все еще не поняла, что вот это – моя мечта. Моя реальность. Я хочу танцевать и не хочу ни в какой колледж. Для нее это всего лишь глупое увлечение, которое пройдет, когда я вырасту, и разве что добавит дополнительную строчку в резюме, но не более.

Стараюсь не обращать внимания на ее слова – она, кстати, постоянно ошибается в произношении, – но каждое слово достигает своей цели. У меня горят щеки, я будто приклеилась к полу.

Я стараюсь выглядеть идеально. Чтобы лицо было как у куколки, чтобы все понимали, что я не какая-то там обычная девчонка, а балерина. Иногда мне кажется, что я могу стереть следы стресса лишним слоем пудры.

Мать продолжает на меня кричать, а я копаюсь в своей сумке – краем ухо слушаю, немного беспокоюсь, много надумываю – и надеюсь найти пудреницу в куче туфель, бинтов и теплых гетр. Я заказываю специальные пудреницы – без них я как без рук. Новую никак не могу найти с вечера. Пришлось использовать старую, а там пудры на донышке.

– Бросай уже свои танцы, – требует мама.

– Ни за что, – отвечаю почти бездумно.

– Что ты сказала?

Между нами повисает тишина. Хорошие корейские дети не перечат своим родителям. Так делают только белые, а я белая только наполовину и такими привилегиями не обладаю. Ее дыхание учащается. Пусть она не хочет этого признавать, но балет – у меня в крови. Пусть у меня не белоснежные волосы и не пронзительно-голубые глаза, но я заслужила быть здесь. Так же как Бетт, или Элеанор, или даже Алек.

– Ты тоже танцевала, – шепчу я.

Кажется, что сейчас она ударит меня по лицу прямо через телефон.

Мать прокашливается, и я практически вижу, как она поглаживает свою идеально выглаженную юбку и встает в позу. Иногда я так хочу, чтобы она рассказала мне, каково ей было здесь танцевать. Или поделилась какими-то особыми трюками, как бывалая балерина. Хотела бы, чтобы она надела один из старых костюмов, которые прячет под кроватью, и станцевала со мной.

Слушаю ее дыхание, считаю до трех. Наконец она отвечает:

– Что ты вчера ела? Держись подальше от этой ужасной американской еды. Я привезу чапчхэ и бачу гук[7].

Ну вот, она снова зарывает свои секреты подальше. Будет отрицать все до самой смерти.

– Может, Хе Джи подсобит тебе с математикой. Я беседовала с ее матерью. Миссис Йи говорит, что Сей Джин и остальные девочки постоянно приглашают тебя на вечеринки, а ты не приходишь. Сей Джин и Хе Джи ведь такие хорошие девочки.

Сей Джин нифига не хорошая. Да и я тоже. Это наши матери считают нас милыми и послушными, такими, какими мы стали бы, родись мы в Корее. Мы с Сей Джин были лучшими подругами и делили комнату. Сердце вопреки всему сжимается. Смотрю на дверь комнаты Сей Джин, нашу старую комнату, и вспоминаю, как близки мы были. С тех пор у меня не было настоящего друга.

Я, конечно, вру:

– Я как-то пила чай с Сей Джин. И девчонки все время говорили по-корейски.

Очень быстро. Я не поспевала.

– Это твоя вина, – прерывает меня мама, не желая брать на себя вину за то, как меня воспитывала.

Я знаю пару фраз на корейском, названия блюд, понимаю достаточно из того, что удается подслушать на ее социальных посиделках. Но разговаривать по-корейски я не умею, и иногда это безумно расстраивает.

– Я повысила твое пособие, запишись на языковые курсы. Ты записалась на SAT[8]? Слышала, первый уже в октябре, и…

– У меня теперь каждый вечер будут трехчасовые репетиции, – произношу еле слышно. – Я же говорила, я дублерша феи Драже.

– Дублерша, – фыркает она с пренебрежением.

Мне тут же хочется процитировать ей речь, которую произносит для дублеров Морки: что я могу понадобиться в последнюю минуту или меня могут выбрать, потому что быстро учусь; что я в состоянии выдержать нагрузку на сцене, что это большая ответственность.

– И Джун, дублершей ты и будешь до конца жизни. Они никогда не отдадут соло азиатской девочке. Прими это. Русские никогда так не делали, даже когда я… – Она замолкает, осторожно закрывая метафорическую шкатулку своих секретов. – Лучше готовься поступать в хороший колледж.

– В этом году роль феи Драже отдали черной девочке. Моей соседке, Джиджи, – говорю я, не зная, станет ли от этой новости хуже или лучше. Дело ведь не в том, что роль получила темнокожая. Дело в том, что ее не получила я.

Молчание, а потом мать повторяет презрительно: «Дублерша». Ее разочарование превращается в гнев.

– Я серьезно, Джун. Брось это все. Сосредоточься на важном. Это твой последний год в балете, если так и останешься дублершей. Никаких больше танцев. Пойдешь в частную школу по соседству.

А потом бросает трубку, и я не успеваю ни возразить, ни попрощаться.

Она так говорит о танцах, что и в жизни не догадаешься, будто мать ходила по здешним коридорам, жила в общежитии, танцевала в студиях, вообще была когда-то частью балетной школы. Но что-то случилось, что-то плохое, и она так и не сказала мне, почему все рухнуло.

Мать теперь успешная бизнесвумен, экспортирует из Кореи одежду для танцев высокого качества и хочет, чтобы я пошла по ее стопам. Таков корейский путь. Та его часть, что мне известна.

Мать растила меня одна – родители отказались от нее, когда она осталась в Штатах и родила меня. Я – все, что у нее есть. И потому часть меня считает, что я должна во всем ее слушаться. Быть хорошей дочерью. Ездить домой на выходные, ходить с ней на корейские рынки по субботам, а по воскресеньям – в церковь и вечером сворачиваться на кровати в ее объятиях.

Но меня тошнит от одной мысли об обычной школе. В ванной комнате сейчас полно девочек, готовящихся к занятиям, а желудок у меня почти пуст. Так что я направляюсь к Свету.

Свет – это небольшая кладовка в конце коридора на одиннадцатом этаже женского общежития, которая стала своего рода местом для отпущения грехов и признаний. Никто не знает, когда все началось, Свет словно был здесь всегда. Стены сплошь обклеены картинками и напоминают кинопленку. Здесь знаменитые балерины в великолепных костюмах, фотографии изящно изогнутых ног, анонимные пожелания или вдохновляющие цитаты. Вещи из восьмидесятых.

Еще там есть маленький телевизор и DVD-плеер и куча дисков с записями величайших балетных спектаклей. Мне как раз нужно немного вдохновения.

Проскальзываю внутрь, все еще на взводе после разговора с матерью. Если это мой единственный шанс, я должна показать, на что способна. Я ведь прима-балерина. И я докажу это всем, и маме тоже. Мне нельзя уезжать из школы. Нет уж.

Роль феи Драже – мой шанс. Может, единственный. Дублер всего в одном шаге от соло. Я должна его получить любой ценой. Стараюсь не думать о том, как мы с Джиджи иногда смотрим допоздна старые ситкомы или классические балеты, как она всегда оставляет мне записочки и цветы.

Это важнее. Это моя карьера.

Опять залезаю в сумочку в поисках пудреницы и отвлекаюсь на старую шкатулку с драгоценностями. Подарок отца, которого я никогда не видела. Она идеально помещается в мою в ладонь, и я ношу ее с собой повсюду, как обещание, что однажды я его найду. Нащупываю ключик на задней крышке, открываю шкатулку и смотрю, как кружится маленькая балерина. Muyongga, танцовщица. Нежная мелодия напоминает мне обо всем, за что я так люблю балет: за контроль, красоту, музыку. Здесь, в школе, работа над собой всегда приносит результаты: тренируешь мышцы, а потом тело делает то, что ты от него хочешь. И не важно, какая у меня семья и есть ли друзья, нравлюсь ли я какому-нибудь мальчику… Важно лишь то, на что способно мое тело.

Копия списка распределенных ролей висит тут же, на стене, рядом со списками прошлых лет. Смотрю на имя Джиджи, выведенное над моим. Смотрю так долго, что в глазах начинает двоиться – мое имя не переползает выше. Неважно, как Джиджи ко мне относиться.

Игра в гляделки со стеной меня успокаивает, и я потихоньку забываю о разговоре с мамой. Я не сдамся. Я уберу всех со своего пути.

Поднимаю с пола маркер. Рука трясется. Чувствую себя виноватой, но все равно пишу: «Джиджи, оглядывайся почаще».

7. Джиджи

Через полторы недели после кастинга устаканилось расписание репетиций. Мы собираемся в студии «Е» на втором этаже. Закат оттуда не разглядеть. Мама советовала мне каждый вечер наблюдать заход солнца, чтобы оставаться позитивной.

– Не таскай за собой переживания, – всегда говорила она. – Они слишком тяжелые.

Здесь так трудно помнить о ее словах. Но нужно держаться. И хорошо, что новых приступов после объявления ролей не было. Так что и волноваться не о чем.

Позади меня идет Элеанор, и я шучу о новой прическе нашей учительницы, просто чтобы она со мной заговорила. В школе так сложно по-настоящему сблизиться с кем-то. Она смеется. Я тоже.

В студии повсюду теплые гетры и пуанты, разговоры. Мы разминаемся. Джун облокотилась на стену и тянет ноги. Она всегда разминается, даже когда ей не нужно танцевать вместе с остальными. Джун сидит и запоминает движения и такты, заносит все в книгу дублера, которую завела. Иногда я представляю, как мы занимаемся вместе: смеемся, показываем друг дружке разные трюки, двигаемся в унисон, будто вернулись в детство. Но она не станет так делать. Я уже тысячу раз ее спрашивала.

Бетт закончила повязывать свою прозрачную юбку – словно у нее было все время мира – и смотрит на меня искоса, как будто разговором с Элеанор я нарушила какое-то негласное правило. Взгляд ее голубых глаз остер, как нож. А когда Бетт куда-то смотрит, все остальные повторяют за ней. Проходит пара секунд, и все пялятся на меня. Раз так… Изображаю непристойный звук, прикладывая губы к руке. Некоторые смеются, остальные недоумевают. Бетт закатывает глаза.

Плюхаюсь на пол рядом с Джун и улыбаюсь. Она улыбается в ответ, но как-то натянуто. Я научилась не принимать это на свой счет – такая уж она, Джун. Снимаю гетры – обрезанные бывшие мамины штаны и кусок старой футболки. Вшиваю новые ленты в туфельки: пальцы дрожат, в руках игла, зубная нить и скользкий сатин. Стараюсь унять дрожь. Сегодня придется танцевать на глазах у всех. У меня было всего полторы недели на занятия с Морки и Павловичем. Нужно было уломать туфли еще вчера, чтобы сегодня все прошло идеально. Продеваю нить через ткань, и она рвется. «Соберись», – убеждаю себя, продолжаю шить. Встаю и пяткой нажимаю на носок каждой туфли; чувствую, как слои клея и ткани легонько трещат под моим весом. Я быстро расправляю внутренности туфель, выворачиваю ткань наизнанку – совсем как банан – и вытаскиваю крошечный гвоздик плоскогубцами. Помню, что плакала, когда ломала первую пару туфель. Думала, что они станут уродливыми, но на самом деле так лучше для поддержки. Вырезаю часть подложки под ногой – там, где начинается подъем. Закрепляю моментальным клеем и клейкой лентой. Пробую встать. Подкладываю под носок пучок овечьей шерсти, надеваю туфли, завязываю ленты прямым узлом.

Элеанор разминается рядом со мной, и туфли ее как-то странно скрипят. Мы переглядываемся и начинаем смеяться. Мне в голову прилетает сумка.

– Черт!

Я поднимаю взгляд.

– О, извини! Не заметила тебя. – Бетт стоит прямо надо мной, а не где-то в отдалении, как секунду назад. Она садится между мной и Элеанор и хватается за край занавеси на зеркалах. Их закрыли по указанию мистера К. – он считает, что отражение только отвлекает танцоров, не дает им стать единым целым с персонажами, заставляет их лениться.

Бетт смотрит на себя в зеркало. Ее губы, когда вот так сжаты и накрашены розовым, почти похожи на сердечко. Бетт сворачивает волосы в аккуратный пучок. С моими так не получится. Она закрепляет прическу лаком.

Мои локоны всячески сопротивляются пучку и вместо этого превращаются в гнездо. Надо было все-таки выпрямить их или попросить тетю Лиа сводить меня в салон. Ловлю в зеркале взгляд Бетт. Она привычным движением руки наклеила ресницы, пушистые и темные, как крылья моих бабочек в инсектарии. Потираю щеку. На лице у меня ни пудры, ни помады, ни теней. Джун мне в первый же день посоветовала краситься, потому что так делают настоящие балерины и учителя обращают на это внимание. Но я не смогла. И не могу до сих пор. Не люблю, когда на лице что-то липкое и вязкое. С помадой Бетт я бы чувствовала себя клоуном. Я крашусь только перед спектаклями, да и тогда дождаться не могу, когда уже можно будет все это смыть.

Бетт, должно быть, заметила, что пальцы мои нервно теребят воздух, потому что она вдруг разворачивается в мою сторону:

– Мне нравится, что ты ничего не делаешь со своим лицом.

Не могу понять, говорит ли она это с издевкой или все-таки нет. Я пока плохо понимаю язык, на котором привыкли общаться здешние балерины. В моей прежней студии такого не было.

– А ты что думаешь, Элеанор?

– Ну-у-у, – тянет Элеанор.

– Мама всегда говорит, что макияж – это нечестно, так что… – Мне хочется затолкать эти слова обратно себе в глотку, но уже поздно. – То есть не то чтобы она права. Мне просто не очень нравится. – Улыбаюсь максимально искренне и добавляю: – Ты всегда выглядишь прекрасно. Серьезно.

Чувствую себя полнейшей идиоткой.

– Я восхищаюсь твоей уверенностью, и вообще, – говорит Бетт так естественно, что это моментально сглаживает углы. – Но немного краски не повредит. Играть роль и выглядеть идеально для этой роли… иногда это одно и то же, как думаешь?

Я не согласна, но она так мастерски затушевала неловкость, что я слегка киваю. Она протягивает мне пудреницу и кисточку.

– Попробуй! Тебе понравится. – Бетт зеркалит мою улыбку. – И парням тоже.

Провожу по коже кисточкой. Может, Бетт и права. Румяна хорошо оттеняют мою кожу. Теперь она сияет. Я поворачиваюсь, чтобы продолжить разговор и не упустить внезапное внимание, которым меня одаривает Бетт. Но прежде, чем я успеваю что-то сказать, она уже отошла к станку. Момент упущен.

К Бетт подлетает Лиз, шепчет ей что-то на ухо, глядит на меня, морща свой беленький носик так, словно учуяла мусор.

Заходят парни: Алек первым, Анри, как всегда, последним. Алек мне подмигивает, а потом обнимает Бетт. Чувствую внезапный укол ревности.

– Придешь сегодня? – мурчит она ему на ухо, но так громко, чтобы мы все услышали.

– Посмотрим, а то вдруг после репетиции и руки не смогу поднять, – отвечает Алек.

Могу поклясться, он смотрит на меня, пусть и всего секунду. Даже улыбается. Но, может, мне только показалось.

– Ты обещал. – Бетт не канючит, это ниже ее достоинства. Она лишь напоминает факты, скрещивает руки на груди, выпрямляет спину – словно адвокат, допрашивающий свидетеля.

– Отложите свою мыльную оперу, а? – просит Уилл. – Потом разберетесь. И ты, Бетт, наверняка победишь.

Бетт ощетинивается, хотя, как по мне, это комплимент. Подтверждение ее красоты, мастерства обольщения и глубоких чувств Алека тоже. Он целует ее в щеку, и мое сердце сжимается, когда Бетт обхватывает ладонями его лицо и ловит его губы. Все тут же от них отворачиваются, как по команде. Как будто всю жизнь так делали. Хотя, может, так оно и есть.

Но я-то здесь не всю жизнь, так что не собираюсь дарить Алеку и Бетт уединение и наблюдаю. Только я вижу, как Алек чуть подается в сторону и Бетт промахивается. Она морщит лоб, а он пытается поцеловать ее в щеку еще раз, но она отворачивается и отходит от него, обиженная. Я почти чувствую эту обиду.

Она ловит мой взгляд. Смотреть на них – так же больно, как смотреть прямиком на солнце. Бетт издает рычание, но останавливает себя. Весь наш дружелюбный разговор улетел в трубу. Я не должна была увидеть то, что сейчас произошло.

Отворачиваюсь, но слишком, слишком поздно. Поднимаюсь на носочки и проделываю серию релеве, подпрыгиваю на пятках, чтобы туфли приняли нужную форму, и проверяю, удобно ли пальцам.

Мистер К. практически влетает в студию, другие учителя на пятки ему наступают. Они садятся в передней части зала. Мы все пододвигаемся вперед. Мистер К. хлопает в ладоши и кивает:

– Сегодня разметим последнюю часть «Щелкунчика». Снежная королева, ты первая. Снежинки, соберитесь. Остальные – кружитесь, как вьюга. Репетируем первые две минуты, раз вы с Анри пока не разучили совместные па. Бетт, хочу увидеть твой выход. Анри, встань с краю и будь готов.

Это первая репетиция Бетт: она кружится и сразу же превращается в снежинку – само воплощение грации. Ее повороты безупречны, она расцветает под мелодию: ее руки, ее ноги, ее лицо – все идеально. Остальные кружатся вокруг, но не поспевают за ней. На фоне Бетт все – новички. Она поднимает руки и ладони – идеально – так же, как это делает Морки. Она словно точно знает, когда нужно поворачиваться, – как мотылек, летящий к свету. Все следят за ней с восхищением. У меня все внутри сжимается от страха: вдруг все думают, что мистер К. принял неверное решение и Бетт должна играть фею Драже? Гоню эти мысли прочь.

Мистер К. перекрикивает музыку:

– Больше характера! Ты – снег! Легче! Еще легче!

Щеки Бетт краснеют. Морки говорит что-то на русском, и Бетт вытягивает ногу. Она делает пируэт, и музыка смолкает. Мы аплодируем. Бетт склоняется в реверансе и уходит со сцены. Обхватывает голову руками, и я замечаю, что ее трясет.

Мистер К. поворачивается к Морки:

– Повороты неаккуратные. Не выходят.

Морки отвечает на русском. Мистер К. поднимает руки.

– Основы должны быть отточены до автоматизма. Как вторая природа. А тут все как любители. – Мистер К. указывает рукой на Бетт, и та возвращается на сцену. – В целом вышло неплохо. Повороты и пируэты хороши. Растяжка и порядок тоже. – Он поглаживает бородку. – Вот в чем разница между танцем, который поможет попасть в кордебалет, и выступлением, которое подарит роль Авроры, Китри или Одетты, – в характере, чувстве. В трансформации в персонажа. Я должен забыть о Бетт Эбни и видеть перед собой только Снежную королеву.

Он отпускает ее, она кланяется и выходит в центр. Наклоняется к станку, стоя спиной к нам.

Мистер К. садится на пол там, где недавно стояла Бетт: парням предстоит перелетать через него, чтобы научиться делать высокие прыжки. Мальчишки нервничают – все, кроме Анри. Он прыгает так хорошо, что по сравнению с ним даже Алек кажется неловким. Я видела фотографии прыжков Анри в журналах, там их с Кэсси называли будущим великим балетным дуэтом.

Наконец мистер К. подзывает к себе меня. Я сглатываю и выхожу вперед. Виктор начинает играть.

Чуть встряхиваю руками, жду третьего такта, делаю вдох и встаю в первую позицию. Мистер К. машет рукой, прежде чем я начинаю. Он ходит по комнате, прикрыв рот ладонью.

– Прости, что прерываю, моя темненькая. Еще кое-что перед тем, как мы продолжим…

Он чешет затылок. У меня холодеет в животе. Переступаю с ноги на ногу и вытираю пот на шее. Притворяюсь, что поправляю шпильки в пучке, хотя в этом нет нужды.

Мистер К. и Морки переговариваются на русском. Он поднимает руки, и она замолкает.

– Можем мы хоть сегодня открыть зеркало, а? – спрашивает Уилл, словно переводя на понятный язык их дрязги. – Знаю, их завесили для безопасности. Но вдруг это поможет? Мне вот точно поможет.

Я вздыхаю с облегчением. Замечательное предложение. Я никогда еще не занималась так рано и без зеркала. Смотрю на Уилла с благодарностью, и он подмигивает в ответ. Одними губами произношу «спасибо».

– Хорошо, хорошо. Мальчики, снимите занавесь. – Мистер К. качает головой и разочарованно вздыхает.

Парни распределяются по комнате и сдергивают черную ткань.

Моя мелодия начинается снова. Слежу за ногами. Начинаю танцевать, скользя на носочках по полу. Вскоре я перестаю думать – тело перехватывает инициативу. Ноги следуют за мелодией. Я готова улыбнуться, перестать думать о том, куда ступать, просто отдаться музыке. Но я слышу шепотки. Они становятся все громче и громче, и вся моя сосредоточенность улетает в трубу.

– Вы это видите? Только посмотрите!

– На зеркале. Странно, правда?

– Жуть. Это же про Джиджи.

Виктор расстроенно ударяет по клавишам и перестает играть. Студия полнится голосами. Энергия словно покидает мое тело. Опускаю руки, чтобы не упасть.

Не думаю, что кто-то заметил мое неловкое движение – все смотрят на зеркала. Вообще все. Какая-то девочка указывает на них пальцем.

Учителя тараторят по-русски, и я проталкиваюсь к краю толпы.

– Что происходит? – спрашиваю, задыхаясь и слишком тихо, чтобы меня услышали. Отсюда мне ничего не видно. Сердце выпрыгивает из груди, и люди поворачиваются ко мне. Мистер К. подзывает Дубраву. Они кричат друг на друга по-русски. Он машет всем, чтобы отошли подальше.

Бетт следит за моим лицом. Мальчишки комкают в руках занавески, которые только что сдернули. Они словно приросли к месту. Люди сторонятся меня и шепчутся. Я все еще ничего не могу разглядеть. Танцоры слетелись сюда, как бабочки. Не слышу ничего, кроме собственного сердцебиения. Проталкиваюсь вперед.

Мистер К. смотрит на стекло, качает головой, спрашивает:

– Кто это сделал? – Он поворачивается и повторяет вопрос трижды. – Я не потерплю подобного в своей школе! Сколько можно! Балет прекрасен! А вы превращаете его в кошмар.

Хочу спросить, в чем дело. Но проглатываю комок. Меня трясет.

Мистер К. проходит сквозь море тишины. У меня кружится голова. А потом я вдруг вижу зеркало. И то, что написано на нем розовой помадой:

«Фее Драже падать больнее всех».

8. Бетт

Пятничная репетиция заканчивается раньше из-за того инцидента с зеркалом. Надо потратить свободное время с умом. Я ведь все поняла, когда Алек подбежал к Джиджи после того, как с зеркала стянули тряпку. А потом укрепилась в своих подозрениях, услышав кусочки его разговора с мистером К. о запугиваниях и о хрупких чувствах Джиджи.

Элеанор ушла в кафе, так что захожу в нашу общую ванную и поправляю помаду – темно-красный оттенок «Диор 1940». Она не спасет меня от подозрений – кто-нибудь узнает мой почерк или помаду от «Шанель» моего цвета. Цвета моей сестры, а до того – моей матери.

Насыщенный розовый. Слишком заметный, слишком очевидный. Из-за него у меня будут неприятности, но я не могла не поддаться соблазну. Да, это было небрежно. Я даже не хотела, чтобы она это увидела. Не теперь.

Уилл нарочно это сделал. Он слишком хорошо меня знает. Раньше меня было почти невозможно вычислить.

Помню, как вместе с Лиз и Элеанор мы втайне подшучивали над Кэсси в прошлом году: подливали фиолетовую краску в ее кондиционер, резали леотарды и колготки, чтобы учителя ее отругали, портили туфли, окуная их в уксус, устраивали беспорядок в комнате. Но Джиджи отреагировала так бурно… Как же ее легко поддеть. Да и послание было таким изобретательным, что я чувствовала себя всемогущей. Но нельзя совершить ту же ошибку, что и в прошлом году.

Проверяю, нет ли на телефоне сообщений от Алека, но там ничего, кроме трех пропущенных от матери. Ей я перезванивать не собираюсь.

Уверена, мама Джиджи печет ей печенья, всякие мелочи и говорит, что она прекрасна такой, как есть. Джиджи повезло: наверняка ее пожалеют, когда она расскажет об угрозе и о том, как испугалась.

С силой сжимаю края раковины, представляя руки Алека на талии Джиджи – как он поднимает ее, одетую в балетную пачку, как делает поддержки и крутит. Представляю их поцелуй. Представляю, что ей нравятся его прикосновения, а ему – то, что она так на меня непохожа со своими черными кудрями, и кожей цвета кофе, и веснушками, и калифорнийской зрелостью.

Пара таблеток не в силах стереть из моего воображения эти картины и чувства. Проглатывают третью, не запивая. Горькая. Придется достать еще, чтобы совсем не раскиснуть. Вся моя энергия, вся нетерпеливость теперь сосредоточена на другом: я должна найти Алека.

«Адерол» отзывается в костях и звенит в голове, не дает мне жалеть себя. Мое тело и разум сосредоточены на Алеке. Так всегда после таблеток: внутри остается место только для одного чувства.

Жужжит телефон, и я подскакиваю, думая, что это мать, но это всего лишь Лиз. Она сидит в кафе на Шестьдесят пятой улице, и там же обретаются Алек и Уилл. Это не столько приглашение, сколько предупреждение: нельзя оставлять их наедине.

Стягиваю пуанты и влетаю в балетки, но не переодеваюсь. Алеку нравится, когда я одета в леотард, юбку и гольфы и когда волосы мои забраны назад. Он любит распускать блондинистые волны из пучка и стягивать леотард с моих плеч. Вся дрожу от воспоминаний. Я становлюсь какой-то совсем уж бешеной, когда о нем думаю. Так не пойдет. Алеку нравится, что я такая недоступная и холодная. А Уилл бесится, что все внимание Алека – на мне.

Охранник положил скрещенные ноги на стол, а сложенные руки – на живот и, конечно, спит. Я вписываю себя в журнал посещений. Выбегаю из здания и с удовольствием вдыхаю свежий воздух – успокаиваюсь. Для позднего октября холодновато – обычно в Нью-Йорке летнее тепло задерживается надолго. Добираюсь до кафе замерзшей, с посиневшими от холода ногтями. Снежная королева как она есть.

Алек сидит за столом у окна, на нем полосатый шарф и кашемировый свитер. И новенькие, и старшеклассницы наблюдают за ним, попивая некалорийные напитки. Даже группа девочек из соседней католической школы украдкой на него поглядывает. Ненавижу делить с кем-то восхищение своим парнем. Но вот она я, стою у входа в крошечное кафе и пялюсь. Люблю наблюдать за ним, когда он меня не видит. Никакого притворства. Никакого давления. Простое удовольствие лицезреть кого-то настолько прекрасного и уверенного в себе.

Конечно, все заканчивается слишком быстро. Лиз улыбается из своего угла – в ее взгляде горит понимание, – и Алек машет мне рукой. Теперь я у нее в долгу.

У ее стола не задерживаюсь, чтобы Алек не подумал, будто она на него настучала. Да сама мысль, что я за ним слежу…

Уилл сидит здесь же, скрытый деревянной колонной. Слишком уж близко. Я ухмыляюсь: так он выглядит еще более жалко.

– За мной примчалась? – Алек сияет. Мне нравится, что я на него так действую.

– А то ж, – протягивает Уилл. Он хмурит брови. Раньше с ним было так весело – когда он держал свои чувства при себе.

– Даже стул не отодвинешь? – Поджимаю губы и жду, когда Алек поднимет на меня взгляд.

– А я люблю, когда ты стоишь, – отвечает Алек, пытаясь казаться крутым – я ведь сказала, что мне это нравится.

Другая бы на моем месте смутилась, но я чуть ли не голышом стояла перед столькими дизайнерами, учителями и одноклассниками… Они щипали меня за бока, взвешивали на глазах у всех, чтобы понять, насколько я далека от совершенства. И потому я не смущаюсь. Я упираю руку в бок. Пусть смотрит.

Он, наверное, прав. Они тут все на меня смотрят. Я же прима-балерина, и не важно, что на этот счет думает мистер К. Остальные это прекрасно видят.

– Выглядишь классно, – наконец говорит Алек. Раунд за мной.

Уилл громко вздыхает. Я сажусь на стул и двигаюсь вместе с ним, пока не достаю ногой до Алековой лодыжки. Он притягивает меня к себе и звучно целует. От него пахнет кофе и тяжелым трудом – он задержался на дополнительную тренировку. Мне становится стыдно, что я тут сижу, глажу его по ноге, а могла бы заниматься, делать пируэты, использовать оставшиеся часы репетиции по максимуму. Целую его еще раз, чтобы прогнать эти мысли.

– Так, хватит уже, вы двое. – Голос Уилла как натянутая струна. Он и раньше так говорил, но теперь его слова звучат совсем по-другому.

– Не оставишь нас наедине? – огрызаюсь я. Не могу его сегодня терпеть.

Прижимаюсь к Алеку еще сильнее, вплотную. Похоже, Уилл хочет еще что-то сказать, но потом просто кивает и начинает собираться. Его маленькое отступление меня радует. Ухмыляюсь ему в спину, но он этого не замечает. Да и увидел бы, не понял, что я имею в виду. Наши тайные улыбки больше не работают. Этим летом он перестал быть моим суррогатным маленьким братиком, и я понятию не имею, кто мы теперь друг для друга.

– Алек, перезвони мне потом, идет? – просит он, выделяя имя друга не только голосом, но и паузами. Раньше в этих паузах было бы мое имя. А теперь Уилл – всего лишь еще один ученик, который меня ненавидит.

Знаю, что это ничуть не поможет, но опускаю голову на плечо Алека. Уилл уходит, полный изящества. Провожаю его взглядом: двигается он просто божественно. Мне бы хотя половину его стати. Я бы сказала ему об этом, если бы мы до сих пор разговаривали, а не перебрасывались обрывками фраз.

– Найди себе своего парня! – кричу я ему вслед.

Уилл резко опускает плечи – все в кафешке меня слышали. Он краснеет почти в тон собственным волосам. Вряд ли кто-то вне школы знает о его предпочтениях – мальчишкам из Кентукки не следует любить других мальчишек. Он поднимает на меня взгляд, в глазах его плещется грусть. Я не хотела его обидеть. Ну разве что чуть-чуть.

– Жестко, Би, – произносит Алек. – Может, уже помиритесь?

Он ухмыляется и обнимает меня за бедро. Я чувствую тепло его ладони даже сквозь колготки.

– Не сейчас. – Даже не думаю убирать его руку. – Так что не лезь.

Последнее – чтобы он не думал, что я нежный цветочек, неспособный ему перечить, и похожа на остальных балерин, жаждущих его внимания. Он любит меня за то, что я – ярость, что я – сильнее остальных.

Ни Уилл, ни я никогда не расскажем ему, что между нами произошло. Потому что между нами произошел Алек. Иногда мне хочется выпалить все Алеку в лицо, но настолько огромные секреты я предпочитаю хранить.

– Ты сегодня на взводе. Потому и оставила для Джиджи послание? – спрашивает Алек.

Я немного отстраняюсь, стряхиваю с себя руку. Как он вообще может произносить ее имя? Из его уст оно звучит почти мило.

Думаю, не соврать ли, заверить, что это сделала не я. Но он продолжает:

– То, что мистер К. не отдал тебе роль феи Драже, еще ничего не значит. Не будь как остальные девчонки, которые выпускают коготки и начинают драку. Ты же не такая.

Но я такая. Именно такая. Просто я очень хорошо притворяюсь.

– Роль Снежной королевы – это твой шанс показать…

– Я в порядке. – Говорю громче, чем планировала. – Прекрати. Ты ведь меня знаешь. Я в полном порядке. Всего лишь захотела тебя навестить.

Слышу сталь в собственном голосе и пытаюсь смягчить его, приправить сексуальностью. Целую Алека в шею и шепчу куда-то под подбородок:

– Мы с тобой редко видимся.

– И я всегда тебе рад.

Но он медлит, не сразу прижимает меня к себе. По голосу понятно, что он во мне разочарован. В последнее время такое происходит все чаще.

Он вытягивает меню из-под пустой чашки и начинает замысловато его складывать.

– Раз мы празднуем, тебе нужны цветы, – поясняет он.

Он делает мне бумажные цветы с тех пор, как мы были детьми. Искусству оригами его научила японская няня. Это странное хобби, и девочки посмеиваются, но на самом деле считают, что это классно и в каком-то роде сексуально. И так оно и есть. Люблю наблюдать за его руками, которые сворачивают бумагу. Каждый изгиб так аккуратен и нежен. Как и он сам.

Он сворачивает идеальную розу, буквы меню на лепестках делают ее еще красивее.

– Для тебя, – шепчет он. – И если ты хочешь поговорить…

Но он умолкает, потому что знает: это бесполезно.

– Уверен, вы с Анри сработаетесь, – заканчивает он, снова ухмыляясь. – Он о тебе спрашивал.

Анри и Алек живут в одной комнате.

– Станцуешь с ним – наверняка попадешь в журналы.

И по его голосу я слышу: Анри ему ничуть не нравится.

– Может.

Пожимаю плечами и закладываю бумажный цветок за ухо, закалываю его заколкой. Мы еще ни разу не танцевали с кем-то другим. Алек и Бетт – пара не разлей вода. Наши имена так часто стояли рядом в списках, что я не представляю, что может быть иначе. Не хочу, чтобы его имя соседствовало с именем Джиджи. И с Анри танцевать не хочу.

– Думаю, однажды нам придется к этому привыкнуть, хотя поначалу наверняка будет очень странно. У Джиджи другое…

Я заткнула его поцелуем. Хорошо просто быть здесь, рядом с ним. Наедине. Хоть что-то Жизель Стюарт у меня не отнимет.

Веду Алека в свою комнату – теперь это так же легко, как делать знакомые па. Мы прокрадываемся мимо спящего охранника прямиком в лифт. Алек нажимает кнопку четвертого этажа, чтобы проверить, на месте ли коменданты. Их офисы занимают целый этаж, они отвечают на звонки и выдают таблетки круглолицым новеньким девочкам, которые доплакались до головной боли. Никто не поднимает на нас взгляд, когда двери с шумом разъезжаются.

В лифтах есть камеры, поэтому мы отправляемся на этаж Алека, десятый, а я еду до одиннадцатого и впускаю его через пожарную лестницу.

– Вон, – бросаю я Элеанор и тут же улыбаюсь, чтобы смягчить резкие слова. Она разлеглась на своей кровати, «визуализирует» движения, но если бы она была умнее, то занималась бы сейчас в пустом классе, вместо того чтобы просто воображать тренировку.

На экране – запись одного из выступлений Адель, «Баядерки», которую она танцевала три года назад. Я молча выключаю телевизор. Элеанор в последнее время часто смотрит записи с моей сестрой. А что потом? Притащится в ее квартиру, как преданная фанатка? Спросит совета?

– Это и моя комната тоже, Бетт, – произносит Элеанор тоном, которого я никогда прежде не слышала. – Я не твоя служанка. И привет, Алек. Поздравляю с ролью.

– Я позволяю тебе делить со мной комнату, – шиплю я. И это даже не ложь.

Элеанор не может позволить себе эту комнату – в которой, кстати, раньше жила Адель, – единственную на этаже с личной ванной. – Тебе ведь не стоит об этом напоминать, так ведь?

– Бетт, – одергивает меня Алек. Раньше он так не делал. Ему нравилось, что у меня нет фильтра. К тому же, когда Уилл был моим соратником, мы бесконечно веселили Алека своими едкими замечаниями.

Элеанор меняется в лице. Я этого и добивалась, но я ведь все-таки не робот какой. А она вроде как моя лучшая подруга.

Делаю глубокий вдох. В последнее время я слишком часто ссорюсь с людьми и обещаю себе быть помягче, но иногда мне даже трудно вспомнить, как мы справлялись со всем раньше. Кто была я, кто она, как мы вообще стали друзьями. С тех пор как меня лишили роли феи Драже, все кажется неправильным. И Элеанор смотрит все эти записи, исчезает куда-то молча. Что-то скрывает от меня. Это напрягает.

– Алек тут всего на часок. Можешь пошататься в комнате отдыха? А то кажется, тебе жарко. К тому же ты ведь тоже скоро наверняка притащишь сюда парня. – Я подмигиваю ей.

У нее звонит телефон. Она ставит его на беззвучный и уходит.

– Верю на слово, – говорит Элеанор и исчезает в коридоре.

– Вот тебе крест, – улыбаюсь. Мы ведь в самом деле любим друг друга. Я даже чуть-чуть скучаю по ней, когда она закрывает за собой дверь.

– Всего часок? – шепчет Алек прямо мне в шею.

– Зато какой, – отвечаю я.

И это в самом деле незабываемый час. Это тоже похоже на пробы, только на этот раз нужно быть самой сексуальной, самой желанной, самой дикой. Я так крепко сжимаю его ногами – как он вообще дышит? Я могу быть той девчонкой, в которую он влюбился годы назад и которую любит до сих пор. Единственную, с кем он хочет танцевать.

Любовью мы не занимается. Алек отговаривается, что устал и хочет отдохнуть перед завтрашней репетицией. Я уже полностью разделась, когда он все это выговаривает, – я в бешенстве, и это сложно скрыть.

– У нас каждый день репетиции, – шепчу я.

– У меня важная роль. И куча па, которые нужно практиковать.

– С Джиджи, – рычу я, а потом взрываюсь. – Зачем вообще тогда сюда пришел? И где моя кофта?

Я падаю с кровати, ищу, чем бы прикрыться. Да как он смеет отказываться!

– Но мы ведь хорошо провели время. – Алек мурчит мне на ухо. Целует ухо, а потом – шею.

– Просто странно, что ты не…

– Я хочу тебя. Всегда. Просто волнуюсь. Сильно. В выходные наверняка отпустит. – Он краснеет. Мы сегодня оба не настроены на романтику.

Он целует меня в лоб перед уходом, и в тот момент я понимаю, что победила. Дело не в Джиджи.

– Позови Элеанор, хорошо? – Я все еще могу заставлять его делать мне одолжения.

Он кивает:

– Что, не терпится рассказать ей обо мне?

Алек пытается меня поддеть и даже наклоняется, чтобы меня пощекотать. Сдерживаю смех. Все вошло в привычную колею.

– Мы с Элеанор не талдычим ночи напролет о парнях, – поддеваю в ответ. – Даже не думай.

Я соблазнительно смеюсь и кладу руку ему на плечо. Какой-то он напряженный. И краснеет еще гуще.

– Хотя я тебя люблю, – поспешно добавляю. Может, проблема в этом?

Он не отвечает мне тем же, только еще раз целует в лоб. Я чуть не повторяю признание – может, не расслышал? – но потом передумываю.

Элеанор возвращается через бесконечные пять минут. Не хочу с ней снова ругаться, хочу просто посидеть с подругой.

Элеанор распахивает дверь.

– Закончили?

Лицо у нее такое же идеальное, как в тот день, когда я ее встретила. Шестилетки в леотардах, мы проходим набор в балетную школу, ждем, когда осмотрят наши руки и ноги.

– Посмотрим «Завтрак у Тиффани»? – спрашиваю тихонько.

Я хочу, чтобы кто-то был со мной рядом, под одним одеялом, и чтобы телевизор был порталом из этого ужасно скучного общежития в большой мир.

Элеанор вздыхает. Уверена, она думает, что стоило бы еще позлиться, но она не станет. Элеанор недостаточно сильная.

Мы лежим на диване, глядя, как Эндрю в горестной ярости крушит квартиру. Элеанор сопит. Она всегда быстро засыпает. Голова ее падает мне на плечо. Вот бы и мне удавалось так легко заснуть. Бессонница наверняка будет мучить меня до самого весеннего спектакля – до моего второго шанса.

– Что ты думаешь про Джиджи? – шепчу я в темноту, зная, что Элеанор меня не услышит. Разве что только во сне.

– М-м-м-м. – Словно Элеанор считает ее пустым местом.

– Она ведь не сможет отобрать у меня все? – спрашиваю я и дожидаюсь очередного вздоха Элеанор. Я как будто не догадываюсь, что она не спит, и ее безразличие в самом деле меня поддерживает.

Мои слезы видит только темнота. Это наш с ней секрет.

9. Джун

Иду на утренние занятия одна, безумно рано, чтобы успеть занять студию и проветриться. Оделась потеплее – все-таки поздний октябрь, холод забирается во все поры. К тому же многослойная одежда делает меня почти невидимой. Я становлюсь такой же, как все.

Но Морки должна меня заметить – ведь так и становятся звездами.

Я чуть не выронила термос перед студией. Парень Сей Джин, Джейхи, сидит на лавочке перед стеклом, откуда все вечно на нас пялятся. Он сидит ссутулившись, на нем обтягивающие черные штаны, конверсы не завязаны. Капюшон красного худи накинут на голову. Уткнулся в телефон.

Я не видела его с тех пор, как мы с Сей Джин перестали быть подругами, а это значит… почти два года назад. Когда он начал приходить сюда, чтобы посмотреть, как она танцует? Совсем не изменился. Разве что слегка похорошел. И ведет себя раскованнее.

Я знаю его дольше, чем Сей Джин. Мы вместе ходили в воскресную школу и жили в трех кварталах друг от друга, его halmeoni, бабушка, присматривала за нами по будням, а потом я переехала сюда, в общежитие.

Его бабушка называла меня внучкой, я плескалась в надувном бассейне. На их лужайке. Я даже знаю, где именно у него на заднице родимое пятно.

Сейчас Сей Джин и Джейхи – почти как Бетт и Алек. Созданы друг для друга, идеальная чета в нашем корейском обществе.

Он наклоняется и поднимает на меня взгляд. У меня горит лицо. Косметика наверняка потечет. Он молчит.

– Привет. – Не знаю, зачем вообще решила с ним заговорить. В девятом классе я лишилась всех друзей, когда Сей Джин перестала со мной разговаривать. Даже его. Особенно его.

– Привет, – мямлит в ответ, протирая глаза.

– Что ты тут забыл? – спрашиваю и отпиваю из термоса глоток чая. Наверняка школу прогуливает. Интересно, насколько он изменился.

– Сей Джин. Пришел на нее посмотреть.

Стараюсь продолжить разговор ни о чем, а потом понимаю, что я впервые вот так болтаю с парнем ни о чем.

– Решился подать документы? Помнишь, как ты тренировал пируэты в подвале?

Я смеюсь неожиданно даже для самой себя. На мгновение чувствую себя совсем как в прежние времена, когда меня окружали друзья. Когда у нас были понятные только нам шутки, общие воспоминания, дурацкие традиции. Когда я находила время на что-то кроме балета, на бесконечные разговоры, на приключения вне школы.

Джейхи почти улыбается. Лицо его стало круглее, а на подбородке черные точки щетины. Гляжу на него, и во мне просыпается сожаление. Или…

Позади меня кто-то прочищает горло. Джейхи ежится и отводит взгляд, будто бы и не говорил со мной пару секунд назад. Вот и все. Фантомное ощущение моей прежней жизни исчезло.

– Утро так себе, а, Джун? – Сей Джин поджимает розовые губы.

Она застает меня врасплох. Шипит как змея. Остальные щебечут позади, слишком трусливые, чтобы сказать что-то самим, но всегда готовые посмотреть на меня свысока, посмеяться в лицо, пошептать на корейском и указать пальцем, словно я доска для дартса, в котором стрелы – их собственная неуверенность в себе. Новенькая китаяночка стоит в стороне, руки сложены на груди. Она не понимает ни слова, но все равно принимает участие в общем представлении.

– Да нет, выглядишь вроде не так уж и плохо, – отвечаю я, радуясь, что придумала, как ее поддеть.

Сей Джин делает шаг вперед. От нее пахнет завтраком и розовой помадой, которую она носит со средней школы, потому что хочет превратиться в Бетт.

Когда я въехала в общагу, мы с Сей Джин были не разлей вода, jeol chin, лучшие друзья. Она была мне как сестра. Но в десятом классе все изменилось, когда она пустила про меня слух, заставила комендантов расселить нас и никогда больше со мной не разговаривала.

Это случилось примерно в такое же холодное осеннее утро, как сейчас. Мы сидели у парных столиков, которые нам купила ее мама. Точные копии тех, что стояли в здании Американской балетной труппы. Мама Сей Джин подарила мне такой же, потому что моя мама не могла себе этого позволить. Лампы на них мягко освещали наши лица.

Сей Джин открыла свою косметичку.

– Думаю, тебе нужно чаще краситься, – сказала она, доставая пудру, помаду и румяна. – Особенно на занятия.

– Да с меня все вместе с потом сойдет, – ответила я. Тогда я просто еще не понимала, к чему она клонит.

– Настоящие балерины танцуют накрашенными, и на их лицах совсем нет пота. – Она наклонилась ко мне, приподняла подбородок пальцами и повернула мое лицо к свету, словно была настоящим балетным визажистом, из тех, что красили нас для выступлений. – Не замечала?

Я не ответила.

– Закрой глаза.

Я так и сделала. Я всегда ее слушалась.

Она нанесла на мое лицо пудру – кисточка прошлась по коже, словно крылья бабочек. Сей Джин пальцами нарисовала румянец, а потом провела помадой по губам.

– Эти цвета скроют желтоватый тон.

Мама всегда говорила: «Ты же не хочешь, чтобы твоя кожа стала цвета мертвой курицы?» – и звучало это убедительно.

– Вот такая палетка нам подходит лучше всего. – Сей Джин всегда использовала умные слова вроде «тон», «палетка», и мне это нравилось. Я таких слов не знала.

Она провела кисточкой поменьше по моим векам.

– А это создаст красивую тень. Как будто у тебя складка на веке. Так глаза будут казаться менее раскосыми. Русским не нравятся наши глаза. – Она опустила кисть.

– Да мало ли что им не нравится, – ответила я, прекрасно зная, сколько азиатских девочек сделали себе пластические операции по изменению формы века. И Сей Джин одна из них.

– Всем есть дело до того, что думают другие. Даже если это отвратительно. Это слишком тяжело – не обращать внимания. – Она водила кистью в уголках моих глаз. – Смотри.

Я открыла глаза и потеряла дар речи. Из зеркала на меня смотрела другая девушка – мягче, чем я. Сей Джин наклонилась ко мне поближе, и я заметила, какие у нее большие, совсем оленьи глаза.

– Видишь? Совсем другая.

Я и чувствовала себя другой. Особенной. Прима-балериной или президентом компании. Той, у которой все получается без усилий. Не собой.

Я пыталась выдавить из себя благодарность, но не могла подыскать нужных слов. Сей Джин снова коснулась моего подбородка.

– Ты очень красивая, – прошептала она совсем тихо.

Между нами словно воздух сгустился. Она наклонилась ниже. Я видела две крошечные веснушки у нее на носу и чувствовала ее дыхание на своем лице. Я не могла пошевелиться. Не могла отстраниться. А потом она поцеловала меня – ее розовые губы к моим. Мягкие и теплые. Странное было ощущение. Я еще ни разу не целовалась.

Сей Джин закрыла глаза. Я – нет. Я вообще не знала, что делать и как себя вести. Увидела, как поднимаются ее брови. Она попыталась раскрыть мои губы языком. И я отодвинулась.

– Что ты делаешь? – спросила я. Сердце ухало где-то в горле. В ушах шумело.

Она сморщила нос и покраснела – от груди до лица.

– М-м-м, прости.

Сей Джин повернулась к своему зеркалу и достала помаду. Подкрасилась дрожащей рукой.

Я стерла помаду с губ салфеткой – и ее, и свою. Увидела, что у нее на шее выступил пот. Нужно было что-то сказать. Например, что все хорошо. Что она – моя лучшая подруга. Что я не знаю, почему она меня поцеловала, но я всегда готова помочь ей разобраться в себе.

Я посмотрела на часы. Скоро начнутся уроки. Я поднялась. Сей Джин не пошевелилась. Она сидела, неотрывно глядя на свое отражение в зеркале. Я не знала, что сказать. Подождала ее, но она так и не поднялась. Я подошла к двери.

– И Джун, – позвала она.

Я повернулась. Она смотрела прямо на меня.

– Скажи, что я заболела, хорошо? – попросила Сей Джин, и в глазах ее заблестели слезы.

– Хорошо.

– Я не… Я… – Ее голос дрогнул. – Я просто хотела…

– Конечно, нет, – ответила я.

Хорошие корейские девочки не целуют других корейских девочек. Они целуют мальчиков. И выходят за них замуж. Я хотела спросить, хотела узнать, почему она поцеловала меня и что вообще происходит. Сказать ей, что все будет в порядке. Что я всегда буду рядом.

– Все в порядке. Все… – начала я, но она подняла руку, и я ушла.

К концу дня Сей Джин попросила комендантов переселить меня из нашей комнаты, а спустя неделю начали расползаться слухи. Слухи о том, что я лесбиянка и что она больше не хочет со мной жить. Позвонили моей матери. Школьный консультант прочел мне лекцию о том, что нельзя смущать других учеников.

Сейчас на Сей Джин тот же оттенок розового, что и тогда. Готова поспорить, что и на вкус ее губы такие же, как и годы назад. Смесь помады, грейпфрута и чая. Мои на вкус такие же.

– Ты всегда идешь на втором месте, да? – Сей Джин делает шаг вперед.

Я чую ее сладкий парфюм. Она хлопает своими длиннющими ресницами.

– Дублерша Джиджи. Никто не выбирает тебя первой. Думаешь, ты такая вся клевая, но больше никто так не считает. – Она прищуривается.

Это больно. Вся моя дерзость испаряется, и я очень хочу исчезнуть из поля ее зрения. Больно только тогда, когда все – правда.

В моей сумке тренькает шкатулка с драгоценностями. Не знаю, думает ли мама о моем отце, но я не могу его забыть. Единственное, что мама о нем сообщила, – у него новая семья, которая нравится ему больше нас. Потому то, что сказала Сей Джин, – правда гораздо более болезненная, чем она может себе представить. Она называла меня по-разному – сучкой, позеркой, Белоснежкой, – но это худшее. Дублерша.

Вспоминаю то, что сказала мама по телефону. Если я не стану лучше, я уйду.

– Никому ты не нужна, – добивает Сей Джин.

Хочу ответить, что ей я была нужна. Напомнить про поцелуй. Но я молчала все эти годы и молчу сейчас. Я храню ее маленький секрет.

Джейхи говорит ей что-то по-корейски. Она замирает.

– Ты уже выиграла, – произношу наконец. И Сей Джин не знает, что с этим делать.

Я хочу, чтобы Джейхи понял, что это она плохая – не я. Остальные девчонки ругаются на меня на корейском, я не понимаю всех слов, просто знаю – они очень грубые. Но Сей Джин хуже их всех, вместе взятых. Она просит их замолчать, машет рукой, совсем как Бетт ведет себя с Элеанор и Лиз. Она действительно пытается быть Королевой Бетт, и ей это почти удается. Девочки затыкаются. Я поворачиваюсь, чтобы исчезнуть в студии.

– Я кое-что нашла.

Сей Джин тянется за своей сумкой. Что-то блестит в ее руке, и я тут же понимаю, что это. Моя пропавшая пудреница. Сей Джин знает, как эта штука мне дорога. Она всегда в моей сумке или в комоде.

Представляю, как Сей Джин рыщет по моей комнате, и выхватываю пудреницу из ее рук, как маленькая. Она отдает ее сразу же, и это странно. Она нехорошо улыбается. Я открываю пудреницу: зеркало сломано, а губка разрезана.

– Упс. – Сей Джин прикрывает ладошкой рот.

В коридоре куча танцоров, они все видели. Вокруг разлилась тишина, и я чувствую на себе взгляды дюжин глаз.

Джейхи снова что-то говорит. Они с Сей Джин перебрасываются словами. Обо мне ли?

Закрываю пудреницу. Получится ли у меня склеить зеркало?

Морки гонит всех в класс. Мы разминаемся, делаем упражнения у станка, потом Морки заставляет нас делать фуэте. Выхожу в центр, протискиваясь между другими девчонками. Развожу руки. Готовлюсь. Кто-то ворчит, кто-то бормочет себе под нос.

Я лишь хочу, чтобы она заметила, как хорошо я танцую.

Играет музыка. Другие девчонки заканчивают свой четвертый поворот. Как и просила Морки. Но я не могу остановиться. Я кручусь и кручусь, чтобы разговор с Сей Джин вылетел из меня, словно пробка. И впервые все взгляды прикованы ко мне. Девчонки отодвигаются, а Морки наоборот – подходит. Знаю, все хотят, чтобы я остановилась. Нужно было просто сделать четыре поворота, как велено. Я одна в центре. Я – волчок. Давно перестала считать. Наконец останавливаюсь.

– Браво! – кричит Морки. Отмечает перед всеми, как я погружена в процесс. Говорит, что мои фуэте безупречны.

Обычно для учителей я призрак. Тот, кто не стоит внимания. Но не сегодня. Я рискнула. Перешла черту, чтобы покрасоваться.

Все аплодируют мне. Все, кроме Сей Джин.

Девочки хлопают меня по спине и одаривают комплиментами, они не кажутся фальшивыми или саркастичными. Джиджи так сильно меня обнимает, что я перестаю дышать. И улыбается так широко, словно гордится тем, что делит со мной комнату. Я стараюсь не придавать этому значения. Замечаю, что даже мистер Лукас, отец Алека, смотрит на меня сквозь стекло – а он почти никогда так не делает. Он странно мне улыбается и кивает.

Делаю реверанс и возвращаюсь к станку. Джейхи там, за стеклом. Он поднялся с места. Ловлю его взгляд – и проходит, кажется, целая вечность, прежде чем я поворачиваюсь к нему спиной и сдерживаю торжествующую улыбку. Меня наконец-то заметили.

И теперь я знаю, как отплачу Сей Джин.

10. Джиджи

Я ходила в зеркальную студию «Е» каждый вечер и смотрела на остатки послания от Бетт. Девочки выдали ее. Хотя, может, это была Лиз. Или Элеанор. Как бы то ни было, надпись стерли несколько дней назад. И все, кажется, просто о ней забыли, но у меня в голове угроза звучит так же часто, как тема феи Драже. И каждый раз я решаю, что стану лучшей феей Драже из возможных и не превращусь в жертву.

Спускаюсь на лифте на первый этаж, а потом – по лестнице в подвал. В моем зале пусто и тихо, только комки пыли в углах, скрежет старого радиатора и звон полумертвых лампочек. В здешнем зеркале меня почти не видно. Не могу двинуться, не могу закрыть глаза, чтобы помедитировать, – просто продолжаю пялиться на собственное отражение.

Мама всегда говорила, что нельзя столько времени проводить перед зеркалом. Но для танцора зеркало – как дом.

Представляю, как меня заполняет свет, совсем как на занятиях йогой с Эллой там, в Калифорнии. Хочу, чтобы солнечные лучи стерли все угрозы и все мое беспокойство. Поднимаю ногу – сначала на станок, потом к уху. Истончаюсь в прямую, невозможную линию, которая начинается с большого пальца левой ноги на земле и заканчивается на правой ноге в воздухе. Но тело реагирует не как обычно. В сердце что-то колет. Причина в Алеке или в моей болезни? Я не знаю, что хуже. Что опаснее?

– Давай помогу. – Тишину разрывает мужской голос.

Я поворачиваюсь, не опуская ногу, ожидая увидеть Алека. Только он знает, что я танцую здесь, внизу. Невинно улыбаюсь – слишком быстро, потому улыбка получается натянутой.

– Рада тебя видеть.

Это Анри Дюбуа, еще один новенький, и он на меня в открытую пялится. Глаза у него как на картинах мамы – темные, мечтательные и тревожные. Он проводит рукой по взъерошенным темным волосам. На нем балетный пояс и штаны, и я невольно перевожу взгляд чуть ниже его живота. В этих поясах все кажется чересчур большим. Он ловит мой взгляд и делает шаг назад. Я опускаю глаза.

– Да я сама справлюсь, – отвечаю и продолжаю растяжку.

Анри подходит ближе.

В общей сложности мы с ним перекинулись тремя предложениями. Все, что я о нем знаю, я прочла в балетных журналах. Он был восходящей звездой Парижской оперной школы. Ключевое слово – был. По слухам, его оттуда выгнали.

– Да ладно тебе! Балет – командный спорт. – Он подходит еще ближе, огибая поломанные станки.

– Как ты меня нашел?

Опускаю ногу. Не хватало еще, чтобы он решил сделать поддержку, не спросив разрешения. Мне бы злиться на него за то, что он отыскал мое тайное место. Только Алек может о нем знать.

Сажусь на пол и через секунду понимаю, что поступила глупо.

– А я тебя и не искал. – Анри опускается напротив. У него приятный акцент, мне нравится плавность его произношения. За шестнадцать лет во мне никогда не вспыхивал интерес к балетным танцорам, да и вообще к мальчикам, но вот в животе снова туча бабочек, а я потею и перестаю быть собой. В голове вьется столько новых мыслей, идей и ощущений.

Анри ведь всегда был красивым – в смысле, и на репетициях, и в классе, – но я никогда не обращала на этот факт внимания. А здесь, в странном, изломанном свете подвала от одного его вида пересыхает в горле.

– Ты здесь прячешься? Пока остальные в комнате отдыха, да?

Я не отвечаю. Он улыбается, словно сказал что-то смешное. У него такие симпатичные ямочки на щеках – хочется до них дотронуться.

– А тебе разве не стоит отдохнуть после репетиции? – Я не придумала ничего лучше.

– А тебе? – контратакует он, а потом ухмыляется. – Вы, балерины, слишком серьезные.

Он что-то бормочет на французском. Мне нравится, как это звучит и как изгибается линия его рта.

– Давай продолжим, Жизель.

Он называет меня полным именем. И произносит его так, как оно и должно звучать – мягкая «з» и долгая «л». Тянет рассказать ему, что родители встретились в Париже, когда временно жили там, в двадцать с небольшим. Они назвали меня в честь знаменитого балета.

– Давай добавим музыки. – Анри достает телефон, клацает кнопками, и звучит мелодия.

Внезапно появляется Щелкунчик. Он встает в стойку и протягивает мне руку. Прижимает мои бедра к своим и сгибает мои ноги в изящном па, словно кукла – это я. Он не просит разрешения. Какая-то часть меня совсем не возражает. Другая часть вовсе не чувствует, что я – это я. Щелкунчик прикасается ко мне так, словно мы старинные друзья. Странно, но я это только приветствую.

Он стягивает свои мокасины, и мы соприкасаемся подошвами. Стопы у него огрубевшие и сильные – стопы танцора. Мы разводим ноги ромбом, а потом он толкает меня вперед. Я вытягиваю ноги в прямую линию. Никогда еще не делала растяжку с парнем. Да и вообще с другими учениками.

В калифорнийской школе не было мальчиков. Здесь же границы стерты. Я не привыкла к таким прикосновениям, но придвигаюсь к нему поближе, хотя голос в моей голове и протестует.

– Не перенапрягайся, – предупреждает он.

Я скалюсь и демонстрирую свою гибкость, придвигаясь к нему еще ближе – к нему и его балетному поясу. Клонюсь вперед и замечаю у него под правым глазом крошечную родинку. Мы так близко, что он мог бы поцеловать меня, если б захотел, и я бы не успела его остановить.

Меня никогда еще никто не целовал. Несколько раз – почти, иногда просто прижимались к моим губам или легонько клевали в нос. Но никогда – страстно и по-настоящему.

Анри перекатывает во рту мятную конфету, она похожа на белую лодку в красном море. По моему лицу течет пот, и руки становятся липкими. Он этого, кажется, не замечает и лишь крепче сжимает мне пальцы.

Сердце бьется в горле, пытаюсь его успокоить. Я должна подняться и вернуться в общежитие. Подготовиться ко сну. Но я не могу. Я словно приклеилась к месту.

– Двигайся.

Мы меняем позу. Он тянет меня вперед, поднимает с пола, и теперь я практически лежу на нем – между нашими телами сантиметров пять. Сухожилия тянутся, болят после прыжков на репетиции. Мы держим позицию несколько секунд, а потом меняемся. Когда Анри наклоняется вперед, я чувствую его дыхание на своем животе. Волосы на руках становятся дыбом, и где-то внизу живота оживает странный ритм, словно тихонечко бьют в барабан.

Я резко поднимаюсь, врезаюсь в Анри.

– Я совсем расслабилась, – мямлю и сжимаю ноги. Жду, когда эти новые странные ощущения улягутся.

В комнате слишком тихо. Я слышу легкое жужжание, оно проникает под кожу, и это одновременно приятно и ужасно. Слышу его дыхание. Сердце мое бьется все быстрее.

Контролируй дыхание.

Анри удерживает меня на месте и заглядывает прямо в лицо. По спине пробегает холодок – кажется, что меня разглядывают тысячи глаз. Я не успеваю увернуться, Анри наклоняется и касается губами моей щеки и уголка губ. Слишком близко.

Я дергаюсь. С его лица мгновенно сползает улыбка.

– Жизель, прости. Я не… знаю… зачем это сделал.

Я тоже не знаю, как реагировать.

– Ты просто напомнила мне Кэсси, мою бывшую. – Он опускает голову. – Вы обе такие талантливые… а мне ее так не хватает.

Я открываю рот, но ничего не говорю. Нужно встать и уйти, но тело меня не слушается. Ситуация неловкая. Но что я могу сделать? Мы оба новенькие. Он приехал сюда всего за пару месяцев до меня, летом. Нам стоит держаться вместе.

Я заполняю тишину:

– Итак, Франция. Я там была. Ну, в Париже. И Тулузе. И… и в Б… Бол…

Не помню, как там правильно.

– Болонье, – заканчивает Анри низким голосом.

Я краснею. Он сжимает руками мои ноги.

– Когда говоришь по-французски, расслабь губы и произноси все медленнее.

Я киваю. Повторяю название города, но снова путаюсь в длинных французских словах.

– Значит, ты много где была. В моей стране.

Киваю снова. У родителей есть квартирка в Девятнадцатом районе недалеко от базилики Сакре-Кер, и мы ездим туда летом, чтобы мама могла порисовать этюды. Но Анри я этого не сообщаю.

– Я родился в Шарантон-ле-Поне, это недалеко от Парижа. Мы с маман переехали в город, когда мне было восемь.

– Тогда ты и начал танцевать?

– Уи… то есть да, – путается Анри. – Мне было почти десять.

– Десять, – повторяю я, не пытаясь скрыть удивления. Большинство начинают танцевать в пять. Или даже раньше.

– Я быстро учусь. Балет стал моей страстью. Хотя их у меня много. Ты из Нью-Йорка?

– Я? О нет. Из Калифорнии.

– Там никогда не был. Только видел по телевизору. Пляжи, солнце, серфинг, маленькие собачки в сумках, автомобильные погони. И улыбки.

Я игриво ударяю его по ноге:

– Эй, в Калифорнии есть много чего еще.

Он гладит меня по руке, и я отдергиваю ее. И тут же задаю вопрос:

– Скучаешь по дому? Тут тебе нравится?

– А тебе?

– Думаю, да. Начинает нравиться, по крайней мере.

– Будь осторожнее, – предупреждает он. – Кэсси не была.

Анри дотрагивается до моей руки. В животе тянет, и я думаю, привыкну ли к такому количеству парней вокруг. Алек. Теперь вот Анри.

– Что с ней случилось?

Он морщится. Я хочу знать, но не напираю. Знаю, как бывает неприятно, когда спрашивают о том, о чем даже вспоминать не хочется.

– Просто будь осторожна. Особенно после этой штуки с зеркалом.

Он качает головой и бормочет что-то по-французски. Наверное, проклятия.

– Девочки сказали, что это, скорее всего, Бетт. – Я не уверена, что должна вот так открыто ее обвинять.

– Следи за ней. – Анри касается пальцами моей щеки, и похоже, даже не осознает этого. Я стараюсь не шевелиться. – Не хочу, чтобы ты пострадала.

Лампочки над нашими головами притухают, грозясь вот-вот погаснуть. Игра света превращает его лицо в маску. Теперь он кажется совершенно другим человеком. Брови – гуще, глаз почти не видно, рот изогнут.

Думаю, нам не стоит оставаться здесь, одним и в темноте. Последние ноты «Щелкунчика» изливаются из телефона, и остаемся только я, Анри и тишина. Он снова наклоняется ко мне – свет гаснет – и целует в щеку.

11. Бетт

Уже поздно – почти девять, комендантский час, – но я все равно направляюсь в студию на первом этаже. Иду так, чтобы меня увидело как можно больше народа, миную нескольких открытых дверей и даже еду в лифте мимо студенческой комнаты отдыха. Хочу, чтобы они видели меня такой, какая я есть: трудолюбивой, целеустремленной и не сломленной, – в самом деле, какая нелепость – Джиджи Стюарт в роли феи Драже. Да и получила она ее наверняка только потому, что позволила мистеру К. прикасаться к себе чуть дольше, чем нужно. Или провести губами по его шее – вроде как случайно. А то и что-то похуже. Девочки и раньше бросались на мистера К. ради роли. И он действительно иногда принимал их подачки.

Я узнала это из разговоров с Адель. Она случайно об этом упомянула – уж очень много было у них поздних репетиций. Когда работаешь над чем-то с такой отдачей, легко подхватить искру. А если закружилась голова, легче переступить границу.

Но мистер К. никогда ко мне не приставал.

Я знаю историю этого места вдоль и поперек, и когда темная лошадка получает роль, тому должна быть веская причина. Эта мысль меня успокаивает.

На мне новый леотард, голова гордо поднята. Я – идеальная балерина. Даже одна в комнате с запертыми дверьми, наедине с музыкой и зеркалами. Я – та, кем меня хотят видеть мистер К., и моя мать, и Адель, и вся школа.

Я идеальна.

Спускаюсь на главный этаж, прохожу через холл, в котором убрались для приема родителей крысят. Сворачиваю, чтобы пройти мимо темного офиса мистера К. И вывешенного рядом списка ролей. Заглядываю в каждую студию, чтобы знать, кто танцует, а кто филонит или считает, что домашка по английскому или новый бойфренд важнее.

В одной из студий – Элеанор, но она мало занимается и больше разглядывает себя в зеркале. Раньше мы всегда репетировали вместе, заставляли друг друга выкладываться на полную, обменивались комплиментами. Но как-то раз она сказала, что я слишком серьезно ко всему отношусь и ей это не нравится. В ее словах есть доля правды. Сейчас она действительно выглядит счастливее, когда чуть отходит от зеркала, чтобы полюбоваться собой. Такое я бы не отняла ни у кого, особенно у Элеанор.

Сталкиваюсь с Лиз. Она выжата – наверняка была внизу, в комнате с гирями. Как будто ей это нужно. В последнее время взгляд у нее какой-то пустой, а руки и ноги такие тонкие, что аж страшно. Но мы здесь о таком не говорим.

– Пилатес? – спрашиваю.

– Эллиптический тренажер, – выдыхает она, хватая ртом воздух, и стирает пот с лица. Выглядит отталкивающе.

Лиз продолжает:

– Сожгла шестьсот калорий.

Я хмурюсь. Ей не нужно столько заниматься. За последний год она уменьшилась с респектабельного второго размера до не пойми какого. Минус второго, наверное, если бы такой существовал. Как она вообще себе одежду находит?

– Господи, Бетт, хватит пялиться. – Лиз вытирает последние капли пота и распускает волосы. – Я все хотела спросить… Каково это, практиковаться с Анри?

В ее голосе странная нотка, как будто она на что-то намекает, и мне это не нравится. У нас с Алеком были свои взлеты и падения, но сейчас у нас все очень даже в порядке.

– Ну да, он ничего. – Я уже развернулась, добавляю в тон льда. – Но у меня парень есть.

– А-га, – выдыхает Лиз, затягивая длинные темные волосы в высокий хвост.

Я продолжаю пялиться на ее ноги и не знаю, стоит ли мне волноваться или завидовать. Лиз заглядывает в одну из студий, там мальчики тренируют прыжки. Наверняка ищет Анри.

Сейчас у нас с Лиз нормальные отношения, но когда-то мы соревновались во всем – включая внимание Алека. Но он почти сразу сделал свой выбор, и после нескольких неловких попыток Лиз поняла, что этого ей не изменить. Выглядела она жалко. А потом мы осознали, что сильнее по одну сторону баррикад, а не по разные. Да и смысла в дружбе было больше.

Лиз направляется в сторону душевой, а я – в студию «С», и мне вдруг вспоминается небольшая ремарка, которую недавно сделала Элеанор: что Джиджи тренируется в старой студии в подвале. Информация получена, время ее проверить. Хочу показать ей, что она и шагу в этой школе не сделает без моего ведома. Я вообще мало что упускаю. И Джиджи скоро в этом убедится.

Прохожу мимо офиса диетолога. Замираю у лестницы. В детстве мы пробирались сюда с Элеанор, Алеком и Уиллом и на спор бегали к закрытой двери. Кому дольше всего удавалось у нее простоять, тот получал сладости из тайника. И конечно, бессмертную славу.

Слышу голоса. Вижу, что дверь приоткрыта – совсем чуть-чуть, – спускаюсь на цыпочках, стараясь не шуметь, и заглядываю в щель. А там она. Джиджи. Фея Драже. Только она не танцует. Лежит на спине с раздвинутыми ногами, а Анри помогает ей с растяжкой. В полутьме.

Не знаю почему, но меня бьет дрожь, как будто я вышла на холод. Сюда приходила и Кэсси. Девочка с бессонницей, которой влетело за танцы ночи напролет. Девочка с идеальным прыжком на сто восемьдесят градусов. Единственная девочка из шестой группы, получившая роль солистки в прошлом году. Побила даже меня. Не люблю ее вспоминать. Хочу стереть из памяти и ее, и ее талант. А особенно тот факт, что она – двоюродная сестра Алека.

Волосы Анри падают ему на лицо, и он говорит что-то – отсюда не слышно, что именно. Мне не нравится, как он касается Джиджи. И как она смеется в ответ. И как его пальцы задевают локон на ее шее. Ее голос звучит легко и светло – чересчур красиво. Анри словно им загипнотизирован. И раз уж это действует на него, то почему не может подействовать на Алека, особенно когда начнутся репетиции?

Внутри все сжимается. Я уже и не помню тех времен, когда мы с Алеком не были вместе. Он – герой моих самых первых воспоминаний. Мой отец еще вращался в балетных кругах, и мы с Алеком целовались в темных углах во время званых обедов. Мы всегда были вдвоем.

Достаю телефон и фоткаю Джиджи с Анри. Вспышка слишком яркая, так что я пригибаюсь и быстро сбегаю оттуда как можно тише. Меня еще ни разу не ловили на горячем, и я не хочу, чтобы это изменилось.

Бегу обратно в студию «С» и сразу же начинаю танцевать партию Снежной королевы. Делаю пять, десять, двадцать пируэтов, но из головы не идут Джиджи и Анри. Опускаюсь с носочков и брожу по комнате. Кричу на свое отражение – надеюсь, никто не услышал. Надеюсь, никто не увидел, как я распадаюсь на кусочки в этой стеклянной коробке.

Закрываю уши руками и тянусь. Стараюсь насладиться тем, какое изобретательное я написала послание. Я так ждала, когда же его уже найдут. Хотела увидеть, как улыбка спадет с лица Джиджи, как мне повезет, если все будут там. Наверное, я единственная заметила слезы в ее глазах. Надеюсь, она плачет каждую ночь.

Хотя нет. Надеюсь, она уедет обратно в Калифорнию. Там ей будет лучше, так что нет ничего такого прям ужасного в том, что я этого хочу. Эта девчонка слишком хрупкая, слишком милая и мягкая, чтобы добиться здесь успеха. В каком-то смысле я просто за ней присматриваю. Джиджи поймет, что это для ее же блага. Балет – слишком тяжелая для нее судьба. Здесь нужно быть готовой на все.

Помню, как Адель дала мне первый совет насчет проб. Она отвела меня в сторону от остальных крысят, поправила мне пучок и сказала:

– Шансов у тебя будет немного, милая. Так что пробивайся наверх зубами и когтями.

Адель бы мной гордилась. Может, не всеми моими методами, но мотивацией – точно.

Хватаю гетры и иду наверх. Открываю дверь в комнату – Элеанор спрыгивает с футона и выключает телевизор. На полу свалена куча старых записей с Адель.

– Опять? – спрашиваю я.

– Бетт, у нее же идеальные ноги. Изогнуты, как бананы, – отвечает Элеанор, и я даже не могу это оспорить.

– Я воспользуюсь твоим принтером? – интересуюсь нехотя. Матери я избегаю, так что попросить у нее новый картридж не могу. А покупать некогда.

– Зачем это? – Элеанор снова включает телевизор.

– Сюрприз для Джиджи. – Голос мой звучит выше чуть ли не на октаву, я в предвкушении. – У меня есть парочка фото с ней и Анри в некой компрометирующей позиции.

Элеанор хмурится:

– Опять ты за свое?

Ее слова меня задевают, и я чуть не выпускаю телефон из рук.

– Мы за свое, – огрызаюсь и жду, что она извинится и поможет мне в исполнении моей маленькой шалости, как и тысячу раз до того.

– Ага… Звучит круто. – Она наблюдает за тем, как моя сестра танцует партию Китри из «Дон Кихота». – Расскажи потом, как прошло.

Не позволяю ее нерешительности остановить меня. Присоединяю телефон к компьютеру Элеанор и жду, когда загрузятся картинки. Стараюсь прикрыть экран, чтобы она ничего не увидела, но Элеанор даже взгляда не поднимает. Иногда она превращается в святую. Но я знаю, как это исправить. Распечатываю фото, удаляю с компьютера и выскальзываю из комнаты, пока Элеанор все еще в трансе.

На одиннадцатом этаже пусто – почти все слушают у себя музыку, или сидят в общей комнате перед теликом, или подшивают туфли и тренируются. Я подхожу к Свету и трижды стучу. Никого нет. Закрываю за собой дверь. Выдыхаю. Вокруг меня фотографии прима-балерин, прекрасных тонких тел и идеальных ног.

Когда мне исполнилось двенадцать, мама отправила меня через Центральный парк в общежитие. Наконец-то я стала достаточно взрослой, чтобы жить одной. Тогда я приходила в эту кладовку каждый вечер. Иногда даже засыпала на полу, и меня будили коменданты.

Провожу пальцами по коллажам на стенах и нахожу свободное место. Прикладываю фото и смотрю еще раз на надпись: «Берегись, Джиджи». Кто-то еще ненавидит ее так же сильно, как и я. Я не одинока.

Беру клей-карандаш, который стоит на телевизоре. Мажу фото и с силой припечатываю его к стене – так, словно бью Джиджи по лицу. Делаю шаг назад, чтобы полюбоваться делом рук своих. На первый взгляд совсем неясно, чем одно фото отличается от остальных. Хотелось бы мне увидеть лица людей, когда они это заметят. Особенно Джиджи.

12. Джун

Хорошо, что мне нужно взвешиваться вечером после занятий, мое время – 17:10.

Джиджи куда-то ушла – наверное, нюхает где-нибудь цветочки и собирает букеты. Вся комната в моем распоряжении. Джиджи уже пару дней где-то пропадает, объясняя это тем, будто запах цветов помогает мозговой активности. Да она на любую глупость готова пойти, чтобы стать лучше.

Так, что я сегодня ела? Три чашки чая, половину грейпфрута с щепоткой сахара, рисовый пирог, грамм двести супа, салат из зелени без заправки и несколько кусочков тунца. Хотя до тунца я так и не дошла. Засчитаю и его, потому что он был в салате. Только сегодня я могу есть сколько пожелаю. Нас взвешивают по средам, и день этот отмечают в каждом календаре, которые завешаны по территории школы. Для кого-то вроде Бетт это не проблема. У них есть в запасе парочка лишних килограммов, чтобы медсестра Конни была спокойна.

Но у меня недостача. А у медсестры есть правила. Для своего роста я должна весить 50 килограммов. Я не хочу быть бегемотом в колготках, потому слежу за своим силуэтом, осанкой. За всем. Это необходимо. Я ведь серьезно отношусь к себе и к своим занятиям – в отличие от некоторых остальных девчонок.

Когда я взвешивалась утром, то весила примерно 45 килограммов. Другие бы за такой вес убили. Меня легко поднять. Но здесь, если вдруг будешь весить меньше пятидесяти, тебя сразу отправят домой. А мне нельзя домой. Нельзя.

Наливаю себе стакан воды из электрического чайника. Это уже четвертый за последние полчаса. Сегодня мне нужен вес, и вода – хороший способ. Но этого не хватит. Так что я сажусь за стол и достаю иглу и нитку из сумки, а из ящика стола – четыре корейских вона, которые мне подарила бабушка. Они идеально подходят, потому что тяжелее, чем американские монеты. Выуживаю из шкафа чистый, специальный леотард для среды и выворачиваю его наизнанку. Мы должны надевать на взвешивания именно такие. Между ног есть небольшой тканевый мешочек – отличное место, «а ну-ка не лезь». Кладу воны на электронные весы: почти полкило. В самый раз.

Воны помещаются в кармашек как влитые, я оборачиваю их бумагой и вшиваю в клапан. Никто и не заметит.

Натягиваю леотард поверх розовых колготок и разглаживаю, чтобы ничего не мешалось. Клапан с монетами жмет, как максипрокладка – которые я, к слову, больше не ношу, потому что месячных у меня больше не бывает. Надеваю юбку из шифона, дополняю ансамбль. Становлюсь на весы. Пятьдесят килограммов. На всякий случай выпиваю еще два стакана воды.

Перед тем как отправиться в офис диетолога на первом этаже, спускаюсь в подвал. Иду в компьютерный зал, печатаю свою впопыхах написанную работу по английскому – у меня все равно еще есть время до приема, а я ненавижу ждать.

Компьютерный зал официально оккупировали корейцы. Они все делают большими группами: едят, смотрят корейские мыльные оперы на ноутах и проводят выходные у тети Сей Джин в Верхнем Ист-Сайде. Сейчас они все разговаривают по скайпу с дальними родственниками: их корейский такой быстрый и непонятный, что я даже выцепить знакомое слово не могу. Борюсь с внезапно возникшим желанием стать частью их группы. Я же видела, какими жестокими они могут быть. Почему я все еще этого хочу?

Сей Джин замечает меня и, как обычно, обзывает на корейском – вся комната смеется. Уверена, что она называет меня бананом – или как там по-корейски будет «полукровка». Узнаю маму Сей Джин на экране компьютера и чуть не машу в знак приветствия. Просто чтобы заставить Сей Джин говорить обо мне. Чтобы она соврала, почему мы больше не друзья. Чтобы ей стало неуютно и пришлось изображать привычную корейскую вежливость. Когда мы были помладше, мама Сей Джин навещала нас. Она всегда напоминала мне собственную мать. Мы с Сей Джин постоянно жаловались друг дружке на их постоянный стресс, уродливые прически, презрение к американской музыке и еде. Я научила Сей Джин ругаться на английском, и мы шептали эти ругательства, когда мамы нас злили.

Сей Джин любит языки и научила меня нескольким фразам на корейском, которые я использовала в перепалках с мамой. А потом рассказывала Сей Джин о моем триумфе – и материнский гнев отступал на второй план.

Теперь кажется, что это было целую вечность назад. Я даже не помню, как вела себя тогда, во времена нашей дружбы. А про Сей Джин не помню и подавно.

Сей Джин снимает наушники и отодвигает микрофон.

– Когда ты вошла, мама спросила, что это за уродливая американская девочка, – произносит Сей Джин, когда я уже собираюсь на выход. Акцент только подчеркивает резкость слов.

– А я ответила, что это И Джун Ким, и она мне не поверила. Сказала, что тогда твой американский папаша, должно быть, та еще свинья.

Она делает ударение на последнем слове, словно сейчас все подростки используют это оскорбление. Мне хочется рассмеяться в ответ. Оттолкнуть ее и объяснить ее матери, что именно случилось с нашей дружбой.

– Ах да, ты же понятия не имеешь, кто он. Может, и в самом деле свинья.

Я пытаюсь не показывать виду, что меня это задело, но тело не слушается. Резко вдыхаю, спотыкаюсь о собственную ногу и чувствую, как за ушами начинает скапливаться пот. Силюсь вспомнить свой план, как причинить ей боль.

– Ох, прости, – продолжает Сей Джин, вглядываясь мне в лицо. – Может, я ошиблась с переводом?

Она улыбается, но на ее идеальной кремовой коже не появляется ни одной ямочки или складки. Конечно, Сей Джин не ошиблась с переводом. Ее английский идеален, но она всегда винит в своей жестокости языковой барьер. А я даже не могу как следует защитить своего неизвестного отца. Я понятия не имею, кто он, знаю только, что он белый. И практически призрак. Другие девочки замолкают, чтобы послушать нашу с Сей Джин перепалку.

Большинство приехало из Сеула, когда им было по шесть лет, в то же время, когда сюда поступала и я. И сначала мы все были друзьями. Они жили у ближайших корейских родственников, и моя мама часто приглашала их погулять по городу. Мы вместе обедали и устраивали ночевки.

Но после того, как Сей Джин распустила обо мне слух, все встали на ее сторону. Они перестали разговаривать по-английски в моем присутствии, перестали приходить в мою комнату ночью, чтобы посплетничать о глупых американских девочках. Я больше не была частью их комфортного сообщества и стала полным изгоем.

Теперь Сей Джин убедила всех, что я не подхожу им, потому что полукровка и не говорю по-корейски, а еще наверняка полезу к каждой с поцелуями. Этого достаточно, чтобы они сторонились меня. Но на самом деле Сей Джин боится того, что я знаю ее секрет. Если узнают они, как изменится их отношение? Что подумает Джейхи? Она превратится в одиночку.

– Моя мама говорит, что твоя спала направо и налево, чтобы продвинуться по карьерной лестнице, – атакует Сей Джин. – Может, твой папаша один из учителей. Или богач какой-нибудь.

Она наклоняет голову. Я не могу защитить свою маму – может, все это и правда – и ухожу, ничего не ответив. Но я знаю, что ее мама ничего такого не говорила. Все это – мои слова. Я сама все это придумывала, когда злилась на нее. Мама Сей Джин относится ко мне хорошо. Всегда гладит меня по голове и говорит, какая я красивая.

Я краснею. Мне тяжело не оглянуться – чувствую прожигающий во мне дыру взгляд Сей Джин. Ее слова все еще эхом звучат у меня в ушах. Иду медленно, с прямой спиной, словно она вообще никак меня не задела.

После эпизода с Сей Джин и ее друзьями стерильный, сверкающий металлом кабинет диетолога кажется почти избавлением. Почти. Но здесь я хотя бы могу посидеть на прохладном столе и насладиться тишиной, пока медсестра Конни не придет и не испортит все. Зашитые в леотард воны тихонько звякают, когда я нервно шевелюсь.

Офис медсестры зажат между студиями на первом этаже – постоянное напоминание о том, что она всегда здесь и всегда готова убедиться, что мы следим за своим весом. Все ее инструменты на виду: блестящие зловещие весы, две штуки – одни электронные, а вторые обычные. На стене – сантиметровые ленты, точно змеи – угрожающие, готовые выдавить из тебя самые страшные тайны. И когда это произойдет, ты поймешь, что зашла слишком далеко, что тебя ждет отправка домой, потому что твоих костей и кожи недостаточно для того, чтобы тебя поддерживать.

Я лишь однажды столкнулась с этими змеями, в восьмом классе, когда весила меньше сорока пяти килограммов. Моей маме позвонили, и она почти увезла меня домой. В те выходные я ела без остановки, набирала вес, словно поросенок на откорме, и потом перешла нужный рубеж, и мне позволили остаться в школе.

Вес монет успокаивает, и о них я и думаю, когда появляется медсестра Конни и без слов начинает сразу же измерять мне давление – опять пониженное – и проверять пульс.

– Сними юбку, пожалуйста, – говорит она.

– Я бы не хотела… – запинаюсь.

Она машет рукой. Сегодня медсестра Конни не хочет слушать извинения.

– Когда в последний раз была менструация?

– Две недели назад. – Лгать легко, потому что я все еще веду календарь для несуществующих циклов. Просто на всякий случай.

– Сексуально активна?

– Нет, – отвечаю и задумываюсь, изменится ли ответ хоть когда-нибудь.

Она напоминает о том, что следует предохраняться. В прошлом году ходили дикие слухи, что Кэсси изменяет своему парижскому парню, Анри, – многим хотелось, чтобы они разошлись, не заполучили славу великой балетной пары.

Интересно, занимались ли они вообще сексом. И если да, помогало ли им это в танце. Разговаривала ли медсестра Конни с Кэсси более обстоятельно по этому поводу?

– Встань, – приказывает она, и я подчиняюсь, становлюсь на обычные весы, такие же злые, как и любой наш преподаватель. А то и злее.

Закрываю глаза и задерживаю дыхание. Воздух кажется тяжелым. Медсестра Конни передвигает гирьки с одного конца на другой, и они решают мою судьбу. Вместе с ней. Каждую неделю.

Медсестра хмыкает. Ее беспокойный тон проникает мне под кожу. Холодный пот бежит по спине и по лицу, смывая косметику. А потом она говорит:

– Почти пятьдесят. Нехорошо. Давай на другие весы.

Делаю что велено. Движения мои отработаны до автоматизма: это повторяется каждую неделю уже в течение десяти лет. Складываю руки в почти молитвенном жесте. Задерживаю дыхание. Живот урчит. Медсестра выглядит озабоченной. Смотрит на схему, на которой отмечены изменения моего веса, роста и души, решает, достойна ли я остаться в этих стенах.

– Почти пятьдесят, – повторяет она и выдыхает с облегчением – но и с нотками страха, сомнения и, да, удовлетворения. – Нехорошо, И Джун.

– Знаю. – Я не говорю ей, что моей целью было преодолеть нижнюю планку.

Спускаюсь на пол, как хорошая девочка, сажусь и молюсь, молюсь, молюсь, чтобы эти змеи сегодня не притронулись к моему телу. Они сдадут меня с потрохами.

Конни щупает мускулы на моих ногах. Я морщусь и представляю, что она сейчас обвинит мои ноги в недостаточной упругости и излишней худобе, и руки тоже. Для балета нельзя быть настолько тонкой – однажды я просто упаду, неспособная поддержать собственный вес. И я не могу этого допустить. Только не сейчас, когда я почти добилась успеха. Когда мать грозится забрать меня из балета.

– Знаю, что я не должна тебе об этом напоминать, – произносит медсестра покровительственным тоном. – Но постарайся есть больше. Скажи, что ты ела на завтрак и на обед?

Правды не говорю. Вместо этого от моих зубов отскакивает:

– Половину грейпфрута, чашку обезжиренного йогурта со свежей вишней, два банана, салат с тунцом, кофе со сливками.

Говоря это, я почти верю, что кофеин и калории вовсе не воображаемые.

Она снова смотрит на графики. И не верит мне.

– Вчера вечером тебя не было в кафетерии. Подписи на листе нет.

Графики смотрят злобно, обвиняюще. Эти подписи на листочках – совсем как в тюрьме.

– Что ты ела на ужин?

– Мама привозила мне бачу гук. – Я мило улыбаюсь, зная, что иностранное слово ее отпугнет. – Я так много трудилась, вы же знаете, я дублерша феи Драже.

Медсестра улыбается в ответ, но я знаю, что она все равно сомневается. Пусть лучше следит за девчонками вроде Лиз. Это она постоянно недоедает. Хочу напомнить ей об этом, но ведь так я буду выглядеть еще подозрительней. Она тянется к метру. Пульс бьется у меня в ушах. Змеи спускаются.

– Что ж, – говорит она. – Хотелось бы, чтобы через две недели ты весила пятьдесят один. И чтобы ты спускалась в кафетерий каждый вечер. Я буду наблюдать за тобой лично, и все остальные тоже будут об этом информированы и проследят, чтобы ты ела как следует. – Ее голос превращается в лед. – И Джун, ты ведь знаешь, как это серьезно. Тебе уже шестнадцать. И тебе известны правила. Одна ошибка – и ты вылетишь отсюда. Второго шанса не будет.

Я изо всех сил стараюсь сохранять милую улыбку, но это сложно. Сердце готово выпрыгнуть из груди. Конни не на моей стороне. Не на нашей, ученической стороне. Она обо всем расскажет, и тогда нас отправят домой. Она позвонит советнику и мистеру К. Медсестра Конни не понимает, что значит быть танцовщицей. Сколько всего мы приносим в жертву каждый день. И она знает, что мистер К. с легкостью меня отпустит. Что я – ничто. Меня можно заменить. Девочек в балете пруд пруди. Это мальчиков мало, и с ними обращаются как с принцами. А еще одну девочку найти легко.

– Конечно. – Я беру сумку. – Знаю. Пятьдесят один. На следующей неделе.

– Пятьдесят один, – повторяет Конни. – А если не сможешь, то назначим тебе рентген, посмотрим на плотность костей.

– Не нужно, – говорю я, и улыбка соскальзывает с моего лица.

– Так мы точно узнаем, чего тебе не хватает. Рентген покажет то, что не показывают мои весы.

Я закусываю щеку. Не знаю, что делать. Что сказать? Или повернуться и уйти? Наорать на нее? Заплакать?

В прошлом году одной из девочек шестой группы назначили рентген, и он выдал все ее секреты: как мало она ела, что у нее больше не было месячных, через какую боль она танцевала, чтобы только остаться здесь. Они послали ее домой. В Техас.

– Спрошу, пожалуй, у мамы, – бормочу.

– Не нужно. У нас есть ее согласие. Этого достаточно, чтобы провести одну процедуру, если нужно. Я забочусь обо всех танцорах, делаю все ради их блага. Слежу, чтобы они оставались сильными и здоровыми.

Я стараюсь не дышать слишком громко. Хочу назвать ее лгуньей.

– О, и ведь ты живешь с Джиджи? – спрашивает она так, словно только что говорила вовсе не о вещах, способных разрушить мою карьеру.

– Да, – отвечаю резче, чем планировала. Не хочу быть соседкой Джиджи. Я была здесь раньше нее. Она должна жить с другой Джун. Той, которая была в школе десять лет назад.

– Ты сейчас в комнату?

– Да, – осторожничаю.

– Попроси Джиджи спуститься сюда. Если она наверху, конечно. У меня для нее кое-что есть. – Она кладет руку на стопку конвертов. На одном из них имя Джиджи.

– Хорошо, – отвечаю я.

Медсестра Конни исчезает в офисе, даже не попрощавшись. Со мной она закончила. Я вытягиваю конверт из общей стопки. Здесь их так много, что она не хватится одного. Подумает, что положила его в другое место, и напечатает еще одну копию или типа того.

Зажимаю конверт в пальцах и пытаюсь угадать, что же внутри. Даже если ничего интересного, лучше уж знать наверняка. А вдруг там что-нибудь такое, что заставит ее бросить танцевать. В конце концов, зачем еще нужны дублеры? Заменить танцора после травмы.

Я поправляю стопку конвертов и иду к двери с призом в руках. Выхожу из кабинета, пряча улыбку. Предвкушаю, как вернусь в свою комнату и немного почитаю. Немножко. Никто и не узнает.

13. Джиджи

– Надо бы попрактиковать наши па, – хмурится Алек после репетиции. – Чтобы подъемы были точнее, а то я постоянно опаздываю.

Он берет меня за руку и ведет в студию «Ф» прямо напротив. Бетт сверлит меня взглядом, но я не обращаю на нее внимания. Я ведь не делаю ничего плохого, мы просто собираемся немного попрактиковаться. Не то чтобы стекло скроет нас от посторонних взглядов, но все же.

Алек целенаправленно подходит к станку. Я встаю позади него. Какие же у него накачанные ноги! Какие широкие плечи! Раньше я никогда не задумывалась о том, как мальчишки выглядят без одежды, и не знала, что упускаю, – ведь и так видела достаточно.

– Растяжка? – предлагает он. – А потом поделаем подъемы. Готова?

Я киваю и бросаю сумку у стены, из нее вываливается куча барахла. Но мне все равно. Я не надеваю балетки – скидываю мягкие тапочки, которые мама купила в Мексике, и подхожу к нему босой. Мы делаем растяжку на станке. Я немного дрожу от подобной близости.

Алек был первым, с кем я познакомилась в общежитии. Он вышел с улыбкой, поприветствовал меня в школе и с тех пор каждый день приглядывал за мной, спрашивал, как прошел день, освоилась ли я, давал советы. Это Алек подсказал мне, что у Джун такое лицо не потому, что я ей не нравлюсь, – просто у нее всегда такое лицо.

Фыркаю от воспоминаний. На лице Алека словно написано «Что тут смешного?».

– Ничего, – отвечаю, тянусь усерднее.

– Ты всегда хотела танцевать? – спрашивает он.

– Ага, – наклоняюсь вправо. – А ты?

Он повторяет мои движения:

– Всю жизнь. Мой отец учился здесь. Великий Дом Лукас. – Последнюю фразу Алек произносит, подражая акценту мистера К.

– Да, точно. – Мне стыдно, что я этого не вспомнила. – Всегда забываю, что мистер Лукас – твой отец. Это, наверное… круто?

– Мы с сестрой тоже любим об этом забывать. – Он грустно улыбается. – Он не очень-то по-отцовски себя ведет.

Я не знаю, что на это ответить, так что просто участливо провожу рукой по его спине. Осторожно, но уверенно.

– Мне жаль, – говорю наконец. – Я этого не знала.

Алек улыбается, а потом меняется со мной местами. Я осматриваю комнату. Мы тут одни, и от этого я чувствую себя немного странно. Словно у меня морская болезнь. Пытаюсь стряхнуть с себя это ощущение. Но ведь того я и хотела, разве нет? То и получаю.

– Поможешь с ногой? – спрашиваю, хотя никакая помощь мне не нужна. Я просто хочу, чтобы Алек до меня дотронулся.

– Ага. – Он придвигается поближе.

Я кладу ногу на станок, а потом аккуратно поднимаю ее над головой. Смотрю вверх. Мышцы бедра расслабляются, привычно тянутся.

– Так нормально? – интересуется Алек.

Я киваю. Чувствую каждое его слово своей щекой. Ужасно хочу, чтобы он меня поцеловал. Но мне не стоит влюбляться. Даже думать о таком не стоит, ведь он встречается с Бетт. А мы просто танцуем дуэтом. И после премьеры все закончится.

Алек опускает мою ногу, и я поднимаю другую. Он повторяет движения, прижимается к ноге грудью. Выбивает пальцами ритм у меня на бедре и старается не рассмеяться.

– Эй! – Я улыбаюсь, ничего не могу с собой поделать.

Алек отвечает тем же, а потом опускает мою ногу.

– Давай теперь попробуем подъемы. Хорошо? У меня не очень-то выходит.

С языка чуть не срывается вопрос: неужели я настолько тяжелая? Но я вовремя затыкаюсь. Он просто привык танцевать с Бетт, а она меньше и легче меня.

Мысленно трясу головой. Не стоит волноваться по пустякам, ведь тело у меня сильное. Лучше сосредоточиться на подъемах, найти для Алека нужный ритм, настроиться друг на друга. Па-де-де в «Щелкунчике» – одно из самых сложных для балетных пар. Аудитория ждет танца Феи и Принца почти всю постановку. И я не разочарую их.

Мы не делаем подъемы театрально, как должны бы делать. Мы не запоминаем движения, как нас учили, чтобы правильно переходить в опасные позиции. Вместо этого Алек просто хватает меня за талию, вдавливает пальцы в кожу и медленно поднимает в воздух, чтобы усадить себе на плечо. Так делать нельзя. В нашем танце все распланировано иначе, и на настоящей репетиции мы бы ни за что так не сделали. Но я парю, а он кажется таким сильным. Закидываю голову назад и вглядываюсь в трещины на потолке. Руки тяну назад и вверх. Сердце бьется как сумасшедшее. Мышцы Алека дрожат.

Путь вниз – жаркий и скользкий. Он опускает меня так, что я прижимаюсь к нему всем телом. Что-то пульсирует в позвоночнике, в животе, в груди… по всему телу. Я смущена. Если Алек дотронется до моей кожи, то сразу поймет, как сильно он меня возбуждает. Мы делаем подъем еще несколько раз, пока следы его пальцев не остаются на моей спине, кажется, навсегда. Я не показываю боли, когда Алек опускает меня в последний раз.

Я ниже его, и мне приходится запрокинуть голову. Тону в его взгляде. И, пока завороженно изучаю, как синий цвет радужки перетекает в зеленый вокруг ярко-черных зрачков, Алек дотрагивается до моего лица. Задерживает пальцы на щеке, скользит ими по шее, словно рисует на коже какие-то причудливые формы, оставляя за собой пылающий след.

Хочу, чтобы он поцеловал меня. Хочу узнать, каков он на вкус. Дотронуться до его языка.

Я отодвигаюсь от него, потому что за стеклом, оставляя на нем туманное дыхание, стоит Элеанор. Отхожу от Алека вовсе.

– Что такое? – Он поворачивает голову.

Элеанор исчезает в коридоре. Я ее не выдаю.

– А как же Бетт?

Он чешет в затылке и пожимает плечами. Я закусываю губу и чуть не прокусываю ее снова.

– Разве вы не вместе?

– Мы вечно то сходимся, то снова расходимся. Это почти ритуал. Заколдованный круг. Но сейчас, – он снова дотрагивается до моей щеки, – я хочу чего-то нового. Хочу тебя.

Выдерживаю его взгляд, и меня окатывает волна радостного предвкушения. Чувствую, что краснею, и надеюсь, что, говоря «новое», он имел в виду не кожу другого цвета, а то, что мы с Бетт такие разные по характеру.

Алек кладет руку мне на шею и накручивает мой локон на палец. Я стараюсь лишний раз не вздрогнуть – мне не хочется, чтобы он трогал мои волосы, они ведь наверняка липкие от лака. Да и сами по себе мои волосы слишком грубые, не такие нежные и шелковистые, как идеальные светлые волны Бетт.

– Я с ней поговорю. Скажу, что между нами все кончено. В последнее время у нас и так все разваливается.

Я скрываю торжествующую улыбку.

– И чем же мы с ней так отличаемся? Кроме очевидного? – Провожу рукой по своей темной коже.

– Я понял это, когда увидел, как ты помогаешь одной маленькой девочке с ее туфлями. Я наблюдал за тобой из студии «А».

– А, Селин. – Я помню ее, девочку, которая сражалась со своей первой парой пуантов и явно проигрывала.

– Ты опаздывала, но все равно помогла. – Алек заставляет меня краснеть. – Я тебе кое-что покажу.

Он тянет меня за собой, прочь из студии. Мы поднимаемся на одиннадцатый этаж, и Алек так и не объясняет, почему мы идем пешком, а не едем на лифте. Стараюсь дышать ровно. Я нервничаю, мы ведь так близко от моей комнаты. И комнаты Бетт, если уж на то пошло.

Мы проскальзываем в коридор. Комендантов не видно. Проходим мимо приоткрытых дверей и ванной – быстро, чтобы не заметили. Я стараюсь не рассмеяться. Стараюсь не попасться на глаза. Я почти никого не слышу – большинство сейчас в кафе, едят после репетиции. Мы проходим до самого конца коридора.

– Ты уже была в Свете? – тянет Алек.

– Где-где? – переспрашиваю я.

– Значит, не была.

Мы заходим в темный чулан в конце коридора. Я думала, тут просто еще одна кладовка. Алек делает вид, что пытается найти выключатель, и проводит рукой по моей шее и пучку.

– Алек, – предупреждаю я, но на самом деле не хочу, чтобы он останавливался.

Он щелкает выключателем. Все стены здесь увешаны фотографиями: Анна Павлова, Михаил Барышников, Марго Фонтейн, Рудольф Нуреев и еще много других. Вон цитаты из балетных сценариев. Фразы о танцах. Идеальные тела, идеальные ноги, идеальные костюмы. Выпускники балетной школы. Члены труппы. Реклама балетных туфель с примами. И повсюду белые лица – белые, как первый снег. Внезапно на меня накатывает тоска по дому и по тому чувству принадлежности, которое я там ощущала.

– Что это за место?

– Джун тебе не рассказала? Оно было здесь с открытия школы. Никто не знает, с чего все началось и кто был первым.

Конечно, Джун мне ничего не рассказала. Она вообще со мной почти не говорит. Я пытаюсь до нее достучаться, но тщетно.

Алек рассказывает мне подробности о Свете, пока я веду пальцами по стенам, изучая фразы и фотографии. Вдруг я замечаю свое имя, встаю на цыпочки, но прочесть никак не получается.

– Алек…

Я чувствую, как его бедра прижимаются к моим. Мне становится жарко. Между нами не остается и пары сантиметров. Он протягивает руку, достает записку, читает, а потом комкает ее. Алек хочет бросить ее на пол, но я перехватываю его за запястье.

– Не стоило приводить тебя сюда, – бормочет Алек. – Так и знал, что они опять…

Разворачиваю бумажку и вчитываюсь. «Джиджи стоит чаще оглядываться». Провожу пальцами по словам. Злюсь.

– Еще что-нибудь видишь?

Он указывает на фотографию слева. На ней я делаю с Анри растяжку той ночью в подвальной студии. Срываю фото.

– Поверить не могу, – выплевываю. – Он просто помогал мне с растяжкой. Мы вообще тогда случайно встретились.

Я почти дымлюсь от гнева. Надеюсь, по мне незаметно.

– Он тебе нравится?

– Кто, Анри?

– Да.

– Нет. – Хочу добавить, что мне нравится Алек, но молчу.

Алек тоже молчит, но я замечаю, как приподнимается уголок его рта. Он сминает фото пальцами.

– Прости, что привел тебя сюда.

– Нет-нет, я рада, что привел. Мне стоит знать, во что я вляпалась, так? «Знай своего врага» и все такое…

– То же они делали и с Кэсси, – говорит Алек. – Началось с того же, с записок в комнате и сумке. Даже в туфлях.

– «Они»? Что за «они»? Что с ней случилось? – спрашиваю, выискивая на стенах что-нибудь еще. Живот скручивает тревога. Анри предупреждал о том же.

– В этой школе тяжело быть примой. Тяжело быть великим и не потерять друзей, особенно девочкам. Мальчишкам нравится соревноваться. Нам только дай повод. Это держит нас в форме. Девчонки же из всего сделают драму, и дружеские соревнования все темное выносят на свет. Они словно с ума сходят.

Алек заправляет волосы мне за ухо, и я снова съеживаюсь – не хочу, чтобы он к ним прикасался.

– Кэсси пришлось уехать на отдых. Она до сих пор там.

– Отдых?

– Да. Она получила здесь травму, и это тяжело на ней сказалось. Тетя отправила ее в специальное заведение. Отец называет это «центром перезагрузки», – шепчет Алек. – Никому об этом не рассказывай. Вообще никому. Пожалуйста.

– Конечно, – заверяю я его. – Что они сделали?

– Издевались в основном. – Он не приводит примеров. – А потом все зашло слишком далеко.

– Но кто это сделал? – Размышляю, стоит ли говорить о том, что ту угрозу на зеркале мне оставила Бетт.

– Я не знаю. Разные люди. Потому учителям трудно найти одного виновного. Кэсси дружила с Бетт, но даже Бетт ничего не смогла узнать.

Я хмыкаю. Странно, я бы решила, что Бетт как-то с этим связана. Она кажется центром всего, происходящего в этой школе.

Алек рассказывает, как они гуляли все вместе. Я киваю и отворачиваюсь. Замечаю на стене белую страницу среди кучи цветных фотографий – почему-то раньше я ее пропустила. Мне становится любопытно, и я заглядываю в нее, пока Алек отвернулся и рассказывает о Кэсси.

Я сглатываю. Это мой сентябрьский медицинский отчет. Моя последняя ЭКГ. Линия задирается вверх и проваливается вниз, как на рисунке маленького ребенка. Мое странное, больное сердцебиение. Я срываю справку и сворачиваю бумажку в комок.

– Что такое? – спрашивает Алек.

– Просто поверить не могу, что все это случилось с Кэсси.

Мне не хочется ему врать, но что еще остается? Никто не должен узнать. Как оно вообще сюда попало? Кто это нашел? И как?

Я пытаюсь успокоиться и просто дышать. Вдох – выдох. Но сердце никак не желает меня слушаться. Может, во всем виноват стресс. А может, Алек.

Его рука касается моей. Я переплетаю наши пальцы. Он наклоняется, и я знаю, что нам не стоит быть здесь, не стоит стоять так близко друг к другу. Он вообще не должен мне нравиться.

Алек целует меня. По-настоящему – тепло и мокро, гораздо мокрее, чем я ожидала, и так глубоко, что я боюсь, он отыщет все мои грязные секреты, вытянет из меня своим великолепным языком.

Мы целуемся так долго, что у меня немеют губы. Я уже не понимаю, чей он: мой, или Бетт, или принадлежит только самому себе. Я забываю защитить себя, забываю контролировать дыхание. Забываю обо всех гадких вещах, которые развесили тут по стенам. А потом меня накрывает снова – сразу после того, как весь страх исчез из моего организма. Сердце стучит, дыхание сбивается. Это неправильно. Я безумно его хочу, но Алек не мой. Пока нет.

– Но как же Бетт… – шепчу я так тихо, как только могу, чтобы вес ее имени ненароком не раздавил комнату.

Он говорит, что с ней все кончено. Говорит, что все ей расскажет. Говорит, как сильно меня хочет. Я прижимаюсь к нему, на этот раз целую его первой, позволяю вкусу его губ стереть все секреты и всю ложь, что меня окружает.

14. Бетт

После репетиции я сразу возвращаюсь в комнату – Элеанор уже лежит в старой фланелевой пижаме, с закрытыми глазами, погруженная в свои грезы. Я слышу, как она проговаривает каждое движение танца Снежной королевы. Громко захлопываю дверь.

Вечером в пятницу мне хочется повеселиться, а она, посмотрите-ка, уже в пижаме. Как уж тут не разозлиться.

– Алек заходил, – сообщает Элеанор.

В голосе ее нет ни капли раздражения. Она думает, что мы можем говорить об Алеке, словно он звезда кино или моя пара на выпускной, но ведь на самом деле нас связывает кое-что посерьезнее.

– Выглядел как-то печально. Наверное, жалел, что тебя не застал. Сказал, что написал тебе и целый час ждал у лестниц, пока коменды не ушли.

Выдавливаю улыбку. Сердце сжимается, и я надеюсь, что она не врет насчет «печально». У нас с Алеком все как-то… странно после того, как он заходил сюда в прошлый раз. Ощущение, что с тех пор уже несколько месяцев прошло.

Сжимаю в руках телефон. Иногда я специально не отвечаю на его сообщения сразу же, чтобы показать ему, что у меня есть дела и поважнее. Хочу, чтобы Алек подождал, – пусть знает, что я серьезно отношусь к своей карьере и что моя жизнь не обязана вращаться вокруг него. На самом деле все так и есть.

У Элеанор звонит телефон. Она выключает звук. Он звонит снова. Она с неохотой опять сбрасывает.

– Кто это? – спрашиваю как бы машинально.

Ведь вот в чем штука: ей обычно никто не звонит. Кроме меня, конечно. Даже ее мама слишком занята младшими близнецами.

– Никто. – Лицо ее становится пунцовым, а голос срывается, будто она нервничает или сходит с ума. Элеанор дрожит и тараторит: – Тебе понравились новые дополнения Морки к соло? Они ведь так не похожи на…

– Плевать я хотела на репетиции. – Смотрю на нее. Пытаюсь спросить о телефоне снова, но она молчит, и я перевожу тему: – Ты сказала Алеку, где я?

– Так я же не знала, где ты. Кстати, где ты была?

– А кто тебе звонил? – парирую я.

Элеанор вздыхает:

– Мой старший брат.

Она врет. Не смотрит на меня, и у нее чуть дрожит нижняя губа. Я слишком хорошо ее знаю. Когда у нас вообще появились секреты друг от друга?

Я не должна показывать, что меня это беспокоит. Совсем скоро ей понадобится моя помощь, и все вернется на круги своя, это точно. Так всегда происходит.

– Так вот, Алек оставил тебе записку.

Чувствую себя двенадцатилеткой, носящейся со своей первой влюбленностью, когда Элеанор протягивает мне выдранную из тетради страницу со знакомым почерком. Сердце мое екает, совсем как тогда, когда нам было по тринадцать и мы только-только учились целоваться.

«Би, театр Коха. Жду на ступенях. – А»

Прошу Элеанор не ждать меня и, если что, прикрыть, хотя никто меня не хватится. Пока мы появляемся на репетициях, на занятиях и в кабинете диетолога, учителям и комендантам все равно, где мы шляемся.

Пару раз в семестр мы с Алеком традиционно ходим в театр Коха поздно вечером, когда занавес уже задернут и уборщики готовы проигнорировать нас за пару сотен баксов. Мы называем это «экскурсиями». У Алека есть туда доступ, его родители, кажется, состоят в каждом совете инвесторов, так что у него свои пути к поиску кодов и паролей. Это мне в нем тоже нравится. Он хороший парень, да, но это вовсе не делает Алека скучным.

Когда я подхожу ко входу, он уже там, стоит в своем шарфе с красными полосами и сером пальто. Глаза его блуждают по моему лицу, словно на самом деле он совсем на меня не смотрит.

– Привет тебе, незнакомец.

Кладу руку ему на локоть – жест знакомый и безопасный, успокаивающий. Думаю о том, что совсем скоро День благодарения, выходные, и можно будет запереться в комнате у него дома и нагнать потерянное время. У него там огромная кровать и простыни всегда пахнут лавандой.

– Пошли, а то холодно.

Алек меня не целует и даже не обнимает. Вводит охранный код, и мы проходим за кулисы. Тут темно, и мы ищем выключатель, водя руками по стенам. Свет включается – не все лампочки, но их большая часть. Сцена освещена наполовину, зал темный, и мы с Алеком наконец остаемся одни. От бархатного занавеса знакомо пахнет пылью и чем-то еще, чего я не могу описать.

Алек поднимается на сцену безо всякого почтения, исполняет несколько точных прыжков и поворотов, а потом садится на отполированный до блеска пол. Я подхожу к сцене намного аккуратнее. Это мой храм. Когда я забываю, каково это – быть маленькой танцовщицей, – величественная сцена заставляет меня снова чувствовать себя крошечной, легкой и живой.

Ложусь на пол и смотрю в потолок: представляю себя в костюме, исполняющей такую сложную композицию, которая не снилась ни Морки, ни мистеру К. Я хочу спать на сцене, чтобы всегда чувствовать тепло льющегося на меня света. Ряды прожекторов похожи на звезды. Мы с Алеком часто здесь шалим: его рука в моих волосах, моя – в его, деревянный пол поскрипывает, а от света нам, разгоряченным, становится еще теплее. Но сегодня он только хмурится, глядя на меня.

Я сажусь.

– Я скучаю по совместным репетициям, – говорю, широко распахнув глаза, и хочу положить голову ему на плечо, но он отодвигается. – Я ведь люблю тебя.

Алек не отвечает тем же, и мои слова пропадают во тьме. Превращаются в эхо. Мы слишком малы и неуверенны для такого восхитительного громадного пространства.

– Бетт? – Мне нравится, как мое имя скатывается с его губ. Так сладко. Он почти не произносит «т» в конце.

– Хм? – Я роняю этот звук настолько сонно и сексуально, как только могу. Голос вибрирует, и губы покалывает от странных ощущений. Я так хочу его поцеловать.

– Слушай, я привел тебя сюда… – Алек ненадолго замолкает. – Чтобы сказать, что все кончено.

Кажется, я что-то неправильно расслышала. Но потом он повторяет:

– Мы больше не можем быть вместе. Мы вечно расходимся и сходимся. Я так больше не могу.

Каждое слово – словно удар по ребрам. Я отодвигаюсь от него. Кажется, что я больше никогда не смогу вдохнуть полной грудью. Все болит: глаза, легкие, сердце.

– Кончено? – начинаю я, не повышая голоса, потому что знаю, что иначе слово вернется ко мне многократным эхом. – Вот так просто?

Я так хочу держать свой голос под контролем, но эмоции бешено пульсируют, и даже кости ломит от боли.

– Ты все равно останешься одним из моих самых старых друзей…

– Друзей?

Это слово слишком… слишком жалкое для того, чтобы описать нас с Алеком. На этой огромной сцене я и так чувствую себя слишком маленькой. Хочу зарыться в одеяло и свернуться калачиком… где-нибудь не здесь, не в центре разворачивающейся передо мной истории. Здесь небезопасно. И его слова… слова Алека бьют по мне, как пули.

– Пришло время. Мы ведь давно с тобой… не особо ладим.

– Ладим?

– Этот год был странным. Пришло время. Даже Уилл заметил…

Внутри меня взрывается слепая ярость, и я выпаливаю:

– Да он в тебя влюблен.

В словах горечь. Очевидно, я растеряла всю свою сосредоточенность, потому что, как бы я ни ненавидела Уилла, я не хотела, чтобы Алек узнал. Особенно вот так. Мы с Уиллом больше не дружим как раз поэтому. Сложно свыкнуться с мыслью, что твой лучший друг влюблен в твоего парня и ожидает от тебя понимания. Он просил меня вести себя с Алеком не так… страстно, потому что ему это неприятно. До сих пор поверить не могу, что Уилл вообще такое сказал. А теперь он что – просит Алека со мной расстаться? Что он еще ему нарассказывал? А что еще расскажет?

– А что с Уиллом? – Алек словно бы и не слышал меня. Не слышал правды.

Я не считаю нужным рассказывать о том, что изменило наши с Уиллом отношения.

– Ты меня слышал.

Нас накрывает тишина.

– Не стоило его вообще в это втягивать, – говорит Алек. – Прошу, не говори такого о нем, хорошо? Он мой лучший друг. И ты тоже. Давай просто…. Давай просто забудем об этой части разговора.

Он выглядит так, словно сейчас заплачет. Алек слишком мягкий, Адель всегда это говорила. Но и это мне тоже в нем нравится: скрытая мягкость, которая на самом деле не так уж глубоко спрятана.

– Я хочу, чтобы наше общение не пострадало, пусть даже уровень наших отношений изменится. Просто я действительно думаю, что пришло время.

Но мы уже пострадали, Алек, ты разве не видишь? Что-то сломалось между нами. И уже никогда не будет как прежде.

Я не позволяю ему проводить меня до школы. Я направляюсь к Адель.

Она живет через одну улицу к западу от школы. Холод замораживает готовые излиться слезы. Я закидываю в рот две таблетки. Нужно позвонить своему поставщику, когда мама выделит мне недельные средства. Я стараюсь не отсвечивать.

Квартира Адель находится в приятном районе: в фойе там мраморные полы, есть настоящий коридорный и искусственные, но очень красивые растения. Здесь живут многие танцоры – обычно все вместе. Это место совсем не похоже на городской дом, в котором мы выросли, но Адель здесь нравится.

Консьерж впускает меня. Он видел меня здесь достаточное количество раз. А мою мать еще чаще. Поднимаюсь на лифте на седьмой этаж. Стучу поначалу несмело, а потом все громче и громче. Адель не любит внезапных гостей. Если бы можно было звонить по расписанию и репетировать разговоры, она была бы намного счастливее.

Дверь приоткрывается – совсем чуть-чуть. Сонные голубые глаза моей сестры непонимающе смотрят на меня. Ее густые светлые волосы идеально лежат на ее плечах, словно она вовсе не вылезла из постели пару секунд назад. Гибкие белые ноги – в идеальной первой позиции. Даже так, стоя ночью посреди прихожей, она выглядит как воплощение изящества и красоты. Идеальная балерина.

– Бетт? Что случилось? – Она не торопится впускать меня. – Уже поздно. Все спят.

Адель живет здесь с еще тремя танцорами из Американской балетной труппы.

– Можно войти? Еще даже одиннадцати нет.

– Завтра премьера «Щелкунчика». Или ты забыла? – Адель поднимает брови и чуть наклоняется вперед, совсем как мать, когда готовится рассмотреть меня под микроскопом своего осуждения.

Мысли о расставании с Алеком и потере роли феи Драже отвлекают меня от вещей, которые я должна бы помнить. Вроде дат новых премьер балетной труппы, частью которой я планирую стать в будущем. Я должна бы помнить и то, что Адель танцует в восьми балетах за сезон как прима, и потому она страшно устает и ей трудно сосредоточиться.

– У тебя зрачки расширены. – Она протягивает руку к моему карману. – Расслабляешься, значит?

Я отскакиваю. Я думала, что таблетки – это мой секрет.

– Что?

– Ты поняла, о чем я.

Я никогда не умела врать своей сестре.

– Я просто… это… так…

– Возвращайся в общагу. Прими горячий душ – чтоб кожа порозовела. Приходи в себя. А потом позвони. Завтра. – Она закрывает дверь прежде, чем я успеваю что-то ответить, и я снова остаюсь одна.

На следующий день мистер К. заканчивает репетицию пораньше, и если бы я была человеком, который посылает записки с благодарностью, он бы определенно получил одну от меня. Находиться рядом с Алеком было почти невыносимо. Но сейчас я сосредоточена на блестках. Только они имеют значение. Красные губы, подведенные сиреневым глаза, блестки на моих щеках, плечах, ключицах – всюду, куда будут смотреть.

– Ого, – выдыхает Элеанор, когда открывает дверь в нашу комнату. Я еще не выбрала платье и потому почти голая: на мне только каблуки, слой косметики и медальон.

– Давай уже одевайся. – Сегодня я тащу Элеанор оттянуться. Нужно отвлечься. Сегодня суббота, и все нормальные нью-йоркские шестнадцатилетние девушки гуляют.

– Отстойная была репетиция, да? – протягивает Элеанор, избавляясь от леотарда и колготок. Волосы ее все еще скручены в пучок, и я сама их распускаю. – Алек с нами?

Я морщусь, чтобы она поняла: даже говорить о нем не хочу. Ни ей, ни Лиз я еще ничего не рассказала. Не хочу даже лицо его представлять: полную жалости улыбку, когда он наблюдает за тем, как я танцую партию Снежной королевы, а не феи Драже, звук его оглушительного свиста после выступления Джиджи. Может, оно и к лучшему, что сейчас мы разошлись. Не хочу, чтобы на меня так смотрели, когда мы целуемся, дотрагиваемся друг до друга, занимаемся сексом. Я просто подожду, пока Алек снова не прибежит ко мне. Пока не увидит, что я лучше всех остальных.

Кажется, он просто немного запутался в собственных чувствах. Да, точно. Он ведь не танцевал ни с кем, кроме меня. Я прощаю его за нерешительность. И за все то время, что мы не проводим вместе.

– Сегодня только я, ты и Лиз, – отвечаю, чеканя слова.

– Алек слишком хорошо обходится с этой Джиджи, – начинает Элеанор. – Я даже видела, как…

– Давай не будем больше о репетициях. Или Алеке. И уж тем более о Джиджи, – говорю приказным тоном. – Ну же! Волосы распустить, грудь подобрать.

После кофе, таблеток и танцев чувствую всплеск гормонов, я немного на взводе. Элеанор отодвигается, и мои пальцы выскальзывают из ее волос, залитых лаком и мокрых от пота. На пол сыплется целый дождь шпилек. Мы с самого детства помогаем друг другу с прическами и костюмами. Для нас не существует стыда, нет никакой разницы между ее телом и моим: за сценой она всегда помогает мне натянуть костюм, когда мы быстро переодеваемся, а я поправляю ей макияж.

– Убираешь ты. – Элеанор указывает на упавшие шпильки. Она уже закрутила свои волосы назад и собирает их в хвост – отнюдь не совершенный, но, надо признать, опрятный. Она приподнимает брови. Лицо у нее слишком круглое – с такой прической Элеанор выглядит почти толстой.

– Я уберу, пока ты одеваешься.

– А ведь я так устала… У меня все болит, – ноет Элеанор. – Нам обязательно идти?

Но она все равно берет полотенце и идет в душ, потому что знает, что я не приму отказа.

– А вещи уже вернули из прачечной? – спрашивает Элеанор, словно это ее домохозяйка стирает, складывает и привозит наши вещи каждые три дня. – Это мое последнее полотенце.

– Ага, сегодня прислали. Твоя половина в шкафу. – Я залезаю в ярко-розовую сумку на постели. – Кстати, нашла тут…

Я вытаскиваю из сумки легкомысленные черные трусики, которым место в магазине фривольного белья.

– Это не мое. Ты что-то скрываешь, Эл?

Она раскрывает рот, хватает трусы и начинает оправдываться, выдумывая на лету миллион причин, зачем ей понадобился столь игривый предмет и чем не устроил удобный мягкий хлопок Говорит, что это мелочи. Что это подарок.

– Ты ведь встречаешься с кем-то? – щурю на нее глаза.

Она пытается сменить тему:

– Я, пожалуй, все-таки пойду спать. Ужасно устала.

– Сегодня суббота. Завтра никакого пилатеса. Так что мы идем гулять! Можешь надеть то серебряное платье.

Я достаю сверкающее платьице, которое купила летом, то самое, в которое Элеанор влюбилась, и вешаю его на створку шкафа для пущего эффекта. Она приближается к нему почти со священным трепетом и касается ткани.

Через час оно уже сидит на Элеанор как влитое, и она больше не похожа на балерину. Элеанор всегда была чем-то вроде моей персональной куклы Барби. Ее мама никогда не делилась с ней теми дамскими секретами, в которые посвящала меня моя мать, так что в этой области последнее слово всегда за мной. Когда нам было двенадцать, наша костюмерша мадам Матвиенко отвела ее в сторонку и посоветовала следить за собой получше, а то она выглядит очень неряшливо.

Она пришла ко мне в соплях и слезах, попросила о помощи, и с тех пор я всегда ее поддерживала. Сегодня Элеанор позволяет мне немного переделать ее хвостик и подвести глаза черным. Я крашу ее губы в сиреневый и накидываю на шею четыре длинных ожерелья. Под всеми этими слоями косметики, блеском и сияющими камнями она кажется настолько маленькой, что того гляди исчезнет.

Как сказала бы моя мама, это платье преподносит ее, а не она – платье.

Мое собственное платье – в цвет кожи. Слоновая кость, открытые плечи. Зеленые туфли на каблуках. Все напоказ.

Стучу в дверь Лиз и чуть надавливаю на ручку:

– Готова?

Внутри темно и пахнет потными ногами, леотардом и блевотиной. Элеанор говорит, что плохо себя чувствует, и остается в коридоре. Лиз закутана в одеяло, а не в платье, которое я велела ей надеть. Ее соседки по комнате, Фрэнки, нет на верхнем ярусе.

– Почему ты не собралась? – спрашиваю. – И как же у вас тут жутко воняет…

– Слишком холодно, – отвечает Лиз, глядя на меня пустыми глазами, закутывается плотнее и щелкает выключателем обогревателя.

– Ты заболела?

У меня нет желания разбираться с ее проблемами. Вся эта внезапная потеря веса… Хотя не такая уж внезапная, если подумать. Но я не хочу об этом думать. Абсолютно. А она меня этим замучила. Посылала мне сообщения каждый раз, когда добивалась своих крошечных целей.

– Да, – отвечает Лиз. – Я ужасно устала.

Я обещаю принести ей чая.

– Оставайся в кровати, хорошо? И выспись хорошенько.

Мы приносим Лиз чай и выходим из здания – длинным путем, вниз на лифте через подвал. О Лиз мы не говорим. У меня и так проблем хватает.

– Надо было сразу выйти на улицу, – жалуется Элеанор. Наверняка уже устала от моих дорогущих и высоченных каблуков. Она тянет подол платья за пятьсот баксов и продолжает: – Мы каждый раз сюда спускаемся.

– Но это ведь самое интересное. И мне это нужно, ладно?

Студенческая комната отдыха полна людей: кто-то смотрит телевизор, Анри и еще несколько парней играют в бильярд, другие – в аэрохоккей. Алек сидит в углу с гитарой.

Меня замечает Уилл и тут же шумно вздыхает, на что Алек вскидывает голову. Посылаю Уиллу воздушный поцелуй. Раньше он всегда ходил со мной. Раньше нас вообще было пятеро: Алек, Лиз, Уилл, Эл и я. Наша маленькая стая. Друзья не разлей вода.

Сейчас я даже видеть Уилла рядом с собой не хочу. Он хмурится и выглядит так же, как в самый первый день, когда мы только встретились. Новенький парень, рыдающий у входа в класс после того, как мистер К. поймал его в пуантах. Я тогда его утешила. Ощущение, что все это было в какой-то параллельной реальности.

Специально задеваю кий Анри, когда прохожу мимо.

– Пардон. – Он извиняется.

Анри стоит так близко, что я чувствую запах шоколада, который он недавно ел.

– С дороги, – говорю. – Мешаешься.

– Нет. – Он обводит меня глазами с головы до пят. – Это ты мешаешься – я не промазал.

Элеанор тянет меня за руку:

– Пойдем уже отсюда!

Я оглядываюсь на нее и замечаю, что Алек на нас смотрит. Его рука замерла на струнах. Отлично. Значит, ему не все равно.

Толкаю Анри в грудь:

– Я что, должна тут всю ночь стоять?

Решаю немного пофлиртовать, улыбаюсь. Это все так забавно.

– А что, это так плохо? – Мне кажется или он кокетничает? – Или позовешь меня с собой? Так ведь вы и поступаете, да?

Анри стряхивает мою руку со своей груди и чуть сжимает ее, но я вырываюсь. Поднимаю голову и собираюсь пройти мимо. Он – ничто. И никто. А вот то, что он танцует со мной, прибавит ему важности в нашей школе.

– Да ты ничего не знаешь ни обо мне, ни об этом месте, – говорю громко, чтобы все услышали.

– Я уже видел таких, как ты. В Парижской опере таких полно, – отвечает Анри. – Ты не особенная. И я знаю о тебе все.

Он склоняется к моему уху, и я вспыхиваю. Смотрю на него с выражением «Ничего ты не знаешь». Надеюсь, что лицо меня не выдаст. Ведь на самом деле я знаю, что он имеет в виду.

Алек проходит мимо нас, даже не остановившись, не спросив, в порядке ли я. Буравлю взглядом его спину. Почему он не остановился? Даже Элеанор от меня отодвинулась, оставила один на один с этим французишкой.

– Мне многое известно, Бетт Эбни. Такого, чему бы ты не обрадовалась. И я намерен доказать это. Показать всем твое истинное лицо. – Его пальцы скользят по моей ключице.

– Не трогай меня!

Он что, правда что-то знает? Я не могу пошевелиться. Анри смеется:

– Твои секреты в безопасности. Хотя… может, не навсегда.

Элеанор отходит. Наконец-то. Она хватает меня за руку и тянет прочь, подальше от Анри. Я точно в забытьи и позволяю ей меня тащить до выхода из школы. Даже пальто не надеваю, перед тем как выйти на холодный ноябрьский воздух.

– Что случилось? – спрашивает Элеанор, но я никак на нее не реагирую. Все мысли заняты обвинениями Анри. И еще Кэсси. Как о ней теперь не думать…

Я опускаюсь на ступени – ноги совсем не держат. Мы вместе завязли во всей этой фигне. Я подумала тогда, что подружиться с Кэсси – гениальная идея. В конце концов, она кузина Алека из Королевской балетной школы, приехала завоевывать Нью-Йорк – так она всегда говорила с этим своим смешным британским акцентом. Думала, что это звучит мило. Она была всего лишь очередной новенькой, от которой избавиться – раз плюнуть. Но ко всему прочему Кэсси божественно танцевала, и было ужасно тяжело смотреть на то, как она крадет мои роли. А они были моими по праву, ведь я тренировалась с пяти лет.

В апреле я сидела в студии «Б», наблюдала за тем, как Кэсси репетирует весеннюю «Сильфиду» со Скоттом Бетанкором, парнем постарше, которому практически было гарантировано место в труппе. Мама сделала все для того, чтобы я туда попала, – наверное, после того, как обвинила мистера Лукаса и мистера К. в том, что они выбирают любимчиков. Она всегда знала, как правильно применить свое влияние.

Скотту в тот день нелегко давались подъемы, потому что Кэсси вся была зажата, подбирала живот и вздрагивала от прикосновений.

– Позволь ему держать тебя! – кричала Морки.

Кэсси пыталась подстроиться. Стоило чуть надавить, и вся ее красота словно угасала. Я старалась не ухмыляться. Старалась не показывать, что наслаждаюсь тем, как Кэсси разочаровывала учителей. Я должна была получить эту роль. Должна была. И мне было радостно видеть, как на глаза Кассандры наворачиваются слезы.

Морки хлопала в ладоши, отбивая ритм поверх музыки.

– Балет – как женщина, – проворчала она и продолжила упрашивать Кэсси, чтобы та доверилась Скотту: он должен был держать ее за бедра, ведь она была такой высокой.

– Он ведь старается, чтобы все выглядело идеально. А ты ему не доверяешь.

Уилл проскользнул в студию, пока Кэсси и Скотт пытались доказать, что в самом деле могут танцевать, как две части одной души. Он сел рядом со мной и широко улыбнулся. И я знала, что у него на уме. Не хотела уточнять, но все же спросила:

– Ты что тут делаешь?

– Мистер К. сказал, что я буду дублером, – выпалил Уилл так быстро, словно сдерживал крик.

– Как? Когда? И ты мне не сказал!

А ведь он был одним из моих лучших друзей. Мог бы хоть сообщение отправить.

– Два дня назад. Не хочет сглазить.

– Я так за тебя рада, – прощебетала я, но где-то внутри меня развернулся клубок зависти. Я глянула туда, где за стеклом стояла Лиз: она пялилась на Кэсси. И я вспомнила все наши ночные разговоры, когда мы втроем планировали немного с Кэсси поиграть.

– Это официально? Ну, с кастингом?

– Ага, – сказал Уилл, наклоняясь еще ниже в растяжке.

– То есть отозвать уже не смогут? Никаких «ну, посмотрим, как покажешь себя на репетициях, а то вдруг облажаешься»? – прошептала я. В голове вызревала идея.

– А что?

Уилл сел, и я притянула его чуть ближе. Мы столько времени провели, сидя вот так, делясь секретами и сплетнями. И планами проделок. Я пригладила его рыжие волосы и заодно вспомнила, за что он мне так нравился: он был вдумчивым и уверенным. Уилл всегда был готов прийти мне на помощь.

– У меня просьба, – выпалила я тем тоном, которому он не умел отказывать. – Ты мне должен за тот раз, когда твоя мама поймала тебя с Беном, и за тот раз, когда тебе понадобился викодин, и…

Он нахмурился и закрыл мне рот ладонью.

– Ладно-ладно. Что тебе нужно? – прошипел он раздраженно.

Я укусила его за палец.

– Урони ее, – прошептала я так быстро, чтобы и сама не смогла передумать. – Всего разок. Чуть-чуть. Несильно.

Уилл сморщил нос – явно осуждал меня.

– Есть же список замены в случае травмы. – Я сама не могла поверить в то, что действительно все это говорю. Я словно наблюдала за собой со стороны. За альтернативной версией себя, которая могла творить все, что ей вздумается.

– Ты мне должен. Твоя мама думает, что мы встречаемся. Я все еще иногда пишу ей, ты знал?

Между нами повисла неловкая пауза. Я уж думала, что он никак не отреагирует. Что я наконец добила его и разрушила нашу дружбу. Но я сохраняла ледяное спокойствие – на одной силе воли, которой славятся женщины нашего рода, – хотя внутри все переворачивалось. Уилл не должен был даже раздумывать. Я легонько погладила его по ноге:

– Прошу.

У меня дрожали руки, и я посмотрела на Морки и Виктора. Они оба стояли за пианино. Уилл начал было что-то отвечать, но я его прервала:

– Давай же, ты должен.

Я улыбнулась, чтобы как-то это все смягчить. Алек всегда говорил, что улыбка меня красит.

Кэсси подбежала к нам и опустилась рядом до того, как Уилл успел мне ответить. Мы замяли наш разговор, и я чувствовала себя потерянной, балансирующей на краю. Кэсси немного пожаловалась на то, что накануне выпила и чувствовала себя не очень. Я притворилась, что сочувствую ей, но да ладно! Только она одна умудрилась получить роль солистки из всех девчонок группы Б! Я совсем ей не сочувствовала.

Морки позвала их в центр. Уилл оглянулся на меня, и я уж хотела сказать ему, чтобы он не делал этого, что я жалею, что вообще заговорила о его гомофобной матери. Но из моего рта не вылетело ни слова. Я должна была танцевать роль сильфиды. Должна была идти по стопам Адель, балетного чуда. И это падение могло помочь мне в исполнении мечты.

В тот миг, когда Кэсси выскользнула из рук Уилла, я улыбнулась ей – так мило, чтобы она никогда в жизни не забыла, кого ей следует благодарить и бояться.

Вспоминаю об этом, и спина покрывается мурашками. В тот вечер мне снились кошмары. Настоящие кошмары, после которых просыпаешься с криком, запутавшись в одеяле, и тонешь в отчаянии. Оно было таким глубоким, что мне пришлось разбудить Элеанор. Она принесла мне воды и мокрое полотенце, словно я была ее ребенком, а не подругой. Моя мать никогда для меня подобного не делала. Но присутствия Элеанор было недостаточно. Я должна была разделить с кем-то ответственность за содеянное. Должна была сбросить удушающий вес. Алеку я сказать, конечно, не могла. Он был слишком хорошим, слишком правильным, к тому же кузеном Кэсси. Он бы меня возненавидел. С Уиллом поговорить я тоже не могла. Он ясно дал мне понять, что мы должны забыть о том разговоре. Что это был несчастный случай.

И я рассказала все Элеанор. Умоляла ее убедить меня, что все в порядке. Заставила пообещать, что она никому не расскажет. Никогда-никогда.

Я в жизни не была с кем-то настолько честной, но только так можно было выбраться из паутины вины и паники, которая меня опутала. Элеанор обняла меня и сказала, что все понимает. Я плакала в ее подушку. Спала в ее кровати, в ее объятиях. Мы больше не заговаривали о той репетиции. Я каждый день ждала, что меня потащат в офис на разбирательство, но этого не произошло.

Но как мне все это забыть? Никак, конечно.

Элеанор сжимает мне руку и шепчет:

– Анри ничего не знает, Бетт.

Даже если она врет, мне все равно становится чуть легче оттого, что никто никогда не узнает.

Позволяю Элеанор увести меня наверх. В комнате я сворачиваюсь в клубок и остаюсь наедине с воспоминаниями и белой таблеткой, которая должна меня от них избавить.

15. Джун

После репетиции мы собрались в большом зале рядом с холлом. В этой комнате множество окон на потолке, и потому она напоминает мне солярий, в который мы ходили однажды с матерью. Отсюда видно ночное небо, и у меня б дух захватило, если бы я не наблюдала вместо этого за медсестрой Конни, Морки и мистером К. Они шепчутся на виду у всех, переглядываются, а это значит, что нас ждет серьезный разговор. Вокруг меня обсуждают репетицию, но я просто не в силах. Пусть уже скажут, зачем они нас тут собрали. Должно быть, это что-то очень важное, раз нам не позволили сначала поесть, сделать домашку и пойти наконец поспать. Они не любят нарушать наш привычный распорядок дня. Может, какие-то изменения в касте?

Не люблю сюрпризов.

Джиджи садится рядом со мной. Она вся на нервах, дерганая, и я думаю, заметила ли она свою медицинскую карту в Свете? Знает ли она, что это я ее туда повесила? Может, и знает, но пока молчит. Не стоило быть такой небрежной. Я заглядывала в кладовку, и никакой карточки на стене не было. Кто-то ее снял.

Рассматриваю ее грудную клетку. Интересно – у нее больное сердце, почему же это совсем незаметно? Я не очень разбираюсь в медицинских терминах, но, даже просто взглянув на ЭКГ, я поняла, что у нее серьезные проблемы. И мне даже стало жаль ее. На секунду.

– В чем дело? – спрашивает она, расправляя пучок и выпуская на волю свои дикие космы, и меня тут же накрывает запахом кокосового масла. В животе урчит.

Я пожимаю плечами. Не хочу с ней говорить. Концентрирую все внимание на мистере К.

Корейские девочки проходят мимо. Сей Джин чуть задерживается рядом со мной.

– Ох, не строй из себя недотрогу, Джун. Не игнорируй свою соседку. – Она подмигивает Джиджи так, словно они старые приятели. – Ты же знаешь, почему нас здесь собрали.

– Иди давай, Сей Джин, – отвечаю, не поднимая на нее глаз.

– Такие, как ты, только зря время теряют, – добавляет Сей Джин, опускаясь на пол недалеко от нас.

Мистер К. трижды хлопает в ладоши – он всегда так привлекает внимание.

– Отнеситесь к тому, что мы скажем, со всей серьезностью. Это очень важно. Вы – танцоры. Ваши тела – ваш наиглавнейший инструмент. Они священны, и за ними нужно следить с должным тщанием. И я должен принимать сложные решения и действовать, если вы этого не понимаете. Лиз больше не будет учиться с нами.

Все в комнате начинают оглядываться, ища ее глазами – будто мистер К. шутит. Отсюда мне видно, как Бетт зажимает рот рукой. Ну да, конечно, как будто она ничего не знала.

– Она не вернется, и мы выберем кого-нибудь на замену. Кто-то должен станцевать партию Арабского Кофе. Также мы сделаем пару перестановок и добавим в балет Арлекина, как в прошлом году. Так что не расслабляйтесь.

Комната взрывается громким шепотом. Мистер К. машет рукой, заставляя всех замолчать.

– Если вы вдруг почувствовали, что уже добились всего и забрались на самый верх, – значит, вы утратили страсть. И тогда у вас только один шаг – уйти со сцены.

Потом он указывает рукой на медсестру Конни, и та выходит вперед.

У меня прихватывает живот. Кусаю губы и впиваюсь ногтями в колготки. У меня плохое предчувствие.

– Мы также хотим сделать пару заявлений касательно здоровья перед премьерой «Щелкунчика». – Голос медсестры Конни совсем не такой глубокий и приятный, как у мистера К. Сорок балерин хмыкают и теряют к объявлению всякий интерес.

– Нам всем это известно, но давайте повторим правила. Если вы будете весить меньше положенного, то отправитесь домой. Без вопросов. Без объяснений. Таких танцоров мы здесь не потерпим, какими бы талантливыми они ни были.

Я предпочитаю прямоту мистера К. изворотливости медсестры Конни – вечно она юлит и ходит вокруг да около. Но она добилась своего. Я чувствую пустоту внутри себя. За ушами скапливается пот. Лиз уехала. И на ее месте могла быть я. На прошлой неделе я снова была слишком близка к нижней отметке. Я чувствую на себе взгляд медсестры.

– Посмотрите на мой первый постер с пирамидой еды, – продолжает она, и я не могу сдержаться – вздыхаю. Да, она смотрит на меня, но я не могу сделать вид, что мне это реально интересно. Только не снова.

Медсестра Конни и Морки обмениваются взглядами, и Конни уже в который раз рассказывает нам о важности той или иной еды. У нее в руках диаграммы: рацион для каждой отдельной мышцы, правильное соотношение веса и роста, предостережение об опасности диетических чаев. Она в красках описывает, что происходит с девочками, которые морят себя голодом: у них выпадают волосы и зубы, отказывают почки, кости теряют прочность, щеки – румянец. Последствия голодания я представляю так ярко, как последствия крушения поезда и автомобильных аварий. Я смотрю на свои руки и стараюсь не представлять ничего из вышесказанного.

Морки стоит, скрестив руки на груди, и никак не показывает, что согласна. Или не согласна. Мне всегда казалось, что они с медсестрой Конни находятся в постоянной битве за наши тела. За мое тело. И Морки всегда выигрывает. Балет слишком важен. Русским нужны идеальные танцоры, и это самое главное. Пока не переходишь черту, как Лиз. Пока сохраняешь контроль.

Я стараюсь не вслушиваться в эту дурацкую речь. А вот Джиджи внимательна. Она даже делает пометки в блокноте. Записывает! И так сосредоточенна, что высунула кончик языка. Я тут же решаю, что она не просто меня раздражает – я ее фактически ненавижу. Все те приятные моменты, которые мы делили, все то время, когда я могла практически назвать нас друзьями, – все теперь в прошлом. Каждое движение ее руки, каждое движение пальцев заставляет меня вздрагивать.

Медсестра Конни сворачивается только через полчаса. Она заглядывает в глаза каждому из нас, пока раздает брошюры. Надо мной она практически нависает.

– Прочитай это, Джун, хорошо? – шепчет она достаточно громко, чтобы все вокруг услышали. Если бы она была настоящей медсестрой, она бы не стала выставлять меня напоказ перед всеми. Есть же какая-то врачебная этика.

– Тебе нужно над собой поработать, – заканчивает она и покровительственно опускает мне на плечо руку.

Считаю до двадцати. Она ждет, как я отреагирую. Словно Конни решила, что с места не сдвинется, если я не подниму голову. Косметика плывет. Я сдаюсь и поднимаю взгляд. И медсестра проходит дальше.

Вылетаю из зала, делая вид, что не слышала вопрос Джиджи, иду ли я в комнату. Вбегаю в ближайшую студию, чтобы успокоиться. Никто не должен видеть меня в таком состоянии. Еще подумают, что мне есть дело до того, что говорит медсестра. Нужно собраться. Нужно показать им, что они обязаны дать мне роль, раз намереваются сделать пару перестановок в «Щелкунчике».

Кладу ногу на станок, делаю растяжку, вдыхаю и выдыхаю, пока боль в мышцах не исчезает. Думаю о Лиз и о цифре, которую показали ей весы. Должно быть, она была очень маленькой. И я изо всех сил стараюсь не завидовать.

Интересно, как быстро она собрала вещи? Если Лиз попробует поступить в другую балетную школу, оттуда наверняка позвонят мистеру К., и тогда ей вообще могут запретить танцевать. Такое не забывают.

Меня передергивает. Слышу смех Сей Джин и других девочек, когда они проходят мимо студии. Улавливаю часть разговора.

– Мне нужно успеть принять душ. Джейхи почти здесь. Он меня убьет, если я опоздаю. – Сей Джин говорит громко, чтобы все вокруг знали о ее планах на вечер. В этом вся она. Слышу, как другие девочки верещат от восторга. Еще бы, большие планы! А ведь даже не выходные! Это не может не восхищать. Они ходят за Сей Джин, как утята за уткой, и кричат о том, какой Джейхи офигенный, какие у него ровные зубы и как он силен, хотя вовсе не танцор. Идиотки. Раньше я завидовала Сей Джин. Думаю, она об этом догадывалась: выводила Джейхи перед всей школой как на парад. Но я-то знала, что она все делает напоказ. А еще я обладала силой, способной разбить ее идеальную жизнь на кусочки. Но я выше этого. Ведь мы когда-то были jeol chin. Лучшими друзьями.

Жду, пока все они уйдут, и спускаюсь на лифте в подвал – туда, где Сей Джин всегда встречает Джейхи, чтобы провести его внутрь. После комнаты отдыха – кабинет медсестры, и в нем есть дверь, которая ведет к мусорке. Еще там пожарная лестница и запасный выход с неработающей сигнализацией. Там он ее наверняка и ждет.

На протяжении всего восьмого класса мы ждали его вместе с ней, высматривая его макушку в темноте. Она всегда говорила, что поначалу Джейхи ей не нравился, а встречаться с ним она начала потому, что ее заставила мама. Еще раньше она встречалась с белым парнем, Шейном, который выпустился в прошлом году. О нем Джейхи вряд ли знает. А теперь Сей Джин вроде как любит его.

Я жду у окна. Не представляю даже, что я ему скажу, и весь этот план-саботаж начинает выглядеть смешно. Не стоило сюда спускаться – меня всю трясет. Но другой возможности может и не представиться.

Я не успеваю прокрутить весь диалог в голове – из темноты выплывает тень, а потом лицо в обрамлении взлохмаченных черных волос. Очки в черной оправе чуть съехали на нос – он никогда их не поправляет. Меня бросает в жар. Я все еще помню, каково это – любить Джейхи. Он замечает меня и морщит лоб. Я открываю дверь.

– Привет.

– Привет. – Он осторожно проскальзывает внутрь, стараясь меня не задеть. – Ты что тут делаешь? Где Сей Джин?

– Наверху. Нас задержали после репетиции.

– А. – Он переступает с ноги на ногу.

– Я тут тренировалась, – вру.

Джейхи смеется:

– Серьезно? И сколько жмешь?

Шутит. От его хриплого насмешливого голоса у меня по всему телу бегут мурашки. Какой-то он со мной слишком милый.

– Поспорим, ты и пятидесяти килограммов не поднимешь. – Он улыбается. – А вот весишь наверняка столько.

Его слова попадают в точку, и я не могу сдержать слез – начинаю тут же реветь в три ручья. Мне уже и не вспомнить, когда я в последний раз плакала, – и от этой мысли я начинаю плакать еще сильнее. Такого я определенно не планировала.

– Прости, Джун. Я не… Я просто…

Джейхи меня обнимает. Он такой теплый. Такой сильный. Я зарываюсь лицом в его худи и вдыхаю запах пряного одеколона, чтобы унять дрожь. А он все продолжает извиняться и пытается меня успокоить, но я будто застыла. Он спрашивает, может, стоит позвать кого-то или позвонить моей матери. Я не отвечаю. И тогда он затыкается, гладит меня по волосам, крепче сжимает в объятиях – словно уже делал это прежде. Сжимает так крепко, что мне кажется – сейчас я могу исчезнуть. Джейхи каким-то чудом сглаживает все мои углы.

Я поднимаю голову. Выгляжу наверняка ужасно – со всей этой потекшей косметикой. Внутри тоже разваливаюсь. Хочу спросить его: «Почему ты исчез? Почему выбрал ее? Разве мы не были друзьями? Ты веришь в то, что она про меня наговорила?»

– Моя halmeoni постоянно о тебе вспоминает. – Он пытается изобразить акцент своей бабушки: – Где та маленькая девчушка со слишком светлыми волосами?

Она постоянно повторяла, какие у меня светлые волосы – слишком светлые для кореянки. Бледные, пепельно-коричневые. Я не смогла признаться ей, что мой отец – белый.

Джейхи не отвечает на вопросы, которых я не задаю, но заставляет меня улыбнуться. Мы смеемся, и я икаю. Он стирает слезу с моей щеки, и я снова чувствую себя маленькой девочкой, которая играла в его подвале.

– Из-за балета ты грустишь. Раньше ты такой не была.

– А какой я была?

– Яркой, – отвечает он, и это так странно звучит. Странно, но правильно.

Он не успевает объяснить, что имел в виду, – я наклоняюсь и целую его. Вот и он, мой первый поцелуй с мальчиком. Быстрый и осторожный, словно он вот-вот исчезнет, выскользнет из моих объятий. Но он не исчезает. На вкус он как корица. Джейхи не отталкивает меня и не прижимает ближе, но я чувствую, как он подается вперед, и точно знаю, что он только что ответил на мой поцелуй.

16. Джиджи

В субботу утром меня будит солнечный свет. Под ним и мои бабочки расправляют крылья. Их тени мелькают у рамы. Я вспоминаю, как отец принес домой мой первый инсектарий.

– Это на удачу.

Он поставил стеклянную коробку на окно моей спальни. Мне тогда исполнилось восемь, я была на больничном режиме и проводила дни и ночи, лежа в кровати в ночной сорочке, наблюдая за проносящимися мимо окна троллейбусами.

– Зачем мне удача? – Я прижалась носом к стенкам инсектария и подумала, получится ли научить бабочек использовать мои кудряшки в качестве насеста.

– Немного удачи никому не помешает. – Он подвинул контейнер, а я продолжила следить за монархами. – Некоторые люди верят, что бабочки – это души умерших. Те, что захотели вернуться.

Я смотрела на этих мелких созданий круглыми глазами. Вдруг среди них моя бабушка? Или учительница третьих классов, миссис Шарлотта? Неужели люди и вправду становятся бабочками после смерти?

Сейчас я думаю о Кэсси. Я не знала ее, и она не умерла, но разве это не хуже смерти – быть запертой там, где ты больше никогда не сможешь танцевать?

Стучу по стеклу и здороваюсь с двенадцатью малютками, которые пересекли страну от края до края вместе со мной. Достаю два цветка из букета, который послали мне родители после того, как я сообщила им о роли феи Драже, и кладу внутрь клетки. Монархи щекочут мне руку и садятся на лепестки, привлеченные сладким нектаром.

– Вот так, крошки мои, – говорю я, а потом понимаю, что Джун все еще в кровати. Я слышу ее дыхание. Как так вышло, что она все еще спит? Совсем на нее непохоже. Обычно она прибегает в студию раньше меня.

Джун не верит в здоровый сон по выходным. И я привыкла к одиноким воскресным и субботним утрам.

Проверяю телефон. Может, мне написал Алек? Вздыхаю. Да, он порвал с Бетт, но что это значит для нас? Мы переписываемся, отрабатываем наши па, но это все. Пришло только сообщение от тети Лиа: «Мама записала тебя к доктору на 9:30. Прости! Приду в 8:30».

Какое разочарование. Кладу телефон на стол, рядом с корзинкой, полной крошечных бумажных индюшек со смешными рожицами. Перевожу взгляд на календарь. Здесь, в школе, легко потерять счет дням. На следующей неделе День благодарения.

Кто притащил сюда этих индюшек? Ищу на столе записку или что-то вроде того…

– Это от Алека, – шепчет Джун.

Я подпрыгиваю на месте, но не поворачиваюсь. Она ненавидит, когда ее будят.

– Прости, – шепчу в ответ, но она переворачивается на бок и молчит.

Я зажимаю себе рот, чтобы Джун не увидела моей улыбки. Трогаю свернутых из бумаги птиц, провожу пальцами по каждому сгибу. Мне так хочется все ей рассказать! Когда я только приехала сюда, я мечтала с ней подружиться. Но мы и двумя словами не перемолвились. Она ужасно непредсказуемая. В последнее время ее почти невозможно прочесть, мы даже перестали вместе есть или ходить на репетиции.

Выхожу из комнаты. Принимаю душ, но мысли об Алеке меня не покидают. Провожу пальцами по губам, вспоминаю наш поцелуй в Свете. Сердце стучит как бешеное, но это так приятно. Даже не пытаюсь успокоиться. Не контролирую дыхание. Струи воды ударяют меня меж лопаток, я закрываю глаза и представляю, каково это – почувствовать его губы на том же месте.

Я еще никого так не хотела, и уж тем более парня, настолько опасного для подобных желаний. Сегодня утром я просто тону в мыслях об Алеке. Как такое скрыть? У моего желания собственная жизнь, оно дышит и рвется наружу. К тому же мне совсем не хочется его останавливать.

Там, дома, мальчишки пытались со мной дружить: рыжеволосый Роберт, единственный мальчик, приходивший ко мне на дни рождения; скейтбордист Ноа, который пригласил меня на выпускной бал в восьмом классе, и Джамал, оставлявший записки в моем шкафчике на протяжении всего десятого класса. Но я никогда не обращала на них внимания, все мое время занимали частные уроки танца. Но Алека невозможно игнорировать. Хотя стоило бы беспокоиться о Бетт…

Спускаюсь на четвертый этаж к комендантам и жду тетю Лиа, хотя она, скорее всего, опоздает. Как всегда. На дальнем диване сидит Уилл с пакетом льда на вытянутой ноге.

– Что случилось? – спрашиваю, не успев как следует подумать.

Сначала он даже глаз не открывает. И я повторяю вопрос. Уилл поворачивает голову и поясняет:

– Это превентивное. Каждый день сижу с этой штукой – не важно, есть травма или нет. Помогает против воспаления.

Голос у него резкий, словно он не в настроении. Неудивительно, что он так восхитительно танцует.

– Зачем ты так рано встал? – спрашиваю, чтобы просто не молчать.

– Зачем? Да я всегда рано встаю, – бормочет Уилл.

Он – лучший друг Алека, но это все, что я о нем знаю. Это и еще то, что мистер К. постоянно им недоволен, хотя Уилл блестяще выступает.

– А ты куда собралась? – Он окидывает взглядом мои джинсы, свитер и пальто.

Я краснею и чуть не выдаю ему всю правду. Но это было бы ужасно глупо.

– На завтрак с тетей.

Это ведь не вранье. Мы наверняка где-нибудь перекусим – после визита к врачу.

– Все мальчишки так рано встают по субботам? – Я надеюсь, что Уилл расскажет что-нибудь про Алека. Вдруг он тоже не спит?

Уилл улыбается так, словно сейчас начнет рассказывать мне какой-то жуткий секрет в самых ярких подробностях.

– Он ведь тебе нравится, да?

– Кто? – Я прекрасно понимаю, что он имеет в виду Алека. Но Уилл мне не друг, и я не уверена что ему стоит об этом знать.

– Не притворяйся. Он мне все рассказывает, знаешь ли.

Краснею еще гуще и отворачиваюсь.

– Так что, нравится?

– Может быть.

– Ты непохожа на Бетт и потому нравишься мне. Может, составишь ему достойную пару.

Он перекладывает пакет со льдом на колено и поправляет волосы. Джун за глаза называет его Морковкой. Из-за цвета волос, конечно.

– Да, может, вы будете хорошей парой… – повторяет Уилл.

– Ну да… – Не представляю, как я должна на такое реагировать.

– Бетт – та еще сучка. Абсолютная пустышка. И это она написала ту хрень на зеркале. Я эту розовую шанелевскую помаду везде узнаю. Она бы в ней спала, если бы могла. Считает, что ей дофига идет.

– Правда? – удивляюсь я, хотя и так догадывалась, что это она.

– Да ладно тебе… Передо мной-то не юли. Ты ее тоже подозревала. Мы все подозревали. – Уилл пытается выглядеть обеспокоенным, но в то же время улыбается. – Это ее почерк. Поверь. Все подколки так или иначе связаны с ней.

В этом есть смысл. И раз уж это Бетт оставила мне послание на зеркале, то что помешало бы ей повесить нашу с Анри фотографию или мои медицинские записи в Свет? Может, стоит с ней поговорить?

– Зачем она это делает?

– Я даже оправдать ее толком не могу. Или обвинить во всем ее чокнутую семейку. Дело в том, что эта школа… – Уилл окидывает взглядом стены, словно опасается, что они подслушают его откровения. – Тут все показывают свое худшее лицо. Это место словно взывает к нашей темноте. Даже я делал то, чем совсем не горжусь. – Он перекладывает лед на другое колено и продолжает: – Может, виноват балет. Не знаю… Здесь ведь есть место только для одной звезды. Остальные не имеют значения. Они только фон, милые украшения. Бетт всегда была здесь звездой. Как ее сестра. Наследственная слава, все такое. Пока ты не появилась, конечно. Мне это нравится. Нравится, что ты – другая.

Вот оно. Опять это слово.

– Другая – в смысле черная? – Лучше спросить напрямую.

– Нет. – Уилл качает головой и смеется. – В смысле, ты не пойдешь по головам, чтобы забраться наверх. Ты просто хорошо танцуешь. Тебе не нужно строить козни. Ты не отчаялась. Ты – не Бетт.

– Тогда почему все ее так любят? Даже Алек.

Уилл тяжело вздыхает:

– Они были вместе столько, сколько себя помнят. С самого поступления. Мне пришлось уживаться с ними как с парой лет с шести.

Представляю шестилетних Бетт и Алека – два маленьких блондина, идеально подходящих друг другу. В животе неприятно холодеет. Не хочу соревноваться с ней и в этом, мне достаточно студии и сцены. Я такая глупая. Мы с ним никак не можем быть вместе. Нужно сейчас же прекратить о нем думать.

Уилл рассказывает об их детстве. Я вспоминаю, как мама завешивала стену моими фотографиями: непослушные локоны, коричневая кожа, яркие щеки, заляпанные грязью и песком платьица и краска на руках. Я – не из тех, кто может стоять рядом с Алеком. А вот Бетт может. Мы с Алеком – как два неподходящих друг другу кусочка пазла.

– Ты… ты для него целый мир, Джиджи.

Уилл старается изобразить участливую доброту, но почти у самой поверхности в нем кроется горечь и в то же время удовлетворение. Глаза блестят, а уголки рта чуть подняты.

– Каково это? – вдруг спрашивает он.

– Что именно? – сдвигаю брови.

– Быть рядом с ним вот так?

Я не нахожу ответа. И никак не могу понять, о чем думает Уилл. Пытаюсь сказать хоть что-то, но не выдавливаю ни звука.

На столе звенит телефон. Появляется комендант.

– Джиджи, твоя тетя почти здесь, – говорит она.

– Будь осторожна. С Алеком. Да и со всеми.

Уилл встает и уходит, а я остаюсь, голова гудит от кучи новых открытий, и эхом звучит предостережение. Мозг плывет – цветочный запах одеколона слишком сильный. По спине пробегает дрожь.

Тетя Лиа выходит из лифта.

– Ну что, готова, дорогая?

Она сжимает меня в объятиях, чуть раскачивая – как и всегда. Ее волосы пахнут совсем как мамины – маслом ши и цитрусовыми. И в этот момент меня накрывает жуткой тоской по дому, по воскресным завтракам, аромату папиного кофе и звуку его голоса, когда он читает вслух газету – для матери, которая рисует.

Тетя Лиа расписывается в книге учета у охранника за то, что забирает меня, и мы идем к метро. Она держит меня за руку, совсем как тогда, когда я была маленькой, и я позволяю ей. У нее такие же руки, как у мамы, – тонкие коричневые пальцы и пара веснушек на одном из них, недалеко от ногтя. Ветер приносит запахи земли и листвы. Вот бы пойти в парк, а не к доктору, который так благосклонно согласился принять меня в субботу.

Мамы толкают впереди себя коляски. У входа в метро запах жареных каштанов становится почти невыносимым. Мы спускаемся к поездам. Тетя Лиа сжимает мою ладонь.

– Замечталась что ли? Какая-то ты тихая сегодня. Как дела в школе? Как танцы? Мальчики? – Мы проходим через турникет и ждем поезд. – Там вообще есть такие, которым девочки нравятся?

Я смеюсь:

– Конечно. Это ж стереотипы…

Думаю об Анри и Алеке, о том, как мистер К. их загонял, чтобы взрастить в них мифическую русскую маскулинность. А потом вспоминаю Уилла и как к нему относятся из-за того, что он гей. Ему никогда не дадут танцевать главную роль, только не в этой школе, будь он хоть в три раза лучше всех остальных. Интересно, думают ли так же и обо мне? Из-за моего цвета кожи?

– И как ты? Ну, чувствуешь себя после занятий?

– Нормально.

Незачем отвечать развернуто. По голосу понятно, что она волнуется. Мне и родителей хватает.

– Я в порядке, – повторяю.

Вопросы тети тонут в шуме приближающегося поезда. Мы едем до Таймс-сквер. Людей здесь целая куча, в меня постоянно врезаются, и я стараюсь не отставать от тети Лиа. Повсюду сверкают рекламные щиты. Залипаю на плакаты бродвейских постановок. Я так ни разу и не видела ни одной. Я вообще мало что видела в этом городе – только местность возле школы и квартиру тети в Бруклине. Она постоянно зовет меня на прогулки, но я слишком занята – занятиями и репетициями. И еще Алеком. Но этого ей знать не стоит.

Следую за ней сквозь толпу людей. Мужчины и женщины протягивают мне всякие ненужные вещи, просят купить. Другие выпрашивают мелочь. У толпы свой пульс, свой ритм, свои волны – и они толкают нас в сторону сердца Таймс-сквер. Мы сворачиваем с Бродвея. Подходим к офису доктора, и я как наяву чувствую запах йода, холод инструментов на груди и слышу писк машин. Ладони потеют, сердце сильно стучит. Здесь, в Нью-Йорке, я еще ни разу не была у врача. Да и в Калифорнии, до отъезда, была давно, в августе.

– Не волнуйся, все быстро закончится, ты и не заметишь. – Тетя Лиа гладит меня по спине. – Обещаю.

Внутри я стараюсь не глазеть по сторонам.

– Тетя подождет за дверью, а ты пока переоденься, – просит медсестра. – Доктор Ханна уже ждет тебя.

Она достает из ящика бумажную накидку и кладет на стол. Не могу на нее даже смотреть, ведь совсем ничего не скрывает.

– Та сторона, что более открыта, – перед, – напоминает медсестра и закрывает дверь.

Я переодеваюсь. Заходит доктор, а потом и тетя.

– Хочешь, чтобы я осталась, дорогая?

Киваю. Она садится у двери.

– Здравствуй, Жизель, меня зовут доктора Ханна, – представляется мужчина в белом. Он поглаживает свою густую черную бороду.

Я прикрываю грудь и жму ему руку.

– Приятно познакомиться. – Он достает стетоскоп и греет его. – Значит, ты балерина?

– Да.

Он руками показывает, чтобы я убрала руки – так он сможет послушать мое сердцебиение.

– Волнуешься?

Я снова киваю.

– Не стоит. Ты ведь такие процедуры уже миллион раз проходила. – Доктор кладет руку мне на плечо. Он прав: я переживаю их каждые шесть месяцев с тех пор, как родилась.

– Расслабься. – Он хватает трубку с полки. Она пахнет латексом. – Отодвинь-ка накидку.

Краснею. Смотрю в потолок и опускаю руки. Он мажет противной прозрачной мазью чуть пониже ключиц. Каждый раз, когда его руки приближаются слишком близко к груди, у меня холодеют ноги. Доктор кладет электроды, похожие на маленькие чашечки, мне на кожу. Нажимает кнопки на машине у стола. Монитор загорается – как у компьютера, – и я вижу сверкающую линию моего сердца. Сменяются цифры, и машина издает странный звук, который напоминает мне о морском бризе в Сан-Франциско, только электрическом. Доктор говорит со мной о балете, о том, как ходил на «Лебединое озеро», но я слышу только электронный шум. Пытаюсь успокоиться, чтобы машина не показала ничего странного. Если сердце поведет себя как-то необычно, мне запретят танцевать. Скажут, что это слишком рискованно. Слишком опасно. Слышу голос отца:

– Пирожочек, будь осторожнее. Ты не такая, как все. И это хорошо, конечно, хорошо! Но и плохо тоже.

Диагноз мне поставили еще в младенчестве и тогда же сделали операцию, но я не понимала всей серьезности происходящего, пока не попробовала впервые потанцевать. Мне было четыре. Родители записали меня на чечетку и балет, и когда мне пришлось отбивать ритм в туфлях с металлическими подошвами, я раскраснелась и упала. Учителя ничего такого в этом не увидели, просто подали мне стакан воды и посоветовали отсидеться, но потом рассказали об этом случае родителям. Помню, как мама подхватила меня на руки и сразу же потащила в больницу, даже отца не подождала. Ему пришлось ехать следом за нами на такси. Я читала журналы несколько часов, а потом рыдала, когда врачи приставили ко мне свои холодные металлические инструменты. Казалось, это было так давно, но на деле я все та же маленькая испуганная девочка.

Доктор Ханна щелкает кнопкой. Я больше не слышу своего сердца.

– Вот и все, молодец, Жизель. Одевайся, а потом заходи в офис, я распечатаю твою ЭКГ.

В кабинете он – воплощение профессионализма, и я стараюсь казаться такой же.

– Что ж, Жизель, думаю, не стоит напоминать тебе лишний раз, что за твоей болезнью, дефектом межжелудочковой перегородки, нужно постоянно следить.

И почему он не называет вещи своими именами? Сказал бы проще: «Дыра в сердце – это фигово».

– Сегодня ЭКГ не очень чистая, но ничего особо страшного. Рекомендую избегать стрессовых ситуаций и выматывающих…

– Я должна танцевать, – перебиваю его я.

– А сколько часов в день ты обычно танцуешь?

Я пересчитываю все в голове: утренняя тренировка, репетиция в образе, репертуар и общая репетиция.

– Часов шесть.

И по выражению их лиц я понимаю: нужно было солгать.

– Что ж… – Доктор делает паузу. – Редко кто в твоем состоянии так много занимается. Это ведь довольно опасно, мисс Стюарт. Консультируйтесь с медсестрой после каждого блока занятий. – Он качает головой. – Подумать только, шесть часов…

Он протягивает мне результаты ЭКГ и просит передать их школьной медсестре. Я сворачиваю ленту и кладу в карман, чтобы она там навсегда и осталась. Кто-то копается в вещах медсестры. Лезет в мою жизнь. Это небезопасно.

– Но я не всегда прыгаю, иногда мы просто делаем растяжку или стоим у станка, – мямлю я.

– И все же будь осторожна. С такими нагрузками можешь запросто заработать осложнение. – Доктор встает и подходит к полкам. – Вот, поноси этот монитор. – Он машет маленьким устройством, которое похоже на секундомер отца.

– Я… не хочу это носить, – выдавливаю я.

– Джиджи… – подает голос тетя Лиа, явно рассерженная моими словами. – Если доктор говорит, что так нужно, значит, так нужно. Ее родители точно будут за. – Она поворачивается к доктору Ханне.

– Боюсь, это необходимо, – повторяет он и кладет прибор на стол. – На всякий случай.

Он нажимает на кнопку, и я слышу треск. Доктор объясняет, как включать и как выключать прибор, а потом надевает его мне на руку. Что же я скажу Морки? Что делать, если он запищит в классе?

Стараюсь не заплакать, когда мы уходим из кабинета. Новый монитор сидит на руке как влитой. Мы с тетей не разговариваем всю дорогу, и у дверей общежития я легонько чмокаю ее в щеку и тут же бегу в свою комнату. Падаю на кровать, чувствуя, как монитор врезается в кожу, и наблюдаю за своими бабочками. Сейчас я даже рада, что Джун нет на месте. Эту тайну я никому не могу доверить. Я не хочу отличаться от других – по крайней мере сильнее, чем сейчас. Я ведь черная девчонка. Черная девчонка с монитором. Черная, которой нужно быть осторожнее. Черная, которая не должна быть балериной.

Встаю, срываю монитор и кладу его в стол, туда, где никто не сможет его увидеть. Где я забуду о его существовании.

17. Бетт

Никак не могу оторваться от снежинок за окном. Есть нечто особенное, совершенное в снегопаде первой недели декабря, в день первой репетиции в костюмах. Час назад я приняла таблетку и потому могу направить свое внимание в нужном мне направлении – в данный момент на крошечные белые искры надежды, кружащиеся за огромными окнами театра Коха. Сюда начинают подтягиваться гости, и я чувствую на себе их любопытные взгляды. Они наверняка недоумевают, что это одна из балерин делает здесь, почему не готовится к выходу.

Все остальные уже за кулисами, но вряд ли по мне скучают. К тому же мистер К. еще не появился, так что спешить некуда, нечего переживать по поводу и без и надумывать всякое в переполненной раздевалке.

Раньше я любила танцевать в Линкольн-центре, но Алек все испортил. Обычно он выходил в холл вместе со мной, или же мы зажимались в темном углу и сплетничали. Алек знает целую кучу слухов – в основном от учителей и глав фонда. О разводе мистера К. Алек узнал одним из первых. А я, конечно, второй.

Сегодня я его не видела. Он в самом деле решил обрубить все концы: игнорирует мои сообщения, звонки, любой знак в соцсетях. Я сказалась больной, чтобы не ходить на вечеринку по случаю Дня благодарения в доме Хэмптонов, и это несмотря на то, что у моей пьяной мамаши чуть не случился приступ по этому случаю, ведь пришлось проводить обед дома. А вот Уилл сделал кучу селфи, пока ждал машину, чтобы поехать к Алеку.

Стараюсь вообще об этом не думать. Кладу ногу на подоконник, словно это станок, тянусь, прижимаю нос к коленке. Прохожие, в пальто и высоких сапогах, закутанные в шарфы, почти не обращают на меня внимания. Разве я могу соревноваться в магии первого снега, даже разодетая в костюм Снежной королевы?

Проверяю телефон в миллионный раз. Может, Алек напишет хоть что-нибудь? Например, «Удачи сегодня». Или «Я скучаю. Я совершил ошибку. Не стоило с тобой порывать».

Кидаю телефон в сумку – пофиг, даже если сломаю экран. Адель мне тоже не пишет. Она сейчас летит в Берлин на выставку, посвященную танцам. Мама даже не позвонила. На ужине по случаю Дня благодарения она сказала, что это все не стоит ее нервов. А потом попросила Адель передать ей сладкую картошку. Сестра постоянно извинялась за мать, и от этого становилось только хуже.

К тому же картофель этот осел на моих ляжках. Я каждый год прошу мать не готовить его, но она меня не слушает, потому что Софи, младшая сестра Алека, обожает картошку, а я не могу устоять перед кленовым сиропом и зефиром, которые перебивают вкус овощей. Так-то я сахара почти не ем. Запеканка притягивает меня: ее осенние цвета, сладкие завитки расплавленного зефира. Дрожу, представляя, как сахар оседает на бедрах от одной только мысли об этом блаженстве. Нужно бы закинуться еще одной таблеточкой. Но я вспоминаю, что они как раз закончились.

Достаю из сумки телефон. Алек все еще молчит, потому пишу своему дилеру. Вообще-то никакой он не «мой дилер», просто парень, который живет по соседству и наживается на отчаянных балеринах. Мне бы стоило прекратить ему писать, я видела, к чему это может привести. Слишком часто зависала в компании танцоров из труппы в квартире Адель, наблюдала, как они душат стресс сигаретами, таблетками, диетой, обезболивающими и салатами. Но сейчас – сейчас мне очень нужна еще таблетка. Прошу его принести «Адерол» и удивить меня чем-нибудь посильнее. Ему нравится, что я почти флиртую с ним. Наверняка что-нибудь бесплатно докинет.

Не выдерживаю и пишу Алеку: «Скучаю». И не могу оторваться от телефона.

Делаю пару плие, смотрю на свое отражение в оконном стекле, закутанное в серебро и белизну. Алек наверняка все еще считает меня красивой. Скорее всего.

Телефон пиликает в ответ. Читаю: «Ты справишься, Би».

Это не сильно обнадеживает, зато теперь я хочу его видеть. Немедленно. Отправляю «Можем поговорить?» – до того, как осознаю, что это звучит как мольба.

Ответа нет. Сердце превращается в кирпич, который тут же ухает на пол.

Каждый декабрь Алек приходил на костюмированную репетицию с букетом бумажных роз и целовал меня. Даже тогда, когда мы были совсем маленькими и я не понимала, насколько это прекрасно. Он брал мое лицо в свои ладони, и мы стояли так несколько долгих, нежных мгновений – а потом целовались. Даже в двенадцать этот парень знал, что делает.

Снег усилился, ветер тоже, так что снаружи не видно ничего, кроме белой стены. Пора идти на сцену. Пора делать вид, что мне есть дело до выступления. Пора приготовиться к танцу с Анри.

В зале спокойно, но тут, за сценой, сплошной хаос. Тоненькие девушки снуют туда-сюда на сверхзвуковой скорости, закручивают волосы в пучки, накладывают макияж, повторяют движения, запоминают шаги, и прыжки, и сложные движения ног в ограниченном пространстве. Воздух наполнен ароматами канифоли, лака для волос и грима – запахом балета.

Сглатываю и подхожу к зеркалу. Я не спрашиваю разрешения, не извиняюсь, даже не постукиваю по плечу соседок – мне достаточно поднять голову и сфокусироваться на том месте у зеркала, где я хочу встать, и двинуться к нему в полной уверенности, что танцоры разойдутся и пропустят меня.

Так и происходит. В этом крохи моей оставшейся силы: способность управлять толпой. Иллюзия власти.

Трясущимися руками поправляю помаду, накладываю серебристые тени, серебряным карандашом обвожу глаза, облекаю ресницы в черную полночь. Руки двигаются словно бы сами по себе. Принадлежат ли они все еще мне? Я чуть не выкалываю глаз карандашом, хотя знакома с ним с тех пор, как мне исполнилось восемь – тогда Адель научила меня слегка приоткрывать губы и смотреть вверх, когда красишься.

– Выглядишь изумительно, – пищит в мою сторону одна девочка из кордебалета – так, словно готовилась произнести эту фразу уже пару часов.

– Мы все должны так выглядеть, – отвечаю. – Иного мистер К. не потерпит.

В прошлом году я часто говорила о мистере К. так, словно точно знаю, чего он хочет. И это было легко: мы с ним проводили много времени вместе, так что я всегда могла припомнить какую-нибудь его напутственную фразу или рассказать девочкам о его видении балета. Я знала все об их костюмах еще до того, как их нам показывали. Я знала всю секреты и приоткрывала занавес тайны настолько, чтобы оставить несчастных в нетерпении. Чтобы они желали большего и восхищались мной.

Сегодня я пытаюсь сделать то же самое, но в последнее время мистер К. не говорил мне ничего более личного, чем «Работай больше». Но девочки об этом не знают. Они все еще видят во мне мессию, через которого говорит балетный бог. Видят настоящую Снежную королеву, что появляется из вьюги и предсказывает судьбы.

Громко вдыхаю и аккуратно накладываю тушь по всей длине ресниц. Руки наконец-то перестают дрожать. А потом я слышу музыкальный смех Джиджи.

– Алек! – Ее голос похож на нежное облачко. А следом – легкий полувздох, который сглаживает все углы его имени.

Не выдерживаю – поворачиваюсь. Нахожу их взглядом, и из меня рвется какой-то странный животный звук. Джиджи стоит у зеркальной стены недалеко от входа в раздевалку, а Алек придерживает ее ногу – так осторожно, словно она может разбиться. Разлететься на кусочки, истечь кровью, и слабостью, и болью в любое мгновение. Одна его рука обвита вокруг крошечной, готовой сломаться стопы, а вторая лежит на внутренней стороне ее бедра – Алек помогает ей с растяжкой. Ее нога так высоко, что почти параллельна телу. Они стоят так близко, и на его лице та самая, особенная алековская улыбка. Он не отводит взгляда, даже когда Джиджи опускает глаза и смеется. Алек всегда надежен и силен. Об этом я знаю даже чересчур хорошо.

Тревога растет. Джиджи там, в костюме, который должен быть моим, – сливовом с золотом, расшитом бисером. Парень, который тоже должен быть моим, дышит ей в шею. Моменты, которые были когда-то моими, украдены из-под самого моего носа. Украдены и выставлены на всеобщее обозрение. Камзол Принца не застегнут, и я вижу его обнаженную грудь. Джиджи легонько дотрагивается до кожи, словно делала это уже сотню раз.

Мышцы деревенеют, ноги не слушаются, и я чувствую набранные после Дня благодарения килограммы так же явственно, как тяжесть промокших джинсов. Единственное лекарство, то, что успокоит меня, вернет меня в собственное тело, чтобы я смогла станцевать партию Снежной королевы и снова всех в себя влюбить, – это руки Алека на мне, его шепот, его прежнее отношение. И это обязательно случится. Мы снова будем вместе.

По крайней мере мой костюм прекрасен, и кожа блестит, словно обсыпанная волшебным порошком фей. Я выгляжу по-королевски, пусть совсем не чувствую себя так.

Я справлюсь.

Отхожу от зеркала и направляюсь к Алеку. Встаю так близко, чтобы почувствовать тепло его кожи, чтобы наши руки соприкасались. Он отодвигается, но я упрямо следую за ним.

– Приветики. – Пытаюсь скопировать легкость, которая звучит в голосе Джиджи, но выходит плоско и слишком глухо. Нужно пользоваться своей силой, а не чужой.

– Привет. – Алек улыбается, в уголках его губ обозначаются ямочки, но улыбка эта ненастоящая. Он все еще держит ногу Джиджи, хотя я тут, прямо перед ним. Ему что, совсем нет до этого никакого дела?

– Давай прогуляемся, – выдыхаю, имею в виду: давай выйдем в зал, давай поцелуемся, давай поглядим на снегопад, и ты скажешь, как я великолепна на сцене. – Ты не против, Джиджи? Украду ненадолго твоего… партнера? У нас просто есть маленький особенный ритуал…

Джиджи краснеет и выдает тысячу разных жестов: пожимает плечами, машет рукой, дрожит. Как мило.

– Мне некогда, не видишь? – Алек опускает ногу Джиджи на пол. Его пальцы задерживаются на ее лодыжке, и он не торопится выпрямляться. Джиджи затихает.

– Может, после? – предлагаю.

Другая девушка уже бы сдалась. Алек ведь сказал, что у него нет времени, – значит, быть со мной он не хочет. Он порвал со мной и льет слюни по другой девчонке, льнет к ней, как кот. Но мне все равно. Она – ничто. Глупая девственница. Проходящее увлечение. Я не позволю нашим отношениям с Алеком исчезнуть, как луже на солнце, словно мы какая-то случайность.

Мы будем вместе.

– Да, может, – мямлит он.

Я никогда не слышала, чтобы Алек так говорил. Словно вообще не хотел этого произносить.

– Мне нужно собраться, – продолжает он чуть громче, но все еще словно бы не своим голосом. – А то скоро начало. Окей?

Не знаю, чьего разрешения он спрашивает, но вряд ли моего.

Джиджи краснеет. Моя тревога разбавляется гневом. Тело словно жужжит – слишком уж в нем много разных чувств. Я не смогу танцевать, если не успокоюсь. У Снежной королевы не дрожат ноги и не кипит кровь.

Не говоря больше ни слова, Алек уходит, и я вдруг очень хочу заплакать, это желание душит, слезы подступают к горлу, как инородное тело.

– Боишься? – спрашивает Джиджи, словно ей страшно, а я такого даже представить не могу. Она не похожа на того, кто легко пугается, судя по последнему семестру. Такое ощущение, что все произошедшее никак на нее не повлияло.

– Обычно нет.

– Выглядишь потрясающе.

И я не могу подыскать слов. Не то чтобы никто не называл меня красивой и раньше. Не то чтобы я не знала, что красива. В моих волосах – белые перья, на груди – белый тюль, а на глазах столько косметики, что они кажутся в два раза больше. Но то, как Джиджи это произнесла, так просто и искренне… Никогда не слышала, чтобы кто-то так сильно верил в то, что говорит. Джиджи еще не накрасилась, так что на ее лице, как и в ее голосе, нет ничего лишнего. И на одно ужасное мгновение я вдруг понимаю, почему Алек выбрал ее.

Но он не может. Нет-нет, никогда. Пожалуйста. Я не могу его отпустить. И не стану.

– Над твоим костюмом тоже отлично поработали. – Большего она от меня не получит.

– Спасибо!

Джиджи сияет. В глазах ее – ожидание, словно она хочет продолжения разговора, а ведь я мечтаю только о том, чтобы он поскорее закончился. Не понимаю ее. Почему она не спрашивает про помаду на зеркале? Про фотку, которую я повесила в Свете? Она ведь наверняка знает, что это была я. Девчонки об этом сплетничают. На ее месте я бы непременно об этом спросила. Да я даже хочу, чтобы она задала этот несчастный вопрос, чтобы я выставила ее сумасшедшей истеричкой, обвиняющей во всем других. Но никто не собирается сегодня со мной разбираться.

– Чтоб ты знала, мы с Алеком не совсем разошлись. – Будь у меня время подумать, я бы сказала что-то более изящное, более угрожающее и менее понятное. Что-то такое, что могла сказать моя мама. Укоряю себя за то, что выгляжу, как новичок. – У нас и раньше такое бывало, так что сильно не обольщайся.

Она чуть распахивает свой хорошенький ротик, собираясь что-то сказать, но я уже собралась уходить. Только вот стоило мне сделать шаг назад, как я в кого-то врезалась. Элеанор. Но не просто Элеанор. Не моя дублерша или девчонка в задних рядах кордебалета, нет. Это Элеанор с золотым венцом в волосах и обнаженным золотистым животом. В длинных гаремных штанах. В маленьком золотом топе. Элеанор, перевоплотившаяся в Арабский Кофе.

И она ухмыляется. Девушки и парни выглядывают из примерочных и отвлекаются от упражнений. Все смотрят на Элеанор, на ее слегка прикрытую грудь – красота, о которой никто не подозревал. На нее со всех сторон сыплются поздравления.

– Почему ты в этом костюме? – спрашиваю я.

– Я на подхвате, – выдавливает Элеанор сквозь улыбку. Ее так распирает от радости, что она вот-вот взорвется, прямо как я.

– Они выбрали тебя? – Мой голос против воли звучит слишком резко. Слова повисают в воздухе.

Элеанор хмурит брови в обиде.

– Поздравляю! – вклинивается Джиджи. – Ты заслужила! Но, надеюсь, Лиз станет лучше.

На ее лице в идеальном балансе выражены радость за Элеанор и беспокойство за Лиз. Это невероятно. Невозможно быть настолько хорошей.

Она хочет обнять Элеанор, но я ее опережаю и увожу подругу прочь. Горжусь, что действительно немного рада за нее. Сжимаю ее руки.

– Вы только гляньте, – шепчу ей на ухо и чувствую, как ее сердце заходится в бешеном ритме. Держусь за нее, ведь она единственная, кто будет любить меня, несмотря ни на что. – И когда это случилось? – спрашиваю.

– На личном просмотре у мистера К., – шепчет Элеанор в ответ так быстро, что я едва могу ее понять.

Она не обнимает меня в ответ, выскальзывает из моих объятий и подходит к Джиджи. Они прыгают, смеются и перешептываются. Разобрать слов я не могу. Похоже, они не в первый раз так шепчутся. Как друзья.

И так я теряю все.

18. Джун

Мне все это снится. Точно. Так же, как приснился и поцелуй с Джейхи.

Я переспрашиваю Морки, и это почти унизительно. Сейчас девять утра, и мы в студии «С». Многие проспали – пытаются отдохнуть перед выступлением.

– Хочешь танцевать? – говорит она. – Тогда докажи.

Виктор играет партию Арлекина. Ноги шуршат по полу – я выхожу в центр. Голова опущена. До выступления восемь часов, я в студии с Морки, Дубравой и мистером К. Они стоят у зеркал и ждут, когда я покажу им, насколько хорошо знакома со своей партией. Здесь еще три девочки. Две другие – из седьмой группы и еще одна из восьмой.

Начинаю танцевать. Я докажу им, что хорошо знаю партию. Я часами изучала каждую роль из каждого хоть сколько-нибудь значимого классического балета. Я смотрела «Щелкунчика» каждое Рождество с самого детства. Я запомнила каждую женскую роль, да и парочку мужских тоже смогла бы станцевать.

Стараюсь быть нежной и легкой, воплощением всего того, чем так хороша Страна Сладостей из «Щелкунчика». Представляю свою маму, которая наблюдает за моим идеальным танцем. Слышу аплодисменты. Вспоминаю, как Морки хвалила меня пару недель назад. Заканчиваю. Не могу даже поклониться.

Мистер К. кивает:

– Молодец, бабочка моя. Никогда не видел, чтобы ты так двигалась. Ты много над собой работала.

– Да.

– Танцуешь так, словно очень этого хочешь. Словно уверена в себе. – Он обходит меня по кругу. – В России быть танцором – значит попасть в историю. Прожить жизнь особенную, более сложную, чем большинство людей. Балет отделяет тебя от остального мира. И в тебе это чувствуется.

Слегка краснею.

Он говорит что-то на русском, обращаясь к Морки, и та тоже кивает. Наконец-то они заметили меня, увидели, как много я тренируюсь, как сильно этого хочу!

Мистер К. не просит станцевать остальных. Роль Арлекина – моя. Роль солиста. Он доверяет мне настолько, что отдал партию за восемь часов до выступления. Случалось ли такое прежде? Неужели в его глазах я наконец-то стану особенной?

Новости распространяются быстро. Небольшие перестановки во времени и музыке. После нескольких часов в студии – и пропущенного обеда – я иду на примерку костюма на третий этаж и жду у костюмерной мадам Матвиенко вместе с остальными девочками в черных леотардах и белых тютю[9].

Пью свой чай, чтобы успокоить желудок. Для меня готовят три костюма – феи Драже на случай, если Джиджи не сможет танцевать (чего не случится), обычную розовую пачку для Вальса цветов и пестрое трико для Арлекина. Джиджи лежит напротив меня и что-то напевает под нос, и я поднимаю взгляд, чтобы ее одернуть.

Она развалилась на полу, словно блинчик. Из костюмерной порой доносится голос Алека, и каждый раз Джиджи смотрит на дверь, как преданный щенок. Даже не скрывается. Выглядит жалко. Похоже, они теперь действительно вместе, хотя она что-то там мямлила о том, что он не «спросил» ее. И потому она не уверена.

В чем ей стоит быть уверенной, так это в том, что если Бетт не ненавидела ее раньше, то теперь ее точно разорвет от гнева.

Помяни дьявола…

– Еще не закончили? – Бетт появляется и ждет ответа, словно мы все ей тут должны. И ей отвечают – кто-то из младших объясняет, что парни опоздали. У этой девчонки на лице написано, как сильно она хочет угодить Бетт.

Бетт отправляет в рот кусочек какого-то фрукта.

– Как дела, Джиджи? Как чувствуешь себя?

– Нормально, – откликается Джиджи. – Я не больна.

Последнюю фразу она произносит как-то странно, будто «больна» – запрещенное слово в ее лексиконе. Джиджи сужает глаза и косится на Бетт:

– А почему ты спрашиваешь?

– Мистер К. просил. Я ведь здесь дольше всех и просто хочу держать тебя в курсе. Давно пора было спросить тебя о том о сем. Мы здесь не терпим хулиганов и травли. Ничего ведь такого не происходило?

Джиджи не поднимает взгляда, словно все ее внимание приковано к растяжке. Меня немного мутит – вспоминаю, что тоже приняла в этом участие. Ну, почти. Интересно, видела ли Бетт медицинскую справку? А видела ли ее Джиджи? Мне стыдно, но всего на мгновение. О Кэсси тоже стараюсь не вспоминать. С ней обходились еще хуже.

– Все хорошо, Бетт, – отвечает Джиджи без особого усилия. – Но спасибо, что спросила.

Бетт прикрывает ресницами свои невыносимо голубые глаза и чуть смеется:

– Если что-то случится, не молчи. Я всегда готова помочь.

Джиджи не успевает отреагировать – нас всех зовут внутрь.

В костюмерной полно света, витают ароматы парфюма и грима. Сюда мы заходим всего два раза в год. Костюмы приносят из хранилищ труппы.

Наслаждаюсь каждым проведенным здесь моментом. На одном столе лежат тиары, а на другом – украшения для костюмов, сделанные вручную пуанты и сложенные башенкой балетные тапочки – розовый слоеный торт. Настроение у всех поднимается. Здесь мы просто девочки, играющие в переодевание. И это лучшая часть балета.

Волонтеры – в основном матери – приносят наши костюмы. Некоторые нужно подогнать и лишний раз проверить. Мы с Джиджи стоим рядом, и нам подносят костюмы феи Драже: ткань цвета сливы ниспадает с деревянных вешалок, лиф расшит каменьями. Мы одновременно дотрагиваемся до костюмов в абсолютном восхищении. Была бы наша воля, ходили бы в них всегда.

– Тебе очень пойдет, – говорит Джиджи одна из матерей. На меня и не смотрит, словно я этот костюм никогда не надену. Она знает, как работает балетный мир.

Женщина помогает Джиджи облачиться в крошечный костюм, он слишком сильно сжимает грудную клетку – нужно ослабить. Прячу улыбку, прекрасно зная, что у меня такой проблемы не будет.

Меряю костюм кордебалета – розовый, свободный, с юбкой до колен. Его наденут все, кто будет танцевать Вальс цветов. Ткань ужасно колючая.

– Надень сеточку для волос.

Другая мать передает ее мне. Натягиваю ее поверх пучка и иду в угол с париками. На меня надевают белый парик, который пахнет детской присыпкой и шариками от моли, а выглядит так, словно место ему на голове судьи из семнадцатого века. Смотрю на отражение остальных членов кордебалета. Все мы выглядим как клоны одной и той же девушки.

Выползаю из костюма и облачаюсь в разноцветное боди Арлекина. Мое тело покрывают черные и белые ромбы, вокруг шеи оборачивается штука, похожая на фильтр для кофе. На спине у меня – золотая замочная скважина, через которую куклу Арлекина заведут на сцене, словно я маленькая фигурка из музыкальной шкатулки.

– И Джун Ким! – кричит мадам Матвиенко через всю комнату.

И тут я понимаю, что она уже не один раз повторила мое имя. Подхожу к ней, опустив голову. Ее голос здесь так же важен, как и голоса наших русских учителей, хотя она всего лишь костюмер.

– Повернись-ка, – произносит она без особых эмоций, лицо ее остается безучастным, губы сжаты в тонкую линию. Она похожа на злую рыбу. Мадам Матвиенко наклоняется и оборачивает вокруг моей талии мерную ленту.

Борюсь с желанием опустить взгляд и увидеть цифры самой. Задерживаю дыхание. Чувствую себя великаншей и жду, когда лента натянется. Костюмерша вкалывает в талию пару булавок, а потом встает, чтобы поправить парик на моей голове.

– Хм… Слишком большой. – Снимает этот и достает другой. – Но костюм подходит. Ты так похожа на свою мать, но тело у тебя как у отца. Ты тонкая, высокая, и у тебя такая крошечная голова. Совсем как у него.

– Про… простите? – еле выдавливаю из себя. Она, должно быть, ошиблась. Перепутала меня с Сей Джин или другой корейской девочкой. Мы ведь для них все на одно лицо.

– Крошечная голова. У всех его детей. Так смешно. Маленькая голова у такого сильного мужчины, правда? – Мадам Матвиенко наконец замечает мое лицо, как я побледнела и как у меня дрожат ноги.

– О чем вы говорите?

Мне приходится присесть, чтобы не упасть. Голос мой звучит так высоко, словно принадлежит кому-то другому. И теперь очередь мадам Матвиенко бледнеть, потом краснеть, а потом почти зеленеть – видимо, от того, что сказала что-то опасное. Что-то, о чем стоило промолчать.

– Я запуталась. Я думала, ты… Перепутала тебя кое с кем. Но нет, конечно, нет. Ты И Джун. И Джун Ким. Так похожа на остальных. Ох уж эти ваши крошечные талии и шелковистые волосы. Все на одно лицо. Прости.

Она пытается улыбнуться и выставить все так, словно это была обычная ошибка, пусть и довольно расистская. Но я чувствую – знаю, – что это не так. Мадам Матвиенко знает моего отца. Может, все они знают.

У меня кружится голова. Я вся вдруг покрываюсь холодным потом и не могу и слова произнести. То, что я хотела узнать всю свою жизнь… Ответы были под самым моим носом.

19. Джиджи

Заколка скользит в замок, и он тихо щелкает. Мне бы сейчас собирать в общежитии сумку, готовиться к выступлению. Растягиваться или сидеть в физкабинете, опустив стопы в коробку со льдом. Готовить свой разум и сердце к долгим нагрузкам. В зале будут все мастера Американской балетной труппы – искать новые таланты. Все танцоры труппы будут оценивать, как мы танцуем их роли. Станут нас судить. А в первом ряду будут сидеть мама с папой и тетей Лиа и шептаться тревожно, когда я выйду на сцену.

Но волноваться об этом я начну через пару часов, а пока иду на третий этаж и проникаю в комнату, где хранятся балетные туфли. На ночь комната закрыта, мы уже все получили для выступления. Коридоры пусты, свет выключен. Я прокрадываюсь внутрь, и меня обволакивает запах сатина и канифоли. Я пробираюсь сюда уже во второй раз. У меня не было времени все тут осмотреть, но теперь я не упущу возможность. Туфли будут лежать здесь еще месяц, а потом их перевезут в соседнее здание.

Постеры на стенах рекламируют балетную обувь. Через стекло видно заднюю комнату, в которой сложены ряды фабричных туфель и кожаных тапочек, а также сделанных вручную пуантов для членов труппы. Они похожи на воздушные розовые конфеты, запечатанные в пастельные обертки.

Перебираюсь через стойку. Провожу пальцами по туфлям и читаю имена. Обувь для каждой девушки из кордебалета, для каждого солиста, для каждого танцора.

Я захотела стать балериной именно из-за туфель. Увидела такие в мусорном баке в центре Сан-Франциско – хорошенький розовый сатин, заляпанный кофе и жиром. Я полезла за ними прежде, чем мама успела меня остановить, и вытащила одну туфельку. Мне так хотелось взять ее домой, отчистить и оставить себе, но мама не позволила. Она залила меня бактериальным мылом и записала в балетный класс. Она думала, это будет легко. Хобби, которым может заниматься девочка с дырой в сердце. Но когда учитель сказал, что я танцую достаточно хорошо для профессиональной лиги, мама попыталась тут же вытащить меня оттуда.

– Слишком много стресса, – говорила она за обедом после того, как мне пришло письмо из балетной школы.

– Но я люблю балет. – Я тогда как раз пришивала эластичную ленту к своим пуантам. Хотела успеть сделать дюжину пар до отъезда.

– Тебя могут увезти в больницу прямо из зала. Одно неверное движение. Одно слишком тяжелое выступление. Я не хочу тебя потерять. – Она говорила так, словно сию минуту схватит меня, закрутит в банку и уберет в кладовую до зимы.

Мама плакала, когда я сказала ей, что лучше буду танцевать всего год, чем не буду танцевать вовсе. Плакала, когда я собирала чемоданы и отец отвез меня в аэропорт. Плакала, когда я попросила ее не приезжать в Нью-Йорк, чтобы помочь мне с жильем.

Достаю несколько туфель, предназначенных для солистов, и надеваю, хотя знаю, что они мне не подойдут и не стоит портить новую обувь. Я не поднимаюсь на носочки – просто представляю, каково это – носить такие туфли. Быть танцовщицей в труппе.

И все мои сомнения исчезают.

До того, как поднимется занавес, осталось полчаса. За сценой хаос: мечутся полуодетые девочки и нервные работники сцены, нанося завершающие штрихи. Где-то в животе бушуют нервы – совсем как бабочки, если их потревожить. Поверить не могу, что я действительно здесь, ведь я мечтала об этом всю свою жизнь. Как вообще я могла быть такой спокойной? Сегодня я наконец-то увижу родителей в зрительном зале и покажу им, зачем уехала так далеко и почему это того стоило.

Подхожу к краю сцены – плотные бархатные шторы разойдутся с минуты на минуту. Выглядываю в щелку между ними, наблюдаю за зрителями… И тут она настигает меня. Боязнь сцены.

Сердце заходится в бешеном ритме. Адреналин подскакивает. Я пытаюсь сделать дыхательные упражнения, которым меня учила мама, но ничего не выходит. Прикладываю два пальца к запястью, чтобы измерить пульс. Будь на мне монитор, он бы сейчас отчаянно пищал и привлек бы всеобщее внимание. Сосредотачиваюсь на счете: шестьдесят восемь, семьдесят три, восемьдесят четыре, девяносто шесть. А сердце стучит все быстрее. И еще быстрее. Я не могу его успокоить.

Знаю, что делаю только хуже, но разве я могу отказаться? Вот так просто подойти к Морки и сказать, что я не смогу этого сделать? Что это опасно? Я не могу не танцевать. Особенно сейчас, когда ноги завели меня так далеко вперед. Дыши, Джиджи, дыши!

Снова считаю, на это раз медленнее, прислушиваюсь к сердечному ритму. Пятьдесят семь, шестьдесят два, семьдесят восемь, восемьдесят пять. Вдох – выдох, вдох – выдох. Чувствую, как расслабляются мышцы. А потом я сбиваюсь – сильные руки обнимают меня за талию, горячее дыхание обжигает шею, и по рукам бегут мурашки, а сердце опять набирает темп.

– Алек.

Я поворачиваюсь так, чтобы он полностью меня обнял. Приникаю к нему, вдыхаю его запах. На нем красно-золотая туника Щелкунчика и колготки, маска осталась где-то за сценой. Театральный свет заставляет его золотые волосы сиять, и что-то сегодня есть в его глазах… Что-то особенное. Что-то, что заставляет мое сердце биться еще быстрее.

– Шоу состоится. – Я слышу его ясно, несмотря на окружающий шум. – Я рад, что буду танцевать с тобой.

Он опускается на одно колено и кланяется. Я улыбаюсь.

– Я тоже рада, что танцую именно с тобой.

Подаю ему руку. Он целует ее, поднимается и снова меня обнимает.

– Надеюсь. – Он переходит на шепот. Мы так близко друг к другу и никого, кроме друг друга, не слышим. – Ты позволишь мне стать чем-то большим, чем просто партнером по танцам?

Он что, и вправду это спросил? По телу разливается жар – краснеют щеки, шея, грудь, и все мое существо полнится огнем.

– Надеюсь. – Его слова обжигают мне ухо. – Ты станешь моей девушкой.

Я никогда еще не видела, чтобы Алек так нервничал.

Поднимаю взгляд, тону в океане его глаз и киваю. Он достает крошечную коробочку из своего камзола – красную, перехваченную золотой ленточкой, совсем как подарки под рождественской елкой, которая стоит в дальнем углу сцены. Не сдерживаю радостного смеха, когда мы оба оседаем на пол и я открываю коробочку. Где-то позади объявляют, что занавес поднимут через десять минут. Скоро начнется второй акт, но мы не уходим.

Внутри коробочки, на тонкой белой бумаге лежит золотая подвеска в форме розы размером с ноготь моего мизинца.

– Для тебя. На удачу. – И Алек целует меня.

Через несколько минут начинает играть музыка, и я жду за кулисами своей очереди. Мне все еще кажется, что я сплю. В воздухе разлито напряжение. Другие танцоры встают на цыпочки позади меня, снуют туда-сюда, ожидают моего выхода. У меня дрожат пальцы. Я потею. Чувствую на себе чужие взгляды и почти слышу их мысли. Не облажается ли?

Мышцы напряжены. Тысячи других балерин по всему миру носили этот костюм и танцевали эту роль. Надеюсь, я смогу станцевать так же хорошо, как и они. Поправляю юбку, как учила мадам Матвиенко. Роза Алека надежно спрятана под сливовой тканью. Я вшила ее в костюм – никак не могла перестать вертеть ее в руках. Лишний раз окунаю пуанты в канифоль, чтобы наверняка.

Мимо проходит Джун, готовая выйти вместе с остальным кордебалетом. Чувствую на себе ее взгляд. Она выглядит прекрасно – и такой тоненькой, почти эфемерной. Жаль, что мы так и не подружились. Мы могли бы обняться сейчас. Вместо этого я ей киваю, а она кивает в ответ.

– Удачи, – произношу одними губами.

– Ты имела в виду мерде[10]. – Она слегка улыбается.

Отвечаю тем же и отворачиваюсь. Думаю только о своем выступлении. Мы несколько недель работали над своими ролями, целыми днями, и все ради шести минут на сцене. Шесть минут, чтобы показать балетным мастерам, чему ты научился. Балет должен выглядеть идеально, потому что, если ты ошибешься, они заметят. Все заметят.

После балетной школы у тебя не так много вариантов. В знаменитых труппах уже есть свои ведущие и солисты, и место тебе могут предложить только в кордебалете, и предстоит медленно продвигаться вверх. Ты должен любить свое дело и протанцевать себе путь на вершину.

Для меня танец – это поток, движение, страсть. Но сейчас я хочу пронестись вверх по карьерной лестнице. Сцена того стоит.

Не знаю, куда деть руки. Приглаживаю и так идеальный пучок – даже мои непослушные локоны удалось уложить в изящную форму. Драгоценная тиара давит. Стараюсь не съесть помаду. Слышу слова Морки: «Если нервничаете за кулисами, то выступите наверняка прекрасно».

Впервые я вышла на сцену в шесть: танцевала партию крестьянской дочки в «Спящей красавице». Я несколько дней до выступления не снимала костюм даже на ночь и радовалась каждому маленькому шагу. Мой прежний учитель балета говорил, что разница между хорошим танцором и настоящей балериной в том, что балерина должна быть идеальной – ожившей куклой, сделанной специально для сцены.

Я буду куклой.

Я буду феей.

Выглядываю из-за занавеса, но зал отсюда не разглядеть. Зрители укрыты темнотой, но я знаю: они смотрят. Я никогда не танцевала перед таким количеством народа. Это странно и немного жутко – танцевать для двух тысяч человек. Встряхиваю руками и ногами. Аплодисменты зрителей накрывают меня, как волны. Слышу, как какая-то девочка шепчет мое имя, словно я могу пропустить свой выход на сцену.

Действо в самом разгаре: принц Щелкунчик знакомит Клару с чудесами Конфетной Страны. Я – тоже одно из этих чудес. И совсем скоро меня увидят и зрители, и остальные танцоры тоже.

Сцену заливает яркий, искрящийся свет. Начинает играть моя тема: крошечные капли звука заполняют пространство.

Начинается моя музыка: словно крошечные капли, звук заполняет пространство. Вслушиваюсь в мелодию и чувствую, как она говорит со мной. Я бы хотела танцевать прямо поверх нотного стана.

Поправляю костюм и выхожу на сцену. Свет согревает меня и успокаивает нервы. Исчезает напряжение, и я перестаю быть Джиджи и становлюсь феей Драже.

Подпрыгиваю на носочках. Ноги двигаются в унисон с музыкой. Тело выпрямляется, и я практически вбрасываю себя в последовательность движений, растворяюсь в них и не вижу никого вокруг. Руки взметаются над головой – изящные линии мускулов. Держу голову высоко, смотрю только на свою тень. Улыбаюсь зрителям, хотя мне тяжело дышать, а по спине бежит пот.

Мое соло заканчивается. Кланяюсь и слышу гром аплодисментов. Узнаю мамин свист. Улыбаюсь и ухожу из центра, чтобы освободить место для Алека. Пытаюсь отдышаться так, чтобы никто этого не заметил. Сердце бьется о ребра, словно оно – запертая в клетке птица, рвущаяся на свободу.

На сцене мы должны быть невесомыми созданиями даже после самых выматывающих партий. Но я выдохлась. Сгибаюсь, пытаюсь вдохнуть. Из меня выжимает эйфорию, от недостатка кислорода мышцы горят и дергаются. Приказываю сердцу замедлиться. Хочу насладиться этим моментом, а не провести его в сражении за собственную жизнь.

Дышу и считаю, дышу и считаю и наконец-то нахожу нужный ритм. Я все еще переполнена эмоциями, усталостью и счастьем. Но до того, как Алек протянет мне руку, осталась всего пара минут.

Мы исполняем наши па, его руки придерживают меня на каждом повороте, каждом подъеме. Чувствую его тепло повсюду – на моей талии, ногах, руках, пальцах. Ощущение, что я стою под горячим душем. Когда Алек поднимает меня, его длинные пальцы скользят мне под юбку. Пытаюсь не вздрогнуть. Прикрываю глаза, глядя на него, бросаю застенчивые взгляды, словно мы танцуем вместе всю жизнь. Он предугадывает все мои движения, а я полностью ему доверяю.

И вдруг все замирает. Представление заканчивается, занавес поднимают, и все выходят на финальный поклон. Мы с Алеком ждем своей очереди за кулисами, крепко сцепив руки.

– Готова? – шепчет он.

– Да, – отвечаю. Прикладываю ладонь к груди, снова пытаюсь унять сердце. Голова кружится. Никак не сосредоточусь на том, что происходит вокруг.

– Ты была прекрасна, – говорит Алек и выводит меня на поклон.

Все перед нами расступаются. Мы выходим к зрителям последними. Кланяемся им, а потом и нашим балетным мастерам. Они кивают, хлопают в ладоши и кричат: «Браво!» Одна из крошечных крысят выходит с букетом цветов для меня. Я обнимаю ее, и она сжимает меня в ответ. Толпа взрывается, от их криков трясется сцена. Зрение меня подводит: все вокруг смазывается, словно я угодила в торнадо. Алек кружит меня, и зрители начинают хлопать еще громче. Я краснею и улыбаюсь в смущении. А потом он целует меня. Прямо на глазах у всех. И толпа становится совсем дикой.

Цветы выскальзывают из моих рук и падают на сцену. Губы Алека такие мягкие, от него пахнет шоколадом и мятой. Похоже на наш первый поцелуй, только этот мы разделили со всеми. И теперь мне не стоит волноваться и думать, любит ли он Бетт, а не меня. Я больше не слышу шум толпы. Не слышу танцоров. Слышу только свое сердце, и его сердце, и как пульс устремляется куда-то вниз живота. Я позволяю себе раствориться в Алеке и в этом идеальном моменте, потому что знаю, как они на самом деле редки.

Акт второй. Весенний сезон

ВЕСЕННЯЯ ПОСТАНОВКА: ЖИЗЕЛЬ

Список

Главные солисты

Жизель: Жизель Стюарт

Дублер Жизель: И Джун Ким

Батильда: Бетт Эбни

Граф Альберт: Алек Лукас

Королева вилис Мирта: Элеанор Александер

Вилисы: кордебалет выпускников

Солистки-вилисы: И Джун Ким, Сей Джин Квон

Ганс: Анри Дюбуа

Герцог Курляндии: Уильям О’Райли

20. Бетт

Список ролей на весеннюю постановку вывесили двадцать четыре часа назад, и с тех пор я приняла пять таблеток – последние из новой партии. Да, у них есть несколько побочных эффектов – учащенное сердцебиение, трясущиеся руки, сухость во рту, но я их игнорирую. Мне необходима эта смесь спокойствия и четкого фокуса.

В этом году список появился очень рано – на последней неделе января, а не в середине февраля, как обычно. Мистер К. объяснил это тем, что так у нас будет больше времени на подготовку. Но все это большая ошибка. И на репетициях я теперь только и думаю о том, как медленно рушится моя жизнь.

Но из-за таблеток я танцую так, словно пол – это лава, а я – огонь. Не то чтобы кто-то это замечает. Русские на меня больше и не глядят. Пуф! – и все. Вот так просто. Еще и Алек постоянно массирует плечи Джиджи – значит, они официально стали парой. От Элеанор никакой пользы. Она только и делает, что разминается и смотрит на себя в зеркало, словно никогда прежде себя не видела. А может, по-настоящему она и в самом деле себя не видела. За зимние каникулы Элеанор сбросила четыре килограмма, а на ногах проявились мышцы, о существовании которых я и понятия не имела.

Каникулы прошли для меня впустую: я только пялилась в телевизор и держалась подальше от того калорийного дерьма, которым мама забила кухню. Позанималась с Адель в зале с ее персональным тренером – мама платит одной из бывших балетных мадам, которую мистер К. выгнал из школы.

К концу занятия меня всю трясет: то ли от таблеток, то ли от злости, то ли от усталости. Не знаю. Машу Морки, прощаясь, но прежде, чем она успевает заметить меня – а заодно и тот факт, что я сбросила за каникулы полтора килограмма, – около нее останавливается Джиджи, начинает что-то рассказывать и размахивать руками, да так быстро и яростно, словно выпила волшебный эликсир.

Алека я поймать не успеваю. Теперь он не ждет меня у входа.

Никто меня не ждет. Элеанор уже умчалась на тренировку, но лично я себя в зеркале видеть больше не могу. Замираю где-то между студией «А» и лифтами и опираюсь спиной о стену. Раньше после затянувшихся репетиций я ходила к Алеку. Или смотрела фильмы с Элеанор. Иногда искала информацию о танцевальных конкурсах или летних интенсивах. Воображала, как танцую роли, которые были обещаны мне много лет назад.

Ничего из этого я больше делать не могу. Расплетаю ленты на туфлях и высвобождаю ноги. Сдираю бинты и массирую каждый пальчик. Я слишком усердно работаю.

Кручу в руках пустой кулон. Мысли путаются, устремляются туда, где живут самые ужасные мои кошмары. Я боюсь стать обычной, одной из кордебалета. Никем.

Шум от толпы учеников никак не может сравниться с ужасом в моей голове, так что я не сразу замечаю, что ко мне подошел Анри.

– Пошли репетировать.

Анри хватает меня за руку, слишком сильно, и тянет за собой. Это возвращает меня в реальность.

– Нет уж. – Я тяну назад, до боли в запястье.

– Я могу научить тебя кое-каким приемам. – Он снова тянет меня, как будто я дала ему разрешение себя трогать. – Чем скорее смиришься с этим, тем лучше.

– Смирюсь с чем?

Черный леотард липнет к спине и животу, колготки колются, мышцы горят. У меня не получается забыть слова Анри. Он ведь намекнул на то, что знает, что случилось с Кэсси.

– С тем, что получила не ту роль, которую хотела. – Анри произносит это так, словно мы друзья и он в самом деле за меня переживает.

Когда Адель услышала, что меня опять продинамили, она посоветовала держать голову пониже и продолжать работать, хвататься за всякую возможность, помнить, что списки постоянно меняются. Мать снова угрожала забрать меня отсюда и послать в балетную школу-соперницу, потом – уволить мистера К. и, наконец, отозвать все пожертвования семьи Эбни. Но в этот раз я прислушиваюсь только к Адель, которая сказала именно то, что мне было нужно.

– Пошли повеселимся. Кстати, этого в твоем танце и не хватает.

Анри скрещивает руки на груди и улыбается. На щеках глубокие ямочки. Мышцы рук в таком положении особенно рельефны, и на секунду я понимаю, что такого нашла в нем Кэсси. Он действительно выглядит так, как его изображают в журналах. И теперь я могу смотреть на него. Теперь, когда Алек исчез из моей жизни.

– Это последнее, чего я хочу, – пойти с тобой, – выплевываю я.

Он что, забыл, что во время совместных репетиций я с ним даже не разговаривала? Что я передавала ему сообщения через младших учеников, в дурацкой пародии на игру в испорченный телефон? Не важно, на скольких журнальных разворотах красовались он и его сценические костюмы. Анри – ничто. Даже если ему в самом деле известно то, что может меня погубить.

– Чего ты все время такая злая? – Он наклоняется ко мне. – Это вредно для кожи. И приносит тебе новых врагов.

Я смотрю сквозь Анри, словно он сделан из стекла, а его слова – не более чем белый шум, и ухожу прочь.

– С таким отношением ты все-таки добьешься того, что я начну болтать всякое. – Он раздражен, и его французский акцент становится заметнее.

– Ты ничего обо мне не знаешь, – огрызаюсь я.

– О, но я знаю. – Анри указывает пальцем в потолок. – Ты знаешь, что здесь есть камеры? И в студиях тоже? Даже в студии «Б»?

Краска заливает меня от макушки до самых ног, живот завязывается в узел.

– Знаешь, что они все записывают? Даже разговоры?

Я чувствую, как по моему лицу текут горячие злые слезы. Разворачиваюсь так, чтобы посмотреть ему в лицо, уже абсолютно спокойная.

– Что ты сказал?

– Ага, вот я и привлек твое внимание.

– Ты ничего не знаешь, – повторяю я и слышу в своем голосе те же нотки, которые появлялись у матери в спорах с отцом. – Нет тут никаких камер. Я здесь уже целую вечность. Я бы знала.

– Есть одно французское местечко в Ист-Виллидж. Они мне даже вино наливают, если я не выхожу в главный зал. Владелец знает моего отца. Там мило.

– Никуда я с тобой не пойду.

– Еще как пойдешь. Потому что мне известны все твои маленькие секретики. И из-за них тебя могут отсюда выгнать. Или даже выслать из страны. От такого ни ты, ни твоя семья не отмоется. Может, вас даже по судам затаскают. Ты ведь не знаешь точно, что я сделаю со своими знаниями, так что я уверен. Встретимся у входа.

Анри оставляет меня стоять в коридоре – наполненную отчаянием, гневом и непониманием.

– Хорошо! – кричу ему вслед. – Но дай мне хоть переодеться.

– Ты и так неплохо выглядишь. Но окей.

Ненавижу его за это «окей». Стараюсь не думать о том, для кого приодеваюсь, пропускаю урок истории и говорю Элеанор, что иду навестить Адель. Анри ждет меня в холле, разодетый, с этой уверенной ухмылкой на лице – уверенный, что я приду. Как будто я у него на коротком поводке.

– Французская кухня слишком тяжелая.

Я все еще не надела пальто. Идти куда-то с Анри совершенно не хочется. На самом деле любая еда сейчас для меня слишком тяжелая. Каши, морковь, зелень – меня от всего тошнит. Ловлю свое отражение в зеркале фойе и замечаю, какие широкие стали у меня бедра. Да и щеки тоже. В обычной одежде и линия фигуры кажется неправильной. Вот бы сдуться до размеров простой девчонки. Полтора килограмма – слишком мало. И мои таблеточки здесь не помогут: ни сосредоточиться, ни сбросить вес. А ведь стоит мне закрыть глаза, и я как наяву вижу идеальное тело Джиджи, которое словно создано для объятий Алека.

Через тридцать минут мы опускаемся на диванчик в крошечном французском бистро на Манхэттене. Все здесь красного цвета: стулья, абажуры на лампах, ковер и вино, которое оставляет пятна на губах Анри. Его нога касается моей под столом, даже когда он ест стейк.

– Даже не думай, – повторяю. – Зачем ты меня сюда вообще затащил?

– Подыграй хоть чуть-чуть, – произносит он.

Я не слушаюсь, и сначала его это только забавляет, а потом, когда бутылка наполовину пуста, Анри начинает злиться. Я всего лишь хочу узнать, что такого он нарыл, и покончить с этим. О, я придумаю, как выкрутиться. Кэсси ведь психопатка. Ее травма просто стала последней каплей. По крайней мере, таковы слухи. Никто не поверит ее словам.

– Что такое? – У него снова пробивается акцент. – Ресторан не нравится? Тут вроде уютно.

– Не в моем стиле. – Делаю глоток вина – все равно, даже если окрасятся зубы. – Найди себе хорошенькую подружку среди новичков и води сюда.

Анри замолкает и быстро доедает свой стейк. Я не ем ничего. Просто тыкаю в еду вилкой, представляя на ее месте лицо Джиджи. Или глаза Анри.

– У меня нет времени. Знаешь что-то, так выкладывай.

К столику подходит владелец заведения, и они с Анри перебрасываются парой слов на французском. В детстве я немного учила его, но сейчас ничего не могу разобрать. Анри поворачивается, погружается в разговор с головой. Меня он представлять не торопится. Ну и ладно.

Оцениваю пару, которая сидит за соседним столиком: они обсуждают оценки своего сына по математике. А потом загорается экран телефона Анри – он лежит прямо тут, на столе. Выгибаю шею, чтобы посмотреть, что там. Это Уилл. Звонит дважды, а потом от него приходит куча эсэмэсок. Отчаянных «Где ты?» и «Сыграем в бильярд?», а еще «Может, посмотрим вечером ТВ?». Такие посылает только по уши влюбленная девчонка. Стараюсь не лыбиться. Получается, Анри играет за обе команды? Что ж, в балетном мире такое не редкость. Но еще радостнее оттого, что Уилл сместил свое внимание с Алека.

Анри резко заканчивает разговор и берет в руки телефон.

– Я в туалет, а потом прочь отсюда, – объявляю я, натягивая пальто. – Мне уже все равно. Говори что хочешь. Никто тебе не поверит.

Встаю, не дав ему ответить.

Туалеты находятся позади главного зала, в том же углу, где висят фартуки, стоят детские стулья и прячется одинокий платный телефон-автомат. Привожу в порядок волосы и заново крашусь своей красной диоровской помадой. Анри никто не поверит. Повторяю это про себя несколько раз, а потом пишу своему дилеру и прошу его подойти к зданию школы, когда ему будет удобно.

Не удивляюсь, завидев Анри у стены, когда выхожу из дамской комнаты. Он обнимает меня за талию, его пальцы легонько гладят меня через пальто. Упираюсь в него руками, но он стискивает меня, как будто собирается поднять, как на репетиции в студии. Мне щекотно, и я пытаюсь вырваться, но Анри зажимает меня в темном углу.

– На меня твои штучки не подействуют. – Отталкиваю его, но он и не думает отвалить. – Отстань от меня!

– Каково это?

– Что «это»?

Оглядываюсь в поисках официантов или других посетителей, которым приспичило в туалет. Но здесь никого нет. Словно Анри специально попросил их держаться подальше от этого темного угла.

– Оказаться загнанной в угол. Как Кэсси.

– Ничего я твоей драгоценной девушке не делала. Мы дружили. – Произношу это так убедительно, что сама себе верю. Разговор окончен. Пытаюсь грациозно выбраться из коридора, но он встает у меня на пути.

– ЭЙ ТЫ, – повышаю голос. – ОТВАЛИ, СКАЗАЛА!

– Да ладно тебе, Бетт. – Его шепот щекочет мне шею и похож на касание призрачных пальцев. – Не сучись. Я знаю, что ты с ней сделала…

Я толкаю его. Сильно. Не руками – их Анри держит, – а всем телом. И он наконец-то отстраняется.

– Заткнись. Ничего я не делала. – Копирую его ужасный шепот, меня трясет. – Все ты выдумываешь. Совсем отчаялся?

Я чуть не плюю ему лицо. На секунду я почувствовала себя маленькой, испуганной и слабой. Анри должен за это заплатить. Он проник мне под кожу, встал на моем пути, заставил меня прийти сюда. Но я – Бетт Эбни, и я не позволю ему забыть, что это значит.

– Ты вовсе не рыцарь для Кэсси, так что прекрати строить из себя героя, – проговариваю быстро. Слишком быстро. Я практически в огне. Представляю, как расскажу о том, что Анри зажимал меня в углу, мистеру К. И никто не поверит в его россказни. Фантазирую, как мистер К. прижмет меня к своей груди и позволит выплакаться прямо на его идеально выглаженную рубашку. Но потом вспоминаю, что наши отношения изменились, и этого он мне никогда не позволит. Я даже наедине с ним остаться не смогу.

– То есть я вру? – Анри растягивает слова, и с его акцентом они звучат почти смешно.

– Найди себе хобби, что ли. – Проскальзываю мимо него.

– Это из-за тебя Уилл уронил ее прошлой весной, – произносит Анри, и я останавливаюсь. – Она повредила ногу и до сих пор не выздоровела. Но ты ведь на это и надеялась.

Застываю, но тут же успокаиваюсь и стараюсь не выдать своих чувств. Уилл ему что-то рассказал? Разве он стал бы? Разворачиваюсь на каблуках.

– Держу пари, ты и в остальных мелочах виновата.

Его слова заставляют сердце биться где-то в районе желудка. Как ведро в пустом колодце. Бум.

– Я наблюдал за тобой в последние месяцы. И видел, как ты смотрела на Джиджи. Я знаю, как и что ты планируешь. – Анри так близко, что я чую вино в его дыхании. – Ты заставила Уилла уронить Кэсси. Она сказала, что подъем был идеальным. И я найду док…

Стираю слово «доказательство», затыкая его неаккуратным, отвратительным поцелуем. Просовываю язык в рот Анри и принимаю его собственный. Не самый плохой способ избавиться от обвинений. Я и не на такое готова пойти, чтобы защитить себя. Может, если Анри распробует мой настоящий вкус, то забудет о Кэсси. Я ведь уже так далеко зашла и просто не могу проиграть.

21. Джун

Сижу с матерью в ее любимом ресторане «Чо Данг Кол» в корейском квартале. Мне даже душ принять не дали. И переодеться после репетиции. И уж тем более у меня не было времени подумать, как мне снова заполучить роль солистки. Морки воспевала мое исполнение Арлекина в «Щелкунчике», но на весенний кастинг это никак не повлияло.

Мама просто зашла в школу и забрала меня прямо из студии. Она, кажется, хочет мне что-то сказать – постоянно поджимает губы. Но я отвлекаюсь на окружающие нас звуки.

Мы слишком близко к магазину Большой Мэйси, и туристы постоянно заходят в ресторан и спрашивают карри. Я пью похлебку из кимчи, воды и тофу, остальное остается в тарелке. Раньше я любила здешнюю еду – когда была помладше. Когда я еще любила есть. Но сейчас мама следит за мной, словно ястреб, и периодически тыкает пальцем в тарелку, наблюдая за тем, как и сколько я ем. Горло болит ужасно. Каждый кусочек – словно осколок металла, который царапает мои нежные внутренности. Почему люди вообще любят есть? Жевание – это так отвратительно.

Я виню свое тело в том, что мне не дали танцевать Жизель. Но еще не поздно все исправить.

– Ты слишком тощая, – наконец выдыхает мама.

Она собиралась с силами почти все то время, пока мы ели в тишине. Я знаю, что она всего лишь беспокоится и что в самом деле любит меня, но она никогда не умела этого выражать.

– Ешь больше. – Мама придвигает ко мне тарелку манду[11], сочных мясных пельменей, которые едва не лопаются – так много в них начинки. Меня от них тошнит.

– Не хочу.

Лучше всего отвечать короткими фразами. Чем больше слов я ей подарю, тем больше орудий она сможет использовать против меня.

– Зачем так голодать, ты ведь все равно не станешь балериной, – продолжает мать, складывая руки на коленях и поднимая брови, словно приказывая откусить еще кусочек.

Я ем, хоть и знаю, что надолго все это во мне не задержится. С силой проталкиваю еду, от боли слезятся глаза.

– Я уже балерина.

– У нас был уговор.

Я и не думала, что она забудет то, о чем говорила в начале учебного года. Мать – не из тех, кто раскидывается угрозами просто так. Но я умудрилась затолкать ее слова далеко в темные углы своего мозга в надежде на то, что мне и вовсе не придется их вспоминать.

– Мм?

Вот и все, что я могу из себя выдавить. Но прикидываться дурочкой не стоит. Она заметила, что я не смотрю ей в глаза и кручу салфетку в руках. В голову ничего не идет. Где все гениальные идеи, когда они так нужны?

Подходит официант с тарелкой фруктового десерта. А ведь еще только начало февраля.

– Наше соглашение. Если задержишься в дублершах, пойдешь в обычную школу, чтобы получить хорошее образование. Помнишь?

Она отправляет кусок розового желе в рот. Я практически чувствую, как оно тает у нее на языке и оседает в организме лишним весом. А мать даже глазом не моргнула. Стучит ложкой о стеклянную пиалу и смотрит на меня. Так пристально смотрит, что даже официант решил, что лучше подойти попозже. Почему она так не хочет, чтобы я танцевала? Зачем тогда вообще разрешила поступить в балетную школу?

Мама достает из сумки какую-то папку и протягивает мне.

– Вот заявление на поступление.

– Мне нужно в туалет.

– Директор сказал, что ты можешь походить на летние занятия, чтобы, если что, подтянуть математику и естественные науки, – продолжает она, словно ничего и не слышала. – В балетной школе ты не получаешь должного образования, это уж точно.

Я ничего не отвечаю, но продолжаю трясти головой. Нет-нет-нет! Этим летом я буду ходить на балетные интенсивы, как и год назад. Буду танцевать целыми днями. Избавлюсь от всех недостатков, чтобы к началу учебного года превратиться в идеал.

Буравлю взглядом бумаги, которые мама разложила передо мной. Она уже заполнила кое-какие детали. Единственная пустая строка – информация о моем отце.

– Кто он? – выпаливаю вдруг. – Мой отец? Я знаю, что он был танцором.

Она подпрыгивает на месте, словно я ее только что ударила.

– И Джун…

– Может, он не хотел бы, чтобы я ходила в обычную школу. – Ведь так говорят дети по телевизору? – Я должна знать, кто он. Ты не можешь решать за меня все.

На ее лице расползается то растерянное выражение, которое появляется всякий раз, когда мать пытается пригвоздить меня к месту. Она и правда думает, что одного взгляда будет достаточно.

– Я могу донести на тебя. – Одна из девчонок в школе вечно жаловалась на предков и упоминала об этом. – Могу даже заставить полицию принудить тебя рассказать об отце.

Это выводит ее из равновесия, я знаю. Она громко прочищает горло, просит у официанта счет и качает головой, совсем как я, только еще сильнее. И мать не может остановиться – качает и качает, словно таким образом нужные слова появятся сами.

– Твой отец… – Она старается говорить медленно и мягко.

– К тому же я не просто дублерша. Я – следующая в очереди на соло. А они важны в балете.

– Мы обе знаем, что это неправда.

Она все еще качает головой и пытается придумать, что мне ответить. Я не выиграла этот раунд. Но и она тоже.

Не могу больше выдерживать ее взгляд и поднимаюсь с места.

– И Джун! – кричит мать мне вслед.

Я сбегаю в туалет. Здесь грязновато, на полу куча мокрых следов и бог знает чего еще. Но я не могу иначе. Унитаз для меня – как знак. Глаза полнятся слезами, а рот – слюной. Опускаюсь на пол. Мое тело привыкло высвобождать содержимое желудка – не нужно совать в рот пальцы. Я исторгаю из себя все. Жидкость, гнев, еду, напряжение. Каждый раз, когда желудок сокращается, я чувствую, как с моих плеч спадает тяжелый вес, – печаль улетучивается, и на целое мгновение я становлюсь свободной.

Коленкам прохладно. Голова нависает над унитазом. Готовлюсь к последнему рывку – пустому, который покажет мне, что больше ничего не осталось. Но я не могу остановиться. Жидкость продолжает из меня изливаться. Я слышу только собственные слезы, биение сердца и музыку партии Жизели, жужжащую в голове.

Наконец поднимаюсь с пола. Открываю дверь и замираю. Мама стоит на страже. Я отступаю на шаг назад, почти спотыкаюсь. Не стоило делать этого здесь. Я же знала, как это рискованно. Нужно было подождать до общежития.

– Ох, Джун. – Мама выглядит разбитой. – Похоже, тебе нужна не школа, а больница.

Два часа спустя я лежу в своей комнате. Мы с мамой ни слова не сказали друг другу, пока возвращались назад. Сейчас одиннадцать часов. Мне пора спать, нужно отдохнуть. Или хотя бы порепетировать, раз сон не идет. Но я не могу. Столько всего произошло, и я совсем выжата. Как тут уснуть?

Спускаюсь вниз, в центральный холл. Здесь темно и тихо, хотя в одной-двух студиях все еще горит свет – значит, кто-то тренируется, рвется к совершенству, пока его не выгнали коменданты. Обычно выгоняют меня. Но сегодня я чувствую себя побежденной. Мне нужно как-то исправить ситуацию с мамой, чтобы она не вырывала из моих рук мечту… Только не сейчас, когда я так близка к цели. Значит, мне нужно найти отца.

Если мадам Матвиенко говорила правду, он мог ходить по этим самым залам. Может, мама встретила его здесь и балет действительно в моей крови. Может, я тоже своего рода наследие.

От этих мыслей мне хочется смеяться и кричать. Я стою в холле, за окнами падает снег, укрывая Верхний Вест-Сайд белым одеялом, которое уже завтра превратится в слякоть и грязь. Но сегодня – сегодня это выглядит так красиво, что мне хочется выйти наружу и почувствовать холод костьми. Вместо этого я вглядываюсь в портреты выпускников, которые жили в этих стенах, творили историю и преуспевали. Мама права. Танцоров азиатского происхождения среди них нет, хотя школа всегда с радостью принимает деньги – плату за бесценную возможность достичь триумфа на сцене. Да что вообще она знает? Сейчас же все иначе, ведь так?

Но я ищу среди этих лиц вовсе не маму. Я ищу свою вторую половину – отца, отражение меня самой. Это от него у меня такой высокий лоб и золотые крапинки в карамельных глазах? Слишком светлые волосы? Ищу свои черты в лицах белых танцоров на стене, повторяю их улыбки, примеряю выражения. Но все бесполезно. В этом темном холле я невидима даже для самой себя.

В нашей комнате горит свет. По мне видно, что я недавно плакала, но Джиджи заговаривает не сразу. Знает, что я люблю держать дистанцию. Она ходит по комнате, возится со своими бабочками, нюхает розы на столе. Легко и изящно опускается на стул, стучит карандашом по столешнице, как делает всегда, когда решает примеры, а потом роется в шкафу. Она пытается сдержать какую-то собственную радость, но ей плохо это удается. Ну вот, снова нюхает цветы. Заблаговременный подарок на День святого Валентина от Алека?

Я тут же вспоминаю поцелуй с Джейхи. Но даже это не помогает мне забыть о разговоре с мамой.

Еще немного, и Джиджи взорвется, если не заговорит, так что я громко вздыхаю, давая ей понять, что она может больше не молчать.

– Снег идет.

Джиджи выглядывает в окно. Крошечные снежинки летят вниз. Они превратили город в конфетное королевство.

– Вижу, – огрызаюсь. В желудке урчит.

Когда я была маленькой, я обожала снег. Мы с мамой надевали тяжелые зимние пальто и шли в парк в Квинсе, когда зеленые поля облачались в белое. Даже сейчас кажется, что снежинки на Манхэттене слишком тощие.

Мы играли в снежки и делали снежных ангелов, и она рассказывала мне про Корею. Мама никогда не говорила о своей учебе в балетной школе или о том, почему ушла, но она любила вспоминать, как жила с тремя своими сестрами, как они помогали маме с готовкой и шитьем. Какой простой тогда была жизнь, и как она шила маленькие платья для постановок.

Мне нравилось слушать о ее сестрах: одна высокая, другая капризная, третья совсем малышка. Мама была средней. Мне так хотелось иметь брата или сестру, чтобы разделить с ними свои воспоминания. Но тогда мне хватало и матери. А когда я всерьез занялась балетом, она постепенно становилась все тише и тише, и мы почти перестали разговаривать.

– Давай выйдем. – Глаза Джиджи светятся от счастья, но потом она переводит на меня взгляд и опускает голову. – Или нет. Ну да, дел по горло. Да и поздно уже.

Она снова садится за стол и начинает сражаться с математикой.

– Ты скучаешь по своей семье? – спрашиваю я, забираясь в постель. Не знаю, почему вдруг решила ее спросить. Может, потому, что не могу перестать думать о матери. Все это время я считала, что расту без отца, но по пути я поняла, что давным-давно потеряла и свою мать. Теперь я практически сирота. – Они ведь так далеко. Тяжело, наверное.

Она поднимает на меня полный грусти взгляд.

– Да. Я бы стольким хотела с ними поделиться. – Джиджи снова стучит карандашом. Неуемная. – Но у меня здесь тетя живет. На каникулах мы ходили смотреть «Шоколадного Щелкунчика» в Гарлем. Весь каст – афроамериканцы. И еще у нас есть список ресторанов по всему городу… Мы стараемся каждую неделю вычеркивать оттуда один. – Она смотрит на свой плоский живот. – Но я стараюсь не увлекаться.

И вдруг я слышу, как мои губы произносят:

– Я свожу тебя попробовать корейскую кухню. В Мидтауне есть несколько клевых местечек.

Я давно никуда не хожу просто так – с тех пор, как мы поругались с Сей Джин. Мне не хватает прогулок с друзьями по Геральд-сквер и по улочке, которую за глаза зовут Корейской Дорогой, словно ее выкрали сюда прямиком из Сеула.

– А с отцом часто разговариваешь?

– Раз в неделю точно. – Джиджи смотрит на фотографию на столе: на ней они с родителями на пляже, волосы их развеваются, кожа блестит. Выглядят ужасно счастливыми. – Мой отъезд ударил по нему сильнее, чем по маме. Хотя он в этом ни за что не признается.

На моем столе нет ни одной фотографии.

– А я не знаю своего отца. – Сажусь в кровати. Я никогда не заговаривала об этом с кем-то, кроме своей мамы. Ну, еще с Сей Джин. – Кажется, он тоже танцевал. Но я не уверена. Мама о нем не говорит.

Джиджи молчит, словно не может подобрать слов. И я продолжаю:

– Но я хочу узнать. Обязательно это выясню. Даже если это меня убьет.

Меня или мою мать.

– Дерзай. – Джиджи сверкает зубами. – Это ведь так важно для тебя. Ты – прирожденная балерина. Это у тебя в крови. Знаешь, я ведь могу тебе помочь. Чем смогу.

Не знаю, почему я удивляюсь. Джиджи всегда готова помочь. Даже такой, как я, нелюдимой и неприветливой. Может, стоит вести себя с ней помягче. Может…

– Спасибо, но я и сама справлюсь. – Поворачиваюсь к ней спиной.

Я не заплачу. Ни за что. Только не перед ней. Я давно разучилась подпускать людей так близко.

22. Джиджи

Время в Нью-Йорке бежит гораздо быстрее, чем в Калифорнии. Дни наполнены сплошными репетициями, занятиями, домашкой и, конечно, Алеком – и пролетают в суете. Иногда я выбираюсь по утрам в парк и наслаждаюсь тишиной – парк всего в паре кварталов отсюда, но многие девочки о нем даже не знают. Иногда я зову Джун с собой, но она никогда не соглашается. Сейчас вот отнекивается тем, что ей слишком холодно. А мне погода как раз нравится: горячее дыхание превращается в пар, и это так здорово! А особенно хорош свежевыпавший снег. Но слова Джун напоминают мне, что совсем скоро он растает.

Тоской по дому меня обычно накрывает ночью.

Подошло время завтрака – за окном светлеет, – но в столовой почти пусто. В Сан-Франциско сейчас обед, там я в это время возвращалась из школы, а мама готовила мне что-нибудь на перекус перед репетицией. Частенько это был домашний йогурт с черникой или сваренные вкрутую яйца с тостами. Мама рисовала в студии рядом с кухней, а отец выходил из кабинета с широкой улыбкой на лице. Он закидывал меня миллионом вопросов о том, как прошел мой день, о балете, о школе и о моем самочувствии. Но хуже всего – он спрашивал о мальчиках.

Мне нечего было ему рассказать. До Нью-Йорка, до Алека, у меня никого не было – и отца это устраивало. Но сейчас-то все изменилось. С Алеком мне хорошо, с ним я словно бы на своем месте, как будто он – тот самый. С ним я не так сильно скучаю по дому. Он делает меня счастливой.

Передвигаю инсектарий с бабочками на стол и открываю окно. На рамах скопился снег, сыплется на пол. Засматриваюсь и не могу сосредоточиться на математике. Снежинки так красиво замирают на стекле, прежде чем растаять. Дома, в Сан-Франциско, был только туман. Но вот как на самом деле должен выглядеть февраль, а вместе с ним и День святого Валентина.

Жужжит телефон. Слышу, как ворочается Джун, пока я ищу его на своей кровати. Похоже, на этой неделе ее раздражает любое мое действие. Сейчас она еще более замкнута, чем прежде. Может, из-за парня? Хотя вряд ли она мне расскажет, даже если и так. Наша дружба закончилась, не начавшись. Словно не было того разговора о ее отце.

Я написала об этом своей калифорнийской подруге Элле, и она предположила, что все дело в кастинге. Я ведь не знаю, каково это – быть дублером. Каково это – всегда быть на вторых местах.

– Хочешь, вместе порепетируем завтра после пилатеса? – поворачиваюсь к Джун.

Она не отвечает так долго, что я почти забываю, что вообще задавала вопрос.

– Нет, – подает наконец голос.

– Тогда можем сходить на Таймс-сквер.

До того как я переехала сюда, постоянно представляла, что крепко с кем-нибудь сдружусь и мы будем везде вместе. Но этого, конечно, не случилось.

– Зачем мне вообще туда идти? – Она хмурит брови. – Там грязно. Шумно. И полно туристов.

Затыкаюсь и беру телефон. Забиваю пароль и вижу сообщения от Алека. Сердце ускоряется. Меня немного ведет от предвкушения долгожданной встречи: я ездила домой, в Калифорнию, а он провел каникулы в Швейцарии, и мы постоянно переписывались.

Сейчас он пишет: «Встретимся на улице:)»

Я тихонько пищу, отправляя ему ответ.

– Что там? – ноет Джун. – Чему ты так обрадовалась?

Не могу удержаться:

– Алек попросил встретиться с ним.

Жду ее реакции, но Джун только тяжко вздыхает.

– В День святого Валентина! – уточняю я.

– О, ну тогда да, – закатывает глаза Джун. – Это меняет дело.

Наряжаюсь в винтажное чайное платье сороковых годов, которое мне подарили на Рождество родители, натягиваю колготки, мажу гелем волосы, укладываю кудри, чтобы они красиво обрамляли лицо. Выбираю симпатичные сережки и кучу браслетов на руки. Стоит ли надеть монитор? Открываю ящик, и, кажется, моя тайна укоризненно смотрит на меня из его глубины. Слышу слова доктора Ханны: «Проблемы могут возникнуть даже не во время занятий».

Джун притворяется, что увлечена книгой по истории, но я вижу, что она наблюдает. Потому я оставляю монитор в столе, хотя все-таки стоило бы его надеть. Словно хочу доказать матери, отцу, тете Лиа и медсестре Конни, что он мне не нужен. Накидываю зимнее пальто и шапку, иду к двери.

– Увидимся позже. Прикрой меня, хорошо?

Выхожу в коридор. Дверь комнаты Бетт широко распахнута, и оттуда доносится музыка. Подхожу к лифту и слышу свист.

– Посмотрите, какая красавица.

Это Бетт, в пижамных шортах и тапочках. Ее ноги – как два ослепительных столпа света: гладкие, восхитительные, привлекающие внимание. Не знаю, что ей ответить. Мне хочется напомнить ей о том, как она издевалась надо мной в прошлом семестре, но потом я решаю, что оно того не стоит. В конце концов, мне досталась ведущая роль. Снова. А еще я встречаюсь с ее бывшим парнем.

Бетт привыкла выигрывать. Если я буду относиться к ней с уважением… Хотя это становится все сложнее и сложнее, особенно сейчас, когда она уставилась на меня ледяными глазами. Губы у нее красные от помады. Надо же, в пижаме, а все равно накрашена.

– О, привет!

Вот и все, что у меня получается сказать. Я чувствую себя не в своей тарелке, хотя из нас двоих это я разодета на выход. Интересно, что она надевала на свидания с Алеком? И чем они занимались? Он сказал, что сегодня чувствует себя иначе. Надеюсь, это хорошее «иначе».

Бетт накручивает на палец свои шелковистые волосы.

– Отмечаешь День святого Валентина?

– Ага…

Бетт оглядывает меня, морщит свой идеальный лоб. Мне неловко, ведь она наверняка скучает по Алеку: в прошлом году они провели этот день вместе.

– Вы сняли комнату? – атакует она, и вся моя жалость к ней испаряется. – Мы так делали. В «Фальдорфе». Это любимое место Алека.

Я знаю, к чему она клонит, и потому отворачиваюсь.

– Пока. Еще увидимся.

Жду лифт и чувствую на себе ее взгляд.

– Привет, Соломон, – здороваюсь с охранником, и он мне подмигивает. Я – единственная, кто называет его по имени. Записываю свое имя в журнал приходов/уходов и выхожу на улицу. Никак не могу перестать думать о том, что сказала Бетт, но разве стоит портить этим такой прекрасный вечер?

Снежинки медленно падают с темного неба, отбрасывая на дорожку идеальные тени. Подставляю им лицо и жду, когда растают. Думаю, я смогу полюбить зимы на Восточном побережье. Как настоящая калифорнийка, я не должна любить снег, но что-то в нем есть, в его чистоте и свежести и в том, как ледяные кристаллы способны погрузить в тишину целые улицы и разогнать миллионы людей по домам.

Крысята выбегают из здания после поздних занятий – торопятся домой. Они смеются и показывают на меня пальцем. Кое-кто даже спрашивает у меня автограф, и я обещаю расписаться завтра перед утренними занятиями. Поворачиваю за угол и выхожу в город. Выдыхаю и наблюдаю, как в воздухе растворяется теплый пар. Слышу свист откуда-то справа. Там, под фонарем, стоит Алек. Выглядит как настоящий студент колледжа, а не школьник: на нем зимнее пальто, красная вязаная шапка и дорогие штаны. Иду медленно, чтобы ненароком не упасть. Он улыбается, и я не могу не ответить тем же. Ускоряюсь, почти бегу.

– Привет, – выдыхает Алек, и я почти врезаюсь в него.

– Привет, – успеваю прошептать, и он тут же начинает покрывать мое лицо поцелуями. Отвечаю ему. Мне нравится, что на его щеках – легкая небритость.

– Ого, кто-то так же соскучился, как и я, – смеется он, и мы просто замираем на минуту, смотрим друг на друга, а снег засыпает нашу одежду.

Алек снова целует меня, и я перестаю чувствовать холод. Он передает мне мятную конфету через поцелуй. Его рука на моей талии. Он прижимается ко мне всем телом. Я улыбаюсь прямо в поцелуй, и уголки его рта тоже приподнимаются. Если вот это и значит быть его девушкой, то я согласна на вечность. Алек выпускает меня из объятий и тянет за собой, в снежный вечер.

– Пошли! А то опоздаем.

– Куда?

– На нашу бронь.

Мне нравится, что он сказал «нашу». «Мы». «Нас». Раньше в эту категорию входили только мои родители и калифорнийские друзья. К новому смыслу нужно привыкнуть – я вспоминаю, как наблюдала за парочками в трамваях, представляла, как именно они сошлись, как добрались до той черты, когда прикосновения и поцелуи стали заменять им разговоры. Тогда я даже не думала, что со мной когда-нибудь такое случится. Да я и не хотела. Но сейчас… сейчас я хочу этого больше всего.

Следую за Алеком.

– Куда мы идем?

– Увидишь.

Заходим в Центральный парк, на одну из тихих троп, и пересекаем его с запада на восток. В этом парке всегда можно увидеть что-то новое.

Заходим в итальянский ресторан под названием «Мария» в Верхнем Ист-Сайде, Алек придерживает для меня дверь. Внутри тепло и полно свечей. Мы стряхиваем с одежды снег. Официант ведет нас к забронированному столику, и я всю дорогу улыбаюсь. От улыбки – и от холода – разболелись щеки.

– Можно нам сесть у окна? Я хочу посмотреть на снег.

Официант смотрит на меня так, словно мне десять лет, но отводит нас к столику у окна. Вокруг куча парочек, которые пьют вино и макают в масло хлеб. Так вот чем заняты взрослые в Валентинов день. Ну, то есть некоторые еще ходят в шикарные отели, наверное? По сравнению с Бетт и Алеком я ребенок. Я помню, как рисовала валентинки мамиными красками и как папа принес домой два букета, для нее и для меня. Только так за последние пятнадцать лет я и сталкивалась с Днем всех влюбленных. В этом году все иначе, но я ощущаю себя ребенком, который влез в мамины туфли.

Чуть раньше звонил отец, оставил кучу приятных сообщений и даже послал дюжину роз. Смеюсь, вспоминая его открытку.

– Что смешного? – прерывает мои мысли Алек.

– Мой папа. Он мне такую открытку прислал… – Смеюсь снова. – Написал, что он – мой единственный Валентин, даже несмотря на того парня, что поцеловал меня на сцене. Думаю, он все еще пытается понять… Ну, то есть… что между нами происходит. Я родителям ничего не рассказывала.

– Да ну? – Алек дразнится.

– Ну да. Они меня все каникулы доставали, я ведь постоянно висела на телефоне, переписывалась с тобой.

– Мой отец тоже заметил. Связь влетела в копеечку, мы ведь в Швейцарии были. – Алек берет меня за руку. – Что ж, кто я такой, чтобы соревноваться с мистером Стюартом? Но ты мне нравишься.

– Правда, что ли? – Пытаюсь флиртовать, но щеки краснеют.

– Да, пожалуй. – Алек чешет в затылке. – Прости идиота, совсем растерял слова. Обычно я в разговорах эксперт. А ты так и не ответила на мое предложение. Ну, про «будь моей девушкой».

Я вспоминаю вечер премьеры и все, что было за сценой. Да, Алек действительно попросил меня быть его девушкой, а я так удивилась, что вместо ответа начала смеяться.

– Да, кажется, официально я так и не согласилась. – Произношу «да» про себя кучей разных способов, совсем тихо – не кричать же в ресторане. Краснею с головы до ног.

– Похоже, мне придется спросить еще раз.

– Похоже на то.

Алек прижимает руки к груди, словно готовится исполнять роль Ромео в балете.

– Жизель Элизабет Стюарт, станешь ли ты моей девушкой? – Он протягивает мне руку, совсем театрально, а потом начинает рыскать по карманам. – Погоди! Погоди, не отвечай пока.

Он вынимает из кармана бумажный пакетик и пододвигает его ко мне. У меня трясутся ноги. Я сейчас точно взорвусь от эмоций. Разворачиваю бумагу. Внутри букет роз из красной бумаги. Его фирменные. Указываю на одну из них – она какой-то другой формы.

– Алек…

Он начинает улыбаться:

– Ну так что?

– Я думала, что и так уже твоя девушка!

Он улыбается так, словно только что осознал: он самый счастливый парень на свете. И я улыбаюсь тоже. Когда я представляла свой первый год в Нью-Йорке, я и не думала, что так сразу получу роль солистки. Как не думала, что полюблю этот город. Но больше всего я не ожидала вот этого. Алека.

Заказываю спагетти, щеки все еще горят. Мысли мои витают совсем не вокруг еды. Что должны делать люди в отношениях? Вспоминаю все ромкомы, которые смотрела.

– Итак, девушка моя?

– Да, парень мой? – отзываюсь и тут же чувствую себя ужасно глупо. Словно мы и вправду вдруг оказались в глупой романтической комедии.

– Мистеру Стюарту будет достаточно подтверждения нашего статуса? – шутит Алек.

Представляю, как отец качает головой, пытаясь скрыть улыбку. Мама нахмурится: она считает, что парни только отвлекают, особенно молодых художников. Отца она встретила уже далеко за тридцать. Потому-то у меня и нет братьев и сестер.

– А миссис Лукас я понравлюсь? – продолжаю игру.

Но улыбка вдруг соскальзывает с лица Алека, и настроение меняется. Он откидывается на стуле. Я начинаю теребить руками салфетку.

– Я что-то не то сказала?

– Нет. Я просто стараюсь вообще о ней не говорить.

Открываю рот, чтобы спросить почему, но Алек продолжает:

– Она ушла от отца, когда я был совсем маленьким.

– А кто был с твоим отцом на премьере? – шепчу я. Мне хочется знать.

– Моя мачеха. – Алек окунает хлеб в оливковое масло.

– Оу. – Ничего лучше я придумать не успела. Я думала, что это его мать: у них похожие светлые волосы и яркие голубые глаза.

– Она настоящая стерва, – бормочет он. – Мама ушла, потому что отец вечно ходил налево. Но меня с собой не взяла. И мою младшую сестру, Софи, тоже оставила. Я ее шесть лет не видел.

Как же так? Как кто-то вообще смог бросить Алека? Я беру его за руку и рисую на коже слова: «мне жаль», «люблю» и «ты потрясающий».

– Я ни с кем об этом не говорил, – шепчет он. – По-настоящему.

Я ничего не говорю, не спрашиваю, знает ли об этом Бетт, – просто позволяю тишине нас укрыть, а своим рукам – сказать все, что нужно. Он отпускает мою руку и легко касается моей ноги. Я дрожу. Он что, полезет мне под юбку? Может, и комнату нам снял? Готова ли я к этому?

Сердце тяжело ухает в груди, голова кружится – то ли слишком много танцевала, то ли переволновалась на свидании. И я вспоминаю, что сломана. Стоит ли ему рассказывать? Но я не хочу, чтобы кто-то знал. Не хочу, чтобы Алек смотрел на меня иначе.

Он больше не говорит о своей матери – вместо этого рассказывает о подготовке к роли Графа Альбрехта, и как это поможет ему на старте карьеры, и как роль Жизели может сделать то же для меня. Все мастера и мадам балетной труппы будут в зале – из Американской труппы и из конкурирующих тоже. Все захотят прибрать нас к рукам. Пытаюсь вслушиваться, но мысли забиты только моей болезнью и страхом. Как же так? Я не могу поделиться с ним чем-то личным, а вот Алек только что рассказал мне о своей матери.

– Не хочешь поупражняться со мной перед тем, как Дубрава и мистер К. начнут работу над нашими па? Так мы будем готовы ко всему.

– Что? – Я совсем потеряла нить разговора.

– Ты слышала хоть что-нибудь из того, что я тебе говорил? Что случилось?

– Ничего.

– И все же. – Он так пристально всматривается в мое лицо, словно хочет найти там все ответы. – Я ведь чувствую, что что-то не так.

– Я не могу, – шепчу. – Это не важно.

– Да ладно, что такого…

– Не могу! – выпаливаю куда резче, чем планировала. – Прости. Просто…

Он проводит руками по волосам и делает глоток из стакана с водой. Глоток – опустил стакан. Глоток – снова опустил. Похоже, дело в жажде. Я все испортила.

– Здесь очень мило, – тянусь к его руке. Глажу ладонь пальцами, но он не отвечает. – Спасибо за ужин.

– Пожалуйста.

Алек встает и приносит наши пальто. Он держит меня за руку всю дорогу до общежития, но совсем не так, как по пути в ресторан. Он не сжимает ее, не тянет к себе. К моим ногам будто привязали тяжелые гири.

Время почти одиннадцать, и свет в здании потушен. Мы останавливаемся у входа.

– Я очень хочу, чтобы ты не хранила от меня секретов. Бетт все время скрытничала.

Ее имя отзывается у меня в груди.

Открываю рот, чтобы возразить и объяснить, что все куда сложнее, но он прижимает меня к себе и целует, глубоко и страстно, совсем не так, как в начале вечера. Таким Алек бывает на сцене – агрессивным, грубым и требовательным. Он отпускает меня, и я оглядываюсь – не видел ли нас кто? А потом мы расходимся, ни словом не перемолвившись.

Я не возвращаюсь в свою комнату – вместо этого спускаюсь в подвал. Бегу через холл, через пустой офисный коридор, утопаю во тьме лестницы. «Плохая энергия». Неудача. Русские правы, и сегодня я ощущаю это особенно ясно. Я не включаю свет, мои ноги помнят дорогу, а тело само огибает препятствия.

Подхожу к зеркалу и тут же ударяюсь в слезы. Я чувствую запах Алека на своей одежде. Вспоминаю, как хорошо все начиналось. И слышу свой отказ. Слышу свою слабость. Его разочарование. Представляю, как он лежит в постели и думает, а в самом ли деле я ему настолько нравлюсь. Он ведь меня совсем не знает. Я не позволяю ему себя узнать.

Нажимаю кнопку на телефоне – вдруг Алек мне что-то написал? Что-то вроде «я все понимаю, я не злюсь, расскажешь, когда будешь готова». Но на экране ничего нет.

Глажу розы, которые он мне подарил.

Свет от телефона отражается в треснувшем зеркале и освещает один его угол. Луч рассеивается на тысячи мелких солнц. Но что-то не так. Часть зеркала чем-то завешена. Поднимаю телефон повыше, и слезы превращаются в рыдания еще до того, как я понимаю, что там.

Это фотографии. Фото Бетт и Алека. Голой Бетт и частично голого Алека. Налепленные на зеркало в форме сердца. Я смахиваю слезы и замечаю приклеенную черную розу – в самом центре этого ужасного сердца. И мне становится страшно. Фотографии всего лишь напоминают мне о моей неуверенности, но роза… роза – это угроза. К ее стеблю прикреплена бумажка, и я укалываю палец, пытаясь ее снять.

Почерк неразборчивый, но послание понятное как ясный день. Внутри все холодеет. Сердце выстукивает странный ритм. Нужно было надеть монитор.

С Днем святого Валентина, Джиджи!

Будь осторожна со своим сердечком. И с Бетт.

23. Бетт

Стою у центрального входа, жду Элеанор и такси. Элеанор опаздывает. Она теперь всегда опаздывает. Уже почти десять, а завтра репетиция, но я не намерена проводить День всех влюбленных в общаге.

Холодно. Кутаюсь в винтажное кроличье пальто. Оно не то чтобы сильно теплое, но меховая опушка греет мне щеки. Я украла его из маминого шкафа.

Гоню мысли об Алеке и о наших совместных Днях святого Валентина прочь. Раньше мы лепили снеговиков в парке, ходили танцевать, а иногда специально рядились, копируя наших родителей.

Прикидываю, не зайти ли внутрь, чтобы погреться, но вдруг меня кто-то зовет. Это Адель. На ней меховая шапка, какие любят русские, белая, в тон ее волосам и коже, глаза светятся в темноте, как синие звезды. Пальто так плотно прилегает к фигуре, что и не скажешь, будто под ним есть еще одежда. На мне такое смотрелось бы ужасно. Но на Адель наше семейное «бедренное» проклятие не распространяется – по словам моей матери и всех, с кем я об этом говорила. Не всем же быть такими сияющими, изящными и нежными, как Адель.

В последний день каникул мать спросила, не ношу ли я лифчик с подкладкой. Я ответила «нет», и ее брови взлетели вверх, а потом она улыбнулась мне с жалостью.

– Что ж. Ну хоть парням это понравится, – вот что она сказала.

Адель, сама доброта, попросила мать не доставать меня. Но от этого стало только хуже.

– Сообщений моих не видала? – Раздражение на лице сестры придает ей сходство с матерью.

– Нет. – Я затолкала телефон подальше в сумочку, чтобы не ждать безнадежно эсэмэсок от Алека.

Щеки ее порозовели от холода, и я вспоминаю, как в детстве мы ездили в Монтаук, еще до того, как от нас ушел отец, – он отнял у нас пляжный домик.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает Адель, оценивающе скользя по моему тоненькому пальто и голым рукам. – Мама ведь сказала тебе, что приезжает сегодня?

Адель смотрит на эмблему школы почти с обожанием. На какое-то мгновение мне просто хочется посидеть с ней рядом на кровати – с ней из прошлого, которая пришивала ленты к моим пуантам, жаловалась на маму, сплетничала про труппу и указывала на мои ошибки в пробах на Жизель. Но это слишком на меня похоже. Сегодня я хочу быть кем угодно, но только не собой, хочу забыть обо всем, что происходит в этих стенах. Особенно об Анри.

– Ох, блин, совсем забыла. Но я уже ухожу. Сегодня же Валентинов день. У тебя разве нет планов? – наклоняю голову.

– Я иду на повышение, Бетт. У меня есть время только на балет.

Она специально так сказала, чтобы поддеть меня. Если бы я была чуть больше похожа на Адель и чуть меньше на саму себя, я стала бы эфемерной, изящной Жизелью. Но я не Адель. И чем больше на нее смотрю, тем больше это понимаю.

Раньше Адель бы сказала:

– Так много балетов о любви, значит, стоило бы кое-что о ней узнать?

Может, когда-то она и влюблялась, но мне о таком не рассказывала.

– Нам нужно поговорить. Кажется, ты что-то скрываешь. Мама говорит, что ты так и не рассказала толком, что произошло на пробах.

– Может, я не хочу об этом говорить? – Задерживаю взгляд на покрытом льдом поручне.

– Я ведь могу помочь! Покажу тебе кое-какие детали вариации. Тебе уже должны давать роли получше. Тебе ведь всего один уровень остался.

Адель участливо дотрагивается до моей руки, словно ей не наплевать. Терпение мое на исходе.

Наконец появляется Элеанор и спасает меня от неприятного разговора.

– Куда пойдем? – щебечет она, а потом замечает Адель. Приоткрывает рот в изумлении и расплывается в восторженной улыбке. – Ой, привет, Адель. – Голос ее почему-то повышается на пару тонов. – Ты с нами пойдешь? Господи, скажи, что да.

– Бетт не рассказала мне, куда вы собрались. – Адель улыбается во все тридцать два, словно она на сцене.

– Пошли уже.

Смотрю на краешек платья Элеанор, выглядывающий из-под ее пальто. Мне хочется сбежать от Адель как можно дальше и как можно быстрее. Не хочу, чтобы у меня украли и подругу. Последнюю подругу. Особенно если это сделает моя сестра.

– Красное на День Валентина? Как-то банально, Элеанор.

– Я нашла это платье в бюро потерянных вещей в прошлом году, – заявляет Элеанор.

Ох, не стоило мне об этом заговаривать. Она ведь так старается выглядеть хорошо.

– Ага, и наверняка притащила в нашу спальню клопов.

И почему я не могу вовремя заткнуться? Наверное, дело в том, что я еще никогда не была без пары на День святого Валентина.

– Бетт. – Кажется, Адель сейчас начнет меня отчитывать.

– У нас бронь пропадет.

– Правда? – переспрашивает Элеанор.

– Да. – Хватаю ее за руку и продолжаю врать: – Завтра перезвоню тебе, Адель.

Моя сестра остается стоять на ступенях, а мы с Элеанор уходим вниз по улице. Надо бы найти наше такси, но я не могу оторвать взгляд от платья. Слишком знакомое: алое, зауженное книзу.

– Кажется, это платье Кэсси.

Элеанор произносит это медленно, словно могу не расслышать. Она поднимает взгляд, но в глаза не смотрит. О Кэсси мы не вспоминаем. И о том, что я сделала – или не сделала с ней – тоже. Забыть бы еще, как я заставила замолчать Анри. Но ведь потому я и узнала это платье: Кэсси была в нем год назад, осенью, на вечеринке, которую я всегда устраиваю в сентябре. Оно есть на сотне фотографий оттуда. Она кружилась в нем весь вечер, говорила, что ей нравится, как ткань облегает ноги.

Громко сглатываю: вечер перестает быть приятным.

Наша машина стоит на обочине. Я заталкиваю Эл внутрь и бешусь оттого, что она посмела надеть что-то из гардероба Кэсси, да еще и напомнить мне об этом. Она никак не перестанет извиняться.

– Сначала на угол Семьдесят пятой и Пятой, – кидаю водителю.

– Дом Лиз? – удивляется Элеанор.

– Да, она идет с нами.

– Ты уверена, что это хорошая идея?

– А что, если даже нет? – Смотрю на нее так, словно она вдруг заговорила на китайском.

– Ты вообще говорила с ней после того, как она ушла? – В глазах Элеанор плещется сочувствие.

– Только онлайн. Но она в порядке. Ходит в школу и все такое.

В новой школе Лиз все носят дорогущие блейзеры и покупают поддельные документы. А еще там учится куча детей знаменитостей.

– А ты с ней почему не говорила?

– Она не отвечает на мои сообщения. Лиз все еще танцует?

Странно, что они не разговаривают. Как-то все слишком быстро изменилось.

– Взяла перерыв до летних интенсивов.

Машина останавливается перед шикарным зданием в Верхнем Ист-Сайде. Швейцар открывает дверь затянутой в перчатку рукой. Прошу позвать Лиз. Мгновение спустя она уже внизу – в обтягивающем ярко-розовом платье, на каблуках и с огромными золотыми серьгами. Выглядит так, словно выпала прямиком из какого-то ужасного музыкального клипа. Ноги у нее совсем как палки, и это стремное платье постоянно задирается, потому что ему не за что зацепиться. Она кидает на сиденье свой платок, а потом залезает в машину сама.

Открываю рот, чтобы прокомментировать происходящее.

– Даже думать не смей, – выплевывает Лиз. – Я наконец-то смогла в него влезть.

Элеанор смотрит на меня, и взгляд ее говорит «да она с ума сошла».

Не могу не согласиться, но уже поздно, а я намерена повеселиться. Не знаю, чего ожидать, но мы едем в центр, в клуб, куда нас точно пропустят. По крайней мере, Лиз убедила меня в этом.

Они с Элеанор обсуждают ее новую школу, а я пытаюсь следить за разговором, но у меня плохо получается – мысли постоянно возвращаются к Кэсси, Алеку и Анри. Останавливаемся у клуба – я готова влить в себя что-нибудь новенькое, что-нибудь восхитительно-алкогольное. Достаем наши поддельные документы. Занятно. Так делают все подростки в Нью-Йорке, если послушать мою маму, телевизор или почитать какой-нибудь желтый журнальчик, доживающий свои дни на столике в студенческой комнате отдыха.

Внутри все совсем не так, как я представляла. В воздухе разлит запах алкоголя. Интерьер мне нравится – высокие потолки, винтажные зеркала, дорогие картины, подсвечники, но в баре только пластиковые бутылки с дешевым пойлом и ведерки со льдом, в которых лежат банки пива. Мы одеты явно не по случаю. Тут все в легинсах и драных футболках, тяжелых ботинках и жилетках из искусственного меха. И мы тут явно моложе всех. Остальные уже наверняка в колледже или даже давно выпустились.

Элеанор сразу сдувается:

– Иу. Может, ну его? У нас с утра пилатес.

– Да всего на часок.

Я веду ее вперед. Лиз уже исчезла в толпе, словно она создана для этого места.

– Ты куда? – кричу ей.

– Ща вернусь.

– Я принесу нам выпить, – говорю Элеанор, которая все еще выглядит крайне недовольной. – Да ладно тебе. Это ж приключение!

– Ты пьешь? – Элеанор поджимает губы в отвращении, словно я признала, что обмочилась на глазах у всех или вытатуировала лицо мистера К. у себя на животе.

– Всего один стаканчик. Водку? – спрашиваю. – Ну и ладно.

Элеанор выглядит так, словно вот-вот мне возразит, но я скрещиваю руки на груди, готовая к обороне.

– Что с тобой творится вообще? – Она качает головой совсем как мать. Не моя мать. Любая.

– Неделька отстой, – объясняю. – Хочешь об этом сейчас поговорить?

Элеанор в сандалиях, и я ужасно хочу наступить ей на пальцы. Шпилькой. Хочу раздавить ей кости – и представляю это так явственно, что мне приходится сделать шаг назад и прикрыть глаза на пару секунд, чтобы вернуть себе контроль.

– Не думаю. Принеси мне воды.

Иду к бару. Элеанор – за мной.

Во всем виноват Анри. Теперь в каждой светловолосой девице я вижу Кэсси, словно повсюду развешаны ее фотки. Наблюдаю, как одна такая блондинка танцует – совсем не отличить от Кэсси. Двигается так же изящно. Сразу видно – талант.

– Закажу-ка тебе вина. Все будет хорошо, – бросаю Элеанор, которая слишком занята тем, что разглядывает публику.

На самом деле я почти не пью. Бокал шампанского на премьерах или пара стаканов, чтобы заставить кого-нибудь напиться, – вот и все. Я же не идиотка. Не для того я так долго работала над собой, чтобы лишиться всего из-за какой-то противной на вкус дряни, как простушка из пригорода с плохо покрашенными волосами, парнем-футболистом и единственным хобби в виде вечеринок. Я ведь особенная. По словам окружающих.

Но сегодня я хочу стать нормальной – спонтанной, не планирующей все наперед. Хочу пить до тех пор, пока не забуду угрозы Анри, постоянно звучащую в голове партию Жизели, Джиджи Стюарт и Алека, который в самом деле меня бросил.

Наблюдаю, как покупает напитки парень в футболке с символикой какой-то группы, и повторяю за ним. Бармен приносит мне коктейль приятного розового цвета. Пытаюсь найти Лиз, но огни слишком часто мигают, и я вообще ничего не могу разглядеть. Меня начинает накрывать паника, но потом я опрокидываю стаканчик. Однажды Адель сказала мне, что ключ к успеху – никогда не выпускать свою цель из поля зрения. Мамина правда: нужно быть лучше остальных. Она говорит об этом с таким выражением лица, что сразу ясно, что она имеет в виду: какие-то люди действительно лучше (например, Адель), а какие-то – нет, и мать еще не решила, к какой категории отнести меня.

Делаю первый глоток и стараюсь не закашляться от обжигающего вкуса.

– Ого, настолько противно? – Элеанор приподнимает брови и смотрит по сторонам, как пойманная белка. – Видишь? Мы ничего не упускаем.

Я не согласна, хотя стоило бы согласиться. Мне нравится громкая музыка и пластиковая бижутерия, которую носят здешние девушки, и как они со скучающим видом пьют свою отраву, прислонясь к стене.

Возвращается Лиз, выпивает один бокал, потом второй, но нас почти игнорирует.

– Что с тобой такое? – спрашиваю, а потом понимаю, что тот же вопрос задавала мне Элеанор.

– Ничего. Все в порядке, – отвечает она чуть развязно. – Хочу танцевать. Я же балерина.

Она проталкивается сквозь толпу и двигает бедрами так, словно никогда и не была балериной. Словно стала кем-то другим. Я иду за ней – должна же я сегодня повеселиться! Покачиваю бедрами и повожу вперед. Ставлю стопы так, чтобы они были параллельны друг другу. Повторяю за Лиз. Все кажется неправильным. Отпиваю еще этого ужасного коктейля и не сразу проглатываю. Потом делаю еще глоток. И еще. Элеанор начинает сплетничать про геев в школе – кто с кем встречается и все такое, – и я не замечаю, как бокал с мерзким коктейлем пустеет в моей руке. Голова кружится.

– Мне здесь нравится.

Похоже, теперь, когда я напитана алкоголем, мне и вправду тут нравится. Здесь темно и куча запахов: густые ароматы духов, вина, текилы, пива и потных тел. Мне нравится, как накрашены здешние девчонки и как незнакомцы встречают незнакомцев, знакомятся, а потом переходят сразу к делу – то есть к поцелуям. Мне нравится трель разговоров: я улавливаю слушок о каком-то крутом местечке в Вест-Виллидж и спор о том, какая ветка метро самая жуткая.

В школе повсюду зеркала, лимонный запах дезинфекции по утрам, который сменяет запах пота по вечерам, после того, как мы все ноги себе оттанцевали. Все там по кругу, рутина, дни одинаковые.

Этот странный клуб – почти насмешка над моими органами чувств. Но приятная насмешка. Долгожданная. Не то, что мне было нужно… Но даже кое-что получше.

Я и забыла, что Элеанор рядом со мной, но вот же она, осуждающе качает головой, глядя на хаос вокруг нее: тела трутся друг о друга, руки хватают все, до чего дотянутся, какой-то мужик орудует языком во рту женщины и задирает ей юбку. Пытаюсь завести разговор о музыке, но Элеанор молчит. Обычно ее не заткнуть, у нее на все есть свое мнение, она готова обсуждать что угодно. Но здесь, в реальном мире, в этой ее версии, Элеанор словно онемела. Даже немного дрожит и нервно теребит свою подвеску. Трет щеки. Господи, какая же она развалина.

Я наклоняюсь вперед.

– Ты как? – спрашивает Элеанор.

Но как я еще могу быть? Я нормально! Лучше, чем нормально! Почти хорошо. Спокойно, словно приняла мамин «Ксанакс», но и немного возбуждена. Готова ко всему.

– А ты как? Пойдем найдем Лиз. Хочу рассказать ей об Анри. О том, как я его ненавижу. – Мой бокал пуст. – Пусть знает, что он вздумал со мной играть. Она придумает, как все исправить.

Я не рассказала Элеанор о том, что случилось в ресторане. Я вообще мало с ней говорю.

– А что с Анри? – Элеанор не нравится, что у меня есть от нее тайны.

– А кто тебе названивает? Куда ты постоянно сбегаешь?

Ее рот открывается и закрывается, но она только издает странный звук, словно давится словами.

– Никто.

– Тогда и с Анри ничего не происходит.

Ищу в толпе Лиз. Элеанор тащится следом.

Мы все время стояли недалеко от бара, словно вот-вот собирались уйти, но сейчас мы просачиваемся сквозь толпу и шум. Все на нас смотрят. С тревогой, с завистью, а иногда – похотливо. Мы – набор бесконечных ног, костей, острых плеч и длинных шей. Мы выделяемся.

– Никто, – повторяет Элеанор, словно она убеждает в этом не только меня, но и себя.

– Как скажешь.

Отвлекаюсь на хорошенькую девушку, которая флиртует с каким-то парнем: ее руки у него в карманах. Похоже, искать Лиз и не стоит. Может, мне хватит просто прочувствовать, каково это – быть не-балериной. Упираю руку в бок и откидываю назад волосы – повторяю за девушкой, на которую пялюсь. Выхлебываю остатки льда. У него привкус алкоголя. Продвигаюсь поближе к танцполу – Элеанор следом, словно она потерявшийся щенок. По дороге я натыкаюсь на Лиз. Она щебечет с каким-то иностранцем постарше – бразилец или, может, аргентинец? Слушает его так внимательно, словно у него изо рта падают золотые монеты.

– Эй! – окликаю ее слишком громко.

Лиз отодвигается от меня и пытается показать тому парню, что в жизни меня не видела.

– Анри угрожает, что расскажет всем, что мы сделали с Кэсси. Ну, та старая история.

Алкоголь действует на меня как сыворотка правды. Слова льются нескончаемым потоком, и это привлекает ее внимание.

– Тогда будь осторожна, – кричит Лиз в ответ, словно она не имеет к этому никакого отношения. – Никому не доверяй! Этот урок дался мне нелегко…

Я, должно быть, выгляжу ошеломленной, потому что она продолжает низким голосом, словно репетировала:

– Например, я думала, что мы можем друг другу доверять. Но ведь это ты рассказала обо мне медсестре Конни. И они взвешивали меня дважды в неделю. Следили за мной, словно я какая-то преступница. Ты знала, что скоро я стану лучше тебя.

Она подпускает в голос бравады, но я вижу, что она испугана. Глаза бегают. Язык слизывает помаду.

Тереблю слишком короткий подол своего платья. В этом зале я самая голая. Разворачиваю стопы, отвожу плечи, сгибаю локти. Пусть балерина Бетт берет все в свои руки.

– Да кем ты себя возомнила? – говорю совсем как моя мать, когда с ней обращаются не так, как с Эбни – важной, богатой, знакомой с кучей людей. – Я никому ничего не говорила. Я беспокоилась о тебе, да, но ничего не говорила. Ты же одна из моих лучших подруг.

– Только тебе я сказала, сколько вешу. Как еще они бы догадались?

Как она могла не заметить? Да любой бы забеспокоился, поглядев на нее, – Лиз же ходячий скелет.

– Клянусь, я ничего не говорила. – Касаюсь ее запястья. Не могу потерять и ее. Впрочем, может, уже потеряла.

Парень, то ли бразилец, то ли аргентинец, подмигивает нам и исчезает в толпе, чтобы найти девушек посговорчивее. Она приподнимает подбородок:

– Ты смешна.

Я краснею. Я – средоточие ее гнева и грусти. Как это произошло? Я скучаю по Лиз, хотя разговаривала с ней не так часто, как хотелось бы.

– Да это твой почерк! Я слишком хорошо танцевала!

Элеанор переводит взгляд с меня на Лиз:

– Что случилось?

– Бетт меня выдала. Медсестре. И они с меня глаз не спускали, как стервятники. – Теперь она похожа на сумасшедшую.

Какой-то мужик передает мне два отвратительно сладких шота – словно по волшебству. Беру оба, а после возвращаю ему пустые стаканы и улыбаюсь так, как раньше улыбалась только Алеку. И снова фокусируюсь на своей проблеме.

– Бетт не могла этого сделать, – возражает Элеанор.

– И я ничего не говорила, Лиз. Ты же мой друг. Всегда была. – Я тараторю. – Я защищала тебя. Если бы кто-нибудь что-нибудь о тебе сказал, я бы их заткнула. Угрожала бы им. Пусть боятся.

Меня ведет, я в бешенстве, и обвинения Лиз только добавили к этой смеси взрывчатого вещества. Мне хочется напомнить ей, на скольких девочек я накричала за то, что они называли ее Аной – прозвище всех анорексичек – или дразнили за то, что на ужин у нее была одна жалкая клубника. Закрываю глаза: мир вращается, и я не могу удержаться в нем. На секунду я словно становлюсь другим человеком.

– Ты уже натворила кучу ужасного, забыла? А что насчет последнего? Не смогла избавиться от Джиджи и избавилась от меня! – кричит Лиз. – Берегись, Элеанор. Ты наверняка следующая. Девчонки в школе боятся тебя, Бетт. Они молчат. Но, помяни мои слова, Бетт, карма не дремлет.

Я не успеваю осознать всех сказанных ею слов, а Элеанор уже берет меня за руку – своей мягкой маленькой ладошкой. Это такой знакомый жест, что мне хочется разрыдаться. Элеанор тащит меня прочь и кричит на Лиз.

Она остается в клубе, а мы ловим такси. В поездке молчим. Элеанор снимает ожерелья и бросает в сумочку, потом вынимает шпильки из волос и распускает их. Успевает даже смыть часть макияжа.

– О чем ты только думала? – наконец выпаливает она. А я не знаю, что именно она имеет в виду: алкоголь, бар или перепалку с Лиз. Наверное, все это вместе.

– Я просто хотела повеселиться. – Мои собственные слова звучат так, словно я где-то далеко.

– Балет – вот что весело, – отвечает Элеанор сдавленно. Вся ее храбрость испарилась, и на ее месте осталась обычная Элеанор, хотя сейчас она кажется старше и мудрее. – Она же больна, Бетт.

– Да.

– Надо сказать ее маме. Ей нужна помощь.

– Ага.

– Нельзя, чтобы мы стали такими же. – Голос Элеанор дрожит, почти превращается в знакомое нытье, от которого меня тошнит. – Может, не стоит все брать в свои руки. Давай расскажем мистеру К.

Хватаю ее за руку, чтобы она подняла на меня взгляд.

– Я всегда беру все в свои руки. Только так и нужно делать. Бороться. А потом сделать шаг вперед и забрать то, что захочешь.

Это мои собственные слова или это алкоголь говорит во мне?

– Держи все под контролем. Как тогда, когда ты получила роль в «Щелкунчике».

Элеанор вздыхает, словно и не слышит меня.

– Бетт, а вдруг Лиз станет хуже? Или она вернется в школу летом? Что мы тогда будем делать? – Элеанор смаргивает слезы.

– Не знаю, – отвечаю.

Потому что я в самом деле не имею ни малейшего понятия.

24. Джун

Валентинов день прошел, но, куда ни посмотри, повсюду розовые и красные цвета, сердца и цветочки. Меня от этого уже тошнит. Хотя, может, не только от этого. Коменданты даже не повесили на информационные доски в коридорах воздушных змеев и бумажные облака, как делают каждый март. А ведь уже четвертое число.

В последнее время только и думаю, что о своем отце: как я найду его и посмотрю ему в глаза. Но мать спрашивать о нем я больше не собираюсь. И это тупик. Мне остается только переворачивать в голове уже имеющуюся информацию.

Я пыталась поговорить с мадам Матвиенко, но она закрыла дверь костюмерной прямо перед моим носом, пробормотав на русском, что она не понимает, чего я от нее хочу.

Так что я просто стала усерднее заниматься. Репетирую каждую свободную минутку и еще вечером, когда все уходят из студий, чтобы позаниматься и поужинать этой жирной китайской едой, которую они еще пару месяцев будут носить под своей кожей. Или чтобы провести время со своей парой. Как делает Джиджи.

Я вытягиваю ногу на станке в студии «Г» и улыбаюсь, глядя на свое отражение. В День святого Валентина Джиджи вернулась сама не своя, словно что-то пошло не так на ее идеальном свидании с Алеком. Ее всю трясло, как после долгой репетиции, или… или они занимались кое-чем другим. В руках у Джиджи было что-то, что она явно никому не хотела показывать. Она спрятала это в ящик стола – думала, я не замечу – и ушла в душ. Конечно, я сразу полезла посмотреть, что там.

Фотографии Бетт и Алека. И оба на них почти голые. Самоуверенность Бетт поражает. Ну она и сволочь, раз оставила такое на виду.

Поворачиваюсь боком к зеркалу и провожу пальцами по животу и бедрам. Я никогда еще не раздевалась перед парнем, не считая летних вечеров в бассейне Джейхи, когда я была совсем маленькой. Еще бы Джиджи не расстраивалась. Но она никому об этом не рассказала – мне так точно, – и на следующий день они с Алеком общались как обычно. Он зашел за ней утром, и они отправились на прогулку. Или куда там они ходят. Кажется, они даже еще больше сблизились.

Джиджи проводит с ним каждое мгновение: танцы, репетиции, учеба. Делит с ним еще кучу всяких занятий. Может, она хочет что-то доказать. Ему. Себе. С Бетт сложно соревноваться – и на сцене, и в жизни. Не хотела бы я оказаться на месте Джиджи.

Заканчиваю растяжку. В студии никого – только мое отражение следит за мной из каждого угла. И меня вдруг начинает трясти от его вида. Глаза у меня какие-то тусклые, щеки впалые. Лучше б зеркала занавесили. Видеть себя не могу. Да, танцевала я хорошо, но стоит мне опуститься с носочков, как в глаза сразу бросается вся моя усталость. Она мне не идет. Нужно от нее избавиться. Игнорирую внутренний голос, шепчущий: «Чтобы быть энергичной и сильной, тебе нужно больше есть».

Наклоняюсь, ложусь на пол грудью, поднимаю руки, чтобы достать до пальцев ног. Чувствую, как ноют мышцы, растягиваясь, а потом отпускаю. Встаю и понимаю, что я не одна. Кто-то за мной наблюдает.

Джейхи. Он стоит в дверях, чуть наклонив голову. Выглядит смущенным – наверное, потому, что я его заметила. Улыбаюсь. Кажется, что с нашего поцелуя прошла вечность. А сейчас я практически чувствую его на своих губах.

– Ты молодец.

Я киваю, все еще улыбаясь, и он заходит в студию и опускается на пол рядом со мной. Понятия не имею, что мне делать.

– Ты так много занимаешься. Сей Джин сказала, ты танцевала соло.

Киваю и встаю, чтобы глотнуть воды из бутылки. Интересно, что еще она говорила обо мне. Почему рассказала о соло?

Начинаю собирать свои вещи. Потом до меня доходит, что от меня тащит потом и еще тем женьшеневым маминым мылом, и стараюсь не подходить к Джейхи близко. Но он тоже встает.

– Ты сейчас куда?

Он стоит в шаге от меня. На его губах, розовых и бледных, замерла озорная усмешка. Словно он готов хулиганить.

– А где Сей Джин?

Он пожимает плечами:

– Уроки делает. У нее завтра тест по математике, и она очень переживает. Я сказал ей, что зайду попозже. И я… Не знаю… Думал… э-э-э… – Джейхи снова пожимает плечами. – Есть хочешь?

Смотрю на него так, словно он не имел права такое спрашивать. Опускаю взгляд и чувствую себя голой. Я – настоящая развалина. Да еще и уставшая. Но как упустить такой шанс? К тому же надо немного поесть.

– Подожди, я переоденусь.

Меня настолько поглотили мысли об отце, что я совсем забыла о том, что хотела сделать с Сей Джин. Но тут появился Джейхи и сам попался в мою ловушку. Или, может, я ему в самом деле нравлюсь?

Полчаса спустя, после душа – украла у Джиджи ее клубничный гель, – мы сидим в кафе вниз по улице. Танцоры сюда не заходят – здесь продают только бургеры, жареный сыр и другие ужасные вещи, к которым они и пальцем не прикоснутся. Да и я бы тоже не прикоснулась. Но сегодня я жутко голодная. Заказываю чизбургер с чили и колу. Не диетическую. Никогда раньше такого не ела.

Джейхи ухмыляется:

– Уверена насчет этого? Я думал, вы, балерины, вообще не едите. Сей Джин вот почти голодает.

Он пьет кофе и делает небольшие паузы между предложениями.

Официантка приносит корзинку с хлебом, и я сразу к ней тянусь, как нормальная девушка. Мажу хлеб маслом и кусаю. Масла я не ела уже пару лет. Его сложно глотать: кажется, что жир густо обволакивает внутренности. Но я проглатываю его все равно.

Сегодня я буду совсем другой Джун. Обычной девчонкой. Той, кого Джейхи знал когда-то давным-давно.

– Ты больше не приходишь в наши кварталы. – Он тоже берет кусок хлеба, но без масла. – Даже в церковь по воскресеньям или на фестивали.

– Я ведь никого там особо не знаю, – откусываю еще. – Кроме мамы. А она сейчас слишком занята.

– Да, слышал, дела у труппы идут хорошо.

Киваю. Стол поскрипывает под весом подноса с едой, который принесла официантка. Джейхи тут же тянется за моей картошкой фри, берет одну и окунает ее в мясной соус своих спагетти. У меня в животе урчит. Чилибургер лежит передо мной и ждет. Совращает. Я ведь заказала его. Но смогу ли в самом деле его съесть?

– Твоя мама хотела, чтобы ты стала балериной? Или надеется сбагрить тебя в колледж?

– Я хочу танцевать, и я буду танцевать.

Беру бургер и держу его перед собой. Соус капает с обратной стороны и шлепается на тарелку, как мертвое животное. В принципе, так оно и есть. Меня начинает тошнить.

– Сей Джин подает документы в Гарвард и Принстон. – Джейхи утаскивает еще одну картошку. – Будет учиться на ортопеда. Ну, костного доктора. Она считает, занятия балетом станут ее преимуществом.

Только о Сей Джин и говорит. Если я хочу, чтобы мой план сработал, надо уже брать все в свои руки. Пора ему перестать говорить – даже думать – о Сей Джин. Поверить не могу, что она хочет уйти и не планирует хотя бы сходить на просмотр в труппу. Не хочет стать профессиональным танцором. Вот так просто от всего отказаться? В чем тогда смысл?

Откусываю от бургера. Мясо не совсем прожаренное, и я чувствую на языке соль и кровь. Чили – горячий и обжигающий. Сочетание очень вкусное, я никогда такого не пробовала. Проглатываю и кусаю снова. И снова.

Джейхи улыбается.

– Вкусно, правда? – Он наматывает на вилку спагетти. – Хочешь попробовать?

Я наклоняюсь вперед – так, чтобы вырез на моем свитере показал все в выгодном свете, – хватаюсь за руку с вилкой и втягиваю ртом спагетти.

– Вкуснятина.

Закидываю в себя картошку, потом еще и еще. Смотрю на Джейхи. У него блестят глаза. Опускаю взгляд на тарелку. Кажется, я краснею – по шее разливается тепло. Потом поднимаю взгляд.

– А как же ты? Сей Джин же уедет в Гарвард. Или в Принстон.

Джейхи умный, но вряд ли потянет на колледж Лиги плюща. Он пожимает плечами.

– Будем видеться. Родители хотят отправить меня в Квинсборо, а потом буду помогать им с ресторанами. Может, женюсь на ней. У нее ведь такой влиятельный отец.

– А ты этого хочешь?

Смотрю ему прямо в глаза. Они такие темные и сонные. Он пожимает плечами:

– Я все еще хочу рисовать.

Джейхи постоянно что-нибудь рисовал с тех пор, как мы были маленькими. Рисовал героев из старых аниме, которые мы смотрели в доме его бабушки, и рисовал меня. Не знала, что он до сих пор рисует. Это хорошо.

– Я бы хотела посмотреть на твои рисунки. Если захочешь, конечно.

Беру еще картошки. Желудок протестующе урчит, но я впиваюсь в нее зубами. Сегодня я самая обычная.

Когда мы возвращаемся в общежитие, уже почти стемнело. Мы идем по остаткам февральского снега прямиком в март, и я рада, что Джиджи так одержима Алеком. Она днями торчит в его комнате и не вернется в нашу до позднего вечера. А то и позже.

Джейхи садится на мою кровать, словно так и надо, словно он делал это уже сотню раз, словно между нами ничего не изменилось. Почему он так мило себя ведет? Почему общается со мной, притворяется, что все по-старому, что он меня не игнорировал все эти годы? Но я не спрашиваю его об этом. Пытаюсь вообще об этом не думать. Было весело провожать его наверх так, чтобы не заметила Сей Джин или другие корейские девочки.

Сажусь рядом, и он достает свои скетчбуки, показывает свои рисунки. Они классные, такие знакомые – взрослые версии его прежних мазков с примесью все той же небрежности. Я переворачиваю последнюю страницу, и Джейхи хочет забрать книгу.

– Погоди. – Я раскрываю ее снова. – Я не досмотрела.

В самом конце – куча скетчей танцовщицы, изящной и высокой, с острыми углами и мягкими изгибами. Они прекрасны.

Я не сразу понимаю, что это не Сей Джин.

– Это же я, – выдыхаю.

Джейхи смотрит на меня. Очень долго. Словно пытается нагнать все упущенные моменты. Мое сердце пускается в пляс, а желудок ходит ходуном, но теперь совсем не от тошноты.

– Наскетчил, когда смотрел на тебя тогда. Не знаю почему.

Его пальцы касаются моей руки, я чувствую их жар даже сквозь свитер. Джейхи дотрагивается до моих щек, проводит по щеке, словно изучает меня. Запоминает.

– Ты такая красивая, – выдыхает он, а потом наклоняется и целует меня.

Сердце ухает в груди, в голове проносятся мысли о чили, луковом хлебе, и как все это происходит на самом деле, и что мне стоит оттолкнуть его или пойти выблевать ужин, и еще миллион вещей. Но Джейхи придвигается еще ближе и шепчет на ухо:

– Тсс. Все хорошо.

Словно он услышал все мои мысли.

Джиджи возвращается, когда уже совсем темно. Джейхи ушел несколько часов назад, и с тех пор я лежала в постели – после того, как освободила желудок и вымылась, – но все еще чувствую прикосновения его губ. Словно он оставил на мне след. Словно я в самом деле превратилась в другую Джун.

В душе я смотрела на себя, голую, в зеркале очень долго. На выступающие ребра, на позвонки. И подумала, что если нравлюсь ему, то сумею понравиться и самой себе. Жду не дождусь, когда увижу его снова, когда снова смогу поцеловать. И мне все равно, что там подумает Сей Джин. Почти.

А потом я очищала желудок. Я должна была. Я взвесилась на маленьких весах, которые храню в шкафу, – пятьдесят один килограмм. Мои первым желанием было тут же пойти и вытанцевать лишнее. Но я слишком устала.

Я надела свою старую фланелевую пижаму и забралась в постель. Прошло три часа, и все накрыла тьма, и тени в ней вышли на охоту – совсем как древние чудовища, о которых рассказывала бабушка Джейхи. И они набросились на мой рассудок. Я должна кому-то рассказать. Кроме Джиджи, некому.

Она входит неожиданно, почти пугает меня. Я быстро сажусь на кровати.

– Ой, а я думала, я тут одна. – Джиджи смеется. – Прости, ты спала?

– Я сегодня целовалась.

Она улыбается:

– Здорово как! С кем-то знакомым?

Джиджи снимает ботинки, бросает лыжную шапку в угол и качает головой, расправляя кудри.

– Мне? Конечно. Тебе? Не могу сказать. Но я должна была с кем-то поделиться.

Джиджи вся светится. Светом первой любви. Может, и я тоже свечусь?

– Он считает меня красивой.

– Как же иначе, Джун! – Джиджи искренне улыбается. – Ты же красивая!

Улыбаюсь в ответ и впервые за долгое время думаю, что это действительно так. Лежу на кровати уставшая, но счастливая. Джиджи готовится ко сну. А потом я понимаю, что натворила.

– Джиджи, – шепчу. – Джиджи, не говори никому. Никто не должен знать.

Она выглядит удивленной, но кивает, а потом исчезает в душе, закрыв за собой дверь ванной.

25. Джиджи

– Кто расскажет мне историю Жизели? – спросил мистер К. в начале репетиции.

– Она приехала из Калифорнии. – Уилл мне подмигивает.

Несколько девочек из пятой и шестой группы хихикают – думают, что они в его вкусе, – но остальные даже не улыбаются. У мистера К. нет чувства юмора.

– Кто расскажет мне о балете «Жизель»? – повторяет мистер К. – Не думал, что нужно уточнять. Не ожидал, что кто-то захочет сыграть дурачка.

Поднимается лес рук. Мистер К. кивает Элеанор:

– Да, мисс Александер, расскажите нам о Жизели.

Элеанор прикусывает край ногтя, прежде чем начать.

– «Жизель» рассказывает о юной крестьянке, которая влюбилась в человека выше себя по положению.

– Это все?

Элеанор краснеет и открывает рот, чтобы продолжить, но вместо нее вклинивается Бетт:

– Так как ей нельзя любить его, она умирает от разбитого сердца.

Говорит так, словно просто перечисляет факты, а потом смотрит на меня своими огромными глазами.

Мистер К. потирает бородку.

– Мартовские иды… Вы не думаете. – Он принимается ходить туда-сюда. – Этот балет рассказывает о гораздо, гораздо большем. Вы упрощаете историю и забываете о самом главном. О сердце балета. О природе, судьбе, любви и желаниях. И о богах. Жизель любит того, кого не должна. И он отвечает ей взаимностью.

Алек крепче сжимает меня в объятиях. Слышу, как бьется его сердце, чувствую его пальцы на своем бедре. Мы перешагнули через нашу ссору на Валентинов день.

Он пришел ко мне в комнату на следующее утро, и мы вместе отправились в Центральный парк, в то место, где почти никто не бывает. Оно напоминало пейзаж из рекламного плаката: нетронутый снег, деревья укрыты белым, полная тишина. И там я все ему рассказала. Не о сердце. А о Бетт. О том, как она рассказала мне про отель и что я никогда не смогу с ней сравниться. Что я девственница и Алек мне очень нравится – признаться себе, кажется, я его даже люблю, – но я не готова. Пока нет. И Алек взял меня за руку и сказал, что я ему тоже очень сильно нравлюсь. Даже слишком сильно. Сказал, что подождет, что готов подождать и что только я решаю, как быстро будут развиваться наши отношения. Что я ему ничего не должна. И мне стало гораздо лучше. В самом деле. На целую минуту. Но те фотографии…

Наблюдаю за Бетт, которая вздыхает и закатывает глаза, пока мистер К. продолжает свою лекцию. После тех фото смотреть на нее не хочется вовсе. Я никому о них не рассказала, даже Алеку. Я хочу ему доверять, но пусть он сам мне все расскажет – о том, что у них было с Бетт. Они ведь знают друг друга целую вечность, оба выросли в похожей среде и чувствуют себя желанными в этом мире. И мы с ним… Это кажется неправильным. Разве его чувства ко мне пересилят все это?

– Силы природы не ратовали за этот союз. Не давали своего разрешения. Вам это, должно быть, сложно понять. Это судьба, какой ее видели в Древнем мире. – Мистеру К. наверняка нравится слушать звук собственного голоса и ловить на себе восхищенные взгляды. – Сегодня, стоит вам чего-то захотеть, вы сразу же бросаетесь за этим в погоню. Но в те времена было иначе. И если вы идете против судьбы, даже в наши дни результаты могут быть плачевными.

Он бормочет что-то на русском в сторону учителей. Интересно, что именно.

Смотрю на Бетт, а она – на меня. Уголки ее розовых губ поднимаются, и на идеальном лице появляются тени ямочек.

Пытаюсь сосредоточиться на словах мистера К. Впервые я увидела «Жизель» вместе с мамой в Сан-Франциско. Я следила за парящей над сценой балериной затаив дыхание. Она блистала, словно сотканная из звездной пыли. Мне нравилось, что у меня и у героини одинаковые имена, – я не могла не почувствовать с ней родство. Хотя была уверена, что никогда не полюблю так же сильно и так безнадежно, как она.

Склоняюсь к Алеку и думаю, что наконец-то познала любовь, ту самую, что вдохновила этот балет.

– Слишком многое в жизни вам неподконтрольно. А в балете – и подавно. – Голос мистера К. эхом отдается в стенах зала. – Некоторые рождены, чтобы танцевать. У других есть недостатки и препятствия на пути. А некоторые рождены для второго места и обречены скрываться в тени, как бы усердно ни трудились. Вот о чем этот балет. О силах природы. О том, что записано в небесных сферах. О том, с чем вы рождены. Бабочки мои, я хочу видеть в вашем танце любовь и опасность. Хочу прочувствовать радость и печаль поворотов судьбы… Алек, Джиджи, в центр.

Он машет нам рукой. Другие учителя рассаживаются на стульях в передней части студии. Алек мимоходом целует меня в губы, словно воспринял речь мистера К. слишком близко к сердцу. Он берет мое лицо в свои руки – я никогда еще не чувствовала себя в такой безопасности. Пальцы Алека скользят по моей шее. Я резко выдыхаю от полыхнувшей искры желания.

Мы выходим в центр. На кладбище в крестьянской деревне полночь, и Жизель стоит среди призраков девушек, которые умерли до того, как вышли замуж. Я тихонько ступаю вперед на цыпочках – свет озаряет мне путь. Я мертва, моя кожа и волосы присыпаны белым. Я – Жизель. Та, другая. Мое тело сливается с ослепительной белизной моего тютю.

Иду вперед в тени веток воображаемых кладбищенских деревьев с цветами в руках. Духи мертвых, вилисы, кружатся рядом. Девушки из кордебалета – прямо в середине. Мы танцуем вместе, и я повторяю их движения до тех пор, пока Алек не приходит ко мне на могилу. Я прячусь и наблюдаю за тем, как он кладет на землю цветы. Стараюсь не улыбаться, оставаться в образе, но он так красив, что сложно сдержаться. Мы подходим друг к другу и начинаем танцевать. Он поднимает меня легко, словно делает это уже многие годы.

– Да, вот так, – шепчет мистер К.

– Поднажмите, – добавляет Дубрава. – Остановитесь – и момент будет упущен.

Учителя встречают финал нашей партии овациями.

– У нас получается все лучше, – шепчу Алеку.

– Ага, так странно. Мы танцевали эти па всего раз, а ощущение, словно я танцевал с тобой вечность. – Он целует меня в лоб и идет размяться, пока репетируют остальные.

Все уходят: кто поесть, кто продолжить тренировку, большинство – принять душ. Мы остаемся одни. Мне это нравится. Даже Бетт не задерживается, чтобы попытаться Алека разговорить. Стоит мне на нее взглянуть, и я тут же вспоминаю переплетение их тел: невозможно понять, где начинается Алек и заканчивается Бетт. Я никогда не стану такой, как она. Той, что свободно избавляется от одежды и позволяет себя фотографировать. Той, что может стоять голой перед парнем и не чувствовать смущения. Той, что позволяет так себя касаться. Я не уверена, что готова. Но вдруг Алеку нужна только такая? Кто вообще решил сделать эти фото? Бетт? Или сам Алек?..

Мне не хватает храбрости, чтобы спросить. Попросил бы меня о таком Алек? Сейчас он нависает надо мной, прижимает к стене, помогает тянуть мышцы на ноге. Музыка из «Жизели» все еще доносится из колонок. Начинаю мурлыкать под нос мелодию и обещаю себе, что не буду втягивать Алека в эти разборки. Сама справлюсь.

Он открывает рот, но я прижимаю палец к его губам. Звучит моя любимая музыкальная часть. Алек облизывает мой палец, а потом целует меня. Руки его скользят на талию, подбираются к юбке. Мы оба потные и липкие. Почти голые в этой тренировочной одежде. По коже бегут мурашки. Сердце взрывается опасным ритмом. В любой момент голова может закружиться, в глазах – заплясать пятна, а руки – задрожать. Отталкиваю его, а потом снова думаю о Бетт. Она бы никогда не оттолкнула Алека. Она бы уже начала раздеваться.

– В чем дело?

Я не отвечаю. Он сгибает мою ногу, немного отодвигается, но потом наваливается на меня. Я не против. Его пальцы касаются моей ключицы.

– Ты грустишь, – продолжает Алек. – Мы же так хорошо танцевали сегодня. Что случилось? Всего пару минут назад ты была счастлива. Совсем как на День святого Валентина.

Вспоминаю все: фотографии и беспокойство, что кто-то выдаст мою тайну, и послание на зеркале, и медицинскую справку. И черную розу. Что еще они задумали? Попытаются выпроводить меня отсюда? Так вот у них не получится.

– Ну же, поговори со мной.

Алек прижимает меня ближе, и я чувствую себя тоненькой, как лист бумаги. Кладу руку ему на грудь и целую так неистово, чтобы сила этого поцелуя заставила меня забыть обо всем. Мы целуемся так долго, что я боюсь задохнуться. Прерывистый пульс бьется в ушах.

Краснею и отнимаю руку. Пальцы дрожат. Массирую виски. Высвобождаюсь из-под Алека и переворачиваюсь на бок. Не знаю, что ему сказать, как все это выразить. Копаюсь в сумке и достаю монитор, который мне выдал доктор Ханна. Я ношу его с собой, чтобы создать иллюзию ответственности. В последнее время сердце мое пошаливает, мне стоит носить монитор постоянно. Я все никак не могу перестать беспокоиться.

– Что ты делаешь?

Он хватает меня за руку до того, как я успеваю застегнуть монитор. Сдаюсь и даю ему хорошенько рассмотреть прибор.

– Что это такое? – Алек проводит по монитору пальцами. – Никогда раньше не видел на тебе часов. Похожи на мои спортивные. Не в твоем стиле. – Он смеется.

– Это… это не часы.

Я надеваю монитор, чтобы он показал, на сколько повысился мой пульс, и зажужжал, сообщая об опасности. Смотрю на крошечную дырочку в своем топе, жду, когда Алек или монитор подадут голос. Когда они заполнят тишину.

Я очень хочу ему все рассказать. Перевожу взгляд на его прекрасные глаза и прекрасный рот. Как он отреагирует? Не разонравлюсь ли я ему? Тревога захлестывает меня, и сердце почти останавливается. Монитор жужжит. Я вся в поту – это жар тела Алека, репетиция и стресс.

Сажусь. Алек на меня смотрит, и взгляд его полон недоумения. Мне стыдно: почему я так долго молчала? С другой стороны, я еще никому ничего не рассказывала.

Алек играет с выбившимся из моего пучка локоном, накручивает его на палец.

– Что такое? – Он нежно проводит пальцами по моей щеке. – Ты мне не доверяешь?

Сглатываю и вру ему прямо в глаза:

– Доверяю.

– Тогда расскажи, – шепчет Алек прямо мне в ухо, каждое слово обжигает кожу и посылает волны желания вниз живота.

– Я отличаюсь от остальных.

Он целует мою шею:

– Я знаю. Потому ты мне и нравишься.

– Нет, погоди. Сильно отличаюсь. У меня… есть… эта штука…

– Штука? – Он прижимается губами к моей шее. – Ты вся состоишь из прекрасных «штук». Вот, скажем, твоя шея…

Какая уж там сосредоточенность… Я словно попала под теплый дождь. Алек целует меня в шею, и сердце превращается в марафонца, мчащего с известием о победе. Пусть целует повсюду, везде, куда дотянется и куда я никого еще не подпускала.

Монитор снова жужжит и вытаскивает меня из сладкой грезы. Я чуть отодвигаюсь – чтобы было куда выпустить правду.

– Ну вот опять. Твои часы.

– Я должна тебе кое-что рассказать. – Внутри все холодеет от страха. – Это не часы. Это сердечный монитор.

Я прокручивала эти слова в своей голове. Представляла, что будет, если все-таки расскажу. И вот рассказала. Так тихо, словно говорила не словами, а выдохами.

– Что?

– Сердечный монитор, – повторяю, четко проговаривая слова. Не поднимаю глаз, не то расплачусь.

– Зачем он тебе? – Алек тянется к моему запястью.

– В моем… состоянии, – начинаю я.

– Что-что?

Я прикрываю его рот ладонью. Сейчас ему стоит помолчать. Пусть Алек станет таким, каким бывает, когда прогуливается по Центральному парку и слушает мои рассказы о доме, когда сидит рядом и молча наблюдает, как я тренирую свои партии соло, не встревая с ненужными советами.

– Дай мне договорить, хорошо?

На глаза наворачиваются слезы. Смаргиваю их и вспоминаю все моменты, когда рассказывала кому-то о своей болезни: как их лица искажались, как они после носились со мной, словно я хрустальная, как начинали меня жалеть. Не хочу, чтобы Алек сделал то же. Не хочу, чтобы он относился ко мне как к сломанной вещи. Я сглатываю, а потом выдыхаю:

– Я родилась с дырой в сердце. Называется вентрикулярный септальный дефект.

Глаза Алека округляются.

– И что это значит?

– Мое сердце… С ним не очень хорошо. И я должна за ним следить. – Поворачиваю руку, чтобы было видно монитор. – Всегда.

– Оу. – Алек гладит меня по запястью.

– В принципе, я в порядке. – Кажется, то же самое я говорила уже тысячу раз. Своим родителям по телефону. Да и всем остальным тоже.

– Так, значит… – начинает Алек, но я его перебиваю:

– Я должна носить его все время, но я не ношу. Ненавижу его. Стоит мне немного развеселиться, он тут же пищит и чирикает. Как сирена.

– Это ведь серьезно… так? – В его глазах плещется беспокойство. – Лучше носи его, раз нужно.

– Серьезно… То есть может стать серьезным. Но я в порядке. Ты прямо как моя мама.

– А операция не поможет?

Качаю головой:

– Уже делали, когда я была совсем маленькой. Но в идеальное состояние не привести. Остается только жить с этим.

Вглядываюсь в его лицо – о чем он думает? Кажется, Алек чуть отодвинулся от меня. Должно быть, считает меня уродом.

Алек продолжает задавать вопросы, а у меня руки дрожат. Вот сейчас он порвет со мной. Так и знала.

Жду, когда его отказ выбьет из меня остатки дыхания. Под коленками собирается пот. Кружится голова. Монитор снова жужжит. Алек прекращает пялиться на меня.

– Почему он затренькал сейчас? Да тебя… тебя всю трясет. Что такое?

– Я просто подумала… подумала, что ты…

– Что я что?

Алек смотрит на меня, в самом деле смотрит на меня, и я начинаю рыдать. Он прижимает меня к себе. Мои слезы промочат его насквозь, но я все плачу и плачу, пока плакать становится нечем. Алек сжимает меня в объятиях так крепко, что я понимаю: он никогда не позволит мне упасть. Он снова превратился в того тихого Алека, что гладит меня по спине, мычит мелодию на ухо и держит меня так, словно я дороже всего на свете.

– Джиджи, ты мне нравишься. И ничто этого не изменит.

Его слова обволакивают меня, как теплое одеяло.

– Джиджи? – доносится со стороны двери. Мы оборачиваемся. Одна из крысят нерешительно к нам подходит. Ее маленький пучок похож на шоколадный кексик. Она кланяется и протягивает мне коробочку с пирожными.

– Это тебе.

– Спасибо. Но, право, не стоило. Как тебя зовут?

– Маргарет. Но это не от меня. Комендант попросил передать.

– Хорошо, спасибо.

Забираю коробочку из ее крохотных рук. Интересно, от кого это.

Девочка уходит, а я развязываю ленту на коробке. Алек кладет подбородок мне на плечо.

– Это от тебя?

Улыбаюсь ему. То, что нужно после такого тяжелого признания. Он будто бы знал.

– Нет. Я ничего не посылал.

Чувствую себя странно, когда вытаскиваю записку, прикрепленную ко дну. Переворачиваю.

Для твоего сердечка – пусть продолжает биться.

Не дай-то боже ему остановиться.

Предупреждаю: все секреты во тьме будут раскрыты.

Что до твоего, пусть пока будет зарыто.

Выбрасываю карточку и открываю коробку. Внутри – печенье в форме сердца, пришпиленное к липкой картонке. Вокруг него – дохлые тараканы. Я отшвыриваю коробку на пол. Визжу от страха, а потом кричу от гнева и вскакиваю. Убегаю в коридор. Алек – следом, он тоже в ярости. Я не слышу, что он пытается мне сказать. Девочки выглядывают из других студий.

– Кто мне это передал? – Я трясу пустой коробкой. – Кто решил надо мной подшутить?

Они останавливаются и смотрят на меня как на сумасшедшую. Может, так оно и есть. Я слышу, как кровь приливает к голове, как стучит сердце. Алек пытается увести меня обратно в студию, но я не могу перестать кричать.

– Кто? Кто это сделал?

Девчонки шепчутся между собой. Называют меня безумной. Параноиком. Они уходят, а я продолжаю кричать, пока мои колени не подкашиваются и я не падаю на пол.

– Джиджи. – Алек поднимает меня. – Они просто издеваются. Так уже было с Кэсси.

Меня трясет. Кажется, я сейчас упаду.

– Алек, я просто…

– Они пытаются вывести тебя из равновесия. – Он заводит меня в студию, подальше от шепотков и недружелюбных взглядов. – Ты должна быть сильной, Джиджи. Мы все стремимся здесь к высотам, хотим стать самыми лучшими. Ты – уже самая лучшая. Я это знаю. Но ты не должна сдаваться. Не дай им победить.

– Но зачем они это делают, я не понимаю!

Стираю с лица слезы и хочу сказать про фотографии, те самые, но не могу. Алек успокаивающе гладит меня по спине.

– Это Бетт, – шепчу. – Я уверена.

– Что? – Алек тут же разжимает руки.

– Это Бетт. Кто же еще?

– Ну да, иногда бывает драматичной, но она не стала бы ничего такого делать. К тому же Бетт до смерти боится тараканов.

– Ты не веришь мне. – Я снова начинаю плакать.

– Да нет же. Просто я знаю ее, и она действует… иначе. Вот и все. Я тебе верю.

– Она написала то послание на зеркале. И еще кое-что сделала. А ты ее защищаешь!

Сквозь слезы я вижу только его силуэт. Может, Алек по-прежнему любит ее. Наверняка они еще сойдутся. Почему бы иначе он стал принимать ее сторону?

– Она бы такого не сделала, – повторяет он.

О, да она обвела его вокруг пальца! Алек что-то бормочет, но я его не слышу. В ушах грохочет страх, в крови адреналин. Алек снова притягивает меня к себе, хотя я сопротивляюсь.

– Все будет хорошо, – шепчет он куда-то в мои волосы.

Он повторяет эти слова снова и снова, но у меня не получается в них поверить.

На обеде в столовой все вокруг шепчутся. У меня все еще горят щеки, но я делаю вид, что внимательно читаю учебник английского и мне нравится резиновый вкус цыпленка на тарелке. В такие моменты я особенно сильно скучаю по маминой готовке для балерин: отварная капуста с красным чили, черный горошек с крошечной порцией мяса (индейка, конечно), обжаренная в оливковом масле, муке и панировке курица, куча зелени на пару.

Сегодня даже сообщения от Алека не перекрывают мою тоску по дому. Я хочу поговорить с родителями. Рассказать им о том, что происходит. Но я не смею. Мама и так хочет забрать меня отсюда. Если бы она обо всем узнала, то сразу бы увезла меня из Нью-Йорка.

Одна из девочек из шестой группы смеется, глядя в мою сторону, и я слышу, как они обсуждают мой нервный срыв в коридоре. Хочется кричать, но вместо этого я встаю из-за стола и спокойно ухожу. Это не на них я должна злиться. Пора бы встретиться лицом к лицу с той, на кого я злиться должна.

Спускаюсь на лифте на второй этаж, потом на первый, ищу ее в каждой студии, пока не нахожу в зале «Д», в самом центре. Она тренирует пируэты.

– Бетт? – произношу я резко, открывая дверь.

Нет нужды притворяться, что я пришла сюда спокойно, по-приятельски поговорить. Мы обе знаем, в чем она виновата. Пора ее остановить.

– Нам нужно поговорить. – Чувствую себя кем-то другим. Какой-то другой Жизель, которая не боится Бетт.

– О чем? – Она не шевелит и мускулом, остается в пятой позиции. Только морщит нос, как будто учуяла что-то неприятное. Например, меня.

Я выпрямляю спину и опускаю плечи, словно у меня за спиной вдруг выросла пара тяжелых крыльев.

– Ты сделала кое-что ужасное. Несколько раз.

– Я сделала что-то ужасное? – Бетт поворачивается ко мне. Глаза ее сужены, но лицо спокойно.

– То послание на зеркале. Фотография со мной и Анри в Свете. Голые фото на Валентинов день. И это отвратительное печенье. Ах да, а еще медицинская справка. Ты украла документ из офиса медсестры Конни.

– Фото? Справка? Печенье? – Она произносит это таким тоном, словно мы обсуждаем лепреконов и единорогов – выдуманные вещи. – Что ты несешь? – выплевывает она.

– Ладно тебе. Я знаю, что ты меня ненавидишь.

– Вот это новости. Потому что я тебя не ненавижу.

– Тогда зачем ты все это делаешь? И ведь с самого начала. Издеваешься надо мной.

Ее спокойствие только усиливает мой гнев.

– «Издеваешься надо мной». – Бетт передразнивает меня, словно мы в детском саду и она сломала все мои цветные карандаши. – Я ничего не знаю ни о справке, ни о фото. О печенье слышала, но это не я. Терпеть не могу тараканов. Но хорошо. Да. Остальное – зеркало, фото с Анри… Это все я. Хотела напомнить тебе, кому на самом деле принадлежит Алек. И школа тоже. Но тебе досталась роль феи Драже. А потом и Жизель. Так что не надо завидовать. Ты победила. Не стоит беспокоиться на мой счет. – Ее голос звучит устало.

– Что, вот так просто? – Мой собственный голос дрожит. Руки тоже. – Ты можешь творить все что угодно, потому что у тебя выдался плохой год? Можешь издеваться надо мной, потому что я тебе не нравлюсь? И потому что я нравлюсь Алеку? Нельзя так дерьмово со мной поступать!

Я и не знала, что умею ругаться. Бетт вздыхает, словно я нашкодивший ребенок, смотрит на свое отражение и выдает:

– И что ты собираешься делать? Натравить на меня свое гетто? Избить, чтобы получить ответы?

В моих глазах – буря. Я в жизни никого не била – и никто не бил меня, – но сейчас я очень хочу ее ударить. Так, чтобы от моей руки на ее коже остался след. Слово «гетто» звенит во мне. Хочу прокричать, что никогда не была в гетто. Сердце, кажется, вот-вот остановится – трепещет, как крылья колибри.

– Прекрати сходить с ума, – говорит Бетт.

Я делаю пару глубоких вдохов и внезапно чувствую, что я выше всего этого. Я – настоящая балерина. И у меня все под контролем.

Бетт ухмыляется, будто этот раунд остался за ней. Я достаю из сумки фотографии и бросаю их на пол. Фотографии ее груди, бедер, рук Алека на ней, его довольного взгляда в камеру усеивают зал. Она тут же узнает их.

– Где ты их взяла? Ты рылась в моих вещах? Это личное.

– Прекрати сходить с ума, Бетт, – передразниваю ее.

Она бросается подбирать фотографии, но я отпинываю их подальше.

– Попробуй сказать, что это не ты. У меня есть еще.

И я ухожу, оставляя ее ползать по полу.

26. Бетт

Я две недели провела дома, чтобы меня не доставали обвинениями в издевательствах над Джиджи. Коменданты слышали, как она орала. Немного поднажали – и вот она уже рассказывает обо всех шуточках, которые над ней сыграли. Это главная тема последних полутора недель. До сих пор понять не могу, кто подкинул ей мои фотки с Алеком, я ведь храню их в комнате. Элеанор тогда гуляла со мной. О них знал только Уилл. Конечно, теперь он меня ненавидит, но когда-то мы были близки – как брат и сестра. Неужели он бы так поступил со мной? С Алеком?

Нам всем пришлось разговаривать со школьным психологом и комендантами насчет хулиганства. Уж лучше я буду иметь дело с самой большой задирой в моей жизни – моей мамой, – чем со всеми ними. А ведь хуже всего она ведет себя на семейных праздниках. И сейчас как раз Пасха.

Зал для танцев в доме обустроили, когда мне исполнилось двенадцать. Часть подвала увешали зеркалами, постелили на пол специальное покрытие, установили станок и несколько потолочных вентиляторов. Так что в выходные дома я не отдыхаю, а занимаюсь. Всегда. И теперь со мной нет Алека, на которого можно было отвлечься. Никаких прикосновений и украденных поцелуев в комнате с зеркалами. Эти моменты помогали мне пережить ужасные воспоминания обо всех тех часах, что я проводила в подвале, но без него они снова обрели надо мной власть.

– Ты скоро в душ? – кричит Адель, и так я понимаю, что солнце уже садится.

Здесь, внизу, нет окон и нет никакой связи с реальным миром. Даже часов. Адель разрешили не заниматься утром. Она помогает матери с готовкой и пасхальной атмосферой, а меня отправили вниз, чтобы «я не потеряла свою жалкую роль, раз я пролетела с Жизелью».

– Скоро! – кричу в ответ, но уж лучше сломать лодыжку, переусердствовав у станка, чем выйти на семейный ужин и улыбаться. На нем будут мои бабушка и дедушка, все мои ужасные двоюродные братья и сестры из Джерси и Коннектикута и, конечно, весь клан Лукасов. Я умоляла маму не приглашать их, ведь мы с Алеком разошлись, и теперь он влюблен в другую.

– И кто в этом виноват? – спросила мать.

– А кто виноват в том, что отец от нас ушел? – выпалила я в ответ.

Адель вскрикнула, как мышь, на которую наступили. Да я и сама задохнулась от этих слов: такое частенько случалось, когда мысли, о которых следовало промолчать, сами рвались с моего языка. Я привыкла, что могу быть жестокой в школе, и забыла, что дома так лучше не поступать.

Мать не ударила меня, но явно этого хотела. Вместо этого она промаршировала в кухню, в «алкогольный закуток» – там никто не ел, а она складировала в нем выпивку. Это самое худшее, что мать может сделать, – показать, что напивается именно из-за моего поведения.

– Молодец, Бетт. – Адель поморщилась. – Завязывай с таблетками. У нас уже есть пьяница в семье, нам не нужна еще и наркоманка.

И тогда я ушла вниз. Мать и так бы меня выпроводила, но я скорее буду тренироваться до изнеможения, чем иметь дело с моей пьяной злой матерью.

Тренькает телефон – уже восьмой раз за утро. Это Анри без конца строчит сообщения – наверняка с просьбами о перепихоне. Но я больше не совершу подобной ошибки. Предпочту помереть здесь от изнеможения. К тому же не думаю, что он в самом деле кому-то что-нибудь расскажет. Он уже распробовал меня и стал частью команды Бетт. Надеюсь.

Тренирую равновесие на цыпочках, прежде чем пойти в комнату и открыть шкаф, полный одежды, которая все равно не заставит Алека снова меня полюбить. Несмотря на предостережение Адель, глотаю маленькую таблетку, завязываю ленты на пуантах и натягиваю гольфы на колени. Прошлым вечером я прикладывала к ним лед, но они все равно болят после долгих часов тренировок. Обычно я не обращаю на это внимания. Но старая травма дала о себе знать, и я не могу понять, отвлекает ли меня физическая боль или воспоминания о ней.

Никто не знает о моем колене, кроме мистера К., который и заметил, как я стараюсь его не нагружать. Я была тогда на индивидуальном с ним уроке, в прошлом году, и он дотронулся до кожи над моей коленкой пальцем, который поцеловал. И я тут же соврала, что мне слегка полегчало.

Но сегодня колено гудит от боли – кажется, она вот-вот прорвет колготки и под ее тяжестью я упаду и не смогу подняться. Может, это все психосоматика. Пытаюсь разглядеть в своем отражении признаки безумия. Я выгляжу напуганной, но не безумной. Значит, мне действительно больно.

Боль – это лишний вес. Очередная мудрость от Адель.

Она приходила ко мне в больницу, в то Рождество, когда от нас ушел отец, и показала мне шрам под волосами, который я никогда не замечала. Она ударилась головой, когда только-только начала заниматься в балетной школе.

Не знаю, что и думать обо всем этом, но боль становится почти невыносимой, когда я наконец поднимаюсь на цыпочки. Танцевать я в таком состоянии не смогу. И я сажусь на пол, чтобы размяться, но вместо этого тону в воспоминаниях.

Отец ушел без предупреждения, и мать, которая всегда любила балет и тот факт, что мы с Адель делали в танцах успехи, вдруг перенесла свое увлечение на новый уровень. Она с нас не слезала. На Адель это почти никак не сказалось: она была в идеальной форме и танцевала уже давно, чтобы обрести способность справляться с маминым напором даже на праздниках. Мне же было двенадцать, я еще только становилась девушкой, готовилась превратиться из маленького херувима в Клару из «Щелкунчика». В школе следили за всеми моими приемами пищи и репетициями. Каждая растяжка, каждый прыжок, каждое новое умение отмечали Морки и другие учителя. Мама не знала правил. Ей дела не было до того, как именно девочка проходит через свое взросление. Вечерами она плакала об отце в большой спальне, а я пыталась затащить ее в свою комнату, чтобы посмотреть старые мюзиклы на экране компьютера. Днем она пила белое вино и издевалась надо мной.

Сейчас я лежу на спине и подтягиваю ногу к лицу. Аккуратно сгибаю ее, и на этот раз боль приятная. Я не позволяю себе впасть в истерику. Пальцы трясутся. Мне нельзя было нырять в воспоминания.

В то Рождество я голодала. Мама опустошила холодильник, оставила только яблоки и зелень. По утрам она кормила меня яйцом и половиной британского маффина, но потом я могла позволить себе только кофе, зелень и энергетический батончик на ужин, если ей лень было варить куриную грудку. Она морила меня голодом и заставляла тренироваться – гораздо больше, чем в школе. Энергии не хватало.

Все повторилось и на Пасху: она заперла меня здесь, в подвале, на весь день. Бывало, меня тренировала здесь Адель, иногда – учительница на пенсии. Уже тогда я знала о своем теле все. Знала, когда нужно потянуться больше, когда стоит сделать паузу, а когда – жать до упора. Но мать не верила мне, а я боялась ей возразить. Я ведь была такой маленькой. И она давила на меня и давила, и колено не выдержало, а сама я так ослабела, что подхватила пневмонию. Я провела вторую половину рождественских каникул на больничной койке.

Я была рада даже игле в своей вене, ведь она давала мне необходимое количество глюкозы. Я чувствовала ее холодное, призрачное движение под кожей и думала: «Наконец-то».

Выпрямляю ноги, чтобы сравнить форму коленей. Да, есть небольшая припухлость, но это не страшно. Доктор предупреждал о развитии хронического заболевания, и каждые несколько месяцев я подмечала новый оттенок боли.

Так больно мне не было давно. Но в праздники, в этой студии, дома, колени словно вспоминают о боли и сами к ней стремятся.

Узнаю Адель по легким шагам на лестнице. Мамины – скользящие, неуверенные, тяжелые. Адель же ходит как и подобает балерине. Она ступает на цыпочках, словно забыла, как это делают нормальные люди. Я боюсь этого. Боюсь стать как Адель. Боюсь не стать ею. Обе мысли одинаково ужасны.

– Бетт, собирайся уже. – Ее брови взмывают вверх, когда она видит мою ногу. – Ох, милая, опять колено?

Она пристраивается рядом со мной на полу и поднимает мою ногу, как новорожденного младенца. Адель не волнует моя личная жизнь, наша мать, мое разбитое сердце или проблемы в школе. Но до моего тела ей дело есть. Когда мне больно, она всегда рядом и пытается сделать все, чтобы мне стало лучше. Так сестра показывает свою любовь.

– Ничего страшного.

Говорю одно, а думаю другое: от боли хочется потерять сознание. Или это оттого, что вечер мне придется провести с матерью и Алеком?

– Ходить можешь?

– Конечно, могу.

– Я не знала, что колено все еще беспокоит тебя. – Адель проводит пальцами по припухлости. – Мне так жаль. Так жаль, что я позволила…

У Адель на лбу есть одна маленькая морщинка. И я знаю, она появилась после того самого Рождества. Адель могла бы остановить маму, но не понимала, насколько все серьезно.

Сестра поднимает меня на ноги.

– Помочь с душем?

– Я правда в порядке. Оно скоро пройдет, обещаю. – Я улыбаюсь.

И зачем так храбриться? Ведь я могла бы не ходить на ужин и просто остаться в комнате. Но уже поздно. Адель видела, что ходить я могу и лишь чуть больше, чем обычно, налегаю на поручни, поднимаясь по лестнице.

Мы поднимаемся на первый этаж, и Адель тут же отвлекается на маму, которая пытается открыть бутылку вина, но зато одета в свое лучшее платье от Шанель и выглядит достаточно по-семейному и по-праздничному.

– Надень то черное платье, Бетт. – Мама не замечает мою хромоту, не видит, как Адель поглаживает мне спину. – И сделай прическу. Думаю, крупные кудри пойдут. Устала уже от этих пружинок вокруг твоего лица. Это некрасиво. Тут нужен объем.

Адель делает для меня ледяной компресс, мама морщится, глядя на нее, словно это прихоть какая, и даже не спрашивает, зачем мне лед. Лукасы сообщают, что не придут на пасхальный обед, в последнюю минуту, и теперь мама наговаривает на его новую жену. Хотя она ее даже не знает.

Я возвращаюсь в школу до того, как пробивает семь. После встречи с Адель я знаю, что должна сделать. Переодеваюсь в леотард и танцевальную юбку и иду в офис мистера К., который находится между студиями на первом этаже. Не знаю, почему я вдруг так осмелела, но я снова стала самой собой. Прежней Бетт. И я должна рискнуть.

Стучусь, хотя сквозь стекло и так вижу, что он на месте.

– Мистер К., найдется минутка? – Заискиваю, совсем как крысята.

Он машет мне рукой, и я опускаюсь в узкое кресло.

Офис не изменился: деревянные полки с русской литературой, портреты балетных мастеров и танцоров, трофеи с соревнований, его собственное фото на сцене Мариинки, тусклые лампы – в слабом свете легче спрятать маленький бар с водкой (об этом мне рассказала Адель).

Кладу руки на колени и чувствую себя почти как дома.

– Бетт, что ты хотела? – В приятном баритоне мистера К. сквозит недовольство.

Поднимаю взгляд – в глазах моих стоят слезы. Он смотрит прямо на меня, и у меня подскакивает адреналин. Это рефлекс: два года пристального внимания и слежки. Не то чтобы мне нравилось, когда его губы приближались к моей шее, а руки задерживались на талии во время репетиций. Но когда мистер К. в самом деле на тебя смотрит, это так… Даже Адель согласна, что это что-то, а ведь она получила от него куда больше нежелательного внимания. Помню, как находила сообщения от него на ее телефоне: он звал ее своей милой крошкой, назначал встречи в странное время. Она отвечала сухо, но я знаю: Адель не возражала. Под всей этой колючестью мистер К. довольно красив: ему едва исполнилось сорок, он следит за своим внешним видом, ухаживает за волосами и бородой. На старых фотографиях со сцены он так обаятелен, харизматичен. Наверняка многие задумывались, как у него получается сохранять столько энергии вне сцены. Но когда я спрашивала об этом Адель, она краснела и меняла тему, бормоча что-то типа «мистеру К. нравятся женщины, которые выглядят невинными, но на самом деле сильны, – особенно на сцене».

И я помню все те ночи, когда я стучалась в ее комнату, разбуженная кошмаром или болью, а ее соседка сообщала, что Адель ушла на частную репетицию.

Я хочу, чтобы он вспомнил о тех временах. Хочу, чтобы он понял, что мне все известно. А ведь мистер К. вряд ли захочет, чтобы это стало общественным достоянием. Спонсорам такое вряд ли понравится. Или балетному миру. Или полицейским. Хочу, чтобы он вспомнил, как я хороша, чтобы он назначал подходящие для меня роли.

– Кажется, у меня растяжение. Адель говорила, что вы хороши в таких делах. Лучше, чем медсестра. Может, посмотрите? Мне страшно! Вдруг оно и помешало мне добиться обычных результатов в этом году?

Он приподнимает одну бровь.

– Пятая позиция.

Мне почти нравится это ощущение: мы с мистером К. одни в его офисе. И он проверяет мои мышцы. Я подчиняюсь и задираю юбку. Он встает на колени и аккуратно поворачивает мою стопу, потом его пальцы проносятся по внутренней стороне моих бедер и коленям, уверенные, сильные. Ничего личного, сплошной бизнес.

Смотрю вниз, на его лицо – серьезное, без эмоций, словно он вообще меня не замечает. Я приседаю в глубоком плие, чего мистер К. не ожидает – его ладонь проскальзывает выше, прямо мне под юбку.

– Бетт. – Он удивленно отдергивает руку. – Осторожнее.

Но я приседаю еще ниже, а потом встаю на колени – на один уровень с ним, глаза в глаза.

– Мне кажется, я потянула мышцу. – Веду его руку еще выше по внутренней стороне бедра. – Вот тут.

У него учащается дыхание. Он знает, о чем я прошу.

– Адель сказала, что вы знали, что делать, когда то же произошло с ней. – Делаю паузу. – Вы с ней творили настоящие чудеса.

– Бетт. – Мистер К. резко поднимается и делает шаг назад. – Уж не знаю, на что ты намекаешь, но…

Я тоже встаю и сокращаю дистанцию между нами.

– Все в порядке, – шепчу. – Я знаю, вы любите смотреть на красивые вещи. И не расскажу, если захотите их потрогать.

Я развязываю ленты на юбке, и она падает, обнажая бедра. Я потягиваюсь так, что одна из бретелек леотарда слетает с плеча. Сжимаю руки, чтобы была видна моя грудь, которую на самом деле ненавижу. Мистер К. садится за стол и начинает рыться в бумагах, а потом пялится в экран компьютера.

– Бетт. – Его голос строг и непреклонен. – Я думал, что ты наконец нашла правильный путь, но, похоже, это не так. Как у тебя дела дома? А с Алеком? Может, записать тебя к школьному психологу? И это нужно обсудить с твоей матерью. Она должна согласиться. Это единственный логичный шаг.

Я слышу угрозу в его голосе, и до меня вдруг доходит, что, несмотря на то что он знает меня с шести лет, на самом деле я для него чужая душа – потемки. Но я умею реагировать на угрозы.

– Как же так, мистер К. – Голос мой легок, но в нем скрыт яд. – Я рассказывала матери о всех занятиях с вами – с Адель вы тоже занимались, помните? – и она наверняка не обрадуется, что толку от них никакого. Пожалуй, стоит позвонить ей и объяснить, как все сегодня прошло.

Мистер К. снова поднимается, но на лице у него нет и капли сожаления.

– Все хорошо, Бетт. Уверен, твоей матери не стоит знать всех деталей твоей жизни в школе. Давай забудем о том, что сейчас произошло. – Он распахивает дверь офиса. – Тебе не пора на вечернее занятие?

Улыбаюсь ему на прощание:

– Это уже ближе к делу. Сохраним все в тайне.

Пока.

Я выхожу, оборачивая юбку вокруг талии. Никак не могу завязать узел.

Мистер К. стучит дверью слишком сильно. Звук эхом разносится по коридору. Делаю пару глубоких вдохов, чтобы избавиться от залившего меня румянца, и беру себя в руки. Либо я поступила ужасно умно, либо ужасно глупо. Сама не пойму.

Поднимаю взгляд и замечаю Уилла. Он широко улыбается. Рядом стоит Элеанор – выглядит ошарашенной. А я чувствую себя так, словно меня по голове ударили. Через минуту она выдыхает:

– Чем ты там занималась?

– Да, Бетт. – Рыжие брови Уилла ползут на лоб, губы расползаются в ухмылку, которая как бы говорит «все я знаю». – Что ты задумала?

– Ничего. – Я спотыкаюсь о собственные слова, перевожу взгляд с Элеанор на Уилла и обратно. – Мистер К. позвал меня к себе. Мама опять организует сбор средств. Ничего такого.

Но я знаю: Элеанор не верит мне. Я вру как дышу, но Элеанор дружит со мной уже десять лет. Она замечает такие вещи.

27. Джун

Мать ждет меня в холле, и по пути туда я замечаю, как Бетт выскальзывает из Света с довольной улыбкой на лице, которая портит ее идеальные черты. Завидев меня, она замедляет шаг, но потом улыбается еще шире, словно нам обеим известен какой-то страшный секрет.

– Увидимся!

Она бесшумно скользит по коридору, одетая в тренировочное и удобные тапочки. Я смотрю ей вслед, и внутри меня клокочет злоба. Она ведь даже не замечает, что ведет себя как последняя сволочь. Вот я, например, позволяю себе выходки исключительно по веской причине. И точно понимаю, что именно делаю. И Бетт никогда не прилетает за ее поведение. Она хорошо заметает следы. Люди боятся ее обвинять. У нее целый сонм девчонок, на которых она готова все свалить.

Но сегодня Бетт получит свое. Я жажду мести. Не то чтобы Бетт поступила плохо со мной, вовсе нет.

Когда я вернулась, в комнате было пусто, так что я открыла ящик стола Джиджи и нашла те обнаженные фотографии, с Бетт и Алеком, – кто еще мог их подложить, как не Бетт? И только чтобы причинить ей как можно больше боли.

Я ее сдам. Анонимно. Сдам эти фотки учителям – они ведь нарушают всякие правила приличия. Бетт влипнет по-крупному. Алек тоже, но это просто сопутствующий урон, без него никак. Русские ненавидят массивных танцоров, традиции американских подростков и современную хореографию, но больше всего их бесит, когда выставляют напоказ собственные отношения. В прошлом году двоих отчислили за то, что они зажимались на лестнице.

Я роюсь в ящике, но фотографий там нет. Ищу во втором. В третьем. Но там пусто, словно их вообще никогда и не было. Вместо них – полдюжины красных бумажных роз. Небось от Алека. А еще – крошечная подвеска. Я заметила, что Джиджи постоянно таскает ее в своем тютю на важных репетициях. Подвеска на удачу. Маленькая, золотая и очень милая. Как же она меня бесит. Зачем этой девчонке удача? У нее ж ее навалом.

В последнее время мы с ней вроде как ладим. Но это не помешало мне отправиться в Свет и подвесить ее амулет высоко-высоко на стену, увешанную фотографиями танцоров, чьих жизней и карьер я хочу для себя. Ох, жизнь в свете софитов. Такой у меня не будет никогда. Она – для таких, как Джиджи и Бетт. У меня трясутся руки, и я не могу понять, от гнева или печали.

Смотрю на маленькую розу, которая болтается там, наверху, словно ее бросили и она скоро сдохнет. О чем я только думала? Как я здесь оказалась, что меня сюда привело? Я устала плестись на втором месте, устала так много трудиться. Мама все еще угрожает мне из-за отметок, об отце ни единой зацепки, а Джейхи ведет себя так, словно ничего не было, и даже не замечает меня, когда приходит навестить Сей Джин. Они с ней не разлей вода – значит, план мой не удался.

Я сворачиваюсь в клубок на скамейке и смотрю на стены. Я столько времени провела, читая все эти вдохновляющие цитаты. Конечно, среди них встречаются и такие, что больно жалят. Парочка про Джиджи, как и ожидалось, но еще несколько – о Бетт и о том, как она попала в немилость. Уверена, что ей они нипочем, ей все что с гуся вода. Хотела бы и я так относиться к злым словам. На самом деле меня любая мелочь выводит из себя.

Тут есть несколько фотографий Сей Джин и ее компании, сделанных в фотобудке на Таймс-сквер. Над чем они там смеются? И когда я в последний раз смеялась так же легко и беззаботно? Кажется, тогда, когда мы с Сей Джин еще дружили.

Под фотографиями – надписи на корейском. Я могу разобрать только несколько имен. Хе Джи, Сей Джин, Джейхи – а потом вижу свое, И Джун, и под ним – немного текста, который я не в силах понять. Что там написано? Ничего хорошего, это точно. Присматриваюсь к словам, узнаю парочку знаков, но ничего определенного. Наверное, я должна радоваться, что мое имя вообще попало на эту стену. Кто-то думает, что я достаточно хороша. Что я могу превратиться в угрозу. Фотографирую надпись и ухожу в комнату, надеясь разобраться.

Спросить маму я не могу. Не стоит ей об этом знать. К тому же сейчас мы с ней почти не разговариваем. На выходные меня посылают домой, чтобы я набрала нужный вес, – приказ медсестры Конни. Я осторожничаю. Два пальца в рот больше не помогает, так что я принимаю специальные таблетки. Вроде бы с помощью таких худела Лиз. Я снова вешу пятьдесят килограммов, и мне еще повезло, что медсестра не отсылает меня домой навеки. Я намекнула, что мне было тяжело набрать необходимые килограммы. И она была со мной мила. Но мать теперь смотрит так, словно я стеклянная фигурка, готовая упасть со стола и разлететься на миллион осколков. Разговаривать, впрочем, она со мной не собирается. Только раздает приказы.

– Квоны пригласили нас на церковный ужин.

Как удобно, маме приспичило убираться в коридоре у моей спальни именно сейчас. Она практически приказывает мне пойти с ней на ужин. Наверное, ждет, что я закачу глаза, сожму губы или скажу какую-нибудь грубость. После нашего ужина в ресторане она сказала, что больше не потерпит от меня неуважения и, если что, тут же заберет из школы, не дожидаясь весеннего представления. До него осталась всего пара недель – оно пройдет в конце мая. Апрель уже почти закончился. Время летит так быстро. Слишком быстро, ведь я так хотела, чтобы список ролей еще успел измениться.

– Хорошо.

Мне не хочется весь вечер смотреть на то, как Сей Джин липнет к Джейхи. И я боюсь, что разговор зайдет о летней сессии, и тогда мне придется сообщить всем, что мама переводит меня в другую школу – потому что хорошие корейские дети не врут корейским взрослым.

Но я не возражаю, потому что знаю, что мама все равно потащит меня на этот ужин. Я устала ругаться. От всего устала. У меня не осталось сил ни на что. Не хочу сдаваться и слушать тоненький голосок в моей голове, который твердит, что все это происходит потому, что я ничего не ем. Медсестра Конни звонила матери, чтобы поговорить о моем весе, но та пропищала что-то об «американских толстяках» и «корейском типе» и о том, что я полностью здорова. Что я ем столько же, сколько и остальные танцоры. Мама защищает меня перед остальными, но сама следит за мной ястребом. Стоит пойти в туалет, как она тут же встает под дверью и прислушивается.

Пишу Джейхи, но он не отвечает. Снова. Мой разум (и сердце) с этим не справляется. Я схожу с ума. Я всю субботу провела в своей комнате, потом три часа гуглила корейский, чтобы расшифровать послание из Света. Если я покопаюсь в интернете еще немного, то наверняка все пойму. Но Джейхи ведь запросто может мне его прочесть. Мальчишки любят делать одолжения. Конечно, он все еще за семью печатями благодаря Сей Джин. Мы переписывались несколько недель, но он долго молчал. Иногда отвечал – поздно ночью, когда знал, что Сей Джин не проверит его телефон, – но обычно молчал. Не понимаю его. Все мальчишки такие? Или это только мне так повезло?

Я устала до безумия. Падаю на кровать и включаю старую балетную запись на видаке, который мама никак не выкинет. Элеанор смогла выбить соло в «Щелкунчике» – настоящая история успеха дублерши. Но что остается мне? Я все еще дублерша, все еще в тени Джиджи, меня забирают из балетной школы, и совсем скоро я стану обычной девчонкой.

Вчера мама снова об этом напомнила. Мы сидели за уродливым пластиковым столом в кухне, и она все твердила о нашем уговоре, и как я не смогла получить роль, а та «хорошенькая девочка, Элеанор вроде», смогла, и как особенные танцоры всегда добиваются успеха.

Она заглядывает в дверь и ждет, когда я снова обращу на нее внимание.

– Уходим через час, – нарушает наконец тишину. – Я сбегаю в магазин, куплю чего-нибудь. А ты собирайся. Платье висит в моем шкафу, получше тех, что у тебя есть. Подходящее.

Я даже не думаю возражать. Уверена, это ужасное колючее платье, но если я устрою истерику, то ничего не изменится. Я так устала, что даже рада невозможности выбирать. Я буду делать что сказано. Никаких размышлений. Никаких планов. Никаких сражений. Только кивок головы и тянущее чувство в животе, которое меня успокаивает.

Мама ушла. Поднимаюсь и бреду в ее комнату, шатаясь, словно зомби. У нас с ней один размер. Я вешу меньше, но ненамного. Любовь к балету у нее прошла, а тело балерины осталось – словно воспоминания о том времени помогли ей сохранить контроль над собственным телом. Ей нравилась рутина, контроль за весом, то, как балерины превращаются в невидимок в окружении обычных женщин с их широкими бедрами, большой грудью и яркой одеждой. Маме нравились одинаковые леотарды, одинаковые плоские груди и движения в такт.

Не могу понять, какое из платьев она приготовила для меня. Они все выглядят одинаково: темные, трагичные цвета и воротники, неудобные юбки ниже колен. Ищу то, на котором еще есть ценник. Обычно я не захожу в ее гардеробную. Но сейчас продираюсь все дальше сквозь ее депрессивные одежки. Натыкаюсь на полки, которые обычно закрыты вешалками. Я знаю, что здесь она хранит сезонную обувь, но я никогда не брала поносить ее ботинки с загнутыми носами или балетки. И вообще не рылась в ее вещах.

Я нахожу коробку. Деревянная, она легко скользит мне в руки. Для ботинок коробка слишком большая, и я случайно роняю ее на пол. Бац!

Понимаю, что внутри, еще до того, как открываю. На фотографии маме на год или два больше, чем мне сейчас, и ее обнимает мужчина постарше. Очень красивый. Он не в фокусе, но я могу разглядеть пару деталей. Светлые волосы. Ярко-голубые глаза. И улыбка, которая заставит любую девчонку выскочить из штанов, влюбиться или навсегда бросить балет. На ней костюм из «Дон Кихота», и она смотрит на своего спутника так, словно не замечает ничего вокруг.

Я резко сажусь прямо на пол. Подолы одинаково депрессивных платьев лезут в глаза, закрывают уши, но мне все равно. В коробке есть кое-что еще. Любовное письмо от мужчины по имени Дом. А также письмо адвоката. В последнем много специфичного жаргона и длинных, страшных, бессмысленных слов. Имя моего отца замазано черным. Но выжимка такая: он признает, что ребенок его, если мать не будет об этом трепаться. За ребенка будут платить до тех пор, пока ей не исполнится двадцать пять.

Ей. То есть мне. Я – ребенок из документов.

Меня тошнит. Не так, как обычно. Этот позыв сильнее, единственная возможная реакция, сосущее чувство в животе, после которого не нужно его опустошать. Даже наоборот, мне хочется чувствовать всю себя. Целиком Хочу исполниться чего-то, вырасти, чтобы меня не снесло ветром ощущений. Мне кажется, что я падаю глубоко-глубоко. В Большой каньон. В черную дыру. В Бермудский Треугольник Недоумения. Во что-то большее, чем жизнь.

Прикрываю рот, чтобы меня не вырвало прямо в шкафу. Кажется, у меня не будет другого шанса узнать что-то большее. Словно эти документы, фотографии и доказательство моего родства исчезнут, как только я поднимусь и уйду. Проглатываю поднимающуюся к горлу едкую жидкость.

В коробке есть еще несколько фотографий: вот мама танцует, вот изящно приседает в плие. Мама родила меня, когда была совсем юной, так что могла бы продолжить танцевать и после. Будь ей дело до балета, она бы привела себя в форму. А могла бы избавиться от меня и выбрать танцы. Почему же не избавилась? Я бы так и поступила.

Наконец меня рвет. Почти ничем, водой, но на пол кое-что проливается. Большую часть я удержала внутри. Потом долго принимала душ и отчищала дверцу шкафа. Надеюсь, я не терла слишком сильно и не оставила следов.

Сворачиваюсь на кровати, без платья, с мокрыми волосами, без всякого желания идти на дурацкую вечеринку Квонов. Стараюсь ни о чем не думать, но мое открытие слишком яркое, слишком… большое. Я никак не могу его переварить. Я хотела всего лишь слизнуть с торта крем, а мне отрезали огромный кусок. А я ведь не ела годами. Или, может, ни разу в жизни. А теперь передо мной поставили шоколадный торт, и это… это слишком.

– Ты готова, И Джун?

Мама вернулась из магазина. Я уже должна быть чистой и одетой, но вместо этого я лежу, завернутая в полотенце, в позе эмбриона на слишком жесткой кровати. Не отвечаю ей.

– И Джун! Пора идти!

Ненавижу ее голос. Ненавижу, когда она переключается на корейский. Звуки липнут друг к другу. Я не отвечаю, слышу ее топот. Она вваливается в мою комнату без стука. Она вообще никогда не стучит. «А чего тебе скрывать?» – вот как она это аргументирует.

– И Джун! – взрывается она, когда видит, в каком я состоянии.

– Я никуда не иду, – бормочу в подушку.

– Где твое платье? Одевайся скорее!

– Я не пойду, – повторяю.

Мама прикладывает руку к груди, словно от моих слов у нее случится сердечный приступ.

– И Джун. Нельзя со мной так говорить.

– Я сказала – нет.

– Кто тебя этому научил? Я позволяю тебе оставаться в этой ужасной школе, где ты теряешь время в кордебалете, а ты? Сплошное неуважение.

– Проблема не в школе.

Вот он, мой шанс. Я могу прижать ее. Но я не готова. Мне нужна цель. Голова кружится, во рту все еще привкус рвоты, лицо того мужчины мельтешит перед глазами, словно скринсейвер на мониторе компьютера, но я собираюсь с силами.

– Я могу забрать тебя отсюда в любую минуту.

Мама скрещивает руки на груди и смотрит на меня с отвращением. Я – худшее, что с ней случалось. Теперь я знаю это наверняка.

– У тебя пять минут.

Это не вопрос, это приказ.

– Ага.

Она не понимает.

– И Джун, одевайся. Мы опоздаем.

Мать поворачивается.

– Кто мой отец? – шепчу.

Она застывает.

– Я видела фотографии. Читала судебные документы. Знаю про деньги. Но ты вычеркнула его имя. Кто он? Кто такой этот Доминик?

Она налетает на меня, как гарпия: челюсти сжаты, глаза сощурены.

– Ты не смеешь копаться в моих вещах!

Мать ударяет меня по лицу. Я никогда не видела ее такой. Она бьет меня еще раз, и я хватаю ее за руки, удерживаю их. Да, она – моя мать, а я – слишком маленькая, но я сильная. Сильнее, чем выгляжу. Сильнее, чем думаю. Я опрокидываю ее, наседаю, удерживаю на месте, чтобы она не смогла до меня дотянуться.

– Послушай, мама. – Мой голос превращается в сталь. – Сегодня я вернусь в школу и заберу коробку с собой. У меня есть право узнать о себе, откуда я взялась, и ты не можешь меня остановить. Ты не имеешь права. Если хочешь, чтобы я молчала, не упоминай при мне общественную школу и колледж. Ты будешь поддерживать меня во всем. Потому что танцы у меня в крови. Я всегда это знала. И никто – даже ты – не остановит меня.

28. Джиджи

Я разминаюсь на полу недалеко от студии «Б» – хочется начать неделю подальше ото всех. Подальше от драмы. Я прослыла сумасшедшей после той истории с печеньем. Безумной, словно Бетт. Но это последнее слово на Земле, которым меня можно охарактеризовать. То, как на меня смотрят, – невыносимо. Вот бы уехать на месяц подальше отсюда. Мне нужно начать все сначала.

В коридор хлынули крысята – у них только что закончились утренние занятия. Завидев меня, они замолкают и начинают перешептываться, замедляют шаг.

– Джиджи такая красивая.

– В седьмой группе она лучше всех.

– Вы знали, что ее в самом деле зовут Жизель? Прямо как в балете!

– У нее идеальные стопы. Слышала, она и прыгает выше всех.

Комплименты заставляют меня улыбаться. Я чувствовала себя так же, когда впервые увидела балерину. Она летала по сцене, словно ангел, ее тютю походило на облако.

Одна из девочек зовет меня по имени. Голос у нее тихий и хрупкий. Я оборачиваюсь и натыкаюсь на ее лучащееся счастьем лицо. В голове проносится мысль, что ее на что-то подговорили девочки постарше, чтобы снова сыграть надо мной злую шутку.

– Можно твой автограф? – пищит она.

Я расслабляюсь. Паранойя потихоньку отступает. Вспоминаю советы Алека и мамы. Со мной эти приемчики не пройдут.

– Пожалуйста, пожалуйста, – напоминает о себе маленькая балерина.

Зачем ей вообще мой автограф? Я ведь никто. Судя по всему, она сама здесь с пяти лет и видела куда более талантливых танцовщиц, чем я. Она протягивает мне карандаш и блокнот, разукрашенный цветами.

– С удовольствием.

Перелистываю страницы с почеркушками и закорючками и нахожу чистую. Вывожу «Ты – настоящая звезда» и свое имя. Девочка чуть ли не пищит от восторга, когда забирает блокнот. Кланяется и возвращается к своим, показывает им, что я написала.

Из-за угла появляется Морки, и я проскальзываю в студию, к остальным девчонкам, которые разминаются: вскидывают ноги перед зеркалами, тянутся на станках или в шпагатах на полу. Кто-то лежит на спине и тянет стопы к плечам.

Сбрасываю звонок от матери, игнорирую веселое сообщение от Алека. Сажусь рядом с Джун, но даже она отодвигается от меня. В любой другой день меня бы это задело. Я оборачиваю вокруг ног резиновую ленту и разминаю стопы, а потом входит Виктор, и мы сразу встаем к станкам. По росту.

Я – где-то в середине, не высокая и худая, не хрупкая и маленькая, зажатая между Бетт и Джун. Ледяные глаза Бетт следят за мной, и она неодобрительно вздыхает каждый раз, когда я двигаюсь. Виктор скользит по вычищенному до блеска полу, садится на стул, и он скрипит под его весом. Заходит Морки, запирает двери. Снаружи, за стеклом, собрались крысята, чтобы понаблюдать за нашим уроком. Подмигиваю той, которая просила у меня автограф. Она в ответ энергично машет рукой, пока Морки не затыкает всех взглядом.

Звучат первые аккорды, мы начинаем разминаться. Двигаемся, перетекая из позиций в изящные па. Морки наблюдает за нами, идет вдоль линии, в которую мы выстроились.

Она совсем близко. Нависает над Джун, подмечая выпавшую из прически прядь и ее худобу. В сторону Бетт одобрительно кивает – и только. Тело Бетт идеально, у нее плоская грудь, поставленные руки и длинные мускулистые ноги – сила балерины сосредоточена внутри, снаружи мы мягче.

Задерживаюсь в пятой позиции, поворачиваю бедро, надеюсь, что Морки пройдет мимо. На лбу собираются бисеринки пота – я не успела как следует размяться. Заставляю тело подчиниться. Если бы я не обращала внимания на шепотки и взгляды, я бы успела подготовиться. Морки задерживает взгляд на моей руке – во второй позиции. Я вздрагиваю.

– Батман тандю из второй, – приказывает.

Я выставляю ногу и поднимаю на сорок пять градусов. Она ловит ее и поворачивает. Чувствую тянущую боль в бедре, но никак это не показываю.

– Тянись!

Подчиняюсь.

– Прекрасный изгиб. – Морки поглаживает мою стопу. – Девочки, у Джиджи лучшие балетные ноги. Почти идеально изогнуты.

У меня вспыхивают щеки – на меня пялятся. Чувствую ледяной взгляд Бетт. Морки щиплет кожу на внутренней стороне бедра и приподнимает брови, косится на мой зад, а потом отпускает ногу.

– Ешь больше белка. У тебя скоро выступление.

Она подает знак Виктору, и занятие начинается. Из пианино льется нежная мелодия, чтобы нам легче было расслабить мышцы. В зеркале отражаются шестнадцать балерин, двигающихся в унисон. Комната наполнена нашей энергией. Мне лучше. Танец стирает все – нервозность, страх, паранойю. Теперь все хорошо.

Мы занимается в течение часа. После пьем и переобуваемся в пуанты. Я оборачиваю каждый палец ноги белой лентой, а потом тканью. Надеваю туфлю на автомате, завязываю ленты. Лезу в сумку за второй, но никак не могу ее найти. Остальные уже переобулись, а я все еще копаюсь. Выуживаю из сумки все и только потом нахожу туфлю – на самом дне.

Все собираются в центре. Я всех задерживаю. Бетт нетерпеливо стучит ногой, словно ждет целый день, а не пару секунд. У Морки на лице проступает разочарование.

Надеваю правую туфлю и затягиваю ленты. Обувь кажется слишком тесной, но у меня нет времени ее проверить. Бегу в центр. С туфлей что-то не так, но я решаю это проигнорировать. Морки показывает вариацию, Виктор начинает играть. Я поднимаюсь на цыпочки. Что-то происходит внутри туфли, и я чувствую острую боль. Падаю на пол. Хватаюсь за ногу, закрыв глаза. Кажется, я сейчас отключусь. Туфлю заполняет теплая кровь: красное просачивается сквозь розовое, как разгорающийся закат. Девочки останавливаются.

– У тебя кровь! – кричит кто-то.

Вокруг меня собирается толпа, Морки приходится сквозь нее проталкиваться. Я стаскиваю туфлю, Морки – белые повязки. Что-то впилось в мою кожу. Я не могу разглядеть, что это, из-за слез. Кровь продолжает литься. Все открывают рты в изумлении. Все, кроме Бетт, которая прикрывает рот рукой и почти выбегает из студии, словно не может вынести вида крови. Если бы мне не было так больно, я бы тут же возненавидела ее за это.

– Что там? – кричу.

На большинстве лиц – шок, но на некоторых – неприкрытая радость.

Морки поворачивается к Виктору и кричит что-то на русском. Он выбегает из комнаты. Секунду спустя появляются мальчишки. Анри подбегает ко мне первым, но его перехватывает Алек и приседает рядом.

– Отнеси ее к медсестре, Алек, – просит Морки. – Джун, сбегай за месье Козловым! Как такое могло случиться? – Она прикладывает ладонь ко лбу.

Вижу застрявший в моей ноге кусок стекла. Потом замечаю еще три или четыре. Кровь не останавливается. Морки отводит мою руку в сторону.

– Не трогай.

Я плачу. Меня мутит. Алек поднимает меня с пола, словно куклу.

– Я могу сама.

– Нет.

Пытаюсь вырваться. Но я слишком слаба.

– Я тебя донесу. Ты же ранена.

– Опусти меня! – выдыхаю резко, и он слушается.

Хромаю вперед. Кричу от боли и гнева – на того, кто это сделал, и на свою кровоточащую ногу. Передо мной расступаются. Они боятся меня. Никто не опускает взгляд на мою ногу. Все уставились на свои. Бетт ходит кругами в стороне от всех, схватившись руками за голову.

– Боже, боже мой, – причитает она. Или мне только кажется. Боль такая сильная, что я ни в чем не уверена. Звуки доносятся словно через плотное одеяло.

Люди что-то говорят. Я вижу, как открываются и закрываются рты, как меняются выражения лиц, но голоса приглушены и далеки, совсем неразличимы. У меня кружится голова. Я не чувствую ног. Люди отплывают все дальше, как в море буи. Даже Джун куда-то делась. Жар пожирает кожу алым пламенем.

Алек ловит меня, прежде чем я успеваю упасть. Чувствую запах его одеколона и пота. В его руках я словно плыву.

– Все будет хорошо, – шепчет он мне в ухо, и я почти верю ему, но боль чересчур реально пульсирует у меня в ноге.

Морки идет за мной. Она в ярости. Перед глазами мелькают черные звезды, сердце сжимается, горит, стучит как бешеное.

У офиса медсестры Конни целая толпа – крысята и их родители, танцоры помладше, администрация и мистер Лукас. Откуда-то выходит мистер К. и берет меня за руку, лицо у него хмурое и темное. Он сажает меня на стол. Медсестра приподнимает ошметки колготок, поворачивает лодыжку и изучает осколки.

Сжимаю зубы, но не могу не вздрагивать каждый раз, когда ее руки приближаются к моей стопе. Я знаю, что скоро мне будет еще больнее.

– Откуда это? Ты что-то сломала в своей комнате? Или в сумке? – спрашивает Конни, хотя уже знает ответ.

– Не знаю, – отвечаю сквозь сжатые зубы.

– Она была на занятии, – помогает Алек.

Мистер К. и медсестра Конни обмениваются взглядами.

– Мы оба знаем, что кто-то их подложил, – произносит мистер К.

Оба вздыхают. Пытаюсь сконцентрироваться на их лицах, но глаза закрываются сами собой. Я устала от этого всего.

– Дыши медленно и глубоко. Я проверю твой пульс. Закрой глаза. – Медсестра берет телефон и звонит в больницу. – Отвезем тебя в неотложку.

Она оставляет также сообщения для моих родителей и тети Лиа.

– Это обязательно? Может, просто подлатаете меня?

– Таков порядок. Я должна убедиться, что нет крупных повреждений ткани.

И потом до меня доходит. Все, ради чего я так много работала все эти годы, может закончиться здесь. Просто испариться из-за того, что эти злые девчонки потом назовут шуткой.

– Да-да, конечно, – вклинивается мистер К. – Алек, отнеси ее к фургону. И езжай с ней.

Медсестра Конни берет свою сумку и мою медицинскую карточку. Алек проносит меня по коридору перед всей школой. В этот раз я не пытаюсь вырваться. Здесь собрались все – смотрят, шепчутся и ждут. Закрываю глаза и прячу лицо у Алека на груди.

Мы погружаемся в фургон, и Алек принимается рисовать круги, сердца и треугольники на моей ладони. Меня это успокаивает.

Мы мчимся по авеню Колумба, и мне кажется, что на самом деле я сплю. Стараюсь не думать о том, что травма сделает с моей карьерой. По окнам бьет ветер. На небе собираются тучи. Плохое знамение. Весенняя гроза.

Стопа пульсирует. Сжимаю пальцы Алека в своих и сдаюсь на милость его добрых слов.

– Все будет хорошо, – шепчет он.

– Наши па… – бормочу я, но он только качает головой.

Не открываю глаза всю поездку. Ждать нам не приходится: медсестра провожает нас в отдельную комнату и задергивает занавеску. Алек помогает мне лечь.

– Алек, тебе придется подождать в коридоре, – просит Конни.

Он бросает на меня обеспокоенный взгляд и уходит. Входит другая медсестра.

– Как это случилось?

Я не могу ответить, а она продолжает бомбардировать меня вопросами. Я их не слышу. Конни передает ей мою книжку.

– Вот вся ее медицинская история и результаты последнего обследования.

Закрываю глаза и слышу, как Конни вводит вторую медсестру в курс дела. Не слушаю, как они обсуждают мое сердце. Новая медсестра осматривает мою ногу и проводит по ней чем-то ледяным.

– Глубокий вдох, – командует она.

Я делаю самый глубокий вдох в своей жизни, и она вынимает стекло из моей стопы.

Больше крови. Больше боли. Больше жара.

Смотрю вниз. Кровь повсюду, она сочится из нескольких глубоких ран на пятке – кажется, что меня порезало до самой кости. Похоже, это конец. А мама беспокоилась о сердце. Смогу ли я снова танцевать? Вопрос замирает на губах. Потому что на самом деле я не хочу знать ответ.

– Сейчас потеряет сознание, – предупреждает медсестра Конни. – У нее проблемы с сердцем.

Кто-то опускает мою голову мне между колен и приказывает дышать. На меня надевают кислородную маску. К пальцам пристегивают монитор. Он пищит безостановочно. Дико. Слишком быстро.

Медсестра неодобрительно цокает, глядя на показатели на экране. Конни замерла у стола, где больничная медсестра разложила то, что вытащили из моей ноги. Она надевает резиновые перчатки и поднимает что-то на свет. Морщит лоб.

– Хм, – бормочет медсестра Конни про себя. – Похоже на крошечные осколки стекла.

29. Бетт

После репетиции я остаюсь в студии. Коридоры пусты, все попрятались по своим комнатам после того, что случилось с Джиджи. А я не чувствовала себя настолько готовой к танцам с тех пор, как вывесили список весенних балетных ролей. И потому танцую. Балансирую на цыпочках, привыкаю к новой высоте.

На пуантах мне нет равных. Танцевать в балетных тапочках – одно дело, и такие, как Джиджи, могут не переживать за свою технику или особое отношение. И я все понимаю. Когда она танцует, то зрителям кажется, что они тоже на такое способны, – они чувствуют ее радость и видят, с какой легкостью Джиджи все вытворяет.

Пуанты такой свободы не дают. Для детской непосредственности не остается места, когда все зависит от того, насколько прямую линию образуют твои ноги.

Хватаюсь за станок и делаю несколько обычных упражнений, готовлю мышцы к неестественному положению, которое им предстоит поддерживать. Перед глазами мелькает окровавленная стопа Джиджи и алая-алая кровь. Я все еще слышу ее крики. Проворачиваю в голове все произошедшее и танцую еще усерднее.

Растворяюсь в вариациях. У всех нас слезали ногти, у всех бывали синяки, фиолетовые и желтые – настоящее современное искусство. Но после сегодняшнего… Ноги Джиджи такого не выдержат.

Выкладываюсь на полную. Считаю про себя ритм. Не хочу включать музыку – вдруг кто-нибудь заглянет? Не хочу видеть даже крысят. Только я и зеркало – и воспоминания о стекле и коже в моей голове.

Замечаю в отражении, что я улыбаюсь. С чего бы? Если меня кто-то сейчас увидит, то точно подумает, что я виновна. Меня и так наверняка подозревают. Особенно те, кто знает, что это я написала послание на зеркале и что за мной водятся и другие мелкие проделки.

Кто бы ни подложил стекло Джиджи в туфлю, он целился и в меня. Подставил меня намеренно. Прикидываю в голове возможных виновных. На первом месте Джун. Потом Уилл, раз Алек официально сошелся с Джиджи. А еще Анри, который вроде хочет отомстить за Кэсси.

Продолжаю танцевать. Надеюсь, напряженный труд поможет сделать нужные выводы. Стараюсь не вспоминать, как Алек помчался на помощь своей маленькой принцессе, стоило ей только закричать от боли. Он держал ее стопу и даже не думал о том, что его самого заливает кровь. А как на меня посмотрел Уилл! Будто если Алек не достанется ему, то и мне тоже не должен. Словно он готов видеть рядом с ним кого угодно, кроме меня. И разве мне не все равно? Он ведь порвал со мной. Наши отношения, все эти схождения-расхождения, наконец-то закончились.

Делаю разворот, потом еще один – превращаюсь в торнадо. Слежу только за своими шагами. Три пируэта. Четыре. Буду кружиться, пока не перестану о них всех думать. Пять. Пока не забуду о том, что сделала с Кэсси. Шесть. Опорная нога пошатнулась. Семь. Снова думаю об Алеке. Восемь. Нога скользит. Я падаю. Хорошо, что не выбила что-нибудь в бедре и не поцарапала подбородок. Но болит ужасно – все, от щиколотки и до колена.

Если бы мы с Алеком все еще были вместе, он бы по первому моему зову примчался с грелкой. Но между нами теперь только хаос. И я должна придумать, как его упорядочить.

Поднимаюсь на цыпочки. Нельзя сдаваться: как девочка, учащаяся ездить на лошади или на велосипеде, или воздушный акробат высоко на канате. Если бы Алек был здесь, он не позволил бы мне так перенапрягаться.

Поднимаюсь. Кажется, я влезла в туфли на высоченных каблуках и на платформе, хотя стала выше всего на пару дюймов. Держусь за станок, выпрямляюсь, восстанавливаю контроль и снова погружаюсь в танец.

– У тебя нет стержня, – доносится откуда-то сбоку.

Я теряю равновесие. Успеваю схватиться за станок, но боль разливается по всей правой стороне. Тело не обманешь.

– Черт. – Оборачиваюсь и вижу Джун.

А она тихая, этого не отнять. И еще она, конечно, права.

– Прости, засмотрелась. Ты в идеальной форме, но ты теряешь стержень в пируэте, и все разваливается.

Если бы такое мне высказала Элеанор, я бы рявкнула на нее. Но Джун выглядит так, словно точно знает, о чем говорит, и я не могу ее проигнорировать. Запас гадостей на сегодня закончился. Джун наклоняет голову и осматривает мое тело, оценивая.

– А, – выдыхаю я. Встаю в позицию и готовлюсь продолжать.

– Это твоя сильная сторона, – говорит Джун.

Я привыкла, что мной восхищаются крысята или даже учителя, но никогда – мои одногодки. Особенно девочки. Я снова расслабляюсь и встаю на всю стопу. Интересно, что ей нужно? Мы ведь никогда не дружили. Даже приятелями не были.

– Но мне все равно нужно тренироваться?

– Как и всем нам. Но я просто любовалась тобой и только потом заметила, что не так.

Никаких скрытых мотивов. Просто факты, спокойным голосом. Только поэтому я еще не завелась и не слетела с катушек.

– Что ж. Я… Пожалуй, я слишком сильно задумалась.

Отворачиваюсь от нее и оцениваю свой живот в зеркале, как перекатываются на нем мышцы. Иногда видеть, на что способно твое тело, помогает.

– О чем? О Джиджи?

Спина начинает потеть.

– Бедняжка, – пропеваю. – Она ведь твоя соседка? Тебе что-нибудь известно?

Стараюсь вести себя как обычно. Джун умная. И наверняка не настолько слабая, как мне казалось.

– Она все еще в больнице.

Большинство людей не обращают внимания на слова, которые произносят. Они просто выпускают их в мир – и к черту последствия! Джун не такая. Не знаю, зачем она мне это говорит, что в этом полезного, но за ее словами что-то скрывается. До этого я ни разу не слышала, чтобы Джун говорила о чем-то кроме танцевальной техники или слабостей балерин. Капли пота на спине слились в липкую лужицу.

– Мистер К. прислал цветы в нашу комнату. – Джун словно не о цветах говорит, а о собачьем дерьме.

Осторожно подбираю слова:

– Он следит, чтобы его звезда чувствовала поддержку в пору нужды.

– Ей и так хватает. – Надеюсь, она не об Алеке. – Я тоже не думаю, что она справится с ролью Жизели.

Похоже, с Джун можно не осторожничать в разговорах про Джиджи. Элеанор наверняка устала от моих вечных жалоб и странных теорий.

– Словно она его питомец. Любимица.

– Кэсси тоже была, – замечает Джун, и я готова на все, лишь бы никто не стал сравнивать Кэсси с Джиджи.

– Есть о чем подумать, правда? Кэсси была племянницей мистера Лукаса. А Джиджи наверняка спит с мистером К. – С этим я наверняка переборщила.

– О, она не такая, – перебивает меня Джун.

Пусть бы она засмеялась. Или улыбнулась. Что угодно, кроме этого.

Я не отвечаю. Поднимаюсь на носочки и отхожу от станка.

– Уже лучше. – Сейчас Джун ужасно похожа на Морки.

Она хочет ускользнуть незамеченной, но я окликаю ее прежде, чем она исчезает за дверью.

– Спасибо за помощь. Передавай Джиджи привет! И сообщи, как она там, хорошо?

Ловлю ее взгляд в зеркале. Мы вроде бы смотрим друг на друга, но на самом деле нет – вот что мне нравится в зеркалах. Они позволяют посмотреть на жизнь с совершенно неожиданной стороны. Мы общаемся, говорим, видим друг друга, но не совсем. Только через зеркало. Считай, этого и не было.

– Еще что-нибудь ей передать? – Джун кривит губы, словно хочет улыбнуться, но они ее не слушаются.

Брови ее поднимаются вверх – такое же экспрессивное движение, как и ее танец. Хочу перейти в наступление, но проглатываю слова. Как же хорошо, что всего час назад я закинулась таблеткой и все еще ясно соображаю, чувствую себя храброй, но не позволяю действовать импульсивно.

– Тебе стоит чаще выходить. Я тебе должна, ну, за совет со стержнем. Сходим как-нибудь погулять, идет?

Не обращаю внимания на ее обвинительный тон и даже не смотрю в зеркало. Словно разговариваю с собственной ногой, которую тяну. Я не жду, что она ответит. Она никогда не покидает здания школы. Такая уж наша Джун. Поворачиваюсь – вдруг она все-таки кивнет или еще что. Джун краснеет.

– Да, конечно. Когда-нибудь.

Ее голос дрожит. Она уходит.

В комнате физиотерапии я опускаюсь в огромную ванну, полную льда. По телевизору идет какое-то ужасное реалити-шоу, а я надеюсь, что лед поможет против боли в колене. Или даже против боли в сердце. Жизнь после Алека – темная, неопределенная, полная невыразимой боли, которая проявляется в самое неподходящее время. Адель посоветовала мне «перетанцевать боль», но она слишком укоренилась, и от нее мутит. С такой не потанцуешь.

Мне бы бокал белого вина в руки и полотенце на голову – и вот я уже вылитая мать, запивающая боль от ухода отца.

В одном из маленьких закутков тренер помогает девочке с больным коленом. Ее плач не заглушают опущенные шторы. Я прибавляю громкость телевизора, чтобы не слышать ее плача и заодно собственных мыслей.

Раньше я приходила сюда с Лиз. Мы забирались в одну большую ванну и разговаривали о калориях в грейпфруте и дыне, о знаменитостях и об одиночестве. Мне не хватает этих разговоров.

Закрываю глаза и опускаюсь чуть глубже. Холодные ванны нравятся мне больше теплых. Холод щиплет кожу, проникает в мышцы, стирает боль – словно кнопка перезапуска. Зубы дрожат, но я только сжимаю их покрепче. Я сижу здесь так долго, что у меня наверняка посинели губы. Гораздо дольше, чем посоветовал тренер.

– Ты выглядишь как мертвец. Впрочем, может, это и неплохо.

Резко сажусь. Рядом с моей ванной стоит Анри. Он опускает руку в воду, я прижимаю ноги к груди. Позвоночник поет от благословенной прохлады. Анри вылавливает из ванны кубик льда и закидывает себе в рот. Вода течет по его подбородку, он хищно улыбается.

– Уходи давай.

Не хочу повторения нашей последней встречи. Выпрямляю ноги. Его рука дотрагивается до моих стоп. Я отдергиваю ногу, вода ходит ходуном, а он смеется. Пытаюсь встать и уйти. Анри хватает меня за лодыжку.

– Не так быстро. – Он скидывает рубашку, словно собирается залезть ко мне.

– Это против правил, – напоминаю я, как подлиза, которая следует всем указаниям комендантов, да и вообще любым указаниям.

– Не волнуйся, я сюда не полезу.

Анри окунает свою потную рубашку в воду. Я замечаю у него тату – раньше никогда не видела. Буквы маленькие, но я все равно различаю имя Кэсси. Прямо на груди. Как нелепо.

Он кидает в меня рубашкой. Ждет, как отреагирую. Думает, что я снова побегу от него. Вместо этого я скрещиваю руки на груди и растягиваю губы в улыбке – и жду сама, когда же он устанет от своих выходок. Не показываю страха. Ему не следует знать, что мне противно. Я могу выстоять против Анри. Да против кого угодно!

Но и он не собирается сдаваться.

– Чего тебе от меня нужно?

– А что ты готова мне предложить?

– Ничего! Разговор окончен!

Оглядываюсь по сторонам. Вроде никто на нас не смотрит.

– Правда? – Анри проводит рукой по моему колену. – Или ты все-таки боишься, что я выдам твои секреты?

Я вздрагиваю.

– Если бы хотел, давно бы уже рассказал.

Его пальцы ползут выше по ноге. Подушечки грубые.

– Ну поцеловалась я с тобой. Из жалости. Хватит уже игр.

Пытаюсь подняться из воды, от его взгляда у меня мурашки. Он забирается в ванну и утаскивает меня с собой. Почему я не сопротивляюсь? Могла ведь вытянуть ногу и залепить ледяной водой ему прямо по роже. Но что, если он расскажет мистеру К.? Или – что хуже – Алеку? Тогда мы точно больше никогда не сойдемся.

И я не сопротивляюсь. Прижимаюсь к Анри поближе, его тепло растапливает мой лед. Его язык исследует мой рот, руки шарят по топу, пальцы натыкаются на синие бикини, которые я сегодня надела. И тут из задней комнаты выходит тренер.

– Вон! – приказывает она, и Анри ухмыляется, вставая. – Сейчас же!

Она старается выглядеть угрожающе, следовать протоколу, но знает, что позволит Анри просто уйти отсюда, даже не наградив предупреждением.

– Пардон, – извиняется он. – Не стоит так беспокоиться. Я бы не стал далеко заходить.

Он холодно улыбается в мою сторону: я все еще в ванне, губы болят от холода или поцелуев, не могу понять. Моя гордость пытается справиться с унижением.

– Хотя, поверьте, она этого очень хотела.

30. Джун

– Присмотри сегодня за Джиджи! – просит Алек. Он уже одной ногой в лифте. От его голоса меня мутит.

– Она не больна.

Джиджи кивает в знак согласия и хромает вперед. Ее нога обернута мягкими эластичными бинтами, поверх – небольшой сапожок. К нам в комнату постоянно заглядывают люди, чтобы проверить, как она. Странно, но даже Анри оставляет ей открытки и записки: Джиджи выкидывает их, но я вылавливаю из мусора и читаю. В них сплошь беспокойство и симпатия, а еще – просьба о разговоре. Наедине. И предупреждение: будь осторожна!

И ей в самом деле стоит быть осторожнее. Но меня это не касается. Я сегодня встречаюсь с Джейхи – наконец-то, после стольких недель молчания. Я ей в няньки не нанималась. Да и Джиджи не пять лет.

– Я в порядке, – повторяет она, но я слышу, что ей страшно.

– А должна беспокоиться. – Алек качает головой. – Я вот беспокоюсь. Так что смотри, Джун.

– У меня могут быть свои планы.

Надеюсь, по моему лицу не видно, насколько я раздражена. Получается наверняка плохо. Нажимаю на кнопку лифта, чтобы в тысячный раз показать: все, разговор окончен. Хочу поскорее подняться в свою комнату.

Наши встречи с Джейхи – все еще секрет. Не знаю даже, я так решила или он. Но еще слишком рано. Впрочем, может, он передумает, как только увидит меня снова. Идеальная месть. Дождаться не могу, когда он поймет, что я нравлюсь ему больше Сей Джин.

В этом я уверена. Сей Джин не знает, но это мне он звонит в полночь по скайпу. На прошлой неделе я даже заснула в Свете, когда мы разговаривали об искусстве и танцах, о ресторанах, которые отец Джейхи хочет ему вверить, о призраке моего отца и о том, каково это – принимать решения за самих себя. И тогда я поняла, что моя месть превратилась в нечто большее. Я скучаю по Джейхи – по его запаху, его коже, его сонному взгляду, который на мне задерживается. Мы уже несколько недель не виделись. Надеюсь, сегодня он придет.

Снова вызываю лифт.

– Знаешь, – Алек делает паузу и ступает на лестницу, – почему тебе не дают важные роли? Потому что не доверяют тебе. Ты очень хороша. Я слышал, как учителя это обсуждали. Дело в отношении. У тебя нет друзей. Да и ведешь ты себя со всеми… отстраненно.

Его слова – словно удар под дых. Они эфемерным эхом разливаются по коридору. Если бы Бетт сказала мне нечто подобное, я бы подумала, что она играет со мной. Хочет запугать. Но это Алек. Он не такой. И его слова прожигают во мне дыру.

– Я… – Я не нахожу слов.

Мне хочется сказать, что у меня были друзья. Я была частью чего-то. Была важна.

– Она дружит со мной! – вклинивается Джиджи, и я хочу втереть эти слова обратно в ее лицо. Она слишком оптимистична.

Алек улыбается – не нам обеим, а только ей.

– Спасибо за помощь! – продолжает Джиджи, когда я никак не реагирую. – Я в порядке. Я стараюсь… ну… чтобы случившееся не сильно на мне отразилось.

Я ей не верю. Она слишком спокойна, хотя до того взрывалась из-за пустяков. Наверное, стоило что-то сказать про нашу дружбу. Не хочу, чтобы кто-то подумал, словно это я сыграла над ней злую шутку. Я ведь ее дублерша и ее соседка. Я хочу получить ее роль и иногда злорадствую, когда смотрю, как она скачет в своем гипсе, но частенько она мне даже нравится. Чуть-чуть.

– Если что-то случится, не молчи. – Алек целует ее в лоб, а потом поворачивается ко мне. – И Джун, докажи, что я не прав, хорошо?

Интересно, это угроза? Отец Алека все-таки глава комитета, один из самых влиятельных людей в нашей школе. Так что за его словами может крыться нечто большее.

– Что вообще с лифтами? – кричит Алек.

– Не работают, – отвечает охранник. – Придется по лестнице.

– Вы шутите?

– У меня нет на это времени. Можете подождать часок-другой, а можете подняться по лестнице.

Алек берет Джиджи на руки – несмотря на ее громкие протесты – и направляется к ступеням. Часть меня жаждет того же, что есть у них, а другая часть отчаянно хочет, чтобы эта жажда сдохла. Встречи с Джейхи изменили меня. Может, это всего лишь физическое влечение, и пусть все началось как месть Сей Джин, но мне кажется, что я могу ему доверять. Иногда я хочу показать ему коробку, в которой хранятся тайны моего происхождения, но потом передумываю. Эти тайны я пока никому не могу доверить.

Медленно поднимаюсь по ступеням. Хочу дать Алеку достаточно времени для того, чтобы добраться до одиннадцатого этажа, закинуть Джиджи на кровать и убраться из нашей комнаты. Жду на верхней ступени, тяжело дыша, надеясь, что смех Джиджи скоро стихнет и Алек улизнет оттуда.

– Наслаждаешься делом рук своих? – раздается позади. – Ты не заслуживаешь танцевать вместе с нами. И вообще быть в этой школе. Я знаю, что ты сделала.

Оборачиваюсь – на меня смотрит Сей Джин. Кулаки сжаты, зубы тоже.

Отворачиваюсь снова. Она сбегает по лестнице и хватает меня за плечо холодной рукой, чтобы я посмотрела ей в лицо. В спину упирается поручень.

– Отвали. Чего прицепилась? – Стараюсь вывернуться и пройти мимо.

– Я знаю, что это ты подложила Джиджи зеркало, – выплевывает она.

Я бледнею.

– Сегодня что, первое апреля?

Не позволю ей вывести меня из равновесия. Скоро я стану лучшей танцовщицей школы, и она будет умолять меня о дружбе, а я откажусь. С превеликим удовольствием. Она разрушила мою жизнь – из-за Сей Джин у меня нет друзей. И после нее я разучилась заводить новых.

– Ты написала ту дрянь на зеркале и вывесила гадости в Свете. А еще печенье… И осколки ты подложила. Кто еще? Ты же ее дублерша. Если она не сможет танцевать, ты окажешься в свете софитов! – Ее пальцы сильнее впиваются мне в плечо, ее крики наверняка слышно и на восемнадцатом этаже. – Кто еще может настолько отчаяться?

Хочу закричать, чтобы услышал комендант, отчитал ее за то, что удерживает меня силой. Хочу заткнуть ее.

– Это была ты! – вопит Сей Джин. – Из-за тебя все мы превратимся в мишень!

Мне становится страшно. Кто-то ведь может ее услышать и поверить в эти нелепые обвинения. Вся кровь отливает от лица. Сердце заходится в груди. Меня тошнит, хочу избавиться от всего – ее слов, чая, лапши, которую ела на обед. И обвинений.

– Ничего я не делала. – Мой голос дрожит. – И ничего не знаю.

– Ты ей завидуешь! – Сей Джин загнала меня в угол, мне не выбраться, глаза ее сверкают от гнева. – Помнишь, мне было восемь и ты украла у меня леотард со стразами? Ты отнекивалась, а потом я увидела, как ты меряешь его в своей комнате. Кружилась в нем перед зеркалом под музыку из этой дурацкой шкатулки!

Трясу головой. Она ведь не знала, что именно тогда мама сказала, что отец не хотел меня растить, даже видеть меня не хотел. Мелодия из музыкальной шкатулки заполнила мою голову. Я взяла этот леотард на время, хотела почувствовать себя принцессой. Я бы вернула его. Да, я творила дурное, когда мама вела себя странно. Но что еще было от меня ожидать? Я была маленькой девочкой, которая повсюду носила с собой семейный секрет размером со взрослого мужчину.

– А помнишь, как ты назвала Хе Джи толстой? Она заперла меня в кладовке!

Лицо горит. Я помню. Все свои выходки. Всю злобу. Неподъемную тяжесть маминых слов и пустоту на месте отца.

– И я вижу, что ты строчишь моему парню! Заметила твое имя на экране его телефона. Ты не нравишься ему, Джун. Он тебя жалеет, да и то только потому, что не знает, какая ты на самом деле сука.

– Я не сделала ничего плохого. И ты не заставишь меня думать иначе.

Все силы уходят на то, чтобы голос звучал спокойно. Меня трясет – держусь за поручень и проглатываю страх. Вдруг она действительно знает о том, что происходит между мной и Джейхи? Нет-нет, еще рано. Но внутри меня клокочет ярость, убивает ту крошечную частичку надежды на то, что все вернется на круги своя, в те времена, когда мы с ней дружили. О нет, теперь я обязана ее уничтожить.

– Отвали от меня, Сей Джин, – наклоняюсь к ней. – Хотя… Может, ты и не хочешь отваливать.

Поджимаю губы. Она таращит глаза и стискивает зубы.

– Не понимаю, о чем ты. Но кое-что я знаю. Со мной ведь говорил мистер К. Он спрашивал, известно ли нам что-то о происшествии с Джиджи. Нужно было сказать ему еще тогда. Но я не буду молчать. Расскажу завтра же утром: И Джун Ким виновата во всем. Она та еще сволочь. Творить подобное со своей соседкой! Твоя мать будет так горда. Ах, нет, погоди, она взбесится, как и все мы! Бедная Джун, у нее нет отца! А потом не станет и матери.

– ЗАТКНИСЬ!

Я не сразу понимаю, что кричу. Перед глазами все плывет – я даже не различаю лица Сей Джин. Вижу только, как она входит в офис мистера К. И рассказывает ему о моей жестокости. Он предложит ей сесть и внимательно выслушает всю ее ложь, а потом позвонит мистеру Лукасу, и Сей Джин перескажет все и ему. Мистер Лукас содрогнется от разочарования и презрения. Позор. Они исключат меня. По балетным сайтам будет ходить история о балерине из Американской балетной школы, которую вышибли за то, что она напала на подругу. Что тогда обо мне подумает Джейхи?

Одергиваю себя. Какая разница, что он подумает.

– Все же очевидно, – припечатывает Сей Джин.

Кровь приливает к лицу. Сердце грохочет, как военные барабаны. Я хочу сделать кому-нибудь больно. Ничего по-настоящему ужасного – просто чтобы со мной считались. Чтобы вспомнили, насколько я сильна.

Мои руки вдруг оказываются на плечах Сей Джин, и я сильно пихаю ее. Она открывает и закрывает рот, как рыбка, но я не слышу ее. Она заваливается назад и со стуком летит вниз через пять ступеней. Голова ее ударяется о стену.

Внизу появляется Бетт. Она подхватывает Сей Джин, останавливает падение.

– Джун! – окликает меня Бетт, и я вдруг очухиваюсь, снова понимаю, кто я и что творю.

Подлетаю к Бетт и Сей Джин. Обхватываю руками голову. Что делать?

Слова застревают в горле. Что видела Бетт? Я правда толкнула Сей Джин? Нет, нет. Она наверняка упала сама. У нее истерика. Она орет и воет, черная тушь осыпается с ресниц, оседает на белой коже. Тяну к ней руку.

– Не трогай меня! Она толкнула меня. И Джун толкнула меня!

Бетт ведет ее вниз по ступенькам, поддерживает за локоть. Они направляются в офис коменданта на четвертом этаже. Опускаюсь на ступени.

– Пойдем со мной. – Бетт оглядывается и кивает. – Ты ведь не хочешь выглядеть виноватой?

Спустя пару минут мы сидим в офисе. Сей Джин плачет в трубку. Я слышу проклятия на корейском – ее мама ругается. На меня. Слышу, как они произносят имя моей матери, Кан Джи, и знаю, что мать Сей Джин позвонит ей прямо сейчас, хотя уже почти полночь. Сердце мое так и не успокоилось.

Бетт сидит рядом со мной на плюшевом диване и крутит в пальцах свой медальон. Комендант разговаривает сначала с мистером К., а потом с мистером Лукасом. Мой крошечный желудок сжимается в точку.

– Что там у вас случилось? – шепчет Бетт. И так ясно, что она уже знает ответ, но все равно ждет подтверждения.

Пожимаю плечами. Произошедшее пролетает перед глазами со скоростью пули. Каждое ее движение и каждое мое. Ее слова, застрявшие на повторе. Я не знаю, что ответить Бетт. Не знаю, на чьей она стороне.

– Я… Я не знаю.

Комендант вешает трубку и подходит к нам. Сей Джин уходит за дверь, все еще плача в трубку.

– Что случилось?

Коменданту не соврешь.

Почему они не перестанут задавать одинаковые вопросы? Меня от этого мутит. Рот словно заклеили суперклеем. Сижу, прижимая ладони к дивану, – мне срочно нужно что-нибудь повертеть в руках. Хотя бы пудреницу. Мне нужен якорь.

Комендантша переводит взгляд на Бетт, и та поворачивается ко мне.

– Я задержалась в студии «Б». И пришлось пойти по лестнице, потому что лифты не работали. Услышала крики. Увидела, как падает Сей Джин. Я уже жаловалась уборщицам на то, что пол слишком скользкий.

Бетт ведь знает, что это я толкнула Сей Джин. И так легко врет… Да я сама ей чуть не поверила! Комендантша поворачивается ко мне:

– Джун? Сей Джин говорит, что ты толкнула ее.

– Я не толкала, – шепчу. – Она… упала.

– Зачем ей врать?

– Не знаю. – Бетт отвечает за меня.

– У нас всегда были… проблемы, – поддакиваю я.

На столе звонит телефон.

– Что ж, отправляйтесь спать. Разберемся утром. – Комендантша поднимает трубку и прикрывает ее рукой. – А ты, Джун, держись от Сей Джин подальше.

Она подозревает меня. Но и Бетт она привыкла верить. Никто не хочет обвинять золотую девочку во лжи, чтобы потом разбираться с ее психованной мамашей.

Сей Джин возвращается в комнату в тот момент, когда мы уходим. Она обзывает меня по-корейски – я слышала такое в мыльных операх, которые смотрит мама. Сей Джин ложится на диван с ледяным компрессом, лицо у нее красное от пролитых слез.

Мы с Бетт поднимаемся на одиннадцатый этаж. Я чувствую на себе ее взгляд, но она молчит. Может, ждет, когда я сама что-нибудь скажу.

Она уже поворачивается в сторону своей комнаты, но тут я хватаю ее руку:

– Спасибо.

Сначала она не отвечает, и я думаю, что это молчаливое согласие.

– Это правда? – вдруг спрашивает она.

– Что?

– Я слышала все, что сказала Сей Джин. – Она смотрит прямо в глаза. – Это ты сделала все это? С Джиджи?

– Нет. – Я хмурюсь. – А разве не ты?

Бетт строит гримасу:

– Нет!

– Что ж, ты никогда не была примерной ученицей, – напоминаю. – И всем это известно.

– Ты тоже.

Я хочу, чтобы ее раскрыли, раз я теперь попала под следствие. Хочу, чтобы все ее секреты выплыли наружу. Не только мои. Потому что чем больше ужасного о ней узнают, тем скорее поверят, что виновата Бетт. А не я.

По крайней мере, этим я себя успокаиваю.

31. Джиджи

Я просыпаюсь от боли в ноге. В окно бьет апрельский дождь, и свет сквозь него едва пробивается. Наблюдаю за бабочками, бьющимися в инсектарии. Им не хватает солнечного света. И мне тоже.

Я назвала моих оранжево-черных питомцев в честь великих балетных мастеров: Марта, Джелси, Михаил, Светлана и Рудольф. Мои бабочки – балерины от мира животных. От природы двигаются легко и спокойно.

Смаргиваю слезы. Они всегда тут как тут, стоит мне остаться одной. Из-за таблеток я соображаю медленно, но иногда я просыпаюсь и ясно понимаю, что произошло. В такие моменты меня словно накрывает огромной волной.

Кто-то действительно специально подложил стекло в мою туфлю?

Горькая правда: это так.

Почему именно мне?

Самый вероятный ответ: потому что я получила роль Жизели.

Другой: потому что я новенькая. Потому что я черная. Потому что я встречаюсь с Алеком.

Вспоминаю лицо тети Лиа в больнице, когда она увидела мою ногу. Родители уже грозились прилететь и забрать меня домой. У меня не было ответов на их вопросы. А теперь я задаюсь такими же. Меня от них тошнит. Желудок сводит, но мозг не перестает размышлять о произошедшем, сопоставлять и надумывать. А там есть над чем подумать.

Бетт оставила надпись на зеркале – в этом я уверена. Она сама призналась – в том числе в том, что повесила нашу с Анри фотографию в Свет. Но не в том, что оставила в подвале другие фотографии – ее и Алека. А ведь они были только у нее. Неужели она всерьез думает, будто я поверю, что это сделал Алек? Или Элеанор? Она не признавалась в том, что написала предупреждение в Свете, но это на нее похоже. Не знаю, кто послал мне то отвратное печенье и кто подложил мне осколки зеркала – а ведь это самое важное. Должно было быть. Если б не медицинская справка.

Это случилось еще в октябре: кто-то увидел мою ЭКГ и подумал, что я слишком слабая.

Я целый день провалялась в постели. В голове туман от лекарств. Хромаю по комнате.

Большинство учеников проводят четверг в студиях или за домашкой или бегают по магазинам. Даже Джун куда-то ушла. Вот бы с ней поговорить. Она такая логичная – сразу бы вызнала, кто виноват. Наверняка это целая шайка. Бетт не смогла бы провернуть такое в одиночку.

Пишу Алеку – вдруг он сможет зайти после репетиции и мы сходим в комнату пилатеса на растяжку, просто чтобы я не теряла форму. Я не вернусь в класс еще как минимум неделю, а премьера уже через пять. Я не смогу поучаствовать в последних приготовлениях. Смогу только смотреть.

В комнате полно зеркал, мягких мячей, фиолетовых и синих ковриков и весов. В остальном она пуста. Я делаю упражнения, которые показывал доктор. Лежу на спине, погружаясь в подушки, опускаю ноги на приступку и тянусь, хотя ногу еще рано нагружать. Стальная конструкция двигается вместе с моей ногой, обещая вернуть мне силу. Проходит пять минут, и я начинаю отчетливо ощущать швы в ноге. И боль.

– А тебе не рановато все это делать? – раздается голос.

Я оборачиваюсь и вижу в дверях Уилла – потного, с полотенцем на плечах.

– Рановато, – отвечаю, но делаю еще пару подъемов.

Он подходит и протягивает мне руку – словно мы сейчас на сцене и готовимся исполнить пару па-де-де. Я принимаю помощь.

– Ты можешь еще сильнее ее повредить.

– Говоришь как один из учителей, – замечаю я.

Или как моя мама.

– Вот и славно. – Он садится на коврик и начинает разминаться. – Так что тебе можно делать? Что говорят?

– Немного растяжки. Легкие подъемы. Нижний станок.

Это практически ничего.

Уилл приподнимает брови. Жалеет меня.

– Может, поговорим о чем-нибудь другом? – молю я, хромая за гантелями в угол.

Он опережает меня и приносит их сам. Я что-то бормочу и благодарно улыбаюсь. Мы садимся на пол вместе.

– Наверное, не стоит спрашивать, узнали ли они, кто подложил тебе это стекло?

– Если только ты этого не знаешь.

– Увы. Я бы обвинил Бетт. – Он закатывает глаза. – Но не в этот раз. То есть она могла бы. Серьезно. Не слушай то, что о ней говорит Алек. Она обманывает и его, и всех остальных. Она многим устроила веселую жизнь. Если это Бетт виновата, то она заслужила наказание. Осторожнее с ней.

Глаза Уилла расширяются, словно он сам боится того, что говорит. А говорит он то же, что сказал мне Анри в начале осеннего семестра. И то же продолжает писать в записках. А еще это было в послании на День святого Валентина.

– Не хочу об этом говорить. И ты ведь уже предупреждал меня, помнишь? – С Уиллом я точно не хочу все это обсуждать. – Как у тебя дела?

– Вообще-то хорошо. – Он краснеет – я никогда его таким не видела – и наклоняется ближе. – Кажется, у меня скоро появится первый парень.

Такого я не ожидала, но стараюсь не сильно выказывать свое удивление.

– Правда? Я его знаю? Он танцует?

– Хм… может быть, – отвечает Уилл. – Он высокий, таинственный и очень красивый.

Нам сложно знакомиться с людьми не из балетного мира, мы ведь постоянно торчим в студиях, на репетициях, на занятиях… Все это почти не оставляет времени для остального. Приглашения на выпускные и танцы иногда приплывают, но потом прекращаются. Легче встречаться с кем-нибудь из балетного круга.

– Давай подробности! Целовались? Ходили куда-то? – Я повторяю за мамой: она так же достает тетю Лиа насчет ее личной жизни.

– Не скажу! – Он краснеет так сильно, что его кожа почти сливается с цветом волос. – Пока, по крайней мере. Он, типа, застенчивый. Так что говорят про твою ногу?

– Погоди-ка. – Я хитро улыбаюсь. – Не меняй тему!

– Давай сойдемся на том, что он очень горяч, – ухмыляется Уилл и открывает рот, чтобы сказать что-то еще… Но в дверях появляется Алек, и Уилл тут же затыкается. Он натужно кашляет и притворяется, что укладывает и без того идеальную прическу.

– Привет. – Я здороваюсь с Алеком, и он заходит в комнату так, словно в ней полно мин.

Парни не разговаривают, и я никак не могу понять, что только что произошло.

32. Бетт

Впервые за всю мою жизнь меня никто не слушает. Даже Элеанор начала надевать наушники и подпевать мелодии из «Жизели», стоит мне только заговорить про Джиджи и Алека, или о том, что Джиджи решила все у меня украсть, или об определенно психическом срыве Джиджи после того случая с печеньем.

Но сегодня я вынимаю наушники из ушей Элеанор, когда мы собираемся на утренний урок балета.

– Ты меня вообще слушаешь?

– Дай мне уже сосредоточиться, – замечает она. – Ты словно одержима.

– Что? Нет.

– Тогда почему ты только о ней и говоришь?

– Просто хочу держать тебя в курсе.

Ощущение, словно Элеанор плюнула мне прямо в лицо. Она снова хочет надеть наушники.

– Не думаю, что хочу быть в курсе всего этого.

Но я не обращаю на ее слова никакого внимания.

– Я даже с Джун об этом поговорила. Мы с ней считаем, что у Джиджи интрижка с мистером К. Потому она и получила обе роли.

Рука Элеанор замирает в миллиметре от уха.

– Я… Я закинула удочку пару недель назад, – признаюсь я, пытаясь вернуть свою лучшую подругу, с которой могу делиться всем на свете. – Просто чтобы проверить.

Она краснеет – не той розовой краской, которую схватывают от разгоряченного танца, о нет. Она краснеет так, словно пролетела несколько пролетов лестницы на глазах у всех. Или словно кто-то, кто тебе очень нравится, внимательно следил за козявкой в твоем носу, а ты и не замечала.

– Зачем ты это сделала?

– Хотела вернуть себе роль. – Скручиваю волосы в пучок. – Раньше такое проходило. Адель мне рассказывала.

– Он не расхаживает тут кругами, чтобы вот так просто закрутить роман с одной из своих балерин. Думаешь, он тупой? У него ведь могут возникнуть проблемы.

– Адель говорит…

– И слышать ничего не хочу. – Элеанор поднимается и хватает свою сумку. – Мне нужно подготовиться к уроку.

Глотаю таблетку, чтобы забыться. Моя лучшая подруга только что ушла от меня. Я ее отпугнула. Интересно, сколько таблеток я уже приняла? Кажется, за последний месяц я увеличила свою обычную дозу в два раза. Гоню от себя эти мысли и приглаживаю волосы. Все должно выглядеть идеально.

Спускаюсь вниз, в класс. Избегаю взглядов Анри, когда проскальзываю в студию «С». Не было никогда на мне его губ. Я сказала, не было.

Держусь в стороне. Девчонки замечают.

Джиджи сидит ближе к центру, ее покалеченная нога возлежит на подушечке на стуле, словно на ней хрустальный башмачок. Выжимаюсь на полную, ведь она смотрит. Надеюсь, она себя чувствует сейчас так же, как я, когда Джиджи танцевала передо мной партию феи Драже. Или когда Кэсси исполняла роль сильфиды.

Урок заканчивается, и мистер К. сообщает нам, что сегодняшняя репетиция отменена. Сегодня ведь день рождения отца Алека. На него приглашены все учителя и члены собрания, а также куча важных городских людей, которым нравится балет.

Мама заберет меня с уроков, чтобы я высушила волосы и купила новое платье. Она считает, что мне стоит попытаться вернуть Алека. Видит, как я расклеилась. Может, она и права.

Остаюсь в студии одна, чтобы размяться. Колено болит меньше, если я медленнее остываю после танцев. Другие балерины уже ушли на обед и на занятия. Меня всегда это поражало – как хаос в мгновение ока превращается в полное спокойствие. Как толпа превращается в одиночество. Я никогда не думала, что буду его искать.

Двери зала открываются – не медленно, со скрипом, а разом, со стуком, и врывается поток воздуха. Кто-то знает, что я здесь. И кому-то глубоко плевать на этот факт.

Это мистер К.

– А, тебя-то я и ищу.

От его слов по спине пробегает дрожь – вдруг он позвонил моей матери? Или назначил сеанс у психотерапевта?

– Здрасте.

Слежу за голосом. Медленно поднимаюсь, хотя колено все еще болит. Нужно закинуться «Эдвилом» и, может, съездить к своему физиотерапевту. И все будет в порядке.

– Морки говорила, что ты очень хорошо поработала на прошлой неделе, – говорит мистер К., но я слышу «ты постоянно лажала, а теперь вроде приходишь в форму».

Киваю. Это ведь не комплимент, и нам обоим это известно.

– Ты пропустила Джиджи вперед себя, – продолжает он. – Нельзя все время быть на вершине. Но можно все же оставаться великой.

– Или лучшей.

– Ты часто с ней говоришь? – Мистер К. прочищает горло, словно не привык к болтовне. – В последнее время дела у нее идут неважно.

– С Джиджи?

– Да. Вы же соревнуетесь.

– Не больше, чем с остальными.

Ему от меня что-то нужно, но он не знает, с какой стороны к этому подойти. Какими-то странными путями я оказалась ведущей, а не ведомой. Мистер К. знает, что я – сердце этой школы. Что мне известно все, что происходит со здешними танцорами.

– Она хоть раз говорила о том, что кого-то подозревает? Может, ходят слухи? Я не люблю, когда сплетни отвлекают моих учеников… – Мистер К. переминается с ноги на ногу.

Я никогда не видела, чтобы он так делал, – мистер К. всегда прямой как струна. А сейчас чуть наклонился к станку и больше похож на обычного человека, а не на великого танцора. Не на того, от кого зависит наше будущее. Мое будущее.

Он протягивает мне руку. Я принимаю ее, и он притягивает меня к станку. В прошлый раз мистер К. отпрянул, но сейчас его прикосновение теплое. Почти приглашающее. Словно если я попробую еще раз… все пройдет иначе.

– Ты удивительно похожа на свою сестру.

Мистер К. приподнимает мой подбородок, пробегает глазами по лицу, шее, груди… Все, что я слышу в данный момент, – наш с Элеанор недавний разговор. Все, что могу вспомнить, – как Адель призналась, что позволяла мистеру К. целовать ей шею и касаться пальцами нижней части ее леотарда, когда он корректировал ее па. Кто знает, что они еще делали вместе?

– Я думал, что она вернется к нам – в твоем лице. Думал, что ты будешь танцевать, как она, – припечатывает он, даже не задумываясь о том, что я подумаю.

Я не часто краснею, но сейчас чувствую, как предательский румянец ползет по коже. Обычно ему аккомпанируют слезы. Проглатываю их.

– У меня нет времени на всякие слухи. – Внутри я паникую, но снаружи спокойна. – И на всякий щебет про Адель тоже. Даже если она и была вашей любимицей.

Мистер К. так резко убирает с меня руки, словно я – кусок мусора. Он снова прочищает горло.

– Может, Джиджи что-то не так поняла. Вы, девочки, многое понимаете неправильно, – произносит он с паузой, в которой я могла бы утонуть.

Мистер К. больше не атакует, но и не спускает с меня глаз. Они у нас одинаковые – светло-голубые, смотрят с вызовом. Я не позволю ему воспринимать меня несерьезно, как тогда, в офисе. Его угрозы звенят у меня в ушах, и я снова краснею. Молчу.

Он потирает руки, словно собирается высечь ими огонь. Я бы не удивилась, если бы у мистера К. это в самом деле получилось.

Делаю крошечный шаг назад.

– Я правда ничего не знаю. Но могу поспрашивать.

Лучше бы он поинтересовался мной или моей карьерой, а не беспокоился о Джиджи.

Мы оба знаем, что моя последняя фраза – угроза, а не одолжение. Мистер К. качает головой и уходит. Как только он исчезает в коридоре, я кричу, закрывая рот свитером.

Дом Алека выглядит так же, как и всегда, – только украшений ко дню рождения прибавилось. Хорошенький домик в Верхнем Ист-Сайде между Мэдисон-стрит и Пятой авеню. Куда лучше, чем мой. Хотя моя мама в этом никогда не признается.

Когда мы подходим к двери, мистер Лукас обнимает меня только одной рукой и не целует в щеку, как делал раньше. Рука его новой жены так холодна, что я дрожу под ее прикосновением. Сестра Алека, Софи, которая раньше упрашивала меня помочь ей с косметикой или пируэтами, рассеянно машет мне рукой. И все. В зале полно важных танцоров, все как на подбор, и каждый разменивает уже третий, а то и четвертый коктейль за вечер. Кроме меня, учеников здесь нет. Даже драгоценной Джиджи. Большинство из нас совсем не важны – только если не происходим из известной семьи, семьи с историей. Спасибо Адель. И деньгам моей бабушки.

– Алек наверху, – роняет мистер Лукас, а потом наклоняется, чтобы обнять Адель и поздравить ее с последним выступлением. Он даже цитирует статью из «Нью-Йорк таймс».

Его нелепая жена громко смеется, словно Адель настоящая звезда. Впрочем, в мире балета – пожалуй. Я тоже ей стану. Однажды. И они все будут жалеть о том, как со мной обходились.

– А он… хочет меня видеть?

По их лицам я понимаю, как нелепо это прозвучало. Не жду ответа – поднимаюсь наверх, как делала каждый День благодарения, Рождество или день рождения, хотя Алек теперь любит другую, а я одинока.

Дверь распахнута настежь, и я замечаю его раньше, чем он меня. Он очень красив – всегда, но сейчас особенно. Может, все дело в его обычной одежде, но он выглядит так по-мальчишески, так… реально, что я почти задыхаюсь. А когда обретаю способность дышать, вдох превращается в слезы.

И тогда Алек меня замечает.

Я стараюсь не выть, просто тихонько плакать, раз уж он меня поймал. Но я пару раз хлюпаю носом, а потом начинаю реветь. Я не плакала вот так – громко и непростительно – с того самого Рождества, когда от нас ушел отец. Вспоминаю об этом и начинаю плакать еще сильнее. Я практически заново переживаю все эти ужасные дни: колено болит, за окном апрельский снег, а я реву.

– Господи, что такое? Что случилось? Твоя мама…

Алек обнимает меня. Я плачу, уткнувшись ему в плечо, – на его белой рубашке останутся следы. Он гладит меня по спине и успокаивает. Его дыхание горячит мне ухо. Еще чуть ниже – и он бы его поцеловал, потом переключился бы на шею. Это так знакомо, что я даже удивляюсь, почему Алек всего этого не делает.

– Все случилось, – шепчу, хотя нужды в этом нет.

Внизу громко смеются, чокаются бокалами, обсуждают все на свете, перекрикивают друг друга. Голос Адель звучит яснее всех. Занимает больше всего места.

– Что она сделала?

Алек думает, что во всем виновата моя мать. Хотя на этот раз – она лишь часть проблемы.

– Она… да ничего. Отвлекается на алкоголь.

– Оу.

– Ты меня все еще хочешь? – прислоняюсь к нему всем телом. Он сопротивляется, но не отодвигается.

– Знаю, ты вряд ли хочешь это услышать, но я теперь с Джи…

– Ну и что! Не обязательно, чтобы это что-то значило. Ты ведь хочешь меня? Как раньше? Я никому не расскажу. Мы можем… – Я поглаживаю пушок у него на шее – ему всегда это нравилось. И сейчас нравится.

– Я не могу так, чтобы никто ничего не…

– Я знаю, она такая неопытная.

Я этого не планировала. Да и аргумент не самый лучший, ведь я хочу, чтобы Алек снова любил только меня. Но сейчас сойдет и это.

– Господи, Бетт…

– Я так по тебе скучаю. Ты ведь тоже? Хоть чуть-чуть? Нельзя вытворять такое с человеком, а потом ни секунды о нем….

Тянусь к его ширинке. Пуговица. Молния. Алек не отталкивает меня. Я должна чувствовать прилив любви, радость оттого, что он снова в моих руках, но вместо этого я могу думать только одно: нужно сделать так, чтобы Джиджи об этом узнала.

Словно услышав мои мысли, Алек отпрыгивает.

– Эй, нет. Прости. Нет.

Даже его отказ звучит мило – может, потому, что его рубашка все еще мокрая от моих слез, или потому, что я сейчас выгляжу особенно жалко. Я не отвечаю ему – что тут скажешь? Он грустно улыбается.

– Почему она тебе вообще нравится? – спрашиваю, потому что я – дочь моей матери.

– Давай не будет об этом. Не сейчас.

– Нет уж. Скажи.

Он вздыхает. Я легонько пихаю его в бок:

– Я хочу знать. Хоть это скажи.

– С ней легко, – отвечает Алек, имея в виду, конечно, вовсе не то, что ее легко заполучить на одну ночь. – С ней весело. С ней я забываю все это школьное безумие. Понимаешь?

Я отступаю.

– Мы с тобой катастрофа, Бетт. Катастрофа, но все наконец закончилось.

Я поднимаю руку.

– Понятно.

– Слушай, я пойду вниз. – Алек быстренько меняет рубашку. – Стяну сыр. Поздороваюсь с твоей сестрой. А ты спускайся, когда… когда будешь готова. Хорошо?

Я молчу.

– Все будет хорошо.

И я остаюсь одна в его спальне. Она не изменилась и в то же время кажется чужой, потому что Алека здесь нет. И моей фотографии на столе тоже нет. А кровать аккуратно застелена, потому что мы на ней не безобразничали.

А потом я замечаю коробку с именем Джиджи на столе. И рядом кучку бумажных роз. Письмо. Шоколад.

Я не вскрываю письмо, хотя какая-то часть меня готова умереть ради того, чтобы прочесть его, узнать, какие слова говорит ей Алек, называет ли красивой. Любит ли ее. Я рассеянно поднимаю розы – одну за одной. Подложить бы в эту коробку фотографии меня с Алеком. Кто бы ни подложил их ей в первый раз, я у него в долгу. Интересно, хранит ли Алек свои копии? Знает ли, что Джиджи их видела? И почему Джиджи стала бы скрывать от него такое?

Игнорирую голосок, который шепчет: потому что она лучше тебя, Бетт. Чтобы отвлечься, начинаю искать копии фотографий Алека. Джиджи явно не поняла мое послание с первого раза. Нам с Алеком суждено быть вместе. Ей нужно напомнить о том, что между нами было что-то совершенно особенное.

Алек хранил их в шкафу, я помню, в коробке внутри другой коробки, с кучей других личных вещей: парочкой «Плейбоев», письмом от его настоящей матери, бутылочкой виски, украденной из отеля, фотографией его отца с потрясающе красивой азиатской балериной, по одному взгляду на которую понятно: этот снимок очень часто сворачивали и разворачивали. А еще там лежали наши с Алеком фотографии. По большей части это фото меня, хотя иногда в кадр попадали его ноги или глаза. Пару раз Алек фотографировал меня сам: голой, игриво смотрящей в камеру. На одном фото его ноги – вокруг моей талии, а лицо – возле шеи. Это было два года назад, когда мы только перешли от поцелуев и влажных рукопожатий к раздеваниям и интимным прикосновениям.

А под всеми этими фотографиями кое-что получше: наши любовные письма друг другу. Перевязанные лентой, как в каком-нибудь фильме. Когда нам было четырнадцать, Алек сказал, что нам нужно закопать их у фонтана на заднем дворе. Он видел такое по телику. Я принесла ему все письма, которые он мне посылал, и он сложил их, как мозаику. Я тогда была такой глупой. Сказала ему, что это несексуально, хотя даже не знала толком, что это слово означает. И после этого Алек перестал мне писать.

Он не будет по ним скучать. Вот что я подумала.

А потом: я знаю его лучше всех.

И еще: у Джиджи такого никогда не будет.

Выбираю письма получше: в одном он перечисляет то, что ему во мне нравится, в другом – что мы всегда будем вместе и поженимся, в третьем – как я прекрасна. И остаток вечера проходит не так уж и плохо. Алек все еще грустно улыбается, мистер Лукас игнорирует, и никто не делает мне комплиментов. Но все не так плохо. Потому что я вернула себе контроль над ситуацией.

Когда мы возвращаемся в общежитие, я иду в Свет с письмами, бумагой, клеем и ножницами. Запираю за собой дверь. Вырезаю мои любимые фразы из писем, красиво раскладываю их на бумаге и приклеиваю. Игнорирую дребезжащее в голове: «Это безумие! Только психопаты так поступают! Серийные убийцы!» Представляю выражение лица Джиджи, когда она увидит, что нас связывало с Алеком чувство, до которого ей как до луны. Она начнет сомневаться в каждом своем шаге, когда я подброшу письмо в ее комнату.

– Я не сумасшедшая, – убеждаю себя. – Мы с Алеком все друг о друге знаем. Мы должны быть вместе. Нас столько всего связывает. Это наша судьба.

33. Джун

Сейчас три часа, воскресенье, и в семейной кухне Джейхи в ресторане в Квинсе полно народа: водители автобусов, посудомойки, официанты, несколько поваров и его отец, который всем тут заправляет. Джейхи готовится перенять от него руководство, и пусть ему такая перспектива не особо нравится, он все равно выглядит счастливым. Красуется передо мной. И заодно показывает меня отцу.

Его отец подает мне несколько маленьких тарелок со шпинатом, редисом, бобовыми стручками. Официант позади него ставит еще кое-что: кимчи, хрустящий сладкий картофель, жареные луковые блинчики и пельмени. Фарфоровая посуда радостно стучит по столу. Желудок сводит от одного только взгляда на все это. Но слюнки уже текут. Я хочу есть. Пусть и совсем чуть-чуть.

Отец Джейхи говорит что-то по-корейски. Мне и так все понятно.

– Ешь, – переводит на английский, кивая в сторону тарелок. – Полезно для тощих ребер.

Он всегда делает паузу, словно ждет моего ответа, но я молчу. На лице у меня наверняка застыло потерянное выражение. Стыд-то какой.

Они снова говорят на корейском, но на этот раз я понимаю только одно слово: хальмеони. Бабушка. Так и вижу ее маленькое личико, усеянное морщинами, и добрые глаза. Вот бы встретиться с ней снова. Ко мне давно никто так хорошо не относился.

Джейхи с отцом продолжают беседу. Джейхи качает головой и пару раз произносит «нет». Его отец отвлекается на секунду, чтобы поговорить с одним из официантов.

– О чем он спрашивает? – шепчу я Джейхи.

Не понимать свой родной язык – нелепо.

– Это не важно, – отвечает Джейхи и отправляет в рот картофелину – наверняка чтобы не отвечать мне.

– Но он ведь о чем-то спрашивает. Я уловила, что он говорил о твоей бабушке и обо мне. – Бью его по ноге до тех пор, пока он не сдается.

– Он сказал, что мне стоит отвести тебя к ней после обеда. – Джейхи тянется палочками к следующему блюду. – Ты же знаешь, что мы…

Он проглатывает слово вместе с кусочком рыбы. Мешаю ложкой свой суп с тофу. Да, Джейхи рад меня здесь видеть, но ведь есть прошлое… Все уже должны знать, что между нами что-то происходит. Все началось как игра, а теперь я сижу с его отцом в одном из семейных ресторанов. Я вдруг понимаю, что это давно перешло все границы. А мы все еще держим это в тайне.

Впрочем, корейские девочки в общежитии и так все поймут – от меня за милю несет кунжутным маслом.

Отец Джейхи выставляет перед нами еще пару чашек и смотрит на меня в ожидании. Я должна кивнуть, показать, понравилось ли мне. Но мне сложно получать от еды удовольствие. Откусываю кусочек горячего, только что со сковороды манду и громко хлюпаю супом. Этого Джейхи и его отец и ждали: они переглядываются, довольные. А потом мистер Чэ кивает в сторону двери в кухню.

– Наслаждайся. – Его темные глаза, такие же, как у Джейхи, светятся счастьем. – Какой хороший аппетит!

И отец с сыном снова обмениваются взглядами. На этот раз я легко понимаю смысл: мистер Чэ доволен, что сын нашел девушку, которой нравится еда. Не то что Сей Джин.

Вот только Джейхи все еще с ней, а я – просто старый школьный друг. Но мистеру Чэ кое-что известно – и мне тоже. Сей Джин исчезнет, уедет в Гарвард, или Йель, или куда там еще, а Джейхи вдруг поймет, что он по ней и не скучает особо. Что никогда ее не любил и на самом деле любил меня. Да, так и будет.

Жду, когда Джейхи спросит, не я ли столкнула Сей Джин с лестницы. Бетт прикрыла меня перед остальными девочками, пустила слух, что Сей Джин сама поскользнулась и пытается свалить все на меня. И все верят именно Бетт.

Хватаю со стола липкие ребрышки. Тут еще полно еды – куриные крылья, лапша, пибимпап[12] в каменных чашках. Все фирменные блюда, которые отец Джейхи заставляет нас попробовать. Стоит мне моргнуть, и на столе появляется еще больше тарелок. Отрываю зубами мясо от кости и чувствую себя дикой и до странности сексуальной. Джейхи смотрит на меня. На его лице – гордость и нежность. Давно на меня никто так не смотрел. Особенно мать. Но потом Джейхи вдруг взрывается смехом.

– Ты единственная из тех, кого я знаю, кто умудряется даже в волосах еду оставить. – Он тянется к прядям надо лбом и вытаскивает кусочек барбекю. – Они у тебя такие светлые.

Последнее он добавляет тихо и нежно. Я отталкиваю его руку.

– Ты меня соусом измажешь! – притворно обижаюсь.

– Да ты уже измазалась! – Он смеется. – И в голове соус, и на руках, и на лице. Даже на груди.

Он тыкает меня в грудь, и на розовом кардигане остается пятно.

– Давай ешь быстрее, нам еще нужно успеть в общежитие! – Глаза горят голодным огнем.

Но я не хочу возвращаться. Хочу остаться здесь, в его мире – подальше от злобы голодающей стаи девчонок и тяжести места дублерши. Мне нравится сидеть здесь, и его отец тоже нравится, но я знаю, почему Джейхи привел меня в «Элмхерст», а не в «Асторию», где управляет его мама. Там меня увидит его бабушка и начнет вспоминать старые добрые времена, вздыхать и радоваться, что я снова с ними. Сей Джин не должна узнать обо мне. Я – все еще секрет. И от этого мне больно. Я-то знаю, что Джейхи нужна только я.

Все не должно было заходить так далеко. Это была просто месть. Но теперь Джейхи стал для меня домом.

Этот танец никто не увидит.

Поднимаю руки. Выгибаю спину, а потом сворачиваюсь, рисую невидимый круг вокруг себя. В такие моменты мое тело едино с музыкой. Во второй части балета Жизель становится призраком. Я должна стать невидимкой, спрятаться в музыке. Быть на сцене, но в то же время и не быть там. Я знаю, как стать невидимой. Я – дублерша Джиджи и буду танцевать ее роль только на нашей первой вечерней репетиции.

Джиджи живет на сцене. Вы ни за что ее не пропустите. В ней есть то, что не сломить, – харизма. Она сияет – об этом мистер К. постоянно говорит. И о ее сильных плечах, и об искренней, теплой улыбке. Но все же Джиджи не так хороша, как я.

Все это делает ее неподходящей на эту роль, а мне играет на руку. Я парю.

С тех пор как я была с Джейхи в Квинсе, прошло три дня. Я так мало ела и так много исторгла из себя, что едва могу чувствовать собственное тело, когда поднимаюсь на носочки. Я двигаюсь так легко, так естественно. Меня здесь почти нет. Никто меня не видит. Я к этому привыкла.

Едва не теряю концентрацию на пируэте. Неправильно посчитала повороты. Семь. Восемь. Может, даже десять. И на последнем повороте я замечаю Джиджи, которая смотрит на меня с удивлением, приложив руку к сердцу. Не знаю, способна ли она вообще чувствовать горечь или отторжение, но если бы могла, именно так выглядела бы ее зависть. Она чуть отклонилась назад, словно боится меня.

Заканчиваю танец, держа руки над головой так, что кажется, я смогу стоять так вечность. Не двигаю ни единым мускулом, пока музыка не замолкает. Мышцы даже не сводит.

Джиджи начинает хлопать первой. Мне это не нравится. Я бы хотела, чтобы мое идеальное выступление вывело ее из себя. Чтобы она показала себя с другой стороны. Темной, недоброй. Но Джиджи хлопает, и остальные следуют ее примеру. Морки, Виктор, даже Бетт.

Гром аплодисментов смолкает, как только в дверях появляется мистер К. Он не впечатлен ни аплодисментами, ни блестящими от пота плечами, ни моим идеальным весом.

– Вы все еще на дублершах? Прогоните потом. Продолжайте, – говорит он Морки. – Премьера уже совсем скоро.

Мистер К. добавляет что-то по-русски. Не думаю, что он знает, как меня зовут, хотя видит меня изо дня в день. Морки прочищает горло и хлопает в ладоши, но уже приказывая.

– Конечно. Спасибо, Джун.

С пола я поднимаюсь совсем не так легко. То, что секунду назад казалось прекрасным, невесомым и невидимым, теперь превратилось в неловкое и пустое.

– Прежде чем мы продолжим, – мистер К. встречается с каждым из нас взглядом, – напомню, что мы включили многие вариации из «Жизели» в ваш выпускной экзамен.

Комната затихает. Этот экзамен выведет на чистую воду тех, чья техника недостаточно идеальна. Если не сдашь его, то можешь с тем же успехом начать паковать чемоданы.

– Думаю, не стоит вам напоминать, что этот экзамен поможет нам оценить ваш прогресс и решить, достойны ли вы продолжать обучение в труппе.

Меня начинает трясти. Хочется выбежать из зала в туалет и хорошенько вытошнить весь накрывший меня страх. Мне нельзя нервничать. Только не сейчас, когда я станцевала лучшую партию в своей жизни. Когда у меня появился шанс показать свой истинный потенциал. Когда я смогу доказать, что мама не права.

Мистер К. нетерпеливо притопывает ногой по полу, и мы, как по команде, застываем на месте. Он проходит мимо Бетт и приглядывается к ней. Очень долго.

– Ты устала.

Он морщится, а Бетт краснеет и кланяется. Даже великая и могучая дрожит в его присутствии.

– Я очень много занималась, – отвечает она, и ее голос дрожит.

Я никогда раньше не слышала ее такой. Что-то странное происходит.

– Покажи.

– Что?

Это невозможно, но голос Бетт становится еще беспомощнее.

– Покажи, насколько усердно ты трудилась.

Мы и до того не шевелились, но теперь совсем превратились в статуи. Бетт шумно вдыхает. Не представляю, как ей это удалось: зал закрыт, воздуха мало, и мы здесь все скоро задохнемся.

А потом Бетт начинает танцевать, скользит по полу, трясется, поднимаясь на цыпочки, теряет равновесие, когда делает арабеск. Она – Батильда, богатая женщина, которая обручена с Альбертом, мужчиной, влюбленным в Жизель. Роль небольшая, но Морки изменила в танце кое-что специально для нее – в оригинальном балете такого не было.

Все не так уж и плохо. Технически выглядит хорошо, и есть в ее движениях некая элегантность и текучесть. Но и сдержанность тоже. Неуверенность. Прямо как в тот вечер, когда я помогала ей с пируэтами. Техника на месте, красота тоже, но контроля нет. Никогда не видела, чтобы Бетт так танцевала.

Музыка смолкает, и Мистер К. молча выходит. Я вижу, как Бетт сглатывает и как Морки указывает пальцем, и мы все идем к станку, будто бы ничего и не случилось.

– Вариации, – объявляет Морки и подходит к Бетт.

Каждый работает над своей, чтобы дать мышцам расслабиться и привыкнуть. Элеанор растягивается на станке и, кажется, что-то бормочет про себя. Слышу, как она повторяет названия каждого своего движения в одном ей известном ритме. Появляется Сей Джин. Ее невозможно не заметить. Она нависает надо мной – руки в боки.

– Слышала, ты уезжаешь.

Она притворно грустит. Ее друзья смеются. Радостное предвкушение в моей груди сворачивается, становится твердым и холодным и проваливается вниз.

– Что?

– Моя мама говорила, что ты уезжаешь. Что-то там… – Она делает паузу и прикладывает палец ко рту. – Ах да, в нормальную школу. Потому что ты не получила роль. Застряла на месте дублерши.

Сжимаю в руках свитер и представляю, как мать звонит миссис Квон, чтобы обсудить мой уход из балетной школы, а также спросить, слышала ли она что-то об экзаменах.

Стискиваю зубы, чувствую, как натягивается от напряжения кожа. В глазах Сей Джин – осуждение. Я знаю, о чем она думает: настоящая корейская балерина никогда не сбежит. Она будет работать, работать и работать, пока не станет лучше всех остальных, пока не добьется своей роли. Таков корейский путь. Таково мое наследие.

– Я не уезжаю. Не беспокойся. – Изображаю поцелуй.

Она вспыхивает:

– А я и не волнуюсь. Просто подумала, ты должна знать, что о тебе люди говорят.

– О, да я только начинаю. – Мой голос становится громче, и мне не важно, кто меня услышит. – Ты и понятия не имеешь, что грядет.

Подхожу к ней ближе, чтобы она почувствовала, насколько я серьезна.

– Ты никого не впечатлишь, И Джун, – отвечает она, но все же слегка отклоняется, словно мой выпад ее задел. – Ты и столкнула меня с лестницы, и я тебе еще припомню. Ненавижу тебя.

И секрет Сей Джин вертится у меня на языке. Я почти выкрикиваю ей в лицо «Лесбиянка!», чтобы это слово эхом отразилось от студийных зеркал. Но я не могу. К тому же один поцелуй ничего не значит. Да и что с того, если это даже окажется правдой? Это Сей Джин боится ее. Но сейчас это мое единственное оружие, так что нужно приберечь его для нужного момента. Может, чтобы ее мать смогла это услышать. Чтобы слово, не важно, правдивое или ложное, имело значение.

Придвигаюсь к ней, чувствуя прилив сил.

– Ты уверена? Было время, когда я тебе очень нравилась. Помнишь?

Она сбегает – и прихвостни ее за ней следом. Появляется мистер К. и раздает замечания по репетиции. Он снова разглагольствует об эмоциях, Жизели и балете. А потом отпускает нас. Мы кланяемся, учителя уходят. Я пропускаю растяжку – хотя не стоило бы, – потому что не хочу слышать краткое резюме репетиции. Не хочу слышать, что все они согласны с мистером К.: дублерам здесь нет места. Иногда просто сидеть и слушать – слишком тяжело. Слово «дублер» кажется неудачным, бессмысленным, невидимым.

Подхожу к почтовым ящикам – мама должна была оставить для меня сухое мыло. Поворачиваю ключик, дверка распахивается. Внутри – три упаковки корейской лапши и конверт. А мне ведь никто никогда не писал: ни писем, ни открыток, ни даже извещений. А мама присылает только еду.

Какая-то часть меня надеется, что это от Джейхи. Может, рисунок. Или комикс. Это глупо, я знаю. Я бы смеялась над любым, кто ведет себя так, как я сейчас. Но я не могу избавиться от этого чувства, как бы ни старалась. Мои мысли превращают крошечный конверт в целое событие.

Жду, пока не окажусь в комнате одна, и открываю его. Достаю бумагу и разворачиваю. Пробегаю по напечатанным словам. Пальцы становятся влажными, и бумага выскальзывает из рук.

Это подтверждение того, что я иду в школу.

Это расписание летних занятий.

Это конец.

Я почти падаю: колени не держат, сердце вот-вот остановится, голова тяжелая. Меня выворачивает. Я даже не успеваю добежать до мусорной корзины. Обжигающая, липкая жидкость стекает по моему черному леотарду, оставляя кусочки полупереваренного грейпфрута на белом тютю от мадам Матвиенко. Я даже не прикрыла рот руками. Падаю на колени. В глазах жжет. В груди тянет. Сейчас меня снова вырвет.

Дверь открывается. Это Джиджи.

– Господи, Джун! – Она подлетает ко мне с корзиной.

Я икаю, и от этого болит живот. Слезы текут по щекам, и я не могу остановиться, плачу, пока Джиджи держит меня над ведром и я пытаюсь опустошить мой и без того пустой желудок. В мусоре лежат остатки китайской еды навынос, и от этого меня мутит еще сильнее. Джиджи гладит меня по спине в каком-то странном ритме, похожем на песню.

Не могу пошевелить руками – кажется, тону прямо в полу. Вся моя энергия теперь лежит в этой мусорной корзине. Джиджи вытирает мне лицо и грудь, и тютю сухим полотенцем. Она включает мой электрический чайник, а я сижу разбитая. Джиджи подносит мне дымящуюся чашку. Она даже умудрилась заварить чай правильно. По-корейски. Достала заварку из моей сумки, налила в чашку кипяток. Бросила чуть чаинок сверху, чтобы они не успели потонуть. Я и не думала, что она знает все это.

Джиджи молчит. Наливает мне еще чашку. Помогает раздеться. Снова чистит все вокруг. Накрывает меня одеялом. А потом наконец спрашивает:

– Что случилось?

В ее глазах – беспокойство. Искреннее. Словно она любит меня. И я начинаю плакать, потому что я-то отношусь к ней ужасно. Мне так хочется сказать ей, что я не умею быть хорошей. Что я так долго была злой, что просто разучилась. Это рефлекс. Такой же, как рвота. И внутри меня есть темные вещи, которые продолжают всплывать.

Вместе со словами из меня будто выходят остатки ужина. Я рассказываю ей об обычной школе, о том, что не знаю, кто мой отец, даже признаюсь, что толкнула Сей Джин. У Джиджи округляются глаза, а губы сжимаются. Но она не отходит от меня. Не морщится в осуждении. Она просто говорит, что все будет в порядке, и гладит меня по голове, пока я не начинаю проваливаться в сон, уставшая от рвоты, разговоров и эмоций. Я дремлю. В голове слишком много слез. Горло все еще саднит.

Наконец выключаем свет. Джиджи зажигает одну из своих вонючих свечек, а я слишком устала, чтобы попросить ее задуть, потому что у меня от нее голова болит. А ведь она была так добра ко мне. Я не должна думать о ней плохо. Дверь открывается, и я слышу голос Алека и чувствую, как он проходит мимо моей кровати. Я переворачиваюсь. И зачем только она решила впустить его именно сегодня? Вот бы Джейхи был здесь и позаботился обо мне.

– Джун что-то сегодня рановато легла, – слышу шепот Алека. – И у вас тут чем-то…

– Ага… у нее был непростой вечер, – шепчет Джиджи в ответ.

Я застываю. Сжимаю ладонями одеяло так сильно, что белеют костяшки. Жду, что она расскажет, как я все тут заблевала, словно мне два года, но она этого, конечно, не делает. Джиджи хранит мои секреты. И тогда я понимаю: я вижу в ней ту, кто однажды отнимет у меня все, но, кажется, только ее я могу назвать настоящим другом.

34. Джиджи

Пишу в своей комнате эссе по истории, когда в дверь стучит комендант.

– Я с дарами, – сообщает она. – Еще одна посылка от твоей матери.

Комендантша передает мне коробку, завернутую в большой пакет с бирюзовыми и сливовыми цветами.

– Мы всегда радуемся, когда твоя мама присылает что-нибудь, – объясняет она, потом поворачивается, чтобы уйти, но в последний момент добавляет: – Ах да, еще кое-что.

И протягивает мне конверт. На нем только мое имя, и все. Ни адреса, ни марок. Я начинаю паниковать: ладони потеют, сердце стучит как бешеное.

Первым открываю конверт. Внутри – кучка вырезанных записок, как в кино. Я узнаю почерк Алека. А второй, должно быть, принадлежит Бетт. Это их глупые любовные записки.

Он пишет: «Я буду любить тебя вечно. Вечно».

И еще: «Нам суждено быть вместе».

И еще: «Ты – моя вторая половинка».

И я знаю, кто передал мне письмо. Бетт, конечно. Она теперь даже не скрывается. И это не должно на меня повлиять. Но как такое проигнорировать? Потому что среди всех этих записок лежит еще одна: «Между вами никогда не будет того же, что было между нами. Он снова будет моим».

И я знаю, что Бетт права. Я не могу с ней соперничать. И я в ярости. Мне срочно нужно что-нибудь сделать. Найти доказательства.

Сейчас все на занятиях, но мне туда не надо: я должна отдыхать перед завтрашней репетицией. Первой после происшествия. Я прохожу весь холл до конца, чтобы убедиться, что здесь никого нет. Прислушиваюсь к голосам, к классической музыке, к шороху балеток. А потом иду к комнате Бетт. Дергаю за ручку, и она вдруг открывается. Странно.

Мама всегда говорила мне, что я люблю лезть туда, куда нельзя, и это почти безумие. Не стоит делать этого снова.

Сквозь белые занавески в комнату льется свет. Я точно знаю, какая сторона комнаты кому принадлежит. У Элеанор повсюду мотивационные цитаты и мантры. У кровати Бетт стоит дорогущий пуфик – такие можно увидеть только в витринах магазинов на Мэдисон-авеню. На столе у нее куча украшений, коробка, полная колец, браслетов, подвесок с бриллиантами. Кое-что наверняка подарил Алек. На ее стене приколото несколько бумажных цветов. Тоже от Алека. Чувствую себя дурой, потому что думала, будто он может проявлять такое внимание только ко мне.

Ищу письма, из которых она вырезала все эти фразы. Коробки в углу пахнут лаком, дорогими духами и присыпкой. Я словно в магазине косметики. Впереди выставлены куча помад в ряд – все дорогущие. Беру одну, изучаю цвет и вдыхаю аромат. Наконец нахожу ту самую, розовую, со стертой верхушкой. Ею она написала то послание на зеркале.

Воодушевленная первой находкой, продолжаю поиск. Роюсь в ящиках. Нахожу еще кучку вещей от Алека, маленькие записочки, которые она хранит в столе. Прошлогоднюю открытку на День святого Валентина, фотографии с их совместных выступлений. На одной им лет по семь – оба похожи на херувимов с нимбами светлых волос и голубыми глазами. Как на подбор. На другой им по одиннадцать-двенадцать, и они так похожи, что могли бы быть родственниками. Но на следующих снимках эта иллюзия пропадает: вот они танцуют па из «Дон-Кихота», на лицах обоих радость, вот играют на пляже, и руки Алека небрежно, недвусмысленно обнимают Бетт, одетую в бикини. Я видела доказательства и похуже, но почему-то именно эта фотография обжигает глаза и сердце. Они так подходят друг другу! Не то что я…. О чем я только думала? Что я здесь делаю? Зачем мучаю себя? Почему не верю ему?

Кладу фотографии обратно и подхожу к шкафу. Перебираю дорогую одежду для тренировок и идеальные платья Бетт, все размера ноль, конечно же. В шкафу куча туфель на каблуках – каждая пара наверняка стоит столько же, сколько год занятий в Американской балетной школе. Глажу кашемировые свитера, сложенные аккуратной стопкой, и завидую. Завидую всему, что есть у Бетт. Нужно перестать. Уйти отсюда. Но на полу лежит еще одна коробка. И я не могу не заглянуть внутрь.

Опускаюсь на колени, аккуратно приподнимаю крышку. Внутри куча бумаги – чеки на еду и одежду, почти на каждом подпись Бетт. Все они из дорогих мест не для простых смертных: обеды в русской чайной и у Жан-Жоржа, чеки на балетные принадлежности из Европы. А потом попадается еще кое-что. Чек на шесть долларов за два печенья и латте из кофейни за углом. Смотрится совсем не к месту. Дата – День святого Валентина, семь минут первого. Как раз во время обеда. Вот оно, доказательство. Бетт все отрицает, но это она виновата. Во всем.

Убираю чек в задний карман джинсов и закрываю коробку. И когда я уже готова встать и уйти, слышу голос.

– Что ты здесь делаешь? – В дверях стоит Элеанор и с беспокойством глядит то на меня, то на коробку.

– Я… Я думала…

Но мне не суждено закончить предложение. У меня нет никакого рационального объяснения – только моя паранойя и доказательство, прожигающее дыру в кармане.

– Ты должна уйти.

Лицо Элеанор смягчается, а голос понижается, словно она доверительно сообщает мне, что никому не расскажет. Она потная, только что из класса. Интересно, закончился ли уже урок?

– Я должна была узнать. – В моем голосе звенит вина. Прохожу мимо Элеанор к двери и чувствую себя так, словно это я во всем виновата. – Должна была увидеть. И я была права. – Достаю чек из кармана и сую Элеанор прямо под нос. – Вот, смотри. День святого Валентина.

Элеанор выглядит удивленной и обеспокоенной.

– Где ты это нашла?

Указываю на коробку.

– Там же, где и остальные вещи Бетт. Это все она. Мучает меня. Все эти мелочи… И не мелочи тоже. – Я плачу. – Это все она.

Я дрожу от унижения. Но теперь я хотя бы все знаю.

– Джиджи… – начинает Элеанор. – Я…

– Только никому не рассказывай, – прошу я. – Особенно Бетт.

– Не расскажу. – Элеанор опускает взгляд на чек, а потом ее лицо замирает в странном выражении – смесь ухмылки и удивления. Потом она закусывает нижнюю губу и выдает:

– Джиджи, это сделала я.

– Что?

Она делает глубокий вдох и продолжает:

– Я виновата.

– С печеньем?

– Да. – Элеанор трясет головой. – И тараканами.

– Это было ужасно! Зачем ты это сделала?

– Мы с Бетт, Лиз и Уиллом раньше подкалывали так народ. Это звучит отвратительно, и мне жаль. Печенье лежало у меня на столе несколько дней. Тараканов я достала из подвала. – Лицо ее приобретает цвет клубники. – Я просто… Я увлеклась. Мне досталась хорошая роль, и… Я оставила чек в коробке Бетт. Надо было выкинуть. Не знаю зачем…

– Почему я должна тебе верить? Ты ведь ее лучшая подруга. Зачем ты мне все рассказываешь?

Элеанор сжимает мои пальцы:

– Мне ужасно стыдно. Честно. Я давно хотела признаться и извиниться. Это было так по-детски.

– Но зачем? Ты меня ненавидишь или что? – Я нарушаю мамино правило о том, что не стоит задавать вопросы, ответы на которые ты не хочешь знать.

– Какая-то часть меня… да, – признается она, и я не воспринимаю это как угрозу. – Мы здесь так давно. Так упорно трудились. А ты… Мне нет оправдания, правда. Прости. Больше такого не повторится.

Элеанор роется в своей одежде, а потом обнимает меня прежде, чем я могу ответить.

– Пожалуйста, не рассказывай мистеру К. Я сделаю все что угодно. Только ничего ему не говори. – Она сжимает меня еще крепче.

Я не отталкиваю ее, но и не обнимаю в ответ. Я пришла за ответами, а получила кое-что похуже. Если добрая, милая Элеанор ненавидит меня и творит подобное, то на что способны остальные?

35. Бетт

Джиджи торчит в студии «Е», где мы с Анри должны заниматься. Скорей бы она ушла, что ли. Каждый танец с Анри сам по себе пытка, мне не нужны еще и свидетели.

Тяну ногу на станке и не обращаю на Джиджи внимания. Чего она тут забыла? Совсем некстати вспоминаю, как она позволила Анри помочь ей с растяжкой после объявления ролей в «Щелкунчике». Вертихвостка. И его забрать удумала? Чтобы встречаться и с ним, и с Алеком?

Она подходит прямо ко мне.

– Зачем ты посылаешь мне всякое?

– Понятия не имею, о чем ты. Опять строишь безумные теории? – Склоняюсь к ноге и наслаждаюсь тоном ее голоса. Бросаю взгляд на Анри, но он нас словно не замечает.

– Я о письмах. Это же безумие!

И Джиджи права.

– Письмах? – уточняю я, хотя прекрасно вижу их у нее в руках.

Все слова Алека о том, как сильно он любит меня, мою грудь, все те вещи, которые мы вытворяли вместе, мои бедра, запах моих волос и как мы однажды поженимся. Наша версия истории любви. И осознание того, что я сделала, в сто раз хуже, чем взгляд Джиджи, полный ненависти, обвинения и жалости.

– Где ты это взяла? – Я запинаюсь, потому что отвлеклась на письма. В свете студийных ламп они выглядят еще безумнее.

– Да ладно тебе…

– Ты украла их из моей комнаты?

Она, наивная, думает, что я не знаю о ее маленьком обыске. Элеанор рассказывает мне обо всем, и потом, я сразу замечаю, если кто-то трогал мои вещи. Вот поэтому мне все известно и про школьные дела тоже. Ничего не изменилось.

– Рылась в моих вещах, да? Думала, я не узнаю? – продолжаю напирать.

На ее лице сейчас столько разных эмоций. Недоумение. Страх. Гнев. Она открывает рот, чтобы защитить себя. Я пытаюсь забрать письма. Они нужны мне. К тому же вдруг она покажет их Алеку?

– Это ты виновата! – верещит Джиджи. – Ты меня не обманешь! Элеанор мне все рассказала. Ты ее подтолкнула к этому. Я подумала, может… Но нет, нет! У меня есть доказательства! Ты… ты подложила СТЕКЛО в мою туфлю!

Она плачет, сжимая письма так, словно они – грязное полотенце. Я пытаюсь выдернуть их из ее рук, но она не пускает.

– Я не знаю, о чем ты. Отдай мне письма!

Сжимаю зубы, но Джиджи уже не остановить. Она вцепилась в них крепко и продолжает кричать.

– Она меня оскорбляет! Хочет мне навредить!

Джиджи зовет людей, столпившихся в коридоре. Все они замерли там – новички, выпускники, молодые танцоры. Мне повезло, что старшие сейчас на просмотрах. Девочкам из восьмой группы лучше этого не слышать.

В зал заходят девочки из коридора. Они наверняка поддерживают ее, не меня. Джиджи дрожит. Никто не смеет к ней приблизиться.

– Хватит!

В комнате появляется комендант. Девочки отходят к стенам, прижимаются к зеркалам, чтобы посмотреть, что будет, словно мы какая-то телевизионная драма, а не настоящие люди.

– Это все она… все она. – Джиджи прижимает руку к сердцу и закрывает глаза. Выглядит она неважно. Наконец-то идеальная Джиджи потеряла контроль, а я рядом, стою в первой позиции со спокойным лицом. И кто теперь сумасшедшая?

– Я пришла сюда попрактиковаться с Анри. Это она ведет себя странно. – Голос мой звучит идеально. – И она выкрала кое-что из моей комнаты.

Кровь приливает к голове – я боюсь, что к обвинениям Джиджи прислушаются. К тому же не я одна виновата во всем. В этой комнате есть девчонки, которым тоже есть что скрывать. И причин у них для этого не меньше.

Комендантша пытается успокоить Джиджи, но она кричит:

– НЕТ!

Это похоже на вой, животный вопль, рвущий связки, а вовсе не на человеческий крик. У нее дрожат руки. Она сейчас упадет.

– Я не закончила.

– Еще как закончила, – обрывает ее комендантша.

Джиджи бросает письма на пол.

– Забирай!

А потом достает фотографии обнаженных меня и Алека и бросает их тоже. Я пытаюсь их быстрее поднять, пока остальные не успели ничего разглядеть. И тогда поднимается Анри. Наверное, увидел что-то на фото – уголок его рта приподнимается в самой прекрасной и ужасной на свете ухмылке. А потом он подбирает с пола три фотографии.

– О-ля-ля. – Он нарочно усиливает французский акцент, думая, что это сведет меня с ума. Или Джиджи, ведь он смотрит прямо на нее. А в руках держит голые фотки со мной. – Какие красивые, Бетт. Можно оставить?

– Ужас какой.

– Ты настоящая красавица, Бетт, – добавляет Анри, понижая голос на тон.

Он больше не ухмыляется, и на какое-то благословенное мгновение я снова чувствую себя желанной. Желанной и красивой, я во всем лучше Джиджи.

– Делай с ними что хочешь, но я их видеть больше не желаю. – Джиджи поворачивается, чтобы уйти. – И оставь меня в покое, прошу тебя.

Она стирает с лица слезы, словно только что проиграла по-крупному.

– Я буду следить. Мы найдем того, кто тебя мучает, – выговариваю я.

Это не рука помощи, конечно. Больше напоминание о том, что я не преступница. Не та, кого она ищет. К тому же неплохо, что все это слышит коменда.

Джиджи качает головой. Но я в самом деле не хочу видеть ее такой хрупкой и сломанной. Я просто хочу, чтобы она исчезла.

Комендант уводит ее с такой осторожностью, словно ей нужно сообщить Джиджи о том, что ее любимую собаку переехал грузовик.

Наконец-то она ушла из студии. Остальные тоже. Шоу окончено. Звезда покинула здание. Я резко выдыхаю. Наконец-то.

– Вы вправду так ненавидите друг друга? Это заводит. – Анри приподнимает брови, а я вспоминаю, что он все еще держит мои фотографии.

– Отдай.

Он поднимает их над головой, дотянуться я не могу. Джиджи бы стала подпрыгивать, пытаясь их достать. Но не я. Я просто скрещиваю руки на груди и жду, когда у него устанет плечо. Смотрю на него так, как раньше делал Алек: распахнутые глаза, небольшой наклон головы и недовольное выражение лица. Анри смеется и опускает руку. Еще раз смотрит на фото, а потом кладет их в карман. Так дело не пойдет. Начинаю протестовать, но он меня обрывает:

– Я серьезно, Бетт. Ты великолепна. Не в моем вкусе. Слишком холодная. Но объективно очень горяча.

Не то чтобы мне нужна его поддержка. Мне от этого таинственного французика вообще ничего не нужно. Он ведь никто.

– Вспоминая твое поведение в комнате физподготовки… Что-то сомневаюсь, что я не в твоем вкусе.

Мне противно даже вспоминать об этом, но я не дам ему себя обыграть.

– Может, я ошибся. Так вот, Джиджи…

– Знаю. Сияющая. Невероятная. Не нужно повторять.

Я хочу уйти. Танцевать сейчас все равно не в состоянии. Лучше проведу вечер в общежитии. В одиночестве, которое так внезапно проскользнуло в мою жизнь и стало ее неотделимой частью.

– А ведь ты поцеловала меня в ресторане, – напоминает Анри. – И позволила потрогать себя в воде.

Так хочется заткнуть его. Но вместо этого я сажусь и развязываю туфли.

– Ничего между нами не будет.

Он садится рядом и берет в руки мою стопу. Я сопротивляюсь, но он не отпускает. Ударяю его. Но Анри все равно держит. Снимает пластырь с моих пальцев – нога вся в ссадинах и синяках. Изящной и невесомой она выглядит только в одежке. Голые ноги могли бы принадлежать и огру.

Анри рассматривает мои пальцы, и я вдруг дергаюсь, ярко представив, с какой легкостью он может их сломать.

– Расслабься.

Анри начинает разминать мне ноги, и я сдаюсь. Дело не только в том, что он знает, что делает, – куда нажимать, с какой силой и так далее. Я сдаюсь из-за его взгляда. Анри не станет ломать меня.

Я жду, когда он заговорит о Кэсси. Ее имя скрывается за каждым его словом.

– Тебе все еще нужен Алек, – эхом отдается в почти пустой студии. И каждый отголосок ударяет меня все сильнее и сильнее. Пытаюсь вырваться, но Анри лишь усерднее начинает массировать. Не хочу, чтобы он меня останавливал, но разве правда не парализует?

Со мной это срабатывает. Из-за этой правды я не могу дышать.

– А я хочу вернуться. Снова сиять в журнальных статьях, заключать новые сделки, – продолжает он.

Я его едва слышу. Я даже самой себе еще не призналась в этом – по крайней мере, не произносила эти слова ни мысленно, ни вслух. Но мне стало легче.

Анри отпускает мою ногу. Я встаю, стараясь не показывать, что у меня болит колено. Нужно скорее от него бежать. Он следует за мной, и я оборачиваюсь прежде, чем его бедра прижимаются к моим. Выставляю вперед руку – он упирается прямо в нее. Анри щурит глаза, у него белеют костяшки, и я готова поклясться, что слышу рой мыслей в его голове.

– Алек наверняка взбесится, если увидит нас вместе, – шепчет он и делает шаг вперед. Я сильнее напрягаю руку. Еще ближе он подойти не сможет.

– Да он и внимания не обратит, – отвечаю.

Но я знаю, что Анри прав. Пусть Алеку в самом деле нравится Джиджи, но Анри-то ему не нравится. Они так и не сблизились, хотя живут в одной комнате. Для него Анри – худший вариант из возможных.

– Можем попробовать привлечь его внимание. – Тело Анри прижимается к моему, и мне становится жарко. Наши лбы соприкасаются. – Не сдавайся, красавица. Если я чего-то хочу, то получаю. Маман говорит, зацикленность питает гений и безумие.

Я ненавижу его еще больше за то, что он назвал меня красавицей. Не знаю, что он хотел сказать этой своей цитаткой, но его пальцы остаются на моей спине – не сдаться ему невозможно. У него большие, сильные руки, а меня так давно не касались… так. Это приятно – чувствовать чужие прикосновения на своей коже.

– Со мной не так уж и ужасно. Зато сведем их тут всех с ума. Будет весело, – шепчет он прямо мне в ухо. – А будем танцевать вместе, станем следующей сенсацией в мире балетных пар. И я забуду все, что мне известно, если ты мне поможешь.

Ненавижу, что мое тело так легко расслабилось от его слов и теплого дыхания. Глубоко вдыхаю. Мир вдруг становится далеким и мелким. Я так устала, что почти готова согласиться на все. Разве нельзя мне выбрать легкий путь? Хоть раз?

Анри прикасается ко мне уверенно и агрессивно, совсем не так, как Алек. Словно ему все равно, сделала я что-то с его бывшей или нет. Он крушит все мои мысли о том, что это ужасная идея. Его губы касаются моего уха, а потом Анри прикусывает мочку зубами. Я взвиваюсь – не от боли, она слабая и приятная, – а от того, что я скучаю по тому, как это делал Алек. Контролируемая опасность. Взаимное желание. Я тонула в руках Алека, но Анри – Анри другой. Весь сосредоточен на конечной цели.

– Ты с ума сошел, – вырывается из меня, но это не обвинение. Я показываю ему все свои карты. Я на взводе: не от близости Анри, но от того, что я в самом деле могу вернуть Алека, вернуть контроль над своей жизнью, сделать больно Джиджи и оказаться на обложке журнала не потому, что его купила моя мать.

– Ты знаешь, что я прав. А если нет… Чего тебе терять, правда?

Слышу, как смеются проходящие мимо открытой студии девочки, но не отскакиваю от Анри. Слышу Элеанор, но позволяю Анри наклониться чуть ниже и поцеловать меня. Разрешения он не спрашивал. Руки его шарят по моему телу, я завелась и не могу не отвечать. Мне страшно, но в то же время я чувствую себя в безопасности.

Этот поцелуй скрепляет договор. Он не приятен, но и не… неприятен. Я почему-то чувствую, что снова вернула себе контроль. Что я снова стала Бетт.

36. Джун

После репетиции иду в столовую и выбираю кашу, которую повар делает для азиатских студентов. А у всех остальных – полные тарелки. С настоящей едой. Сегодня подают тако – из-за праздника Синко де Майо[13]. На столах лежат декоративные сомбреро. Скидываю одно на пол и иду в свой обычный угол, но там уже сидит Уилл. В моем углу. Один.

Сажусь напротив.

– Ты ведь умеешь хранить секреты? – привлекаю его внимание.

Я толком не знаю его, но кажется, что он добрый и никому ничего не разболтает.

Уилл слегка подпрыгивает. Наверное, даже не заметил, как я подсела.

– Черт, Джун, ты меня испугала. – Уилл поправляет волосы.

Может, я и в самом деле невидимка.

Он долго смотрит на меня, словно старается запомнить черты моего лица: рот, нос, глаза, уши, изгиб подбородка. Не знаю, к какому он приходит выводу, но кивает. Раньше мы с ним вот так не говорили.

Уилл скрещивает на груди руки, словно хочет сменить тему.

– А у тебя есть чем поделиться? Какой-то секрет?

– Нет, я просто хотела привлечь твое внимание, – ухмыляюсь.

Какая-то часть меня хочет выдать ему секрет Сей Джин, или секрет Джиджи, или даже свой собственный. Может, и вправду стоит ему все рассказать, прямо здесь и сейчас, в полупустой столовой. На одном дыхании, не делая пауз и не ожидая совета. Интересно, смогу ли я вообще это произнести: Сей Джин, вероятно, лесбиянка. У Джиджи проблемы с сердцем. Я встречаюсь с Джейхи. Я кому-то нравлюсь. Может, он меня даже любит. Пусть даже это не мой отец. И тем более не мать.

– Что ж, не хочу хвастаться, но я храню секреты чуть ли не лучше всех. – Уилл продолжает вглядываться в мое лицо. – Но ты лучше за них держись. Этому меня научила балетная школа. Никому не доверяй своих тайн. Даже друзьям. Даже мне. Когда придет время, никто не сможет их хранить.

В его глазах стоят слезы – я бы такого себе никогда не позволила. Как у него это вообще вышло? Зачем? Но спросить не решаюсь. Уилл трет глаза тыльной стороной ладони и улыбается сквозь слезы.

Не думаю, что я в самом деле собиралась что-то ему рассказать, но мне на секунду стало легче от одного осознания того, что я вообще могу с кем-то поделиться.

– Что случилось?

Уилл качает головой, и его зеленые глаза снова наполняются слезами.

– Мне казалось, что я куда-то двигаюсь с одним человеком… Но все так запуталось. Не знаю даже, зачем тебе это говорю. Без обид.

– Я понимаю.

По крайней мере, он выговаривает все в лицо.

– Может, мы просто из разных мест, потому все так и вышло. – Уилл говорит с придыханием, слезы высохли. – Но ответь мне на вопрос. Если ты с кем-то проводишь время… это ведь что-то значит?

– Смотря как проводишь. – Слова звучат так, словно Уилл стукнул меня по голове. – Можно ведь группами ходить. Или как друзья.

Пытаюсь понять, кто же Уиллу так нравится.

– Наедине. Строим планы. Шутим. Веселимся, – перечисляет он, словно готовится защищать эти отношения в суде. – Это ведь не просто так. У нас ведь тут не так много свободного времени. Потому и встречи должны что-то значить.

Он прав. У нас нет столько свободного времени, сколько у обычных подростков. Мы проводим его в студиях.

– И мне гораздо лучше… Я ведь сох по Алеку. Думал, что мы лучшие друзья, и однажды, быть может, мы… Понимаешь?

Я не понимаю, но киваю все равно.

– А теперь я вообще не могу понять, что в нем находил. Алек думает, что он лучший танцор во всей школе. Что он сразу вольется в труппу. – Уилл словно на эмоциональных американских горках, поднялся из грусти в гнев за секунду. – Но с этим новеньким парнем ничего не понятно. Иногда он флиртует. В сообщениях даже. Кучу смайлов присылает. А потом тишина. Мне это надоело. Может, он все еще в шкафу и боится выйти…

Уилл снова плачет. Я чуть наклоняюсь и шепчу:

– Это ведь Анри?

Уилл закрывает лицо руками и прибавляет громкость. На нас смотрят люди. Я глажу его по руке, пытаюсь успокоить. Это не самая лучшая попытка.

Уилл хватает меня за руку и сильно сжимает.

– Никому ничего не говори, прошу. Мне пора спросить у него напрямую, и все. Только бы собраться с силами… – Голос Уилла становится все тише и тише. Я прослеживаю его взгляд.

Неподалеку стоят Анри и Алек. А прямо за ними – Джиджи. Анри ухмыляется в нашу сторону, но не трогается с места. Один. Как всегда. Алек и Джиджи подходят к концу нашего стола, словно раздумывают, сесть ли рядом.

– Какие-то вы слишком серьезные. – Алек кладет руку на плечо Уилла. – Все в порядке?

– Да. – Уилл немного успокаивается. – С чего бы мне быть не в порядке?

Позади меня появляется Джиджи:

– Как твои дела, Джун?

Словно она мой терапевт и ждет, что я начну тут же душу изливать.

– Хорошо. А у тебя? – выплевываю в ответ. – Никаких срывов?

Джиджи грустнеет, а мне на секунду становится лучше, но на помощь приходит Алек:

– Ничего. И спасибо, Господи. Может, люди здесь наконец повзрослели и перестали творить глупости.

Уилл кивает с таким усердием, словно Алек не вообразить какую мудрость сморозил. И тогда-то я замечаю, как Уилл на него смотрит: словно Алек – самое прекрасное существо в мире. Словно он и не жаловался на него всего пару минут назад.

– Знаешь, мой отец спрашивал о тебе недавно. – Алек смотрит на меня сверху вниз, как обычно. – Ему всегда нравилась твоя техника. Сказал, что твоя мать танцевала. Это правда? Подробностей он не сообщил, но она наверняка многому тебя научила.

Представляю, как мистер Лукас произносит мое имя, осведомляется о моем самочувствии, и в груди разгорается искра удовольствия. Может, это хороший знак – для моего будущего в балете. Может, это спасет меня от общеобразовательной школы.

Алек опускается рядом с Уиллом – так, словно он владеет всем вокруг. Впрочем, почти все оно и есть.

– Он сказал, что ты, Сей Джин и остальные корейские девочки не получаете достаточно признания за свою усердную работу. А еще сказал, что Сей Джин, вероятно, лучшая балерина из всех, что у нас есть, но мистеру К. не нравится ее лицо. Это отвратительно.

Так странно слышать, как Алек говорит о расистских проблемах балетного мира, словно столкнулся с ними сам, словно понимает, каково это. Может, это потому, что он теперь встречается с Джиджи. Но ведь вряд ли Алек что-то сделает для того, чтобы эти проблемы решить.

– Он довольно долго об этом говорил. Странный вечер. Папаша, блин. Пытался объяснить мне, что Джиджи никогда не вознесется так же высоко, как Бетт, потому что русским нравятся белые блондинки.

Алек тараторит, и вся та надежда, которая во мне родилась, тут же умирает. Он просто беспокоится о том, что его отцу не нравится Джиджи. Да и мистер Лукас не то чтобы спрашивал обо мне персонально. Он просто доказывал, что такие, как я или Джиджи, никогда не вырвутся вперед. Хотя для Джиджи это уже неправда. А для меня вполне.

Прожигаю Алека взглядом, и он, наконец замечает – смеется и откидывается в кресле.

– Вы что, язык проглотили? – Он переводит взгляд с меня на Уилла и улыбается.

– Никто не хочет обсуждать расизм. – Джиджи проводит рукой по шее, совсем как Бетт. Наверное, чтобы разрядить атмосферу.

– Просто устали, – машет рукой Уилл.

Он чуточку покраснел, когда к нам подошел Алек. И так напряжен, словно пытается срастись со стулом. А еще постоянно кидает взгляды на Анри.

Я все еще молчу. Никто не хочет разговаривать с самым привилегированным мальчиком в школе о цветных девочках в балете.

– Джун, готова забрать тютю? – спрашивает меня какая-то девочка, и я благодарна за то, что она вклинилась в наше подобие разговора.

Поднимаюсь с места, машу рукой и ухожу. Джиджи – следом, просит ее подождать. Но я даже не сбавляю шаг.

Здесь все девочки из пятой и шестой групп, и у каждой в руках белые тренировочные тютю. Мы поднимаемся на лифте до общежития. Я все думаю про Уилла и про то, как он легко плачет. Мы ведь с ним в чем-то похожи. Всегда вне толпы. Но ему нужно смириться с этим. Ничто не изменит его положения в школе. Он должен драться, если хочет чего-то добиться. Как я. Или смириться.

– Пропустите, – выкрикиваю, подходя к нашей двери.

Каждую ночь с тех пор, как начались репетиции, они все приносили свои тютю в мою комнату, так как я теперь работала на мадам Матвиенко. Я решила стать волонтером в надежде хоть что-то разузнать об отце, ведь ей точно что-то известно. Но возможности мне пока не представилось.

Протискиваюсь сквозь толпу. В меня случайно врезается Бетт, которая явно целилась в Джиджи.

– Осторожней, – бросает она, даже не обернувшись.

– Это моя комната, – замечает Джиджи, проходя мимо.

– Успокойся, Джиджи. Тебе нельзя напрягаться. – Глаза Бетт сужаются. – Я ведь так о тебе беспокоюсь.

Последнее она сказала громко, чтобы все ее услышали. В ее голосе – искусственная доброта. Такую Джиджи не любит.

– Все в ряд! Давайте! – Беру бумагу со списком имен. – По одному.

Они бросают свои тютю прямо посреди комнаты, словно я их служанка. Бетт и Элеанор подходят последними. Гора одежды похожа на свадебный торт.

– А это что такое? – вдруг спрашивает Элеанор.

Болтовня и смех вдруг обрываются, как бывает в классе, когда Виктор поднимает руки над клавишами по просьбе Морки.

– Господи, о господи, – причитает одна из танцовщиц помладше, не в силах остановиться.

Бетт прикрывает рот, трясет головой и отходит к стене. Гулко ударяется о нее спиной. Все смотрят куда-то позади меня, но я не спешу оборачиваться. Джиджи кричит, и я роняю список. И медленно поворачиваюсь.

Инсектарий лежит на боку. По подоконнику раскидано его содержимое. Сухие лепестки роз валяются у меня на кровати.

Отвожу взгляд от Джиджи. В животе все переворачивается. Все бабочки пришпилены к стене швейными иглами.

Джиджи опадает на пол и хватается за грудь. Слезы льются градом. Я не слышу, что она говорит. Она плачет и задыхается, издает ужасные звуки, и все от нее постепенно отходят. Кто-то зовет комендантов. Кто-то достает мобильники, чтобы позвать на помощь. Джиджи продолжает трясти.

37. Джиджи

Свет отражается в темных, мертвых глазах моих бабочек. Их крылья разорваны и сломаны и кажутся еще более хрупкими, чем тогда, когда еще шевелились. Самый мрачный в мире парад, застывший, полный угрозы.

Нарочитый. Они приколоты в ряд – словно кто-то линейкой вымерял.

Мои бабочки.

Внутри все холодеет. Лицо горит. Кажется, я сейчас упаду на пол. Они взялись за меня всерьез.

Слова эхом отдаются в моей голове и расходятся по всему телу. Это правда. Это угроза. Не только моему месту здесь, в школе, но и моей жизни. Слова застряли в моей голове, и я слышу, как пиликает мой монитор.

Все мои бабочки мертвы.

Перед глазами пляшут точки. Замечаю, как Бетт трясет головой и как Джун хмурится, осуждающе на нее глядя.

– Это ты сделала! – кричу я Бетт, а потом остальным.

Сердце – барабан, отбивающий слишком быстрый ритм. И я понятия не имею, как его остановить.

Все от меня отпрянули. В коридоре появляются коменданты, спрашивают, что случилось. Я не могу перестать кричать. Срываюсь на всех. Джун пытается меня остановить. Я чувствую, как ее тонкие руки обхватывают меня в районе груди. Бетт убегает в коридор. Я хочу припустить следом. Хочу гнать их всех до самого края мира.

– Кто это сделал? Кто? – кричу.

Элеанор берет меня под руку с одной стороны, комендантша – с другой, и они ведут меня к лестнице. Из-за слез я не вижу дороги. Пульс учащается. Мы оказываемся на первом этаже, в офисе мистера Лукаса. Он – единственный из взрослых, кто еще остался в здании.

Остальные танцоры проходят мимо – наверх или домой – и смотрят, как меня, зареванную, всю в поту, заталкивают в комнату.

На лице мистера Лукаса не двигается ни один мускул, он даже не пытается ободрить меня, не предлагает присесть и не слушает объяснения комендантов. Я сажусь в мягкое кресло и чувствую себя совсем маленькой, ногами не достаю до пола. Он так похож на Алека, но выражение его лица никогда не бывает таким же внимательным и теплым, как у сына.

Пытаюсь незаметно утереть слезы и привести себя в порядок, но потом снова вспоминаю о своих бабочках. Сердце не успокаивается, голова кружится, того гляди скатится с плеч на колени.

Мистер Лукас закрывает дверь и вздыхает.

– Тебе сегодня нелегко пришлось. – Тон серьезный. – Но я давно хотел с тобой поговорить. Мне жаль, что свел нас подобный случай.

Он передает мне коробку с салфетками и обещает, что школа проведет расследование всех инцидентов. От этого мне не становится легче, но они предприняли хоть какие-то шаги. Не знаю, кто мог такое сделать. Бетт? Стала бы она убивать моих бабочек? Из-за Жизели? В голове вертятся подозрения. Мистер Лукас слушает, как я перечисляю происшествия, захлебываясь слезами. Он неловко кладет руку мне на плечо. А потом встает, возвращается за свой стол, что-то записывает и наконец произносит:

– Мне жаль так говорить, но мы можем слегка сменить тему?

Ему все еще неловко, это сразу видно. Не знаю, чего стоит от него ожидать, но я готова говорить о чем угодно, только бы не о моих бабочках или о девчоночьих заговорах.

– Сейчас я задам тебе несколько вопросом. Очень серьезных.

Он отпивает воды из кружки.

– Вы меня наказываете?

– А что, ты сделала что-то не так, Жизель?

Я сглатываю. Признаться в том, что единственное школьное правило, которое я нарушила, – это позволила Алеку переночевать у меня пару раз? Может, стоит. Тогда он не станет звонить моим родителям. Но я не хочу, чтобы он плохо обо мне думал. Рассказал ли Алек, что мы с ним встречаемся? Нравлюсь ли я ему вообще?

Что-то я слишком разнервничалась.

– Успокойся. Никаких наказаний. Особенно после сегодняшнего. Просто хотел у тебя кое о чем спросить.

– Хорошо.

Куда он клонит?

– Ты ведь знаешь, что я глава правления школы.

– Да.

– И работа у меня многозадачная, я в ответе за баланс между балетом и занятиями. И наша репутация очень важна.

Я придвигаюсь чуть ближе к краю кресла.

– Слухи всякого рода могут навредить всей школе. И потому я хочу спросить – и отвечай, пожалуйста, предельно честно. Слова в нашем маленьком сообществе имеют большую силу. И то, что ты скажешь, не покинет пределов этой комнаты.

Я не знаю, что ответить, и потому просто пожимаю плечами. От напряжения в глазах снова собираются слезы, и мистер Лукас выглядит еще более обеспокоенным.

– Жизель, о тебе и мистере К. ходят слухи.

Я чувствую, как вспыхивают мои щеки.

– Что?

– Слухи о том, что вы состоите в неподобающих отношениях. – Мистер Лукас ничего не делает для того, чтобы смягчить удар. Он обвиняет.

– Это неправда! – почти выкрикиваю.

Он машет рукой:

– Я надеюсь, что мы поговорим без стеснения. Это тяжело, но лучше будь честна со мной.

– Он никогда… Я никогда. – Спотыкаюсь о собственные слова, не в силах себя защитить.

Я даже подумать о подобном не могу. Не знала, что кто-то вообще может такое сделать. Я снова плачу, и мне стыдно, что я не могу контролировать слезы. Мистер Лукас поднимается и снова дотрагивается до моего плеча:

– Ты уверена, что не было ничего… нежелательного?

Я даже в глаза ему посмотреть не могу. До Алека наверняка дойдет этот слух. Он может подумать, что это правда. Он ведь видел, какой я могу быть – истеричной, бешеной. А теперь еще и узнает, какую сцену я устроила из-за бабочек.

– Поверьте мне, это неправда. Я не знаю, кто додумался… зачем кому-то…

– Хорошо, хорошо. – Рука мистера Лукаса все еще лежит на моем плече, но теперь он ее отдергивает, словно вспомнил, что так делать нельзя. – Это все. Спасибо, Жизель. Теперь я поговорю с комендантами о твоих бабочках, попробую выяснить, кто мог проникнуть в вашу комнату во время репетиции.

– Мы с Джун не запираем дверь, – говорю сквозь слезы. – Никто из девочек не запирает.

– Что ж, придется это изменить. Ради безопасности. Я поговорю об этом с комендантами.

Он оставляет меня в офисе, вежливо закрыв за собой дверь, чтобы дать мне побыть одной. Я пытаюсь привести себя в порядок. Замечаю свое отражение в зеркале: выгляжу сломленной. Глаза красные. Вокруг губ краснота – Алек исколол меня щетиной, когда мы вчера целовались. Под глазами черные круги – я забыла смыть косметику. Я словно смотрю на незнакомку.

38. Бетт

В жизни не видела ничего хуже, чем пришпиленные к стене монархи Джиджи. Их маленькие крылышки, которые уже начали крошиться, пустой инсектарий на подоконнике, эта неловкая тишина, когда мы все потерянно пялились на стену. Эти бабочки иссохнут, оранжевые крылья станут черными, а потом рассыплются в пыль. Ничто в мире не заслуживает быть таким хрупким.

А как посмотрела на меня Джун! Ее взгляд уверенно обвинял. И пока Элеанор обнимала и утешала Джиджи, а Джун принялась убираться, я сбежала.

Я этого не планировала, но вот уже поднялась на одиннадцатый этаж – на этаж выше комнаты Алека – и пытаюсь взять себя в руки. Я все еще стою в лифте и думаю, стоит ли выйти.

Да.

Все контролирует тот, кто первым рассказывает историю. Так любит говорить моя мама, когда ей предъявляют очередной иск люди, которых она ненавидит. Всегда рассказывай первой.

Сбегаю вниз по ступеням на десятый этаж. Мне холодно. Надо было взять пальто, которое мама купила мне прошлой зимой. Дрожа, подхожу к комнате Алека – третья дверь направо. Мне решать, что и как ему рассказать. Я начинаю верить в мамины слова. Я контролирую историю. Я должна сделать это, чтобы защитить себя от обвинений Джун и от сумасшедших подозрений Джиджи.

Уилл в коридоре – шмыгает носом, выглядит паршиво.

– Что ты здесь делаешь?

У него на голове повязан шарф, как у Клепальщицы Рози[14] с плакатов сороковых, рыжие волосы спутаны.

– Хочу поговорить с Алеком.

– Собралась наконец ему все рассказать? Или мне стоит начать? Я так устал носить в себе твои дерьмовые тайны. Они мне только вредят. Из-за них я теряю дорогих мне людей.

Что бы я сейчас ни сказала, все прозвучит слишком безумно. Нет уж. Я не позволю ему так со мной обращаться!

– О чем ты вообще? Прошлое в прошлом. Ты всегда с радостью принимал во всем участие. Так что не тебе меня судить. – Я должна заткнуть его сию же минуту. – Ты не жертва.

Не смотрю ему в глаза. Обращаюсь я к Уиллу, это да, но внимания на нем не сосредотачиваю. Я смотрю в точку на стене, как мы делаем во время пируэтов, чтобы держаться за что-то, даже когда все летит в тартарары. Нахожу на стене трещину и делаю ее своим якорем. Чтобы не вскипеть. Чтобы не сорваться с места.

– Ты заставила меня ее уронить!

Уилл кричит так громко, что я отпрыгиваю в сторону. Где-то скрипит дверь.

– Ты грозилась, что расскажешь о моих предпочтениях матери! Ты знала, как это на меня подействует! Ты держала надо мной клинок. У меня не было выбора.

Уилла накрыло истерикой.

Алек выходит в коридор в пижаме. Похоже, он относится к премьере «Жизели» серьезнее многих, потому что еще слишком рано для сна. Но он всегда умел ухаживать за своим телом – это видно по здоровому блеску кожи и идеально развитым мышцам. За мной же никто не смотрит, я мало сплю и пью недостаточно воды, и это отзывается в моих уставших мышцах.

Позади Алека стоит Анри – без рубашки и с телефоном у уха.

– Что тут происходит?

Алек скрещивает руки на груди и от этого кажется еще сильнее, чем есть на самом деле. Он по-прежнему худой, но выглядит более… прочным, что ли. Это заметно гораздо сильнее сейчас, когда он в пижаме, а не в тренировочной одежде. Черт, а ведь я почти весь семестр только в колготках его и видела. Когда я вообще в последний раз видела его голым?..

– Дело в Джиджи. – Боюсь, что, скажи я другое, он тут же закроет дверь прямо у меня перед носом. От этого становится еще больнее.

– Она в порядке?

Сна в его глазах как не бывало. Алек опускает руки и делает шаг в мою сторону. Я чувствую такой знакомый запах: дезодорант с древесными нотками, мятная жвачка и мой цветочный шампунь, который он однажды позаимствовал и так и не вернул.

– Думаю, нет, раз Бетт сама пришла тебе все рассказать, – замечает Уилл.

Анри проходит дальше по коридору, прижимая к уху телефон. Поизносит что-то по-французски и отключается, а потом переносит все свое внимание на меня и Алека. Уилл выглядит загнанным и постоянно переводит взгляд с меня на Алека, а потом на Анри. Он стаскивает с себя шарф и торопливо приглаживает волосы.

Я не даю ему продолжить – не дай бог расскажет что-то о Кэсси!

– Джиджи не ранена. Но она… С ней что-то не так. С головой, в смысле. Она совсем с катушек слетела. Думает вот… думает, что я убила ее бабочек.

Я выпрямляю спину и смотрю Алеку прямо в глаза. Расправляю плечи и снова чувствую себя собой. Сильной. Той, у которой все под контролем.

– Что? – Алек возвращается в комнату за свитером, и в коридоре открывается еще несколько дверей.

Я повышаю голос – хочу, чтобы они услышали все от меня.

– Все ее бабочки пришпилены к стене. Кажется, она всех их убила. Это… страшно, понимаешь? Она меня испугала… всех нас. Она испугала всех нас, и я должна была рассказать тебе.

На лице Алека – беспокойство, в глазах – слезы. Он прикусывает нижнюю губу, достает из кармана телефон и набирает ее номер. И в тот же миг я понимаю. Он любит ее.

Трещина в моем сердце раскалывает его напополам.

Он кивает и делает глубокий выдох. Сейчас Алек кажется одновременно таким величественным и в то же время мягким в пижаме и свитере, что мне хочется всегда быть рядом.

– Она ведет себя… неуравновешенно. Это опасно, – продолжаю я. Добавляю в голос дрожи, выдавливаю слезу.

Я ведь даже не вру – про то, что боюсь Джиджи. Я действительно ее боюсь. И вдруг начинаю плакать и тянусь к Алеку. Обхватываю его руками. Его тело так знакомо и так… волнует.

– Мне страшно, – шепчу я. А потом повторяю это еще раз, и еще, и Алек гладит меня по спине, совсем как раньше. Он знает, в каких местах мои мышцы больше всего напрягаются.

Плачу в его свитер и сама верю в свою ложь, я ведь даже не преувеличиваю или что-то там перевираю. Мне страшно и хорошо. Но наконец-то тепло. Снежная королева во мне тает.

– Все в порядке. – Рука Алека замирает на моей макушке. – Дыши глубоко. Вдох – выдох.

Я прижимаюсь к нему сильнее. Жду, когда Уилл или Анри нас разнимут.

– Рядом с ней небезопасно. Я уже давно боюсь за себя.

И это правда. Я не чувствовала себя в безопасности с тех пор, как Джиджи приехала в Нью-Йорк.

Алек берет меня за плечи и сам делает глубокий вдох. Вот оно. Ему не все равно. Он вернется ко мне. Забудет ее. Джиджи – просто интрижка. Ничего серьезного. Слезы начинают высыхать. Я наклоняю голову и слегка улыбаюсь – никто этого не видит, ни Уилл, ни Анри, ни прочие любопытные, что высыпали в коридор.

– Ты серьезно, Бетт? – кричит Уилл.

Он выбирал момент. Конечно.

Алек отодвигается от меня. Он напоследок сжимает меня в благодарных объятиях, а я чувствую себя так, словно меня ударили. Боль сильнее, чем от сведенных мышц или от сорванного ногтя. Я знакома с болью, мое тело к ней привычно, но эта – эта особенная. Похожа на ту, что накрыла меня после объявления списка ролей в «Щелкунчике». Но на этот раз удар по зеркалу не поможет.

И таблетки тоже.

И разговоры с Элеанор.

Ничего уже не поможет.

Алек поворачивается к Уиллу:

– Да что с тобой такое? И с Бетт?

– У нее спроси.

– Бетт плохо себя вела, – вклинивается Анри.

– А ты-то что тут забыл? – рявкает Алек на него, но Анри только улыбается в ответ.

– Глупости какие. Пойдем.

Алек берет меня за руку – совсем как свою сестру. И это так странно – чувствовать разницу. В температуре тела, в силе его хватки. Наши пальцы не переплетены, нас не бросает в жар. Он тащит меня к лифтам.

– Ну уж нет, тебе это больше с рук не сойдет! Я не позволю!

Оборачиваюсь и вижу Уилла, который трясет головой и идет следом. Словно он знает что-то важное и сейчас…

– Пусть Алек узнает.

– О чем? – спрашивает Алек, нажимая кнопку лифта, и в тот момент я вдруг осознаю, что мастерски скрывала от него свою темную сторону. А Уилл ее хорошо разглядел.

У меня отвисает челюсть.

– Если у тебя с головой не все в порядке, это не значит, что у всех то же самое. Джиджи – хорошая девушка. Я был хорошим парнем. А ты просто хочешь все уничтожить!

Я задыхаюсь – с какой уверенностью он все это выпалил! Иду быстрее. Хочу поскорее убраться подальше от Уилла и от всего, что ему известно.

– Она заставила меня уронить Кэсси, Алек. Прямо перед весенней прошлогодней премьерой. Бетт заставила меня. – Он снова плачет. – Кэсси сломала бедро из-за нас.

Алек отпускает мою руку и останавливается. Делает шаг назад.

– Он ведь врет? – Он повторяет это несколько раз.

Я не могу пошевелить ни ногой, ни рукой, ни единым мускулом. Алек смотрит на меня с отвращением.

– Так это ты… И всегда была ты! В ответе за все. А я ведь защищал тебя, думал, что знаю Бетт Эбни лучше всех. Она ведь была моей девушкой. Лучшей балериной школы. И так старалась. Мы все старались. Но кто ты теперь? Что с тобой случилось? – В глазах его появляется сталь. – Как я вообще мог встречаться с тобой?

И вся моя жизнь стремительно летит в преисподнюю.

39. Джун

Прошла уже неделя, но Джиджи так и не сняла бабочек со стены. Они все еще там, темнеющие призраки, и распадаются прямо на наших глазах. Миниатюрное шоу ужасов.

– Я больше так не могу, – заявляю как-то раз перед сном.

Джиджи еще не спит, и стена частично освещена маленьким фонариком, который она использует для чтения. В этой странной игре теней трупики бабочек выглядят еще страшнее.

Она не отвечает. Но через мгновение я слышу приглушенные рыдания и понимаю, что если попробую снять бабочек, то и сама рассыплюсь. В ту ночь я не сплю. Джиджи уже давно выключила свет, а я все еще пялюсь на стену.

Дюжина маленьких убийств. Это угроза, которая должна была вытолкнуть Джиджи за край. Но, кажется, она больше воздействует на меня.

Джиджи танцует как прежде. Ее техника на высоте, будто подстегнутая ее неуверенностью. На следующий день на репетиции она плачет. Морки аплодирует ее эмоциональной связи с балетом. Но вечером Джиджи рыдает в открытую. Иногда снаружи, на лестнице, под дождем, а иногда просто шатаясь по коридорам и глядя в пустоту. Почти как привидение.

Сегодня она пялится на пустой инсектарий, а я пытаюсь сосредоточиться на работе. Я на грани, жду, когда с ней уже случится хоть что-нибудь. Сломается ли она? Или так и будет балансировать на грани?

– Что нам делать с Бетт? – нарушает она тишину ломким, дрожащим голосом.

– В каком смысле?

Впервые за все время в балетной школе я надеюсь, что скоро к нам заглянет Алек. Он умеет обращаться с Джиджи куда лучше меня. И любит ее так, как я никогда не смогу. Он хочет быть рядом, утешать ее и придавать ей сил. Я к такому не стремлюсь. Я хочу, чтобы она уехала. Такова горькая правда. Не хочу видеть, как она медленно развалится на куски, хочу уже, чтобы она не выдержала и уехала в свою Калифорнию. Кэсси так и исчезла. Пуф! – и нету.

Я борюсь с виной за все те мелочи, которыми ей навредила.

– Мне нужны доказательства того, что она сделала. У тебя ничего нет? – Джиджи отрывает взгляд от инсектария и смотрит прямо на меня впервые за много дней. – Она тебе доверяет. Может, ты выпытаешь у нее что-нибудь? Запишешь ваш разговор. Заставишь во всем признаться. И потом ее отсюда выгонят. Она ведь и тебя мучила, правда? Всем станет лучше, если она уедет. И тогда все будет хорошо. Здесь будет безопасно. И я буду в безопасности.

Меня пугает, с какой скоростью и пылом она все это говорит – словно размышляла об этом долгое время. И все продумала.

– Мы с ней не друзья. – Опускаю голову, чтобы не видеть ее сосредоточенного лица. – С ней никто не дружит, кроме Элеанор.

В комнату входит Алек – до того, как Джиджи успевает сказать что-то еще. Она влетает в его объятия так, словно они не виделись недавно на репетиции и не сплетались в своих па.

– Как дела у моей девочки? – шепчет он куда-то ей в шею.

Алек машет мне рукой, но Джиджи прижимается к нему сильнее, и его рука гладит ей спину.

– Может, ты мне поможешь, – обращается она к нему, когда они устраиваются на ее кровати.

Алек приподнимает брови и улыбается, готовый на все.

– Конечно. Что тебе нужно?

– Чтобы Бетт во всем призналась. Чтобы мы могли на нее доложить. И она ушла, а я была в безопасности.

Алек содрогается всем телом – держу пари, контролировать это он не способен. Может, он и любит Джиджи, но и к Бетт все еще испытывает какие-то теплые чувства. Думаю, они никогда насовсем не пропадут. А Джиджи этого даже не заметила.

– Мы с Бетт больше не разговариваем. Даже как друзья. С ней покончено.

Он поднимает на меня взгляд, ища поддержки. Я не хочу, чтобы кто-то что-то вынюхивал, и киваю.

– Плохая идея, – бормочу, но Джиджи меня даже не слышит.

– Ты ведь можешь снова начать с ней говорить, – продолжает Джиджи. – Зависать с ней почаще, чтобы она снова начала тебе доверять. Я не против. Да, раньше я говорила, что и видеть тебя с ней рядом не хочу, но это ведь не то. Это ради дела. Ради меня. И это… мне это нужно. Чтобы кто-то… Никто ведь ничего не делает. Никто ничего не расследует, чтобы наказать ее. Так что нам придется…

– Джиджи, ты бредишь. Это же…

– Ты тоже говорил, что это бредни, а потом… мои бабочки… – Ее голос ломается.

Алек обнимает ее покрепче. Меня передергивает.

– Тогда поговори с отцом. Он ведь сделает все, о чем ты попросишь, нет? Ты можешь перестать с ним разговаривать, если он ее отсюда не вышибет. Он ведь тут главный. Доминик Лукас важная шишка. Он может все разузнать. Или… У него ведь были интрижки? Можно пригрозить ему…

Алек практически отбрасывает от себя Джиджи и вскакивает с кровати.

– Зачем ты так? – Он еле сдерживается. – Я ведь рассказал только тебе! Я пытаюсь тебя поддержать! Быть рядом, ведь ты столько всего пережила. А ты предлагаешь… Да что с тобой происходит?

Он трясет головой, словно пытается избавиться от сказанных ею слов. Это, конечно, не работает, и Алек делает шаг в сторону двери.

– Джун, да расскажи же ему, как она опасна! – визжит Джиджи.

Я качаю головой. Не знаю, как стоит реагировать. Я хочу, чтобы Бетт подозревали, но не хочу, чтобы рыли слишком глубоко.

– Ты ведь Алек Лукас. Сын Доминика Лукаса. Ты можешь многое здесь изменить.

– Подожди-ка, – медленно произношу я. – Твоего папу зовут Доминик?

Повторяю это еще дважды, пока Алек пытается успокоить Джиджи.

– Да, а что? Это его второе имя, но он обычно использует именно его.

И внезапно все встает на свои места. Доминик. Дом. Он ведь танцевал в труппе. И моя мама тоже. Сколько там еще могло быть Домиников? Это он. Должен быть он. Но тогда… это значит, что Алек мой… Поднимаю взгляд, пытаюсь найти ответы в его вытянутом лице и широком лбу. Может ли он и вправду быть моим братом? И был им всегда. Прямо у меня под носом.

Так, Джун, дыши. Не показывай свою панику.

– Наверняка она виновата и в том, что случилось с Кэсси! – выкрикивает Джиджи.

Алек хватает ее за руки и держит. Заглядывает прямо в глаза, чтобы она успокоилась.

– Я не хочу говорить о Кэсси, хорошо? Вообще не хочу об этом.

Джиджи громко вздыхает, но Алек поставил в этом разговоре точку. Она легонько краснеет.

– Прости. – Джиджи поворачивается сначала ко мне, а потом к Алеку. – Прости. Я расстроена. Я просто… боюсь. Мне здесь не нравится. Но ты прав.

Конечно, Джиджи выглядит чудесно, даже когда плачет. Слезы катятся по ее щекам изящными ручьями, глаза красиво туманятся, а ресницы кажутся еще длиннее. Она почти нереальна. Как фея. Проводит языком по своим пухлым губам, и Алек берет ее лицо в свои ладони и стирает слезы большими пальцами.

Я вспоминаю Джейхи. И его поцелуи. Мне так хочется позвонить ему, рассказать о том, что мой отец все время был здесь, рядом.

– Хорошо. Я понимаю. С тобой произошли ужасные вещи. И в прошлом бывало совсем плохо. – Алек смотрит на меня так, словно мы теперь в одной команде. – Тебе ничего больше не угрожает, обещаю. Мы присмотрим за тобой, Джун и я. И я помогу тебе во всем разобраться. Но после премьеры.

– Ты прав, – повторяет Джиджи, дрожа всем телом. – Пора перестать об этом думать. Нужно начать все заново. Сосредоточиться на другом.

Она приникает к Алеку всем телом и перестает дрожать, пусть и всего на секунду.

Это больше похоже на старую Джиджи, оптимистичную, счастливую и легкую на подъем. Мне немного завидно, что мой собственный голос никогда не станет таким же ярким. В конце концов, она всегда будет выигрывать.

У Джиджи есть все, чего только можно пожелать, – роль примы, классный парень и счастье, и это наполняет ее светом. Получается, она ничего не потеряла.

Может, именно этого мне не хватает – яркости. Света, который вывел бы меня из тьмы. Может, это я сбилась с пути и не стерпела давления. Как я вообще могла делать то, что делала? Как не понимала? Стыд и сожаление подступают к горлу, и я говорю, что мне нужно подготовиться к предпремьерной вечеринке.

– Давайте сегодня повеселимся! – радостно возвещаю Алеку и Джиджи, словно мы теперь команда, трое против всего мира. Словно мы друзья.

Но я собираю вещи. Меня трясет. Никто даже не взглянул в мою сторону. Они окружены этим своим пузырем, сидят в своем маленьком уютном мирке для двоих. И в глубине души я знаю – у меня нет друзей. Но, может, совсем скоро у меня появится кое-что получше. Семья.

Театр Коха сияет огнями. Каждый год в начале мая труппа устраивает здесь весеннюю гала-вечеринку. Но сегодня – очередь балетной школы.

Официанты в смокингах разносят шампанское, сидр и закуски – крошечные порции на золотых подносах, как неразвернутые подарки. Гости разодеты во фраки и вечерние платья, балерины наконец-то распустили волосы, которые месяцами носили в пучках. Это большое событие для всех нас – выход в свет перед премьерой «Жизели». Мы говорим о постановщиках, которые придут завтра на премьеру, и о том, что очень постараемся их впечатлить.

Ищу в толпе черные волосы своей матери – или хотя бы одну из тех длинных юбок-карандашей, которую она наверняка наденет. Я оставила ей сообщение о вечеринке, и она получила официальное приглашение на «Жизель». Но мать никогда сюда не приходит. Не уверена, что совсем не хочу ее здесь видеть.

Мне не с кем поговорить, кроме официанта, который все равно не поймет, что на самом деле мне плевать на вкус лососевых крокетов.

Толпа огибает меня, словно всего лишь столик с закусками. Замечаю женщину с темными волосами, извиняюще улыбаюсь официанту и сбегаю. Это моя мать. И я даже рада, что она пришла. Может, она передумала и не станет забирать меня из балета.

– Мам.

Хватаюсь за ее руку. Женщина отдергивает ее и оборачивается. И я понимаю, что ошиблась, – это мама Хе Джи, не моя, и она пялится на меня с осуждением. Называет меня «бедой» по-корейски. Это слово мне известно – так меня и мать постоянно называет.

Теперь все они, все корейские мамы пялятся на меня – даже мать Сей Джин. Они – словно большая стая.

– Простите, – роняю.

Отступаю, кого-то толкаю. Исчезаю в толпе. Бегу в самый дальний угол, где никто меня не отыщет.

Я одна. Вечная дублерша. Танцор на крошечных ролях.

Достаю телефон, чтобы написать Джейхи. Он не отвечал целый день – что неудивительно, но все равно больно. Я думала, что в тот день, который мы провели с его отцом, что-то изменилось. Но мы все так же разговариваем по ночам и перебрасываемся редкими сообщениями. Должно быть, Сей Джин до него добралась. Рассказала про Джиджи. Наплела, что я нестабильна и толкнула ее с лестницы. Он теперь считает меня опасной.

Может, я и в самом деле опасна.

Когда я с Джейхи, я чувствую себя сексуальной, особенной, опасной. Но сейчас я хочу только рыдать. Дотягиваюсь до бокала с чем-то газированным – шампанским или сидром, не могу толком понять – и выпиваю залпом. Пузырьки ударяют в голову, тело расслабляется мгновенно. Хватаю еще один бокал, хотя официант предупреждающе поднимает брови. Выпиваю его, отойдя в сторонку, наблюдая за мельтешащими гостями.

Допиваю шампанское и беру еще бокал. Мистер Лукас стоит в углу, разговаривает со спонсорами. Его хорошенькая блондинистая жена обхватила рукой его локоть – само воплощение учтивости. Думаю о том, что говорил Алек. Правда ли это? Рассматриваю лицо мистера Лукаса: острый нос, большой лоб… Смогу ли я найти там ответы? Правда ли он мой отец? Но если правда, то почему не обращает на меня внимания, ведь он так близко? Как он может не чувствовать моей боли? Почему смотрел на меня молча все эти годы?

Отпиваю еще глоток и устремляюсь к нему. Когда подхожу поближе, его жена окидывает меня взглядом.

– Никаких разговоров сегодня, милая. Мистеру Лукасу нужно поймать рыбку покрупнее.

Я хочу ослушаться и все-таки добраться до него, но она уводит его в сторону, к другому спонсору. А потом я слышу знакомое хихиканье.

Алек и Джиджи дурачатся, кружась неподалеку. Она кажется почти невесомой, словно приняла его последние слова слишком буквально. Словно все плохое забылось. Жаль, у меня так легко не получается. Вот бы мне все забыть. Отпустить. И наконец смело принять другой вариант. Тот, о котором я стараюсь не думать, но и избавиться от которого не могу: убрать с пути Джиджи.

Пузырьки раздражают желудок, и я вдруг понимаю, что жутко проголодалась. Хватаю канапе с ближайшего подноса, потом второе. Желудок продолжает урчать, словно подземка в час пик, так что я иду к буфету. Тут куча салатов, горки мяса и сыра, брускетты и маленькие цзяоцзы[15]. Набираю полную тарелку еды – на нее даже смотреть больно. Но это ведь и хорошо?

Готова сделать первый укус, но потом слышу шепот.

– Опять началось. – Голос Сей Джин проникает в самую душу. – Топишь свои печали в пампушках, И Джун? Ближайшая уборная вон там. – Она указывает вниз по коридору. – Не забудь заглянуть туда, когда закончишь.

– Сей Джин! – прерывает ее Джейхи, но защищать меня не торопится. Мне стоило догадаться, что он придет сюда с ней.

Я ухожу прочь в бешенстве, слишком уставшая, чтобы разбираться еще и с ними. Сей Джин выиграла. Пусть забирает его.

Джейхи идет за мной, задевает меня рукой, словно хочет остановить, но я слишком зла, чтобы потворствовать ему, слишком унижена, чтобы пойти у него на поводу. Выхожу на террасу и сажусь за пустой стол, ковыряюсь в тарелке. Джейхи плюхается рядом.

– Я по тебе скучал, – шепчет мне на ухо.

Поднимаю на него взгляд:

– Правда? Потому и на сообщения не отвечал?

Жар заливает щеки.

– Она все узнала, – объясняет он. – Мне не стоит быть здесь.

Я поднимаюсь с места, кипя от гнева.

– Тогда забудь обо мне. Оставь меня в покое. Вали к своей Сей Джин, – выплевываю я и готовлюсь уйти.

Но он удерживает меня за руку, и кожа под его прикосновением пылает.

– Ах да. – Ненависть превратила мой голос в нечто ужасное. – От меня ты ведь можешь получить то, чего никогда не получишь от нее. Жаль, что тебе не удастся удержать нас обеих.

На этот раз Джейхи даже не пытается меня остановить. Но у двери на террасу стоит Сей Джин и смотрит на нас с ужасом.

– Не волнуйся. – Мой голос снова похож на человеческий. – Я не рассказала ему твоей маленький секрет. Пока.

Возвращаюсь на вечеринку и по пути выхватываю бокал шампанского, чтобы утопить в нем свои печали. Хотя бы на этот вечер.

Мне надоело всегда быть на втором месте, всегда оставаться дублершей. Я должна уже что-то сделать, чтобы изменить это. Раз и навсегда.

40. Джиджи

Алек подает мне бокал шампанского, и мы чокаемся. А потом он целует меня.

– У меня для тебя кое-что есть. Тебе сразу станет лучше.

Краснею и улыбаюсь, хотя на самом деле чувствую себя так, словно проваливаюсь в глубокую нору и не могу затормозить.

– Что там? – стараюсь выглядеть заинтригованной – я ведь должна радоваться подаркам.

Алек достает из кармана ожерелье – маленький серебряный диск на антикварной цепочке. В нем отражается свет. Он прекрасен. Даже еще прекраснее, чем та маленькая подвеска-розочка, которая пропала несколько месяцев назад. Об этом я ему так и не рассказала.

– Алек, – задыхаюсь. В основном от грусти и всех обуревающих меня эмоций.

– Это подвеска моей мамы. – Он разворачивает меня спиной к себе, приподнимает кудри и защелкивает застежку. – Мама оставила ее мне. До того она принадлежала моей бабушке. Я хочу, чтобы она была у тебя.

Касаюсь украшения пальцами, чувствуя ее огромный вес.

– Не знаю, что и сказать.

И я правда не знаю. Хочу запрыгнуть на него и зацеловать до потери пульса. Но странное чувство внутри никуда не исчезает.

– Носи ее. И улыбайся.

Целую его в щеку. Родители машут мне с другого конца комнаты. Мы виделись с ними на бранче. Они – темные точки в море белизны. У Лиа шапка и кудрявых волос, мама свои заколола в пучок.

– Хочу представить тебя родителям. – Тащу Алека за собой. Мы проходим сквозь толпу, держась за руки. – Привет.

– Вот она, наша девочка.

Отец обнимает меня первым. От него пахнет кофе, а его борода щекочет мою щеку. Карие глаза светятся добротой, на нем надет его единственный костюм. Потом объятия раскрывает мама. От нее пахнет домом – манго и ладаном. Я так сильно скучала по ним обоим, но мне нравится жить самостоятельно. И сейчас, в их объятиях, мне особенно сильно хочется расплакаться и признаться во всем, что произошло. Но я не могу. Это только лишний повод для беспокойства. Тогда они могут и вовсе забрать меня отсюда. Хотя у них и без того хватает для этого причин.

– Привет, малышка. – Тетя Лиа сжимает мою руку. – Скучала по твоей мордашке. Не могу дождаться, когда увижу тебя в «Жизели», Жизель!

Ага, пытается меня рассмешить.

– Я хочу вас кое с кем познакомить. – Выталкиваю вперед своего парня. – Это Алек.

Отец оценивающе его оглядывает, и я вижу, как Алек волнуется. Он закусывает губу – никогда раньше не видела, чтобы он так делал. Так мило.

– А, тот парень, который поцеловал тебя в финале «Щелкунчика», – дразнится тетя.

– Тетя Лиа!

– Правда? – Мама поворачивается к Алеку. Он улыбается ей, и я знаю, что маме он понравится почти так же сильно, как и мне. – А мы-то гадали…

– Это был очень уважительный поцелуй! – замечает Алек.

– Что ж, в таком случае… – Мама распахивает объятия, и Алек подается вперед.

Потом отец отводит Алека в сторонку, и мама тут же набрасывается на меня:

– Почему на тебе нет монитора? Что-то случилось? По глазам вижу.

– Все в порядке, мам. Ничего не случилось. С моим здоровьем в том числе. А монитора на мне нет, потому что в данный момент я не танцую.

Беспокойство матери сплетается с моим. Мама цокает языком.

– Я беспокоюсь, Джиджи. То есть я рада, что у тебя все хорошо, но не забывай о действительно важных вещах. О здоровье тоже. И мне кажется, ты что-то скрываешь.

Словно мысли читает.

– Ты всегда беспокоишься.

Пытаюсь подслушать, о чем говорят отец с Алеком. Легонько целую маму в щеку и улыбаюсь той особой «у меня все в порядке» улыбкой.

– Вот поэтому я привезла это! – Мама достает из кармана тонкий браслет. Он похож на те, которые раздают в парках развлечений, только с электронным табло. – Он завибрирует, когда пульс приблизится к опасным показателям.

Хмурюсь.

– Мам!

– Джиджи, пожалуйста, ради меня. – Она обхватывает мое запястье. – Я так боялась, что ты будешь относиться к этому несерьезно и слишком сильно себя нагрузишь. Я все представление «Щелкунчика» сжимала зубы и на «Жизели» буду наверняка делать то же. Я так боюсь.

– Я в порядке.

Пытаюсь вырваться, вернуться к Алеку, папе и тете Лиа.

– Носи его. Чтобы я была спокойна. – Мама целует меня в лоб и треплет по щеке. – Выглядишь превосходно. Ты так изменилась. Стала настоящей балериной. – Ее лицо светится от радости.

Надеваю браслет.

– Довольна?

Мама улыбается. Мы снова можем вести беседы. Лучше я себя чувствовать не стала.

Мама берет за руку отца.

– А что это на тебе за ожерелье? – спрашивает тетя Лиа.

Я хвастаюсь наследием семьи Алека. Папа немного кружит меня, и я ловлю на себе ледяной взгляд Бетт. Рядом с ней женщина с острыми скулами, она смотрит на меня так же. Должно быть, ее мать, миссис Эбни. Вся моя радость тут же испаряется.

Замираю и поворачиваюсь. Рука тянется к шее – мне вдруг отчаянно хочется спрятать подвеску. Пытаюсь сосредоточиться на разговоре родителей с Алеком, но взгляды Эбни прожигают во мне дыру. Подбегает Уилл и крепко обнимает нас с Алеком. Но Алек слишком увлечен разговором с моим отцом, чтобы ответить другу, и тот выглядит обиженным.

Уилл отводит меня в сторону.

– Просто хотел проверить, как ты. Ну, после всего. С бабочками.

Он старается быть тактичным, но слезы все равно подступают к горлу. Как мне рассказать об этом отцу? Что вообще ему сказать? Правду? Уилл хватает стакан шампанского с подноса проходящего мимо официанта. Благодарю его и отвечаю:

– Все в прошлом.

Он дотрагивается до подвески на моей шее и бросает взгляд на Алека.

– Он ведь любит тебя, ты знаешь?

Я киваю. Уилл не смотрит на меня, когда произносит:

– Я люблю его так же, как он тебя.

От его признания мне становится ужасно грустно. Интересно, знает ли об этом Алек. Открываю рот, чтобы спросить, но не могу придумать как. Уилл замечает это по моему лицу, потому что снова дотрагивается до подвески, просит меня быть осторожной и уходит, не дожидаясь ответа.

К моим родителям подплывает Бетт. Внутренности от ужаса сводит. Вспоминаю, что рассказывал о ее матери Алек. Задерживаю дыхание, когда она проходит мимо.

– О, Джиджи, а кто это? – Мама указывает на Бетт и тянется к ней, дотрагивается до ее плеча.

– Мам, не надо!

Но уже поздно.

– Вы чудесно танцевали в «Щелкунчике», юная леди, – хвалит ее мама. – Я так и не успела поблагодарить вас после шоу. Знаю, прошло уже несколько месяцев, но я должна была это сказать.

– Что ж, спасибо, – вежливо отвечает Бетт, хлопая своими огромными голубыми глазами.

Алек переступает с ноги на ногу. Я кладу руку на ожерелье. Повисает неловкое молчание. Все здороваются с Бетт, и надо бы мне ее скорее представить, вот только…

– Мама, папа, тетя Лиа, это Бетт Эбни, – произношу наконец.

– Джиджи – одна из лучших танцовщиц здесь! – выпаливает Бетт, и они все расцветают. – Я так рада, что вы смогли приехать аж из Калифорнии.

Она кажется искренней, но на деле фальшивая, как пластиковая кукла.

– Мы бы ни за что такое не пропустили. – Папа снова меня обнимает.

– Ты похожа на балерину из музыкальной шкатулки. – Мама дотрагивается до руки Бетт и поворачивается к нам. – Не правда ли, похожа?

Бетт сжимает руку мамы в ответ и вообще ведет себя так, словно они давным-давно с ней знакомы. А мама только что назвала ее идеальной.

– Я так рада, что у тебя здесь появились друзья, Джиджи. – Мама целует меня в лоб. – Я так беспокоилась… А теперь знаю, что зря. Хотя прекратить я не смогу. Но у тебя есть Алек и… Можешь повторить свое имя, дорогая?

– Бетт, – ласково отвечает Бетт.

– Ах, да, точно! – Мама дотрагивается до моей щеки, а потом до ее. – Вы обе такие красивые.

Бетт смотрит на меня, и мы обмениваемся неловкими пародиями на улыбку.

41. Бетт

Я узнала эту подвеску и не могу сосредоточиться ни на чем другом. Мистер Лукас и его жена тоже ее узнали. Интересно, думаем ли мы об одном и том же – что на шее Джиджи она выглядит как-то не так. Она должна быть на моей шее, ближе к горлу, чем мой медальон, но на той же сверкающей серебряной антикварной нити.

Джиджи постоянно проводит пальцами по цепочке, туда и обратно. Нервничает. Девушка, которая нервничает, не должна быть прима-балериной. Как не должна быть рядом с Алеком, в семье Лукасов. Она занимает мое место, и это неправильно.

Я прощаюсь с ее родителями и подхожу к буфету, кипя от гнева. Мама идет за мной следом, я даже не успеваю ничего съесть. Адель еще не пришла. Элеанор не видно. Даже Джун нет. Только моя мать в черном платье и слепящих бриллиантовых сережках.

– Так и позволишь ей все у тебя забрать? – шипит она мне на ухо.

Сжимаю кулаки. Почему она не принесла цветов, не обняла меня, не пожелала удачи на завтрашней премьере? Почему думает не обо мне, а о Джиджи?

Смотрю в их сторону – идеальная счастливая семья. Они разговаривают с мистером К. Алек от Джиджи не отходит, словно он теперь ее часть, а не моя. С моей матерью он сегодня даже не заговорил.

Волосы у меня распущены, но одета я как балерина, а не как обычная смертная. Длинная белая юбка из тюля и расшитый лиф. На ключицах и плечах сияют блестки. Белоснежная кожа. Ни одной веснушки. Ни у кого нет таких же светлых волос, розовых губ, стати. Они хотят, чтобы я завидовала веснушкам Джиджи, ее темной коже и буйным волосам, но я вижу в зеркале идеальную балерину из музыкальной шкатулки: золотоволосую, длинноногую, в сверкающем тютю и в идеальном пируэте.

Я почти плачу, когда понимаю, что чувствую. Гордость. Даже мама Джиджи это заметила.

Вот поэтому мне нечего бояться, когда я перестаю слушать свою мать, мистера К. и голоса в своей голове. Крысята все еще останавливаются рядом со мной, тянут за руку, просят автографы и поцелуев в щеку. Все хотят быть как я. А не как она.

Наблюдаю, как Алек целует ей руку, и жалею, что проглотила таблетку. Я замечаю каждую деталь. Хочу растащить их и напомнить ему, что только я – достойная партия.

Нахожу тихий уголок и открываю медальон. Из кучки белых таблеток выуживаю бледно-голубую, овальную. Их две: одна из маминого тайника, а вторая – подарок от дилера.

Алек отходит от Джиджи и приближается к мачехе и отцу. Похоже, они спорят. Родители Джиджи ушли. Интересно, представили ли их вообще Лукасам? Воображаю, как мачеха Алека бледно улыбается миссис Стюарт, ее хипповскому платью и манерам. О, мачехе всегда будем нравиться мы с мамой, а Джиджи, конечно, нет.

В прошлом году мы с Алеком были центром весенней вечеринки. Выступили на ней, показали несколько сложных поддержек и поворотов, просто чтобы развлечь толпу.

Проглатываю еще шампанского и стараюсь не думать, сколько в нем калорий. Может, если я подожду, Алек устанет от нее. Ведь между нами такая огромная разница. Однажды она перестанет быть чем-то новым и будоражащим, странным и таинственным, а я навсегда останусь девушкой из музыкальной шкатулки. Девушкой, которая знает его целую вечность. И Джиджи этого не изменит.

Мать отходит, чтобы поговорить с Морки, и ко мне тут же подплывает Анри. Он не здоровается – просто льнет ко мне. Чувствую его дыхание на волосах и его ярость. Сильные пальцы ложатся мне на бедро. Настоящий хищник.

– Да что с тобой не так? – поворачиваюсь к нему. – Отвали уже!

– Тебе стоит лучше относиться к людям, – предупреждает Анри.

Я игнорирую его и направляюсь к сестре, которая только что вошла в зал со своими друзьями из труппы. Иду походкой балерины – тяну носок, выворачиваю ноги, голову держу высоко. Беру с подноса очередной бокал шампанского и запиваю таблетку. Нужно привести себя в порядок. Я ведь Бетт Эбни – целеустремленная, волевая и успешная. Девушка, у которой все получается.

Сегодняшний вечер будет удачным. Его запомнят. Он все изменит. Я об этом позабочусь.

42. Джун

Я узнаю ее по тому, как она стучит в дверь моей комнаты – быстро, легонько, почти агрессивно.

Бетт.

– Час настал.

Она одета во что-то бесконечно крутое и серебристое, в руке у нее другое платье. По идее, перед премьерой мы должны отдыхать.

– Мы идем гулять. – Она осуждающе смотрит на мою пижаму. – Как я и обещала.

Открываю рот, чтобы ей отказать, но она не дает мне такого шанса.

– Это традиция. Обязательная. Ты же знаешь. Все девочки из седьмой группы ходили. И мы должны.

Поверить не могу, что она это всерьез – про гулянку. И про традиции. В смятении я оставляю дверь открытой и спотыкаюсь, пятясь назад. В коридоре девчонки обсуждают платье Бетт. Они хотели бы, чтобы она, подобно фее-крестной, появилась и в их комнатах. Пригласила с собой. А они бы закидали ее комплиментами.

– Я не… – начинаю я, но Бетт проходит мимо меня в комнату, не дожидаясь ответа.

Джиджи ушла еще раньше – с Алеком и своими родителями. Сказала, что увидимся с ней позже.

Я не хожу гулять. Это не мое. И все же через две минуты Бетт напяливает на меня платье, словно я ее маленькая кукла. Ненавижу себя за это, но какая-то часть меня этому рада. Нормальные девушки ведь только этим и занимаются: играют в переодевания, танцуют и немного сходят с ума. У них есть подруги, они делятся секретами и смеются, обсуждая мальчиков. Они – сестры, не по крови, но в данный момент, когда все остальное кажется нереальным. И сегодня – такой же нереальный день. Я чувствую это костьми. И для меня такое впервые.

– Сегодня он будет смотреть только на тебя.

Бетт накидывает на меня темно-сливовое платье. От нее пахнет алкоголем – зрачки расширены, глаза блестят.

– Кто? – спрашиваю я, не понимая, кого она имеет в виду.

Бетт на секунду замирает, а потом ловит мой взгляд.

– Да ладно. У тебя ведь есть кто-нибудь на примете? Пора тебе его заграбастать.

– Она мне не позволит, – произношу я, хотя я ведь никому не рассказывала про Джейхи. Ну, кроме Джиджи.

Бетт втирает мне в кожу какую-то косметику, накладывает тени и рисует стрелки у глаз. А потом продолжает:

– Ты должна понять, что дело не в ней. Дело в тебе.

Не знаю, говорит ли она о себе или обо мне, но звучит здраво.

В руках Бетт я чувствую себя уверенной: я становлюсь блестящей, милой и сексуальной. Бетт сотворила чудо: с этой безупречной кожей, таинственным взглядом и глубоким смехом я завоюю любого. Я никогда еще не была такой новой – и, может, никогда больше и не стану. Я – такая, какой меня хочет видеть Бетт, и сейчас меня это даже устраивает. Отражение в зеркале дает мне надежду, что такой меня захочет и Джейхи. Да и вообще любой парень.

Поправляю подол платья и любуюсь своим профилем. Все бывает впервые.

И вот мы уже в такси с Элеанор и Бетт, мчимся вниз по Вест-Сайдскому шоссе. Окна открыты, нас обдувает весенним ветром. Мы едем в район Митпэкинга, в какой-то клуб, где на входе стоит знакомый Бетт охранник.

Я слишком много выпила. Бетт протягивает мне еще одну маленькую бутылочку водки, но я отказываюсь. Пишу Джейхи. Может, он приедет, увидит меня такой и выберет наконец меня – на веки вечные. Может, он влюбится в новую Джун – яркую, прекрасную, снова легкую на подъем – без памяти. По-настоящему.

Вылезаем из такси, и охранник даже не спрашивает у нас документы. Я никогда не была в клубе, но таким его и представляла: музыка стучит прямо внутри меня, как сердце, толпа сжимает со всех сторон, и мы все двигаемся в унисон, как единый организм.

Встречаем остальных: Джиджи, Алека, Уилла… Всех. Кажется, что сегодня все прощено, и мы держимся вместе. Ради традиций. Я не задумываюсь о том, как выгляжу, просто двигаюсь вместе с музыкой. Уилл хватает меня за руку и начинает кружить, и это так похоже балет, что я отпускаю его руку.

– Спасибо, что никому не разболтала. Я такой параноик. Но все в порядке. Даже более чем.

Он наклоняется к самому моему уху и кричит. Киваю и стараюсь отойти. Он улыбается, а потом указывает в сторону бара и исчезает, чтобы принести напитки.

Джиджи, кажется, вдрызг. Она светится счастьем, а может, все дело в освещении: ее лицо в тени, а зубы сверкают, как маленькие жемчужинки. Она кружится, качается, смеется, и я повторяю ее движения, пододвигаюсь ближе. Мне тоже хорошо. Так делают все девчонки. Так делают друзья. Джиджи что-то кричит, но шум слишком сильный, и все ее слова в нем тонут. А потом она указывает на дверь, и я вижу их. Сей Джин и ее свиту. И Джейхи, смущенно топчущегося рядом.

И вся моя пьяная радость испаряется, словно уже наступило утро и я снова трезва и обо всем сожалею. Словно сегодня закончилось и наступило завтра.

Вот почему он так и не ответил на мои сообщения.

Уилл приносит напитки – неоново-зеленые, в пластиковых стаканах. Выпиваю свою порцию залпом, беру его за руку и льну к ней. Устраиваем настоящее шоу. Уилл удивлен, но потом он прослеживает мой взгляд и все понимает. И подыгрывает. Уилл, конечно, гей, но Джейхи же об этом не знает.

Пытаюсь снова раствориться в танце, забыть о том, что здесь Сей Джин и Джейхи, вернуть то, что чувствовала всего несколько мгновений назад. Но поздно. Я выжата как губка.

– Уборная! – кричу Уиллу, а потом начинаю протискиваться сквозь толпу.

Сей Джин с девочками располагаются на одной стороне танцпола. Они поглядывают на меня, когда я прохожу мимо.

В туалете очередь в милю длиной, заканчивается аж у бара. Смотрю на часы: два тридцать четыре ночи. Что я вообще здесь делаю? Это на меня непохоже. Это не я и никогда не буду я. Нужно просто вызвать такси и вернуться в общагу. Завтра премьера. Может, у Джиджи разболится голова, и она не сможет танцевать.

Нахожу лучший маршрут для отступления, а потом чувствую знакомое прикосновение к бедру, плечу, шее… Его пальцы задерживаются у линии роста волос, притягивают меня ближе, ближе.

– Привет, – горячо шепчет Джейхи. – Прости. – Крепко обнимает и целует. Прямо там, в клубе, на глазах миллионов людей. – Я по тебе скучал.

Целует еще раз. И еще. И еще. И я хочу утонуть в нем, в тех чувствах, которые он во мне пробуждает. Раствориться в ощущении, что в мире есть только мы.

Но я вырываюсь. К горлу подступает гнев, в глазах появляются слезы. Я никогда не плачу. И не заплачу сейчас.

– А я по тебе – нет, – выплевываю и протискиваюсь сквозь толпу к двери.

Джейхи идет за мной наружу. Я спотыкаюсь и почти падаю. Он меня ловит.

– Подожди, Джун. – Он держит меня за руку так, что мне не вырваться – не потому, что не могу, а потому, что не хочу. – Подожди, я пришел сюда за тобой.

– Да, как же! – кричу я, но никто даже не оглядывается. – Ты пришел с ней. В ней все дело.

Джейхи трясет головой. У него печальные глаза, а в них – осуждение. Это неправда. На самом деле он здесь ради меня. Даже если мне кажется иначе.

– Давай уйдем? – просит он, но уже тянет за собой.

Минуту спустя мы сидим на заднем сиденье его машины в одном из гаражей. Это старая тачка, его отец отвозил нас на ней в церковь, когда мы были детьми. Серебряная краска растеряла блеск, стала почти серой. Здесь тихо, словно мы в самом деле остались одни в целом мире, хотя клуб шумит всего в квартале отсюда.

Джейхи смотрит на свои руки, грубые, все в порезах от работы с ножами. Выглядит ужасно усталым. Ищет слова, которые смогли бы все исправить, беспокоится, что уже поздно. И я вдруг начинаю рыдать. А он гладит меня по волосам, по лицу, шепчет, что все будет в порядке. Но ничего не будет в порядке. Потому что теперь я знаю.

– Я нашла своего отца, – выдавливаю сквозь слезы, мне нужно кому-нибудь все рассказать. – Но я ему не нужна. Я никому не нужна.

Я не даю ему произнести банальное «ты нужна мне». И когда он наконец-то поворачивается ко мне и открывает рот, чтобы заполнить тишину необходимыми словами, я целую его. Просто чтобы вернуться в тихое, безопасное место. Но на этот раз оно не так уж и безопасно. Пришло время окончательных решений. Сейчас или никогда. И каждая частичка меня твердит, что пора сдаться, сказать уже «да», оставить прошлое в прошлом и создать новое, яркое будущее. Бетт сказала правду: пора сделать Джейхи моим. Чтобы и в моей жизни наконец появилось что-то реальное.

43. Джиджи

Диджей крутит хип-хоп, и я не могу перестать двигаться.

Никакого балета. Только дикие, незапланированные движения. Позиции, которые Морки бы возненавидела. Движения, от которых мистер К. бы хмурился.

Мы танцуем группой, смеемся в унисон. Бетт улыбается. И даже Джун, которая вроде бы сначала ушла, вернулась и расслабилась. Ее лицо светится от счастья. И я действительно чувствую себя лучше. Как и обещал Алек.

Он отошел к бару за напитками. Жду его возвращения, и пол дрожит подо мной, перекатывается, как волны. Свет разливается по нему, и кажется – там, внизу, кто-то запер радугу.

Тянусь руками и ногами изо всех сил. Комната кружится. Мой браслет переливается всеми цветами, и я не могу понять, это и вправду так или дело в освещении. Наконец-то я надела что-то кроме монитора.

Я выпила слишком много шампанского и бог еще знает чего – больше алкоголя, чем пила за всю свою жизнь. Больше алкоголя, чем мы выпили с Эллой там, дома, на пляже, на ее шестнадцатилетие.

Я парю и чувствую себя замечательно. Вот бы у меня было собственное облако. Смеюсь, пока комната кружится, словно в урагане. Чувствую, как вращается под ногами земля и как я вращаюсь вместе с ней. Я снова превратилась в обычного подростка. Или мне все это только кажется?

– Мир?! – слышу я сквозь музыку.

Бетт протягивает мне бокал, на ободке кусочек ананаса.

– Что это?

– Специальная доставка. – Бетт тоже уже пьяна.

Смеюсь.

– Нет, правда, что?

– Серьезно. Это название напитка. – Она вкладывает бокал мне в руку. – Прости за то, что я творила в этом году. Я была не права.

Не знаю, что и ответить. Что она задумала?

– Это не я подложила осколки зеркала тебе в туфлю. Не я. – Бетт поднимает руки, как преступники в фильмах. Спотыкается, и я ловлю ее за запястье. – И я не убивала твоих бабочек.

– Хорошо… – протягиваю, все еще теряясь.

– Начнем все заново? – Она поднимает свой стакан.

Я замираю, а потом чокаюсь, и мы пьем.

Возвращается Алек. Мы танцуем и кружимся до тех пор, пока я не перестаю чувствовать своих ног. Он притягивает меня к себе, прижимается лицом к моей шее. На мгновение замирает, а потом начинает меня целовать. Я задыхаюсь от его близости и выпитого алкоголя. Оттого, что язык Алека ласкает мне ухо. И от жара наших тел.

– Я слышу, как бьется твое сердце. Ты в порядке?

– Мне хорошо, – отвечаю, едва узнавая собственный голос.

Он страстно целует меня в губы. Крепко его обнимаю. Алек шумно вдыхает, когда притягивает меня ближе. Мы оказываемся в темном углу, его руки шарят под моим платьем. Я смотрю только на него, но чувствую, что за мной наблюдает кто-то еще. Наверное, Бетт. Пусть говорит что хочет, но она вряд ли готова так просто зарыть топор войны. Но, когда я поднимаю взгляд, то понимаю, что за нами наблюдает Уилл. И Анри.

Мне все равно. Пусть смотрят. Пусть завидуют.

Мы прерываемся, чтобы перевести дыхание, и не можем перестать улыбаться. Алек снова целует меня, и я раскрываюсь перед ним. Он раздвигает мне ноги рукой и губы – языком. Мне нравится чувствовать на себе его вес. Я снова в безопасности.

Теряю счет времени, а потом нас прерывает Уилл:

– Пора уходить, неразлучники. Коменданты нас замели. Рвут и мечут. Мне уже десять раз звонили. И сюда едет мистер К.

Мы выбегаем на улицу. Алек впереди, я – следом. Кто-то кладет руку мне на плечо, и я поднимаю взгляд. В глазах двоится, но это точно Уилл.

– Приве-е-ет. – Я хочу поблагодарить его за то, что он нас предупредил. Но меня зовет Алек, и я стараюсь его догнать.

Поскальзываюсь на тротуаре, хотя должна бы уметь ходить по улицам, раз научилась стоять на цыпочках. Не могу перестать смеяться. Мы все натыкаемся друг на друга, представляем сердитое лицо мистера К. От чувства опасности (или алкоголя) у меня кружится голова.

Джун, снова вытянутая как струна, но все же более мягкая, чем всегда, улыбается мне. Она идет рядом с Джейхи. Сей Джин провожает их злым взглядом. Интересно, что там у них произошло. Мы с Бетт смеемся над глупой шуткой Уилла, которую он только что нам рассказал.

Готовлюсь перейти дорогу. Каблук подламывается на брусчатке. Чувствую ладони на своей спине и падаю вперед.

Зрение пропадает. Неровный стук сердца в груди стихает. Улица выключается.

44. Бетт

Кажется, что мы за сценой перед репетицией в костюмах – улица полнится криками, собирается толпа. Глаза колют слезы. Мир кажется нечетким. Я замерла на месте: двигаться трудно, словно я под водой. Я что, тону?

Где же Алек, когда он так нужен?

Джиджи лежит на земле перед желтым такси. Одна нога странно подвернута, вторая вся в крови. Она не шевелится. Водитель нервничает, плачет, где-то неподалеку воют сирены – все ближе и ближе. Пячусь назад и чуть не падаю на тротуар рядом с Уиллом, который в ужасе прижал ладонь ко рту.

– Где носит Алека? – выговариваю я с нажимом.

– Что… случилось? – Уилл дрожит.

Сирены совсем близко, в каком-то квартале от нас.

– Где Алек? – повторяю я.

Уилл смотрит на меня – очень долго, – и на его лице сменяют друг друга куча эмоций. Он молчит, не отводит взгляд, ищет свой внезапно пропавший голос. Он словно примерз к месту.

– Я не могу найти Алека. – Прошла минута, и я надеюсь, что на этот раз Уилл меня услышал.

– Алек! – кричит Уилл, вернувшись наконец к жизни. Он знает, что делать.

Мы бежим сквозь толпу мимо зевак. Все сплетается в единую картину, мозаику рук и ног.

– Уилл!

Поворачиваю голову в ту сторону, откуда доносится крик Алека.

– Джиджи шла сразу за мной, – говорит он. По его лицу все понятно: голубые глаза подернуты дымкой. Он опускается прямо на тротуар.

– Где ты был? – повышаю голос.

– Бетт, оставь его, – подает голос Уилл.

Но я хочу, чтобы Алек подсказал мне, что делать. Как выяснить, что произошло.

– Я не могу объяснить… – Алек чего-то не договаривает.

– Что случилось? – подхожу к Алеку ближе, но он словно не замечает меня. – Мы стояли у…

Медики из скорой окружили Джиджи. Полицейские разгоняют толпу. Они начинают задавать вопросы. Я пытаюсь затеряться среди людей и отхожу подальше от дороги. Нахожу Элеанор, она плачет.

– Боже, – выдыхает она, завидев меня. – Куда ты делась?

Она волновалась. Обнимает меня, прижимает к себе. И я знаю, что могу ей довериться. Элеанор – все та же девочка, которую я встретила, когда мне было шесть. Моя лучшая подруга. Я пытаюсь унять дрожь.

Все произошло так быстро. Сцена вновь и вновь прокручивается в голове, как дурная пародия на балет: помню, кто где стоял, помню какофонию автомобильных сигналов и неровные камни мостовой. В этом нет никакого смысла. Мы же заключили мир. Мы тусовались все вместе. Я ее и пальцем не тронула… Ведь так?

– Прошу, скажи им, что я была рядом с тобой. Пожалуйста. Мне кажется, они обвинят во всем меня.

Я начинаю плакать, уткнувшись в плечо Элеанор. Она не отвечает, просто гладит меня по спине. Может, скоро все придет в норму. А потом Элеанор шепчет:

– Я была на другой стороне улицы, Бетт. А ты была рядом с Джиджи. Вместе с Уиллом и Джун.

Я так резко поднимаю голову, словно меня ударило током. Вижу, как Алек разговаривает с полицией. Мне ужасно хочется сбежать, но я держусь. Так сильно стискиваю руку Элеанор, что она вскрикивает. Мне нужно, чтобы она была моим якорем. Как и всегда. Иначе меня унесет.

– Мне больно, – шипит Элеанор, но я не отпускаю.

Я следующая. Меня спросят следующей. Озираюсь в поисках магазина поблизости, в котором смогу скрыться. Полиция будет задавать мне вопросы о девочке, которая была моим врагом весь год. И всем об этом известно. Но я не могу выбраться из толпы, потому что кто-то перекрывает мне путь к отступлению.

– Приветик.

Это Анри, и он не плачет. Не дрожит. Даже не выглядит грустным. Не прячет лицо в руках. Он улыбается.

– Куда это ты собралась? Полиция захочет поговорить с каждым из нас.

Анри страшен в синем и красном свете мигалок. Его глаза мерцают.

Ко мне подходят копы. Открываю рот, но не издаю ни звука. Впервые в жизни хочу позвонить матери.

– Где вы стояли? – спрашивают меня уже в четвертый раз.

А я не могу ответить.

Элеанор стискивает мне пальцы:

– Бетт, говори же.

Анри поднимает руку – словно он не на полицейском допросе, а на уроке английского – и произносит:

– Офицер, я видел, как Бетт Эбни толкнула эту девушку.

45. Джун

Мы все двигаемся как во сне. Наблюдаю за тем, как медики завозят Джиджи в скорую. Она привязана к каталке, шею обхватывает корсет. Ее прекрасное личико, длинные руки, идеальные стопы – все уничтожено. Меня закидали вопросами, а я только и могу, что пожимать плечами. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Чуть приоткрываю рот. Медленно моргаю. Прикладываю ко лбу руку, словно смогу вот так просто смахнуть головную боль.

Меня почти здесь нет.

Бетт рыдает. Это не злые слезы. И не горькие. Это слезы маленькой девочки. Печальные слезы. Неожиданно, после всей той желчи в голосе. Я хочу подойти к ней, чтобы погладить по руке или еще как утешить, но ведь она все еще Бетт. Недостижимая и непредсказуемая. А я все еще Джун. Пусть даже в узком платье и ярком макияже. Не то чтобы что-то в самом деле изменилось.

Бетт верещит:

– Я ее не трогала!

И полицейские отводят ее в сторону.

Все, кроме Уилла, так и замерли на месте. Бетт и Алек обмениваются убийственными взглядами. А я не знаю, что делать и куда идти, и потому просто опускаюсь на тротуар и пытаюсь прочувствовать, что только что произошло. Пытаюсь вспомнить, кто где стоял.

Я вышла из клуба последней. Анри – первым. Бетт, Джиджи, Алек и Элеанор шли вместе. И Уилл, кажется, тоже. Закрываю глаза. Не могу сосредоточиться. Не могу выстроить все в правильном порядке.

Словно из ниоткуда появляются родители Джиджи и ее тетя Лиа. Они плачут и смотрят нам в глаза в поисках ответов. А у нас их нет.

Несколько танцоров кладут руки на плечо миссис Стюарт, но остальные просто смотрят в землю и тоже плачут. Джиджи – вылитая мать. У нее такая же копна кудрявых волос, похожая на львиную гриву, несколько веснушек, добрые глаза и улыбка, полная заботы. Отец Джиджи пялится в пространство.

Прямо перед мной проходит мистер К. Я даже не знала, что он уже здесь, но на улице продолжают появляться люди, которых никак не ожидаешь здесь увидеть. Совсем как во сне. Вне контекста.

На мистере К. какой-то нелепый халат, волосы взлохмачены, словно он только что выскочил из постели. В его голосе – паника. Мир стал каким-то неправильным.

– Садитесь все в такси, – приказывает мистер К. – Живо!

Но в его словах нет силы. И впервые за все время существования нашей школы никто его не слушает.

46. Бетт

Мне кажется, что я вот-вот грохнусь в обморок. Хожу кругами и стараюсь не заснуть: мне нельзя отсюда уйти, скоро вернется полицейский. Я жду часа, когда нагрянет тяжелая кавалерия. Мистер К. и родители Джиджи.

От Алека сбежать не удается. Его рука на моем плече – наконец-то, то единственное, о чем я мечтала! Он обнимает меня и целует в макушку. Сдавливает меня так, что я не могу вздохнуть. Я бы могла утонуть в его объятиях.

– Ты дрожишь.

– Я этого не делала. Клянусь.

Поднимаю на него взгляд. Наши голубые глаза встречаются. Мы не смотрели так друг на друга уже несколько месяцев.

– Я знаю, – произносит Алек осторожно, словно точно знает, как все произошло. – Но кто-то же сделал.

47. Джун

Вокруг меня смыкается толпа. Подходят родители Джиджи. Копы наседают с вопросами.

Я уговорила столько шампанского, что меня вырвало всем съеденным и выпитым. И у меня больше нет соседки по комнате. Во рту неприятный привкус, в глазах вьются мушки. Теряю сознание.

В любой другой день никто бы и не заметил. Максимум медсестра Конни прочитала бы мне лекцию. Но сегодня вокруг куча медицинских приборов, Джиджи уже увезли, и все сразу набрасываются на меня. Прихожу в себя через секунду: рядом медик, жует жвачку прямо мне в лицо и задает вопросы. Я дрожу от его прикосновений.

Он проверяет мой пульс, а потом слушает сердце стетоскопом.

– Прекратите, – сопротивляюсь.

– Тебе нехорошо. Не вставай.

– Я в порядке. – Продолжаю вырываться, но он не отпускает.

– У тебя такое низкое кровяное давление, что я удивлен, что ты вообще стоишь. Расскажи об этом учителям. Поговори со школьной медсестрой.

Мистер К. прерывает его и провожает меня в одно из такси.

Мы возвращаемся в училище, но расходиться по комнатам нам не разрешают. Вместо этого я сижу в его офисе вместе с мистером Лукасом, Морки и двумя мрачными детективами. Они задают одни и те же вопросы, снова и снова. Как это случилось. Кто стоял рядом с Джиджи. Что они делали. Вы пили? Принимали наркотики? Были ли у нее враги? У кого-нибудь был мотив?

Они спрашивают меня о бабочках, об осколках в ее туфле, о послании на зеркале и мертвых тараканах в коробке. Собирают доказательства, чтобы все на кого-то повесить. Забрасывают меня вопросами, и, кажется, я даже что-то отвечаю, а потом я хлюпаю носом и рыдаю. Есть ли какой-то смысл в моих словах?

Распахивается дверь, и все затыкаются. На пороге стоит моя мама. Она злится. Лицо у нее все в красных пятнах, на ней пижама и халат, словно она прибежала сюда, как только узнала о происшествии. Мне больно и грустно, и все же я рада, что ей не наплевать. Что я важна для нее – настолько, чтобы пожертвовать иллюзией идеального мира, которую так тщательно строила. К тому же мать впервые лет за десять вошла в это здание.

Она замирает, словно ее ударили. Они с мистером Лукасом пялятся друг на друга. Все в комнате ждут, что она скажет. Ждут эмоционального взрыва.

– Мэм? – нарушает тишину один из детективов.

– Моей дочери давно пора спать. Позже зададите ей свои вопросы, – объявляет она всем присутствующим, но смотрит прямо на мистера Лукаса, от лица которого отлила вся кровь, словно он призрак увидел.

– Доминик, ты меня слышал? – Мама тычет в него пальцем. – Она упала в обморок. Тебе совсем, что ли, все равно?

Другой детектив пытается ее утихомирить.

Мои родители – можно ли их так назвать? – продолжают буравить друг друга взглядами. Вероятность того, что он мой отец, очень высока. Мистер Лукас – тот, в кого влюбилась мама. Он был ее партнером по танцам. Он бросил ее и меня еще до моего рождения. Решил не обращать внимания на свою плоть и кровь все эти годы – даже сейчас, когда я так близко, что на меня падает кусочек его тени.

Мама задает квадриллион вопросов:

– Почему ее сюда привели? Разве она что-то сделала с Джиджи? Зачем бы ей желать ей смерти?

Мистер Лукас хранит мрачное молчание, пока моя мать пылит, и я думаю, как бы ее унять.

– Я… м-м-м…

Мне хочется сказать, что я не желаю Джиджи смерти, я просто хочу, чтобы она исчезла, но это не самое лучшее решение. Мне вообще лучше молчать, так что быстренько затыкаюсь. И не могу сосредоточиться на разговоре.

– Да как вы смеете вообще вплетать во все это мою дочь? – Мама прожигает мистера Лукаса взглядом. – Я забираю ее из этой проклятой школы. Ей здесь не место.

Это возвращает меня в реальность. Такого я допустить не могу. Только не так. Но вдруг поднимается мистер К., просит маму сесть, извиняется и говорит, что они делают все возможное для сотрудничества с властями.

– Это ведь вопрос жизни и смерти. – Его голос звучит раздражающе надрывно.

И все, что я хотела сказать, исчезает в окружающем хаосе. Я вдруг поняла, что Джиджи в самом деле может умереть. Но, к моему удивлению, первая мысль в моей голове после этого – вовсе не грусть, не гнев и не страх, а кое-что совсем другое.

Я смогу танцевать Жизель.

48. Бетт

– Бетт?

Мистер К. зовет меня по имени, но кажется, словно мы оба под водой, и я плохо его слышу.

– Да?

Пытаюсь подняться со стула. Он придерживает меня за руку.

– Твоя очередь. – Мистер К. ведет меня к офису. – Пришла твоя мать. Мы позвонили всем родителям, и она настояла на том, чтобы присутствовать при даче показаний.

Стою в первой позиции и не могу пошевелиться. Мистер К. машет пальцами, словно я его собачка и должна тут же побежать следом, но я застыла спиной к окну и лицом ко всем одноклассникам. К сожалению.

Кажется, прошло несколько дней, но на самом деле – всего час.

«ПРИДИ УЖЕ в СЕБЯ!» – кричит голос в моей голове, и я вытягиваю руки и иду вперед. Вскидываю подбородок.

Мистер К. шагает так широко и быстро, что мне приходится почти бежать, чтобы поспевать за ним.

– Можно заглянуть в туалет? – спрашиваю я прямо перед дверью в его офис.

Он вздыхает в ответ. Останавливается, но не поворачивается ко мне. Это его молчаливое, вымученное разрешение.

Мне. Конец.

Бросаю пригоршни воды в лицо, чтобы хоть как-то разбудить свои полуоформившиеся мысли. Я должна быть готова к тому, что ждет меня за дверью. Особенно к моей матери. И обвинениям в том, что это именно я толкнула Джиджи под такси.

Мистер К. придерживает дверь открытой. У матери красные глаза, но в остальном она выглядит превосходно. На ней все еще платье с вечеринки. На губах – следы вина, значит, она пила перед сном. У полицейского в руках ужасная желтая папка.

Сажусь рядом с матерью, и она тут же начинает плакать. И это странно, потому что моя мама не плачет. Вообще. Она не плакала даже тогда, когда ушел отец. И когда Адель предложили место в Американской балетной труппе.

– Расскажи полицейскому о том, что сегодня случилось, Бетт.

Мистер К. не смотрит на меня. Он разговаривает со стеной, так на ней сосредоточен, что можно подумать, будто там в самом деле мое лицо.

– Да, Бетт. Меня зовут Джейсон Гамильтон. – Офицер потирает свои темные усы. – Расскажи, как все было.

– Джиджи много выпила. Мы танцевали всю ночь. Я думаю… думаю, она поскользнулась.

– А ты сама пила?

– Да, мы все пили. Но она очень много выпила, понимаете?

– Твои одноклассники сказали, что ты не особенно жаловала Жизель Стюарт.

– Боже, – шепчет мама, словно слышит все это впервые.

Поднимаю на нее взгляд – не хочу пропустить шоу. Я не рада тому, что она плачет, но удивлена, что именно из-за меня. И из-за Джиджи.

– Кто именно?

Офицер сверяется со своими записями.

– Я не могу точно сказать. Но многие утверждают, что ты держала на нее обиду.

Мне стыдно, и я знаю, что мой жуткий розовый румянец не спадет еще долго. Лишь бы не сжимать кулаки. Не показывать, как я зла, – из-за этого я точно попаду в неприятности. Меня пытаются подставить. А полицейский загоняет меня в ловушку.

– Я ее не толкала, – выпаливаю.

Мне так жарко, что я готова упасть в обморок. Никто не двигается.

– Никто и не утверждает, что ее толкнули, Бетт. Но если ты в самом деле это сделала, лучше признайся сразу.

– Джиджи может умереть. Ты ведь понимаешь это, Бетт? – Глаза мистера К. словно научились лазеры метать.

Открываю рот, чтобы оправдаться…

– Ты знаешь, что такое домогательства? – спрашивает офицер Гамильтон.

Мистер К. достает с полки книгу и кладет мне на колени. Мне страшно опустить взгляд.

– Посмотри же.

– Но… но… – начинаю я.

Мама неловко переминается рядом.

– Бетт!

Мистер К. произносит мое имя так, словно потерял всякое терпение. Словно я какая-то странная, совершенно дурная новенькая. Словно он не учил меня целую вечность.

Я открываю словарь на букве «Д» и ищу нужное слово.

– Читай.

Давлюсь словами:

– Домогаться означает «оказывать агрессивное давление» или «предпринимать мелкие атаки на врага».

Тишина растягивается на целую тысячу лет.

– Бетт, мы уходим, – говорит мама и протягивает полицейскому визитку. – Ни слова больше. Офицер Гамильтон, правильно? Если хотите продолжить разговор с моей дочерью, можете связаться с нашим семейным адвокатом. Мы всегда были хорошими друзьями Американской балетной школы и труппы. Сейчас строится новое здание, и площадь имени Розы Эбни никогда не выглядела лучше. Мы не позволим с нами так обращаться.

Мистер К. ухмыляется, глядя на мою мать. И я чувствую, что она только что поставила на моей судьбе жирный крест. Он снова смотрит в стену, и лицо его стороннему наблюдателю покажется спокойным. Но я его знаю. Мистер К. сдерживает улыбку. Ему смешно оттого, как не вовремя и нелепо мама помахала перед всеми своим влиянием. Она только что выдала им все карты: меня можно обвинять в чем угодно. И не важно, справедливо или нет.

49. Джиджи

Осматриваю комнату: стерильные белые стены, букеты цветов, воздушные шары и корзинки с подарками. Я вижу все как в калейдоскопе – тысячами мелких кусочков. Глаза болят – я давно их не открывала. На потолке гудят лампы. Левая нога парит надо мной, подвешенная на перевязи. Понятия не имею, где нахожусь.

Пытаюсь пошевелиться, но тело не слушается, словно я лежала без движения тысячу лет. Руки в порезах и синяках. Левое бедро перехвачено бандажом. Прищепка на пальце тянется к огромному монитору. На груди – куча электродов. В тишине равномерно пикает аппарат.

– Мама? Папа? Тетя Лиа? – шепчу, все еще не понимая, где и когда я нахожусь. Голос обдирает горло, и я кашляю.

Никто не отвечает. Зажмуриваюсь. Начинаю вспоминать – вспышками.

Весенняя вечеринка.

Клуб.

Танец с Алеком.

Брусчатка.

Тротуар.

Толчок сзади.

Последнее воспоминание причиняет боль. В меня врезается такси. От одной мысли тело горит огнем.

– Мама? – пробую еще раз.

В глазах слезы, я даже не могу как следует осмотреть комнату. Ищу кнопку на левой стороне кровати. Что угодно, что подаст сигнал за пределы палаты. Надеюсь, кто-нибудь ответит.

Слышу чьи-то шаги. Поворачиваю голову влево и пытаюсь вытереть слезы.

Это Уилл – подходит все ближе и ближе.

– Что случилось? Где мои родители?

– Снаружи, говорят с доктором. Я просто… – Уилл опускается на кровать. Его сотрясает от рыданий. – Джиджи, мне так жаль. – У него потекла тушь. – Я…

– Это была Бетт, так ведь?

Уилл выглядит удивленным, но потом кивает головой. Тушь оставляет на его лице черные следы.

Монитор начинает пиликать громче – я пытаюсь выбраться из постели. Чувствую, как растягиваются швы, когда я приподнимаюсь с места. Очень больно. Не могу даже пальцами пошевелить. Не могу вытащить ногу.

Я не смогу уйти. Но смогу ли вообще стоять?

А танцевать?

– Она говорила, что что-то планирует. – Уилл плачет. – Что-то крупное. Ее пока не арестовали, но им следовало бы.

Мне все равно, что там с ней сделают копы. Этого все равно будет недостаточно. Но я знаю одно: я все должна сделать сама.

– Бетт за все заплатит, – обещаю я в пустоту.

50. Джун

Он наконец настал – момент, которого я ждала все шестнадцать лет своей жизни. Он вытащит меня из вечного середнячка и поднимет над горизонтом, сделает меня следующей примой на все времена, вознесет так высоко, как я и не думала подняться.

Премьеру перенесли на неделю позже, и да, Джиджи пришлось нелегко, и только потому я здесь. Но мистер К. сказал, что шоу должно продолжаться. И так дублерша вышла на свет. Наконец-то.

Не обманывайтесь: ради этого момента я боролась долго и упорно, проливала кровь, пот и слезы. Так что я его заслужила.

Жду за кулисами, пока Элеанор купается в громе аплодисментов после исполнения второго соло за вечер. Она танцевала за Бетт в первом акте и за себя – во втором. Элеанор, несомненно, – звезда сегодняшнего вечера. Но меня она не затмит.

Чувствую на плечах эфемерную тяжесть света софитов. Кордебалет заканчивает танец вилис: повороты рук и ног, каждый прыжок в синхроне. И на мгновение музыка, зрители и весь мир затихают, когда на сцену выхожу я. Алек мечется по кладбищу. Кладет цветы на мою могилу. Я вылетаю в центр.

Там всегда было мое законное место. Я вся в белом и с выбеленной кожей – на первый взгляд вы и не поймете, что на самом деле я не очень соответствую «белому» балету.

Я – Жизель. Я призрак. Но меня все видят. В зале раздаются удивленные вздохи.

Мы с Алеком находим друг друга. Он держит мои руки в своих, и мы разворачиваемся. Я касаюсь его лица. Притворяюсь, что целую его на прощание, постановочный поцелуй без касания, – потому что он вернется в мир живых, а я – в могилу. Движения скованные, механические, им не хватает грациозности и легкости. Это еще хуже, чем я ожидала: в отзывах наверняка напишут, что между нами нет никакой химии, но они просто не знают всей картины. Никто не знает.

Аплодисменты гремят, когда я упархиваю прочь со сцены, а Алек снова преклоняет колено у моей могилы. Потом я возвращаюсь и беру его за руку. Мы кланяемся, и я стараюсь запомнить этот последний миг своего триумфа во всех мелочах. Я должна бы купаться в блеске, зная, что достигла вершины.

Но получается только думать о тех, кто сидит в зале. Например, о моей матери, которая предпочла бы видеть меня мертвой, а не на сцене. Но это ничего. Сегодня я не одна. Джейхи тоже здесь – вместе со своими отцом и бабушкой. Джейхи, который наконец-то показал, что меня можно любить, и не важно, в центре сцены я или нет. И от осознания этого я улыбаюсь. Он в зале, сидит такой гордый, с глупой улыбкой на лице. Посылаю ему воздушный поцелуй – я его не вижу, но мне достаточно знать, что он там.

Занавес падает. Мы уходим за кулисы. Собираемся все вместе, и занавес поднимается снова. Танцоры выходят на сцену группами на финальный поклон. Терпеливо жду, пока танцоры-солисты не вернутся на сцену. Элеанор выходит передо мной. Я семеню следом. Люди поднимаются с мест и аплодируют, а я кланяюсь до самого пола, как настоящая грациозная балерина.

Алек кружит меня, совсем как Джиджи после «Щелкунчика». Выходит дирижер и тоже делает поклон.

Потом я протягиваю руку и приглашаю на сцену мистера К. Он целует меня в обе щеки – как целовал каждую девушку, которая танцевала главное соло. Мистер К. кланяется залу – зал отвечает овациями. Мистер К. приглашает на сцену мистера Лукаса. Я сглатываю: кажется, каждый его шаг эхом отдается внутри меня.

Я не поднимаю глаз, но чувствую на себе взгляд своего отца: он берет меня за руку и впервые целует в щеку. Может быть, в этом мире он и звезда, сродни Солнцу, но для меня в нем нет тепла. Он лишь изображает гордость и радость. Наклоняется, начинает мне что-то шептать, а потом останавливается. Кожей чую, как мистера Лукаса разъедает секрет, который он так долго хранил. Может, совсем скоро этот секрет узнает весь мир.

Толпа переводит взгляд куда-то вправо. С той стороны на сцену медленно выходит фигура. Я ослепительно улыбаюсь в сторону камер, но остальные танцоры поворачиваются туда, а потом начинают аплодировать. На секунду я думаю, что это Бетт – золотой пучок, фарфоровая кожа, купающаяся в свете софитов. Но этого не может быть. Ее отправили домой, отстранили от занятий из-за всех тех ужасных вещей, которые она сотворила с Джиджи.

Когда я понимаю, кто это, мое сердце ухает вниз, в пустоту рядом с моим вечно пустым желудком. Кэсси Лукас. Конечно.

Мистер Лукас приглашает ее в центр, отворачивается от меня и целует уже ее щеки. Потом ее обнимает мистер К., улыбаясь во все тридцать два.

Глядя на ее улыбку и поклоны, я понимаю, что в балете всех подстерегают опасности. Радость от исполнения роли Жизели испаряется.

– Спасибо вам всем большое за то, что пришли. – Мистер К. обращается к зрителям. – Сегодня мы увидели невероятные результаты тяжелого труда и настоящий талант. Миру балета повезло, что скоро в него вольются столько прекрасных юных учеников. И я рад приветствовать еще одну замечательную балерину, одну из лучших танцовщиц академии, Кэсси Лукас, в наших рядах. Снова. Я счастлив, что она сегодня здесь, с нами!

Блеск голубого платья подчеркивает цвет ее глаз, сверкающих во вспышках фотокамер – здесь репортеры всех самых главных журналов о танцах. А ведь они должны бы бегать за мной, петь мне оды, обещать почести как новой восходящей звезде балета. Но они окружают ее, Кэсси, занявшую место в самом центре внимания. Мое место.

Благодарности

На обложке наши имена, но эта книга смогла появиться на книжных полках благодаря множеству хороших людей.

Во-первых, мы бы хотели поблагодарить нашего прозорливого и острого на язык агента, неповторимую Викторию Марини, за то, что была нашим проводником, адвокатом и настоящим героем. Наши балерины не увидели бы дневной свет без ее помощи.

Также хотим поблагодарить всю команду издательства ХарперТин – в особенности наших редакторов Эмилию Роудс, Дженнифер Клонски, Элис Жерман и Сару Лэндис. Спасибо за то, что так аккуратно обошлись с Бетт, Джун и Джиджи, и за вашу помощь в сюжетной хореографии.

И всех остальных членов команды ХарперТин, которые трудились над этой книгой: Мишель Таормин, Жона Говарда, Джину Риззо, Кристину Коланджело и Марту Шварц. Особые благодарности замечательному Дебу Шапиро, чей ум не перестает нас удивлять.

Наши поклоны читателям: Эрике Притцер, Кариссе Венне и Калебу Стюарту, чьи комментарии помогали нам улучшить черновики. И целое море благодарностей замечательным Алле Плоткин и Рене Адье, которые следили за точностью языка.

Спасибо Лизе Амовиц, Синтии Хензель, Кэти Джиордано, Кейт Милфорд, Пиппе Бэйлисс, Триш Эклунд, Хайди Аярбе, Линдси Эланд, Линде Буджински и Кристине Фол Лдонсонв. Ваша любовь, поддержка и вечная верность был жизненно важны для нашей книги и наших жизней.

Спасибо девочкам и мальчикам Кировской академии балета в Вашингтоне, DC, за их поддержку и за вдохновение. Немногим суждено увидеть ваш талант и великий вклад в балет, и Дониэль посчастливилось быть одной из них. Особенно мы хотим выделить взгляд изнутри, который предоставили наши читательницы-балерины, Энджи Ляо и Деанну Пирсон.

Это было долгое путешествие для нас двоих, и мы рады отпраздновать наш дебютный год с классом 2015-го и командами форума Бесстрашных Пятнадцатилеток – спасибо за то, что разделили с нами взлеты и падения, и за то, что не давали нам упасть с обрыва (раз эдак десять). Особая благодарность леди Бала Дебютанток: Эми Райхерт, Карме Браун, Коллин Оукли и Шелли Кинг. Было приятно пройти этот путь именно с вами.

Спасибо людям из Нью-Скула, особенно Луи Джарамилло, Кэрон Левис и Хетти Джонс. И, конечно, группе «Нужно больше книг с репрезентацией». В вас мы нашли свой народ.

Также нельзя не упомянуть героев программы «CAKE» – помощь Андреа Дэвис Пинкни, Калы МакКэффери, Эмили ван Бик и Филлис Са. Огромное спасибо команде «CAKE», прежней и нынешней: Визи Ким, Натали Бич, Зои Токушине, Керин Каллендер. И всем, кто поддерживал нас по пути: Гарлемской академии в Вилладж, команде «Mom.Me» и Кенту Лэйрду из MSN.

Ридди Парех, ты – лучший адвокат и друг, которого только могут пожедать две простые девчонки. Спасибо за твою верность, безграничную любовь и юмор. Ты совершенно волшебный.

Также мы не достигли бы успеха без наших семей, который верили в нас беспрестанно и ничего не просили взамен даже тогда, когда мы шли по неизвестным тропам.

Клану Клейтонов: моим родителям, Эдварду и Валери, которые всегда пополняли мои книжные полки и мой счет на аренду, когда я бежала вслед за безумной мечтой. Брэндону и Райли, которые вдохновляют меня до сих пор. Спасибо тете Ким Линкольн-Стюарт, дядю Гарольду Пиксу, Дону-Майклу Смиту, кузенам, тетушкам и дядюшкам за ваши добрые слова и бесконечную поддержку. И тем, кого уже нет с нами – папе, бабуше Эмме и бабушке Дотти, дяде Кенни Стюарту – за то, что освещаете путь. Также друзьям, которые тоже помогали: Жону Янгу, Ариане Остин, Карли Петроне, Шантель Эванс, Дженнифер Фоллс, Майкллу Хьюнгу, семье Пинкни, Майе Рок и Меган Ватсон. И, самое главное, – Соне Чайропотре, моей лучшей подруге, верно жене и самому ярому источнику поддержки. Спасибо, что отправилась со мной в это безумное путешествие.

Семье Соны: Чайрапотрам, моим родителям, Ниламу и Камал, которые потакали моим книжным привыячкам. Моим первым советникам, Мине и Тарун, которые тоже следуют за мечтой. Дилллонам, Ране и Пашауре, читателю и писателю, которые подарили мне любовь всей жизни, Навдипа, настоящего героя и лучшего болельщика.

Не могу не упомянуть моих дорогих Кайю и Шаияра, которые работали над книгой так же усердно, как и их мама. Я надеюсь писать книги, достойные вас двоих. Спасибо и тем, что был со мной все это время: Эрике Соутер, Навриту Жиллону, Пуже Чайрапотре, Майклу Зэму и, особенно, Дониэль Клейтон – моему соавтору, жене по работе, мастеру на все руки, другу, сестре. Лучшего партнера по преступлениям и писательству не найти.

Примечания

1

«Сильфида» – романтический балет в двух действиях Филиппо Тальони. – Примеч. ред.

2

Сильфиды – духи воздуха в средневековом фольклоре.

3

Pas de poisson (фр. буквально «движение рыбки») – прыжок в балете с одной ноги на другую, при котором ноги отбрасываются далеко назад. Танцовщица может выполнять прыжок с поддержкой партнера. – Здесь и далее, если не указано иное, примечания переводчика.

4

Так называли совсем юных танцоров, репетировавших под крышей Парижской оперы, за издаваемый ими характерный шорох. – Прим. ред.

5

Стиль Вагановой является продолжением и развитием традиций французской, итальянской и русской школ, разработан русской танцовщицей и педагогом Агриппиной Яковлевной Вагановой.

6

Михаил Барышников – советский и американский артист балета. – Примеч. ред.

7

Чапчхэ, в просторечии чапче, – корейская праздничная закуска на основе крахмалистой лапши. Бачу гук – корейский капустный суп.

8

Академический оценочный тест (англ. Scholastic Aptitude Test, Scholastic Assessment Test) – стандартизованный тест для приема в высшие учебные заведения в США.

9

Tutu (фр.) – то же, что балетная пачка с удлиненной воздушной юбкой. – Прим. ред.

10

Merde (фр.) – здесь: к дьволу.

11

Корейские пельмени.

12

Традиционное блюдо корейской кухни. В состав входят отварной белый рис, яйцо, тонко нарезанные различные свежие овощи, грибы, рыба, мясо и специи. Ингредиенты перемешиваются непосредственно перед едой.

13

Национальный праздник в Мексике, День победы над французами в битве при Пуэбле 5 мая 1862 г. – Прим. ред.

14

«Клепальщица Рози» (Rosie the Riveter) – картина американского художника и иллюстратора Нормана Роквелла (1943). Считается, что в основу ее положен плакат Дж. Ховарда Миллера «We Can Do It!», призывавший женщин на военные заводы взамен ушедших в армию мужчин. Голова женщины на плакате повязана платком. – Прим. ред.

15

Блюдо китайской кухни из теста с начинкой из мяса и овощей, реже только из мяса.

Content

Дониэль Клейтон, Сона Чарайпотра
Хрупкие создания

Кэсси

Акт первый. Осенний сезон

1. Бетт

2. Джиджи

3. Джун

4. Джиджи

5. Бетт

6. Джун

7. Джиджи

8. Бетт

9. Джун

10. Джиджи

11. Бетт

12. Джун

13. Джиджи

14. Бетт

15. Джун

16. Джиджи

17. Бетт

18. Джун

19. Джиджи

Акт второй. Весенний сезон

20. Бетт

21. Джун

22. Джиджи

23. Бетт

24. Джун

25. Джиджи

26. Бетт

27. Джун

28. Джиджи

29. Бетт

30. Джун

31. Джиджи

32. Бетт

33. Джун

34. Джиджи

35. Бетт

36. Джун

37. Джиджи

38. Бетт

39. Джун

40. Джиджи

41. Бетт

42. Джун

43. Джиджи

44. Бетт

45. Джун

46. Бетт

47. Джун

48. Бетт

49. Джиджи

50. Джун

Благодарности

Примечания