Арто Паасилинна

Тысяча Чертей пастора Хуусконена

Arto Paasilinna

Rovasti Huuskosen Petomainen Miespalvelija

© Arto Paasilinna,1995

© The Estate of Arto Paasilinna

© Силиванова В., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Первая часть. Медвежонок-сирота

Медвежья участь

– Дьявол ходит среди нас, как рыкающий лев!

Пастор Оскари Хуусконен обхватил руками края кафедры и опустил от напряжения взгляд. Под тяжестью своих грехов прихожане Нумменпяя вжались в церковные скамейки. Церковь была срублена из смолистых бревен и выкрашена снаружи в охристо-красный цвет, а изнутри – в серо-голубой, цвет неба. Алтарь и кафедра сверкали обшивкой из красной сосны. На передних рядах восседали самые важные лица прихода: советник по сельскому хозяйству Лаури Кааккури, владелец бетонного завода Онни Хаапала, генерал-майор Ханнес Ройконен, доктор Сеппо Сорьонен, аптекарь, учителя, инспектор строительных работ, начальник пожарной команды и… пасторша Саара Хуусконен – красивая и властная женщина, всегда относившаяся к необходимости слушать проповеди мужа со смущением.

– Но как только бич Божий полоснет дьявола по заднице, дьявол выпучит глаза и наложит в штаны!

Оратором пастор Хуусконен был пылким и, не в пример прочим нынешним священникам, свою паству не баловал. В трудные времена священник ей требовался жесткий – именно такой, как пастор Хуусконен.

Тем же утром в том же приходе медведица учила своих детенышей разным лесным премудростям. Жизнь вынуждала добывать пропитание ночью, когда жители этой варварской страны спали, а днем медведи могли дремать в темном ельнике. Зимовали они в берлоге, а летом бродили где вздумается, как любые другие свободные хищники.

Наступало лето. Бурая медведица пробудилась от зимней спячки на полтора месяца раньше. У нее было два медвежонка, самец и самка, мальчик и девочка; трогательные и милые, точно плюшевые игрушки, малыши родились прошлой зимой в укрытой снегом берлоге. Роды прошли совершенно гладко, без трудностей и осложнений. Акушерки медведицам не нужны, папы-медведи в родах не участвуют. Действо происходит в непроглядной темноте берлоги, и в то время как медвежата, эти крошечные клубочки, появляются на свет, мама даже не просыпается. Поначалу с малышами совсем несложно: им достаточно лишь присосаться к молоку.

Стояла светлая майская ночь. Три медведя шли вдоль пересекавшей приход Нумменпяя линии электропередачи: здесь густо росли береза, рябина и островками, в местах посуше, можжевельник с молодой елью. Нумменпяя соседствовал с приходами Самматти и Сомеро на северо-западе области Уусимаа, и линия электропередачи пересекала его по направлению от электростанции на севере к столице, поглощавшей больше всего электричества. В десяти километрах от села в густой и холмистой еловой чаще находилась берлога, и каждое лето медведица охотилась в этих землях, в том числе в окрестностях села, заваливая время от времени лося или оленя. Теперь же она учила медвежат добывать личинки муравьев. Добравшись до муравейника у линии электропередачи, она разворошила самый верх и показала, как надо осторожно копать, чтобы достигнуть слоя кишащих белых личинок. Оттуда лапа быстро отправляла лакомство в рот – надо было только следить, чтобы заодно туда не попало слишком много иголок и прочего мусора. Муравейники полагалось разорять рано на рассвете, когда муравьи-рабочие спали, а аккуратно уложенные личинки находились на глубине. Медвежата с увлечением ворочали землю и пробовали вкусности, которые им отрыла мама. Лучшие муравьи напоминали по вкусу лягушек и были не такими кислыми, как прошлогодняя клюква.

Когда трапеза подошла к концу, медведица сгребла землю обратно; она собиралась показать, что пришла не разрушить муравейник, а только добыть личинки, которые принадлежат медведям.

На вырубке медведица отодрала с пня кору и нашла мясистых белых червей, показавшихся медвежатам не менее вкусными, чем муравьиные личинки. Как-никак медведи с детства лакомки.

Утром они добрались до окрестностей деревни, где медведица привычным способом опустошила два пчелиных домика: она проделала в сетке достаточно большую дыру, пролезла с медвежатами в сад, повалила на землю пасечный улей и искусно вытащила соты, которые, несмотря на отпор пчел, вылизала дочиста. Пустые рамы, не ломая их, медведица откладывала подальше в сторону. Характер у нее не был ни злой, ни вспыльчивый.

Полакомившись медом, медведи продолжили идти вдоль линии электропередачи и дошли до самого села. Сразу залаяла сторожевая собака. Мама повелела медвежатам укрыться в корнях дерева и легла на землю сама, но, поскольку собака не унималась, медведица издала тихое предостерегающее рычание. Шерсть у дворняги встала дыбом, поджав хвост, та шмыгнула в будку, откуда высовывала только трусливый и влажный нос.

Мгновение – и медведица поднялась во весь рост, вытянула нос и принюхалась. Все действительно утихло. Она продолжила вместе с медвежатами путь. Возле трансформаторной будки стояло несколько домов, а у самого леса – хозяйственные постройки, которые составляли находившуюся в собственности коммандитного товарищества пивоварню Нумменпяя. В утреннем воздухе стоял будоражащий пивной смрад, устоять перед которым медведица не смогла. Она кружила вокруг сарая, пытаясь найтись вход, но все двери были на замке, и ей не оставалось ничего другого, кроме как вломиться внутрь: она навалилась всем своим весом на жестяную дверь, и та, потихоньку прогнувшись, поддалась. Обошлось почти без шума. Снова на мгновение медведица прислушалась, а потом шагнула вперед; медвежата скользнули следом.

В сарае царила темнота, но медведица на то и была лесным зверем, чтобы инстинкт быстро привел ее к контейнеру, где булькала пара сотен литров густого сусла. А пить уже хотелось! Бурлящее сусло медведица стала жадно лакать, а за мамой и медвежата, поднявшись на задние лапы, принялись тыкаться в него мордочками. Отфыркиваясь, они быстро вошли во вкус. Медведица напилась до отвала. Вот так находка! Между тем после внимательного осмотра кладовой обнаружились глубокие закрома с ячменным солодом, который медведи, загребая большими пригоршнями, с удовольствием поели. Наконец хмель взял свое. Вдруг стало очень весело: выпитое пиво ударило в голову, природная осторожность внезапно пропала, медвежата зашалили. Медведица, будучи старше и благоразумнее, воздержалась от буйства.

У медвежат начался понос, но на свете, конечно, достаточно места и для медвежьего дерьма. У мишек не было штанов, которые можно было бы испачкать, если события примут бурный оборот.

Нализавшись вволю, медведица шугнула медвежат и поманила за собой из пивоварни. Семейство вернулось к линии электропередачи немного передохнуть. Медведица была крупной и весила почти 150 килограммов, ее рост в холке составлял 80 сантиметров, мех отличался густотой, а скулы – пушистостью. Смотрелась она удивительной красавицей и у местных медведей пользовалась популярностью: в брачный сезон ей не приходилось прибегать ко всяким женским штучкам, чтобы привлекать внимание самцов, – их за ней и так волочилось достаточно.

Изрядно подвыпившему семейству вместо возвращения в родную чащу захотелось продолжить дерзкое шествие до трансформаторной будки. Там они наткнулись на дом Астрид Сахари, на заказ готовившей еду к торжествам. И снова до медведей донесся манящий аромат из амбара, где хранились готовые блюда; этот запах так и тянул к себе, и, несмотря на позднее время, медведица решила ворваться внутрь. Она привычно расшатала петли. Сладко потягивая носами воздух, медведи забрались в амбар, куда накануне вечером внесли десятки самых разных праздничных блюд: здесь был кисель, эскалопы, разнообразные соусы, жаркое по-карельски, картошка с маринованной селедкой, батоны, слоеные торты, салаты и брюква; так что голова у лесных гостей закружилась еще больше. Шерстяные носы окунулись в превосходный кисель, языки радостно лакали мясной соус и дрожащее желе, копченая баранья нога без долгих раздумий тоже была поглощена. Грандиозный многонедельный труд поварихи Астрид Сахари пошел насмарку. Все эти яства она приготовила к свадьбе: нынче должно было состояться венчание главного негодяя прихода, экскаваторщика Ханнеса Лоймукиви, и единственной дочери владельца бетонного завода Маркетты Хаапала – простоватой, но приятной и любящей женщины. Оба были членами прихода, обоим было за сорок. Онни Хаапала, отец невесты, обещал устроить пышную свадьбу, в приготовлениях к которой участвовала и Астрид Сахари. И вот – приготовленные ею блюда испортили, не моргнув глазом, захмелевшие медведи.

С церковной колокольни прихода Нумменпяя раздался звон, но медведей он не насторожил. Колокольный звон был им привычен: иногда зимой при крепком морозе его металлический звук приглушенно доносился и до берлоги. Медвежий опыт подсказывал, что гул божьих колоколов не сулит неприятностей.

Но развеселившиеся после первой в жизни попойки медвежата не удержались от шалостей и рычания: они сбросили на пол тарелки, и многие разлетелись вдребезги, а кастрюли из-под соусов закатили в углы. Повариха Астрид Сахари проснулась, накинула утренний халат и побежала проверить, что за шум доносится из амбара.

Святые Небеса! Амбар кишел медведями, и нос каждого был вымазан в киселе и сливках!

Повариха Астрид Сахари толкнула дверь метлой и принялась выгонять взломщиков. Здесь следует подчеркнуть, что Астрид была не робкого десятка: за свои пятьдесят лет она чего только не повидала, дважды побывала замужем, причем оба ее мужа были экскаваторщиками, обжорами и горькими пьяницами.

Астрид Сахари злорадно зарядила медведице по носу. Медвежата заскулили от страха, когда увидели, что на крыльце стоит повариха, разъяренно размахивая метлой, и спрятались за маму.

Медведица тоже разъярилась и поднялась на защиту медвежат. Она дернула прядь завитых волос Астрид с такой злостью, что метла выпала у старухи из рук, а сама она покатилась по ступенькам во двор. Затем медведица подтолкнула медвежат к растущему во дворе дереву. Воющие малыши проворно вскарабкались на пушистую елку. Повариха тоже воспользовалась ситуацией и с истошным воплем помчалась прочь. Она ринулась к забору трансформаторной будки, молясь, чтобы ворота были не заперты. Заперты они не были – спасибо детям. Маневр, однако, не позволил выиграть достаточно времени, потому что медведица погналась вслед за обидчицей. В этой трудной ситуации Астрид оставалось только забраться на двадцатиметровый железный высоковольтный столб.

Старуха наверх – и медведица наверх.

Вдруг церковные колокола издали похоронный гул. Некий дробильщик щебня Аарно Малинен умер полторы недели назад, и пастор Оскари Хуусконен произносил у его гроба такие слова:

– И возвратится прах в землю, чем он и был; а дух возвратился к Богу, который дал его.

Хуусконен подумал, что, возможно, именно в этом случае стоило бы сказать, что Малинен обратится не в прах, а в щебень, но формат литургии не допускал подобных вольностей.

Пускай Малинен и умер, однако на своем пути в преисподнюю он оказался не один. Спасаясь от медвежьей пасти, повариха Астрид Сахари в утреннем халате ловко забиралась на столб все выше и выше. Которое из двух зол меньшее – схватиться за высоковольтный провод или позволить кровожадному чудовищу выбить из нее дух здесь, между небом и землей? Она приняла решение. Следуя сугубо женской логике, Астрид Сахари схватилась обеими руками за провод. Тут же последовала мощная вспышка света: несчастная сначала прожарилась, словно ростбиф, снаружи, затем, как баранье жаркое, пропеклась изнутри, в конце концов, она застыла и ссохлась подобно рыбе на углях.

Защищавшую детенышей мать постигла не лучшая участь. Вонзив зубы в обугленную ногу поварихи, медведица получила, возможно, еще более страшный удар током: она почти мгновенно превратилась в жареное мясо – пушистая шерсть вспыхнула точно факел. Обугленная медвежья туша осталась болтаться в воздухе у высоковольтного столба, словно привязанная к трупу поварихи.

Из-за ужасного происшествия во всем приходе отключилось электричество, погас свет, и бывший искусственный осеменитель Юрьяна Тисури, находившийся в стационаре с подключенным аппаратом искусственной вентиляции легких, попал в весьма затруднительное положение. Больничный специалист не сумел запустить дизельный генератор для автономной выработки электричества, так что дыхание искусственного осеменителя Тисури пришлось поддерживать по старинке: изо рта в рот. Приятного в этом для медсестры было мало, если учесть, что Тисури всю жизнь жевал вонючий табак, а чистки зубов, особенно достигнув почтенного возраста, старательно избегал.

На елке неподалеку от трансформаторной будки два маленьких медвежонка скулили от страха. Бедняжки еще в полной мере не осознали, что остались сиротами.

Пастор Хуусконен венчает насильно

Церковь Нумменпяя срубили в XVII веке. Раньше, гласила молва, на ее месте стояла деревянная часовня, где летом и зимой во время больших праздников проводились службы силами священников прихода Сомеро. Но теперь приход Нумменпяя обрел самостоятельность и настоятеля в лице пастора Оскари Хуусконена. Пастор был женат, у них с женой рано родились двое детей, обе девочки, которые уже давным-давно покинули отчий дом и вышли замуж. Жизнь в этом отдаленном, посреди глухого леса, приходе медом не казалась – одиночество и уныние нередко одолевали пастора Хуусконена. Священником он был пламенным, ему бы глаголить слово Господне в приходе побольше и поважнее или, того лучше, в высшей должности иерархии диоцеза. И все же, несмотря на неоднократные попытки, выбраться из Нумменпяя Хуусконену не удавалось. Может, причиной тому были вольные толкования Библии, проповеди, в которых он порой радикально отклонялся от Священного Писания, или изложение его взглядов в христианской прессе? Оскари Хуусконен получил звание доктора теологии, написал диссертацию об апологии – защите христианской истины. К исследовательской работе он приступил, будучи сторонником этой истины. С тех пор, однако, утекло немало воды, и Хуусконен был уже не так уверен в истинности как своей диссертации, так и христианского учения в целом.

Пасторша Саара Хуусконен, в девичестве Линдквист, преподавательница шведского языка в средней школе Нумменпяя, тоже хотела бы перебраться в более преуспевающие и оживленные края, но в эту тяжелую пору безработицы вакансий не открывалось, и 49-летнюю преподавательницу шведского, в сущности, нигде не ждали. Ничего удивительного здесь не было, равно как и вины Оскари Хуусконена, но пасторша все равно попрекала мужа за то, что им до скончания времен придется оставаться в убогом Нумменпяя, где зимой темно и безрадостно, а летом потно и полно навозных мух, откормленных жидкими деревенскими удобрениями. Будь Оскари по натуре хоть немного более пронырливым, то есть в хорошем смысле более сговорчивым и способным к руководящей работе, перед ним наверняка открылись бы самые разные должности в церковных кругах. В конце концов, первостепенная задача священников – проповедовать милосердие и скромность. Какой тогда черт обуял Оскари, что в своей жизни он часто претендовал на роль высшего критика и желал спорить о пустых богословских вопросах? Рассудительный священник держал бы рот на замке, тогда ему предложили бы место в диоцезе в центре, в Хельсинки, а через надлежащее время он стал бы епископом. Сначала позаботился бы о том, чтобы вызволить жену из чащи, а затем пускай бы себе скандалил из-за религии.

Нынешняя воскресная проповедь основывалась на отрывке Ветхого Завета, где Моисей говорит Иисусу Навину:

Выбери нам мужей, и пойди, сразись с Амаликитянами.

Пастор Оскари Хуусконен проповедовал о борющемся народе, отметив, что европейское сообщество не сможет помочь финнам, если им будет недоставать веры, если они позволят себе опустить руки в решающий момент. Он также вторил 2-му стиху 1-й главы Книги пророка Авдия:

Вот, Я сделал тебя малым между народами, и ты в большом презрении.

Проповедь была неприятная. От слов священника у прихожан загорались уши. Да, мало кто из нас, людей, безгрешен, а народы безгрешными не бывают вовсе, и эти угрозы из книги пророка Авдия падали на удобренную Хуусконеном благоприятную почву.

– Целые народы могут быть рыкающему льву подобны, – подчеркнул пастор.

Пастор Хуусконен отпел дробильщика щебня Аарно Малинена, коротко прозвонили колокола, а затем наступила очередь венчания. Невеста Маркетта Хаапала, дочь владельца бетонного завода, белая, как мука, простоватая женщина, была близко знакома Оскари Хуусконену благодаря его душеспасительной работе как духовно, так и – стыдно признать – телесно. Маркетта была беременна и инфантильна. Однако к настоящему моменту общественность знала, что ответственность за беременность Маркетты лежит на Ханнесе Лоймукиви, и в результате мощного давления он согласился вступить с ней брак. Пастор Оскари Хуусконен лично обсудил дело с Лоймукиви, разговор у них вышел очень напряженный.

Под свадебный марш Мендельсона пара направилась через неф к алтарю. Казалось, все было в порядке – если не принимать во внимание неразговорчивость жениха. В церковный зал стеклось море народу: присутствующие на службе стремились собственными глазами увидеть, как заключается этот неравный брак.

На середине пути пары к алтарю в церкви погас свет. Отключилось электричество. Пастор Хуусконен мысленно выругался. Да будет свет! В темноте старой деревянной церкви Хуусконен не хотел венчать именно эту пару. Но вот глаза пастора наконец-то ее отыскали. Он окинул жениха и невесту строгим взглядом и начал церемонию. Он решил использовать более длинный план венчания, приправленный большим количеством цитат из Библии. В то же время стоило произнести ободряющую речь, которую он хотел адресовать в первую очередь жениху. Поучить жизни этакого хитреца было явно необходимо.

Пастор Хуусконен выстроил свою речь вокруг 27-го стиха 12-й главы Книги Неемии:

При освящении стены Иерусалимской потребовали левитов из всех мест их, приказывая им прийти в Иерусалим для совершения освящения и радостного празднества со славословиями и песнями при звуке кимвалов, псалтирей и гуслей.

Он сказал, что ныне в приходе Нумменпяя радуются, как тысячи лет назад при открытии нового храма в Иерусалиме; сейчас и здесь, в Богом забытой глуши, звучит музыка, пусть и не кимвалов, но хотя бы аккордеона, а гости едят превосходные вкусности поварихи Астрид Сахари, танцуют и поют. Среди всех этих земных радостей надлежит, однако, помнить, что за праздником всегда следуют будни, а в буднях необходимо уповать на Бога и жить добродетельно.

В этот момент в церковь забежал полупьяный забулдыга. Минуту назад он, шатаясь, плелся из кабака по дороге, где ему довелось стать свидетелем жуткого происшествия – смерти Астрид Сахари и медведицы у высоковольтного столба. Пьяница огласил:

– Стойте! Астрид Сахари залезла с медведем на столб ЛЭП! Они там дымятся! Оба коньки отбросили!

Венчание остановилось из-за всеобщего беспорядка, который еще больше усилился, когда в церковь прибежал еще и архитектор здания муниципалитета и больницы Райнер Хюхкенен. Он громко прокричал с порога, что в подвале больницы срочно требуется помощь крепкого мужика: надо запустить дизельный мотор, который при перебоях с электричеством вращает электрогенератор. Под маской дыхательного аппарата сейчас корчится пациент, поэтому завести мотор необходимо сию секунду.

– Его надо покрутить, аккумулятор разряжен, а я крутить один эту дьявольскую штуковину не могу!

Пастору Оскари Хуусконену оставалось только сообщить прихожанам, что венчание приостанавливается, но продолжится позже, о времени будет сообщено дополнительно – по возможности сразу, как с бедствием в селе справятся. Толпа бросилась из церкви, не дослушав объявление пастора, впереди всех – жених. Лишь бедная невеста осталась – она упала на церковную скамейку, сжимая в дрожащих руках букет, собранный из самых красивых майских полевых цветов. В глазах оробевшей женщины блестели слезы.

На пару с Хюхкененом Оскари Хуусконен рванул к подвалу стационарного отделения больницы. Пробегая мимо трансформаторной будки, пастор увидел у высоковольтного столба две дымящиеся фигуры, по которым невозможно было понять, кто из них повариха, а кто медведица. Времени подумать над этим сейчас не оставалось, надо было бежать запускать дизельный мотор, чтобы аппарат искусственного дыхания снова заработал и жизнь пациента оказалась спасена.

В подвале больницы Хуусконен толкал плечом заводную рукоятку, пока мастер регулировал датчики; мотор с шумом завелся, живительный ток заструился по больничной электросети, дыхательный аппарат ожил и бывшего искусственного осеменителя Тисури, из последних сил цепляющегося за жизнь, опять смогли подключить к кислородной маске. Вспотевшая медсестра побрела в комнату отдыха, держась за сердце.

– Как с пациентами иногда трудно, – запыхавшись, вздохнула она.

Пастор Оскари Хуусконен вернулся в село. У трансформаторной будки народу было не протолкнуться. С помощью раздвижной лестницы пожарные сняли со столба трупы поварихи и медведицы. Астрид Сахари накрыли покрывалом, а медвежья туша осталась валяться на траве. В воздухе стоял запах паленого мяса.

На ближайшей елке обнаружили, поймали и посадили под замок в амбар двух напуганных медвежат. В амбаре царил страшный беспорядок. Было видно, что медведи приложили к этому лапу.

Жизнь села обратилась в полный хаос. Вдруг заметили, что жених, хитрец Ханнес Лоймукиви, воспользовался случаем и удрал. Невеста ждала, рыдая, в церкви, а жениха и след простыл.

Пастор Оскари Хуусконен не сдался. Чтобы поймать сбежавшего, он собрал поисковый отряд из пяти человек. Дома жениха, конечно, не нашли – как, впрочем, и в пивнушке. Зашли в соседние дома, где жили знакомые Лоймукиви, заглянули в кладовки и под кровати – безрезультатно. Затем возникла догадка: не мог ли он удрать в хижину охотничьего сообщества на мысе Нумменпяя? Лоймукиви ведь был его вице-председателем и, помимо юбок, охотился также и на дичь. Там-то жених и нашелся: он забрался под потолок сауны, думая, что хорошо спрятался. Лоймукиви стащили вниз, и пастор Хуусконен отвел его за сауну для разговора с глазу на глаз.

Этот душеспасительный разговор был более бурным, чем обычно. Пастор подчеркивал священное значение брака, предполагающего выполнение обязательств, и в перерывах между своими тирадами возил физиономией жениха по кусту крапивы. Так был достигнут «компромисс»: жених послушно возвращается в церковь, а пастор как следует проводит прерванную церемонию венчания.

Автомобиль пожарной бригады объехал деревню вдоль и поперек, и с помощью громкоговорителя, установленного на крыше, пастор Хуусконен объявил, что прерванное из-за несчастного случая венчание продолжится через полчаса.

– Свадьба состоится в доме владельца завода Хаапала, но из-за произошедших событий угощения не будет.

Село утихомирилось, и вскоре церковь опять наполнилась желающими поглазеть на церемонию. Невеста была прекрасна, жених – насуплен, его темный костюм – слегка помят, физиономия зудела от ожогов крапивой, но в целом все снова стало хорошо. Пастор произнес несколько утешительных фраз друзьям и родственникам поварихи Астрид Сахари. Затем он наскоро обвенчал застывшую перед ним чету, по более короткому, издевательскому плану, без библейских цитат.

Черт, подарок пастору Хуусконену на юбилей

За неделю до Ивана Купалы пастору Хуусконену исполнилось пятьдесят лет. Он родился в Рованиеми 17 июня в семье бригадира сплавщиков. Мировая война вошла в решающую фазу, первоначальный успех немцев обернулся кровавым поражением. В Африке они остались ни с чем, и даже в Варшаве евреи восстали. Когда Оскари было чуть больше года, вся Лапландия обезлюдела и началась война против прежних немецких братьев по оружию. Хуусконенов наряду с прочим гражданским населением эвакуировали в Швецию. Когда полтора года спустя семейство вернулось в родные края, от городка уже ничего не осталось. Огнем немцы сровняли Рованиеми с землей, и столь оживленный ранее населенный пункт после войны представлял собой лишь лес дымовых труб.

Общество оказания материальной поддержки церковному хору Нумменпяя, возглавляемое шестидесятилетней Тайной Сяяреля – старшей коллегой пасторши, учительницы Хуусконен, – взяло на себя обязанности по официальной подготовке полувекового юбилея пастора. Для исполнения на празднике выбрали псалмы и гимны, генерал-майора Ханнеса Ройконена попросили выступить с речью (у генерала в Нумменпяя был летний домик), а затем стали ломать голову, что бы преподнести пастору в качестве подарка. Это должно было быть что-то особенное и осязаемое. Затем придумали: почему бы не подарить ему маленького медвежонка, которого совершенно бесплатно поймали на елке во дворе поварихи Астрид Сахари? Второго медвежонка пристроили в сафари-парк Эхтяри, поскольку то была самка, но на самцов спрос отсутствовал, так что медвежонок по-прежнему оставался в Нумменпяя. Его держали в гараже начальника пожарной команды Рауно Коверола и кормили, как собаку. Помимо Эхтяри для медвежонка еще запрашивали место в зоопарке Коркеасаари, в шведском городе Лулео, но его никуда не приняли. С другой стороны, его ни капли не боялись, а теперь вот решили подарить пастору Оскари Хуусконену. Идея подпитывалась тем, что сын бригадира сплавщиков Хуусконен был уроженцем Лапландии, то есть в какой-то степени диким и свободным лесным человеком, по крайней мере, по происхождению, значит, живой медведь стал бы для него весьма подходящим подарком. К тому же при таком раскладе среди прихожан не придется объявлять сбор средств на подарок пастору.

Вслух никто не произносил, но многие считали, что своевольному пастору стоило бы подарить медведя, чтобы он задумался. Заодно представлялась хорошая возможность наказать пасторшу – угрюмого магистра шведского языка, страшно заносчивую и вечно критикующую положение дел в Нумменпяя женщину. Кормя медведя и убирая за ним с пола гостиной, пасторша тоже узнала бы, что о ней думают люди. Существовала некоторая надежда и на то, что, когда медведь вырастет, то, впав в дурное настроение, он жестоко изувечит пасторшу и пастора – воздаст им своей лапой за все их старые грехи.

Учительница Тайна Сяяреля связалась с Министерством сельского хозяйства. Оттуда прислали разрешение содержать дикое животное на том основании, что мать-медведица умерла, а выпущенный на природу медвежонок погибнет, поскольку еще не умеет охотиться и справляться с опасностями дикой природы самостоятельно.

Через посредничество Центрального союза страдающих патологией зрения в соседнем приходе Сомеро нашли слепого изготовителя плетеных корзин. У него заказали крепкую корзину, где потом заперли медвежонка. С одной стороны там было отверстие размером с питомца, с другой – маленькое окошко, откуда медвежий нос мог высунуться, чтобы принюхаться к миру снаружи. На дно корзины постелили мягкое покрывало, чтобы медвежонок мог на нем лежать. В качестве вишенки на торте достали хромированную миску, украшенный серебряными вставками ошейник и изготовленный по мерке намордник. Медвежонка отвезли постричь в салон для собак в Лохья, и вот он был уже готов к вручению пастору. Корзину оплели широкими серебряными лентами, а сверху водрузили букет. Все эти приготовления велись, разумеется, втайне от пастора и его жены. Оставались сомнения в том, что они захотят принять медведя, поэтому вернее было не задавать лишних вопросов и преподнести животное пятидесятилетнему пастырю прихода в качестве сюрприза, хочет он того или нет.

И вот настал день рождения пастора Оскари Хуусконена. Празднование проходило в приходском доме, куда явилось более сотни гостей, в том числе епископ Хельсинкского диоцеза Уолеви Кеттерстрём. Сначала церковный хор пропел из 1-го псалма:

И будет он как дерево, посаженное при потоках вод, которое приносит плод свой во время свое, и лист которого не вянет.

Генерал-майор Ханнес Ройконен – высокий как каланча, лет под пятьдесят, офицер сухопутных войск – следом произнес помпезную речь, в которой рассказал о жизни пастора Хуусконена в солдатском духе. Потом спели старый шведский благодарственный гимн номер 327, 3-ю строфу.

Светлый праздник отмечаем. В Божий дом раскрой врата! Вековечно расточают «Милость Божия» уста. В род и род, через года, длится благодать Христа[1].

Затем представители неправительственных организаций внесли свои подарки и цветы. Между тем хор запел снова, на этот раз более легкую мелодию «Дорог моряку путь волн», после исполнения которой внутрь внесли главный сюрприз – корзину, где маленький медвежонок-сирота ждал будущих хозяина и хозяйку.

Под всеобщее ликование корзину вручили пастору Хуусконену. Он не отгадал, что находится внутри, но, когда серебряные ленты перерезали, все стало понятно. Из окошка высунулся влажный нос. Пасторша простонала:

– Медведь, черт.

Пастор гневно посмотрел на жену. Сейчас было не время бросаться крепкими словцами, пусть даже подарок поразил и его самого. Тем не менее с тех пор медвежонка, само собой, стали называть Чертом.

Тайна Сяяреля произнесла дарственную речь. Она особенно выделила испытанную мужественность виновника торжества и его доказанную любовь к животным, затем подчеркнула: что-что, а медведь – самый подходящий подарок для всеми любимого пастыря прихода.

– Дорогой Оскари, ты сам иногда как медведь: ты с отеческой строгостью помогаешь нам, своим прихожанам, сознавать наши грехи, ты сильный и пламенный священник, но мы знаем, что в тебе есть и нежность, позволь даже сказать, что-то в твоей жизни напоминает мягкую шерсть медведя, – выступила Тайна Сяяреля.

Медведя выпустили из корзины, и пастора попросили взять его на руки. Тут на праздник проник журналист «Известий Нумменпяя» и сфотографировал виновника торжества с питомцем. Медвежонок облизывал грубую щеку пастора и белый нагрудник, беффхен, и все решили, что снимок получится отменным.

Празднование завершилось молитвой епископа, в которой тот пожелал Оскари Хуусконену долгих лет под защитой крыл Господних. Взглянув на шалящего у ног пастора медвежонка, епископ добавил:

– И тебе долгих лет.

Позже, вечером, оставшись дома вдвоем, пастор Оскари Хуусконен и пасторша Саара Хуусконен расставили все цветы по вазам, щедро себе налили и устало опустились на диван.

– Я тоже тебя поздравляю, – устало сказала жена. А затем добавила довольно желчно: – И зачем этой Астрид понадобилось лезть на столб? Неужели было не ясно, что от медведицы так не спастись? Теперь мне самой пришлось печь пироги и пряники сотням людей, как будто делать больше нечего. В саду вот совсем сухо.

– Не начинай, Астрид еще даже не похоронили.

– Вряд ли эту кучу пепла вообще надо хоронить.

Медвежонок вцепился в угол дивана. Саара хлопнула его по морде, он заворчал и забрался к Оскари на руки.

– Оставь, старуха, медведя в покое.

– Он погрыз мебель в первый же день.

Оскари Хуусконен осушил стакан до дна. Затем он снял черное пасторское облачение и переоделся в одежду для рыбалки.

– Я на остров – поставить сети.

– В свой день рождения?

– Что-то не хочется больше праздновать.

– Возьми зверя с собой, от него калом воняет.

Пастор Оскари Хуусконен взял медвежонка на руки и вышел из дома. Он сел в машину и поехал к берегу озера Нуммиярви, где стояла его лодка. Медведя он усадил на носу и принялся грести. Медвежонок сначала боялся воды, но, когда Оскари успокоительно с ним поговорил, тот унялся и погрузился в разглядывание пейзажа. Почти в километре от берега находился остров, на острове – несколько летних строений, одно из которых служило Хуусконенам рыбацкой хижиной. Пастор привязал лодку к пристани и выпустил медвежонка на землю. Затем он принес из сарая две сети и отправился ставить их у края камышовых зарослей. Медвежонок проследовал за занятым хозяином до конца пристани; он обеспокоенно поскуливал, но, поскольку пастор не поплыл на лодке дальше, он утих.

Оскари Хуусконен проверил на мелководье ловушку для рыб. На дне барахталось несколько окуней и плотва. Он предложил рыбу медвежонку, который сначала недоверчиво ее обнюхал, но, найдя съедобной, с аппетитом съел.

Закончив дела, пастор прилег на траву во дворе. Солнце садилось, белые облака окрасились в красный цвет. На ум приходили самые разные мысли о своей жизни и вере. Пятьдесят лет для человека – это много. Больше половины, гораздо больше половины жизни уже прошло. Чего он добился? Была ли его вера по-прежнему искренней и твердой? Ну… как сказать. Оскари Хуусконен выучился на доктора теологии, получил приход, у него было церковное звание, семья, этот домик на острове. Не так уж и много.

– Зато у меня есть свой медведь.

Медвежонок лежал рядом с пастором, вместе с ним созерцая закат.

Супружеские конфликты, новые виды спорта

Когда Оскари Хуусконену исполнилось пятьдесят, он почувствовал, что пасторская работа стала надоедать и утомлять. В молодости он умудрялся быстро обегать по Господним делам весь приход, тогда он занимал должность викария в Сомеро, а теперь нагрузка начала вызывать раздражение, да и вера больше не так вдохновляла. К счастью, церковная община Нумменпяя была так велика – более 5000 членов, – что пастору назначили помощницу, прыщавую и серую. Однако радости в его глазах не прибавилось. Почему на факультет теологии принимали таких неприглядных женщин, когда вполне можно было выбирать хоть немного более привлекательных студенток? На факультете теологии оказывались самые уродливые девушки университета, это уж точно, тогда как на историко-лингвистический факультет поступали учить французский просто безбожно красивые… На политологию шли наглые и оборванные курильщицы, но, опять же, чертовски сексуальные. Оскари Хуусконен помнил свою паству еще со студенческих времен.

В рамках проповеди внешняя красота вполне могла добиться большего, чем внутренний огонь – по крайней мере, когда дело касалось женщин. Когда-то пастор Хуусконен с энтузиазмом поддерживал их право принимать церковный сан, писал в газеты убедительные статьи о равноправии и тому подобном, но вышло из этого то, что вышло.

Что ж, помощница Хуусконена ничего не могла поделать со своим лицом. Сари Ланкинен была двадцатидевятилетней Христовой невестой, она пела псалмы и гимны, постоянно молилась, проводила литургии с дрожью в руках и в своей набожности была столь экзальтирована, что пастор даже испытывал стыд за себя.

Неделя после Ивана Купалы по обыкновению выдалась напряженной. Уже в понедельник утром Оскари Хуусконену пришлось разгрести в своем кабинете ворох официальных бумаг, сделать множество телефонных звонков, договориться о двух венчаниях и похоронах Астрид Сахари. Похороны пришлось откладывать столь необычайно долго из-за судебно-медицинского вскрытия и запутанного полицейского разбирательства, и лишь сейчас Астрид наконец отправлялась на заслуженный вечный покой.

Около десяти в канцелярию, печатая шаг, пришел лесоруб Юкка Канкаанпяя в сапогах на железной подошве и с защитным шлемом под мышкой. Он собирался жениться. Невеста непременно хотела венчаться в церкви. Только была загвоздка: в молодости Канкаанпяя порвал с церковью, и теперь ему, видимо, надлежало вернуться в число прихожан. В бурные коммунистические времена на исповедь он не ходил. Хуусконен постановил, что следует пройти конфирмационную школу.

– Что, прям школу? Это я с детьми должен водиться, хотя мне уже пятый десяток скоро?

Пастор объяснил, что отправляться в конфирмационный лагерь Канкаанпяя, конечно, не надо. Они условились, что лесоруб прочитает катехизис и вечером пятого дня придет к Хуусконену ответить урок, так что обязательный курс будет пройден на этой же неделе.

– В следующее воскресенье я готов провести вашу конфирмацию.

– И я смогу жениться?

– Хоть тут же.

– Но по-настоящему я не верю. Это ничего?

Пастор Хуусконен сказал, что истинность веры не так важна. Если Канкаанпяя хотя бы попытается подумать о Боге благосклонно, то все уладится.

– Есть разные виды веры, как крепче, так и слабее.

Лесоруб Юкка Канкаанпяя вызубрил лютеранский катехизис, выучил заповеди и их объяснения, другие разделы тоже, он основательно все усвоил, особенно пятый пункт – обязанности отца семейства по отношению к своим домочадцам.

Разобравшись с утренними делами, пастор Хуусконен зашел домой на обед и заодно покормил медвежонка. После обеда он отправился на восьмидесятилетний юбилей к консультанту по ведению домашнего хозяйства Эмилии Нюкюри. Старушка жила на окраине села в маленьком домике. Пастор выступил с краткой речью, гости спели 2-ю и 3-ю строфу гимна 278 и сели за праздничный стол. Речь зашла о похоронах Астрид Сахари: кто заплатит за них, если покойница была одинокой? Пастор рассказал, что у поварихи с этим все в порядке: на ее банковском счету осталась приличная сумма, на похороны точно хватит.

– Да уж, когда готовишь еду, без хлеба не останешься, – весело пошутила консультант.

На предвечернее время пастор Оскари Хуусконен договорился о встрече по поводу обновления церковной крыши. Из общины Лумпарланд на Аландских островах прибыли двое кровельщиков, чтобы сделать мерки и предложить подряд. Со своей стороны Хуусконен одобрил план и сказал, что уладит это дело в приходском управлении.

Когда аландские кровельщики, довольные, ушли, пастор приступил к другому, более значительному делу. Приходской могильщик давно жаловался на спину и просил, чтобы в качестве рабочего инструмента ему достали экскаватор. Пастор запросил расценки у двух компаний сельскохозяйственной техники, и теперь предстояло определиться. Хуусконен остановил выбор на модели от «Валмет», которая, говорили, была маневренной и достаточно мощной, чтобы копать даже мерзлую землю.

Если бы приход не одобрил приобретение экскаватора, могильщику пришлось бы уйти на пенсию, что казалось несправедливым, ведь за всю свою жизнь человек выкопал сотни, если не тысячи могил на кладбище Нумменпяя.

Пастор Хуусконен подумал, что экскаватор еще наверняка будет в строю, когда сам он умрет и могилу будут копать ему.

«Даже гарантия, может, еще будет в силе», – подумал он, несколько упав духом.

Пастор Хуусконен должен был сходить на беседу в благотворительный кружок при церкви Нумменпяя, но, поскольку похороны поварихи Астрид Сахари были назначены на тот же вечер, он туда не успел. Зато он приготовил к похоронам знаменитой на всю округу поварихи праздничный зал приходского дома. Собралось совсем немного людей: после смерти повариху ждало забвение. При жизни она кормила тысячи празднующих ртов, а нести гроб бедной старухи пришло всего несколько верующих, и никаких вкусностей им не предлагали – только кофе и пряники из кооперативного магазина.

Пастор Оскари Хуусконен произнес в память об Астрид прекрасную речь. За основу он взял следующие слова из 15-го стиха 21-й главы Евангелия от Иоанна:

Иисус говорит ему: паси агнцев Моих.

Ведь здесь Иоанн повествует о том, как Искупитель явился ученикам на берегу озера и заодно устроил так, чтобы на их долю выпал небывалый улов.

Пастор сравнил труд поварихи Астрид Сахари с милосердным деянием, в котором человек способен проявить заботу и любовь к ближним. При явлении Иисуса ученики ели рыбу и хлеб, что было естественно, ведь они были рыбаками. Астрид тоже знала толк в рыбных блюдах. Множество видов копченой рыбы, пирожки из лосося, рулеты из щуки, а также соленая селедка, копченая ряпушка и запеченный лещ… Ими повариха десятилетиями баловала отмечающих праздники жителей Нумменпяя. Подобно апостолам, Астрид была и превосходным пекарем: ей лучше всех удавался ржаной, кисло-сладкий, ячменный хлеб и багеты, она отлично сушила сухари и раскатывала пироги.

– Но не хлебом единым жив человек. Мясные блюда дорогая покойница готовила золотыми руками! Они были прямо божественными! – С упоением пастор Хуусконен огласил список праздничных деликатесов от Астрид Сахари: – Вспомним только пропеченные бедрышки ягнят или медленно томившиеся в печи свиные окорока… а еще превосходный студень и свиные рулеты или жаркое из куропатки, фазаньи отбивные, обжаренные в жире почки, оленьи лопатки, высушенные на открытом воздухе, не говоря уж о знаменитых пирожках с лосятиной!

Горстка присутствующих слушали речь пастора со слюнками во рту. Когда покойницу отпели, они поспешно выпили кофе, а затем каждый побежал к себе ужинать, потому что на похоронах поварихи всех обуял дьявольский голод. Пастор Хуусконен тоже поторопился домой, где его ждал голодный медвежонок. Пастор отрезал ему огромный кусок вареной колбасы и спросил у жены, что у них на ужин.

Пасторша поставила на стол печеночную запеканку, равнодушно положила рядом несколько кусочков соленого огурца, налила в стакан воды и удалилась в спальню. Пастор добавил в печеночное месиво немного масла и неохотно принялся за пресное блюдо. Не то чтобы эта безыскусная пища не была Божьим хлебом и сама по себе не заслуживала всяческого почтения, но почему-то казалось нечестным, что в рот пастора отправлялась еда, пригодная скорее для собак.

Когда Оскари и медведь поели, пастор взял своего питомца под мышку и тоже поплелся в спальню, где раздражительная жена ждала его на своей стороне супружеской постели.

– Не тащи животное в кровать, – запретила пасторша, затевая ссору.

– Бедолага привык спать в ногах, он же и твои ноги греет, – попытался возразить пастор.

Пасторша воинственно привстала с подушки.

– До твоей башки не доходит, что ни одна женщина в здравом уме не захочет делить кровать с медведем!

Саара Хуусконен разразилась причитаниями о том, как ее возмущает забота о гигиене Черта: от медвежьих подмышек разило торфяным болотом, под хвостом он себя никогда не вылизывал, его зубы пахли гнилой рыбой, если их насильно каждый день не полоскать, причем этот проклятый Черт еще и кусался, сидеть на унитазе он до сих пор не научился, а только откладывал в саду жиденькие кучки, причем вчера одна обнаружилась прямо перед диваном в гостиной.

Оскари Хуусконен заметил, что в молодости Саара была невыразимо счастлива с ним под одним одеялом и пылко нашептывала ему на ушко, будто он милый и сильный, как медведь.

– Сейчас медведь здесь самый настоящий, а большой радости в тебе я не вижу.

– Лесом он пускай идет, дай мне поспать.

Черта заперли в корзине, но стоило свету погаснуть, как медвежонок заскулил от страха, не давая хозяевам спокойно спать. Оскари спросил у жены, не пустит ли она маленького мишку в кровать, раз он так плачет один в корзине-тюрьме. Пасторша окончательно вышла из себя и прогнала из кровати заодно и мужа.

– Медведи меня достали! Катитесь вы оба отсюда!

Оскари Хуусконен перенес корзину в гостиную, где разложил диван-кровать и устроил себе и медвежонку постель. Когда хозяин выпустил Черта из корзины, тот уснул, довольный, у него в ногах. Во сне его язык не раз лизнул волосатую голень пастора. Старик же долго не спал, размышляя о превратностях своей жизни.

Утром пастор чувствовал себя уставшим и брался за привычную бумажную работу без особого энтузиазма. Когда Хуусконен уже собирался уходить, в канцелярии появился молодой житель села, в руке у которого лежало копье, а на плече – порядочный моток бельевой веревки. Это был тридцатилетний спортсмен Яри Мякеля, и пришел он сюда по важному делу.

– Я тут подумал: не сдал бы мне приход вон ту колокольню, чтобы устраивать там тренировки, ведь в колокола больше не звонят, звон на пленке проигрывают.

Предложение об аренде церковной колокольни настолько обескуражило пастора своей необычностью, что он пожелал узнать об этой идее больше.

Мякеля прислонил копье к стене канцелярии и положил веревку на стул. Затем он поведал, что занялся новым, более трудным видом метания копья.

– А, вспомнил. Это не вы ли тот самый Яри Мякеля, который взял первый приз на окружном чемпионате по метанию копья?

Щеки спортсмена зарделись от удовольствия: все-таки его еще не забыли. В памяти пастора отпечаталось, что тогда, летом 1989 года, Яри действительно был в ударе. Результат составил 63 метра и 22 сантиметра, дьявольский бросок!

– Теперь я занялся метанием копья в высоту и решил, что если бы мне только сдали на это лето колокольню, то я бы поупражнялся чуток.

Пастор Оскари Хуусконен сообщил Мякеля, что об аренде колокольни можно поговорить потом, сейчас нет времени. Только что звонил епископ, надо спешить к нему на обед.

На следующий день любитель различных техник метания Яри Мякеля с самого утра ждал пастора в канцелярии – на этот раз без копья, но по-прежнему с мотком веревки на плече. Упрямый спортсмен уже немного досаждал пастору: каким олухом надо быть, чтобы выпрашивать колокольню под такие цели? Неужели не понятно, что заниматься спортом в церкви нельзя? Никакого метания копья в башне! Его, пастора, за психа держат, что ли?

– Не сердитесь. Я просто подумал, что в пустой колокольне было бы так здорово тренироваться по-новому.

Мякеля заявил, что в настоящий момент увлекается метанием копья по прямой вверх, то есть в высоту, и для этого требуется, чтобы над головой у метателя было достаточно места, чтобы крыша была высоко, а в ней имелось отверстие, откуда копье можно было бы запустить до самых облаков. В связи с этим он снова зашел попросить у прихода разрешения арендовать до конца лета колокольню.

– Все равно она не при деле, а так приход бы денег за нее выручил.

Пастор Хуусконен спросил, где Мякеля метал копье в высоту до этого.

– В амбаре для сушки зерна, но тот стал низковат. Результаты заметно улучшились.

Яри Мякеля гордо напряг мышцы плеча. «Вот он какой, этот новый вид, крепкий же у него приверженец», – заключил пастор. Но ему все же не хотелось так просто взять и отдать колокольню под спортзал, даже если предложение могло найти поддержку и, возможно, прославить как приход Нумменпяя, так и страну и нацию в целом.

– На выходных я несколько раз ходил в зернохранилище Сало, там из-за ремонта силосная башня стоит пустая, но она высоковата, копья обратно падают. Шлем брать приходится. И через две недели ее снова займут.

Пастор заинтересовался новым видом спорта уже настолько, что взял у сторожа ключ от колокольни и отправился с Мякеля осматривать потенциальное место для тренировок. Здесь бельевая веревка и пригодилась: метатель забрался на самый верх колокольни и измерил расстояние от потолка до пола. С яруса звона он прокричал:

– Больше двенадцати метров! Мой рекорд – 14,33, здесь мне было бы просто отлично, если можно открыть люк на крыше.

Пастор попросил Мякеля вернуться вниз. Он объяснил, что кидать копья из колокольни опасно: они могут пролететь через двор и угодить кому-нибудь по шее. Мякеля ответил, что опасность преувеличивать не стоит. Можно временно оградить колокольню и расставить знаки, предупреждающие о копьях, которые время от времени вылетали бы из люка в ее крыше.

– Я согласен не тренироваться во время служб и похорон, – уговаривал пастора Мякеля.

Пастор задумался, но вскоре пришел к выводу, что об аренде колокольни не может быть и речи. Прихожане, да и не только, и так считали его странным и своевольным; что же они подумают, если он разрешит использовать колокольню таким образом. Швыряя копье, крестьянин издавал бы там дикий рев, да еще и паства оказалась бы в опасности.

– Ничего не выйдет. Но почему бы вам не заняться этим вашим метанием где-нибудь в другом месте, вот хотя бы на дне глубокого колодца. Жара же стоит несусветная – все жалуются, что колодцы пересохли.

Такой вариант в голову Яри Мякеля не приходил. Замечательно! Яри всегда считал, что пастор Хуусконен – здравомыслящий человек, и вот лишнее тому доказательство.

Яри Мякеля не терпелось побежать на поиски пересохших колодцев, которые подошли бы для тренировок. Пастор решил составить ему компанию: время работы в канцелярии подходило к концу, а других дел на сегодня не осталось.

В центре села шахтных колодцев уже не было, потому что в 1970-х годах появилась коммунальная водопроводно-канализационная система. Домик с колодцем во дворе стоял только на отшибе. Буровые скважины для занятий спортом не годились, но в деревнях старых добрых колодезных шахт еще было предостаточно. Оскари Хуусконен и Яри Мякеля разъезжали на пасторской машине от дома к дому и измеряли веревкой глубину колодцев. Многие оказывались слишком узкими для бросков крепких мужчин, и во многих на дне оставалось чересчур много воды. В некоторых домах ко всему предприятию отнеслись с недоверием и отказались признавать значение развития новых видов спорта. И все-таки присутствие пастора Хуусконена помогало рассеивать подозрения.

Спустя пару часов подходящий колодец нашелся в деревне Рекитайвал, в шести километрах от церкви. Между Рекитайвал и домом Мякеля в деревне Мякинииттю пролегал короткий путь, так что теперь у Яри была хорошая возможность тренироваться хоть каждый вечер. Глубина колодца составляла 22 кольца, или одиннадцать метров, диаметр – 140 сантиметров, шахта была вырыта вертикально. Воды на дне плескалось всего три кольца, она была испорчена навозным удобрением, поэтому годилась только на поливание грядок с овощами. Так что отныне колодец можно было использовать в качестве площадки для спортивных тренировок.

На следующий вечер, после беседы в молельном кружке, пастор Оскари Хуусконен поехал с медвежонком в Рекитайвал. Яри Мякеля уже вовсю трудился: его трактор стоял возле колодца, с помощью гидравлического подъемника в колодец опустили крепкую, сколоченную из досок платформу со 180-сантиметровыми ножками, чтобы плоская часть доставала до поверхности воды. В качестве помощницы и арбитра выступала Санна Мякеля, бабушка Яри Мякеля. Она надела на плечи внука спаянные из гальванизированного металла латы и вручила ему строительный шлем из стекловолокна – прикрыть голову. Эти меры защиты предпринимались для того, чтобы метатель не пострадал, если по какой-либо причине копье упадет обратно в колодец.

– Хотя этот вид спорта и близко не так опасен, как бокс или хоккей и тем более «Формула-1».

Яри натянул до подмышек штаны для рыбалки: вдруг во время броска он оступится с платформы и бултыхнется на дно колодца в навозную жижу.

С пятью копьями под мышкой Яри устроился на платформе, которую бабушка медленно и с достоинством спустила на лебедке в темную глубину колодца. Потом она выключила мотор трактора и заглянула вниз. Оттуда прогудел вопрос Яри Мякеля:

– Бросаю?

– Давай!

Старушка отошла от колодца на десять метров и зафиксировала свой зоркий взгляд выше отверстия колодца, на стрехе ближайшего хлева. Кульминационную точку дуги, описываемой копьем, было легко отметить по отношению к линии, которая начиналась на уровне бабушкиных глаз и тянулась до стрехи. Результат затем можно было узнать с помощью прикрепленного к крышке колодца измерительного шеста: если к показанию добавить глубину колодца, результат получался точным и совершенно официальным. Толщину каблуков ботинок метателя следовало, конечно, оттуда вычесть.

Из глубины колодца послышался гулкий рев, и из отверстия взвилось копье и описало величественную дугу. Это казалось совершеннейшей мистикой, как будто из ада прилетела грозная бессловесная весть.

Меткий глаз бабули зафиксировал наивысшую точку дуги. Пастор установил измерительную палку на место, и после короткого подсчета выяснилось, что результат составил внушительные 14,40. Это был лучший результат Яри Мякеля за лето; ценность броску добавляло еще и то, что это был первый раз, когда спортсмен бросал из колодца. Раньше он тренировался только в силосной башне и амбаре.

Из колодца взметнулись в воздух еще четыре копья. Два из них пролетели ниже первого, третье упало обратно в колодец (оттуда донеслась сочная ругань). Последним броском Яри улучшил свой результат на 20 сантиметров. Упавшее обратно копье спортсмен не стал бросать снова: согласно его собственным правилам, промах не давал права на дополнительную попытку.

Поднявшись на поверхность земли, Яри Мякеля внимательно изучил результаты и записал их в тетрадь с черной обложкой. Он был явно доволен своими достижениями. Бабушка тоже светилась гордостью за внука.

– Этот Яри всегда бросал что ни попадя. В детстве он как-то запустил в озеро дедушкины часы. Они улетели так далеко, что больше не нашлись, хотя дедушка нырял за ними все лето. Ааретти стал лучшим пловцом Нумменпяя, попал на международный матч по водному поло.

Хозяин Юусо Рекитайвал тоже захотел испытать силы. Он сообщил, что в молодости занимался метанием диска и толканием ядра, но Яри объяснил, что диск в колодце не пометаешь, поскольку там слишком тесно, а толкать ядро слишком опасно.

– Если железное ядро жахнет по голове, то даже крепкий шлем расколется, – сказал он со знанием дела. В амбаре он пробовал метать в высоту и ядро.

Результат хозяина в серии из пяти бросков был довольно хорошим, но даже лучший из них оказался примерно на полтора метра ниже, чем у Яри.

Пастора Хуусконена тоже уговаривали попробовать себя в новом виде спорта. Он вроде бы заинтересовался, но положение накладывало определенные ограничения. Наконец пастор сдался, и теперь в колодец опускали именно его. Хуусконен был плотным мужчиной, поэтому поиск подходящей позиции для броска отнял какое-то время. Метание копья в высоту во многом отличалось от обычных технических видов легкой атлетики: копье полагалось брать правой рукой и держать параллельно правому бедру так, чтобы левой рукой поддерживать направленное вверх острие. Сам бросок делался хлестким движением снизу вверх, вполоборота, осторожно, чтобы не удариться локтями о стену колодца. Опираться о стену левым боком разрешалось. От правой руки копью передавалась поразительная, огромная сила. Пастору удались все броски. Его результат составил 12,70 – великолепное достижение для выступающего за команду стариков.

Черта это состязание увлекло настолько, что он то и дело заглядывал в колодец, подвергая себя опасности получить удар копьем в грудь. В итоге медвежонка закрыли в кабине трактора, откуда он с видом знатока следил за упражнениями в бросках копья в высоту.

Время пролетело незаметно. Наступил вечер, начало темнеть. Бабушка Мякеля пожаловалась, что ей стало труднее отслеживать высоту бросков: с возрастом ночное зрение слабеет. Пастор Хуусконен придумал прикрепить сигнальной лентой к острию копья карманный фонарик, чтобы, когда копья из колодца будут взмывать, результат снова можно было фиксировать. Сама по себе отличная, задумка все же, как оказалось, требовала слишком больших расходов, потому что стекло и лампочка фонарика разбивались, налетая на крышку колодца или дворовые камни. Проблему решили, заменив фонарик бенгальскими огнями, которые метатель зажигал на дне колодца перед броском. Так дом Рекитайвала за один вечер остался без рождественских украшений, зато было здорово смотреть, как в темноте летнего вечера из колодца с шипением поднимались копья, это напоминало запуск фейерверков.

Душеспасительный разговор

На третьей неделе июня Сантери Рехкойла, фермера, вечно огорчавшего Господа, нашли повесившимся. Он притащился в пустой коровник, привязал веревку к металлической каминной задвижке на кормокухне и провисел там несколько дней, пока его не хватились и не обнаружили, уже мертвого, в петле. К счастью, когда самоубийцу высвободили из последнего узла, его жена Сайми Рехкойла находилась в отлучке. Хозяйка Сайми Рехкойла была верующей и ранимой женщиной, а покойник при жизни был грубым и равнодушным мерзавцем. Сантери умер, едва ему исполнилось 78 лет. Жена была на год его младше. Их дети уже давно жили самостоятельно, и теперь в большом мрачном фермерском доме осталась единственная живая душа – миниатюрная и бледная вдова, для которой весь мир рухнул из-за неестественной смерти мужа.

Как только о смерти стало известно, пастор Оскари Хуусконен поспешил утешить скорбящую вдову и договориться об отпевании и похоронах. Хозяйка Рехкойла встретила его совершенно убитой и заплаканной. Она боялась, что Сантери нельзя хоронить в церковной земле, потому что тот, не сумев дождаться неминуемого конца, сам полез в петлю.

В настоящее время покойников больше не сортируют по типу смерти, объяснил ей Оскари Хуусконен, теперь самоубийцы настолько часто встречаются, что уже не кажутся чем-то странным. Но когда самоубийство происходит рядом с тобой, его, конечно, тяжело перенести.

Пастор посоветовал хозяйке зайти в больницу и поговорить с доктором Сорьоненом. Для облегчения невероятно острой тоски ей могли бы назначить успокоительные средства и лекарства, и, вероятно, имело бы смысл принимать снотворное. Еще, конечно, твердая вера в Бога во время испытаний тоже дает силы справляться с печалью.

На время, пока печаль горчила сильнее всего, пастор нанял для Сайми сиделку, которая помогала с организацией похорон и оказывала скорбящей личную поддержку. Сантери похоронили в конце июля, но шли дни, а вдова была все так же безутешна. Пастор часто ее навещал и вел с ней доверительные душеспасительные беседы.

– Жизнь теперь ужасно пуста, – жаловалась вдова. – Хоть Сантери и был буйным и иногда даже подлым, а все равно все рухнуло, когда он вот так меня покинул. У меня ничего, совсем ничего не осталось. Этот большой дом запущен и уныл, здесь больше не услышишь человеческого голоса, никто меня не позовет, нигде нет жизни. Я чувствую, как будто это я виновата в смерти Сантери. Видно, я не понимала его проблем.

– Человек одинок и растерян перед лицом смерти, – сочувственно произнес пастор Хуусконен. Сам же подумал, что столь великой скорби дед не заслуживает. Пастор хорошо знал Сантери Рехкойла. Это был взбалмошный человек, вечный скандалист, лентяй и агрессивный забулдыга, на пьяную голову часто избивавший жену до синяков. В свое время он варил самогон из зерна, много раз попадал под суд, стряпал внебрачных детей по всему приходу, неоднократно оказывался в тюрьме за вождение в нетрезвом виде и мошенничество. Сколько несчастья принес этот человек, Господи помилуй! Но вдова все ему простила и тонким, обессиленно-разбитым голосом изливала свою боль:

– На плечи мне словно давит груз камней, мне страшно, иногда я плачу без остановки по многу часов. Еда кажется безвкусной, накрывать на одного человека ужасно, когда сорок лет готовила на двоих. Бывает, ночью я просыпаюсь будто от того, что Сантери вернулся из города и упал на кровать, а потом тяну руку погладить его лоб, а рядом пустота, от его одеяла тянет холодом и сыростью, запаха Сантери больше нет.

– Тоска по умершему супругу естественна. Иногда любовь к ушедшему настолько сильна, что вызывает физическую боль, – объяснил пастор. Полицейское расследование выявило такую картину самоубийства: дед страшно запутал свои дела, понаделал долгов и связался с преступниками; люди подали на него множество заявлений, из которых было ясно, что он занимался бессовестным вымогательством. Человек проиграл игру, в жизни у него не осталось никаких перспектив, и, будучи равнодушным и расчетливым, он решил убить себя, чтобы не расхлебывать заваренную кашу. Хоть такой конец и был достоин сожаления, у пастора никак не получалось сострадать несчастному покойнику. Однако вдова забыла все снесенные унижения и лелеяла память о связанных с мужем мелочах.

– Утром я надела комбинезон Сантери, натянула его резиновые сапоги, хоть они мне и велики, и обошла все те места, где он обычно работал. Я нюхала его одежду и все время плакала.

Хуусконен спрашивал себя: а дошла ли бедная вдова по следам мужа до его самогонного дистиллятора, забралась ли в больших сапогах убитая горем женщина в любовное гнездышко под крышей хлева, где Сантери Рехкойла, как он сам похвалялся, распутничал с другими женщинами. Скорбящей вдове пастор тем не менее сказал:

– Тоска по умершему супругу в моменты одиночества доказывает силу чувств и их неподвластность смерти.

Уже наступил вечер, и пастору было пора на заседание комиссии деревни Рекитайвал, где он выступал с докладом на тему «Как сохранить бодрость души в сельской местности». Заодно он попытался улучшить свой результат в метании копья в высоту, но почувствовал, что бремя вдовьей печали в какой-то степени передалось и ему: копье, едва поднявшись ввысь на одиннадцать метров, падало обратно в колодец и ударяло по защитному шлему. Стоя на дне, пастор Хуусконен думал, каким же ненормальным он стал с годами: бросает копья из колодца.

Дома пастора Оскари Хуусконена поразила жена, хлеставшая Черта выбивалкой для ковров. Медвежонок орал от ужаса во дворе, то и дело скалил зубы, но все же ему задали хорошую трепку, прежде чем Оскари подоспел на помощь.

Пасторша Саара Хуусконен задыхалась от ярости. Оставшись днем дома в одиночестве, медвежонок погрыз и испортил ковер в гостиной, высыпал в кухонную раковину сахар из нижнего шкафчика и на свою беду перепачкался пшеничной мукой, которую нашел там же. Он был с головы до ног покрыт мукой и сахаром, и белая пыль теперь сыпалась с него по всему дому, куда бы он ни пошел.

– Надо же мне было начать выбивать эту дрянь. Ты бы видел, какой он устроил бардак, когда я вернулась из магазина.

– Все равно незачем было хвататься за выбивалку.

Пастор на руках унес медвежонка в свою комнату и решил, что больше не оставит его дома наедине с женой. Саара была натурой запальчивой, в сущности неплохой, но в слепом гневе способной на опрометчивые поступки.

Пасторша пожалела о своей вспыльчивости, но не хотела признаваться в этом мужу. Напротив, она язвительно сказала:

– Прихожанам стоило подарить тебе не медведя, а обезьяну.

– Что бы я делал с обезьяной?

– А то медведь тебе прямо нужен. Над тобой смеется весь приход: доктор теологии, пастор идет по деревне с обделавшимся медведем на руках! И соревнуется с психом – бросает копья из колодца. Когда все узнают, я уйду из этого дома.

Позднее вечером Саара постучала в дверь и протянула Оскари бутылочку с соской – кажется, ту самую, из которой кормила младшую дочь более двадцати лет назад.

– Я сделала горячее молоко с медом, дай его Черту, – сказала Саара и ушла к себе в спальню.

Черт охотно высосал молоко с медом, причмокивая и закрывая глаза от удовольствия.

Перед сном Оскари прочитал ему несколько отрывков из умилительного сборника сказок Элины Карьялайнен «Утонувший медвежонок». Черт рассматривал картинки и слушал так, как будто все понимал. Но вскоре глаза медвежонка стали слипаться, и пастор отнес его в кровать. Сам он посидел еще немного – закончил проповедь к следующему воскресенью, самую мрачную за долгое время.

На следующей неделе пастор Хуусконен услышал, что Сайми Рехкойла занялась рыбалкой на озере Нуммиярви. На первый взгляд в этом не было ничего странного: рыбы в озере водилось много, и люди, живущие на берегу, постоянно ставили сети. Однако при жизни мужа Сайми никогда не выходила за ворота и не бралась за весла, а ухаживала дома за коровами и хлопотала на кухне. Теперь же она приохотилась к гребле, научилась ставить сети и спрашивала у соседей, в каких местах Сантери любил закидывать невод.

Вдова облачалась в рабочую одежду мужа и выезжала на тракторе в поля. Раньше она наблюдала за работой Сантери из окна, а теперь пыталась обрабатывать те же полосы.

Пастор Хуусконен констатировал, что печаль окончательно сразила вдову. В шестидесятые годы, будучи студентом, Хуусконен познакомился с концепцией горя Эриха Линдеманна, а теперь был вынужден отметить, что реакцию Сайми нельзя назвать здоровой. Порой случается такое: когда человек долго ухаживает за прикованным к постели родственником, который в конце концов умирает от болезни, то затем он сам начинает страдать от подобных симптомов, не может встать с кровати и оказывается на попечении других. Он словно подхватывает болезнь своего прежнего подопечного, не умея справиться с его смертью иначе. Вот и Сайми Рехкойла стала подражать своему мужу во всем: делала то же, что и он, хорошо хоть самогон варить не начала. Судя по всему, она ничего не знала о темной стороне жизни покойного мужа.

И вновь пастор Оскари Хуусконен отправился с медведем к вдове на душеспасительный разговор.

Медвежонок шалил в просторном зале от души; скорбящей вдовы он нисколько не боялся, наоборот, лез к ней на руки и выпрашивал у нее лакомства. Хозяйка вытащила из корзины для булочек плюшку с корицей, разогрела ее в микроволновке и разрезала для Черта. Медвежонок уплел угощение за обе щеки, попросил еще – и получил.

– Медведи такие славные, – заметила хозяйка. Затем она принялась говорить о своем горе, переносить которое уже становилось немного легче. – Я снова спустила лодку Сантери на воду и научилась рыбачить, поймала в сети очень много щук и лещей. Еще я взборонила пару гектаров залежи и отвезла кучи старого навоза на картофельное поле. Следующим летом хочу посадить раннюю картошку. Сантери тоже всегда хотел, хотя потом картошку обычно и не засеивал, да и, раз уж на то пошло, полос ржи у нас тоже было не так много. Не Божьей ли волей я теперь делаю работу, которую Сантери бросил, не закончив?

«В этом доме и на всей этой ферме слишком уж много неоконченных дел, брошенных на полпути замыслов», – подумал пастор Хуусконен. Вслух же он сказал:

– Вы оживились, потому что в горе у вас есть силы думать о ловле рыбы и урожае на следующий год. Господний хлеб дает людям силы.

– Но я все еще чувствую себя страшно одинокой. Как будто меня за все это наказали. У меня нет даже кошки, и взять ее я не могу, потому что Сантери кошек не любил.

– Я мог бы оставлять вам днем этого медвежонка, чтобы вы за ним присматривали. Вдруг он поможет вам справляться с одиночеством?

– А можно? Но что бы сказал на это Сантери?

Пастор уже готов был огрызнуться, что его медведь вовсе не принадлежит умершему беспутнику, но сдержался и сказал:

– Медведи находятся под особой защитой Господа, особенно такие маленькие.

Пастор рассказал Сайми Рехкойла, что духовный капитул вызвал его в Хельсинки для выговора по поводу какой-то весенней проповеди и нескольких газетных статей, которые настоятель Кафедрального собора и епископ диоцеза проглотили с трудом. На ночь ему придется остаться в столице, поэтому не могла бы хозяйка взять медвежонка под свою опеку на пару дней? То есть всего на одну ночь.

– А что скажет ваша жена? Она ведь тоже, наверное, хочет посидеть с медведем?

– У нее аллергия, поэтому я и спрашиваю.

На том и порешили. Пастор Оскари Хуусконен записал на бумаге, что из еды медвежонку следовало давать, где ему можно спать и как надлежит заботиться о его гигиене. Он предложил хозяйке деньги на еду для питомца, но Сайми отказалась.

– Одного медведя в большом доме всегда уж как-нибудь можно прокормить, – радостно сказала она.

Когда наступил вечер и пастор ушел домой, вдова постелила себе постель и уложила медвежонка рядом. Медвежонок сначала сомневался, действительно ли женщина разрешила ему забраться к ней в кровать, но вдова погладила его шерсть и умиленно с ним поговорила. Тогда он пришел к выводу, что в этом доме дозволено все, и запрыгнул в кровать на место, прежде принадлежавшее Сантери Рехкойла. Заснул медвежонок быстро и крепко, да и вдова не бодрствовала всю ночь, ведь в одной с ней кровати спал теплый и мохнатый приятель.

Военная деятельность Иисуса

В конце мая пастор Оскари Хуусконен написал для «Известий Сало» полушутливую статью о военной деятельности Иисуса. Хуусконен был человеком ученым, специалистом по экзегетике и апологии и, как ему казалось, умел рассуждать не только о теологических вопросах, но и об историческом, то есть фактическом значении христианства, и в особенности Иисуса. Он был знаком с теорией одного полубезумного английского религиоведа Джоэля Кармайкла о роли Иисуса как подстрекателя масс и бунтовщика.

В своих умозаключениях пастор Оскари Хуусконен пришел к тому, что для начала Иисус обладал превосходным ораторским талантом, с помощью которого находил множество слушателей и сторонников, особенно среди бедных слоев населения. Кроме того, Иисус явно желал свергнуть консервативное священство, поддерживавшее римскую оккупационную власть, и, возможно, в конце концов провозгласить себя царем иудеев, сначала на земле, а если на земле не получится, то хотя бы на небе.

В статье, озаглавленной «Военная деятельность Иисуса», Хуусконен писал, что Иисус, заручившись поддержкой широких масс, решил пойти на Иерусалим и захватить власть. Речь, таким образом, шла скорее не о мирном прибытии воскресной школы на спине осла, а об организованном, насильственном проникновении военизированного отряда повстанцев в иерусалимский храм. Иисусу подчинялась целая группа ревностных младших командиров, которых он называл апостолами и которые не брезговали применять силу. Храм охранялся когортой римлян, всего несколькими сотнями человек, а еще там жила стража еврейских священников. Это обленившееся войско смели в сторону, и Иисус очистил храм от менял и других противников.

Однако со стратегической точки зрения апостолы Иисуса оказались порядочными болванами, и столь успешное благодаря захвату храма начало вскоре обернулось поражением, плацдарм был потерян, Иисусу пришлось бежать в Вифанию. Он, пожалуй, мог бы продолжить бунт в качестве повстанца, на то он и обладал харизмой народного вождя и соответствующими навыками, но, по несчастью, один из его командиров, Иуда Искариот, посчитал нужным сменить лагерь и сдать укрытие бунтовщиков. Иисуса захватили врасплох, и он не смог защититься силой. В этом положении он выбрал единственную тактику, казавшуюся разумной, а именно – пассивное сопротивление.

Очевидно, что поднявший восстание народный вождь, который всерьез мечтал о независимом иудейском государстве и которого уже называли Царем Иудейским, представлял для римлян серьезную опасность. Поэтому его казнили, прибив гвоздями к деревянному кресту. Подобная жестокая судьба обычно ожидала всех незадачливых бунтовщиков.

В заключительной части статьи пастор Оскари Хуусконен высказал мысль, что, если бы Иисус жил в начале этого столетия в Финляндии, его ожидала бы примерно такая же суровая участь.

«Если бы Иисус был т. н. красным, – а именно этого от него можно было бы ожидать, если учесть его политические симпатии, – то с началом восстания его, судя по всему, выбрали бы министром совета народных уполномоченных, то есть красного правительства. Его вполне могли бы назначить министром народного снабжения, ведь у него были подходящие качества и опыт в этой сфере (я указываю на случай, когда он накормил тысячи человек несколькими хлебами и рыбой). Он также стал бы умелым агитатором, оратором и журналистом, но едва ли – особенно искусным командиром действующих войск. Кажется естественным, что Иисус, будучи верующим человеком, глубоко усвоил бы теорию Маркса и применял ее в наиболее полном соответствии с собственными взглядами.

Когда позже восстание было бы подавлено, то Иисус, вероятно, не сбежал бы в Россию, как другие красные командиры, не основал бы там Коммунистическую партию Финляндии, а в момент поражения сдался бы без сопротивления в плен белым вместе с тысячами простых мужчин и женщин, поддерживающих красных. Его бы сразу отвели к краю гравийного карьера и расстреляли. Восстал бы Иисус из мертвых на третий день – об этом остается лишь догадываться. Однако наверняка красные принялись бы это утверждать, как было когда-то в Израиле.

Если бы Иисус выжил после всех произвольных казней, его как государственного преступника приговорили бы к смерти или пожизненному заключению. В последнем случае Иисуса, возможно, отправили бы сначала в Суоменлинну, а затем в исправительно-трудовой лагерь в Таммисаари, где он нашел бы плодородную почву для продолжения пропаганды своих политических взглядов и подпольной деятельности. Он однозначно стал бы народным героем красных, и есть вероятность, что Отто Вилле Куусинен ни за что не дорвался бы до власти во всемирном коммунистическом движении, если бы Иисус был жив.

Таким образом, можно предположить, что живой Иисус свергнул бы в конце концов Сталина и отправил того либо в ссылку, либо просто на тот свет. Международный коммунизм приобрел бы новое гуманистическое и праведное направление и никогда бы не рухнул. По-своему жаль, что Иисус не поучаствовал в финской гражданской войне. Но не исключено, что в этом можно увидеть руку всемогущего божественного провидения».

В начале августа пастор Оскари Хуусконен оставил Черта на попечении вдовы Сайми Рехкойла, а сам поехал в Хельсинки. Остановившись в гостинице «Интерконтиненталь», он направился в духовный капитул получать выговор. Часы показывали одиннадцать, встреча была назначена в кабинете Илкки Ханхилайнена, юридического советника капитула, на улице Булеварди. Епископ Хельсинкского диоцеза Уолеви Кеттерстрём также намеревался присутствовать. Ханхилайнен был полным, плешивым и ехидным шестидесятилетним мужчиной, а епископ Кеттерстрём, в свою очередь, – сухопарым и подтянутым, высоким и довольно трудным в общении. В просторном кабинете советника стоял рабочий стол красного дерева и перед библиотекой изношенный и мягкий кожаный мебельный гарнитур. На столе лежали купленные в ближайшей кондитерской Экберга маленькие пирожные и кофе.

Как епископ, так и советник с улыбками поднялись поприветствовать пастора Хуусконена. Их рукопожатия были крепкими и теплыми, из чего Хуусконен заключил, что разговор предстоит серьезный. Чем дружелюбнее церковники по отношению друг к другу, тем хуже их намерения.

– Возьмешь конфет, брат Оскари? Они вкусные и только с шоколадной фабрики «Брюнберг», – обратился к пастору советник.

Хуусконен отказался. Он хотел сразу перейти к делу.

– Да… Это довольно грустный случай, – начал епископ Кеттерстрём.

– Дело и впрямь неприятное, – признал советник.

Епископ сказал, что ни он, ни церковь не предъявляют претензий к частной жизни пастора Оскари Хуусконена, это целиком и полностью его дело.

– Но до нас дошла информация, что в Нумменпяя у тебя как минимум два, если не три внебрачных ребенка и что ты упрямо проповедуешь по-своему и не считаешься с предписанными цитатами дня.

– Ты начал там носиться с живым медведем на руках; по слухам, он гадит в ризнице и так скачет по церкви во время служб, что люди пугаются. Но это по-своему естественно, и не это нас в диоцезе волнует, – продолжил епископ приветливым и милосердным тоном.

– А еще говорят, ты спускаешься в колодец и бросаешь оттуда копья, но и такие увлечения мы не пресекаем. Евангелическо-лютеранская церковь Финляндии гуманна и терпима, – подчеркнул советник.

– Но эти твои газетные статьи… Они бесовские, – произнес епископ печальным голосом.

– Последний раз ты, черт возьми, опубликовал в «Известиях Сало» совершенно невозможную статью, – посетовал советник.

– Там ты среди прочего даешь понять, что Иисус был бы каким-то бунтовщиком и коммунистом, – добавил епископ Кеттерстрём.

– Ты смеешь утверждать, что ученики и апостолы были бы главами военизированных подразделений повстанцев, а Иисус – революционером, и мечтал бы о независимости Израиля и собственном государстве.

Церковники отпили кофе и надкусили пирожные. Затем епископ объявил:

– Эти статьи от дьявола, иначе и не скажешь. Своими пасквилями ты выставляешь Евангелическо-лютеранскую церковь Финляндии в дурном свете, подрываешь самый стержень религиозной жизни, коверкаешь весть об Иисусовом искуплении и прощении. Это так же богохульно и нелепо, как если бы ты утверждал, что зачатие Марии не было непорочным.

Пастор Оскари Хуусконен сердито посмотрел на своих оппонентов и буркнул:

– А может, оно и не было? Как женщина может забеременеть от одного Святого Духа? Все это сильно попахивает искусственным осеменением.

Юридический советник немного откашлялся и сказал, что Хуусконен знает это как нельзя лучше, раз благодаря ему на свет появилось несколько байстрюков.

Тут пастор Оскари Хуусконен начал терять терпение. Он спросил, что являлось целью этого выговора, чего им хотели добиться. Его желали просто вразумить или намеревались применить какие-то административные меры, например отстранить от чтения проповедей, снять с должности настоятеля церкви или что-то подобное?

– Не в этом суть, – с досадой бросил епископ Кеттерстрём. – Дело настолько деликатное, что, мне кажется, нам надо прийти к согласию.

– Мы предлагаем, чтобы ты, брат Оскари, на какое-то время прекратил сотрудничать с газетами.

– На священников свобода слова тоже распространяется, – заметил Хуусконен.

– Это правда, – обрадовался епископ. – Особенно свобода проповеди, однако проповедь обязательно должна быть одобрена церковью и соответствовать канонам, а не выдумываться. В религиозных вопросах разные толкования недопустимы. Жить надо в соответствии с церковными догмами. Уже в раннем христианстве…

– Тогда каждый молол все, что хотел, – любую чепуху, и любой вздор записывали на глиняных табличках, – возразил Хуусконен.

– Те времена пришли и ушли, – подтвердил советник. – Сверх того, в Библии по-прежнему есть истинная и святая сила, ты не можешь этого отрицать.

– Этот текст получше будет, чем твоя писанина в «Известиях Сало», – подтвердил епископ Кеттерстрём.

Пастор Оскари Хуусконен охотно согласился. Однако он не хотел так легко принять запрет советника и епископа публиковаться в СМИ и объявил, что продолжит гнуть свою линию, пока будет считать ее правильной. Хуусконен предложил:

– Давайте договоримся, что я брошу свои литературные увлечения с осени. У меня и другие дела будут помимо болтовни с вами. Надо отправить медведя в зимнюю спячку.

Советник и епископ с облегчением налили себе еще кофе.

– Я правильно понял, ты действительно собираешься оставить в своем доме этого медведя? – спросил епископ, у которого гора с плеч упала, едва они достигли соглашения.

Хуусконен подтвердил, что уже привык к необычному подарку и не планировал от него избавляться. Жене медвежонок не нравился, но Оскари нашел малышу добрый приют у одной скорбящей вдовы.

– А как его зовут? – благодушно спросил епископ.

– Черт.

Епископ Уолеви Кеттерстрём посчитал, что имя медведю дали очень меткое.

– Хищные животные во многом похожи на чертей. Диоцез против его прозвища ничего не имеет, будь он хоть Сатаной, нам-то что.

Мишка спасает пастору жизнь

Пастор Оскари Хуусконен взял за обыкновение приносить Черта в церковь на время служб и церемоний – крестин, похорон и венчаний. Первое время он запирал медвежонка в ризнице, а поскольку сидеть одному ему там не нравилось, Оскари стал пускать его в саму церковь, где обычно тот вел себя сдержанно, как и подобает в храме Господнем. Но игривый характер и неистощимое любопытство медвежонка порой одерживали верх, и тогда он забирался на хоры, иногда вразвалку даже поднимался на кафедру и разглядывал оттуда сидевших внизу прихожан. Органной музыки он сначала побаивался, но вскоре привык к могучим, раскатистым мелодиям и с особенно сосредоточенным видом слушал пение псалмов. Он и сам бы наверняка подпевал, но медведи петь не умеют, хотя желание у них, может, и есть.

Мило шалящий медвежонок быстро стал любимцем всего прихода, и никто не считал неправильным, что в церкви суетится дикое животное. Напротив: каждое воскресенье церковь собирала на проповедь слушателей, которые увлеченно следили за действиями медведя. На проповеди в Нумменпяя их стекалось больше, чем в любую церковь Хельсинкского диоцеза. Это было неудивительно: за возней Черта действительно было приятно наблюдать, он словно переносил верующих в телешоу о природе, только, конечно, без всякой режиссуры. Да и пламенные проповеди пастора Оскари Хуусконена были вовсе не плохи.

Для Оскари Хуусконена выговор епископа оказался настолько суровым испытанием, что он начал проповедовать еще более своенравно. Таким образом он бросал вызов: чем сильнее на него давили, тем быстрее он бежал, пускай даже вскоре ему предстояло стукнуться лбом о стену.

Одним осенним воскресным днем пастор Хуусконен по-настоящему вскипел и в порыве гнева полностью исповедовался. Он бушевал, утверждая, что если кто-то и потерял истинную веру в Иисуса Христа, Бога Вседержителя и даже Святого Духа, то это именно он.

– Я чувствую себя грешником, и, что самое ужасное, вместе с верой я потерял желание жить в радости, стал жалким циником и погряз в грехе.

Пасторша Саара Хуусконен смущенно ерзала на передней скамейке. Святые Небеса, опять дед разошелся! Пока пастор разглагольствовал в таком духе, люди слушали, уши у них горели, и даже Черт замер, прекратив игру. Хуусконен боялся, что эта проповедь станет для него последней в этом приходе. Хоть один священник до него признавался с высоты кафедры в своих грехах? Хуусконен не припоминал, чтобы слышал о подобном, но именно этим он сам сейчас и занимался, да еще с таким рвением и таким звучным рыком. После службы пастор Хуусконен напряженно ждал реакции прихожан. Это выступление могло повлечь за собой отстранение от должности или, по крайней мере, запрет на чтение проповедей. К пятидесятилетнему возрасту Хуусконен уже успел устать от проповедей: чего хорошего они ему принесли? Да ничего. Если бы все эти десятилетия он держал рот на замке, разницы не было бы никакой – так сейчас казалось постаревшему священнику.

Прихожане, сидевшие в первом ряду, сразу после проповеди подошли пожать пасторскую руку и поздравить с мощной и трогательной речью. Председатель приходского совета уполномоченных и советник по сельскому хозяйству Лаури Каккури восхищенно отметил:

– Когда ты, Оскари, проповедуешь, ты просто зверь. Так и тянуло пустить слезу, настолько пронзительно ты проповедовал о всех наших смертных грехах. Поздравляю, продолжай в том же духе!

Председательница общества оказания материальной поддержки церковному хору Тайна Сяяреля прощебетала:

– Ты наделен божественной способностью рисковать, Оскари Хуусконен!

В ризнице помощница Сари Ланкинен подошла сказать, что с готовностью поучилась бы проповедовать столь же проникновенно, как и пастор. Не мог бы Оскари Хуусконен по-отечески наставить свою младшую сестру?

– Дочь моя, священник должен проживать такую жизнь, чтобы о ней можно было рассказывать в проповедях, – резко ответил Оскари Хуусконен.

Совет дышал глубоким знанием предмета. Помощница Сари Ланкинен подумала, что, может, ей тоже стоило бы грешить, тогда появилось бы в чем исповедаться, а это могло бы возвышать опустившееся дитя человеческое в сем несчастном мире. С другой стороны, путь греха страшил молодую и невинную служительницу церкви. Когда-нибудь потом, еще успеется, мудро решила она.

Так пастор Оскари Хуусконен продолжал свое священническое поборничество в приходе Нумменпяя. Его проповеди были захватывающи, слушатели их хвалили. Оскари Хуусконен пришел к выводу, что даже священник может говорить откровенно, если ему так хочется, это отнюдь не уменьшает эффекта проповеди, наоборот: люди начинают слушать речь пастора более внимательно.

Через некоторое время новости о проповедях Хуусконена дошли до диоцеза и непосредственно до ушей епископа Уолеви Кеттерстрёма. Упрямый Хуусконен, выходило, опять взялся за свое. Только настоятель получил выговор и пообещал не писать для газеты всякие вольности, так теперь еще стал молоть всякую чушь с кафедры, и, что хуже всего, каждое воскресенье в церкви, по слухам, был аншлаг. Епископ решил отправиться в Нумменпяя и приструнить пастора. И вообще стоило туда заскочить, потому как начинался сезон охоты на лосей. Может, на них удалось бы поохотиться в Нумменпяя? Епископ страстно любил охоту, и особенно услаждало его душу отстреливание лосей. Он позвонил своему приятелю, генералу Ханнесу Ройконену, у которого в Нумменпяя был летний домик и имелось разрешение на охоту, и они договорились пойти на лося в первую же неделю охотничьего сезона.

Тем временем в Нумменпяя пастор Оскари Хуусконен заметил, что с наступлением осени аппетит Черта значительно увеличился. Он мог уплести два килограмма вареной колбасы класса Б, а буквально через несколько часов снова выпрашивал еду. За лето медвежонок сильно подрос и стал размером с большую собаку, его мордочка приобрела сердитое выражение, и он теперь не шалил так невинно, как в начале лета. Он ел, как дикий зверь, готовясь к зимней спячке. Пасторша жаловалась на разбухавшие счета за продукты; из магазина ей приходилось таскать доверху наполненные пакеты, точно она была матерью большого семейства. Из-за Черта между супругами часто вспыхивали ссоры, и Оскари Хуусконен заключил, что мудрее всего почаще оставлять медведя под присмотром вдовы Сайми Рехкойла.

Оскари Хуусконен позвонил в Коркеасаари и Эхтяри и спросил, не возьмут ли туда на зиму одного воспитанного медвежонка-самца. Черт уже наел жирок и принялся позевывать. Хуусконен понятия не имел, куда деть питомца на зиму: берлоги в хозяйстве не было, не говоря уж о медведице, которая могла бы убаюкать малыша.

Зоопарки не взяли Черта весной, не взяли и сейчас. Как Хуусконену объяснили, мама-медведица не примет в свою берлогу чужого медвежонка; кроме того, зимний сон медведей в сафари-парке неглубок, многие не спят всю зиму, ведь там невозможно обеспечить тишину и полный покой. По словам специалистов, единственным выходом было либо убить медвежонка до наступления зимы, либо попытаться построить для него какую-нибудь удобную и спокойную нору для спячки.

– Но как уложить его спать?

– Сказать трудно… Купите, например, огромного плюшевого медведя и приучите медвежонка засыпать с ним. Ничего другого мы посоветовать не можем, в Финляндии медвежья спячка детально не изучена.

Хуусконен позвонил еще в зоопарк Университета Оулу, где ему также посоветовали построить берлогу в каком-нибудь спокойном месте. Некая биолог по фамилии Саммалисто подробно рассказала, что собой представляет медвежья берлога в природе. Пастор записал ее советы.

Дальше – обзвон хельсинкских магазинов игрушек. Оскари Хуусконен хотел купить как можно более крупного плюшевого медведя. Маленьких можно было найти хоть целый вагон, но игрушки размером с настоящую медведицу в продаже не было. В игрушечном отделе «Стокманна» ответили:

– Та-ак… То есть вы хотите плюшевого медведя, рост в холке 70–100 сантиметров, а высота – 140–200 сантиметров? Кто же в него будет играть? У вас, наверное, очень крупные ребятишки, пастор.

– Это не для игры.

– Ах, извините.

– У медведя естественного размера шерсть может быть до 20 сантиметров, такие у вас есть?

Оказалось, на складе завалялся один плюшевый медведь нужных габаритов, которого в послевоенное время иногда выставляли на витрину для стимулирования рождественских продаж. Правда, шерсть у него была короче, чем требовалось пастору. Да и истрепался он за столько-то десятилетий.

Пастор Оскари Хуусконен сразу поехал в Хельсинки за этим плюшевым медведем – очевидно, самым большим во всей Финляндии. Пасторша села в машину с ним. Она рвалась в Хельсинки всегда, когда появлялась возможность там побывать, даже если речь шла всего лишь о визите к гинекологу. Оскари припарковал машину на стоянке у Центрального вокзала. Напряженные, они засеменили в «Стокманн».

– Там я все время говорю по-шведски, просто чтобы ты знал, – предупредила пасторша, магистр шведского языка.

– С чего бы это? Ты же говоришь по-фински.

– В «Стокманне» так положено, болван.

Пылесборник выкопали со склада, выбили и принесли декораторам на цокольный этаж. Затем встал вопрос о цене.

– Совсем уж много мы за него не попросим. Как насчет 10 000 марок?

– Herregud! – воскликнула пасторша. – Да он стоит, как пианино.

Работник склада подчеркнул, что все конечности и голова медведя поворачиваются в разные стороны: у них внутри, как у манекенов, есть шарниры. Огромному медведю можно придать любую позу и даже положить, полностью распрямив, тогда маленький медвежонок безопасно заберется в его объятия.

– Вы вроде сказали по телефону, что он должен заменить медвежонку маму. Разве он не похож на настоящего?

– Я готов заплатить три штуки. Зарплаты у священников маленькие. Из-за этого медвежонка уже и так столько расходов – осенью он ест как не в себя.

– Медведи и правда ужасные обжоры. Если бы он быстро уснул, то и я отдохнула бы немного, – пожаловалась пасторша Саара Хуусконен.

Сошлись на 3000 марок, склад «Стокманна» хотел поддерживать хорошие отношения с церковью. Где припаркована машина пасторской четы? А может, отвезти медведя прямо в берлогу в чаще Нумменпяя? В таком случае плата за доставку начиналась бы от 2000 марок, и чем выше была бы сумма, тем дальше запасную маму готовы были доставить.

Пастор сообщил, что средств на оплату доставки у него нет. Он взял медведя за грудки, чтобы на спине дотащить до парковки у вокзала. Пакет? Не надо, спасибо. Но на заднюю лапу все-таки наклеили стикер «Стокманна»: пускай Хуусконены с гордостью вынесут свою покупку со склада на улицу.

– Как же мне стыдно покупать здесь дурацкого косматого медведя, – выпалила пасторша, уже по-фински, когда они с мужем очутились на улице.

Из-за чудовищной величины нести медведя было довольно тяжело. Задние лапы игрушки волочились по брусчатке, а мохнатая голова закрывала обзор. На тротуаре ноша занимала уж слишком много места, пришлось перейти на проезжую часть. Пастору тоже было неловко оказаться посреди Хельсинки в таком виде, с гигантским плюшевым медведем на спине, но что поделаешь. Бедный и любящий животных священник не имел права не справиться. Пасторша помогать ему отказалась и шагала по тротуару так, словно не знала своего мужа, который действительно выглядел уморительно, когда тащил на спине по улице Маннергейма огромного медведя.

Оскари Хуусконен решил пронести медведя между кварталом Сокос и Главным почтамтом к своей машине. Он думал, что лучше всего дойти до места по трамвайным путям, поскольку мог смотреть только себе под ноги, а жена выступать поводырем стыдилась. Сначала все шло хорошо, однако на углу почтамта приключилось несчастье.

– Батюшки, теперь этот дурень идет прямо под трамвай! – вскрикнула пасторша Саара Хуусконен.

За спиной Оскари Хуусконена показался трамвай номер три, но пастор его не увидел, пока не произошло столкновение. Послышался жуткий грохот, и Оскари наверняка умер бы на месте, раздавленный железной махиной, если бы его спину не прикрывал большой и мягкий плюшевый медведь. Оскари Хуусконен плавно опрокинулся под вагон спереди и протащился по земле пару десятков метров, прежде чем трамвай остановился. Потрясенный водитель спрыгнул посмотреть, остался ли мужчина на рельсах жив.

– Оскари, родной, может, ты все-таки не умер? – плакала пасторша Саара Хуусконен, расталкивая лишившегося чувств мужа.

Оскари Хуусконен был вне опасности. Плюшевый медведь сохранил ему жизнь. Пастор поднял глаза к небу и поблагодарил Господа за свое спасение. Человек познает Бога в момент нужды. Когда случалось что-то серьезное, пастор еще находил в себе веру.

Задняя лапа медведя порвалась, а седалище перепачкалось в пыли. На месте происшествия собралась толпа. Откуда-то послышался вой сирены «Скорой помощи». «Этого еще не хватало», – простонал Оскари Хуусконен; Саара разделяла его мнение. Оскари быстро забросил медведя себе на спину и потрусил с ним к машине. Несколько человек помогли пастору донести игрушку, и даже Саара поддерживала заднюю лапу. На парковке Хуусконен стал запихивать покупку на заднее сиденье. Приняв сидячее положение, медведь влез в салон. Пастор захлопнул дверцы и поехал обратно домой в Нумменпяя. Сзади возвышался огромный плюшевый медведь с озорным взглядом. Хуусконены сидели впереди с серьезными минами.

Епископ отстреливает лося, Хуусконен – епископа

Была обычная среда. В девять утра пастор Оскари Хуусконен проводил еженедельное совещание со своими подчиненными. Присутствовали служительница церкви Сари Ланкинен и сорокалетний кантор Теему Минккинен – бывший хиппи, который в молодости был наркоманом и, несмотря на музыкальные дарования, оказался кантором в этой глуши; также в летучке принимала участие приятная пожилая диаконисса Хелми Саранпяя и неугомонная специалистка по работе с молодежью Катариина Малинен, которая, заняв свое место, внесла предложение, чтобы молодые прихожане исполняли в церкви госпелы. Если псалмов и гимнов окажется недостаточно, нашелся с ответом пастор, нельзя ли сразу организовать гаитянские пляски вуду вокруг алтаря?

На совещании обсудили кое-какие дела на будущую неделю, в том числе просмотрели буклет «Валмет» по экскаваторам и согласились, что механизировать выкапывание могил – хорошее решение, особенно если рост смертности, неизбежный с учетом возраста населения, слишком утомлял старого могильщика. Специалистка по работе с молодежью рассказала, что в конфирмационном лагере не употреблялись наркотики, что было воспринято с удовлетворением.

После собрания пастор Хуусконен подготовил повестку дня собрания церковного совета. Затем он поспешил в дом престарелых провести дневной молебен. Иногда Оскари Хуусконен мысленно прикидывал, в каком порядке будет хоронить стариков. Священники приобретают навык опознавать приближение смерти. Лишь изредка Хуусконен промахивался. У него лучше получалось определять, кто в каком порядке уйдет, чем у персонала больницы, за исключением доктора Сорьонена. Здесь доктор тоже был профессионалом.

Ближе к вечеру Хуусконен прочитал еще доклад на тему «Проявления духовного старения у мужчин и женщин» в дискуссионном клубе для мужчин-пенсионеров. О докладе старики высказали много интересных мнений, главным образом невероятно шовинистических. Вот так – в делах и заботах – и прошел день пастора.

Тем временем епископ Уолеви Кеттерстрём приехал на своей служебной машине в Нумменпяя в летний домик генерал-майора Ханнеса Ройконена, переоделся в охотничью одежду и съел плотный охотничий обед, который генерал накрыл на срубленном из сосновых бревен столе. Дальше – чистка оружия и в лес. Епископу предоставили шанс устроить засаду на восточной стороне холма Нуммихарью. Охотничья компания генерала располагала в общей сложности тремя разрешениями на отстрел. Сейчас договорились пойти на одного лосенка и одного взрослого лося.

Епископ Уолеви Кеттерстрём стоял в тени большого валуна, покрытого лишайником, и смотрел на открывающийся впереди клочок пахотной земли, за которым рос редкий березняк. Еще дальше мерцала спокойная поверхность пруда, а справа от березовой рощи возвышался каменистый холм. По опыту знали, что через перешеек между прудом и холмом пролегает лосиная тропа, так что пост для отстрела поставили в самом подходящем месте.

Пейзаж был тих и в облачности осеннего дня радовал глаз. Еще не упало ни одного березового листа, но как только придет первая ночь с заморозками, листья запылают разными цветами.

Растроганный, епископ безмолвно стоял на лоне природы: какая же Финляндия красивая страна! Нечего и говорить, что лес для финнов как храм. Здесь ты словно оказываешься наедине с великой тишиной, здесь мысли текут свободно и человека охватывает особое священное благоговение.

Над полем кружились две вороны. Епископу они немного мешали: что эти каркалки делали в храме Божьем? Хотелось их шугануть, но нельзя же. Во-первых, попасть по этим чертям из ружья для загонной охоты было нелегко, а во-вторых – сюда лосей заваливать пришли, выстрелы отпугнули бы гонимых затравщиками животных. И, в конце концов, вороны тоже созданы Господом или, если точнее, научились летать в ходе эволюции. Развитие видов все-таки направлялось Творцом неба и земли, поэтому, в понимании епископа, не имело значения, какой момент принять за начало творения, а какой – за его завершение: ведь на самом деле Господь занят созиданием непрерывно. Человек просто не замечает этого, поскольку ведомая Господом эволюция предельно неспешна. «Мельницы Господни мелют медленно, вот как это называется», – думал епископ.

По спине епископа Уолеви Кеттерстрёма пробежал мелкий озноб. Вот бы лось наконец подошел к краю леса, тогда его уже можно было бы отстрелить. Нашли ли затравщики генерал-майора Ханнеса Ройконена животных, погнали ли их к перешейку? Ройконен был моложе епископа лет на десять, даже больше, познакомились они на курсе по изучению лютеранской доктрины духовного и земного царств. Они годами охотились в одних и тех же джентльменских кругах, выполняли вместе некоторые официальные обязанности.

Церковь и вооруженные силы ближе друг к другу, чем обычно считают. Во время войны важна забота о душе. Когда перед смертью раненый получает благословение полевого священника, это невозможно переоценить. Не говоря уж о том, что павших хоронят в братских могилах родного прихода. Кто, как не полевые священники, опознаёт и сортирует трупы? В случае необходимости рука церковника тоже берется за винтовку. Именно так: слово и меч всегда за благое дело, отечество и дом. По мнению епископа, следует помнить, что Бог – он ведь и бог гнева и мести, даже войны. Господь – наш меч, оплот и щит.

Подобные прописные истины ставились под сомнение только в шестидесятые и семидесятые годы. Сейчас наконец вернулось время, когда вещи снова можно смело называть своими именами. Многие бывшие фанатики-сталинисты признавались епископу на исповеди, что когда-то богохульствовали совершенно напрасно. Такова была мода, к этому подстрекали. Хорошо, если люди в итоге каялись и епископ Кеттерстрём благословлял такие речи. Злопамятством он не отличался.

Однажды в похмелье генерал-майор Ханнес Ройконен захотел исповедаться. В охотничьей хижине генерал рассказывал о своих поступках со слезами на глазах и комом в горле. Выяснилось нечто чрезвычайно скверное: у генерала и пасторши Саары Хуусконен была физическая связь. Причем страстная.

Возьми да и узнай, возможно ли такое? Обычно пасторские жены не нарушают обета супружеской верности, но, конечно, если об этом попросит генерал, то может случиться все.

Воспоминание навело епископа на мысли о пасторе Оскари Хуусконене. Очарование природы отступило на второй план. Хуусконена постоянно преследовали неприятности. Неудивительно, что пасторша иногда ходила налево. На самом деле так ему и надо, стоит как-нибудь донести эту историю до его сведения. Впрочем, тайну исповеди даже епископ стеснялся нарушить.

Стоило только епископу мысленно обругать Хуусконена, как из березняка послышался треск ломающихся веток. Крупная лосиха мчалась к полю; она остановилась у кромки леса, посмотрела по сторонам и галопом побежала по открытой местности.

Ружье епископа Уолеви Кеттерстрёма прогремело. Королева леса рухнула на четвереньки, повернула голову в сторону епископа, а затем опрокинулась на бок, задергала ногами и испустила дух. Епископ сделал два сигнальных выстрела в заднюю ногу животного: охота принесла результат.

Вечером епископ Уолеви Кеттерстрём и генерал-майор Ханнес Ройконен возникли на пороге пасторского дома и спросили Оскари Хуусконена. Они уже смыли с рук кровь и переоделись. Пасторша Саара Хуусконен пригласила их войти: она сварила бы кофе и подала ликер в честь удачной охоты на лося, но, поскольку хозяина не оказалось дома, епископ и генерал остаться не могли.

– Оскари наверняка в Рекитайвале, он там часто по вечерам бросает копье.

Итак, поехали в Рекитайвал. Епископ и генерал добрались до указанного пасторшей дома уже в темноте. Жильцы сказали, что пастор Хуусконен в колодце во дворе, но сейчас туда не следует идти, это опасно. Однако Кеттерстрём не сообразил, какие опасности может таить заглядывание в колодец. Епископ прошел через двор и обратился, склонившись над открытой колодезной шахтой:

– Оскари, что ты делаешь в колодце? Поднимайся, дорогой брат!

Из глубины взметнулось копье с шипящим бенгальским огнем на конце. Стальное острие сразило епископа Уолеви Кеттерстрёма. С противным звуком оно вошло в кожу под правой ключицей и, проткнув грудные мышцы, добралось до лопатки. Епископ рухнул с копьем в груди на бок, словно простреленный пулей лось, и испуганно задрыгал ногами. Бенгальский огонь прожег низ его рубашки и запачкал сажей пупок.

Это было ужасное происшествие. Генерал-майор сразу позвонил по сотовому телефону доктору Сеппо Сорьонену, который пообещал тут же прибежать в Рекитайвал. Сорьонен распорядился, чтобы копье не выдергивали из груди епископа самостоятельно и тем более рывком, он обследует пациента сразу, как прибудет на место.

Через четверть часа доктор Сорьонен был у колодца. Он отметил сходство произошедшего с давним случаем в Лапландии: при завершении карточной игры некоего Нятти-Юсси ударили по голове топором. Врач города Кемиярви не осмелился вырвать глубоко утонувшее в черепе лезвие и приказал доставить пациента в Оулу на операцию. До отъезда в Оулу Нятти-Юсси все-таки попросил, чтобы врач хотя бы подпилил рукоять топора, поскольку иначе меховая шапка не налезала на голову. Стоял сорокаградусный мороз, до больницы доехали на грузовике, пациент лежал в кузове.

Доктор Сорьонен перерубил рукоять копья, и епископа отнесли в завернувшую во двор машину «Скорой помощи», чтобы она довезла его до больницы Нумменпяя. Только после этого вспомнили, что пастора Оскари Хуусконена забыли в колодце. Генерал-майор Ханнес Ройконен предложил в воспитательных целях оставить пастора посидеть на дне колодца пару суток или хотя бы до утра. Пронзить епископа копьем – это не шутки, за такую возмутительную выходку следовало как-то наказать.

Но жильцы дома подняли пастора из колодца, и он поторопился в больницу поздороваться с епископом.

Время готовиться к зимней спячке

Епископ Оскари Кеттерстрём пыхтел от боли в стационарном отделении больницы Нумменпяя, пока доктор Сеппо Сорьонен вытаскивал у него из груди острие копья. Оскари Хуусконен с интересом наблюдал за его действиями у операционного стола.

– Очень глубокая и интересная колотая рана, – пробормотал Сорьонен, копаясь в дыре в груди епископа, проделанной копьем.

– Оно прошло насквозь или лопатка помешала? – вежливо спросил Хуусконен.

– А ты, Оскари, не лезь с вопросами, – огрызнулся епископ.

– Я просто пришел поздороваться и попросить прощения. Виноват, надо было выставить возле колодца караул, чтобы посторонние не совали туда голову, как сделал ты. Хозяева не предупредили?

Епископ не выразил желания продолжить разговор, и доктор Сорьонен сделал замечание, что хотел бы лечить раненого в полном покое. Пастор Оскари Хуусконен сказал епископу несколько утешительных слов и ушел. Однако вскоре он вернулся и спросил у Кеттерстрёма:

– Сообщить об этом в полицию, составить протокол допроса?

– Ни в коем случае, – взвыл епископ. Все это гнусное событие следовало забыть раз и навсегда, аминь, – и вон отсюда!

Следующим утром епископа Уолеви Кеттерстрёма доставили из Нумменпяя в Хельсинкский фонд диаконисс залечивать дырку от копья в груди. Согласно прогнозу, стрелять лосей и прочую дичь он еще долго не сможет, потому что рана находится именно в том месте под ключицей, куда при стрельбе отдает ружейный приклад. Однако вернуться к своим обязанностям по управлению диоцезом, считали доктора фонда, он будет в состоянии через пару недель. Официально сообщили, что епископ легко ушиб плечо на охоте, споткнувшись о торчавший из земли острый прут. Не такая уж и большая ложь, перед Господом в том числе, полагали в больнице и духовном капитуле.

Внешне ничто не мешало Оскари Хуусконену выполнять пасторские обязанности, однако реакции диоцеза он все равно ждал. Так как ее не последовало, он с новой силой отдался своим увлечениям. Вдобавок к метанию копья в высоту он принялся освежать в памяти полученные когда-то в молодости знания в области астрономии. Чем меньше пастор верил в Бога, тем более интересным казался ему космос и, возможно, обитающие где-то там разумные существа. Поэтому, когда в научно-выставочном центре «Эврика» организовали международную конференцию, посвященную инопланетному разуму, Хуусконен собрался туда послушать доклады и почитать толстые пачки распечаток. Оказалось, что уже более двадцати лет человечество прослушивало с помощью радиотелескопов сигналы дальнего космоса, но пока безрезультатно. Маститые ученые тем не менее предполагали, что человек – не единственное разумное существо во Вселенной, и того же мнения теперь придерживался пастор Хуусконен. Раз уж для Земли Господь создал человека, животных, растения и много чего еще, то почему он заодно не мог похлопотать и в других местах? Господь царит во всех галактиках и солнечных системах, не только на этом червивом земном шаре.

Но не одни лишь думы о космосе занимали Оскари Хуусконена: он начал планировать берлогу для медвежонка. Пастор названивал специалистам в этой сфере и читал литературу о диких животных, которой в Финляндии выпускалось на удивление много. Он даже купил роскошный альбом «Бурый медведь», текст для которого написал специалист по медведям Эрик С. Нюхольм, а снимки сделал фотограф-натуралист Ээро Кемиля. Исследовательница животных из Университета Оулу тоже фонтанировала советами, как и представители Коркеасаари и Эхтяри.

Сначала Оскари Хуусконен подумывал устроить берлогу в саду своего дома, но пасторша страшно вскипела, узнав об этой затее.

– У тебя совсем мозгов нет? У нашей лестницы берлогу делать! Ты не понимаешь, что мы даже не знаем, какой ужасный зверь оттуда может вылезти весной? Очевидно ведь, что в берлоге он будет расти все время, пока ему можно только спать и пердеть. А весной он проснется настолько голодный, что первым же делом убьет нас и затолкает за щеки.

Оскари Хуусконен объяснил жене, что за зиму в берлоге медведь сильно не вырастет и во время сна особенно не одичает, но это ничуть не помогло.

– Отвези Черта на ферму к этой Сайми Рехкойла, построй ему там хоть самую огромную берлогу – мне все равно, – а у нас медведи больше жить не будут. И этого пыльного увальня сразу туда увези, – заявила пасторша, указывая на гигантского плюшевого медведя, которого Оскари вытащил на крыльцо. Тот прислонился к стене с задорным выражением лица.

Сайми Рехкойла отнеслась к идее соорудить берлогу у нее во дворе положительно. Оскари Хуусконен взял масштабно-координатную бумагу, линейку и фломастер и принялся чертить у себя в канцелярии план постройки. Он решил сделать каркас из непропитанных досок и изолировать конструкцию десятисантиметровым слоем минеральной шерсти, торговая марка которой по иронии судьбы называлась «Медвежья шкура». Площадь на чертеже пастора составила около десятка квадратных метров; дикие медведи обычно строят жилище меньших размеров, но в данном случае ему предстояло вместить не только Черта, но и плюшевого медведя с витрины «Стокманна», а также одного человека – на случай, если медвежонка придется убаюкивать. Форма дна должна была получиться овальной, чтобы в дальний конец положить большого плюшевого медведя, ему в лапы – Черта, а еще – плотный матрас из пенопласта для няньки. Из одной части в другую можно будет попасть ползком через дверной проем. Внутренняя высота по плану составит 70 сантиметров на стороне медведя и добрый метр – на стороне Оскари.

Из Университета Оулу позвонила биолог Сонья Саммалисто и предложила помощь. Раз уж у пастора Хуусконена было намерение построить своему питомцу настоящую зимнюю берлогу, нельзя ли ученому заодно исследовать медвежью спячку и физиологию в зимнее время? Университет выразил готовность взять на себя часть расходов на строительство и предоставить основную биологическую информацию, относящуюся к проекту. Свою лицензионную работу исследовательница Сонья Саммалисто писала как раз о зимней спячке млекопитающих на Севере, а теперь намечалась превосходная возможность получить эмпирические данные о том, как медвежонок пастора будет проводить зиму.

Температуре внутри берлоги надлежит быть стабильной. За физиологическими процессами медведя следили бы с помощью разных прикрепленных к его телу датчиков. Все данные передавались бы в память компьютера и анализировались позднее.

Прекрасно! Теперь проект получил научную поддержку, и Оскари Хуусконену не нужно было бояться, что со своим медвежонком и берлогой он сделается всеобщим посмешищем. Пастор рассказал о предложении университета жене.

– Видимо, в нашей стране психов столько, что они и до университетов добрались, – ответила она.

Оскари Хуусконен, позвонив в коммунальное ведомство строительного надзора, спросил, необходимо ли для этого проекта официальное разрешение на строительство. Инженер Таави Сойнинен сразу заинтересовался и попросил показать ему чертежи.

Затем пастор с инженером углубились в планирование.

– Насколько я вижу, тепловые показатели берлоги соответствуют показателям хорошо изолированного коттеджа, – размышлял Сойнинен. – Я бы посоветовал утеплить крышу медвежьей шкурой, слоем сантиметров в двадцать, и уложить ветрозащитную мембрану, причем обязательно. А для наружного покрытия ведь лучше всего подойдет самый обычный фетр? Или вы думали постелить листовую кровлю? Гальванизированная или тонколистовая сталь была бы, конечно, долговечнее, но у крыши овальная форма, она немного напоминает и́глу, поэтому класть ее будет трудно, понадобится профессиональный кровельщик. А еще осенние дожди стучат по железным крышам так, что ваш Черт гарантированно не уснет.

– А давайте положим гонтовую кровлю, – предложил пастор Хуусконен.

– Правила противопожарной безопасности запрещают класть гонтовые крыши в домах, ну, или берлогах, куда, наверное, проведут электричество.

Оскари Хуусконен сказал, что электричество в берлоге нужно непременно: кому сейчас понравится сидеть в кромешной темноте, а ведь убаюкивание медведя может занять недели. Без книг время будет тянуться долго. Кроме того, научное исследование зимней спячки тоже требовало электричества.

– А водопровод будет?

– Было бы, пожалуй, хорошо, если бы можно было хоть руки помыть и глотнуть свежей воды. Чтобы не приходилось выползать наружу и будить медведя.

Инженер Сойнинен еще предложил пастору Хуусконену установить в гостевую часть берлоги маленький кондиционер. У его двоюродного брата был такой в домике по таймшеру в Португалии.

– Он на удивление бесшумный и стоит недорого, – расхваливал Сойнинен. Он ходил к брату в гости, и на отдыхе жара не мучила. – Если понадобится, то кондиционер может и обогревать берлогу.

Пастор, разумеется, хотел ее кондиционировать: бесспорно, такое устройство эффективно устранит затхлость, которая неизбежно будет там царить в противном случае.

– Ну, я начерчу место для прибора и трубу. К этому каналу можно было бы подсоединить еще и перископ. Что думаете?

Разумная идея. Лежа на своем матрасе и убаюкивая Черта, пастор мог бы при необходимости посмотреть через перископ и узнать, что происходит снаружи. Выбираться на улицу придется не всегда. В некотором смысле медвежья берлога – она как подводная лодка: плывет в стране снов под снегом, окна наружу не выходят.

– Телефон, радио?

– Конечно. С наушниками, чтобы медведь не просыпался от звонка телефона или звуков радио.

А еще был бы полезен телефакс. Исследовательница Сонья Саммалисто из Университета Оулу сообщила, что факсовое соединение необходимо для ее исследований, поэтому берлогу подключили к телесети.

Сойнинен обещал спроектировать в гостевой части берлоги углубление, чтобы поставить туда термосумку. Из нее можно было бы при желании доставать холодное пиво и что-нибудь перекусить. А будет ли в берлоге печка или электроплитка? Убаюкивание косолапого и исследование его спячки – дело долгое, человек будет скучать по теплой еде, в отличие от пукающего во сне медведя.

– Если я возьму туда микроволновку, она не будет шуметь и останется чистой, – решил пастор Хуусконен.

Строительный контролер Сойнинен пообещал подготовить чертежи и представить их строительной комиссии.

– На сооружение такого маленького помещения разрешение, собственно, не нужно, но характер прецедента требует вынести его на рассмотрение комиссии. Надо еще подумать, под каким названием эта берлога пройдет по документам. Строительные нормы не предусматривают берлог.

– «Приют для животных» подойдет? – попытался помочь в решении бюрократической проблемы пастор. Сойнинен одобрил этот вариант, сказав, что он совершенно точно первый в мире инженер, которому выпала честь представить заявление на получение разрешения для строительства берлоги.

– Когда мы еще раздобудем с лыжного холма снежную пушку и набросаем на крышу берлоги метровый сугроб, получится по-настоящему естественно и красиво.

Строительство берлоги

Глядя, как метатель копья в высоту Яри Мякеля сколачивал из непропитанных досок берлогу, медведь зевал во всю пасть. Не то чтобы он много понимал или хотел. Ему было просто приятно участвовать во всех этих хлопотах с пастором Оскари Хуусконеном и инженером Таави Сойниненом. Вдова Сайми Рехкойла то и дело предлагала Черту большие и вкусные куски, например копченого свиного бока или вареной колбасы, а еще он часто лакал приправленную медом кашу из макарон. После еды мишке хотелось поваляться.

Стоял конец октября, и моросил холодный дождь. Результат Яри Мякеля в метании копья в высоту составлял уже 16,47, и его увлечение привлекло многих рьяных приверженцев нового вида спорта. Он основал спортивный клуб, зарегистрированную ассоциацию «Метатели копья в высоту из Нумменпяя», которую местное отделение «Лайонс-клаб» уже успело проспонсировать, заказав сборной футболки с набивным локтем на рукаве метающей руки и надписью на спине

ПУТЬ КОПЬЯ

К НЕБУ ВЕДЕТ МЕНЯ

Зарегистрированная ассоциация

«Метатели копья в высоту из Нумменпяя».

– Берлога у Черта будет что надо, – хвалил свою работу Яри Мякеля. – Вот было бы хорошо, если бы человек тоже ложился спать на всю зиму. По крайней мере, мы, фермеры, могли бы себе это позволить. Например, за телик можно было бы платить только летом – во сне-то кто его смотреть будет? И газеты не надо было бы разносить, как летом, – философствовал метатель копья в высоту.

Пастор Оскари Хуусконен отметил, что церкви тоже закрывались бы на зиму, ведь священники находились бы в спячке.

– Похороны тогда проходили бы в мае, и заодно и причастия. А рождественских заутрень вообще бы не было.

Инженер притащил на стройплощадку рулон черного фетра и сказал:

– С нашим климатом зимний простой был бы исключительно на руку строительному бизнесу. Проводить литейные работы и прокладывать водопровод было бы значительно легче, когда земля не мерзлая.

Сайми Рехкойла тоже придерживалась мнения, что зимняя спячка могла бы принести человеку пользу:

– Не было бы рождественской выпечки и уборки снега, хотя одинокой вдове Рождество все равно отмечать не обязательно. Но осенью пришлось бы делать генеральную уборку, стирать постельное белье и чистить ковры, чтобы весной, когда придет время просыпаться, дом не приходилось сразу начинать драить.

– Если думать масштабно, то вся национальная экономика выиграла бы от зимней спячки, – размышлял инженер Сойнинен. – Например, всю сферу обслуживания можно было бы на зиму остановить и только производственный сектор оставить на неспящих гастарбайтеров, ну, еще и экспорт, конечно, шел бы как летом, так и зимой. Сейчас безработные бьют баклуши весь год, а если бы на зимнюю спячку перешли официально, тогда период безделья сократился бы только до летних месяцев. Порядочное было бы облегчение национальной экономике в теперешние напряженные времена, – подчеркнул инженер, начав прибивать фетр к крыше берлоги поверх обшивки из вагонки.

Из Оулу на праздник стропил приехала со своим компьютером, книгами, проводами, датчиками и тому подобными вещами исследовательница Сонья Саммалисто. Сонья, языкастая женщина за тридцать, была очаровательна и говорила на северном диалекте. Она нагрянула на стройплощадку на такси и выразила желание поселиться, если можно, у Рехкойла, хотя бы на несколько недель – развернуть свое исследование.

– Значит, тебя зовут Черт, какой ты славный медвежонок! Мы прицепим к тебе провода и посмотрим, какие сны наш дружок видит и о чем думает, пока спит зимой, и вообще, есть ли у медведей во время спячки мыслительная деятельность.

Черт потерся о пышное бедро Соньи. Оскари Хуусконен смотрел на то, что можно было увидеть под подолом ее юбки. Пастор охотно оттолкнул бы медведя прочь от ног исследовательницы, чтобы тереться о них самому.

На празднике пастор провел короткий молебен, а инженер привычно разговаривал с рабочими, в данном случае всего двумя – вдобавок к метателю копья в высоту Яри Мякелю. Хозяйка Сайми Рехкойла сварила гороховый суп, собравшиеся по обыкновению опустошили несколько бутылок пива. Медвежонок зевал на лужайке во дворе. Он был уже прямо-таки неохватный и держался как взрослый.

Оскари позвал на праздник к Рехкойла и жену, но пасторша Хуусконен посмотреть на берлогу не пришла.

– Даже не думай. До берлог мне нет никакого дела. Если говорить начистоту, то вся эта возня с медведем уже начинает надоедать, и каждый раз, как я его вижу, меня прямо зло берет.

Хуусконен укорил жену в черствости, на что та ответила:

– Может, так и есть. Бывает, что человек, женщина, черствеет, когда она вынуждена постоянно объяснять глупости своего мужа целому приходу.

Оскари Хуусконен начал закипать. Чего это там Саара объясняла?

– Ну, среди прочего, Оскари тут недавно пронзил копьем епископа.

– Иногда хочется, чтобы ты тоже ушел в спячку, жизнь была бы спокойнее.

Да. Пожалуй. Неплохая мысль, посчитал пастор. В памяти промелькнул образ бойкой Соньи Саммалисто. Хорошо было бы, к примеру, взять зимний отпуск и возлечь в берлоге с исследовательницей. Там же есть толстый и широкий матрас, на котором можно валяться.

Вернувшись к Рехкойла, пастор тоже стал приколачивать к крыше фетр. Сонья Саммалисто принесла в берлогу компьютер и расставила внутри свои книги и исследовательское оборудование.

В берлогу затолкали купленного Оскари Хуусконеном в «Стокманне» старого плюшевого медведя. Его механическим шарнирным конечностям придали лежачее положение, затем поместили в самый дальний конец и сунули ему в лапы Черта. Сон уже настолько сразил медвежонка, что сильно тот не сопротивлялся, хотя берлога все-таки показалась ему странной. Черту дали спокойно изучить его новый дом. Процесс отделки находился еще на середине. Электрик провел кабели, сантехник проложил водопровод, а Сонья Саммалисто вытащила из своего чемодана телефакс. Внутрь провели и телефонный кабель, к которому затем подключили цифровой телефонный аппарат. Это была арендованная линия, и счета за нее пастор наказал отправлять в канцелярию настоятеля. Напоследок в берлоге установили кондиционер. Сонья Саммалисто пояснила, что из-за чувствительного исследовательского оборудования микроклимат берлоги по возможности надо поддерживать в устойчивом состоянии, что и обеспечивал кондиционер.

Наконец в середине ноября берлога была готова. Снег еще не шел, поэтому из лыжного центра «Вихти» приволокли снеговую пушку и набросали вокруг берлоги полуметровый слой снега. В первую ночь медведя убаюкивала вдова Сайми Рехкойла. Выйдя утром наружу, Сайми рассказала, что поздно вечером Черт взбудоражился – наверное, новая берлога смущала, – но потом сон его одолел и он уснул довольно быстро. Теперь Сонья Саммалисто сбрила у него на груди и лобной кости шерсть, приклеила к коже многочисленные датчики, запустила компьютер и кондиционер и задернула штору между медвежьей и гостевой половинами берлоги. Затем биолог плюхнулась на матрас читать газету «Нююрикки». Оскари Хуусконен должен был появиться вечером и продолжить убаюкивание. Сайми Рехкойла пообещала опять прийти в берлогу и составить медведю компанию на ночь.

За неделю убаюкивания пастор Оскари Хуусконен набросал проповедь на основе стихов 22–33 из 14-й главы Евангелия от Матфея. В них Иисус ходит по воде и дарует это чудесное умение Петру. Правда, неверие побеждает Петра, и апостола накрывают волны; Иисус тем не менее снова вытаскивает его на поверхность и в лодку.

В берлоге Оскари Хуусконен размышлял над темой проповеди, предавался созерцанию, перечитывал вышеупомянутый отрывок из Библии и освежал в памяти экзегетическую, то есть толковательную, литературу о Библии. Обычно он готовил проповеди быстрее, но порой считал нужным проделать и более тщательную работу – так его обучали в молодости. Проповедовать в церкви – значит, соблюдать определенные правила, и даже опытному пастору следовало углубиться в подготовку. Сейчас, когда Хуусконен лежал, слушая тихий гул кондиционера, в берлоге у Черта, мысли текли в сторону религиозных вопросов естественно, как когда-то давно у верующего викария.

Оскари Хуусконен думал о назначении апологетики. Апология ведь означает защиту, и в таком случае апологетика – это отрасль теологической науки, в рамках которой ищут методы защиты христианской истины. В других сферах ученые склонны быть неисправимыми скептиками и вечно сомневаться, большинство из них – циничные чертенята, и зачастую их вера – пустой звук.

Оскари Хуусконен начинил свою докторскую диссертацию всяческими наукообразными толкованиями Библии, но сейчас, когда он лежал в берлоге, ему стало казаться, что апологетика или, во всяком случае, апология гроша ломаного не стоит. Какой толк обосновывать христианскую веру с научной точки зрения, если собственная вера пошатнулась?

Медвежонок уснул. Он дышал ровно и редко. Исследование Соньи Саммалисто началось хорошо. Сонья сказала, что если бы удалось найти своеобразный генератор сна, причину долгого сна у медведей, то это имело бы потрясающее научное значение. Например, при детоксикации алкоголиков сверхдолгий сон можно было бы использовать как терапию; ожирение и многие болезни внутренних органов тоже можно было бы исцелить, если бы человеческий организм умели лечить с помощью того же механизма, благодаря которому медведи естественным образом погружаются в зимнюю спячку. Бедным и сумасшедшим долгий зимний сон тоже приносил бы облегчение, избавляя от тягот темного времени года.

Но это проповедь. Прежде чем пастор Хуусконен отправился спать, ему пришла в голову туманная мысль: если бы Иисус родился финном, то хождение по водам не было бы каким-то невероятным чудом, во всяком случае зимой. Опорой ей, прогулке по воде, служит не крепость веры, а толщина льда.

В берлоге под снегом

Пастор Оскари Хуусконен стал с удовольствием проводить время в берлоге у Черта. Там царили спокойствие и комфорт, имелось время думать свои думы, жена не капала на мозги, церковные заботы не давили. Гостевая половина берлоги пропахла духами Соньи Саммалисто, и пастор Хуусконен стал все чаще туда наведываться, прекрасно зная, что там лежит и читает свои глупые журналы Сонья. Одному пастору место в берлоге всегда найдется: исследовательница Сонья Саммалисто освобождала для священника место подле себя. Разговаривали они шепотом, чтобы не разбудить Черта. Пастор забывал свою руку у Соньи на бедре, и это казалось совершенно естественным.

Молодая женщина задавала разные вопросы о вере, и пастор, хорошо в них разбираясь, с удовольствием рассказывал о Боге Вседержителе, Библии, Иисусе Христе и Святом Духе, в которых на самом деле уже не верил, но в кругу которых провел всю жизнь.

Для человека науки Сонья оказалась поверхностной и немного наивной женщиной: она читала журнальчики со сплетнями и бульварные романы, ее интересовали гороскопы и подобная чепуха. Но Сонья – кровь с молоком – была отнюдь не дурой, а своего рода простой чистой душой. Пастор Хуусконен рассказывал ей библейские истории и учил ее истории церкви. Им было по-настоящему хорошо вместе. В компании Соньи Оскари Хуусконен чувствовал себя помолодевшим. Время от времени он думал, а не ударил ли ему бес в ребро, и, к собственному удивлению и радости, признавал, что именно так и было.

В недрах берлоги между Соньей Саммалисто и Оскари Хуусконеном возникла наряду с духовной связью также и связь более земная, телесная дружба, как это благонравно окрестил Оскари. Часто пастор оставался в берлоге с Соньей на всю ночь, коротко сообщая по телефону жене, что медвежонок заболел и что его надо беспрестанно лелеять и днем и ночью. В свою канцелярию он передал, что все поступающие настоятелю звонки надлежит переадресовывать в берлогу.

Сайми Рехкойла варила пастору и исследовательнице вкусные и питательные супы из лосятины. Временами она тоже отбывала часы дежурства, охраняя зимнюю спячку Черта. Когда Сайми Рехкойла лежала в берлоге, то пастор туда не совался, а выполнял работу в канцелярии или осматривал приход, проводя молебны в благотворительных кружках. Только с наступлением очереди Соньи наблюдать за компьютерами пастор Оскари Хуусконен произносил в молельном кружке поспешное «аминь» и забирался в берлогу поближе к любовнице.

Конец ноября и адвент прошли хорошо, но Рождество выдалось для Оскари Хуусконена трудным. Сонья Саммалисто отправилась на рождественские каникулы домой в Оулу. Оскари потерял интерес к присмотру за берлогой. Сайми Рехкойла могла теперь сколько угодно спать в компании Черта и смотреть, чтобы тот не проснулся и не принялся ломать исследовательское оборудование, не говоря уж о том, чтобы он не удрал из берлоги. Такое бывает, если по какой-то причине медведь просыпается посреди зимы и выбирается на мороз. Тогда он сонный и особенно злой, не знает куда деваться, теряется в лесу, зверь чащи, и ищи-свищи его потом.

В связи с праздником пастору предстояли самые разные церковные дела. Надо было бежать с одного молебна на другой, наносить домашние визиты, готовить рождественскую проповедь и как-то провести свое же семейное Рождество. Свое Рождество? Пасторша Саара Хуусконен этот день не любила. Она, кажется, никогда не понимала подлинного значения вести о рождении Младенца Христа. В церковь пасторша, конечно, наряжалась, но вечно сидела там недовольная, точно отбывала незаслуженное наказание. Эхо мужнего голоса в холодной старой церкви не настраивало ее на благоговейный лад. Воняющие сигаретами, тракторным маслом и салом мужики за спиной тоже преподавательницу шведского не вдохновляли.

А еще генерал Ханнес Ройконен, семейный человек, не смог присутствовать здесь на Рождество. Ему бы лихо проехать по заснеженным проселочным дорогам, стоя в черных санях и подстегивая лошадей. Но сейчас Сааре Хуусконен приходилось возвращаться из церкви на японской машине надоевшего пастора, и она была даже не черной, а серой – и полной медвежьей шерсти.

Специально супруги не условливались, что на это Рождество не будут дарить подарков и приглашать гостей, даже детей. Необходимости не было. Пасторша заказала из магазина готовую ветчину и просто разогрела ее в микроволновке, на это же блюдо высыпала из банки консервированный горох, затем рассеянно разложила серебряные приборы по обе стороны тарелок. Пастор зажег свечу на каминной полке, но не захотел разжигать огонь в самом камине. Ужин прошел вяло, Хуусконен даже не прочитал молитву перед едой. Это было то еще Рождество.

С тех пор как Саара выпорола Черта выбивалкой для ковра, супруги спали в разных комнатах. Перед сном они все-таки перебрасывались друг с другом пожеланиями спокойной ночи, стоя каждый у своих дверей. Никакой явной ссоры в этой семье не произошло, но атмосфера угнетала. Пасторша думала у себя в кровати об участи быть женой впавшего в слабоумие мужа. Оскари действительно утратил чувство реальности, и проблема усугублялась тем, что сам он этого не понимал. Дед, втюрившийся в молодую женщину, как Оскари в эту пухлую исследовательницу из Осло, был и сам по себе смешон и жалок, но чтобы старик затеял с ней шуры-муры, да еще и в берлоге… Не приведи Господи! Стыд и позор. Саара Хуусконен позвонила психиатру и под предлогом «сделать рождественские покупки» съездила поговорить о своем бесчестье в Хельсинки, но Оскари только хмыкнул и сказал, что его рассудок в полном порядке, а Саара, как обычно, зря себя накручивает. «Климакс?» – с неудовольствием предположил старик.

Пасторша Саара Хуусконен поднялась с кровати, беспокойно прошла в темную гостиную, нашла сигареты и закурила. Ветчина воняла на столе. Именно так, ведь в рождественскую ночь еду не убирают в холодильник. Все было в беспорядке, каждая мелочь. Вся жизнь пошла под откос из-за этого чертова медведя. Саара Хуусконен затушила сигарету о блюдо с ветчиной и, плача, вернулась в постель.

Оскари тоже не спал; смутно ощущая, что жена ходит по дому, он встал и прислушался.

Чем Сонья занималась сейчас в Оулу? Есть ли у нее жених? Есть, конечно, – удивительно малоразвитая для человека из академической среды дурочка вечно читала любовные истории. Может, Сонья пережила какую-то травму или просто была упряма. Оскари скучал по ней и их ночам в берлоге у Черта и ничего не мог с этим поделать. Они вели себя немного дерзко, о чем наверняка судачили в селе и, может, за его пределами, но в принципе они ведь занимались наукой. Биологией, да. Длящиеся часами и сутками беседы шепотом о вере и Вселенной в каком-то смысле были обязанностью пасторов и священников. Женщина была голодной до веры, это пастор Хуусконен заметил. Они пробовали молиться вместе. Только какой в этом был смысл? Чем набожнее становилась Сонья, тем более пустой казалась Оскари его собственная болтовня. Нашептывать Сонье на ушко библейские истории было немного по-детски, он словно вел занятия в воскресной школе. Но это занимало время, и силой веры Оскари заставлял Сонью оставаться в берлоге.

К счастью, епископ Уолеви Кеттерстрём оправился после ранения. Скандала из этого уже, пожалуй, не вышло бы, по крайней мере в прессе.

Под Рождество епископ позвонил пастору и напомнил, что об эпизоде с копьем никогда не стоит упоминать. Далее он предостерег пастора Хуусконена, что в противном случае тот окончательно испортит свою репутацию священнослужителя. По мнению Кеттерстрёма, для пастора было сомнительным делом помогать молодой женщине, занятой светской наукой. Он подчеркнул, что теологу, защитившему докторскую диссертацию на тему «Апологетика во все времена», не стоило ввязываться в исследование зимней спячки хищников. Ни в какие рамки не лезло, чтобы священники занимались такими глупостями, какие себе позволял Оскари Хуусконен.

– Негоже женатому пастору забираться в берлогу, где лежит молодая незамужняя женщина, – держи это в уме, Оскари.

Оскари Хуусконен парировал замечание тем, что был обязан заботиться о медведе, подаренном ему прихожанами. Епископ посетовал, что если бы он знал, сколько неприятностей Черт принесет Нумменпяя, то собственными руками свернул бы дьяволенку шею.

Во время разговора выяснилось, что пасторша Саара Хуусконен советовалась с епископом об этих проблемах.

– Саару беспокоит твое психическое здоровье, и мне ее страхи пустыми не кажутся.

– Ты в психи меня не записывай, Кеттерстрём. Извини, но ты и сам без царя в голове.

– Давай не переходить на личности, Оскари, я по-братски. Просто пытаюсь тебя предостеречь.

Оскари Хуусконен тихо открыл дверь в спальню жены, осторожно подошел к кровати и опустил руку на лоб Саары. Она всхлипнула.

Оскари лег рядом, сопротивления жена не оказала. Все-таки рождественская ночь, думали оба и молча лежали без сна в темном доме.

Пасторша выписывается из церкви

После Нового года Сонья Саммалисто вернулась из Оулу продолжать исследование. Она распечатала с дискет данные о сне медведя, собранные Сайми Рехкойла за праздничное время, и улеглась, как и раньше, присматривать за Чертом в берлогу. Когда пастор Оскари Хуусконен услышал о возвращении Соньи, в нем сразу вспыхнул азарт исследователя и он снова стал проводить время в берлоге. Прежняя игра возобновилась: любовники шептались и тискались в недрах сугроба.

В духовном смысле рождественский отпуск на севере пошел Сонье на пользу. Она спокойно подумала и осмыслила свое религиозное пробуждение, переварила за время рождественских дней мудрости Оскари, несколько раз посетила церковь и почитала, вдобавок к прежней дряни, Библию и историю церкви. Теперь ей страстно хотелось обсудить свои религиозные чувства.

Пастора же от всего этого охватывал ужас. Он вовсе не стремился обратить Сонью в веру, его собственная апология давным-давно выдохлась, но что поделать, если молодая женщина устремилась к Богу. Такое может случиться, когда неделями спишь со священником в берлоге.

В конце января пастор Оскари Хуусконен приобрел новые лесные лыжи. Пасторша хотела оставить семейную машину себе, средств на покупку или аренду другой у пастора не оказалось, хотя для выполнения служебных обязанностей он тоже нуждался в машине. Одного транспортного средства семье хватало бы, если бы хозяин жил дома, но он проводил основную часть дневного времени и почти каждую ночь в берлоге у Черта, нашептывая на ухо Сонье Саммалисто слова, пробуждающие библейскую любовь, не обходя вниманием и выражения любви земной.

Обращение пастора к лыжам решило проблемы с передвижением, поскольку короткий и удобный обходной путь от имения Рехкойла до церкви пролегал через лес. Хуусконен проложил лыжню от берлоги во дворе Рехкойла до канцелярии, так что машину пасторша смогла оставить себе. Иногда на неделе Оскари Хуусконен пробегал на лыжах до самых глухих деревень, если где-нибудь в чаще требовалось провести молебен или какая-нибудь бабуля была при смерти и нуждалась в приводящих в чувство словах утешения от священника. В свои пятьдесят Оскари Хуусконен был превосходным лыжником, за месяцы, проведенные в берлоге, его физическое состояние улучшилось прямо-таки чудесным образом. Не стоило, конечно, забывать, что в конце лета пастор еще и занимался метанием копья – физически тяжелым, жестким спортом.

Для пастора Оскари Хуусконена провести зимний отпуск в берлоге во дворе дома Рехкойла было естественно. Вдобавок к оплачиваемому отпуску он взял неоплачиваемый, чтобы лежать в берлоге до самого конца февраля. У Соньи тоже было время хорошенько обдумать вопросы веры, особенно когда рядом был страстный и глубоко знающий Библию священник. Сонья показала себя восприимчивой ученицей: религиозное рвение набрало в ней настолько большую силу, что она даже попросила у пастора Хуусконена исповедать ее. Оскари ее духовником все-таки не стал. Поэтому отношения пары охладели, телесная любовь Соньи почти увяла от осознания греха. «Неужели это происходит, – серьезно думал Хуусконен, – и эта женщина на самом деле становится религиозной?» Он не преследовал такой цели, вовсе нет. С верующими женщинами, особенно молодыми, всегда было нелегко, уж это пастор знал. У одних религиозное помешательство напоминало приступ сумасшествия, а других безумие охватывало до конца их дней.

Тем временем по селу о пасторе Хуусконене поползла молва, что он свихнулся. Помешался на женщинах, старый козел. Эти сплетни доходили и до самого Хуусконена, но он относился к подобным наветам спокойно. Пастор объявил, что стареющий мужчина никоим образом не жалкая развалина, которая на закате жизни бегает за молоденькими женщинами. Напротив, речь идет о незыблемом законе природы: старый самец собирает стаю, как лось или рогатый олень. Наиболее сильная особь округи прогоняет молодых узурпаторов и заботится о самках своими силами, оживляя и поддерживая таким образом силу стада.

Пасторша Саара Хуусконен пыталась образумить мужа самыми разными способами, просила его вернуться домой хотя бы формально, но Оскари уходил на лыжах в берлогу всякий раз, когда позволяли служебные обязанности. Он признал перед женой, что стал немного более странным, но сумасшедшим себя все же не считал. Так, немного увлекся исследовательницей диких животных из Университета Оулу и помогал ей в важной научной работе. По его мнению, ничего особенно дурного в этом не было, тем более – настоящего греха. Оскари предложил Сааре совершить летом с медведем совместную поездку, например куда-нибудь в Лапландию или в европейские горные края.

– С таким распутником, как ты, я больше никуда не поеду, – мрачно заявила пасторша. – И этого чертова медведя я даже на порог не пущу, можешь мне поверить, – веско добавила она.

Этой зимой в берлоге у Рехкойла располагалась временная церковная канцелярия. Туда переадресовывали все поступавшие пастору служебные звонки. Оттуда он давал указания по поводу христианской миссии и руководил приходом. Пребывая в спокойствии и умиротворении, пастор Хуусконен готовил проповеди в тишине берлоги.

Но зима отступила, и отдых закончился. Оскари Хуусконен снова восстал из-под снега и теперь разъезжал на лыжах по благотворительным кружкам; проводя молебны, проповедовал в церкви, как раньше, а затем на ночь возвращался в берлогу. Но неожиданно туда нагрянула с визитом пасторша Саара Хуусконен, которая поинтересовалась у хозяйки Сайми Рехкойла, где муж.

– Так он же там… в берлоге. Они наукой заняты. Лучше туда не ходить и не мешать. Да и Черт может проснуться.

Однако пасторша Хуусконен пришла с официальным делом, и остановить ее было невозможно. Она схватила на крыльце лопату для снега, подобралась к берлоге и начала копать.

В берлоге перепуганные Оскари и Сонья подсматривали через линзу перископа, как грозная пасторша с лопатой проводит наступление. Сонья попросила у Оскари помолиться о милости Божьей, но пастор только раздосадованно что-то проворчал.

Разгневанная пасторша сбила торчащую из снега трубу перископа. Расчистив сугроб перед дверью, Саара рявкнула в берлогу:

– Я пришла всего лишь сказать, что выписываюсь из церкви, Оскари Хуусконен!

Далее последовала жестокая сцена. Сонья Саммалисто выползла из берлоги и, молясь и плача, убежала под защиту дома Рехкойла. Оскари Хуусконен, застрявший в берлоге, попытался утихомирить жену, но та копила в себе ярость всю зиму. Супруги кричали и ревели так, что Черт проснулся, зловеще зарычал и выбежал на улицу. Он был уже большим мальчиком, и перепуганная пасторша освободила ему путь. В берлоге остался только пастор Хуусконен, на котором почти не было одежды. Погода в вечерние сумерки стояла суровая – двадцатиградусный мороз и ветер. Выходить на улицу в одних трусах пастору не хотелось. Но поскольку жена швыряла в берлогу снег, надо было натянуть зимнее снаряжение. Наконец Хуусконен вырвался из берлоги, и помогли ему в этом плечи. Пасторша удрала в дом, а пастор бросился к лыжам и отправился в погоню за медведем. Уезжая, он прокричал, что если жена хочет выписаться из церкви, то приходить с этим надо в рабочее время в канцелярию. И пастор исчез вслед за Чертом в темной чаще.

В доме женщины попытались успокоиться. Вдова Сайми Рехкойла сварила кофе и предложила к нему шоколадный кекс. Сонья Саммалисто, захлебываясь от рыданий, рассказывала о своем обращении к религии и просила прощения за прелюбодеяние у пасторши и Отца Небесного. Она лепетала псалмы, с которыми, как и с другими библейскими текстами, познакомилась за зиму. Гнев пасторши утих настолько, что она пообещала охотно уступить Сонье мужа – с лыжами, медведем и всем остальным. Сначала она порвала бы с церковью, а затем и с дедом.

Но Сонья не хотела уводить Оскари у пасторши. Она действительно приняла веру, а в Оулу у нее был жених, она не могла жить со старым мужчиной во грехе, во всяком случае не с пастором.

Лишь под утро пастор Оскари Хуусконен поймал Черта в чаще. Медведь замерз, буквально окоченел и был очень тяжел, он ворчал и скалил зубы, дотащить его обратно до берлоги оказалось адским трудом. С рассветом уставший пастор ввез рычащего питомца на спине во двор дома Рехкойла, втиснул назад в берлогу, захлопнул за собой дверь и прилег.

Около полудня Сайми Рехкойла принесла мясной суп и сообщила, что пасторша и Сонья Саммалисто ушли вдвоем, она добавила, что Сонья хотела получить в свое распоряжение последние дискеты с данными о зимней спячке медведя, если только пастор позволит. Сонья также сказала, что их можно отправить в Университет Оулу на ее имя.

– В этом нет никакой спешки. Вот какие пожелания она попросила передать, – завершила вдова.

Пастор Оскари Хуусконен подумал, что, черт возьми, подобного не должно было случиться. В голове промелькнула мысль помолиться Господу об отмене всего произошедшего, однако затем он устало повернулся на бок и решил: ну и ладно. В конце концов, Сонья – глупая гусыня: чудачки погружаются в религию, хотя мир в состоянии предложить им вещи и получше. Настроение у Оскари настолько упало, что захотелось дать Черту пинка под зад, но медвежонок снова спал сладким сном, да и что он понимал в людских делах. Оскари снова прилепил исследовательские датчики к медвежьей туше и настроил компьютер.

Пастор Оскари Хуусконен почти беспробудно спал вторые сутки, просыпался лишь изредка, чтобы полакать мясной суп, а потом опять мрачно смыкал глаза.

Днем на второй день в берлогу проскользнула вдова Сайми Рехкойла, бесшумно легла рядом с угрюмым Хуусконеном, обвила его плечо рукой и прошептала:

– Не обращайте внимания, пастор. Я попробую вас утешить. Давайте спать спокойно. Нам, одиноким, лучше держаться вместе.

Вторая часть. Танцующий мишка

По миру

Наступила весна, Черт проснулся. Пастор Оскари Хуусконен забрался с ним в дом Рехкойла.

– Зима приходит и уходит, и ушла она на удивление быстро. Хозяйка фермы больше не будет заниматься научным исследованием и медведем, – говорила Сайми Рехкойла, наливая кофе Оскари Хуусконену. Черт глодал купленную в магазине жевательную кость под креслом-качалкой. Он еще был довольно сонным, настоящей еды ему пока не хотелось.

Сайми сказала, что вполне оправилась после самоубийства Сантери. Лишь теперь она поняла, что человека нельзя оживить, как бы сильно ни душила вас тоска. Последний раз вдова ходила на кладбище в Страстную пятницу, слушала пение синиц и искала предвестия весны. Затем она принесла лопату и соорудила на могиле Сантери Рехкойла высокий метровый сугроб. Этот поступок она не могла объяснить даже себе самой, но он доставил ей радость.

Из Хельсинки вдове позвонила пасторша, которая переехала туда работать преподавателем-почасовиком и больше не собиралась возвращаться в пасторский дом в Нумменпяя. Саара просила передать, что выписалась из церкви и забрала с собой мебель.

Сайми Рехкойла и Оскари Хуусконен пылесосом вместе очистили исследовательскую берлогу от медвежьей шерсти и черной зимней грязи.

– А на следующую зиму вы вернетесь в берлогу? – спросила Сайми Рехкойла. Оскари не нашелся с ответом, настолько неясная перспектива маячила впереди.

– Я все равно буду за ней присматривать – на случай, если осенью вы вдруг появитесь, – пообещала вдова.

Оскари перетащил из берлоги в дом плюшевого медведя, зимнюю маму Черта, и, когда гигантская игрушка была как следует выбита, усадил ее в угол рядом с напольными часами. Сайми поблагодарила его за это. Компьютер отправился в коробку с университетским адресом Соньи Саммалисто. Сайми пообещала послать в Оулу технику и бумаги с научными данными авиапочтой.

Пастор Оскари Хуусконен поинтересовался, нельзя ли ему оставить у Рехкойла свои лыжи и зимнюю одежду. Затем он попросил вызвать такси и уехал домой. Мебели в доме не оказалось, комнаты были пустые. В ванной лежали кое-какие вещи Оскари, а в библиотеке – несколько стопок книг. В гараже все-таки стояла старая семейная машина. Ключи Саара прилепила к ветровому стеклу.

Немного оставила она ему вещей, съехав в одиночку. Даже письма не написала. К счастью, хоть воду не перекрыла и батареи не отключила. Оскари налил в ванну теплой воды и отнес туда медведя. Он был уже настолько тяжелым, что едва хватало сил брать его на руки.

Сначала Черт сопротивлялся, в ванну ему не хотелось, но пастор не сдался, плюхнул дурно пахнувшего медведя в воду и принялся мыть. Он втер в медвежью шерсть шампунь так, чтобы мягкая пена покрыла зверя почти целиком – только нос виднелся, пока Черт сидел в ванне и брызгался. Вскоре медведь все же привык к теплой воде и начал получать от мытья удовольствие. Хуусконен ополоснул его много раз и вытер своим полотенцем. На полу в пустом зале Черт стряхнул с себя остатки воды и стал досуха вылизываться. Хуусконен прыснул в подмышки медведю дезодорантом, а затем отправился в ванну сам. Вымывшись, Оскари надел серый костюм и натянул сверху черный поплиновый плащ. Ключи от ризницы он положил в карман. Пастор повязал Черту на шею ошейник и поводок и побрел в сторону церкви. Было уже за полдень.

Навстречу по проселочной дороге ехал начальник пожарной команды Рауно Коверола. Он остановил машину и пожал пастору руку.

– Ну медведь и вырос! А пробка у него из задницы уже выскочила?

– Не выскочила, он только сегодня проснулся.

– Ты проповеди в последнее время не читаешь.

– Как-то не хотелось, да мне и не давали.

Начальник пожарной команды сказал, что и у него дела идут не совсем ладно:

– Пожаров теперь слишком мало, смену сократили наполовину.

Пастор Хуусконен открыл дверь ризницы своим ключом и вошел. Он пустил Черта в церковный зал, где тот сразу принялся все изучать, забрался на кафедру и хоры, но вспомнил, что подходить к алтарю нельзя.

Когда пастор Хуусконен сидел в ризнице, просматривая бумаги, туда вошла Сари Ланкинен, вторая священница прихода. Она держалась немного испуганно и натянуто. Хуусконен спросил, как шли приходские дела в его отсутствие.

– Я старалась изо всех сил, но так и тонула в работе, пока пастор был… в отпуске.

Сари Ланкинен потерла красный прыщик сбоку носа. Она, смущаясь, передала: епископ диоцеза Уолеви Кеттерстрём написал в канцелярию, что пастору Хуусконену надлежит явиться к нему и обсудить несколько рабочих моментов.

– Как там поживает епископская грудь?

– Об этом он ничего не писал. Зажила, наверное.

– Я съезжу в Хельсинки на следующей неделе, но прежде разберусь с почтой и другими текущими делами.

Спешки не было. В своей канцелярии пастор оробел, отправиться на разговор сразу он на самом деле не осмеливался. О медведе епископ вообще не упоминал.

Хуусконен заказал у сапожника новый намордник для Черта, побольше, и приучил к нему медведя. В магазине пастор купил вареную колбасу и скормил ее медведю, чей организм снова заработал после долгой зимы. За день зверь мог сожрать три килограмма колбасы. Хуусконен ел то же самое, только жарил свою порцию на сковородке и добавлял туда лука. Дома он спал в сауне на половике, и медведь по вечерам привычно к нему приходил, немного поиграв. Черт уже восстановил силы и озорничал.

В конце недели Хуусконен поехал в духовный капитул Хельсинкского диоцеза. Секретарь епископа помогла ему провести Черта в кабинет Кеттерстрёма. Поздоровались. Медведь прилег на ковре и недоверчиво посмотрел на Кеттерстрёма.

– Будешь кофе, дорогой брат?

– Прежде разберемся с делами.

Сначала епископ Уолеви Кеттерстрём пытался обсуждать проблемы пастора Хуусконена по-отечески. Он перечислил грехи пастора, начиная с внебрачных детей, сделал анализ сумбурного стиля его проповедей и прочих своенравных выходок, а также напомнил о запрете на публикацию в печати по результатам прошлого разговора. След от копья в собственной груди епископ обошел вниманием и вместо этого долго говорил о поведении Хуусконена в медвежьей берлоге зимой: пастор отправился в спячку во двор некой вдовы вместе с медведем и молодой женщиной. По мнению епископа, это было особенно неосмотрительно.

Такую риторику, как исповеди с кафедры, евангелическо-лютеранская церковь Финляндии не приветствовала среди своих священников. А когда еще и жена настоятеля церкви, пасторша, придала их разводу гласность и выписалась из церкви, епископ пришел в полное изумление.

Наконец он вернулся к существу дела.

– Да… Я тут зимой подумал: а что, если тебя перевести на какую-нибудь другую должность? Плохо только, что на самом деле тебе не хочется попробовать себя в чем-то другом. Ты один из тех борцов за улучшение мира, которые в наше время особенно не требуются.

Пастор Хуусконен признал, что ему доводилось горячиться, обсуждая религиозные вопросы, и что его вера больше не зиждилась на действительно прочном основании.

– Финскому народу, да и почему бы не человечеству вообще, нужна новая идея, идеология, в которую можно было бы верить. У меня чувство, что иначе мир распадется на части, разрушится в войнах и беспорядках, как Содом и Гоморра, – размышлял вслух Хуусконен.

По мнению епископа, Оскари не подходил на роль проповедника новой идеи, во всяком случае, не в качестве представителя церкви. Разумный священник не станет улучшать мир и выдумывать новые пустые учения. Достаточно распространять евангельскую весть, там вдоволь идей, и кроме того, она утешает бездельников и безыдейных пройдох.

– Дорогой Оскари, если бы тебе удалось изобрести какую-то новую идею и жизненную ценность сродни идеологии, то во что бы это вылилось? Тогда людские массы только загорелись бы ею и сразу же начали обращать друг друга… опять опустились бы до поучений и принуждений, начали блюсти чистоту идеи, арестовывали несогласных, пытали и убивали инакомыслящих.

Пастор Хуусконен обозвал Кеттерстрёма старым циником, которому достаточно епископского покоя и удобной должности.

– Тебя ничем, что было построено за тысячелетия, не пронять. Я, в общем-то, и сказать не могу, чем тебе стоило бы заниматься, – посетовал епископ.

– Мы, кажется, подходим к увольнению, – предположил пастор.

Епископ сказал, что подумывал назначить Оскари Хуусконена священником куда-нибудь в приграничный район Северной Карелии. Насколько он помнил, по крайней мере в Наарва, в общине Иломантси, была маленькая лесная церквушка. Но сейчас даже этот вариант казался трудноосуществимым. Гул греха слышался и далеко у черта на рогах, даже большие расстояния не заглушали отзвуков сумасшедших идей.

Епископ предложил Оскари Хуусконену взять официальный частично оплачиваемый отпуск на год и отправиться на лечение к психиатру. Пасторша говорила о том же, когда с ней беседовали на эту тему.

– И еще: от этого мохнатого зверя ты должен избавиться. Отвези его в ветеринарную клинику и усыпи.

– Спать ему не нужно, он только что проснулся после зимней спячки.

Епископ считал, что представителям церкви не подобает держать дома медведей. Это слишком необычно. Священник должен быть неприметным, ничем не выделяться среди обыкновенных людей, тогда распространение слова Божьего будет удаваться лучше.

– С телевидением то же самое: чем глупее там показывают программы, тем больше у них зрителей. Церковь должна идти в ногу со временем и опускать интеллектуальный уровень проповедей до самого плинтуса.

– Тебе, дорогой епископ, это, пожалуй, под силу.

Атмосфера накалилась, и медведь это почуял. Когда епископ составил распоряжение о годовом отстранении пастора Хуусконена от работы и настало время покинуть кабинет, медведь вцепился епископу Уолеви Кеттерстрёму в штанину, оттяпал от нее здоровенный клок и не отдавал его, а только угрожающе рычал.

– Если бы я не был верующим человеком, то вызвал бы сюда полицию, и ты, Оскари, попал за решетку, а из этого чертова зверя дух бы выбили, – разъяренно сказал епископ и ушел.

Дрессировка медведя

Брак распался, имущество разделили. Оскари Хуусконен потерял свой летний домик, движимое имущество, но получил медведя и машину экономкласса японского производства. А также инструменты для бритья, одежду, книги. До второй половины мая он мог жить в летнем домике на острове посреди озера Нуммиярви, но затем и оттуда предстояло уехать, поскольку новый хозяин хотел вступить во владение недвижимостью.

Оставалось только загрузить немногочисленные вещи в машину и посадить Черта на переднее сиденье. Оскари Хуусконен опоясал живот своего питомца ремнем безопасности. Черт сначала отнесся к этому с неудовольствием, но когда Оскари огрызнулся и щелкнул его по носу, он смирился и утихомирился. Они тронулись с места. Безработный пастор находился на распутье. Пусть все идет как идет, думал Оскари Хуусконен, какая разница.

По дороге приблизительно в сторону Пори ему вспомнились стихи из 3-й главы Книги Екклесиаста:

Сказал я в сердце своем о сынах человеческих, чтобы испытал их Бог и чтобы они видели, что они сами по себе животные; потому что участь сынов человеческих и участь животных – участь одна: как те умирают, так умирают и эти, и одно дыхание у всех, и нет у человека преимущества перед скотом, потому что всё – суета! Все идет в одно место: все произошло из праха и все возвратится в прах.

Медведь молча слушал, как это у медведей в обычае. Свою точку зрения он не высказывал, а только смотрел вперед через ветровое стекло, что позволяло Хуусконену трубить стихи из Книги Екклесиаста.

В Гуйттинене Оскари Хуусконен заправился и проверил давление в шинах. В кафе при заправке он купил гамбургеры – и себе, и Черту. Медведя предстояло обучить хорошим манерам: Оскари не позволил ему проглотить гамбургер мгновенно, а показал, что надо кусать, как человек. После еды Хуусконен вытер мордочку Черта бумагой. Обучение давалось косолапому легко, поэтому он понял: физиономию вытирали бумагой тогда, когда кормежка подходила к концу.

– Мне стоило убить тебя еще осенью, – размышлял вслух пастор Оскари Хуусконен, продолжая путь из Гуйттинена. – И всего этого безумия последней зимы не было бы.

Медведь взглянул на пастора, склонив голову набок и со слезами в глазах. Неужели он понял, что Хуусконен говорил о его смерти? Все же вряд ли. Наверняка это острые специи гамбургера, особенно лук и горчица, вызвали слезы на глазах у дикой твари.

Но куда они направлялись? Никуда, цель отсутствовала, никто их нигде не ждал. Пятидесятилетний мужчина не обладал гибкостью молодого бродяги. Пастор Оскари Хуусконен оказался в ужасном положении, жизнь повернулась к нему спиной.

«Я могу быть немного сумасшедшим, по крайней мере невротичным», – полагал пастор. Однако это не важно, сейчас ему взяться бы за какое-нибудь дело, чтобы неповадно было полагаться на волю судьбы. Судьба? Да это просто клубок дьявольских совпадений, мерзкая западня, из сетей которой лучше поскорее вырваться. Попытаться вырваться. В дороге пастор был с медведем; сначала следовало напрячь ум и придумать обоим цель, место назначения, затем направиться туда и начать что-то делать.

– Проживем пока хотя бы это лето. Убью тебя осенью, если ничего другого не придумаю.

Из Гуйттинена Оскари Хуусконен направился в Турку, а затем решил свернуть в Вампула. Пастор вспомнил, что там находится Христианское народное училище, куда в шестидесятые годы он порой наведывался на один светский семинар.

Вампула – крошечное местечко с населением сто человек, и Хуусконен не узнал в нем знакомых черт. На заправке ему рассказали, что в деревне по-прежнему функционирует народное училище, где и сейчас, в летнее время, проводятся различные курсы. По наводке пастор поехал туда. Училище занимало двухэтажное деревянное здание с желтыми стенами, к нему вела двухсотметровая березовая аллея; во дворе был газон и усыпанная щебнем парковка – там Хуусконен припарковал машину. Черт остался сидеть в салоне.

День уже близился к вечеру, из столовой унесли обеденную сервировку, люди пили кофе. В училище проходило два летних курса: наблюдатели за птицами, в том числе несколько иностранцев, приехали послушать лекции, а вторая группа, поменьше, изучала лимфотерапию.

В общежитии нашлось место и для пастора Хуусконена. Ночевка обошлась ему недорого, особенно когда он представился пастором в частично оплачиваемом отпуске. Хуусконен занес в свою маленькую комнату чемоданы и привел туда медведя, следя за тем, чтобы никто этого не заметил. В комнатке стояло две кровати, письменный стол и обшитое тканью кресло. Телефона не было. Пастор Хуусконен выделил Черту отдельную кровать, и косолапый с удовольствием на нее плюхнулся. Оскари принес с кухни оставшуюся с обеда еду. Рулет из рубленого мяса оба съели с удовольствием. Оскари снова вытер медведю рот и попытался научить его делать это самостоятельно. Пока не очень-то получалось. Ковырять в зубах медведь тоже никак не мог.

Душ и туалет располагались в коридоре. Оскари Хуусконен отвел медведя к унитазу и проследил за тем, чтобы зверь справил нужду туда. Затем пастор оторвал несколько витков бумажного полотенца и вытер медведю зад. Совершать это действие он тоже попытался научить медведя самостоятельно. Но с первого раза Черт не понял.

– У тебя, юный друг, суровая школа впереди, в спячке больше не полежишь, – пробормотал пастор Хуусконен, ведя медведя по коридору обратно в комнату. Медведь послушно прыгнул к себе на постель отдыхать.

Оскари Хуусконен вытащил из чемоданов одежду и положил ее во встроенный шкаф, а книги расставил на полках. У Хуусконена было литургическое облачение всех цветов (зеленого, белого, фиолетового, красного, черного), черная и белая рубашки и белая стола – лента, вешаемая на шею на манер мантии. У него были две черные мантии, причем вторая уже довольно поношенная, черные и белые носки, черное пальто и, конечно, два белых беффхена: один льняной, а другой из пластика, подходящий для повседневного использования – у него отворот от постоянного ношения сломался. Сейчас новые воротнички доставать не требовалось, в обозримом будущем применения им не найдется. Был у Оскари также обычный серый костюм и одежда для прогулок. На плечики в комнате для учеников народного училища все поместилось просто отлично.

Изгнанный пастор лежал на своей кровати, медведь – на своей. В училище царил полный покой: из-за окон не доносилось ни единого звука, из коридора тоже. У Хуусконена появилось ощущение, будто он снова впадал в зимнюю спячку. Сейчас жизнь казалась сплошным отдыхом.

От безделья Оскари Хуусконен отправился позвонить в Нумменпяя вдове Сайми Рехкойла. Он оставил ей свой новый адрес и поговорил с ней о том о сем. В Нуммиярви весьма недурно ловилась рыба. Хозяйка на пробу засеяла несколько гектаров овса, озимая пшеница взошла хорошо. Никаких особых сплетен о пасторе Хуусконене Сайми Рехкойла не слышала, но, будучи пожилой женщиной, в село ходила редко.

– Как Черт поживает?

– Да хорошо. К чистоте его приучаю.

– Наверняка он быстро учится, – предположила вдова.

Когда темы для разговора иссякли, Хуусконен вернулся в свою комнату, где Черт облизал его лицо. Медведь соскучился, но из комнаты не ушел.

За завтраком Оскари Хуусконен познакомился с другими постояльцами. Он сказал, что пробудет в училище несколько дней, может, дольше, будущее покажет. Постояльцы попросили Хуусконена провести для них несколько молебнов, если это не будет слишком обременительно. Пастор пообещал обдумать их просьбу. Медведю он принес несколько тостов и яиц.

Во второй половине дня из Оулу позвонила Сонья Саммалисто. Она узнала номер Оскари Хуусконена от вдовы Рехкойла. Исследовательница пребывала в бодром расположении духа, смеялась и, дразня, называла Оскари старым чудаковатым медведем, вышедшим из спячки. Затем она сделалась серьезной и попросила прощения за случившееся в конце зимы. Она сказала, что разорвала помолвку, но по-прежнему оставалась верующей.

Беззаботность Соньи покоробила Оскари Хуусконена. Он пострадал из-за ее фокусов, то есть на самом деле, конечно, из-за своих, но все равно. Какое ей до него дело, разве отношения не прекратились тогда, зимой? Он спросил, как продвигается лиценциатская работа, близится ли она к завершению.

Сонья ответила, что именно из-за нее и позвонила. Исследовательница хотела приехать в Вампула изучать летнюю жизнь Черта, его физиологию в состоянии бодрствования. Одних только зимних результатов, возможно, окажется недостаточно, да и было бы приятно встретиться снова.

– Там есть места, я могу приехать?

Места в училище были, но Оскари Хуусконен не был полностью уверен, что ей стоит еще когда-либо к нему приближаться.

– Ты там не ворчи, дедуля. Нам же было невероятно весело прошлой зимой.

– Может быть.

– В одной берлоге все-таки всю зиму пробыли.

– Подумай еще, у меня до сих пор все наперекосяк.

Через три дня биолог Сонья Саммалисто вышла из такси во дворе христианского народного училища Вампула. Она поселилась на одном этаже с пастором Хуусконеном и Чертом, разместилась за стеной и объявила, что теперь у нее есть отличная возможность продолжить исследования. Тем же вечером Сонья вывела медведя во двор и сад училища и рассказала всем, что он совсем ручной и что прошлой зимой она его изучала. О пасторе Хуусконене она поведала, что он ее духовник. До сих пор штат и слушатели училища удивлялись непомерному аппетиту Хуусконена, но когда существование медведя перестало быть тайной, дело прояснилось.

Когда Сонья Саммалисто гладила свою одежду, медведь не сводил с нее глаз. Когда она время от времени садилась к себе на кровать, медведь хватал утюг и принимался изображать глажку. Горячим утюгом он спалил себе когти, но быстро научился быть осторожным и стал выглаживать одежду ровно. Результат выходил неблестящим, но для медведя вполне удовлетворительным. Оскари Хуусконен стал размышлять, чему еще можно было бы научить медведя, да и вообще, стоило ли учить бедолагу всяким фокусам.

– Коэффициент интеллекта у медведей выше, чем у собак, – объяснила биолог Сонья Саммалисто. – Их надо только уметь изучать и поощрять.

О приручении зверей

За весну религиозные чувства Соньи Саммалисто настолько изменились, что она уже не считала себя невестой Иисуса и не возносила ему хвалы в безостановочных молитвах, как во время зимней спячки. Пышная женщина от экзальтации снова перешла в состояние покоя, но утверждала, что она по-прежнему истинно верующая, как пастор Оскари Хуусконен, ее духовный наставник, и надеялся.

– Никакой я тебе не духовный наставник и никогда им не был.

– Своими речами о божественном ты обманул простую бедную девушку.

Оскари Хуусконен сказал, что в его представлении пишущий лиценциатскую работу биолог не может быть заурядной глупышкой, которая вот так, запросто, то принимает религию, то становится равнодушной к ней.

– Ты использовал меня, прикрываясь именем Господа, – напомнила Сонья.

– Не болтай. Ты сама ноги раздвинула.

– Потому что пожалела озабоченного бедного старика, да и вообще в берлоге было тесно.

– Уж это точно.

Сонья Саммалисто ежедневно измеряла Черту температуру и пульс и регистрировала электроэнцефалограмму. Она изучала его фекалии, высушивала их и анализировала. Пастор заметил, что достоверность полученных данных оставляла желать лучшего, поскольку медведь ел пищу с кухни христианского народного училища, ту же, что и люди. В его рацион не входило никакой обычной для дикого хищника добычи – ни лягушек, ни зайцев, ни даже падали. Сонья сказала, что изучает переваривание пищи у медведя, поэтому не важно, что на завтрак животное получало хлопья, во время обеда – мясной соус, а на ужин – чай и карельские пироги.

– Сейчас как раз отличный шанс выяснить, как волокнистая пища усваивается в желудке у медведя и как кишечник перерабатывает в энергию похожий на падаль сосисочный соус.

Сонья отводила Черта на унитаз, тщательно собирала плоды его жизнедеятельности и следила за тем, чтобы медведь каждый раз подтирался. Медведю нравилась Сонья, и он слушался с удовольствием. По утрам он нетерпеливо бурчал, требуя отвести его в туалет и в душ, и Сонья давала ему вытираться собственным банным полотенцем. Высушивать медвежью шерсть было тяжелым трудом, и вскоре было решено, что лучше всего устраивать Черту помывку через день, тогда его мыли с лап до головы, а в промежутках он довольствовался ополаскиванием мохнатой мордочки и легким причесыванием.

– Надо осторожно, чтобы у медведя не появилась перхоть, – полагала Сонья Саммалисто.

Оскари Хуусконену нравилось в христианском народном училище Вампула. Он хорошо себя чувствовал в компании орнитологов-любителей – просвещенных людей, с которыми по вечерам было приятно вести разговоры у камина в уголке столовой. Лимфотерапевты разъехались в конце первой недели, но это Хуусконена сильно не огорчало, в том числе потому, что на следом открывшемся курсе обучали арабским танцам живота. Из гимнастического зала целыми днями доносилось позвякивание бубнов, полы дрожали, когда крепкие финские женщины крутили бедрами и кружили пупками в такт музыке. Иногда по вечерам они демонстрировали свое мастерство любителям птиц и заодно пастору Хуусконену. После таких представлений Оскари Хуусконен стучался в дверь комнаты Соньи и просил ее провести ночь рядом с ним – раньше они все-таки лежали на одном матрасе. Сонья обещала перебраться к нему в комнату, но при условии, что каждое утро и каждый вечер пастор будет проводить молебны.

– Но я больше не верующий.

– Либо проповеди, либо спи один, – объявила Сонья.

– Ладно, только хотя бы петь не проси.

Вечерами у каминного огня танцовщицы и орнитологи умолкали, слушая молитвы Хуусконена. Оскари взял за привычку говорить также по-английски и по-немецки, потому что среди любителей птиц была пара немцев, один швейцарец и несколько англичан. Они следили за весенним перелетом арктических птиц в Порккала, а сейчас проводили международный симпозиум, делая доклады о своем благородном увлечении.

Швейцарец – пожилой, старше Хуусконена, офицер – страдал от депрессии. Он просил Хуусконена проводить с ним душеспасительные беседы, говорил, что они приносили облегчение, хотя он был католиком, а Хуусконен – лютеранином североевропейского образца.

Депрессия капитана Ханса Крёлля проистекала из того, что армия Швейцарии, где он служил дрессировщиком почтовых голубей, преждевременно отправила его на пенсию. Начиная с Первой мировой войны, обученные в целях военной коммуникации птицы были тайным оружием вооруженных сил Швейцарии. Армия содержала десятки дрессировщиков голубей из разных частей альпийской страны. Птиц обучали доставлять приказы и разведданные, покрывая расстояния между разными воинскими частями и штабами. Когда Оскари Хуусконен спросил, не проще ли было найти средства на радиооборудование, капитан Ханс Крёлль объяснил, что в горной местности от радио большого толка нет: рельеф эффективно препятствует радиосообщению. Помехи были обычным делом, и чаще всего радио передавало всякий бессвязный шум. По мнению офицера, до настоящего времени хорошо обученные военные голуби образцово обеспечивали коммуникацию.

– Но потом какой-то армейский болван придумал экономить. Мои маленькие почтовые голуби якобы стали слишком дорого обходиться. Это, конечно, правда, что содержание тридцати голубятен в разных частях страны обходилось недешево, но национальная безопасность стоит того, чтобы за нее платить. Вдобавок ко всему, в последнее время у швейцарской армии было всего 270 почтовых голубей, их вполне можно было бы прокормить. Содержание одного танка стоит дороже.

Работа всей жизни оказалась разрушена одним махом: дрессировщика военных голубей отправили на пенсию.

– Всю популяцию истребили совершенно беспощадно, бедных птиц убили и, может, съели в какой-нибудь офицерской гостинице, – горевал безутешный кадровый военный.

– А вы не думали выращивать голубей для мирных целей? – осмелился спросить Оскари Хуусконен.

Такую возможность Ханс Крёлль действительно рассматривал: при посредничестве Международного олимпийского комитета многие города – претенденты на проведение соревнований – обратились к нему с заманчивым предложением о выращивании тысяч мирных голубей. При открытии Олимпийских игр голубей выпускали в небо в качестве символа мира, положительного посыла спорта. Из Бразилии поступил запрос на основание голубиного питомника: по мнению местных организаторов карнавалов, белые стаи выпущенных на свободу голубей придают ритмам самбы торжественную возвышенность.

Судя по всему, капитан Ханс Крёлль был международно признанным дрессировщиком голубей. Однако он отказался жертвовать свое время и опыт на выращивание голубей в мирных целях, поскольку это, по его мнению, этически неприемлемо.

– Когда на каком-нибудь стадионе голубей выпускают в небо большими стаями под оглушительный смех, бедняги расстраиваются, летят куда глаза глядят и становятся добычей хищных птиц или скверных мальчишек, а бродячие собаки уплетают останки за обе щеки. Мне претит такое издевательство над живыми существами, я люблю птиц.

Ханс Крёлль сказал, что с тем же успехом мог бы взяться за дрессировку охотничьих ястребов в арабских странах: в этой сфере вращаются большие деньги, и работы будет достаточно до тех пор, пока в мире существуют пустыни и нефтяные шейхи.

– Но хищную птицу нельзя заставлять рвать на радость хозяину дичь, которую она даже не ест, а преследует из одной только жажды убивать.

Пастор Хуусконен задумался. У него был ручной медведь, которого он, чтобы убить время, приучал к чистоте; медведь уже умел гладить пасторские рубашки и справлять большую нужду, как человек. Совершал ли Хуусконен ошибку, дрессируя его?

Ханс Крёлль считал, что медведь – очень мудрое животное, а потому нет ничего плохого в обучении его хорошим манерам. Если дать животному приобщиться к культуре человека, это его совсем не испортит, наоборот. Но было бы другим делом, если бы пастор начал прививать ему преступные навыки, сделал из него, скажем, грабителя или профессионального убийцу. Если медведь встанет на путь зла, с ним будет трудно справиться.

– А вообще голубей и медведей сравнивать нельзя, настолько они разные. Голуби не впадают в зимнюю спячку, а медведи не летают.

Радости летнего банного дня

Черт рос, набирал вес и становился сильнее. Еда в Христианском народном училище Вампула была вкусной, особенно когда ее сдабривали собачьим кормом. Иногда в качестве лакомства медведю давали патоку и другие деликатесы. Он приближался к медвежьему переходному возрасту, его второе лето было более независимым: уже следующей осенью ему надлежало вступить в самостоятельную жизнь, в крайнем случае – после следующей зимней спячки. На третьем году жизни медвежонок разлучается с матерью и начинает собственное странствие. Тем не менее Оскари Хуусконен все-таки не допускал мысли о том, чтобы осенью оставить Черта в чаще одного. Малыш не справился бы там, поскольку хозяин не мог научить его охотиться: Оскари был не медведицей, а представителем церкви, пастором, хотя на самом деле даже и им уже не был, а только отстраненным от службы бродяжничающим священником.

Когда танцовщицы и орнитологи разъехались, училище опустело, но пастору Оскари Хуусконену, биологу Сонье Саммалисто и медведю разрешили там жить и дальше. Кухню закрыли, грязную одежду и белье училище больше не принимало, поэтому готовить еду и стирать приходилось своими силами. Оскари Хуусконен стал варить в кастрюлях училища мясной и гороховый суп сразу на много дней. Медведь охотно ел приготовленную хозяином пищу. В начале июня Сонья организовала банный день. Накопились грязные полотенца, постельное и нижнее белье. В прачечной при училище Сонья хлопотала вместе с усердным медведем: грязные вещи они засунули в стиральную машину, а когда стирка подошла к концу, то все развесили сушиться на веревке во дворе. Сонья учила медведя сушить выстиранное белье, и прикреплять вещи прищепками к веревке Черту показалось особенно забавно. Он на удивление проворно делал это когтями. Когда простыни высохли, медведь и Сонья затеяли глажку, с которой медведь уже справлялся на «отлично». У него хорошо получалось гладить даже рубашки пастора Хуусконена. В качестве награды за отлично выполненную работу он иногда получал ложку патоки.

Оскари Хуусконен попытался научить питомца завязывать галстуки, но ничего не вышло. Черт старался изо всех сил, но двусторонний узел оказался для него непосильной задачей. Когда медведь замечал, что приемлемого результата не выходит, то с досады рвал галстук в клочья и получал за это от пастора щелчок по носу.

Завтраки, обеды и ужины проходили в столовой училища. Медведь наблюдал за расстановкой тарелок, стаканов и столовых приборов и пытался и здесь оказывать помощь. Иногда тарелки бились, а суп проливался на пол, но Черт всегда вылизывал его дочиста и затем снова старался. Сонья приучила медведя держать, перебросив через лапу, полотенце на случай возможных неприятностей. С полотенцем Черт выглядел как самый настоящий официант. После еды он уносил грязную посуду обратно на кухню и своим полотенцем вытирал со стола остатки пищи. Иногда тем же полотенцем он вытирал и свой хвост.

По вечерам в уголке для отдыха вспыхивал огонь в камине и начинались разговоры о вопросах веры. Медведь приносил из сарая поленья, но топить камин ему не позволяли: зверь вряд ли научился бы чиркать спичками, не то что колоть дрова.

Когда училище опустело, пастор Хуусконен перестал проводить вечерние молебны. Он объяснил Сонье, что, не будучи больше верующим священником, не хотел организовывать их для Соньи, даже ради того, чтобы та делила с ним постель.

– Зимой и особенно весной я размышлял о том, что все-таки нельзя быть уверенным в существовании Бога. Человеческий мир настолько зависит от воли случая, что не стоит сильно рассчитывать, будто за ним стоит разумный творец.

– Не глумись. Пастору верить в Бога обязательно.

– Отстраненный от службы пастор может думать о религии что угодно. А еще у меня есть опыт в подобных делах: я давний апологет, диссертацию написал о защите веры. Все можно перевернуть с ног на голову и применить те же самые аргументы против религии.

– Ужасно слышать это от тебя.

Пастор Оскари Хуусконен попытался донести до Соньи, что, по его мнению, мыслительные способности человека ограниченны, человеческий мозг еще настолько неразвит, а научно подтвержденных данных настолько мало, что недостаток разума естественным образом скрывается и возмещается религией. С ее помощью пытались объяснить мир и бытие. В том, чтобы бог, божество было создателем всего и хозяином всего, нуждались тогда, когда больше ничего иного не оказывалось на виду.

– Что же еще человеку нужно?

– А если никакого божества нет? Нет вечной жизни, ничего нет? Есть только этот червивый мир и явные вещи и способы существования.

По мнению Соньи Саммалисто, Оскари забыл, что с чего-то мир начался и чем-то он должен закончиться, ничто не берется из ничего и просто так не исчезает.

– Я начал думать, что, может, где-то в далеком космосе со временем развился такой разум, который способен решить эти вопросы. Что мы, жалкие, всего лишь песчинки во Вселенной и во всем этом ничего не понимаем.

– Ты в НЛО начал верить? Променял Бога на всякую ерунду.

– И все-таки человек во Вселенной не один. По-моему, совершенно естественно считать, что из всех разумных существ мы самые глупые, что на каком-то другом небесном теле есть более разумная жизнь. Следовало бы начать прислушиваться к космосу, а не возносить хвалы Господу, несмотря на то, что мир, как кажется, всегда меняется только в худшую сторону.

Сонья Саммалисто подивилась мыслям пастора. У человека окончательно съехала крыша? К чему размышлять о каком-то внеземном разуме, когда у человечества была готова проверенная временем, крепкая и цельная религия, которая все объясняла.

– Наука никогда не сможет прояснить тайны Вселенной, средства, которыми располагает человек, не достают до неба.

– Не говори так. До открытия электричества люди посчитали бы сумасшедшим того, кто утверждал бы, что существует энергия, которая не видна, но может пройти по медному проводу. А радиоволны? Радиация? Свет, темнота? Все это для нас совершенно привычно, но для невежественных дикарей – ужас и сравнимые с божеством явления.

Болтовню продолжили на вечерней прогулке. Медведь плелся на поводке впереди парочки. Медведи и собаки похожи в том смысле, что они с удовольствием принюхиваются к запахам, доносящимся спереди, но, тогда как собаки то и дело поднимают заднюю ногу, желая пометить свой маршрут, медведь довольствуется отфыркиванием из-за странных запахов. Медведь не справляет нужду, поднимая заднюю лапу, даже самец.

Сонья Саммалисто возобновила разговор о религии:

– Ты упоминал, что совесть человека свидетельствует о божественном влиянии на него, что это голос Бога звучит в нас. Как ты теперь это объяснишь?

– Совесть – предостерегающий голос внутри человека, сигнал, который останавливает или предотвращает какое-то неправедное действие. Никакой божественной речи здесь слышать не нужно. Раскаяние возникло в процессе эволюции, как и человеческое мышление вообще, чувства, рассудок и даже предрасположенность к религии. Как биолог, ты должна знать, что в процессе эволюции развились и многие другие чудесные особенности, которые защищают виды и, таким образом, жизнь. Совесть – предохранительное средство, которое защищает человечество от самоуничтожения.

– Моя совесть, по крайней мере, не просто внутривидовой инстинкт самозащиты.

– Ну, с женщинами всегда все немного по-другому. Порой кажется, что у вас две совести, одна – шлюхи, другая – матери. Удобно, в общем.

Сонья спросила, как тогда Оскари объяснит смерть. Что разумного с точки зрения эволюции было в том, чтобы давать развиться виду, который жил лишь мгновение, а потом вымирал. Человек мог бы достичь бессмертия, так хоть сохранение вида было бы обеспечено.

– Конечно же, смерть одной особи освобождает место для другой, новой: вид не исчезает из-за смерти особи, а остается жить, и новая особь оказывается более развитой, чем предыдущая. Именно это эволюция и обозначает.

Сонья вздохнула, сказав, что, по крайней мере, она верит в человеческое бессмертие, в то, что в последний день Господь воскресит всех умерших верующих.

Пастор Хуусконен заметил, что и здесь все не так просто. Входят ли в число заслуживающих спасение лишь те, кто обратился в веру до смерти, или вообще все люди? Человек из каменного века не верил в лютеранского Бога, потому что ничего о Его величии не знал. Он вполне мог быть чутким и воспитанным, но тогда надежды попасть на небо в последний день не было… А где проходит граница между человеком и животным? Попадет ли на небо верующая обезьяна, или надо уметь разговаривать и пользоваться оружием, чтобы тебя сочли пригодным для неба?

– Войтто Виро когда-то утверждал, что его собака попала на небо, – вспомнила Сонья.

– У Черта могут быть проблемы, – произнес Хуусконен, глядя на медведя.

В центре деревни залаяли собаки. Медведь заворчал: он испугался и задергался на поводке. Некоторые особо свирепые особи наверняка разгуливали на свободе – лай приближался из-за домов, через лес в стороне от березовой аллеи народного училища.

– Неужели собак теперь не держат летом на привязи? – удивилась Сонья.

– Они почуяли запах Черта. Может, отвести его домой?

Сонья снова вернулась к главным вопросам бытия:

– А Сотворение мира? Разве это все-таки не доказывает существование божества? Ничто не возникает из ничего, жизнь создана Творцом.

– Ну да. Бога надо считать довольно некомпетентным творцом. Природа вышла приемлемо красивой, но создание человека обернулось катастрофой. Если бы, например, какой-нибудь часовщик выполнял свою работу так же скверно, то его сразу уволили бы. Неужели где-то еще, в других мирах, не господствует все время такой вид и такой разум, для которого это кристально ясно и само собой разумеется?

Хуусконен еще продолжил бы религиозное философствование, но по полю навстречу мчались три или четыре собаки: впереди большой барбос с раскатистым лаем, следом шпицы с хвостами колечком – все они безжалостно набросились на Черта. Бедный медведь пострадал от накинувшейся на него своры. Он отважно сопротивлялся, но намордник мешал драться, а поводок запутался в задних лапах. Зато передние были свободны, и с силой и ловкостью молодого медведя Черт дал агрессорам настоящий отпор.

Пока страшное тявканье и вой продолжались, пастор Оскари Хуусконен схватил у самой дороги шест и принялся бить им сварливых собак. Когда с Черта сняли намордник и он смог открыть свою белозубую медвежью пасть, деревенские собаки сочли, что лучше отступить. С воем они убежали в тянувшийся вдоль полей перелесок. Черт приготовился ринуться за притеснителями, но Оскари схватил поводок и больше не выпускал его из рук. Тяжело дыша, троица вернулась под кров народного училища. Пастор похвалил медведя:

– Здорово же ты, Черт, дерешься.

Пастор отправляется в море

Атмосфера в Христианском народном училище Вампула накалилась вскоре после Ивана Купалы, поскольку на курсы по психологии отношений туда нахлынули представители церковной совещательной комиссии по семейным делам: сразу стало ясно, что свободные отношения между пастором Оскари Хуусконеном и биологом Соньей Саммалисто порицались, и присутствие медведя по имени Черт недоверия не рассеивало.

Сонья Саммалисто и Черт еще постирали и погладили белье, Сонья составила из собранных в начале лета заметок связный текст и отправилась в Оулу. Как же дорог момент расставания, думал Оскари Хуусконен, давая Сонье деньги на билет на самолет. Оставшись с медведем, Оскари только путался под ногами у слушателей курса по психологии отношений и поэтому тоже решил покинуть училище. Оплатив счет за проживание, он поехал через Кёюлиё в Раума, переночевал в гостинице и на следующий день отправился дальше, в Уусикаупунки.

Производство машин в городе сократилось, безработные мужчины болтались по улицам и кабакам, атмосфера царила угнетающая. Безработица охватила и док Уусикаупунки, где на тот момент стояли на ремонте всего пара судов: немецкий ролкер «Ганза» и русский пассажирский теплоход «Алла Тарасова», когда-то построенный на гданьской верфи; его капитальный ремонт сейчас подходил к концу. Пастору Хуусконену довелось встретиться с капитаном, приятным и опытным моряком Василием Леонтьевым, прибывшим принять отремонтированный корабль. Встреча была случайной. Оскари Хуусконен бесцельно ехал по дороге, ведшей к доку. У ворот стоя мочился седобородый капитан дальнего плавания. Медведь тут же визгом дал понять, что тоже хочет справить нужду. Оскари остановил машину и отвел Черта в тень ограждения из стальной сетки. Медведь посмотрел на капитана, прислонился одной лапой к ограде и начал облегчаться, как человек; пастор Хуусконен последовал примеру этих двух. Капитан закончил дело первым, потеребил свой причиндал и застегнул молнию. По-английски он спросил:

– Это же медведь, да?

– Он самый, – подтвердил пастор Оскари Хуусконен.

Когда они представились друг другу, капитан Леонтьев пригласил Хуусконена осмотреть корабль. Это был настоящий пассажирский теплоход длиной сто метров, белый и старый, рассчитанный на две сотни пассажиров и экипаж из ста человек, из которых прибыла только половина, главным образом техники, испытывавшие новые корабельные дизели. В кают-компании капитан предложил Хуусконену и Черту легкий обед и несколько рюмок. О себе он рассказал, что одинок, плавал в молодости на китобойном судне в Тихом океане, потом занимался грузовыми перевозками в Каспийском море, а теперь, после перестройки, его отправили в Архангельск – открыть пассажирский маршрут вокруг Кольского полуострова, до Мурманска.

Пастор Оскари Хуусконен тоже поведал о своей жизни: он был лютеранским священником и доктором теологии, проповедовал в финской деревне, возглавлял приход. К настоящему моменту его временно отстранили от должности, он получал только половину зарплаты и дрейфовал со своим медведем по миру без определенной цели.

После еды Черт сложил лапы в молитвенном жесте и принялся издавать какие-то звуки – медведь благодарил за еду.

– А может, научить его креститься? – спросил капитан.

Что ж, попробовали. Василий Леонтьев несколько раз показал Черту пример. Оскари Хуусконен скомандовал питомцу:

– Давай, Черт, повторяй!

За несколько минут медведь выучил новый трюк: он прикладывал правую лапу ко лбу, проводил ею вниз и по щекам и выглядел при этом вполне набожно.

– Очень способный зверь, – признал капитан.

После обеда они втроем зашли в машинное отделение. Капитан с довольным видом показывал свой корабль: хоть «Алле Тарасовой» и было почти двадцать лет, после ремонта она находилась в лучшем состоянии, чем когда-либо, ее двигатели прошли техническое обслуживание, их оснастили современной электроникой. Возвращаясь с капитанского мостика, Леонтьев и его гости заглянули в ночной клуб, откуда доносилась громкая рок-музыка. В клубе под запись тренировалась танцевальная группа из пяти человек: двое подтянутых мужчин и три хорошеньких девушки в трико. Они разучивали ритмичные движения, их бедра качались, в жестах сквозило эротическое сладострастие. Пастор Хуусконен спросил, откуда эта группа.

– Мне кажется, это питерские шлюхи, – пробормотал капитан. – Они не входят в экипаж корабля, танцуют на подряде. Раз уж теперь это круизный лайнер, нужна какая-то программа.

Пастор Хуусконен спросил, нельзя ли ему тоже стать участником программы. Ему достаточно получать трехразовое питание и символическую плату за выступление. На уме у Оскари Хуусконена был эстрадный номер, где они с Чертом демонстрировали бы свое искусство: медведь изображал бы его слугу, выполняя всякие забавные трюки, которые уже знал, – стирал бы белье, гладил рубашки, прислуживал за столом и так далее. А потом пастор проводил бы молебны, осеняя себя крестным знамением, и все такое.

– А это идея! – несказанно обрадовался капитан дальнего плавания Василий Леонтьев. Заодно он признался, что эта мысль тоже пришла ему в голову, но он стеснялся предложить подобное священнику. На корабле действительно требовались какие-то еще развлекательные мероприятия вдобавок к тому, что девицы легкого поведения вертели задницами, а их коварные сутенеры отбивали такт ногами.

– Устройте так, чтобы вас приняли в профсоюз моряков, я напишу вам предложение о найме. Паспорт у вас, наверное, есть? И что с бумагами у медведя?

Пастор Хуусконен объяснил, что у Черта имелось необходимое разрешение от министерства выступать в качестве ручного домашнего животного, написанное еще до того, как его подарили пастору.

– Мне преподнесли его прихожане на мое пятидесятилетие.

– А когда мне исполнилось пятьдесят, ребята подарили мне живого пингвина, мы тогда плавали в водах Новой Зеландии. С возрастом он стал неимоверным щеголем и от него воняло, как от свалки. Я продал его птичьему парку в Питере, где эта сволочь заразила других водоплавающих птиц сальмонеллой – по слухам, они все протянули ноги.

Потом капитан сообщил, что примерно через неделю судно выйдет из Уусикаупунки.

– Сначала мы планировали плыть через Финский залив до Ладоги, оттуда через Онегу и по каналу до Белого моря, но некоторые шлюзы оказались то ли слишком короткими, то ли не в полном порядке. В любом случае, мы выйдем по Балтийскому морю через датские проливы в Атлантику, пройдем вдоль норвежского побережья мимо Петсамо до Кольского полуострова. В Мурманске подберем оставшуюся часть команды и примем первых туристов, затем поплывем из Баренцева моря в Белое до Архангельска и вернемся через Соловки обратно в Мурманск за новыми туристами. У вас достаточно времени обучить медведя, пока мы доплывем до Мурманска.

Капитан еще добавил, что готов платить пастору зарплату полноценного члена экипажа, но медведю придется довольствоваться половиной ставки матроса.

– Курс рубля плохой, но вы можете взять свою машину на палубу и продать ее в Мурманске, тогда, по российским меркам, вы сказочно разбогатеете – пока инфляция позволяет.

Хуусконен посчитал идею отличной. Контракт был подписан, и пастор начал готовиться к вступлению в профсоюз моряков.

Через неделю пассажирский теплоход «Алла Тарасова» вытащили на буксире из дока Уусикаупунки, и лоцман вывел судно в открытое море. Он взял курс на юг, к новым горизонтам. На корабле отправились в море также пастор Оскари Хуусконен и его медведь Черт. Морской священник и морской медведь.

Морская жизнь в водах Арктики

Пассажирский теплоход «Алла Тарасова» покачивался на волнах туманной Атлантики. На передней палубе корабля был закреплен личный автомобиль Оскари Хуусконена. Сам пастор стоял, облокотившись о леер, у правого борта и смотрел на то и дело выглядывавшие из тумана отвесные скалы. Была ночь, но по-прежнему светлая: на севере летом солнце не заходит за горизонт. «Алла Тарасова» уже проплыла мимо Хаммерфеста, ее нос был направлен в сторону Северного Ледовитого океана.

Пастор предавался печали. Он покинул родную сторону и оказался от нее далеко, на пути к Белому морю. Было ли решение о путешествии принято слишком поспешно, без учета последствий? Теперь Оскари Хуусконен оказался моряком и циркачом в одно и то же время, что казалось немного странным.

Во время плавания Черт чему только не научился. Он выполнял обязанности помощника стюарда, юнги в салоне командного состава. Он не только прислуживал за столом, но еще и вытирал в салоне пыль, обычно собственной шерстью, которая отличалась большей плотностью, чем тряпка для пыли, и оставляла чистый след, если сперва ее смачивали водой. Полы он протирал следующим образом: на лапы ему повязывали тряпки, словно портянки. Черту оставалось лишь топтаться по салону – чистоты он добивался за рекордно короткое время. Он даже умел полоскать тряпки в ведре, обмакивая в ведро по одной лапе зараз.

Через двое-трое суток белый теплоход прибудет в Мурманск, где на борт поднимутся две сотни желающих отправиться в круиз. Пастор нервничал: как у него с медведем получится развлекать туристов? Он, конечно, тренировался. Пастор написал множество сценариев молебна на корабле. Все должно пройти хорошо. Глядя на мглистое море, Хуусконен думал о своем непростом положении. У него остались только старая машина и молодой медведь, причем автомобиль он в Мурманске сразу продаст, а зверя, видимо, придется осенью убить, поскольку дольше невозможно будет его кормить на ничтожные деньги, что удается заработать. Черт сильно подрос: его высота в холке составляла почти метр, а вес – больше ста килограммов. С него можно было бы снять великолепную шкуру.

Косолапый топтался по палубе корабля когда вздумается, потому что пастор Хуусконен составлял ему компанию не всегда. Медведь мерил взглядом спасательные шлюпки и плоты, когда вдруг ему вспомнилась тренировка по аварийной эвакуации с судна, которая проводилась в большой суматохе несколько дней назад, пока корабль стоял на бункеровке в Киле. Черт участвовал с Хуусконеном в тренировке на палубе, и сейчас ему взбрело в голову начать ту же суматоху самостоятельно. У медведей в целом хорошая память, а у Черта она оказалась просто отличной. Он вцепился зубами в пусковой линь спасательной шлюпки и принялся его дергать, как показывали русские моряки, чтобы клапан газового баллона открылся. Все произошло в мгновение ока – удерживавший шлюпку канат стремительно закрутился в блоке грузоподъемного устройства. Один канат освободился от другого, и тяжелая спасательная шлюпка, отделившись от шлюпбалки, быстро опустилась в море. Медведь решил, что дело заспорилось. Он перегнулся через леер и посмотрел, как лодка шлепнулась в волны, а затем радостно схватил в зубы и когти пусковые лини спасательных плотов. С энтузиазмом Черт спустил в море три плота и уже возился с четвертым, как вдруг на корабле заметили происходящее. Завыла тревожная сирена, на палубу примчались люди.

Пастору Оскари Хуусконену стоило огромных усилий схватить и отвести медведя в каюту, где он задал питомцу жестокую трепку. Черт не понимал, за какие такие провинности его наказывают, и с досады показывал хозяину зубы, но ничего не помогало, пастор хлестал его по спине ремнем, и он упал духом.

«Алла Тарасова» остановилась и, грохоча дизелями, дала задний ход. В море спустили вторую спасательную шлюпку с четырьмя гребцами. Первую спасательную шлюпку, упавшую в серые волны, нагнали и подняли на корабль, затем из воды вытащили еще три спасательных плота, два из которых успели автоматически раскрыться. Прошло два часа, прежде чем все снова заняло свои места и пассажирский теплоход смог продолжить путь.

Капитан Василий Леонтьев вошел в каюту Оскари. Он немного нервничал, но зол не был. Медведь дулся под столом.

– Мне жаль, что Черт набезобразничал, тысяча извинений.

– Способный он все-таки зверь, спустил вниз шлюпку и три плота. И притом в одиночку… В чрезвычайной ситуации он спас бы десятки жизней, – рассуждал капитан.

Пастор Хуусконен спросил, насколько большим оказался ущерб. И расписание наверняка сбилось из-за организованных медведем дополнительных учений.

– В океане пара часов немного значит… Но в будущем вам стоит лучше присматривать за медведем. Чтобы он, например, не трогал механизмы управления на капитанском мостике. Он может направить нас совсем не туда, куда следует, в сторону гор, например, если не повезет.

Судно обогнуло Нордкап и Петсамо, затем вошло в Кольский залив – растянувшийся на десятки километров и окруженный голыми пологими скалами глубокий фарватер в Мурманск. Повсюду были заметны результаты падения сверхдержавы. Заржавелые обломки океанских судов были прибуксированы к прибрежным скалам, их даже не пустили на лом. Поверхность воды покрывал слой мазута, на берегу валялся всякий хлам. В одном из самых больших портов мира стояла тишина, лишь несколько подъемных кранов гремели в обветшавшем рыбном порту; на другом берегу фьорда пыхтело по дороге в военный порт огромное серое транспортное судно, откуда доносилась могучая духовая музыка – какой-то адмирал проверял колонну военных моряков на палубе. Субмарина с черной спиной лежала почти по центру фьорда на тросах двух буксиров; было непонятно, везли ее из Ледовитого океана или, наоборот, туда.

«Аллу Тарасову» пришвартовали к пристани, буксиры исчезли под ее боками. На пристани появилась группа портовых служащих и энергично прикрепила к машине Оскари Хуусконена тросы подъемного крана. К тому времени, когда экипаж судна ступил на землю, машину уже опустили на пристань; вокруг хлопотала плотная толпа покупателей, изучавших состояние транспортного средства. К Оскари Хуусконену наперебой обращались с предложениями о покупке: сумка рублей, десять литров водки и пятьсот долларов твердой валюты. Кто-то предложил еще больше, но тут же и эта цена была побита. Торговля шла легко. Оскари Хуусконен продал машину за тридцать бутылок водки, тысячу долларов и почти двухлетнюю выручку простого рабочего в рублях.

Тем же вечером к кораблю подъехало несколько финских автобусов, они привезли туристов, преимущественно женщин за шестьдесят, из Северной Финляндии. Бабушки отправились исследовать северные края рухнувшего и в то же время открывшегося Советского Союза, в прежние времена наглухо закрытые. Речь шла о круизе, во время которого корабль обогнет Кольский полуостров, зайдет в Архангельск и вернется через монастырь на Соловецких островах обратно в Мурманск. Круиз должен был продлиться неделю. Бабули поднялись на борт, их поприветствовал экипаж. В группу также входило несколько еще не отбросивших коньки старикашек и пара гидов, владевших русским языком. Итак, сто с лишним стойких и любопытных женщин затащили свои пластмассовые чемоданы на корабль и рассредоточились по каютам.

Пастор Оскари Хуусконен надел Черту намордник и отправился с ним в город. Везде царил безнадежный упадок. Газоны в парках заросли, бетонные балконы многоэтажек обветшали и выглядели так, словно вот-вот упадут, асфальт на улицах просел. На лицах людей лежала печать жестокости и фатализма. На ступеньках перед одной гостиницей блестела большая красная лужа. Человеческая кровь, сказали Оскари Хуусконену несколько финских охотников на медведей; на ночь они снимали фары со своих внедорожников. Лаек, которые были у них с собой, они отправились тренировать на настоящих медведях в глухих лесах полуострова. В Мурманск они приехали из Ивало. Почуяв запах Черта, собаки разлаялись – пришлось закрыть их в машинах.

– Когда мы вышли с утра из гостиницы, тут на лестнице лежал мертвый русский, – рассказал один охотник родом из Соданкюля.

– Мужику перерезали горло от уха до уха, – подтвердил второй. Еще никто не пришел убрать кровь, но труп все-таки унесли.

– Здесь ни одной ночи не осмелишься спать без ружья, – отметили они оба и принялись торговаться с Хуусконеном по поводу Черта: «Ну продай нам медведя! Мы возьмем его в Финляндию как дразнилку для собак, и не надо будет сюда таскаться их учить».

Пастор Оскари Хуусконен на минуту задумался. В итоге он все-таки решил оставить медведя при себе. Было бы бессердечно продавать друга, да еще и для такой работы, когда Черту пришлось бы целыми днями драться с разъяренными лайками.

– Пожалуй, для нас он слишком ручной, – сказали охотники, когда Оскари Хуусконен увел медведя мимо гостиницы. В универмаге Хуусконен купил себе пару теплых меховых шапок, а медведю – алюминиевую миску. Больше там толком ничего нельзя было купить. Перед возвращением на корабль пастор Хуусконен сходил ознакомиться с потрясающей экспозицией мурманского военного музея, посвященной героизму незамерзающего порта во время Второй мировой войны. Ужасающие бомбежки были вечным кошмаром для обслуги порта, ведь здесь разгружались военные корабли западных союзных держав под неослабным натиском немецких самолетов.

Под утро «Аллу Тарасову» отцепили от пристани и вывели на буксире в море, откуда она при тусклом свете летней ночи отправилась в свой первый круиз. Из сорокакилометрового фьорда корабль вышел в Ледовитый океан и дальше взял курс на восток. На завтрак финские бабушки потребовали неизменный утренний кофе, но им пришлось довольствоваться русским чаем. Они с шумом прихлебывали чай и ворчали, что шведским кораблям этот был не ровня.

Днем пастор Оскари Хуусконен объявил по радиосвязи, что у желающих есть возможность поучаствовать в лютеранском молебне в столовой. Туда пришло полсотни пассажиров, для которых Хуусконен произнес речь и прочитал молитву; Черт стоял на задних лапах рядом с пастором и крестился во время молитвы. Атмосфера создалась действительно приятная и благоговейная.

А вечером Оскари Хуусконен провел свое первое настоящее цирковое представление в ночном клубе. Судно было уже на восточной стороне Кольского полуострова, и кто-то увидел у борта «Аллы Тарасовой» бултыхающуюся белуху. Хуусконен рассказал слушателям о природе Северного Ледовитого океана, а затем перевел разговор на медведей, на то, что о них знал. Черт тем временем исполнял выученные трюки: по знаку Хуусконена кланялся на эстраде и сначала изображал дикого медведя – рычал, скалил зубы и лежал на сцене, как будто находился в зимней спячке. Во второй половине выступления Хуусконен показал, как медведь стал ручным и освоил многие человеческие навыки: Черт вытирал свой хвост, чистил зубы, стирал белье, гладил штаны и рубашки, подавал чай и чистил сцену. Между некоторыми номерами медведь мягко танцевал польку и летку-енку, и получалось вполне себе ничего. В качестве последнего номера Черт осенил себя крестным знамением, а Хуусконен зачитал длинные отрывки из православной всенощной. Публика аплодировала со слезами на глазах; выступление прошло великолепно, и всеобщее заключение было таким:

– Какой изумительный артист! А он правда верующий?

Медведь скрывается в чаще

«Алла Тарасова» обогнула Кольский полуостров, повернула на юг и поплыла из Баренцева моря в Белое через Горло, откуда круиз продолжился до Архангельска. Оскари Хуусконен ежедневно проводил на корабле молебны, а вечером выступал с Чертом в ночном клубе. Медведь быстро привыкал к публике, осваивал новые трюки и явно наслаждался выступлениями. Оскари Хуусконен научил Черта собирать пожертвования после каждого номера, и тот приносил хозяину приличные суммы денег.

Спустя четверо суток теплоход прибыл в Архангельск, где у Оскари Хуусконена появилась возможность ознакомиться с городом под руководством капитана Василия Леонтьева. Это был северный центр, построенный на низинном берегу реки, – холодный, тщательно отстроенный и запущенный. Центр из литого бетона был призван подчеркивать помпезность Советского государства, но на окраинах тянулись деревянные поселения, где стояли покосившиеся дома, скованные северной мерзлотой. Выражения лиц крепко застывали на зимнем ветру, развеиваемые лишь постоянным распитием водки – у молодых мужчин, звонким смехом – у девушек, когда они танцевали во флотском казино. Капитан Леонтьев показал Оскари и Черту музей под открытым небом – лесосплав по Северной Двине и целлюлозный завод. Позднее вечером они еще съездили за город в старую часовню из серых бревен, раскупорили бутылку водки и полежали на травостое, глядя на раскинувшуюся впереди архангельскую деревушку. Пятеро пьяных в стельку мужиков собирали сено, и капитан с пастором все время боялись, что старики рухнут на свои косы и отключатся на поле.

Медведю лежать на природе было приятно и весело: он втягивал дрожащим носом запах свежей травы, старался поймать ртом жужжащего шмеля и валялся на краю сенного поля, задрав ноги, как капитан и пастор. Ему тоже дали глоток водки, но водка ему не понравилась, он только сердито отфыркнул спиртное из горла.

Ночью они вернулись на корабль. Рано утром «Алла Тарасова» снялась с якоря и поплыла по подернутому дымкой морю к Большому Соловецкому острову. Там корабль отдал якоря на рейде с западной стороны. Над морем поднялся такой густой туман, что отправленные с острова моторные лодки и буксиры заблудились и начали жаловаться на затишье в мертвой зыби Белого моря, не находя дорогу ни обратно к острову, ни к кораблю с совершающими круиз финскими бабушками. Двенадцать часов «Алла Тарасова» стояла в водах к западу от острова, пока туман наконец не рассеялся и лодки не нашли подзор кормы корабля. К ним протолкнули трап, и стоглавая толпа бабушек высадилась на знаменитом острове-монастыре.

Финские гиды повели туристов осматривать достопримечательности. Капитан Василий Леонтьев в свою очередь вызвался составить компанию пастору Хуусконену и Черту. В качестве гида им досталась одетая в военную форму молодая женщина с припортовой телеграфной станции; женщина говорила по-английски, и у нее нашлось время рассказать о Соловецких островах, история которых полна всяких ужасов. Таня Михайлова была тридцатилетней субтильной белокожей женщиной, высокой, как многие русские, и обладала некоторыми аристократическими манерами. Она рассказала, что Соловецкие острова, этот архипелаг, занимали площадь почти в триста квадратных километров и что где-то в XV веке на главном острове собралось трое отшельников, Герман, Зосима и Савватий, и основали монастырь. Из монастыря православие распространилось на обширные территории вдоль берега Белого моря, как на север, так и на запад. Разведывательные походы и разбойничьи набеги местных жителей затрагивали и Финляндию. Монахи жили в суровой аскезе, и дивиться ими люди приходили издалека. Монастырь был богат и знаменит, пока в XX веке после революции его не закрыли. Началась ужасная лагерная история архипелага: Таня рассказала, что по острову нельзя сделать и шага, не наступив на землю с человеческими костями, – это останки заключенных.

На Соловецких островах изнемогали от голода и были казнены десятки тысяч заключенных, а еще здесь звучали торжественные православные всенощные, монахи бродили по ледяным аллеям низкого острова, совершая крестные знамения и страшась Бога. И здесь молодые морские пехотинцы Красного флота, изнуренные холодом и ослабевшие от голода, копали себе онемевшими руками угрюмые учебные землянки по обочинам болотистых военных дорог во время последней мировой войны. Их учили, как сражаться и умирать на войне, что они воистину и усвоили.

– Я из Архангельска, со стороны матери у меня норвежские корни, но языка я не знаю. Дедушка погиб в войне против Финляндии зимой сорокового года, а папа умер, когда мне было пять. Мама работает в Архангельске учительницей, скоро выйдет на пенсию, но и умрет, по-видимому, тоже скоро, поскольку очень болеет. У нее рак.

Таня отвела Хуусконена, капитана и медведя к руинам Соловецкого монастыря и рассказала, как в сырых подвалах содержали заключенных. Монастырь обветшал, и только в последние годы его начали потихоньку приводить в порядок. Финны тоже приезжали на остров волонтерами, но пока единственным достижением были наскоро собранные из железных труб строительные леса, которые постепенно ржавели.

– Я буду работать на телеграфе еще это лето и следующую зиму, а потом, наверное, уеду отсюда. Здесь нет никакого досуга, это просто окраина мира.

Таня захотела повести Черта, которому она страшно понравилась: он старался держаться поближе к ней, облизывал ей ладони и просился на руки, хотя был для этого уже чересчур большой. От руин монастыря компания побрела по ухабистой дороге через деревню на северо-восток, обошла пару лесных прудов, берега которых поросли мхом, и принялась за принесенные с корабля припасы. Запасливый капитан положил в свой пакет с едой бутылку сладкого грузинского красного вина, из которой теперь запивали бутерброды. Солнце жарило, было совершенно спокойно. Стаи комаров кишели над маленькой группой, медведь и Таня не обращали на них внимания, но капитан и пастор испытывали неудобство.

Из деревни донесся звонкий собачий лай, и вскоре оттуда примчались три рыжие лайки, пыль над дорогой поднялась столбом. Черт повел себя так же, как в березовой аллее Христианского народного училища Вампула: он вырвал поводок у Тани и возбужденно бросился на деревенских собак. Его размер был уже настолько внушителен, что прибежавшие из деревни шавки тут же умчались прочь, поджав хвосты и скуля. Медведь на полной скорости рванул за ними следом, и торфяной мох на берегах пруда взлетал в воздух из-под его лап. Черт скрылся в густом ельнике, и вскоре оттуда перестал доноситься как лай собак, так и рычание медведя.

Пастор Оскари Хуусконен, капитан Василий Леонтьев и сотрудница телеграфа Таня Михайлова растерялись и стали кликать Черта. В ответ – тишина, он, похоже, не собирался возвращаться. Хуусконен снял ботинки и побрел в лес, обогнул болотистый пруд, пошел по медвежьим следам, но как только он ступил на твердую землю, следы пропали. Надо было вернуться на дорогу. Оттуда он громко звал Черта добрых полчаса – все безрезультатно. Медведь потерялся в чаще. Корабль уже ждал капитана Леонтьева. Хуусконен не мог оставить медведя одного в лесу: как ему там выжить? Кроме того, без Черта он не смог бы выступать в ночном клубе «Аллы Тарасовой».

– Я подниму якоря в девять вечера. Попытайтесь найти медведя до этого времени, может, вас доставят на корабль на какой-нибудь моторной лодке. Если Черт не найдется, то попросите Таню позвонить мне, – предложил капитан. Затем они с Таней зашагали в сторону деревни. Разутый Оскари Хуусконен побрел в лес. Время от времени он кричал в чащу:

– Черт, вернись! Черт, вернись!

Новые узники Соловков

Пастор Оскари Хуусконен блуждал, разыскивая медведя, допоздна, но Черт в лесу так и не нашелся. Уставший, с саднящими ступнями, Хуусконен захромал обратно в деревню, зашел в порт и узнал, что его вещи выгрузили с «Аллы Тарасовой» на землю и отнесли на ближайший телеграф. Хуусконен отправился туда. Таня Михайлова была еще на работе, она взяла под присмотр чемоданы Хуусконена, запас водки, коробку с книгами и утюг Черта. Имущество Хуусконена было сложено стопкой в комнате отдыха для сотрудников телеграфа. Это была тесная конура, где помещалась только одна кровать, маленький шкаф и стол. Таня беспокоилась за медведя:

– Как бедолага проведет ночь в чаще?

Пастор Хуусконен сказал, что медведь уже довольно взрослый, с густой шерстью, и, в конце концов, он лесной зверь. Конечно, он должен выжить в лесу, где и родился. Таня пообещала отправиться следующим утром с Хуусконеном на поиски Черта, сейчас она находилась на ночном дежурстве, а потом предстоял выходной. Хуусконену она постелила в комнате отдыха. Штат телеграфа включал на данный момент всего трех человек: вдобавок к Тане там глушили из кружки водку толстый сержант и тощая радистка, которые брюзжали по-русски о чем-то своем. Ничего из их слов Хуусконен не понял. В качестве платы за ночлег он протянул мужчине бутылку водки и сам пропустил рюмку, прежде чем лечь спать. Русские почти не обращали на него внимания и пили свою водку в глубоком унынии. Время от времени из радиокомнаты доносился шорох телеграфных аппаратов и русская речь, а еще иногда Таня подавала рапорты в эфир.

Утром Таня принесла пастору Хуусконену чай и пару бутербродов и протянула армейские кожаные сапоги и носки. На телеграф пришли трое новых дежурных: молодой лейтенант и двое рядовых; окоченевшие пьяницы убрались восвояси еще до начала новой смены. Лейтенант Иван Кроссников проверял пасторский паспорт моряка долго и внимательно, влепил наконец туда штемпель и разрешил Хуусконену жить на телеграфе, пока тот не попадет обратно на корабль «Алла Тарасова». После завтрака Таня и Оскари Хуусконен отправились искать Черта.

Потерявшегося медведя не нашли ни в тот день, ни неделю спустя. Оскари Хуусконен уже почти упал духом: Черт остался в лесу навсегда, а завтра «Алле Тарасовой» пора возвращаться из Мурманска с новыми туристами. Хуусконен молча разложил вещи по чемоданам, упаковал книги и собрал принадлежности для бритья. Он расстался с подаренным медведем, причем самым естественным образом – Черт убежал в чащу по собственному желанию, чтобы наказать собак, и пропал. Возможно, это и к лучшему, ведь медведи обитают в дикой природе. Оставалось надеяться, что Черт научится охотиться, а сейчас он хотя бы умел есть ягоды и грибы, да и падаль на острове мог найти. Затем осенью он, быть может, сумеет выкопать себе берлогу где-нибудь под елкой или возле муравейника и впасть в зимнюю спячку.

Хоть судьба Черта и разрешилась, по всей видимости, естественно и благополучно, пастор Оскари Хуусконен не испытывал радости. Он скучал по своему медведю, маленькому Черту, вспоминал его проделки в богатом на события году, в течение которого они жили вместе. Оскари Хуусконен успел привязаться к мишке. Было прискорбно оставлять его на арктическом русском острове справляться своими силами, без отеческого пасторского руководства.

– Я буду искать Черта всегда, когда у меня будет выходной, а если найду, то телеграфирую тебе, где бы ты ни плавал, – пообещала Таня Михайлова. Она тоже успела полюбить медведя за тот день, когда ей разрешили водить его по аллеям Соловецкого кремля и ухабистым гравийным дорогам острова.

Однако «Алла Тарасова» не отправилась в новый круиз. Прождав впустую пару дней, пастор Оскари Хуусконен попросил у Тани телеграфировать в Мурманск и осведомиться о причине задержки.

Оказалось, вскоре после того, как корабль прибыл в Мурманск и пассажиры отправились на автобусах обратно в Финляндию через Райя-Йоосеппи, на судно поднялась шайка отчаянных бандитов, главным образом озверелых молодых ветеранов войны в Афганистане и нескольких пьяных бывших офицеров, вернувшихся из Германии. Они захватили корабль, застрелили капитана Василия Леонтьева и погрузили на палубу большое количество пехотного оружия. Части экипажа удалось сбежать, но не всем. Загруженная оружием «Алла Тарасова» отправилась ночью в Карское море. С тех пор никаких сведений о ней не поступало. Утопил ли ее военный флот? Возможно, но весть об этом до Соловков не дошла.

Пастор Оскари Хуусконен чувствовал теперь, что остался в плену у Соловецких островов. Он написал несколько коротких телеграмм и попросил Таню послать их в Финляндию. Текст был коротким: он застрял на Соловках, медведь удрал, никаких планов не имелось.

Через пару дней Таня вручила Оскари несколько телеграмм. Одна была от Сайми Рехкойла. В Нумменпяя жизнь шла в привычном ритме, народился добрый урожай ржи, а в Нуммиярви хорошо ловилась рыба. Заканчивалась телеграмма лаконичным извещением: «Говорят, пасторша вышла замуж за генерала Ройконена». Дочери передавали привет, а Сонья Саммалисто из Оулу ничего не ответила. Кратчайший путь от Соловков до Оулу составлял всего несколько сотен километров, но их разделяло море, государственная граница и глухие темные леса. Пропал медведь – пропала и Сонья.

Пастор Оскари Хуусконен целыми днями бродил по лесам острова-монастыря, окликая Черта, но лес оставался безмолвным, медведь молчал. По вечерам унылый пастор сидел на холодных камнях на берегу Белого моря напротив старой монастырской каменной стены, смотрел на обветшалые купола башен, тоскливо пил водку и думал о жизни. Для одного человека уныния в ней было предостаточно: бедный Оскари оказался далеко от привычного мира, один как перст, на холодном берегу, без единого друга, капитана Василия Леонтьева убили… брошенный женой, забытый любовницей, покинутый своим медведем. Без дела, работы, прихожан, веры в будущее. Оставалась только водка и бескрайнее, выплевывающее ледяной туман море.

Бог – судия праведный, и Бог, всякий день строго взыскивающий.

Суровые слова этого псалма казались сейчас истинными, но стоило ли в подобное верить? Даже этим счастьем Оскари Хуусконен уже не обладал – христианской верой в Бога и Его слово.

Лишь ночью Оскари поднялся с нагретого камня, забыв пустую бутылку у воды. Он тихо, пошатываясь, побрел в телеграфный барак, чтобы попытаться уснуть.

Посреди белой летней ночи к нему навстречу бежала Таня Михайлова: она страшно торопилась. Тяжело дыша, девушка бросилась обнимать Оскари Хуусконена и, все так же отдуваясь, сказала:

– Черт нашелся, он вышел из леса сам, его поймали в кремле! Разве это не чудесно, Оскари?!

Пляски в соловецкой чаще

Черта поймали на складской территории монастыря: ночью он ворвался в монашескую пивоварню, которую после падения Советского Союза снова стали использовать. Медведь жадно ел хлеб, солод и пил сусло. Он был настолько пьян, что не смог сопротивляться, – его поймали и заперли в одной ремонтируемой келье, монашеской камере. Оскари Хуусконен и Таня поспешили забрать Черта из монастыря. Зверь уже успел прийти в себя и узнал своего хозяина и новую знакомую. Воссоединение прошло радостно. Медведь и пастор, оба не вполне трезвые, долго обнимались. Глаза Оскари блестели от влаги, а счастливый медведь облизывал его лицо.

На ночь Оскари привел Черта на телеграф. Довольный, медведь улегся спать на пол. Теперь все снова было хорошо.

В конце июля якоря на рейде у острова отдал белый пассажирский теплоход «Татьяна Самойлова» – корабль того же типа, что и захваченная «Алла Тарасова», прибывший на Север, чтобы продолжить начатые «Аллой Тарасовой» круизы. На сей раз путешественниками снова оказалась сотня финских пенсионеров, которых забрали на моторных лодках и баржах, чтобы высадить на удивительном острове-монастыре. Пастор Оскари Хуусконен возликовал: теперь ему наконец представилась возможность покинуть Соловки. Он сразу собрался поговорить с капитаном. Это был молодой мужчина, несколько неприветливый; выслушав Хуусконена, он ответил отказом:

– Чтобы я нанял вас на корабль читать лютеранские проповеди? Вы в своем уме?

Хуусконен показал свой паспорт моряка и объяснил, что с капитаном «Аллы Тарасовой» он заключил договор на проведение молебнов для финских туристов. Публика хорошо их принимала.

– Послушайте, уважаемый. Проповедовать ересь на моем корабле никто не будет. Почему бы вам не вернуться на «Аллу Тарасову», если вам так нравится ее капитан?

Хуусконен рассказал, что корабль захватили и что он пропал в Баренцевом море. А капитана застрелили.

– Неудивительно, – произнес его собеседник.

Хуусконен не сдался и выложил на стол последний козырь:

– Если проповеди вы не жалуете, то могу сообщить, что у меня есть живой медведь, который умеет танцевать и гладить рубашки. Его выступления в ночном клубе пользовались огромным успехом.

По мнению капитана, это ничуть не меняло существа дела. Он решительно объявил, что в последнюю очередь пустил бы медведя на корабль пугать людей.

– Знаю я этих медведей! Они могут тяпнуть пассажира за щеку, черти. И речи быть не может, чтобы я работал с кем-то вроде вас.

Капитан довел пастора Хуусконена до лодки и сообщил ее команде, что этот господин на корабль больше не допускается. Хуусконена отвезли обратно на остров. Казалось, этим летом другой возможности выбраться с Соловков не появится.

Таня Михайлова на самом деле обрадовалась, что Оскари с Чертом не удалось покинуть дикий край. Покрытый густым лесом остров хорошо подходил медведю для зимовки, полагала она, а Оскари мог бы жить у нее, неподалеку от кремля. Правда, у радистки была всего одна маленькая комната в общежитии, но приличный пастор вполне мог прожить там зиму. В бараке на телеграфе, строго говоря, нельзя было жить постоянно, поскольку это российское государственное учреждение и отдыхать там могут только его сотрудники.

Пастор Хуусконен перенес свои немногочисленные пожитки с телеграфа к Тане. Было приятно снова делить быт с женщиной. Черт стал уже настолько большим и прожорливым, что пастор взял за привычку уходить с ним в лес на целый день. Домой они возвращались лишь поздно вечером и старались не нарушать покой общежития.

Медведю неописуемо нравилось на острове. По утрам Хуусконен готовил еду в дорогу и выводил медведя на улицу. Вместе они брели по ведущей к Секирной горе дороге к внутренним частям острова, знакомились с лесной глушью, усыпанной прудами и озерами, и чувствовали себя там как свободные лесные звери. Хуусконен и Черт ели чернику и грибы. На берегу лесного пруда с темной водой пастор построил лааву – навес, покрытый толстым слоем хвои. На острове рос крепкий лес, то тут, то там попадался еловый сухостой, который Хуусконен рубил на дрова. Нередко пастор оставался с медведем в чаще на несколько дней, приходя к Тане только постирать вещи и пополнить запасы провизии.

По выходным девушка стала ходить в чащу за компанию с Оскари и Чертом. Таня научила зверя плясать вприсядку. Поначалу эта суета казалась Черту странной, но когда он ухватил, в чем суть, то плясун из него вышел лучше, чем из Тани. Хуусконен пел казацкие песни, под ритм которых Черт и Таня танцевали. Хорошо поставленный в церквях баритон пастора отлично заменял музыкальный инструмент, своеобразно аккомпанируя на занятиях в лесной школе танцев.

Оскари Хуусконен хвалил танец Тани. Девушке нравились его похвалы; она говорила, что русские женщины всегда славились своим танцевальным мастерством и, кроме того, были превосходными актрисами.

– Но я, пожалуй, единственная, кто получил «Оскари».

В эти ясные дни позднего лета у Оскари Хуусконена появлялось смутное ощущение счастья; оно почему-то пугало его: осталась ли еще для старого деда в этой жизни крупица радости и хорошего настроения? В который из этих дней или недель в соловецкой чаще придется платить по счетам? Или он уже заранее заплатил за свои немногочисленные радости? Может, он настрадался на этом свете так, что сейчас судьба – уже не Бог – приоткрыла дверь в немного более светлую сторону существования?

Судьба, значит. Оскари Хуусконен особенно не верил и в нее. Он уже давно начал думать, что человечество болтается во Вселенной не одно. Он внимательно читал распечатки семинара SETI астрономическим центром «Эврика» прошлой весной. Чтобы убить время, пастор участвовал в семинаре, пытаясь каким-то образом найти замену Богу, нового, какого угодно бога, заполнившего бы невыносимую, бесконечную пустоту, которую образовало в его душе неверие.

Оскари Хуусконен, конечно, понимал, что Вселенная настолько велика, настолько глубока и обширна, что человеческий интеллект не способен ее охватить. В этом необъятном море миров, по логике, помимо людей обязаны дрейфовать другие живые и разумные существа. Обязательно где-то, может, в сотне или тысяче световых лет от Земли, обитало на своей планете некое неизвестное разумное общество, которое в полной тишине следило, усмехаясь, за жизнью земного шара и в распоряжении которого, возможно, находились решения всех самых больших загадок: рождения, развития, смысла жизни – всего.

На семинаре «Эврики» прозвучал доклад о том, что человечество прослушивало космос с помощью огромных радиотелескопов; постоянно, днем и ночью, с их помощью из года в год сгребали радиоволны, которые, возможно, были посланы в сторону земного шара и которые ученые были готовы расшифровывать. В деле участвовали американцы – например, у Калифорнийского университета была программа SERENDIP [2], запущенная еще в 1970-х годах, и сейчас американцы достигли уже ее третьей стадии. Сигналы внеземного разума вызывали, конечно, огромный интерес и в других частях земного шара, радиотелескопы на каждом материке пытались уловить возможные сообщения чужих культур, этим занимались в Европе, Азии, Латинской Америке и, конечно, в Советском Союзе, то есть нынешней России.

Плохо только, что, хоть уши человечества и были наготове, земного шара не достигло ни одно внятное радиосообщение. Черный космос оставался нем. Если где-то там, в глубинах Млечных Путей, и существовал некий божественный разум, то было непохоже, чтобы его интересовали люди – ни американцы, ни русские, никто.

Таня, Черт и Оскари лежали в лааву, а костер согревал их ноги. В закоптившемся чайнике закипала вода. Поздним летом густые стаи соловецких комаров были вынуждены сдаться прохладной погоде и не изводили людей. Оскари Хуусконен рассказывал Тане о Боге, о прежней вере и о своих новых мыслях по поводу находящегося далеко за звездами более развитого интеллекта, который, возможно, существует, должен существовать, по логике, должен, это естественно.

Таня считала священников странными, особенно тех, чья вера дала трещину.

Оскари завел речь об одной давно занимавшей его ум мысли.

– Я тут летом думал, что, если бы было можно… правда, осмелюсь ли я просить у тебя такое?

Таня пообещала выслушать.

– Раз уж ты работаешь на телеграфе… нельзя ли мне как-нибудь туда прийти послушать звуки космоса? Вдруг я случайно перехвачу какой-нибудь космический сигнал, с другой планеты… только не считай меня теперь совсем чокнутым.

Таню это рассмешило. Перед ней был оставшийся без работы священник, который искал себе нового бога. Через соловецкий телеграф, конечно, установить связь с таким сверхъестественным интеллектом просто вопрос времени.

Пастор Хуусконен был раздосадован. Обиженный, он помешал угли перед лааву и повернулся поговорить с Чертом. Медведь уткнулся носом в подмышку Хуусконена и забавно засопел. Такой у него был юмор. Вдруг на Таню напал кураж, она уронила свое лицо в другую подмышку пастора и тоже начала сопеть. Когда Черт лизнул пасторскую физиономию, Таня сделала то же самое. Затем она стала серьезной и спросила, на какой частоте обычно прослушивают космические сообщения. Можно было, конечно, попробовать.

Пастор Оскари Хуусконен воспрял духом. Как здорово – он, возможно, собственными ушами уловит звуки космоса! Конечно, мощность приема соловецкого телеграфа не поражала воображение, если сравнивать ее с параметрами американских радиотелескопов или российских ракетных баз. С другой стороны, расположение острова в глубине Северного полушария, в уединенном месте, почти в открытом море, могло оказаться решающим: а что, если именно здесь существовала возможность принимать сообщения, адресованные Земле с другой планеты? Раньше совершенно точно никто и никогда не прослушивал космические сообщения в этом уголке земного шара, думая о могущественном разуме, сосредоточенном в невообразимых глубинах Вселенной.

Лежа на хворосте в тепле костра, с медведем в одной подмышке и русской женщиной – в другой, пастор Хуусконен думал вслух:

– Из этого может выйти что-то безрассудно неземное.

Лесная школа

Пастор Оскари Хуусконен учил Черта в соловецкой чаще все позднее лето и осень. Остров, или даже архипелаг, стал хорошо им знаком. Сам главный остров занимал площадь 285 квадратных километров, отличался каменистыми берегами, его усыпали бесчисленные пруды и озерца, а рельеф преимущественно был равнинным, с густыми лесами. В жестокие лагерные годы лес на архипелаге безжалостно вырубили, но сейчас следов уничтожения почти не осталось: природа взрастила новый лес в этих северных краях, и суровый ветер с Белого моря больше не проникал во внутреннюю глушь архипелага.

От Большого Соловецкого острова шла насыпная дорога до Большой Муксалмы, оттуда – до Малой, а дальше в море виднелся еще остров Анзерский, где находились монастырские скиты и стометровая гора Голгофа. Туда Хуусконен с медведем, конечно, не добирался, потому что у них не было лодки.

Наивысшей точкой Большого Соловецкого острова была Секирная гора – возвышающийся над морем примерно семидесятипятиметровый холм на северо-западной окраине острова. Туда вела ухабистая дорога от кремля, и часто Оскари Хуусконен брел по ней до Секирной горы, поднимался на вершину – посмотреть на возведенную там церквушку и поговорить с туристами. Но с Чертом все-таки веселее всего было бродить по лесной глуши, разбивать лагерь на берегу черных прудов, где рос мясистый торфяной мох, ловить окуней и проводить занятия в лесной школе.

Когда-то на факультете теологии Оскари Хуусконен изучал также и педагогические науки, и сейчас Черт давал ему отличную возможность применить свои знания. Хоть медведь и не был человеком, но с ним отлично срабатывали старые добрые педагогические приемы – например, давать награду, показывать положительный пример и всесторонне стимулировать.

Пастор разделил программу обучения Черта на три части, которые, пожалуй, можно было назвать дисциплинами. Сначала медведю давали уроки танцев, затем преподавали религию и, наконец, прививали практические навыки: домоводство, обслуживание и тому подобное.

Обучение проходило следующим образом: по выходным Таня учила медведя танцевать, помимо плясок вприсядку еще и старинные бальные танцы – вальс, мазурку, полонез. В лес брали переносную магнитолу и проигрывали музыку на кассетах.

Пастор Хуусконен отвечал за религиозное образование медведя. Тот уже искусно умел креститься и складывать лапы в молитвенном жесте, опускаться на четвереньки, поднимать нос к небесным высотам и принимать набожный, молитвенный вид. Теперь эти навыки оттачивали и дополняли другими. Пастор Хуусконен преподавал Черту различные виды литургии: крещение, венчание и похороны. Распевать псалмы медведь, конечно, не научился, но умел благоговейно раскачиваться в такт пению Хуусконена.

Помимо христианских обычаев, Оскари Хуусконен преподавал медведю исламскую традицию падать ниц и кланяться в сторону Мекки, а также некоторые синтоистские ритуалы, которые помнил. В целом медведь жадно усваивал условный язык религиозных людей. Когда Хуусконен велел ему молиться, его нос дрожал, а губы шевелились, как учил пастор. Он умело держал в лапах Библию и перелистывал ее так, будто и в самом деле мог читать.

В перерывах между занятиями плотно ели, часто – русский черный хлеб, мясо беломорских тюленей и лесные ягоды килограммами. Когда приходило время справлять нужду, Черт искал унитаз, потому что привык на нем сидеть, но, увидев, что и Таня, и Оскари без всякого стыда откладывают в лесу кучки, тоже стал приседать на корточки в каком-нибудь поросшем мхом месте и дерзко испражняться. Подтирался он мхом, как и подобает чистоплотному и цивилизованному медведю.

И все же самыми важными предметами были обслуживание и ведение хозяйства. Они предполагали многостороннее обучение: сюда входили такие дела, как глажка одежды, переноска чемоданов, смешивание коктейлей и застилание постелей. Оскари также учил Черта отвечать на телефонные звонки, слушать радио и смотреть телевизор. В качестве наглядных пособий он приволок в лес старое, вышедшее из употребления оборудование с телеграфа. Корпус телефона он вырезал из березового нароста и на его поверхности нарисовал черным кнопки с цифрами; получилось, что учебный телефон был цифровым.

Черт также получал наставления по части чистки зубов, бритья и смотрения в зеркало. По-настоящему бриться ему не давали, медведю ведь полагается ходить с волосатой физиономией.

Далее пастор Хуусконен учил медведя готовить несложные блюда вроде салата и бутербродов. Иногда Черт набивал ими щеки прямо во время урока, но по крайней мере салат ему всегда в какой-то мере удавался, хотя Оскари был вынужден признать, что аппетитно это не выглядело.

Черт научился не только носить чемоданы, но и паковать их, и теперь готовился к поездкам быстро и проворно. В качестве реквизита для тренировок ему дали старый русский чемодан, который он десять раз доверху заполнил старым нижним бельем Оскари и прочим хламом. В итоге чемодан стал заполняться за пару минут – потрясающее достижение.

В качестве награды за хорошо усвоенные уроки Оскари Хуусконен купил на складе столовой для реставраторов монастыря мед в сотах и квас, которые Черт особенно любил. У пастора осталось еще немало рублей от продажи автомобиля в Мурманске, ему до сих пор не требовалось менять на местную валюту ни одного доллара. Однако причитавшуюся в качестве оплаты водку он уже успел выпить.

В качестве опорного текста для проповеди в это осеннее воскресенье был выбран следующий отрывок из Ветхого Завета (Третья книга Царств, 18:36–39):

Во время приношения вечерней жертвы подошел Илия Пророк (и воззвал на небо) и сказал: Господи, Боже Авраамов, Исааков и Израилев! (Услышь меня, Господи, услышь меня ныне в огне!) Да познают в сей день (люди сии), что Ты один Бог в Израиле и что я раб Твой и сделал все по слову Твоему. Услышь меня, Господи, услышь меня! Да познает народ сей, что Ты, Господи, Бог, и Ты обратишь сердце их (к Тебе). И ниспал огонь Господень и пожрал всесожжение, и дрова, и камни, и прах, и поглотил воду, которая во рве. Увидев это, весь народ пал на лице свое и сказал: Господь есть Бог, Господь есть Бог!

Это воззвание Илии к Богу и внушительный ответ Бога вспомнились пастору Хуусконену, когда после плотной и вкусной еды он отдыхал, лежа в лааву, и смотрел на небо. Над Секирной горой собиралась грозовая туча, которая поднималась из моря на севере и теперь быстро чернела, принимая угрожающий вид. Затем в гору ударила молния; земля дрогнула, и в этом почувствовалась рука Бога. Но Черт не пал ниц и не принялся молиться, а лежал, довольный, на хвое. Лесной зверь не нуждался в доказательствах существования Бога и не боялся грозы.

Черт строит берлогу

Прошлой зимой Сонья Саммалисто подробно рассказала пастору Хуусконену о физиологии медведя и его повадках. Для годового ритма косолапых характерна спячка и другие особенности. Медвежий год делится на сезон зимнего отдыха и сезон летней деятельности. Кроме того, следовало различать несколько фаз: за зимним обустройством берлоги следовала весенняя фаза пробования пищи. Когда медведь извергает из кишечника первый кал – фекальную пробку, то не сразу начинает убивать оленей, а медлит в полусне несколько дней, пока у него не появится аппетит. Он с удовольствием набрасывается на других животных в поисках мяса, заваливает, будучи на природе, лося или оленя и наедается до отвала, а затем ложится сторожить падаль. Этот этап страшной озверелости длится до Ивана Купалы, когда медведь переходит на растительную пищу: ягоды, грибы и прочие дары природы. Ягодами он обжирается примерно до середины августа, после чего ему приходится довольствоваться отходами: падалью и тому подобным. Прямо сейчас Черт находился на этом этапе. К счастью, к берегу Анзерского острова прибило раненую белуху – судя по всему, ее подстрелили браконьеры. Белуху убили на каменистом берегу и разделали, чтобы съесть и продать. Ее мясо купил также и Хуусконен. Черт быстро привык к белужьему мясу, потолстел и как следует набрался сил перед зимой. Весы подъемного крана, использовавшегося для восстановления монастыря, показали, что медведь весил уже 142 килограмма. Ну и крепыш!

В середине сентября, когда медведь набирает максимальный вес, наступает пора готовиться к зимней спячке. Пастор Оскари Хуусконен уже осматривал подходящие места для берлоги, которых в соловецких лесах было предостаточно: медведю требовался спокойный уголок, причем на очень сухой земле, чтобы надпочвенные воды никак туда не затекли. Лучшим местом был северный пологий лесной склон, где снега достаточно до глубокой весны и где растет настолько густой лес, что скрыть берлогу не составило бы труда. Наибольшее предпочтение пастор отдавал песчаной почве, которая сама по себе водопроницаема, суха и тем самым благоприятна для здоровья. Неподалеку было бы хорошо найти хвою, мох и что-то еще для обивки берлоги.

В конце сентября танцевальная школа и прочие уроки завершились: зевающему медведю уже не хотелось плясать вприсядку и разыгрывать хозяина коктейльной вечеринки. Он еще крестился в силу привычки, но сейчас его вера казалась слишком поверхностной. Прямо как вера хозяина: пастор Хуусконен до сих пор время от времени почитывал Библию, помнил множество отрывков наизусть, но они оставляли его равнодушным. Он носил с собой маленький сборник с цитатами дня, книжечку с тонкими страницами и истрепанной кожаной обложкой, на страницах которой было много подчеркиваний и клейких листочков с заметками. Сейчас пастора занимали размышления об астрономии, мысль о находящемся за пределами земного шара и еще не обнаруженном сверхразуме, у которого имеются ответы на все вопросы о бытии и небытии.

Однажды, когда Оскари отправился с Чертом на вылазку, чтобы подыскать место для берлоги на северной оконечности Большого Соловецкого острова, на самом берегу, откуда далеко вперед тянется неглубокая полоса с подводными камнями, в открытом море происходило нечто необычное. Два морских буксира с трудом тащили огромную черную субмарину. В длину это наводившее страх военное судно было не менее пары сотен метров. Позади подлодки несла дозорную службу канонерка, которая, видимо, обеспечивала безопасность транспортировки. Субмарина явно села на мель, и буксиры изо всех сил старались снять ее с подводных камней. С севера дул сильный ветер, море пенилось. Оскари Хуусконен подумал, что в такую погоду море оправдывает свое название: белое под действием вихрей.

С канонерки спустили две резиновые шлюпки, в каждой из которых сидело по пять военных моряков, полностью вооруженных. Лодки причалили к берегу, и военные разбежались прочесывать прибрежный лес. Оскари Хуусконен заблаговременно укрылся с Чертом в чаще. Во всем этом было что-то необычное и пугающее. На следующий день Таня рассказала, что возле острова находится атомная подлодка, очень старая, ее пора бы пустить на лом; лодку отбуксировали из северодвинского дока, чтобы утопить в Карском море. Рассказывать об этом было нельзя – болтуны подвергли бы свою жизнь угрозе.

Пастор Оскари Хуусконен нашел пять, по его мнению, превосходных мест для берлоги Черта. Вдвоем они отправились их проверять. Оскари подстрекал сонного медведя, чтобы тот взялся за работу, начал обустраивать себе зимовье. Для этого пастор нарвал мох и показал, держа медведя за лапу, что из мха надо мастерить. Черт смотрел на хозяина, недоумевая, какому трюку его теперь пытались научить. Хуусконен, в свою очередь, решил, что место медведя не устроило, и они поплелись исследовать следующий возможный вариант. И он, как показалось, не подошел, потому пастор с медведем опять переместились на новую территорию. На сей раз пастор показал медведю почти готовую берлогу – землянку времен Второй мировой войны – в таких жили моряки-новобранцы, переброшенные на Соловки для обучения. В лесу под открытым небом вдоль дороги к Секирной горе бедолагам пришлось рыть себе землянки и как-то в них жить. Множество новобранцев получали обморожение и умирали от болезней.

Лишь теперь Черт сообразил, что хозяин имел в виду, принеся мох и хворост: здесь надо строить берлогу. А-а-а! Медведь был ручной и, живя с людьми, не совсем утратил естественные инстинкты, чтобы, уловив идею, не сумел построить себе берлогу. Только ему была нужна помощь пастора, берлога строилась общими усилиями. Передними лапами Черт глубже раскопал землянку, в которой когда-то жил военный моряк и которая уже порядком разрушилась. Хуусконен натащил на дно мха и хвороста. Когда глубина, по мнению медведя, оказалась достаточной, он вырвал находившийся поблизости просмолившийся пень, принес его на стройплощадку и грохнул поверх ямы в качестве крыши. С медведем тяжелая работа шла легко, пастор радовался, когда сооружение крыши быстро продвигалось вперед: несколько толстых сухостоев, которые медведь с корнями вырвал неподалеку, уже громоздились один на другом.

Таня принесла на стройплощадку чай, бутерброды и – для Черта – белужье мясо, но медвежий организм уже приготовился к зиме, голода он больше не испытывал.

За пару часов берлога была готова. Черт обставил ее, руководствуясь природными инстинктами, и проверил, как там удобнее всего лежать. Он двигался уже медленно, шел конец сентября, приближалась зима. Неделей ранее грянули ночные заморозки, золотая осень украсила каменистые берега архипелага, первый снег тоже мог выпасть в любой момент, и море наверняка скоро должно было замерзнуть. Черт обошел берлогу много раз: он проверял, не было ли поблизости посторонних. Вот она, осторожность, выработанная тысячелетиями эволюции. Оскари Хуусконена медведь, конечно, считал другом, как на самом деле и было, опасности он в нем не видел. Когда пришло время укладываться, медведь потребовал, чтобы пастор Хуусконен тоже залез в берлогу и составил ему компанию на зиму. Он приходил за хозяином много раз, пытаясь заманить Оскари в берлогу, тащил его за рукав и немного злился, когда пастор не слушался. Хуусконен считал, что Черт уже достаточно взрослый, чтобы справиться в одиночку, ему не хотелось лежать рядом с большим медведем всю зиму. Таня тоже не могла по-дружески спуститься в берлогу, поскольку у нее была работа на телеграфе. Другое дело – Сонья: в берлоге она выполняла свою работу.

Шло одиннадцатое воскресенье после Троицы. Отрывком из Библии послужили 1-й и 2-й стихи из 2-й главы Первого послания Иоанна:

Дети мои! Сие пишу вам, чтобы вы не согрешали; а если бы кто согрешил, то мы имеем ходатая пред Отцом, Иисуса Христа, праведника; Он есть умилостивление за грехи наши, и не только за наши, но и за грехи всего мира.

Пастор Оскари Хуусконен подумал об этой эпистоле. Сейчас, когда медведь уже спал, а белые снежинки тихо падали с серого соловецкого неба, ее текст казался все-таки не так уж и плох. Он нес утешение и свет, даровал уверенность в будущем, но, конечно, лишь тем, кто верит в Бога и Иисуса Христа.

Был вечер, за окном завывал ветер. Из-за двери, ведущей в коридор общежития, доносился скрежет, точно какой-то зверь царапал ее снаружи. Таня открыла дверь, и внутрь залез сонный Черт. Он пришел к Хуусконену и сунул мордочку пастору в руки, чтобы тот ее погладил. Затем медведь лег на пол и закрыл глаза. Он проснулся в берлоге и, тоскуя, побрел по дороге от Секирной горы к знакомым людям.

На следующее утро Таня и Хуусконен отвели Черта обратно в берлогу. Немного сконфуженный, он забрался в землянку, поворочался там какое-то время и нашел наконец удобное положение. Таня спустилась его погладить, и он, глубоко вздохнув, уснул. Отверстие берлоги заделали мхом. Пошел снег, что было на пользу Черту: скоро в берлоге должно было стать тепло и приятно, ведь над крышей образуется большой сугроб.

Долгая зима на Соловках

Пастор Хуусконен загрустил, когда Черт наконец впал в зимнюю спячку и в каком-то смысле оставил хозяина в одиночестве. Дневное время Таня проводила на работе, а иногда и вечернее, если того требовало расписание или коллеги были нетрезвые. Когда у них случалась важная попойка, то Тане, как самой молодой, приходилось бодрствовать на телеграфе еще и ночью, и пастор Хуусконен оставался совершенно один. Он обращался к единственному другу, находившемуся рядом, – бутылке водки – и пил, как русский. Это помогало в качестве неотложной меры, а похмелье брало на себя заботу о следующем дне.

Примерно через месяц после того, как Черт уснул, у Тани появились для Оскари хорошие новости. Она нашла на складе телеграфа собранный на Западе компьютер, который недавно в качестве подарка от норвежцев прибыл в Архангельск, откуда его переслали на соловецкий телеграф. Он ни разу не использовался, поскольку на него было установлено западное программное обеспечение, что, конечно, подразумевало и латиницу, тогда как в России использовали кириллицу.

– Я поговорила с лейтенантом Андреем Макаровым, и он сказал, что можно одолжить компьютер тебе! Теперь ты начнешь прослушивать свои далекие разумные планеты, у тебя вся зима впереди.

И правда! Пастор Оскари Хуусконен поспешил с Таней на телеграф, компьютер был там, очень старого образца, снабженный принтером для печати на перфорированной бумаге, но достаточно мощный и с отличным черно-белым экраном. С помощью кабеля к нему можно было подключать всякие-разные штуки – в данном случае радиоволновой приемопередатчик. Оставалось только выбрать частоту для прослушивания космических шумов. Высота телеграфных радиомачт составляла пару десятков метров – достаточно, чтобы Хуусконен мог начать ловить звуки космоса.

– Эта затея называется SETI, Search for Extraterrestrial Intelligence – поиск внеземных цивилизаций, – объяснил Хуусконен заинтересовавшейся Тане, очищая от пыли подаренный норвежцами компьютер. Пастор рассказал, что в мире применяются устройства колоссальной мощности – например, в американской обсерватории Аресибо используется телескоп, диаметр которого составляет триста метров; с его помощью, наряду с прочим, пытаются уловить, возможно, поступающие из космоса сообщения от внеземного разума. Там разрабатывалась система, позволяющая прослушивать 160 миллионов узкополосных радиоканалов каждые две секунды.

– Разве это не запредельное число! Сто шестьдесят миллионов каналов! Это такой трал, который, надо думать, собирает значительный улов, если находит правильное место, – расхваливал Хуусконен перед Таней телескоп.

Таня Михайлова заметила, что раз уж американцы прослушивают 160 миллионов каналов каждые две секунды, то…

– Это не все, дорогая Таня! Больше пятидесяти крупных проектов прослушивания действуют в мире на постоянной основе, многие из них находятся в России, я же рассказывал.

– Я только хотела сказать, что разве звуки космоса уже не слушает достаточно людей? Стоит ли тебе терять время, полагаясь на наши низкие мачты и маломощный компьютер? Просто в голову пришло.

Пастору Хуусконену Танины сомнения не передались. Он вошел в азарт: если кто-то рассчитывал перехватить многометровым телескопом какую-нибудь разумную весть из космоса, то это не значило, что ту же весть или какой-то другой радиосигнал нельзя было уловить с помощью мачты соловецкого телеграфа, компьютера и наушников Хуусконена.

– К счастью, рулонов бумаги для принтера целый ящик, их хватит на всю зиму, – радовался пастор.

– На какой частоте ты собираешься слушать сообщения? – спросила радистка.

– Э-э-м… частоте?

Оскари Хуусконену пришлось признать, что он не сильно разбирался в радиотехнике, не говоря уж об астрономии. Не могла бы Таня, будучи специалистом в этой сфере, помочь?

– Но сначала надо выбрать какую-то частоту, без толку прошаривать диапазон частот вдоль и поперек неразумно: если какая-то связь и установится, она тут же оборвется. Впрочем, не знаю, тут я не специалист.

Сначала проверили, работает ли компьютер с наушниками. Да, с ними все оказалось в порядке. Печать была серой, но Хуусконен счел ее нормальной. На следующий день он принес на телеграф несколько распечаток о SETI, с которыми ознакомился вечером, и сообщил, что прослушивание можно начать на длине волны 21 сантиметр.

– Американцы ведут прослушивание в диапазоне 423–435 мегагерц, но нам достаточно 21 сантиметра, мы не будем жадничать и начнем с малого, – решил пастор. В конечном счете Оскари Хуусконен не представлял, что эти радиоволновые меры значат, но с чего-то надо было начать. Поскольку диаметр Млечного Пути составлял 100 000 световых лет, а установленное число звезд равнялось 1000 миллиардам, то сантиметром больше, сантиметром меньше – роли никакой. Компьютер подключили к телеграфному радиооборудованию, Хуусконен вставил в уши наушники и придал лицу выражение полной осведомленности.

Замысел вызвал у работников телеграфа такой интерес, что каждый по очереди хотел послушать, что же расскажет человечеству космос через соловецкий телеграф.

Один шум. Больше абсолютно ничего. Когда запустили подсоединенный к компьютеру принтер, на серой бумаге стали появляться лишь серые точки, беспрестанно, безостановочно.

– Мне кажется, ничего путного из этого не выйдет, – констатировала Таня Михайлова и протянула Оскари Хуусконену наушники. Тот заметил, что сразу результатов ждать не стоит, в мире звуки космоса систематически прослушивались с 1970-х годов, а связи с цивилизациями дальнего космоса до сих пор не установлены.

Таня Михайлова посмотрела на сидевшего на табурете в углу барака Оскари Хуусконена в наушниках, при помощи которых он сосредоточенно слушал космический шум. Экран компьютера оставался полностью серым и не подавал никаких признаков жизни. Таня подумала: ну и любовник у нее тут завелся, ну и мужчина – временно отстраненный от должности финский священник, появившийся на острове с медведем, танцевавшим и совершавшим крестные знамения в ночном клубе пассажирского теплохода – и, точно этого было недостаточно, старик еще и пролез в ее жизнь, говорил о внеземном разуме, с которым сейчас и устанавливал связь. Женщина никогда не может знать наверняка, каких идиотов ей пошлет судьба.

– Ты как хочешь, а я иду домой готовить еду, – вздохнула Таня. Новая аппаратура настолько увлекла Хуусконена, что следующую ночь он решил провести на телеграфе. Русские долго наблюдали за фокусами финского священника, но, поскольку ничего значительного из космоса не доносилось, они тихо вернулись к своим делам. Двое свободных от работы сотрудников открыли бутылку водки и поставили чай.

Оскари Хуусконен попросил у начальника телеграфа, лейтенанта Андрея Макарова, долговязого тридцатипятилетнего офицера-радиста, разрешения на использование радиомачты для своих исследований. Это ни в коем случае не помешало бы работе станции, компьютеру Хуусконена требовался всего один дополнительный кабель. Пастор был готов платить за право пользоваться подключением, от продажи машины у него еще оставались сотни рублей. Лейтенант объяснил, что государственные линии на самом деле нельзя сдавать в аренду посторонним, а иностранцам тем более. Но поскольку Хуусконена теперь знали и поскольку у него все-таки был действующий паспорт моряка, то он мог неофициально сидеть и слушать звуки космоса так часто и так долго, как ему захочется. Получалось, арендную плату взимать было нельзя, но в качестве ответной услуги Хуусконен мог бы подменять, особенно по ночам, работников телеграфа, а еще – со своим хорошим английским – следить за международным морским транспортом в Белом море и находящемся за Кольским полуостровом Баренцевом, до которого мощность соловецкой станции вполне доставала.

– Если обнаружится что-то странное, тебе следует составить рапорт, который Таня переведет на русский, – распорядился лейтенант Макаров.

Оскари Хуусконену выдали казенные наушники и ключи от барака и взяли с него слово никому об этом не рассказывать.

– Да как бы я рассказал, если не говорю по-русски.

В жизни пастора Оскари Хуусконена начался период прежде невиданной активности. У него было много разных дел: приходилось ходить по дороге до Секирной горы и проверять, спокойно ли спит Черт, не потревожил ли его кто-нибудь. Хуусконен проверял берлогу три раза в неделю – он описывал вокруг нее большой круг и удостоверялся, что на снегу нет чужих следов.

Хуусконен также начал изучать основы русского языка – преподавателем была Таня. Кроме того, он стал разбираться в истории Соловков и, найдя ее крайне интересной, решил написать об этих местах книгу. В монастыре уже открыли музей, работал и какой-то архив. С Таниной помощью Хуусконену удавалось знакомиться с документами и опрашивать людей.

Основную часть пасторского времени занимало прослушивание звуков космоса. Старик мог часами с сосредоточенным выражением лица сидеть, не шевелясь, на своем стуле в углу станции. Время от времени он поглядывал на монитор, и ему не надоедало, хотя ничего особенного из наушников не доносилось, да и на мониторе нельзя было ни прочитать сообщения, ни даже увидеть знаков, которые разрушали бы стену серого снегопада. Это была магическая попытка выйти на связь, как молитва, на которую Хуусконен ждал ответа. Напрасно: казалось, космос был пуст; но Хуусконен не падал духом. Вселенная столь необозримо велика, что маленький и глупый человек ее даже не понимает, и под таким углом молчание представлялось совершенно естественным. И все равно существовала возможность – вероятно, ничтожная и чисто теоретическая, но все равно возможность, и она потрясала миры. Мировые войны, зарождение религий, расцвет и упадок культур – все по сравнению с этой возможностью казалось мелочью.

В конце ноября Большой Соловецкий остров был уже покрыт снегом, ноги утопали в нем до самых икр, а мороз часто опускался ниже минус десяти градусов. Хуусконен достал лыжи, произведенные на заводе в Петрозаводске, и трижды в неделю разъезжал по «медвежьему кольцу», часто с Таней Михайловой. Они спускались на лыжах по Секирной горе, южный склон которой был отчаянно крутым. С этой церковной горы когда-то сталкивали привязанных к бревну политических заключенных вниз на обледенелую лестницу, в путь по сотням ступенек, навстречу верной и жестокой смерти. В 1920–1937 годах на Соловках функционировал колоссальный исправительно-трудовой лагерь: здесь были безжалостно замучены пытками, уморены голодом и болезнями, изнурены тяжелым физическим трудом десятки тысяч людей. Преступникам позволяли командовать политическими заключенными, никакой государственный закон на Соловки не распространялся.

Пастор Оскари Хуусконен написал об этих ужасных событиях обстоятельную статью, которую перевел на английский и послал в международную прессу – в Лондон, Берлин и Париж. Там статьей заинтересовались, она привлекла заслуженное внимание и в течение зимы ее напечатали в сокращенном виде во многих странах.

Хуусконен бурлил энергией, писал статьи об истории острова-монастыря, слушал звуки космоса, регулярно проверял берлогу и – как это ни печально – хлестал водку в русском духе. Теперь он заделался приверженцем великих дел: его ум занимало будущее и прошлое Земли и всего человечества, происхождение всего сущего и бренность всего и вся.

Побег через Белое море

После Рождества пастору Оскари Хуусконену пришло в голову организовать на Соловках финско-российский вселенский собор, в котором, с одной стороны, принял бы участие в качестве представителя церкви Финляндии он сам, а с другой – православную церковь представили бы те немногие монахи, которые уже успели вернуться на Соловки после распада Советского Союза.

Это само по себе невинное предложение не встретило поддержки, а скорее обострило отношения между пастором Хуусконеном и местными жителями. Монахи были невежественны и преданы своей вере, и мысль о сотрудничестве с лютеранским священником или обмене мнениями по религиозным вопросам им претила. Они стали с подозрением относиться к замыслам Оскари Хуусконена, и его увлечение астрономией наряду с интересом к истории острова-монастыря теперь видели в новом свете. Многие стали считать Хуусконена шпионом.

Тем не менее пастор Хуусконен продолжил писать об истории Соловков. Он строчил статьи об этапах становления монастыря: некие Зосима, Савватий и Герман, разочаровавшиеся в мирской жизни монахи-отшельники, поселились на Соловках примерно в 1420-х годах. Там они основали подобие монастыря, изголодались и неимоверно замерзли, но страдание было угодно Богу, поэтому ничего особенного в этом не было. Новгород, который на тот момент еще не потерял власть, вручил старцам грамоту, дававшую право на распоряжение этой территорией. Без проблем, таким образом, на архипелаге в Белом море появился монастырь, и уже в XVI веке он стал серьезно развиваться благодаря Федору Колычеву, постриженному в монашество под именем Филипп. Филипп, новгородский боярин [3], жил при дворе юного Ивана Грозного. Он был человеком действия и возвел далеко на Севере процветающий религиозный бастион. Помимо церквей, на острове построили каналы, провели водопровод и проложили дороги, возвели кирпичный завод и солеварни. В итоге судьба Филиппа сложилась трагически: в 1570 году [4] сошедший с ума Иван Грозный, которому митрополит некогда был другом и наставником, приказал задушить его.

Соловецкий монастырь богател, цари один за другим даровали ему уделы, целые приходы вокруг Белого моря. В итоге он стал почти государством в государстве, даже больше: на правах землевладельца управлял всей Северо-Западной Россией. Его власть простиралась на западе – до Карелии, на севере – до Кольского полуострова, порой монастырь даже пренебрегал приказами из Москвы. Обитель также выполняла роль финансового и промышленного центра, военной крепости.

Но всегда, когда дела идут хорошо, когда кажется, что всё в порядке, начинается движение вниз по наклонной. В монастыре появились внутренние конфликты, борьба за власть, возвышались одни и низвергались другие священнослужители. Династия Романовых решила преподать урок слишком своевольному монастырю, который вдобавок ко всему откровенно не принимал царскую политику, даже церковную присягу на верность не хотел подписывать. В середине XVII века соловчане встали на сторону старообрядцев и отказались использовать новые, исправленные духовные книги – их сложили в ящики и убрали. Наконец, упрямый монастырь оказался втянут в войну: в 1668 году царь отправил на осаду монастыря небольшое войско. Осада длилась годы, хорошо укрепленный монастырь держался стойко. Только в 1676 году стрельцам удалось проникнуть внутрь через оконное отверстие в каменной стене и убить почти всех четырехсот защитников монастыря. Лишь три десятка оборонявшихся уцелели, и, поскольку оставшихся в живых по обычаю той эпохи допрашивали под пытками, их число сократилось до четырнадцати. Так расцвету Соловецкого монастыря на время был положен конец.

Как финна, пастора Оскари Хуусконена особенно интересовала роль Соловецкого монастыря в основании Санкт-Петербурга. В 1694 году Соловки посетил царь Петр, мечтавший отвоевать для России выход к морю. До этого Россия не обладала ни собственным флотом, ни даже приличным портом, а внешнюю торговлю пыталась вести через Архангельск. В довершение проделанного до Белого моря маршрута Петр прошел со своим войском через Северную Двину до Ладоги и Невы, до конца Финского залива. Здесь проходили битвы со шведами, здесь царь решил в итоге основать свой город – и основал. Этот город русские потом во многих войнах отчаянно защищали, главным образом от финнов. Оборона сначала Санкт-Петербурга, а затем Ленинграда обычно обозначала нападение России на Финляндию.

Соловецкий монастырь постепенно ожил и даже расцвел ярче прежнего. В XIX веке это был золотой город посреди Белого моря, куда толпами стекались паломники, экономический центр. Казалось, будто далеко, на краю света, наконец утвердился северный Афон, только гораздо более пышный, чем древнегреческая священная гора.

Затем российская нищета разожгла революцию и Соловки превратились в суровое место заключения. И только сейчас, когда пастор Оскари Хуусконен зимовал на архипелаге, жизнь здесь снова стала меняться в лучшую сторону.

Работая над историческими заметками, пастор Хуусконен часто бродил по руинам монастыря. Он следил за медленно продвигающимися реставрационными работами, которые во время зимних морозов часто сводились к распитию чая и водки. Обрушившиеся ворота северной монастырской стены навели Хуусконена на мысль, что здесь было бы отличное место для занятий новым финским видом спорта – метанием копья в высоту. Он завел об этом речь вечером на телеграфе и соблазнил нескольких радистов испытать этот необычный способ броска. Достали пять копий, в кузнице на стройплощадке сварили подходящие для метателя стальные латы, а для защиты головы нашли каску русского пехотинца времен Второй мировой войны.

Радисты увлеклись метанием копья в высоту сразу, с первой попытки. Начальник телеграфа лейтенант Андрей Макаров добился невероятного результата – 14,40 метра. Достижение измеряли по линии между стрехой монастырской стены и обрушившимися воротами. Хуусконен тоже улучшил свой прежний, поставленный еще в Финляндии рекорд, на 60 сантиметров. Вскоре к метателям присоединилось несколько недоверчивых монахов, результаты которых все же не превысили десяти метров. Каменщики запускали копье выше, и лучший из них, Кирилл Семенов, за зиму поставил общий рекорд – ошеломительные 15,25!

Игры организовывались трижды в неделю – по понедельникам, средам и пятницам. В свободные дни пастор Хуусконен ездил на лыжах проверять берлогу. Черт спокойно спал под толстым слоем снега.

Долгая и темная зима на отдаленном острове подталкивала Оскари Хуусконена раз за разом открывать бутылку водки и выпивать. Выпив, он часто, сидя с Таней, начинал философствовать о самом разном: например, он разработал новую общественную модель для государств мира. В центре модели находился диктатор Земли, который избирался бы по жребию из, скажем, 10 000 достаточно просвещенных подходящих кандидатов. К главе человечества приставили бы надзирателя, которого наделили бы правом накладывать вето на действия диктатора, но не обязательно еще какой-то властью.

Занимаясь историческими изысканиями, Хуусконен отметил, что во время Русско-шведской войны 1590–1595 годов был похищен и увезен на Соловки церковный колокол с острова Манамансало на озере Оулуярви. Пастор стал интересоваться, нельзя ли вернуть эту реликвию в Финляндию, церковь его страны могла бы даже что-то за колокол заплатить.

Эту мысль Хуусконену высказывать не следовало. Теперь отношения с местными охладели окончательно: монахи перестали метать копье, и на острове поговаривали даже, что сумасшедшего финского пастора следует прогнать отсюда вместе с его медведем. А некоторые негодяи даже придерживались мнения, что этого недостаточно. Хуусконена надо убить, а с медведя содрать шкуру. В Мурманске ее можно было бы продать норвежцам или финнам. Островитяне предполагали, что у Хуусконена много денег: по слухам, он продал в Мурманске машину, прежде чем прибыть на Соловки. Дух из него выбить – и всё!

Шел март. В это время годовой договор Тани Михайловой как радистки телеграфа истек, и она не осмелилась его обновить, поскольку ее тоже начали считать странной, ведь она связалась с безумным финским священником.

Белое море еще было покрыто льдом. Таня предложила разбудить Черта: может, он выспался, все-таки март наступил. Они сбежали бы, не привлекая внимания, по льду на материк. Если остаться ждать естественного пробуждения медведя, то корка льда на море успеет растаять, а когда прибудет первый корабль, готовый взять Хуусконена и Черта с собой, совершенно непонятно.

– У меня ощущение, что здесь теперь очень опасно оставаться, – оценила обстановку Таня.

На самом деле Хуусконену уже надоели и Соловки, и Россия вообще. Начались приготовления: Таня собрала свои немногочисленные пожитки, Хуусконен – свои, всё погрузили на большие санки, которые немного напоминали финские розвальни былых времен. Таня сложила распечатанные за зиму принтером гармошки в папку. Наконец, как-то вечером, когда приготовления завершились, Таня и Оскари отправились по дороге к Секирной горе будить Черта. Медведь еще спал в берлоге крепким сном и не хотел встречать новую весну. Хуусконен разгреб лопатой снег со входа и забрался внутрь, но ему тут же пришлось отступить – зверь глухо рычал и больше не узнавал хозяина. Тогда Хуусконен принялся тыкать лыжной палкой в отверстие берлоги. Черт ворчал внутри, но наружу не выходил. Таня и Оскари звали его по имени, но тщетно.

– Это уже даже не черт, а тысяча чертей! – извелся Хуусконен и, злой, снова забрался в берлогу. Оттуда пастору пришлось поспешно убраться: медведь вышвырнул его из берлоги и бросился за ним вслед. Он изрядно потрепал Хуусконена и, оскалив зубы, заревел страшным голосом. Таня поспешила на помощь: она встала между косолапым и его хозяином и начала дергать медведя за уши и вопить – с этого момента его стали называть Тысяча Чертей. И вдруг медведь будто очнулся, окончательно пробудился от зимней спячки; он узнал Оскари и Таню и снова стал совершенно покладистым. Он испытывал жгучий стыд за свое поведение, облизывал лицо то Оскари, то Тани и пытался вилять хвостом, но в медвежьем хвосте, как-никак, всего пядь, да и та почти полностью скрыта густым мехом.

– Он сначала меня не узнал, – объяснил Хуусконен, пока Таня отряхивала снег с его одежды.

Они прицепили на Тысячу Чертей ошейник и отправились в путь. Санки, на которых лежало несколько чемоданов и других необходимых при переезде вещей, в том числе Танина швейная машинка и утюг Тысячи Чертей, стояли на льду у берега. С наступлением сумерек Хуусконен потащил санки. Таня вела медведя. Ориентируясь по компасу, они взяли курс на запад. До города Кемь, что на материке, от этого места было добрых пятьдесят километров. Небо уже потемнело, никем не замеченная процессия отделилась от Большого Соловецкого острова-монастыря и тюрьмы. Вслед не залаяла ни одна собака, треска автоматического оружия тоже не послышалось.

Пастор Оскари Хуусконен произнес серьезным голосом волнующие строки 7-го псалма:

Господи, Боже мой! На Тебя уповаю; спаси меня от всех гонящих меня и избавь меня, да не похитит враг, как лев, душу мою, когда нет ни избавляющего, ни спасающего.

Лед еще был крепкий, на нем лежал уплотненный зимними бурями снег. Погода стояла отличная, Хуусконену легко удавалось тянуть сани. Впереди шагала Таня с длинным шестом в руке, которым она время от времени проверяла прочность льда. Следом за Таней плелся сонный и немного хмурый Тысяча Чертей. Под утро они набрели на зону торосов, и продвижение затруднилось. Бури ранней зимы разметали полуметровый лед. Он сбился в высокие груды, превращенные январскими морозами в твердые, как камень, ледяные валы. Хуусконен тащил сани по зоне торосов изо всех сил, но двигались они безнадежно медленно. Всего десять километров отделяло теперь путников от материка, но в темноте ночи переход торосов казался невозможным. Компания решила остаться в укрытии ледяных груд – передохнуть и дождаться утра.

Пастор Хуусконен приказал Тысяче Чертей лечь на лед, и медведь с удовольствием шлепнулся рядом с глыбой. Хуусконен поставил сани на бок рядом со своим питомцем, Таня вытащила из поклажи несколько одеял и разложила между санями и зверем – два на лед, два на себя. Затем Таня и Оскари отправились спать в объятия медведя и под защиту саней. Они сделали по большому глотку водки, но с Тысячей Чертей не поделились. Было тепло и безопасно. Бесспорно, медведь приносит много пользы, особенно при переходе через заледеневшее море.

Перед сном Оскари Хуусконен спросил, правда ли Таня не забыла захватить листы, распечатанные зимой при прослушивании космических шумов.

Таня ответила, что взяла по крайней мере килограммовую толстую стопку. За последние пару недель на мониторе и распечатках появилось несколько странных знаков, но Таня не могла сказать о них ничего конкретного.

Пастор Хуусконен загорелся. Какие знаки?

Таня ответила, что в прошлый понедельник, когда Оскари снова метал в кремле копье с радистами, на экране компьютера появилась серия линий, немного похожих на штрихкод с западных упаковок товаров, только, конечно, крупнее. Они распечатаны на бумаге.

Оскари Хуусконен сразу выкопал из санок карманный фонарик и с азартом принялся листать распечатки. По льду гулял холодный ветер. Космические сообщения чуть не разлетелись из дрожащих рук пастора по ледяной равнине Белого моря.

– Правда! Это правда! – проорал пастор Хуусконен так громко, что Тысяча Чертей проснулся и засопел. – Вот и первый знак, что за пределами Земли есть разумная жизнь, – заключил Хуусконен. Он сделал очень большой глоток водки и на сей раз поделился с медведем. – Для человечества это может значить больше, чем любое другое событие за много тысяч лет, за всю его историю! – торжественно объявил пастор Оскари Хуусконен.

Третья часть. Верующий медведь

Из Белого моря – в Черное

С предрассветными сумерками пастор Оскари Хуусконен, радистка Таня Михайлова и медведь по прозвищу Тысяча Чертей пришагали в Кемь. Таня вела медведя, а Оскари тащил санки с возом. Город кораблей и железных дорог еще спал, и у электростанции, возле которой компания ступила со льда на землю, поймать такси не получилось, поэтому Хуусконен потащил сани через город до железнодорожного вокзала. Улицы сковал лед, песком их не посыпали, поэтому катить санки было легко.

Таня ушла покупать билеты. Пастор Хуусконен ждал с Тысячей Чертей в самом дальнем краю перрона, где не околачивались ни сотрудники вокзала, ни другие пассажиры, ни, раз уж на то пошло, другие медведи. Скорый поезд из Мурманска должен прибыть в Кемь в это время, сказала Таня, вернувшись с купленными билетами. Он все-таки опоздал больше чем на час.

Тысяча Чертей отложил на перроне вокзала первую с прошлой осени кучу, фекальную пробку. Он с интересом обнюхивал свое достижение, пока пастор не смахнул продукты его жизнедеятельности на рельсы и не скомандовал медведю вести себя по-человечески.

Когда заиндевевший скоростной поезд из Мурманска наконец прибыл, выпуская пар, на вокзал, троица поспешно зашла в вагон. Хуусконен и Тысяча Чертей внесли вещи в купе второго класса; медведь очень помогал, он умел обращаться с чемоданами, как подобает обслуживающему персоналу. Он по-прежнему помнил, чему его научили прошлой осенью. У медведя была сила девяти мужчин и ум двух женщин.

Компания Хуусконена заняла все купе, поскольку вещей было много. Вдобавок к чемоданам – Танина швейная машинка и утюг Тысячи Чертей. Поезд тронулся. Пастор вытащил из кармана маленькую книжечку «Время слова», откуда прочел текст дня. Был понедельник, 14 марта, и меткий отрывок из псалма 121 звучал так:

Возрадовался я, когда сказали мне: «Пойдем в дом Господень».

Дверь купе открылась – заглянул проводник. Он ошеломленно уставился на Тысячу Чертей, которому велели сидеть возле окна. Таня протянула билеты, дававшие право ехать до Петербурга. Их было три, у медведя – свой.

– Это неприемлемо и даже незаконно, чтобы такое животное ехало в одном вагоне с людьми. Оно не опасно?

Таня погладила шерсть Тысячи Чертей и пояснила, что он совсем не дикий, а ручной и очень добрый.

– Да все равно… Его, наверное, лучше отвести в багажный вагон.

Таня спросила, по какому параграфу какого устава в российских поездах запрещено провозить ручных домашних питомцев?

– Большой у вас питомец.

Пастор Оскари Хуусконен многозначительно кашлянул и дернул Тысячу Чертей, и тот глухо зарычал. Проводник поспешно прокомпостировал билеты и пожелал приятного пути.

Некоторые пассажиры пытались войти в то же купе, но, увидев сидящего у окна медведя, как можно скорее закрывали дверь в коридор и отправлялись искать свободные места где-то еще.

Через час поезд прибыл в Беломорск, бывшую Сороку. Пастор Хуусконен рассказал Тане, что во время Второй мировой финны планировали занять Сороку.

– Это еще зачем? Там же ничего ценного нет, город до сих пор жалкий и отсталый, – удивилась Таня.

Хуусконен пояснил, что город Сорока был важной узловой станцией: через него во время войны проходили поезда из Мурманска, а именно по дороге из Мурманска союзники посылали Советскому Союзу помощь. Если бы сообщение прервалось, Красная армия не получила бы ни танков, ни самолетов, ни артиллерии, ни боеприпасов, ни топлива, ни продовольствия.

– А-а-а.

– Немцы настаивали, чтобы Финляндия напала на Сороку и взяла под контроль железную дорогу от Мурманска. Исход войны, возможно, был бы другим, если бы сообщение с Мурманском перерезали. На Восточном фронте по крайней мере война продолжалась бы на год дольше, если бы финны захватили Сороку.

– Хорошо, что вы не прибрали город к рукам, – порадовалась Таня.

Хуусконен сделал глоток.

– Да… Маннергейм не отдал приказа о нападении, хотя многие генералы требовали этого от него. Он еще на раннем этапе войны догадывался, что Германия проиграет, поэтому нападать на Сороку было ни к чему. Маннергейм надеялся, что во время мирных переговоров Сталин вспомнит, что финны не перекрыли дорогу из Мурманска, хотя вполне могли.

Таня спросила, отблагодарил ли после войны Сталин финнов за сохранение Сороки?

– Еще чего. Финляндии пришлось выплатить серьезную контрибуцию, и у нас отняли Карелию, области Салла и Петсамо. – Пастор Хуусконен отхлебнул еще водки и продолжил: – Но жизнь миллионов солдат все-таки была спасена, ведь война могла продлиться еще год. Думаю, погибли бы два миллиона немцев, три миллиона ваших и примерно миллион англичан, американцев и других западных союзников – а может, еще и миллион японцев.

Таня подсчитала:

– Всего получается семь миллионов.

– Около того, – скромно признал Хуусконен.

– Ты бы не глушил водку все время, – завершила Таня Михайлова разговор о возможном захвате города Сороки и его важном значении.

Проводник то и дело приходил просить, чтобы медведя перевели в другой, предназначенный для животных, вагон. Хуусконен не соглашался.

Весь мартовский день поезд стучал колесами по Беломорской Карелии и Олонецкому району. Хуусконен выпил водку и поданный проводником чай и заснул. Тысяча Чертей тоже спал. Таня купила в дорогу хлеб и несколько банок эстонских рыбных консервов, которые теперь открыла и выложила на хлеб. Медведь еще не был голоден, но Хуусконен и Таня поели с аппетитом.

Позже, вечером, поезд пересек Свирь и прибыл в Лодейное Поле. Хуусконен оживился.

– Наши войска завоевывали Россию аж до этих мест, – похвастался он.

В Лодейном Поле, на берегах Свири, финны засели с оружием на многие годы. Но до Урала не дошли, постфактум это следовало признать.

Ночью проводник набрался смелости, и, пока пастор и Тысяча Чертей сладко спали, пришел потребовать, чтобы медведя увели из пассажирского вагона. Иначе его совсем высадят из поезда в глухой ладожский лес, где животным вроде него и место.

– Не будите спящего медведя, – предупредила Таня.

И все же перебранка разбудила Хуусконена и Тысячу Чертей. Медведь рассердился и вышвырнул проводника в коридор вместе с дверью. Бедолага побежал в другой конец вагона, медведь – за ним. Тут вмешалась Таня и скомандовала Тысяче Чертей вернуться обратно, она и Хуусконена попросила его позвать.

– Он не кусается, а только играет, – успокоил ее пастор.

Спустя некоторое время Тысяча Чертей вернулся в купе с зажатым в зубах рукавом от форменной куртки проводника. Таня отнесла его проводнику и рассыпалась в извинениях за произошедшее.

– Ужасные вы, финны, люди, – вздохнула Таня, закрепляя дверь купе на петлях.

Рано на рассвете поезд из Мурманска прикатил на восточный железнодорожный вокзал Петербурга. Пастор Оскари Хуусконен шатался – он быстро тащил чемоданы на стоянку такси, значительно оторвавшись от Тани и медведя. Добравшись до места, поинтересовался ценой поездки до ближайшего приличного и недорогого пристанища.

– Сто долларов, – дерзко потребовал водитель.

На стоянку прибежала Таня и принялась клясть рвача. Водитель сбросил цену вдвое. Но когда последним появился Тысяча Чертей, в лапе – чемодан, под мышкой – утюг, то водитель услужливо сообщил, что подвезет компанию бесплатно. Они поехали в большую гостиницу недалеко от центра.

– Ни одного свободного номера, – привычно объявил неопрятный портье. Только когда Хуусконен дернул Тысячу Чертей и тот грозно зарычал, мужчина быстро нашел просторный номер и даже дополнительную кровать для медведя. Затем он с готовностью поднял чемоданы наверх. Медведь нес утюг. Вернувшись за стойку, портье долго думал, а затем набрал номер ближайшего отделения милиции и сделал заявление:

– В гостинице только что появился живой медведь… В компании с ним – пьяный финский священник и наша радистка. Не могли бы вы приехать, забрать его отсюда и упечь за решетку?

– Ты, значит, приютил у себя медведя. Ну да. Снова пьянка была всю ночь, приятель?

Портье поклялся, что абсолютно трезв, хотя это лишь отчасти соответствовало действительности.

– Он вошел на задних лапах, медведь этот, и сам принес чемодан.

– Ага, конечно. С чего бы медведям ходить на всех четырех?

– Тут что-то неладно, я не хочу брать на себя ответственность за этого зверя.

– Старик, положи трубку, попытайся привести голову в порядок и забудь об этом. Нам тут надо раскрыть пару убийств, коридоры чуть не по колено залиты кровью и блевотиной алкашей, так что у нас и без твоего звонка дел достаточно.

Тысяча Чертей тщательно обнюхал комнату, обнаружил ванную, открыл кран с горячей водой и, удостоверившись, что оттуда течет теплая вода, обстоятельно принял душ. Таня вручила ему мыло и шампунь. Косолапый устроился в ванне и густо вспенил шерсть. Он мылся почти час. Первое мытье за полгода. Затем он выбрался из ванны и отряхнулся так, что все вокруг себя забрызгал. В ванной в присутствии Тани и Оскари, Тысяча Чертей высушил свою шерсть самыми большими гостиничными полотенцами; после этого он привычно разобрал чемоданы и разложил вещи по полкам шкафов. Одежду он повесил на плечики, обувь расставил у двери. Сделав все это, медведь лег на спину на двуспальную кровать, которая, как он предположил, была предназначена для него. Тут он ошибся: когда хозяева вышли из ванной, его отправили на дополнительную кровать.

На следующее утро Таня купила билеты до Одессы. Она пришла к выводу, что Оскари и Тысячу Чертей нельзя отпускать в путь по бурлящей России и Украине одних.

– Ты собираешься с нами в Одессу? – спросил у нее Оскари.

Таня ответила, что это, пожалуй, решено. Что ей делать в холодном и сером Петербурге?

Ближе к вечеру они заплатили за гостиницу и поехали на такси на вокзал. Там Оскари отвел Тысячу Чертей в спальное купе и приказал залезть на верхнюю полку – узкую и потому уютную, как берлога. Ровно в двенадцать поезд тронулся. Компания отправилась в сторону Одессы – знаменитого портового города на берегу Черного моря. Дорога занимала полтора суток. До Черного моря добирались через Витебск, Гомель и Киев. Сейчас у пастора было достаточно времени, чтобы ознакомиться с распечатками космических шумов. Из часа в час он пристально, не отрываясь, смотрел на бумаги, пытаясь разгадать загадку сообщения, которая, как он считал, была с ними связана, но темный штрихкод продолжал хранить свою тайну. Хуусконен заверил сомневающуюся Таню, что в распечатках совершенно точно скрыто послание из космоса, с какой-то неизвестной планеты, но он не мог его расшифровать, по крайней мере пока.

– К сожалению, человеческого ума не хватает на все, – вздохнул Хуусконен. – Мне надо связаться с астрономами из американского проекта SERENDIP, вдруг они смогут это объяснить.

По мнению Тани, зарегистрированные на Соловках неряшливые линии наверняка были обычными помехами радиосвязи, а вовсе не попыткой установить связь между мирами. Хуусконен остался недоволен столь банальной интерпретацией.

– Вы, женщины, совсем не романтики, – тяжело вздохнул он. – В космосе, разумеется, не говорят ни по-русски, ни по-фински, ни по-английски, но я уверен, что это сообщение с какой-то далекой планеты: оно, может, прошло расстояние в тысячу световых лет, а сейчас я держу его в своей руке, и оно останется на Земле, и ныне, и присно, и во веки веков, аминь.

Таня спросила, что же это за такой проект – SERENDIP. Пастор рассказал, что название взято из старой персидской сказки: когда-то в стародавние времена жили-были три персидских принца из Серендипа – молодые и прекрасные юноши. Однажды они услышали о несравненно прелестной женщине из далекой страны. Принцы тотчас отправились на поиски красавицы, обошли одно царство за другим и по дороге пережили самые разные невероятные приключения. В пути они были склонны время от времени забывать настоящую цель, зато любые опасности встречали с неизменной готовностью.

– Теперь в астрономии это слово означает способность случайно совершать ценные открытия. В США в рамках SERENDIP действует много исследовательских проектов по прослушиванию космических радиоволн, они делают примерно то же, что и я целую зиму на Соловках. Только у меня, судя по всему, получилось, о чем и свидетельствует этот лист.

– Очаровательная сказка, – признала Таня.

Миссионерская деятельность на улицах Одессы

Утром 16 марта скоростной поезд из Петербурга прибыл в Одессу. Пастор Оскари Хуусконен вспомнил старый финский музыкальный мотив, где Одесса воспевалась как жемчужина Черного моря. Однако город оказался вовсе не романтическим раем на морском берегу, а большим и дымным портово-промышленным центром. Таня Михайлова нашла всей компании номер в дешевой и популярной среди моряков гостинице возле порта. Это был затхлый уголок, но Хуусконен хотел сэкономить деньги.

Таня Михайлова приготовилась ехать с Оскари Хуусконеном за границу и потому достала себе паспорт моряка. Это не составило большого труда: Таня была профессиональной радисткой, а такие на кораблях всегда нужны.

Таня отвела Тысячу Чертей на прием к ветеринару, чтобы получить карантинное свидетельство. Ветеринар, черноволосый и потный мужик, обрадовался, что ему доведется осмотреть медведя.

– Обычно я лечу собак и кошек, иногда выезжаю за город на конный завод, чтобы лечить кобыл и жеребцов, но живой медведь ко мне на прием приходит впервые.

Доктор прослушал легкие Тысячи Чертей, измерил пульс, изучил мочу и взял образец крови. На основании обследования он заключил, что трихины у медведя не было. Ветеринар выписал по-английски свидетельство, где подтверждалось, что животное совершенно здорово и находится в хорошем физическом состоянии. Тысячу Чертей взвесили на весах для лошадей, сейчас медведь весил 127 килограммов, то есть за зиму сбросил 15. Достойный результат, решил Хуусконен.

После распада Советского Союза неспокойно было и на Украине. Движение в одесском порту утихло, иностранные торговые суда прибывали изредка, ни один пассажирский корабль сюда не направлялся. Таким образом, ждать возможности наняться на корабль приходилось долго, и это время тратилось на обучение Тысячи Чертей. С ним основательно повторили пройденное прошлой осенью на Соловках. Способный и услужливый медведь вспомнил занятия по ведению хозяйства. Он также повторил усвоенную ранее танцевальную программу и разучил новые танцы. Однако с наибольшим энтузиазмом Тысяча Чертей снова усваивал религиозные обычаи. Он умел непринужденно и набожно делать жесты, характерные для представителей разных религий и конфессий, бросался ниц, повернув нос в сторону Мекки, и завывал, как лучший мулла. Он осенял себя благоговейным православным крестным знамением и превосходно участвовал как в римско-католических, так и в лютеранских богослужениях. Медведь был набожнее, чем пастор Оскари Хуусконен когда-либо, хотя тот все-таки был человеком и священником.

Таня и Оскари приехали в Одессу завербоваться на какой-нибудь пассажирский корабль, но в порту было тихо, там стояли только военные балкеры, а также несколько танкеров. Да, с работой было непросто.

На Соловках Оскари Хуусконен привык хлестать водку и, вопреки Таниным советам, в Одессе тоже оставался не слишком трезв. По этому поводу у пары возникали ссоры, что неудивительно, ведь Хуусконен пил уже ежедневно. По вечерам он часто бывал настолько не в форме, что лежал в номере, вытянув ноги, и храпел; воняло от него, как от свиньи. Теперь это расстраивало даже медведя. Таня боялась, что, деградируя такими темпами, пастор наложит на себя руки, и становиться свидетельницей этого плачевного события ей не хотелось.

– Занялся бы ты чем-нибудь другим, а то, пока ты в таком виде, от тебя одни огорчения.

В какой-то момент Оскари Хуусконен понял: Таня права. Он ощутил настолько сильные угрызения совести, что принялся взвешивать, а не взяться ли ему на время ожидания за какую-нибудь работу, вместо того чтобы пьянствовать. Только на что же мог рассчитывать простой священник в этом убогом портовом городе?

– Устрой хотя бы эти ваши службы с Тысячей Чертей, если они вас так увлекают, – ядовито сказала Таня.

Сама того не желая, она случайно придумала подходящее дело для пастора и медведя.

– Точно! Попробуем приступить к миссионерству в портовых кварталах – там болтаются тысячи отчаявшихся страдальцев, которые не знают о милости и утешении Господа Вседержителя.

Пастор Хуусконен тут же взялся за составление планов по спасению несчастных одесских душ. Таню он позвал с собой в качестве переводчика, ведь они собирались распространять веру среди представителей низших слоев общества. Таня противилась: она считала, что одесские моряки, солдаты-пьяницы, проститутки и преступники всех мастей должны отправиться к черту, раз однажды избрали такой путь. Оскари не сдавался. Вечером того же дня он взялся за дело. Пастор надел на шею Тысячи Чертей цепочку, с которой свисал крест, облачился в черную мантию и ушел.

Найти притон осужденных на вечные муки было нетрудно. Нищие, проститутки, преступники и прочий сброд выползли в сумерках из своих логовищ. Пастор начал работу в портовых кабаках – благо публики было в избытке.

Сначала все шло замечательно. Таня по-русски представляла пастора и медведя, и они принимались за дело: Хуусконен проповедовал и пел псалмы, а Тысяча Чертей крестился и молился.

Публика отнеслась к миссионерской деятельности Хуусконена с удивлением, многие даже слушали проповедь и с восторгом похлопывали Тысячу Чертей. Миссионерский патруль продвигался от одного злачного места к другому. О них уже пошла молва: в Одессу прибыл сумасшедший финн, чтобы спасти горемык, свернувших на путь погибели. После представлений пастору услужливо предложили водку. На этом этапе Таня сообщила, что возвращается в гостиницу: она сочла, что богоугодная деятельность приобрела слишком земной оборот.

– Сюда мы пришли искоренять пьянство и другие грехи, а не напиваться, – объявила она и оставила Оскари и Тысячу Чертей в прокуренном кабаке.

Раз уж миссионерская деятельность набрала настолько хороший темп, Оскари Хуусконен никак не мог ее остановить. Сопровождаемый Тысячей Чертей, он заводил свою песнь то в одном кабаке, то в другом, и везде их принимали отлично. Однако ближе к рассвету пастор вконец опьянел, Тысяча Чертей тоже устал и лежал под столом. Закоренелые преступники обнаглели: они пинали медведя сапогами и дергали за шерсть. Хуусконен возвестил сорванным голосом о дружбе народов и божественной милости и запил свои слова водкой. Он предложил водку всему собравшемуся тут сброду, ему предъявили непомерный счет, и в итоге какой-то забулдыга врезал пастору по лицу. Зрелище было печальное. Пастор рухнул на стол. Кабак потряс такой взрыв смеха, что слышно было по всей округе. О задний проход Тысячи Чертей затушили самокрутку из махорки, что вызвало еще более раскатистый гогот. Падение Хуусконена и медведя было глубоко и жалко. Вот только с финским медведем так поступать нельзя.

Тысяча Чертей потушил хвост языком и перехватил инициативу в свои лапы. Придя в ярость, он разворотил весь кабак, вышвырнул наглецов далеко на улицу, разнес в щепки ударом об пол несколько столов и разбудил хозяина. Лишь спустя некоторое время пастор Оскари Хуусконен осознал, что его ударили в подбородок и что издевки пьяниц вывели медведя из себя. Он поднялся и, шатаясь, вышел на улицу. Столпившийся там сброд зализывал раны и строил планы мести пастору и Тысяче Чертей. Сюда же подъехала и милиция.

Избить пьяного старого пастора, может, было и легко, но со здоровым и разумным молодым медведем дела обстояли по-другому. Пастор приказал Тысяче Чертей начать бой.

Страшно представить, какая потасовка произошла той одесской ночью, но пастор ничего не помнил, а медведи о своих подвигах, как правило, молчат. Однако можно сказать, что в темных портовых кварталах слышался звон стекла, людские вопли и рев милицейских сирен.

Под утро Тысяча Чертей вернулся с Хуусконеном в гостиницу. Медведь обладал безупречным чутьем и точно знал, как найти дорогу домой. Пастор сидел на светлой спине зверя и горланил 7-й псалом:

Если вы не обратитесь, Он меч Свой начистит; лук Свой Он натянул и приготовил его, и с ним приготовил орудия смерти, стрелы Свои для сжигаемых соделал. Вот нечестивый в муках произвел неправду, зачал бедствие и родил беззаконие…

Таню вызвали в вестибюль. Пастора и Тысячу Чертей быстро отвели в номер. Там Хуусконен проорал псалом до конца:

…вырыл ров и выкопал его, и упадет в яму, которую устроил. Возвратится бедствие его на главу его и на темя его сойдет его неправда. Я прославлю Господа по правде Его и воспою имени Господа Всевышнего.

Утром у пастора наступило чудовищное похмелье. Он молил Таню и Бога о милости, не вылезал из постели до вечера, блевал и сетовал на свою жалкую судьбу.

На следующее утро в местной «Правде» появилось небольшое сообщение о том, что в одесских портовых кварталах возникли беспорядки, зачинщиками которых были, по имеющимся у милиции данным, некие иностранные провокаторы. Ранено много человек, причинен материальный ущерб. Власти начали расследование дела.

Таня заявила, что больше в жизни не пустит пастора и Тысячу Чертей заниматься миссионерской деятельностью, по крайней мере не в самые злачные переулки.

Судя по всему, пастора и Тысячу Чертей занесло в какое-то совсем убогое место – именно так приходится поступать миссионерам, – потому что через несколько дней медведь занервничал: он сам себя царапал и скреб и не мог спать. Пастор отвел косолапого к тому же ветеринару, который осматривал его для карантинного свидетельства.

– У него чесотка? – забеспокоился Хуусконен.

Симптомы действительно напоминали чесотку, но возбудителем зуда был не клещ, а лобковые вши, причем в большом количестве. Пастор Оскари Хуусконен почувствовал, что теряет сознание: неужели он в пьяном виде забрался с медведем в какую-нибудь дыру и подцепил там вшей?

Ветеринар велел Хуусконену спустить штаны до лодыжек и стал рассматривать его лобковые волосы.

– У вас тоже вши, – поставил ветеринар беспощадный диагноз.

Вывести вшей из густой шерсти медведя оказалось делом нелегким. Для этого потребовалось целое ведро лечебной мази. Часть Оскари Хуусконен использовал в личных целях. Тысяче Чертей проходить курс лечения совсем не нравилось, но что поделать: паразитов из шерсти следовало убрать.

С тех пор они и носа не высовывали из номера – боялись, что схватит милиция. Но почему-то власти так и не узнали, где скрывается Хуусконен с медведем. В город по делам выходила только Таня.

Судовладелец просит молиться

В начале апреля в одесский порт неуверенно вошел первый иностранный пассажирский корабль, старый и заржавелый теплоход «Ойхонна», зарегистрированный под панамским флагом, но в действительности принадлежащий маленькой ирландской компании. Корабль был построен примерно в начале шестидесятых, его длина составляла всего сотню метров, он вмещал триста коек и экипаж в сто человек. «Ойхонна» прибыла из Средиземного моря, где курсировала между Алжиром, Тунисом, Марокко и Красным морем с паломниками на борту. В Черное же море она пришла, чтобы дешево встать в док. Теплоходу требовался капитальный ремонт, а западная валюта в странах СНГ очень ценилась. Капитаном и основным владельцем судна был ирландец Эрни О’Коннор – крепкий краснолицый мужчина одного с Хуусконеном возраста, настоящий морской волк. Капитан и судовладелец О’Коннор предложил Оскари и Тане выпить виски и съесть холодные бутерброды в кают-компании корабля.

– Значит, вы хотели бы присоединиться к экипажу? Это можно, радист нам нужен – прежний взял и умер. Подавился акульей косточкой на пути к Адриатическому морю, бедолага.

Судовладелец согласился тут же нанять заодно и пастора Хуусконена с медведем. Во время круизов не хватало чего-то особенного, совершенно справедливо заключил он.

Таня стала для Эрни О’Коннора переводчиком, поскольку в Одессе капитан занимался починкой корабля и делами компании. Корабль пополнили продовольствием: на борт взяли несколько тонн свинины, рыбы, сотни литров растительного масла, некоторое количество черноморских вин. Теплоход посетил украинский судовой инспектор и посоветовал покрасить «Ойхонну» и заменить основные двигатели. Начальник машинного отделения, тоже здоровый краснолицый ирландец, разрешил доставить на корабль группу одесских установщиков дизелей на кораблях, которые открыли двигатели и провели тщательное техническое обслуживание. Запчасти привезли из Германии, где корабль когда-то был построен. Его выкрасили в глянцевый белый цвет. Табличка над барной стойкой на задней палубе гласила: «Медвежий бар Вельзевул».

В начале мая на борт поднялась сотня русских евреев со всеми своими пожитками. Они эмигрировали в Израиль. На теплоход взяли лоцмана, и одиннадцатого числа «Ойхонна» отчалила от пристани.

В Румынии корабль бросил якорь в дельте Дуная перед маленьким городом Сулина. К судну подошла большая баржа, откуда на него высадилось множество крепких женщин – уборщиц с цинковыми ведрами, швабрами и брусками мыла. Они прибрались, надраили старый корпус до блеска, отчистили каждую каюту, салон, вплоть до машинного отделения. К вечеру затхлость и вонь улетучились, везде стало приятно и свежо.

Когда с уборщицами расплатились, «Ойхонна» продолжила круиз по Черному морю. Несмотря на название, черным оно вовсе не было, а только темно-синим, но ведь и Белое море вовсе не белое, а преимущественно серое. А может, Черное море становится черным во время шторма, тогда как Белому дали имя пенные волны?

Тысяча Чертей деловито заправлял баром. Он наливал еврейским посетителям пиво из автомата. Оборот в баре был отличный, судовладелец радовался и стал платить Тысяче Чертей зарплату в соответствии с официальными расценками: его устроили младшим помощником при начальнике хозяйственной части. Почти половина месячной зарплаты медведя уходила ему же на еду. Тысяча Чертей ел просто непомерно много и толстел с бешеной скоростью.

Пастор Хуусконен давал русским евреям-эмигрантам уроки иврита, поскольку многие из них им не владели, а Хуусконен, будучи священником, изучал его в университете. Кроме того, пастор проводил для евреев службы, а медведь ему помогал.

Вечерами и ночами Тысяча Чертей выступал в салоне и ночном клубе. Репертуар был тот же, что и на «Алле Тарасовой». К работе Тысяча Чертей относился серьезно, ему нравилось выступать, и он понимал, что аплодисменты – это благодарность за хорошее исполнение. После выступлений он очень активно собирал пожертвования. Зрители не скупились на чаевые для медведя. «Напрасно в налоговую инспекцию не нанимают медведей», – подумал Хуусконен.

Перед вечерними выступлениями Тысяча Чертей очень волновался, в этом смысле он был сродни актеру. Но когда действие начиналось, он отбрасывал все тревоги и вживался в роль с прирожденным талантом.

Таня показала Тысяче Чертей, как готовить завтрак. Он быстро научился даже жарить яичницу. Сам он куриные яйца особо не жаловал, чай и кофе не пил, но политые медом булочки были для него, конечно, утренним лакомством.

Спустя несколько дней пароход прибыл в Босфор. По тридцатикилометровому проливу оживленно курсировал транспорт. На «Ойхонну» взяли лоцмана, под руководством которого она вошла в Стамбул. Стоял жаркий вечер, солнце было уже почти на самом западе, и именно тогда, когда «Ойхонна» медленно проходила под полуторакилометровым мостом Ататюрка, палуба сотряслась от приземления трех огромных тюков соломы. Они разлетелись по всей длине корабля: один упал на нос, другой на трубы, третий грохнулся на порог бара. Тысяча Чертей, как раз наливавший пиво одной еврейке, души в нем не чаявшей, ужасно напугался. Поднялся страшный шум, медведь оставил пиво как есть, принялся с ревом бегать из стороны в сторону по задней палубе и успокоился лишь тогда, когда к нему примчался пастор Хуусконен.

С капитанского мостика послышался сначала вой сирены, а затем крик капитана О’Коннора:

– Это корабль «Ойхонна», мы пришвартовываемся в пассажирском порту через час!

Все это капитан проревел с мостика на многих разных языках, в том числе по-ирландски.

Движение на мосту Ататюрка приостановилось из-за аварии, к которой был причастен запряженный мулами воз с сеном. Сверху доносился невообразимый галдеж. Люди смотрели с моста вниз, кричали и жестикулировали, но эти жесты не помогали понять, что случилось, и вскоре корабль был уже далеко.

Пассажирский порт Стамбула был крупнейшим в регионе: там царила невероятная суета, и на борт «Ойхонны» поднялось около ста новых путешественников, главным образом купцов, которые отправлялись в Средиземное море – сначала на Кипр, а затем, возможно, куда-нибудь еще. Была также небольшая группа беженцев из Боснии, которые и сами не знали конечной цели своего пути. Капитан взял их на корабль, не спросив документов. Он считал, что пассажирское судно предназначено для поездок, и не важно, по каким делам горемыкам приходится колесить по земному шару.

Под вечер в порт въехала телега с мулами, управляемая старым возницей. Он подъехал по причалу к «Ойхонне», точно большой транспортный экспедитор. Оказалось, это тот самый старик, который пару часов назад попал в ДТП на мосту Ататюрка. Он привязал мулов к кнехту причала и отправился на переговоры с капитаном о возвращении упавших на «Ойхонну» тюков сена.

Капитан-судовладелец О’Коннор предложил старику чай и расспросил его о происшествии. К счастью, ничего серьезного не случилось, какой-то болван просто въехал в него посреди моста, в суматохе с воза через перила в воду свалилось несколько тюков – точнее, не в воду, а на палубу как раз в этот момент проплывавшей под мостом «Ойхонны».

– Перевязывайте свои возы, пожалуйста, лучше, – попросил старика капитан. Затем он приказал членам команды перетащить тюки на телегу.

Когда возница со своими тюками ушел, на «Ойхонне» появилось несколько удивленных журналистов. Они пронюхали о плывущем на корабле верующем медведе, который еще и работает барменом, выступает в ночном клубе и помогает проводить службы. Видимо, слухи в Стамбуле распространяются со скоростью молнии.

Пастор Оскари Хуусконен согласился провести с Тысячей Чертей короткий показательный молебен, который вызвал у турок великое изумление. Сверкали вспышки, у Хуусконена брали интервью. За день он успел напиться пива и вина, поэтому был болтлив и дерзок и не скупился на слова, делая связанные с религией заявления.

Было бы здорово задержаться в Стамбуле подольше, но у круизного корабля нет времени простаивать в портах. Дни становились жаркими, в море иногда чувствовалась сильная духота. По ночам Хуусконен часто не мог уснуть, поэтому расхаживал в одиночестве по палубе и смотрел на серебряный кильватер позади «Ойхонны». Одной такой ночью, когда повернувшийся на бок полумесяц светил в небе над Мраморным морем, на палубу вышел и капитан-судовладелец О’Коннор. Ему тоже было одиноко и хотелось поболтать с пастором.

О’Коннор изредка заводил разговоры о том, что это такое – быть ирландцем, об истории своего народа, например об ужасном картофельном фитофторозе, который в XIX веке привел к страшному голоду в Ирландии.

– Вот что случается, когда ты ешь одну картошку, когда целый народ ничего не знает, кроме картошки, – резко бросил капитан. Он похвалил своего прадедушку за предусмотрительность, ведь тот уже тогда основал судовую компанию. Последним принадлежащим ей кораблем было это старое и заржавелое корыто «Ойхонна». – Старик погрузил на корабли всех ирландцев, то есть всех оставшихся в живых, и отчалил в Америку.

– Так уж и всех, – осмелился усомниться пастор.

– Ну, не меньше половины, это точно, много миллионов ирландцев. Я принадлежу к древнему роду судовладельцев, только, к несчастью, сейчас этим делом себе на жизнь не заработаешь. Греки и итальянцы снижают расценки, и у них корабли лучше.

Пастор Оскари Хуусконен рассказал, в свою очередь, о самом массовом вымирании финнов в 1860-х годах: тогда Финляндия тоже нуждалась в судовладельцах, которые увезли бы питавшихся хлебом с сосновой корой бедняков за океан к гуляшу.

– Тогда в Финляндии выдалось несколько неурожайных лет подряд и нищие валились в снег толпами, – вспоминал Хуусконен о жестоких испытаниях, выпавших на долю его народа.

Немного поговорили и о военных сверхдержавах: у ирландцев был великий восточный сосед, Англия, эти проклятые британцы. К востоку от Финляндии тоже всегда была большая, могучая и сулящая неприятности страна, Россия, – по мнению Хуусконена, как минимум не менее суровый сосед, чем Англия, что О’Коннор с готовностью признал.

– Но религиозные войны у вас были не такие, как у нас.

Пастор Хуусконен подтвердил это, сказав, что, например, во время Зимней войны за веру не сражались, однако, пока она длилась, в Финляндии пели больше псалмов, чем когда-либо.

Когда разговор зашел о вере, О’Коннор предложил Оскари Хуусконену, поскольку тот был священником, время от времени молиться за «Ойхонну», ее экипаж и пассажиров. Посудина уже старая, а моря порой непредсказуемы.

Пастор Хуусконен объяснил, что от такой молитвы едва ли будет польза, поскольку он окончательно разочаровался в христианстве и верил теперь лишь в здравый смысл, если таковой в современном мире еще можно найти.

– А еще я не видел на этом корабле ничего, что вызывало бы беспокойство. Славная посудина.

Капитан сознался, что «Ойхонна» пока не развалилась главным образом благодаря новой краске. Надо признать, это было ржавое морское корыто. На самом деле в Одессу он прибыл только потому, что там у судовых инспекторов можно купить свидетельство, еще на какое-то время дающее право выходить в плавание.

– То, что твоя вера слаба, – это мелочь по сравнению с состоянием этого корыта, и молитвы нам точно не помешают.

Капитан считал, что пастор Хуусконен снова обратился бы в веру, если бы знал, что корабль вот-вот пойдет ко дну.

Хуусконен испугался и спросил, не следует ли отправить судно на лом, если оно в столь плачевном состоянии. Жизнь людей ведь окажется под угрозой, если корабль начнет тонуть.

Капитан признал, что в последнее время думает об этом почти постоянно. Но круизы по Средиземному морю раскуплены еще на это лето, и оно точно станет для корабля последним. Осенью капитан продаст «Ойхонну» на лом, и на этом ее история закончится.

– А сам я собираюсь вернуться домой в Ирландию, буду пить пиво до конца жизни, каждый день, а на море даже не взгляну. Но сначала надо отплавать это лето, и если с Божьей помощью все получится, то будет хорошо. Было бы еще лучше, если бы вы уговорили своего медведя молиться за старую добрую «Ойхонну». Мне кажется, это помогло бы, – серьезно упрашивал О’Коннор Хуусконена.

Верующий медведь

В начале июня «Ойхонна» отправилась через Дарданеллы в Эгейское море, и все шло гладко. Капитан О’Коннор был спокоен. Благодаря молитвам, предположил Оскари. Пастор действительно взялся исполнить просьбу капитана. Утром и вечером священник обращался к Вседержителю и просил, чтобы Он позволил кораблю отплавать под убаюкивание попутных ветров этот сезон.

Тысяча Чертей обслуживал медвежий бар, в дневное время участвовал в молебнах, по вечерам выступал в клубе… а в промежутках Оскари Хуусконен сидел у Тани в радиорубке, слушая звуки космоса. Он сделал качественные копии распечаток с принятыми на Соловках сигналами. Пастор придавал им огромное значение и верил, что распечатанные страницы таят послание от других миров. Хуусконен вознамерился разгадать загадку, пусть даже на это ушел бы весь остаток жизни.

На Кипре корабль тоже встретила пресса: в Лимасоле на футбольном поле провели показательный молебен, в котором приняли участие сотни зрителей. Тысяча Чертей собрал внушительные пожертвования.

Пастор Хуусконен попросил Таню телеграфировать вдове Сайми Рехкойла в Финляндию, что и он, и Тысяча Чертей нанялись на круизный теплоход «Ойхонна» и сейчас плыли по Средиземному морю. «Было бы здорово, если бы вы заскочили сюда на настоящий круиз, если вдруг полевые работы позволят. Медведь бы точно обрадовался. Теперь его зовут Тысяча Чертей, ведь он уже почти совсем вырос». К телеграмме Хуусконен приложил расписание и список мест, которые «Ойхонна» посетит за лето: Кипр, Крит, Хайфа, Пирей, Салерно, Сиракузы, Мальта…

В порт критского города Ираклиона наряду с журналистами прилетело две группы телевизионщиков, одна – из Италии. Пастор и Тысяча Чертей отлично выступили на телевидении. Молебен организовали на суше, потому что все собравшиеся полюбопытствовать не уместились бы на «Ойхонне». Примерно тысяча человек непременно хотели увидеть странное чудо света, верующего медведя, который умеет выполнять самые невероятные трюки. Деньги так и посыпались: каждый раз, когда после удачного выступления Тысяча Чертей возвращался к хозяину, кошель был полон. Какая только валюта там не оказывалась: драхмы, лиры, песеты, динары, даже доллары.

В израильской Хайфе публичное мероприятие провели на обширной прибрежной территории. Оно собрало более тысячи человек и в виде пожертвований принесло пять тысяч долларов. Был вторник, 20 июня, и текст дня, 9-й стих 6-й главы Первого послания к Тимофею святого апостола Павла звучал следующим образом:

А желающие обогащаться впадают в искушение и в сеть и во многие безрассудные и вредные похоти, которые погружают людей в бедствие и пагубу.

В Хайфе также появился один недоброжелатель, который обвинил пастора Хуусконена в богохульстве и потребовал его высылки из еврейского государства. Мужчина считал, что вере не подобает быть представленной в звериной форме, посредством дикого животного. А то, что лютеранский священник устраивает шум в разных уголках мира, выставляя религию на посмешище, – настоящий позор, худший вид сектантства. В подтверждение сказанного мужчина зачитал выдержки из интервью с Хуусконеном, очень сильные. Хуусконен якобы бахвалился перед каким-то журналистом, что его ручной медведь на самом деле реинкарнация Иисуса Христа.

Пастор Хуусконен не помнил, чтобы говорил подобное, но Таня ему шепнула, что он нес этот вздор в радиорубке, когда корабль шел через Дарданеллы. Пастор тогда был пьян в стельку.

– Черт возьми, и ты не заткнула мне рот.

– «Пьяного грехи, да трезвого ответ» – есть такая старая русская пословица.

Ситуация обострилась настолько, что возбужденная толпа набросилась на пастора Хуусконена с намерением хорошенько его вздуть. Однако намерение так и не воплотилось в жизнь, поскольку на помощь пришел Тысяча Чертей. Медведь врезался, точно пушечное ядро, в толпу и обратил в бегство волочивших Хуусконена недоброжелателей. От поспешного отступления нападавших на площадке осталась кипа мужских сандалий. Хорошо, что из Хайфы удалось убраться без еще более серьезных конфликтов.

На Кипр, где корабль должен был принять новых путешественников, «Ойхонна» возвращалась почти пустой. По обыкновению пастор Оскари Хуусконен и его медведь Тысяча Чертей провели в Лимасоле несколько молебнов. Успех был относительный.

На Кипре на автомобильную палубу «Ойхонны» заехал маленький пыльный грузовик, «Бедфорд» 70-х годов выпуска, а в его кузове раскачивалась сбитая из круглых бревен финская сауна, какие строят на берегу. Сооружение было всего пару метров в ширину и три в длину, с маленькой террасой, дымоходом из листового металла и запачканными сажей окнами. Крыша – из дегтевого картона, стены выкрашены красным. Совершенно прелестная сауна, только как она оказалась в восточной части Средиземного моря, в кузове машины и куда ее везли? Много странностей пастор Хуусконен встречал во время своего путешествия, но деревянную финскую сауну он ни в одном море раньше не видел. Тем не менее в сердце всколыхнулась тоска по дому: сколько времени уже прошло с тех пор, как он хорошенько парился?

Когда «Ойхонна» снова вышла в море, направив нос в сторону Крита и Мальты, Хуусконен стал выяснять, кем был водитель грузовика. Это не составило большого труда: вечером в медвежьем баре появился уставший человек лет сорока и заказал у Тысячи Чертей кружку холодного пива. Мужчина оказался финном. Пастор Хуусконен, обрадовавшись, составил ему компанию.

Мужчина представился Давидом Синкконеном, торговым представителем нескольких финских компаний, строящих виллы. Он находился за границей, заключая сделки, уже четыре года подряд, сначала был в Скандинавии и Центральной Европе, а теперь в Средиземноморском регионе.

– В Германии, Австрии и итальянских Альпах я продавал дачные домики и сауны десятками, сначала по пятьдесят штук в год. Но потом мне захотелось уехать на юг Альп, и, надо признать, это была ошибка. В Средиземном море не ценят добротную финскую плотницкую работу, да и париться не умеют.

Тысяча Чертей пришел вытереть стол. Пастор спросил у торгпреда Синкконена, не удивило ли его, что барменом здесь работает медведь.

Давида Синкконена мохнатый официант особенно не поразил. Он устало отметил:

– За свою жизнь я повидал и более поразительные вещи. Особенно в последние годы – чего со мной только не случалось.

Торгпред Давид Синкконен был в разводе. Детей в браке не завел. Его родители умерли, других родственников не осталось. Финских друзей Синкконен вспоминать не хотел. Жизнь он вел одинокую, а теперь еще и бедную, жалкую. Последний раз он продал одну виллу в Боснию, боснийские войска сделали из нее базу для управления артиллерийским огнем, красивый фундамент из строганых пиломатериалов закопали в вязкую горную землю. Деньги за дом так и не заплатили. Из компании Синкконену сообщили, что ему незачем лезть на поле боя, чтобы продавать виллы. Примыкающие к постройке береговые сауны лучше подходят для мирного проведения свободного времени.

Синкконен допил свое пиво. Он сказал, что заберется на автомобильную палубу и будет спать на полке в сауне. Средств на оплату койки в каюте у него не было. Он уже год жил в собранной им в кузове машины модели сауны. Она потеряла вид, и представлять ее покупателям как образец теперь не имело смысла.

– Было бы настоящее чудо, если бы я заключил еще хоть одну сделку, – произнес он с убитым видом и пожелал пастору спокойной ночи.

Банный вечер по-фински на Мальте

Греческий Пирей, итальянский Салерно, сицилийские Сиракузы – и, наконец, уединенное государство-скала Мальта! Когда-то – пока острова Мальта и Гозо еще были частью африканского континента – здесь бродили носороги. Однако сотрясающиеся материки разошлись, и Мальта оказалась посреди Средиземного моря, между Африкой, Аравией и Европой, и все от нее стало далеко, как от забытых Соловков на холодном Севере.

«Ойхонна» медленно шла ночью по направлению к огромному порту и освещенным крепостным стенам Валлетты: изгнанные из Иерусалима и Кипра крестоносцы строили их со времен Средневековья, и во время Второй мировой войны этот неприступный порт бомбили, возможно, даже с большей жестокостью, чем Перл-Харбор в Тихом океане или Мурманск в Северном Ледовитом.

Стены из желтого песчаника сияли золотом в свете прожекторов и отбрасывали длинные и неровные отражения в бирюзовое море. Утомленная безветренной ночью мертвая зыбь дышала едва заметно. Суровая красота, внушающая трепет. Этим зрелищем собрались насладиться все плывшие на корабле, в том числе, конечно, пастор Оскари Хуусконен, Таня Михайлова, Давид Синкконен и Тысяча Чертей, который оперся о леера и после долгого морского путешествия уловил запах обитаемого острова, подняв нос к ночному небу. Он фыркал, его верхняя губа подрагивала, с острова поступали самые разные возбуждающие сигналы.

Давид Синкконен курил и критически осматривал проплывавшие мимо стены, пока буксиры тащили «Ойхонну» к большой пристани Сенглеи. Он тут же отметил:

– Каменистое место.

«Ойхонна» пришвартовалась к пристани в тени гигантских танкеров. Она напоминала берестяной кораблик среди ванны. Поскольку все это происходило ночью, пассажиров не выпустили на сушу, они разошлись по каютам, а Давид Синкконен забрался на полку сауны на автомобильной палубе.

Утром на корабль пожаловало несколько чиновников. Карантинное свидетельство Тысячи Чертей здесь, как и в других местах, приняли. Таможенники медведя узнали:

– Хоть он и верующий, а кажется совершенно обычным.

Чиновники выразили пожелание, чтобы во время пребывания на Мальте пастор Хуусконен не организовывал таких молебнов, как на Кипре, Крите и в Хайфе. Вести о них донеслись и сюда. Мальта – независимое государство в рамках Британского Содружества, и любые беспорядки здесь не нужны. В первую очередь это касалось церемоний, подразумевающих религиозный экстаз, – их чиновники запретили, поскольку скоро на острове будет проходить авторитетный Вселенский собор, на котором они хотели обеспечить спокойную обстановку. Хуусконену объяснили, что в Валлетте ожидали как католиков, так и протестантов из многих стран, а вдобавок к ним еще и группу мусульман, принадлежащих к разным конфессиям. Власти не хотели, чтобы верующий медведь устроил беспорядок среди епископов и мулл.

Мальта служит домом для четырехсот тысяч человек и располагается на двух островах, из которых Мальта больше, а Гозо меньше, они занимают примерно такую же территорию, как Соловецкий архипелаг в Белом море. Северо-восточным мысом столица Валлетта врезалась в море. «Ойхонна» стояла на якоре в Сенглее, одном из трех крупных портов к юго-востоку от Валлетты. Гостиницы, в свою очередь, были построены на северо-западе от столицы, в Слиме, куда продавец деревянных домов Давид Синкконен отправился на своем старом «Бедфорде». В кабине машины сидела радистка Таня Михайлова, а на полке в сауне, собранной в кузове в качестве образца, – пастор Оскари Хуусконен и его медведь Тысяча Чертей. Не проехали они и метра, как почти попали в серьезную аварию: движение на Мальте левостороннее, а Синкконен не принял это во внимание. Стон тормозов старика-автомобиля какое-то время слышался в узких портовых переулках, сауна опасно раскачивалась в кузове, но затем торгпред вернул управление и вывел машину на левую полосу. Они осторожно доехали до центральной городской площади и перекусили. Грузовик обступили любопытствующие, и, когда Хуусконен скомандовал Тысяче Чертей выйти на террасу и пообедать собачьими консервами, толпа уплотнилась еще больше. Пока медведь ел, Давид Синкконен пытался вести торговлю с простым уличным людом. Оказалось, что мальтийцы владели славным английским языком, старомодным и правильным, но, несмотря на отсутствие проблем с общением, ни одного домика не удалось продать даже на центральной площади Валлетты. Зато перед компанией возник приветливый, но строгий полицейский, который сказал, что по узким улочкам Валлетты запрещено ездить на грузовике. Так как все уже перекусили, Давид Синкконен завел свою развалину – и она уехала. Толпа бежала за качающейся машиной, пока она объезжала по набережной великолепную крепость. Наконец, «Бедфорд» покинул Валлетту и въехал в Слиму, где в гостинице «Прелуна» Хуусконен забронировал две комнаты. В одной поселился он и Таня, в другой – Давид Синкконен. Грузовик припарковали на заднем дворе гостиницы. Договорились, что Тысячу Чертей приучат к сауне как к берлоге. Давид, поскольку денег у него не водилось, заплатить за номер сам не мог, но сходить в душ и поспать на приличной кровати ему ужасно хотелось. Тысяча Чертей сразу отнесся к полкам в сауне как к своему жилью.

Демонстрационная сауна мало чем отличалась от берлоги. В ней воняло, как в отхожем месте, тут было грязно, а давно не стиранные постельные принадлежности – дырявый спальный мешок и подушка с пятнами от пота – и прочее тряпье скорее наводили на мысль о цыганском фургоне, чем о спа-культуре, которую можно было продвигать в массы.

– Ты сто лет здесь не убирал, – сказал пастор Хуусконен Синкконену, когда торгпред переносил свои немногочисленные пожитки из сауны в номер.

– Делать генеральную уборку желания как-то не было. Или я здесь мыл… в прошлом январе… а может, все-таки в декабре. В любом случае, я мыл полки, подметал пол и убирал пепел из каменки. Тогда я был в Греции, в Македонской области. Там тоже дома никто не покупал, так что и уборки не требовалось.

Пастор Хуусконен стеснялся полюбопытствовать, каким чудом Синкконен вообще выживал, если торговля не шла. Тот, словно услышав мысли пастора, тихо рассказал:

– Я собирал объедки с площадей и из мусорных баков… по ночам таскал фрукты из садов цитрусовых. Мои компании иногда отправляли из Финляндии немного денег. Часто я, конечно, сильно голодаю, сбросил вот не меньше пятнадцати килограммов. Больше всего денег уходит на бензин и билеты на корабли. Штаны я утюжу сам, то есть кладу их на ночь под спальный мешок, рубашку стираю руками. Жаль только, что нет ни порошка, ни запасной рубашки. И галстук уже сильно лоснится.

Под вечер Таня позвонила капитану-судовладельцу Эрни О’Коннору и узнала, что на следующий день «Ойхонна» отправится в небольшой круиз вокруг Сицилии: корабль зайдет в Палермо, Мессину, Реджо-ди-Калабрия на Апеннинском полуострове и вернется через Сиракузы обратно на Мальту. По оценкам Эрни, плавание продлится неделю. Таня попросила на это время отгулы, и у нее оказался вагон времени, чтобы в компании Хуусконена познакомиться с Мальтой. Первым делом пастор пообещал привести дела Синкконена в порядок: у него самого-то деньги были, да и за границей финн всегда земляку поможет.

Условились, что чумазый и изнуренный разъездами Синкконен хорошенько отмоется, наестся и выспится, пока не почувствует себя достаточно бодро, чтобы отправиться на покупку новой одежды и сделать уборку в сауне вместе с Таней, Хуусконеном и Тысячей Чертей. Также следовало отправить старенький «Бедфорд» на техобслуживание – благо, на Мальте это не проблема. Автобусы Валлетты еще более древние, чем грузовик Синкконена, большей частью из 1950-х, времен британского господства, но они чистые, выкрашены в яркие цвета и способны гонять на бешеной скорости по надежно укрепленным набережным.

– И стоит вам из-за меня в это ввязываться… по-моему, лучше всего было бы просто повеситься, – в унынии размышлял торговый представитель Давид Синкконен. Кроме имущества и уверенности в своих силах он явно потерял и желание жить.

На следующее утро пастор Оскари Хуусконен и радистка Таня Михайлова предложили на завтрак Тысяче Чертей, лежавшему на полке сауны во внутреннем дворе гостиницы, кусок багета и две полукилограммовых банки сардин. Давиду Синкконену заказали завтрак в номер. Сами же Оскари и Таня сходили поесть в ближайшее уличное кафе.

Прежде чем Синкконен проснулся, Таня и Хуусконен очистили его сауну от скопившегося в ней грязного тряпья и прочего хлама, например пустых банок из-под сардин и замусоленных порножурналов со свернувшимися от активного перелистывания страницами. Затасканные буклеты с информацией о деревянных домах решили сохранить, как и скромную бухгалтерию и папку с документами, где лежали бумаги на машину и неподписанные проекты договоров. Когда хорошо отдохнувший Давид Синкконен появился во дворе гостиницы, Хуусконен вручил ему пачку денег и отправил в Валлетту за новой одеждой. Сам он пообещал тем временем отвезти «Бедфорд» и сауну на техобслуживание и в мойку.

В Гзире между Слимой и Валлеттой нашелся автосервис, куда грузовик с сауной и въехал. Пока механики возились с машиной, Хуусконен, Таня и Тысяча Чертей начали мыть сауну. Сначала они выгребли из каменки золу и очистили от сажи дымовую трубу, потом Хуусконен отвинтил полки, Тысяча Чертей их вынес, а Таня ополоснула струей воды и моющим средством. Стены и пол сауны тоже тщательно отдраили. Тысяча Чертей отмыл потолок: когда распрямился в полный рост, он был выше остальных. Наконец, отмыли и саму машину – как изнутри, так и снаружи. На эти дела ушла вся вторая половина дня.

Хуусконен отвез машину обратно во двор гостиницы, где Давид Синкконен в новом костюме уже ждал их. От него слегка попахивало пивом, он хвалил превосходные магазины одежды и низкие цены в Валлетте, а затем осмотрел свою машину, которая сияла, навощенная, на парковке. Синкконен восхитился своей телегой, попробовал ее завести, мотор мягко загудел, свежесмазанные передачи работали безупречно. Но больше всего радовала чистота сауны: вся маленькая постройка благоухала свежестью, каменка сверкала, полки были натерты до белизны и даже дорожная пыль снаружи была смыта.

– А давайте попаримся вечером, – предложил растроганный Синкконен. – Я достану дрова и сделаю веники, например, из эвкалипта, – пообещал он и тут же ушел выполнять обещание.

Таня купила на набережной несколько махровых полотенец, больших и синих. Когда Синкконен вернулся на такси, в одном мешке у него лежала пара охапок каминных дров, в другом – все необходимое для изготовления веников. Пока Хуусконен связывал веники, Синкконен разжег в каменке огонь. Тысяча Чертей принес ушат воды из гостиничного бассейна, а Таня приготовила вкусные бутерброды с колбасой и поставила на террасу термосумку с весьма неплохим местным пивом. Сауна нагрелась, и Синкконен дал задний ход с парковки на берег таким образом, чтобы терраса выходила к морю – так они могли купаться.

Компания устроила банный вечер по-фински. С полок доносилось суровое шлепанье вениками. Даже Тысяча Чертей как следует попарился, а потом все окунулись в море. Время от времени они усаживались на террасе и смотрели, как за заливом отражаются в море крепостные стены Валлетты. Настроение было расслабленно-счастливое. На террасе сидела расчесывающая чистые волосы обнаженная русская женщина, а рядом с ней – вылизывавший шерсть светлый медведь и, на нижних ступеньках, двое краснолицых финских мужчин, которые потягивали пиво и жевали бутерброды. Оскари Хуусконен ковырял своими старческими пальцами красную землю и думал: вот такие они простые – моменты настоящего счастья.

В борьбе со священством

Целую неделю компания разъезжала на грузовике по Мальте и соседнему острову Гозо: знакомилась с историей страны, любовалась бесчисленными церквами, парилась в сауне и плавала. Медведь рос и толстел, его шерсть была густая и чистая. Таня Михайлова лежала на солнце, загорала и цвела, и Оскари Хуусконена отпуск приводил в такой восторг, что он даже позабыл свою болтовню о всеохватном инопланетном сверхразуме.

Торгпред Давид Синкконен каждый день активно выступал с коммерческими предложениями на площадях, пляжах, в кафе и церквах. Он обращался к мэрам, торговцам, владельцам гостиниц, но идея купить финскую деревянную сауну оставляла всех равнодушными. Не теряя оптимизма, Синкконен предложил поставить на расположенном к югу от столицы поле для гольфа деревянное клубное здание, но все было тщетно. В форте Сант-Эльмо, находящемся на мысе Валлетты, Синкконен предложил построить из массивной сухостойной сосны новый, дополнительный этаж, но и к этой мысли серьезно не отнеслись, как и к идее Синкконена срубить в качестве пристройки к пивоваренному заводу кабак длиной сто метров. Синкконен не продал ни одной маленькой сауны, хотя предлагал большие скидки и гарантировал доставку. Отказы удручали Синкконена, и, когда неделя подошла к концу, он устал и повесил нос. Он снова заговорил о самоубийстве.

«Ойхонна» вернулась из круиза вокруг Сицилии, и Таня снова приступила к обязанностям радистки на корабле. Судно собиралось простоять на якоре у пристани Сенглеи пару дней, а затем снова выйти в море. Оскари Хуусконен остался за компанию с помрачневшим Давидом Синкконеном в гостинице. Тысяча Чертей спал на полке в сауне, как и все это время.

На предыдущей неделе в Валлетту на Вселенский собор прибыли из разных уголков мира сотня священников, епископов и мулл, целью которых было беспристрастно найти вместо догматических различий между разными религиозными направлениями общие черты, которые, как предполагалось, должны существовать во всех религиях. Помимо множества христиан и мусульман разного толка сюда также прибыли буддисты, индуисты, даосисты, конфуцианцы и синтоисты. Участники приехали как частные лица, а не уполномоченные своих церквей или религиозных общин. Таким образом надеялись избежать конфликтов – ведь никто не представлял свою религию официально. Далекоидущей целью собора был поиск решения, как можно было бы уладить серьезные религиозные разногласия и, в конце концов, предотвратить религиозные войны.

Спокойствия рабочей обстановки ради собор не предполагал брифингов и общих молебнов. Пастор Оскари Хуусконен, конечно, о нем узнал, увидев на улице множество высокопоставленных представителей церкви в парадном облачении. Они с удовольствием рассказали финскому пастору об историческом Вселенском соборе, от которого много ждали. Хуусконен тоже мог поучаствовать в общей дискуссии, где представлялись различные точки зрения о мирном сосуществовании религий.

В гостинице «Прелуна» Оскари Хуусконен попробовал взбодрить подавленного торгпреда Давида Синкконена, предложив тому поупражняться в метании копья в высоту. Он рассказал тому о новом увлекательном виде спорта и попытался завлечь меланхоличного земляка с собой к стенам Валлетты, в тени которых имелись отличные места для тренировок, ведь они были высокими и защищенными от ветра. Однако Синкконен не заинтересовался предложением. Он лишь сетовал, что по собственной глупости покинул родину и оказался здесь – его жизнь пошла под откос, и теперь вокруг лишь чуждые ему люди.

Хуусконен предложил Синкконену съездить на Международный вселенский собор, проходивший в Оберж-де-Арагоне на площади Независимости Валлетты. Они взяли бы с собой Тысячу Чертей и заглянули посмотреть, как высокопоставленные священнослужители спорят о религиозных вопросах. Событие было историческое, это пастор мог гарантировать.

– Всенощные меня интересуют мало. Идите лучше вдвоем. Если вы зайдете на «Ойхонну», то передай Тане привет и благодарность. Она хороший человек.

Хуусконен дал Синкконену денег и отправился с Тысячей Чертей на собор. Пастор надел свою мантию – к счастью, он не оставил ее на корабле, а взял с собой в чемодане. Медведю на шею он повесил цепочку с распятием. Стоит ли надевать Тысяче Чертей намордник? Все-таки нет, медведь настолько ручной, что ему эта затычка не требуется. Но на всякий случай Хуусконен все-таки взял намордник под мышку.

Синкконен заказал им такси, обнял медведя и пожал Хуусконену руку на прощание. Это рассмешило пастора: торгпред держался прямо-таки торжественно.

Оберж-де-Арагон, построенная где-то в конце XVI века рыцарская казарма, больше напоминала дворец; напротив стоял англиканский собор Святого Павла. Хуусконен заплатил таксисту и вошел с Тысячей Чертей в вестибюль, где предъявил паспорт и сказал, что представляет североевропейские церкви, особенно сельские приходы Финляндии, и при необходимости может передать привет из России, от крепкого в вере братства Соловецкого монастыря в Белом море. Слава медведя гремела уже повсюду, и обоих гостей отвели в парадный зал, где с горячностью вели полемику по вопросам религии. Рядом с Хуусконеном устроился немецкий священник, который поведал, что рабочая комиссия Вселенского собора заседала в полном согласии целыми днями, на волне всеобщего энтузиазма были подготовлены проекты декларации, вынесенные теперь на обсуждение. Но, как часто бывает на международных собраниях, найти окончательное решение казалось невозможным. Расхождения между разными религиями мира были непомерно велики, учения – стары и незыблемы, и их представители боялись нарваться на неприятности, сблизившись с другими, и подвергнуться наказанию по возвращении на родину.

На сей раз слово взял пожилой британский каноник, который в своем красном одеянии потрясал кулаком и кричал, что по радикальным мусульманам плачет суд: фундаментализм – от дьявола, кипятился он. Многие западные священники одобрительно закивали. Атмосфера угрожающе накалилась, когда на трибуну поднялся пламенный перс, иранский мулла, который отчитал каноника и всех остальных неверных: он грозил триумфальным шествием ислама по всему миру и приговаривал бо́льшую часть человечества к вечным мукам. От его запальчивости не отставал еврейский рабби, синтоистский каннуси и многие другие.

Казалось, что, собственно заключительный акт собора никоим образом не мог быть готов. Пастору Оскари Хуусконену было невмоготу наблюдать за этим цирком со стороны, он поднялся, представил верующего медведя и попросил, чтобы священнослужители успокоились.

– Чтобы бурлящие чувства этого высокого собрания немного утихли, мы хотим представить вам наш репертуар, религиозное ревю, которое мы показываем в разных уголках мира уже добрый год. Заодно мы шлем приветствия с Дальнего Севера, из Финляндии и Соловецкого монастыря в Белом море.

С облегчением улыбаясь, председатель собора, исламский священник с Филиппин, вызвал на трибуну представителя Дальнего Севера.

Хуусконен и Тысяча Чертей начали. Сначала пастор пел финский псалом, а медведь молился; затем Тысяча Чертей совершал крестные знамения и падал ниц, обратив нос в сторону Мекки, и увлеченно демонстрировал все остальные выученные религиозные жесты. Пастор произнес короткую речь на нескольких языках в соответствии с разными религиозными традициями и завершил ее словами, что отныне человечество сможет избегать религиозного насилия и войн. Тысяча Чертей закончил представление по-своему, ловко сплясав вприсядку.

Почтенные священнослужители захлопали выступавшим, часть присутствовавших даже поднялись со своих мест, и большинство сочло выступление не богохульством, а необычным способом содействовать экуменизму среди народов мира.

Но, как только общая дискуссия возобновилась, снова начался раздор. Собравшиеся выслушали многих пламенных спикеров. Некоторые участники встречи горячились так, что почти срывались на крик. Тысяче Чертей все это стало действовать на нервы. От воцарившегося напряжения он низко зарычал, но на его голос не обратили должного внимания: разгоряченные священнослужители напоминали об основах своих учений почти в состоянии транса. На этот раз Оскари Хуусконен встал и возвестил зычным голосом приходского священника, совсем как с кафедры церкви в Нумменпяя:

– Прекратите во имя Господа этот дьявольский спор! Вместо того чтобы защищать свои убеждения, вам надо стараться понять другие, чужие идеи! Во всех религиях мира много хорошего, человечного, во всех есть боги, и потому они божественны. Не ищите друг в друге изъяны, паразиты и болваны вы этакие, а встаньте на место своих братьев! Аминь!

Хуусконен высказался очень желчно. Тысяча Чертей подумал, что самых злостных фанатиков ему надлежит приструнить тем же способом, что и в Одессе. Он вскочил со скамейки и столкнул с трибуны англиканского епископа из Канады, и когда тот, не зная, чем это грозит, запротестовал, медведь ударом отправил старика в другой конец зала. Заодно он изуродовал несколько мулл и одного рабби, который то и дело начинал болтать. Поднялся страшный переполох, все выскакивали из зала прочь, слабые падали, более сильные едва не шли по ним. На месте остались только Хуусконен и перемазанный кровью Тысяча Чертей.

Из вестибюля в зал прибежала пара охранников, а с улицы вскоре примчалась группа полицейских.

Пастор Оскари Хуусконен приказал Тысяче Чертей угомониться, стянул медвежью пасть намордником и ушел под конвоем. С медведем его посадили в полицейский автомобиль. Мимо под вой сирен проехало две машины «Скорой помощи».

В центральном полицейском участке Валлетты принялись разбираться, что произошло. Начальник полиции вежливо заметил: по имеющимся сведениям, происшествие было прискорбным и, возможно, серьезным. Так что пока Хуусконену придется остаться здесь для допросов.

Но куда деть Тысячу Чертей? Здесь мальтийцы разводили руками. Им не очень хотелось удерживать медведя: если он вдруг начнет протестовать, то всех полицейских сил одного крошечного государства не хватит. Хуусконен решил эту проблему, сообщив, что медведя можно увезти в сауну торгпреда Синкконена, земляка, где зверь устроился как в берлоге и провел всю прошлую неделю. Сауна находилась в кузове машины в Слиме.

Так и поступили: Тысячу Чертей отвезли на телеге в сауну Синкконена. Медведь был совершенно спокоен и послушно прилег на полку. Хуусконен тоже постарался вырваться в свой номер, но ему не разрешили. Расследование конфликта, произошедшего на Вселенском соборе, еще не завершилось. Не знали даже, погиб ли кто-нибудь из священнослужителей. Если да, то это создало бы проблемы для Мальты, государства, которое согласилось принять на себя ответственность за безопасность собрания.

Представители властей плакались, что им даже в голову не пришло, что какой-нибудь епископ или каноник может стать жертвой медведя. Не о таком думаешь в первую очередь посреди Средиземного моря, когда обсуждаешь вопросы безопасности международного религиозного собрания.

Перед заключением в камеру Хуусконен попросил позвонить капитану-судовладельцу теплохода «Ойхонна» и сказать, что он случайно попал в полицию и сидит теперь под стражей в Валлетте; это следовало передать также радистке Тане Михайловой. Затем пастора заключили в камеру.

Тюрьма, вероятно, была выбита в скале сотни лет назад. Здесь имелось всего одно маленькое отверстие на уровне крыши, куда едва просачивался дневной свет, каменная кровать, стул и небольшой стол. Всё. У Хуусконена не забрали ни подтяжек, ни документов, ни бумажника, ни часов. Часы показывали четыре. Ощущалась усталость. «До этого момента день проходил очень оживленно», – подумал Хуусконен и плюхнулся на кровать.

Позже вечером дверь открылась и в камеру ввели Таню. Таня, казалось, была потрясена случившимся. Потасовкой на Вселенском соборе ужасные события не ограничивались. Давид Синкконен совершил самоубийство – по крайней мере, такая информация поступила на «Ойхонну» от полиции. Судовладелец О’Коннор попросил Таню передать пастору, что судно уходит в море этим вечером, но снова вернется на Мальту через неделю. Эрни надеялся, что положение Хуусконена прояснится.

– А где же Тысяча Чертей? – обеспокоенно спросил пастор.

О судьбе медведя Таня ничего не знала. Синкконен уехал на машине, и, возможно, Тысяча Чертей разделил с ним печальную судьбу, если оказался закрыт в сауне в кузове машины.

Таня предложила Хуусконену бутерброды. Какое-то время они вдвоем плакали. Наконец, радистке пришлось поспешить на «Ойхонну», чтобы вернуться к работе. В их прощании чувствовалось что-то фатальное.

Боже, подумал Хуусконен, оставшись в одиночестве. Опять перед ним возникло столько проблем! Во-первых, его задержали. Во-вторых, он остался один, Таня уплывет на «Ойхонне». В-третьих, угрюмый земляк наложил на себя руки. И последнее: Тысяча Чертей пропал.

Пастору Оскари Хуусконену страшно хотелось пить. Он поднялся с кровати, встал у железной двери и заколотил в нее кулаками, обуреваемый бессильным гневом. Он кричал:

– Принесите вина! Вина! Водки!

Глубокая тишина царила в недрах тюрьмы. Со слезами на глазах Хуусконен вспомнил 13-й стих 10-й главы Послания к римлянам:

Ибо всякий, кто призовет имя Господне, спасется.

И свершилось чудо: рядом с тарелкой для завтрака возникло два стакана: один с водой, а другой, поменьше, – с мальтийским бренди.

Странствие Тысячи Чертей

Оказавшись в сауне, медведь слизал с когтей кровь священнослужителей, полакал свежей воды из котла и спокойно улегся на полке. Какой яркий выдался день, подумал Тысяча Чертей, и закрыл глаза. Ближе к вечеру он проснулся из-за того, что кто-то завел машину и сауна пришла в движение. А это пребывавший в смертной тоске торгпред Давид Синкконен дал задний ход со двора гостиницы, вывел старый «Бедфорд» на улицу и надавил на газ. Полки в сауне раскачивались как колыбель. Медведь выглянул из маленького окошка: здорово снова сменить обстановку, быть в дороге. Тысяча Чертей лег снова, движение ему нравилось. Сонная нега какое-то время продлилась.

А потом раздался треск. Тысяча Чертей взлетел до потолка и шлепнулся на пол, запаниковав, вцепился когтями в стены так, что полетели щепки. Оконные стекла осколками звонко разлетелись по дороге, ушат с водой опрокинулся. Дымовая труба оторвалась от каменки и с дребезгом упала на асфальт.

Тысяча Чертей снес дверь сауны с петель и выглянул наружу: улица быстро сменилась узким шоссе. Медведь обеими лапами держался за перила террасы и разглядывал пейзажи. Ничего тревожного не происходило. Питомец пастора выбросил оконные рамы и дверь возле самой дороги и вытер нос.

Вскоре последовала резкая остановка, послышался жуткий грохот. Сауна развалилась. Бревна оторвались одно от другого и катались, подпрыгивая, туда-сюда, грузовик загорелся, а крыша сауны – вместе с медведем – закружилась, устремляясь вниз, в море. В огне машина опрокинулась на прибрежную скалу, передняя часть, разбившись вдребезги и дымясь, упала в воду. Внутри находилось много всего, в том числе торгпред Давид Синкконен, только уже не подававший признаков жизни. Тысяча Чертей ухватил Синкконена зубами за шею и поплыл к берегу. Синкконен лежал совершенно неподвижно. Медведь облизал его физиономию, но это не помогло. Одна штанина у финна оторвалась, а его лицо было в крови, ведь он пролетел через ветровое стекло. Медведь попытался оживить человека: старался усадить его, держал в лапах, как большую куклу, но, как только ослаблял хватку, торгпред сразу сползал на землю.

Плот из круглых бревен сауны уплывал в открытое Средиземное море. На место происшествия стали сбегаться люди. Тысяча Чертей подумал, что пора уходить, и ускользнул в цитрусовую рощу у дороги. Вскоре приехала полиция и «Скорая помощь». Давида Синкконена, положив на носилки, унесли. Изумленная толпа зевак прирастала. Начинало темнеть. Солнце садилось быстрее, чем на Соловках, где оно иногда вовсе не опускалось за горизонт. Было не видно ни зги. Тысяча Чертей плелся прочь. Чутье влекло его во внутреннюю часть острова. Он шел, не зная куда ему податься, что делать.

Медведи – мудрые животные, но с Тысячей Чертей в последнее время приключилось много значительного, интересного и даже пленительного, возник необъяснимый, чрезвычайный шум и произошли такие ужасные события, что медведь оказался выбит из колеи. Он отчетливо понимал, что надо найти Хуусконена и Таню или хотя бы Сонью или Сайми. Заполучить их в свои лапы. Только откуда начать поиски?

Эту ночь Тысяча Чертей пролежал в единственном лесочке на острове, к югу от Валлетты, вблизи поля для гольфа. Особого укрытия лесок медведю не давал, но темнота и присущая дикому животному осторожность помогали Тысяче Чертей оставаться незамеченным. Сейчас казалось мудрым не высовываться. Это была инстинктивная осторожность: чужие люди непредсказуемы.

Под утро на лесок опустился влажный иней. Медведь вылизал шерсть досуха и прокрался на свет из тени пиний. Вот бы поесть! В Корми Тысяча Чертей попил воды из фонтана в грязном внутреннем дворе церкви. Но вот поесть большому медведю не удалось. Он принюхался и двинулся на запад. Оттуда вместе с влажным утренним туманом потянулись интересные запахи, явно исходившие от животных.

И точно! Тысяча Чертей попал в деревушку, где еды было в избытке. На Мальте кур не закрывали на ночь на насесте, а овец не загоняли в сад из-за хищников, поскольку таковых, в том числе голодных медведей, на острове не водилось – до этого самого утра. Тысяча Чертей выбрал на дворе одного дома жирную курицу, ловко схватил ее, быстро свернул ей шею и беззвучно ушел с прекрасной курятиной под мышкой.

Еда была – и аппетит, конечно, тоже. Днями и ночами Тысяча Чертей жестокой лапой собирал налоги с мальтийских стай кур и стад овец, порой хватая мягкое утиное жаркое и время от времени проглатывая пухлого поросенка. Он лакал воду из бассейнов вилл и фонтанов парков. Днем медведь скрывался в тени виноградников и фруктовых садов, а ночью бродил по острову, ища Хуусконена. Молодой и сильный медведь за ночь легко мог пройти остров от края до края. У него не возникало других проблем, помимо одиночества: для животного оно удивительно, для человека привычно. Он упорно искал Оскари и Таню и не понимал, куда они делись и почему оставили его одного.

В мальтийских деревнях начали поговаривать о странной кровожадной ведьме, которой было много сотен лет и которая поедала мелкий скот. Эта могучая женщина с черными кудрями, жаждущий мести ползучий ангел, уносила с собой невинных овец, вырывала у них кишки и никогда отчетливо не показывалась. Скоро она будет похищать маленьких детей, утаскивать их в свои пещеры, и никто не узнает, где милых проказников съели. Люди боялись, что мальтийская дева, которую когда-то изнасиловали и убили рыцари-госпитальеры, теперь восстала из мертвых и жесточайшим из возможных способов мстила островитянам, когда-то не защитившим ее честь, за их малодушие.

Существовало также мнение, что в деле замешаны всего-навсего разбушевавшиеся бродячие собаки, выходкам которых из-за вреда туризму требовали положить конец в «Валлетта таймс».

Тысяча Чертей был искусен, но печален: на свете он остался один. Еды и воды он добывал в избытке, отличался силой и умом, но куда же пропал Хуусконен, безумный священник? Медведь еще не совсем вырос, ему было всего три лета. Ночами, когда он находил спальное место и закапывал утиную падаль в зарослях цитрусовых, то думал, куда податься дальше. Он опускал мордочку в лапы, тяжело вздыхал много раз подряд, его маленькие зоркие глаза затуманивались от тоски. Он вглядывался в темноту, откуда не доносилось ни единой пахучей весточки от Тани, Соньи и Хуусконена.

Но с наступлением следующей ночи медведь снова осторожно вставал и молча отправлялся в путь. Он убивал овцу или брал поросенка, проглатывал курицу или утку, закапывал остатки в землю, прятал свою добычу, однако не оставался сторожить еду, а продолжал идти. Он был странствующим исполином, несравненным медведем, единственным на всем Средиземном море, который располагал силой и свободой, но при этом скучал по хозяину – о нем Тысяча Чертей больше ничего не знал. Он искал своего друга на всю жизнь, человека, к которому привязался за несколько лет.

Как ни принюхивался медведь, до его носа не долетал запах Хуусконена. Тогда Тысяча Чертей начал искать белый корабль, свою «Ойхонну», все чаще доходил до берега неспокойного моря и, если светила луна, вглядывался, насколько хватало обзора, не прибыл ли знакомый белый корабль, «Ойхонна», где у него был свой медвежий бар.

Проскитавшись по Мальте неделю или две, Тысяча Чертей попал наконец в Сенглею, в знакомый порт. Он обладал хорошей памятью и бесконечным каталогом запахов и почуял в портовом бассейне знакомые прогорклые масла, смазку подъемных кранов, ржавые борта танкеров, запах шипящих сварочных искр и решил, что теперь он там, откуда можно снова попасть домой, на «Ойхонну».

Из Валлетты за заливом послышался грохот пушек, когда завершающая Вселенский собор процессия священников в развевающихся одеждах прошагала по мощеным улицам, но Тысяча Чертей мудро и молча сидел в укрытии. Он блуждал по порту всю ночь. Руководимый сформировавшимся за миллионы лет инстинктом, он был очень осторожен – бродил в тени здания дока и товарных складов. В жаркое и ясное дневное время он лежал в глубине заброшенного каменного карьера, найденного за ближайшим холмом. Из этой системы пещер за столетия поднялось не меньше сотни церквей и километры крепостных стен. Теперь она служила местом дневной стоянки Тысячи Чертей. По вечерам одинокий и несчастный медведь прокрадывался в порт и ждал «Ойхонну».

На следующее утро после ареста Оскари Хуусконена делегат Вселенского собора, норвежский священник Рейнхольд Расмуссен, прибыл в тюрьму сказать пастору, что все снова хорошо, даже лучше прежнего: накануне вечером священнослужителей доставили в больницу женского монастыря в Слиме, где им оказали помощь. Одежду Тысяча Чертей им своими когтями, конечно, распорол, из сухопарых спорщиков вытекло много крови, было диагностировано несколько переломов костей, но итог вышел благоприятный: ученые споры не забылись, декларация в итоге была составлена. Норвежец почистил Хуусконену апельсин и предложил бренди.

– Ну и переполох вы и ваш чудесный медведь устроили, чтобы предотвратить будущие религиозные войны! Я думаю, вы спасли жизни миллиону, а то и десятку миллионов человек. Это неплохой результат, если учесть обстоятельства.

Вернувшись в гостиницу, Хуусконен отнес свою мантию в стирку и помылся, оделся в штатское и задумался о жизни. Таня ушла с «Ойхонной» в море, торгпред Синкконен расстался с жизнью, а Тысяча Чертей пропал.

Хуусконен сходил посмотреть на то место, где Синкконен совершил самоубийство. На каменистом берегу лежали обломки грузовика, наполовину отмытые морем. Зрелище было малоприятное. Бревна сауны плавали на поверхности, точно плот. Мальтийские власти собирали их в кучи на берегу. Наверное, то были первые сплавные работы в этом государстве. Хуусконен тщательно изучил следы аварии. О Тысяче Чертей ему ничего не сказали. Пастор окликнул своего зверя, однако цитрусовые сады остались немы. Хуусконену вспомнилось, как мишка потерялся на Соловках.

Добравшись поздно вечером до гостиницы, Хуусконен обрадовался: на его кровати сидела и красила губы специалистка по медведям Сонья Саммалисто. На столе перед диваном стоял бокал вина и тарелка с креветками. Сонья объяснила, что прилетела на Мальту, поскольку летом она как раз располагает достаточным количеством времени и хочет продолжить исследования.

– А где наш Тысяча Чертей?

Хуусконен рассказал обо всем, что произошло за последнее время. Сонья отнеслась к проблемам спокойно. Если какой-то горемычный торгпред решил, что лучше разбиться о камни и сделать это на Мальте, то что поделаешь. Тысяча Чертей обязательно найдется. Главное, что они с пастором снова вместе. Сонья заключила, что она и Хуусконен созданы друг для друга.

– Вот как.

Ночевала Сонья в «Шератоне» в Слиме, где кое-что разузнала о фокусах Хуусконена.

– Там было не меньше сотни всяких священников, все в диком восторге. Говорили про тебя и медведя.

– Могу представить.

Оскари Хуусконен спросил, как Сонье пришло в голову прилететь на Мальту.

– Ты же сам просил. Сайми сказала.

Оскари вспомнил, что действительно звал вдовствующую хозяйку Сайми Рехкойла отдохнуть на Средиземном море, но сейчас перед ним сидела Сонья.

– Сайми совсем плоха. Долго не протянет. А кто эта Таня? Ты, видимо, по всему миру ведешь себя как свинья.

В самом деле, Таня. И «Ойхонна»? Как Сонья нашла его на Мальте? Он ведь столько всего натворил и хорошо запутал следы.

Сонья упомянула, что ей не стоило никакого труда разузнать, чем занимался Оскари. На Мальте его знали. Какая-то русская потаскуха баловала деда всю зиму и все лето, а потом оставила на произвол судьбы. Таких женщин полно, вынесла она вердикт.

– Я приехала утрясти твои дела.

Пастор объяснил, что с ним самим все в порядке. Но вот Таня в качестве радистки уплыла на «Ойхонне», Синкконен наложил на себя руки, а Тысяча Чертей исчез.

– Ага-ага. Ты со всем справишься, это известно.

Хуусконен сказал, что «Ойхонна» вернется на Мальту через неделю или две. Однако Сонья раздобыла более свежую информацию. Она позвонила на корабль прямо из аэропорта и узнала, что дата возвращения не определена.

– Будь что будет. Теперь тебе надо поспать, а на следующей неделе мы найдем медведя.

Затем Сонья накормила и напоила Оскари Хуусконена и сказала, что та радистка, Таня, нанялась на какое-то русское китобойное судно. Так сообщил пьяный шкипер-ирландец с «Ойхонны».

«Ойхонна» идет ко дну

Хуусконен взял напрокат машину и пустился с Соньей на поиски Тысячи Чертей по всему острову. Они ездили по деревням и городам, и им то и дело казалось, будто они уже напали на след, но медведя так и не удалось обнаружить. Вот только накануне он стащил овцу на южном берегу Мальты, а сегодня уже рассказывали, что он напугал игроков в гольф неподалеку от Валлетты.

Дни проходили преимущественно печально. Сделали вскрытие торгпреда Давида Синкконена, и мальтийские власти стали печься о похоронах. Из Финляндии поступила информация, что на родине у торгпреда все же остались близкие родственники. Хуусконен предложил, чтобы того похоронили на Мальте. Такова была последняя воля покойного: когда все парились у Синкконена в сауне, он говорил о самоубийстве и выражал надежду, что Хуусконен предаст его мальтийской земле. Власти выписали разрешение на похороны, и пастор Оскари Хуусконен отпел злополучного соотечественника по лютеранскому обычаю. Было досадно, что Тысяча Чертей убежал: он почтил бы молитвой это незатейливое мероприятие, на котором присутствовали, наряду с Хуусконеном, только финский консул и биолог Сонья Саммалисто. Тело опустили в скальную могилу неподалеку от Валлетты. Вдобавок к прощальной речи Хуусконен прочел 19-й стих псалма 33:

Близок Господь к сокрушенным сердцем и смиренных духом спасет.

После Ивана Купалы «Ойхонна» наконец вернулась и встала на якорь на прежнем месте в порту Сенглеи. Оскари Хуусконен и Сонья Саммалисто побежали к кораблю сразу, как только узнали о его прибытии от администрации порта. Оказалось правдой, что радистка Таня Михайлова нанялась на русское китобойное судно и уплыла на нем в антарктические воды. Капитан-судовладелец Эрни О’Коннор предположил, что Таня уже шла мимо самой южной точки Африки. Хуусконену Таня связала варежки и вышила на них свои и его инициалы. Сонья Саммалисто фыркнула. Она посчитала, что русские женщины поступали мудро, отправляясь на Южный полюс.

Таня была далеко, Синкконен – в могиле, Тысяча Чертей – неизвестно где. «Так жизнь отнимает у человека самых близких», – оцепенело подумал пастор Оскари Хуусконен. Он устроился с Соньей в своей прежней каюте, той самой, в которой приплыл с Таней на Мальту из Одессы. Было грустно раскладывать вещи по полкам каюты – этим всегда с удовольствием занимался Тысяча Чертей. Где же мишенька бродил сейчас? Был ли бедняга еще жив?

На следующую ночь все проснулись, поскольку на корабль забрался Тысяча Чертей. Он смел дежурного матроса в сторону с подъемного моста и отправился искать каюту Хуусконена и Тани. Дорогу он знал, и воссоединение обернулось великой радостью. Пастор и медведь долго обнимались и боролись, пока Сонья не утихомирила двоих самцов. Тысяче Чертей дали поесть, отвели его в отдельную каюту. Прежде чем лечь, у двери медведь осенил Хуусконена несколькими крестными знамениями.

Через несколько дней «Ойхонна» снова вышла в море. Хуусконен сидел с наушниками в радиорубке и слушал космические шумы, однако новой радистке это не сильно нравилось, да и Сонья не понимала новое увлечение старика. Поэтому пастор сосредоточился с Тысячей Чертей на молебнах и выступлениях в ночном клубе. «Ойхонна» проплавала в западной части Средиземного моря весь июль, и во многих портах они проводили мероприятия на открытом воздухе: главной звездой был, разумеется, Тысяча Чертей, верующий мишка. С экономической точки зрения изображать благочестие было весьма прибыльно.

Когда шли через Гибралтар, в медвежий бар пришел выпить механик, украинец Василий.

– Недолго этому кораблю плавать, – пробормотал он, отхлебывая пиво.

– Как так? – испугались другие посетители.

– А вот так. Сварные швы дают трещины, остается только учиться плавать, – вздохнул Василий и чокнулся с медведем.

Пастор сказал, что, возможно, причин для беспокойства не было: в Черном море он весьма старательно молился – и все прошло благополучно.

– На том спасибо, но корабли держатся на плаву не силой молитвы. Сейчас мореплавание требует воды и железа. Раньше хватало дерева и воды.

На следующий день, когда уже шли по Атлантике, к западу от «Ойхонны» появилась стая дельфинов. Тысяча Чертей стоял на задней палубе и приветствовал их дружелюбным урчанием, а челноки морей очень разыгрались. Сонья Саммалисто просветила Оскари Хуусконена, что дельфины – самые удивительные представители животного мира (конечно, после медведей). Они никогда не спят, даже зимой, а если съесть их мясо, то потеряешь душу. Хуусконен предположил, что душу потеряешь, даже если ничего не будешь есть.

Далее корабль взял курс на север и поплыл вдоль западного побережья Португалии. В планах капитана-судовладельца было добраться до Англии и сдать там «Ойхонну» на лом. Последние пассажиры высадятся в Лондоне, откуда полетят домой.

«Ойхонна» просела довольно глубоко, ее прокрашенные в Одессе ватерлинии теперь могли видеть только рыбы. Под автомобильной палубой плескалось, по слухам, уже несколько тысяч кубометров морской воды. С этого момента механик не просыхал. Насосы гремели беспрерывно. Однако настоящей аварийной ситуации еще не было.

Достигнув Ла-Манша, старый пассажирский теплоход накренился, не опасно, но все же на несколько градусов. Капитан-судовладелец О’Коннор поспешил с капитанского мостика к пастору Оскари Хуусконену и приказал ему незамедлительно организовать с медведем дополнительный молебен. Было время послеобеденной сиесты, но лежание в шезлонге делу сейчас не помогало. Бар закрыли, и О’Коннор объявил по радиосвязи, что настало время облачиться в одежду для досуга. Спасательные тренировки скоро пойдут полным ходом, и, если кто хочет сохранить жизнь, тому надлежит строго следовать инструкциям экипажа. От лица судовладельческой компании О’Коннор поблагодарил всех пассажиров и членов экипажа за доверие.

– Это кончится массовыми похоронами, – предрек мрачный механик, выбравшийся со своим помощником из недр трюма на палубу. Дело в том, что его рабочее место оказалось во власти воды.

Пастор Оскари Хуусконен и Тысяча Чертей проводили в салоне корабля последний молебен. Медведь казался очень серьезным и неестественно набожным, да и пастора на этот раз не терзал грех сомнения и скептицизма. Он пропел по радиосвязи гимн «Господь – наш меч» и прочитал несколько строк из Псалтиря. Затем корабль накренился сильнее и связь оборвалась. Хуусконен побежал с Тысячей Чертей на верхнюю палубу, где царила нервная суматоха. Сонья помогала взволнованным старикам надевать спасательные жилеты. Начинало темнеть, меловые скалистые берега Британских островов находились близко, но доплыть до них не стоило даже пытаться. Со стороны носа засверкали огни Саутгемптонского порта. Мрачный механик поделился мыслью о целесообразности спуска спасательных лодок:

– В случае кораблекрушения останется только застрелиться, – добавил Василий и закурил.

Капитан-судовладелец О’Коннор наблюдал с капитанского мостика за гибелью «Ойхонны». Он сохранял полное спокойствие, одной рукой опирался на руль и оценивающе вглядывался в приближающиеся в темноте огни суши.

– Пастор Хуусконен! Спойте немного, если вас можно об этом попросить! – проревел О’Коннор, и старая посудина стала опускаться в волны под звуки начатого пастором гимна (№ 594, 2-я строфа):

Когда бушует глубина и угрожает поглотить, и силы выпиты сполна на нашем тягостном пути, тогда Иисуса вспомним мы, как среди вспененной воды он руку протянул Петру.

Тысяча Чертей помогал женщинам в вечерних платьях рассаживаться по спасательным лодкам, что, очевидно, вызывало у него восторг, и пытался успокоить до смерти напуганных пассажиров, облизывая их лица.

С шумом и грохотом древняя «Ойхонна» достигла подветренной стороны мола Саутгемптонского порта, просев вплоть до дымовых труб. Никто не утонул! Капитан-судовладелец О’Коннор объявил с капитанского мостика, что сильной спешки больше нет.

– Местное время – 20.33, от лица компании я благодарю всех пассажиров и экипаж за весьма удачное путешествие! – ревел он, стоя по пояс в воде с масляными пятнами.

Похороны Сайми Рехкойла

Мокрый и промасленный Тысяча Чертей с печальным видом сидел на пристани Саутгемптонского порта. Он попытался высушить шерсть языком, но приставший к ней деготь имел отвратительный вкус. Пастор Оскари Хуусконен и биолог Сонья Саммалисто тоже соскребали с себя масло. По пристани блуждали пассажиры утонувшей «Ойхонны», их начали развозить на автобусах по больницам и гостиницам. Никто из пассажиров и членов экипажа не утонул, никто серьезно не пострадал. Считали, что медведь в одиночку спас не меньше двух десятков человек, которых он, будучи хорошим пловцом, дотащил до мола одного за другим, вновь и вновь возвращаясь в море.

Капитан-судовладелец О’Коннор крепким пожатием руки поблагодарил пастора Хуусконена и Тысячу Чертей за превосходные молебны, которые в итоге спасли пассажиров и экипаж судна.

– Не стоит благодарностей… «Ойхонна» ведь теперь ржавеет на дне портового бассейна, – сожалел пастор.

По мнению судовладельца, это-то и было самым замечательным: он избавился от ржавого корыта, притом весьма достойным образом. Могила корабля – море! Теперь О’Коннору предстояло получить страховую компенсацию и улететь домой в Ирландию, где он мечтал купить уютный дом и до отвала заполнить погреб бочками с пивом.

Компания пастора Хуусконена разместилась в гостинице. Отсюда, пожалуй, им тоже стоило отправиться домой: шел август, «Ойхонна» лежала на дне в Саутгемптоне, а Тысяче Чертей надо было найти к зиме новую берлогу. Сонья больше не хотела спать во дворе Рехкойла, с точки зрения получения новых данных в этом не было необходимости. Хуусконену следовало построить новую, лучшую берлогу, если на время спячки он рассчитывал на женское общество.

Авиакомпании, предлагающие рейсы до Хельсинки, не хотели брать на борт взрослого медведя, хоть Хуусконен и утверждал, что это ручной и покладистый зверь. Возвращение на Север к зимней спячке уже казалось невозможным совершить по воздуху, пока Хуусконена не осенило, что ирландская грузовая компания отправляла рейсы из Лондона в Любек пустыми, чтобы набрать там полный салон немецких сосисок. На этот рейс оформить билеты удалось, поскольку, помимо Хуусконена, Соньи и Тысячи Чертей, других пассажиров он не предусматривал. Организовать пересадку до Хельсинки было просто: в Финляндию из Любека то и дело отправлялись контейнерные суда. Судовладелец О’Коннор проводил пастора Хуусконена, Сонью Саммалисто и Тысячу Чертей до самого самолета.

В Балтийском море разразилась страшная буря, контейнеровоз «Ганза» швыряло из стороны в сторону. У Тысячи Чертей началась морская болезнь. Сонью это изумило, наука о такой медвежьей реакции не знала. О белых медведях тоже не было известно, чтобы они страдали от вызванной штормом тошноты. Тысяча Чертей, конечно, убрал за собой, хоть и чувствовал слабость.

Сонья попыталась дозвониться с корабля в Нумменпяя Сайми Рехкойла и передать, что теперь они возвращаются на родину. Ощущалось большое напряжение, потому что телефон молчал, и, когда Сонья стала наводить справки о самочувствии Сайми, оказалось, что вдова умерла почти неделю назад от воспаления легких.

Когда Хуусконен и компания наконец приехали в Нумменпяя, то, разумеется, первым делом отправились в дом Рехкойла. Там как раз находилась сиделка, и она пустила пастора, биолога и медведя на ночь. Сиделка организовывала похороны Сайми Рехкойла, ведь родственников у покойной не было.

Сонья и Оскари взяли хлопоты, связанные с похоронами, на себя. В соседнем приходе наняли повара, ведь Астрид Сахари умерла уже давно. Проститься с Сайми пришли сотни прихожан. Сонья считала, что участников траурной процессии оказалось так много, поскольку большинство хотели лишь увидеть прежнего сердитого пастора, Оскари Хуусконена. Чему старого священника научил мир?

Настоятельницей прихода Нумменпяя на данный момент служила Сара Ланкинен, в прошлом помощница Хуусконена. Она попросила пастора прочитать в церкви проповедь в день похорон, воскресенье, но Оскари отказался. В должности его не восстановили. Однако он охотно отпел вдову Сайми Рехкойла.

Церемония отпевания была прекрасна. Оскари Хуусконен произнес речь в память о покойнице, пелись псалмы и гимны, медведь встал в позу молящегося и совершил несколько крестных знамений. Почтить память умершей пришли все старые знакомые: тоже постаревший владелец бетонного завода Онни Хаапала, теперь с костылем, преподавательница Тайна Сяяреля, советник по сельскому хозяйству Лаури Каккури и доктор Сеппо Сорьонен. Конечно, присутствовали и начальник пожарной команды Рауно Коверола, лесоруб Юкка Канкаанпяя, строительный инженер Таави Сойнинен и метатель копья в высоту, крестьянин Яри Мякеля. Он похвалился пастору, что со времени их последней встречи его результат улучшился на 30 сантиметров и теперь составлял 16,81! Консультанту по ведению домашнего хозяйства Эмилии Нюкюри было уже далеко за восемьдесят, но она по-прежнему светилась радостью и бодростью. Однако пасторша Саара Хуусконен и генерал-майор Ханнес Ройконен не показались, и на похоронах о них никто не говорил. Зато слава пастора Хуусконена как дрессировщика верующего медведя и весьма состоятельного человека долетела от Средиземного моря до родины, до родного прихода. Это польстило пастору, который представил Сонью Саммалисто как биолога, специализирующегося на медведях. Нужды в этом не было, поскольку жители Нумменпяя хорошо помнили, чем занималась госпожа Саммалисто с Хуусконеном в берлоге пару лет назад. А вот превращение Тысячи Чертей из маленького медвежонка в большого медведя всех удивило. У Хуусконена спрашивали, куда он отправит медведя спать следующей зимой. Этот вопрос еще оставался открытым. Во дворе Рехкойла имелась отличная старая берлога, но она стала мала Тысяче Чертей, да и теперь, когда хозяйка умерла, едва ли это место можно было самовольно использовать. Будущее фермы было неизвестно. Скорей всего, ее выставят на продажу.

Дети гостей катались во дворе на спине Тысячи Чертей, пока в просторном доме Рехкойла в память о хозяйке пели 1-ю, 2-ю и 3-ю строфы гимна 612.

Через неделю после похорон в дом заявился дальний родственник покойной с юристом. Завещания вдова не оставила, но этот незнакомец, магазинный техник Алвари Рехкойла, представил доказательства, что он сын брата покойного хозяина дома Сантери Рехкойла. На данном основании он решил присвоить имущество себе. На это Хуусконен ничего не мог сказать. Они с Соньей приходились Сайми лишь друзьями. Но вопрос, можно ли Тысяче Чертей все-таки провести зиму в построенной во дворе берлоге, они все же задали.

Родственник Сайми, напоминавший скорее конокрада, чем техника, сказал, что согласиться на сдачу берлоги в аренду ему сложно. Ферму он планировал продать, а квартирующий во дворе огромный медведь наверняка отобьет у возможных покупателей желание приобрести дом и участок. Обитаемая берлога скорее отпугнет покупателей и уменьшит стоимость дома.

Со злости пастор Оскари Хуусконен поджег берлогу. Он и Сонья грели руки над углями, пока они не дотлели и не настало время прощаться с гостеприимной фермой Рехкойла. Оставалось только снова собрать вещи, не забывая об утюге Тысячи Чертей, и отправиться в путь. Теперь они взяли курс на Север. Сонье пришло в голову, что лучшее из возможных мест для зимовки Тысячи Чертей – Лапландия.

Вьючное седло для ездового медведя

До Рованиеми они доехали на поезде. Пока Хуусконен и Тысяча Чертей устраивались в гостинице, Сонья отправилась выяснять, какое деревянное жилье в каких частях Лапландии можно снять.

Медведь привычно открыл чемоданы, развесил на плечиках и разложил по полкам одежду. Затем он принял душ и почистил зубы, после чего настала очередь пастора мыться. Когда тот вышел из ванной, Сонья уже вернулась из риелторского бюро. Она кипела энергией.

– Я сняла нам целый дом на всю зиму!

Хуусконен понял, что крыша над головой на зиму появилась не только у Тысячи Чертей, но и у него с Соньей. К столь быстрому развитию событий он не был готов. Сонья не обратила внимания на сомнения пастора и с восторгом рассказывала ему о своей удаче: это была почти новая, построенная из массивного сухостоя роскошная дача далеко на Севере, на юго-западном склоне Кялмитунтури. Там все дышало великолепием: автоматизированная кухня, шикарная сауна, покрытые кафелем санузлы, многочисленные комнаты, просторная гостиная и даже деревянная башня, откуда открывались потрясающие горные виды как на финскую, так и на норвежскую сторону. Дом находился в общине Энонтекиё в 22 километрах к востоку от Нуннанена, почти перпендикулярно ему. Гора Кялмитунтури возвышалась к югу от Корсатунтури, там, где в национальный парк Лемменйоки вонзается норвежская граница, в самых верховьях Ивалойоки. Риелтор расхваливал Сонье пейзажи как совершенно потрясающие, а та, будучи северным человеком, вполне была готова в это поверить.

– И представь себе: арендная плата за такую роскошь на всю зиму составляет всего половину обычной суммы за такие дома! – возбужденно рассказывала Сонья Саммалисто.

На это Хуусконен заметил, что размер оплаты его не беспокоит. За лето они с Тысячей Чертей заработали значительные деньги, плавая по Средиземному морю.

– Эти деньги нам понадобятся следующим летом, когда мы поженимся и купим настоящее жилье, – решила Сонья.

Для Хуусконена предстоящий брак стал новостью, дальнейшую жизнь он представлял несколько иначе, но с другой стороны… можно и так, при более тщательном обдумывании создание новой семьи показалось пастору недурной мыслью. Вслух он эту тему не продолжил, а стал подробнее расспрашивать невесту о снятом ею доме. Сонья объяснила:

– Дом построило какое-то обанкротившееся казино, эти люди на вертолете переправляли на Кялмитунтури клиентов и, конечно, шлюх и спиртное.

– Почему на вертолете? И почему именно туда? Неужели поближе не нашлось хороших мест для строительства, рядом с автострадой, например?

Суть предприятия заключалась именно в том, чтобы построить деревянный бордель в последнем уголке нетронутой природы в Европе, в этом был особый шик, терпеливо объяснила Сонья. Самые обширные незаселенные просторы обнаружились именно в районе Кялмитунтури. Строительные материалы туда отвозили на вертолете, потому что никакой дороги не было, даже оленьих троп. И поэтому сейчас, во времена застоя, арендная плата оказалась очень низкой. Но там имелась своя дизельная электростанция, а по сотовому телефону Оскари мог позвонить куда угодно.

Сонья внесла аванс. У нее был отмеченный на карте адрес и ключи, а также посредник в Нуннанене, оленевод Ииско Реутувуома. Было решено составить список необходимой на зиму провизии и вещей и отправиться в Нуннанен. Хуусконен спросил еще, не заказала ли часом Сонья вертолет – это было бы чудовищно дорого.

– Нет, конечно, нам надо жить экономно.

– Но как мы дотащим все необходимое на зиму в эту глушь, пока снег не выпал?

Сонья нашла способ решить и эту проблему. Тысяча Чертей был большим и сильным медведем. На его спину положить вьючное седло – и он легко повезет хоть стокилограммовый груз. Как специалист Сонья знала, насколько медведи физически крепки, и определила, что Тысяча Чертей способен с грузом пробежать трусцой от Нуннанена до Кялмитунтури и обратно при необходимости даже пару раз за день. Зимой, когда Тысяча Чертей будет спать, снабжение можно осуществлять на снегоходе, который прилагался к дому.

Работу разделили: Сонья отправилась затовариваться по списку покупок к зиме. Оскари и Тысяча Чертей сели в такси и поехали к седельному мастеру Мауно Ойкаринену в Коркаловаара. Ойкаринен жил в коттедже и держал седельную мастерскую в гараже. К счастью, в доме не было собаки, поэтому Тысяча Чертей не вызвал большого переполоха, придя с Хуусконеном снять мерки для седел.

– Я много сидушек животным на спины сшил, но делать седла для медведя мне приходится первый раз, – с довольным видом сказал Ойкаринен.

Он предложил, поскольку вещей предстояло перевезти много, сделать по два вьючных ремня с каждой стороны. Кроме того, на уровне медвежьих лопаток можно было бы соорудить сиденье для одного человека.

Ойкаринен начал снимать с Тысячи Чертей мерки. Медведя это занятие немного смутило, но он позволил незнакомцу забраться ему под живот и на спину.

– А он не кусается? А то страшно малость, – признался седельный мастер.

– Нет… обычно.

Пастор Хуусконен вспомнил, что Тысяча Чертей натворил на Вселенском соборе на Мальте, но не стал пускаться перед Ойкариненом в объяснения.

Мастер пообещал сделать седла за три дня, поскольку то был особый случай и поскольку заказчик спешил в лес. Когда в назначенное время Хуусконен и Тысяча Чертей пришли на примерку, седла оказались превосходными: передние мешки были вместительными и крепились на уровне лопаток ремнями, один из которых проходил под животом, а другой – между передними лапами медведя. Мешки из оленьей кожи крепились в районе медвежьих подмышек, достаточно высоко над землей, а поясной ремень – над холкой, поверх которой Ойкаринен спроектировал прочное седло. Пастор Хуусконен взглянул на него и отметил, что пышные Соньины булки туда поместятся. Мешки крепились к седлу широким ремнем под животом и вокруг холки и ремешками потоньше – по бокам; мастер предположил, что они могут понадобиться, если медведь по какой-то причине встанет на задние лапы, как он часто делал на глазах у Ойкаринена.

– Все зависит от типа вещей, но я думаю, что в эти мешки влезет сотня-другая килограммов груза, – пообещал Ойкаринен. Он сказал, что изготавливал оленьи седла, которые когда-то повсеместно использовались в Лапландии в летнее время. – Здесь вы сложите больше вещей, чем на десяти оленях.

Когда Хуусконен расплатился за седла и поблагодарил за качественную и быструю профессиональную работу, во двор въехала на взятом напрокат фургоне Сонья Саммалисто. Она загрузила машину посудой и картонными ящиками под завязку и сказала, что в них вполне достаточно припасов на одну зиму. Хуусконену она купила наушники и набор кабелей для прослушивания космоса. В доме на Кялмитунтури вроде как была мощная антенна.

Будоражащее послание из космоса

В Нуннанене они встретились с оленеводом Ииско Реутувуома, плутоватым шестидесятилетним стариком. Он отвечал за обслуживание дома на Кялмитунтури с тех пор, как оно было построено и оказалось во владении фирмы по торговле ценными бумагами и недвижимостью А/О «Потенция». Он помог нагрузить медведя и выразил удивление по поводу невообразимого количества вещей. И как только медведю удастся донести столько шампанского, копченого мяса, консервированных фруктов, книг, да еще и чемоданы?

– Вам, видать, в этой глуши понадобится утюг? Удивительно. И пять копий еще. Зачем?

Хуусконен признался, что занимается метанием копья.

– Кидаю эти палки в небо, – объяснил он.

– Вот оно что. Да, места для кидания копий там достаточно, – подтвердил оленевод.

Стояло свежее и ветреное сентябрьское утро. Золотая осень уже полыхала на склонах лесных холмов и по краям болот. Реутувуома ступал впереди, Хуусконен вел тяжело нагруженного медведя, а Сонья плелась в хвосте, следя за тем, чтобы из привязанных к седлу мешков на тропинку не падали вещи. При переходе через топкие болота Сонья забиралась в седло, и переправа проходила удачно. Тысяча Чертей брел уверенно и ровно, точно с детства привык таскать грузы. Около полудня пришли на Кялмитунтури. Пастор Хуусконен был в полном изнеможении: мышцы духовного труженика не привыкли к таким огромным расстояниям. Сонья и Тысяча Чертей чувствовали себя еще бодро, как и, конечно, Ииско Реутувуома, знаток болотистой местности. Хуусконен предложил ему вместе с Тысячей Чертей принести оставшиеся вещи из Нуннанена.

– А что если я его убью, когда мы останемся вдвоем? – вслух размышлял Ииско. Он считал ненормальным, что эти пришлые люди специально волокут в чащу медведя. Там, где разводят оленей, от хищников одни неприятности. – Как только придет весна, он начнет жрать оленят и прикончит штук сто, это как пить дать.

Сонья Саммалисто забралась медведю на спину и сказала, что пойдет с ними, чтобы оленевод не посмел застрелить Тысячу Чертей.

– До весны я все равно попробую это сделать. Даже ручной медведь – это дикий зверь.

Хуусконен посоветовал ему лучше не пытаться. Тысяча Чертей знал много дьявольских штучек.

– Но если я его пристрелю, ему они не помогут, – брюзжал дед.

Тогда Хуусконен открыл ему, что Тысяча Чертей и сам умеет стрелять. Его научили превосходно обращаться с оружием.

– На Мальте, например, мы вместе охотились на птиц. Он выстрелами навскидку поднимал целые стаи фламинго, и с каждым выстрелом несколько длинноногих падали в море и поднимали пену.

Эта информация заставила оленевода Ииско Реутувуома задуматься. Позднее он исходил желчью в пивнушках Энтотекиё, рассказывая, что несаамские священники – сущие черти, раз даже медведей учат убивать невинных оленеводов.

Дом находился в великолепном месте на юго-западном склоне Кялмитунтури, немного поодаль от кромки леса, на открытом пространстве поросшей мхом галечной морены; от переднего двора простирался ельник, а дальше – тундровый лес. Золотая осень окрасила склон горы, поросший толокнянкой и карликовой березой, в красные, синие и желтые тона, настолько яркие, что при взгляде на них возникало странное ощущение расточительности: это цветовое сокровище ни за что нельзя утратить, оно божественно красиво. На севере возвышалась темно-синяя Корсатунтури, а вдали за ней виднелись волнистые гребни бледных норвежских гор. На юге вода рассекала долину Оунас, волновались серо-зеленые лапландские аапа-болота и густые леса Ханхимаа. Внизу, у кромки леса, Сонья Саммалисто на спине Тысячи Чертей исчезла в ельнике. Мохнатый зверь и его наездница вошли вслед за оленеводом Ииско Реутувуома в лес.

У пастора Оскари Хуусконена появилось ощущение, словно он наконец-то попал домой. Он долго странствовал с медведем, обогнул весь родной материк, Европу. Именно так, случайно, без всякой цели – и все же: он сделал петлю, точно арканную, через Атлантику отправившись из Балтийского моря в Баренцево, затем пересек широкие просторы России и оказался в Одессе, в Черном море, избороздил вдоль и поперек теплое Средиземное море, через все ту же Атлантику вернулся обратно в Балтийское море и, наконец, попал сюда, настолько глубоко в нетронутые дебри, насколько этот континент только позволял.

Это был виток, который никогда не выпадает на долю обычного священника, не говоря уж о епископе. За этим явно стояло божественное провидение, хоть в пути на долю пастора и выпадали дьявольски тяжелые испытания. Хуусконен проделал самое суровое из возможных «медвежье кольцо».

Дом на Кялмитунтури не отличался запредельными размерами, но все же имел немалое число комнат, просторную гостиную, башню с сауной, пробитое в сердце горы помещение для дизельной электростанции и ее агрегата, винный погреб и, на еще большей глубине, бомбоубежище. Кроме всего прочего там было несколько кроватей, телевизор и кипа порножурналов.

Выше, за вертолетной площадкой, колебалась на ветру спутниковая антенна – выкрашенная в серый цвет, размером она напоминала детский бассейн. Хуусконен решил развернуть ее в другую сторону от остального человечества и настроить на прием сообщений внеземных культур.

За порталом камина из природного камня Хуусконен нашел гостевую книгу прежних владельцев: «Незабываемые воспоминания компании «Потенция» с 1989 г. и далее». Записи в ней были сплошь самые пустые: отталкивающий студенческий юмор, всякие глупости и непристойности.

– На растопку пойдет, – заключил пастор.

Сонья и Тысяча Чертей вернулись из Нуннанена вечером уже уставшие. Хуусконен растопил сауну в башне и приготовил ужин. Они попарились, поели и легли спать.

А на следующий день они неспешно обустроились в доме. Сонья и Тысяча Чертей в очередной раз разложили вещи по полкам и в гардеробной. В доме убрались, и Хуусконен расставил свои книги в башне, куда он также провел кабели от антенны. Готовили они обильную и здоровую пищу – рагу из оленины с собственноручно собранной брусникой, пили первоклассное вино, несколько ящиков которого Сонья мудро заказала из Рованиеми. Тысяча Чертей ничего больше толком не ел, он зевал и готовился к третьей зимней спячке. Сонья устроила ему берлогу в бомбоубежище: принесла туда сухой мох и веточки толокнянки, прочистила вентиляционные трубы и оставила дверь открытой. Тысяча Чертей быстро привык к новому дому, и в один из последних сентябрьских дней пришел к Хуусконену и принялся дергать того за рукав: настало время ложиться спать. Оскари и Сонья проводили медведя в пещеру, в ровной прохладе которой он мог спокойно и безопасно лежать всю долгую зиму. Сонья напела подопечному ездовому медведю строки прекрасной колыбельной: «Спи же, спи, моя синица; тише, тише, трясогузка».

Хуусконен написал для европейских журналов серию заметок о религиозных скитаниях рыцарей Мальтийского ордена, путевые наблюдения о периферийных краях Европы и большую статью, которой дал название «Разгадка тайны пирамид и гибели динозавров». В этой статье пастор Хуусконен выдвинул гипотезу, согласно которой в палеозое на Земле велась опустошительная ядерная война, что в итоге обернулось смертью гигантов. Люди той эпохи построили пирамидообразные противоядерные убежища и прибрали к рукам все естественные пещеры планеты; туда они спрятались от радиации и, конечно, взяли с собой всех маленьких животных, млекопитающих и тьму-тьмущую насекомых, а также все виды растений от мха до семян гигантских секвой. Не исключено, что отсюда берет начало миф о Ноевом ковчеге, писал Хуусконен.

Когда от радиоактивного загрязнения погибла тогдашняя высокоразвитая культура, то вымерли и динозавры, не поместившиеся в пещеры и пирамиды. Однако еще десятки миллионов лет человечество помнило, что надлежит строить каменные камеры; иными словами, пирамиды египтян и инков с самого начала не были могилами царей. Они представляли собой подобия стародавних противоядерных бомбоубежищ, которые люди по генотипической памяти строили еще несколько тысяч лет назад, хоть и позабыли об их первоначальном назначении.

Сонья Саммалисто, будучи любопытной женщиной и исследовательницей, вдобавок к работе над диссертацией просматривала втайне от Оскари когда-то распечатанные им на Соловках листы. Один из них и впрямь был испещрен одинаковыми пробелами, словно они представляли некий тайный шифр. Поразмыслив над возможным значением этих линий, Сонья пришла к выводу, что в них заложена определенная математическая последовательность. Если их интерпретировать с помощью десятеричной системы счисления, то в результате неизбежно получались числа 2:4:14:6. Конечно, вполне могло быть, что эта числовая последовательность представляла собой лишь шутку какого-нибудь русского радиолюбителя или тарабарщину пьяного моряка. Сонья вознамерилась разобраться, что это значит. У нее была вся зима впереди.

По вечерам они с Оскари зажигали огонь в камине и свечи, парились в сауне, наслаждались древесным теплом и слушали дикий волчий вой, доносившийся с Корсатунтури. Первый снег укрывал землю одеялом, северное сияние полыхало в небе зеленовато-желтым пламенем, светила луна, а из глубины горы доносился едва различимый, низкий гул дизеля, обеспечивающего электричеством счастливую пару в глухом лесу.

Однако этой идиллии грозила небольшая трещина в лице муниципального ветеринара. Кандидат ветеринарных наук Торсти Ниеминен прибрел с компасом в руке на Кялмитунтури одним слякотным октябрьским вечером, высмаркивая слизь из своего сопливого носа. Он пришел потому, что, насколько ему было известно, находящийся во владении Хуусконена медведь, министерский регистрационный номер 1994/007, оказался ввезен в страну без соблюдения предписанных карантинных правил. Теперь его требовалось усыпить, доставить под наблюдение какого-нибудь зоопарка и продержать там необходимые четыре месяца.

– Зачем его усыплять, он спит уже, – запротестовал пастор Хуусконен.

Не помогло даже веское мнение исследовательницы медведей Соньи Саммалисто. Муниципальный представитель потребовал осмотреть Тысячу Чертей на предмет трихинелл и других бушующих в Европе медвежьих инфекционных заболеваний.

– Не будите спящего медведя.

Не уступив уговорам, настырный ветеринар пролез в бомбоубежище. Прошло несколько леденящих кровь секунд. Затем послышался медвежий рев, и незадачливый посетитель вылетел оттуда так, что железная дверь загудела, как здоровенный карибский стальной барабан. Подволакивая одну ногу, незваный гость приплелся обратно к людям и выписал необходимые карантинные свидетельства. Далее неприятностей уже не случалось, кроме того что, прежде чем хромавшего ветеринара через неделю увезли на снегоходе в Нуннанен, он успел заразить насморком и Сонью, и Хуусконена.

Во время адвента они начали ловить белых куропаток по инструкции президента Эстонии Леннарта Мери. В 1950-х годах он участвовал в экспедиции на Камчатку, где ему повстречался охотник и оленевод коряк по имени Эйтеки. Тот ставил капкан для куропаток по старому обычаю: наполнял опустошенную до дна бутылку из-под русского шампанского горячей водой, затыкал горлышко пробкой и на плотном снегу с помощью этого инструмента оставлял «следы». В получившиеся «следы» Эйтеки насыпал вкусных ягод, которые куропатки с радостью слетались клевать. Однако из снежных ямок в форме донышка бутылки птицы уже не улетали: Эйтеки собирал их в мешок.

Пастор Оскари Хуусконен и биолог Сонья Саммалисто применяли этот превосходный способ охоты на территории Кялмитунтури: в день они выпивали по две-три бутылки шампанского – игристого в погребе было полно, – наполняли их кипятком и проезжали с ними на лыжах по куропаточьим тропам, как Эйтеки. Трофеев каждый раз оказывалось немало, и в довершение удачного дня охоты вдобавок к жаркому было уместно выпить еще шампанского. Не хлебом единым жив человек, по крайней мере в суровых северных условиях у черта на куличках.

Незадолго до Рождества предрасположенной к религии Сонье наконец пришло в голову, что полученная ею числовая последовательность может отсылать к Библии. На самом деле все было по-детски просто: первое число означало, о каком Завете шла речь – Старом или Новом, второе – номер книги, третье – главу, а четвертое – стих. Только и всего! Библия – самая популярная книга человечества, его культурный фундамент, поэтому казалось совершенно естественным, что инопланетный сверхразум попытался использовать ее в качестве основы своего послания. В таком случае перевести эти числа на финский было легко с помощью карманной Библии пастора. Сонья решила рассказать Оскари о своем поразительном открытии только в канун Рождества. Это был ее подарок будущему супругу и заодно всему человечеству. Хуусконен мог бы заняться распространением космической вести, если ему захочется, и провести за этим занятием остаток своих дней.

Вечером накануне Рождества, перед праздничным ужином, Сонья зачитала отрывок о благовещении пастухов. Получив после трапезы в подарок от Хуусконена золотое кольцо, Сонья вручила старику свой подарок: она рассказала, что расшифровала полученное на Соловках сообщение из космоса. Надо было открыть Новый Завет (2), Евангелие от Иоанна (4), 14-ю главу, 6-й стих. Хуусконен сразу проверил по Библии, верна ли интерпретация Соньи:

– Уму непостижимо! Это должно быть правдой! Люди будут нам благодарны за эту спасительную весть! Ныне, и присно, и во веки веков, аминь!

В темноте рождественского вечера, при сиянии свеч и горящих в камине поленьев пастор Оскари Хуусконен прочел зычным голосом в Библии будоражащую весть:

Я есмь путь и истина и жизнь.

Примечания

1

Перевод Карины Ибрагимовой.

2

SERENDIP – аббр. от Search for Extraterrestrial Radio Emissions from Nearby Developed Intelligent Populations – Поиск внеземных радиоизлучений от соседних развитых разумных цивилизаций (англ.).

3

Колычевы действительно отметились в Новгороде: дед Филиппа служил там наместником, а дядя владел землями. Однако их род был московским, поднявшимся при Иване Калите.

4

В российской историографии дату смерти митрополита Филиппа принято указывать по старому стилю – 1569 год. (его убили 23 декабря).

Content

Арто Паасилинна
Тысяча Чертей пастора Хуусконена

Первая часть. Медвежонок-сирота

Медвежья участь

Пастор Хуусконен венчает насильно

Черт, подарок пастору Хуусконену на юбилей

Супружеские конфликты, новые виды спорта

Душеспасительный разговор

Военная деятельность Иисуса

Мишка спасает пастору жизнь

Епископ отстреливает лося, Хуусконен – епископа

Время готовиться к зимней спячке

Строительство берлоги

В берлоге под снегом

Пасторша выписывается из церкви

Вторая часть. Танцующий мишка

По миру

Дрессировка медведя

О приручении зверей

Радости летнего банного дня

Пастор отправляется в море

Морская жизнь в водах Арктики

Медведь скрывается в чаще

Новые узники Соловков

Пляски в соловецкой чаще

Лесная школа

Черт строит берлогу

Долгая зима на Соловках

Побег через Белое море

Третья часть. Верующий медведь

Из Белого моря – в Черное

Миссионерская деятельность на улицах Одессы

Судовладелец просит молиться

Верующий медведь

Банный вечер по-фински на Мальте

В борьбе со священством

Странствие Тысячи Чертей

«Ойхонна» идет ко дну

Похороны Сайми Рехкойла

Вьючное седло для ездового медведя

Будоражащее послание из космоса

Примечания