Наталья Нестерова

Гости съезжались на дачу

© Н. Нестерова, 2020

Все права защищены

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Часть первая

Дождь

Вечером заглянул сосед дядя Саша. Принес угощение – лукошко черной смородины. У Дуни на участке когда-то росло десять кустов смородины – красной, черной и белой. На дачу приезжала редко, смотреть на разросшиеся, одичавшие, полузасохшие кусты, похожие на мертвых жучков осыпавшиеся ягоды было неприятно – все выкорчевала. Убить, чтобы не страдать.

Муж Дуни Степан рассказывал, что, когда был маленьким, у них в семье жила кошка. Она регулярно приносила котят, их топили в ведре с водой.

– Потому что, – объяснял Степан, – они такие хорошенькие, когда подрастают, привязываешься к ним.

– Утопить, чтобы не привязываться? – насмешливо спросила Дуня.

– Разумеется, – ответил Степан без тени смущения.

Их, Дуни и Степана, брак уж полгода не трещал громко по швам, но тихо расползался, как ветхая ткань. Пяти лет оказалось достаточно, чтобы отношения изветшали. Ни бурных ссор, ни изматывающих конфликтов, ни измен, ни обид – только постылая зевотная скука. Будто два животных: бычок и телочка – днем пасутся каждый на своей поляне, вечером в одном хлеве сходятся, пожуют сена, воды попьют и на боковую – завалятся на солому, нехитрым, быстрым, привычным сексом займутся. Без страсти, а чтобы зуд плоти унять – как почесаться, и заснут спина к спине.

Дядя Саша на правах старожила, помнящего и бабушку с дедушкой, и родителей Дуни, как бы принявший от них эстафету присмотра за молодой наследницей, прошелся по дому. Дуня приехала поздно ночью, а с шести утра драила веранду, большую комнату с печью – горницу, как называл ее дедушка, три спальни. Пыльный, затхлый, в паутине по всем углам дом словно упрекал ее: «Забросила!» Проветренный, чистый, дом оживал и радовался, дышал: «Вот теперь славно!»

– Ладная ты девка, Дуня, – похвалил дядя Саша, усаживаясь пить предложенный чай. – Не то, что моя внучка Алёнка. Приедет, носом покрутит, обрызгается с ног до головы от комарья, компьютер под мышку и заваливается в тенёчек по кнопочкам щелкать.

Дядя Саша и тетя Оля обожали внучку и критиковали ее с единственной целью: очередной раз услышать, что их касатонька умница и красавица. Хотя нежелание молодых горбатиться на даче, «кормиться с земли», старики считали глубоким заблуждением.

Дуня помнила, как дядя Саша еще с ее отцом спорил.

– А если завтра война? – вопрошал дядя Саша. – Где прятаться, чем кормиться?

– Если война, современная война, – уточнял папа, – то кормиться никому и нигде не придется.

– Вот не скажите, – подавала голос раскрасневшаяся тетя Оля, – свои продукты экологомичные. – Поняв, что сморозила что-то не то, поясняла: – Экономичные и без нитратов.

– Да уразумейте вы, – горячился папа, – вашему сыну на даче отдых нужен, а не окучивание десяти соток картошки. Он прекрасный инженер. На воздухе, в благодати сельской восстановится и купит вам три вагона картошки.

– Не та это будет картоха, – мотал головой дядя Саша.

– Не та, – печально вторила тетя Оля.

Соседи уходили, папа с мамой мыли посуду, Дуня крутилась рядом. Она обожала слушать их разговоры. Когда с ней играли, дурачились, тоже прекрасно, но присутствовать при их общении – отдельное удовольствие.

– Как странно, – говорил папа, – что Оля и Саша, хоть и с деревенскими корнями, но жизнь прожившие в городе, он слесарь в депо, она швея на фабрике, выйдя на пенсию и поселившись здесь, быстро превратились в завзятых крестьян.

– Я тебе больше скажу, – отвечала мама, – строго между нами. Они детдомовские, какого рода-племени, не знают. И дом этот купили, а вовсе не от тетки достался. Кто-то пустил слух, может, сами и пустили. Легенда, хоть какое-то прошлое, семья, предки – корни. Мне Оля в слезах, в порыве откровенности рассказала после того, как мужа коромыслом гоняла за то, что к Любке-солдатке шастал. Дуня! – заметила ее мама. – Что ты здесь делаешь? Зачем ты это слушаешь? Немедленно спать! Сейчас же!

Хлестнула не больно по спине, а папа поймал ее у двери, обхватил лицо мокрыми в складочках на пальцах ладонями:

– Моя Дунечка! – поцеловал в макушку. – Спокойной ночи!

Она долго не могла простить родителям своего идиотского имени. Дунька! Ха-ха-ха! Евдокия звучит лучше, но так ее станут звать в старости. Дядя, мамин брат, звал ее Евдоха. Очень мило!

Папа умер неожиданно в пятьдесят лет, говорится – скоропостижно. Утром говорил, что поедут на дачу, ему нужно только на работу заскочить. На даче будут исключительно отдыхать, только соберут ягоды, наварят варенья, снимут и засолят огурцы, опрыскают от фитофторы помидоры. Нечего делать, к полуночи управятся. На работе у папы случился инфаркт. «Скорая» констатировала смерть. Во время похорон, на поминках мама была полусонная, заторможенная, не слышала обращенных к ней речей, глупо и непривычно, точно извиняясь и заискивая, улыбалась.

После поминок они, дочь и мать, сидели на кухне. Тупо, безвольно, молчаливо – жизнь не кончилась, но обрезалась. Можно ведь жить, если тебе отрежут руки, ноги… Лучше бы сразу – голову.

– Он очень меня любил, – вдруг заговорила мама. – Так, как нельзя, как не бывает даже в книжках. И когда он не знал, куда деться от чувств, он называл меня Дуня… моя Дуня… Потом ты родилась. И он сказал: «Это моя настоящая, персональная Дуня». Я, нелепо вспоминать, даже ревновала.

Дуне всегда казалось, что у нее во взрослой жизни будет как у родителей. У нее папины глаза и мамина улыбка. Будто эта схожесть – билет в партер на потрясающий спектакль. Ничего не надо делать, имея наследственный абонемент. Роковое заблуждение детей, имевших счастливое детство и заботливых родителей – парниковые условия.

– Погода-то какая! – сменил тему дядя Саша. – Июль, а холодрыга и третью неделю льет. Всемирное потепление! Уши оборвать метеорологам.

«Забавная логика, – мысленно усмехнулась Дуня. – В плохой погоде виноваты метеорологи, а в пробках на дорогах – производители автомобилей».

– Романтическая погода, дядя Саша. Три часа дождь стеной, потом на несколько минут проглянет солнце, и все становится зеленым, чистым и блестящим. Может, боги там, – она потыкала пальцем в потолок, – решили устроить большую стирку и генеральную уборку. По доброте душевной прачкам и уборщицам дают перерывы.

– Какие боги? – не понял дядя Саша.

– Олимпа. Зевс, Венера и прочие Аполлоны.

– Ты это брось! – нахмурился дядя Саша. – Бог у нас один, Иисус Христос!

– Неудачно пошутила, извините.

– Ты мне лучше скажи, супруг твой приедет или опять сама будешь косить, триммером махать?

– Не приедет, много работы. Сами знаете, настоящие мужики вкалывают от зари до зари, как лошади.

Лошадь-Степан в данный момент нежился на пляже турецкого отеля. Договорились, что Дуня присоединится к нему через неделю. Просить Степана помочь на даче – все равно что предложить пианисту канаву выкопать. Причем канава просуществует несколько месяцев, а в следующем году ее надо снова копать – труд бессмысленный и тупой. Степан был не музыкантом, а преподавателем физики в колледже. Добрым, милым, галантным мужчиной, которого обожали коллеги, в основном женщины, ценившие Дуниного мужа за миролюбие, за бесконфликтность. Они не догадывались, что эти замечательные качества проистекают из громадной лени, нежелания напрягаться, душевной вялости, возведенной в такую степень, что она уже превратилась в некое подобие деликатности интеллигента. Броня, ставшая кожей.

– В дождь косить нельзя, – сказал дядя Саша. – И зачем тебе эта дача, Дуня? Приезжаешь раз-два в год, наводишь порядок в доме и на участке, и – поминай, как звали, до следующего лета. Точно за могилами ухаживаешь.

Дуня опустила голову, чтобы не показать, как ранят ее эти совершенно правдивые слова. Ей не нужна дача как место отдыха, релаксации, и завзятой огородницей она никогда не была и не рассматривала старый, хоть и крепкий дом с одичавшим участком как денежное вложение. Она просто не могла расстаться с местом, которое помнила с пеленок, где ее любили, баловали, где еще крепкие дед и бабушка заложили сад, где родители осенью собирали листья, картофельную ботву и прочие садово-огородные остатки, устраивали костры, дым от них стелился по земле, играл как живой: то кудрявился, то вытягивался длинными дрожащими языками. Пахло приближающейся зимой и сжигаемым летом. Да, личный мемориальный комплекс.

У дяди Саши и тети Оли была навязчивая идея купить соседский участок. То есть приобрести его должны Алёна с мужем, не совсем ведь они лопухи, поймут, пусть со временем, что земля – это вечное богатство. Их же, дяди Саши и тети Оли, задача уломать Дуню и сбить цену. Дядя Саша даже выучил выражения, не свойственные его речи, вроде: «сейчас предложение опережает спрос».

– За бесценок отдают. В деревне три дома на продажу выставлено.

– Вот пусть ваш сын их и покупает.

– Как ты не понимаешь! – Дядя Саша смотрел на нее так, будто Дуня сморозила несусветную глупость. – Землю-наследство надо объединять! Прирезывать! Как ты на Языке прирежешь?

Тещиным Языком или просто Языком назывался своего рода полуостров в излучине реки, отрезанный от деревни Вырубки почти на километр. На Языке стояло четыре дома; дяди Саши, Дуни, Кирилла Сергеевича, крупного шумного патриарха-главы большой семьи. Его все почему-то называли Ангел, даже внуки – «дедушка Ангел». Крайний четвертый дом был несчастливой судьбы, уже лет десять его все время продавали и покупали. Нынешняя хозяйка дома – симпатичная Алла Дмитриевна – из бизнес-леди, не потерявших простой человеческой доброты, которая сквозила в улыбке – без натуги щедрой. Кроме дяди Саши все были дачниками, то есть приезжали только на лето. Дуня и Алла Дмитриевна с семьей урывками, Ангел-патриарх почти на все лето. Спелся с дядей Сашей, осенью относил к нему в сарай технику и инструменты, телевизор и прочие ценные вещи. Уже не воровали лет пятнадцать, но все помнили, как чистили дачи, как лопаты и вилы надо было хоронить или возить в город.

Дядя Саша зарился на соседний – Дунин – участок. Ангела не сковырнешь, у него наследников что моли, последнее домовладение несчастливое, там черти поселились. А самое главное: Дуню можно прирезать. Не в смысле душегубства, а участок к своему присоединить.

Его уговоры шли по двум направлениям: Дуня не знает своего счастья избавления от дачи, и она как добрая душа должна сделать хорошо для наследников дяди Саши. Последний мотив был трогателен. Словно к тебе домой заявился сосед и на чистом глазу укоряет: «Два телевизора имеешь, а у меня ни одного нету. Не будь жадиной, прояви благородство, отдай мне один из телевизоров».

Дуня знала, что этот разговор состоится, и ей придется юлить, отнекиваться, говорить, что подумает. Однако аргумент, который дядя Саша привел в конце своей «уговорительной» тирады, Дуню шокировал, потому что, применительно к телевизорам, он означал: «Отдай по-хорошему!»

– Случись что? – с прищуром и притворной скорбью говорил дядя Саша. – Пожар, например. Проводка-то в доме старая. Останутся одни головешки, пока пожарные приедут, их еще и дозовись. Сама просить станешь, чтобы купили погорелье. И цена будет плевая.

«Спалит, старый черт! – мысленно чертыхнулась Дуня. – Свихнется окончательно, маразм победит, и спалит».

Восьмидесятитрехлетний дядя Саша был поджар, жилист и вынослив в работе. Про свою жену-ровесницу, полную женщину, он говорил: «Три моих объема сметаны с медом». Она тоже была трудягой, каких поискать. Но с головой в последнее время старики не дружили.

Год назад Дуня, совпав по времени с приездом Алёны, мягко, деликатно и «научно» ее спросила:

– Тебе не кажется, что у бабушки с дедушкой наблюдаются когнитивные нарушения?

– Поехала крыша и чердак протекает, – согласилась Алёна. – Что три дня назад было, не помнят и постоянно рассказывают одни и те же истории из своей героической молодости. То маразм погоняет склероз, то склероз маразм. Но они хорошие! – Алёна уставилась на Дуню с готовностью защищать деда с бабкой.

– Замечательные! Для меня – как родные.

– Не приведи господи! – сказала Дуня дяде Саше и для усиления эффекта перекрестилась. – Случись такая беда, вы уж не обессудьте. Продам олигарху. Три года назад мы с компанией приезжали, был школьный приятель Степана, ныне жутко богатый, и его супруга. Помните?

– Ну, – с показной уверенностью кивнул дядя Саша.

Он часто сталкивался с обвинениями детей и внуков, что не помнит ни черта, произносил многозначительное нейтральное «ну» – мол, говорите, послушаю, я ничего не забываю.

– Олигарху очень понравился наш участок. Его жене еще больше. Постоянно предлагают продать. В их планах прикупить всю землю до реки, там личный пляж устроить, а на месте дедушкиного дома, конечно же, отгрохают замок-коттедж.

На идею про несуществующего олигарха и его грандиозные планы Дуню натолкнуло воспоминание о том, как ловко Степан разрулил ситуацию с квартирой, которую сдавал. Вялый пофигист не означает недоумок. Когда возникала ситуация, грозившая нарушить его комфортную жизнь, Степан напрягался и проявлял завидную изобретательность. И его преподавательская и Дуни, реставратора, зарплаты были скромными. Безбедно существовать, модно одеваться, хорошо питаться и отдыхать на заграничных курортах позволяла рента от большой четырехкомнатной квартиры, доставшейся Степану от деда-генерала. Квартиру на первом этаже сталинского дома сдавали под хостел. Если бы сдавали семье или покомнатно гастарбайтерам, выходило бы в два раза меньше. Владелец хостела проблемы с участковым и прочими властями «закрывал» самостоятельно, но через год стали проявлять недовольство соседи. Дверь подъезда постоянно хлопает, шляются неизвестно кто, и надо выяснить, платит ли налоги Степан за сдаваемую площадь и контролирует ли ситуацию участковый. Прикормленный участковый сказал владельцу хостела: «Разрули!» Тот позвонил Степану: «Разрули, не могу же я еще и всем твоим соседям каждый месяц отстегивать».

Закончив говорить с арендатором, Степан несколько минут сидел молча, уставившись в потолок. Потом по городскому телефону набрал номер старшей по подъезду и заворковал, вставляя реплики в ее суровый монолог:

– Да, да, Клавдия Дмитриевна… Конечно, конечно… Ах ты господи! Клавдия Дмитриевна, дорогая, на вашем месте я бы точно так думал и действовал…

У Степана был потрясающий голос, то есть не просто голос, бархатный баритон, но и доверительные интонации, какое-то мурлыканье, угуканье в паузах – казалось, что ты говоришь с самым человечным из человеков. Если добавить визуальное общение: ласковые глаза, сочувствующие гримасы, то просто погибель, какой красивый, сильный, понимающий и добрый мужчина. Когда Дуня с ним познакомилась, она была сражена психологически и эстетически, как от гениального художественного произведения, вроде скульптуры или оперы. Желание обладать этим уникальным творением она приняла за любовь.

– Клавдия Дмитриевна, – заговорил Степан, когда женщина выдохлась. – Я вас очень понимаю! Но и вы нас поймите. Мы с женой «бюджетная пара» во всех смыслах. Зарплата из госбюджета, и на нее только «бюджетно», с большим трудом можно существовать. Но ведь должен кто-то и на страну трудиться. Это не означает, что ситуацию нельзя изменить. Есть вариант, меня давно к нему подталкивают. Перевожу дедушкину квартиру в нежилой фонд, продаю коммерсантам. Они хотят открыть магазин. Клянутся, что книжный плюс канцтовары. Но кто их знает. Сегодня книжный, а завтра секс-шоп. Наша дверь в квартиру станет технической, а вход в магазин прорубят с фасада. Сам не хочу! Но что бы вы на моем месте делали? Что? Конечно, подумаю. Никакой спешки. Спасибо! Очень признателен!

– Милый лжец, – сказала Дуня, когда Степан положил трубку.

Их разговор она слушала, скрестив руки на груди.

– Почему лжец? – пожал плечами Степан. – Вариант с переводом в нежилой фонд вполне реальный, но хлопотный. «Милый лжец» – это произведение в письмах, верно? Так адресатка, актриса, не помню имя, называла Бернарда Шоу. Спасибо за сравнение. Мне всегда нравился сарказм Шоу, который многие принимают за легкий юмор.

– А тебя многие принимают за пластилинового мальчика, не подозревая, что ты замешан на граните.

– Хочется почесать об меня коготки? Не надо. Коготок увязнет, всей птичке пропасть.

Дядя Саша выглядел как золотоискатель, который долго рыл лопатой к богатой золотой жиле, а потом узнал, что с другой стороны идет шахтный комбайн.

– До речки с километр будет, непролазная чаща, – цепляясь за убегающую мечту, пробормотал он.

– При больших финансовых возможностях – ерунда.

– Скока дают?

«Скока-скока… Сколько стоит тут земля с домом? – лихорадочно калькулировала Дуня. – Дядя Саша говорил, полмиллиона тебе отвалим, но в рассрочку, конечно. Надо увеличить значительно, но не астрономически».

Изо всех скудных артистических способностей изображая скорбь победы корысти над памятью предков, Дуня, потупившись, пробормотала:

– Последнее предложение – десять миллионов.

– Сволочи! – воскликнул дядя Саша. – Насосались нашего общего народного добра!

«Нам не дали даже тарелки облизать», – мысленно добавила Дуня.

– Совсем забыла! – хлопнула она себя по лбу. Актриса из нее была никудышная, но собеседнику сейчас было не до театральных тонкостей. – Я же вам с тетей Олей привезла…

Стала выкладывать из пакета: коробочки чая, шоколадных конфет (дядя Саша считает шоколад признаком уважения), пастилы и зефира (тетя Оля любит их по причине беззубости), круглую жестяную банку сельди (пришлось ее поискать, но старики почему-то убеждены, что бочковая сельдь для народа, а в круглых банках для номенклатуры), головку сыра (важно не какой сыр, не какое количество, а именно чтобы облитая воском девственно непочатая головка), бутылочку «Курского бальзама». (В прошлом году был «Орловский», далее в прошлое – по всем областным центрам. Это возможность дяде Саше сказать, что его самогоновое зелье «не уступает и даже превосходит».) Последней из пакета появилась баночка красной икры.

«Сейчас он скажет, что из заказа», – подумала Дуня.

– Из заказа? – спросил дядя Саша.

Она потупилась и кивнула.

– Балуешь нас, – складывая обратно в пакет гостинцы, явно обрадованный, качал головой дядя Саша.

Дуня только понаслышке знала о временах, когда было плохо с продуктами, когда на предприятиях и в учреждениях получали заказы с гречкой, консервами, морожеными курами, поделенным от головки на дольки сыром и деликатесами: сырокопченой колбасой, соленой красной рыбой, к праздникам давали икру. Дядя Саша и его жена ходили в сельский магазин, застекленные прилавки-холодильники которого ломились от колбасы всех видов и рыбы, на стеллажах теснились консервы какие хочешь. Но почему-то осознание наступившего изобилия растворялось, пока дядя Саша и тетя Оля шли домой. В хате, как они называли свой дом, старики снова погружались в свою нищую и по-своему счастливую молодость. Когда нужно было трудиться как проклятому, «чтобы пропитаться и чтоб не стыдно было, чем зад прикрыли». Сейчас они уже не засаживали картошкой пять соток, из двух теплиц осталась одна, число грядок с зеленью и корнеплодами уменьшилось. Не держали корову и даже козу, десяток кур – вся живность. Трудиться от зари до зари сил уж не было, да и сериалы по телевизору – их страсть, близкая к помешательству – загоняла в хату. По словам Алёны, для бабушки и дедушки сериалы были одним непрерывным кино, тем более, что артисты в нем снимались одни и те же. Бабушка и дедушка, плохо запоминавшие лица, забавно спорили: «Это муж той волосатой, что в тюрьме сидела» – «Да нет же! Той чернявой, что ребенка в роддоме бросила!» Спорили до хрипоты и взаимных обвинений в склерозе. Были единодушны в том, что «кино жизненное», хотя никогда не видели женщин, сидевших в тюрьме или бросавших детей, коварных олигархов или следователей-бессребреников.

У Алёны был сын-школьник, и Дуню удивляло, что дядя Саша и тетя Оля относятся к правнуку с натужной показной нежностью. Потом она нашла объяснение. Когда-то они пережили взрыв оглушительной любви к родившейся внучке, столь мощный, что не утихал до сих пор. Ударная волна не подпускала правнука. У них уже не было сил ни на большой огород, ни на новую любовь. Однако идея прирезать соседский участок не затухала в их тронутых старческим слабоумием мозгах, напротив, крепла год от года. Одна, но пламенная страсть.

Провожая соседа до калитки, Дуня спросила:

– Грибы-то хоть в лесу есть? Как награда за мокротень.

– Косой косить. Каждый день по корзине белых таскаю и по корзине красноголовиков. Подберезовики не в счет. Не беру. Оля ругается, замучилась чистить. Двадцать банок замариновали, две наволочки насушили, – похвастался дядя Саша, – три ведра квасятся. Прорва грибов! Как перед войной.

– Где же? В каком лесу?

Дядя Саша нахмурился, плечами поводил, точно спину свело. С одной стороны, у него в руке сумка с подарками от Дуни. С другой стороны, никой грибник не выдает своих мест, как и рыбак не признается, где клюет.

– Что ты, Дуня, как не местная! – то ее, то ли себя укорил дядя Саша. – Везде грибы: и в Круглом, и на Поле, и в Дальнем.

Круглый лес был вовсе не круглым. Если смотреть на него сверху, из космоса, напоминал медузу, раздавленную сапогом и прыснувшую во все стороны. Поле когда-то было настоящим колхозным полем. Дуне казалось, что она еще помнит, как гудели и ходили по пахоте тракторы. Но мама посмеивалась и говорила, что тракторов она помнить никак не может, если только младенцем не поднималась в коляске и не оглядывалась. За четверть века на поле поднялся лес. Он был молод, Круглый старше лет на двадцать, а Дальний – настоящий бор с соснами в два обхвата, с березами в один обхват, дубами и рябинами. В детстве она думала, что в Дальнем живет Баба-Яга, водятся лешие и прочая нечисть. Родители ее не разубеждали – чтобы не вздумала одна в лес отправиться.

Проснулась Дуня в семь утра. Косить нельзя, трава мокрая. «Сгоняю на пару часиков за грибами», – решила она, наскоро завтракая бутербродом и чаем. Ближе всего Поле. Не спортивно, да и белых там, наверное, нет. В Круглый? Его истоптали деревенские. Чем черт не шутит, в Дальний! Там чудеса, там леший бродит. Среди полян подосиновиков, они же красноголовики, и картинно стоящих белых. Бабушка называла их холостяками, потому что растут поодиночке, а не семейственно, как прочие грибы.

Дорога была красивой. Глинистая, с двумя колеями, между которыми кусты травы. Кое-где колеи были заполнены водой, приходилось обходить по обочине, плотно заросшей пижмой, дикими васильками, тысячелистником, пыреем, иван-чаем и еще какими растениями, названия которых Дуня не знала. И все они мощные, высокие, ей по грудь. Вот что значит дождливое лето. На пользу природе, а не утехам огородников.

Купол неба напоминал перевернутый голубой тазик, на котором нетвердая детская рука нарисовала облака и солнышко. Нет, не точно, ведь есть движение облаков, и солнышко то прячется за них, то снова выныривает, а дети теперь на компьютере сами делают мультики. Это мультик, придуманный и созданный романтической девочкой, которой не нравится выражение, что жизнь похожа на раскраску зебры – темная полоса сменяет светлую. Жизнь похожа на игру солнца с облаками.

Когда они поженились, в медовый месяц, Дуня предложила Степану:

– Давай родим ребеночка?

– Зачем? – поморщился молодой муж.

Его короткое «зачем?» вмещало в себя информации на пять рукописных страниц. Он не чадолюбив, он считает, что им без пеленок и горшков прекрасно живется, у нее прекрасные профессиональные перспективы, даже в Германию на работу приглашали. Зачем дети? Зов биологический? Поддаваться ему нецивилизованно. И так далее, далее, далее. Пять страниц разумных доводов.

Дуня тогда кивнула, не упрашивать ведь. Через год, когда ее спрашивали, когда они планируют детей, отвечала, что как только, так сразу. Признаться: «От своего мужа я детей не хочу» – немыслимо. Да и в лицо Степану она никогда бы не сказала: «От тебя рожать? Ни за что!» И пяти страниц аргументов не требуется. Можно, наверное, в ссорах бросаться упреками, обзываться, клеймить, проклинать. Однако заявить мужчине, что не хочешь от него детей – это запредельное оскорбление, как вычеркивание на генетическом уровне.

Она не будет сейчас думать о муже. Пора покончить с затянувшейся маниакальностью: постылого, она его не любит, но терзается, как бы не обидеть, как бы бросить так, чтобы оставаться чистенькой и правильной. Будто это не человек, а собачка, которую завела, а потом она тебе разонравилась: и выгнать стыдно, и жизнь отравляет.

Она будет сейчас представлять, что оказалась на необитаемой зеленой планете, которая полностью ей принадлежит. За тысячи световых лет людей нет. Лягушка, вынырнувшая из лужи, птица, планирующая в воздухе, уставились на Дуню с оторопью. Первая встреча с человеком – венцом творения в их галактике. Только комары не знают почтения, зло кружат вокруг лица, обработанного репеллентом.

– Моя планета… моя жизнь, – в такт шагам говорила Дуня. – Моя планета… моя жизнь…

Вот и Дальний. С опушки видно, что там отдельное царство – темное, сырое, угрюмое. И в то же время по-своему притягательное, влекущее и загадочное.

– Не заблужусь, – сказала себе Дуня. – Во-первых, я не буду углубляться, пойду в нескольких метрах от опушки, вдоль дороги. Во-вторых, буду ориентироваться по солнцу. Сейчас оно светит мне в правое ухо, значит, на обратном пути должно светить в левое.

Так папа учил ориентироваться по солнцу. Они ходили в лес за грибами, и папа приговаривал:

– Если едешь на Кавказ, солнце светит в правый глаз. Если едешь ты в Европу, солнце свети прямо в…

– Олег! – возмущенно перебивала его мама. – Прекрати! Тут дочь!

Дуню очень долго интересовало, куда же светит солнце тому, кто отправился в Европу.

Она только вошла в лес, сделала несколько шагов, и тут предстал он – громадный красноголовик. Белая прямая ножка, ярко-красная шапка размером с суповую тарелку.

– Зи-и-дравствуйте, – проблеяла Дуня. – Вы меня ждали? Очень приятно! Большое спасибо! Позвольте вас срезать? Со всем почтением, на червивость не буду проверять.

Дуня и потом разговаривала с грибами. Извинялась перед старыми подберезовиками со сморщенными, покосившимися шляпками: «Ребята, опоздала! Не обессудьте». Большущим белым, насквозь проеденным, в лабиринте червячных ходов, она говорила, что они чему-то все-таки послужили. Не каждый живописец или скульптор удостоится в музее предстать, то есть, в вашем случае, на сковородке. Вам сравнение сковородки с музеем кажется циничным? Давайте не будем дискутировать. Тем более, что на МОЕЙ ПЛАНЕТЕ правила поведения, морали и нравственности задаю Я!

Если бы бабушка была жива, Дуня рассказала бы ей, что нынче холостяки поженились. Дуня нашла несколько пар белых, идущих от одного корня. И еще «сватовство» – белые точно сбегались друг к другу. Красноголовики устраивали хороводы, а несчастным и бесчисленным сыроежкам Дуня говорила: «Не донесу, помнетесь. Множьтесь и плодитесь».

Собирать было легко и театрально красиво. В бору не росла трава, землю покрывал ковер из хвои и редких вкраплений мха. Грибы стояли как бутафорские, видные издалека. Дуня опьянела точно от спиртного: сначала удар возбуждения, потом эйфория самовосхищения и потребность рассказать всем, как жизнь прекрасна.

Корзина с горкой, надо возвращаться. Сколько она ходит? На часах девять. Тридцать минут шла до Дальнего, полтора часа собирала. Знатный улов!

– Пока, ребята! Спасибо! – помахала рукой Дуня и направилась туда, где, как ей казалось, опушка и дорога.

Она брела и брела, дороги все не было, а корзина становилась все тяжелее. Заблудилась. Грибы увели, заманили. Там видишь, тут усмотрела, три раза повернулась и направление потеряла – обычное дело. Повода для паники нет. В Дальнем блудят, то есть заблуждаются, словом, теряются, даже аборигены. Лес меняется из года в год: падают деревья, некоторые с корнем выворачивает, зарастают тропинки и дороги – и вот ты уже ничего не узнаешь.

Мы сейчас не будем паниковать. Мы просто определим необходимую последовательность действий в данной конкретной ситуации. Так Степан говорит: «Трезвая логичная последовательность действий в заданной ситуации». Чтоб ему! Нежится у моря, а она в дремучем лесу потерялась.

Итак, последовательность. Успокоиться. Сесть. Отдохнуть. Без истерик! Женская истерика в отсутствии зрителей – это паранойя. Разве что тихо поскулить. Не вспоминать, что слышала по радио, как пара пенсионеров, опытных грибников, вошла в лес в Тверской области, а вышла через три дня в Московской. И про ребенка, которого искали четыреста человек добровольцев и спасателей… Что мы за народ такой? Тянет нас в лес, грибы зовут, точно без них не проживем, не прокормимся.

Дуня села на поваленное дерево. Лес по-прежнему был сказочным, но уже не добрым, а насмешливо-равнодушным. Видел он таких охотников за его дарами. Надо корзину облегчить, эту тяжесть она не дотащит. Дуня принялась срезать ножки у грибов, оставляя только шляпки. На дне корзины лежал «приветственный» красноголовик.

– Живи, – сказала Дуня, заваливая его трудами своего отбора. – Почему я не взяла сотовый телефон? И куда бы позвонила? В МЧС. Спасите, я заблудилась! А где вы? Если бы я знала, то вам не звонила!

По руке бежал муравей, за ним другой, Дуня смахнула их и увидела, что по ее ногам движется целая армия насекомых.

Она вскочила и заорала:

– Гадство!

Дерево, на котором она сидела, упало на край большого, не замеченного муравейника. И теперь воинственные насекомые атаковали врага. Дуне казалось, что они везде: ползут по ее спине, ногам и рукам, копошатся на голове, кусают подмышки, уже в трусы пробрались. Вереща, поскуливая и дергаясь как под током, Дуня лихорадочно раздевалась.

– Ой, мамочки, мамочки! – сбрасывала она сапоги, ветровку, стягивала носки, брюки, запуталась в футболке, лифчик никак не расстегивался, пальцы дрожали.

У груды своей одежды Дуня стояла голая, вертелась на месте, осматривала себя, быстрыми скользящими движениями хлопала по телу. Она не могла понять, есть ли на ней насекомые. Хотелось бежать прочь, немедленно и быстро.

Усилием воли подавляя ужас, клацая зубами не от холода, а от страха, проблеяла:

– Куда ты побежишь голая и заблудившаяся? И вообще муравьи очень умные. Ты ведь читала Бернара Вербера. У них цивилизация, чтоб им сгореть! Нет! Миленькие, хорошие, добрые муравьи, уползайте, пожалуйста! Опасности для вас нет, и я невкусная.

Она сгребла свою одежду и отошла на несколько метров. Надо все проверить и вытрясти. А какой-нибудь маленький поганенький ударник муравьиного труда заполз в складку и будет гулять по ее телу и кусаться! Спокойно! Кажется, у них запаса яда только на один укус.

Дуня почти закончила вытряхивание и обследование одежды, когда услышала посторонний звук, вроде треска сломавшейся ветки. Она оглянулась. Между деревьев стоял мужик и пялился на нее. Дуня не испугалась, что он сейчас на нее набросится и совершит подлое насилие. Только разозлилась: на тысячи световых лет вокруг ни души, а стоит раздеться донага – пожалуйста! Выползают из кустов.

– Чего таращишься?! – гаркнула Дуня. – Не видел голой бабы?!

– Нет, то есть, да. Простите!

– Пошел вон отсюда!

– Конечно, извините!

Он отходил пятясь, оступился и, кажется, упал. Так ему и надо! Вуайерист недобитый.

Дуня быстро оделась, подхватила корзину и двинулась вперед. То есть куда глаза глядели. Солнце заштукатурили облака, никакой ориентировки. Надо просто идти.

Мужик плелся следом, через несколько минут приблизился:

– Простите! Я заблудился. Не могли бы вы меня сориентировать, как выйти к деревне Недодюрино или Передюрино… Как-то похоже, в начале то ли «недо», то ли «пере». Там дом моих друзей, мы приехали с ними. Дернула меня нелегкая сходить за грибами.

– Есть Пересказово и Недроги. Обе деревни километрах в пятнадцати от нашей.

– Так вы местная? – обрадовался мужчина.

– В определенном смысле. Я тоже заблудилась.

– Как же вы, черт подери! Уже три часа круги нарезаю. Послушайте, у вас есть телефон, смартфон?

– Позвонить в МЧС и сказать: спасите меня неизвестно откуда?

– Определить точку геолокации.

«Голова садовая, – обругала себя Дуня. – Он правильно говорит. Я ведь подержала в руках телефон и отложила. Не хотела со Степаном, он каждое утро звонит, разговаривать».

– Нет у меня телефона, – сказала она. – Да и связи тут, в Дальнем, наверное, нет.

– В Дальнем?

– Лес так называется.

– Ага, понятно. Хоть не Дальний Восток.

– Вы тоже телефон не взяли?

– Разрядился. Только успел сказать: «Игорь, я заплутал, сейчас пришлю точку, где меня искать», – и телефон сдох, издевательски пропиликав. Послушайте, а куда мы идем? Вы так уверенно движетесь.

– На выход идем. Надо стараться держать прямой вектор, хотя это сложно, будет заносить вправо. Вы не левша?

– Нет.

– Жаль. Когда один правый уклонист, а второй левый, вектор держать легче. Рано или поздно выйдем на дорогу между лесами. Здесь кругом дороги. Дальше просто – дорога приведет к населенному пункту.

– Похоже, вы опытная заблуждательница, заблудительница… Я уж про другие ваши привычки умолчу.

Дуня остановилась и гневно на него посмотрела:

– Сами выходите, неопытный! Меня папа так учил – держать вектор, искать дорогу. Что касается моих привычек…

– Не злитесь, пожалуйста! – Он крепился, подавлял смех, а потом расхохотался в голос. – Вы только представьте! Три часа плутаю по Берендееву царству, проклял все на свете. Вдруг слышу какой-то скулеж, мчусь со страхом, а если напрасно мчусь – там волчица с волчатами или лось с лосятами? И вместо этого! Нимфа! Пардон, нагая! Я с чем угодно думал столкнуться, но увидеть…

Он смеялся громко и щедро, запрокинув голову и хватаясь за живот.

Дуня невольно подхватила, расхохоталась:

– На муравейник… нечаянно села… они по мне ползали… казалось. Нет, ну что за жизнь! Кричи «Ау!» – не докричишься, а стоит раздеться, и тут как тут зритель в кустах. Даже не рояль.

– Даже не левша. Как вас зовут? – спросил он, вытирая слезы.

– Евдокия Олеговна.

Дернул бровью, удивившись официальности ее представления. Конечно, нынче дамы постпостбальзаковского возраста предпочитают именоваться без отчеств.

– Очень приятно. Виктор Сергеевич.

На вид ему было лет за сорок, значит, пятьдесят с хвостиком. Сейчас поджарые, фитнесом или бесплатными спортивными упражнениями подкачанные мужчины консервируются на отметке «под сорок». С женщинами то же самое: моложавых бабушек все легко принимают за мам. Наверное, скоро к этому привыкнут, возрастная градация внешнего вида изменится. И когда ныне тридцатилетняя Дуня родит ребенка, когда-нибудь ведь родит, ей, гуляющей с малышом, станут говорить: «Какой симпатичный у вас внучек!»

Лицо у Виктора Сергеевича было простецкое, а взгляд внимательный, одновременно насмешливый и доброжелательный – безошибочный признак человека умного, опытного и неплохо образованного. Если бы Дунин сосед дядя Саша окончил университет, защитил диссертации или долго проработал на ответственной руководящей должности, у него было бы такое же лицо. За неимением подобной биографии дядя Саша прожил с простецким лицом, слегка тронутым наивным хитрованством. Виктор Сергеевич был одет в новенькую фирменную ветровку, под ней футболка из тех, что сто`ят как вечернее платье, джинсы тоже были с иголочки. Только сапоги старые, видавшие виды, очевидно, позаимствовал у хозяев. В сравнении с Виктором Сергеевичем Дуня была оборванкой – на ней была старенькая одежда для леса и работы на участке.

Двигаться быстро и строго по вектору не получалось. Приходилось обходить завалы, упавшие деревья, бурелом. Виктор Сергеевич забрал у Дуни корзинку

В ответ на ее вялые протесты скривился:

– Идет, из одной руки в другую корзину перекладывает. И я буду на это спокойно смотреть? Прекрасная нимфа Евдокия Олеговна, учительница младших классов, считает меня старым и немощным. Сяду тут и заплачу.

– Я вовсе не учительница, – сказала Дуня, отдавая корзину.

«Заплачу» – это он пошутил. Такие мужчины плачут, только выпив литр водки и потеряв кого-то очень любимого и дорогого. На поминках дочери, погибшей в автомобильной катастрофе, дядя Саша рыдал страшно. Не в смысле бурно и долго, а с жуткими рыками, стонами, ревом.

– Тем более, – похвалил Виктор Сергеевич.

Дуня не поняла за что. Что она не учительница?

– Что «тем более»?

– Да ничего. К слову. Двинули? Ориентир – тот просвет.

Задерживали грибы. Невозможно было пройти мимо роскошных подосиновиков, скромно-благородных белых. Виктор Сергеевич брал и подберезовики. Дуня твердо постановила: срезаем только те, на которые наткнулись, по сторонам не рыскать, с вектора не сходить, иначе грибы уведут. Несколько раз за просветами грезилась дорога, но это были обманные участки плотного, не продраться, молодняка. Поэтому, когда вышли на укатанную проселочную дорогу, ликование было, как от неожиданного и очень ожидаемого подарка. Точно дали тебе кулек конфет и заранее предупредили: тут много обманок. Разворачиваешь фантик – пустышка, другой разворачиваешь – пустышка. И вот пятый или десятый – ура, конфетка!

– Ура! – зычно крикнул Виктор Сергеевич. – Вышли! Надеюсь, не за Уралом. Куда теперь? Направо, налево?

– Не знаю, – пожала плечами Дуня. – Хоть монетку бросать.

– Сыграем в камень-ножницы-бумага? Мой семилетний внук и пятилетняя дочка по каждому поводу играют.

– О! – только могла сказать Дуня, не сумев вычислить, какая разница в возрасте у его детей.

– У меня три жены, – пояснил Виктор Сергеевич.

– В гареме? – вырвалось у Дуни.

– Неудачно выразился, – рассмеялся Виктор Сергеевич. – Две бывшие, одна настоящая. Все замечательные, изумительные женщины.

– А разводы? – спросила Дуня и осеклась. Она столько думала о разводе с мужем, что слово невольно выскакивало из подсознания. – Простите, не мое дело.

– И все-таки?

– И все-таки, вы мирно и дружелюбно расходились?

– Дуня, то есть Евдокия Олеговна, если вам кто-то скажет, что развод – это ерунда, как зуб под анестезией выдернуть, не верьте. Развод – это операция на сердце без наркоза. Другое дело, что потом зарастает, если получается не взлелеять из бывшего супруга врага, то сначала худо-бедно, потом не очень худо и не очень бедно удается сосуществовать. Актуальная проблема?

Ответа не требовалось, по Дуниному лицу было понятно.

Она выставила кулачки:

– Играем?

– Камень, ножницы, бумага, у-е-фа! – проговорили они хором, потрясывая кулаками.

Победила Дуня: она выбросила «ножницы», у Виктора Сергеевича была «бумага».

– Куда идем? – спросил он.

– Ой, я не загадала!

– Что ж вы, голубушка! – попенял он. И тут же признался: – Я тоже забыл, что загадал. Между прочим, самые трудные для запоминания два объекта: черный или белый, вторник или пятница, и совсем пропасть – право или лево. Как только появляется третий компонент, становится проще. Черный, белый и голубой. Вторник, четверг и пятница. Но право и лево не имеют третьего варианта, поэтому только зубрить, мысленно повторять. У вас будет право, а у меня лево. Поехали!

Теперь выиграл Виктор Сергеевич: выбросил «камень», а Дуня – снова «ножницы».

– Какая вы постоянная, – сказал он. – Итак, идем направо.

– Вы же загадали лево.

– Ничего подобного! Право!

– Дразнитесь! Что вы со мной, как с ребенком!

Он забавлялся с ней, как с маленькой девчонкой, а смотрел как на женщину, которая очень нравится. Еще бы, имел возможность рассмотреть во всех деталях.

– Точно! Я загадал мнемоническим способом: мужчины всегда ходят налево, а женщины всегда правы. Но дело в том, что стоим мы друг против друга, и мое право – это ваше лево.

– Неразрешимое противоречие, – насмешливо проговорила Дуня. – Я вижу только один выход: вернуться обратно в лес и начать все сначала. Ладно, не пугайтесь, двинули на мое право и ваше налево.

Когда Дуня шла в лес, это была персональная планета с чудесным земным климатом и растительностью. Теперь – приятная прогулка среди красивой природы с интересным собеседником. Тени исчезли, но зеленый цвет листьев, травы, полевых цветов – во множестве оттенков – стал объемнее, как в 3D-изображении. Солнце так и не показалось, облака, перемешавшись и превратившись в бледно-серый дым, решили спуститься на землю. Их удерживала борьба сил: тех, которые желали пролиться дождем, и тех, которые не хотели отдавать воду. Соперники были равны по силе, и победа ускользала и от одного, и от другого. Казалось, вот-вот пойдет дождь, а через несколько минут – что наступит ясность.

Дуня не устала, она была тренированной – бегала по утрам. Однажды, когда поставила себе задание на скорость и потом, скрючившись, уперев руки в коленки, восстанавливала дыхание, подошла старушка, спросила: «От кого ты бежишь, деточка?»

Виктору Сергеевичу с двумя корзинами приходилось тяжелее. Поэтому Дуня периодически требовала отдать ей ношу.

В первый раз он воспротивился:

– Даже не мечтайте, нимфа-феминистка!

– Тогда я тут сяду и буду плакать! Не шутя, как вы давеча, а в полный голос и от всего сердца. Давно не было повода, а хотелось отчаянно. Спасибо, что предоставили возможность.

– Не переношу женских слез, у меня от них изжога и метеоризм. Берите вы свою корзинку! На десять минут.

– Обе могу взять.

– Ни под каким видом!

– Ладно вам! Я уже поняла, что вы мужественный и сильный. Можете расслабиться. Неизвестно, сколько нам пилить по этим дорогам, и вы мне нужны в полной физической готовности. Вдруг придется кабанов, лосей или медведей отгонять. В самом деле! Не геройствуйте! Десять-пятнадцать минут нагрузки мне не в тягость. А вы ручками помашите-потрясите, мышцы спины растяните, руками вверх потягиваясь.

– Вы тренер по фитнесу? – отдал ей корзины Виктор Сергеевич, за недовольной миной скрывая облегчение.

– Опять мимо с моей профессией. Просто по утрам бегаю в парке и делаю всякие упражнения.

– От хорошей жизни или от плохой бегаете? – спросил Виктор Сергеевич, не останавливаясь, на ходу разминая спину наклонами в стороны и потягиваниями.

– А что? Это в обоих случаях действует?

– Конечно. – Он припал к земле и сделал несколько отжиманий. – Как шампанское. Когда праздник и когда хочется праздника вопреки депрессии. В последнем случае рекомендуется смешать с коньяком, чтобы наутро отсутствие головной боли воспринималось как большое счастье. Все! Гоните корзины.

– Десяти минут не прошло. – Дуня ускорила ход.

– Тут время контролирую я!

– Что прикажете, ваше превосходительство! – отдала Дуня корзины. – В табеле о рангах вы точно превосходительство.

– Вроде того.

«Не хочет говорить, где и кем работает, – подумала Дуня. – Не очень-то мне и любопытно».

Ее интересовало другое:

– Сколько у вас детей?

– Трое. Внук от старшего сына, он хороший, правильный парень. Средний – охламон. Поступил за границей в престижный университет. Сам, без папиной поддержки. Потом-то я, конечно, вспомоществования высылал. После второго курса вожжа под хвост – бросил учебу, скитается по миру, в данный момент трудится в Греции инструктором по дайвингу. Балбес! Доченька же просто моя принцесса и отрада.

Дуня не смогла удержать завистливого вздоха.

Виктор Сергеевич внимательно и понимающе на нее посмотрел:

– Враки, что настрогать детей – дело нехитрое. Это дело не просто крайне хитрое, а ответственное. Может быть, самое ответственное в судьбе человека. И человек этот – женщина, за ней всегда выбор. Кто ни попадя посеет, а ей пожинать.

«Как он ловко и легко все про меня вызнал, – подумала Дуня. – Что я на грани развода, что у меня нет детей, и я о них мечтаю. И даже, возможно, понял, что не хочу ребенка от супруга. Дознаватель в генеральском чине».

Надо было срочно менять тему и уводить разговор со скользкой дорожки.

– Вот так идти, – сказала Дуня, – благодать. Мы ведь не ходим по земле ради удовольствия. С работы на работу, прогулка в парке, а большей частью в транспорте передвигаемся. У нас нет времени на бесцельное движение, всякое перемещение обязано иметь причину. – Она смутилась своей романтической патетике и посчитала нужным пояснить: – Всегда завидовала бродягам. Идут себе, куда хотят – по миру, по планете, сегодня здесь, а завтра там – воля, свобода и праздник для глаз. Но девочка-девушка-женщина-бродяга – это, как вы понимаете, не вписывается в моральный кодекс достойной представительницы женского пола, данные особы известной, древнейшей специализации.

– Я вас разочарую. – Виктор Сергеевич в очередной раз отдав Дуне корзины, выполнял растягивания и отжимания. – Романтикой там не пахнет, а смердит совсем другим. Подростком я начитался Джека Лондона и вместо того, чтобы в университет поступать, решил сначала жизнь узнать – три года сурового мужского труда, при этом спать по пять часов в сутки, прочитать все лучшие и мудрые книги мира, освоить философию и основы прочих наук.

Виктор Сергеевич рассказал, как, семнадцатилетним, практически с выпускного школьного вечера, удрал из дома. Он работал сборщиком ламинарии на Белом море, валил лес, мыл золото с черными старателями в красноярской тайге. Какие книги, какие науки – труд тяжелейший, отшибает любые интеллектуальные потуги. Из приобретенного условно-познавательного – умение виртуозно выражаться на фене и матом. По-другому там не общаются. Братство? Да, есть. Но это не то братство, что идет от душевной или духовной потребности, оно вынужденное. Держаться один за другого, не предавать своих, потому что выжить только в стае можно, одиночки быстро вянут.

– Романтика дальних дорог, – говорил Виктор Сергеевич, – если только не имеются в виду песни под гитару у костра в лесу, куда на машине приехали, хороша в кино и стихах, в искусстве… – он запнулся, как человек, коснувшийся болезненной темы, на которую способен говорить долго и все равно не найдет слов, чтобы до конца эту тему раскрыть.

– Искусство? – заинтересованно подтолкнула его Дуня.

– Вы представить себе не можете, какую свирепую ненависть я испытываю к фильмам и романам про хороших мафиози и честных бандитов. Все эти «Крестные отцы» и «Бригады», пусть хоть увешаются оскарами, – наглое вранье и чистый яд для общества: для пацанов, которые мечтают войти в клан сильных и смелых, для девушек, которые думают, что бандюки – это рыцари без страха и упрека. – Виктор Сергеевич несколько раз шумно вздохнул и выдохнул, сдерживаясь.

Дуню удивила его горячность. Наверное, что-то личное, отголоски давних испытаний.

– Уголовники, – сказала она примирительно, – конечно, пена общества.

– Нет, не пена. Пенки снимать – все-таки что-то вкусное собирать. А в пене мясного бульона содержится много полезных белков. Уголовный мир – это дно, ил, который протек из отхожих мест. Другая мораль, скажете вы. Какая мораль у обезьяны, если девяносто девять процентов уголовников – это кровожадные шимпанзе с золотыми цепями на груди? Человека убить можно: случайно, в аффекте, защищаясь, мстя – допускаю. Но убивать, наказывать по-ихнему, полосуя кожу на ленты, вспоров живот и намотав на шею кишки? Нравственность? Продажные женщины сами выбрали себе судьбу. Но превращать их в животных, заставлять для потехи с кобелями спариваться? ЭТО есть другая нравственность? И все литературно-кинематографические сопли: он, сволочь и душегуб, трогательно маму любит или детишек своих, или парализованную сестру. Чему вы восхищаетесь? Биологической норме? Зверь тоже предков и потомков чует и не тронет без крайней нужды. Последнее – принципиально. Я однажды наблюдал, как блатные «прописывали» новичка. Обкуренные и пьяные до состояния нелюдей, они потребовали, чтобы мальчишка зарезал свою бабушку. Весело, правда? Она же его воспитала.

– Вам досталось от уголовников? – сочувственно спросила Дуня.

– Что? – переспросил Виктор Сергеевич. – Нет, – он рассмеялся и помотал головой. – Вы меня неправильно поняли. Ничего личного. Я физически-то на работе окреп, драться умел, в школе боксом и самбо занимался. Сумел себя поставить и с помощью кулаков, и выражений типа «я за справедливость, я чтоб по-честному». С рядовыми уголовниками разобраться было просто, с паханами сложнее.

– Тот самый один процент?

– Да. Умные душегубы. Умные без оговорок, а душегубы не потому, что направо и налево ножами чикают, а потому, что губят души глупых пацанов.

– Которые в других условиях стали бы почти честными тружениками, приворовывающими по мелочи?

– Не исключено. Наследственным воровским кланам постоянно нужна новая кровь. Гоните корзины, я отдохнул. Вы совсем не узнаете местности?

– Совершенно. Точно выйдем к Уралу.

– И отлично. У меня в Алапаевске замечательный друг.

– Заодно в Екатеринбург наведаемся, подложим бомбу под Ельцин-центр.

Виктор Сергеевич остановился, поставил корзины на землю, протянул ей руку, с недоуменным восхищением пожал:

– Наш человек!

Так папа говорил: «Был бы террористом, подложил бы бомбу под Ельцин-центр». Дуню не интересовали новая и новейшая истории. Ельцин, Брежнев, Сталин и Ленин были для нее плакатными фигурами из недавнего или давнего прошлого. Она виртуально жила в русском Средневековье, и была одной из немногих, кто помнил запутанную генеалогию русских князей, историю их кровавой любви-ненависти.

– Я читала Варлама Шаламова «“Сучья” война» – сказала Дуня. – Ваши рассуждения очень близки.

Виктор Сергеевич, наклонившийся за корзинами, выпрямился и снова протянул ей руку:

– Уважаю! Эту вещь я бы обязал к прочтению всякому юноше, вступающему в жизнь.

– И после просмотра фильма о романтике разбойничьей жизни?

– Перед просмотром, для критичности восприятия. Что мы все обо мне да обо мне. Давайте поговорим о вас. Не учительница и не тренер по фитнесу.

– Погодите! Мне интересно, как вы вырвались, университет окончили и стали «превосходительством».

Шаламова Дуня читала в десятом классе, стянула с прикроватной тумбочки отца. Книжечка-брошюрка была тоненькой, из серии библиотеки «Огонька». К приходу родителей с работы брошюрка лежала на месте. В это же время они проходили в школе «На дне» Горького. Учительница говорила о том, что с помощью образов людей дна писатель поднимает общечеловеческие нравственные проблемы. И особо подчеркивала, что хотя наверняка в ночлежке говорили нелитературно и нецензурно, Горькому для создания характеров не потребовалась бранная лексика. Это – к дискуссии о допустимости «живой речи» в художественном произведении. У Горького было «литературное» дно, у Шаламова – натуральное. Художественное и документальное кино. Из Шаламова Дуня помнила, как помнят вкус чего-то мерзкого и отвратительного, эпизод, в котором уголовники развратили собаку, суку, по очереди совокуплялись с ней под гогот и на глазах у всего барака. Поэтому примеры Виктора Сергеевича не показались ей шокирующими. Знание о наличии мерзкого – прививка от очередного рассказа о нем. И второе, что запомнилось у Шаламова, – настойчивое утверждение, что уголовников нельзя перевоспитать. Спустя много лет она пришла к выводу, что никакого взрослого человека нельзя перевоспитать. Он может изменить поведение, как переехать в новую квартиру, поменять точку зрения, как сменить прическу, но это будет тот же самый человек – в новой квартире и с другой прической.

– Ничего интересного, – сказал Виктор Сергеевич в ответ на ее просьбу. – Как веревочке ни виться. Порезали меня блатные, но сознательно недорезали, чтобы подыхал мучительней, сердобольный лесничий нашел, в больничку отвез. Там был замечательный парень-хирург, мы до сих пор дружим, он мне кровный брат. Подштопал, спас и кровь свою перелил. Я маме с папой позвонил, они примчались. У меня денег в схоронке было много, не все прогулял и пропил. Папа, я тебе машину куплю. Мама, тебе бриллиантовое колье и шубу. Они смотрели на меня с печалью. Мол, Витя, ты такие надежды подавал. Зачем нам машина и колье, когда наш единственный сын – полуживой инвалид. В армию меня не взяли, по причине этой самой инвалидности. Когда домой вернулся, оказалось, что я почти разучился говорить литературно, экал, мэкал, глотая феню и матерщину. В университет поступить не мог – забыл школьную программу. Тут и пошло, как у Мартина Идена – пять часов сна, остальное – учеба, чтение, основы философии и прочих наук. Это потруднее, чем с трехметровой косой-драгой стебли длиннющей ламинарии срезать под водой и в лодку вытаскивать, тут воля требуется. В университет поступил и оказался в среде наивных детсадовцев. По возрасту всего на четыре года был их старше. Но эти мелкие спорили о языках компьютерного программирования, а я только и мог задурить девушкам головы рассказами о суровых буднях шишкобоев. А, ерунда! Дела давно прошедших дней.

– Мне всегда казалось, что пословице «яблоко от яблони недалеко падает» ошибочно приписывается негативный смысл. Естественно, что дети повторяют склонности и черты характера родителей, повторяют и хорошее, и плохое. Однако то, что родители считали хорошим для себя, то почему-то плохо для их детей. Учить дайвингу, конечно, легче, чем промышлять в компании уголовников на черном прииске.

– Поспорил бы, но неохота. Вы психолог? – спросил Виктор Сергеевич.

– Забавная тенденция, – ответила Дуня. – Раньше было важно знать о специальности, роде деятельности, заработке мужчины, о женщине иное: какая она хозяйка, мать, добра ли характером, покладиста ли.

– Мир катится к матриархату, – согласился Виктор Сергеевич. – Профессия накладывает. Моя первая жена была педагогом. Все воспитывала и воспитывала. Вторая – астрофизиком. Более всего любила смотреть на звезды, фигурально, конечно. В реальности пялилась в экран монитора.

– А третья жена?

– А третья жена просто жена, – отрезал Виктор Сергеевич.

Дуне понравилось, что он не дал своей нынешней супруге характеристик. Ей всегда казалось, что в обсуждении с посторонними людьми спутников жизни есть элемент предательства. Она чувствовала себя неловко, когда подруги длинно и подробно, с фактами и заключениями, критиковали своих супругов. Ни одна живая душа не догадывалась, что их идеальный брак со Степаном – замок из песка.

– Я реставратор, – сказала Дуня.

– Ага! Нежной ваткой смываем с картины грязь столетий, тонким перышком возвращаем первозданный вид.

– Нет, – помотала головой Дуня. – Представьте себе холм, поросший травой, кустарником, мелколесьем. Под этим холмом – храм четырнадцатого века, архитектурное чудо русского Средневековья. Его немцы разбомбили в первые месяцы войны. Спустя семьдесят лет дали денег на раскопки. Я тогда еще студенткой была. Руины осыпавшихся фресок четырехметровой высоты. По кусочку, по кусочку, бережно откапывали. Три миллиона фрагментов разложили по семи тысячам планшетов – это просто фанерные дощечки с бортиками. Потом стали фрагменты собирать, склеивать друг с другом. Повезло, чертовски, фантастически, спасительно, что перед войной питерские ученые сделали фото и кальки фресок храма. Знаете, что такое кальки?

Виктор Сергеевич кивнул, но Дуня все-таки пояснила:

– Прозрачная бумага, калька, накладывается на фреску, и рисунок обводится. Кальки хранились в Русском музее, намотанные на палку. И снова повезло – сохранились, не истлели, не потрескались. Нам позволили сделать копии. В Средневековье фигуры святых на стенах храмов изображались в полтора-два человеческих роста. Поэтому мой рабочий стол два на три метра, а восемьдесят процентов фрагментов – один на два сантиметра.

«Сейчас он скажет про пазл», – подумала Дуня.

Так всегда говорили, когда узнавали о ее работе. Не догадываясь, что обижают. Все равно что сравнивать детскую лошадку-качалку с породистым скакуном.

– Гигантский пазл, – сказал Виктор Сергеевич.

– В определенном смысле. Кусок пятнадцать на двадцать сантиметров из ста пятидесяти фрагментов я собираю месяц.

Сейчас он посмотрит на нее как на пациентку психиатрической клиники с вариантом обсессивно-компульсивного расстройства. Эти больные способны день за днем, лист за листом заполнять миллиметровыми рисунками бабочек. В ответ Дуня скажет, что тогда гениальных вышивальщиц золотой и серебряной нитью убранств церковных патриархов надо срочно лечить.

– Надо иметь дьявольское терпение для такой работы, – сказал Виктор Сергеевич и протянул ей корзины без напоминания.

– Терпение? – хмыкнула Дуня, принимая корзины. – Я терпеть не могу терпения. Хорошо выразилась. Моя работа – это азарт, погружение в мир, затерянный в веках. Компьютерные игры отдыхают в обнимку с романами-фэнтези. Это… это кайф!

Она не стала говорить, что слывет одним из лучших подборщиков, что чувствует фреску так, словно ее писал отец, а она, малышкой, крутилась рядом. Многие кусочки штукатурки превратились в пыль, но ведь и многое сохранилось. Дуню приглашали на работу в Германию. Степан загорелся: на благополучной чужбине при деньгах за две сдаваемые квартиры, плюс Дунина зарплата, он бы мог осуществить мечту – ничего не делать, жить в сытое удовольствие, и никто не бросил бы на него косого взгляда. На его: «Давай рванем!» – она ответила: «Разве мы голодаем?» Научилась у Степана отвечать на рядовой вопрос вопросом с упреком. Мама про подобный стиль общения говорила, что он разрушительный и бескультурный. Маме очень повезло с папой. В их молодости (или это была уже зрелость?) за границу специалисты уезжали именно от голода и невозможности реализовать свой потенциал.

– Платят копейки? – спросил Виктор Сергеевич. – Немцы до сих пор финансируют?

– Копейки, – согласилась Дуня. – Немцы давно не подкидывают. Выкручиваемся, гранты выпрашиваем, подработку берем.

– Подработку? – удивился Виктор Сергеевич. – Какого рода?

– По специальности. Не все же фрески в труху разрушились, бывают фрагменты достаточно крупные. Ой, у нас однажды было… – рассмеялась Дуня.

Так смеются над прошлым ужасом, который спустя время приобретает юмористические черты. Например, шла ты по улице, и вдруг лопнула резинка юбки, и эта зараза упала на землю, и ты споткнулась об нее и упала точнехонько в лужу. Поднимаешься, грязная и полуголая на потеху публике. Это случилось с подругой Дуни. И рассказывая, подруга шутила: «Чтоб мне в тот день ни надеть новые трусы?»

– На восстановление часовни в соседней области, – продолжала Дуня, – отвалили денег, мы взяли подряд. Далее представьте декорации. Большой металлический стеллаж, в нем друг над другом поддоны с восстановленными фресками. Три месяца работы. Принципиально – фрагменты не склеены. Мы хотели показать заказчикам, какую титаническую работу проделали. И тут к нам в мастерскую приходят электрики устанавливать пожарную сигнализацию. Им нужно было подлезть в угол. Словом, стеллаж падает, поддоны летят на пол, фрагменты бьются. Немая сцена. Потом тихий плач одной из сотрудниц, потом Эдик, у нас есть один парень, начинает материться как уголовник, я ловлю себя на том, что тихо скулю, арию подхватывают, и теперь уже скулит весь хор. Электрики напугались и стали предлагать: «Давайте мы вам поможем все это собрать?»

Виктор Сергеевич коротко хохотнул и по-деловому заключил:

– Подобной мастерской нужен хороший пиар-менеджер. Соцсети – Интернет на полную катушку, какие-нибудь звезды-шмонзды-олигархи на экскурсию, предвыборная компания губернатора и прочая лабуда. В смысле – привлечение внимания и кошельков общественности.

– Чем хорош матриархат, которого вы страшитесь, – ответила Дуня, – тем, что женщины проще и героически, не побоюсь этого слова, наступают на горло своим желаниям, мечтам и склонностям. Вместо того, чтобы заниматься любимым делом за рабочим столом, руководитель нашей мастерской исполняет пиар-пляски.

Сзади послышался шум мотора. По дороге им часто встречались развилки, они не сворачивали на боковые дороги, приняв решение держаться самой накатанной.

Они встали в центре дороги, не объехать, корзины поставили на землю и принялись энергично махать руками, когда показался старенький «жигуленок».

Машина затормозила, бросились к окну водителя.

– Мужик, выручай! Подвези! – с подкупающей искренностью и благородной мольбой проговорил Виктор Сергеевич.

– Вам куда? – спросил дядька.

Это был просто дядька. Среднестатистический дядька за рулем битой ржавчиной машины.

– Мне в Вырубки, – сказала Дуня, – а ему – то ли в Пересказово, то ли в Недроги.

На лице дядьки возникло подозрение. Виктор Сергеевич незаметно для водителя, но ощутимо для Дуни щипнул ее за бедро. Мол, заткнись.

– Брат! Заблудились! – говорил Виктор Сергеевич. – Она отсель, а я хрен знает откель, в гости приехал. Дернула нелегкая за грибочками сходить. В лесу столкнулись.

– Вы еще про обстоятельства расскажите, – тихо проговорила Дуня, поглаживая бедро. – Вы куда едете? – спросила она дядьку-водителя.

Он назвал деревню, Дуня быстро сообразила:

– Подбросите нас до перекрестка с Тарасовкой?

– А сама-то откуда?

– С Языка.

Виктор Сергеевич посмотрел на нее удивленно, а дядька кивнул:

– Сашку́ привет! Сидайте.

Дуня и Виктор Сергеевич обогнули машину, застыли у багажника. Куда как ни в него корзины ставить. Дядька вышел, открыл багажник, продемонстрировав, что сюда не втиснуть даже ладони. Какое-то тряпье, мотки веревки, канистры, ящики с инструментами, прочие железяки, кажется, запчасти. Автомастерская на колесах.

– Силен, – оценил Виктор Сергеевич. – Уважаю. Витя! – протянул он руку.

– Аналогично, тезка. Тоже Витя, – ответил на рукопожатие дядька.

– А это Евдокия Олеговна, – представил Дуню Виктор Сергеевич и с каким-то хитрым прищуром чуть закатил глаза.

В ответ было понимающее подмигивание. Эта мужская солидарность!

Полная, с горкой грибов корзина Вити-водителя стояла впереди на пассажирском сиденье. Дуня и Виктор Сергеевич, усевшись на заднее сиденье, держали свои корзины на коленях.

Как же хорошо было ехать! Пусть по ухабам, пусть в машине, которая дребезжала как консервная банка, привязанная к собачьему хвосту. Но ехать! Дать отдых спине и конечностям.

– Я помолодел на тридцать лет, – шепнул Дуне Виктор Сергеевич.

Она поняла эту фразу, только когда он принялся обсуждать с Витей-водителем достоинства и недостатки «жигулей». Говорил со знанием дела, сравнивал модели, подвергшиеся улучшениям или ухудшениям. Водитель поддерживал разговор с удовольствием, а Дуню обсуждение поплавков в карбюраторе не занимало.

Она думала о странно-доверительном общении с Виктором Сергеевичем. Дуня нелегко сходилась с людьми. Виктор Сергеевич тоже не производит впечатления человека – душа нараспашку. Однако они почему-то говорили так, словно в прошлом имели многие часы и дни притирки друг к другу. Словно в предыдущей жизни убедились, что одной группы крови, то есть свои по духу.

Дуню укачало, не заметила, как заснула.

Очнулась от теплого и нежного дуновения в ухо:

– Дуняша, мы приехали.

Машина стояла. Корзины Виктор Сергеевич пристроил рядом с собой на сиденье одна на другую, его была нижней, грибы в ней точно подавятся. Виктор Сергеевич обнимал Дуню, возлежащую на его груди. Кажется, прежде чем шепнуть ей на ухо, он поцеловал ее в висок.

Дуня выбралась из «жигулей», потрясла головой, прогоняя сон. Он был какой-то сладкий, про что-то детски-хорошее. Витя подвез их не к перекрестку, как договаривались, а к Тещиному Языку. Витя-водитель и Виктор Сергеевич трясли сцепившиеся в пожатии руки и говорили про приятное знакомство и про какую-то запчасть, которую Виктор Сергеевич достанет Вите-водителю.

Когда они вошли на Дунин участок, хлопнула за спиной калитка, очарование лесного общения стало таять. Не портиться, а растворяться. Это как сдружиться с человеком в поезде, в походе, в больнице, в очереди, а потом оказаться с ним в квартире. Человек тот же, а обстановка иная. Влияние формы на содержание.

– Туалет по дорожке и налево, – сказала Дуня. – Рукомойник на веранде. Давайте свой телефон, поставлю на зарядку.

Она включила электрический чайник. Ей нечем угостить гостя. «Угостить» и «гость» – однокоренные слова.

Виктор Сергеевич плескался у рукомойника. Полотенце там чистое, утром повесила. Хоть что-то.

Он вошел в горницу, и Дуня быстро проговорила:

– Колбаса, сыр, хлеб забыла купить, только утром обнаружила, «бомж-пакеты» китайских сухих макарон – просто добавьте воды. Всё!

Виктор Сергеевич улыбался. Ах, как улыбался! За такую улыбку надо четвертовать, то есть обрубать конечности, чтобы баб не смущал. Голова-то останется, он и без конечностей будет первым парнем на деревне.

– Прекрасно! – сказал Виктор Сергеевич. – Между нами говоря, недолюбливаю, точнее – побаиваюсь женщин, которые пекут пироги с зеленым луком и яйцом.

– Вам просто не повезло. Когда мои мама и папа, вместе, пекли пироги и пиццы под общим названием «Наше все», было очень весело в процессе и безумно вкусно в финале.

– Евдокия Олеговна, вы потрясающая женщина!

– Не подлизывайтесь! Никаких припасов для особых гостей у меня в подполе нет.

– Я именно подлизываюсь, – покивал Виктор Сергеевич, – только не в смысле утех желудка.

«А каких утех?» – хотела спросить Дуня, но прикусила язык.

Виктор Сергеевич подошел к своему телефону и включил его. Раздались пиканья непрочитанных сообщений, он не стал их открывать.

– Познакомите со своими владениями?

– Если хотите.

Они прошлись по участку. Дуню подмывало рассказать, как было раньше. Каждый уголок был связан с воспоминаниями. Тут мама сажала клубнику. Наблюдали, как красиво кружили птицы. Оказалось – попортили все ягоды. На следующий год они с папой делали огородные чучела, собрав домашнее тряпье. Чучела были именными: негритянка (черная резиновая камера вместо головы) в пестром, разлетающемся под ветром мамином пеньюаре, хиппи-бой с волосами из пакли и в старых папиных клетчатых сорочках, моряк-с-печки-бряк в папиной тельняшке и маминых трениках. Высокая трава скрывала холмики бывших грядок и цветников. Когда Дуня скосит траву, они в самом деле будут походить на могилки без крестов. Дуня молчала, а Виктор Сергеевич точно услышал ее мысли.

– Вы еще слишком молоды, чтобы оглядываться назад, – сказал он. – Уберите третий глаз с затылка и переместите на лоб. Обнаружите, что пользуетесь большим и заслуженным успехом. Вы из тех, кто сам выбирает, а не его выбирают.

«Человек, который много знает, – всезнайка или эрудит, – подумала Дуня. – Как называется человек, который тонко улавливает чужие эмоции? Всечуйка?»

Она повернулась у яблонь и пригласила:

– Пойдемте чай пить.

Осенью она приедет сюда и набьет яблоками полный багажник, и на сиденьях будут стоять пакеты. Всю дорогу до дома будет вдыхать яблочный аромат. Потом раздаст фрукты соседям, подругам и сослуживцам.

Навстречу им шагал дядя Саша.

Не здороваясь, требовательно дернул головой в сторону Виктора Сергеевича:

– Олигарх?

– Э-э-э… – протянул Виктор Сергеевич и вопросительно посмотрел на Дуню.

– Дядя Саша, это… мой научный руководитель.

– Ага! – облегченно и одновременно разочарованно выдохнул дядя Саша. – Приятно познакомиться. Воробьев! – протянул руку.

– Сорокин! – ответил на рукопожатие Виктор Сергеевич.

Дуня невольно прыснула: птичий слёт. В доме звонил телефон. Непрерывно. Замолкал на несколько секунд и снова звонил. Рингтон – не Моцарт, не Вивальди, не самсунговская трель, а натуральный требовательный звонок, как в старых телефонах. Виктор Сергеевич не обращал внимания на вызовы, слушал дядю Сашу и хмурился. Дядя Саша призывал товарища Сорокина как научного руководителя разобраться с личной жизнью Дуни. Зачем она замуж выходила, если сама косит и вообще гробится на даче? А ее супруг – здоровый бугай, ни разу не инвалид, носа сюда не кажет. «Ни разу не» – это он у внучки подхватил, мысленно отметила Дуня. Алёна часто вставляла это модное и неграмотное словосочетание: ни разу не нравится, ни разу не смешно.

Они подошли к крыльцу. Виктор Сергеевич оборвал монолог дяди Саши:

– Все понял. Спасибо за информацию! – И добавил командирским тоном: – Свободен!

Дядя Саша не обиделся, даже с уважением посмотрел на Виктора Сергеевича, подчинился с удовольствием, точно солдат, истосковавшийся по приказам генерала. Только под козырек не взял, повернувшись, зашагал к калитке.

Дуне было неловко, что вывернули наружу изнанку ее семейной жизни. На волне своих филологических умозаключений она проговорила:

– «Свободен» на всех языках мира, в том числе и русском, означает недействие на человека ограничений чужой воли или обстоятельств. Но в русском императив «Свободен!» означает «можете убираться отсюда» или грубее – «пошел вон!».

На Виктора Сергеевича не произвели впечатления ее языковые познания. Он, казалось, и не слышал Дуни. Он выглядел культурно-злым. Как воспитанный мужчина, которому все не нравится до бешенства и хочется треснуть кулаком по столу или даже вмазать кому-то по морде.

– Косилка не возьмет эту траву, – сказал Виктор Сергеевич. – У тебя есть триммер?

Не заметил, что перешел на «ты», и Дуня его не поправила. Ей бы следовало решительно отказаться от помощи. Вместо этого она покивала. В багажнике машины лежал новый электрический триммер и удлинитель. У старого бензинового триммера трос, за который надо дергать, был очень тугой, в прошлом году она с ним намучилась. Когда триммер окончательно сломался, Дуня была даже рада, новый можно купить по уважительной причине.

– Ваш телефон битый час звонит, – сказала Дуня.

– Не глухой! – почти грубо ответил Виктор Сергеевич и направился в дом.

Дуня поплелась следом. Она точно знала, что его грубость была адресована не ей, а тому, за-кем-она-за-мужем. Это было приятно, точно Степан в самом деле получил по физиономии или вот-вот получит. Степан бы испугался, он был трусоват.

«Битый час» говорят про несколько минут. Почему час «битый»? Дуня пряталась за анализом слов, словосочетаний и фразеологизмов. Она всегда пряталась от неправильных чувств, позорных для высоконравственной женщины.

Дуне не следовало бы слушать чужой разговор, но она стояла и слушала.

– Да, привет! – говорил в трубку Виктор Сергеевич. – Все нормально. Из лесу вышел, у добрых людей телефон зарядил. Нет, не далеко, километров пятнадцать. Мне надо задержаться часа на два… Что? Температура? Дай трубку Ксении. Привет! – Голос Виктора Сергеевича потеплел. – Переволновалась? Ну, что со мной могло случиться, дурочка! Я на медведя с голыми руками, а диких кабанов легким взмахом ноги. Чего ты хлюпаешь, скажи пожалуйста! Ксюша, запомни: со мной никогда и ничего не может случиться. Что с дочкой? Высокая? Под сорок? Хочет с папой поговорить? Давай. Кнопочка, что у тебя болит? Горлышко болит у моей доченьки. Горячее молоко с медом! Какая гадость! Лекарство, мама говорит? Тогда вы с ней по ложечке: ложечку мама, ложечку ты. Нечестно, – рассмеялся Виктор Сергеевич, – потому что мама любит эту гадость?

Неведомое чувство подхватило Дуню и понесло к Виктору Сергеевичу. Подошла, обняла его за спину. Он не удивился. Склоненной головой прижимал трубку к плечу, своими руками прижал Дунины крепче, точно боялся, что она отцепится раньше времени. И упадет? От неведомых чувств.

Неведомые чувства, а также неведомые силы выделывают странные вещи с героинями романов из-за авторского бессилия. Дуня неведомых чувств и страстей отродясь не испытывала. Но не смогла бы объяснить ни свой порыв, ни отсутствие стыда за него. Она просто грелась у чужого огня. Как войти в дом с холода и прислонить озябшие ладони к теплой печке.

Виктор Сергеевич шутил с дочерью, говорил, что скоро возьмет ее на ручки и они поедут к доктору. Потом попросил дать трубку дяде Игорю.

– Подхватишь меня на развилке между Вырубками и Тарасовкой. Знаешь, где это? Нет, к дому подъезжать не надо. Через сколько вы будете? Уже собрались? Понял. До встречи! Они подъедут через полчаса, – положив трубку, не отпуская ее рук, сказал он Дуне.

– Вот и отлично! – Почти силой она освободилась, сделала несколько шагов назад. – Извините!

– За что?

– Липну к вам как… как… Все, филология сдулась.

– Ты липнешь? – улыбнулся Виктор Сергеевич. – Я гипнотизирую тебя изо всей мóчи, а чего добился?

– Вам надо спешить.

– Надо, – не тронулся он с места.

– До развилки добрых полчаса ходу.

– Знаю.

Распахнулась дверь. Снова дядя Саша:

– Я чего приходил-то?

– Чего? – с досадой спросил Виктор Сергеевич.

– Дак, на ужин позвать. Приходи…те! Дунь, Оля напечет пирогов твоих любимых, с зеленым луком и яйцом.

Дядя Саша не понял, чему рассмеялись научный руководитель и Дуня.

– Приду, – пообещала Дуня и вышла из дома.

Она застыла у калитки, как бы выпроваживая соседа и давая понять гостю, что ему пора уходить.

Виктор Сергеевич задержался:

– Ты мне очень нравишься. Можно я тебя поцелую?

– Нет. В семнадцатый раз жениться даже для вас слишком.

Он покивал ее неуклюжей шутке и согласился:

– Слишком. До свидания!

– Прощайте!

Дуня смотрела на его удаляющуюся фигуру. Так уходит счастье. Это опять из романа?

– Стойте! – закричала Дуня, и Виктор Сергеевич оглянулся. – Вы корзину забыли!

Она сбегала за стоящей на крыльце корзиной. С Виктором Сергеевичем, который двинулся обратно, они встретились точно напротив дома дяди Саши и тети Оли. Виктор Сергеевич забрал корзину, поставил на землю и, не спрашивая разрешения, обнял и поцеловал Дуню.

Степан говорил, что она не любит целоваться. Теперь она с полным основанием могла бы ответить: «Просто ты не умеешь этого делать».

Дядя Саша, оторопевший, застыл у своего забора. Тетя Оля прилипла к окну. Ни дать ни взять – сцена из сериала.

– Губите мою репутацию, – пробормотала Дуня, когда он отпустил ее.

– Хоть что-то для тебя сделал.

– Очень много сделали. Снова – прощайте, ваше превосходительство! Теперь превосходительство не по чину или должности, а по… – не нашла Дуня определения.

– Тебе обязательно и счастливо повезет, девочка. Иначе в Бога не верить.

Дуня не читала сентиментальных дамских романов, но почему-то в голову лезли фразы из подобного рода литературы. Вкус поцелуя на губах. Ты не рассталась с мужчиной, пока есть послевкусие его поцелуя.

Она вспомнила, как подруга раздавала щенков своей собаки. За щенком пришли отец и сын. Мальчик, старшеклассник, протянул подруге шарф и попросил обтереть им маму-собаку, чтобы сохранился запах и щеночек какое-то время не тосковал. Дуне надо было поступить так же. Попросить Виктора Сергеевича поваляться в ее кровати.

Дождь наконец пошел. Борьбу за небесный кран выиграли силы воды. Сначала мелкий аэрозольный дождь постепенно набирал мощь, стал сеять маленькими капельками, они набухали и увеличивали скорость падения. Почему нельзя косить в дождь? Кому от этого плохо, траве или триммеру? Глупости! Только человеку неуютно. Человек переживет. Тем более, что Дуня-человек решительно не хотела заниматься сейчас нудным трудом вроде чистки грибов. Ей требовалось движение. Она достала триммер из багажника, удлинитель и маленький бут лески. Дождь уже походил на быстрый водопад. Триммер электрический, и в ее, Дунином, теле сейчас электричества на триста вольт… или ватт? Под дождем закоротит, и Дуня превратится в шаровую молнию, покатится по участку, выжигая траву. Будет самоубийственно эффектно. Однако хочется еще пожить. Чем же заняться? Навести порядок в сарае. Столько лет руки не доходят.

Дуня проработала часа два или три. Сначала решительно кидала в угол ненужное старье на выброс, потом доставала из свалки какие-то предметы и возвращала на хранение.

Старые ржавые грабли, крайний зубец погнут.

Папа с ними работал и говорил ей, дошкольнице:

– Ты все спрашивала, откуда у меня на лбу шрам-вмятинка. Вот из-за этих граблей. Я на них наступил, они меня – бац! – по голове. Но череп у меня крепкий, не пробился, а зубец погнулся.

Дуня поверила, только не могла сообразить, чему смеются папа и мама. Это был смех-загадка. Так папа с мамой веселились, когда она не могла понять чего-то очевидного, суть розыгрыша.

Ночью Дуне не спалось, все разгадывала. Потом вскочила, босиком пробежала по дому, до сих пор помнит, ступнями помнит, холодные половицы, колючие крошки (дедушка бабушкины семена рассыпал и плохо собрал), затарабанила в комнату родителей.

Когда Дуне снились страшные сны, она неслась к родителям. Так мама приучила: «Если приснилось что-то ужасное, беги к нам в спальню. Только сначала хорошенько потарабань в дверь. Ночные кошмары боятся этого звука».

Она, Дуня, не скоро поняла, почему надо тарабанить, долго верила, что от страшных снов помогает энергичный стук по дереву. Даже подружкам советовала: «Проснешься от ужаса, немедленно стучи по дереву!»

Но в ту ночь ей ничего страшного не снилось, да она и не спала. Разгадала! Втиснулась-ввинтилась на постель между мамой и папой.

– Если наступить на грабли, то по лбу ударят не зубчики, а деревянная палка-ручка.

– Черенок, – сонно поправил папа.

Ночью мама, как часто бывало, ушла от них, досыпала на Дуниной кровати. Потому что: «Один храпит, а другая брыкается».

Когда Дуня повзрослела, когда они с папой объединялись против мамы (наряд, якобы не подходящий для дискотеки, мальчик с сомнительной репутацией – отвадить, вернуться домой в десять, ни секундой позже), их союз так и назывался «Один – храпит, другая – брыкается».

Смерть папы Дуня пережила вместе с мамой. Мамин уход – в одиночестве. Познакомилась со Степаном и вылечилась. За это Степану можно все простить. Только прощать-то нечего, кроме собственных фантазий.

Оглядев результаты своего труда, Дуня пожала плечами: не идеально, но в углу все-таки солидная куча мусорного барахла. Электрический заряд от нечаянной и негаданной встречи с удивительным мужчиной кончился, навалилась усталость. Доплелась до дома, кое-как помылась у рукомойника, водопроводную и обогревательную системы давно не включала, обходилась малым. Завалилась спать.

Проснулась удачно, будто по будильнику, словно рассчитав время, когда навестить соседей – в получасовой перерыв на новости между сериалами.

Старики давно отужинали. Дуне собрали сухой паек: пирожки, картошку (для жарёхи, ты ж грибов собрала), своих огурчиков и помидоров, зелени.

– Масло-то на салат у тебя есть? – спросила тетя Оля.

Получив утвердительный и неправдивый ответ, заговорила о своих болезнях. Грыжу у себя подозревает, как у Верки, что пятый дом от старого колодца в Вырубках. Алёна в город на обследование тянет, но к врачам только попади.

Дядя Саша с гордостью подхватил:

– Внучка нам зубы заодно хочет вставить.

– Зубы заодно – это прекрасно! – улыбнулась Дуня. – Алёна очень вас любит.

– А то! – польщенно хмыкнул дядя Саша.

– Чего ж нас не любить, – расплылась от удовольствия тетя Оля.

Они еще бы поговорили об Алёне, но время поджимало, сериал вот-вот начнется, а главного не узнали – объяснения подсмотренной сцены.

– Ученый руководитель тебя часом не домогается? – выдвинул заготовленную версию дядя Саша.

– Увы, часом нет.

– Чего «увы»? – не поняла тетя Оля. – Сама, что ли, в него втрескалась?

– По уши, – кивнула Дуня.

– Женатый он? – сокрушенно помотала головой тетя Оля.

– Да, три жены.

– Скока-скока? – вытаращился дядя Саша.

– Нехристь мусульманский? – ахнула тетя Оля.

Дуня перестаралась. Так, глядишь, старики и про сериал забудут.

– Шучу, – сказала она. – Просто сейчас все целуются при встрече и расставании, сами знаете. В щечку. А в научных кругах принято – в губы.

– Разврат какой, – скривилась тетя Оля.

– Вот поэтому мы от Америки в науке и отстаем, – авторитетно заключил дядя Саша.

Вернувшись домой, Дуня набросилась на пирожки и овощи. Какой салат! И так пойдет – сгрызть. Весь день есть не хотелось, а теперь «не хотелось» обернулось зверским аппетитом. Пирожков достало бы и на завтрак, и на обед, но Дуня все смела подчистую. Включила телефон, давно зарядившийся. Через несколько минут позвонил Степан.

– Ты весь день была недоступна.

– Недоступность женщины – величина переменная, – сыто икнула Дуня.

Муж услышал в ее голосе непривычные интонации.

– Что-то случилось?

– Да, – ответила Дуня. – Я тебе изменила.

Страшные слова она проговорила спокойно, точно сообщила о пустяшной новости, которую с равным успехом можно озвучивать, а можно и нет. Обжорство не способствует тонкости и деликатности чувств.

– Лихо, – сказал Степан после паузы. – И где ты его нашла?

Как будто она искала, как будто «где» было самым важным.

– В лесу. – Дуня рассмеялась, потому что это было нелепо и чистая правда.

Ее смех вполне можно было принять за счастливый, который бывает у влюбленной женщины.

– Значит, это не розыгрыш?

– Ни капельки. Степан, ты же умный человек. Прекрасно видел, что мне надоело изображать «у нас как бы все хорошо». Зачем превращать жизнь, единственную и уникальную, в пошлый, скучный театр? Зачем тебе жена-лицемерка?

– Она меня вполне устраивала.

– О! Ключевое слово – «устраивала». Как диван, холодильник или стиральная машина.

– Теперь бытовая техника переходит другому мужчине?

Это была грубость, но ее следовало проглотить. Как Степан должен реагировать? Пожелать ей счастья?

– Я не хочу обсуждать с тобой свои планы, – сказала Дуня.

Если Степан проведает, что ее так называемая измена ненастоящая, он вопьется как клещ, только бы все осталось по-прежнему.

– В чем ты вообще можешь меня упрекнуть? – спросил он.

– Ни в чем. Нельзя ведь упрекать человека за то, что у него глаза зеленые, а не голубые.

– Давай ты не будешь выражаться образно и красиво!

– Давай закончим разговор. Я все сказала, ты все услышал.

– Погоди! – Он явно взял себя в руки. – Во-первых, пошло, трусливо и неблагородно делать такие объявления по телефону. Во-вторых, спонтанные необдуманные решения не делают тебе чести.

– Заблуждаешься. Мое решение очень обдуманное. Это как долго-долго корпеть над задачей, исписать двадцать тетрадок и наконец получить ответ.

«Опять красиво говорю», – подумала Дуня.

– Я предлагаю не торопиться. Ты приедешь сюда…

– Не приеду. Мне еще косить и косить. Опять-таки в прямом смысле слова. А дождь льет и льет. Моет землю, заодно прополаскивает мозги некоторым рефлексирующим особам. Стёпа, ты без меня не пропадешь, а я с тобой точно пропаду. Извини, мне надо грибы чистить.

– Какие еще грибы?

– Из леса. Пока!

Дуня подошла к плачущему от дождя окну, тихо пропела вспомнившуюся песенку: «Дождик, дождик, припусти и желание спроси…»

Часть вторая

Старые письма

Я к вам пришла по рекомендации моей подруги. Точнее, никакой рекомендации не было, и подруга понятия не имеет, что я записалась на прием к психотерапевту. Вы очень помогли ей во время тяжелого развода с мужем. Она совсем помешалась тогда, я думала, дело кончится психушкой. Благодаря вам переболела и вылечилась, насколько вообще может вылечиться человек, которому стреляли в сердце. Очевидно, то есть понятно, что вы говорили моей подруге много верного и полезного, ведь она несколько месяцев к вам ходила. Но была одна фраза или рассуждение настолько точные, что стали для нее лечебной мантрой. Вы сказали, что она уперлась в стену, дальше пути нет. Если биться в стену, то расшибешь голову. Я своими словами передаю, возможно, вы говорили иначе, но суть верна. Не нужно биться в стену, надо повернуться, оглядеться и искать новые пути-дороги.

Удивительно, какое действие производят на нас точные слова. Будто ключ или код, комбинация символов, открывающих то ящик Пандоры, то форточку окна, через которую врывается чистый воздух. Только код-ключ строго индивидуален. Если бы на месте подруги была я и услышала про стену, повернуться назад и так далее, я бы скептически помотала головой. Это не для меня. По-моему, стену надо взорвать, по обломкам камней, обдирая руки и ноги, карабкаться вперед. Идти назад, отступать – это поражение, проигранная война.

Меня зовут Алла Дмитриевна, пятьдесят шесть лет. Тридцать лет счастливо замужем. Дочь и сын, внуку пять лет. Свой бизнес, транспортная компания, я отвечаю за финансы и бухгалтерию, на муже общее руководство. Бывали очень трудные периоды, но мы выстояли, переросли.

В каком смысле? Как деревья. Непогода, бури, кажется, вырвут тебя с корнем. Устояли. Покривились стволы, кора потрескалась, но ведь выстояли. Оглядываемся: молодая здоровая поросль вокруг: сын, дочь и зять. За улыбку и смех Мотика, внука, можно вообще все отдать: и бизнес, и оставшиеся годы жизни. Преувеличиваю, конечно, просто мы помешаны на внуке.

Все у меня хорошо по большому счету – это если отбросить ежедневно возникающие и требующие сил и времени проблемки. Я из-за них не страдаю, потому что они нескончаемы, их отсутствие говорит, что мы что-то проморгали. Хотя мамину болезнь, она парализована после инсульта, не отбросишь. И, увы, медицина бессильна.

Да, вы правы! Есть у меня «внутренние тревоги и проблемы». Числом две: одна проблема из разряда психологических и один грех, которому я хотела бы дать определение «невольный», но не уверена, что имею право. Самое забавное, что я знаю, как справиться и с проблемой, и с грехом. Задвинуть в дальний ящик и забыть. Не ковыряться, не анализировать, не проговаривать мысленно в сотый раз – задвинуть и забыть. Как сундук, который в ваш дом втащили родственники из деревни и попросили сохранить. Осчастливили и уехали к своим нивам-огородам. Сундук мешает передвигаться и мозолит глаза. Так убери его на лоджию и накрой пленкой от дождя, в гараж поставь, наконец. Мало ли барахла у нас в гараже или на даче. Легко говорить. Сундук весит тонну – не поднять и не сдвинуть.

Вижу по вашим глазам, что слишком долго и витиевато подбираюсь к сути. Ничего? Можно долго? Волнуюсь, наверное. Хотя чего перед вами нервничать? Вы-то уж повидали, в личной жизни и в профессиональной. По лицу ясно. Простите, если переступила черту общения врач – пациент. Мне, кроме так называемой «рекомендации подруги», было важно раскрыться не перед умненькими тридцатилетними мальчиком или девочкой, и не перед мужиком, будь он хоть семи пядей во лбу. А чтобы женщина моего поколения, значит, и сходного опыта. Это ненаучно. Мальчик или девочка после своих гарвардов могут быть фантастически эффективными. Допускаю, но не хочу.

Все, что я вам расскажу, не страшная тайна. Я не переношу заговоров, подковёрных интриг и всяких «ты ему не говори, ты ей скажи, что как бы если что…». Могла бы раскрыться любой из подруг или попрошайке на улице. Но подруги станут понапрасну переживать, а для общения с нищими я слишком мало пью и не хочу сидеть на заплеванном полу в подземном переходе.

У вас очень хорошая улыбка. Губы не растягиваете, а все равно понятно, что улыбаетесь, как-то лицом. Простите, наверное, неуместное замечание? Если я буду нарушать границу врач – пациент, дайте мне знать. Поднимите палец или покажите фигу. Нет границ? Настораживающее заявление. Ладно, как скажете.

Что лучше? Мне постепенно исторически рассказывать, как я дошла до тихого психоза? Или сразу обозначить суть проблемы, а потом уж предысторию? Как мне удобнее? Пожалуй, лучше сразу. Не роман, поди, не аудиокнига, чтобы интригу держать.

Год назад, еще до маминого инсульта, я обнаружила, что мои родители мне не родители. Мама не настоящая мама, а папа не родной отец. Поначалу я пережила легкий шок, никакой трагедии. Помню, что подумала: «Во дела!» Оказалось, что проглотила капсулу с медленно действующим ядом.

Понятно, какой эффект произведет на ребенка или подростка открытие, что он «не ихний». Но если тебе за пятьдесят? Право же, нелепо предаваться рефлексии, тем более что папа умер, а у мамы тяжелая гипертония. Яд между тем растворялся и набирал силу.

У нас была нормальная, обычная семья. Папа в прошлом военный, подводник, служил на Дальнем Востоке. Мама, когда забеременела, поехала рожать к своей маме в Пржевальск. На Иссык-Куле был секретный военный завод, испытывали торпеды. Там мама с папой познакомились, он курсантом был на практике. Мамины предки – сибиряки, бежали в Киргизию во время раскулачивания. Когда я родилась, папа уволился с флота, забрал маму и меня, переехали в Брянск – город, который я считаю своей родиной. Такова официальная версия, полностью подтвержденная документально.

Родители меня любили, то есть наказывали, когда надо, а когда я добивалась успехов в учебе, спорте или в декламации со сцены, их лица светились чуть нелепыми умилением и гордостью.

Папа был мужественным человеком. Я не про его службу подводника в лихие для флота годы, это само собой. Он был мужественным в борьбе со своей болезнью – алкоголизмом. Мама с детства мне внушила и про его болезнь, и про мужество. Повзрослев, я убедилась в абсолютной истинности ее слов. Запой, потом лечение, полгода-год ремиссии, снова запой. Вам не нужно рассказывать про тяжесть этого недуга. Пожизненная каторга: когда ты пьян, то весел и жизнь прекрасна, когда ты трезв, то все вокруг серо и уныло. Мужество – это жить в серости и унынии, не выплескивать свою тоску на родных, близких, сослуживцев, продавцов в магазинах, случайных попутчиков в транспорте. Безо всякой, уж извините, поддержки психотерапевта.

Во время запоев папа чудил – будь здоров! Однажды вышел на кухню голым: «Хочу, чтобы меня знали без прикрас!» Мне было лет двенадцать, впервые увидела обнаженного мужика, была сражена различием с прекрасными статуями юных греческих богов с фиговыми листочками.

Самое утомительное в черные периоды – отец говорил. Мало спал, почти не ел, только пил и все время говорил, говорил, говорил. Мне иногда хотелось треснуть его по голове чем-нибудь тяжелым, чтобы заткнулся, отключился. Мама время от времени ему предлагала: «Митя, тебе нужно немного поспать». Отмахивался и продолжал вещать. Он не нес бреда! Если записать его речи, разбить на абзацы, поставить номера глав, то получится: в первой главе – интересный сборник рассказов о советских подводниках, во второй – здравый анализ внутренней экономической ситуации в стране, в третьей – международная обстановка и движущие силы трансконтинентальных корпораций вкупе с производителями вооружения. Папа много читал и обладал аналитическим складом ума. Но когда это «радио» не умолкает: бу-бу-бу, час за часом бу-бу-бу! И в паузах мамино: «Митя, давай ты немного поспишь?» И так недели две. Мама по каким-то только ей ведомым признакам понимала, что пора вызывать доктора Вадим Вадимыча. Он поставит капельницы, потом папу увезут в клинику, где он пробудет месяц. Папу не увольняли с работы, платили зарплату. Он был гениальным логистиком.

Почему я об этом рассказываю? Потому что никогда – большими буквами НИКОГДА – папа ни словом, ни полусловом, как бы ни чудил, чего бы ни нес, а он назойливую маму посылал, бывало, нелитературно, – никогда не заикнулся, что я не родная, что я не биологическая дочь. Не плакал и не распускал слюни над своей долей. Когда умерла Зыкина, плакал. Пьяный, конечно. Уж никто так не споет: «…течет река Волга…»

Он погиб во время одного из запоев. Не умер! Погиб! Очевидцы рассказывали: взлетел, как птица подстреленная, пролетел по дуге, ботинки в стороны – точно магниты, что его к земле приковывали. Можно проще, без образности сказать: «Пьяный, переходя дорогу в неположенном месте, попал под колеса проезжающего автомобиля». Так и в протоколе. За рулем навороченного «БМВ» был сынок районного прокурора. Дорога – проезд между домами. По ней мчаться на скорости девяносто? Меня трясло. Хотела законопатить прокурорского сыночка в тюрягу на полный срок. Мама сказала: «Не надо, оставь, не связывайся. Мальчик (эта гнида-мажор) уже пострадал и одумался, переосмыслил. Наверное». Я думала, каюсь, что она устала, что папина смерь ей в облегчение.

После похорон у мамы начались обмороки. Сидит, говорит и на полуслове вдруг отключается. Только в романах и в кино в обмороки падают красиво. В жизни – страшно. Никакому артисту не сыграть, потому что невозможно волевым усилием выпустить из себя дух, да и выглядит человек без сознания очень некрасиво.

Я знала, что у мамы повышенное давление, она пьет лекарства и ходит к врачу в районную поликлинику. Потом, когда я ее в охапку и на обследование в хорошую клинику, оказалось, что у врача она была один раз и выписал он какую-то ерунду. Сердце у мамы все в шрамах – из-за перенесенных на ногах инфарктов, а гипертония уже в стадии злокачественной. Я раньше думала, что злокачественными бывают только опухоли. Конечно, я взяла под жесткий контроль мамино здоровье и лечение. После смерти папы до маминого инсульта прошло семь лет. Врачи говорят, что для нее это очень хороший срок, они столько не предполагали.

Все началось с моей поездки к друзьям в Америку. Таня и Костя – мировые ребята, мы дружим еще со студенчества. Эмигрировали в лихие годы, когда Костину лабораторию, он биохимик, закрыли. Костя сам и закрыл – натурально, на ключ в последний раз. Пришел домой и сказал: «Все, достали! Собирайся, Танька, едем!» Им пришлось очень несладко. Таня работала сиделкой, уборщицей, официанткой, а Костя учил язык, доказывал свой диплом, пробивался в научные круги. Мы никогда не теряли связи, но были периоды – годами друг о друге ничего не слышали. Ребята за океаном в дебрях капитализма строили новую жизнь, а мы на родине, на руинах. Когда со старыми любимыми друзьями долго не видишься, то при встрече обнаруживаешь, что говорить, кроме «а помнишь?..», не о чем. Вы уплыли к разным островам. С Костей и Таней не так. Мы встали на ноги, они оперились, начали приезжать, и понеслось с новой силой. Будто не было разлуки, говорить не наговориться про жизнь на островах.

Родился наш внучек, Костя заранее предупредил, что будет крестным отцом. Умора! Прилетел: «Ребята, первым делом, для соблюдения чина, надо покрестить меня». Семейная история умалчивала, был ли он крещен. Бабушка могла тайком от родителей-атеистов окрестить, но точных данных не имелось. Время поджимало, мне удалось в храме, который мы посещаем, договориться с батюшкой, вклиниться в специфическую компанию новообращенных. Это были не то свежие бандиты, не то отсидевшие – все в татуировках. Пять парней в плавках и наш Костя чистый телом и в звездно-полосатых семейных трусах под расцветку американского флага. Павел, мой муж, едва сдерживая смех, шепнул, что некоторые выражают свой протест гегемонии империализма посредством нижнего белья.

Не подумайте, пожалуйста, что я богохульствую. Мы искренне верующие, а наша помощь храму не имеет ничего общего со стремлением замолить, задобрить, получить бонусы. И Костя верит в Бога. Точнее – в высший непостижимый разум. Эта вера, как ни удивительно звучит, проистекает из его работы. Они чем больше открывают, тем больше сталкиваются с невероятной сложностью процессов, объяснить их иначе как Божьим промыслом нельзя. Другое дело, что для Бога у Кости много имен, он не видит разницы между религиями и конфессиями.

Год назад у Кости и Тани появилась на свет внучка с простым библейским именем Сара. Звонят: «Аллюр, прилетай крестить!» Аллюр – это мое студенческое прозвище. В молодости я ходить спокойно не могла, все скакала и носилась. Сразу предупредила, что в католицизм или в баптисты перекрещиваться не стану. Не потребуется, заверила Таня. В баптистской церкви они уже отметились, угождая родителям невестки. Однако как же без родной православной! Хотя, дай Косте волю, он бы и муллу пригласил.

Я вас не утомила предысториями? Хорошо. Болтлива бываю иногда. Вся в папу. Неродного. Кстати, он в «сухие» периоды был неразговорчив, в споры вступал, только если видел, что собеседники способны прислушаться к чужому мнению. Вы знаете эти наши дискуссии – каждому потрындеть бы, высказать свои мудрые мысли. Язык работает, а уши законопачены. Потеря папы для меня, для нас всех, не просто уход родного, близкого человека. Это потеря личности. С большой буквы Личности. Как для страны когда-то смерть Ленина.

Воды? Да, спасибо! В горле пересохло. Слезы навернулись. Простите, высморкаюсь. Вообще-то я не плаксива. Можно еще салфетку? Поняла, мы никуда не торопимся, и я могу говорить с любыми отступлениями. Говорить, как говорится. Интересно слушать? Поверю на слово. У вас таких говорильщиков на месяц вперед и на пять лет назад. Нет, меня не смущает ваша реакция. Напротив, подбадривает. Даже если это маска профессионала. Есть ли разница? Не знаю. Вопрос. Наверное, нет. Когда я прихожу к врачу, то мне дела нет, мучил его с утра запор или понос. Главное, чтобы поставил мне правильный диагноз и выписал эффективное лекарство. Подобная вульгарность вас не коробит? Отлично. А бывает так, что психотерапевт и пациентка становятся подругами? Я не напрашиваюсь! Не нужно отвечать! Просто однажды читала про больных, которые влюбляются в своих врачей. Распространенное явление, самый большой урожай у психотерапевтов. Я заинтересовалась и копнула глубже в Интернете. Нашла исследование: помогает ли влюбленность пациентов в эскулапа в лечебном процессе, имеет ли терапевтическое действие? Есть ли жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе. На Марсе нет жизни, а такого рода чувства больного только вредят процессу выздоровления, как доказала наука.

Отдохнула, прослезилась, продолжаю.

В графике развлечений, которые Таня и Костя для меня составили, имелось посещение таг-сейла. Таг – ярлык, ценник. Еще говорят: гаражная распродажа. Куча старых вещей с копеечными ценниками в выходной день, разложенная на участке перед домом. Заранее даны объявления в местной прессе. Настоящий крутой таг-сейл ничего общего с гаражным не имеет. Старики умерли, наследники собираются продать дом и выставили на таг-сейл все его содержимое.

Мы ни свет ни заря приехали в поместье. Шикарный большой двухэтажный дом и громадный подвал. Русский обычай, впитанный с молоком матерей и с тычками отцов – прибыть заранее, чтоб не в хвост очереди, чтоб в вагоне, если двойные билеты, первыми полки занять. Меня мутило с похмелья, от калифорнийского вина, которое мы пили до двух ночи. Затея казалась идиотской, хотелось спать, а калифорнийское в подметки не годится хорошему крымскому. После третьего бокала, собственно, никто не отличит одно от другого, но последствия – извините. Если пить под наши заполночные беседы, то крымское побеждает.

Я бродила по дому, и мутная головная боль проходила. От печали. Это был дом небедных, образованных и добрых людей, когда-то много путешествовавших. Китайские сервизы, африканские и индейские маски, японские картины на шелке, прочие свидетельства поездок по странам и континентам. Почему старики были добрыми? Дом говорит о хозяевах. Теплый уют, «неэгоистический», другого слова не подберу, могли создать только добрые люди. Ценные, наверное, картины, а рядом в рамочке под стеклом бланк телеграммы – поздравление, что родился внук Давид.

Кухня – мечта! Утвари – прорва, не для двоих, кастрюли медные, тарелки в буфете фаянсовые, то ли старинные, то ли под старину. Большое окно с веселенькими занавесками, перед ним рабочий стол и мойка. Красота – шинкуешь капусту или моешь посуду и видишь ухоженный зеленый двор, птичек на множестве повешенных на деревья кормушек. И стол не маленький для быстрых завтраков, а большой, с шестью стульями. Любили собираться у очага. О многом говорит. Столовая тоже, конечно, имелась, но в ней все дорого и строго, с канделябрами на столе.

Таня и Костя охотились за картинами. Они не коллекционеры и не великие знатоки живописи, это для них развлечение, фан – купить за бесценок что-то стоящее. У них есть литография Дали, из партии первых оттисков, купили за десять долларов, аукционная цена начинается с пятнадцати тысяч. Милый пейзаж какого-то, не помню фамилии, английского художника восемнадцатого века, он прожил недолго, умер молодым, и картины его редкость. Пейзажик маленький, стоил пять долларов, а реальная цена на два порядка выше. Мои друзья не ставят целью обогатиться на живописи. Их хобби, повторюсь, развлечение. Нахватать на таг-сейле, приехать домой, рыскать в Интернете, обнаружить, что сорвал куш. Подозреваю, что под этим лежит их подспудное желание щелкнуть по носу американцев. Которых они высоко ценят за многие недостающие нам качества. Ведь не американцы приехали в Костину лабораторию проситься на работу, а он к ним. Отсюда и комплексы. Да и не совсем комплексы, повод для насмешек вполне заслужен.

Американцы – как саженцы из старого дремучего, векового леса, перенесенные на новую почву. Нет истории. Начало экспозиции в Музее истории Нью-Йорка – серебряная утварь и одежда первых голландцев, все эти воротнички в гармошку.

С другой стороны. Я несколько раз приезжала к Тане и Косте, познакомилась с их соседями на барбекю – это когда во дворе жарят на гриле мясо, а на общем столе стоят две лохани с салатами – картофельным и капустным. Соседи были милейшими, очень приветливыми, но какими-то… внутрипузырными. В том смысле, что сидят в прозрачном звукопроницаемом пузыре и очень мило с тобой общаются: смеются над твоими шутками, рассказывают свои анекдоты.

Вернувшись домой, я поделилась с мужем своими наблюдениями. Знаете, что он мне сказал? Конечно, вы не можете знать. Мой Павел – глыба интеллекта в любой области: от математики до политологии. Угораздило на мне жениться. Остался бы холост, был бы нобелевским лауреатом. Или, другой вариант не исключен, женился бы на Маринке Беспаловой, она к нему клеилась со страшной силой. Покоился бы сейчас в могиле. Потому что мои потуги на достойную жизнь по сравнению с запросами Маринки – как скудные зернышки для воробья и теплое мясо убиенного зверя для орлицы.

Павел мне сказал. Вернее, спросил:

– А как ты сама смотришь на Улугбека? Не через стекло с ним общаешься? Да и он с тобой.

Улугбек – это наша опора. Таджик, уже десять с лишним лет работает в нашей фирме. Образование неполное среднее, ума и сметки – палата. Мы ему придумали должность, чтобы перед земляками и родственниками было почетно, главный инженер. Так и записано в документах. Для Улугбека наши дети как родные, внук как собственный. Я, в отличие от Павла, помню всех его сестер и братьев поименно и в их отпрысках почти не ошибаюсь. Но когда Улугбек рассказывает о своих обычаях и обрядах, я понимаю, что мы страшно далеки.

Меня занесло в рассуждения о межнациональных отношениях? Кружусь вокруг да около. Это от волнения. Похожу на свою подругу, которая вместо того, чтобы просто денег в долг попросить, рассказывает о трудностях жизни, начиная с детского сада, где ей достался треснутый горшок.

Я спустилась в подвал. Там была мастерская. Любой рукастый мужик за такую мастерскую продал бы душу дьяволу. В центре мастерской, сдвинув к стенкам какую-то мебель, поставили длинный стол, на нем коробки. Я подошла, заглянула в них и тихо выругалась. Семейные фотоальбомы и письма, письма, письма. Еще открытки, телеграммы, какие-то тетрадки: одни, похоже, девичьи альбомы, другие – личные дневники. Некоторые от ветхости чуть не рассыпаются, то есть не одного поколения архив. На каждой коробке ценник приклеен – два доллара, три доллара. Семейная история оптом и по бросовой цене.

Ну, не сволочи наследники? Даже если предположить, что хозяева были монстрами, лицемерами, садистами, во что я не верю, то зачем вот так подло, предательски и запредельно равнодушно? Сожгите, в океане утопите, но не продавайте прошлое предков за копейки. Потом мне пришла мысль, что все умерли. Полетели отмечать золотую свадьбу бабушки и дедушки, загрузились в самолет, он потерпел аварию и сгинул в Бермудском треугольнике. Наследство досталось родственникам – седьмая вода на киселе, им чихать на чужую семейную историю.

Я поднялась из подвала, подошла к женщине, которая принимала деньги на распродаже, спросила, кто наследники.

– О! – задохнулась от умиления кассирша. – Очень приличные, милые и состоятельные люди.

– Родные дети и внуки? – уточнила я.

– Йес!

– Полное дерьмо эти состоятельные люди, – сказала я по-русски.

– Сорри? – не поняла она.

Переводить я не стала. Мы далеки друг от друга. Они продают за бесценок интимные дневники прабабушек и отправляют своих родителей в дома престарелых. Наши старики умирают дома. Наверное, даже определенно это не значит, что американцы или таджики плохие, а мы хорошие. Просто мы разные. А планета маленькая.

Вечером я улетала домой. Голова уже не болела, но мутило от воспоминания о таг-сейле, которое почему-то не отпускало, не исчезало. Через два часа полета меня чуть не подбросило в кресле. Поняла, что именно меня задело и что в моей реакции было личным, каким-то боком относящимся к моей семье. Мамина обувная коробка. Черная, лейкопластырем заклеенная.

Несколько месяцев назад мы переезжали, то есть разъезжались: покупали квартиру дочери, помогали с ипотекой сыну, заодно приобрели дачу – старый деревенский дом в изумительном месте со смешным названием Тещин Язык. Череда сделок, чемоданы с купюрами – все по-прежнему предпочитают наличные, сорванные сроки ремонтов и поставок мебели, прочая нервотрепка.

И еще мама, которая твердит как заговоренная и ходит за мной по пятам:

– Алла, где моя сумка, в ней обувная коробка? Черная, лейкопластырем заклеенная?

Мне только ее коробки не хватало!

– Алла, куда вы увезли мою коробку? Она была в сумке у меня под кроватью.

– Не знаю! Мы шкатулку с документами найти не можем, а ты со своей коробкой.

– Алла, найди мою коробку!

– Что в ней такого ценного, скажи на милость?

– Личная переписка. Вас не касается. Найди мою коробку! Тут (в новой квартире) ее нет, я все посмотрела.

И заплакала. «Старческие причуды», – подумала я и пообещала завтра же найти. Был вариант сказать маме, что ее любимые внуки отнесли сумку на помойку. Они, вступая в новую жизнь, довыбрасывались старья до того, что дочь нечаянно отправила на помойку супер-пуперский шлем брата для гонок на снегоходе, потому-де, что шлем был в пакете, похожем на мусорный. Сын, в свою очередь, отнес во двор новенькую, на вырост, одежду племянника. На коробке одной было написано «на выброс», на другой ничего не писано. Он прихватил обе. Детки мои вопили друг на друга как в те времена, когда дрались за фломастеры.

Наврать маме, потому что недосуг искать? Это было бы подло. Муж предположил, что ее сумка на даче, на чердаке. Туда затащили несколько баулов и коробок, которые уже не было сил разбирать. Вместе с книгами, не поместившимися в новую библиотеку, в основном папиными, его же подшивки журналов, роман-газеты, покореженные от времени коробки с письмами.

Я отправилась на дачу. Чердак был сухим, но чудовищно пыльным. Обчихалась, пока нашла злополучную сумку. Ридикюль, похожий на докторский саквояж, с замочком на ручке. Не знала, что у мамы такой имеется.

Спустилась вниз, продолжая чихать. У меня никогда не было аллергии на пыль, теперь будет. «Простительное любопытство», – говорила я себе, ковыряя ножом замочек. Плата за приобретенную аллергию. Замочек щелкнул, сумка раскрылась. Коробка обувная черная, крест-накрест перехвачена широким медицинским пластырем. Он почернел, по краям лохматился, но держал крепко – советская продукция. Как их отдирали от тела? Я с трудом ножницами разрезала. Письма. Бабушки, отца, подруги мамы тети Люды.

История, хоть и с пробелами, открылась неожиданная. Страшные тайны простой советской семьи. Я не буду все письма пересказывать, чтобы не терять время.

Дело обстояло так. Отец ушел в поход, то есть подводная лодка в плавание. На шесть месяцев – долгий поход. А тут на девять. На современной, жутко секретной лодке. Девять месяцев по какой-то причине превратились в одиннадцать. Подводники – это вам не белая кость – космонавты в свете юпитеров. Это сотня человек в душной консервной банке глубоко в океане. Почти год. Папа не рассказывал о том походе. Но я знаю, что трое сошли с ума, один покончил жизнь самоубийством. Папа был среди тех, на ком держался коллектив, порядок, служба. Говорили, что папе Героя после похода хотели присвоить, но папа повел себя на земле так, что орденом ограничились.

Папа вернулся из похода. Жены нет. Письмо на столе. Я жду ребенка. Не твоего. Прости, если сможешь. Этого письма в коробке не было, я по косвенным признакам догадалась. Папа пустился во все тяжкие. И в нормальной жизни это был бы шок, а после такого похода… Они, весь экипаж, с головой не дружили. Но кого-то в семьях жены и дети отогрели. Так Люда писала: «отогрели». Еще писала, что маму в городке клянут по-страшному, мол, нагуляла, пока муж был в походе. Только Люда не верит, чтобы мама изменщицей была, она, мама, чего-то намудрила. На горе себе и мужу. Митю (папу моего) спасать надо. И если она (моя мама) хочет променять одну жизнь (ребенка, то есть меня) на другую (то есть папы), то она (мама) последняя дура. Люда писала и бабушке: вправьте мозги своей дочери. Было папино письмо. Конечно, писал пьяный. Строчки пляшут, буквы вкривь и вкось, размытые от капель слез, разобрать невозможно. Только в конце крупно: «Сука! Я так тебя люблю». Как я понимаю, Люда и на папу наседала, внушая ему, что моя мама изменить ему не могла. Возможно, этой женщине я обязана тем, что у меня была нормальная семья.

Телеграмма. Бланк с наклеенными когда-то белыми, а теперь пожелтевшими бумажными лентами. Заправленный в полиэтиленовый пакет, заклеенный по углам пластырем – как большая ценность. Текст на лентах: «уволился тчк приезжаю двадцатого тчк собирайтесь тчк дмитрий тчк». «Тчк» – это точки, за них платили как за букву, папа не поскупился. Самым важным, как мне показалось, в этой телеграмме было множественное число в глаголе «собирайтесь». Он увозил и маму, и меня, новорожденную.

Я уже вам говорила, что мое первое впечатление не было шоком, роковым и трагическим потрясением. Даже несколько весело стало. Во дают! Страсти-то, страсти! Шекспир отдыхает. Очень хотелось отмыться от пыли, а негде и нечем. Только руки да лицо сполоснуть из привезенной бутылки воды с газом. Это злило.

Мама не спала, меня ждала. Я бухнула перед ней сумку, хохотнула и отправилась в душ. Вернулась чистая и довольная, усталая и злорадная, в банном халате, вытирая мокрые волосы полотенцем. Мама разложила письма на постели. Худенькая, в сиротской ночной рубашке, она любит такие – байковые с начесом, вечно мерзнет. Гладит одной ручкой письма, другой телеграмму к груди прижимает. Трогательно – умереть. Старики все-таки очень умилительны со своей патетикой.

– Теперь ты все знаешь, Алла, – сказала мама.

– Почти все, остались белые пятна. – Я присела рядом, продолжая вытирать волосы.

– Я не могла родить ребенка.

– Понятно. А почему вместе с папой нельзя было обсудить усыновление-удочерение? И не устраивать ему, вернувшемуся из тяжелейшего похода, натуральный ад?

Мама дернулась, как от пощечины или спазма, выстрелившего в спине. Мне почему-то показалось, что этот спазм у нее привычный. Странно, никогда на спину не жаловалась.

– Мама, тебе плохо? – всполошилась я. – Лекарство?

– Нет-нет, все хорошо, – она принялась складывать письма обратно в коробку. Сверху, еще раз погладив, положила телеграмму. – Моя глупая сентиментальность. Аллочка, сожги эту коробку, пожалуйста!

– Ладно. Ты не ответила на мой вопрос. Почему папа был против чужого ребенка?

– Надеялся, хотя врачи сказали, что без вариантов. Он считал, что брошенный ребенок… Какие родители бросают детей? Этот ребенок несет в себе печать порока. На генном уровне. А я говорила, что любой ребенок чист, и если растет в любви, то любые плохие гены сгинут, не проявятся…

Мама рассказывала, что позвонила мама, ее мама, моя бабушка. У них в роддоме женщина отказывается от ребенка, девочки, три кило двести, здоровенькая. Женщина русская и отец не из киргизов. Мама моя провела бессонную ночь, написала письмо папе, оставила на столе на кухне и рванула в Пржевальск. Она говорила, что, увидев меня, сразу поняла, что я ее долгожданная доченька, что я славная…

Она говорила, но я плохо слушала.

В начале своей исповеди я вам сказала про жутко-роковую власть слов – крючков, символов, спрессованных в группы. Произнесенные в нужный момент, они ранят, убивают или воскрешают, помогают жить дальше. Слова-ключи, слова-шифры, слова спасители и убийцы. Меня вдруг пронзило: я бракованная – без роду, без племени, брошенная, с внутренними пороками, которые природные, наследственные, которые передались моим детям и перейдут внукам. Скажете, глупость? Заблуждение? Но в тот момент подобные категории не участвуют, есть только страшное открытие.

По моему лицу мама, видимо, поняла, что сказала лишнее, что я в ужасе. И она, мама…Вы видели, как инсульт случается? И не приведи вам господи! Сначала даже не так страшно, как обморок, потом… Нет, не могу.

Я заорала, прибежал муж, не знал, за кого хвататься: за меня безумную или за тёщу, которая свалилась на пол. Потом мы звонили в «скорую» и нашему другу-врачу, который назвал хорошую клинику, но туда не хотели брать без предоплаты, а «скорая» в этом случае не имела права к ним везти. Звонили по долям и весям, среди ночи будили всех, кто может помочь, а мама лежала на постели – не мертвая, но и не совсем живая. Она и сейчас такая. Дело еще в том, что у мамы кардиостимулятор. За несколько месяцев до инсульта поставили. Врач предложил вшить кардиостимулятор, как отказаться, если маме лучше будет? И вот сейчас мозг у нее едва теплится, а сердце стучит и стучит.

Не люблю, когда подобных больных, парализованных, безучастных, сравнивают с растениями. Верю, что они пребывают в каком-то своем закрытом мире. Я с мамой разговариваю, надеюсь, что она меня слышит. И сиделку для нее нашла добрую, хлопотливую, из тех женщин, что о детях, стариках и приблудных животных заботятся с искренней сердечностью. Дети мои очень бабушку любили, любят. Когда приходят, тоже сразу к ней. Сын ей анекдоты рассказывает. Так и раньше бывало. Мама анекдоты не запоминала, он по десять раз одни и те же рассказывал, она смеялась. У мамы был потрясающий смех, колокольчатый. У дочери свои секреты с бабушкой. Загляну, дочь, как в детстве, к бабушке под бочок пристроилась и шепчет что-то на ухо. На меня оглянется, зыркнет – не подслушивай! За мамой хоть и ухаживаем, но памперсы, запах. Дочь брезглива до крайности, а рядом с бабушкой лежит, не морщится, пальцами ей волосы перебирает. Только Мотик, внук, боится прабабушки, не подходит, говорит, что она неправильная.

Отдаю себе отчет, что, живи мы в маленькой квартире все вместе, друг у друга на головах, не имея возможности нанять сиделку, обстановка была бы совершенно иной и не радостной. Но с другой стороны! Ради чего мы зарабатывали, жилы рвали? Ради лишней банки икры? Заграничных пляжей? Пропади они пропадом! Вот для того и вкалывали, чтобы детям дать хорошее образование, мощный старт, и для того, чтобы не ждать, когда старики помрут.

Муж меня долго убеждал, что никакой моей вины, греха в мамином инсульте нет. Где тонко, там обязательно порвется. Тот сосудик в мамином мозге все равно бы лопнул, об этом и врачи говорили. Конечно. Естественно. Только одно маленькое уточнение. Если человеку на роду написано погибнуть под колесами поезда, то рано или поздно он окажется на железнодорожных путях. Но если на рельсы его толкает в спину родная дочь? Пусть не родная, но дочь.

Это был период, да и сейчас он еще не кончился, моей полнейшей беспомощности. Не перед внешними обстоятельствами, а перед собственными внутренними маниакальными проблемами. И главной мукой, признаюсь, был даже не грех перед мамой, а моя вдруг обнаруженная «природная грязь», назовем ее так. Не отмоешься, как ни старайся. Порок и проклятие в каждой клеточке тела. Я искала их проявление в своем прошлом и в детях. И ведь находила, ужасалась. Потом какой-то здоровой частью сознания понимала, что все это ересь и бред.

Да, сын в детстве был не просто гиперактивный, он был гипер-супернепоседливый. Его нельзя было оставить ни на минуту или поворачиваться к нему спиной. Мама ходила за ним как привязанная. В противном случае все крушилось, разбивалось, вываливалось из ящиков и шкафов или он сам оказывался далеко: убежал на стройку или забрался в отъезжающий автобус. Перед школой, которая мне виделась бесконечным кошмаром, я повела сына к психологу. Мой сын не высидит на уроке и пятнадцати минут! Психолог оказался умницей. Протестировав мальчика, поговорив с ним, он поставил диагноз: здоровый, активный, развитый по возрасту ребенок. Предупредил, чтобы ни в коем случае не подавляли его активность лекарствами. Спросил: «Вы думаете, что целеустремленные энергичные личности вырастают из тихонь, что ковыряют в носу, днями напролет сидя у телевизора?» Так и вышло. Мой сын – это локомотив, к которому мечтают пристроиться многие «вагончики». Дочь с подружками в двенадцать лет играли в проституток: намазались-накрасились, нарядились непотребно и пошли на улицу, где вихляли тощими задами и призывно махали проезжающим в автомобилях мужикам. Вот они, гены моей настоящей биологической матери! Но теперь-то дочь – это помешанная на чистоте и домоводстве пуританка, смахивающая на воспитанницу монастырской школы.

Какое-то время тараканы в моей голове жили самостоятельной, изолированной жизнью. По мере сил я их давила, но поголовье не уменьшалось. Муж заподозрил неладное, и я не стала ничего скрывать, ненавижу тайны. Рассказала про свою «дурную кровь». С его разумными аргументами я соглашалась, у меня и свои имелись, да толку-то. Тараканы живучи и плодовиты.

Никогда в жизни я, в общем-то не задумывавшаяся о своем характере, теперь вплетала каждое лыко в строку.

– Мой аллюр, кавалерийский наскок с шашкой наголо, ты сам говорил, что у меня голова отстает от конечностей. Наградили биологические предки!

– За это я не стал бы их упрекать, – отвечал Павел. – На фоне рыхлых безвольных амеб ты выглядишь вполне привлекательно.

– Ты не стал бы на мне жениться, если бы знал, что я без роду, без племени.

– Позволь тебе напомнить, что, когда мы поженились, в гражданском, так сказать, варианте, ни ты моих, ни я твоих родителей в глаза не видели.

Прямо сказать, я ныла, хандрила и несла капризную околесицу из разряда: «Скажите, что я не права!»

Муж совершил поступок. Вам не кажется, что в молодости в отношениях мужчины и женщины большую роль играют слова, а с возрастом – поступки, слова-то все уже сказаны? Муж отправился в Киргизию искать моих биологических родителей. Другая страна. Какие там архивы советских времен, да еще в провинции? Бумаги, которые он привез, наверное, филькина грамота. Заплатил – ему нарисовали. И очевидцев, кто жил пятьдесят с лишним лет назад, конечно, не найти. Но это был поступок.

Я называю поступком не действие героического характера, не вытаскивание на свет божий правды и даже не установление справедливости. Поступок – это то, что дает возможность увидеть, как тебя любят, понять, как тебе повезло.

Вот вам пример еще одного давнего, лет двадцать назад, поступка моего мужа. Эпидемия гриппа. Заболела дочь, потом мама, потом сын, потом я. У детей осложнения, у меня не снижается температура, мама лежит пластом. Одним словом, беспросветный мрак. И на улице февральской темный, холодный, сырой мрак.

– Хоть бы солнце появилось, – сказала я Павлу вечером.

А утром в наших «больничных палатах» на стеклах были нарисованы ярко-желтые солнца, и птички, и цветочки. Выздоравливали мы веселее и, показалось, быстрее.

Благодаря поступку мужа или просто времени, ведь любая несмертельная болезнь со временем проходит, я почувствовала, что выздоравливаю.

Какая, к лешему, разница, кто меня родил, если вокруг меня прекрасные люди? Если они терпят мой буйный нрав и даже сравнивают меня с астрономическим объектом, вокруг которого все вращается. Павел, когда услышал подобное, сказал, что вблизи от черных дыр выживают только сильнейшие.

Мне стало неинтересно, как звали женщину, которая меня родила, хоть Мария Николаевна Иванова, хоть Пульхерия Карповна Подшибаева. И кто ее мною наградил, тоже все равно. Какая разница? Они – моральные уроды, в этом я непреклонна. Однако бывает, что плохой человек сделает хорошее дело? Бывает! Сколько угодно. Кстати, именно Маринка Беспалова, когда у нее засветился вариант с москвичом, а мы трое: Павел, Маринка и я – были студентами иногородними, попросила меня сходить вместо нее с Павлом в театр. На мое большое счастье. Не скажу, что готова ей памятник поставить, но когда она окончательно сточит зубы от зависти, готова оплатить стоматолога-протезиста.

Я к вам пришла, чтобы закрепить успех, как мне кажется начавшийся. И еще потому, что много лет назад, Вадим Вадимыч, доктор, который лечил папу, сказал, что на определенном этапе развития недуга, будь то зависимость, наркотическая или алкогольная, или проблемы с психикой, человеку не справиться самому, нужна помощь специалиста. У меня такое чувство, что я должна совершить какое-то действие. Не мысленно, а именно физически, руками. С большим уважением отношусь ко всяким практикам-упражнениям, помогающим вернуть душевное спокойствие. Однако можно уважать и ни за какие коврижки не практиковать. Как китайский язык. Очень пригодился бы в современных условиях, но учить его – извините! Если вы скажете, что у меня бешеное самомнение, то возражать не стану. Но вот тут перед вами распинаясь, то бишь исповедуясь, я окончательно пришла к выводу, что должна найти это действие сама, без вашей подсказки. Извините, если невольно оскорбила ваш профессионализм. Ни в коей мере не подвергаю его сомнению!

Да, да, знаю, мое время истекло. Там в приемной сидят люди, я ворую вас у них.

Конечно, обязательно запишусь на следующий сеанс. Вру. Запишусь, если сама не выкарабкаюсь. Спасибо вам! Есть за что. Выслушали. Хороший психотерапевт, наверное, как хороший друг, ценен не тем, что говорит, а что умеет молчать и слушать. Ошибаюсь? Возможно. Даже наверняка. Такая натура. От неизвестных производителей. До свидания!

Часть третья

Гости съезжались на дачу

Ранним субботним утром за остановкой автобусов у станции метро припарковался большой внедорожник «Патриот». Из автомобиля вышел крупный пожилой мужчина, не толстый, но грузный, похожий на старый крепкий шкаф. Голова посажена прямо на плечи – точно круглая ваза на крыше гардероба. Огляделся спокойно, по-хозяйски и уставился на вытекающий из метро людской поток. Через несколько минут расплылся в счастливой улыбке, мигом превратившись из хозяина жизни в дурашливого простака.

Раскинул руки:

– Галя! Галочка!

Народ на автобусной остановке повернулся, чтобы посмотреть на женщину, которой возрадовался «шкаф». Но вместо дамы увидели мужика с сумкой на плече, тоже немолодого, с брюшком, напоминавшим засунутую под футболку половинку арбуза, лысоватую голову прикрывала холщовая кепочка.

Мужик шел, вихляя задом и жеманно закатывая глаза. Протяжно тянул:

– Мой Ангел!

Они обнялись, похлопали друг друга по спине.

– Тьфу! – скривилась сидевшая на лавке автобусной остановки женщина. – Совсем обнаглели.

– Они же старые, – недоуменно сказала девушка своему парню.

По ее представлениям, нетрадиционной ориентации могли быть только молодые люди, наряженные под девочек.

– Их трое, – ответил парень.

Третий присоединившийся к бесстыдной парочке был хорош. Высок, строен, в фирменных джинсах и расстегнутой клетчатой рубашке поверх черной майки, со стильными очочками на носу, в мокасинах из светлой замши. Он напоминал американского артиста из тех, что до преклонного возраста играют в вестернах лихих ковбоев.

Молодящийся ковбой обнялся с первыми двумя, называя их Галей и Ангелом, они же в ответ грубовато именовали его Харей.

Странные мужики сели в машину и укатили.

1

У Кирилла прозвище Ангел. От слова «ангина». Сорок лет назад в четвертом классе невыученный урок он объяснил учительнице внезапным приступом страшной ангины.

– Вчера была ангина, – уточнила она, – а сегодня и след простыл?

– Точно! – подтвердил Кирилл. – Такая ангина! – сокрушенно и театрально покачал головой. – Кровавая ангина, в смысле – очень гнойная, – никак не мог вспомнить правильное название недавней болезни сестры.

Класс покатился со смеху. Учительница поставила двойку по совокупности: за вранье и незнание урока. На перемене ребята потешались: «Вот идет кровавая ангина!» Потом прозвище сократилось до Ангела, никто не помнит, когда и почему. Скорее всего, от противного. Драчливого вруна Кирилла только в насмешку можно было назвать Ангелом.

Максиму прозвище придумывать не требовалось. Фамилия Харин легко трансформировалась в Харю. Он не обижался, потому что был очень симпатичным. «Ой, какая хорошенькая! Как зовут вашу девочку?» – спрашивали маму на улице. Лучше уж Харей быть.

Васю именовали женским именем Галя. Задали на английском рассказать про свою семью – «Май фэмэли». Васька топик (рассказ) не составил, но начало-то простое: «Меня зовут Вася (май нэйм из Вася), мою маму зовут Галя (май мазерз нейм из Галя)». Васька в первом же предложении выдал: «Май нэйм из Галя». Так Васька стал Галей.

Ангел и Галя сдружились, когда им было по двенадцать лет, и в их класс пришел новенький по фамилии Харин. Новенького следовало побить. Тем более, что смазлив, как девчонка. Но это и мешало.

Ангелу, возглавлявшему пацанов, собравшихся за школой, неприятно было бить по хорошенькому личику: кудрявые льняные волосы, голубые глаза. Вдобавок строен, будто эльф.

– Ну что, Харя, дать тебе по харе? – спросил Ангел и толкнул его в грудь.

– Попробуй, сопля вонючая!

Если бы новичок заскулил, стал просить пощады, сел на корточки, закрыл голову руками, его бы попинали слегка и отпустили. Но эльф не трусил, стоял гордо и обзывал их недоносками и жертвами неудачного аборта. Что такое «аборт», пацаны точно не знали, подозревали гадкое и оскорбительное. Харю отметелили за милую душу. Потом шли по улице и хвастались – как они его уделали. Ангел заметил, что среди них нет Гали. Около своего дома попрощался с ребятами, зашел в подъезд, подождал несколько минут и выскочил, рванул к школе.

Галя помогал Харе подняться и отчистить одежду, но только размазывал жидкую глину по школьной форме. Выглядел Харя жутковато, лицо в крови. Ангел не изо всех сил бил, по скользящей, просто ботинки новые и протекторы на них мощные. Если бы изо всех сил вмазал, то нос бы всмятку и зубы навылет.

– Ты это… – сказал Ангел.

– Я то, – ответил Харя. – Все нормально.

И заплакал. Не навзрыд, а тихо. Силился подавить слезы, не получалось, дергался, кашлял, икал.

– Ты это… – снова сказал Ангел.

– Все нормально, – повторил Харя, стирая ладонями кровь и слезы. – Мама. У меня только мама, отец бросил, она расстроится.

– Зависит, – сказал Галя.

Это было любимое словечко его отца. Когда приходил выпивши, на вечерние и утренние попреки мамы вставлял в паузах: «Зависит!» Он был Мастер с большой буквы, мог починить и трактор, и старинные часы. Получал копейки, трудясь слесарем в захудалом НИИ. Когда его вразумляли: можешь озолотиться, отвечал: «Зависит».

Они шли к дому Хари, и Ангел вдохновенно расписывал, как сейчас насочиняют, что на Харю напали бандиты, а они его защитили, отбили.

– Мама вряд ли поверит, – сомневался Харя. – Но не говорить же правды.

Эта женщина поверила бы и нашествию инопланетян, которые пытались похитить ее сына. Женщина-девочка. Не потому девочка, что невысокая и худенькая, а потому что смотрит как малолетняя дурочка, которая верит в принцев и что все люди добрые, и что было бы славно, ходи они с веночками на головах. Ангел и Галя точно знали: люди злые и вредные, другие не выживают, никаких принцев нет во всех мальчишеских категориях – от пяти до шестнадцати. Потому что дураков нет корячиться благородством. На дураках, они же принцы, воду возят.

Хотя обычно легко и вдохновенно врал Ангел, тут почему-то первым выступил Галя:

– На девушку напал плохой дядя. Ваш сын заступился.

Ангел подхватил:

– Мы подскочили, когда они, то есть он, плохой дядя, уже удрал. Поэтому Хар… ваш сын грязный, а мы чистые.

Ангел и Галя с обескураженным интересом наблюдали, как в простенькой, бедненькой квартирке (сами тоже не во дворцах живут, но тут было совсем уж скудно) разыгрывается сцена с заламыванием рук, причитаниями, охами, ахами, благодарностями, объятиями и поцелуями в щеки. Как в кино.

– Мою маму зовут Валерия Валерьяновна, – сказал Харя. – Попробуйте с ходу произнести. А это Ангел и Галя в смысле… Как вас зовут?

И нисколько! Ни граммулечки в словах и действиях Валерии Валерьяновны не чувствовалось притворства и актерства. В доме у Хари было грязновато: сняли ботинки, в носках прошли, под ступнями колючие крошки. Обои подранные, вместо люстр «лампочки Ильича», на крашеном полу белесые, протертые до древесины тропинки. Въехали, ремонта не делали и не собирались. Грязь, пыль и тараканы – ерунда. Ни в каком доме и никогда Ангел и Галя не чувствовали такого особого воздуха. Его точно занесло из библиотек, театров, музеев, консерваторий, про которые они знали только понаслышке.

Дома Галю и Ангела ждал сытный обед из трех блюд. Здесь довольствовались жидким чаем и сухариками из старого хлеба.

Валерия Валерьяновна периодически восклицала:

– Мальчики, вы, наверное, гóлодны? Кажется, в морозильнике есть пельмени. Только, извините, очень старые.

– Нет! – хором отказывались Ангел и Галя.

И просили дальше пересказать содержание книги, которую Харя и его мама каждый вечер по очереди вслух читали. По очереди. Вслух. Улет! Их матерям никогда бы не взбрендило по ролям читать. Их мамы на двух работах: на производстве и дома – на износ.

Валерия Валерьяновна навсегда запечатлелась в их сознании как воздушное нежное создание, настоящий ангел. У ангела, как известно, есть крылышки. Их легко спалить у газовой плиты или намочить у корыта со стиркой. Матери Ангела и Гали, наверное, именно поэтому свои крылышки ампутировали. А когда-то имели.

2

Харя, не напрягаясь, учился отлично. Новый материал схватывал на лету, домашнее задание делал утром за десять минут с зубной щеткой во рту. Гале тяжелее приходилось, но он был упертый, не хотел как отец – много таланта и мало денег. Ангел числился в троечниках с перспективой в двоечники. Ему было скучно учиться, кулаками бы помахать – размяться или наплести с три короба, два из которых чистое вранье, а пять часов в школе – тюрьма нестрогого режима. Пока не начались алгебра и геометрия. Тут Ангел просел до дна, до таблицы умножения, которую плохо выучил в третьем классе.

– Ты дебил? – спросил Харя, когда им выдали табели перед летними каникулами, и они пошли в любимое место – на берег затопленного карьера.

– За дебила ответишь! – вспылил Ангел.

– Ты полудебил, – продолжил Харя. – Возможно, сие исправимо. Возможно, роковыми судьбами, непоправимо.

Когда они были втроем, Харя изъяснялся, как его мама: «сие», «позволь не согласиться», «с вашего позволения». Слова и выражения были пыльными, прошлого века, но приятными и лестными. В обычной жизни Харя сквернословил как последний урка.

– Ангел, в натуре! – подключился Галя. – Чего ты в отстое? Сила есть – ума не надо?

Ангел им тогда навалял. Они вдвоем его не перебарывали. Покидал в карьер что кутят.

Они часто дрались-боролись. Что там «часто» – постоянно! Словно какая-то внутренняя, прущая наружу сила заставляла выпускать энергию, непонятную, тревожащую, неукротимую. Ангела припечатать к земле можно было только вдвоем. Он в борьбе был хитер, умен и изворотлив. Не как на уроке, отвечая у доски, когда он потел и трусил. Казалось, подойди к нему сейчас малявка-первоклассник, ткни пальчиком, и Ангел свалится на пол.

В июне они купались в карьере, дрались и гоняли Ангела по математике. Начинать пришлось с таблицы умножения. Почему-то никому: ни приятелям, ни родителям – не признавались, что Ангел исписывает тетрадку за тетрадкой с примерами и задачами. Словно занимались чем-то тайным и постыдным.

У мамы Хари были планы:

– Ах, как хочу отвезти вас в Коктебель! В эту мекку русской поэзии Серебряного века.

Отвезти в мекку не удалось. Валерию Валерьяновну в очередной раз надули с гонорарами за переводы.

Их отправили к бабушке Гали. В смысле – к Васиной бабушке. Ростовская область, уже в десять утра термометр подбирается к тридцати градусам. Все дети до обеда трудятся. Девочки пасут гусей, мальчики поливают огороды. С двумя ведрами спуститься к реке, подняться на кручу, полить (четверть ведра на куст) огород размером с треть футбольного поля, и снова вниз. Адская работа. С их приездом скорость полива огорода бабы Тони увеличилась, но она, «шоб не сбаловались», заставляла чистить свинарник и хлев, убирать «на базу» – во дворе.

Баба Тоня называла их «мои хлопчики» и кормила как на убой. Еда была простой и очень вкусной. Харя и Ангел не подозревали, что помидоры, громадные – в ладони не помещаются, могут быть сладкими, как ананас. Тропического фрукта никто не пробовал, но сравнение подходило. Картошка, когда ее чистили, брызгала соком, огурцы хрустели, а хлеб, испеченный бабой Тоней, можно было есть, только мурлыча по-кошачьи.

Баба Тоня приучила их «для пользы здоровья организма» пить парное молоко. Свежесдоенное, от коровы Зорьки.

– От всех турбукёзов помогает, – говорила она. – А что вы мне весь баз обдрыстали, так оно пройдет, сами ж и уберете.

Понос действительно через неделю прошел, а парное молоко с ломтем воздушного хлеба под румяной корочкой – это песня!

Лишь один раз баба Тоня их немилосердно выдрала хворостиной – больно, чуть не до крови, отстегала. Когда стащили у нее бутылку самогона и распили с деревенскими ребятами. Однако приехавшим родителям Гали ничего не сказала. Донесли соседи: «Московские наших спаивают». Они жили в подмосковном городе Реутов, но называли их «московскими».

Баба Тоня на сетования дочери ответила с житейской философской мудростью:

– Дак, разе от энтого змия убережешь?

С хуторскими (вообще-то это было село, а все говорили «хутор») пацанами они сошлись на удивление быстро и бескровно. В первый же день, когда баба Тоня привела их к огороду, показала, где брать воду, как и поскольку поливать. Ушла. Они, «московские», стояли напротив ватаги хуторских, у всех в руках ведра. Хуторские раздумывали: Васька (Галя) вроде бы свой, но два других?

– Не по-о-онял, – протянул Ангел. – Драться будем или прописка откладывается?

Драться с утра никому не хотелось.

– Ребята, – спросил Харя, – где вы купаетесь? Покажете?

– Сначала полить, – ответил предводитель хуторских, – а то потом испечет.

Местные пацаны немало почерпнули от приезжих. Что именно, Ангел, Харя и Галя не могли бы точно сказать. Сами же они, благодаря хуторским мальчишкам, обогатили свой внутренний мир.

Во-первых, окончательно прояснился половой вопрос в его предметном исполнении. Петух топчет кур, боров, бык покрывают, соответственно, свинью и телку. Видели своими глазами. У людей не совсем так, пояснили деревенские наставники. Не с заду, а лицом к лицу. Баба лежит, мужик сверху. И вставляет. Они в своих хатах подглядывали за старши`ми братьями, и можно вечером в камыши сгонять, где Катька-доярка с Вовкой-трактористом наяривают. Сгоняли, подсмотрели. Впечатлило, навело на чувства и мысли, в которых с ходу не разобраться, потому что кружит и в голове, и в паху.

Во-вторых, они присутствовали при убийствах с дальнейшим расчленением. Не людей, конечно. Животных: свиней и бычков. Харю, когда первый раз наблюдали, как забивают борова, замутило, убежал блевать. Но именно Харя, когда потом слышал, что в каком-то дворе будут забивать скотину, тянул смотреть. Для воспитания воли.

«Воспитание воли» – одно из первых их кодовых выражений. Чтоб он погорел, этот огород, по четверть ведра на куст, быстрее с жарищи уйти. А воспитание воли?

Самое интересное в хуторе-селе начиналось «завечер», когда чуть похолодает, температура воздуха опустится до градуса, в котором ты не чувствуешь свое тело, оно точно растворяется и плывет. Дурманит запах цветов и трав, совершенно не слышимый в жару. Парни и девки, чистые и нарядные, будто не было тяжелого труда днем, сначала кучкуются стайками по улицам, форсят, перекидываются словечками, потом потянутся к клубу – на танцы. Им в клуб заказано, не пускают. Они вокруг клуба прохаживаются или сидят на бревне, семечки лузгают. У них тоже свои девочки, и тоже нарядные. Ангел и Галя пользуются успехом, но не таким возмутительно откровенным, как Харя.

Хуторские ребята еще утром были свои в доску, и потом на рыбалке, и когда купались, и когда на ферме сено перекидывали. Им по пятьдесят копеек заплатили. В среду в сельпо мороженое завезут, у каждого на два эскимо по двадцать две копейки и еще шесть – на две конфеты «Кара-Кум». На пломбир (девятнадцать копеек) считать, остаются двенадцать копеек – ситро и конфетка «Мишка на Севере». Еще привозят сливочное – по тринадцать копеек. Бывает, но редко, и фруктовое – по семь копеек. С фруктовым им, богачам, вообще облакомиться.

Забыты копеечные подсчеты, мороженое и ситро. Наших девчонок «московские» клеят!

К девочкам тянуло. Казалось – сильно. Не догадывались, что будет намного сильней, безрассуднее, как у парней, что выскакивали из клуба и дрались.

Галя, ему бы в дипломаты, умел гасить конфликты:

– Ребята! Давайте скинемся? Сколько у нас выйдет? Пятьдесят на восемь – четыре рубля!

– Капитал, – говорит Харя. – Что можно купить в вашем, с позволения сказать, универмаге на эту сумму и для общего пользования?

Началась оживленная дискуссия, как потратить коллективные накопления. Лески и крючки? Резиновая лодка? Не хватит, но если еще на ферме подхалтурить? Транзисторный приемник? Магнитофон? Это уж совсем завирально.

– Коньки и лыжи! – предлагает Харя. – Одни на всех.

На него смотрят как на умалишенного. У них когда снег выпадает, то держится сутки-двое.

Сошлись на настольном хоккее. Двенадцать рублей пятьдесят копеек. Продается в районном универмаге. Туда-обратно на автобусе по десять копеек с брата. Можно договориться с тетей Раей, продавщицей из сельпо, тогда за проезд не учитывается. Но ведь интересно самим! Поехать и купить. Заодно по мороженому, или по петушку сахарному на палочке, или по сахарной вате, опять-таки на палочке. Девчонок взять, им тоже по сахарной вате? Кто какую берет? Обсуждение было бурным и продолжалось до полуночи, пока не пришли родители: «Где вас, чертей, носит?»

Заявились к председателю колхоза. Местные пацаны заэкали, замэкали: «Дядя Миша, мы это… мы то… мы чего…»

Вперед вышли Ангел, Харя и Галя. Говорили по очереди:

– Нам нужно заработать восемь рублей пятьдесят копеек.

– Для приобретения в общее пользование настольной игры «Хоккей».

– Ведь вы восхищаетесь победой нашей сборной в Канаде?

– Как всякий патриот СССР?

– Нас десять человек, получается восемьдесят пять копеек на каждого.

– Найдется у вас работа для нас?

Председатель колхоза дядя Миша, лысый, но с шикарными усами, задумчиво двигал губами по круговой, точно хотел захватить и пожевать кончики своих усов.

Обратился к своим:

– Казаки! Хуторяне! Опять тут-ка московские заправляют?

– У нас демократия, – сказал Харя.

– Попрошу здесь, – председатель большим пальцем правой руки потыкал себе за спину, на портрет Ленина, – не выражаться! А работа – конечно! Всенепременно.

Меньше чем за рубль им пришлось три дня вкалывать на закладке силосной ямы. Зато потом была поездка в город, покупка «Детской настольной игры хоккей». У избранных девчонок тоже денежки нашлись. Гуляли как магнаты, но в кафе идти побоялись, пировали в скверике.

Второе их выражение, вошедшее в присловья: «Геометрия и повторить пройденный материал!» В отличие от «воспитания воли» (назло обстоятельствам, истекающим силам вкалывать) второе выражение обозначало нудное занятие, на которое ты сдуру согласился.

В самое пекло валялись на базу в тенечке. Сено, на нем цветастое, из лоскутков, одеяло. Читали. Харя полчемодана книг привез.

Ангелу всучил «Три мушкетера»:

– Мировая книга! От слова «мир». Всему миру не оторваться!

Галя читал «Всадника без головы». Сам Харя углубился в «Легенды и мифы Древней Греции».

Ангел с трудом продрался через первые страницы. Не оторваться? От этой мути? Его злило, что Галя и Харя уткнулись в книги, перелистывают страницы. Ему спать хочется от «мировой книги». И он не дебил!

– А геометрия? – вдруг спрашивает Ангел. – И повторить пройденный материал!

Учителя в конце урока так говорили, задавая домашнее задание. Параграф такой-то и повторить пройденный материал.

Харя и Галя смотрят на него непонимающе.

– Вы меня еще по геометрии не подтянули, – злорадно говорит Ангел. – И повторить пройденный материал!

Его друзьям еще дома надоело с ним заниматься. Но ведь вызвались.

– Ладно, – кладет книгу на грудь Харя. – Первый закон равенства треугольников.

– Погоди, – останавливает его Галя. – Какая фигура называется треугольником?

Пройдет много лет, и своим сыновьям-погодкам (семь и восемь лет) Ангел будет красиво рассказывать:

– Мои друзья, дядя Максим и дядя Вася, вы их знаете, когда я некоторое время отставал по математике, потратили все летние каникулы! Три месяца! Чтобы ежедневно заниматься со мной. Не гоняли голубей, а подтягивали меня по алгебре и геометрии. Это и есть настоящая мужская дружба! Благодаря которой я добился больших жизненных успехов. Фильтруйте, с кем корешитесь!

Сыновья смотрели с подозрением. Дядя Максим и дядя Вася были нормальные. Но все лето ежедневно?

– Пап, – спрашивали они, – почему друзья зовут тебя Ангелом?

– Школьное прозвище. Отражало мои качества и поведение.

3

Третье их кодовое выражение – это крайняя степень тревоги, опасности, необходимость срочных действий. И звучало оно: «Харя утопился!»

Случилось уже зимой, после летних и осенних каникул, когда их карьер сковался льдом, и они гоняли в хоккей. Без коньков, но весело. Одни ворота, по очереди голкиперами, двое в поле.

Харя забил Гале, который мало пропускал. Харя отскочил в сторону, потрясая в воздухе клюшкой, изображая какой-то индейский танец. И провалился, с головой ушел в темную, с обломками льда жижу.

Вынырнул и, задыхаясь, заорал, то есть прохрипел:

– Не подходите! Сами утопитесь. Бегите за помощью.

С берега, точно эхом, донеслось:

– Не подходите! Сами утопитесь!

Галя и Ангел оглянулись: какой-то мужик сбрасывал ботинки и куртку, что-то искал, наконец выбрал длинную палку, когда-то бывшую доской.

Он все время орал, идя по льду:

– Пацаны, назад! Утопитесь! Гоните за помощью! Да не гоните! Ползите! Пузом на лед и ползите! Так вас разэтак!

Ангел и Галя доползли до берега и рванули. Неслись и вопили изо всей мочи:

– Харя утопился! Харя утопился!

Срывали горло, наверное, потому, что хотели приглушить страх и стыд: убегают, а вдруг дядька Харю не вытащит?

Вытащил, обошлось, еще люди прибежали и «скорую» вызвали. Харя даже не заболел. Неделю просидел дома, читал и трескал конфеты, пряники и апельсины, которые ему, утопленнику, передали от класса и педагогического коллектива.

Валерия Валерьяновна спрашивала нервно:

– Мальчики! Почему вы кричали, что Харя, господи, как неблагозвучно, что мой сын утопился? Ведь это значит – покончил жизнь самоубийством. «Ся» – возвратная частица, то есть глагол обозначает действие, направленное на действующее лицо.

– А «целоваться»? – спросил Ангел о наболевшем. – Это ж не себя самого.

– Глаголы «кусаться, бороться»? – Галя как друг, покрывающий оскандалившегося друга, постарался увести от скользкой темы.

– Милые мои! – с умилением проговорила Валерия Валерьяновна. – Глаголы бывают собственно возвратные – «умываться, прятаться». Взаимно-возвратные – «здороваться, мириться». Общевозвратные, как «двигаться» или «целоваться». Вы чудные ребята! Решили отвлечь меня с помощью лингвистики? Ах, какие благородные друзья у моего сына!

– Да мы не очень-то чтобы сильно благородные, – мямлил Галя.

– Мы переволновались, – сказал Ангел. – Хотели сказать, что он провалился. Но поскольку Харя… то есть Макс, одновременно почти утонул, кричали: «утопился», чтобы быстрее и яснее.

Тройка пацанов – это сила, один за двух, двое – за одного. Они легко вышли в лидеры, в законодатели школьных нравов и порядков. Учителя хмурились, но не сильно зверствовали, даже когда их проделки выходили за грань школьного приличия. Родители не тревожились: сын дружит с хорошими мальчиками. И все почему-то ждали от них выступлений, действий, событий. Будто они артисты на сцене. Хотя со сцены их слава и началась.

Двадцать третьего февраля был конкурс инсценированной песни. Классная руководительница выбрала песню «Там, вдали за рекой» и сама же предложила режиссерское решение. С ее трактовкой Харя, Ангел и Галя не согласились, но за активность были выдвинуты на главные роли.

Шестой «Б» класс выстроился полукругом – это был хор. Когда он допел до слов: «Сотня юных бойцов на разведку в поля поскакала» – по импровизированной сцене (отгороженной трети спортзала) поскакали в будённовках, верхом на малышовских палках с лошадиными головами Харя, Ангел и Галя. Скакать по кругу пришлось долго, поскольку отряд ехал «долго в ночной тишине по широкой украинской степи», потом появились «белогвардейские цепи», наши поскакали бесстрашно на врага, «завязалась кровавая битва»… «Кровавая битва» пелась на максимуме громкости, далее пауза и трагическим шепотом: «И боец молодой вдруг поник головой – комсомольское сердце пробито». Ангел рухнул картинно и треснулся о пол башкой так, что сидевшая на стуле и игравшая на аккордеоне учительница музыки Анна Леонардовна (в миру Музычка) чуть не сбилась с дирижирования хором, которое осуществляла энергичным кручением головы.

По тексту боец «упал возле ног вороного коня», Ангел слегка промахнулся и свалился у ног Музычки.

На обсуждении инсценировки классная руководительница не согласилась с тем, что если в начале песни заря догорает, а в конце песни загорается, то это надо изобразить с помощью прожектора, и коня тоже представить – два пацана и костюм лошади, который остался после спектакля по «Дон Кихоту». Учительница заявила, что «сотня бойцов» в количестве трех – это, мол, образ и символ. Поэтому троица артистов не стала ни с кем делиться своей заготовленной импровизацией.

Пока хор дважды пел: «Ты, конек вороной, передай, дорогой, что я честно погиб за рабочих», – Харя тыкал в лицо Ангелу мордой своего коня, а Галя раздирал на груди Ангела рубашку и доставал «сердце» – воздушный шарик, наполненный томатным соком.

Они не насмехались, диверсии или осмеяния не планировали. Песня им очень нравилась, они хотели донести до зрителя ее высокий трагизм. Просто перестарались. И не репетировали с реквизитом.

Сердце должно биться, но шарик в ладонях Гали бултыхался как кусок студня. Он беспомощно посмотрел на Харю. Тот сквозь зубы прошипел: «Сильнее дави!» При этом, нервничая, отбивая такт, стал тарабанить в лицо Ангелу лошадиной мордой. Ангел, умирающий боец без сердца, не выдержал и отмахнулся от синтетической гривы. Зал сдержанно хохотнул. Музычка к движениям головы прибавила стук ногой – хор неожиданно стал затихать и сбивался с ритма. Она сидела вполоборота и не видела происходящего у ее ног. Поэтому когда в результате Галиных активных действий пальцами сердце-шарик лопнуло и ее обдало кровью-соком, учительница заверещала, как испуганная девчонка при виде жабы. Свалилась со стула. Припечатавший ее аккордеон, будто вторя, собирая гармошку растянутых мехов, издал громкий неприличный звук.

Кое-кто из хора пытался допеть без аккомпанемента песню, но большинство ржало и корчилось от хохота. Зал гоготал как в цирке. И даже те учительницы, что бросились поднимать Музычку, тряслись от смеха.

Далее было не смешно. Классная позвонила родителям, представила все как идеологическую диссидентскую выходку, в ответ на которую надо принять меры, и в школе, и дома. Родители не поверили бы ей, пацаны были пионерами и патриотами без условий и сомнений, если бы она в конце не произносила личное:

– Меня теперь в партию не примут, а кандидатский срок на исходе.

На пенсии классная руководительница станет ярой сторонницей Ельцина, будет ходить на митинги и агитировать за свободу и демократию. Бедная женщина, плохая учительница географии с большими нереализованными амбициями. Когда была их классной, то выступала ярой – до оскомины – коммунисткой.

Родители Ангела и Гали в диссидентов, про которых знали только из газет, не верили. Какой ненормальный будет против советской власти? Только ненормальный и будет. Если бы не советская власть, то они бы (и диссиденты в придачу) сейчас в рабской тьме прозябали. Но человеку (классной руководительнице) жизнь испортить? За это выдрать как сидоровых коз, до костей! Сами разбирайтесь! Сами нашкодили, сами и разбирайтесь!

Валерия Валерьяновна при слове «партия», а партия была только КПСС, пожимала плечами, словно говорили о погоде, над капризами которой человек не властен. Спросили ее мнение о диссидентах, услышали цитату из Вольтера: «Я не разделяю ваших убеждений, но готов умереть за ваше право их высказывать».

Харя, Ангел и Галя не были готовы умереть за чьи-то убеждения, тем более убеждения классной руководительницы.

Про случившееся на конкурсе инсценированной песни Валерия Валерьяновна сказала:

– Какая неприятность! Но что поделать? Роковая жестокость судьбы иногда просто техническая накладка.

Они были героями школы, на перемене на них показывали пальцами, в моду вошли шарики, наполненные жидкостями разного цвета, которыми пуляли друг в друга на школьном дворе. Попробовали поговорить с классной.

Она шипела:

– Вы поплатитесь! Вы еще пожалеете! По вашим лицам вижу, что не сделали выводов.

– Какого рода выводы, с вашей точки зрения, мы должны сделать? – спросил Харя.

– Ты! – ткнула в него пальцем учительница. – Интеллигент! Ленин говорил, что интеллигенты сплошь и рядом заговорщики.

Харя открыл рот, чтобы уточнить, откуда цитата, он хотел бы проверить ее точность, но заткнулся, получив от Ангела тычок в бок.

– Случилась техническая накладка, – вспомнил Галя слова Валерии Валерьяновны. – И мы очень сожалеем.

– Чья была идея? – спросила классная.

Они переглянулись, пожали плечами – не помнили. Как всегда в минуты растерянности, вперед вышел Ангел.

– Моё! – заявил он.

– Что твоё? – не поняла учительница.

– Сценическое решение, – пришел на выручку Харя, с трудом сдерживая смех.

Так же как Галя и Ангел, потому что все это до анекдота напоминало известный диалог из популярнейшего фильма «Операция “Ы”…»: «Чья туфля?» – «Моё!»

Классная посмотрела на их физиономии, на нервные корчи подавления не к месту вспыхнувшего смеха и заключила, повторяясь:

– Вы не сделали выводов! Смеётесь? Над чем смеётесь? Над святым? Вы поплатитесь!

Чем, собственно, они могли поплатиться? Двойками в четверти или даже в году за поведение? Не жарко, не холодно. Галю и Ангела дома выдерут? Не впервой.

Разряжаясь, выпуская энергию они валтузили друг друга у Хари дома (предпочитали у него собираться) и, на разные голоса выкрикивая, упражнялись в остроумии:

– Чья башка?

– Моё!

– Чья нога?

– Моё!

– Чья Дашка Петрова?

– Моё!

– Моё!

– Чья Танька Гринич?

– Не моё!

– Не моё!

В комнату заглянула Валерия Валерьяновна:

– Мальчики, вы не устали? Приглашаю вас испить чаю с имбирными пряниками. Пряники – исконно русское лакомство, и ошибочно думать, что ими славилась лишь Тульская область.

Пряниками, которые купила Харина мама, впору было забивать гвозди, приходилось их отмачивать в чашках с жиденьким чаем. Но никакие лакомства не променять на ее рассказ о роли кулинарных изделий в обрядах и обычаях славян.

Валерия Валерьяновна знала и умела рассказывать про парадоксальность исторических событий, когда победа оказывается поражением, про поэзию, в которой самым выдающимся был уголовник Франсуа Вийон, про переплетение биографий знаменитых литераторов и живописцев. Она постоянно читала, жила в прошлом, не то чтобы ненавидела домашнее хозяйство, просто не замечала его. Сама питалась как воробушек – чай да сухарики или прянички. Харя, гордый растущий мужской организм, молчал и голодал. Пока не стал кормиться у Ангела и Гали – то к одному после уроков, то к другому. Сначала придумывали поводы, чтобы его к себе затащить после школы, потом надоело.

Ангел или Галя просто им руководили:

– Сегодня ко мне.

Это был урок на всю жизнь. На всю жизнь не просто вера в порядочных и веселых людей, а в то, что если упрешься в человека тупого и недоброго, не стоит паниковать и отчаиваться – где-то рядом ходит честный и разумный.

Из класса с табличкой «3Б» вытекла струя мелких, поющих, тянущих какую-то мелодию. Анна Леонардовна сидела за столом и заполняла классный журнал. По их представлениям, она была стара – точно за двадцать. У них не преподавала, потому что пение – только в младших классах.

– О, диверсанты! – подняла голову Анна Леонардовна на их вежливое покашливание. – Чем обязана? Выверните карманы! Холодное оружие на стол! Пистоны в рот и проглотить! Руки вверх!

Они послушались и вскинули руки. Она расхохоталась от души: откинулась назад, потом вперед, стукнулась лбом о стол, повернула голову и с хитрым прищуром спросила:

– Никаких сюрпризов?

Обескураженные и растерянные этим кокетливым, девчоночьим поведением «старой» Музычки, они помотали головами, принялись мямлить, извиняясь, оправдываясь и якобы пугаясь предстоящих кар.

– Ерунда, – беспечно отмахнулась Анна Леонардовна. – Вчера был педсовет, ничего с вами не сделают. Этот конкурс инсценированной песни запомнится надолго, – она снова хохотнула и тут притворно посерьезнела, подняла указательный палец. – Но! Если бы на мне была не длинная, а короткая юбка и в художественном полете вверх ногами она бы задралась… – увидев в их глазах вспыхнувший интерес, добавила грозным тоном, потыкав в каждого пальцем: – Я бы вас лично четвертовала. Вам руки и ноги нужны? Головы пригодятся? То-то же. Все, выметайтесь, скоро звонок.

4

Слава затейников требовала постоянного удовлетворения публики, а также порождала эпигонов с откровенным плагиатом. Да, они заклеили дверь вредной соседки Гали крест-накрест белой бумажной лентой с надписью «Не входить! Здесь произошло убийство!». Но то же самое проделали с дверью в кабинет директора школы не они. Да, они побирались в вагонах электрички, идущей из Москвы. В шутку прикидывались: мамы их за едой отправили, а плохие вокзальные хулиганы все отобрали. Сердобольные жители Подмосковья, ездившие в столицу за продуктами, их одаривали кто куском колбасы, кто сыра, кто банкой консервов или пакетом с гречкой. В милицию попали по глупости. Стояли на платформе и ржали, запихивая «милостыню» по карманам. Подошел милиционер и замел их в отделение. Родители вызволили, отец Ангела накостылял им по дороге домой. Причем досталось всем, включая Харю. В милиции «вещественные доказательства» забрали, но в школу сообщили. На педсовет их вызвали неожиданно, сразу после уроков, подготовиться, выработать общую стратегию, не успели. Поэтому каждый гнул свое. Ангел говорил, что они просто шутили и так получилось. Галя заверял, что собирались все отнести инвалиду войны, над которыми шефствовали еще будучи тимуровцами пять лет назад. Харя держался вызывающе-недоуменно: на Руси к христорадничающим нищим всегда относились благосклонно. Потом они, конечно, покаялись и обещали, что больше не будут. И никакого их участия: ни в форме подстрекания, ни в виде советов и рекомендаций – не было, когда пацаны из 7 «А» на привокзальной площади просили копеечку, изображая сбежавших из детдома сироток, которые едут к родным мамам. «Сироток» доставили в отделение через десять минут от начала выступления.

К окончанию школы затейничество Хари, Ангела и Гали утихло. Они вырастили достойную смену, и надо было готовиться к поступлению в вузы, альтернативой которым только армия. Ангел был не прочь надеть армейские сапоги или флотские ботинки, но ему снова напомнили про дебила, который даже пытается не допрыгнуть до планки, а только поднимает ноги, перешагивая через лужи.

Ангел поступил в Московский институт инженеров железнодорожного транспорта и окончил его не потому, что худо-бедно учился, а потому, что входил в межвузовские сборные по ручному мячу и самбо.

– У нас есть знатные комбайнеры, шахтеры и доярки, – говорил Галя. – Ангел – знатный студент-спортсмен.

– Не завидуй, – отвечал Харя и тут же принимался мечтать. – Представляешь, приходишь ты в сессию на экзамен. Весь из себя опухший от знаний, не помнишь, что помнишь, и помнишь, что ничего не помнишь. И тут тебе, то бишь Ангелу, преподаватель: «Кто вы? А! Кирилл Сергеевич Прокопенко? Да, да, меня о вас предупреждали. Прочтите, пожалуйста, название вопроса в билете. Отлично! Вернее – удовлетворительно». Берется за ручку, чтобы в зачетке написать, и тут наш дебил-спортсмен лениво тянет: «Не-е-е, “удовлетворительно” не подходит, стипендии не дадут. Для стипендии надо “хорошо” в зачетке. Будьте так добры, пожалуйста!»

На четвертом курсе Ангел женился. На девушке из аналогичной команды по самбо из какого-то пищевого техникума. Привел знакомиться в квартиру Хари. В его собственном доме и у Гали чертова прорва насельников. Девушка Катя красивой не была, но по-своему симпатичной. Коренастое мускулистое тело венчала круглая как мяч голова. И далее все круглое: лицо без признаков классического овала с выступающими скулами, круглые и темные, как у плюшевого мишки, глаза-пуговицы.

Вино, которое они потягивали, и бутерброды с рыбой и сырокопченой колбасой, которые Ангел и Катя стырили с последних спортивных сборов, не способствовали легкости общения. Виноват был Ангел, дубина, когда сказал им: «Хочу на ней жениться. Оцените и одобрите. Если не одобрите, я вам головы сверну». Про головы – для красного словца, про «одобрите» – серьезно. На Харю и Галю свалилась ответственность, которой они не желали. С другой стороны, доверие, которое только наивный Ангел мог им навязать, имело за собой что-то в запредельной степени судьбоносное – всю дальнейшую Ангела жизнь. И что они могли решить, глядя на этого побритого медвежонка дамского пола, изъясняющегося междометиями и местоимениями?

В очередной томительной паузе голосом натужно-жизнерадостного телеведущего Галя спросил:

– Как вы познакомились? На ринге?

– Точно! – хлопнул ладонью по подлокотнику дивана Харя. – Ребята, а вы не подеретесь? В смысле, не поборитесь?

Ангел посмотрел на него с недвусмысленным: «Удавлю!»

Но Катя вскочила, стряхнула руками, подрыгала ногами:

– Запросто! Я ж в брюках. Кирюха, выходи!

Ангел встал, тоже размял затекшие мышцы, продолжая смотреть на друзей, обещая им поворот голов на сто восемьдесят градусов.

Повернулся к противнику-невесте, улыбнулся влюбленно и азартно:

– Поехали! Держись!

В комнате Хари по одной стороне стояли раскладной диван, на котором они сейчас сидели, шкаф для одежды, письменный стол, у окна, и стул. По случаю прихода гостей Харя диван сложил, постель затолкал под стол, потому что в забитый барахлом шкаф она не помещалась, туда же отправил все книги-тетради-бумаги с поверхности стола, чтобы освободить место для выпивки и закусок. Стул вынес на кухню. Стена напротив дивана представляла собой стеллаж из досок, заваленный опять-таки книгами, журналами и тетрадями.

Это сооружение было плодом их столярного творчества. Когда в квартире Хари стало не пройти от книг и журналов, они стащили на стройке необструганные доски и сколотили стеллаж, имея из инструментов ножовку, гвозди и молоток. Работали с энтузиазмом, но когда стеллаж установили, скисли. Конструкция выглядела – в сарае такую стыдно держать, да еще и шаталась во всех плоскостях. Позвали для консультации Галиного отца. Он сказал, что все надо разобрать, доски ошкурить, полки крепить к боковым стенками уголками и саморезами, затем покрыть лаком или покрасить. Пришел второй раз, принес материалы, показал, как надо, и напутствовал: «Вперед, орлы!» Первую модель они сварганили за несколько часов, на вторую ушло две недели. Геометрия и повторить пройденный материал.

Пол между диваном и стеллажом покрывал ковер. Валерия Валерьяновна говорила, что он настоящий персидский, еще от ее бабушки. От «настоящего персидского» у ковра осталась только дерюжная основа, забитая пылью, и редкие, по краям, намеки на былое величие.

Сейчас на нем боролись Ангел и Катя. Весело и азартно, всерьез и понарошку. Гале и Харе пришлось поднять ноги, наблюдая за действом, они сидели на диване, как две мартышки на ветке.

Галю, отслеживающего «свистки» невидимого судьи, когда противники так и сяк, с перехватами и подсечками, с обманными движениями, бросали один другого на пол, расходились, встряхивались, отходили к краю ковра и снова бросались в бой, захватил азарт болельщика.

– Он ей поддается! Поддается! – шептал он Харе.

– Может, и поддается, – со странной негой проговорил Харя. – У меня богатая сексуальная фантазия, некоторый опыт, но я представить не мог, что подобный силовой акробатизм может быть столь эротичным.

– Чего? – не понял Галя.

Харя не успел ответить, потому что в этот момент у Ангела, весившего точно в два раза больше Кати, но изящно переброшенного ею через бедро, припечатанного к ковру на живот, с постыдным треском порвались брюки: по самому главному шву – от ширинки через ягодицы – до пояса на спине.

Звук почему-то напомнил им, как аккордеон припечатал Музычку, когда она свалилась под оригинальное исполнение «Там, вдали за рекой». Да еще у Ангела через прореху вылупились нежно-розовые трусы в белый горошек. Розовые. В горошек.

Харя и Галя зашлись от смеха, задрыгали руками и ногами.

– Бутончик ты наш! – веселился Галя.

– Фрейд стоит в стороне, – вторил Харя, – и нервно грызет свой галстук. У этого брутального мачо девичье исподнее.

И тут смех оборвался: Катя грохнулась на колени, закрыла ладошками прореху на заднице Ангела и уставилась на них с откровенным желанием порвать обидчиков на клочки.

– Ржете, сволочи? – рявкнула взбешенная медведица, еще минуту назад бывшая милым медвежонком.

Ее взгляд был разъяренно-материнским. Такая порвет, сомневаться не приходится.

Ангел булькал на полу, косился на друзей. Похохатывал, жутко гордился своей медведицей и взглядом просил, чтобы разделили его восхищение. С каких пор Ангелу понадобились защитники или, тем паче, защитницы? Он сам кого хочешь – в бараний рог.

– Это любовь? – удивленно спросил Галя.

– Несомненно, – ответил Харя, хотя был поражен не меньше Гали. – Катя, спокойно! Ты наш человек.

– На все сто, – подтвердил Галя.

Харя встал, с опаской обошел группу на ковре, приоткрыл дверь и крикнул:

– Мама, у нас есть иголки и нитки?

После института Ангела распределили на теплое место в одно из управлений, где он продержался почти год, пока не сбежал и не устроился носильщиком на вокзале.

– Не могу я там, среди канцелярских крыс, – делился он с друзьями. – Я тух, тух и почти протух.

Из носильщиков Ангела выперли с боем, в точном смысле слова. Ангел им, слаженной команде вымогателей, портил бизнес: не заламывал цену за легкую сумку как за тридцатикилограммовый чемодан, не тормозил у невидимой черты: «Тут граница вокзала, уважаемые! А если вам до такси или до метро, то надо добавить». Бесплатно подвозил на своей тележке деревенских бабулек вместе с чертовой прорвой котомок «для моих московских внучиков гостинцы». Он видел в них бабу Тоню из ростовской станицы. Она дважды приезжала в Галину семью, когда они еще в школе учились, и среди ее даров обязательно были два сверточка: «Для хлопчиков Кирюшеньки и Максика». Умерла, когда они оканчивали девятый класс. Родители Гали уехали на похороны, а они устроили поминки: купили три бутылки дешевого портвейна, нажрались и заблевали Харину квартиру. Зато сами ее и отмыли, может, впервые за много лет.

Десяток носильщиков окружили Ангела. У каждого в руках металлический прут или монтировка, безоружными на него побоялись идти. Попросили по-хорошему: увольняйся! Он понимал, что силы не равны, но чувствовал, что не может поджать хвост, покивать, опустить голову и потопать на выход. Хоть скольких-то он уложит. Ангела побили знатно. Унесли своих раненых, а его бросили. «Скорую» вызвал случайный прохожий.

Гундося и шепелявя (сломанный нос и выбитые зубы), желто-фиолетовый Ангел говорил Харе, навестившему его в больнице:

– Они не хотели, просто завелись, а потом испугались.

– Ага, так испугались, что бросили тебя подыхать. Почему ты отказался заявление подавать, к тебе же приходит следователь? На лестнице он оступился! Двадцать раз оступался, морду расквасил и почки отбил.

– Они нормальные ребята, у них семьи, дети.

– А у тебя что? Гнездо глухаря?

– Почему глухаря?

– Пьеса такая есть.

– Интересная?

– Ты мне зубы не заговаривай! Дубина! О чем ты думал?

– О Кате.

С Галей, пришедшим в больницу, диалог практически повторился. С той лишь разницей, что Галя первым заговорил о жене Ангела.

– Ты о Кате совсем не думаешь?

Ангел попытался изобразить негодование, которое на его разбитой физиономии выглядело как жалкая гримаса попрошайки.

Галю эти корчи не разжалобили:

– Тебя еще пару раз стукнут по голове, она и так у тебя плохо варит, станешь дебилом натуральным, с диагнозом. Другая женщина на месте Кати бросила бы тебя – тушу, которая слюни пускает и под себя ходит. Но ведь Катя станет за тобой ухаживать, спину рвать, чтобы дерьмо из-под тебя выгребать. И одна растить пацанов. Потому что папа у них герой.

Галя и Харя для Ангела всегда были авторитетами. Он, конечно, сильнее и крепче, мог им навалять, да и ухватистее в простых житейских делах. Однако, что касается логики, анализа последствий тех или иных действий, уступал, признавал главенство друзей. Хотя внешне никак этого не показывал и на словах не признавал. Говорил, что они «белая кость, летающая в облаках». А он – от земли, от народа и правду знает.

Когда пришла Катя, стала выкладывать судочки и баночки с едой (больничная кормежка была сиротской, да и Ангелу на один зуб), он спросил жену, чуть перевирая слова друзей, точнее – совершенно противоположный смысл вкладывая:

– Харя и Галя говорят, что если я снова по горячности характера ввяжусь в какую-нибудь драку и меня стукнут по голове или хребет сломают, и превращусь я в лежачего дебила с диагнозом, то ты меня бросишь.

Катя застыла с литровой банкой куриного бульона, в котором плавали фрикадельки. Уже открыла рот, чтобы возмутиться, как могли о ней такое подумать. Затем сообразила, почему ребята пугали Ангела.

И сказала решительно:

– Брошу! И даже не надейся.

После больницы Ангел не мог предаться тому, что душа просила: физическому труду на свежем воздухе. Работал на автопогрузчике в большом сортировочном центре. Потом пересел на бульдозер в дорожно-строительной компании. Вершиной его карьеры стал железнодорожный экскаватор.

Катя была поваром в большой рабочей столовой. Чистоплюйством мужа не отличалась, и семья отлично питалась «сэкономленными в процессе производства» продуктами. На столовской кухне Катя ворочала пятидесятилитровые чаны с борщами и двадцатилитровые с картофельным пюре. Но очень ценила, когда муж встречал ее после работы, забирал и нес домой сумки с продуктами. Ангел, ни разу в жизни не позарившийся на чужое, не своровавший даже яблока из соседского сада, абсолютно спокойно относился к тому, что жена несет с работы. Во-первых, несут все, а во-вторых, Катя знает, как лучше.

5

Харя поступил на философский факультет МГУ. Что он изучает и зачем ему это сдалось, друзья понять не могли. Они никогда не встречали в жизни философов.

Вот представьте. Знакомитесь вы с человеком, спрашиваете, кто он по профессии. Инженер, врач или слесарь – нормально, сколько угодно. Но чтобы философ? Какая у вас первая мысль? Замаскированный тунеядец. Все мы философы, особенно под градусом.

В ответ на вопросы, что, например, ты в данный момент изучаешь, Харя досадливо морщился:

– В данный момент я изучаю современную герменевтику, которая имеет свои корни в феноменологии Гуссерля и экзистенциализме Хайдеггера.

– Ну, и кто тут дебил? – спрашивал Ангел, который давно привык к этому определению, не обижался и воспринимал как ласковое «дурашка».

Когда Харя окончил аспирантуру и защитил диссертацию, Ангел и Галя поинтересовались, чему она посвящена.

– Концептуализации общества в социально-философской рефлексии. Отстаньте!

В его нежелании рассказывать о своей учебе или работе не было призрения или чванства. Была абсолютная убежденность в невозможности и, следовательно, бессмысленности подобного объяснения. Нельзя просто, на пальцах, рассказать о современной науке, особенно фундаментальной. Сам Харя, окажись, например, в компании физиков, спроси о теоретических основах действия электронного коллайдера, услышал бы что-нибудь вроде: «Там частицы бегают».

Ленин когда-то написал о декабристах: «Узок круг этих революционеров, страшно далеки они от народа». То же относится к ученым-теоретикам. Круг, питательная среда их невелики, а народ их не поймет. Что не мешает любить народ и служить ему. Хотя было бы преувеличением сказать, что Харя любил народ или, шире, – человечество. Служить можно и без любви. Но за кого он, не задумываясь, отдал бы кровь, части тела, да и жизнь, – это его друзья, их жены и дети.

Сам Харя так и не женился, даже попыток не совершил прогуляться до загса. Когда им перевалило за тридцать, непристроенность Хари стала волновать матерей Ангела и Гали, для которых Харя был как родной. Выкормленный на их кухнях интеллигентный и очень умный мальчик.

В ответ на тревоги и расспросы Ангел и Галя привели слова родной мамы Хари:

– Мой сын повеса и ловелас.

Услышав это возмутительное благодушие, мать Гали сказала:

– Шалопай и гуляка.

Мама Ангела покачала головой:

– Вертопрах и шалберник.

Харе передали их слова, он расхохотался и спросил:

– Шалберник – это кто?

Полез смотреть в словаре. Пока искал, Ангел предположил:

– Шалава мужского пола.

Перешагнули сорокалетний рубеж. Галя облысел, Ангел раздался вширь, оба заматерели. Харя оставался стройным, темно-русые волосы слегка поредели, в них появилась седина, и теперь они лежали мягкой волной, а не буйствовали, как в молодости. Утонченная юношеская смазливость эльфа перешла в благородную мужскую красоту профессора средних лет.

Как-то после дня рождения Хари, который не удалось отметить, Ангел и Галя без предупреждения завалились к нему в московскую квартиру.

На звонок открыла молоденькая девушка, годившаяся им в дочери, пропищала:

– Максим Эдуардович в душе.

Тут и сам появился – в халате. Ничуть не смутился, обрадовался.

– Моя аспирантка Оленька, – представил девушку. – Мои друзья: Кирилл Сергеевич и Василий Юрьевич.

– Очень приятно, – смущенно пробормотала девушка.

– Нам тоже, – сказал Ангел.

– Приятно, – добавил Галя.

– Оленька! – Харя наслаждался сценой общей растерянности, но делал вид, что ничего особенного не происходит. – Вторую главу вашей диссертации мы обсудим завтра вечером. Нет, лучше послезавтра, тут же, в восемь вечера.

Когда девушка ушла, Ангел и Галя, забыв про день рождения, про подарок (билет на хоккей), про планы: ресторан – хоккей – пивной бар, обрушились на Харю.

– Оленька! Диссертацию обсудить.

– Вторую главу. Аспирантка. Неисчерпаемый запас малолеток.

– На защиту через постель. Как режиссер с актерками.

– Но-но! – предостерегающе поднял руки Харя. – Попрошу без грязи! Мухи и котлеты отдельно. У Оленьки вполне приличная работа. И ее научный руководитель не я.

– Со своими он не спит.

– Или только после защиты.

– Не надо зависти, – возмутился Харя. – Чего вы припёрлись?

– С днем рождения поздравить.

– Так поздравляйте! Полиция нравов.

В ресторане, после нескольких рюмок водки, Ангел и Галя, расслабленные, подкалывали Харю уже с насмешкой:

– Ловелас!

– Повеса!

– Вертопрах!

– Шалберник!

– Что вы хотите, ребята, – вздохнул Харя, то ли ерничая, то ли с глубоко запрятанными сожалением и грустью. – Мой идеал женщины – моя мама. Но я же не идиот, чтобы на такой жениться.

Валерия Валерьяновна по-прежнему жила в Реутове. Харя купил себе однокомнатную квартиру в Москве. На вопрос, откуда деньги, пожал плечами: консультировал кое-кого во время выборов в парламент.

– Ты со своей философией можешь большие бабки заколачивать? – поразился Ангел.

– Зачем мне большие бабки? – пожал плечами Харя.

Во времена их детства и юности был только один пагубный порок – алкоголизм. Наступили новые времена и проросли наркоманы, игроманы, люди, обожавшие покупать все без разбору, и те, кто повернулся на зарабатывании денег, а детишки вцепились в телефоны и планшеты, перестали гонять по улицам и хулиганить на потеху и для уважения. Валерия Валерьяновна, что не очень было понятно раньше Ангелу и Харе, была тоже зависимой – от книг. Ее мир – это интересные, умные собеседники, рассказывающие о Древнем Египте, или о нравах и обычаях славян, или о крестоносцах, или о динозаврах. Ее мир – это мир, придуманный романистами – с кристально мужественными рыцарями и со злодеями, на которых клейма негде ставить, с красивыми благородными женщинами и коварными интриганками. Жизнь в книгах, завораживающая и увлекательная, настолько превосходила реальную, серую, повседневную, что перед Валерией Валерьяновной не стоял вопрос, где поселиться.

Сын никогда не пытался выдернуть маму из бумажных грез. Отец пытался, не вышло, родители развелись. Большая квартира на Соколе была разменяна на две двухкомнатные, в Москве и в Реутове. Отец остался в Москве.

Он хотел объяснить двенадцатилетнему Харе свои поступки, говорил, что отношения взрослых мужчин и женщин, в данном случае – родителей, никак не касаются отношений с детьми, в данном случае – с сыном, что он будет всегда любить его и заботиться, они будут встречаться… и бла-бла-бла. Отец был юристом, адвокатом, и, когда волновался, изъяснялся как в зале суда.

– Я тебя ненавижу, – сказал Харя. – Ты трус и предатель. Видеть тебя не хочу и встречаться с тобой не буду.

Отец растерялся и обиделся. Растерялся меньше, чем обиделся.

– Следи за своей речью! Ладно, не будем торопиться, нам всем нужно принять новый порядок вещей…

– Пошел ты на …

Интеллигентный покладистый сын выдал такую замысловатую матерную тираду, что отец теперь уже не растерялся, а опешил до потери речи.

Харя не виделся с отцом сорок лет, целую жизнь. Если отец звонил, вешал трубку. Впрочем, отец звонил не каждый месяц и даже не каждый год. Мама разговаривала с ним доброжелательно и весело. Она со всеми так разговаривала.

Пыталась помирить сына с отцом:

– Папа звонил, спрашивал, что тебе подарить на шестнадцать лет.

– Разве он не сдох? Странно. Я его давно похоронил.

– Фу, Максик! Как вульгарно! Но с другой стороны, – тут же находила оправдания Валерия Валерьяновна, – возможно, это говорит о твоей решительной мужественности. – Задумалась на секунду и помотала головой. – «Решительная мужественность» говорить неправильно. Есть решительность и мужественность, а вместе они отдают…

Она крутила в воздухе пальчиками, подыскивая слова. Харя предложил вариант:

– Это когда мама вместе с заболевшим сыном пьет горькие лекарства или рыбий жир?

Мама рассмеялась, вспомнив. У нее был восхитительный девичий смех. Харя обожал веселить маму.

– «Как уст румяных без улыбки, без грамматической ошибки я речи русской не люблю», – процитировала Пушкина мама.

– «Быть может, на беду мою», – завершил строфу сын.

– У Александра Сергеевича, как ни у одного поэта, можно найти афоризм на всякий жизненный случай.

– Грибоедов «Горе от ума», – не согласился сын. – И Шекспир. Хотя он для избранных.

– Так мило говорит наша соседка: «Мы вечером ужинали», – вспомнила мама. – Словно можно ужинать утром. Тебе не кажется, что прерогатива «без грамматической ошибки» полностью отдана… – замялась мама.

– Народу, – подсказал сын.

– «Сила народная, сила могучая, совесть спокойная, правда живучая», – вспомнила Некрасова мама, словно извиняясь за дворянское чванство.

Харя подхватил из того же источника:

– «Народ освобожден, но счастлив ли народ?», «Выдь на Волгу: чей стон раздается?»

Мама умиленно погладила его по руке:

– Максик, какой ты у меня чудно-прекрасный и решительно умно-мужественный! Иногда думаю: точно я его родила, а не он меня?

– Я об этом не думаю, потому что меня устраивают оба варианта.

Она протянула ему руку, он поцеловал ее руку. Это был их тайный ритуал. Имевший и обратный вариант. Когда Харя-Макс болел, мама сидела рядом, на полу, держала его руку и целовала, забывшись и моля о выздоровлении. Вместо того чтобы сделать компресс или вовремя дать лекарство.

Ангел и Галя, уже подростками, как-то, единственный раз, обсуждали Валерию Валерьяновну. В отсутствии Хари, конечно.

– Она уникальная и обалденная, – говорил Ангел. – Как Харя с ней живет и не сдыхает? Спасибо нашим мамам.

– Не такая уж уникальная, – не согласился Галя. – Раневская типичная.

– Кто?

– Раневская из комедии Чехова «Вишневый сад». Много чувства, любви и абсолютная, преступная беспомощность.

– Смешная комедия? – спросил Ангел.

– Обхохочешься. Ты на сто процентов прав: спасибо нашим мамам.

– Через нас? – уточнил не без гордости Ангел.

– Слюни подбери! Любишь ты из себя ангела строить.

– Имя обязывает. А ты вообще! Галя! Ха-ха-ха, девочка!

Вести душещипательные разговоры им было непривычно и неловко. Подраться хотелось всегда. Галя первым и неожиданно вмазал Ангелу, и тот потряс головой, приходя в себя и радуясь возможности заняться любимым делом. С рыком бросился, но у Гали было припасено тайное оружие – маленькая подушка, которую мама почему-то называла «думка» и в которую Галя, заранее распоров, засунул молоток и снова зашил. Получив оплеуху думкой, Ангел упал, разевал рот, точно не мог захватить воздух.

Галя испугался, подскочил к нему:

– Ты чего? Ты это что? Я тебя убил?

– А-а-а! – завопил как бы вдруг очнувшийся Ангел. – Кастеты в честной драке? За это…

Далее было, как всегда: Ангел измолотил Галю до щенячьего скуления:

– Прости, ошибся, никогда больше не буду! – И только когда Ангел ушел на безопасное расстояние, добавил: – Если сам не напросишься.

Отец Хари был на пятнадцать лет старше мамы Хари. Студентка последнего курса филологического факультета и доцент юридического факультета МГУ. Он был влюблен и очарован своей необыкновенной женой-птичкой – ласковой, хорошенькой, весело щебечущей. Первые годы были счастливыми, пока не умерла теща. Лерочкина мама, вырастившая птичку, тянула на себе домашнее хозяйство и неплохо зарабатывала шитьем нарядов для состоятельных дам. Харя плохо помнил бабушку, только ощущения – теплоты, уюта, ласки, надежного гнездышка. Из сознательного: бабушка обращалась к папе на «вы» и по имени-отчеству – Эдуард Сергеевич.

После смерти тещи для Эдуарда Сергеевича начался бытовой кошмар. Милая птичка прекрасно поет, но боится вылетать из клетки, она живое украшение интерьера, а не советская жена-добытчица, простаивающая в очередях за продуктами, кухарка, прачка и уборщица. Ему каждый день требуются свежая, выстиранная сорочка, отутюженные брюки, носки без дырок и надраенные ботинки. Он не может прийти на службу, как этот плебс: масляно лоснящиеся у карманов штаны, гармошка под коленями, бахрома позорно коротких брючин над расквашенными ботинками. Он не быдло! У него не может быть корявого воротника сорочки и галстука со следами общепитовской подливки к тефтелям!

А тут еще ребенок, которой хочет есть, болеет, надо покупать ему одежду и ходить на родительские собрания в школу. На одну зарплату не нанять прислугу. Лера нигде и никем не могла работать. Делала несколько попыток, но чахла и заболевала, опять-таки как экзотическая птичка, которую из барских любимиц списали на птичий двор.

Харя помнил, как отец орал на мать:

– Ты не Цветаева, которая тарелки вымыть не могла без достоевщины! Жила в грязи и хаосе! Ее не воспитывали быть хозяйкой. А ты? Дворянских кровей? Принцесса из трущоб? Цветаева – великий поэт, а ты просто засранка, лентяйка и эгоистка! Вселенского масштаба эгоистка! Ты! Пустоцвет!

«Она меня родила, – думал дрожащий от испуга первоклассник Харя. – Какой же пустоцвет?»

Скандалы случались все чаще. Отец орал, мама извинялась и обещала исправиться. У нее не получалось. Она стала часто умываться. Говорила сыну, что чистота – залог красивой кожи лица и первая забота женщины. Он не сразу догадался, что мама уходила в ванную плакать.

Ему было одиннадцать лет, когда что-то в нем переломилось. Нет, сломалось навсегда.

Очередная ссора. Отец кричит, обвиняет, требует.

– Ты прав, милый. Во всем прав, – с отвратительной, даже словно воняющей чем-то мерзким, покорностью соглашается мама. – Наверное, мне бы следовало умереть.

Его маме умереть? Это были не просто испуг или страх, а умноженные на сотню, на миллион испуг и страх. Он не слышал слов отца: «Не говори глупостей!» То есть слышал, но мимо, как едешь в автобусе, и мелькают надписи, которые не успеваешь прочесть, а потом они отмотанной назад пленкой возвращаются, и ты понимаешь смысл, но значения он не имеет.

Он ворвался в комнату, бросился к маме. Душил ее, впивался в нее, вцарапывался. Плакал и что-то вопил. И понимал, что никогда в жизни с ним больше не случится такого ужаса. Потому что дальше некуда, только смерть.

Мама его утешала, успокаивала, отец что-то разумное и отвратительно рациональное говорил – ненужное мелькание за окном автобуса. Харя унял дрожь, вдруг понял, что справился с истерикой не только благодаря маминым ласкам, а из-за того, что внутри неожиданно возникло что-то новое и взрослое: «Я не буду, не имею права терзать ее, как этот. Как отец».

Повернул голову, хотел сказать отцу и не смог. Тогда еще не смог.

Он хотел сказать: «Ненавижу!»

Харе понадобился еще год, чтобы бросить в лицо отцу правду. И от этой правды он не отступил.

Сразу после развода отец женился на нотариусе – женщине некрасивой, но твердой, организованной, хорошо зарабатывающей и чистоплотной. От первого брака у нее была дочь, вторую родила от Хариного отца.

Как только Харе исполнилось 18 лет, отец прекратил платить алименты – все по закону. Но закон предусматривал, что возможна добровольная помощь, а также, если ребенок мало обеспечен, продолжает учебу в вузе, можно взыскать алименты через суд. Отец, наверное, не отказал бы, приди к нему сын с поклоном, а суда испугался бы – удар по репутации. Харе в самые тяжелые периоды, когда не было ботинок, чтобы в университет ехать, когда они с мамой перебивались с хлеба на воду, в голову не пришло обратиться к отцу за помощью. После первой сессии, которую сдал на «отлично», понял, что потянет и учебу, и подработку. Не вагоны разгружать, конечно, а ночным сторожем в публичную библиотеку.

Много лет Харя об отце не слышал и не вспоминал. Живет где-то навозный червяк, волею судеб называющийся его отцом. Да и пусть ползает.

Не прошло и полвека, отец стал названивать маме.

– Лерочка, на склоне лет, так сказать, оглядываясь на пройденный жизненный путь, стоя одной ногой в могиле… У меня ведь было два инфаркта, третий станет роковым…

Ему нечего было делать, и он терзал маму рассказами о пройденном пути и об успехах

своих дочерей, «одна из которых продолжила семейную традицию на ниве юриспруденции, а вторая успешная бизнесвумен».

Мама пожаловалась Харе смущенно и растерянно. Такое же лицо у нее было, когда на улице приставали нищие. Вытряхивала все из кошелька и чуть не плакала от того, что больше дать не может.

– Максик, мне папа звонит. Часто. Каждый день. У него было два инфаркта, одной ногой в могиле.

– Что ему надо? Зачем звонит?

– Чтобы рассказать о своих дочерях, твоих сводной и единокровной сестрах. Ему хочется с тобой встретиться. Он перенес два инфаркта и одной ногой в могиле.

– Ты уже говорила. Я понял. Это ты дала ему мой телефон?

– Извини, сыночек!

– Все нормально, я разберусь.

Ему отец тоже звонил, и зачин был такой же – про два инфаркта и одной ногой в могиле. Уговаривал встретиться. Харя безо всяких «извини» отвечал: «Нет!» – и клал трубку. Потом занес номер отца в черный список.

Теперь Харя сам позвонил:

– Ты хотел встретиться?

– Да, сынок, – обрадовался отец. – Я перенес два инфаркта и одной ногой в могиле…

Про инфаркты и могилу Харя уже не мог слушать:

– Определись с точкой опоры.

– Что? – растерялся отец.

– Ничего, забудь. Ты из дома выходишь?

– Конечно! И консультирую время от времени. Опыт, знаешь ли, просто так не…

– Куда выходишь? – перебил Харя.

– На Тверской бульвар. Ежедневная прогулка, полтора километра, так сказать, бесплатный кардиотренажер на свежем воздухе…

– Значит, завтра в час дня на Тверском. Пока!

Отец был импозантен. Стар, высок, гриваст и строен. Джинсы, фирменная рубашка, шелковый шейный платок закрывал дряблую шею, твидовый пиджак с кожаными заплатами на локтях. В одной руке трость с серебряным набалдашником, во второй – поводок, крепившийся к ошейнику мелкой собачонки. На отца оглядывались – ни дать ни взять, Станиславский по бульвару фланирует. На Харе тоже были джинсы и рубашка, тоже из недешевых, и – черт подери! – пиджак с овальными заплатами на локтях. Эти нашлепки – дизайнерские выкрутасы – разозлили Харю до зубовного скрежета. Впрочем, и без одинаковости стиля их родство бросалось в глаза. Они представляли собой – для глазеющих прохожих – гламурно-пасторальную пару: старый благородный отец и не менее благородный и уже немолодой сын.

Для Хари, который презирал пошлое любопытство толпы и положение, когда оказывался частью декорации, ничего хуже нельзя придумать. Как же! Теплый солнечный день бабьего лета, легкий ветерок играет с желтыми листьями, плавно опускающимися на землю. Подстриженные газоны, осенние клумбы, на дорожках, посыпанных мелкой каменной крошкой, ни соринки, по обе стороны Тверского бульвара за проезжей частью прекрасные здания. И они с отцом – деталь, без которой художественное решение будет неполным. Московские интеллигенты в пятом поколении. Ягодка на торте.

«Фиговый листок, траченный молью», – подумал Харя.

Занятые руки не дали отцу заключить его в отеческие объятия. Хоть на этом спасибо.

– Присядем, – кивнул Харя на скамейку и первым на нее приземлился. Сложил руки на груди, закинул ногу на ногу.

Отец опустился рядом. Поднял собачонку, пристроил у себя на коленях:

– Мики, веди себя хорошо!

С точки зрения Хари, животное было мерзким – общипанная дрожащая белка-мутант.

– Китайская хохлатая. Мики, умничка! – проворковал Эдуард Сергеевич. – Очень породистая. Ах, я не о том! Волнуюсь. Сын, я счастлив тебя видеть! После двух инф…

– Стоп! Только не про одну ногу в могиле! Ты хотел меня видеть, я пришел. Напрягись и пропусти вводную часть. Чего тебе надо? Краткое содержание.

Отец пожевал губы, обиженно всхлипнул:

– На склоне лет мы все… То есть те, кто остался, а ушли многие. В свое время мне выпала честь работать с…

– Ближе к сути!

Харе пришлось еще несколько раз возвращать отца к цели их встречи. Эдуарда Сергеевича заносило в сторону постоянно. Его сознание напоминало персональную свалку – груду ненужных, старых, бесполезных, частью прогнивших вещей, которые интересны и памятны только тому, кто ими прежде пользовался. Отцу хотелось обрисовать свою выдающуюся профессиональную карьеру и похвастаться образцовой семьей.

– Мне твоя жизнь не интересна! Я не любитель копаться в помойках, – не выдержал Харя. – Или ты наводишь шарики на ролики, говоришь по делу, или адью!

Отец несколько раз шумно вздохнул, сжал пальцы и потревожил уснувшую Мики, которая обиженно тявкнула. Агрессия сына что-то замкнула в его мозге, и он стал говорить конкретнее. Почти конкретнее.

– Прежде всего, мне бы хотелось, чтобы ты познакомился со своими сестрами. Родная кровь, знаешь ли, а с Марьяной у тебя одна кровь, а Вероника – кладезь рационализма и вытекающей из него доброты.

– Чернышевского начитался, что ли? – хмыкнул сын. – Рациональный эгоизм?

– У меня пострадало зрение и, увы, давно не могу читать.

– Как же, зрение. Слушай внимательно! У меня нет никакого желания знакомиться, общаться и вступать в какие-либо отношения с твоими детьми и внуками. К их чести, они тоже не стремятся. Это все?

– Нет, погоди! – Отец схватил его за руку, точно боялся, что сын убежит.

Харя брезгливо отстранился и сбросил его руку. Подумал: «Вот бы мы сейчас подрались! Он меня тростью по башке, я его за шейный платок и по мордасям, по мордасям! Чтобы вся эта липовая пастораль к едреной бабушке».

– Оценивая, так сказать, перелистывая свою жизнь, – быстро заговорил Эдуард Сергеевич, – рассматривая ее под фокусом христианства… Мы с женой регулярно посещаем церковь.

Харя вспомнил, как в детстве спрашивал отца, почему много умных, выдающихся людей верили в Бога. Отец говорил, что они заблуждались, потому что, будучи гениями в своей узкой области, из-за неправильного воспитания были отравлены религиозным дурманом.

– В нашем приходе, – продолжал отец, – много известных людей. Артистов, государственных деятелей…

– Про деятелей не надо! Этот разговор – медленное обрезание хвоста у дохлой кошки.

– Что? Хорошо. Буду краток. Тезисно. Пересматривая свою жизнь, оценивая поступки, я при всем смирении и желании не могу себя обвинить в причинении зла Лерочке, твоей маме, и тебе лично. С ней невозможно было жить! Я погибал! Я не мог более нести эту ношу!

– И свалил ее на двенадцатилетнего пацана, – вырвалось у Хари.

Он досадливо поморщился и поймал себя на том, что говорит о себе тогдашнем, как о постороннем, некоем испуганном и злом мальчишке. Пацан неплохо справился. Потому что у него появились настоящие друзья.

– Что? Что ты имеешь в виду? – потребовал Эдуард Сергеевич.

– Ты за прощением, что ли, пришел?

– За пониманием. На склоне лет, стоя одной ногой…

– Помнишь, как я тебя послал, когда вы с мамой разводились?

– Да, конечно, это было возмутительно. Твоя мамочка в ответ на мое негодование сказала, что ты интересуешься филологией.

– С тех пор ничего не изменилось. Повторяю для тупиц и старых маразматиков. Ты трус и предатель. Я тебя презираю. Хоть лоб отшиби в церкви, не отмолишь. И простить я тебя не могу. Потому что нет объекта для прощения. Ты умер, сгнил, распался как дерьмо, поскольку и есть дерьмо.

– Я твой отец!

– В семье не без урода. Если еще раз позвонишь маме или мне, то третий инфаркт заработаешь после тяжких телесных повреждений. Собственно, не таких уж и тяжких. Я тебе просто дам по лбу, чтобы не лез. Усек, червяк?

Харя встал и быстро зашагал к метро. Его трясло. Отец, тварь, хотел чистеньким на тот свет отправиться. Сейчас его третий инфаркт настигнет. Харя затормозил: надо оглянуться. Не надо! Людей много, найдется кому «скорую» вызвать.

Харя давно вышел из возраста юношеского максимализма, когда легко заявлял человеку пошлому или глупому, корыстному или вульгарному кто он есть на самом деле. Научился держать язык за зубами. Культура поведения – это система запретов, принятая не столько по этическим мотивам, сколько ради практического удобства. Родной папа Хари оказался единственным, кто не попадал под стандарт культурного поведения. Харя не раскаивался и не сожалел, но на душе было гадко.

Ехал домой и думал: «Из-за тебя, гнида, я не напьюсь». Покупал в магазине водку и думал: «Рюмка-другая не помешает».

Вечером он напился. В одиночестве. У него было три стадии опьянения, переходящие одна в другую в случае нереализованности предыдущей. Веселый кураж и очаровательные дамы; зудящая потребность начистить кому-нибудь репу или расквасить нос; черная меланхолия из-за несовершенства мира, в котором все идиоты, он в том числе.

Гале, прекрасно знавшему Харю во хмелю, он позвонил в третьей стадии:

– Не отрываю ли вас, сир?

– Нисколько!

– Что в мире?

– Нет стабильности.

– Тогда есть дви-же-ние. Оп-ре-делить векторы не лик-хо.

– Харя, ты напился по поводу или просто так?

– По поводу. Сегодня виделся с отцом. Старый маразматик, беспомощный кретин, но я его все-таки – мордой – в дерьмо!

– Жалеешь теперь?

– Не-ет! Если снова начать, я бы выбрал опять… Он еще легко отделался, предатель.

– Чего ж тогда напился?

– Вот и звоню спросить: друг, почему я напился?

– Просто у тебя нет жены. Подруги, опоры, подушки, костыля.

– А-а-а! Точно! – Харя пьяно захе-хе-хекал. – Раньше были за-мужем, а теперь за-женой. Ловко утроились, слабаки! Сейчас Ангелу позвоню, вы с ним, гады, лишили меня костыля. А папочка был с тросточкой и с драной собачкой! И с чертовыми заплатками на локтях! Я все эти пиджаки и рубашки порежу на хрен на лоскуты!

– Какие рубашки? Харя, Харя! – звал Галя.

Он набирал его номер, но ответом было только: «В данный момент абонент недоступен…»

Галя звонил Ангелу, тот тоже был недоступен.

– При-вет, друг мой Ан-гел! Не отрываю?

– Звонит одна пиявка другой и спрашивает: «Не отрываю?»

– Я это слышал сотню раз. Сам ты пиявка! Вкусна ли Катина кровь? Можешь ли ты уделить несколько минут? Не трудно ли тебе будет укрыться от семейства в укромном месте, вроде кладовки или сортира?

– Привет! Не трудно. Ты надрался?

– Не стану отрицать.

– Ты дома или где?

– Я нигде, во Вселенной.

– В милиции?

– Дебил! Я дома. Пьян и одинок.

– Хорошо!

– Галя сказал, все мои проблемы от того, что не женился.

– Аспирантки, что ли, перевелись?

– Фу, пошляк! У меня нет зацикленности на возрасте, упругости груди и кожи в целом. Честно говоря, с опытными женщинами от тридцати до пятидесяти иметь дело гораздо предпочтительнее.

– Хр-р-р, – что-то невнятное издал Ангел.

– И мою возможную судьбу вы, друзья называется, на корню изничтожили.

– Как это? – не понял Ангел.

– Месяц назад, в день рождения, – напомнил с пьяной мстительностью Харя. – Ваша гостья, двоюродная племянница из далекой Еврейской автономной области. Лет тридцать семь – слегка тронутый злыми морозами, но еще не раскрывшийся бутон. Она смотрела на меня правильно, а вы, сволочи, все испортили!

Все придумал Галя, Ангел активно поддержал.

Жена Гали была педагогом – сначала простой учительницей, потом завучем, сначала в простой школе, потом в элитной гимназии. Математик, она увлекалась психологией и вела соответствующий кружок. Галя как-то увидел у жены список маний и фобий. Семь страниц, правда, каждый бзик с новой строчки. Что там боязнь высоты, закрытых пространств, пауков или лягушек! По сравнению с некоторыми фобиями они просто детские тревоги. На букву «Ф» Галя нашел филофобию – боязнь влюбленности и филемафобию – боязнь целоваться. Поискал про женитьбу, на букву «Г» нашел гамофобию – страх бракосочетаний. Это был просто клад для подначивания стойкого холостяка Хари. Только случая дождаться.

День рождения Кати и стал случаем. Прекрасная провинциальная племянница-бутон поплыла от первого же вопроса Хари:

– Меня всегда интересовало: в этом административном образовании – Еврейской автономной республике, пардон, области, – больше автономного или еврейского?

Он улыбался, слушал, не слушая, ответ, как бы давая понять, что любые ее слова, независимо от смысла – чудная музыка, издаваемая очаровательной женщиной. Говорил-моросил, вешал ей на уши тонкую лапшу вроде фунчезы. Ангела и Галю всегда восхищало умение Хари украшать женские уши лапшой. Он мог нести полнейший бред, например, утверждать, что атомная станция производит атомы, которыми потом начиняют бомбы, и дамы ему верили. Вот и сейчас Бутон с едва ли не ощутимым поскрипыванием стал раскрываться навстречу солнцу и счастью.

Харе позвонили, он вышел, предварительно с галантным поклоном извинившись.

– Ирочка, детка, – сказал Ангел, обращаясь к гостье, – наш друг Хар… Максим Эдуардович настоящий философ, профессор и тэ дэ и тэ пэ. Но есть ньюансы. У него… как это…

– Филофобия и гамофобия, – подсказал Галя. – К счастью, не дошло до филемафобии.

– Больной на голову? – ахнула Ира-бутон.

– Сейчас спокойный период, – сказал Ангел.

– Ремиссия, – уточнил Галя. И призвал на помощь свою и Ангела жен. – Девочки, скажите!

– Мясо из духовки достану, – сказала Катя и вышла.

– Таня, подтверди! – строго посмотрел на жену Галя.

– Да, есть, – как под пыткой произнесла Таня, – но это не означает…

Тут вернулся Харя, подсел к Ире, взял ее за руку. Принципиально важный момент: если заваленная фунчозой женщина позволяет держать себя за руку, отвечает на многозначительные поглаживания и пожатия, то на светофоре горит зеленый свет.

Ира руку выдернула, смотрела на Харю точно на заразного, вскочила:

– Пойду тете Кате помогу.

– Что это с ней? – удивленно спросил Харя.

– Тениофобия, – ответил Галя, – боязнь заразиться глистами.

– Чем-чем? – вскинул брови Харя.

Ответа не дождался, потому что Галя, Ангел и Таня хохотали.

– Харя, не морочь мне голову, – сказал Ангел, – из-за бабы ты не напился бы. Что случилось?

– С родным батюшкой встречался.

– Зачем?

– По настоятельному его домогательству. Этот подонок, стоя одной ногой в могиле, захотел прощения за грехи свои вольные и невольные.

– Ты простил?

– Нет. Послал далеко и нелитературно.

– Почему?

– Не знаю.

– Это не по-христиански.

– Зато по-пацански, по-мужски.

– Теперь мучаешься, жалеешь?

– Не жалею. А муки претерпевать – это вполне в духе всех религий. Сейчас пойду и домучаю оставшуюся водку. Пока!

Ангел и Галя наконец созвонились, пришли к выводу, что Харя никуда не денется, то есть из дома не выйдет в поисках приключений, он уже настолько пьян, что вряд ли и до постели доберется.

Утром Харю разбудили настырными звонками, сначала Галя, потом Ангел, справлялись: «Ты как?» Он им высказал все, что думает о «добрых самаритянах», которые будят человека, страдающего жестоким похмельем.

– Сам ты самаритян пробы ставить негде, – вернул ругательство Ангел.

– Воды большей пей, – посоветовал Галя, – выводит алкоголь и дурные мысли.

6

Галя поступил в Бауманку на факультет приборостроения, специализировался на кафедре «Биомедицинские технологические системы и устройства». Проще говоря, он занимался аппаратами физиотерапии. Его с детства завораживала идея, что человека можно вылечить с помощью машин. Как в его любимых фантастических книгах.

Женился Галя романтически. Друзья не подозревали о его романтических наклонностях: ни о мечте стать спасителем человечества от страшных недугов, ни о девочке Тане с пышными бантиками на кончиках задорных косичек, в которую он, десятилетний, влюбился в пионерском лагере. Галя стеснялся своих мечтаний, с помощью силы воли ковал из себя трезвого, рассудительного и сурового мужика.

Ангел, Галя и Харя учились на первом курсе, после сдачи зачетов, перед Новым годом решили собраться тремя компаниями, каждый пригласил новых институтских приятелей. Точнее, приятели были у Ангела и Гали. У Хари – девушки-философини. Он обещал привести хорошеньких и покладистых. Вспомнилась слава школьных затейников, да и вообще надо было сразу сплотить коллектив.

Встречу назначили в метро, на «Маяковской» в центре зала. Тогда в торце станции еще не было выхода, только глухая стена. Около нее они быстренько переоделись, точнее – разделись, натянули оборудование, закинули за спины сумки с одеждой и обувью.

Три группки стояли поодаль друг от друга, каждая соответственно ждала Кирилла, Макса и Васю.

И они появились.

Сначала в отдалении по залу пронесся ропот, за людьми не видно, что происходило. Потом народ расступился, и студенты увидели…

По залу шествовали три парня. Из одежды – только плавки, на лбах маски и трубки для ныряния, на ногах – ласты. Выражение лиц – сдержанно гордое, точно к пьедесталу почета приближаются, а походка из-за ласт нелепая, как у лягушек, ставших на задние лапы и высоко задирающих колени.

Народ реагировал по-разному: кто-то возмущался, кто-то смеялся.

– Как вам не стыдно голыми в декабре?

– А в мае можно?

– Эх, молодость!

– Чего только в Москве не увидишь!

– Мама, а почему дяденьки раздетые?

– Они балуются.

– Их накажут?

– Не помешало бы.

Неслась по вестибюлю дежурная по станции – тетка в форме, с маленькой красной шапочкой на голове, отчаянно дувшая в свисток, призывавшая милицию. Почему-то казалось, что свистела она радостно-энергично, как человек, скучающий на унылой работе.

– Привет, братишки! Мы приплыли!

Но приплыли только Ангел и Харя, не заметили, что потеряли Галю.

Он увидел девушку своей мечты. Ту самую, из летнего лагеря, только повзрослевшую, рванул к ней:

– Стойте! Подождите! Я вас давно ищу.

Девушка шарахнулась от Гали:

– Не подходи, дурак! Псих!

Сержант-милиционер бежал резвее дежурной красной шапочки, и приблизились они вместе.

– Что здесь происходит? Нарушаем общественный порядок? Хулиганим?

Милиционер спрашивал строго, но не без удовольствия. Он тоже был заскучавший.

Галина девушка стала пятиться, а потом бросилась бежать. Галя из-за ластов не мог ее преследовать и завопил:

– Харя утопился! Харя утопился! Ребята, держите ее, вон ту, в шубе!

– Там еще один, – сказала дежурная сержанту, – буянит.

– Разберемся, – ответил милиционер и ловко захватил бросившихся на зов голых хулиганов. – Стоять!

Ангел и Харя не поняли, почему паникует Галя, но ринулись на помощь, не задумываясь.

– Эй ты, Харя! – крикнул сержант, повернув голову. – Иди сюда!

– Извините, – вежливо сказал Харя, – но Харя – это я.

– Разберемся! Попрошу документы!

Студенты давились от смеха, но ринулись на защиту дружно и активно. Милиционеру представили пятнадцать студенческих билетов и несколько версий, объясняющих хулиганское поведение. Самой удачной версией оказалась репетиция на публике предстоящего выступления команды КВН, ее потом и придерживались, пока не были отпущены с миром и наставлениями больше не шалить в метрополитене, который есть транспортное средство повышенной опасности.

Одеваясь, Ангел и Харя спрашивали Галю, что ему взбрело и кто та девушка. Галя отнекивался, не хотел говорить. Он и потом хмурым видом портил вечеринку. Хотя и вызвал живой интерес у Лены с философского.

Есть такие женщины, которым больше, чем свое, нравится чужое: платье, прическа, собака, велосипед и даже жених. Что касается последнего, то это роковая ошибка. Завоевать мужчину, влюбленного в другую женщину, все равно что пытаться захватить воздушный замок. Лена прекрасно видела, что Галя рванул за девушкой, и потому Галя стал желанным.

После нескольких стаканов вина Галя смирился с жизнью. На прижимания Лены в медленном танце стал отвечать поглаживаниями по спине и поцелуями в шею. Лена так Лена.

Та нелепая встреча в метро всколыхнула Галины детские мечты, казалось, давно почившие. Имелась Лена, и отношения с ней быстро перешли в постельные. Однако Галя почему-то продолжал всматриваться в женские лица на улице, в транспорте, в кафе, в театре – искал. Глупо, конечно. Друзьям он рассказал при условии: «Не ржать!» – о своем порыве, о девочке Тане с косичками.

– Да ты романтик, – сказал Харя.

– Все мы романтики… с большой дороги, – хмыкнул Ангел.

– Не судьба, – проговорил Галя. – Да и хрен с ней. В смысле – с судьбой.

Ошибался. Судьба имелась, только она была насмешницей.

На Восьмое марта они собрались тесной компанией, вшестером: Галя с Леной, Ангел с Машей, Харя с Мариной. Девушки намекнули, что хотели бы в качестве подарка что-нибудь этакое, ведь вы затейники. Легко! В самом деле, не чахлые же букетики мимозы дарить.

Они нарядились не просто женщинами, а вульгарными бабищами – толстозадыми, с карикатурными бюстами. Подошли к делу творчески и много смеялись, сооружая костюмы, покупая парики, отыскивая по барахолкам наряды. Старушки, продававшие у рынка свой древний гардероб, не могли понять, зачем троим молодым, веселым ребятам старые платки, кофты, юбки и битая молью шаль-чернобурка. А уж три бюстгальтера седьмого размера! Ни в какие ворота! Старое барахло стоило копейки, гораздо дешевле, чем поролоновый матрас, который пошел на «бюсты» и «ягодицы», их примотали купленными в аптеке бинтами.

Харя выступал простой деревенской бабой в платке и фартуке поверх цветастой юбки. Ангел вырядился потасканной вокзальной шлюхой – рыжий парик, утрированно кричащий макияж. Галя был интеллигенткой с претензиями – шляпка с вуалью, на плечах драная лиса с острой мордочкой и стеклянными глазками. Его образ был самым потешным, потому что Галя отращивал усы и ни за какие коврижки не соглашался их сбрить.

Выступление имело оглушительный успех. За основу были взяты первые строфы известного произведения Пушкина «Сказка о царе Салтане»: «Три девицы под окном пряли поздно вечерком. “Кабы я была царица, – говорит одна девица…” – далее шли стихи собственного сочинения, без похабщины, но на грани фола.

Возбужденные успехом, выскочили на улицу покурить. Маринина мама, отъехавшая к подруге, настоятельно просила не дымить в квартире. Как будто это самое неприятное, что может случиться в молодежной компании. Не разгримировывались: бинты разматывать долго.

Галя сделал очередную затяжку и поперхнулся дымом. Мимо шла та самая девушка.

Надрывно кашляя, он загородил девушке путь:

– Постойте! Мне с вами надо…

– Что вам нужно, тетенька? – остановилась девушка и тут же испуганно ахнула: – О, ужас! Усы!

– Не пугайтесь! – сипел Галя. – Я на самом деле мужчина. Вот!

Он сунул руку за пазуху и попытался вырвать поролоновый бюст. Но Ангел, чтоб он сгорел, прибинтовал намертво. Своими действиями Галя еще больше испугал девушку. Она рванула в сторону, Галя за ней, она в другую сторону, Галя следом. Он хорошо играл в баскетбол.

– Я вас давно искал… Не то чтобы искал, но ждал, надеялся…

– Уйдите! Пустите меня! – Девушка замахнулась сумкой и огрела его.

– Спасибо! – почему-то поблагодарил Галя. – Минуту! Секунду! Меня зовут Галя, то есть Вася.

– Я буду кричать! Люди! На помощь! – заорала девушка.

– Ребята! – оглянулся к приятелям Галя. – Это она, та самая. Помогите!

Ангел и Харя шагнули вперед. В чем должна состоять их помощь, не представляли. Ангел встал слева от Гали, Харя справа, полностью отрезав путь к отступлению девушке.

– Вы помните меня? – бестолково спрашивал Галя. – В детском лагере? Таня! Вы же Таня?

– Откуда вы знаете мое имя?

– Из лагеря, девушка, – сказал Ангел. – Вместе срок по малолетке мотали.

– Что ж вы такая забывчивая, – попенял Харя.

– Заткнитесь! – гаркнул на них Галя. – Лагерь – не важно. Важно, что я вас нашел. Это мои друзья. Они тоже парни. Какой-то дурдом! – в сердцах воскликнул он. – Не бойтесь! Мы мирные. Это Ангел, а это Харя. Дьявол! Как вас зовут? Что вы молчите?

– Кирилл! – жеманно представилась бандерша.

– Максимка! – поклонилась в пояс толстотелая крестьянка.

– Идиоты! – таращилась на них девушка. – Вы! Я вас узнала. В метро. Извращенцы!

– Артиста всякий обидеть может, – притворно скуксился Ангел.

– Служенье музам – тяжкий крест, – вздохнул Харя.

– Да! Артисты! – воскликнул Галя. – Развивайте эту тему. Я мигом. Не отпускайте ее!

Он рванул в подъезд, вбежал в квартиру, принялся сдирать костюм и натягивать свою одежду.

– Ты куда? – спросила Лена. – Уходишь? Что-то случилось?

– Да, наконец случилось. Убегаю.

– Надолго?

– Если повезет, навсегда. Прости!

Брошенка Лена кусала губы и едва сдерживала слезы. После всего, что было, лишь торопливое «прости!». А ведь умная мама, рано заметившая ее страсть к чужому, неустанно, хоть и бесполезно твердила: «Чужое брать нельзя! Это всегда плохо кончается».

Таня выглядела спокойной и удирать не собиралась. Ангел и Харя заболтали ее качественно.

– Спасибо! – быстро поблагодарил Галя. – Все свободны. Пойдем! – приглашающе взял девушку за локоть.

Кто-то из артистов непонятно для Тани напутствовал:

– Геометрия и повторить пройденный материал!

Несколько минут они шли молча, потом девушка спросила:

– Куда мы идем?

– Не знаю, где вы живете. Я вас провожаю.

– Вы, правда, артисты?

– Ага, народные.

– В каком смысле?

– В том, что вышли мы все из народа.

– Дети семьи трудовой? Кстати, у вас ус отклеился.

– Да? – схватился за свои натуральные усы Галя.

При этом так напомнил Папанова из «Бриллиантовой руки», что Таня рассмеялась. Галя тоже расхохотался. Он жутко нервничал, а общий смех лучше многих слов, поступков и разговоров сблизил их. Будто две лодки, вихляющие, но идущие одним курсом, пришвартовались друг к другу и поплыли в совместное плавание.

– Я хотела сказать, – отсмеялась Таня, – что у тебя грим потек и размазался.

– Да? Сейчас. – Галя бросился к сугробу на обочине.

Это был мартовский сугроб – просевший, покрытый копотью – умирающий в воспоминаниях о холодной зиме. Галя разгребал верхушку сугроба, захватывал ладонями снег и тер лицо. Это был не снег, а почти град – круглые, размером с просо льдинки. И хорошо! Гале требовалось освежиться, успокоиться и обязательно – на первом свидании! – выказать себя в лучшем свете. Он с ужасом понимал, что лучшим светом не обладает. Он вообще заурядный дебил, ничтожество и олух. Разве может он заинтересовать такую прелестницу, как Таня!

Галя поднял лицо, повернулся к девушке. Галя, конечно, не плакал, но лицо было мокрым, красным и слегка поцарапанным.

Таня почему-то смутилась. Гале было невдомек, что никто и никогда на нее так не смотрел. Таня вообще не предполагала, что кто-то на кого-то может так смотреть. Таня принялась стягивать перчатки. Правая не поддавалась, Таня захватила средний палец зубами и сдернула перчатку. Левую так же – зубами. Потом одна рука нырнула в рукав другой, и на свет появился платочек.

– На, вытрись.

Все эти манипуляции, особенно одна рука, ищущая под рукавом шубки и кофточки платочек, показались Гале настолько трогательными и, черт побери, эротичными, что он едва не принялся снова умываться в сугробе. Во всех оставшихся редких сугробах.

– Хватит, уже все нормально, – протянула руку за платочком Таня.

– Нет, – помотал головой Галя и спрятал платочек в кармане. – Я его выстираю, накрахмалю и вышью гладью свою монограмму.

– Ты умеешь вышивать? – удивилась Таня.

– Для тебя? Научусь!

«Какая пошлость! – подумал Галя. – Сейчас она презрительно скривится и пошлет меня».

– Да? – польщенно улыбнулась Таня. – А что ты еще для меня можешь сделать?

– Дай подумать. Все девушки ждут рыцаря на белом коне. Можно устроить. Коня достать не проблема, приятель конюхом работает. Только, кажется, белой масти лошадей у них нет. Согласится ли покрасить коня? А костюм рыцаря вообще не проблема.

– Не вздумай! – испугалась Таня. – Еще не хватало, чтобы ты здесь гарцевал на крашеном коне.

– Как скажешь, – пожал плечами Галя и понял, что его шансы не такие уж блеклые.

Никакого приятеля конюха у него не имелось, он, Галя, из кожи бы вылез, но раздобыл коня и перекрасил.

Они вошли в Танин двор, она показала на дверь своего подъезда. Мол, я пришла, надо прощаться. Расстаться так быстро? Пришвартованные лодки потянулись на детскую площадку к скамейке. Заговорили о детском лагере. Таня не помнила Васю. Не знала, что он за нее дрался с конопатым рыжим Жиртрестом и шклявым Селедкой. Жиртреста и Селедку она помнила. Потом она спросила про его друзей, их странные клички. Галя рассказывал легко, свободно и долго. О друзьях он мог говорить бесконечно. Таня пожалела, что спросила. Ей было интересно про Галю и про его чувства к ней.

Танины мама и бабушка подсматривали из окна своей квартиры на третьем этаже, прилипли к окну. В комнате, понятно дело, свет не зажигали. Спорили, кто этот парень. Из соседских, школьных или, что предпочтительнее, из институтских. Таня училась в педагогическом. В сумерках не рассмотреть. Потом их стало волновать, будут ли целоваться. Не целовались, и совсем стемнело. Позвать из окна невозможно – в зиму рамы заклеены накрепко, морозы еще могут вернуться. Была послана младшая сестра Тани на прекращение кино, которого не увидеть.

– Тань! – выбежала из подъезда девчонка лет тринадцати. – Мама сказала, чтобы ты шла домой. Бабушка сказала, что отморозишь придатки. Тань, к кому придатки? А он кто? Из институтских?

Таня смутилась – была принцессой, а теперь ее выставили заурядной особой, ищущей кавалеров.

– Сгинь, мелкая!

Галя поднялся. У него была младшая сестра того же возраста, и он знал, как их нейтрализовать и сделать своими союзниками. Подкупить.

– Юная леди! Позвольте поблагодарить вас за то, что напомнили о времени приличия, – говорил и копался и кармане. Три рубля и мелочь. Трешка – это слишком, рубля бы хватило. Не будем жадничать. – Хватит за причинённые неудобства? – протянул он купюру и подмигнул девчонке.

Она взвизгнула и поскакала в дом. Как бы не передумал, или Танька не отобрала.

– Ты мне позвонишь? – спросила Таня.

Галя помотал головой и несколько минут наслаждался до умопомрачения счастливой властью. Потому что Таня не сумела скрыть острого разочарования.

– Не я тебе, а ты мне позвонишь. Я давно тебя ждал, искал. Объяснился тебе в любви и предложил руку и сердце, – тут он сообразил, что перегнул, и поправился. – Ты ведь поняла, что предложил?

Поклонился сдержанно-благородно, как в школьном спектакле по «Евгению Онегину», где играл мямлю Ленского. И пошел прочь.

– Вася! Вася! Галя! – крикнула ему вслед Таня. – Ты номера своего не оставил.

– Идиот. Дебил. Кретин, – вернулся Галя.

Таня протягивала шариковую ручку и свою ладошку.

– В тебе столько эротики, сексапильности, что я дурею, – пробормотал Галя, выводя на ее руке цифры.

«Сейчас врежет по морде», – подумал он.

– Я позвоню, – сказала Таня.

Спустя какое-то время – минуты, часы или столетия – он задался вопросом, где, собственно, находится. Район Текстильщиков. Пересчитал наличность. На метро хватит, а на электричку до Реутова недостает. Можно вернуться старым путем – к ребятам: занять денег, выпить, согреться или, напротив, остудиться. Там Лена. Да вообще никого не хочется видеть. Кроме Тани. Закружила последняя в этом году метель. Злая, со снежинками-колючками, как в сугробе. Добираясь на попутках до дома, окоченел так, что внутренности примерзли к позвоночнику.

7

Галя с Таней поженились через три года. У Гали заболела и тяжело умирала от рака мама. Какие уж тут свадьбы. Это время запомнилось ему как дьявольская круговерть счастья и подлости. Счастья – потому что была Таня. Подлости – потому что невольно ждал, когда прекратятся кошмарные страдания иссохшей, превратившейся в скелет мамы, а закончиться они могли только ее смертью. Получается – желал смерти любимой маме. Говорят, что жизнь – это чередование черных и светлых полос. Неправда. Это клубок из них.

Через год после свадьбы у Гали родился сын, на три месяца младше сына Ангела. Харя насмешливо называл их «отцы». Он считал брак законным способом в условиях советского строя заниматься сексом. Массовым явлением, потому что к окончанию институтов две трети их ровесников были женаты.

Ангел и Галя, сбегая от докучливого семейного быта к Харе, пили пиво и смотрели по видеомагнитофону американские фильмы, в которых молодые пары жили отдельно от родителей по нескольку лет. Потом он вдруг делал ей предложение руки и сердца, она визжала радостно, и они отправлялись в церковь. С точки зрения Гали и Ангела, это был полный бред и загнивание капиталистического общества с его безнравственной моралью. Когда Харя вякнул (и прозорливо!), что так будут жить их дети, в ответ услышал, что он агент империализма.

Домашняя обстановка у Ангела была терпимее, чем у Гали. Ангел тренировался, ездил на сборы и соревнования, возвращался с подарками, делал «козу» сыну и гулял с коляской. Галя, женившись и переехав к Тане, попал в женское царство, которое лелеяло и баловало его как наследного принца. После рождения наследника принца низвергли до слуги-холопа с «подай, принеси, сбегай, купи». Таня, ее мама, бабушка и отчасти сестра были чадолюбивы до крайности. Они истово служили младенцу, к вечеру падали от усталости, чтобы ночью еще пять раз проверить его.

Галя, Таня и сын спали в отдельной комнате, Галя как-то не выдержал и окрысился на бабушку, которая пришла внучека проверить: дышит ли, с вечера, кажется, насморк был.

– Вы хоть стучитесь!

Ему приходилось словами и ласками успокаивать жену, которая пугала его «синдромом внезапной смерти младенцев» и сама от этого синдрома ополоумела. Только собрался заняться хорошим ночным делом, как – здрасте! – теща, а потом еще прабабушка приковыляет: «Танюша, ты покормить не забыла?» Не будь он затаенно оскорблен вечными – завуалированными и открытыми – упреками и придирками, то порассуждал бы на тему, как легко женщины возводят кумиров и еще легче низводят.

Но Гале было не до праздных теорий. Когда бабушка вынюхивает бутылочки из детской молочной кухни, куда он бегал в семь утра, – не подсунули ли несвежий кефирчик. Когда он вызвался отутюжить пеленки-распашонки (предварительно кипяченные в баке на плите, выстиранные и в трех – обязательно в трех! – водах выполосканные) и все по очереди: Таня, ее сестра, бабушка и тёща – подошли с вопросом: с двух ли сторон он гладит?

Когда Таня, уже увлекшаяся психологией, сказала ему понуро:

– Я, конечно, переживу, что ты очень переменился, больше не дурачишься, не веселишь меня. Пусть. Но, Вася! Я боюсь, что ты не любишь нашего ребенка, переносишь на него свое негативное отношение ко мне и моим близким!

Ему хотелось послать всю эту бабскую камарилью цензурно, но подальше.

Галя, конечно, сдержался и развернуто пояснил:

– Во-первых, я не придворный шут, чтобы по щелчку пальцев паясничать. Во-вторых, я люблю своего сына! Особенно когда к нему удается пробиться через ваш женский заслон. Еще претензии? Знаешь, было бы проще, подавай вы их мне в письменном виде за завтраком или ужином, пункт первый, второй, третий.

Таня заплакала. Галя обнял ее. Понимал, что ей тяжело, плохо, страшно – располнела, кожа испортилась и зубы кариесом побило, устает как проклятая и до ужаса боится синдрома внезапной смерти младенцев, муж разлюбил или начинает остывать, мама с бабушкой ею заруководили до отупения.

– Давай все бросим, – предложил Галя, – и рванем в Реутово к Харе?

– Давай, – согласилась Таня, а потом насупилась обиженно. – Кого бросим? Сына?

Выход подсказал врач «Скорой помощи», вызванной из-за паники женщин. У мальчика появилась сыпь. «Не корь, не ветрянка, не краснуха, – успокоил молодой врач, – обычный диатез».

Выписывая рецепт, он подмигнул Гале и тихо проговорил:

– У меня тоже недавно ребенок родился. Беру все ночные дежурства, днем законно отсыпаюсь. Иначе – кранты.

Харя подрабатывал ночным дежурным в публичной библиотеке и составил Гале протекцию в биологический музей. Приятель Хари, прежде там работавший, погорел на том, что во время ночной пьянки (названной администратором музея оргией) был поврежден скелет динозавра. Хорошо, что камер наблюдения тогда не имелось и администратор не видела, что пьяные девицы вытворяют с другими экспонатами. Харя поручился за Галю: студент Бауманки, непьющий, негулящий, семейный, у новорожденного ребенка дерматит неясной этиологии, требуется дорогостоящее лечение. Диатез у сына Гали давно прошел – как только уличили бабушку, что сыплет сахару без меры в кефирчик, но администратор прониклась, дала телефон засекреченного волшебника-гомеопата, к которому очередь на полгода вперед и надо сказать, что от Розы Иосифовны.

Галя не подвел: оргий не устраивал и утром, сдавая дежурство, был трезв. Для него это было хорошее время. Разобраться в себе, передохнуть, отвлечься, настроиться на будущее. Он написал научное обоснование проекта аппарата ультразвуковой терапии и сделал чертеж самого аппарата. Ему предложили поступать в аспирантуру. Отказался по материальным соображениям. Сейчас стипендия сорок рублей, плюс зарплата сторожа шестьдесят (дома сразу зауважали). Аспирантская стипендия девяносто рублей, и пусть останется зарплата сторожа – итого сто пятьдесят. Если он распределится в профильное НИИ, то будет получать сто восемьдесят. Тридцать рублей – это для семейного мужика сумма. Цена отказа от мечты.

Ангел и Харя, когда слышали, что СССР впереди планеты всей по балету и космосу, обязательно добавляли: «И по физиотерапии! У нас такие наработки, что тридцать лет нас не догнать!» Галя им много рассказывал.

Он трудился в своем НИИ не до последнего, не до полного распада в девяностых годах. Его десятилетняя работа в НИИ (молодость, зрелость, азарт, вдохновение, патенты, премии) – как симфония, исполняемая вначале слаженным оркестром, потом в нем стали халтурить, потому что инструменты износились и новых не поступало, потом музыкантам перестали платить, и многие удрали, остались только нищие, заедаемые в семьях, наивные энтузиасты. Умер «дирижер» – их руководитель, основоположник большого направления, инженер и ученый мирового калибра. По официальной версии, умер от инфаркта, по слухам, покончил жизнь самоубийством.

Галя не стал дожидаться, когда, вслед за директором, похоронят институт. Устроился в иностранную фирму, торгующую медицинским оборудованием. Благосостояние его семьи резко улучшилось. Стали хорошо питаться, одеваться, ездить на заграничные курорты, купили современную машину и большую квартиру. Он не приспосабливался и не халтурил на работе, у него была слава специалиста, который не втемяшит далекой областной поликлинике негодный томограф и не позарится на большой откат. «У Василия Юрьевича, – говорили о нем, – безоткатное производство». И все-таки была разница. Честно продавать или азартно созидать.

Таня все понимала. Ценила. Была благодарна. Она была замечательным спутником жизни, другом, с которым в разведку. Но с тем, с кем в разведку, подчас бывает нелегко в тылу.

Несколько раз Галя ночь-в-полночь звонил Харе:

– Ты один? Я к тебе приеду переночевать или пожить?

Ни разу не приехал.

Харя потом говорил:

– Ты меня продинамил. Я, между прочим, выпроводил даму, которая чистые сливки.

– Взбитые? – хмыкнул Галя.

– С сахаром.

– Извини. Хотел дезертировать. Удержался.

– Из курса марксизма помнишь про базис и надстройку? – спросил Харя. – Любовь – это базис. Строительство семьи— это надстройка, которая имеет мало общего с романтическими отношениями. Кто-то умеет ее возводить, а кто-то неспособен. Слабак.

Харя хорошо знал про тех, кто хочет и может строить, и, спасибо его папе, про слабаков. С точки зрения Гали, друг напрасно записывал себя в наследственные слабаки. Узнать себя можно только в процессе, а не заочно.

У Хари не было практической цели сохранить Галину семью. Харя рассуждал без задней мысли, без хитроумной политики. Однако именно его рассуждения стали для Гали внутренней самооценкой: слабак ли я? Да и Таня, по большому счету, была замечательной и, что важнее, родной – роднее всех родных. Но… Все, что после «но», Галя никогда ни с кем не обсуждал.

Уход из НИИ, новая работа совпали с рождением дочери Гали и Тани. Не календарно совпали. Когда Галя освоился в новых обстоятельствах, дочери было два годика. Он приходил домой, навстречу ему несся визжащий смерч, Галя приседал, смерч запрыгивал ему на шею.

– Папа! Ты фиволетовый!

– Почему я фиолетовый?

– Птмушта я цвита с мамой учила!

Правильно говорится, что, когда Бог закрывает двери, он открывает окно. Только никогда не знаешь, куда это окно, что за ним.

Галя предположить не мог, что дочь может быть взрывом, распахнувшим окно в неведомые, неподозреваемые в себе самом чувства: медового умиления, безответственной нирваны и расслабляющей благости.

Перед рождением дочери (УЗИ показало пол зародыша) жена предложила назвать дочь Октябриной.

– Нет! – Галя решительно помотал головой. – Имена из календаря мне решительно не нравятся. Все эти Февралины и Декабрины.

– Нет таких имен, – рассмеялась Таня. – Октябрина, Майя…

– Мою дочь будут звать Татьяна. Только Таня! Как ты. Тань много не бывает. Таня Большая и Таня Маленькая. Тань-Танька.

Уже не было бабушки-тёщи, и Танина сестра жила своей отдельной, насыщенной жизнью. Галя хотел сделать приятное жене, которая сначала была поражена своей беременности, потом пребывала в ужасе от того, что снова нужно это пройти, потом утешилась: теперь есть памперсы, микробы на девяносто процентов полезны, и пусть все будет как будет, а остальные пусть сдохнут от зависти.

Когда она сказала совершенно ей не свойственное и смелое: «Пусть сдохнут от зависти», – Галя подумал, понял, почувствовал, что очень любит жену.

Старший сын Гали и Тани, почти подросток, не ревновал к мелкой сестре. Мама перестала делать из него вундеркинда, а папа ему говорил: «Надо – спроси. Не спросишь, значит, не доверяешь». Он спрашивал иногда, папа интересно и внятно отвечал, но, бывало, зависал: «С ходу не отвечу. Давай разбираться». Два раза в жизни отец его выдрал – ремнем и за дело.

Третий раз, когда ему было четырнадцать и он перегнал папу по росту, и повод для наказания имелся основательный (курил с пацанами «травку»), отец сказал:

– Думаешь, не справлюсь с тобой? Легко! Я тебе физиономию так разукрашу, что места живого не останется! Снимай штаны добровольно, на заднице не видно будет.

Таня кудахтала рядом, мол, это не педагогично. Она предпочитала нудные длительные нравоучительные беседы.

– Заткнись! – бросил ей Галя. – А то и сама без штанов окажешься. Ну! – гневно потребовал от сына.

Тот спустил джинсы и трусы. Отец не стал бить. Сел в кресло, положил ремень на колени и взял газету, а ему велел ходить вокруг стола. Полуголым, как идиоту. Все слова о вреде наркотиков были давно сказаны, осталось усвоить, что только идиот может пропустить их мимо ушей.

Потом, спустя несколько месяцев, сын скажет:

– Пап, ты у меня мировой мужик!

– Я тебе не мужик. Я тебе отец.

– Вот интересно, а Тань-Таньку, когда подрастет, ты тоже будешь ремнем воспитывать?

Сын насладился беспомощной растерянностью, которая отразилась на отцовском лице.

8

Ангел никогда не бил сыновей. Боялся не рассчитать силу, в гневе он ее плохо контролировал и крушил все подряд. Однажды поднял сорокалитровый аквариум и хряпнул о пол. Рыбки трепыхались в луже с осколками стекла.

Катя схватила мужа за руки:

– Кирюша! Ангел! Только хрусталь не трогай, я за ним две недели в очереди отмечалась. Они больше не будут! Шалопаи! Говорите, что больше не будете!

Ангел обожал воспитывать сыновей на примере своих друзей Хари и Гали. Смысл его речей заключался в том, что деньги очень нужны, настоящий мужик должен их зарабатывать в большом количестве, но счастье не в деньгах.

– Вот, например, дядя Галя, в смысле – дядя Вася. Как-то ваша мама заболела по-женски и у нее разламывалась спина. Я позвонил Гале, мол, ты с медициной связан, выручай, найди специалистов. И что он мне отвечает? Он спрашивает, есть ли у меня электробритва. Далее приезжает. На оголенную спину вашей мамы накладывает тряпочки, смоченные в каком-то лекарстве, сверху металлические пластинки и водит по пластинкам вибрирующей электробритвой.

– Десять дней приезжал, – подтвердила мама. – Как рукой все сняло.

– О чем это говорит? – спрашивал Ангел. – Во-первых, что после балета и космоса наша страна самая первая в физиотерапии. А во-вторых, что Галя в ней полнейший гений. Мог бы озолотиться, но не желает. Далее возьмем Харю, в смысле – дядю Максима. Он вообще философ и политолог, то есть философский политолог и политический философ в одном флаконе. Захотел бы, сидел нога на ногу, трубку покуривал, а президенты к нему на согнутых, с чашкой кофе: «Скажите, пожалуйста, уважаемый, Максим Эдуардович, как нам победить мировой империализм и гонку вооружения?»

– А чего он для страны не постарается? – логично спросил старший сын.

Ответ у Ангела имелся. Из Достоевского в пересказе Хари.

– А потому, – поднял палец отец, – что мой друг занят проблемами не вечными, а предвекочными. Не доходит? Это как чинить и чинить старую колымагу или конструировать новый автомобиль.

К сути нравоучений Ангела сыновья относились без доверия. Отец любил преувеличить, перегнуть, приврать. Однако, не подозревая, он научил более важному – умению искренне радоваться чужим успехам. И тому, что можно любить друзей. Отец именно ЛЮБИЛ дядю Васю и дядю Максима – другого слова не подберешь. Его лицо светилось гордостью, когда рассказывал о них, а когда встречались, становился дурашливым, веселым, щедрым. Можно было запросто выпросить денег на мороженое или жвачки. Его любовь была взаимной, хотя дядя Вася и дядя Максим не тряслись, как отец. И еще, чувствовали мальчики, дядя Максим и дядя Вася имели над отцом власть. Самый большой и сильный, отец оставался на роли неразумного младшего брата, которого следует опекать. Эта власть была бы для них обидной, если бы не была для них же выгодной. Они давно мечтали о собаках, обязательно двух, каждому свою. Родители не соглашались, то есть один пес – еще куда ни шло, а псарня – «даже не мечтайте».

В один счастливый день дядя Максим и дядя Вася приехали со щенками: овчарка для старшего и лабрадор для младшего. Как они мечтали. Мама, хотя и очаровалась щенками, поддержала протестующего отца: мы соглашались только на одну собаку.

– Да и пожалуйста! – сказал дядя Вася.

– Которого с собакой забираем? – насмешливо спросил дядя Максим. – Старшего или младшего?

– Разбежались, – буркнул отец.

Когда мальчики подросли и половой вопрос встал на повестке дня, Ангелу опять-таки пригодился опыт друзей, подкорректированный в нужном аспекте.

– Все женщины любят романтику, – учил Ангел, – даже когда они еще девочки и девушки. Знаете, как дядя Вася завоевал тетю Таню?

Далее последовал рассказ про метро, ласты, как нарядились тетками. Художественное преувеличение – якобы искали для друга лошадь, чтобы перекрасить.

– Какой вывод? – риторически спрашивал Ангел. – Сопли не жевать, а романтизировать изо всех сил. Следующий вопрос: как понять, твоя это девушка, подходит тебе или нет. Тут переходим к дяде Максиму.

Исторически достоверно разговор был следующим:

– Как тебе удается легко расставаться с девушками? Почему ты их бросаешь? – Галя и Ангел спросили у Хари, которому отчаянно завидовали.

Харя описал процесс:

– Сажаю девушку себе на колени, а сам приземляюсь на стул напротив.

– Чего-о? – не понял Ангел.

– Он хочет сказать, – пояснил Галя, – что смотрит на себя со стороны.

– Со стороны в этот момент мы все одинаковые, – буркнул Ангел и тут же хохотнул. – Помните, как в станице, в камышах подглядывали?

– И что дальше? – спросил Галя Харю, отмахнувшись от Ангела.

– Собственно и все. Камышей много, и они занимают большую площадь.

– А ты один?

– Весь из себя исключительный?

– Это вы сказали, – пожал плечами Харя.

В пересказе Ангела наука жизни на примере Хари выглядела несколько иначе:

– Надо посадить девушку себе на колени, а самому сесть напротив.

– Чего? – не понял старший сын.

– Как это? – спросил младший, который очень любил дядю Макса и пользовался его особым расположением.

– Фигурально! Как бы со стороны глядя, вы должны понять, хотите ли вы от этой девушки детей. Если хотите, то она вам подходит, и можно жениться.

Мальчики про детей, женитьбу думать не думали. Их желания были проще, приземленнее и очень уж порой нестерпимы. Они подумали, что папа со своими очередными моралями дует не в ту дуду. Не спросили: «Что ж дядя Максим? Сажал, сажал на колени и никого не выбрал?» Если бы спросили, отец еще три часа бы распинался. Они покивали, изображая понятливость, и выбросили его наставления из головы.

Что-то осталось. Спустя много лет, они не вспомнят – придет из недр, как глубоко личное чувство: я женюсь на этой девушке, потому что хочу от нее детей.

Тань-Таньке было пять лет – самый потешный, душещипательно-умилительный, веселый возраст, когда Таня Большая, поднаторевшая в психологии, завела разговор с Галей.

– Твои отношения с дочерью. Возможно, наличествуют тревожные симптомы. Педофилия как извращение распространена более, чем известно из открытых источников. Давно описана сексуальная тяга отца к дочери…

Он не ударил ее, потому что закаменел. Сколько на нее, бывало, злился, но так – до затмения перед глазами, до желания вмазать по гладкой морде, в губы, накрашенные розовой помадой, – не бывало. Закаменел от ненависти? разочарования? отвращения?

Галя медленно встал, достал телефон и позвонил Харе. В прихожей снял домашние тапки, переобулся в ботинки, натянул куртку. Все – медленно. Если медленно, то можно контролировать желание убить ее.

– Вася! Прости! – бросилась ему на грудь жена.

Впечатала в стенку, на которой висело зеркало. Зеркало упало на пол со звуком, напоминающим дребезжание оконного стекла, когда мимо дома проезжает тяжелый транспорт. Зеркало словно раздумывало: раскалываться ему на мелкие кусочки или удержаться. Не треснуло.

– Вася! Я дура! Редкая, уникальная, круглая. Вася, как ты мог на мне жениться? Ты же особенный! Единственный в мире! Вася, у нас есть водка. Пойдем, – потянула его на кухню. – Я больше никогда в жизни! Как ты мог на мне, дуре, жениться? – повторяла Таня.

Он сидел за столом в зимней куртке, в шапке, в ботинках на меху. Пил водку и смотрел на свою плачущую жену. Круглую дуру. Редкую. Безмозглую. Придушить бы. Чтобы не подкладывала мины под надстройку. Сама подкладывала, сама разминировала. Что ему оставалось? Только любить.

В детстве они почти не расставались. Вместе в школе, после уроков, в выходные, на каникулах. Поступив в разные вузы, виделись реже, но все-таки часто. Когда Ангел и Галя женились, родились дети, встречи стали редкими – на семейные или государственные праздники-застолья. И дальше с возрастом все реже и реже. Семейное общение питается дружбой женщин, а Катя и Таня взаимного притяжения не испытывали, хорошо относились друг к другу, и только. Кроме того, женщины ревновали. Невольно. По своей природе они будут ревновать избранника ко всему, что он любит (словно крадет от любви к ней), будь то друзья, футбол, рыбалка или коллекционирование марок. На семейных торжествах у Ангела и Гали Харя держался культурно, но томился. У Ангела – от обсуждения детских болезней и цен в магазинах. У Гали – от культурно-интеллигентных разговоров с коллегами Гали и Тани. Тех, с кем было интересно общаться Харе, Ангел и Галя несколько раз видели и нашли их полнейшими занудами. После сорока лет две семьи и одинокий Харя встречались за столом только по юбилейным датам. Втроем собирались один-два раза в год. Харя называл эти встречи «командировками на свободу». Чаще не получалось, да и не требовалось. Чтобы праздник был в удовольствие, он должен случаться редко, а каждый месяц праздник – это повинность и слишком много выпивки. Старая дружба – как дом детства: в нем давно не живут, но трепетно любят.

9

Ангел подхватил друзей у метро «Новокосино», где они исполнили заезженную интермедию «Мой милый Галя – мой дорогой Ангел – вот и наш Харя». Не на потеху публике, как в молодости, а от радостного возбуждения и как дань чудачествам юности.

Галя и Харя сидели на пассажирских сиденьях сзади. Ангел одной рукой вел машину, другой достал из сумки-холодильника на переднем сиденье банки с пивом и передал назад.

– Вы, конечно, не станете пить в семь утра. Как настоящие друзья не будете дразнить водителя.

– Ага, – сказал Галя, щелкая петелькой и открывая банку, – мы их просто в ручках погреем.

Харя щелкнул следом:

– Понюхаем и поцелуем.

– Ты всегда такой был, – улыбался Ангел. – Сначала нюхал, а потом целовал.

– А ты целовал, а потом принюхивался?

– Фу, мальчики! – рыгнул Галя после большого глотка. – Какие пошлости!

– Не вышел из образа, – констатировал Ангел. – Харя, мне показалось или у него губы накрашены?

– И брови выщипаны. Как я, оказывается, по вам соскучился, – сказал Харя.

– По-вам-по-вам-по-вам, – пропел Ангел. – Едем ко мне на дачу, я уже говорил по телефону, повторяю для бестолковых. Пять лет назад купил, а вы еще у меня не были. Место райское, уединенное.

– Милый, – пропищал Галя, – там шалаш, что ли?

– Место называется Тещин Язык, – проигнорировал вопрос Ангел.

– Который до Киева доведет? – спросил Галя.

– Харя, заткни его! История такая. В незапамятные времена в деревне один старший сын делился с отцом. Горячо делился и папашу топором немножко убил. Под суд отдавать не стали, батюшку по-тихому в огороде закопали, а сын отселился на Язык – это в петле, что делает река. Построил дом и все как водится. Потом на старости лет его загрыз страшный грех, и он ударился в религию, в смысле сектантства. Трое баптистов, трясунов или десятников…

– Пятидесятников? – поправил Харя.

– В общем, хлыстов, – продолжил Ангел. – Поставили там еще три избы. Итого нас всего четыре. Кроме меня, старики-аборигены, милая девушка Дуня, ее родители умерли, и четвертый дом недавно купили москвичи. Бизнесмены, но порядочные люди. Приезжают редко. Как это бывает: купят дачу, а на ней-то вкалывать надо, вот и не кажут носа. Дуня тоже редко бывает. Мы с Петровичем только и хозяйствуем.

– У тебя проснулась тяга к земле? – спросил Галя.

– Еще какая! Готовлю базу к пенсии. Тогда уж заведу кабанчиков, курочек, может, и козочку, сад уже обновил, огород распахал.

– Кабанчиков он заведет, – хмыкнул Галя.

– Козочку с курочками, – поддакнул Харя. – Ангел, картошка стоит тридцать пять рублей килограмм, проезд в метро – пятьдесят.

– Харя, ты картошку покупаешь? – удивился Галя.

– И в метро ездишь? – подхватил Ангел.

– Ничто человеческое. Я простой одинокий гражданин. Ангел, продуктов в магазине завались, на хрен тебе в навозе ковыряться?

– Для удовольствия жизни. Внуков будут на лето привозить, а у нас все свое и свеженькое.

– Дедушка, дедушка, – подражая детскому голосу, пропищал Галя, – убей вот ту курочку, бабушка из нее супчик сварит.

– Да, – согласился Харя, – я хочу посмотреть, как Катя откармливает свинку, а потом ее кушает в виде сала и холодца.

– Вы ничего не понимаете, – отмахнулся Ангел. – Еще о пасеке подумываю. Столярничать буду. Может, до речки дорогу расчищу, там пляж сделаем. Персональный. Когда объявили, что пенсионный возраст увеличили, я в телевизор чуть бутылкой не запустил, Катя удержала.

– В президента бутылкой? – помотал головой с притворным осуждением Харя.

– Вы-то сами как живете? – спросил Ангел. – Харя, как здоровье Валерии Валерьяновны?

– Читает, – ответил Харя. – Теперь в электронной книге, там можно выставить аршинные буквы, по три предложения на странице. Литературные вкусы мамы изменились в сторону невзыскательности. Она предпочитает любовное фэнтези. Лексика и стиль проще простого, сюжеты предсказуемы. Словом, сказки они и есть сказки. Драконы, орки, гномы, оборотни, принцы, маги, ведьмаки, королевства, где честные бедные девушки становятся принцессами, а битые жизнью рыцари с мерзким характером, благодаря великой любви, превращаются в ласковых котят.

– Говорит со знанием дела, – отметил Ангел.

– Сам, наверное, проглатывает, прежде чем маме в электронку закачать, – согласился Галя.

– Сколько лет Валерии Валерьяновне? – спросил Ангел.

И его и Гали родители умерли. Валерию Валерьяновну они давно не видели, но важно было, что жива – единственная мама на троих.

– Восемьдесят шесть, – ответил Харя.

– Болеет? – вздохнул Ангел.

– Наверное.

– Что значит «наверное»? – возмутился Галя.

– Вы ведь ее знаете, никогда не жалуется. На обследование в клинику ее на аркане не вытащить. Приходят врачи, она их заболтает, очарует, рецепты забыли бы выписать, если бы не Маша.

– Кто у нас Маша? – заинтересовался Ангел, как и Галя, предположив, что у Хари завелась постоянная женщина.

– Ухаживает за мамой, живет с ней. Очень добрая, чистоплотная, спокойная, отзывчивая – клад, а не женщина.

Харя рассказал, что Маша с Украины, тридцать лет проработала педагогом в интернате для слепоглухих детей. Интернат закрыли. Где теперь эти слепые и глухие детишки? Маша подалась на заработки в Москву, как тысячи ей подобных.

Заговорили о положении на Украине, в других бывших советских республиках, перешли к международной обстановке. Ничто не внушало оптимизма: ни ситуация в ближайшем зарубежье, ни отношения с Америкой и Евросоюзом.

– Иногда мне кажется, – мрачно пророчествовал Галя, – что дело идет к войне.

– Встряска нужна, – согласился Харя, – мирового масштаба. Желательно не война, потому что в ней победителей не будет. А что-нибудь вроде…

– Нашествия инопланетян? – предположил Галя. – Или пандемия чумы?

– Пандемия реальнее, – сказал Харя.

– Чтоб у вас языки отвалились! – ругнулся Ангел и тут же стал планировать: – Может, поле картохи посадить? Или бункер выкопать, продуктами запастись? У меня ж семья: с детьми, невестками и внуками одиннадцать голов. Астрологи говорят, что в следующем, 2020 году мир ждут катаклизмы.

– С каких пор ты стал верить астрологам? – насмешливо спросил Галя.

Харя не дал Ангелу ответить:

– Данный землевладелец, а называя вещи своими именами, кулак, скоро шаманов с бубнами будет приглашать, чтобы помидоры колосились.

– Смейтесь, смейтесь! – Ангел ничуть не обиделся. – Катя говорит, что астрология – это древнейшая из наук и первейшая из профессий.

– Первая все-таки другая, – не согласился Харя.

– Какая же? – просил Ангел.

– Проституция.

Машина въехала на участок. Разгрузились, потом Ангел показывал владения и рассказывал, где и что собирается построить, перестроить, посадить, прорыть, усовершенствовать. Пока из новостроек имелись уличный туалет и беседка – основательные, крепкие, без архитектурных излишеств и дизайнерских ухищрений.

– Как у Собакевича, – сказал Харя и пояснил, чтобы Ангел не обиделся: – Это герой поэмы Гоголя «Мертвые души».

– Друг мой, – отечески похлопал его по плечу Ангел, – поэт – это Пушкин, а Гоголь – это проза. Вернемся к прозе жизни, потому как мы души живые, а не мертвые. Первым делом накроем на стол, тяпнем по рюмочке под сальцо и маринованные огурчики. Катя так маринует, так маринует! Но! Я ей не дал мясо мариновать. Сами, сами, своими ручками. Закусим, возьмемся за мясо для шашлычков.

Они накрывали на стол в беседке. Стол был таких размеров, что Галя спросил, не на свадьбу ли строился? Ангел в очередной раз напомнил, что «у него ж семья». Он бегал в дом за посудой и банками с консервами, вскрывал пластиковые контейнеры с салатами, приготовленными Катей, принимался резать сало и передавал эту работу Гале, мчался в дом за компотом и вручал Харе консервный нож с требованием вскрыть все банки. Все они не съели бы и за неделю.

Наконец сели.

– Что вы делаете?! – завопил Ангел.

Галя и Харя открывали привезенные ими бутылки коньяка.

– Надо водку! Я еще неделю назад весь морозильник забил.

И снова побежал в дом.

Наконец разлили.

– Хрен! – Ангел не дал сказать тост Гале. – Я сделал чумовой хрен. Молол и плакал, обливался слезами. Сейчас принесу.

– Сядь! – хором гаркнули Галя и Харя.

– И скатёрочку не подстелили, – продолжал Ангел. – Не культурно. Я быстренько.

– Изверг, дай выпить! Харя, держи его! Так! Быстро! За нас! Поехали! – скомандовал Галя.

Чокнулись, выпили. Ангел пригасил активность, жевал бутерброд с салом и мямлил, что забыл ложки для салатов, опять-таки скатёрочка. Катя про скатёрочку три раза напомнила. Ему ответили, что вилками достанут, а скатёрочка после третьей.

После второй Харя уставился мимо их голов на дорожку от калитки. Ангел и Галя оглянулись. По дорожке шла девушка. В джинсах и свободной расстегнутой рубашке навыпуск с закатанными рукавами. Под рубашкой была майка с какой-то надписью на английском. Девушка была красивой и стройной, хотелось прочитать, что у нее там, на высокой груди написано.

– Дунечка! Здравствуй! – приветствовал ее Ангел.

– Добрый день! Простите, я, кажется, не вовремя.

Она увидела гостей, смущенно улыбнулась, задержалась взглядом на Харе. Взгляд почему-то был слегка испуганным.

– Присаживайся, – гостеприимно пригласил Ангел. – Выпьешь с нами? Мои друзья. Выдающиеся люди. Но едят без скатёрочки, как бомжи.

– Спасибо! Я на минутку. Хотела спросить, не возьмете ли яблоки? Их столько! Не знаю, что делать. Жалко выбрасывать.

– Беру! – махнул рукой Ангел. – Сейчас по третьей, и берем.

– Захватите тачку, или две тачки, или три. Всего доброго!

Она повернулась и пошла к калитке, напоследок бросив на Харю быстрый и снова испуганный взгляд.

«Не придут, – думала на обратном пути Дуня. – Будут выпивать и забудут». Урожай яблок был рекордным. Следующие два-три года яблони будут отдыхать. В урожайные годы бабушка и мама сушили яблоки и складывали их в наволочки, как-то насушили пять наволочек. Яблоки чистили от кожуры, специальным ножиком с круглым кончиком вырезали сердцевину, потом шинковали, получались как баранки – вкусные, мягкие, пахнущие летом. Читаешь книгу и ешь яблоки – сладкое воспоминание детства. У Дуни нет времени чистить яблоки, сушить на печи, проверяя степень готовности, чтоб не пересохли – не угрызть, и не испортились – недосушенные. Варенья, компоты ей, одной-то, тоже ни к чему.

Со Степаном они еще не разъехались, но уже разошлись. Он не оставлял попыток вернуть Дуню. Даже смилостивился: если Дуня хочет ребенка, пусть рожает. Она чуть не ляпнула: «От тебя не хочу». Уже заговорила, на ходу перестроила ответ: «От тебя я хочу единственного: оставь меня в покое». Совершенно правильно говорил Виктор Сергеевич, что легких и простых разводов не бывает. Только не уточнял, что львиная доля страданий достается одному из бывших супругов. Казалось бы, страдающая сторона – Степан, коль Дуня инициатор разрыва. Однако Степан не выглядел несчастным. Подумаешь, был один штамп в паспорте, поставили другой. Они просто разошлись по комнатам, по разным постелям. Остальное не изменилось: «Дуня, что у нас на ужин? Дуня, ты постирала белье? Дуня, посмотрим сериал, который хвалят?» Отсутствие секса муж воспринимал как ее временную блажь, проявлял насмешливую снисходительность, от которой Дуню тошнило. Такой понятливый и участливый, а носки ему чистые утром подавай.

Ее брак вроде бы точно подходил к формулировке: любовь была без радости, разлука будет без печали. Но вмешивался вечный проклятый квартирный вопрос. Степан говорил, что ему некуда деваться, не отправляться же в дедову квартиру, которая сдается под хостел, договор еще не закончился, потребуется ремонт и много-много других противных хлопот.

– Что же мне делать? – спрашивала Дуня. – Квартиру снимать?

– Как пожелаешь. Ты это затеяла.

Степан все больше напоминал домашнее животное, еще недавно ласковое и веселое. У животного стали забирать миску и коврик, показывать на дверь. Животное показало зубы и зарычало. Пока еще тихо рычало, но дальше как себя поведет?

Уйти из дома, в котором прожила всю жизнь, снимать квартиру, на которую у нее и денег-то нет, – это какая-то извращенная доброта, проще говоря, бесхребетность. Дуня мысленно строила планы один другого нелепее. Она собирает вещи Степана, отдает их соседке, меняет замок входной двери, сама удирает на несколько дней пожить к подруге. Она ставит Степану ультиматум: не съедешь – вызываю полицию, ты здесь не прописан, ты мне никто и вообще пытался изнасиловать. В первом случае Степан вызовет слесаря, откроет дверь, вернет вещи и заживет как прежде. Во втором случае он найдет общий язык с представителями правопорядка (тоже мужиками), еще и Дуню заставит против себя свидетельствовать. Разве невинный поцелуй руки или в щёчку можно квалифицировать как попытку изнасилования? Тупик. Думала, что обретет свободу, а получила коммуналку с нелицеприятным соседом.

Отпуск Дуня провела в экспедиции на Псковщине. У нее почти закрутился роман с руководителем группы, шестидесятилетним профессором, но к нему приехали немолодая жена и сын – Дунин ровесник. Поэтому, увидев в беседке Кирилла Сергеевича – очень интересного мужчину преклонных лет, Дуня своему интересу к нему испугалась. Настораживающая тенденция: ее «разбудил» Виктор Сергеевич, профессор растормошил, и теперь она станет падкой на каждого смазливого старика?

Дуня прошла до крайнего участка, она знала, что Алла Дмитриевна приехала, утром видела ее проезжающую машину. По двору бегал пятилетний внук Аллы Дмитриевны Матвей, Мотя, и футболил яблоки. Поздоровавшись и кивнув на мальчика, Дуня сказала, что как раз хотела предложить яблоки, но, очевидно, предложение неуместно. Алла Дмитриевна улыбнулась и развела руками: свои не знаем куда девать.

Обычно соседка выглядела на даче как на загородном пикнике: светлые брючки и кофточки, белые кроссовки или открытые босоножки. Траву на участке косил ей дядя Саша. Единственное, чем обустроили дачу новые владельцы – замостили плиткой дорожки от калитки, вокруг дома и площадку перед ним, на которой стояла кованая загородная мебель и вычурный мангал под крышей. На дорожке к уличному туалету, старому, напоминавшему покосившийся скворечник, поверх земли были уложены доски. Алла Дмитриевна шутила, что, собираясь сделать «капитальный ремонт со всеми удобствами», они еще долго будут скакать по досточкам.

Сегодня Алла Дмитриевна никак не походила на леди в нарядах для великосветского барбекю. Испачканные сажей джинсы и футболка с длинными рукавами, голова по-бабьи перевязана косынкой с узлом на затылке. И совсем другая улыбка. Не щедрая, насмешливо-хитрая, задорная, а усталая, через силу.

Алла Дмитриевна жгла бумаги. Почему-то не в мангале, а в старом тазике, вокруг которого стояли раскрытые коробки. Дуне показалось, что в огонь кидаются письма. Зачем жечь письма? Что должно случиться, чтобы уничтожать прошлое, свое или чужое? Спрашивать было неудобно, сразу уйти тоже.

– Пиршество яблок, – сказала Дуня. – Пир – это когда еды больше, чем можно съесть.

Соседка снова улыбнулась, опять жалко и грустно:

– Пир – это много кухарок или поваров. Я очень люблю сушеные яблоки, не те, что в сухом компоте, сморщенные дольки, а те, что сейчас продают в маленьких пакетиках, кружочками с дырочками, мягкие, ароматные.

– Мои мама и бабушка такие заготавливали, – кивнула Дуня. – Прорва работы, а времени на нее нет.

– Поэтому свои яблоки выбросим, а импортные купим в супермаркете.

– «Диалектика прозы жизни», как выражается дядя Саша. Я с мужем развелась, – неожиданно призналась Дуня. – Он не хочет съезжать.

Это было неуместно: они мало знакомы, чтобы откровенничать. О Дунином разводе мало кто знал, потому что «развелись, но живем вместе» – звучит двусмысленно и вписывается в концепцию Степана: Дуня чудит.

«Нечистый за язык дернул, – подумала Дуня. – Откуда ты, черт, взялся?»

Она нашла объяснение: реакция на горести Аллы Дмитриевны, а у той точно горести, счастливые или просто эмоционально уравновешенные люди писем не жгут. Это как встречается тебе приятельница, рука у нее в гипсе. Движимая сочувствием, ты задираешь юбку и демонстрируешь повязку, под которой замазанное йодом красное пятнышко после удаления клеща. Впрыснул ли клещ вредные бациллы, не ясно, анализ не готов. Обеим плохо и обеим хорошо, потому что обеим плохо.

– Печально, – сказала Алла Дмитриевна.

– В каждом домушке свои заворушки, как любит говорить верная спутница жизни дяди Саши тетя Оля. Извините!

Дуня постаралась улыбнуться оптимистично и жизнеутверждающе. У нее, конечно, не вышло, как у прежней Аллы Дмитриевны, но ведь и попытка в зачет идет.

Алла Дмитриевна не выполнила обещание, данное маме – уничтожить письма из черной обувной коробки, – потому что не было времени съездить на дачу. Сжигать их, заодно и документы, привезенные мужем из Киргизии, в мойке на кухне было нелепо. Точно шпионке перед провалом. Алла Дмитриевна все откладывала поездку, пока вдруг не решила, что сжечь надо и все старые письма. Это будет ее действие, поступок, про который она говорила психотерапевту. Финальная точка невроза. Аллу Дмитриевну до сих пор передергивало от воспоминания о распродаже старых писем и альбомов с фотографиями в американском доме. Как бы на месте наследников поступили ее дети? Точнее – как они поступят когда-нибудь? Что будут делать с мешками писем неизвестно от кого? С хранящимися дома черно-белыми фото, на которых и сама Алла Дмитриевна никого не знает. На снимках из ателье с серьезным видом позируют бравые военные моряки – папины сослуживцы, женщины со смешными прическами и в старомодных платьях. На оборотах снимков подарочные надписи «на память от…». Любительские фото застолий, с парадов и демонстраций. Молодые красивые лица людей, большинство которых уже в могиле. Старые фото, кажется, коллекционируют, можно пристроить. Она не будет этим заниматься, пусть озаботятся дети.

Алла Дмитриевна приказала себе не поддаваться искушению, не пытаться перечитать какое-либо письмо, но поддавалась, выхватывала, читала.

Мамины письма из санатория. Они с папой уехали в Евпаторию, оставили ее с бабушкой, мама писала каждый день. Как-то письмо задержалось, с десятилетней Аллой случилась истерика. Бабушка была любительницей концертов без заявок, подхватила рев внучки и давай причитать: «Если они в море утонули… если они под машину попавшие… если их ограбили и порезали…» Алла замолкла, парализованная ужасом, потом медленно поднялась, взяла том «Биология» детской энциклопедии, который читала с целью понять на примере животных, как размножаются люди, и треснула бабушку по голове. Когда через несколько дней родители позвонили по междугородней связи, бабушка пожаловалась, что Алла ведет себя плохо, избивает ее.

– Ты избиваешь бабушку? – спросил папа, потребовав Аллу к телефону. – Регулярно?

– А чего она сказала, что вы утонули, вас сбила машина, ограбили и ножами порезали? Я ей всего один раз по голове книгой…

Папа не удержался от смеха, передал трубку маме:

– Алла! Веди себя хорошо!

По ее булькающему голосу Алла поняла, что мама тоже давится смехом.

Они ее хорошо знали. Вернее, чувствовали, главное – доверяли. Так прямо и говорилось в сложные моменты: «Мы тебе доверяем».

Две коробки поздравительных открыток. Каждый праздник мама покупала стопку открыток, подписывала, у них в почтовом ящике, соответственно, было тесно от полученных открыток. Тексты поздравлений стандартные, незамысловатые: пожелания здоровья, счастья, мирного неба на открытках с заснеженными елками – к Новому году, с веточками мимозы – к Восьмому марта, с бравыми солдатами – к 23 февраля, с шарами и флагами – к 1 Мая и к 7 ноября. Теперь тоже обмениваются поздравлениями: яркими картинками и короткими видеороликами по Интернету. Про 1 Мая и 7 ноября забыли, но добавились церковные праздники. По Сети поздравлять удобно, минимум усилий, и потом не придется утилизировать бумагу.

Мотик рвался ей помогать, ему хотелось швырять бумажки в костер. Алла Дмитриевна не позволила: детям с огнем играть нельзя. На самом деле не хотела, чтобы внук запомнил, как бабушка сжигает прошлое.

10

После третьей мариновали мясо на шашлык. Ангел сказал, что надо много лука. Кто его будет шинковать, то есть плакать горючими слезами? Галя слышал, будто если надеть маску для ныряния, то лук не страшен. Ангел воскликнул, что у него есть маска, и бросился в дом. Бурное возбуждение Ангела угасло не окончательно. Ему, хоть и в меньшей степени, хотелось бежать, что-то тащить, чем-то порадовать друзей. Он сам нацепил маску и гундосил из-под нее, что Харя мелко мясо режет, а Галя крупно.

Маска запотела, Ангел полоснул ножом по пальцу, струей потекла кровь и оросила белые кольца лука в миске. Выругались дружно, в три голоса. Галя стащил с Ангела маску и сказал, что есть шашлык с кровью, даже с кровью Ангела, не будет. Долго искали по дому аптечку. Куда жена прячет от внуков лекарства, Ангел не знал. Решили обработать палец водкой и завязать оторванной от чистого полотенца лентой. Палец стал похож на кусок докторской колбасы, обернутый тряпкой.

Приняв обеззараживающее вовнутрь, Ангел широко улыбнулся:

– Хорошо-то как, ребята!

– Хорошо, – согласился Галя, закусывая салатом оливье. – Природа. Тепло.

– И вы, балбесы, – подвел итог Харя.

Они захмелели в меру – когда тебе уже хорошо, а вещать и спорить еще не тянет. Наелись холодных закусок, и возиться с шашлыком не хотелось.

– Мы обещали милой девушке Дуне прийти за яблоками, – напомнил Харя.

Галя на него покосился, заподозрив, что не о яблоках речь. Зачем Харе яблоки? Намерился подкатить к девушке.

Ангел подтекста не уловил, вскочил, побежал в сарай за тачками. Домой сбегал за громадными клетчатыми сумками.

– Куда тебе столько яблок? – спросил Галя.

– На кальвадос, на самогонку. Зимой вам презентую, пальчики оближете, в смысле языки проглотите.

На участок Дуни Харя вошел первым и остановился, пораженный картиной. Осенний сад. Под яблонями неровные круги осыпавшихся плодов. Под одними деревьями зеленоватые, под другим желтые, под третьими полосато-коричневые, и самые красивые – темно-розовые, похожие на елочные новогодние шары. На деревьях еще полно яблок. Налетел легкий ветерок, и яблоки принялись падать – не дождем, а по очереди, будто в какой-то игре. На ступеньках крыльца сидит девушка, положила подбородок на кисть согнутой руки. Смотрит на все это великолепие с обреченной жалостью.

Галя с тележкой уткнулся в Харю:

– Ты чего тормозишь?

Дуня оглянулась на голос, подняла голову и заулыбалась так, словно с небес в помощь ей спустились ангелы. Ангел был только один, шел третьим:

– Чего застряли?

– Я любуюсь, – ответил Харя, не отрывая взгляд от девушки.

– Харя любуется картиной без масла, – сообщил Ангелу Галя.

– Пусть любуется в движении!

Ангел и Галя споро нагружали тележки. Харя отвлекал Дуню и халтурил. Спрашивал про сорта яблок, говорил, что их названия и коллективное существование на ограниченной территории напоминают анекдот про остров, на котором оказались немец, француз и русский.

– Штрифель, Мельба и Антоновка, – рассмеялась Дуня.

– Немец, француженка и русская, – покачал головой Харя, – это уже другой жанр, вряд ли анекдотический.

Галя разогнулся, потянул ноющую спину. Яблоки приходилось кидать, захватывая по одному в каждую руку. Мешал живот. Попросить совковую лопату – выказать непочтение к фруктам.

– Дуня, – наклонялся из стороны в сторону Галя, – держите с ним ухо востро. У него трое детей.

– От последнего брака, – пропыхтел Ангел.

– Завистливо врут! Дунечка, я холост.

– Эй, холост, впрягайся в работу! – буркнул Галя.

Дуня, почувствовав неловкость, отошла к дальнему дереву и стала нагружать сумки. Харя потянулся за ней и принялся рассказывать, что в петровские времена картофель называли содомским яблоком, потом распробовали вкус корнеплодов и называли земляным яблоком. И вообще про яблоко много фразеологизмов, пословиц и поговорок. Яблоко раздора, Ньютоново яблоко, Адамово, глазное.

– Моя бабушка говорила: криво дерево, да яблочки сладки, – вспомнила Дуня. – А другой раз себе противоречила. С одной стороны: от хорошей яблоньки и яблочки хороши. С другой: не выросла еще та яблонька, чтоб черви не точили.

– На Руси сравнивали девушек с наливным яблочком. Дуня, у вас нет никаких червоточин, я уверен. Вы само совершенство!

– Максим Эдуардович, – мягко осадила его Дуня, – помните о детях от последнего брака, совсем малютки, наверное.

Он расхохотался:

– Простите! К старости я стал примитивен в галантной науке.

Харя ожидал, что девушка скажет, будто он вовсе не стар, а еще в полном соку.

Но Дуня посмотрела на него то ли с искренним, то ли наигранным сочувствием:

– Опять-таки народная мудрость: хорошее яблоко доктора стоит. Налегайте на яблоки.

Харя снова рассмеялся, но получилось ненатурально.

Ни Ангел с Галей, ни Дуня и Харя не увидели и не услышали, как по улице проехала машина. Дядя Саша и тетя Оля отметили-усмотрели. Тут не бывало проезжего транспорта, ведь тупик. Когда свои приезжали – заглядывали, здоровались, когда уезжали – прощались. Если к кому гости, тоже понятно. Машина, остановившаяся у забора Аллы Дмитриевны, никак не соответствовала статусу ее родных или гостей – старые «жигули»-семерка.

Дядя Саша счел нужным проверить обстановку. Через несколько минут он влетел на Дунин участок.

– Вы все тут! Хорошо! На Дмитриевну рэкетиры наехали. Кирюха, у тебя оружие есть. Нет? Плохо. Я за своей двустволкой побежал.

– Что это было? – спросил Харя, когда старик скрылся.

– Не знаю, – пожал плечами Ангел, – но проверить вроде как надо.

– Вроде как кому надо? – спросил Галя, который считал чужое вмешательство в личную жизнь верхом невоспитанности, то есть хамством.

– Оставайтесь здесь, – сказал Ангел, – я один схожу.

– Он один сходит, – потянулся за Ангелом Харя.

– Он у нас весь из себя самостоятельный, – третьим в цепочку пристроился Галя.

Дуню никто не звал, но она поплелась за мужчинами. Плохо представляла себе, в чем может быть полезной. Например, как свидетельница конфликта. Или санитарка, если кому-нибудь потребуется доврачебная помощь. Придет же такая глупость в голову! И еще она умеет отлично верещать.

Алла Дмитриевна не испугалась и не насторожилась, когда увидела на дорожке троих мужчин. Иногда приезжали гастарбайтеры, как правило, из среднеазиатских республик, спрашивали, есть ли работа. Правда, они не пересекали границу участка, сигналили у ворот. Из троих шагавших к ней мужчин только двое были неславянами, третий – типичный русак из породы скользких типов. Он швырнул окурок сигареты на клумбу, достал жвачку, развернул и положил в рот с нарочитой медлительностью.

– Ну? – Алла Дмитриевна поднялась и раздраженно уставилась на визитеров, сразу дав понять, что их манеры не приветствуются и здесь умеют говорить на понятном им языке, без любезностей.

– Выселяйтесь, гражданочка! – Скользкий тип жевал резинку с мерзким чмоканьем. – Дом и участок принадлежат новым хозяевам, – он кивнул в сторону азиатов.

– Бред! – сказала Алла Дмитриевна.

– Все по закону. По гуманным российским законам. – Он выдул из жвачки пузырь и схлопнул его.

Риелтор, покупавшая для них дачу, была надежной и проверенной, из тех, кому можно отдать собственную печень на хранение. Правда, она говорила, что в документах на собственность черт ногу сломит, дом переходил от одних владельцев к другим много раз. И все-таки дала добро на покупку. Ошиблась? Со всеми бывает. За свою ошибку риелтор у этих захватчиков печень вырвет и безо всякого хранения в помойку выбросит. Она дорожит репутацией. Не потому, что клиенты богатые, а просто дорожит честью, которую смолоду надо хранить.

Алла Дмитриевна задумалась, прокручивая в уме варианты. Скользкий тип расценил ее молчание как первый признак покорности.

– Еще кто в доме есть? – спросил он.

«Боится, что здесь есть мужики, – поняла Алла Дмитриевна. – Тогда он вел бы себя по-другому. Она тоже вела бы себя по-другому, не будь тут внука».

– Мотик, дяди сейчас уедут, – погладила она по голове внука, подбежавшего к ней, почувствовавшего неладное. – Они не хотят, чтобы за плохое поведение их очень и очень серьезно, – подчеркнула голосом, – наказали.

Алла Дмитриевна не блефовала и не боялась. Блефовать она не умела, и свое отбоялась в девяностые. Можно подвергнуться нападению собак и на всю жизнь бояться их укусов. А можно залечить раны и сказать себе: «Ни одна сука больше меня не тронет. Я научусь их отгонять». Алла Дмитриевна была из тех, кто умел противостоять дикой наглой силе. Она не прощала обид и, что еще важнее, всегда помнила добро.

Скользкий тип выплюнул жвачку, превратив ее в комочек вроде вишневой косточки, послал со слюной далеко. Вызвал интерес у Мотика. Присел, развернул пластинку с новой жвачкой, протянул мальчику.

– Угощайся, пацан!

Мотик дернулся, но был остановлен бабушкиной рукой:

– Он не хочет! И хватит на моем участке плеваться и сорить! Не в своей клоаке!

– Дамочка, выбирайте выражения! – Скользкий тип отправил в рот новую жвачку.

– Мамкиной титьки в детстве не досталось? – зло усмехнулась Алла Дмитриевна. – Сосательный рефлекс остался. Или изо рта воняет, люди шарахаются?

Наверное, она напрасно его злила. Нужна была другая линия поведения. Эх, если бы не внук! Она бы подралась, не убьют же ее, в конце концов. Но малыша пугать нельзя.

Однажды пришла домой с фингалом под глазом. Пьяный парень тащил брыкающую девчонку в подъезд. В сумке у Аллы Дмитриевны были тушки замороженной рыбы. Этой рыбой Алла Дмитриевна и принялась дубасить парня. Он оторопел и врезал ей даже не специально, а рефлекторно и бросился бежать.

Выслушав ее, муж Павел возмущенно спросил:

– А если бы их было трое, пятеро?

– Тогда синяков у меня было бы больше.

– И в кого ты такая?

Теперь, как выяснилось, на этот вопрос ответа не найти.

А тогда она подмигнула не заплывшим глазом:

– Была бы другая, ты бы на мне не женился.

Получивший диагноз Скользкий тип заходил желваками. Тут еще и «новые владельцы», поняв, что мужского сопротивления не получат, осмелели. Один из них принялся доставать из коробки поздравительные открытки и рассматривать.

– Положи на место! – гаркнула Алла Дмитриевна. – Не прикасаться!

Алла Дмитриевна почувствовала, что внук мелко задрожал. Сердце у него сейчас, наверное, бьется, как у птички. Испугался. Он никогда не видел бабушку злой, кричащей. Бабушка всегда добрая, веселая и очень его любит.

Она присела, обняла Мотика:

– Все хорошо, не бойся! Это как в мультике, там ведь тоже есть плохие и хорошие. Дяди плохие, но мы-то хорошие. Кто всегда побеждает? Ты у меня герой?

– Пацанчик! Герой! Не бзди, вы сейчас с мамой поедете домой, она тебе конфетку купит. Сосательную, – кривлялся Скользкий тип.

– Это не мама, – проговорил Матвей. – Это бабушка.

– Хорошо сохранилась. Несите из машины свои вещи, – приказал он «новым владельцам».

Алла Дмитриевна не заметила приближения Александра Петровича. Он, любопытствуя по-соседски, шел справиться, кто пожаловал. Увидел гастарбайтеров, выгружавших из багажника большие клетчатые сумки, точно как те, в которые Ангел с друзьями собирали яблоки у Дуни.

– Дмитриевна! Ты никак строителей наняла?

– Нет, Александр Петрович, это ко мне рэкетиры пожаловали. Якобы им дача принадлежит. Бред, конечно. Они войдут в дом только через мой труп.

– Что такое труп, бабушка?

Алла Дмитриевна не успела ответить. Как вдруг Александр Петрович взял под козырек:

– Задача понятна! – повернулся и поспешил на выход.

По пути он заглянул на участок Дуни и призвал помощь. Дома из гардероба с одеждой, которую они лет тридцать уже не носили, достал ружье. Со дна сундука со стратегическими запасами круп и макарон вытащил коробку с патронами.

Его жена, Ольга Егоровна, комментировала эту суету отрывистыми характеристиками: «Совсем сдурел! Пень плешивый, чего ты надумал? Уймись, холера!», но и любопытство выплёскивалось: «Да чего стряслось? Да против кого ты с ружжом-то?»

В молодости муж был бешен, спор на расправу и, как все горячие парни, охоч до девок. Намучилась с ним. Однако, наступив на горло женской гордости, приобрела женскую мудрость и сумела направить энергию мужа на хорошее дело, сельскохозяйственное. Внучке рассказывала с примерами и подробностями. Дочке не с руки было, та сама папочкиным выкрутасам в детстве была свидетельницей. Алёна, внучка золотая, сказала, что ей удалось суб-ли-ми-ровать дедушкин потенциал. Мудреное слово не сразу запомнилось, значило «перенаправить». Слово очень нравилось, прям как награда, орден, пусть на грудь и не повесишь.

Мужа шпыняла:

– Я тебя, ирода, уж су-бли-бировла, су-блибировла, а ты пень пнем!

– Оль? – затихал муж. – Ты чего су-бли-бли?

– Ничего! Ограду поправь, который день прошу! – загадочно отвечала.

И все-таки она, стыдно признаться, скучала без его бешенства, без буйного взгляда, без волос дыбом, как под электричеством, без рывков тела – напролом, не удержите.

Не отобрала у Сашки ружье и патроны! Не застыла в дверях: «Не пущу!» Поспешила следом, любопытной сорокой полетела.

Алла Дмитриевна мысленно велела себе: «Волю – в кулак!» – примирительно улыбнулась и постаралась говорить со снисходительностью человека, обладающего властью и не скрывающего свои возможности. Иногда уверенный натиск действует эффективнее кулаков. Ей ли не знать.

– Начнем с начала, не возражаете? Итак, вы утверждаете, что данные владения имеют других собственников. Это должно быть подтверждено соответствующими документами регистрации прав, судебных решений и так далее. Кроме того, исполнение решений, насколько я знаю, осуществляет судебный пристав.

Он выслушал ее, нахально ухмыляясь. Демонстративно выплюнул резинку и отправил новую в рот. Мелкие жвачные движения его губ и щек раздражали Аллу Дмитриевну безмерно. И он это видел.

– Все документы имеются, – вытащил из кармана пластиковую папку, сложенную вдвое, покрутил перед носом Аллы Дмитриевны. – В том числе вызовы в суд, на которые вы не являлись.

– Не было никаких вызовов!

– А квитанции заказных писем имеются. Чего там еще? Судебный пристав? Так я и есть он самый.

– Ваше удостоверение!

– Пожалуйста! – сунул ей под нос «корочки» и быстро убрал.

– Минуточку, я сфотографирую, – полезла за сотовым телефоном.

– Щас, разбежалась! Может, тебе еще и отпечатки пальцев?

Надо было просто смириться и уехать. Собрать вещи, пообещать Мотику, что заедут в придорожное кафе, где пекут потрясающе вкусные пончики. Это было бы не бегство, а стратегическое отступление. Как говорила психотерапевт ее приятельнице? Уперлась в стену – развернись, ищи другие пути, они обязательно найдутся. Алла Дмитриевна так не могла, она лезла на стену, штурмовала, взрывала. В данной ситуации, ради внука, смогла бы, но неожиданно пришла подмога: шкафоподобный сосед Ангел и еще двое мужчин. Один из породы советских итээровцев, второй – из, опять-таки советских, диссидентов от культуры. Все престарелые, и каждый по отдельности, вероятно, не был бы особо интересен, но вместе они почему-то представляли силу. Алла Дмитриевна затруднялась дать определение этой силе, но она была. Как данность. Как вера.

Следом за Ангелом с компанией шла Дуня. Прелестная девушка, струнная. В том смысле струнная, что походит на редкую виолончель, немую без талантливого исполнителя. С мужем разводится? И правильно. У него определенно отсутствует музыкальный слух.

Петрович с берданкой или двустволкой, словом, с ружьем. За ним катится жена Ольга… как ее?.. Егоровна. Катится, потому что круглая, а ножки коротенькие.

Теперь она не одна. А как же Мотик? Что Мотик? Тысячи детей, его предков, видели войну, пережили Ленинградскую Блокаду, землетрясения, смерть близких, матерей. Может, современным детям и не хватает испытаний. У Мотика даже отец непьющий. Переживет Мотик.

Судебный пристав со жвачкой, увидев делегацию, напрягся, но не испугался. Позади вновь прибывших шли его люди с клетчатыми сумками.

– Дед! – обратился он к Александру Петровичу. – С оружием аккуратнее. Заряжено?

– А то!

– Здравствуй, соседка! – поздоровался Ангел. – Заглянул к тебе по-свойски, а у тебя гости?

– Нежданные и нежеланные, – ответила Алла Дмитриевна. Она присела, погладила внука по голове. – Иди в дом, можешь поиграть на планшете.

– Десять минут? – обрадовался Мотик.

Бабушка не любила, когда он играл на планшете или долго смотрел мультики. Сердилась на маму и папу, что позволяли, говорила, что они ленятся с ним заниматься, что он, Мотик, стоит прилипнуть взглядом к планшету, становится выключенным из нормальной жизни. Из этого можно было сделать вывод, а в пять лет дети уже умеют делать выводы, что все хорошее ненормальное и не всем нравится.

– Даже двадцать минут, – улыбнулась Алла Дмитриевна и легонько подтолкнула внука к дому.

Пока за ним не закрылась дверь, все молчали, единодушно признавая, что ребенку тут не место.

– Господа! – выплюнул жвачку судебный пристав. – Все происходит по закону. Никакого кипежа. Давайте по-хорошему? Очистите территорию!

Он говорил, улыбаясь, но явно угрожал, кивком отдал приказ «новым хозяевам», те опустили сумку на землю. Галя и Харя, чтобы их контролировать, сделали несколько шагов в сторону и слегка развернулись. Тактика их детских драк, когда Ангел орал: «Держите тыл и фланги», – а сам лез напролом в гущу врагов и размахивал кулаками направо и налево. Это было сто лет назад. Галя и Харя переглянулись: не наигрался в детстве. Происходящее им не нравилось, но то ли из-за выпитого, то ли от радости встречи стал проклевываться давний детский кураж: мы сейчас их сделаем!

– По закону будем разбираться в суде, – сказала Алла Дмитриевна.

– Совершенно верно, – подал голос Галя, он еще надеялся решить все миром. – Позвольте ваши документы!

– Что надо, она уже видела, – дернул головой судебный пристав в сторону Аллы Дмитриевны. – Выметайтесь!

– Ангел, этот мальчик плохо себя ведет, – сказал Харя.

Обращения смахивали на уголовные клички, пристав насторожился, и развитие событий могло бы пойти по другому сценарию. Но тут прогремел выстрел.

11

Дуня никогда не видела драк, побоищ и уж тем более в них не участвовала. Когда-то ей нравилось смотреть фильмы, где мускулистые герои красиво, элегантно, точно в мужском танце, валтузят друг друга. Пока Степан, муж, не объяснил, что все ими наблюдаемое на экране не имеет никакого отношения к реальности. Вот этот удар – отбитая печень, вот этот – разрыв селезенки, этот – травмированные почки, долгое лечение и очень вероятная инвалидность на всю оставшуюся жизнь, после этого хука долго не восстановить дыхание и боль адская, после этого нижняя челюсть вылетает из суставов.

– Ты много дрался? – поразилась тогда Дуня. – Профессионально анализируешь.

Ей вдруг очень захотелось, чтобы он подтвердил. Пусть бы даже соврал. Мол, да, я сейчас белый и пушистый, а когда-то был черный и колючий.

– Чтобы оценить художественные достоинства памятника, не обязательно быть скульптором, – насмешливо щелкнул ее по носу муж Степан.

Наслаждался своим превосходством над наивной женой и не догадывался, что она, смущенно улыбаясь, переживает разочарование. Глупое, конечно, атавистическое, нецивилизованное. «Боксер-теоретик», – мысленно обозвала мужа Дуня.

С тех пор ей перестали нравиться боевики – силовые мужские танцы. Дурят нашего брата, если женщин можно назвать братом. И в кино, и в жизни дурят.

Как и Алла Дмитриевна, Дуня чувствовала в троице со смешными прозвищами: Ангел, Галя и Харя – силу. Непонятную, ведь старики, и очевидную. Вот бывает: стоят три пенсионера, и это просто стоят три пожилых мужчины. А тут была сплоченная сила – физическая, прямо-таки мордобойная.

«Три мушкетера, – подумала Дуня, – и даже понятно, кто тут Партос, кто Арамис и кто Атос». Герои Дюма, не из первой книги, а постаревшие, сорок лет спустя, вот так же, с достоинством сильных и правых, стояли бы перед врагами.

Один из гостей Кирилла Сергеевича требовал показать документы. Липовый, да пусть и настоящий, судебный пристав отказывался, но явно искал повод убраться отсюда, не потеряв лицо. «Парень не дурак, – подумала Алла Дмитриевна, – зачем ему лишняя головная боль. Видит, что этих стариков через колено не перебросить». Еще несколько минут, и незваных гостей след простынет. Надо бы отблагодарить спасителей. В буфете стоит бутылка супер-пуперского тридцатилетнего коньяка, который они приобрели во время экскурсии на коньячный завод. Муж ее хранит для особого случая. Обидится. Она ему в красках распишет, как ее чуть не убили, он испугается и забудет обижаться».

Алла Дмитриевна посмотрела на часы: двадцать минут – это слишком она внуку на игры отпустила.

– Шли бы подобру-поздорову, – посоветовала «приставу». – Мы выясним наши отношения в другом месте и в другое время.

Лысоватый, с небольшим брюшком приятель Кирилла Сергеевича, тот, что требовал документы, выразил общее настроение:

– Кина не будет.

И тут раздался оглушительный выстрел.

За секунду до выстрела заскучавший дядя Саша гаркнул:

– Ложись!

И выстрелил в воздух. Сразу из двух стволов. Из-за отдачи не устоял на ногах и плюхнулся на спину.

Дуня завизжала. Дошкольницей она визжала так, что у людей в их дворе и в соседнем закладывало уши. Ей нравилось голосить, это было как петь, только без слов и мотива, точно птица. Потом один мальчик обозвал ее «верещагой». Дуня пришла домой и спросила бабушку, что такое верещага. Бабушка принялась рассказывать, что в старое время, когда люди жили по деревням, на праздник Троицы они ходили в лес. Несли корзины с яйцами и другой снедью. На костер ставилась большая-большая сковорода, жарилось сало, за ним кусочки хлеба, и все заливалось несколькими десятками яиц. Вкуснотища необыкновенная! Дуне не хотелось, чтобы ее обзывали яичницей, и она прекратила визжать, сдерживала себя.

Теперь вдруг прорвалось. Звук, увы, был не чистым и звонким, а хриплым, надсадным, от которого становилось тревожно и хотелось что-то немедленно делать. Если переводить на слова, то ее детский визг был: «Прекратите! Замрите! Одумайтесь!» Теперешний: «Беда! Опасность! К бою!»

Тетя Оля бросилась на копошившегося на газоне мужа и припечатала его, как паучиха тощего муравьишку. Главный бандит выхватил пистолет. Дуня не разбиралась в оружии, этот был маленький и тупорылый. Дуня от ужаса подавилась своим визгом. Если некоторые думают, что прежде женщин не брали на войну из соображений слабостей пола, то эти некоторые ошибаются. Женщины своими воплями деморализуют первым делом собственную армию. Мужчины как по команде повернулись в сторону Дуни.

– Извините! – смутилась она. – Продолжайте.

Зачем она сказала «продолжайте»? Идиотка.

Ругались все, точно вдруг перешли на иностранный язык. Лучше всех, прямо-таки виртуозно, нецензурной лексикой владел профессор, доктор философских наук Максим Эдуардович, он же Харя. К его чести, бросил в сторону Дуни: «Заткните уши!»

Ангел увидел пистолет. Вроде травматика, но ее переделывают.

– Держите тылы и фланги! – крикнул он и стал делать обманные движения вокруг противника.

Около «пристава» кружил из стороны в сторону плавно и профессионально здоровый дядька. Ясно, что серьезный противник. «Пристав» выстрелил, не целясь.

Если бы Ангел не совершал в этот момент обманных движений, пристав-бандит мог бы попасть Ангелу в глаз. Пистолет травматический, но с близкого расстояния хватило бы, чтобы почить навеки. Пуля ударила в ключицу, и Ангелу показалось, что в плече как в миксере перемолотило кости.

Боли не было, только озверение – отомстить, навалять всем, кто портил его жизнь, жизнь родных и близких, незнакомых честных и хороших людей. Врезать, начиная со сладкоголосых политиков и вороватого начальства, продажных гаишников, заканчивая теми уродами, что грабят пенсионеров, названивая им якобы из банка или втюхивая чудодейственные лекарства.

Алла Дмитриевна думала и соображала быстро, что-то подстегнуло ее мозг, и он стал работать на предельной скорости, как было лишь несколько раз в жизни. Скорость и логика не дружат, тут либо веришь своей интуиции и поддаешься порыву, либо голову в песок, а задницу в кусты. Когда задница пригласительно торчит из кустов, тебя легко и неприлично обидеть. Алла Дмитриевна видела, что Кирилл Сергеевич обезумел в жажде победы или крови. Разъяренным медведем рычит, идет на «пристава», подняв здоровую руку. У того еще есть патроны. Выстрелит, попадет в глаз или в сердце. Расстояние маленькое. Убийство на ее территории. Ради чего? Во имя чего погибнет хороший человек?

Она наклонилась и схватила тазик, в котором сжигала письма. Видимого огня уже не было. Ветерок нежно колыхал пепел. Алла Дмитриевна размахнулась и тем движением, которым выплескивают помои, припечатала тазик к башке пристава. Он задохнулся и через секунду стал похож на липового негра, с которого хлопьями сползает грим. Кирилл Сергеевич воспользовался и отвесил приставу мощный удар в челюсть, а следом в живот. Пристав с воем покатился по земле. Левая рука у Ангела была слабее правой. Бил бы правой, докторам пришлось бы по кусочкам собирать этому уроду челюсть. У Ангела с пальца слетела повязка и потекла кровь.

Харя и Галя не оглядывались. Слышали выстрел, но не оглядывались. Если бы Ангелу была нужна помощь, он бы позвал. Когда Ангелу была нужна помощь? У Хари и Гали были свои противники – мальчишки, сопляки лет по двадцать пять, от силы – тридцать. Но испуганные и с ножами.

Галя примирительно развел руки и мелкими шажками приближался к своему противнику:

– Ну, порежь меня! Оно тебе надо? В тюряге лет десять сидеть. Ты за кого тут судьбу ломаешь?

На лице парня отражалась борьба мотивов, он хмурился, смотрел за спину Гали, где что-то происходило. Похоже, не в пользу их предводителя. Все испортил Харя. Как и Ангел, он заводился с пол-оборота, да и пребывал сейчас во второй стадии опьянения. В их компании Гале отводилась роль трезвого, разумного и здравомыслящего. Должен был ведь кто-то иметь холодную голову.

Харя тоже медленно приближался к противнику. И при этом говорил про его маму – падшую женщину, как и бабушку, прабабушку и всех женщин его рода. Про обстоятельства его рождения и позорную роль никчемного отца, который только и способен, что заниматься сексом с козами и овцами. Униженный и оскорбленный мальчишка бросился на Харю, который успел повернуться и выставить руку, защищаясь. Нож чиркнул Харю от плеча до запястья. Не обращая внимания на ранение, Харя попытался ударить коленом в пах, но парень отскочил.

Галя боролся со вторым мальчишкой, пытаясь отобрать нож. Прием, Ангел еще в детстве их научил, был плевый в исполнении и гениальный по эффективности. Разница в силе и весе значения не имела, и Галя легко бы разоружил сопляка, если бы не поскользнулся на траве. Перелетая через неуклюже плюхнувшегося Галю, мальчишка полоснул его по животу.

Дуня наконец взяла себя в руки. Все женщины сражались, а она испуганно блеяла. Алла Дмитриевна припечатала тазиком пристава. Тетя Оля боролась с мужем, не позволяя ему встать, катаясь по нему своим круглым, но цепким телом. Старики осыпали друг друга проклятиями, между которыми прорывалось: «Пусти, Оля… так тебя раз-так…» – «Не пущу, ирод… так тебя раз-этак…» Надо действовать. Она оглянулась в поисках оружия. Лопата, воткнутая в землю около цветника. Дуня выдернула лопату и помчалась на помощь тем, кто был лишен женской поддержки. Хотела ударить бандита, ранившего Максима Эдуардовича, плашмя, плоскостью лопаты, но черенок развернулся в ее руках, и лопата боком заехала бандиту по уху.

Она отрубила человеку ухо! Или пол-уха. Столько кровищи! Ужас. Конечно, ужас, но почему-то нет раскаяния. Напротив, хочется еще кого-нибудь прирезать. На траве валялись один из парней и Галя, он же Василий Юрьевич. У Гали на животе расползалось кровавое пятно.

– А-а! – заорала Дуня и подскочила к парню, ранившему Галю. Придавила его шею острым концом лопаты. – Убью, собака! Жизнь или смерть?

В кино часто плохие и хорошие герои приставляли к шее противника оружие. Правда, это никогда не был садовый инструмент. Да и герои не вопили противоречивое: сначала убью, а потом, как в детской игре «казаки-разбойники», жизнь или смерть.

– Дэвушка! – взмолился парень. – Нэ нада смэрть, нада жизнь, пожалуйста.

– Дуня, не волнуйтесь! – Галя с трудом поднялся. – Аккуратнее с лопатой. Не ровен час, отрубите ему голову, она будет тут кататься как арбуз. Нам это надо? Да и крови много, негигиенично.

Дуня на секунду представила кошмарную картину и тут же отбросила ненужное видение, от которого легко в обморок свалиться.

– Вставай, – ударила парня в плечо, – и руки вверх!

– Что тут у вас? – подошел Ангел. – Галя, ты ранен? Харя, и ты? Вас на минуту нельзя оставить.

– На себя посмотри, – ответил Харя.

Лицо и футболка Ангела были в брызгах крови.

– Ерунда, – отмахнулся он и добавил непонятно для всех, кроме друзей: – Это от лука. Что дальше? Вяжем гавриков и вызываем полицию?

– Погодите, – сказала Алла Дмитриевна и обратилась к Александру Петровичу, который уже вырвался от жены и встал на ноги: – У вас есть разрешение на оружие? Оно зарегистрировано?

– Чего? – не понял он.

– Ах, ты ж ирод! – воскликнула Ольга Егоровна. – Незарегестривонный!

Алла Дмитриевна посмотрела на мужчин:

– У Александра Петровича будут большие проблемы.

Мужчины согласно кивнули. Полиция отменяется.

Алла Дмитриевна продолжала распоряжаться. Это ее участок и ее ответственность. За троих мужчин, двое из которых истекают кровью, а у третьего ранение в плечо и почему-то кровоточит палец. Гори она пропадом, эта дача!

– Дуня, пожалуйста! – Алла Дмитриевна дернула головой в сторону «пристава», свернувшегося в позе эмбриона и скулящего. – Во внутреннем кармане у него папка с бумагами и удостоверение. Не могу сама, – показала обожженные ладони, красные с белыми, точно лишаи, сухими проплешинами. – Достань, пожалуйста! – Подошла к скулящему «приставу» и пнула его ногой. – Распрямись!

– И пистолет, – напомнил Ангел. – Трофей, как никак.

– И пистолет, – согласилась Алла Дмитриевна.

Дуня изо всех сил постаралась не показывать, что боится. Да и чего ей бояться – у нее в руках грозное оружие – лопата.

– Вы двое, – повернулась Алла Дмитриевна к несостоявшимся владельцам дачи, – взяли и унесли отсюда к чертовой матери это жвачное животное.

Транспортировали «пристава»-эмбриона непочтительно. Поднять его на ноги не удалось, валился и стонал, волоком тащили. Парень с порезанным ухом действовал одной рукой, вторую боялся отнять от раны, сквозь пальцы у него по-прежнему текла кровь, уже пропитала рукав и капала на землю. Никому не было его жаль, самим несладко.

В первые минуты боли не испытывали, бушевавший адреналин – сильный анестетик. Потом накатило. Галя двумя руками обнимал живот, Харя засунул раненую руку под куртку, Ангел двигался как робот, малейший поворот корпуса отзывался сильной тупой болью. Алле Дмитриевне казалось, что ожог распространяется – ползет огненной лавиной к локтю, плечу, добрался до шеи и палит голову. Не выдержав, она тихо сквозь зубы застонала и помахала руками в воздухе – хоть слабый ветерок пусть охладит.

– Надо помочиться, – сказал дядя Саша.

На него уставились удивленно: с чего вдруг старик объявляет, что ему приспичило.

– На руки тебе, Дмитриевна, надо помочиться, – пояснил дядя Саша.

– Да, пожалуйста! – Алла Дмитриевна вытянула руки тыльной стороной вверх. – Есть желающие?

Сначала все на разные лады издали какой-то бульк-рык, а потом рассмеялись в голос – нервно, но от души, сбрасывая напряжение стресса.

– Бабушка! – на крыльцо выскочил Мотик. – Можно я еще чуть-чуть-чуть поиграю? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

– Можно, солнышко, ты ведь себя хорошо вел.

«Не выбежал из дома в самый неподходящий момент», – добавила она мысленно.

Занялись ранениями. Руководство перешло к Гале. В аптечке Аллы Дмитриевны нашелся противоожоговый спрей, которым ей обильно залили ладони. Порезы Хари и Гали были, к счастью, не глубокими. Но шить надо, постановил Галя. Ангелу сделать рентген, а лучше катэ, проверить, не сломаны ли кости. То есть ехать в Москву или, как вариант, в ближайший травмпункт.

– Катэ – это что? – спросил дядя Саша.

– Компьютерная томография.

– В нашей больничке такого нет.

– Есть, – не согласилась тетя Оля. – Есть там компьютер, я сама видела.

Тетя Оля помогала Дуне резать простыни и делать перевязки. Простыни не рвались на ленты, как обычные хлопковые, потому что были, пояснила Алла Дмитриевна, из бамбукового сатина. В представлении дяди Саши и тети Оли, бамбук – это узловатые палки, в наших краях не растущие. А про то, что простыни были не белыми, а чудных расцветок, вообще лучше умолчать. Для ленивых баб – чтоб не кипятить, не крахмалить и не синить.

– В больничку поедем, – постановил Галя. – До Москвы нам пилить и пилить, плюс пробки. Раньше сделать обработку ран, раньше зашить – скорее заживет.

Алла Дмитриевна из всей компании выделяла этого мужчину – Василия Юрьевича с нелепым женским прозвищем Галя. Настоящий московский интеллигент, то есть образованный, обаятельный, деликатный, а внутри титановый стержень. Таким же был ее муж. И еще чувство юмора. Василий Юрьевич, когда ему делали перевязку, хотя по глазам было видно, что больно, шутил.

– Тут некоторые, не будем показывать пальцами, насмехались, мол, брюхо отрастил. На такой вот случай и отрастил. Жировой корсет послужил естественной броней.

– Вы медик? – спросила Алла Дмитриевна.

– Инженер. Но в институте изучал анатомию, физиологию и патофизиологию.

«Какого рода инженеру требуются такие знания?» – мысленно недоумевала она, но вслух не спросила, посчитав, что ее особое внимание к этому мужчине может быть неприятно остальным. Которые тоже страдали, но держались орлами.

Ехать решили на автомобиле Аллы Дмитриевны – маленьком, комфортабельном и удобном внедорожнике. Вести машину могла только Дуня.

Она честно призналась:

– У меня есть права. И автомобиль. Старенький, папин. Но это как учить в школе английский. Все учат, и никто не умеет на английском разговаривать. Только хау-ду-ю-ду. Мое хау-ду-ю-ду – это два раза в год поездка на дачу. Кроме того, у меня посттравматический стресс. То есть у вас травмы, а у меня стресс. Не помню, на что нажимать, где право, а где лево.

– Не волнуйся, девочка, – Алла Дмитриевна обняла Дуню, не прижимаясь к ней ладонями, держа их вверх. – Я буду рядом с тобой.

Эти слова: «Я буду рядом с тобой!» – и для Дуни, и для Аллы Дмитриевны были почти волшебными. Так им дарили уверенность надежной защиты отцы.

«Я буду рядом с тобой», – говорил папа, когда учил Дуню, панически боявшуюся воды, плавать. Потом, уже в секции, в бассейне она научилась плавать мастерски, будто в прошлой жизни была дельфином. «Я буду рядом с тобой», – обещал папа Алле, когда ее везли на каталке удалять аппендикс. Очнулась в палате, и папа был рядом, уверял, что и в операционной присутствовал, просто она его не узнала под белой маской.

– Перед поездкой хорошо бы нам принять обезболивающее, – сказал Галя. – Дороги здесь, что стиральная доска, намучаемся.

– У меня есть! – живо откликнулась Дуня. – Прекрасные таблетки от месячных.

И прикусила язык. Опять сглупила, что ж она такая нелепая! В самом деле: у нее очень болезненные менструации, три дня через каждые двадцать шесть лежала пластом, пока врач не выписала чудо-таблетки. У них ведь название есть!

– От месячных, – Харя на фоне общего смеха постарался сдержаться, – это для Гали. У него в последнее время цикл нерегулярный.

– Мужики! – Алла Дмитриевна промокнула рукавом набежавшие слезы. – Какие вы замечательные! Ангел! Можно я вас, Кирилл Сергеевич, буду так величать?

– Легко!

– Замечательные! – повторила Алла Дмитриевна. – Стоило пережить этот кошмар, чтобы познакомиться. Ангел, тебе укор! Прятал таких молодцов. Дуня, беги за правами и таблетками. Александр Петрович, Ольга Егоровна, возьмете Мотика к себе? Кому война, а кому мать родна: пусть играет на планшете или смотрит мультики по телевизору сколько влезет.

– Приютим, конечно! – кивнула Ольга Егоровна. – Накормим и спать уложим. Вам-то чего наготовить? Голодные приедете. Картохи с грибами – жарёхи? Только насчет мяса…

– Да у нас его пять кило намариновано, – гордо заверил Ангел.

– Когда люди рассуждают о еде, – сказал Галя Алле Дмитриевне, – за их здоровье можно не беспокоиться.

На самом деле никто о еде не помышлял. Да и тряская, давно неремонтированная дорога, несмотря на обезболивающее, далась тяжело. В больничку ввалились молчаливой гурьбой, плюхнулись на обшарпанные лавки в приемном покое. Только Дуня, единственная непострадавшая, стояла на ногах. Пошла искать докторов.

С врачом им повезло. Не сразу, но повезло.

Олег Олегович Одинцов. «Настораживает, – подумала Дуня. – Прямо-таки ООО – общество с ограниченной ответственностью. Когда ответственность ограничена, то ее, считай, нет. Молодой специалист, белобрысый, невысокий, худой, очень моложавый и потому, наверное, очень серьезный. Приехал в район с семьей, здесь давали жилье». Это она выяснила у сестричек, пока добиралась до ординаторской, где врач играл на компьютере в какую-то стрелялку.

– Что тут? – строго спросил ООО, разглядывая сидящих на лавке у стены.

– Два ножевых ранения, один выстрел из травматического пистолета, сильный ожог рук, – отрапортовала Дуня.

– Ни фига себе! – без всякой строгости проговорил ООО. – Криминал. Надо вызывать полицию.

– Не надо! – воскликнула Дуня. – Это не криминал! Просто… Мы собирали яблоки, а потом… потом играли… такие ролевые игры на свежем воздухе.

Алла Дмитриевна поднялась:

– Доктор, давайте отойдем, нужно поговорить. Дуня, возьми мою сумку.

В комнате с табличкой «Смотровая», куда они вошли, Алла Дмитриевна попросила Дуню открыть сумку, достать бумажник, вытащить все деньги и положить на стол.

– Это вам, доктор.

– Что вы себе позволяете? – возмутился ООО.

Бросил на стопку, где в основном краснели пятитысячные купюры не жадный, а сожалеющий взгляд. Конечно, ему нужны деньги. Семья, дети малые, квартира есть, но без ремонта, зарплата мизерная, а жена тоскует в провинции.

– Позволяю ровно столько, сколько могу. Доктор, я вас по-человечески прошу. Там в коридоре сидят очень хорошие пострадавшие люди. Окажите им помощь, Христом Богом умоляю!

– Я и без всяких ваших денег! Я обязан. Уберите это! – ткнул он пальцем в стопку купюр.

Повернулся и пошел к двери. Дуня потянулась за деньгами.

– Оставь! – велела Алла Дмитриевна.

Доктор прекрасно ее услышал.

– Так! – снова напустил на себя профессиональную строгость ООО в коридоре. – Первым проходит с ранением брюшной полости. Где сестра? Кто сегодня дежурит? Вера! Хватит трепаться по телефону! В процедурную!

Работали они хорошо, как оценил Галя. Быстро, слаженно и профессионально. А поначалу показалось, что сглупил – приехали черт знает куда, в занюханную больничку времен Чехова.

ООО с иглодержателем и пинцетом обращался виртуозно. Гале было не больно, потому что рану обкололи ледокаином.

– Вышивал или тряпочками забавлялся? – спросил Галя.

Он знал, что молодые хирурги, чтобы набить руку, чтобы чувствовать иглу, по многу часов вышивают или сшивают кусочки ткани.

– Пэчворк, – ответил ООО, – вы бы видели мои покрывала. Все думали, что это мама рукодельничает. Она раздаривала. Но и нам, конечно, осталось. Я стеснялся. Молодым был и глупым.

Последние слова из уст этого мальчишки прозвучали забавно. Галя хмыкнул и дернулся.

– Лежите спокойно!

– Извините! Все мы были молодыми и глупыми. Молодые без иллюзий, поверьте, к старости превращаются в жутких зануд.

– Что все-таки у вас произошло?

– Местную шпану немного поучили правилам хорошего тона.

Для Аллы Дмитриевны никакого специального лечения не нашлось, попшикали тем же спреем, что был у нее дома. Гале сделали рентген. Снимок принесли, когда врач уже зашил Харю и сестричка помогала ему одеться.

– Верочка, – интересничал Харя, – у вас чудные нежные ручки. Подобную негу я испытывал шестьдесят лет назад, когда меня одевала мама.

– Между прочим, Вера замужем, – хмыкнул ООО.

– Все красивые женщины в той или иной мере замужем, – философски ответил Харя. Из-за плеча доктора он уставился на мутный снимок, который ООО рассматривал, поднеся к окну. – Вы уверены, что эта игра теней есть ключица, а не череп?

– Уверен. У нас старенький аппарат. Переломов нет точно, да и трещин тоже, скорее всего. Сильный ушиб.

Осматривая Ангела, врач кивнул на его забинтованный палец:

– Это что? Еще одна бандитская пуля?

– Другой случай, – честно ответил Ангел. – Работал ножом в маске для плавания.

– Игры пенсионеров на свежем воздухе, – насмешливо сказал ООО Вере. – Снимай эту, с позволения сказать, повязку, Вера.

Гале, Алле Дмитриевне и Харе вкололи антибиотики. Врач выписал рецепт на таблетки антибиотиков, которые нужно принимать, чтобы не было воспаления. Ангелу – мазь, рассасывающую гематомы, Алле Дмитриевне – сильное обезболивающее, которое нужно было попросить у заведующей аптеки, не привлекая внимания, сказав, что от Олега Олеговича. Расплачивалась в аптеке Дуня карточкой Аллы Дмитриевны, кроме нее ни у кого денег с собой не было. Мужчины начали было говорить, что возместят, но Алла Дмитриевна посоветовала им не молоть чепухи.

После больницы Харя, Ангел и Галя взбодрились. Как настоящие мужественные герои они боялись врачей, точнее – врачебных процедур. Боль саму по себе, особенно от боевых ран, они терпели легко. Но когда тебя зашивают будто вспоротую куклу!

Их бодрость поубавилась на обратном пути. Дорога точно подверглась бомбардировке, потом ее кое-как укатали машины, они же там и сям пробили колеи в дождливую погоду. Тридцать километров до райцентра ехали почти час, обратно быстрее не получится. Обмен шуточками и подначивание – красование перед дамами – постепенно сошло на нет. Замолчали, а потом и задремали.

Рядом с Дуней теперь сидел Харя. Он не спал, развлекал беседой. Разговор ли вырулил, Харя ли постарался, но речь пошла о недосказанности, недослушенности, недоговоренности. Их следствие – непонимание, искажение, подмена смысла и даже подлость.

– Демократы новой волны, которым настоятельно требовалось опорочить прошлое страны, искали кумиров, – говорил Харя. – Поэт Вознесенский отлично подходил на эту роль. Цитировались его строки: «Уберите Ленина с денег…» Смело, красиво! Но дальше-то там: «… так цена его велика!» тра-та-та «…он для сердца и для знамён». Бродский, кстати, считал поэзию Вознесенского омерзительной, а я очень ценю гений Владимира Ильича. Вам не скучно меня слушать?

– Мне очень интересно.

– Когда вы еще не родились, в начале восьмидесятых были популярны телемосты между СССР и США. Две студии на двух континентах и бла-бла-бла. Во время одного из телемостов зашла речь о нравах. Поднялась какая-то женщина и сказала: «В СССР секса нет». При активном участии ведущего Познера зал покатился от хохота. И никто не услышал конца фразы: «…а есть любовь!» Как же досталось бедняжке, кто только не насмехался! Почти как той, что по поводу горбачевской перестройки заявила: «Не поступлюсь принципами!» Что плохого, скажите мне, когда слиты любовь и секс? И разве человек, отстаивающий свои принципы, не достоин уважения? Дуня! – Не ожидая ответа, без перехода Харя сменил тему. – У меня тяжелая и прекрасная карма: я нравлюсь женщинам. С момента рождения и покоясь в гробу, думаю, тоже кого-нибудь очарую. Дуня, я вам нравлюсь?

– Да, – ответила Дуня.

Ей было легко говорить, потому что дорога была отвратительной, приходилось выкручивать руль, выбирая ровные участки, чтобы не трясло раненых.

– И в то же время вы решительно не хотите иметь со мной дела. Почему? Это недосказанность, недоговоренность, это плохо.

– Вы старый, – быстро честно ответила Дуня и тут же спохватилась. – Ой, извините!

– Старый конь борозды не испортит, – буркнул Харя.

– Но и глубоко не вспашет, – договорила Дуня мало кому известное окончание поговорки. – Не обижайтесь! Дело в том, что за последнее время, короткое, два месяца, вы уже третий стар… возрастной мужчина, который производит на меня большое впечатление. Просто тенденция. Между тем, я считаю, то есть не совсем я, а какая-то умная и трезвая «я» внутри, которая развелась с мужем-трутнем, а он, гад, с квартиры не съезжает и вообще очень хороший человек. Сбилась. Про что говорила?

– Ваша «я» внутренняя почему-то меня отвергает.

– Потому что с вами – это как читать эпилог увлекательной книги. Но ведь было захватывающее содержание. Кому-то везет прочитать весь роман целиком. Моим родителям повезло. Я хочу, чтобы у меня было, как у них.

– Знач-ца телефончик не дадите, – с интонацией обиженного пошлого приставалы проговорил Харя.

Дуня не успела ответить, потому что грянула песня «Там, вдали за рекой». Это трезвонил всех разбудивший телефон Ангела.

– Да, алё, кто это? – откопав трубку в кармане, Ангел поднес ее к уху.

– Кирюха-а! – возмущенно протянула его жена Катя. – Ты там совсем уже, что ли? Не видишь, кто звонит?

– Вижу, то есть не вижу, потому что говорю.

– Надрался и заснул! – заключила Катя. – Как тебе не стыдно! Два месяца мне мозг выносил: ребята приедут, ребята приедут, а сам в стельку. Звоню, чтобы напомнить: скатёрочка на стол в нижнем ящике комода. Я говорила, но ты наверняка забыл. Да еще и уснул!

– Я не спал!

– Что я, не знаю твой голос спросонья?

– Ладно, спал, но временно и по уважительной причине. В меня, между прочим, стреляли!

– Ты бы придержал язык, – наклонившись, потому что между ними сидела Алла Дмитриевна, сказал Галя.

– Кто там? Галя? Чего он тебе рот затыкает? Что у вас случилось? Почему стреляли? – сыпала вопросами Катя.

Ангел спросонья всегда соображал плохо, поэтому ему подсказывали.

– Все живы и здоровы, – сказал повернувшийся Харя.

– Все живы и здоровы, – послушно повторил Ангел.

– Отлично сидим, – сказал Галя.

– Отлично сидим, – повторил Ангел. – Но мы же едем!

– Ангел! Куда вы едете?

– На дачу.

– Откуда?

– Из больнички. Говорю ж тебе: выстрел из травматики. Удачно, в мякоть, кости целы. У Гали восемнадцать швов, у Хари пятнадцать, но на руке.

Катя замолкла, переваривая услышанное.

– Может, мне поговорить с вашей женой? – спросила Алла Дмитриевна.

– Только хуже будет, – отказался Ангел.

– Кто это? – вышла на связь Катя. – Бабы?

– Женщины, – укоризненно поправил жену Ангел. – Дуня вообще не пострадала. Она нас везет. Машину водить не умеет, но старается. Алле Дмитриевне сильно пожгло руки, потому что она горячим тазиком сражалась, а Дуня одному бандиту лопатой ухо отрезала.

– Дебил, – сказал Галя.

– Кретин, – подтвердил Харя. Повернулся и сел ровно. – Дуня, не обращайте внимания, вы прекрасный водитель.

– Почему? – возмутился Ангел. – Почему я у вас всю жизнь дебил? А сами с двумя сопляками справиться не могли! С ног до головы вас порезали. Катя, конец связи!

– Ты бы ей еще сказал, что Харя утопился, – буркнул Галя.

Дуня повернула голову к Максиму Эдуардовичу, уставилась с выражением крайнего недоумения.

– Идиоматическое выражение, принятое в нашей компании, – пояснил он. – Дуня, вам лучше бы смотреть на дорогу.

Поздно сказал. Машина вильнула по колее и подскочила на ухабе. Все подпрыгнули, раненые вскрикнули от боли.

– Простите! – пропищала Дуня.

Раздалось настырное утиное кряканье – звонил телефон Гали. Дочь установила этот рингтон: «Чтобы тебе, папа, было весело».

Таня, жена Гали, потом скажет, что она «как чувствовала – с ним случилось плохое». На самом деле, Таня не переносила долгого отсутствия мужа или хотя бы его голоса, поэтому звонить дважды в день – это минимум для ее душевного спокойствия. При малейшем поводе – норма.

– Вася, как у вас дела? Хорошо добрались?

– Все отлично, Танюша. Райское место, прекрасная погода, старые друзья. Что еще нужно человеку в старости? Только знать, что и у тебя все хорошо.

– Тебе не очень удобно сейчас разговаривать? Я хотела рассказать, что у Тань-Таньки, кажется, появился кавалер.

– Извини, сейчас не очень удобно.

– У тебя голос какой-то странный. Вы там не злоупотребляете спиртным?

Ангел, которому было обидно, что не сумел так ловко поговорить с женой, перегнулся через колени Аллы Дмитриевны и рявкнул:

– Харя утопился!

– Что? – всполошилась Таня. – Это Ангел? Сказал «Харя утопился»?

Она, как и Катя, прекрасно знала смысл этой фразы – случилось что-то страшное, опасное для жизни.

Галя показал Ангелу кулак. Харя повернулся, взял у Гали телефон:

– Танюш, привет! Это Харя. Мы тут отлично сидим, только Ангел дурака валяет.

– Максик, здравствуй! – Таня в отличие от Кати так и не научилась называть его неблагозвучным Харя. – Давно не виделись.

– Преступно давно. Следующий раз Ангел обещает нас собрать всех вместе. Прощаюсь. Обнимаю тебя, чудная женщина! Эх, прошляпил я тогда в метро!

Тане показалось, что она, прежде чем телефон отключился, услышала странное. Голос Ангела: «Галя, не дергайся, швы разойдутся».

Звонки раздавались, точно выстроились в очередь. Теперь ожил Дунин телефон – отрывок из «Времен года» Вивальди. Звонил Степан.

Дуня нажала кнопку громкой связи:

– Привет! Говори быстро, я за рулем.

– Малыш, помнишь, мы купили игровую приставку? А теперь нам скидка тридцать процентов на кухонный комбайн. Малыш, ты хочешь кухонный комбайн?

«Мы» – это, мягко говоря, неточно. Степан, не посоветовавшись с Дуней, истратил деньги, ею полученные за подработку, на игровую приставку. Которая Дуне была даром не нужна.

Харя не переносил мужчин, которые называли женщин «малыш». Возможно, потому, что так отец называл маму. Если она малыш, то ты, хрен собачий, должен быть взрослым, ответственным и заботиться о ребенке. Они же, все как на подбор встретившиеся ему в жизни, разбрасывающиеся «малышами», были подонками. Начиная с папочки и заканчивая непотопляемым, потому что дерьмо, академиком, который всех «малышей» безнаказанно гладил ниже спины.

– Слушай сюда, урод! – взял телефон Харя. – Еще раз назовешь Дуню «малыш» – оторву ноги. Второй раз назовешь – оторву яйца. Третьей будет голова. У тебя, рвань позорная, сутки, чтобы собрать манатки и съехать. Все ли вам понятно, милостивый государь? – сменил лексику Харя. – Сложившееся мнение не позволяет нам допустить, что выражения иных языковых пластов даст вам возможность усвоить в полном объеме информацию и адресованные в ваш адрес карающие меры. Сутки! – повторил Харя. – А потом ты инвалид. Был на голову, станешь на весь организм.

– Что это было? – спросил Галя, когда Харя нажал «отбой».

– Кто звонил? – вторил Ангел.

Дуня не могла ответить: трясло от смеха и, чего греха таить, благодарности, а за дорогой надо смотреть, чтобы опять в колдобину не попасть.

– Дунин муж. Бывший, – ответила Алла Дмитриевна. – Не хочет подобру уматываться.

– Харя! – благодушно сказал Ангел. – Ты бы ему намекнул прямым текстом, что мы подъедем и все, что ты обещал, оторвем разом.

– Ага, – возмутился Галя, – нам только квартирного мордобоя не хватало.

– Интересная идея, – сказал Харя. – Дуня, имейте в виду – вполне осуществимая.

– Ну, вы даете, мужики! – рассмеялась Алла Дмитриевна.

Она рано благодушествовала, слушая чужие разговоры, полагая, что ее-то муж пребывает в счастливом неведении.

12

Алла Дмитриевна оставила свой телефон внуку. Муж Павел Александрович позвонил, когда они были в больнице.

Ответил внук Мотик и сразу выдал всю «важную главную» информацию:

– Дедуля, я смотрю мультики сколько влезет!

– Странно. А где бабушка?

– Она уехала с дядями, которые нашими простынями перевязаны, и чтобы свои ручки полечить.

– Мотик! Ты сейчас дома? На даче?

– Дома, но не на даче, – правильно ответил умный внук и окончательно запутал деда.

– Давай сначала. Дома?

– У бабушки Оли. Она меня пирожками кормила, но вчерашнивыми.

– Вчерашними, – автоматически поправил дедушка. – Кто-нибудь из взрослых есть рядом с тобой?

– Бабушка Оля. А дедушке Саше бабушка Оля сказала, что ее глаза не хотят его видеть и чтоб он шел… шел… дальше я не понял.

– Мотик, ты молодец. Смотри мультики. И дай, пожалуйста, трубку бабушке Оле. Здравствуйте, Ольга Егоровна! Вам удобно со мной разговаривать и рассказать, что произошло?

– Ой, Паша! Тут такое было! – Ольга Егоровна чуть не лопалась от желания рассказать кому-нибудь про случившееся. С кем поделишься? Они на Тещином Языке что на дальнем хуторе, на выселках. Слова лились из Ольги Егоровны потоком, как тесто из квашни. – На вас наехали черные рыкытиры, как в телевизоре показывали. Твоя Алла, конечно, в позу, а они-то напирают, напирают. Ангел с друзьями, хорошие мужчины, на выручку пришли. Мой-то! С берданкой! И как пульнет! Уберег Господь, ни в кого не попал. Но двоих порезали, не рыкытиров, а наших. Мы потом их простынями перевязывали. Чудные у вас простыни, Паша…

– Ольга Егоровна, если можно, поточнее, – перебил ее Павел Александрович. – Была драка?

– А как же! Твоя Алла голыми руками угли из костра хватала и в морды рыкытирам бросала. Сильно обожглася. Дуня с лопатой бегала и уши им рубила. Сама-то я не видела, я Сашку своего держала, чтоб снова не стрелял. От ирод! И ружье у него незарегистрированное. А кто знал, что регистрировать надо? Сашка мой огонь-парень.

– Ольга Егоровна, я правильно понял, что Алла не пострадала, только руки обожгла?

– Да, верно. Порезали только Харю и Галю.

– Галя – это еще одна женщина? Харя – один из бандитов?

– Дык нет! Галя мужчина, а Харя интеллигентный такой, они Кирюхины друзья, с ним приехали. Я ж тебе говорю. Что ты, Паша, такой непонятливый!

– Хорошо! В смысле: черт знает что. Я выезжаю. Спасибо, что за внуком присматриваете. Вас не затруднит попросить Аллу, как только приедет, набрать меня? Спасибо!

Поговорив с мужем Аллы, Ольга Егоровна не израсходовала запас «теста», оно по-прежнему стремилось наружу. Взяла телефон, в памяти которого было всего несколько номеров. Первым стоял внучкин. Уселась удобно.

– Ой, Алёнушка! У нас такое прозслучилось! – Ольга Егоровна срастила «произошло» и «случилось», потому что, бывало, внучка интересовалась, здоровы ли, и обещала перезвонить. Иногда забывала. – Черные рыкытиры!

– Рэкетиры? Бабушка, к вам заявились?

– Не к нам. К Алле и Павлу, последний дом, нехороший дом, сглазили его.

– Бабуля, вас не обидели, не тронули?

Алёна явно хотела скорее закончить разговор. Но Ольга Егоровна была настроена на долгую беседу.

– Как сказать. Дед твой! Свое ружжо, оказватца, хранил-лелеял и смазывал, ирод. Оно-то незарегистрированное! Тут подскочили на подмогу сосед с друзьями. А дед возьми да и выстрели! Я думала, со страху рожу, потрохами облегчусь. А рыкытиры – за ножи и тоже стрелять. Кого порезали, кого из нагана.

– Бабушка, были убитые?

– Раненые, но выкарабкаются ли? В больницу их повезли.

– С дедом что? – давясь страхом, спросила внучка.

Ее дед после того, как Ольга Егоровна порубила его ружье топором, наговорил всякого и ушел в лес за грибами – остывать.

– Что тебе сказать, милая? Не знаю. Может давление зашкаливат. От него не дождешься жалобы, ты его знашь.

– Я к вам еду! Если что, немедленно мне звони!

Алёну напугала не только информация о странных событиях в деревне, но и бабушкина речь. Если она начала говорить на старый манер, с головой у нее совсем плохо, как бы не инсульт. Когда умерла Алёнина тётя, старшая дочь дедушки и бабушки, когда у дедушки было подозрение на инфаркт и он лежал в больнице, бабушка все время качалась и изъяснялась так же – как человек из прошлого, до отмены крепостного права.

Ольга Егоровна удовлетворенно посмотрела на отключившийся телефон. А то она не знает, как внучку припугнуть, как слова коверкать. А то она не видела, как Алёнка в те случаи слезы по ней роняла. А то это грех желать лишний раз свою касатоньку увидеть.

И пошла в куть, вытаскивать на божий свет царь-сковороду. Чугунная, с хороший тазик размером, в ней можно ведро картошки пожарить. От старых хозяев досталась. На какие случаи держали? Детдомовка Ольга Егоровна слыхом не слыхивала про верещагу. Сковородой они ни разу не пользовались, а ржой та не покрылась. Он свое ружжо смазывал, а она эту сковороду. Каждому свое дорого, пусть оно и годами без надобности. Не поднять тяжесть, так хоть волоком.

Катя позвонила Тане. Быстро поздоровавшись, спросила:

– Вот, не сволочи наши мужики?

– Э-э-э… – протянула Таня, ничего не понимающая и одновременно не желающая обнаружить неосведомленность.

– Подрались, их всех порезали и постреляли.

– Харя утопился, – ошарашенно пробормотала Таня.

– Из-за каких-то баб!

– Что-о-о?

– Ты едешь? Сейчас Ванька, мой старшенький, подкатит на своем Хоббике. Подхватим тебя на конечной метро.

– Еду! – решительно заявила Таня.

Ваня увлекался трофи – езде по бездорожью. Впервые увидев автомобиль сына, Катя вспомнила те времена, когда мальчишки дрались из-за своих игрушек. Как будто Ваня украл маленький автомобильчик брата, оторвал колеса и поставил кузов на шасси от своего огромного трактора.

– Вот оно какое, твое хобби, – проговорила Катя, не зная, как отреагировать на автомобильного мутанта.

С ее легкой руки машина получила имя Хоббик.

По Таниному представлению, территория вокруг Москвы и прилегающие области вплоть до Урала – это крупные и маленькие города, поселки, деревни и редкие вкрапления леса, за столетия превратившегося в некое подобие парков с истоптанными дорожками, по которым бродят грибники, постоянно натыкаясь один на другого.

Ничего подобного! Леса и проселки, по которым мчался Ваня, были дикими, дороги в них кошмарными, а еще речушки, болота и прочие хляби. Ваня уверил, что путь ему известен, он тут ездил, а на МКАДе и на Щелковском шоссе плотный затык. Если бы перед Таней на водительском месте не сидел человек, в правдивости слов которого не приходилось сомневаться, она никогда бы не поверила, что кто-то второй раз поедет по этому маршруту. Они пересекали овраги, буераки, заваленные упавшими деревьями едва угадываемые проселочные дороги, колеса машины до середины и выше погружались в лужи с глинистым дном, веером летели грязные брызги, из окон скоро ничего нельзя было рассмотреть, по стеклам текли потоки мутной жижи. Но самое кошмарное – когда машина накренялась налево или направо. Тане казалось, что они неминуемо перевернутся сейчас, перед глазами стояли картины: ноги у нее вверху, некрасиво раскорячены, а голова со свернутой шеей внизу, на крыше, ставшей полом. Умереть в такой отвратительной позе!

Они с Катей не разговаривали, потому что, хотя были пристегнуты и держались двумя руками за ручки над дверями, мотало их немилосердно, на бесконечных подскоках можно было откусить язык. Только Ване нравилась езда, он посвистывал и напевал, комментировал удачное преодоление препятствий кратким: «Опа!» Дважды они застряли, колеса вращались, но машина не двигалась. Первый раз Таня с ужасом подумала, что придется выходить, по колено в грязной воде толкать машину. Что они с Катей – пенсионерки – натолкают? Катя уже стала расстегивать ремень.

– Нормалек, мама! – обернулся к ним Ваня. – Ситуация штатная. Расслабьтесь и получайте удовольствие.

– Ага, – ответила Катя, – у меня удовольствия уже полные штаны.

Из пакета на полу, перед соседнем сиденьем, Ваня достал высокие сапоги, переобулся и вышел.

Впереди у Хоббика имелся барабан с тросом, заканчивающийся крючком. Ваня выбрал дерево и зацепил за него крючок. Вернулся в машину, нажал какую-то кнопку, заработал мотор, трос стал наматываться на барабан, машину потянуло вперед, и через несколько секунд она стояла на твердом.

Даже когда выезжали на грунтовые или асфальтированные дороги и можно было размять болевшие от напряжения руки, Таня не думала про мужа, про случившееся с ним (и утаенное). Она только уговаривала себя мысленно: «Это кончится! Это обязательно кончится! Когда же это кончится, мамочка?»

Павел Александрович подавил желание немедленно запрыгнуть в машину и мчаться на дачу. Он раскрыл на компьютере интерактивную карту. Проспект Мира, Ярославское шоссе до Королева – всё окрашено в малиновый цвет, многокилометровая и многочасовая пробка. Павел Александрович не привык сдаваться. Открыл расписание электричек: через полчаса отправлялась скоростная, но она не останавливалась на нужной станции. Так! А если доехать до следующей станции, а потом пересесть на встречную, которая останавливается на станции в их ближайшем городке, где точно можно взять такси? Есть такая встречная электричка, у него будет семь минут для пересадки. Придется бежать по мосту над железнодорожными путями или вовсе козлом скакать по этим путям. Если не успеет, следующая электричка через полтора часа. Должен успеть! До вокзала – на метро, на автомобиле можно попасть в засаду. Сотрудники говорили, если идти дворами, до станции метро минут десять. Он давно не ездил на метро, а когда последний раз на электричке, и вовсе не вспомнить.

– Света! – выскочил Павел Александрович в приемную. – Проводи меня!

И, к изумлению побежавшей за ним секретарши, рванул в туалет. В минуты волнения у Павла Александровича случались неудержимые позывы. Правда, только в молодости, на экзаменах в институте. А вот, поди ж ты, и сейчас приспичило.

На улице Света в туфлях на высоких каблуках и в юбке-карандаш едва успевала за Павлом Александровичем, который, срезая углы, мчался по газонам, перепрыгивал через оградки. Попутно выяснял у Светы, как оплачивают проезд в метро и на электричках. Выскочили на проспект.

– Вот! – задыхалась Света.

– Что «вот»? Где метро?

– В земле. Видите букву «М»?

– Логично, – бросился вниз по ступенькам Павел Александрович.

Не поблагодарил и не попрощался, что было совершенно не похоже на Светиного начальника.

…Последнюю часть пути Харя, Ангел и Галя развлекали дам. Алла Дмитриевна попросила раскрыть историю их прозвищ, и они живо откликнулись. Далее пошли рассказы об их проделках. Женщины хохотали. Дуня несколько раз останавливалась, чтобы отсмеяться. Не могла гарантировать, что не съедет в кювет. Отшлифованные временем, истории приобрели детали, усиливающие комичность, и даже когда-то страшное: Харя чуть не погиб, провалившись под лед, – теперь обрело черты комедии положений.

«В молодости чудят, – думал Галя, – а в старости рассказывают о своих чудачествах. Это не стыдно, нормально. Стыдно, когда рассказать не о чем».

Он удивился бы, подслушав близкую мысль Хари: «Все, что мы сейчас несем, называется краткий пересказ предыдущего содержания».

Его, Хари, полное содержание – это три десятка статей, две книги, за которые не стыдно, почет и слава, которые измеряются цитированием, в очень-очень узком кругу. И женщины. Много. Все прекрасные, потому что он помнил только их общее прекрасное, пусть и не всегда вспоминал имя той, с кем нечаянно столкнулся, с кем расстался десяток лет назад. И какой-то прорастающий червь сомнения, змеёныш: «Тебе на роду написано баб тешить. Потому-то дано ими восхищаться». Как моему отцу? Он, правильный такой, заполз в нишку моногамии. С первого раза не получилось, а со второго – как бильярдный шар в лузу. Чтоб он сдох! Не позвонили, значит, еще не сдох. Дуня телефон не дала. Или хотела дать, но сомневалась, перебили? Хватит нюни распускать!

Вступил в повествование о своем утоплении:

– Подползает ко мне по льду этот мужик с доской и спрашивает: обделался ли я от страха? Не знаю, как ответить. Честно невозможно, потому что при температуре воды ниже температуры тела контролировать свои физиологические процессы сложно. Если не обделался, он повернется и поползет к берегу? Или наоборот? Со свойственной мне логикой, которую, некоторые, не будем показывать пальцами на присутствующих, называют хитро… хитрованством, я перевел разговор на других, то есть на их самих: «Дядя, а как там мои друзья?» – «Хорошие у тебя друзья. Видишь, как удирают? Хватайся за доску!»

Им думалось, когда задремали в машине, что приедут и завалятся до утра, сон – лекарство для травмированного тела и непривычной к подобным перегрузкам психики. Однако мужская бравада, сдобренная женским хохотом, подарила второе дыхание.

– Не тяпнуть ли нам по рюмке жутко эксклюзивного коньяка? – предложила Алла Дмитриевна, когда они въезжали на Тещин Язык.

– Спиртное с антибиотиками нельзя, – напомнила Дуня, единственная непострадавшая и потому ответственная.

– Совершенно верно, – подтвердил Галя, с кряхтеньем выходя из остановившейся около участка Аллы Дмитриевны машины.

– Когда нас «нельзя» останавливало? – пробурчал Харя, задевший плечо больной руки и подавивший стон.

Ангел выбирался из автомобиля с грацией медведя, которому наломали бока.

– У меня там выпивки – завались, и стол накрыт, – напомнил он. – Только шашлыки пожарить. Правда, скатёрочку не постелили. Угли мигом организую. Галя, мы выпьем так или иначе. Подведи какую-никакую научную базу.

– В любой инструкции написано, – откликнулся Галя, – что прием антибиотиков несовместим с этанолом. Но! Мне не встречалось ни одного исследования, которое с достоверностью, на большом числе пациентов обоснованно доказало подобное заключение.

– Это было бы изуверски негуманное исследование, – сказала Дуня. – Представляете, человек болен, его лечат серьезными препаратами и дают водку!

И подумала: «Получается, я их уговариваю выпить?»

– Решено! – сказала Алла Дмитриевна. – Дуня, за мной! Мы к вам присоединимся через несколько минут.

Прежде всего, Алла Дмитриевна попросила Дуню помочь ей сходить в туалет. Павла, мужа Аллы Дмитриевны, ждет на предстоящих неделях веселая жизнь: одевать и раздевать ее, купать и участвовать в отправлении естественных надобностей. Как хорошо, что он пока ничего не знает и спокойно сидит в Москве.

Первой приехала Алёна, она жила в Ивантеевке, и московские пробки ей преодолевать не пришлось. Алёна бросилась в дом. Бабушка и дедушка встретили ее в сенях. С ножами в руках. Расплылись в улыбках, которыми ее обычно встречали, – смущенно-радостных, казалось, дай старикам волю, и станут облизывать внучку. Однако ножи! Ждали нападения?

– Что?! – воскликнула Алёна. – Вас напагабили?

Как и бабушка, в минуты волнения она сращивала слова. Хотела сказать «напали», «ограбили», а получилась абракадабра. Но старики ее поняли, помотали головами.

– Дед картошку чистил, а я грибы, – сказала бабушка.

Не стала добавлять, что трудились они вполне мирно, уже без упреков и ругательств, оправдываясь, объясняя свое поведение нервными переживаниями и потому извиняясь.

Прошли в комнату. Работал телевизор, на диване в одежде спал мальчик, укрытый одеялом. Пахло паленым – на плите раскалилась большущая сковорода.

Алёна взяла нож из ящика стола, принялась помогать деду, у которого еще полведра картошки осталось:

– Рассказывайте!

Чтобы доставить неподъемную сковороду с жарёхой на участок Ангела, им пришлось брать тачку. Въехали красиво: на тачке в окружении домашних консервов: банок с огурцами, капустой и грибами – сидел Мотя, между его раздвинутых ног покоилась сковорода, прикрытая пакетом и подушкой, чтоб не остывало. Их прибытие с ликованием встретили в меру нетрезвая компания и аппетитный запах шашлыков.

Из такси Павел Александрович выскочил у своей дачи. По траве гулял черный траурный пепел, но следов пожара не видно, двери нараспашку и никого нет. Выбежал на улицу и пошел на звук (веселого застолья) и запах (костра, на котором жарили мясо).

Он прошел от калитки до беседки на соседском участке, никто его не заметил, даже когда он застыл у входа. Было от чего застыть. Его жена. Веселая, смеющаяся, с перебинтованными руками. Какой-то мужик, лысый и пузатый, подносит ей ко рту рюмку с напитком, Алла кокетливо мотает головой: «мне хватит», а этот гад продолжает настаивать: «В терапевтических целях».

– Глядите! Паша! – первой увидела его Ольга Егоровна.

– Павлик! – вполне натурально обрадовалась жена.

– Надеюсь, я вам не помешал? – спросил Павел Александрович, пытаясь вложить в саркастический вопрос побольше яду.

Старый дурак, он скакал по железнодорожным путям. Это его поездка – отдельный рассказ не для слабонервных. Прибыл. Здравствуйте!

– Что ты такое говоришь, – мягко упрекнула жена. – Проходи, садись. Ребята, это мой муж Павел, лучший муж Москвы, Московской области и планеты Земля.

Алла Дмитриевна чувствовала себя неловко, потому что не перезвонила мужу. Ольга Егоровна передала его просьбу, но Алле Дмитриевне не хотелось врать, умалчивать про случившееся, а правду рассказывать долго. Алла Дмитриевна могла бы догадаться, что Ольга Егоровна наговорила Павлу сорок бочек арестантов. Переполошила его.

Лесть жены нисколько не успокоила Павла Александровича.

– Могу я полюбопытствовать, где наш внук? По-прежнему смотрит мультики?

– Нет, – Дуня пришла на помощь явно расстроенной Алле Дмитриевне. – Играет с моими детскими игрушками в доме Ангела.

Павел Александрович побледнел. Ему представилось ужасное. Дом Ангела – это на небесах? А жена вот тут хлещет спиртное?

– Ангел – это не в смысле «ангел». С маленькой буквы, – поясняла Дуня. – А с большой, имя собственное.

– Я Ангел, – поднялся здоровенный мужик и протянул руку. – Такое прозвище. Приятно познакомиться, сосед. Мотик в полном порядке. Отвечаю. У нас своих внуков пять голов. Садитесь. Галя, подвинься. Мы сейчас все объясним. Но главное – все кончилось хорошо, имеем право расслабиться. Согласен? Хорошо сидим, только скатёрочку не постелили, – сотый раз посетовал Ангел. Он уже всем надоел со своей скатёрочкой. – Ребята, налейте мужику.

– Воздержусь, – отказался Павел Александрович, когда его втиснули между Аллой и лысым пузатым соблазнителем.

– Сейчас опять будут рассказывать, как я бегала с лопатой и рубила уши, – пожаловалась Дуня Алёне.

Сражение с рэкетирами заняло несколько минут, но для каждого это было собственное время и, суммируясь, вытягиваясь в линию, оно представлялось длинным периодом. Почему-то в бесконечных воспоминаниях-пересказах именно роль Дуни с лопатой оказывалась главенствующей.

– Пусть Харя говорит, – постановил Ангел. – Он доктор философских наук.

– Доктор, вам слово! – буркнул Галя, которого оттер от Аллы Дмитриевны откуда ни возьмись появившийся злой муж.

– Харин Максим Эдуардович, – с легким поклоном представился доктор философских наук. – Для друзей детства – Харя.

Он был одет в старенькую рубашку Ангела, которая висела на нем, как на скелете. Но не в своей же окровавленной щеголять. У Гали был свитер, который он натянул на голое тело. Не любил чужой одежды. Отказался от рубашки Ангела: «Может, у тебя блохи». Ангел ответил, что его блохи против Галиных глистов – тихие мышки.

Харя представил присутствующих, из которых Павел Александрович знал только старожилов Ольгу Егоровну и Александра Петровича. Стал излагать события. Четко, без эмоций, но с краткими характеристиками фигурантов нападавшей стороны и этапов битвы.

«Какой мужчина! – подумала Дуня. – Он ведь нетрезв и пять минут назад мазал вилкой мимо тарелки».

– Какой мужик! – сказала ей на ухо Алёна.

– Ты думаешь? Он же старый.

– Старость – это ни разу не про возраст. А то ты не видела старичков тридцатилетних.

– Он у меня телефон просил.

– Дай! – решительно посоветовала Алёна. – Твой Степан, извини, просто бактерия лабораторная против этого Хари.

Дуня хотела уточнить у опытной Алёны, надо ли дожидаться повторной просьбы или самой проявить инициативу, но тут потребовалось сдвигать рюмки.

Павел Александрович на моменте рассказа об обработке ранений простынями машинально потянулся к стоящей перед ним рюмке. Харя поднял свою, сделал круговое движение, призывая всех выпить. Кто дотянулся, чокнулись с Павлом Александровичем. Дуня отметила, что в рассказе о битве ее роль валькирии с лопатой была упомянута вскользь, а в дальнейшем повествовании о передвижении по сельской дороге и активности в больнице представлена в сдержанных, но очень лестных выражениях. Как и материальное участие Аллы Дмитриевны, про которое Харя безошибочно догадался.

Когда он закончил речь, Павел Александрович поднял пустую рюмку, протянул Ангелу – налей – и сказал странный тост. Встреченный общим энтузиазмом:

– Ну, я не знаю! Черт знает что!

Когда муж выпил, Алла Дмитриевна превратилась из светской дамы под градусом в заполошную жену:

– Павлик, тебе поесть надо. Дуня, Ольга Егоровна, положите ему в тарелку. Мяса и жарёхи, снизу погорячее. Нет, огурцов не надо, Павлик не любит, а грибов маринованных побольше. Павлик, грибы – с пальцами можно съесть.

Несколько минут все молча смотрели, как Павлик, Павел Александрович, поглощает пищу. Он замер с вилкой в руке и посмотрел на застольников:

– Чего сидим и не выпиваем?

– Свой человек! – воскликнул Ангел и потянулся за бутылкой.

Они, Галя, Ангел и Харя, уже давно не опрокидывали рюмки, а только пригубливали. Как и все неалкоголики, знали меру. Которая не отменяла правило «освежать» для поддержания веселья компании.

– Погодите! – остановил Ангела Павел Александрович. – У меня есть потрясающий эксклюзивный коньяк. Алла, принеси.

Алла не двинулась с места, и опять повисла пауза. Теперь уже другая, непонятная, смущенная.

– В некотором роде мы его, коньяк, уже, – признался Ангел.

– Собственно, с этого началось нарушение врачебного протокола, – подхватил Галя. – Спиртное и антибиотики. Я пытался вразумить, но куда мне против этих выпивох. Я даже не успел сказать, что будет хорошо, но – сегодня, а завтра сегодняшняя боль, никуда не девшаяся, присоединится к новой, и мало нам не покажется.

– Да и плевать! – сказал Ангел. – Завтра будет завтра.

– Как ночь с принцессой стоит жизни, – проговорил Харя.

Алёна ткнула Дуню локтем в бок. Харя уловил этот жест, хотя на молодых женщин вроде бы и не смотрел.

– Коньяк-то был достойный? – спросил Павел Александрович. – Свои регалии оправдал?

Третья пауза напоминала заминку, которая бывает при невозможности дать честный ответ. Например, когда ты проспал в кинотеатре фильм, завоевавший кучу фестивальных премий. Фильм определенно достойный, но ты его не видел.

Если бы они, здоровые, благодушные и расслабленные, сидели вечером у камина в мягких креслах, потягивали коньяк из хрустальных фужеров, чередуя глотки посасыванием долек лимона с сахаром, то могли бы ответить с умным видом экспертов. Они же опрокинули коньяк быстро и разом, как водку. И заели солеными огурцами, салом – закусками, которые остались на столе в беседке.

Слушая вялое и неискреннее «нормальный коньяк, вполне себе, очень неплохой…», Павел Александрович решил, что опростоволосился – несуразную сумму за ерунду отвалил.

Ольга Егоровна запела: «Каким ты был, таким ты и остался, орел степной, казак лихой…». Голос у нее был сильный, хотя несколько дребезжащий от старости. В представлении Ольги Егоровны без общего пения хорошего застолья не бывает. Подхватила Алёна, присоединились остальные.

Катя, Таня и Ваня влетели на участок, когда звучала историческая песня «Там, вдали за рекой…». «Влетел» относилось к Ване. Таня и Катя плелись на непослушных, дрожащих ногах. Они такое пережили! Рисковали жизнью, чуть не умерли от страха, мчались к порезанным и пострелянным мужьям! А тут поют!

– О! – воскликнул Ангел, увидевший их в дверях беседки. – Катя! Ванёк!

– Таня? – захлебнулся пением Галя.

– Моя жена Катя, кто не знает, – представил Ангел.

– И моя, – растерянно проговорил Галя. – То есть моя Таня, справа.

Их жены почему-то были всклокоченными и мятыми.

– Девочки! Молодцы, что приехали! – радовался Ангел. – Двигаемся, в смысле сдвигаемся. Всем места хватит. Меня еще спрашивали, зачем стол большой, а вот на такие случаи.

У Тани и Кати не было слов. Потом Катя все-таки заговорила, спросила, почему скатёрочку не постелили. В ответ почему-то раздался общий смех-стон.

Москва, 2020 год

Content

Наталья Нестерова
Гости съезжались на дачу

Часть первая Дождь

Часть вторая Старые письма

Часть третья Гости съезжались на дачу