Невидимый мир

Предисловие

Димитр Коруджиев (род. в 1941 г.) — один из самых известных болгарских прозаиков среднего поколения. Первые же его вещи — а дебютировал он в начале 70-х годов — обратили на себя внимание и вызвали интерес читателей своей интеллектуальной глубиной, тонкостью психологического рисунка, необычайной искренностью, свежими приемами письма. Критика назвала его ярким представителем углубленно-психологического направления молодой болгарской прозы. «Более того, — писала Г. Михайлова, — он один из зачинателей „новой прозы“, первыми же своими книгами очертивший пути поисков и предопределивший ее новаторский пафос и успех».

Сейчас Д. Коруджиев — вполне сложившийся, зрелый мастер, автор рассказов и повестей, успешно выступающий также на поприще публицистики и литературной критики, пользующийся неизменным вниманием читателей. В творческом багаже писателя пять сборников рассказов: «Пройдет время» (1972), «Ночная улица» (1975), «Остров тишины» (1976), «Невидимый мир» (1980), «Миг перед сумерками» (1981). Кроме того, он выпустил повести «Коридоры в дожде» (1974), «Сомнения» (1978) и «Из воспоминаний вечного рядового», вошедшую в его последний, отмеченный премией Союза писателей Болгарии, сборник «Сад с дроздами» (1984).

Творчество Д. Коруджиева отличается редкой внутренней цельностью. Главная его тема — поиски нравственно верного жизненного пути, и от книги к книге ведет он эту тему, развивает и совершенствует ее. Один из наиболее интересных лейтмотивов писателя — «невидимый мир». «Невидимый мир» — это реальность духовных и нравственных ценностей и контактов, доступных каждому человеку. Доступных и насущно необходимых, утверждает писатель. Для его героев все начинается обычно с сомнений в себе, с очистительного раздумья: вырвавшись из уюта повседневности (а порой и из крепости повседневности, где уберегались от тревожных и сложных вопросов), они начинают пристально и беспристрастно вглядываться в себя. Нравственный поиск интересует Д. Коруджиева прежде всего с точки зрения его социальной ценности, и потому его герои — обыкновенные, простые люди, как все, — в один прекрасный день отправляются в нелегкий путь самоосуществления.

Герой рассказа-притчи «Невидимый мир», спешащий с портфелем под мышкой по мокрым улицам, средь текучки монотонных будней открывает целые миры буквально у себя под ногами, но оказывается не готовым к роли «человека всемогущего». Мечтатель Андрей из рассказа «Высоко среди белых ламп», «чувствующий» стальные листы и виртуозно выкраивающий детали кораблей, потрясен появлением в цехе железного чудища — раскройного автомата. Но именно богатое воображение спасает его от краха, дает силы понять всю красоту мечты, воплощенной в машине. Дорожный рабочий из рассказа «Белый платок», мерящий жизнь на выгоду, изводящий других мелочностью и озлоблением, однажды оказался «отлученным» своей бригадой и лишь тогда начал понимать, сколь драгоценно человеческое тепло и что не хлебом единым жив человек. Бухгалтер Павлов из рассказа «Принуждение», прятавшийся в сказочный мир от «грубой» реальности, преодолевает робость и приниженность, идет наперерез хамству и чванству. Опасность духовного оскудения, духовной стандартизации, остро ощущаемая Д. Коруджиевым, воплощена им во многих рассказах: «Франция», «Я услышал свои слова», «Склероз», «Подмена» и других. И даже этюды — лирический («Чайки») и сатирический («Пружинный матрас») — приобретают под пером писателя глубину психологического исследования.

Широк диапазон самых разнообразных судеб в рассказах Д. Коруджиева, но всех его героев роднит одно: поиск гармонии с жизнью, гармонии в себе, поиск духовности и единения с людьми. Писатель стремится разглядеть в жизни и в людях еще не оформившуюся новизну, выявить еще не воплощенное, но уже готовое воплотиться. Исследовательский заряд диктует ему своеобразный угол зрения, весьма точно определенный болгарской критикой, которая считает, что Д. Коруджиев намеренно сдвигает видимую реальность к более сложным внутренним пластам, интересуется ее проекцией в самосознании отдельной личности. И это отнюдь не самоцель, а углубленное исследование наиболее существенного в человеческом сознании, того, что определяет идейные, творческие и житейские проявления личности.

Нравственными исканиями заняты и герои повестей Д. Коруджиева. Повесть «Коридоры в дожде» в силу своего лирико-медитативного склада философски озвучивает многие поднятые в новеллистике писателя проблемы. Более просторные, чем в рассказе, жанровые рамки позволяют полнее раскрыть духовный мир героя, только что получившего диплом учителя литературы и мечтающего превратить каждый урок в «проникновение за очевидное». Многие дорогие для него мысли и чувства автор, лишь на десятилетие старше своего героя, вкладывает в описание этой интенсивно живущей честной молодой души. И вполне убедительно звучит в устах героя символ веры, обретенный в долгих и трудных духовных поисках: «Величие человеческих усилий состоит в полной отдаче другим бескорыстно достигнутого тобою совершенства».

С этим вполне бы мог согласиться врач-психиатр, герой второй повести Д. Коруджиева — «Сомнения», хотя сам он пытается достигнуть совершенства (с целями тоже благородными) лабораторным путем. Конфликт, на котором строится эта столь нетрадиционная повесть, вполне традиционен: борьба живой жизни и мертвой схемы. Вступивший на тернистый путь нравственного самостроительства, герой Д. Коруджиева оказывается на перепутье, хорошо знакомом и русской литературе, не раз убеждавшейся в естественно-жизненном, а не умственном происхождении добра. Мучающее современного психиатра сомнение в возможности рационализировать добродетель в очень похожей форме переживал, к примеру, Гончаров, оставивший в книге «Фрегат „Паллада“» интересные размышления о двух типах добра. «Может быть, это все равно для блага целого человечества: любить добро за его безусловное изящество и быть добрым, честным и справедливым — даром, без всякой цели, и не уметь нигде и никогда не быть таким, — или быть добродетельным по машине, по таблице, по востребованию? Казалось бы, все равно, но отчего же это противно?»

Именно этим вопросом начинает томиться и «добродетельный по востребованию» герой Коруджиева и потому не особенно удивляется, услышав его от других. Окружающие не хотят принять его рационалистической, ограниченной «железным самовоспитанием» доброты, отказываются укладываться в те жесткие формулы, которые он, «настроенный только на тягостное или тривиальное», для них заготовил. К тому же рядом обнаруживаются упущенные героем варианты его прежнего «я», отнюдь не помышляющие упрощаться, как назначил себе герой повести. Эти люди — блаженные или мудрецы, овладевшие тайной благородства, доброты и терпимости к людям?.. — невольно задумывается он.

Жизнь, как это случалось со многими литературными предками героя, побеждает рациональные выкладки: он убеждается, что целей, которых он добивается рассчитанным, а в конечном счете суррогатно-облегченным путем, другие достигают более естественно, хотя и более выстраданно. На последних страницах герой вступает в новый круг — нерассуждающей, естественной человечности и сострадания к людям, необходимых, по мысли писателя, для всякой подлинно живущей души. В автобиографической повести «Из воспоминаний вечного рядового» Д. Коруджиев выскажет это прямо, от собственного лица: «Во всяком случае, доброта не рождается из способности абстрактно мыслить. Она выше интеллекта. Она равнозначна творческой интуиции».

Повесть «Сомнения» — история благородного заблуждения. Но не только, иначе она была бы еще одной вариацией — пусть даже удачной — на вечную тему. Герой не просто заблуждается на глазах читателя, он на глазах читателя исследует человеческое сознание с точки зрения его формализации или жизнестойкости, ставя опыт (в повести это мотивировано профессией героя) на самом себе, пытается решить один из самых важных вопросов социальной психологии. Его цель — «достойное поведение», подлинное, совпадающее с внутренней установкой, лишенное малейшего намека на фальшь, то есть поведение социально ценное. В самой его позиции, очень современной — альтернативной, открытой, направленной на жизненную практику, — уже заключена возможность исправления ошибки, ведь жизнь для него «постоянное испытание достигнутого». И повесть, написанная очень динамично (повороты мысли держат читателя в таком напряжении, как иной остросюжетный роман), перерастает в итоге в утверждение плодотворности творческого сомнения.

Проблема творческих возможностей духа, его жизнестойкости очень важна и для самого автора. Автобиографическая повесть показывает, насколько близки писателю нравственные искания его героев. Он тоже в непрекращающейся борьбе за «стройность сознания» — за установление гармонической связи с жизнью: «Скромный и внутренне гармоничный человек получает, и притом самым естественным образом, куда более дорогую награду, чем тот, кто как нож врезается в жизнь».

«Дорогой награды», по мнению писателя, достоин каждый, для кого, как и для героя «Сомнений», «мир начинается с отдельного человека». В самой действительности писатель старается открыть такие ситуации и характеры, которые выявили бы социальные, психологические, культурные «опоры», позволяющие личности не только выстоять, но и совершенствоваться во все усложняющемся мире. Болгарская критика встретила повесть с интересом, отметив умение писателя на сложном, углубленно-психологическом материале выявить связь нравственного с социальным.

И действительно, по твердому убеждению писателя, высший мир духовных и нравственных ценностей — один из важнейших факторов развития не только нашего человека, но и нашего социалистического общества. Это делает творчество Д. Коруджиева особенно актуальным и жизненным.

Н. Смирнова

РАССКАЗЫ

Склероз

Петрову первому пришла в голову эта идея… Оставалось четыре месяца до ухода на пенсию. Солнечное утро почему-то показалось ему воскресным. Может быть, потому что в окно было видно, как мальчуган в белой рубашке, прижав к груди две порожние баночки из-под простокваши, переходит трамвайную линию на улице Графа Игнатиева. Петров внезапно ощутил позабытое прикосновение большой зеленоватой вазы — когда-то и он вот так же прижимал ее к груди; заслышал праздничный колокольный звон своего детства, шелест материнского платья.

— Интересно, как там барышня Сарыкова? — сказал он вечером жене. — Кажется, она еще жива.

Жена проверяла контрольные по алгебре и как раз в тот самый момент с удовольствием выводила двойку в тетради ученика, относительно которого заранее была убеждена, что он ничего не знает.

С того дня у Петрова появилась привычка разглядывать на улице малышей — их короткие штанишки, порванные сандалики, запачканные кулачки. Постепенно освобождаясь от всепоглощающих мыслей о служебных обязанностях, он с изумлением открывал чудесный, когда-то его собственный, но давно забытый мир. И все это сопровождалось смутным чувством вины, усиливавшимся каждый раз, когда увиденное невольно вызывало в памяти барышню Сарыкову — его первую учительницу.

Вспоминалось, как она стояла между первыми партами, опершись на правую ногу, вспоминалось ее узкое лицо — естественно завершавшее сухощавую фигуру, посмуглевшее под солнцем школьного двора, где она наблюдала за своими подопечными. В такие мгновения Петрову делалось грустно, и все-таки он почему-то чувствовал себя счастливым…

До ухода на пенсию осталось совсем мало. Однажды вечером он отыскал в телефонном справочнике номер своего бывшего одноклассника, которого последний раз встретил на улице случайно пять лет назад.

— Здравствуй, Жорж. — Одноклассник почти тотчас узнал его. — Рад тебя слышать.

— Извини за беспокойство, — сказал Петров. — Как дома?

Они долго расспрашивали друг друга о женах, замужних дочерях, внуках, долго, очень долго, прежде чем перейти наконец к сути разговора, — два пожилых прекрасно воспитанных человека с мягкими голосами, готовых в любую минуту извиниться и распрощаться, произносящих вежливые, приятные слова; два человека, связанных чем-то глубинным, изначальным. И даже внешне это проявлялось в одинаковой приглаженности поределых прядок, в одинаковой моложавости фигур, в тяжеловатых тонах и изящных формах старой мебели, заполнявшей одинаковые трехкомнатные квартиры.

— У меня к тебе предложение. — Петров совершенно точно уловил момент, когда взаимная внимательность грозила превратиться в нечто прямо противоположное — во взаимную досаду и недовольство. — Помнишь нашу учительницу, барышню Сарыкову?

— Да, — неожиданно разволновавшись, отозвался одноклассник.

— Давайте соберемся — весь наш класс. В ее честь. Как-никак пятьдесят лет, полвека прошло… Пусть убедится, что ее дети стали настоящими мужчинами и могут себе позволить пригласить старую учительницу…

— Очень хорошо, — раздался в ответ тихий голос. — В общем-то, давно бы следовало.

— Конечно, — подхватил Петров. — По крайней мере пять лет назад. И почему только мы не сделали этого?

— Не знаю… Вообще-то я часто думал о том, что нам нужно собраться, даже мечтал… Барышня Сарыкова… Помню, когда я вернулся из Италии, за два-три года появилась кое-какая клиентура, папа мне помог, вечная ему память, помнишь — хороший был врач, люди, наверное, думали, что и сын такой же… Вот тогда-то, тридцать лет назад, мне захотелось собраться всем вместе, с ней. Хотелось показать, что уже чего-то достиг в жизни. Да и тебе, и остальным было чем похвалиться. Но тут война, бомбежки, потом армия… Пришлось отложить. А после стало казаться, что все это — излишние сантименты, дети подросли, забот прибавилось…

— Я всех предупрежу, — решил Петров. — Отыщу всех. И ее. Значит, в следующую пятницу в семь вечера — у меня.

— Спасибо тебе… я договорюсь в больнице, чтобы меня заменили на дежурстве, и непременно буду.

Петров положил трубку и долго глядел в окно на здание соседнего гастронома. Вид ровной темной стены почему-то усиливал это ощущение приобщенности к редкостному полному взаимопониманию, к бесконечно успокоительной вежливости.

— Барышня Сарыкова!.. — Голос жены прозвучал язвительно. Она стояла опершись на спинку стула и слышала весь разговор.

— Барышня Сарыкова!.. — повторила она, и Петров с неожиданным испугом понял, что, кажется, впервые сделал какой-то шаг, не посоветовавшись с женой.

— Господин будущий пенсионер, которому раньше и в голову не приходило вспомнить о своей бывшей учительнице, сегодня вдруг расчувствовался, — продолжала она. — А тут растаял и другой кандидат в пенсионеры. И все твои одноклассники такие же, мне ли не знать! Трусы, «бывшие люди», щеголи в белых перчатках — да что бы со всеми вами сталось, если б отцы вам не оставили каждому по квартире и если бы вы не женились на таких, как я, порядочных девушках с хорошими профессиями, на женщинах, которые в семье за мужчин!..

И вдруг она истерически разрыдалась. Петров в полной растерянности бросился в кухню за водой и валерьянкой.

— Трусы, трусы! — выкрикнула она, когда он вернулся в комнату, слезы на ее глазах высохли так же внезапно. — Притворяетесь этакими тонко чувствующими, а думаете только о себе. Кто бегал на родительские собрания, кто одевал-обувал детей, кто помог им с университетом? Ты, что ли?.. А теперь бог знает откуда извлекаете эту несчастную старую склеротичку, чтобы поиграть в воспоминания детства, доказать самим себе, что у вас в жизни что-то было. Какие вы благородные, как вы все помните!.. Почему ж вы раньше не собирались? Оправдываетесь, мямлите… А дело все в том, что теперь, перед пенсией, вы испугались, боитесь почувствовать себя брошенными, ненужными, хотите себя обмануть… Ищете опору… В ком? В несчастной старухе…

— Перестань говорить так о барышне Сарыковой. — В голосе Петрова послышалась странная твердость. Жена, вздрогнув, подняла голову, словно впервые увидела его.

Петров надел пиджак и вышел, сильно хлопнув дверью. Он шел по улице расстроенный, даже не сознавая, что с непривычной силой попытался защитить себя.

«Она не имеет права, — думалось о жене. — Такая добрая учительница… Почти святая… А что дети… Разве не на мои деньги?.. Не имеет права… Пенсия — и без того мне тяжко. Одноклассники…»

Он инстинктивно отскочил, увернувшись от водяной струи: мойщики улиц рассеянно направляли шланги то в одну, то в другую сторону, не обращая внимания на прохожих…

Так или иначе, Петров не отказался от задуманного. Каждый вечер он звонил кому-нибудь из бывших одноклассников, приглашал собраться в пятницу, а разговоры протекали примерно так же, как первый. Звонил он исключительно мужчинам, девочек-одноклассниц он почти не помнил, и почему-то с приближением часа, когда ему суждено было вновь увидеть свою учительницу, в глубине его существа пробуждался тот далекий, прежний строй чувств, свойственный маленьким мальчикам, стесняющимся даже заговорить с девочкой. А может быть, его смущала собственная старость, может быть, причиной была жена, которая почти не общалась с ним в эти дни, молча сидела у края стола и что-то помечала в ученических тетрадках.

В среду Петров просмотрел список — среди восемнадцати мужчин оказалась и одна женщина. Он случайно встретил ее возле кооперативного дома, где жил их одноклассник… «Ваше лицо мне знакомо» — слово за слово, и стало ясно, что все они учились в одном классе, в классе барышни Сарыковой, и даже сидели друг за дружкой.

Просмотрев список, Петров решил, что теперь можно позвонить и самой учительнице. Все было готово к предстоящему торжеству. Он медленно набирал номер, фигурировавший и в старых и в новых телефонных справочниках.

Листая их на протяжении стольких лет, он иногда замечал эти знакомые цифры, но обычно тут же кто-нибудь входил, отвлекал его каким-то вопросом… Вертелся диск, и номер терялся среди других номеров, такой же обезличенный, ненужный…

— Алло, — послышался немощный старческий голос, и Петров вдруг осознал, что учительнице уже восемьдесят пять лет.

— Это барышня Сарыкова? — спросил он.

— Да, — отозвался голос, но Петров, делавший с большим опозданием одно открытие за другим, вспомнил, что у учительницы были две сестры, такие же старые девы. Если ничего не изменилось, то как узнать, которая из барышень Сарыковых сейчас у телефона? Он совершенно растерялся. Помнится, учительницу звали Светлой, но он так привык с детства называть ее «барышня Сарыкова», что ни за что на свете не мог нарушить магию этих слов. И так странно это было — предполагать какую-либо связь между голосом, который сейчас отвечал ему, и именем Светла.

Поэтому он сказал:

— Извините, я не ошибся? Мне нужна бывшая учительница начальной школы имени Неофита Рильского. Мы начали учиться как раз в конце войны. Первой мировой, естественно. Тогда еще в школах размещали госпитали, и нас переводили из одного здания в другое. Сначала мы были на улице Раковского, потом еще где-то в центре Софии, а закончили первый класс на улице Алабина…

— Да, это я. — Голос зазвучал бодрее. — Кто звонит?

— Барышня Сарыкова! — Петров страшно взволновался, не сознавая, какое это счастье для него, что жена на родительском собрании и не может все испортить своей иронией. — Это Петров. Георги Петров. Сын старого Петрова, инженера.

— Помню, конечно. Худенький Жорко с третьей парты у окна. Хорошо, что ты позвонил.

— Как, вы помните? — Петров задохнулся. — Какое счастье! Знаете, я давно хотел…

— Ничего, ничего. — Учительница прервала его. — И другие звонят, вспоминают старую учительницу. Только это у меня и осталось. Сейчас вот ты позвонил…

— Я не только от своего имени. — Петров чувствовал себя почти первоклассником, таким смущенным и счастливым! — Мы, весь наш класс, хотим вас пригласить… В пятницу, у меня… Маленькое торжество в вашу честь. Посмотрите на нас, и мы извинимся — за то, что так долго…

— Конечно, я буду. Не беспокойся.

— Симеон заедет за вами на такси. Без пятнадцати семь. Помните, Симеон Геров, отец у него погиб на войне, на той…

— Помню, помню, бедный мальчик. Значит, у него все в порядке…

— Да, — гордо ответил Петров. — Мать во всем себе отказывала, но дала ему образование. Учился в Чехии…

Он совсем забыл о том, как давно это было, и о том, что Симеону тоже скоро на пенсию.

— А он знает адрес?

— Разумеется! — воскликнул Петров. — Сколько раз мы к вам приходили с цветами!.. До свидания, до пятницы…

Он опустился на мягкую потертую кушетку возле телефонного столика, сколько он помнил себя, она всегда стояла здесь. Жена знала об этом, иной раз говорила, что, видно, кушетка и телефон были рядом с самого начала, когда в Софии насчитывалось не больше тысячи частных абонентов, с того 1908 года, когда был построен этот дом, а ее мужа еще и на свете не было. «1908» — эти цифры были выложены на полу вестибюля, каждый входящий ступал на них. Петров, как и другие старые жильцы, кто знает почему, берег эти цифры, но жены, дети, внуки и все остальные, по разным поводам приходившие в этот старомодный дом, давно не обращали на них внимания. Сейчас жены не было дома, некому было нарушить его блаженное состояние ворчаньем. А то ведь она еще заявит, что его отец нарочно поставил кушетку у телефона, потому что так же, как и сын, после каждого более или менее волнительного разговора чувствовал потребность расслабиться. И добавит, что его отец нарочно приобрел эту сверхтяжелую мебель, чтобы нельзя было сдвинуть ее с места, чтобы они вместе (мебель и муж) с годами заглушили всякое стремление к переменам даже у такого жизнерадостного человека, как она…

Петров свыкся с подобными обвинениями, выслушивал их молча и считал несправедливыми. Но они увеличивали в нем чувство неловкости, которое так часто мучило его, и он стеснялся каждого своего жеста, каждого слова. Иногда он пытался сопротивляться: «Разве я мешал тебе сменить мебель?»

Это приводило ее в бешенство.

«Да, не мешал, не мешал, но и не помогал ничем!» — кричала она.

Но сейчас жены не было, она отсутствовала не только дома, но и в его душе — вместе со всем тем неприятным, что она обычно говорила или могла наговорить. Петров погрузился в ласковое прошлое, оно прикасалось к нему детскими губами, слабыми пальчиками; таким он был — чистым, невинным существом; погрузился в плеск такой белоснежной сейчас, в его воспоминаниях, мыльной пены, превращавшей его содранные коленки в цветы — символ детства; потом радужные мыльные пузыри слились с нежной голубизной матросского костюмчика — носил ли он такой костюмчик или только мечтал купить, если родится сын…

Жена вернулась поздно.

Два дня пролетели быстрее, чем он думал, и в какой-то момент он вдруг понял с огорчением, как, в сущности, давно он живет и что одним из привычных его навыков стало ощущать течение времени и нетерпеливое ожидание уже не может его заставить почувствовать, что время словно остановилось. Но это неприятное открытие скоро забылось.

Без десяти семь начали сходиться гости. Жена Петрова знала, что они не опоздают, ей была известна их точность, «старомодная точность» — в виде исключения она восприняла от мужа это выражение. В глубине души, под слоем клокочущей неудовлетворенности, и она оставалась хорошо воспитанной женщиной, привязанной к своему мужу. И когда в три часа он вышел на кухню и попытался что-то приготовить, с обычной своей неловкостью, внезапно ей стало страшно жаль его. Выставив его из кухни преувеличенно сердитым «ты ни на что не способен», она долго колдовала над сандвичами, кремом, кофе-гляссе, купила кекс и печенье. Петров вынул из буфета оставшиеся еще от его родителей сервизы. Вдвоем они нарезали кекс, разложили сандвичи, наполнили кремом маленькие хрустальные вазочки, и в пятнадцать минут седьмого все было готово. Одноклассники Петрова входили, целовали ей руку и рассаживались, все похожие на ее мужа — немного смущенные, с пожелтелыми и уже морщинистыми, но еще не вполне старческими лицами, в отглаженных рубашках и костюмах, которые они умели носить с каким-то особенным изяществом.

Разнося тарелочки с сандвичами, чашки и стаканы, Петрова на минуту почувствовала себя частицей этого общества, и ей стало приятно. Но потом вслушалась в беседу, в часто повторяющиеся «мама», «папа», «барышня Сарыкова», вгляделась в осторожные жесты, и ей снова показались эти люди фальшивыми, хотя и не сознающими своей фальши. Зазвонил телефон. Петров поднял трубку, лицо его внезапно побледнело, а жена наблюдала, как мужчины, с которыми он когда-то, пятьдесят лет назад, сидел в первом классе центральной софийской школы, замолчали и повернулись к нему.

Милые неисправимые люди, подумалось ей. Взрослые дети, при любом испытании вспоминающие о «папе», «маме» или о своих старых первых учительницах, некрасивых барышнях, оставивших у своих питомцев впечатление, будто отказались от замужества специально, чтобы всю свою жизнь посвятить чужим детям.

Постепенно она успокоилась. Заметила, что в комнате она единственный человек, чьи пальцы не стиснуты в смущении… Они никогда не смогут уверенно накрыть что-либо ладонью, сказала она себе. Неплохие люди, но их время прошло, и в этом есть своя логика…

Волею судьбы целая группа таких людей оказалась сегодня в ее доме, и сейчас ее привычный к выводам и обобщениям учительский ум словно отдавал себе запоздалый отчет в мелочности ее стычек с мужем, который не мог быть иным, не мог измениться, всегда оставался «одним из этих». Наконец-то, после тридцати лет совместной жизни, она была готова принять все его недостатки, понять причину их неисправимости и противопоставить в своем сознании его пугливости — его же чистоту. Теперь она понимала, что он и его одноклассники действительно трогательно любят все связанное с их детством и не возвращались ко всему этому так долго лишь по недостатку воли, энергии. Они не могут не любить своего детства, потому что только тогда чувствовали себя по-настоящему защищенными. Они всегда были какими-то неуверенными, робкими. В годы всеобщей бедности и невежества они выросли в квартирах врачей, инженеров и адвокатов — сыновей энергичных крестьян, учителей и офицеров, учившихся в России. И вышли в жизнь из этих скромных апартаментов с чувством непонятного страха и обособленности, для того чтобы превратиться в Австрии, Швейцарии или Италии в следующее поколение болгарских врачей, инженеров и адвокатов и вновь вернуться в свои полутемные гнезда. Пугали их и выскочки — разбогатевшие торговцы, фабриканты, — она помнила, как те наживали миллионы, разъезжали в собственных автомобилях и с пренебрежительным снисхождением глядели на «интеллигентов», а сами интеллигенты зарабатывали в своих конторах и кабинетах столько, что едва хватало на содержание семейства и одной прислуги, но старались не утратить чувства собственного достоинства и в своем кругу наградили скоробогачей обидным прозванием «парвеню». Революция мало что изменила в их характерах — совестливые, корректные, аполитичные, охваченные каким-то постоянным внутренним испугом, они стали работать в государственных учреждениях. Постепенно они успокоились, потекли годы до пенсии. Петрова слышала не раз, как ее муж привычно именовал интеллигенцию «основой нации», но число интеллигентов росло, интеллигенция менялась, а их становилось все меньше, и волосы их редели. И вот последние уходят на пенсию (некоторые из них сейчас здесь, перед ней), неисправимо мягкие, неисправимо сентиментальные — как всегда, именно в минуты жизненных испытаний. Все они когда-то женились на юных, намного моложе их самих, целомудренных девушках, только что окончивших гимназию, их смущает одежда и манера поведения молодежи, они неловки, испытывают чувство неудобства, когда надо попросить даже о самой незначительной услуге. Все в их характерах словно подчинено неискоренимой пугливости, но она не в состоянии презирать их — в том внимании, с каким они относятся к людям, в том извечном чувстве неловкости, переплетенном с желанием никого не стеснять, есть для нее нечто привлекательное, нечто такое, что она мечтает встречать почаще в жизни…

— Это Симеон. — Муж тихо положил трубку, и она вздрогнула.

У барышни Сарыковой никого не оказалось дома, а соседка сказала, что старые сестры ушли на прогулку.

Он показался ей бледным, внезапно осунувшимся. Петрова понимала, до какой степени он расстроен — организатор встречи, хозяин дома, сейчас он чувствовал себя виновным в молчаливой растерянности своих одноклассников.

— Может, забыла, — предположил кто-то. — Она ведь уже немолода.

— Исключено, — возразил Петров. — В среду она помнила даже, на какой парте я сидел.

— Склероз, — констатировал один из врачей. — Типичный случай. Всплывают в памяти самые невероятные подробности юных лет, а не можешь вспомнить, что обещал вчера.

— Не будем обижаться на нее, — мягко подытожил кто-то. — Нас ожидает то же самое.

Петров с грустью оглядел их. Одна его нога онемела, пока он говорил по телефону, и, шагнув к гостям, он испытал ощущение, словно потерял опору. Никогда уже не увидят они свою первую учительницу. Она забыла их.

Перевод Ф. Гримберг.

Пружинный матрас

Над площадью висела полуденная духота. В моей кабине клевал носом Стайко, шофер соседнего пикапа. А я уже заметил, что крутятся тут какие-то люди.

— Подплывают две рыбки, — сказал я Стайко. — Доставай карты и — ноль внимания.

За спиной Стайко в окне появились их головы. Им было неудобно мешать нашей игре. Этот номер с картами — один из лучших в нашей программе. Рыбки, видя, что мы играем, начинают волноваться. Им уже кажется, что шоферы нисколько в них не нуждаются, что им и в голову не приходит, что они — клиенты. Какой-нибудь дурак, вроде Стайко, вполне бы удовольствовался двумя-тремя левами, которые можно с них сорвать, но для меня это лишь начало, первая оттепель…

Рыбки задвигались, и я решил, что действие первое пора кончать. Я уронил карту на пол. Стайко наклонился, чтобы поднять ее, а когда выпрямился, случайно поглядел на окно.

— Вам чего? — грубо спросил он.

— Перевезти плиту в микрорайон «Надежда», — ответил один из них.

Когда их двое, то начинает обычно тот, кто понахрапистей. А меня тогда, сами понимаете, охватывает симпатия к другому. Поэтому я предоставил Стайко расправляться с человеком с плитой.

— Шестеряк, — выпалил он, — и хорош!

«Дурак, — подумал я, — вымогатель тупой». Меня всегда раздражала грубость. У меня другая метода.

— Ладно, — тихо проговорил человек с плитой.

Стайко вылез из кабины.

— А выигрыш? — крикнул я ему вслед.

Он потоптался на месте — но делать нечего, вернулся и отсчитал мне пять левов. Это были мои деньги. Я их давал ему каждое утро, чтобы потом, при клиентах, он их отдавал, как будто я эти деньги выиграл у него в карты… Те двое молча на нас глядели. Момент был важный. Самый вид денег давал понять им, вокруг чего, собственно говоря, крутится наша работа. И потом, ясно ведь: люди, привыкшие так легко выигрывать и проигрывать деньги, не будут задаром работать. Второго клиента пригласил в кабину я. Это был молодой парень (лет двадцать пять, а может, и того меньше) с культурной внешностью. Очень хорошо воспитанный парень. Я заметил, что он смущается, когда говорит.

— Что будете перевозить?

— Пружинный матрас и тюфяк, больше ничего, — сказал он. — От зоопарка к Русскому памятнику.

И потом вдруг как-то совсем неуклюже добавил:

— Я дам вам пятерку.

Меня передернуло: боясь, что ему откажут из-за маленького расстояния, мой клиент взял совершенно ему несвойственный тон и поспешил предложить мне большую сумму. Меня это очень задело. «Пятерку-то, мой мальчик, я возьму, — хотелось мне сказать, — но ты бы лучше дал мне ее как-нибудь незаметно, стыдясь, что ли, немножко. А деньги, не беспокойся, я сам заработаю. И унижать меня не надо: я не грубиян».

Мы поехали. Я уговаривал себя поскорее успокоиться и быть с этим пареньком полюбезнее. Вообще-то, по сути дела, задачу он мне задал трудную. Ведь если предлагают пятерку, надо постараться заработать больше. И намного. Притом на таком коротком маршруте. С чего же начать?

Если я начну ему объяснять, что считаю себя культурным человеком, не таким, как другие шоферы, и так далее в том же духе, это прозвучит фальшиво. Парень меня относит к определенной категории людей. Ну и пусть. Но я постепенно дам ему убедиться, что это лишь видимость и что за грубой оболочкой скрывается что-то другое, не совсем понятное, но хорошее.

Мимо нас пронеслась «шкода», плотно набитая пожилыми крестьянками. В такую пору они повязались черными платками!

— Видишь как, — сказал я парню, — приезжают деревенские и пристраиваются, а нам, софийцам, приходится тесниться.

Парень что-то промычал. Чувствовалось, что ему явно не по себе. Он и угодить мне хотел, и для этого со мной соглашался, и мешало ему что-то. Этому щедрому юноше сердце мешало согласиться с такой мыслью. Ну и хорошо. Теперь все определилось наконец: я обездолен, а он в порядке.

— Ты женат? — спросил я его. — Или с родителями живешь?

— Женат. Мы одни живем, напротив зоопарка, — стесняясь, ответил он.

Я многозначительно промолчал и взглянул на него в зеркальце. По правде говоря, я немножко смутился: не каждый день все-таки встретишь парнишку двадцати или двадцати с небольшим лет, имеющего собственную квартиру. Момент, однако, был подходящий. И я его не упустил.

— А я вот разменял пятый десяток, а все еще с детьми толкусь в тесноте, — сказал я и добавил с горечью: — Трое у меня.

Конечно, это было вранье. Перед клиентами количество моих детей, так же как и моих разводов, то возрастает, то уменьшается. Есть вещи, которые от меня не зависят. Сейчас это было слово «три», которое само выпрыгнуло изо рта. По непонятной мне самому причине я решил, что именно это число тронет парня больше, чем любое другое. Я был вообще-то прав. Двое детей — нормально, четверо — слишком много, это прямо-таки безнадежное число. Любой скажет: «Как поможешь тому, кто сам себя закопал?» Я был уверен, что уже взвинтил цену выше пяти левов. Молодой человек должен почувствовать, что просто обязан внести свою лепту и помочь мне управиться наконец с этими тремя детьми. Если он скажет: «Берите, берите, не стесняйтесь, ведь у вас трое детей», я не удивлюсь.

Зоопарк приближался. Я понимал, что пора исправить ему настроение, ведь он теперь чувствует себя несчастным из-за того, что имеет собственную квартиру. А людей нельзя заставлять долго чувствовать себя несчастными, потому что это обычно кончается тем, что они начинают тебя ненавидеть.

— Ты где родился? — спросил я его.

— Здесь, в Софии, неподалеку от скверика с памятником русским врачам, — охотно ответил он.

— Самый аристократический квартал! — с нескрываемым восторгом воскликнул я.

Парень улыбнулся. Кто ж хмурится на похвалу? И показал мне, куда подъехать. Я очень плавно остановил машину и молниеносно распахнул для него дверцу. Он как-то нерешительно вышел. Вылезая из машины, он нагнулся, рубашка на нем натянулась, и я увидел, какие угловатые у него плечи. Люди с таким телосложением обычно не верят в свои силы. Я тут же выскочил из кабины.

— Пойду помогу тебе, — сказал я.

— Зачем… спасибо… — мямлил паренек, но я видел, что он обрадовался. Ему было совестно: он не знал, входит ли в обязанности шофера носить вещи. Я понял, что заработал по крайней мере еще два лева. Но слишком уж легко это получилось, поэтому настроение у меня испортилось. Ведь ничего не пришлось делать, хватило обыкновенной наблюдательности, на которую даже Стайко способен.

Парень жил на первом этаже. Я взвалил матрас на плечи и, перед тем как выйти, окинул взглядом его однокомнатную квартиру. Этот взгляд был так хорошо рассчитан по продолжительности, силе и глубине, что я сам восхитился. Он совершенно ясно говорил о том, что меня квартиры интересуют только как шофера, случайно оказавшего услугу, но что мне все ж любопытно посмотреть, в какой обстановке живет клиент, который успел произвести на меня приятное впечатление своей внешностью и поведением…

Русский памятник приближался. Парень указал мне на улицу, начинавшуюся от площади.

— Тот дом… желтый…

Наступало время одного из моих лучших номеров. Это такая была великолепная штука, что, когда про нее рассказываешь, все говорят: «Ну, ты царь».

Резко сворачиваю. Оказалось, парень разбирается в знаках, потому что он вдруг повернулся и сказал с испугом:

— Мы здесь не проедем.

— Не бойся, — ответил я, и лицо у меня стало строгое, решительное. — Иначе нам придется встать на другой стороне, а я привык подвозить клиентов прямо к дверям.

К несчастью, в этот момент милиционер расправлялся с каким-то водителем. Он просунул голову в окно его колымаги и поэтому вокруг ничего не видел. Я мог бы незаметно проскользнуть, но молил бога, чтобы он увидел мое нарушение. Я слегка притормозил, обругал машину, и только тогда милиционер наконец обернулся.

— Эх, чтоб ему провалиться! — злобно сказал я. — Мы же почти проскочили.

— Знака не видишь? — спросил милиционер.

— Вижу, товарищ старшина, но я привез вещи этого парня — пружинный матрас и тюфячок. Вот, собственно, и все. Но их надо разгрузить возле его дома. Эх, работаешь, стараешься, а тебя все ругают.

— Документы давай, — сказал милиционер.

Парень молчал и испуганно глядел на милиционера. Он очень боялся, как бы я не пострадал из-за его несчастного матраса. Я нарочно медлил с документами. Я тянул время, которое с каждой секундой этой неприятной сцены становилось все более ценным. Ведь все это мне приходится переносить из-за него. И его долг мне соответственно увеличивался. Ну а милиционера я сразу оценил. Я сразу понял, что он на эту ситуацию посмотрит по-человечески.

— Ладно, поезжайте обратно, — сказал он наконец.

Я описал круг и выехал на площадь.

— Все сделаю, любой штраф заплачу, а тебя подвезу к самому дому, — сказал я парню.

Тот что-то промычал, посмотрел на меня с явной симпатией и смущенно улыбнулся. Так улыбаются люди, когда им начинает казаться, что они встретили настоящего человека.

Я очень хорошо знал, что два переулка, пересекающие его улицу, закрыты из-за какой-то стройки. Я подъехал к одному, потом к другому, выругался, поехал обратно. Объезд, который я делал, чтобы подвезти его к дому, придал ситуации еще большую значительность. Перевозка матраса приобретала новый смысл. Теперь все выглядело так, будто я работаю только потому, что парень мне симпатичен и во что бы то ни стало я хочу все для него сделать.

— На этом матрасе будет спать моя жена, — сказал парень. — Я привез ее вчера из родильного дома сюда, к ее родителям, а спать ей тут негде. Она будет здесь жить, пока не подрастет ребенок, а родители будут ей помогать. Я музыкант, много разъезжаю, и мне бы пришлось часто оставлять ее одну с ребенком…

Я слушал его прямо-таки с удовольствием. Он всеми силами старался угодить мне. Он думал, что я обрадуюсь и успокоюсь, узнав, что он только одного ребенка должен содержать, а сообщая, какая у него профессия, он тем самым давал мне понять, что в состоянии хорошо заплатить — только попроси, не стесняйся… Умный парень.

Осталось, как говорится, положить последний камень. Ситуация эта буквально плакала по какой-нибудь истории, которая косвенным образом показала бы, что я — очень человечный, очень мужественный, что я — готов пострадать, лишь бы помочь тем, кто этого заслуживает.

У меня в запасе имелось несколько таких историй. Я выбрал историю о двух братьях, которые везли своего мертвого отца: парень явно был из тех, кого подобные вещи могут растрогать. Весь рассказ занял несколько минут: я заранее рассчитал время таким образом, чтобы конец совпал с остановкой перед нужным домом. В двух словах я описал этих братьев, рассказал, как они подошли и попросили, чтобы кто-нибудь довез их отца до Ботевграда. Они забрали его, уже остывшего, из одной софийской больницы. Никто не соглашался. Наконец я беру этого отца к себе в кабину, сажаю и этих братьев, хотя возить в кабине троих запрещено. И вот мы едем. По дороге приходится объясняться с милиционерами. Я убеждаю их, что этот случай особый, погода ужасная, лопается шина, меня ругают всякие бессердечные типы. Я тоже ругаюсь, обливаюсь потом, теряю сознание от усталости, потому что накануне проработал всю ночь. И все-таки в конце концов мы добираемся до Ботевграда.

И младенец бы понял, что я делал это только потому, что у меня большое сердце. Когда я рассказывал эту историю, лицо у меня было такое, что парень наверняка подумал: «И такой человек живет в тесноте, да еще с детьми!»

Мне не хватило всего нескольких секунд. Одну или две последние фразы я договорил, уже подъехав к дому. Потом я поспешно выскочил из кабины, чтобы парень убедился: в эту минуту для меня важнее всего на свете — матрас. Я поднял его и понес в дом. Меня встретили его жена и родители жены. Они показали мне, где умыться, поднесли рюмочку. Все было по-человечески. В общем, все получилось так, как я люблю, со взаимным уважением. Потом, когда мы вышли, парень смущенно сунул мне пятнадцать левов и сказал:

— Возьмите, возьмите, у вас трое детей, и так трудно было ехать…

Он боялся, как бы я не обиделся. Я развеселился. Вот уж действительно фантастика: пятнадцать левов за то, чтобы перевезти матрас от зоопарка к Русскому памятнику. Я не сдержался и потер себе подбородок от удовольствия. Потом, чтобы заранее успокоить парня (я знал, что через час или два он подумает, что слишком много мне дал), я сказал:

— А знаешь, если б ты нарвался на этих хапуг-носильщиков, они б с тебя сорвали самое меньшее двадцать левов.

Перевод И. Сумароковой.

Чайки

Лежа на песке, я заметил, что в десяти шагах от меня появилась раненая чайка. Это случалось и раньше и всегда приводило меня в изумление. Они падали просто с неба, и я не мог понять, где и когда их покалечили и каким образом, потеряв способность летать, они все же оказывались на пляже. Вот и сейчас. Я случайно повернул голову и увидел, как она медленно волочит раненое крыло по влажной полосе, которую оставила за собой набегавшая волна. Я сразу насторожился, потому что очень хорошо знал, что будет дальше. Лето близилось к концу, пляж пустел, и это было плохо. В разгар сезона он так забит людьми, что невозможно заметить все, что делается вокруг.

Едва я успел рассмотреть чайку, как услышал за спиной женский смех и восклицания. Я обернулся и увидел двух женщин, а неподалеку — их компанию, очевидно, из какого-то дома отдыха. Компания прервала болтовню и с любопытством наблюдала за ними. Женщины были не первой молодости, лет тридцати пяти, но суетились с такой резвостью, как будто они еще не замужем или приехали на море одни, без мужей. Они то приседали, то тяжело и неуклюже прыгали вокруг чайки, изображая шаловливую грациозность, то так визжали без всякой нужды, что сторонний человек мог бы броситься им на помощь.

Чайка стояла на месте и растерянно крутила головой, глядя то на одну, то на другую, что и было причиной их визга, хотя ни та, ни другая не осмеливались приблизиться даже на метр к ее клюву.

Как я и ожидал, очень скоро одна из них позвала:

— Тошо-о!

Пришло время вмешаться курортному кавалеру и спасти терпящих бедствие. Могучий флегматичный детина в черных плавках отделился от компании, подошел к чайке и, несмотря на ее отчаянный писк и сопротивление, прижал ее к земле так, что она лишь испуганно водила глазами. Детина держал чайку несколько минут, неотрывно глядя на нее тяжелым, неподвижным взглядом, женщины скакали вокруг него, неестественно громко смеясь и тыкая пальцами в раскрытое крыло, а компания подбрасывала шуточки и советы. Выполнение этих советов наверняка привело бы к смерти чайки, но, к счастью, в эту минуту на пляже появился еще один отдыхающий, видимо весельчак, которого компания встретила шумом и криками. Детина в черных плавках тоже им заинтересовался и оставил птицу. Он двинулся к компании, а женщины, довольные произведенным впечатлением, поспешили за ним. Чайка тем временем, не теряя ни секунды, изо всех сил засеменила прочь, подальше от опасного места.

Я с громадным облегчением откинулся на спину, чувствуя, как натянулись у меня нервы от этой сцены. Недаром я испугался, увидев чайку. Я предвидел, что́ произойдет, и потом все время порывался встать и сказать этим людям, чтоб они оставили птицу в покое, но не смел, откладывал и надеялся. Если бы детина начал выполнять советы компании, может быть, я и встал бы, но не исключено, что не двинулся бы с места, а это потом обошлось бы мне дорого.

Вот если б детина вдруг сам подошел ко мне и спросил: «Что ты предпочитаешь — чтобы мы тебя избили или чтобы на твоих глазах замучили чайку?», я предпочел бы первое. Но почему-то никак не решался вмешаться, хотя слова просто лезли на язык.

Немного погодя я поднял голову — и опять замер. Чайка повертелась по пляжу и, так как никто ее не трогал, снова прониклась к людям доверием и спокойно разгуливала среди них. Правда, компания веселилась и не обращала на птицу внимания, но в любую минуту кому-нибудь из мужчин могло прийти в голову показать себя. Да и с других мест на нее смотрели, и я просто оцепенел от страха, чувствуя, что она притягивает к себе недобрые побуждения. «Беги, — старался я мысленно внушить ей. — Беги…»

Я пристально смотрел на окружавших меня людей, надеясь привлечь их внимание к себе, чтобы они забыли про чайку. Но они не забывали про нее в этой послеобеденной пляжной скуке. А я был лишь одним из тел, которые всегда покрывают летом пляж.

Очень скоро поднялся парень лет семнадцати-восемнадцати и направился к птице. Чайка инстинктивно отступила к морю, выходя из окружения. Парень нагнулся и попытался ее схватить, потом еще и еще раз, но чайка очень искусно увертывалась и наставляла на него клюв. Парень сделал еще несколько усилий и наконец плюнул и с досадой отошел.

Я перевел дух — чайка все же способна защищаться. Она уже удалялась по самой кромке воды, но в эту минуту мимо меня пробежал мальчик-поляк с камнем в руке.

— Эй! — крикнул я. — Брось камень!

Загорелые ножки с сожалением замедлили бег, он обернулся. Хорошенький ребенок, белокурый, с ясными глазами. Он что-то пробормотал, повертелся и бросил камень. Когда надо унять детскую шалость, это можно сделать на любом языке.

Другой мальчик, совсем крошечный и голенький, швырнул в чайку песком. Она подпрыгнула и засеменила быстрей. Поблизости мать этого малыша рылась в сумке. Издалека какой-то мужчина пытался подманить чайку насмешливым ленивым голосом. Птица все больше торопилась. Она миновала последних загорающих. Опасливо обогнув и самого крайнего, пересекла пустую часть пляжа и устремилась к кустам возле ограды.

«Живей, — говорил я ей. — Прячься!»

Только немногие с сожалением провожали ее взглядом, почти все успели про нее забыть. Я смотрел на нее, пока она не скрылась.

Разумеется, через полчаса и я забыл про чайку. Любая чувствительность имеет свои пределы. Я вспомнил о чайке позже, когда сила солнца иссякла и мне пришлось уходить. Я прошел мимо компании того детины в черных плавках. Встав в кружок, они играли в волейбол — весело, увлеченно и мило. Это были обыкновенные люди, и ничто в них не вызывало досады — такой искренней и простодушной была их игра. Я бросил взгляд на пляж. Матери уже одевали своих детей, и в их позах была трогательная забота. Движения брыкавшихся малышей дышали невинностью.

Тогда я обвинил себя — сказал себе, что эти люди могли бы меня понять, стоило только заговорить с ними. Может, им просто хотелось порисоваться или как-то развлечься, ведь человек часто сам не в состоянии разобраться в своих побуждениях и мыслях.

Я бы совсем успокоился, если бы, уходя, не взглянул на море. Над водой в белесоватой небесной выси, делая самые неожиданные, причудливые виражи, во всех направлениях летали чайки. Они наполняли морской воздух странным и красивым трепетом. И мне вдруг показалось: каждый остановился бы и замер, как я…

С пляжа я ушел озадаченный. Но в трезвом дымном городе такие вещи, разумеется, бледнеют.

Перевод Т. Рузской.

Подмена

Звоним, отворяет — он. Встречает нас ослепительной улыбкой. Белизна его зубов действует угнетающе на всякого, подготавливает его засилье в контактах с людьми. Интеллектуал и — вместе с тем — спортсмен.

Принятый у моей супруги плащ устраивается на вешалке. Почему мы ходим, почему не прекратим эти встречи? Слишком давно знакомы, может быть, потому… А он почему терпит нас, людей, от которых никакой пользы? Неведомо.

Столик в гостиной заставлен тарелками, бокалами и приборами, возле него женщина и ребенок, совершенно незнакомые. Я несколько удивлен: нас не предупредили, что будут другие гости, и куда же делось собственное его семейство? Его жена и сынишка всегда встречали нас у дверей. Не успели мы отрекомендоваться, как неизвестный мальчик вскакивает, бросается к нам, начинает нас дергать и тормошить; женщина (в их лицах большое сходство) поднимается и говорит как ни в чем не бывало: «Наконец-то, мы уже заждались!» Взглядываю на приятеля, лицо у него победительно-стерегущее, как всегда, улыбка не изменилась.

Без слов мы покорно позволяем отвести себя к столику, опускаемся на диван. Мать и мальчик нас откуда-то знают, если держатся так, а мы их позабыли. Или они обознались? Скованные неловкостью, мы стесняем и их радость. Супруга моя виновато подает малышу шоколад, предназначенный сыну приятеля. Глядит на меня с беспомощным видом. Но я не фокусник, я не прячу второй шоколадки в брючной манжете. Ребенок вот-вот появится, примется нас тормошить в свой черед, а мы, краснея, станем бормотать извинения.

Незнакомка ставит перед нами тарелки с закуской, мой приятель наполняет бокалы, мальчик разглядывает шоколад. Я шепотом обмениваюсь с супругой парой слов. Не припомнит ли она, откуда мы знаем мать и ребенка, я их вроде бы никогда не видал. Не слушая меня, нервничая, она повторяет буквально то же. В следующий миг мальчик называет меня по имени. Все ли еще я хожу на охоту со своим старым ружьем? Немею от изумления: на охоту я вообще не хожу, и ружья у меня нет, зато есть такой ребенок, которому я рассказываю охотничьи байки; один-единственный ребенок, сын этого вот приятеля. Вероятно — я с трудом прихожу в себя, — мальчики играют вместе. Почему бы им не пообсуждать мои выдумки? Успокоившись, я говорю: «Да, частенько похаживаю», рассказываю даже, как во время последней охоты я выстрелил вверх, да так прямо, что пуля воротилась обратно в ствол ружья. «Ты его, братец, недооцениваешь, — встревает приятель. — Я ведь тоже охотник. И он не вчера родился». Мальчик глядит на меня с насмешкой. Я смущаюсь: вчера, думаю ни с того ни с сего, что же было вчера… Наконец киваю и глажу мальчика по голове.

(Припоминаю — так протекали и разговоры с сыном приятеля: я сочинительствую неумело, приятель меня иронически прерывает, в глазах сына тоже насмешка. Язвительность отца ехидством отзывается в мальчике, обычно незлобивом, характером в мать, которую мы с супругой искренне любим. Через минуту ребенок смотрит на меня с прежним любопытством, и мне приходится подновлять небылицы.)

Все повторяется. Незнакомый мальчик, быстро забыв про охоту, интересуется добродушно, скоро ли я выполню свое обещание сводить его в цирк. И снова я теряю способность отвечать сразу.

Я и вправду давал такое обещание… сыну моего приятеля.

На помощь приходит проверенный логический ход: ребенок похвастался перед другим: «А я в цирк пойду, хочешь попрошу, чтоб и тебя взяли?» Я улыбаюсь мальчику. «Завтра же схожу за билетами, куплю на всех троих». «На троих?!» — насмешливо восклицает приятель. Странная реакция на совсем обычную фразу. И обращается к моей супруге: «Он что, и тебя водит на детские представления?» Она неловко смеется, не понимает, о чем мы. Я тоже не понимаю его насмешки, она мне кажется неудачной, замечаю, что и мальчику неприятно. И он, и незнакомка мне симпатичны. Я бы сказал даже, что присутствие их создает особую атмосферу, напоминающую лучшие часы, проведенные с обитателями этого дома.

Женщины наконец затевают разговор. Кажется, столковались. Моя супруга хвалит вкусный салат, поданный на закуску. Но почему же другая отвечает: «Я так его быстро сготовила»? Взглядываю на супругу, она на меня.

Угол улиц Раковского и Дондукова, вот где мы встретили три дня назад моего приятеля с семейством. Там и получили приглашение, которое привело нас сюда. Жена его напоследок сказала: «Так приятно будет приготовить ужин для близких людей». Вероятно, занята сегодня, позвала пораньше приятельницу, чтобы все успеть приготовить. А может и так быть: незнакомка чья-то кузина, ее или его. Почти убежденный в родстве, я изрекаю: «Вы, наверно, кузи…» Фразу докончить не удается. В тот же, абсолютно в тот миг супруга моя произносит: «А где твоя милая же…» Слова наши настигают друг друга, переплетаются, сливаясь в бессмыслицу, точно скользнула ящерица неуловимым зигзагом — «кузиже…»; мальчик раньше всех, а затем и взрослые разражаются искренним смехом. Обескураженные, мы отказываемся от повторных вопросов. И стоит ли беспокоиться? Семейство приятеля явится в свое время, вот и все.

Заканчиваем закуску, незнакомка встает и уходит в кухню. Приносит оттуда прозрачный запотевший сосуд. В тарелках у нас появляются шницели, в бокалах — вино. Не очень, однако, тактично со стороны приятеля. Все еще не извинился за сильное опоздание жены. Или даже за возможное отсутствие — при виде шницелей я допустил и такую возможность. Будто мы не поймем. Жена его так мила, что опоздание ее или ее отсутствие непременно продиктовано чем-нибудь неотложным.

Моя супруга возобновляет разговор с незнакомкой, вовлекаясь в него искреннее, чем прежде. Это меня почему-то обижает. Незнакомка, спору нет, симпатична, но я-то не успокаиваюсь, я-то ведь начеку. Как она может, моя жена, болтать про пустяки, про готовку, не выказывая уже озадаченности из-за проявляемой к нам бестактности? Или решила, что приятель мой по рассеянности забыл объясниться, быть может, уверенный, что все уже нам сказал?

Он отделывается односложными словами, пока мы едим; взглядываю на него и, как всегда, убеждаюсь — он ничего не забывает. Внезапно, довольная случаем наверстать свое упущение, незнакомка мне улыбается: «Надо же, чуть не забыла… Я нашла тебе хорошего обойного мастера». Стук уроненной вилки догоняет ее слова. Улавливаю краешком глаза неподвижность моей супруги, ее замешательство. Мальчик спасает положение — разливает по столу бокал швепса, мать убегает за тряпкой. Я поражен: говорит мне «ты», а такая на вид приятная и разумная, и еще: откуда она знает про наши обои? Ладно, говорю себе, кузина, был при ней разговор, а может, поинтересовалась сама, какое у нас житье-бытье, какие заботы, — воспитанный человек заранее готовит разговорные темы. Да, но воспитанный человек не тыкает с ходу. Точка. Конец моему разумению. Капканчик щелкает. Моя супруга, по-прежнему недвижная, смотрит вниз. Не вижу ее глаз, и это меня разъяряет. Того гляди закричу: «Зачем мы позволяем себя морочить?» Странно, она приходит в себя сама.

Приятель мой спокойно приканчивает шницель. Вынимает салфетку, вытирает пальцы. Наконец изрекает: «Что ж, жена моя всегда потчует недурно. Не правда ли?» Указывает на незнакомку.

Прежде чем эти слова стали фактом, то есть прежде чем я поверил в возможность их произнесения, слышится ее шутливый протест: «Что ты говоришь, наши друзья подумают, что мы себя сами хвалим…»

«Всегда потчует недурно». Что верно, то верно, потчует недурно. Но ее здесь нет! Моя супруга — свидетель. Спросить, что ли? Почему я ничего не выясняю? Чтобы их не обидеть? Чтобы не сказали, что я сумасшедший? Мое молчание — вот настоящее сумасходство. Ее здесь нет, три дня назад я видел ее последний раз… Вскрикиваю, коротко и пискливо. Над моими бровями, подрагивая, устраивается рука. «Плохо тебе?» Незнакомка снова кидается в кухню, на этот раз за водой. «Что с ним? — хныкает мальчик. — Кто меня поведет в цирк?» Приятель, отдуваясь, вопрошает вернувшуюся незнакомку, не подсунули ли ей несвежее мясо. Удивленный его заботой, сам себе задаю вопрос: к чему этот припадочный писк, к чему я пугаю всех, если атмосфера в доме одна и та же, неизменная и даже лучше обычной. Конечно же, ладонь жены пересылает мне волны страха, ее смятенная обыкновенность заставляет меня признать святотатственность моих сомнений. От такой ладони можно заболеть окончательно и взаправду, надо отсюда выбраться, надо уйти. Но припадок не прекращается. Глотаю воду, благодарю, устраиваюсь в прежней позе. Незнакомка смотрит на меня участливыми глазами, приятель, положив ей руку на плечо, говорит тихонько: «Может, сыграем в кости, чтобы он рассеялся?» Мне становится ясно, что разгадки не будет — я не потребую объяснений, чтобы не стряслась катастрофа.

Мальчик снова спрашивает мать, поведу ли я его в цирк, она вспыхивает от неловкости и отправляет его спать. Малыш хватает меня за руку и декламирует: «Мили-тили, семерка по-крокодильи!» Вот как! Прощальный пароль, изобретенный мною совместно с сыном приятеля! Машинально наклоняюсь, целую мальчика в лоб — так я делал и раньше. Никакой разницы. Бездетным не уловить. Оцепенело гляжу, как мальчик пересекает гостиную, машет мне на прощанье рукой. «Какой славный!» — восклицает моя жена.

Глупый способ, каким прикрывает она свое состояние, снова меня разъяряет. Смогу ли я с ней жить дальше? Как она не поймет, что страшно не что иное, а эта легкость подмены — так может исчезнуть всякий, час-другой — и привыкнется, благо тебя баюкает старая атмосфера.

Раз уж случилось неотменное что-то, нелишним будет хотя бы вникнуть в подробности. В какие? На ум приходит одна-единственная: надо вырвать из уст приятеля имя незнакомки, узнать, совпадает ли оно с именем его жены. Указываю на нее глазами… Но как сказать: «назови мне ее по имени», — как его подманить? Приятель поглядывает на меня обеспокоенно и шлет незнакомку за валидолом. Подталкивает меня грубовато, чтоб я прилег. Знаю, он не любит больных, озабоченность его на моих глазах обращается в злость. Незнакомка показывается из кухни, в протянутой руке таблетки и новый стакан воды. Приближается, добрая и участливая, ко мне, я же чувствую, как меня пробирает страх — не перед сумасшествием, нет, совсем беспричинный страх за свою жизнь. «У меня давление такое же низкое, как у тебя, — говорит женщина. — Вчера мне стало плохо во время уборки, а ему все шуточки, он не верит… Не знает, что такое болезнь».

Это она про моего приятеля. Страх нарастает, теперь я осознаю причину, она довольно странная: факт, что у нас одинаковое давление.

Надо прекратить нарастание страха. Пускай они больше не говорят, пускай ничего не делают. Единственный шанс — сбить их с толку и, улучив удобный момент, убраться. Вскакиваю, локтем сбиваю со столика стакан, руки вздымаю кверху и — готово — топчусь по ковру: «Музыку, дружище! Ритмические движения спасают!» Глядят на меня неподвижные, будто хваченные столбняком. Приятель встает, пробирается к кассетофону, нажимает кнопку. На место не возвращается, устраивается на табурете — чтобы быть от меня подальше. Ликую. Дикий крик наполняет комнату. Неумелость придает моим движениям энергию.

Мое тело, мои движения, моя энергия.

Зверски усталый, иду наконец к кассетофону и тоже давлю на кнопку. Крик обрывается. Сдираю с себя пиджак, швыряю на пол. Молчат. Никогда я не чувствовал себя таким могучим, таким счастливым. Мой страх меня сотворяет.

Возвращаюсь к столу за рюмкой. Не нахожу своей, хватаю рюмку приятеля. «Выпьем, — говорю им, — за могущество лжи!» Сам не знаю, что я хотел сказать. Рассказываю затем низкопробную историю, возможную только в воображении: Истамбул, сводницы и проститутки, грязные конурки, замызганные матрацы, тараканы. Размахиваю руками, говорю громко, делая вид, что не замечаю, как незнакомка кажет пальцем на спальню. Боится, как бы не услышал ребенок.

Ладно, никто не отзывается, значит, вовсе неважно, завершу ли я свой рассказ. Могу говорить хоть до утра. Могу прерваться хоть на полфразе и уйти восвояси. Так и делаю. Спотыкаюсь на трудном слове и направляюсь к двери. Сила моя безгранична. Вот я уже в прихожей. На руке моей виснет тяжесть. Собственная супруга, про которую я напрочь забыл. Что-то говорит, надо же, очень странно. Не верил я, что кто-то из них отзовется, кто-то посмеет… Не отвечать бы, но она настаивает, слышу: «Надо вызвать «скорую помощь», если тебе плохо…» Незнакомка накидывает на меня пиджак, приятель добавляет: «Нервный срыв…» Обменивается замечаниями с моей супругой… Не слушать, не слушать их — я еще не спасен. Их унижающие заботы растопляют мое могущество, оно держало меня, теперь плечи у меня опускаются, опадает тело. Надеваю пиджак, подтягиваю галстучный узел. «Мне уже лучше, дорогая». Молчат, смотрят на меня и молчат. «Я так рада», — спохватывается незнакомка, и я в который раз замечаю, как она симпатична. Приятель мой суетится, распахивает дверь, провожает к лифту. Незнакомка за нами. Советуют моей супруге поискать такси.

Первая мысль в деревянной клетке — «я спасен», следующая — «мы узаконили случившееся». Мы использованы, мы разыграны, мы виновны. На улице проговариваю в голос: «Мы использованы, мы разыграны, мы виновны», — чтобы прочувствовать свою догадку. Супруга молча меня хватает под руку. Старается затереть воспоминание о моих буйствах. Я начинаю дрожать. Неужто и вправду мы потеряли дорогу друг к другу? Двигаюсь вспять, может, еще успею, проговариваю еще раз: «Мы узаконили факт». «Какой факт?» — спрашивает она. Следит за мной, а не за моими словами. За моими словами, а не за их смыслом. «Какой факт?» Что, если вопрос ее задан верно? И ничего за ним не стоит? Если никто из них даже не подозревает…

«Свободное такси», — произносит супруга, вскидывая руку. И я понимаю внезапно, что голос у нее подменен.

Перевод Н. Смирновой.

Принуждение

Бухгалтер Павлов возвращался домой со своей субботней прогулки. Легко и вроде бы непринужденно он шел по деревушке, чьи обитатели давно привыкли к виду туристов, толпами поднимавшихся в горы или спускавшихся по тропинкам вниз. Местные мужчины пили пиво, их взгляды рассеянно блуждали по кучам садового мусора. Женщины развешивали выстиранное белье. Лениво-апатичные, люди теряли индивидуальность; однообразие их поз и скупость движений вызывали у Павлова такое ощущение, будто он ступает по мягкому ковру с монотонным узором. Ему хотелось, не причинив никому беспокойства, досыта насладиться привычными и дорогими ему картинами — потому он и отправился в это небольшое путешествие.

— Добрый день, — неожиданно поздоровался с ним стоявший у забора человек в жилетке.

Лицо бухгалтера просветлело, он с благодарностью посмотрел на него и ответил:

— Добрый день.

Вот и все, что произошло. Но, продолжая свой путь, Павлов уже смелее поглядывал на дворы. Он почувствовал себя так, словно поздоровался со всем, что его окружало: с мужчинами в подтяжках и детьми, держащими в руках хлеб с маслом, с кустами, фруктовыми деревьями и низенькими домиками. Ведь он и в самом деле никого не беспокоит. Люди здесь давно привыкли время от времени перекинуться парой слов с многочисленными туристами… Но Павлов понял это как особое к себе расположение.

За поворотом у самой дороги он увидел раскидистое черешневое дерево. Захотелось попробовать ягод. Он подошел поближе, восхищенный небрежной и беспорядочной красотой дерева, столь щедро предлагавшего всем свои плоды, и уже собирался протянуть руку, как вдруг краем глаза заметил стайку ребятишек. Они приближались к дереву, не отрывая от него взгляда, поплевывали себе на ладони и потирали руки. Павлов без сожаления отошел от черешни, пропало и желание попробовать ягод. Может быть, останется в памяти мальчишек сладкий миг предвкушения — а вместе с ним дерево и спина человека, и расплывчатая тень Павлова когда-нибудь мелькнет в их воспоминаниях, подобно тому как на снимках, сделанных в далеких городах, всегда мелькают смутные силуэты незнакомых людей…

Павлов уже давно привык отступать. Он отступал, чтобы не разрушить, отступал, чтобы самому не быть разрушенным. Одно было неотделимо от другого. Вчера утром начальник планового отдела, оскалив в усмешке зубы, сказал ему: «Павлов, всем известно, что как мужчина ты не на многое способен, но если хочешь, я могу тебе помочь». Сейчас, отдаляясь от черешни, которую он уступил детям, Павлов испытывал чувство, будто он вновь безмолвно отступает и перед начальником планового отдела. Но до каких пор можно это терпеть?

Он вышел на широкое шоссе, по которому ходили автобусы до города. Деревушка осталась позади. Что готовили ему следующие несколько километров? Он видел высокие здания из стекла и бетона, стоявшие на большом расстоянии друг от друга, — это были научные институты, построенные с учетом самых современных требований: за чертой города, в тишине, с множеством окон и обилием света, но такие пустые и холодные в выходной день. Неожиданно Павлов почувствовал усталость. До остановки было далековато, да и автобусы ходили редко. Он сошел с дороги, присел на большой камень, огляделся вокруг. И увидел, как со стороны гор едет легковая машина — такси. Павлов поднялся, но, как недавно под черешней, краем глаза заметил какую-то фигуру, только на этот раз значительно дальше — у одного из зданий, которое попадало в поле его зрения. Неведомая сила заставила его повернуть голову и посмотреть в ту сторону. Он готов был поклясться, что там женщина, которой тоже нужно такси, к тому же беременная женщина.

Такси медленно проехало мимо. Шофер посмотрел на Павлова, но тот не поднял руки, а только проводил машину взглядом и с удивлением обнаружил, что женщина и не собиралась голосовать. Через минуту все вокруг опустело, но Павлов и на этот раз не огорчился. Он легко шагал по дороге, придерживая перекинутую через плечо маленькую сумку. Голые пустыри сменялись стеклянными зданиями. Их вид смутно напомнил машинистку с холодными глазами, которая ненавидела Павлова, и он всегда старался отойти подальше, как только она принималась судачить об их коллегах. Павлов знал, что несколько дней назад машинистка остановила в коридоре юриста Томанову, дважды разведенную женщину, и завела разговор о ее нравственности, прикрывая свои собственные мысли именем бухгалтера. «Ты знаешь, Павлов говорил о тебе, что…» С тех пор Томанова тоже невзлюбила его, а машинистка стала относиться к нему еще хуже, чем раньше, справедливо полагая, что ему уже известно об этом разговоре… И снова хотелось спросить себя: «До каких пор можно это терпеть?»

Постепенно Павлов перестал замечать, куда идет.

Шаги становятся все медленнее, фигура — все сутулее, сумка на плече — все тяжелее, и это уже не сумка, а рваный мешок… Исчезает куда-то бухгалтер Павлов, исчезают шоссе и высокие здания. Пробудившийся после долгого сна гном с белой бородой, в шапке с кисточкой и в громадных башмаках с загнутыми носами тяжело ступает по раскисшей от вечной сырости земле. Стая ни на минуту не смолкающих ворон с карканьем кружится над его головой. Густые испарения поднимаются над лесом, над поляной, по которой он идет. Все вокруг становится неясным и расплывчатым: деревья, облака. В пробивающемся сквозь птичий гомон молчании — мрачная и торжественная таинственность. Согнувшись под тяжелой ношей, гном потихоньку приближается к лесу, где разыгрывается извечная драма — где борются добрые и злые силы.

— Эй, приятель! — послышался чей-то голос.

Павлов обернулся, словно во сне увидел остановившийся рядом автобус и людей, которые с сочувствием смотрели на него сквозь стекла.

— Что с тобой? Ты еле плетешься, — сказал тот же голос. — Давай садись, хоть здесь и нет остановки.

Только теперь Павлов выпрямился, поправил сумку на плече и заметил водителя, высунувшегося из окна.

— Я вам очень, очень, очень благодарен, — сказал Павлов, сел в автобус и занял место на заднем сиденье.

Он все еще не мог прийти в себя. Гном уходил куда-то в сказку, не сознавая того, ведь он был сказочным существом, — но именно там, он знал это, его ожидало что-то важное.

«Сказочное и важное», — сказал себе Павлов.

Потом повторил:

«Сказочное и важное… Таким все должно быть».

Но не смог вспомнить ничего, что было бы таким.

В памяти проплыла вереница приятных, но вроде бы незначительных эпизодов из его жизни. Потом вспомнились и другие случаи, когда его пытались облить грязью — он не хотел к ней прикасаться, чтобы не разносить ее дальше. Да… Вся его жизнь — только тончайшее сплетение маленьких радостей и мелких огорчений, и ничего значительного.

Настроение немного испортилось. Все же, как зачарованный, он повторил про себя:

«Сказочное и важное…»

В следующую минуту Павлов уже ни о чем не думал, он перестал замечать, что происходит за окнами автобуса. Как и все остальные пассажиры, он сидел, уставившись вперед. Их затылки, грязная дорожка в проходе между сиденьями, полая металлическая перекладина возле передней двери — все это не проникало в его сознание. Такое состояние отрешенности в дороге испытывают многие люди, но у Павлова оно было по другой причине — ведь сейчас он чувствовал себя частью маленького коллектива и, сидя рядом с этими людьми, даже в мыслях старался ничем от них не отличаться.

Но когда в центре города он вышел из автобуса, вдруг без всякой причины ему вспомнились слова, которые часто повторяла его жена:

«Ты никогда не сможешь, ты всегда будешь вести себя так, будто это не ты, а какой-нибудь самый заурядный человек».

«Что значит „не сможешь“?»

«Ведь только я по-настоящему знаю тебя». — Жена не слушала его, она смотрела на него невидящим взглядом, а в ее голосе звучали любовь и горечь.

Павлов шел к своему дому мимо звенящих трамваев, черно-серых зданий, знакомых витрин, табличек с именами врачей, дантистов и парикмахеров — некоторых из этих людей, наверно, уже не было в живых, а таблички все еще висели на стенах домов. Павлов любил эту привычно-обыденную атмосферу вечернего города, когда на темнеющем небе вырисовывалась наслоившаяся за день усталость, а из невидимых недр веяло дыханием пыльной, душной книжности.

Но он любил и те минуты, когда сгорбленный гном шел под пронзительные крики птиц, неся свой полный подарков мешок. Правда, сейчас, видя на каждом шагу свое отражение в витринах, он считал эти мечты наивными. Может быть, несовместимые влечения владели его душой? Павлов не думал об этом. Полуосознанно он поглощал свое очередное удовольствие.

Но, прежде чем переступить порог дома, он должен был пережить еще что-то. Еще? А были ли у него на самом деле какие-то переживания? Когда он начинал размышлять о мелких эпизодах из своей, в общем-то, безбурной жизни, ему всегда казалось, что она наполнена детскими, бесполезными, никому не нужными переживаниями. Тогда он говорил себе, что наивны не только отдельные моменты, но и вся его жизнь в целом.

Павлов уже видел застекленную дверь своего дома, предвкушал, как войдет в свою маленькую квартирку… Снова напомнила о себе неизжитая и странная привычка, снова в сознании промелькнуло одно из немногих известных ему французских слов — «лонтан», означавшее что-то далекое. Слово расстелилось светлой дорожкой на его пути к подъезду, и он зашагал, охваченный скрытой радостью возвращения. И вдруг он увидел директора Топалова.

Директор шел ему навстречу, разгребая воздух широкими взмахами рук. Люди инстинктивно шарахались в стороны, так что пальцы Топалова едва не касались их одежды. Так же как они, Павлов давно стал избегать любого соприкосновения с директором и всегда скрывался за первой попавшейся дверью, как только замечал его в коридоре. Такая реакция не зависела от воли Павлова, она возникла после совместной командировки, когда случай свел их в одном гостиничном номере. В тот день Павлов рано лег спать — около половины десятого. Топалов вернулся поздно ночью. Наполнив комнату винными парами (он пил где-то с местными работниками), директор зажег все лампы, в том числе и маленький ночник Павлова, и стал шумно раздеваться. Накрывшись с головой одеялом, бухгалтер притворялся спящим и старался мысленно как можно скорее отдалиться от Топалова. Директор продолжал вести себя так, будто он один в комнате. Он сделал стойку на руках, потом уставился в зеркало, разглядывая свою волосатую грудь. С грохотом распахнул окно, сделал рукой покровительственный жест, презрительно вглядываясь в ночной город. Потом забормотал: «Город… ничтожества… провинция… я приехал… да я их… его жену… еще посмотрим…»

Павлов пошевелился и по недоуменному взгляду директора понял, что тот вообще забыл о его существовании…

Сейчас Павлов в отчаянии озирался по сторонам. Вдруг в десяти метрах от себя он увидел двух своих коллег из планового отдела — Петрова и Теневу. У обоих были семьи, дети, но с некоторых пор их связывало взаимное и недозволенное чувство. Они держались за руки, смотрели друг другу в глаза и, так же как Топалов, ничего не замечали вокруг себя. Но в их отрешенности было и что-то величественное, потому что от нее веяло добровольно взятым на себя риском и на мгновение завоеванной свободой. Они должны были пройти мимо — влюбленные и директор, так и не заметив друг друга. Но если случайно… Павлов вдруг заметил следы ушедшей молодости на их лицах, старомодный покрой одежды, уловил и что-то жалкое в этих двух стареющих людях, мимо которых проходили, обнявшись, молодые пары. Он представил, как под взглядом Топалова они разнимают руки, а потом замечают и его, Павлова, и восторг сменяется страхом и ужасным чувством уязвимости. Рано или поздно это случится, но только не на его глазах!

Бухгалтер решительно направился к Топалову.

— Товарищ директор! — Павлов впервые произнес эти слова не в стенах предприятия, а посреди людской толчеи на центральной софийской улице.

Топалов остановился и посмотрел на него так, как когда-то в гостинице. Последовало минутное молчание.

— А-а, это вы… да, да… как ваша бухгалтерия? — все же спросил директор.

— Спасибо, все в порядке, — ответил Павлов.

Топалов нервно передернул плечами, не скрывая своего удивления, что его остановили без всякой причины. Пара прошла мимо них.

— Ну хорошо, товарищ… — директор замолчал.

И вдруг, не прощаясь, пошел прочь.

Павлов медленно прошел последние метры до подъезда, медленно стал подниматься по лестнице. Хорошо проведенный субботний день теперь уже напоминал высокую стену, разъеденную снизу доверху трещиной, из которой сыплется штукатурка. Только что случившееся сливалось с той давней сценой в гостинице, и Павлов смутно догадывался, что он уже давно обманывает себя и что его правильно построенная жизнь — иллюзия.

Он боялся, как бы это унижение не отразилось на его отношении к Петрову и Теневой — случайной причине его поступка. Раньше ему никогда не приходило в голову, что подобное совпадение неизбежно, что когда-то оно произойдет — встреть он Топалова у черешни, он, возможно, и тогда бы пошел на унижение, лишь бы сберечь радость детям. Но тогда изменилось бы его отношение к мальчишкам… Больно было думать обо всем этом.

На площадке перед дверью своей квартиры Павлов вдруг замер. Вдалеке шагал гном…

На этот раз он был совсем рядом с лесом. Почему так сильно стучит сердце? Он в самом деле у леса или кто-то рассказывает ему о летящих оттуда со зловещим карканьем птицах? Огромные башмаки с загнутыми носами утопают в кустах, и в слабо струящемся свете гном видит, как их кончики — один за другим — появляются где-то поодаль. «Кха-кха», — на верхушке дерева кашляет простуженная белочка. Ее изможденное тело отрывается от ствола и мягко падает на влажную землю. У корней дерева тотчас же образуется маленькое облачко, оно постепенно сгущается и превращается в миниатюрную фею. Прозрачные ножки феи плывут над землей, она встречается взглядом с гномом. Потом склоняется над упавшей белкой, прикасается к ней краем своей накидки. Белочка медленно поднимается. Не в силах сдержаться, гном протягивает руки, берет ее, с трудом сажает на самую нижнюю ветку. Вдруг фея заговаривает, обращаясь к нему на «вы», ее голос подобен шелесту плавно падающего на землю листа. «Вы думаете, только я видела то, что вы сделали? — говорит она. — Как это важно, что вы появились!» Она тает, сливается с деревом, а гному ее исчезновение не кажется чем-то необыкновенным. И снова — кусты, деревья, мерцающий свет… Гном застывает на месте, сердце замирает: на крошечной полянке черный косматый лесной великан заталкивает в податливую землю совсем маленькую, ростом меньше гнома, лошадку с буйной гривой. Великан беззвучно смеется, его смех страшен. Совсем неожиданно гнома охватывает нелепое возбуждение, похожее на приступ радости. Скрытый за могучим стволом дерева, он издает воинственный клич. Великан выпрямляется, лошадка выскальзывает из влажной земли и исчезает в кустах. Чудовище замечает гнома, вышедшего из своего укрытия. «Эй ты, выродок, — кричит великан, — что это ты там делаешь?» Гному хочется спрятаться, утонуть в непроходимых зарослях. Но неожиданно для самого себя он шипит зловеще: «Если ты еще раз назовешь меня так, я тебя убью!» Великан растерянно смотрит на него, потом поворачивается спиной, хватается за одну ветку, за другую, растворяется в зелени деревьев. «Замечательно! И как только у тебя хватило смелости?!» Над головой гнома сидит чудесная птица — белая, с длинным тельцем и красными глазками, в ее хвосте — одно-единственное перо…

— Что с тобой? — Это, кажется, голос жены.

Несколько секунд Павлов смотрит на нее невидящим взглядом. Он стоит, прислонившись к стене.

— Тебе плохо? Я услышала шаги, но ты не позвонил. Я решила выйти…

Жена испуганно подталкивала его вперед, пытаясь нащупать пульс. Еле передвигая ноги, Павлов прошел через прихожую и опустился на продавленный диван. Он не помнил, чтобы когда-либо раньше ему доводилось испытывать такую тоску. Никогда больше не появится гном в башмаках с загнутыми носами — в этом он был уверен. Наконец-то гном подарил ему себя. Но Павлов еще не знал, какая сила передалась ему. И не мог знать, что почувствует в те минуты, когда мир перестанет быть таким, каким он хотел его видеть.

Павлов поднял голову и заметил, что жена с тревогой наблюдает за ним.

— Теперь я знаю, что значит «смочь», — прошептал он. — Я знаю, что ты хотела сказать. Я перестану жить в призрачном мире.

Жена поднесла руку к губам. Она боялась, что не в силах почувствовать того, что испытал ее муж в минуту, когда решился изменить свою жизнь.

— Для меня другие… — начала она, но не договорила.

Она подошла и прижалась к его груди.

Перевод Т. Прокопьевой.

Я услышал свои слова

Едва ступив в полутьму этого нового заведения, я сказал себе: «Если случится здесь со мной что-то странное, потом, на дневном свету, это покажется сном». Мрачные отсветы падали на столики и на людей, на миг меня охватило чувство, будто их согнали насильно и сам я сюда пришел против собственной воли. Впрочем, путаясь в невидимых ступенях, я и вправду уже не помнил, зачем я сюда вошел, все внимание уходило на то, чтобы сохранять достойную позу. Какой-то официант поощрительно меня подтолкнул, оказывая деликатную помощь. Я уселся за столик на двоих, вынул пачку сигарет и спички, закурил торопливо. Ничего особенного — столики, тесно составленные, бар, люди, пьют и разговаривают. Сумрачное освещение, странно все изменяющее, — вот что всех нас сближало. Незначительная вроде подробность, и… человеку даруется чувство, что он среди избранных. Черной тенью, исструившейся из этого воздуха, приблизился официант. Эти люди, как проводят они обычно свои досуги? Там, на дневном свету, я таких никогда не встречаю.

— Не слишком ли для нашего городка шикарно? — спросил я, делая рукой неопределенный жест.

— Отчего же? — обиделся официант. — Мы что, не имеем права?

Я взглянул на него изумленно. Чинно услужливая поза — и такие слова. Он защищал свою обстановку, не поняв того, что вопрос мой, в сущности, был комплиментом, предназначенным ему, а через него и всему прочему тут — непривыкший всегда желает умилостивить.

— Рюмку водки, — сказал я, с облегчением вспоминая о самом естественном. — И томатного сока.

Официант исчез.

Через несколько минут глаза мои приспособились к освещению. Я наблюдал за людьми, прибывающими вслед за мной: путаясь в ступеньках, все они делали вид, что производимое ими впечатление их вовсе не интересует. Особенно забавными мне казались одинокие мужчины с каменным волевым выражением, они несли это выражение сюда, где никто не знает их настоящих лиц, шли сюда поиграть в благородное пиратство, давно уже отыгранное в мечтах. В таком баре кому только не разносится выпивка — прожигателям жизни, морским волкам, да мало ли кому еще — роль и декорации каждый себе выбирает по вкусу. Препинаясь в ступеньках, одинокие мужчины берегли заготовленную маску, словно сосуд с драгоценной жидкостью.

Вид входящих, их неловкость явно доставляли мне удовольствие, в конце концов это заставило меня устыдиться. Перед тем как отвести от входа глаза, я увидел, что порог переступает Марин Петров, уволенный из горсовета начальник, — личность, известная в нашем городе. На его счет мне позлорадствовать не пришлось — он одолел ступеньки увереннее других. Когда только успел освоить и это место? Я следил за ним, внимательно и почему-то с нарастающим беспокойством. Он шел не оглядываясь, через несколько секунд остановился передо мной и, указывая на пустой стул, спросил:

— Можно?

До сих пор помню, как сгибал он колени — напротив меня как бы усаживалось все, что отложилось в моем сознании от слухов об этом человеке: труднодоказуемые кражи, незаконные увольнения, виллы, возведенные на казенные деньги. Слухи зародились еще в ту пору, когда он, улыбаясь, выходил из черной служебной машины, и набрали силу после того, как, уже уволенный, угодивший под следствие, он по-прежнему пересекал улицы неколебимой походкой или громко хлопал дверцами собственного автомобиля. Мне случалось пересказывать и даже преувеличивать слышанное, не зная точно зачем. Я держался твердого мнения, что Петров достоин презрения, и теперь только, когда он усаживался напротив меня, осознал, что произносил свои обвинения механически, как и прочие, раздраженный тем, что он не пожелал себя почувствовать униженным. Дух дорогого одеколона и дорогого табака, подтянутость и энергичность во всем: в повороте головы, призывающем официанта, во взгляде на столик, контролирующем чистоту, в жесте руки, потушившей начинающийся кашель, — такое не могло не производить сильного впечатления. Но впечатление это продолжало сочетаться с какой-то, я бы сказал, подкожной неприязнью — действия этого человека входили в порядок, отличный от порядка моих действий, помещали его среди людей другой категории.

Первые его слова застали меня врасплох.

— Как водка? — спросил он по-свойски, без следа фальши или неловкости.

— Столичная.

— Чудесно! — сказал бывший начальник и щелкнул официанту пальцами. — Рюмочку водки, Милен, — проговорил он все так же свойски, — и… томатный сок, дорогой, вот как товарищу.

Обыкновенная на первый взгляд фраза Марина Петрова подействовала на меня ошеломляюще, усиливая неясное напряжение ситуации, в которую я попал.

Чтобы польстить мне, ссылался на мой пример человек, называвший официанта по имени и «дорогой». Я по именам не знал никого — ни официантов, ни парикмахеров, ни продавцов. Откуда мне было знать — наконец-то я это понял! — если они меня знать не хотели. Их имена были мне неизвестны, потому что они не сочли нужным под тем или иным предлогом сообщить их мне, маленькому и случайному. Меня обслуживали рядом с Марином Петровым. И вот теперь через обращение «Милен», со ссылкой на мой пример, бывший начальник возвышал меня до себя.

Официант принес заказ неприлично шустро — все же целый город говорил о махинациях его клиента. Другие посетители наблюдали нас отовсюду. Я себя почувствовал неловко — словно попавшийся соучастник.

Бывший начальник отпил глоток и вздохнул.

— Если не выпью рюмку после обеда, весь вечер точно больной, — пожаловался он. — Привычка…

Я взглянул на него в полной растерянности. Продолжая разговор в таком духе, он меня все сильнее притягивал к людям, которые не только запросто называют официантов по имени, но и смеют иметь особые послеобеденные привычки. Уклон разговора в особую сферу жизни, мне неведомую, вдруг показался столь приятным, что, пренебрегая остатками своего прежнего мнения и взглядами окружающих, я ответил угодливым тоном:

— Конечно, приятно после обеда расслабиться. Одна рюмка, и настроение идет в гору. Я в это время тоже…

Закончить я не сумел. Первый же опыт перескочить рамки своей категории оказался неуспешным — явно не хватало терминологии.

— То-то и оно, — снисходительно продолжал бывший начальник. — Я в это время обычно заскакиваю в мотель, но сегодня моя машина на профилактике.

Я беспомощно замолчал, чувствуя всю бессмысленность разговора. Да и разговора не получалось — с треском проносились мимо слов, о значении которых мне всегда было как-то неловко думать.

Мотель находился километрах в десяти от города. Машина у меня тоже была, но я туда никогда не ездил. В детстве я считал, что виллы, где жили некоторые мои одноклассники, определены для особого счастья. Мне снились тенистые аллеи, по которым они уже прогуливались с девушками. Повзрослев, я испытывал почти неосознанный интерес к мотелю, таинственному месту, куда кое-кто из местных шефов возил чужих жен (так говорили в городе). До мотеля я мог на машине добраться за пятнадцать минут, но не делал этого — воспоминание о недоступно шикарной жизни отравило бы меня навсегда. Я бы съездил туда туристом — у меня не было ни возможности, ни тем более решимости проникнуть в самую суть — и вернулся бы с поверхностными впечатлениями, как после посещения страны, чей язык непонятен. К тому же Марин Петров, который был в мотеле как у себя дома, мог проехаться туда в черной «волге» с шофером, а уж такого-то со мной никогда не случится. Ну и ладно, что же мне еще оставалось, как не хранить собственное достоинство? Зачем было угодничать? И все же — подведенный внезапно появившейся мыслью, подленькой и унизительной: «А что, если бы мы с ним познакомились раньше?» — я сказал:

— Да, хорошее местечко этот мотель, особенно если туда забраться с женой, чужой разумеется…

Бывший начальник хохотнул и благожелательно вознес рюмку, собираясь чокнуться.

— Славная штука, — ответил он. — Не всякому удается… Жаль только, что мы стареем…

Последние слова произнесены были столь бодро, их интонация так не соответствовала содержанию, что даже упоминание процесса, одинаково для всех неприятного, не смогло нас сблизить. За спиной у меня шептались — прохаживались, наверное, на мой счет.

Мне хотелось чем-нибудь от него отгородиться: вынуть, к примеру, из кармана скомканную бумажку, разгладить ее ладонью и долго читать или облить себе брюки, долго и усердно тереть пятно солью, разглядывать его. Бывший начальник явно меня считал за мелочь, тем лучше, почему бы мне не заняться тогда своими мелкими делами? Можно себя отстоять и по-другому — припомнив свои смелые дискуссии с директором, человеком принципиальным, любящим выражаться без обиняков. Это бы мне помогло сказать что-то самостоятельное, такое, что увело бы разговор из круга проблем шикарной жизни… И тут я услышал свои слова:

— Зря вы так говорите, вид у вас прямо-таки цветущий…

Он снова засмеялся — свободно и громко. Реакция окружающих его не занимала вообще.

— Не велика трудность поддерживать форму, — пояснил он. — Немного плаванье, немного теннис — когда я проведываю софийских приятелей, ну и эспандер, это уж ежедневно…

Что ж, сам нарвался. Я и знать не знал, что в нашем городе есть место, где можно поплавать, никогда мне на ум не приходило растягивать эспандер, это бы изумило всех — и семью, и соседей. В последние месяцы у меня много было домашних хлопот: ограду чинил, красил комнаты, мариновал перец. Вечером брался за книгу, хотя жена поглядывала косо — в семействе вроде нашего такое занятие считается роскошью. Я был обыкновенным техником, весь квартал это знал и требовал, чтобы я был таковым на глазах у всех. А что до тенниса в Софии, это сообщение заставило меня со злостью подумать об окружающих: «Вас бы на мое место, тогда бы я поглядел…»

И тут словно сама судьба пришла мне на выручку. Одна из только что вошедших фигур небрежно приблизилась к нашему столику.

— Ну как, Петров?

Стеснение стало таять в моей груди, но не исчезло совсем. Новенький был гораздо выше меня (бывший начальник — тоже).

Петров рассмеялся, обычным своим громким смехом.

— Ты когда приехал?

— Только что, — ответил новенький. — И сразу сюда, это у вас единственное приличное место. Шофер ждет в машине.

В тот же миг я почувствовал: Петров меня сверлит взглядом, и дрогнул от дурного предчувствия, в душе моей разрасталось то, что я скрывал от себя до сих пор, — страх перед человеком напротив. На миг мелькнула в сознании мечта подняться и крикнуть: «Гей, смельчаки, где вы тут, пожалуйте на мое место!» Я даже представил себе, как возникает из недр полутьмы стройный силуэт, высокий, хотя бы не ниже Петрова. Сам я так и остался сидеть, заглядевшись на воображаемого героя, старательно обходя сверлящие меня глаза. Поднять собственное тело казалось мне возможным только в условиях какой-то другой планеты, где даже мельчайшая деталь не посмеет напомнить о том, что меня примораживало к стулу. Судя по всему, Петров вознамерился меня попросить уступить место новенькому. Собирался сделать это и воспитанно, и в то же время небрежно, как само собой разумеющееся: «Если вы спешите, дружище, мы вам оплатим счет!» Унижение из-за копеек, к тому же не исключено, что они останутся в убеждении, будто меня осчастливили… Петров ведь меня не знал, он вообще не интересовался мной. Непозволительное с его стороны упущение, о котором он когда-нибудь пожалеет, но сейчас ему до этого дела не было, он видел меня насквозь. К счастью, через несколько столиков шумно поднялась какая-то пара. Петров пригласил приятеля:

— Давай перейдем туда.

Он поднялся, велел официанту перенести свою рюмку и ушел, даже не сказав мне «до свиданья». Я был уничтожен. Конечно, его учтивость и доброжелательство, как он их понимал, были преднамеренны — создать новую молву в опровержение старой. Он не собирался меня обижать — просто забыл о моем существовании. Но я-то тогда зачем лез из кожи вон, чтобы походить на него?

Моя брошенность была как нагота. Присутствие его все же служило мне каким-то щитом, о который разбивался шепот с соседних столиков, унизительное положение ставило меня вместе с тем под его защиту. Теперь же я походил на бесхозного пса, в которого каждый может швырнуть камень. Голоса с соседних столиков делались все дерзче. Слов я не разбирал, но был убежден, что в воздухе вьюном вьется общая мысль: о подлецах, что подлизываются к мошенникам.

Мучение прекратилось на минуту — я подозвал официанта, чтобы расплатиться. Все замолчали, следили за моими движениями. Используя передышку, я собрал все свои силы и… сказал себе кратко, как подобает настоящему мужчине: «Да, они правы, Петров негодяй, поставивший себя над принципами порядочности, для него честность — грех. Я должен был заставить его уважать себя — возразить, или грохнуть по столу кулаком, или демонстративно молчать. Да, я их предал, этих людей вокруг».

Высказав себе это, я поднялся. Все глядели на меня и молчали.

Я знал, меня провожают взглядами. Шествовал твердым шагом, машинально огибая столы. В сознании смутно маячило атавистическое представление о героизме — тела погибших на поле брани, вот одно из тел приподнимается… Добрался до входа, ступил на улицу. Блеснул навстречу дневной свет…

Кто-то похлопал меня по плечу. Оглядываюсь. Бывший начальник с приятелем уходят тоже.

— Может, доведется еще выпить вместе, — сказал мне Марин Петров. — Люблю приличных людей.

Мысль о дожде, прошедшем недавно, отлетела молниеносно. Все же он меня не забыл… Однако при чем же тут «приличные люди», выходит, мы похожи, но я же совсем другой, я чуть было не грохнул кулаком по столу…

— Конечно, — ответил я. — Очень рад, что мы познакомились.

Уж не начну ли я сюда похаживать, в самом деле?

Перевод Н. Смирновой.

Невидимый мир

Жду на остановке троллейбуса, напротив — Музыкальный театр. Поднимаю воротник плаща, постукиваю ногами. С неба сыплется какая-то морось — не снег, не дождь, ноздри полнятся студеным туманом.

Неприятно, до такой степени неприятно, что начинаю себя презирать. В голове пусто, мозг парализован внешними ощущениями. Неужели целые минуты жизни уходят на постукиванье ногами? Что минуты, не под знаком ли плоской видимости тянутся все мои дни?

Стою потрясенный — осознавший собственную обыкновенность. С давних-давних пор, с самого начала ее накопления, я не высказал ни одной оригинальной мысли. Когда-то не хотел, а после уже не мог. Долгий процесс. Кто ты есть? Каждого настигает этот миг. Женщина говорит себе: «Я старуха» — и пробуждается от долгого сна. Потонуть, исчезнуть, скрыться под землей…

Гляжу вниз.

Поблизости от меня лежит листок, нежной, причудливо удлиненной формы. Меня пронзает его чистота — никем не растоптанный, не забрызганный грязью. А вокруг прохожие, толчея людская… Озадаченный, окидываю глазами деревья, ближайшие и те, что подальше. По веткам дрогнут последние листья. Но такого нет, ни одного такой странной формы…

Стоит задуматься — видел ли я вообще в нашем городе дерево с подобными листьями? Может быть, чистенький пришелец прикочевал сюда вместе с ветром? Что проку задавать себе такие вопросы — я никогда не оглядываюсь на деревья.

Снова всматриваюсь в листок, возмущенный собственным интересом к нему, — ропотом отзывается моя проектантская сухость. Отдергиваюсь назад, чтобы создать вокруг листка свободную зону: пусть кто-нибудь пройдет по нему и растопчет. Он на видном месте, на самом краю тротуара, на воображаемой линии, соединяющей троллейбусную остановку, где я стою, и трамвайную перед театром. По ней непрестанно бегают туда-сюда люди.

Изумление мое нарастает постепенно, вытесняет, затапливает все остальное. Через пятнадцать минут (пропущены три троллейбуса) мне кажется уже, что листок скрывает в себе загадку. Люди его обходят, перешагивают даже и все еще не наступили на него. А обувь у всех такая грязная — краешка каблука довольно, чтобы его изувечить.

Чем дольше я смотрю на листок, тем сильнее притягивает меня его чистота. Непродуктивное воображение пытается ему подобрать в сравнение нечто нежное — девичье лицо или плод, нет, не то. Самое важное, что меня держит здесь, ускользает от определения.

Еще пятнадцать минут — листок по-прежнему невредим. Я начинаю пугаться, тосковать по своей обыкновенности, как по крепости, в которой можно укрыться. Ноги у меня коченеют. Падает внезапно ноябрьская тьма. Но поблизости фонарный столб, и поверхность листка блестит.

Подходят и отходят троллейбусы. Мне холодно, от голода сводит желудок. Несколько шагов, и я буду доставлен домой, в тепло. Сейчас это почему-то кажется невозможным, разве что когда-нибудь после. Прошел час, наверное, прежде чем я спросил себя: «А почему бы мне не нагнуться и не поднять его? Не исследовать? Кому какое дело до меня в этой слякоти?»

Люди все так же себе бегут и бегут с поднятыми воротниками.

Приняв решение, я без особой надобности перебрасываю портфель из руки в руку, но не двигаюсь с места. Впервые устанавливаю чисто практически несогласованность между повелениями своего мозга и движениями тела. Благоразумно сваливаю вину на продрогшие конечности. Надо бы подсогреться.

К удивлению моему, ноги задвигались не без охоты. Подпрыгиваю, как и раньше. Дую в ладони, слегка накренившись влево: под мышкой поддерживаю портфель. Затягиваю эти действия до бесконечности…

Ветром приподнимает дальний от меня край листка. Мне делается неловко, хочется на что-то отвлечься. Свободной рукой вынимаю из внутреннего кармана бумажник. Роюсь лихорадочно и ненужно в дальних отделениях, затем водворяю его обратно. Листок поднимается чуть не горизонтально. Ветер усиливается, возносит его в воздух, начинает кружить. Я каменею, увидев, что под ним скрывается целый мир тех же очертаний — нежный, продолговатый. В проем видны движущиеся фигурки, предметы… А люди вокруг меня упорно бегут к трамвайной остановке, обратно, и никто не наступает на невидимый мир. Не наступает, но и не замечает его, даже сейчас, когда он сам перед ними открылся.

При мысли о тонкой преграде, отделяющей меня от него, прикосновение грубой портфельной кожи делается невыносимым. Осторожно опускаю портфель под ноги.

Приступаю шаг, другой, гипнотически притягиваемый отвором с контурами листка. Сам листок касается моего плеча, моего лица, волос — невыразимо приятно. Я медленно нагибаюсь, становлюсь коленями в тротуарную грязь. Позади меня раздается стук — наверно, падает некрепко утвержденный портфель. Упираюсь в края руками, наклоняюсь еще и еще и вот, приникнув к отвору глазами, разглядываю вблизи…

Закрываю собой электрический свет, но его и не нужно, у них там, внизу, собственное освещение. Странно — я не впадаю в панику, скрючился, и ничего. Рассматриваю домики и людей, которые снуют между ними. Домики такие разные, а люди такие крошечные, что мне трудно сориентироваться в хаосе этого малого мира. Тайно и не вполне осознанно начинаю мечтать о чем-то еще более необыкновенном, о новом чуде, как будто чудеса мне предстоят бесконечно. А вдруг они окажутся скучными, эти невидимые миры? Разве не возможно такое?

Прилепившись лицом к отвору, дышу прямо в него. Человечки внизу не смущаются, не обращают внимания, двигаются и двигаются. Здесь, на границе обоих миров, никаких от них звуков не слышно — мне мешают привычные шумы вокруг. Но что это — едва уловимый стук? Не снизу ли он идет, не дверца ли это хлопает под порывами ветра? Весь напрягшись, ловлю этот знак, приобщающий меня к крохотному народцу. Его беспомощность меня беспокоит, спрашиваю себя: а вдруг просочились туда дождевые капли — в тот миг, когда листок поднимался, а я еще не склонился? Следов наводнения не видно, и я радостно улыбаюсь. И тут же мысль о своем оскале, способном ужаснуть человечков, заставляет меня стиснуть губы. Напрасные опасения. Не замечают, что я вишу над их головами. Стук удаляется…

В душе, огромное и пустое, разрастается чувство, похожее на боязнь. Разочарования или встречи с непостижимым? Крохотные человечки суетят свою суету, и мне никогда не узнать какую. Прихлынувшая кровь тяжелит склоненную голову.

Первая различимая деталь одного из домов — что-то тоненькое и белое, то видимое, то нет, вопреки неподвижности. Почти не ухватишь взглядом, глаза мои слезятся от напряжения. Рука, наверное рука крошечной женщины, высунутая на улицу из окна.

Чувствую, как по телу разливается теплота.

Как давно не испытывал я такого одушевления, такой страсти! А что, если мне, обычному из обычных, явиться перед этими человечками пытливым духом, познавшим собственный мир и возжелавшим пробраться к ним, в неизведанное? (Я плотнее прижимаю к отвору лицо, пытаясь его заткнуть — как бы не увидели снизу, что я разлегся в грязи и что много тут таких бегает вроде меня.) Не тянется ли из окошка нежная ручка тамошней Гретхен? Что знает она? Чего ожидает? Не моего ли сошествия? Я бы мог ее поразить и увлечь, я, не способный ничем поразить самую что ни на есть обычную женщину! Возносился ли я когда-нибудь столь высоко? Выше презренных различий — этих искусственных перегородок? Я способен питать влечение к существу стократ меня по размеру ничтожнее, не то что иной нации, расы или происхождения, а — поверить трудно — иного мира!

Пробую просунуть руку вовнутрь, но потом решаю: лучше влезть. Верчусь, примериваюсь различными частями тела к проему, разгоряченный безумной надеждой. Чуда не происходит. Занимаю положение, которое недавно покинул. Задыхаюсь. Рука исчезла, дома я не запомнил…

Потеряв ориентир (второй уже раз после дверцыного стука), я возвращаюсь в прежнее состояние, подобно телу своему, принявшему прежнюю позу.

Что заставляет нас повернуть голову ни с того ни с сего? Какой-то мальчишка исчезает с моим портфелем в толпе. Не вскакиваю, не бросаюсь следом. Пусть его, я не против. В тот же миг замечаю, что листок кружится над моей головой. Охраняет меня. Спасает от неудобства, защищает от мимо идущих. Пока он здесь, никто не остановится, не посмеет крикнуть: «До каких же пор будет валяться на тротуаре эта пьянь?» На глаза набегают слезы, я шепчу: только он за меня… Только он…

Но слезы мои недолги, развеселенный внезапной мыслью о собственной недосягаемости, я принимаюсь насвистывать веселый мотив. Меня подмывает дунуть вниз, чтоб не смогли устоять несколько человечков, пускай они посмеются. Вот еще, пристало ли мне их смешить, не лучше ли посмеяться самому? Грудь мою распирает мало-помалу гигантский хохот, смех богов — великодушный и всепрощающий. Я намерен повалять эту мелюзгу подо мной (то-то будет куча мала), порушить кое-какие домишки, устроить себе потеху. Я намерен повеселиться в полную силу!

(И не над каждым ли из миров надвешен еще один, горний, откуда выглядывает случайный бог — вон он устроился на карачках в грязи, а мимо шмыгают такие же, как и он?)

Успеваю испустить первый клик, и бушующая грудь внезапно сжимается. Непонятно, что за причина. Вслушиваясь в себя, все концентрированнее и заинтересованнее, улавливаю звон как бы миниатюрных заступов. Звук поднимается снизу, слабый-слабый, не случайно я говорю «вслушиваясь в себя» — во мне он отдается с удесятеренной силой, нагоняет напряжение и тоску. Он не связан с практической целью, копают землю не для стройки, не для пашни, внизу творится какой-то обряд. Такой звон предшествует символическим погребениям… Господи, чего там им погребать, этим жалким людишкам, кроме собственной скверны? Под моим смехом она бы расцвела веселым пороком, а так — что за радость наблюдать, как они гомозятся туда-сюда!

Выпрямляюсь гневно, тяну руку к листку. Я его в горсти разотру, живым не выпущу!.. Ускользает от меня без усилия. Ты же видел, кричу я ему, как у меня унесли портфель, видел, как мы топчемся тут по лужам, дрызгаемся в грязи, зябнем! Таким, что ли, было мне предстать перед вами? И ты, коли меня избрал, неужели не мог обождать, не мог их остановить? Вы, вы потушили порыв, который мог бы меня спасти от бесплодия!

Кричу, а сам понимаю — листок мне не верит. Удаляется кругами, вертится — насмешливо… Я утерял его благоволение, он не станет больше кружить над моей головой. И кричать, и просить — бесполезно.

Перевод Н. Смирновой.

Франция

Соня расчесывала перед зеркалом свои длинные, но тускловатые волосы. Развалившись на широком диване, брат пристально глядел на нее злобно сверкающими глазами фанатика.

Так и хочет сказать: все равно, какие у меня волосы — длинные или короткие, какую бы прическу я ни сделала, все равно мне ничего не пойдет! Пока еще сдерживается, но скоро начнет говорить и такое. Ненавидит меня, ведь во мне он, по сути, узнает себя…

Она повернулась к брату всем своим немного приземистым подвижным телом, затянутым в узкий бежевый костюм; он увидел ее лицо — лицо, которое только страшное горе могло бы лишить обычного оживленного выражения.

— Вот, в гости собралась, — сказала Соня.

— Ступай-ступай, любуйся на чужое счастье, — зло ответил он. Потом вдруг поднялся, такой же невысокий, как сестра; может, молодой, а может, и нет; и, как это свойственно необщительным людям, нервно прошелся по комнате, словно бы напряженно пытаясь поймать какую-то свою мысль.

В приоткрытую дверь просунулась голова матери.

— Картошку никто не купит?

— Ты что, не видишь — человек в гости идет! Вечно тебе приспичит обвешать меня грязными авоськами, именно когда я одета! — раскричалась Соня. — Просто невозможно дальше терпеть!

— Замолчи! Замолчи-и! — пронзительно вопил брат.

И было непонятно, на кого он сердится — на сестру или на мать.

Яростно фыркнув, Соня схватила сумочку и выбежала.

Уже на лестнице до нее донеслись непрерывные вопли брата и ответные визгливые вскрики матери, которая тоже была не из кротких.

Неврастеник! — кипела Соня. Маньяк! Тридцать пять лет мужику, а он, видите ли, мечтает стать артистом! Поглядел бы на себя со стороны! Девчонки завалящей, и той никогда у него не было, а туда же — в артисты! Только его там и ждут! Тридцать пять лет — а такое ничтожество!..

Она вышла на улицу, но даже и сюда, казалось, продолжали доноситься вопли. Соня невольно подняла глаза, отыскала взглядом свой балкон и, охваченная внезапным испугом, опустила голову. В мозгу, возбужденном ссорой, мгновенно возникла страшная картина. Вот ее брат поспешно пересекает комнаты и кухню, вбегает на балкон и, отчаянно жестикулируя, уставившись прямо перед собой невидящим взглядом, бросается через низкие перила — и его тело летит вниз, на каменную мостовую.

Соня ускорила шаг. Для того чтобы попасть на троллейбусную остановку, надо было пройти по скверику. И это было настоящее счастье, что она жила так близко от этого скверика. Вот и сейчас, увидев коляски с запеленатыми младенцами и озаренных осенним солнцем молодых матерей, машинально покачивающих эти коляски и тихо беседующих о чем-то своем, увидев пожилых людей, которые без тени зависти, с глубокой усталой любовью улыбались едва начавшим ходить неловким пухленьким существам, — увидев все это, Соня почувствовала, что успокоилась, смягчилась. Скверик всегда поражал ее своей мудростью и покоем. Он походил на уголок какого-то волшебного сада, где всякая глупая мелочь, всякое людское непонимание или неприятная случайность теряют смысл. Словно бы люди, сидевшие здесь, познали основные истины жизни, настолько прекрасные и значительные, что можно было вечно обсуждать их, тихо произнося самые обыденные слова.

Уже шесть лет Соня жила рядом с этим сквериком. Но никогда не случалось ей присесть на скамейку, никогда не приостанавливалась она в аллее, просто проходила медленно, проходила, переживая, впитывая увиденное. Этого ей хватало.

Показался троллейбус, но она не побежала, как обычно.

Сяду на следующий. Торопиться некуда.

Когда Соня подошла к остановке, переполненный троллейбус уже отъехал. В дверях висели молодые люди, приоткрыв от напряжения рты. Троллейбус едва двигался, и шофер, должно быть, кричал, что остановится, если они немедленно не освободят заднюю дверь. Соня вдруг почему-то ясно осознала, что шофер прав и эти молодые люди тоже правы. Ей невольно пришло на ум, что, расскажи она обо всем этом кому-нибудь из стариков со скверика, тот улыбнется и приветливо проговорит: «Несовершенство, девочка моя, обыкновенное несовершенство. Человеческие нормы и законы так придуманы, будто прав непременно кто-то один. А в жизни случается, что правых — двое, трое, а то и больше. Но ничего, когда-нибудь люди поумнеют и примут все это во внимание».

Мы не можем сами выбрать для себя фигуру, глаза, волосы, подумала Соня. И то, что я некрасива, совсем не значит, что у меня дурной вкус. Почему же никто не любит меня? Неужели я никогда не буду сидеть в скверике вместе с другими матерями? Разве я не права?

И старики, разумеется, согласились бы, но неужели это могло ей помочь?

«Правы ведь и те, кто предпочитает все красивое. Никто не обязан жертвовать собой», — наверное, заметил бы кто-нибудь из этих стариков.

Нет, я не какая-нибудь уродина, упрямо настаивала она. Не уродина и не дура. Вот и выходит, что имею право. Но кто же виноват, в конце концов?

Снова показался троллейбус, он все увеличивался по мере приближения и медленно остановился, тяжело и лениво покачиваясь. Соня вошла, и взгляд ее тотчас выхватил из толпы двух молодых людей — высокие, с красивыми продолговатыми лицами, они переговаривались на задней площадке.

Может быть, кто-то из них виноват?

Юноши не замечали ее, и она, понурясь, пробилась вперед, не обращая внимания на скучившихся в проходе пассажиров, не таких высоких и красивых, похожих друг на друга. Среди них были и женщины, и старики, и обычные, ничем не примечательные мужчины.

Она остановилась у передних дверей, спиной ко всем. Она не хотела думать о доме, куда ехала — в этом доме жила ее последняя настоящая подруга, подруга детства, в гостях у нее Соня проводила самые приятные в своей жизни часы. И никогда она не представляла себе этот дом, это время заранее, ей хотелось, чтобы наслаждение приходило неожиданно, как подарок. У подруги был чудесный муж, чудесный малыш. И напрасно брат думает, будто Соня завидует…

За оконным стеклом бежала улица. У людей одиноких взгляд на окружающую действительность всегда немного смещен, странен. Между ними и миром, словно тихая музыка, колеблется постоянное ожидание… Пальто в крупную зеленоватую клетку на какой-то девушке, два влюбленных лица с маленькой киноафиши, таинственно мелькнувшей между домами и деревьями, карие мужские глаза на фоне чистой белой кожи, далекий очерк крупных букв — все оставляло в душе Сони смутное ощущение чего-то возможного, доступного, делающего жизнь интересной, но так и не пережитого ею. Она сошла с троллейбуса и, прежде чем перейти улицу, загляделась на удивительно знакомое лицо проходившего по тротуару усатого мужчины в строгом темном костюме. В первый момент показалось, что это какой-то кинорежиссер, что где-то ей попадалась его фотография, и она без стеснения оглянулась на него — все ведь оглядываются на знаменитостей. Но спустя несколько секунд поняла, что этот человек — продавец из мясного магазина на их улице, просто раньше Соня видела его только в белом, забрызганном кровью фартуке.

Она пересекла бульвар. Подруга жила в большом сером кооперативном доме, и как раз под ее окнами размещался гастроном. Соня купила две большие шоколадки, коробку конфет, бутылку хорошего вина и блок дорогих сигарет. Вышла, постояла с покупками в руках, подумала, вернулась и купила еще шоколадного человечка. И только тогда зашагала к подъезду.

Встретили ее радостно. Подруга расцеловала, трехлетний мальчуган, прыгая вокруг них, что-то весело выкрикивал. Появился его отец, утихомирил малыша, тепло поздоровался с гостьей и снова вышел из комнаты. Соня отдала ребенку шоколадки и человечка, коробку конфет протянула подруге, сигареты и бутылку оставила на столике. Подруга принялась убеждать ее не приносить такие дорогие подарки, говорила, что Соня слишком щедра; не обращая внимания на этот поток возбужденных слов, Соня уселась и вынула сигарету.

Они болтали без умолку, хотя, в сущности, за последние дни, пока они не виделись, не произошло ничего особенного. Подруга вспомнила о пустячном недомогании своего ребенка, как она не спала из-за этого целую ночь, а муж спозаранку побежал за лекарствами. Соня в свою очередь рассказала, что один ее коллега вдруг стал вести себя с нею как-то странно. (Она работала в бухгалтерии торговой фирмы.) Ей показалось, что он собирается предложить ей встретиться.

— Непременно согласись! А что он вообще-то собой представляет? — заинтересовалась подруга.

— Оставь! Толстый коротышка. Да еще и заикается к тому же.

Подруга распалилась и начала горячо доказывать, что все это не имеет значения, если человек хороший, что любовь с первого взгляда — глупость, что отношения складываются постепенно, день за днем, в течение долгого времени… Ну а Соня, так же возбужденно, возражала ей, высказывая об отношениях мужчин и женщин категоричные суждения, какие обычно высказывают неопытные люди, и добавляла добродушно, что легко давать советы другим, когда самой так повезло с мужем.

Потом разговор зашел о прежней их подруге, которую они не видели уже давно. Она всегда была очень сдержанна, очень подтянута и мечтала выйти замуж за немца. После нескольких туристических поездок в ГДР эта мечта наконец-то осуществилась. Теперь от нее приходили длинные письма, и подруги подолгу читали их, а потом обсуждали, делились воспоминаниями.

Муж хозяйки подсел к женщинам — выпить и поболтать. Он был молод, симпатичен, умен, и Соня, сама того не сознавая, стала и говорить и вести себя как-то иначе. Лексикон ее сделался помпезным, неестественным и словно бы подешевел.

Соня завела речь о Франции. Она постоянно утверждала, что это ее любимая страна, любимый народ. Никогда в жизни не встречалась она с французами, язык знала слабо, по-школьному, и не читала книг, где описывается французский национальный характер. У нее были самые общие, расхожие представления об этой стране, волнами разливающиеся по всему миру — чем дальше от источника, тем все более искаженные.

Подруга и ее муж замолчали, а Соня все говорила и говорила. Она призналась, что глаза ее наполняются слезами при одной только мысли, что когда-нибудь она может увидеть Эйфелеву башню. Она все больше увлекалась и твердила, что выйдет замуж только за француза, а если здесь кто-то сделает ей предложение, она откажет. Уют комнаты, успокаивающе-темный цвет мебели, какая-то сценическая уверенность, внушаемая столиком с рюмками и сигаретами, внимательные глаза слушавших ее людей — все это заставляло Соню невольно раздувать свою собственную значительность, выставлять напоказ тонкость своих чувств.

Подруга глядела на нее и в который раз изумлялась этой непредсказуемой амплитуде колебания Сониных настроений. Она точно знала, что у себя дома Соня никогда не говорит ни о чем подобном. И муж ее предполагал, что там, среди близких, кажущихся ей ничтожными, Соня и сама ощущает себя мелкой, ничтожной…

Соня собралась уходить, когда уже стемнело. Погода испортилась, только что прошел небольшой дождь. Подруга и ее муж проводили гостью до троллейбусной остановки. Соня была оживлена более обычного, глаза ее сияли. Супруги вернулись домой, не проронив ни слова. Муж опустился на стул и закурил. Жена собирала рюмки со столика.

Вот сейчас троллейбус остановился у сквера, подумалось ей. Соня все еще весела…

Где-то среди огромных многоэтажных зданий, словно обиженный ребенок, плакала кошка. Подруга представила себе, как Соня идет по аллее сквера — полутемной и пустой. Все давно разошлись, попрятались от дождя. Скамейки излучают тяжкую, тоскливую заброшенность. Она знала, что человек, подобный Соне, обязательно вздрогнет при виде такой вот одинокой мокрой скамейки, слабо освещенной тусклым светом электрического фонаря, при виде скамейки, на которой никто не сидит.

— Ведь она такая добрая, щедрая! — с отчаяньем сказала женщина. — Почему, почему до сих пор никто не почувствовал этого?

Муж молчал.

Перевод Ф. Гримберг.

Высоко среди белых ламп

Андрей проснулся, но на этот раз сон не освежил его. А ведь он спал больше восьми часов. Иногда и во сне человек разговаривает сам с собой — тяжко и серьезно. Андрей знал: его мучило что-то важное, что-то, в чем он не успел разобраться с вечера. Но что же все-таки — не вспоминалось.

Он умывался долго и шумно — жена ушла на работу совсем рано, еще до рассвета. Эти ее ранние уходы всегда причиняли ему боль. И не оттого, что ей приходилось рано вставать, — невыносимо было то, как она едет в самых первых автобусах среди тягостного молчания мрачных, невыспавшихся людей. Жена любила свою работу, наверное, любила и эти уже ставшие для нее привычными утренние рейсы, но в его воображении постоянно вставала картина, о которой он никогда не рассказывал ей: дом с огромной, невиданно огромной неогражденной террасой, даже и не с террасой, а просто с такой открытой звенящей площадью, жена выходит из стеклянных дверей на эту площадь и долго — может, пять, может, десять минут — идет до самого края. То, что она должна увидеть потом, представлялось ему не совсем ясно, все его фантазии вдруг начинали казаться недостаточно красивыми. И все же он знал: там обязательно должно быть небо без солнца, роскошное, усталое, бескрайнее небо, заливающее все вокруг сумеречным сиянием; он воображал себе это небо и огромную террасу и сколько раз, оказавшись на открытом месте, измерял взглядом пространство, но горизонт всегда виделся ему слишком близким. А ему хотелось далекого, очень далекого горизонта, не того, обычного — до леса, до поля, а совсем-совсем другого, объединившего красотой плавных неправильных линий странно разбросанные среди трав и цветов деревья. Хотелось, чтобы земля дышала темной прохладой…

В этих мечтах он никогда не представлял себя рядом с женой, не думал: а где же будет он? Терраса появлялась в его воображении и тогда, когда он видел жену усталой, с покрасневшими от выжатого белья ладонями или с нервным, неспокойным взглядом, после того как она проверяла уроки их капризной дочери.

Сейчас дочь спала, шум в ванной не мешал ей. Девочка отличалась здоровым сном, но во всем остальном была своенравной и упрямой. Она заканчивала третий класс, и Андрей иногда тихо разговаривал по ночам с женой о том, что пройдет еще несколько лет — и характер их дочери, наверное, станет более уравновешенным. Он даже спрашивал об этом научного работника, философа, регулярно читавшего лекции у них на заводе. Философ ответил, что обычно такое поведение — признак сильной воли и что ребенок может несколько стеснить родителей, но зато, когда вырастет, добьется в жизни многого. Лектору и в голову не приходило, что, возможно, девочка попросту избалована. Когда он смотрел на грубо очерченные лица мужчин в испачканных спецовках, ему казалось невероятным, чтобы эти люди баловали своих детей.

Андрей собрал и сложил в сумку рабочую одежду, порылся в карманах, проверяя, не забыл ли он талоны для столовой и билеты на автобус, внимательно прочел длинную записку с различными наставлениями, которую жена оставила дочери, наскоро поел и вышел из дому.

В ожидании автобуса он немного рассеялся, но все равно чувствовал себя так, будто ему предстояло улаживать какое-то неприятное дело. Может, это вчерашний лектор заморочил ему голову? Толковал о смысле жизни и прочих серьезных вещах и — на то он и философ — отклонился в сторону… Забыл, что перед ним простые рабочие. Сказал, например, такое: «Человек должен жить так, чтобы ему казалось — с его смертью мир осиротеет!» Эти слова очень смутили Андрея. Не то чтобы мысль была неясна, но как-то не воспринималась, не мог он почувствовать ее правоту. С детства ему внушали, и сам он не раз повторял привычное: будь скромным, пусть другие тебя оценят… Но в словах лектора была какая-то влекущая сила — глядите, каким может быть человек! Глубокая мысль, даже голова заболела от напряжения… Андрею казалось, что он бы чувствовал себя так же, стоя перед бесконечно высоким зданием: голова все запрокидывается, запрокидывается — без памяти упадешь, а крыши не увидишь… Философия! Наверное, ученые пытаются все осмыслить по-новому, каждый раз придумать новые объяснения; а вот ведь тяжело ему сейчас, и сам он не знает отчего.

Как добрался до завода, Андрей не помнил, это была серия автоматических движений, автоматических восприятий: две автобусные ступеньки, толчок в спину, теплота прикосновения чужих тел, кислый запах одежды столпившихся людей, две автобусные ступеньки, бодрым шагом — через проходную (независимо от твоей воли ноги будто видят вокруг себя чужие торопливые шаги и подражают им), двадцать ступенек на второй этаж, по-собачьи чуешь свою кабинку-раздевалку, не глядя на номер, входишь, раздеваешься, оставляешь одежду, облачаешься в синие доспехи, запираешь кабинку и никогда не путаешься, хотя она — четырнадцатая слева между тремя десятками кабинок-близнецов. Потом начинается дорога в цех — широкое пространство, в котором люди теряются, кажутся маленькими, как бы распыленными, разбросанными, а соленый утренний ветер одаривает тебя силой… Конец минутам размышления, минутам, которые тело так добросовестно предоставляет мозгу, — минутам между домом и заводом.

Андрею необходимы были такие минуты. В это короткое время он отделял действительно дурное от панического страха перед ним, а хорошее очищал от напыщенности, и скопившиеся в памяти, еще не осмысленные события обретали смысл. Ему казалось, что он приводит в порядок самого себя.

— Каждый человек нуждается в мгновениях созерцания, — сказал как-то их философ. — Созерцать самого себя и окружающее. Иначе, какой бы яркой ни была его жизнь, тысячи мелочей все равно затопят его. Он никогда не сможет уловить какие-то поворотные моменты, те моменты, когда надо что-то изменить в своей жизни. Жизнь его будут направлять механические толчки извне, а не он сам… Желание задуматься должно возникнуть перед вами, как те таблички у железнодорожных переходов: «Оглянись, прислушайся — и тогда переходи». И вы должны спокойно, не спеша оглядываться, а не бросаться вперед очертя голову, не зная, что вас ждет — тишина или грохот удара.

Андрей с удивлением наблюдал за людьми: глаза их блестели от азарта, когда они болтали в утреннем автобусе о выпивке или о футболе. Это казалось ему таким поверхностным, что он пугался за них. Он мечтал об автобусе, в котором царило бы мудрое и глубокое молчание. Андрей был скромен и только смутно догадывался, что ему дано то умение размышлять, о котором говорил философ. Но даже самому себе он не признавался в этом. Может быть, считал, что ему и не нужно что-либо менять в своей жизни, совершать какие-то особенные повороты, что переживания его слишком незначительны. Наверное, философ просто из вежливости сказал «каждый человек», а имел в виду совсем других людей. Вот, например, Андрей: пятнадцать лет проработал на одном месте, любит только одну женщину — свою жену, за границей не бывал. О каких еще поворотах может идти речь? То, что он уже несколько лет бригадир и получает награды, — не поворот, а скорее, как выразился лектор, «механический толчок». Пришло время, вот и все. И другие становились бригадирами, и других награждали. Андрей знал, что всегда будет хорошо работать и вряд ли будут у него столкновения с директорами и инженерами. Но тогда что же особенного может с ним произойти?

Встало солнце, но казалось, по-настоящему освещал завод лишь нарастающий человеческий гул. Андрей давно уже заметил связь между заводским оживлением и светом. Доковая камера была полна пущенной с ночи воды, и огромный некрашеный корабль из листовой стали, стоявший до того на дне, теперь поднялся высоко над головой. Вода в камере лежала неподвижная и покорная, воспринявшая цвет корабля, — красная вода, которую ему хотелось показать своей дочери.

Когда он видел что-то необыкновенное, такое, чего не встретишь каждый день, ему сразу хотелось показать это дочери. Сам он казался себе очень заурядным, ничем не отличающимся от других, и его мучила мысль, что и девочка вырастет такой же — незаметной и неинтересной для людей. Он мечтал, чтобы дочь выросла уверенной в себе, чтобы совершала необычные поступки и говорила необычные слова и повсюду вызывала восхищение и чтобы все понимали, что ее слова и поступки очень умные, редко встречающиеся. Если бы у нее был такой отец, как лектор-философ, это получилось бы само собой… Подобные мысли заставляли Андрея неизвестно почему чувствовать себя виноватым, он напряженно вглядывался в жизнь, в людей и неожиданно для себя научился видеть такое, чего люди обычно не замечают. Когда он ходил с дочерью на пляж, то показывал ей странную светлую полоску, оставленную на его загорелой руке ремешком от часов (он даже нарочно не снимал часы, чтобы получилась такая полоска); показывал лицо сторожа, ставшее похожим на морду гончей собаки, потому что тот целыми днями гонялся за мальчишками, норовившими перескочить через ограду, и вопил на них охрипшим голосом; предлагал девочке вслушаться в крики маленьких продавцов мороженого, в ударения, в особенные интонации, особое построение слов (для остальных эти крики были просто сообщением о том, что можно купить мороженое). Мальчишки выкрикивали: «Моро-о-женое!», «Кому моро-о-женое!», «Эскимо-о!»… Постоянно вслушиваясь в эти возгласы, он проникся их красотой. И представлял, как в послеполуденные часы смуглые мальчишки со своим дневным заработком погружаются в какой-то чудесный мир пыльных городских киношек, каруселей и тиров. Он не рассказывал дочери об этом, хотелось, чтобы она сама вообразила…

Стоян из его бригады — он еще и в армии не служил, а уже был отцом двойняшек, — обнял Андрея за плечи и оторвал от красной воды.

— Шеф… Опоздаешь — дурной пример нам подашь.

Андрей рассмеялся и зашагал с ним, чувствуя, что утреннее его настроение испарилось, исчезло, как тяжкое, но несбывшееся предчувствие. Трудно сохранить плохое настроение, когда видишь цеховые ворота, и стальные листы, разложенные в углу, отведенном для твоей бригады, и лицо Стояна. Андрей никогда не говорил ребятам о прогулках с дочерью, а рассказать о своих воображаемых беседах с лектором или о любви к жене представлялось ему совершенно невероятным. Его считали очень добрым, но скучноватым, лишенным воображения человеком. Никто не догадывался, что истинной доброте тоже нужно воображение, ведь она окрашивает мир в свои особенные цвета, по-особому воспринимает его звуки. Впрочем, мнение Андрея о себе самом не отличалось от мнения товарищей. Он восхищался Стояном, всегда находившим интересные слова, не стеснявшимся своих чувств и умевшим выражать их так, что никто не считал их сентиментальностью. Стоян открыто говорил о своей любви к жене, и когда холостяки, из тех, что гуляют с несколькими девушками зараз, подтрунивали над ним, отвечал:

— Тебе этого не понять. Она просто параллельна моей душе.

На такие слова ответить было нечего.

Пока готовили листы, Стоян рассказывал, как вчера вечером они с женой оставили детей на бабушку и отправились в ресторан и там официант здорово обсчитал их.

— Не бог весть что съели, а заплатить пришлось больше, чем если бы в покер продулся.

Все засмеялись. Никто не знал, как играют в покер, и Стоян — меньше всех, они предпочитали стучать костяшками домино, и само слово «покер» казалось им каким-то чужим, напыщенным и смешным. Явно было, что, произнося это «покер», Стоян съязвил по чьему-то адресу.

Андрей привстал на носки у края красного стального листа, потом нагнулся. Лист растянулся перед ним — пустой, безликий. В первый момент это всегда вызывало раздражение. Чуть ли не дрожащими руками он развернул тетрадку, в которой отмечал размеры деталей. Положил тетрадку перед собой, вынул линейку и резец и начал водить им по листу. Он чертил детали корабля и обводил прочерченное белой краской. Бригада принимала расчерченный лист и вырезала детали.

Андрей двигался по листу в разных направлениях, на первый взгляд беспорядочно и причудливо. Бросался то в один, то в другой конец. Но через час-два можно было увидеть, как плотно прилегают друг к другу обведенные белой краской участки и многочисленные, различной формы детали располагаются на листе в стройной необъяснимой системе и совсем не остается незаполненных мест. Разве что какой-нибудь маленький уголок…

Андрей не мог объяснить, как он все это делает. «Отличный работник, но не умеет делиться опытом», — говорили инженеры. Он самозабвенно двигался по листу, с наслаждением составляя разнообразные комбинации; обычно он начинал заполнять лист с края и продвигался к центру, мгновенно определяя, какую вычертить деталь, чтобы не осталось пустого места. Когда он был молод, от его листов оставалось много металла. Со временем работа увлекла его, он открыл для себя, какой она может быть интересной, если в нее углубиться. Быстро двигаясь по листу, он не думал о словах директора на собрании, не думал об инженерах, все призывающих беречь металл. Они говорили напыщенно, приводили огромные, государственного масштаба цифры, и это не могло взволновать Андрея, казалось ему далеким. Зато он испытывал просто ненависть ко всякому строптивому, оставшемуся вне белых линий куску металла, нарушавшему глубоко укоренившееся в сознании чувство гармонии, разрушавшему уже достигнутые красивые сочетания (никто не знал, каким красивым видится ему расчерченный лист); волновало Андрея и удовольствие, доставляемое неожиданными удачными комбинациями. Случалось, он в глубине души даже пугался своего волнения, своей радости… Все вокруг думали или по крайней мере заявляли, что работа — это серьезно, очень серьезно. А он торопился в цех, как будто ему предстояла замысловатая, но интересная игра. Наверное, многие не боялись бы так работы, если бы о ней говорили какими-то иными словами, более точно… Он все собирался посоветоваться об этом с лектором, но потом стал сомневаться, что когда-нибудь решится. Он был уверен, что не сможет ясно выразить свои мысли и лектор не поймет его.

Оклик Стояна заставил Андрея вздрогнуть.

— Пошли, шеф… Обед…

Андрей вышел в проход, оглядел работу своих ребят. Неплохо, хотя нет ни одного листа, похожего на его. Непонятно почему, но это не раздражало его. Он ненавидел лишний металл только на своих листах, а о чужой работе честно говорил себе, что расчерчено неплохо и что не все такие одержимые, как он.

Вышли наружу. Солнце стояло высоко. Только сейчас Андрей ощутил накопившуюся в пояснице усталость. Вот уже пятнадцать лет сгибается он над листами…

— Шеф, обедать вместе будем? — спросил Стоян.

Андрей кивнул, но тут кто-то тронул его за плечо, и, обернувшись, Андрей увидел главного инженера.

— Мне надо с тобой потолковать, Андрей… Давай прокатимся на лодке…

Андрей удивленно посмотрел на инженера, но молча пошел за ним. Бригада смотрела вслед. Они влезли в одну из моторок, и инженер направил ее по каналу вдоль кораблей в бухте. Вышли из бухты, завод остался позади, но Андрей не оглядывался, просто всем телом ощущал этот беспорядочный лес труб, кранов и антенн, ставший как бы частью всего его существа. Показалось море, и оба загляделись, потому что море было прекрасно. Возбуждающая летняя жара уже уходила. Небо в солнечном свете выглядело таким прозрачно-чистым, таким добрым, несущим покой и радость. Природа словно отмерила все идеальными для человека дозами: солнце не обжигало, а грело, морской ветер нес не холод, а прохладу. Море под солнцем искрилось светлыми бликами, люди на пляжах казались озаренными благодатью счастливцами, купающимися в солнечной воде. Невозможно было представить их озабоченными, бранящимися, нечистоплотными… Горизонт затеняла нежная красноватая дымка, далекие корабли с дымящими трубами были как ожившие миражи из странных юношеских романов. Андрею казалось, что такими их видит только он, а инженер видит что-то совсем другое, но тоже прекрасное.

— Хорошо здесь… — нарушил молчание инженер. — Не место для серьезных разговоров.

Андрей посмотрел на него и почувствовал, что мгла в воздухе начала сгущаться. Смутно возникло в памяти сегодняшнее утреннее настроение.

— В соседнем цеху иностранцы смонтировали большую машину, — сказал инженер. — Рабочие еще не знают, что это за машина, потому и тебе не говорили. Сегодня все закончено. Машина с разными там электронными устройствами, я в них не разбираюсь. Не моя это специальность. Сама вычисляет, что ей делать. А потом вычерчивает и режет детали.

Инженер замолчал, и тут Андрей заметил, что моторка идет обратно. Завод стал ясно виден, Андрей смотрел на него, хотел что-то сказать о нем и не мог, ничего не приходило на ум, двух слов не мог сказать о таком громадном заводе, где каждый день случается тысяча всяких событий. Нельзя было молчать, неудобно, ведь инженер — его начальник, интеллигентный человек, но почему же ничего, совсем ничего не приходит в голову… Андрей словно и не догадывался, что, по логике, нужно говорить о машине, мысль его будто проскочила и машину, и завод, он подумал об автобусной толчее, но и здесь мысль не задержалась, вспомнил о нормах, которые должна выполнять его жена (им повысили нормы)… И все больше отвлекался, не сознавая своего безумного желания забыть слова инженера, сделать их невзаправдашними.

Моторка остановилась недалеко от цеха.

— Пойдем посмотрим, как работает машина, — сказал инженер мягко. — И еще… Это действительно тяжело… Обдумай, кого из ребят ты можешь отпустить. Двоих. Дадим им другую профессию. Машина будет выполнять не только их норму, но и гораздо больше…

Андрей поднял глаза, не сознавая, что смотрит на инженера так, будто тот совершил нечто страшное.

— Тебе и другим опытным рабочим пока нечего опасаться. — В голосе инженера послышалось смущение. — Производство будет увеличено…

— Они любят свою работу, — сказал Андрей, машинально шагая вслед за инженером.

— Кто? А, да… — Инженер не обратил внимания на слова Андрея, вроде бы немного неуместные.

Вошли в цех, и Андрей неожиданно для себя очутился в толпе возбужденных людей, кто-то воскликнул: «А вот и наш главный мастер!» Подошел директор, улыбаясь, пожал ему руку. Было шумно, и директор улыбался не конкретно ему или кому-нибудь другому, а каким-то своим, директорским мыслям.

И тогда Андрей увидел машину. Увидел и замер, изумленный, оглушенный. Она была огромна, наверх, в кабину, вела лесенка, за стеклянными дверями чернели кнопки и светились лампочки. Внизу двигалось тяжелое металлическое устройство, завершавшееся словно бы карандашом с огненным грифелем. Оно ползло медленно, безжалостно и самоуверенно, как ленивое животное. Огненный грифель вырезал на распростертом под ним стальном листе деталь за деталью. Лист казался маленьким, беспомощным и обреченным, совсем не таким, каким всегда был в бригаде Андрея. Там по листу двигался один человек, между человеком и листом велась нелегкая, но достойная борьба. А здесь… Впервые Андрей испытывал жалость к стальному листу. Машина работала непрерывно, с ужасающей методичностью, и он почувствовал, что ему может стать нехорошо. Протолкался сквозь толпу и вышел…

После обеда он работал немного, без нужды прошелся несколько раз по цеху. Ребята были молчаливы, они тоже все поняли, только не подозревали, что двоим из них придется сменить профессию. Никто не обращался к Андрею — он привык ни с кем не делиться своими тревогами. Лицо его стало замкнутым, исчезло обычное приветливое выражение, и даже Стояну казалось неловко заговорить с бригадиром.

Только когда Андрей после работы вышел из проходной и впервые за много месяцев отправился домой пешком, ему пришло в голову, что, возможно, кое-кто из его ребят не так уж привязан к металлическим листам. Это казалось ошеломляющим в своей простоте открытием. Значит, достаточно было поговорить с бригадой и чувство вины у него исчезло бы?.. Глупо до сих пор предполагать, будто все только и мечтают расчерчивать листы. Вдруг вспомнилось, что в других цехах не хватает рабочих.

Андрей решил вернуться назад и поговорить с кем-нибудь из бригады, например со Стояном. Но было уже поздно, все разошлись. И он расстроился, что он такой нелюдимый, что упустил сотни возможностей поговорить со своими людьми, просто поговорить по-мужски, — сотни возможностей, которые уже не вернуть.

Ему стало так грустно, что он даже представил себе, как разговаривает со Стояном; он легко мог это представить, ведь он хорошо знал своих ребят.

«Стоянчо…»

«Тебе, мастер, самого себя жаль больше всех, — ответил бы тот, лукаво поглядывая на бригадира. — Конечно, ты жалеешь и нас, но разве ты можешь знать нас, как себя знаешь… Ты боишься, что когда-нибудь везде установят такие машины и придется тебе на старости лет переучиваться, менять профессию. Разве могут всего одну машину выпустить, кто знает, сколько их в той стране…»

Да, он боялся, теперь можно было признаться себе в этом. Боялся, что придет день, когда он уже не будет стоять на носках у края металлического листа, впиваясь глазами в его пустоту, забыв все на свете — вкус воды, лицо жены; боялся, что станут ненужными сложные комбинации, которые его мозг привык создавать на протяжении стольких лет; боялся, что уже нельзя будет испытывать чудесный трепет перед плотными фигурами, очерченными белой краской…

Поворот… Какой умный человек этот лектор, говорил про всякую там философию, подготавливал их. А он-то думал, что ничего в его жизни не может произойти.

Андрей поравнялся с католической церковью. Каждый день, сойдя с автобуса, он проходил мимо нее. В церкви бывали только иностранцы, и почему-то именно это подавляло в нем всякое желание увидеть ее изнутри, делало совершенно чужим здание, рядом с которым он прожил двадцать лет. Запомнилась одна лишь табличка с латинскими буквами. Ему казалось, что написано «эклесиа католика», но какая-то глубокая незаинтересованность мешала все эти двадцать лет спросить кого-нибудь из образованных людей, так ли читаются эти слова.

Только одно волновало его в этой церкви. Иной раз, проходя мимо, он замечал большеголового карлика, затворяющего дверь. Карлик бросал на него быстрый взгляд и исчезал, тонул в каком-то своем мире — полутемном, загадочном и нездоровом. Андрей был уверен, что карлик очень любит эту дверь, этот медленный ритм, с которым она затворяется…

И сейчас, вспоминая карлика, он постепенно осознал, какой поворот совершился в его жизни. Если он всем сердцем не примет эту машину, он станет похожим на карлика — его любовь к металлическим листам будет всего лишь маскировать его тайное нечистое озлобление. А почему бы не принять ее?..

В нем постепенно подымался восторг, сметающий все прежние ощущения; все отодвинулось, потому что прямо перед его глазами, зримая, работала она — машина. Уверенная в себе и прекрасная, совершенная, отлитая из металла мечта всех на свете корабельных закройщиков, всех тех немногих, кто напрягает свой разум над стальными листами. Рожденная их трудом, их горячим желанием увидеть свою работу исполненной в совершенстве. Теперь этот день пришел. Какое значение может иметь все остальное? Машина теперь странным образом станет причастна к его мечтам о жене, к тому необычайному миру, которым он окружал свою дочь…

Девочка, наверное, не поймет его. И не захочет увидеть машину… Андрей внезапно представил себе, как скажет дочери, что она умеет создавать маленькие озера, над неподвижной ярко-зеленой водой которых склоняются деревья; маленькие озера с висячими мостиками, под которыми плывут счастливые дети в маленьких светлых лодках с носами в виде жирафьих голов… И это совсем не будет ложью.

Андрею захотелось поднять девочку на эту машину и увидеть, как она улыбается сверху, высоко-высоко, на фоне бесшумно мигающих белых ламп.

Перевод Ф. Гримберг.

Мальчик, который решил стать министром

Петру Ковачеву

Мальчик, который решил стать министром, появился на улице в пять часов вечера, потому что долго спал. На этой маленькой, в один квартал, улице замечали все, даже то, что тучный музыкант из зеленого дома купил три баночки простокваши, а не две, как обычно. Многолетние попытки тучного музыканта примирить соседей с этим успеха не имели. Они не собирались отступаться от своего и, словно бы случайно встречаясь с ним, бросали на ходу:

— Слушай, Петров, в последнее время в газетах пишут, что от болгарской простокваши ужасно полнеют. Так что не увлекайся!

Петров вздыхал, а на другой день вся улица с облегчением видела, что в его авоське не три, а две баночки. Люди все замечали, а тем более заметили они появление мальчика, который решил стать министром.

Возникает, конечно, вопрос, как вообще улица допустила, чтобы мальчик Шивачевых из третьего дома, чей отец какой-то писаришка, мог такое отмочить.

Улица заставляла своих обитателей вести спокойную жизнь и держаться в рамках традиций. После того как сыну Колевых не дали стать ассистентом, а Вере, дочери Русчевых, из первого дома, — выйти за художника, улица спешила предотвратить новые неприятности, которых так и жди от молодежи. Лишь одна пара несколько месяцев прогуливалась по улице из конца в конец под благосклонными взглядами из окон. Наконец они поженились и поселились у Колевых.

Так и шло: из окон наблюдают за происходящим, иногда благосклонно, иногда с неодобрением, дети играют возле домов или во дворах, и никто на них не обращает внимания — от них никаких сюрпризов не ждут. Но однажды, неделю назад, мальчик Шивачевых проснулся, и лицо у него было серьезное, а это с детьми случается не часто. Родители были на работе. Улицу согревало каникулярное солнце. Мальчик Шивачевых не огорчился, что в такой нелегкий момент жизни, когда человек должен завтракать и умываться, их нету дома. Он вышел и не торопясь направился к своим друзьям, которые уже собирались перед зеленым домом. А так как дети не усложняют себе жизнь здорованьем и другими формальностями, мальчик остановился и просто стал слушать волнующий рассказ про новый военный фильм. Потом он подошел к рассказчику и вдруг спросил:

— Тачко, ты кем хочешь стать?

Тачко, с гордостью думая о том, какой у него был воинственный вид, когда он рассказывал, ответил торопливо:

— Конечно, офицером!

Ребята переглянулись и, перебивая друг друга, чтобы не расхватали все хорошие профессии, закричали:

— Летчиком!

— Футболистом!

— Дрессировщиком!

И так далее. Никто не повторял уже однажды названной профессии. Мальчик Шивачевых все это послушал, а потом сказал:

— А я буду министром.

Внезапно наступила пугающая тишина: раз на такой маленькой улице смолкли дети, что еще можно услышать?

Мальчик Шивачевых почувствовал, что произвел впечатление. И пошел домой. Подойдя к двери, он обернулся и крикнул:

— Я тогда смогу вами командовать, но не буду!

Каждый мальчик мечтает командовать другими, и поэтому такие слова удивили детей настолько, что вечером они рассказали родителям.

Родители посмеялись, и все, но, когда они притворялись, что читают на ночь, дети слышали, как отцы говорят матерям:

— Видишь, как нужно за ними следить. Конечно, может быть, это просто детское хвастовство, но если с этим сразу не покончить, мальчик начнет важничать, и у него испортится характер. Шивачев виноват, упустил ребенка. Хотя, впрочем, кто его знает… Если ты всю жизнь писаришка, не взбредет ли тебе в голову сделать сына министром?

— Так оно и есть, — отвечали им матери, — вообразил себе бог весть что и давай вбивать это ребенку в голову. А помнишь, как Димитровы хотели сделать из своего сына оперного певца? Едва их остановили. Помнишь, какой у него был голосище? Мы ж белого света из-за него не видели.

Во всяком случае, заявление мальчика улица восприняла с некоторым испугом. Утром, по дороге на работу, Шивачевы встречали соседей, и каждый их останавливал и озабоченно говорил им о чрезмерном честолюбии их сына и даже рассказывал какой-нибудь похожий случай, происшедший в соседнем квартале. К вечеру Шивачевых охватило какое-то беспокойство. Когда они возвращались домой, им встретилась дочь Русчевых, та самая, которая когда-то хотела выйти за художника, и небрежно бросила:

— Передайте привет малышу, который будет министром!

Шивачевы взбежали по лестнице, ворвались в комнату, где их сын читал книгу, захлопнули за собой дверь и закричали:

— Ты, значит, министром будешь, да? Перед людьми нас позоришь? Ходим из-за тебя как по колючкам. Ведь скажут, что не ты дурака валяешь, а что мы тебе бог знает какие глупости в голову вбиваем!

Мальчик уже забыл свои вчерашние подвиги, но теперь его обуяло чисто детское упрямство, и он сказал:

— Да, я стану министром. Что ж тут плохого?

— Совсем одурел! — сказала мать и упала на стул. — Да ты хоть представляешь себе, что это такое?

— Как «что»? Работа такая. Кого ни спросишь, все будут летчиками или врачами. Вы кого-нибудь встречали, кто хочет стать министром? А раз я первый захотел, значит, я и буду.

— И что же ты будешь делать? — дрожащим голосом спросил Шивачев.

— Что захочу. И другим разрешу, что они захотят. И не надейтесь, что я всех буду заставлять завтракать, умываться, дома сидеть, после того как выспался, суп есть и всякую другую ерунду, которую вы заставляете меня делать, потому что злитесь, что вам тоже приходилось это делать, когда вы были маленькие.

Мальчик повернулся и решительно направился к своей кровати.

Ночью Шивачевы почти не спали. Они предчувствовали тяжелые минуты, уготованные им улицей. Но в то же время сердце не позволяло заставлять мальчика отказаться от своих слов. И потом, какая-то непонятная гордость прокрадывалась в их сжатые в комочек души.

— Ну надо же, — шептала Шивачева мужу, — в кого он у нас такой? Министром-то он, может, и не будет, но я не удивлюсь, если из него выйдет большой человек.

— Не говори так, — тихонько проговорил Шивачев, но его умоляющий голос дрожал, дрожал…

Впрочем, они дорого заплатили за свои робкие запретные мечты.

На другой день соседи снова их останавливали и подолгу рассказывали, как дурно некоторые люди воспитывают своих детей, а один все распространялся о том, как неприятны такие дети окружающим. Другой даже намекнул, что надо принять меры, чтобы все это прекратить, что им следует с кем-то посоветоваться и узнать, какие это должны быть меры.

В тот день вся улица ждала, когда появится мальчик. Шивачев пришел на обед домой, чего раньше никогда не делал. Он немного побыл дома и опять побежал на работу.

Во второй половине дня мальчик зашел в угловую молочную. Там были три женщины. Мальчик купил молоко и уже собирался уходить, когда одна из женщин засмеялась и спросила его:

— А мой Ваньо сказал, что ты решил стать министром. Не раздумал еще? — И подмигнула остальным.

— Не раздумал, — сказал мальчик, — стану.

Вечером вместе с темнотой на улочку нахлынуло возбуждение. По дороге домой Шивачевы во всех подробностях узнали о том, что произошло в молочной.

О своих ночных мечтах Шивачев забыл. Он поднимался по лестнице, охваченный отчаянием и гневом.

— Есть у тебя мозги, а? — закричал он на сына.

Сын был единственным человеком, на которого Шивачев осмеливался кричать.

— За что ты ругаешься, папа? — спросил мальчик. — За министра?

— Да конечно же! Сейчас же иди к своим приятелям, пока они домой не ушли, и скажи им, что ты передумал.

— Не скажу!

В тот день дети сторонились мальчика. Их взгляды, бросаемые исподтишка, порождали в нем тайную гордость. Нет, от подобных вещей человек просто так не отказывается.

— Я тебя выпорю! — крикнул Шивачев и ударил сына.

Мальчик заревел и ушел в свою комнату. Мать пошла его утешать.

В течение нескольких следующих дней события развивались еще драматичнее. Дети по приказу родителей к нему не подходили, но смотрели на него с тревожным любопытством и даже с некоторой завистью. Это доставляло мальчику большое удовольствие, и он расхаживал по улице с высоко поднятой головой.

Иногда кто-нибудь к нему подходил и со вздохом спрашивал:

— Ну что, ты все еще хочешь стать министром?

И мальчик отвечал:

— Все еще.

Сила его желания пугала и подавляла улицу. Шивачевы страдали. Их все время останавливали и уже с раздражением рассказывали все новые и новые истории о людях с непомерной заносчивостью, а кто-то даже намекнул, что если родители не умеют воспитывать детей, этим занимается государство.

Шивачев теперь жил в постоянном страхе. При виде соседей он начинал дрожать и всем говорил, что окончательно понял, как ему желают добра, и взгляд его был робким, виноватым, будто на нем лежал страшный грех. А самое худшее заключалось в том, что теперь он боялся даже собственного сына и его намерения, не умещавшегося в представления Шивачева. И уже на свете не осталось ни одного человека, на которого можно кричать. Неизвестно, до чего дойдет этот странный мальчик. А вдруг однажды, всем назло, он действительно добьется своего, и тогда с этой улицей, которая ему осточертела, может случиться какая-нибудь неприятность…

Но тот день, когда мальчик так долго спал и вышел только в пять часов, был чудесен. С улицы и из окон глядели на него, а он разглядывал воздух, который был зрелого золотисто-желтого цвета и сеял сладкий запах пыльного футбольного мяча, велосипедных шин и невзрачной дворовой травы.

В местном кинотеатре через час начинался сеанс, и дети считали свои стотинки возле зеленого дома. Мальчик вовсе не передумал, это совершенно невозможно на длинном и славном пути одинокого человека, но просто это потонуло во всем, что сейчас окружало его. И вся эта смешная история вдруг исчезла, как исчезают отражения в комнате смеха, после того как мы уходим.

Он втиснулся между другими ребятами и крикнул:

— Эй, я тоже иду!

Они посмотрели на него, засмеялись и тут же заспешили, потому что хотели погонять мяч перед сеансом. И только один из них сказал:

— Вот так министр!

И мальчик ответил рассеянно:

— Брось ты эти глупости!

Взрослые узнали о том, что случилось в этот вечер. И напряжение потихоньку спало. На следующий день все сердечно поздравили Шивачева, и несчастный отец опять стал похож на человека.

А в это время мальчик гонял мяч. Только один раз поднял он голову — и увидел, что на улице есть люди, но никто не обращает на него внимания, а дети смотрят на него как на самого обыкновенного соседа по кварталу. И ему вдруг стало обидно. Но в этот момент кто-то крикнул:

— Подавай!

И он забыл все.

Перевод И. Сумароковой.

Двое на дороге

Деян издалека приметил эти фигурки, еще когда они почти сливались со светлой равнинностью поля — две точки. Но и точки бывают разные. Конечно, он не мог бы прочесть лекцию об их особенностях, однако безошибочно отличал точку-дерево от точки-человека. В общем, он не сознавал, что обладает талантом, какого нет у других. Пока он вел машину, глядя сквозь стекло, его руки и мысли двигались в привычном ритме, казались ему совсем обыкновенными, частью его работы.

Фигурки постепенно увеличивались, и, наблюдая их едва уловимое тяготение друг к другу, Деян готов был держать пари, что это парень и девушка. Но держать пари было не с кем, он ехал один, а сиденье изнемогало под грузом вещей его приятеля, перебиравшегося из ближнего села в город. Деян не решился сложить их в кузов, боясь повредить. В пустом грузовике ясно слышалось глухое похлопывание брезента у оконца над кабиной.

Машины впереди двигались прерывистым потоком, и Деян уже различал, что одна из фигурок — парень — беспрестанно голосует, но никто не останавливается. В глубине огромного поля не виднелось ни холма, ни дома; со всех сторон низвергался свет. Деян представил себе, что две одинокие фигурки выглядели бы совсем иначе, не струись мимо них этот поток машин, словно олицетворение надежды.

Чтобы не смотреть все время туда, он поднял глаза от руля. В вышине то тут, то там мелькали птицы, одинокие среди воздушного моря. Для птиц не существовало дороги и машин, и Деян стиснул зубы, охваченный желанием, чтобы птицы летели быстрей, чтоб добрались быстрей до тех неведомых далей, к которым стремятся. Странно было вообразить, что какая-то из них вдруг умрет именно теперь и начнет падать, ничтожная и беспомощная в безграничном светлом пространстве. Деян никогда еще не видел мертвой свободной птицы. Ему представлялось, что, когда наступает их час, они отправляются в потайные места, где день едва пронизывает кружевную сеть листвы, и там медленно тают в хрупком своем одиночестве.

Он инстинктивно обернулся и увидел вскинутую руку, растопыренные пальцы, лицо, выражающее нетерпение. До того он не думал, останавливаться ли, раз кабина забита вещами, но теперь, после мыслей о птицах, не мог поступить по-иному. Грузовик резко затормозил, фыркнул, проехал немного вперед мимо голосующих и стал. Они подбежали. Деян открыл дверцу.

— В город?

— В город.

— Сиденье у меня занято, видите.

— Ничего, мы в кузове… — сказала девушка.

Что-то словно кольнуло его.

— Ладно, давайте. И держитесь покрепче.

Подождал, увидел в оконце, как они влезают. Потом их не стало видно, пристроились в кузове, опершись на кабину. Он расслышал их голоса, уловил шелест брезента — должно быть, закрывались, чтоб не дуло.

— Чтоб не дуло? — почему-то вырвалось у него, грузовик тронулся.

И снова его кольнуло изнутри, вспомнилось, как девушка произнесла: «Мы в кузове»; Деяну показалось, что брезент еще шелестит. Парень должен был это сказать, а не она… Правы люди — что за молодежь…

Ему все сильнее чудилось, что эти двое совсем не замечают его, считают не человеком, а просто частицей машины, которая должна везти их — молодых и счастливых. Внезапно ему пришло в голову, что в нескольких километрах отсюда студенческий трудовой лагерь. Суббота — отпустили на пару дней по домам, а эти заторопились в ближайший город — провести ночь. Он продолжал изумляться наглости девушки, которая сама сказала, что они сядут в кузов, конечно, чтоб пообниматься на свободе; его удивляли эти молодые люди — как они успевают так близко сойтись уже в первые дни.

— Не любовь это, — пробормотал Деян. — Мерзость это… Парень и девчонка, ишь ты, парень и девчонка…

Пришло на ум все плохое, слышанное о молодежи, чему и сам не верил, над чем сам бы посмеялся в другой раз. Пара в кузове, по сути, не была такой уж молодой — обоим за двадцать, но он продолжал про себя называть их «парнем и девчонкой», противопоставляя этот нарочно преуменьшенный возраст их поведению и таким образом питая свое возмущение.

Давно разведенный, Деян предпочитал не иметь дела с женщинами, свыкся со своей размеренной жизнью, со своими друзьями и работой. Случалось ему подвезти девушку или женщину постарше, он разговаривал с ними, но то ли по застенчивости, то ли из привычки к покою, то ли просто потому, что ни одна ему не нравилась, — ни разу не взволновался. Попадались ему и обнявшиеся пары на городских улицах, но в городе было много народу, теснота кругом, внимание его рассеивалось, и он думал только о своем. Но все же он невольно вздрагивал, когда заходила речь о женщинах.

Скромный, мягкий, он не стремился быть на виду, редко осуждал кого-либо. А сейчас, неизвестно почему, находил, что столкнулся с оскорбительным для него, грубым нахальством. Видно, давно пришло ему время поразмыслить о своем одиночестве, и вот жизнь сама предложила эту встречу, словно пробудившую его. Рядом с двумя молодыми людьми, на вид так увлеченными друг другом, среди ревущего потока машин в огромном пространстве его судьба, лишенная именно такой близости, могла показаться ему страшной. Чтобы защитить, обмануть себя, Деян не переставал вспоминать дурную молву, упиваться смутными недобрыми чувствами, обвинять других.

Он ехал быстро — чтобы пораньше попасть в город и избавиться от своих пассажиров, да и чтобы растрясти их. Ему даже хотелось остановиться и крикнуть им, чтобы слезали, но он представлял себе, как они изумленно взглянут и как он не сможет подыскать никакого толкового объяснения. Укорить их за то, что обнимаются под брезентом, смешно — он ведь рослый смуглый здоровяк с сильными руками, всякий ответил бы ему: ты, мол, делал бы то же самое на месте этого парня.

Было что-то по-настоящему мучительное в том, что эти двое, пренебрегая его присутствием, обнимаются там, под брезентом, и именно ему, одинокому человеку, выпало везти их. Унижение плакало в груди Деяна, нога все сильнее давила на педаль.

Он обогнал уже достаточно машин, ощущая, как неравномерно и удивленно дергается кузов. Перед глазами возникла картина того, что происходит в кузове, — их подбрасывает, как мячи.

— Пусть… Пусть…

Показались первые городские дома, дворы, стоящие у калиток ребятишки с выгоревшими на солнце волосами; неработающие беременные женщины тяжело пятились с полными авоськами, стараясь уберечься от пыли, поднятой грузовиком.

Деяна все преследовала смутная мысль, что кто-нибудь из приятелей может увидеть, в какой он оказался ситуации, и высмеять его. На самом деле его приятели — люди с открытыми сердцами — никогда не стали бы высмеивать тех, кто помогает другим, но, измученный страхом за себя, Деян видел все по-иному. Он ехал еще быстрее, грузовик подымал ужасный шум, люди в удивлении отбегали, потом останавливались и долго бранились вслед пыльной туче. Ему не приходило в голову, что именно таким образом он привлекает всеобщее внимание. Все же он сбавил ход, выехав на площадь, и остановил грузовик с краю, чтобы не бросаться в глаза. Но тут увидел, как к его машине бросилась измученная беспокойством пожилая женщина. Он изумленно высунулся из оконца. Пассажиры уже вылезли, и юноша потянулся пожать ему руку.

— Спасибо вам, — произнес юноша серьезно.

Женщина неуклюже заторопилась навстречу молодым людям, и Деян разглядел слезы в ее глазах.

— Приехали! — Она, задыхаясь, обняла их. — Слава богу, приехали, теперь все наладится… Ну скорее же, дети, ему плохо…

Она схватила их под руки, юноша и девушка приноравливались к ее быстрому шагу. Деян смотрел вслед, забыв обидеться на старую женщину, даже не заметившую его.

Внезапно он ощутил, как горит его лицо, и подался назад, в кабину. Там было душно, пахло потом. Он расстегнул рубашку, чувствуя себя совершенно раздавленным.

Плохо? Кому плохо? Может быть, отцу? Где-то здесь страдает человек, люди борются за его жизнь. Кто они, эти двое? Муж и жена? Брат и сестра? Как попали они на дорогу?

Деян вдруг ощутил, как беспредельна сила жизни — она может проявиться в каждой встрече, в каждом человеке, в любой миг. Каким он был жалким, когда пытался объяснять жизнь мелочно и злобно, а она из всех возможных форм близости людей показала ему эту — близость перед лицом несчастья.

Надо встретить жизнь грудью, смело принять на себя все ее печальное одиночество. Где-то там, в этой жизни, скрывается доброе, сбереженное для него, доброе, к которому ведет такой мучительный путь.

Он вылез из кабины, не боясь, что люди увидят выражение боли на его широком лице.

Перевод Ф. Гримберг.

Телефон

— Алло, — сказал мужчина, — алло…

— Куда я попала? Это кто? — спросила девушка.

— Как «кто»? Я набрал номер — и вдруг слышу ваш голос. Видимо, это случайное переплетение линий.

— Да, — сказала девушка, — случайное переплетение линий… Наверно, так. Хотя я не очень-то понимаю, что это значит.

— Мне жаль, я…

— Вы не виноваты.

— У вас такой молодой голос, такой приятный…

— Быстро ориентируетесь. Решили телефонное знакомство затеять?

— Я не по этой части, — сказал мужчина, — обычно, когда у меня случаются такие недоразумения, я сразу же вешаю трубку. А вообще телефоны теперь плохо работают… Я и сам не знаю, почему мне захотелось что-нибудь сказать вашему голосу.

— Да я и не подумала ничего.

— Правда? Нечасто я слышу такие ободряющие слова. Только, пожалуйста, не поймите меня превратно. Просто женщины далеко не сразу позволяют мне спокойно, по-человечески с ними разговаривать. Они всегда словно бы что-то подозревают…

— Если они ошибаются, я за вас рада.

— Откуда вы звоните? — спросил мужчина. — Ваш голос так звучит, что мне кажется, будто там у вас очень красиво. Вы, наверное, звоните из какого-то чудесного уголка.

— Чудесный уголок… Разве ставят телефоны среди цветов и птиц? И какой чудесный уголок будет терпеть эти звуки?

— Согласен. И все же мне интересно было б знать, откуда вы говорите.

— Из больницы, — сказала девушка, — из автомата на лестнице.

— Из больницы? — растерялся мужчина. — Почему?

— Да просто я тут лежу.

— Давно?

— Уже два месяца.

— Значит, серьезное что-то, — проговорил он. — Простите, я немного разволновался… Такой приятный голос — и… Будет ли вам удобно сказать мне, чем вы больны?

— Будет удобнее, если я вам этого не скажу, — ответила девушка, — мне-то теперь уж все равно, но для вас, я думаю, лучше не знать.

— Но почему? Почему? Ведь мы не знакомы, я даже имени вашего не знаю, я…

— Ну ладно, скажу. Я беременна.

— Неужели? — выпалил мужчина.

— Вот и смутились! Я ж предупреждала…

— Опять вы как будто намекаете на какой-то флирт. Но это не так, поверьте! Я стеснительный человек и заговорил с вами просто потому, что мне приятно было…

— А сейчас уже неприятно?

— Не надо так… Мне бы очень не хотелось, чтоб вы так думали. И не во мне тут дело, а в вас. Страшно, когда человек всегда думает только так.

— Извините, — сказала девушка.

— Рад, что вы не обиделись. А то, знаете, бывает, скажешь что-нибудь — ну совсем безобидное, — а тут вдруг возьмут и обидятся. Так вы… вы, наверное, счастливы…

— Счастлива? Почему?

— Ну как же… Новая жизнь… Мечтаете, наверное. Сколько вам осталось?

— Дней пятнадцать.

— Значит, событие случится скоро… Догадываюсь, что эти два месяца вам пришлось пробыть тут, чтобы сохранить ребенка.

— И ребенка тоже.

— А еще кого?

— Я не замужем, — сказала девушка.

— Да, понимаю, понимаю… Простите, что я так мямлю. Просто это все действительно для меня немножко неожиданно, хотя, конечно, в сущности, ничего тут такого нет…

— Только не извиняйтесь, — сказала девушка. — Вам не за что извиняться.

— Ради бога, не сердитесь! Мы так хорошо разговаривали, но вам, по-моему, надоело… У меня такое чувство, словно что-то появилось вдруг — и тут же исчезло. И голос ваш как будто уж не тот…

— Вы мягкий человек, вот и оправдываетесь, — сказала девушка. — Это я должна оправдываться. Весь вечер не даю вам заняться своими делами, рассказываю всякие глупости. А зачем — сама не знаю. На меня это не похоже.

— Тогда я рад, что именно сейчас вы позволили себе немножко расслабиться. Не знаю, есть ли в этом моя заслуга, но я действительно рад.

— Да не собиралась я расслабляться… Все это со мной уже так долго, что я привыкла, в сострадании не нуждаюсь… И прекрасно понимаю, мои дела ни вас, ни кого другого не интересуют. Но разговор как-то так повернулся — глупо было врать.

— То, что вы говорите, грустно, — сказал мужчина. — Не знаю, что и ответить. Понимаете, у меня такое чувство, как будто в каждом вашем слове выражены все неприятности, которые вы пережили. У меня такое чувство, как будто вы рассказали мне все.

— Я вам ничего не рассказывала.

— Да нет, я вовсе не хочу, чтоб вы так меня поняли и думали, будто я вас вынуждаю рассказывать свою жизнь. Мы ведь даже в лицо друг друга не знаем, но, понимаете ли, пока я говорил, мне становилось все понятнее, что́ вы чувствовали. Я как будто ощутил ваши слова, самую суть их, и ваши переживания, которые за ними стоят. Понимаете, это — как озарение. А подробности меня не интересуют. Он могут быть любые. Копаться в них унизительно. Ведь главное — это… это… Ну вот, опять запинаюсь.

— Все так, — сказала девушка, — но мне как-то совестно. Вы из-за меня волнуетесь, а еще неизвестно, вдруг я того не стою…

— А в какие часы вас навещают родители? — спросил мужчина, чтобы сменить тему. — Почему вы молчите? — проговорил он встревоженно. — Прошу вас, ответьте, вы слышите меня? Что там такое?

— Ничего, — сказала девушка, — я в таком духе разговаривать не буду.

— Почему? — спросил мужчина. — Я ведь только…

— Потому что вы заставляете меня сказать, что они вообще ко мне не ходят. А может, так и надо. Я все время вам говорила правду, и было б смешно…

— Значит, не ходят…

— Не ходят, — повторила девушка. — Знаете что: давайте прекратим этот разговор. В нем смысла нет никакого. Мои проблемы к вам отношения не имеют. И хоть вы немножко поволновались, все равно это все ни к чему.

— Постойте! — почти закричал мужчина. — Вы горды и защищаетесь лишь тем, что безразличным, презрительным тоном говорите правду, а потом жалеете, что и это себе позволили. Вы слишком далеко зашли в своей гордости, так нельзя. Возьмите хоть наш разговор. Я понимаю, он не так уж важен для вас, но все-таки он же произошел!

— Хотите произнести слова утешения, которые заменят мне давно утраченную веру в людей, и все такое прочее?

— Не надо, — тихо проговорил мужчина и опять повторил, как будто его словарный запас внезапно иссяк, — не надо…

— Прощайте, — едва слышно проговорила девушка. — Всегда так получается…

— Что вы имеете в виду? Что вы имеете в виду? Алло! Что вы имеете в виду? — повторял он снова и снова.

— Сама не знаю, — ответила наконец девушка, — уже забыла. Только почувствуешь что-то, а немного подумаешь — и ничего уже нет…

— Поговорим спокойно, — сказал мужчина, — но сначала один вопрос. Последний. Но, боюсь, он может вас обидеть. Обещайте, что не подумаете ничего плохого.

— Обещаю, — сказала девушка.

— Если никто не поддерживает с вами связь, кого вы тогда искали по телефону? Ведь наши линии пересеклись случайно.

— Слишком много хотите знать. Почему я должна и это вам рассказывать? Я и так уже все выложила. С тех пор как все закрутилось, прошло много времени. Может быть, я тогда была просто сумасшедшей. А может быть, надеялась на такое, что случилось сегодня, на случайное пересечение линий… Хотя я вам уже говорила, я не смогла б объяснить, что это, собственно, значит.

— Разговор наш стал мучительным, — сказал мужчина. — Поговорим лучше о чем-нибудь безобидном. Расскажите мне, например, о своей профессии.

— Я вязальщица. Работала в одной артели. Когда уже стало заметно, я оттуда ушла. Там были неплохие люди, пока я сейчас говорила, мне вспомнились несколько очень неплохих людей.

— Вот видите!

— Только не надо меня убеждать, будто это опровергает то, что я говорила. Я и сама знаю, что есть тысячи таких же хороших людей, что кого-то из них могла бы и я встретить… Однако ж и в хороших людях чего только не понамешано. Разве не так?

— Не буду вас переубеждать.

— Я в артель возвращаться не хочу. Этот двор, где наша артель, непонятно почему связан с моим прошлым. Напротив нашего окна была стена — такая облупленная! Цвет у нее после дождя делался какой-то мутный, словно она плесенью покрывалась. А на первом этаже всегда висели на веревке две пары черных чулок. Такое было впечатление, будто кто-то вечно сушит одни и те же чулки. И повсюду торчали какие-то хилые, тощие антенны для телевизоров.

— А из окна с чулками доносилась музыка…

— Угадали. И почти всегда одна и та же песня. И так громко, так нелепо… В этом доме были маленькие магазинчики, там продавали пуговицы, дамские туфли и поднимали петли на чулках. Магазинчики были такие крохотные, что продавец и повернуться не мог… Каждый день какой-то старик ставил посреди двора стул и читал газету. Во всем этом, наверно, была своя прелесть, но я стараюсь про тот двор не думать.

— Понимаю, — сказал мужчина, — не можете извлечь из этого никакой нужной мысли.

— Даже не знаю, в чем тут дело, — ответила девушка. — Я думаю, что, если человеку не везет, он обвиняет все вокруг. Во всяком случае, я пойду работать в другое место.

— Что ж, правильно. Однажды вы найдете свое место и прикоснетесь к своему счастью.

— Красиво говорите, — сказала девушка.

— Не верю я, что все так безнадежно. Когда этот разговор начинался, между нами стояла целая стена сомнений, недоверия, опасений, ложных и не ложных страхов, которые нам внушает привычка определенным образом реагировать на те или иные обстоятельства. Но даже самые непреложные законы морали… Алло! — прервал себя мужчина. — Алло! Вы слышите меня? Я просто хотел сказать, что людям иногда бывает трудно честно и прямо признаться себе… Алло!.. Но мы разрушили эту стену и теперь… Алло! — повторял он в трубку, из которой доносились длинные гудки — результат случайно нарушенной связи. — Алло…

Перевод И. Сумароковой.

Белый платок

Когда бригадир прогнал Старика, остальные не знали, что и подумать. Всем Старик надоел вечными своими придирками, никогда он не работал там, где нужно, — думал, ею обмануть хотят, нагрузить работой потяжелее. Выбирал себе другое место и копался там под собственную воркотню. Был он сгорбленный и высокий, глаза холодные и бесцветные — глаза человека, родившегося среди голой земли и обрывов. Не такой уж он был и старик — лет пятьдесят пять или около, но в бригаде подобрались молодые ребята, занудность его, похожая на неизлечимую болезнь, их раздражала. Он словно забыл навсегда собственную молодость, и имя это, Старик, к нему пристало, будто кожа. Никто и не помнил, с каких пор оно появилось, вероятно, даже тот, кто его придумал. Одна особенность Старика раздражала особенно сильно. К кому бы ни обращался, всех он обзывал одинаково — Пётра…

У бригадира характер был тоже не сахар, со Стариком сварился чуть не каждый день. И все же, когда он сказал, что Старик должен покинуть бригаду, ребята опешили. Какой он ни будь, Старик со всеми своими странностями давно уже превратился в частицу их жизни, столь же неприятную, сколь привычную. После работы они забывали о нем, как только садились в автобус, хоть он ехал тут же, с ними, молчаливый и неподвижный, на своем постоянном месте — на широком сиденье позади всех.

Старик только что наладился копать немного в сторонке от места, которое указал бригадир.

— Тебе придется уйти из бригады, — объявил начальник.

— Чего тебе, Пётра? — не понял Старик.

— Гнать я не гоню, и тебе надо чем-то кормиться, — пояснил бригадир. — Но ты нарушаешь дисциплину, а мы дорогу строим, не что-нибудь. Будешь работать отдельно, ты и так все время вбочок норовишь. Вон там я поставил знак для тебя… Мы, как подойдем к тому месту, передвинем тебя вперед…

Все повернули головы. В сотне метров от них белелся большой платок, вздетый на кол.

Не проронив ни слова, Старик вскинул на плечо инструмент и грубым тяжелым шагом человека, привыкшего ступать по каменистой земле, отправился к платку. Даже случаем позубатиться с бригадиром не воспользовался. С чего бы такое вдруг — от гордости или от внезапно пережитого унижения? И бригадир зачем приготовил загодя белый платок? Парни молчали, большие руки неловко и как-то смущенно висели вдоль тел.

Старик и сам не знал, почему он себя повел именно так. Может быть, далекий белый платок поманил его, точно зов? «Ладно, сукин сын, — думал он. — Ладно, ты еще поглядишь у меня». Дойдя до знака, наклонился, выдернул колышек из земли и закинул его подальше. Потом оценивающе огляделся. Накануне шел дождь, и влажная земля походила теперь на человечье лицо, на котором от плохого настроения выказались все скрываемые тени и пятна. Старик сразу же обнаружил податливое местечко и обрушился на него лопатой.

В первые дни Старик был почти доволен. Работал всегда на самых удобных местах и, перед тем как начать, всякий раз возглашал: «Поглядишь ты у меня, сукин сын». Но мало-помалу он начинал чувствовать бессмысленность своей торжествующей злобы. Никто его не заставлял работать в другом месте. В те дни, когда остальные приближались, до него долетали залпы смеха. Смех его задевал. «Показать хотят, что им и без меня хорошо», — обижался Старик. Раньше, копая вместе с парнями, он и внимания не обращал ни на смех, ни на разговоры. Был начеку.

«Только и гляди, как бы не облапошили», — жаловался он по вечерам жене.

«Сторожевать бы тебе в хозяйстве, — отвечала ему она. — Нету у тебя к людям привычки».

«Заработки тут побольше», — скупо говорил Старик, и на этом разговор кончался.

Работал он сторожем — встречал кое-каких людей, перекидывался с ними словечком, да и в бригаде тоже стоял вокруг него какой-то говор — хоть его не интересовал, но рассеивал и заполнял долгие рабочие часы…

Теперь Старик был один целыми днями. Копал, согнувшись, подравнивал, махал лопатой. Ровная черная земля обступала его отовсюду. Бесстрастность цвета ее гасила озлобленность. Вечером в автобусе усаживался на обычное место позади всех, а ребята стояли, повернувшись спиной, не находя, о чем с ним заговорить. На остановках входили другие рабочие, втискивались между ним и ребятами. Старик глядел вниз, под ноги людям. Однажды, работая, припомнил какие-то желтые ботинки, прошлым вечером их заметил в автобусе. «Должно, дорогие, — сказал он себе. — Такие деньги выкидывать на башмаки…» Обувь была для него грубым и крепким приютом, защищающим ноги от мокра и грязи. Принялся высчитывать, сколько пар сносил он за всю жизнь. Присчитал сюда даже те, что таскал мальчишкой, — и каждая пара появлялась перед его глазами с удивительной ясностью. Старик почувствовал себя лучше, будто кругом обступали его друзья. Учел добросовестно и башмаки, которые носил сейчас, но так и не решил, много у него было обуви или мало… Он привык мысленно возвращаться назад, в прошлое. Делал своей жизни смотр. Вспоминал людей, с которыми был знаком. Исчислял их долго, часами, пересчитал все село, прибавил под конец и бригаду. «Может, наберется с тысячу душ», — сказал он, довольный счетом.

Проходили дни. Завидев знак, Старик говорил шоферу, чтоб остановился. Сходил, но колышек уже не забрасывал. Оставлял полоскаться на ветру белый стяг, удивительно свежий среди вспаханной земли. Так привык к его виду, что однажды, когда работал склонившись, показалось ему, что заметил человека краешком глаза — тот издалека махал ему чем-то белым. Охваченный внезапным волнением, поднял голову, но увидел только играющее в небе белое облачко.

Выскакивали иногда ящерки, останавливались и долго на него глядели, будто проверяли, как ему тут работается. Раньше Старик сердито замахивался на них лопатой, и тварюшки в ужасе разбегались. Теперь почти неосознанно он прекращал работу, наваливался на черенок, вглядываясь в гостей. Если их не было — глядел просто в землю. По колчам ползли мурашки и всякая прочая мелюзга. «Думают небось, что взбираются в гору», — говорил иногда Старик, сравнивая муравьев и кочки.

Однажды, когда белый платок оказался на новом месте, Старик, начав было работу, углядел под ногами кругленькую монетку. Сияла среди земли, сулила медное счастье. Кто-то здесь проходил случайно и ее обронил. Старик не кинулся на нее хищно, как бывало раньше, а долго разглядывал монету, стараясь вообразить, когда тут проходил человек и какой он был. Потом поднял ее и обдул. «Вот, прошел человек или двое, обронили денежку, — рассуждал он с собой. — А в больших-то городах миллионы живут, толкутся… Кабы в таком городе по улице пройтись да вниз поглядеть, сколько таких монет сыщешь…»

И об этом Старик долго думал. «Кто-то говорил, в других странах столько в городах людей, что и не повернешься», — вспомнил он, устраиваясь перекусить — обед он себе налаживал на выкорчеванном пеньке. Потом припомнил, что слова эти слышал от Марина — одного из парней в бригаде. «Точно, от Марина, — подтвердил себе Старик. — А я его Пётрой звал». Он поискал взглядом бригаду, такое часто с ним случалось в последнее время.

Кирки взлетали над блестящими телами, точно черные кнутики, в энергичных движениях маленькой группы, затерявшейся среди ровной неподвижной земли, было что-то смелое и необычное. «Работящие парни, — беззлобно признал Старик. — Поглядели бы на них те пустоболты с четками, что рассядутся перед корчмой да поругивают молодых за леность…»

Реактивный самолет пролетел с внезапным и зловещим треском, оставив за собой длинную белую полосу. Старик поднял голову, загляделся на полосу, не переставая жевать. Там, вверху, синее спутывалось с белым в бледную кружевную прозрачность. Полоса пересекала целое небо. Старик проследил ее взглядом, разнежившись без причины, задумался про детей, которые жили далеко. Он, как полагается старикам, вечно корил их за то, что отметаются от села, а в последнее время, неведомо почему, раздражало брюзжание однолетков, вот и сейчас промолвил: «Буде на ребят-то наговаривать… Я и то дорогу копаю, перешел в рабочие, а детям расти да расти…»

В этот день Старик долго не вставал от пенька. Знал, что час упускать — деньги терять, но впервые в жизни он ощущал усталость не глупым препятствием, которое надо преодолеть, а сладкой истомой. Словно не этого только дня навалилась усталость, а огромная тяжесть всех прошлых, трудно счислимых лет — детских мук, возмужания, глубоко в сердце укрытой привязанности к жене, постоянных забот и тревог о нароженных детях, тяжесть страхов, плодящих ненужную злобу, и промахов, тяжесть всего пути — вечной страды…. Эта тяжесть переполняла тело, но не мешала дышать глубоко. Навсегда уходило озлобление, всю жизнь стоявшее спазмом в груди, что-то расступалось в нем от неведомого довольства. «Старею, — сказал он себе без боли. — А тоже и я кое-что сделал в жизни».

Когда он поднялся, заломило плечи и спину. Прогнулся, чтобы все косточки и жилки захрустели и оживились, и в этот момент увидел, как от далекой бригады отделяются двое в белых рубашках и направляются к нему.

«В белых рубашках, — подумал Старик смятенно. — Зачем же в белых рубашках?»

Парни из бригады не надевали на работу светлой одежды, слишком грязно. Теперь они стояли кучкой, не работая, тела их по-прежнему блестели на солнце. Бездействие парней смутило Старика окончательно.

«Чужие люди идут, — подумал он. — В бригаде чего-то делается. Ко мне, что ли, идут?»

Он оправил старенькую рубашку, закинул руку назад и пощупал спину. Там рубашка помялась. Старик насупился и повернулся лицом к идущим, словно те могли разглядеть мятое. Решил ни в коем случае не поворачиваться спиной. Потом вспомнил, что они далеко еще, и захлопотал.

«Может, им вода занадобилась, — говорил он себе. — Может, затем только и идут. Ребята, они вечно забывают про воду, а у меня, известное дело, есть».

Он вынул бутылку и обрадовался — почти полная. Отыскал еще один пенек, подкатил к тому, на котором сидел, вот будет где людям передохнуть. Инструмент прибрал, чтоб не валялся. Повертелся еще немного и успокоился — хозяйство у него было совсем простое.

Присел на пенек и вдруг сообразил, что двое мужчин идут небось из-за той машины — часто он глядел, как она работает, — из-за бульдозера. «Наверняка так, наверняка, — лихорадочно размышлял Старик. — Бульдозер придет, как везде, и для меня тут не будет работы — вот с чем они ко мне. А мне что ж, мне пускай, скажу им: старый я уже, а вон тем-то, молодым, оно и лучше, пускай приходит. Им какие потоньше надо учить ремесла… Все про машины говорят, про станки, про линии всякие, да и работали уж на них…»

Глубоко в душе не очень верил Старик собственным мыслям. В таком состоянии не смеет человек себе обещать ничего, только думает: «Если и теперь ничего хорошего не случится, хотя бы разберемся как люди». Но едва различимы стали лица идущих, все внутри него ожило от неискоренимой надежды.

И Старик, в такт ускорившемуся дыханию, приговаривал завороженно «да, да, да…», соглашаясь на любую весть, которую мир решил наконец послать ему сквозь внезапно выросшее между белым платком и группкой мужчин пространство, вобравшее в себя и дали гор, и неведомые города.

Перевод Н. Смирновой.

ПОВЕСТИ

Сомнения

Памяти моих родителей

О да бысте мало потерпели безумию моему!

Второе послание апостола Павла к коринфянам, гл. II

Я стоял в темноте у окна (живу я на шестом этаже, подо мной — стадо маленьких домишек) и думал об одной из своих больных, точнее, о том, что сегодня ночью ей необходимо быть спокойной. Простор передо мной внушал мне веру. Я надеялся, что в эту минуту помогаю ей. Хотя есть ли такое послание одного духа другому, которое не могло бы сгореть в сети электроогней? «Я опасаюсь только этого» — именно так я себе и сказал. С некоторых пор я стал приучать себя заменять все выражения беспокойства их смягченными вариантами; более того, я подыскивал оттенки, искал слова, которые слегка посмеивались бы сами над собой. В «опасаюсь» что-то подобное как раз и заключено. А сло́ва с основным значением — «боюсь» — я уже давно не произносил.

Странно, но я действительно не боялся, несмотря на то одиночество, на которое вот уже два года обрекает меня мое железное самовоспитание. Я не знаю никого, кто бы еще этим занимался. Не многие способны оценить сладость самоанализа. Вот раньше я сказал бы в только что приведенном объяснении: «…слова, которые чуточку посмеивались бы…» Заметьте — «чуточку», а не «слегка», как сейчас. Тогда я был более артистичен, меня радовали очаровательные завитушки. Я всем старался угодить. Другими словами — был человеком без цели.

Я отошел от окна. Ничего больше для моей больной я сделать не мог. Передозировка тоже приводит к нежелательным последствиям. Я зажег свет, растянулся на тахте и замурлыкал — как всегда, когда я расслаблялся, — нечто очень банальное, устаревшее и глуповатое, а именно «О-о, Рози» — песенку, о которой нынешние молодые даже и не слыхали. Допускаю, что где-то в моей комнате, может быть под тахтой, притаились, прижавшись друг к другу, штук сто таких фальшивых «О-о, Рози» с виновато ухмыляющимися мордашками. Фальшивить я научился виртуозно, увлекаясь и развлекаясь тем, что калечил эту простенькую мелодию, так же как я развлекался, едва заметно деформируя все чисто материальные или простейшие духовные контакты. Реакции эти я считал своим достижением, ибо больше не вкладывал в них досады и озлобления. Они были столь мимолетными, что презрение мое удовлетворялось, а другим я казался просто чудаком. Мое презрение! Единственное, чем я до сих пор не сумел овладеть! Единственное, что все еще требовало от меня близких к артистическим карикатурящих реакций! Иногда мне чудилось, что я его вижу — вот оно, совсем рядом, точно разверстая пасть, в которую я должен бросать пищу. Я подлизывался к нему, боясь, как бы оно не вспомнило, что два года назад я был другим человеком, и не обратилось против меня. Я надеялся, что уловлю тот миг, когда эта опасность пройдет, и закрою пасть рукой, как закрывают глаза покойнику. Тогда мое презрение переродится в нечто высшее, нечто, чему еще рано давать определение.

Образ моей больной отдалился от меня. Завтра, в воскресенье, у меня выходной. Только в понедельник я узнаю, как она чувствовала себя этой ночью. Странная это была пациентка. Когда ее привезли, санитар сказал, что видел на ее ночном столике Ветхий завет и книгу Энгельса.

* * *

Я уже сказал — то, что я представляю собой сейчас, создавалось в течение двух лет. Несколько месяцев назад я впервые испытал истинное уважение к самому себе. Может быть, это было так называемое «счастье» — не знаю, пустое и неопределенное это слово внушает мне отвращение. Произвольно упавший с неба подарок, случайно ниспосланная милость — вот что означает унизительный вопль: «Это такое счастье!» О чем, в сущности, идет речь? Об очередной издевке! О еще одном подтверждении своей неуверенности! То, что испытал я, было моим достижением, к которому я шел, невзирая на условия, одинаково принимая и удачу, и отсутствие удачи. Моей целью было достойное поведение.

Но все по порядку. Прежде всего я опишу вам одну ночь из того периода, когда я еще был тем несобранным существом, о котором я все реже вспоминаю; потом расскажу о мгновении, окончательно убедившем меня в необходимости составить себе ясное представление о собственной личности. Я научился ценить наглядность. Она помогает понять даже атмосферу сверхдуховности.

* * *

Два с лишним года назад я неожиданно узнал, что мое имя стало пользоваться известностью в определенных артистических кругах. Сказала мне об этом моя пациентка — ассистент режиссера на телевидении. Я удивился:

— Но я простой ассистент… Вот мой профессор — крупный ученый.

— Я тоже ассистент, — ответила она. — Но хотела бы добиться большего. Осточертела эта халтура на телевидении. Перейду в Киноцентр, я уже почти договорилась. Обещают дать режиссерский дебют. — Она немного помолчала и вспомнила начало разговора. — А вашего профессора никто даже по имени не знает.

Позже она привела ко мне на консультацию популярного кинорежиссера. Я заметил, что он обращается со мной как с растением из стекла или как со стеклом, сделанным из паутины, другими словами — как с необычным и особо хрупким человеческим экземпляром, которым он явно собирается пополнить какую-то свою коллекцию. В его речи преобладали звуки «ц», «ч», «ш»… Он, разумеется, не осознавал эту свою звуковую окраску, этот фонетический флер, вырабатываемый его гибкой, чувствительной натурой. Он говорил так: «Ценность вашего опыта… Чудесно. Я слышал, что чем чаще ошибки… Желания, да, наши желания… Ш-ш-ш…»

Звук «ш-ш-ш» относился к ассистентке, которая, за давностью знакомства, позволяла себе говорить громким голосом. Шиканье сопровождалось неопределенным, но милым жестом, призванным нейтрализовать назидательную нотку. Видимо, этот человек умел все превращать в игру. Я был убежден, что для него нет ничего святого. Все мое внимание сосредоточивалось на одном усилии: только бы он не прочитал мои мысли. Да, тогда я был таким. Я улыбался. Улыбался. Улыбался. Я, психиатр, тридцати восьми лет от роду, из вежливости старался, чтобы мир не замечал моих наблюдений. Все унижало меня — от голоса дикторши в половине седьмого утра: «…делаем раз, делаем два…» — до бесцеремонного звона последнего трамвая в час ночи. Тридцать восемь лет в глазах у меня стояли слезы, которые я из вежливости удерживал. Я знал еще только одного человека, столь же беззащитного.

Режиссеру я посоветовал водные процедуры. Какими путями распространялась среди этих людей моя известность? Я разбрасывался, был непоследователен и ленив. Проводил интересные опыты, но бессистемно. Контакты, которые устанавливались у меня с больными, удивляли меня самого — каким образом преодолевал я слабость своего характера? Неужто я в самом деле заслуживал свое ассистентское место, которое я занял как сын известного профессора-психиатра? Да, да, вероятно, слух об этих моих опытах… С другой стороны, они ненавидят выдвижение «по наследству», в этом я убедился, разговаривая с ассистенткой режиссера.

Режиссер пригласил меня в гости. «Не заглянули ли бы вы…» Договорились на тот же вечер.

— Как бы вы отнеслись, — спросил он, — к небольшому спиритическому сеансу?

Я согласился.

— А какое самое удобное число участников?

— Трое.

Я искренне обрадовался, что нашел в себе силы назвать маленькую цифру: мне трудно было бы вынести общение с большим числом людей его типа.

Он слегка поклонился, пожал мне руку и ушел вместе с ассистенткой. Я постоял в коридоре, пока они не отдалились метров на двадцать. Они прошли мимо двери профессора, и я обратил внимание на то, что они не повернули головы к табличке с его именем.

Попробую передать ход моих мыслей…

Я пришелся им кстати. Усердно распространяя сенсационные слухи о людях с некими мистическими способностями, они в какой-то степени пытались искупить, уравновесить свою погоню за выгодой, свои неправедные пути в искусстве. Уравновесить — в чьих глазах? Даже самые бесчувственные из них ощущают на себе обвиняющий взгляд некоего невидимого божества. И еще одна причина. Мое исходное выдвижение «по наследству» явно теряло свое значение перед моей очевидной неспособностью делать карьеру. Талантливый, но непригодный к борьбе, непрактичный, уязвимый, бесконечно непохожий на тех своих коллег, которые «симулируют общественную активность, чтобы подниматься по служебной лестнице» (это выражение ассистентки режиссера всплыло сейчас в моем сознании), — вот каким был я в их глазах. Каждый из них хотел бы быть таким, но удавалось это не многим. Я был одним из тех людей, в которых они, подчиняясь какому-то безотчетному мазохизму, искали зеркало, способное показать им знаки их собственного разложения. Казалось бы, ничего страшного, но мне предстояло узнать еще и то, как они меня ненавидят.

Вечером я отправился по указанному адресу. Вначале режиссер держался так же, как у меня в кабинете, и я устроился на низком кресле в одном из тех уголков, освещаемых словно бы нечаянно просочившимся светом, какого мне никогда не удастся оборудовать в своем доме. Третьим человеком была его возлюбленная. Что это возлюбленная, а не какая-то случайная девица, я не сомневался; каждое ее движение — головы, рук, даже мизинца — было на такт замедленнее, чем полагалось бы женщине ее нервного склада. Я чувствовал, как она бессознательно подчеркивает свое торжество.

— Что, хороша? — игриво спросил меня режиссер.

— Да, — ответил я тем же тоном, — и работает в монтажной.

Они были потрясены.

— Наверное, он бывал в Киноцентре и видел меня, — предположила она.

Я заверил их, что ни разу не был в Киноцентре. Они с одобрением переглянулись. Мне не составило бы труда продемонстрировать еще несколько таких же попаданий, легких и точных, как в фехтовании, когда шпага лишь касается тела, не раня его, но я боялся дать маху: я не знал кодекса их шуток и лишь предполагал, что они достигают крайней грубости, выходящей далеко за пределы невинного или даже вызывающего смеха, но — всегда в одном определенном направлении; однако при этом острота, которая прозвучала бы совершенно естественно в обществе инженеров, могла бы их обидеть.

Я предложил провести сеанс, пока мы еще свежи.

— И трезвы, — добавил режиссер.

Он заранее приготовил круглый столик. Мы положили на него кончики пальцев.

— Немного приподымите кисти, — сказал я.

— Постановка руки, — засмеялась девушка. — Прямо урок игры на рояле.

— Она когда-то играла, — объяснил режиссер. — Сколько времени зря потратила, она ведь мечтает стать актрисой.

Я попросил их замолчать и проникнуться глубокой верой. В любом другом случае они стали б издеваться над этими словами, но сейчас они их буквально загипнотизировали. Мы посидели немного, и я тихо спросил, чей дух они решили вызвать.

— Знаете, мы как-то об этом не говорили, — прошептал режиссер.

Тогда я предложил вызвать случайный дух, веселый дух, который витает вокруг домов и будет привлечен обстановкой и бутылками на буфете. Они не возражали. Еще минут пятнадцать мы провели в полной тишине. Потом раздался легкий скрип. Я даже не поднял глаз, чтобы посмотреть на их реакцию, и сохранял полную сосредоточенность. Столик приподнялся, встал на место, а потом завертелся. Один оборот, другой, все быстрей и быстрей. Я немного отодвинулся, мои пальцы едва касались поверхности стола. Они сделали то же самое — точно автоматы.

— Ты здесь? — спросил я.

Что-то стукнуло.

— Когда отвечаешь, пусть один стук значит «да», два стука — «нет», — сказал я просительным тоном.

Я поднял руку, поправляя волосы, и столик стал вертеться медленнее. Боковым зрением я увидел, что они смотрят на меня испуганно. И тихонько запел, с интонациями человека в легком подпитии: «Битоля, мой край родной…» Внезапно из столика донесся рокот — будто волны накатываются, потом плеск — будто шум дождя.

— О, ты решил пошутить! — воскликнул я непринужденно. — Ты не стремишься к интеллектуальной беседе?

Один стук.

— И здесь, рядом с бутылками, вспоминаешь доброе старое время?

Снова один стук.

— Ты не похож на тех надменных духов, которые являются, только если позовешь их по имени, ты все время болтаешься около людей, около материального мира?

Новое, словно бы веселое, постукивание.

— В тебе нет духовности! — выкрикнула девушка.

Никакого ответа. Столик постепенно перестал вертеться.

— Вам не следовало вмешиваться, — обратился я к ней. — Он подумал, что вы смеетесь над ним, и удалился. На женский голос духи реагируют острее.

Режиссер свирепо взглянул на нее и закурил. В ее глазах стояли слезы.

— Но вы тоже над ним смеялись! — чуть не плача сказала она.

В то время я был устроен так, что мне стало ее жалко.

— Да, конечно, — забормотал я, — но мы с ним как мужчина с мужчиной… А может, он и на меня обиделся, трудно сказать…

Испытывая отвращение к своей неспособности высмеять существо, вполне этого заслуживающее, я сел на старое место и принял из рук хозяина полный стакан.

— В другой раз попробуем подольше, — сказал он. — Но и сейчас я удивлен.

Я воспитанно кивнул, поднял стакан и закрыл глаза. Предстоял разговор о кино, то есть я должен был расплатиться за свое недолгое превосходство. Сказав «я удивлен», режиссер определил верхнюю границу взаимных оценок. А я не видел ни одной его картины.

Мы все быстро хмелели. Разговор о кино откладывался, потому что девица, несомненно самолюбивая, сказала режиссеру:

— Ты мог бы не смотреть на меня так из-за какого-то случайного промаха!

Режиссер внезапно забыл обо мне и начал объясняться ей в любви.

Это было довольно странно, и я стал прислушиваться, стараясь понять, в чем дело. Они держались за руки, и она повторяла: «Говори, говори, ты так давно мне этого не говорил…» Нечаянное совпадение слов «говори, говори» с началом старой эстрадной песни снова вызвало во мне неуместную жалость. Это чувство усилилось, когда он прервал свои объяснения, а она — свои повторы и оба стали вспоминать почти хором про первый их вечер, закончившийся здесь, в этой квартире. Дальше режиссер говорил уже один. Он все больше воодушевлялся, но слова его звучали подозрительно общо — будто относились к женщине, с которой он был едва знаком. Он помянул, к примеру, что желания плоти нельзя обойти, что они являют собой начало, путь к полному и свободному общению влюбленных, что он всегда слушался своего сердца и прочее. Еще когда он сказал мне «и трезвы», я заметил, что днем он уже успел выпить, но пока держится. Сейчас настроение его быстро повышалось, а это значило, что недалек и спад. Постепенно я догадался, как обстоит дело. Днем он познакомился с какой-то девицей, действовал весьма напористо, но из-за нашего сеанса ему пришлось отложить завершение на следующий вечер.

Следовательно, я не мог ждать ничего хорошего.

Пили мы виски. Хозяин пошел на кухню за новой порцией льда, а его взбудораженная подружка сообщила мне, что с некоторых пор носит бутылку с виски в сумочке. Когда она ехала сюда, ей в трамвае ужасно захотелось выпить.

— Я перестала считаться с быдлом, которое нас окружает. Поступаю так, как считаю нужным.

Она отпила из бутылки перед тем, как сойти с трамвая, и, поскольку она стояла у передней двери, весь трамвай так и замер. Она обвела всех победоносным взглядом и спрыгнула в темноту… Я неловко улыбался, вернее — кривил лицо. Тогда, несмотря на свои тридцать восемь, при общении с женщинами я постоянно забывал о своем профессиональном опыте. Я все еще был пятнадцатилетним мальчиком, который, подобно Джонатану Свифту, ужасается при мысли о физической нечистоплотности красивой женщины и не верит в ее способность производить определенные действия. Помню, какое необыкновенное потрясение испытал я, будучи еще гимназистом, когда заметил в автобусе у красивой девушки заношенную комбинацию.

Подружка режиссера была одной из тех многих, кто доконал мою наивность — процесс освобождения от нее, долгий и болезненный, тянулся более двадцати лет; мне и теперь трудно определить, в какой степени он явился причиной того, что я изменил свою жизнь.

Она была в высшей степени несчастна. Ее вариант «поступаю так, как считаю нужным» был совершенно убийственным для остатков ее достоинства, потому что этот вариант самый легкий. Мне хотелось крикнуть: «Если вы так свободны, убейте режиссера, которого вы ненавидите!» Но я этого не сделал — у меня не было воли. Я был до того вежлив, что не мог представить себе душу человека, который способен высказывать жестокие истины кому-то в лицо. Я был добр — как неприятно мне сейчас само звучание этого слова! Я думал: когда женщины окончательно забудут, каким должно быть их излучение, наступит конец! Я произносил речи перед невидимой публикой: вы только представьте себе мир, лишенный нежности и достоинства! Я был безумцем! Безумцем! Безумцем! В минуты отчаяния я совал голову под тахту, видел там старые шлепанцы, ощущал их запах, а тело мое, оставшееся снаружи, била дрожь. Когда я чувствовал, какое жалкое у меня лицо, я старался спрятаться — запирался в уборных, входил без нужды в лифт, а однажды профессор в своем собственном кабинете вытащил меня из платяного отделения шкафа. Я постучал, мне послышалось «да», я вошел, но его не было; шаги его раздались в коридоре, я испугался неизвестно чего и залез в шкаф. Как ни странно, я не помню, что спасло меня тогда от его гнева.

Подобным же необъяснимым образом исчезли из моей памяти и некоторые другие события. В прогимназии один учитель замахнулся на меня. Я помню, как поднималась его рука, и — больше ничего. Случалось, люди говорили мне что-то чересчур несправедливое. Я забыл не все, но часто мучительно припоминаю — вот он открыл рот и… ничего больше.

Разговор о кино вообще не состоялся. Режиссер вернулся в ту минуту, когда я, неблагоразумно представив себе сцену в трамвае и презрение пассажиров, сам ощутил, как в моих глазах появилась жалость к его подружке.

— Вот какой чувствительный. — Девушка показала на меня. — Все принимает близко к сердцу!

Режиссер прореагировал бурно (видимо, он продолжал пить и на кухне):

— Это болезнь!

Я должен был как-то ответить.

— Люди искусства тоже чувствительны…

Меня обдало жаром. В то время я был убежден, что в обычном разговоре мои слова звучат банально, скользят по поверхности, поскольку я сопоставлял их со сложностью своей работы.

Я стыдился почти каждого своего слова.

— Чувствительны — чепуха какая! — оборвал меня режиссер. — Чувствительны, когда за это деньги платят!

Я механически ответил, что живу на одну зарплату.

— Значит, не отказываешься от ее комплимента. — Режиссер внезапно перешел на «ты».

Совсем сбитый с толку, я замолчал.

— Понравилась, да? — вопил режиссер. — Она и другим нравилась! Она многим нравилась!

Его подружка бросила на него быстрый взгляд и потянула меня к себе — ей захотелось танцевать. Она скинула блузку   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Плечи девушки перемещались в темноте, вздрагивали от ее выкриков, наклонялись, и мне показалось, что они начали ретранслировать внешние шумы, временно переставшие достигать моего слуха, — звон трамвая, гудок автомобиля, кошачий вопль… Несколько минут лишь эти плечи связывали меня с миром.

Я услышал ржание режиссера не через них, непосредственно:

— И этот не смог!

Меня толкнули, я упал. В темноте я увидел, как режиссер, давясь смехом, бежит на кухню, девушка стремительно кидается за ним. Я остался один, брошенный на пол, как ненужная тряпка. Оделся я очень быстро, не понимая, что я делаю, и выбрался на улицу, двигаясь с неведомо откуда взявшейся автоматической легкостью фантома, абсолютно без участия мозга. Если б я заметил, что режиссер и девушка идут за мной, я с той же автоматической легкостью, наверное, забрался бы на какую-нибудь крышу.

Дрожь прохватила меня, только когда я стоял уже у собственной двери. Но я знал, что́ принимать в таких случаях.

Немного позже в клинику поступил больной, чья болезнь представляла собой доведенные до крайности и абсурда мои собственные страхи, вызванные изменениями в женской психике. Ему было сорок пять лет, и он непрерывно говорил, что хочет жениться. На вопрос о том, какую он ищет невесту, больной отвечал привычной скороговоркой: «Чтоб ей было двадцать лет, чтоб была недотрогой, чтоб ни разу еще не ездила в трамвае — там обжимают, — чтоб никогда еще не слышала мата, не видела похабных рисунков, чтоб ходила повсюду с отцом и матерью…» Мои мысли о состоянии мира находили в этом некую парафразу. Контакты с внешним миром были для больного трудны, он устремлялся вслед чьим-нибудь чистым глазам, но скоро, глубоко разочарованный или высмеянный, обращался в бегство. Его разочарование, принимавшее обычно гротескные формы, вызывалось мелочами — например, он объявлял вульгарным какое-то произнесенное избранницей слово. Его странные попытки завязать знакомство, по-детски поспешные и неуклюжие, его внезапные бегства справедливо казались девушкам ненормальными. Жил он с матерью, женщин не знал. Причиной его поведения была, на мой взгляд, обостренная сексуальность; подавляемая в молодости хорошим воспитанием и чрезмерной привязанностью к родителям, она теперь, ища выхода, пробивала себе русло.

Мне предстоит сделать одно признание, на которое в то время я был еще не вполне способен. Каждая моя попытка понять, что именно стоит за моими пристрастиями и страданиями, заканчивалась тогда, когда я, казалось, вот-вот приду к ясности; я инстинктивно прерывал течение своей мысли и принимался разыгрывать сцену (обычно перед зеркалом), которая, в сущности, пародировала мой характер. Например, бросал на пол пепельницу — она мягко падала на персидский ковер. С рассеянным видом шагал по комнате, спотыкался о пепельницу, в ужасе поднимал ее и, держа в одной руке, принимался мимически перед ней извиняться. В зеркале я видел свою покаянную физиономию, и меня разбирал смех. Я прятал пепельницу за спину и, не переставая гримасничать, подходил к зеркалу вплотную. Вытаращив глаза, я прижимался носом к стеклу, будто догадался наконец, что прощения я просил впустую. Как бы то ни было, такие сцены отвлекали мое внимание.

Теперь я сознаю, что стыдился тогда своих самораскрытий, однако стыд этот мне все более непонятен, и я спокойно могу признать, что упомянутый больной сыграл в моей жизни известную роль.

Я догадывался, что в основе моего болезненного отношения к женщинам лежит, как и у него, повышенная сексуальность, но я избегал додумывать это до конца…

Тот факт, что в тридцать восемь лет, при моей профессии, я все еще не до конца разобрался в самом себе, является признаком почти патологической застенчивости. В то время я испытывал непонятное смущение при виде клиники, и причиной этому были не только мои туманные констатации. Больной начинал на меня влиять. Мы вели с ним долгие и вполне серьезные разговоры, я чувствовал, что его мир близок мне, и ловил себя на готовности принять крайности за нечто естественное. Высшее целомудрие, которое мы обсуждали, было пронизано тайной сексуальной силой, она была, в сущности, его душой. Но намеки на нее прятались так глубоко, что никто третий не мог бы их обнаружить. Мы проявляли ту последнюю степень деликатности, которой я всегда лишь жаждал, но никогда раньше не встречал, — она превосходила даже мои собственные о ней представления. Один говорил, например: «Девушка в длинном белом платье…»; другой добавлял: «…край которого она едва-едва приподнимает, чтобы сесть…» Где-то в повторении «едва-едва» таилось неудержимое стремление к обладанию, облеченное в почти нечеловечески нежную форму. Наши беседы все больше превращались в странный синтез единомыслия и самого утонченного лицемерия. Я чувствовал, что в этом кроется серьезная опасность, старался держаться как врач, но мне это не удавалось. Все реже и все с большим трудом я звонил по телефону какой-либо знакомой женщине, чтобы пригласить ее вечером пойти куда-нибудь вместе. Я брал трубку, вспоминал про какой-нибудь замеченный прежде, но до поры скрытый в моем сознании недостаток и так и не набирал ее номера.

Как-то раз мой лучший друг, тот самый, к кому относилось определение «я знал лишь одного человека, столь же беззащитного», позвонил мне в клинику и пригласил к себе на день рождения. Теперь мы уже больше не друзья. Не то чтоб я стал избегать встреч с человеком, напоминающим мне мое старое «я». Наоборот, решив стать другим, я, может быть, попытался бы изменить и его. Я сказал бы ему: «Наш характер составляет наше несчастье, наши чувства столь тонки, что ни у кого не хватает времени их оценить, мы уступаем дорогу даже привратнику, то есть в сфере естественных волевых столкновений находимся на самой низшей ступени и обречены на гибель». Но вскоре после упомянутого дня рождения вокруг моего друга развернулись неожиданные события, и случилось так, что его характер изменился, однако, не в желанном для меня направлении. В свое время я объясню, почему я не хочу его видеть.

На дне его рождения я познакомился с его двадцатипятилетней троюродной сестрой, женщиной-ребенком того самого исчезающего типа, который мы с моим больным пытались найти и обобщенно обозначали как «девушку в длинном белом платье». Наблюдая за ней, я почти не верил своим глазам, почти удивлялся тому, что ей двадцать пять лет, а с ней ничего еще не случилось и она жива. Каждое существенное слово, которое я хотел ей сказать, я предварял по крайней мере тремя несущественными, маленьким предрасполагающим предисловием, потому что доброжелательность и доверчивость, сиявшие в ее глазах, были дня меня точно едва уловимый чистый звук, который я, напрягаясь, старался слышать все время. Но глаза ее, конечно же, гасли, когда по ним било что-нибудь вульгарное в сторонних раздражителях. Пожилой родственник собрался уходить и, стоя в дверях, сказал: «Коли что не так — не обессудьте». Я уловил в ее взгляде тень и сделал тактичную паузу.

— Вы похожи на вашего кузена, — осмелился я заметить в конце одной тирады.

Ее заинтересовала моя профессия, и я стал рассказывать ей о пациентах, обрисовывая их как можно более привлекательными: легко уязвимые люди, сломленные каким-то одним или множеством унижений. Однако, сказав в конце «вы похожи на вашего кузена», я вдруг испугался множественности значений, которую эта фраза приобрела в таком контексте. Не причислял ли я каким-то образом их обоих к тем, о ком я только что говорил? Не позволял ли я себе неделикатного намека на то, что мы подходим друг другу: ведь я был другом ее кузена, значит, между ним и мной тоже много общего. А может быть, он и говорил уже ей о сродстве наших характеров? Не стирал ли я разграничительную линию между собой и своими пациентами; и вообще, что я наделал? Стараясь не следить за ее реакцией, страшно сконфуженный, я извинился и пошел на кухню. Постоял там, возле тарелок с бутербродами, неоткупоренных бутылок и торта — в обстановке, которая подмигивала мне и говорила: «Хватит глупить, больше жизни, больше смелости! Тебе нравится эта девушка? Это самое главное!»

Я вернулся в комнату. Немного погодя она встала, и я спросил, могу ли я ее проводить.

Жила она недалеко. Постукиванье ее каблучков, ее движения в темноте мало-помалу внушили мне, что она не только бесплотный дух, но и тело. Разумеется, я был более чем далек от мысли «грешное тело». Я не выразился бы так о ней и сегодня. Но все-таки я стал держаться проще. Спросил, кем работают ее родители. Учителя — оба.

А она? Учительница.

Это было существо, которое стеснялось занимать собой других. Умела слушать, если собеседник вкладывал в свои слова искренность и истину. И интеллигентность. Эти три слова — «искренность», «истина» и «интеллигентность», — начинающиеся с гласного звука «и», такого культурного в сравнении с чересчур развязными «а», «о», «э» или «у», олицетворяют ее в моем сознании; образ ее принял очертания того, что она стремилась видеть в других. Звали ее Ива.

Почему я и сейчас так един с моим прежним «я» по отношению к ней? Почему я не презираю ее, раз она была так хрупка? Почему я сохранил тогдашние ощущения, почему я уверен в ее высокой ценности — она ведь почти ничего не сказала? Почему меня так интересует, каковы именно ее защитные силы? Ведь она была подобна моему прежнему «я», а я не помню, чтоб у него были особые защитные силы.

Неужто я ее одобряю?

Она — один из последних вопросов, которые мне предстоит разрешить — когда-нибудь, когда я буду совсем готов. Пока я оставляю ее в стороне. В стороне.

После того как она сказала «учительница», мы замолчали, и я почувствовал, как меня постепенно охватывает робость. Я видел немало человеческой патологии — делало ли меня это обстоятельство нечистым? Не испытывала ли она ко мне отвращение? Не задавалась ли вопросом — почему я выбрал эту профессию? В сознании замелькали и эпизоды вне стен клиники, которых я стыдился, последним был мой недавний визит к режиссеру.

Не отдавая себе отчета в том, что значение, которое я уже придаю каждой детали наших отношений, неестественно и опережает события, я попытался уйти от этих мыслей и спросил, где она преподает.

— В одном техникуме.

— Вы довольны?

— Нет. Каждое утро, когда я сажусь в автобус, у меня такое чувство, будто я еду добровольно подвергаться пыткам. Среди учеников попадаются очень грубые… И среди преподавателей тоже. Может быть, оттого что это окраина, не знаю…

Я заплакал. Вначале я сам этого не понял. Она остановилась, удивленно посмотрела на меня, только тогда я сделал шаг назад и… убежал.

Я вбежал в свою комнату, зажег свет и сел к зеркалу. Что-то во мне истерически повторяло: «…и ее… и ее! Чистое общение среди всех? Чистое общение среди всех? Как? Как? Как?»

Через некоторое время я успокоился. Я почувствовал, что подошел к опасной черте — каждый новый шаг уводил бы меня от сколько-нибудь реальной оценки этого мира. А тот миг, когда я дал волю слезам? Был ли он осуществленной свободой, или я низко пал? Что мне следовало делать — окончательно презреть себя или на этот раз высоко поднять голову? Я наблюдал себя в зеркале и постепенно понимал, что в мгновении плача заключена загадка, что и ее, и все это просто невозможно оставить без разрешения. Что я понимал под «всем этим»? Да все, действительно абсолютно все. Раз я сумел заплакать, говорил я себе, значит, я еще не дошел до того, чтобы принять с вежливой улыбкой нож убийцы, заботясь лишь о том, как бы не огорчить его недовольной гримасой; значит, я еще могу спастись.

* * *

Вежливость — это та моя болезнь, которую я решил в чистом виде перенести в свое следующее существование. К тому времени она, быть может, станет массовым явлением, а грубость будет возникать кое-где лишь в качестве реакции, необходимой для защиты от возможного вырождения. Сейчас я работаю над устойчивой трансформацией того, чем я был. Что ж, я — предатель? Кто это сказал?

Тут же беру назад свои слова «кто это сказал».

После несправедливых обвинений меня все еще охватывает волнение. Нападайте на меня. Вы полагаете, было бы полезно, чтобы я остался в своем прежнем состоянии и дал за собой понаблюдать? Но никто по-настоящему за мной не наблюдал. Никто — неужели это вас удивляет? И еще — если ставить вопрос в этой плоскости, за мной наблюдают сейчас. Причины? Вот простейшая из них: я обладаю гипнотической силой. Вы скажете, что это другое дело, что я прилагаю для этого специальные старания? Абсолютно несправедливо. Специальные старания, да, но они направлены на формирование меня самого, то есть, если я оказываю на кого-то влияние, это получается само собой и не входит в мои намерения. Не считаю ли я, что чрезмерная возня с самим собой — это эгоцентризм? Нет, создать в себе устойчивость — это и значит думать о мире. Быть уверенным хотя бы в одном человеке…

Отдельные люди — здесь и там, с этого начинается.

Отдельные гнезда. Тем, как ты живешь, ты проявляешь свое отношение к миру. Я позволю себе тоже задать вопрос, самый простой: «Даже если принять, что наблюдают за всеми, кто захотел бы выглядеть как прежний я?»

* * *

Думаю, что я отдал дань наглядности. Перешагнем теперь через те два года, о которых я говорил. Снова субботний вечер, я у себя дома.

* * *

Сидя на тахте, я тихонько прошептал придуманное мной слово, к которому я пришел после шестимесячных поисков. Слово, которое быстрее всего приводило меня к сосредоточенности. Я прошептал его еще и еще раз. У каждого человека есть по такому слову — это сочетание звуков, тесно связанное со строением тела, предрасположением к определенным заболеваниям, типом нервной системы, интеллектуальными склонностями и памятью детства. Мое слово никого не интересует, и я никому его не доверю, чтобы оно не утратило своей силы. Слишком дорого стоило мне его найти! Некоторые книги связывают процесс сосредоточения с предварительным употреблением одного или нескольких точно определенных слов, пригодных для каждого. Не является ли идея строго индивидуального слова моим открытием?

Вы, наверное, помните — прежде я не был способен ясно понять самого себя. Мысль перескакивала с одного на другое, толкая меня к самоиронии. За последние два года я уяснил себе основные свои достоинства и недостатки, превратил их в бывшие достоинства и бывшие недостатки и построил свое новое «я». Сосредоточенность помогает моему сознанию очистить необходимую мысль от всякой пыли, задержать ее и внимательно осмотреть, пока она не станет предельно ясной; она словно располагается на продолговатом подносе, который сознание поддерживает своими лучами. Чтобы мое развитие шло в определенном, хорошо обдуманном направлении, я каждый вечер ставлю себе психологические задачи. Общего внушения — скажем, «освободись от страха» — недостаточно. В определенный момент оно исполняет свое назначение, а затем я представляю себе возможную житейскую ситуацию, связанную со страхом, переживаю ее, как если бы она разворачивалась сейчас, сию минуту, и заставляю себя держаться так, как полагаю нужным. Если это необходимо, я проигрываю ситуацию десять, двадцать или сто вечеров подряд, не меняя ни одной детали, пока отключение страха не станет автоматическим. Уверяю вас, что встреча с подобной ситуацией наяву уже никогда меня не испугает.

В тот вечер я сосредоточился в шестнадцатый раз на варианте ситуации, связанной с услышанной мной демагогической репликой. Лицо мое не должно было выражать ни раздражения, ни неловкого и искусственного одобрения, я запрещал себе вздрогнуть или взглянуть на человека, произнесшего эту реплику. Я хотел, чтобы мое лицо сохранило то же выражение, что и в предыдущий момент, то есть чтобы к словам такого рода я оставался глух. Я отрабатывал часть своего общего намерения — оставаться глухим для любого слова, содержащего хотя бы самую замаскированную фальшь.

Постепенно очертания моей комнаты исчезли. Я сидел за длинным столом в кабинете профессора. Рюмки с недопитым коньяком, блюдечки с шелухой от орешков. Профессор, мои коллеги и я. Только что ушел один из заместителей министра. Прощаясь, мы встали, затем снова сели на прежние места. Профессор проводил гостя до машины и вернулся к нам. Мы рассеянно чистим последние орешки, обмениваемся ничего не значащими словами, переживаем встречу. Профессор сообщает благостным голосом: «Замминистра просит извинить его за то, что он уделил нам только час, но у него сегодня крайне напряженная программа…» Короткое молчание, многие соображают, на каком же это обеде предстоит присутствовать замминистру. Внезапно раздается голос одной из ассистенток: «Бедняжка!»

Я останавливаюсь. Каждый знает или представляет себе, как при игре на музыкальном инструменте приходится снова и снова повторять трудное место, если хочешь, чтоб оно хорошо получилось. Я возвращаю сцену немного назад — к последним словам профессора: «…сегодня крайне напряженная программа…» Включаюсь. «Бедняжка!» «…сегодня крайне напряженная…» Молчание. «Бедняжка!» «…напряженная…» Молчание. «Бедняжка!» От вложенных в это слово сочувствия и доброты с абсурдным и карьеристским оттенком лицо мое все больше каменеет.

Телефонный звонок. Три секунды, и… я у себя в комнате, причем перенесся в нее плавно и безболезненно.

Телефон можно было бы выключить, но я врач.

Звонит молодой человек, отец которого умер несколько месяцев назад в неврологии, этажом ниже нас. Инсульт. С этим молодым человеком у нас был тогда случайный пятиминутный разговор.

— У моей матери кровоизлияние в мозг. Она в … — Он называет маленький городок недалеко от Софии. — Ее положили в местную больницу. Она ездит туда по пятницам, ведет класс рояля в тамошнем Доме культуры.

— Да, вы говорили мне, что она преподавательница музыки.

— Она упала около шести вечера на автостанции — мне только что сообщили. Ждала автобуса на Софию. Уроки у нее кончаются в половине шестого. Не согласились бы вы завтра утром поехать туда со мной на машине?

— Почему я? Я психиатр.

— Я верю только вам.

— Дайте мне минуту подумать.

Консультант необходим. Если молодой человек потеряет мать, он не простит себе, что не повез туда известного специалиста. Если я поеду, он будет успокаивать себя тем, что сделал все возможное, — что бы ни произошло. Я могу пообещать ему в течение получаса найти хорошего невропатолога. Но ему нужен я, и никто другой. Только в этом случае доверие его будет абсолютным. К этому доверию он пришел не один. Его мать дни и ночи проводила у постели мужа, слышала обо мне, что-то улавливала, предполагала. Доверие ко мне — семейное, уже обсужденное. Если надежда есть, оно превратится в серьезный фактор. Я вспоминаю его лицо. Резкие черты, зеленые глаза. А мать? Возвращаю одно из мгновений, когда я проходил мимо открытой двери шестой палаты в неврологии и видел ее у постели мужа. Кальвинистский тип: нежное тело, маленький подбородок, наиболее заметна верхняя треть лица. Чувствую, что минута истекла.

— Подождите еще немного.

Хочу вспомнить взгляд, который она бросала на открытую дверь. Да… да… Сентиментальность и мятежный дух одновременно, в конечном счете — сверхчувствительность.

Инсульт, вероятно, очень тяжелый; она жила с неосознанным стремлением умереть так же, как он, это бывает…

— Только один вопрос: в каких отношениях были ваши родители?

— Они любили друг друга. Когда я смотрел на нее в последние месяцы, мне всегда казалось, что долго она не проживет…

— Когда выезжаем?

— В семь. — Голос его задрожал от волнения. — Ровно в семь я позвоню вам снизу. Ваш адрес есть в телефонной книге. Вам так удобно?

— Вполне.

— Чуть не забыл… Я сказал по телефону дежурному врачу, что привезу вас на консультацию. Так что и официально…

— Официальная часть меня не интересует. До завтра.

* * *

Мы молча выезжали из Софии. Новые панельные корпуса, маленькие домишки, равнина. Так как все связано, я постарался уловить тот момент, когда молчание грозит превратиться в предопределенность. Не является ли иной раз предчувствие надвигающейся гибели близкого человека последним и решающим толчком к этой гибели? Не обессиливает ли окончательно твой ужас, долетевший до него, его инстинктивную волю к борьбе? Ужас, выражающий крайнюю степень напряженности твоих чувств, гарантирует угасающей жизни переход в воспоминание. Увидеть себя в воспоминании — значит увидеть себя успокоившимся.

— Смогли бы вы, — обратился я к нему, — описать мне сейчас своего отца?

Он посмотрел на меня. Я буду называть его «сын», поскольку в эти часы это было его единственной функцией.

— Он не был похож на меня, — гласил ответ. — Но он был мне очень дорог.

— Необходимо описание.

Глядя вперед (прямой участок шоссе, упрямая полоса асфальта), я чувствовал, что терпение мое безгранично. Ничто не раздражало меня. Я мог ждать столько, сколько нужно. Чужие слабости — мой опытный участок. Когда я проникаю в них и сквозь них до конца, я даю урок объективности. Разве кто-нибудь еще это делает? Все говорят так: «Он похож на меня», «Он не похож на меня», «Он немного меня напоминает»…

Сын смутился. Я забыл добавить, что его зеленые глаза странно дополняются мелко вьющимися волосами. Он отвечал широко распространенному представлению о человеке с гипнотическими способностями, как бывает достаточно нескольких внешних признаков, чтобы какая-то картина отвечала широко распространенному представлению об искусстве.

— Если это вас затрудняет, — сказал я немного погодя, — припомните один какой-нибудь характерный для него поступок.

— Да, да… — Он внезапно оживился. — Например, однажды около часа ночи маме стало нехорошо, сильные боли в сердце; отец весь дрожал, он страшно испугался и хотел позвонить врачу, частнику, к которому мы в то время обращались, но ему было неудобно. «Как же я буду звонить посреди ночи?» Я стоял рядом и кричал: «Ты что, хочешь, чтобы мама умерла?», а он весь в поту и все равно повторяет: «Не могу, это невоспитанно»; наконец позвонил я, и он не стал мне мешать, у него не было сил, и врач приехал…

Машина взяла крутой поворот.

— Такие люди вымирают, — добавил сын. — Люди его типа… Я знал еще нескольких.

Новый поворот.

— К нам часто звонили в дверь цыгане, слух о нем распространился, цыгане рассказывали ему трогательные истории о больных стариках или больных детях, и он давал им по пять, по десять левов. Они издевались над ним… Ни к кому другому они не звонили, я нарочно спускался вслед за ними по лестнице… А он никогда не получал двухсот левов чистыми…

— Кем он работал?

— Провизором.

Кого описал сын, только ли своего отца? Он описал и меня — таким, каким я был прежде. Он набросал портрет человека, продолжавшего вести тот образ жизни, оттолкнувшись от которого я и мой друг пошли в разных направлениях. Значит, жил на свете еще один такой человек — больше года после нас… Я не испытал благодарности к отцу. Ничто не дрогнуло во мне, пока сын рассказывал. Описание моего прежнего облика может вызвать сочувствие у кого угодно, но не у меня. А если людям попадется где-нибудь еще один такой тип, они тут же забудут свое теоретическое сочувствие, наскоро сочинят трогательную историю и возьмут у него то, что им нужно. Если же они будут спешить, то возьмут и безо всякой истории. А помочь попытаюсь только я. Это я скажу ему: «Надо отрезвить ваш дух».

Повороты кончились. Далеко впереди упрямая полоса асфальта исчезла из виду. Я сказал безжалостно:

— А теперь мне хотелось бы знать, что вы делали вчера вечером перед тем, как вам позвонили из больницы, — в те минуты, когда несчастье уже произошло, но вы еще о нем не знали.

Я смотрел в окно, не считая нужным что бы то ни было ему объяснять. Может быть, пройдет этот день и мы никогда больше не увидимся. Принесет ли ему пользу, если я буду держаться так, как он ждет? Что он в таком случае запомнит? Что будет обдумывать? То самое, чего он ждал, то есть часто встречающееся, то есть массовое. Я не хотел ему подыгрывать. Раньше — да, я был готов, чтобы доставить кому-нибудь удовольствие.

Он попытался меня умилостивить:

— Я совершенно не в себе, мне трудно будет…

— Речь идет о вчерашнем вечере.

Меня, разумеется, интересует этот момент. Не может быть, чтоб он ничего не почувствовал. Подробный анализ собственного поведения будет полезен и ему. Эталон, продемонстрированный ему в период наибольшего напряжения, когда каждый след отпечатывается в сознании…

— Я не в себе, — повторил он, — но попытаюсь.

Ему стыдно, действительно стыдно… действительно… Он был в ресторане с двумя приятелями — студентами-социологами, как и он. Я прервал его — и с кем еще? Ах да — и со своей девушкой… Они много смеялись. Разговор шел о том, как один уродина доцент запирал студенток у себя в кабинете, когда они приходили к нему по делу, и приставал к ним, те его отталкивали, а он повторял: «Неужели я так тебе противен?» И не понимал, почему они смеются… Я спросил, не случалось ли это и с его девушкой. Да, с ней тоже. Ужасно то, что они смеялись… Я напомнил ему, что мне важна хронология. Дальше — его охватило какое-то шальное настроение… Он переходил от столика к столику, встревал в разговоры знакомых… Я снова прервал его: примерно тогда это и произошло. Он закрыл глаза. Некоторое время машина шла неуправляемая.

Женщина, сидевшая у дороги, тоже закрыла глаза.

— Я хуже, чем мой отец! — в отчаянии воскликнул сын. — Я становлюсь все более черствым. Почему? Ведь каждое новое поколение должно быть лучше предыдущего?

Я не ответил, чтобы он усомнился в своей правоте. Почти все, что мне говорят, заслуживает молчания. Молчание может превратиться в новый, обвинительный язык. Они рождаются, овладевают речью и говорят: «Впереди наука, нравственность, забота о других, работа и любовь! Позади остаются мистика, безнравственность, эгоизм, безделье и себялюбие!» А точки соприкосновения? Границы между тем и другим? Переходы? Спорные случаи? А скука, вызванная единством мнений? А инфляция понятий? Что такое наука? Что такое нравственность? Что такое забота? А если существует второй мир со своими противопоставлениями, третий мир, четвертый, пятый, шестой? Почему так сильна инерция? А их отчаяние, когда они умирают? Забывают ли они тогда урок? Помогает ли он им в последний час?

Если тысяча людей говорят одно и то же, а один молчит, их смущение превращается в заразу, которая постепенно заставит их заикаться. Если при чьем-то появлении тысяча человек встают, а один продолжает сидеть, они от смущения одновременно захотят и убить его, и за что-то перед ним извиниться. Неподвижные люди, молчащие люди. «Здесь и там» — я повторяю это выражение. Все преломляется через их молчание.

Вот и городок, вот и больница — на самой окраине. Сын так и не сумел справиться с собой, он говорил до той минуты, когда мы вышли из машины. Вероятно, за его матерью плохой уход. Вероятно, ей не дали необходимых лекарств, не подключили необходимые системы; можно вообразить, что за врачи работают в таком месте — самые никчемные, самые негодные; сестры развратны, а санитарки испорчены подачками; конечно же, она лежит в грязи, надо дать по крайней мере пять левов, чтобы ее помыли; здешние ее коллеги по Дому культуры ничего не предпринимают, он уверен, что-то где-то услышали и предпочли заткнуть уши, так им спокойнее.

Сын подозревал в бездушии всех, всех. Весь мир.

* * *

Не чрезмерно ли я углубляюсь в исследование случайного знакомого? Это неестественно, надуманно? Так только кажется. Случайный знакомый — это каждый, то есть само понятие бессмысленно. Нельзя интересоваться несколькими миллиардами человек, и я обращаюсь к тому, кого послала мне судьба. Так заполняется каждая минута. То, что я рассказываю здесь, вероятно, не самое важное, это один из примеров за последние месяцы. Для меня равноценны умирающий и тот, кто покупает хлеб. Когда я их исследую, они наблюдают мои новые реакции. Польза взаимна.

* * *

Вам будет интереснее, если я расскажу вам о работе с пациентами? Вы втайне предпочитаете странные, алогичные пути гипноза знакомой оболочке развивающейся перед вами истории? Вы полагаете, что за стенами моей клиники я придерживаюсь поведения, которое является моим оружием, но подавляю свою врожденную способность воздействовать на волю остальных? Я вас разочарую: я стремлюсь подавлять ее и в клинике. Ищу другие методы. Гипноз — личный, общественный, любой, осуществляемый с помощью вложенной в определенных людей силы или с помощью отработанных ритуалов, — приводит к депрессии и обезличиванию.

Вы соглашаетесь, но ждете ответа на вопрос — не интереснее ли все же будет, если я расскажу о работе со своими пациентами? Жестокое начало в вас желает, несмотря ни на что, уловить хотя бы косвенное действие гипнотической силы? Может быть, вы и правы, может быть. Но я не рассказываю о своей работе, потому что сам не имею о ней вполне определенного мнения. Пока не имею. Состояние моих пациентов — это реакция на комплекс неполноценности или неполноценность, доведенная до абсурда. От обоих этих полюсов я возвращаю их к тому, что привело их к нам. А не содержится ли в относительно более легких случаях начало истины, которой мы не знаем? Что мы лечим и что мы разрушаем? Когда я окончательно построю себя, я должен буду дать окончательный ответ и на эти вопросы. Уйду ли я тогда из клиники? Вполне может быть. До тех пор я буду выполнять свой служебный долг.

* * *

«За мир во всем мире!», «Нет — нейтронной бомбе!», «Наша профессия означает ответственность» — мы прошли под этими лозунгами, которых сын не заметил. Лифт, предназначенный для каталок, был похож на вагон. Мы вышли на последнем этаже, и я увидел, как сын несколько раз прочел слово «неврология».

Нам открыла сестра, она заметно хромала.

— Соберитесь с духом, — сказала она сыну. — Положение тяжелое.

Я представился.

— Мы слышали, что вы, может быть, приедете, но просто не верили, что вы нас удостоите… Как я рада, как я рада…

«Как я рада…» — повторила она, открывая дверь палаты. Шестая палата — я нарочно взглянул на номер. Все еще улыбаясь, показала на мать. Она была без сознания, страшно хрипела, конвульсивно водя правой рукой по лбу. Едва взглянув на нее, я понял, что это конец. Кровоизлияние в третий мозговой желудочек. Я предложил сыну выйти из палаты. Он следовал за мной как автомат, в эту минуту я был единственным человеком, с которым он считался. В дежурке гремел торжественный голос — было включено радио. Я объяснил сыну, что положение безнадежное, часа через два-три наступит конец; я останусь с ним, ибо считаю это своим долгом, и помогу ему выполнить необходимые формальности. У него текли слезы, но он их не замечал. По радио раздались аплодисменты.

Хорошо, что я успел сказать ему главное, потому что вокруг нас начал собираться народ — ходячие больные из всех палат, родственники, ухаживающие за лежачими… Они взяли нас в кольцо, задние вставали на цыпочки, жадно ощупывая нас взглядом. Я пристально посмотрел на всех по очереди, и глаза их стали меня избегать. Зато они почувствовали тяжелое состояние сына, его беспомощность, делавшую его легкой добычей. Его хлопали по плечу, заглядывали в лицо и кричали наперебой: «Такая интеллигентная женщина!», «А отец у тебя есть?», «Братья, сестры есть?», «Один останешься?», «Конечно, тяжело, еще бы!», «Что ни говорите — мать!», «Мой тебе совет — не распускайся!», «Все там будем — кто раньше, кто позже!», «Я тоже своих похоронил, а вот живу, никуда не денешься!», «Бедняжка, совсем ведь еще не старая!», «Кончается, бедненькая, кончается!», «Вон какого сынка вырастила, жить бы да жить!», «Главное дело, мучается как, я никогда не видала, чтоб так мучились!», «Да она без сознания!», «Без сознания, верно, но сыну-то каково на мать смотреть!»…

Эта пытка могла продолжаться до бесконечности — пока сыну не станет дурно. Я наблюдал типичную сцену массовой жестокости по отношению к человеку, который нуждался лишь в осторожной поддержке, и снова вспомнил свое прежнее беззащитное «я». То мое «я» поддержало бы сына, если бы мы остались с ним вдвоем. В такой обстановке, однако, силы покинули бы его. Теперь во мне не было нежности, зато я знал, как его защитить.

Я сказал неожиданно и громко:

— Почему никто из вас не пожелает молодому человеку, чтоб его мать выздоровела?

Все замолчали. Они не знали, разумеется, точно, в каком она состоянии. Они смущенно переглядывались. Одна больная сказала:

— Конечно, пусть выздоравливает, бедняжка!

Я раздвинул толпу, сын пошел за мной. Я хотел, чтоб сын, пока они не оправились от смущения, две-три минуты посидел с матерью. Мы вошли в шестую палату, я закрыл дверь. Больная все так же хрипела, сестра только что подключила систему. Кровать, очевидно дополнительная, стояла между окном и дверью, на сквозняке. Среди других больных были еще две тяжелые; те, кто ухаживал за ними, вероятно, включились в группу сочувствующих. Больные пожаловались: «Всю ночь не спали из-за ее хрипа, но что тут сделаешь!» Я подвел сына к табуретке и сказал, что схожу в дежурку и тут же вернусь. Когда я вышел, шумная группа мгновенно замолчала. Я пошел по коридору, не обращая на нее внимания. Сестра, увидев, что я вхожу, расплылась в улыбке:

— Думаю, что мы сделали все возможное, но случай безнадежный, у меня опыт…

Я спросил ее, что именно они сделали. Она перечислила системы и вливания. Да, она была права, медики работали добросовестно, хотя спасти больную было нельзя.

— Дежурный врач на обходе, — сказала сестра. — Знаете, она ваша однокурсница!

— Вот как?

— Да, и как она о вас говорит!

Дежурная врачиха, по словам сестры, утверждала, что в Медицинской академии мы были в одной компании, очень дружили, что я достойный наследник своего отца — уже тогда было видно, как я талантлив, — что я культурный, воспитанный и страшно обаятельный (слово «обаятельный» принадлежало врачихе или сестре), обаятелен даже легкий дефект моей речи. «И это действительно так», — закончила сестра. Я сухо спросил, почему больную с таким тяжелым инсультом не поместили в одноместную или двухместную палату. В ту же минуту вошла дежурная врачиха. Как и следовало ожидать, я ее не узнал.

— Как я рада, что ты приехал! — воскликнула она. — Подумать только, ты совершенно не изменился!

Горящий взгляд ее выдавал копившуюся годами провинциальную неудовлетворенность, искры этого огня вокруг ее головы были точно ореол мученицы. Глаза ее взывали о пощаде, они говорили: «Ты же видел, как я постаралась ради интересующей тебя пациентки»; но я не мог нарушить своего принципа строгой правдивости, это помешало бы мне проводить в жизнь и другие мои принципы, все они взаимосвязаны и выработаны долгим трудом. Я повторил:

— Почему вы не положили больную в одноместную или двухместную палату?

Это было жестоко, но не было нечестно; врач испуганно взглянула на сестру, не зная, как будет реагировать та, но тут пришло спасение — кто-то из родственников-сиделок открыл дверь и попросил разрешения с ней поговорить. Она поспешно извинилась и вышла. Сестра как-то странно улыбнулась. Я решил, что мне не суждено получить ответ на свой вопрос. Даже если я задам его третий раз, что-нибудь опять отвлечет наше внимание.

Спросил я о другом: знает ли заведующий отделением, что поступила такая тяжелая больная.

— Ему сообщили. По телефону.

— И он не приходил?

— Сегодня воскресенье.

— Скажите мне номер его телефона.

Я протянул было руку к трубке, но вспомнил, что оставил сына одного. Быстро выйдя из дежурки, я направился в палату. Врачиха исчезла. В коридоре никого не было.

Я открыл дверь палаты. Передо мной была стена полосатых спин. Вся группа сочувствующих переместилась в палату, заполняя ее гулом голосов. Говорили всё то же самое, лейтмотивом выделялся писклявый женский голос: «Господи, кончается, кончается, сына сиротой оставит, господи, господи!» Мне пришлось несколько раз произнести «попрошу», пока я пробил себе дорогу. Шум постепенно затих. Я взял сына под руку, поднял его и, не говоря больше ни слова, вывел из палаты. В конце коридора я увидел балкон и повел его туда. Сын был истерзан до той степени, когда становится безразлично, что ты родился и существуешь на этом свете. Я увидел, что сочувствующие выходят из палаты — один за другим. Отвернувшись, я ощущал их взгляды на своей спине.

— Ужас! — сказал сын. — Какой ужас! И все эти люди…

Он заплакал. Те подступали все ближе, хотя и очень осторожно, и опять так же — всей группой; я обернулся и захлопнул балконную дверь. Сын сказал:

— Она не могла жить без него… Каждый вечер ей казалось, что он входит в комнату — в пальто, в берете, — спрашивает: «Как сегодня прошли уроки?..» — и идет к ней. Я все куда-то уходил… Возвращался ночью, и если она просыпалась, то тихо повторяла как молитву: «Возьми меня к себе…» Рядом с кроватью был его портрет. Спала одетая — черная кофточка, черная юбка, черные чулки, туфли — у кровати. Не тушила на ночь лампу, как уж она засыпала при свете — не знаю. Почти не ела, макала какие-то сухари в простоквашу, и все, а мне готовила. Я даже как-то раз пошутил: «Очиститься хочешь?» Много работала — и в софийской школе, и здесь, в Доме культуры, целыми часами занималась с совершенно бесперспективными детьми. Сюда она стала ездить после смерти отца. Сидит, бывало, и вдруг слезы, так и текут. Часто спрашивала меня: «Скажи, почему я плачу?»

Я обернулся. Группа — всего в нескольких шагах от застекленной двери — следила за каждым нашим движением. Я предложил сыну на час уйти из больницы.

— Нет, — испуганно сказал он. — Я хочу быть возле нее.

— Выясним, что произошло вчера, да и эти не оставят нас в покое, вы же видели.

Он тоже обернулся и уныло кивнул:

— Действительно, надо бы узнать, как все произошло.

Мы вышли. Я шел рядом, но на полшага впереди, чтобы прокладывать дорогу и в то же время не выглядеть телохранителем. Я думал, что пугнул их и теперь мы выберемся без труда, но я их недооценил. Они угадали наше намерение выйти из больницы, и разочарование придало им смелости. Плотно обступив нас, они заговорили с сыном; я отстранял их легкими прикосновениями, продвигался вперед, он за мной, но очень медленно — коридор все не кончался. Мучительство незаметно приобрело организованные формы — ведь противоположная дверь сделала бы нас недосягаемыми, и времени у них было в обрез; двое из них узурпировали право голоса у всех прочих и затараторили, молниеносно чередуясь, с почти истерической скоростью; на белый свет появился прибереженный сюрприз, пикантная и многократно обсужденная деталь — ее не выложили при встрече, чтоб она не затерялась в суматохе первых минут; остальные слушали, впиваясь глазами в лицо сына. «Когда ее привезли, ее рвало, — говорили эти двое, — она-то не понимала, что с ней, но ее прямо выворачивало, и рвота спиртным пахла… ты не волнуйся, наверное, она не пьяница, по всему видать, да ты и сам знаешь, сын ведь, а она женщина интеллигентная, детей учит, ясное дело, не пьяница, но все бывает, может, на банкете каком была, в клубе банкет какой-нибудь устраивали, или в гости ходила, ну, пригласили, она и выпила, что ж тут такого, вроде сливовицей пахло, то ли сливовицей, то ли анисовой, не разберешь, да это и не важно, кабы к беде не привело, так-то бы ладно…»

Мы добрались до дверей ее палаты. И тут случилось то, чего я все-таки ждал. Студент-социолог выплыл из бездонной растерянности несамостоятельного по сути своей единственного ребенка, теряющего последнее естественное сверхпокровительство, вскинул голову.

— Она никогда не пила! Даже пива!

Группа опешила, а двое ораторов пробормотали: «Мало ли что, бывает, бывает…», потом стали говорить, что в городке есть такая бабка Ирина, берется ухаживать за больными за пятнадцать левов в день, так чтоб мы ее наняли, но не платили, пока не выяснится, что дальше, деньги небось на улице не валяются…

Только они сказали «деньги на улице не валяются», из уборной вышел один сочувствующий — с опухшей физиономией, в спадающих брюках — зевнул и сказал:

— Деньги, а? Да мы тут бока отлеживаем!

Мы ускорили шаг и через несколько секунд были в лифте.

* * *

Ответьте мне еще раз. Имело ли мне смысл оставаться таким, каким я был?

Быть может, я и книгу-то пишу для того, чтобы непрерывно задавать вам этот вопрос.

* * *

Моя щепетильность не страдает, когда я передаю все так, как оно есть. Я строго организован, и нечастые резкие перемены в настроении являются для меня необходимым клапаном. Не пугайтесь, но в данный момент меня разбирает смех. «Разбирает смех» — это сочетание слов звучит фальшиво, я знаю. Я не звал его. Оно возникло откуда-то, вонзилось в меня. «Разбирает смех»… Я чувствую некоторую его лжедемократичность, действительно смеюсь и разрываю эту упаковку чего-то другого, эту тонкую кожицу.

* * *

Единственный друг времен моего прежнего «я», с которым мы были так похожи друг на друга и который потом тоже пошел по новому пути (вы ведь помните — кузен «девушки в длинном белом платье»?), держался бы в больничном коридоре совсем по-другому. Он создал бы вокруг себя атмосферу, которую точнее всего было бы назвать административно-организационной. Он припугнул бы сестру дежурным врачом, дежурного врача — заведующим отделением, заведующего отделением — главным врачом, главного врача — самым важным из местных начальников, а с теми бы поговорил как единомышленник, понимающий, подобно им, что такое бремя ответственности, как человек, несущий, подобно им, это бремя, борющийся в своем кругу за то же, чего они (он не сомневается) добиваются здесь. Он показал бы им, что ему нельзя не уделить внимания, так же как он не мог бы не уделить внимания им, обратись они к нему. Поговорили бы о принципах. Тем временем больную перевели бы в отдельную палату и приняли бы по отношению к ней самые экстраординарные меры.

А группа сочувствующих? Группа состоит отнюдь не из детей, она располагает многократно проверенными сакраментальными выражениями, например — «деньги на улице не валяются». Располагает она и многократно проверенной интуицией. Если бы при первом посещении больницы мой бывший друг столкнулся с ней, то при втором он вообще б ее не увидел. Все члены группы лежали бы по своим койкам.

* * *

Мы шли к Дому культуры.

* * *

«Иногда отец приносил к обеду бутылку вина. Наливал себе и мне, а она словно и не замечала этого. Не смотрела на этикетку, убирала бутылку и стаканы машинально, вместе с остальной посудой. Я наблюдал за тем, как она ведет себя в обществе посторонних. Сексуальное напряжение, которое возникает между некоторыми из них, для нее оставалось тайной. Она никогда не делала абортов. Она сказала мне об этом недавно, уже после смерти отца. «Он считал позорным для мужчины допустить это!» Не обращала внимания и на машины, лишь в панике бросалась бежать, когда они оказывались близко; я не слышал, чтоб она говорила о машинах, даже на самую красивую и не взглянет. Она так и не узнала, как включают приемник или как чинят пробки. Техника и секс в одинаковой мере не интересовали ее. Я любил ее возвращения из школы. Она звонила три раза. Отец открывал дверь, целовал ее, снимал с нее пальто, а она уже рассказывала, как прошел день. Она с энтузиазмом относилась и к школе, и к людям, с которыми там встречалась, да и почти к каждому новому знакомому. Я вам не надоел? Ее энтузиазм был мне непонятен, я все говорил ей — спокойней, мама, у тебя могла быть другая профессия, ты бы встречалась с другими людьми, почему ты именно этим встречам придаешь такое значение, любое знакомство — дело случая… Вы что-то спросили? Да, так я и говорил — случайные знакомства. Да, она придавала им большое значение. Энтузиазм ее, с моей точки зрения, был чрезмерен; тот интерес, с которым слушал ее отец, — тоже».

* * *

Мы дошли до центра, и сын спросил какую-то женщину, где Дом культуры. «У вас за спиной…» Мы обернулись. Белое здание, большая вывеска — «Дом культуры». Я был озадачен. Вот уже несколько месяцев я тренировал свой инстинкт ориентировки. Я придавал этому немалое значение, так как это практически отдаляло меня от моего прежнего «я». Два года назад мне достаточно было отойти на пятьдесят метров от какого-нибудь места, и я уже не мог его найти. Собственно, я и теперь не делаю себе мысленно никаких зарубок. Ориентируюсь я по духу населенных пунктов; когда я приближаюсь к колоритным или серым местам, какой-то пласт моего сознания, всегда, всегда пронизанный едва уловимой ноткой безумия, отзывается на этот дух уже знакомым мне образом. Инстинкт ориентировки помогает мне двигаться не только по увиденным однажды, но и по незнакомым местам. Я сам нашел центр городка, хотя никогда прежде здесь не бывал. Сын просто шел рядом со мной и говорил. Но почему я вдруг сбился, почему не увидел Дома культуры? Почему я посмотрел вслед женщине, которая сказала: «У вас за спиной…»?

Обычный мужской взгляд — неужели я все еще допускаю это?

* * *

Без страха отмечать свои упущения. Не забывать их. Давать им трезвую оценку, когда я один и когда у меня достаточно времени. Принимать меры, не прибегая к самонаказанию. Наказание как чистая санкция для меня не существует.

* * *

Каким образом меня формировали в детстве… Как усложнялась моя врожденная склонность к падению — так я называю теперь панический страх, испытываемый чувствительным индивидом перед унижением… Мой второй отец не умел шутить. Усыновленный бездетной семьей, сам он тоже не мог иметь детей. Он открывал дверь комнаты и говорил нарочито низким голосом: «Аллилуйя…» Я вздрагивал. Он подходил ближе и сталкивал мои машинки, имитируя катастрофу. Потом вырывал волос из своей лысеющей головы, прыгал на одной ноге и пел что-то бессмысленное: «Волос, голос, спелый колос…» Я терпеливо ждал, когда кончится развлечение, в котором никогда не принимал участия. И все время ощущал беспокойство. Много лет спустя я проанализировал эти сцены до конца: нет, он предлагал мне поиграть вместе не для того, чтобы, пока я наблюдаю за ним, исподтишка изучать меня острым взглядом. Вероятно, он просто достиг той фазы жизни психиатра, когда все люди для него — потенциальные пациенты.

Мой второй отец, профессор, получил меня от моего первого отца — хорошего провинциального психиатра. Можно сказать также, что вторая моя мать получила меня от первой. Мои отцы вместе учились, второй уже тогда выделялся своими способностями. Оба женились; первый уехал в провинцию, жил в красивом доме, создал себе неплохую клиентуру. Родилось трое детей — я был последним. Второй мой отец быстро стал профессором. У него было все, кроме детей. Связи их не порвались, профессор с женой любили ездить в гости в «тихую провинцию», наслаждались там патриархальной атмосферой, эстетизированной моим первым отцом, принимали знаки уважения со стороны семьи простого врача. Звучала музыка, мы почтительно подносили взрослым кофе (я смутно припоминаю эти годы), а мой первый отец и первая мать смеялись, нежно поощряли нас и всячески показывали, что их принцип — «игра в воспитание, которая незаметно перерастает в воспитание».

Теперь все четверо — покойники, и я с удивлением обнаруживаю в написанных только что строках иронию. Смотрю на их фотографии. Интеллигентные лица. Обдумываю нюанс скрытой иронии и истолковываю его как вариант симпатии. Да и почему бы не включать этот элемент в рассказ о мертвых? Почему бы не относиться к ним и к живым одинаково? «О мертвых — только хорошее» — какая неприятная снисходительность кроется в этих словах.

Они были добры ко мне — и одни, и другие. «Когда мы решились, мы думали только о твоем благе!» Они повторяли это очень часто.

А как это произошло? О чем говорили друг с другом две супружеские пары? Не знаю. Вторые мои родители приезжали к нам все чаще, на меня обращали особое внимание. Мне было пять лет. Странно, но самого момента я не помню… как мне сообщили… и дальше — как я прощался, как уезжал, на чем мы ехали. Я помню себя уже во втором своем доме, после того как я прожил в нем несколько месяцев.

Обе семьи сохранили свою близость до самого конца. Мои первые родители часто приезжали в профессорский дом. От меня ничего не скрывали, между первыми и вторыми родителями не существовало никакой ревности. Нельзя отрицать, что в этом реально проявилось цивилизованное сознание.

* * *

Сестру и брата я давно не видел.

* * *

Меня одолевают сомнения по поводу того, что́ я написал о родителях, потому что я чувствую сквозящую в этих строках некоторую неуверенность. Но я должен идти дальше.

Мои принципы повелевают: не останавливайся слишком долго на том, для чего тебе трудно найти точные слова. Избегай насилия над собой, неясное выяснишь потом, когда будешь достаточно подготовлен. Только не забывай о непроясненном, оно продолжает действовать. Вот и сейчас за спиной у меня остаются два неприятных слова — «сомнение» и «неуверенность».

* * *

Мои слова «принципы повелевают» не должны вас пугать. Вы постепенно заметите, что я разумно допускаю несущественные отклонения — когда оказываюсь вместе с другими людьми в чрезвычайном — с их точки зрения — положении.

Пока я был с сыном, я не урезывал элементарно необходимого духовного контакта с окружающими и не оставался абсолютно глухим к фальши. В том состоянии, в каком он находился, он не оценил бы смысла пародии как орудия защиты.

* * *

Если взглянуть на группу сочувствующих издали — слащавая открытка начала века. Суть картинки заключена в образе крылатой девы, которая склонилась над больным ребенком, неся ему сон и покой; сон дева передает, касаясь рукой сжатого кулачка ребенка, и он закрывает глаза. Однако тайные намерения группы превращают ее в сюрреалистическую угрозу, и это видно по губам. Слегка приоткрытые, они выражают озабоченность. Прежде чем услышать звук, я замечаю уродливые плавающие формы, которые исходят из губ и тают в воздухе; формы нерасторжимо переплелись.

Мое появление ничему группу не научит, я к этому и не стремлюсь. Я довольствуюсь ее временным укрощением. Она так плотно сбита, что по-настоящему поддалась бы одному-единственному средству — тому самому гипнозу, который многие отрицают.

Стоит группе увидеть нас — меня и сына, — как она чувствует себя недооцененной. При ее массовости это нестерпимо. В этом — корень всех ее поступков.

* * *

Мы поднимались по лестнице Дома культуры, и я ощущал, как сын оживает.

Выяснение обстоятельств, которое мы предприняли, было лишено смысла. Мое участие в нем опять-таки представляло собой несущественное отклонение ввиду чрезвычайного положения сына. Мы знали подлинную причину события, которое всегда назревает в самом человеке, а собирались копаться во внешних подробностях, то есть в том, что не могло иметь значения. Ничто из того, что происходит у нас на глазах, не имеет самостоятельной силы. Даже случайно сорвавшаяся черепица падает на голову того, кто месяцами шел к этому месту, подталкиваемый какими-то внутренними процессами.

Однако узнавание внешних подробностей оказывает на людей, связанных с пострадавшим, поразительно успокаивающее воздействие. Они долго жили с близким человеком, не осознавая до конца происходящих в нем перемен, а теперь изучают последний миг, чтобы иметь возможность сказать: «Ах, если б он прошел здесь, а не там…» — и переложить ответственность на судьбу. Они докапываются до последней детали, и им кажется, что они выполняют свой долг.

Мы дошли до дверей с табличками «Рояль», «Скрипка», «Балет». Все они были закрыты. Постучали в дверь с надписью «Библиотека». Кто-то откликнулся, и мы вошли. Большое помещение, набитое книгами. Мы объяснили молоденькой библиотекарше, что нас привело. «Я не встречалась с ней, но много слышала, — ответила девушка, — говорили, что она прекрасный педагог». Мы попросили ее дать нам домашние телефоны тех людей, которые могли видеть ее накануне. Она сама набрала номер секретарши. Сын взял трубку, и я слышал, как каждый ответ на его вопросы сопровождается сожалениями. «Не может быть! — причитала секретарша. — Да я видела ее вчера утром, в половине десятого, она только начала заниматься. Хорошо выглядела… Если вам хоть что-то будет нужно, звоните мне…» Разговор кончился, и я видел, что сын смущен и расстроен. Библиотекарша набрала еще один номер — другого преподавателя рояля, местного. «Иду», — сказал он, узнав о случившемся.

* * *

Детали меня не интересуют, а имена — это деталь. Имена я запоминаю с трудом.

* * *

Сын упомянул, что заведующий отделением вообще не смотрел больную. «Да он женат на моей кузине!» — воскликнула библиотекарша и тут же снова стала звонить. Сын понимал, что, если б тот и осмотрел его мать, это ничего бы не изменило, и пытался ей помешать. «Я просто потому, что возмутительно…» — начал он, но любезная библиотекарша уже говорила: «Речь идет о близких мне людях… Нет дома? Да, да…» Она объяснила нам, что заведующий пошел с сыном в шахматный клуб и жена предполагает, что он скоро вернется. В ту же минуту взгляд ее упал на мужчину с хозяйственной сумкой и мальчика, которые пересекали площадь (телефон стоял у окна).

— Да вот же он, это он идет! — воскликнула библиотекарша.

Сын вскочил, хотя только что реагировал совсем по-другому. Я вмешался:

— Если придет тот преподаватель, попросите его подождать.

* * *

Я даю вам точное представление об этих бессмысленных действиях. Я же обещал сыну остаться с ним.

* * *

Не жалеть о такого рода потерянных часах.

* * *

Мы сбежали по лестнице, выскочили на площадь, те успели завернуть за угол, мы побежали за ними и остановили их, когда они собирались зайти в бакалею. Как и до сих пор, говорил сын, я предоставил ему возможность тешиться иллюзией, будто он исполняет свой долг. Я стоял немного в стороне.

— Мы звонили вам, — задыхаясь говорил сын. — И вот, к счастью…

Я почувствовал, как в следующее мгновение он пережил стресс, заставивший его забыть о мальчике, о необходимости оказать ему внимание. Заведующий, одетый в костюм неопределенного цвета, повернул к сыну некое лицо, я говорю «некое» совершенно сознательно, ибо индивидуальность чертам придает лишь искорка одухотворенности. Лицо же заведующего было пустым, как картофельное поле после уборки. Сын не закончил фразы… Его шок носил социальный характер: самый простой врач в самой обычной софийской поликлинике выглядит по-другому. Сын не мог понять, как человек с такой физиономией может занимать такую должность. Его возбуждение снова перешло в отчаяние, отразившееся на его лице. В этот миг он понял еще раз, и теперь уже окончательно, что его мать погибла.

В восприятии любой трагедии существуют степени — понимаешь как будто все, спустя некоторое время понимаешь еще лучше и… (не подозревая, что это возможно) позже понимаешь все в последний раз. Глубина последнего переживания изумительна.

— Так в чем дело? — нетерпеливо спросил заведующий, взглянув на меня.

Я пожал плечами и кивком указал на сына.

Тот наконец заговорил, объяснив довольно невнятно, что случилось. Под конец он привел мое заключение. Заведующий сказал неприязненно:

— Консультация, ну ладно… При необходимости мы связываемся с окружной больницей… Я сейчас из шахматного клуба… — Он немного подумал и добавил: — Дежурный врач — хороший специалист.

Он оглядел нас еще раз, недоумение явственно проступало на его лице: зачем он нам, если все и так ясно?

— Я зайду в больницу под вечер, в шесть часов, — сказал он.

Если это был ответ, я бы назвал его невероятным. Но это даже и не было ответом. Он сообщил нам о своей служебной обязанности. Мы к этому времени уже давно должны были уехать.

Я кивнул на прощание, сын протянул ему руку. Этот разговор явился для меня известным развлечением. Надо постараться его не забыть — прозвучавшая в нем несообразность приняла завершенный, классический вид.

* * *

В библиотеке мы застали педагога по фортепиано. Подвижный, в темных очках, он выразил, знакомясь, свое уважение к нам.

— Я был там. Видел. Ужасно, — сказал он печальным голосом.

После разговора с заведующим отчаяние сына могло породить первые признаки умиротворенной скорби по уходящему. И вот — я уловил их в его словах:

— Да. Ничего сделать нельзя.

— Такой крупный специалист, как вы… — Коллега матери повернулся ко мне. — Действительно ничего нельзя сделать?

Я сухо отвел попытку лести:

— Ничего.

Он смутился, но вряд ли он был способен придавать своим промахам большое значение. Он стал рассказывать. Мать он видел около половины десятого, так же как и секретарша. «Она в самом деле хорошо выглядела…» Он зашел в класс, чтобы пожелать ей приятной работы и спросить, как она чувствовала себя в последнюю неделю, между предыдущим и этим приездами… Он точно передал весь разговор, объяснил даже, кто из учеников в это время сидел у рояля и кто ждал своей очереди. Сын, всецело поглощенный словами человека, принимавшего участие в жизни его матери здесь, в том числе и в последний ее день, несколько позже адресовал себе несколько неловких и не вполне осознанных упреков: «Я все собирался приехать с ней, посмотреть на клуб, на город, а вечером мы бы вместе вернулись…»; «Как вспомню, что позавчера, ложась спать, она пожаловалась на боли в сердце, а я не обратил особого внимания, только посоветовал — прими что-нибудь…»

Я не обязан был его слушать. Присутствие другого человека смягчает одиночество в первые часы горя — лишь таким образом я мог помочь сыну. Задача скромная, но я принял ее на себя; суть проявляется независимо от роли.

Одно из немногих моих согласий с моим прежним «я» — отсутствие интереса к продвижению по службе. Раньше это было достижением интуитивным, теперь — сознательным. Хотя я чувствую, что коллеги следят за мной с нарастающим беспокойством, и понимаю, что при их аморфности я легко бы пробился наверх, я, сверхорганизованный, нарочно опаздываю на работу, не хожу ни на какие собрания, кроме чисто служебных, не объясняю даже профессору своих новых методов. Получается баланс, который не позволяет дать мне даже звание старшего ассистента. Чем ниже стоишь на административной лестнице, тем легче сохранить свои силы — все тогда проще; с другой стороны, если ты самый способный, у тебя больше всего шансов прославиться — я уже говорил о механизмах сенсаций. Свое поведение я основываю на первом доводе, связанном с проблемой личной свободы. Разумеется, известность моя при этом растет, я это знаю. Но моя личная свобода требует, чтоб я не обращал на это внимания.

Сын и педагог разговаривают. Все то же.

Библиотекарша вынула зеркальце, проверила, как она выглядит, и убрала его. Пока рука ее двигалась в воздухе, я увидел на мгновение и свое лицо. Черты его более гармоничны, чем прежде. У моего прежнего «я» обостренная работа мысли непрерывно порождала ощущение духовного превосходства и — контрастирующий с ним страх; лицо являло собой постоянно меняющуюся маску неуверенности. Помню, я вглядывался в зеркало — и мне казалось, что на микроскопическую частицу секунды мой нос, ухо, рот исчезают и появляются снова.

Голос мой вполне установился. Он базируется на постоянно действующем тоне. И мог бы служить мощным оружием, но я стремлюсь не переходить тонкой границы между обычным подчеркиванием той или иной мысли и убеждением посредством звука — началом гипноза.

Я понимаю ваши сомнения. Некоторые думают, что я маньяк, который во что бы то ни стало хочет отличаться от всех остальных. Обвинив меня в эгоцентризме, вы готовы теперь прибавить к нему самоцельность всех моих действий. Забота о других, если она так точно рассчитана, говорите вы, если она так очищена от промахов, то есть от нормальности, есть забота лишь о собственном величии.

Я хотел бы только одного — чтобы вы снова взвесили, к чему ведет меня борьба за изменение моего характера.

Что-то связывало обоих собеседников, на базе этого общего возник их перевозбужденный диалог. Увлеченный толкованием своих собственных прегрешений перед матерью, сын не заметил, как в слова ее сослуживца тоже просочилось ощущение вины перед ней.

— Это я предложил ей поступить к нам на работу.

Он объяснил, что давно уже слышал о ней и она воплощала в его сознании образ идеального педагога, которого он мог бы пригласить сюда, ведь она была единственной в Софии преподавательницей самой обычной школы, известной тем не менее в музыкальных кругах; раз она за всю свою жизнь не сделала ни одной попытки перейти, скажем, в консерваторию (а она спокойно могла бы там преподавать) и работать с апробированными талантами, а старалась пробудить музыкальность у детей, которых случайно усадили за рояль их родители, значит, она жила идеями некоего благородного народничества; естественное для музыканта желание максимально проявить себя растворилось в стремлении раздать себя другим… распространять… Он не находил точного слова, «свет», видимо, казался ему шаблонным, а «музыкальность» он уже употребил; когда человек опасается произнести то или иное слово, это верный признак того, что он не дурак; итак — он позвонил ей по телефону, посетил ее в Софии, в школе, и она согласилась приезжать. «Она сделала это не ради денег, вовсе нет, я успел ее узнать, со дня смерти вашего отца тогда прошло лишь три недели, и она согласилась, чтобы уйти в работу, забыться». Теперь ему не по себе, конечно, он думает, а что, если… ну да, сын, вероятно, знает, первоначально договаривались о двенадцати учениках раз в неделю, по пятницам, но родители, узнав о софийской учительнице, сами явились к ней, упрашивали, и она поддалась, учеников стало семнадцать; да, он сознает, слишком большая нагрузка — семнадцать учеников с девяти утра до половины шестого, она не успевала сходить в ресторан пообедать, посылала кого-нибудь из детей купить ей бутерброд и бутылочку фруктовой воды; другой на ее месте, разумеется, наскоро прогонял бы эти занятия, но она была такой добросовестной, она любила видеть, как из-под пальцев детей, «в основной своей массе чурбанчиков», в конце концов что-то выходит; так вот, ее занятия посещали все семнадцать — каждую пятницу, «были просто безжалостны», и он ничего не мог сделать; его собственные ученики, напротив, появлялись редко, он ходил по коридорам, курил, прислушивался к звукам, доносящимся из ее класса, досадовал, что не сумел вовремя ее оградить, что как бы обманул ее, при этом (он в изумлении воздел руки) она получала предварительно уговоренную плату, даже не подумала о том, что может потребовать больше, какое благородство, какое бескорыстие… «вы понимаете», а секретарша не стала ей подсказывать, денег у Дома культуры действительно в обрез… и он не подсказал; и, может, эта чрезмерная нагрузка, семнадцать детей… «Трудно сказать, что послужило причиной…»; и в этот день она не ходила обедать; в другие разы он в половине второго заглядывал к ней, для него это был радостный ритуал (ничего большего он себе не разрешал, не хотел ей мешать, да к тому же, слушая под дверью, он получал ясное представление о методах ее работы), но именно вчера ему, к несчастью, пришлось в это время уйти, и, таким образом, короткий разговор в половине десятого оказался их последней встречей; если б он зашел к ней, если б он почувствовал, что…

— Да, да, — отозвался сын, ушедший в свои мысли. — Она работала почасовиком в консерватории, я был тогда маленький, но потом она ушла… Наверное, не хотела отделяться от отца, от уровня его должности, он был провизором…

У сослуживца сложилось впечатление, что добровольное признание вины, на которое он пошел, осталось не замеченным нами, размытое нервностью его речи. Я не отрицаю того, что он глубоко пережил случившееся, однако в следующую секунду уловил в его голосе радостную фальцетную ноту — на верхней границе допустимого для мужчины; он счел, что исповедь его не вызвала у нас неприязни к нему; затем он выразил желание проводить нас на автостанцию: «Там найдется кто-нибудь, кто расскажет, что произошло вчера», то есть принялся за выяснение подробностей — занятие, вытесняющее размышления, — точно так же как неосознанно устремился к этому и сын.

Я спросил его, женат ли он.

Вопрос был для него полной неожиданностью, он без нужды засуетился, и радостный фальцет в его голосе исчез. Внезапная алогичность в ходе диалога приводит к тому, что многие перестают ощущать смысл самых обычных и, я бы сказал, общепринятых понятий. Разумеется, на все есть своя причина. Его смущение показало мне, что к такому действительно общепринятому акту, как женитьба, его привела не собственная воля, а подражание. В соседстве со смертью сущность его собственных поступков становилась в его глазах туманной.

Последний раз, когда ему задали этот вопрос, он ответил просто: «Женат». А теперь он сказал:

— Да из-под Русе… Я, я оттуда, не она. Она отсюда, из этого города… из городка, для вас он городок… Мы потом переехали… Я сначала не хотел — не приезжал даже… не думал, что… но у них здесь дом, ее мать говорила — за вашими детьми буду смотреть, а только первый родился, она через месяц умерла…

Задавая свой вопрос, я, в сущности, имел в виду совсем другое: если он женат, то в этот же вечер, как только они лягут, он расскажет ей, как он признался в своей вине, как сын показался ему благородным человеком и т. д. Она спросит: «В какой вине?» Он несколько секунд будет смотреть на нее и, удивляясь самому себе, тоже спросит: «Да, в какой вине? Что я пригласил ее сюда, что у нее было семнадцать учеников, что она не обедала и что в этот день я не зашел к ней в полвторого — в самом деле, разве это вина?» «Нет, — решительно скажет она. — А помнишь, с каким уважением ты к ней относился? Я ведь заходила в школу, я видела». И он повторит за ней, совершенно убежденный: «С большим, с очень большим уважением».

* * *

Я не хочу, чтоб кто-то был подобен мне. Хочу, чтобы каждый был подобен себе. И помогаю им — когда есть удобный повод. В таком случае почему я сам не остался таким, каким создали меня природа и среда?

Вы уловили тут противоречие, признаю. Ну что ж…

Человек должен чувствовать себя в этом мире удобно. Раньше я не терял своего «я» (того, первого), но оно делало меня несчастным. Необходимо было волевым решением изменить себя. Но тот, кто потерял свое «я» и растворился в одинаковости, должен прежде всего снова его найти. И лишь тогда, если в его истинной шкуре ему плохо, я бы рекомендовал изменение. Какое? Пусть ищет его сам, если хочет ощутить от него радость. Я устремился к собственному контрасту, но это лишь один из возможных путей.

Предполагаю, что многие погрузились в одинаковость совсем молодыми, инстинктивно догадываясь, что так легче стать незаметными, то есть, в их понимании, обрести спокойствие. Иллюзорное спасение… В этих людях медленно, по-кротовьи, работает глубокая неудовлетворенность. Каждый час, каждую минуту. С таким постоянством, что это превращается в болезнь, которую человек не осознает.

Если б и я стал искать спасение в одинаковости (хотя и не будучи уже столь юным), я должен был бы поступить, как мой бывший друг — кузен «девушки в длинном белом платье». Помните? Мы с ним находились на одной плоскости, а двинулись в разных направлениях. Сила его неудовлетворенности, думаю, огромна. Она всегда стоит у самого порога его мыслей; чтобы сдерживать ее, мой бывший друг непрерывно и с маниакальной настойчивостью доказывает свою нынешнюю правоту.

Я продемонстрирую вам, как он говорит обо мне.

* * *

«По сути дела, я не знаю, что он за психиатр, мне трудно судить… Мы были друзьями, я считал его талантливым. Но что значит «талантливый»? Мы испытывали друг к другу взаимную симпатию, потому что каждый видел в другом себя. Я не мог не думать, что он талантлив. Как аморфны, расплывчаты, зависимы от личной судьбы мои тогдашние представления! Я говорил повсюду о его опытах, вливал свой голос в сомнительный шум, который поднимается вокруг него и теперь; снобистский шум, превративший его в маньяка и способствовавший, я бы сказал, его изоляции от общества. Я говорил, не понимая, о чем идет речь. Странно, что он не сумел объяснить самому близкому другу принципы своей работы. Человек неглупый, он сообразил, что людям с извращенными понятиями нравится выбранная им роль отшельника с независимым поведением. Его популярность растет, но мне кажется, что это нездоровая популярность. Настоящих сторонников у него нет, слухи о его успехах распускают несколько выскочек. Впрочем, если у него есть сторонники среди сумасшедших, не будем запрещать ему радоваться этому. И все же наша терпимость чрезмерна. Такому мыльному пузырю хватило бы одного пинка.

Верно, что наши характеры были схожи и нуждались в изменении, но он не стал искать опоры в волнениях всех других людей, а принес свои достоинства в жертву чему-то такому, что он разыгрывает перед кем-то несуществующим.

Характер его стал тверже, жизнь заставила. Уже два года он избегает контактов со мной. И так будет и дальше, потому что нормальных человеческих советов он боится как чумы. Я слышал, что он не интересуется учеными степенями; это он ловко придумал, все ведь гоняются за степенями… Вообще — духовник в толпе грешников. Духовник — но чей? Грешники… быть может, люди с самыми нормальными желаниями… Они — грешники, я — карьерист. Я… такой же, как они.

А почему, раз ты такой благородный, ты не предложил мне поселиться в своей квартире, ты ведь знал, что я столько лет снимаю комнату? Неужели я должен был обидеть людей, которые меня оценили, протянули мне руку, только чтобы понравиться тебе? Когда ты наконец поймешь, что все благородное в твоей жизни приходит в нее извне; благородно прежде всего то, что тебя вообще держат на работе?

Я не стал кретином, как он воображает. Один-единственный раз он говорил обо мне — на улице, с общим знакомым, расспрашивал исподволь, как я живу. Под конец посмотрел на здание, против которого они стояли, и — ни к селу ни к городу — выдал: «Как банально мыслит этот архитектор! Интересно, занимает ли он высокую должность?» Вот как определяет он цену моего успеха!

Мы очень далеки друг от друга. Он никогда не поймет, что общие принципы сами регулируют положение людей и что на том месте, которое я сейчас занимаю, я обязан их отстаивать. Общество, если оно хочет функционировать правильно, меня поймет. Хотя общие принципы, какими бы они ни были, выдуманы не мной, нашлись люди и поумнее. Я догадываюсь, разумеется, и о последнем его иезуитском обвинении. Он не ценит те силы, которые я трачу в борьбе за общие интересы, но он представляет себе принципы как сверхчувствительную материю, которую я умертвил своим прикосновением — если не всю, то хотя бы несколько клеток. И потом болезнь распространяется дальше… Я хорошо знаю его патологическое воображение.

Этот самовлюбленный тип стоит в сторонке и презирает меня. И даже думает, что я ему завидую. Комедия!

Такое ослепление присуще только обреченным».

* * *

Я написал: «Я продемонстрирую вам, как он говорит обо мне», но имел в виду и тот вопрос, который вы можете мне задать: «Говорит — кому?» Пока — никому. Почему я так в этом уверен? Отношения бывших друзей, прервавшись, перетекают в некую колышущуюся между ними справедливость. Если один скажет в сердцах: «Мне стыдно, что я когда-то дружил с ним», другой узнает про это. Когда другой выдохнет: «Такой-то наклепал на меня одному варненцу! А ведь мы были друзьями!», я знаю, вероятность того, что рассказ варненца дойдет до ушей бывшего друга, только на первый взгляд не превышает одного процента. Я пока ничего не слышал — разве что известие еще в пути, разве что справедливость, всегда настроенная критически по отношению к собственному осуществлению, многократно разводила двух человек: если один обходит остановившийся трамвай спереди, то другой — сзади; если один спускается по лестнице, другой поднимается наверх на лифте. Один — мой знакомый, другой — знакомый моего бывшего друга. Когда-нибудь они все же встретятся — когда справедливость решит, что дальнейшие проволочки — уже признак дурного вкуса; тогда оба они завопят: «О-о-о! О-о-о!», потому что они давно не виделись. Поскольку им не о чем будет говорить, его знакомый совершенно некстати спросит: «Ты не слыхал случайно об одном свихнувшемся психиатре…» И пойдет гулять клевета, произнесенная, чтобы спасти случайный разговор.

Его знакомый, практичный человек, который проверяет свои ощущения только осязанием, никогда меня не видел, я для него точно такая же фикция, как акула, напавшая на девицу из Западной Германии на каком-то средиземноморском курорте, — об этом случае он прочел в «Параллелях»; современный любитель рассказывать страшные истории о психиатрах и акулах, он с таким же успехом мог спросить моего знакомого: «А ты читал в „Параллелях“…»

Эти рассуждения, основанные на гипотетической возможности встречи в будущем двух человек, не лишают смысла выражение «я продемонстрирую вам, как он говорит обо мне», поскольку, исходя из того, что́ представляет собой в настоящее время мой бывший друг, я могу предположить, что он говорит обо мне самому себе.

* * *

Занимаясь построением новой системы восприятия — на расстоянии, — я учусь ни на что не смотреть как на фикцию. В обеде министров я вижу сущность обыкновенного человеческого утоления голода. Борьба за восприятие на расстоянии есть борьба против унизительной роли рассказчика сплетен о чьем-то обеде. Какова следующая ступень? Обобщающая идея.

* * *

Почему мой бывший друг стал таким, а не иным? Не ощущаете ли вы необходимость выяснить эту проблему? Не считаете ли вы, что знание результата предполагает интерес к причинам; что тот, кто игнорирует причины, приучается к поверхностности? Да, ему скучно копаться в их мрачно-деформирующем механизме, тогда как результат — это другое, совсем другое, доступное и даже иной раз смешное! Но я пренебрегаю плоскими нападками на отступления от центральной линии рассказа, цель которых — испугать меня, если я решу возвращаться к причинам. Так как я начал говорить о своем бывшем друге и, я бы сказал еще, бывшем кузене «девушки в длинном белом платье» (если мы преобразуем родство в понятие, возвышающееся над связью, содержащейся в кровяных тельцах), я чувствую потребность назвать и причины происшедшей с ним необратимой, на мой взгляд, перемены, до конца осмыслить опасность, которая мне угрожала, и таким образом окончательно ее устранить.

В прошлом нам случалось подвергаться унижению, когда мы бывали вместе. Наша уязвимость позволяла обиде проникать в нас со скоростью пули; мы до тонкости улавливали нюанс, несознательно вложенный говорящим в то, как он произносил, скажем, слово «возьмите»; в его интонации сплетались степень его воспитанности, его предрассудки, настроение той минуты, а также его отношение к тому, что в нашей внешности в принципе было ему ненавистно. И все же внешнее выражение наших сходных реакций было различным. Когда тот, с кем мы имели дело, олицетворял собой некую силу, становился ее грубо-предупреждающим голосом и наставлял: «Смотрите у меня! Не сметь делать то-то, а также и то-то…», я переживал унижение молча, а мой бывший друг отзывался: «Да, конечно! Мы как раз между собой об этом говорили!» Тогда я думал, что униженный человек всегда напуган, и не обращал внимания на его реакцию, считая ее дополнительным выражением нервной неустойчивости. Теперь я знаю, что страх униженного человека — то есть просто «страх вообще» чувствительнейшего из живых существ — в своей трансцендентности стоит над любым конкретным испугом; он тут же перемалывает этот испуг как очередное доказательство, его обосновывающее. Ощущение «страха вообще», с его внушающими уважение масштабами, часто заставляет нас воспринимать чрезмерное внимание к мелкому временному испугу как нечто постыдное.

Разумеется, всеобщности типа — до последнего нюанса — не существует. Изворотливая податливость моего бывшего друга показывает, что он обостренно переживал и частный испуг. Следовательно, его натура не была склонна к возвышению, к трансформации общего страха в позицию, а лишь к замене мелкого мелким… Когда нас предупреждали: «Смотрите у меня!», я молча искал в себе то, что сделает меня неуязвимым, а он, с его «разумеется», подсознательно шептал: «Спасите меня от моей бесприютности, попробуйте меня… может быть, и я смогу произносить «смотрите у меня» и чувствовать себя уверенным!»

Он — бывший мой друг и бывший нежный человек.

Два года назад директор того предприятия, где он работает, вызвал его и предложил место ушедшего заместителя директора по техническим вопросам. На предприятии много инженеров, среди них есть очень способные, он же едва-едва, по настоянию родителей, дотянул до окончания института. Кроме того, он знал, что по своему складу он прямо противоположен типу «начальника» в общепринятом понимании. Теперь мне ясно, что лишь примирение с незадавшейся служебной карьерой заставляло его в прошлом восклицать искренне и безответственно: «Никогда не согласился бы на высокий пост, даже если б меня стали просить!» Но в его директоре заложено демоническое начало. А что может доставить носителю демонического начала большее наслаждение, чем превратить ягненка в ручного волка? Кормить его вместо травы мясом и наблюдать, как хищно расширяются его зрачки…

Директор предложил ему и квартиру. Мой бывший друг согласился. Никогда прежде на предприятии не было заместителя директора, который с такой лабораторной тщательностью исследовал бы каждое минутное опоздание, а также долетающие до него разговоры. Под каждое свое отдельное исследование заместитель директора всегда подводит базу общего для всех принципа.

* * *

Снова повторяю — рассказ мой только на первый взгляд отклоняется от темы.

* * *

От центра до автостанции было дальше, чем от больницы до центра. Сын шел посередине, сослуживец матери — слева от него, я — справа. Я двигался между ним и улицей с ее машинами и шумом, сослуживец — между ним и витринами. Он возбужденно говорил, задевая локтем большие стекла, стучал по дверцам подвалов и отпрыгивал, когда они прогибались. Обращался он главным образом к сыну, лишь иногда ко мне. До автостанции я больше не смущал его вопросами.

Учился он, по его словам, в Будапеште, но не окончил, потом в Софии — тоже не окончил, женился, переехал сюда и понял, что в глубокой провинции не хватает людей для всякой «необычной» работы; что значит «необычной» — конечно, он имеет в виду не атомную физику, не науку, научной самодеятельности нигде в мире не существует, что бы там ни говорили, разве что мы позволяем разным чудакам находить в кружках отдушины для своих маний, хотя, по сути дела, это вредно и все равно их не успокаивает — они бродят ночами по улицам в пижамах и объясняют прохожим свои открытия, предаются разврату (стеснение перед женщинами у них исчезает), на службе делают глупости, ставят перед собой фантастические задачи и на другой день забывают о них, да, да, он знает не один и не два таких случая; необычная работа связана с искусством, и прежде всего с музыкой, мы не можем этого не видеть — огромная сеть, музыкальные школы, школы, школы по всей стране, тысячи родителей, сотни тысяч детей ждут с жадным нетерпением, ждут людей, знающих музыку, ему показалось, что мы сказали «поверхностно», мы этого не говорили, но мы наверняка так думаем, мы ведь из столицы, я крупный психиатр, он — сын такой матери, мы не чувствуем этой жажды, хотя, конечно, путь к серьезному проходит через поверхностное, он признаёт; но ему приятно наблюдать эти интуитивные процессы или, может быть, подсознательные, ведь я именно так назвал бы их — общественно-подсознательные; струя самого что ни на есть абстрактного среди прагматизма, рояль среди поросят, кур и картошки, эта невинная провинциальная гордость, это безвредное честолюбие; все они (сослуживец обвел рукой круг) чувствуют теперь, как сладко щекочет забавная игра в снобизм: «Моя уже — Баха…», «Мой — Бетховена…», самое легкое, конечно, но все-таки Бах, Бетховен, притягательная сила таких имен; и разве этот процесс, хотя и организованно-показушный в своей основе, в сущности, не полезен, массовый дилетантизм — да, рояль — побрякушки, Бах, Бетховен — побрякушки, но это его не пугает, он сам дилетант — он признается в этом и чувствует себя в такой атмосфере как рыба в воде, но, когда он приехал сюда, он уловил потребность… окончил в окружном центре курсы игры на рояле, скрипке и аккордеоне и все три инструмента преподает теперь в Доме культуры, собирается кончить курсы еще и по гитаре; кончил он также курсы руководителей самодеятельных ансамблей (в городе сейчас много ансамблей), а также санитарных инспекторов; по вечерам он играет в ресторане на пианино — простенький аккомпанемент оркестру; не кажется ли нам, что вся его деятельность подчинена благозвучию, ха-ха-ха, днем он инспектирует санитарное состояние ресторана, белые скатерти — благозвучие для глаз, чистота — благозвучие для тела, пища — более локальное благозвучие для… но не будем огрублять разговор, а вечером пианино, песни — благозвучие для души; он хорошо зарабатывает, ездит на музыкальные занятия и в ближние села, жена его говорит, что он как ветер, мчится то туда, то сюда, всегда занят, всегда спешит, даже изменить ей некогда — это так, для смеха.

Мы свернули, и в трехстах метрах от нас показалась автостанция. Они внезапно остановились, я тоже. Грязно-желтое здание, забрызганные грязью автобусы, суетящиеся люди в темной одежде. Раздался голос сына:

— Подумать только, она упала в таком месте. Совсем одна…

— Как это я упустил одну важную деталь, — искренне удивился сослуживец. — Как же я упустил… Когда я шел к вам, я встретил отца одного ученика — вчера его мальчик был последним у нее на уроке. Они попрощались около половины шестого, она начала складывать ноты. Отец говорит, она была в хорошем настроении, сказала ему: «Сегодня я очень довольна, дети стараются…»

— Она сказала это в половине шестого? — спросил сын.

— Да, а через двадцать минут… Но хорошо хоть наши дети, вы понимаете… В последние минуты она была довольна, для нее это было очень важно, чрезвычайно важно… Я давал уроки во многих местах, но такого добросовестного преподавателя, как ваша матушка, не встречал никогда… нигде… Я ведь слушал за дверью — не устает, не жалеет себя, не раздражается; просто невероятно — играет вместе с самым бездарным учеником, напевает ему мелодию, говорит горячо — о чем же, о чем; я никогда ее не забуду, хотя так ее и не понял… Одно мне ясно, но я не сумею это сформулировать: когда я работаю с немузыкальным ребенком, получается дилетантство; когда она работает с таким же ребенком, получается профессионализм, да еще высшего класса… даже если ребенок ничего не понимает, даже если полный тупица… Я перевидал столько профессоров и учителей — и по музыке, и по чему угодно, — все были более вялыми, может, и у них был профессионализм, но или не столь облагороженный, или…

* * *

Они решились пройти эти триста метров. Шли медленно, я за ними.

* * *

На глазах сына выступили слезы. Желтое здание автостанции было тем знаком, который, уменьшившись, будет часто возникать в его сознании, ведя за собой ощущение конца. Я знал, что его затуманенному взгляду все представляется еще более серым и грязным, что он повторяет себе: «…до этого места! И все!»; что впервые он по-настоящему слышит пение хора мертвых — тихое покачивание миллиона морских анемон, различает голос отца, чувствует, как с ним сливается голос матери, и вот уже эти два голоса становятся одним-единственным — ни мужским, ни женским, ни страдающим, ни блаженным, а мудро-успокоенным, успокоенно-мудрым; что с сегодняшнего дня родители будут для него чем-то единым — духом, преодолевшим различие двух тел; что для него естественно было бы вернуться к какому-то началу, вероятнее всего знакомому только по рассказам, предельно противостоящему тому, к чему мы шли сейчас.

Когда он заговорил, я с удовлетворением констатировал точность своего прогноза.

— Когда они познакомились, отцу шел тридцать второй год, маме было девятнадцать. Все свободное время он играл на флейте, любил музыку, а родители настояли на том, чтоб он сделался аптекарем. Они ценили его увлечение, но не разрешили стать профессиональным музыкантом, хотя он с раннего детства брал частные уроки у единственного тогда профессора-флейтиста. Она училась в Музыкальной академии — только что поступила туда, закончив женскую классическую гимназию. Родители их принадлежали к одной среде: его отец — детский врач, ее — агроном. Мои дедушки и бабушки были интеллигентными людьми, но в моих родителях было что-то особое… может быть, это музыка их возвышала… Они ступали по облакам — не как все люди, они дышали другим воздухом. Только бы мне не утратить этого ощущения особенности их жизни — я стану тогда очень несчастным… и не буду помнить — почему. Мама радовалась новому платью как ребенок, а не как женщина, ни в голосе ее, ни в движениях я никогда не видел ничего суетного или расчетливого; готовка и уборка у нас в доме были низведены до уровня мытья рук перед едой, до привычки, и не помню, чтоб родители когда-нибудь говорили о чем-либо подобном.

В начале знакомства он два раза в неделю приходил к маме домой, играл, а она аккомпанировала. Бабушка подавала им кофе. Так продолжалось два года. Иногда он приглашал обеих — бабушку и маму — в театр, в ресторан или на воскресную прогулку. Он был настолько корректен, что шел на расстоянии метра от мамы, чтобы случайно не коснуться ее и не обидеть. Эти два года они обращались друг к другу на «вы». Однажды, летом, они были на Витоше и ненадолго остались на какой-то полянке одни. Бабушка и другие приближались к ним, с тропинки слышались голоса. В распоряжении отца было две минуты. Он подошел к маме, поцеловал и дрожащим голосом сделал ей предложение. Впервые он сказал ей «ты». Отец был худой, очень близорукий. Без своих очков со стеклами в девять диоптрий он почти ничего не видел. Мама — вы знаете, какая она теперь, но представьте себе ее молодой: тот же высокий и чистый лоб, та же прелестная кожа, разумеется более свежая, одухотворенный взгляд… Первый мужчина вообще, первый мужчина в ее жизни — человек, связанный с музыкой… Наверное, вам смешно, я не в себе, разболтался, об этом не следует говорить, это все кажется старомодным, не правда ли… не правда ли?..

Он задохнулся. Мы остановились.

— Что вы, что вы, — забормотал сослуживец, — это же прекрасно, это просто…

Я ничего не ответил. Сын взглянул на меня.

— Простите, — это звучало униженно, — простите меня, как я мог себе позволить, вы так много…

Я сказал ему, чтоб он успокоился. Он замолчал и стал озираться по сторонам. Мы были уже у самой автостанции. Он проронил совершенно механически, в то время как глаза его продолжали оглядывать здание:

— Я родился через несколько лет, после того как она окончила академию.

Второй раз за этот день я поймал себя на том, что смотрю вслед проходящей женщине; и снова спросил себя: «Неужели я все еще это допускаю?»

* * *

Мы остановились чуть в стороне от желтого здания. Желтый цвет тесно связан с психической неуравновешенностью. Я знаю это не только по своей врачебной практике, но и из наблюдений за местами, где формальные признаки напоминают о моем клиническом опыте; такими признаками были здесь снующие туда-сюда люди и то, как подчеркнуто небрежно они были одеты.

Сослуживец обещал привести свидетелей вчерашнего. Он зашел в зал ожидания, через минуту появился, махнул нам рукой и снова исчез. По его словам, он знал всех — шоферов, диспетчера. Он знал почти весь город.

Я посмотрел на часы. До смерти матери оставалось минимум два часа.

Сослуживец появился в дверях и направился к нам. Сын со страхом всматривался в здоровенного парня в шоферской форме, который шагал рядом с ним. Я наблюдал за грубоватым лицом шофера и прикидывал, дозреет ли он до того, чтобы от философской формулы: «Поступки, нравственная основа которых не выдерживает огласки, несправедливы» — устремиться к мысли, теряющейся в тех высотах, где земная нравственность сливается с космической: «Пусть царит справедливость, даже если миру суждено погибнуть»…

— Познакомьтесь, — торжественно произнес сослуживец. — Один из лучших водителей, человек, который всегда говорит точно.

(Немного странная манера представлять человека либо вообще была привычной для сослуживца, либо явилась импровизированной попыткой польстить ему для пользы дела.)

Шофер, однако же, смутился. Смущение его длилось недолго и было вызвано выражением лица сына — хоть и меняющимся каждое мгновение, ко неизменно несчастным. Шофер, видимо, спросил себя: не сделал ли я ему чего плохого? Когда, как? Почти мистическая абстракция, до которой с такой легкостью может дойти или тренированно-спекулятивный ум, склонный к зловещей иронии («И что уж такое я ему сделал, что он так выглядят…»), или крайне неподвижный мозг.

Растерявшись, шофер сделался приятнее. Я осознал свою ошибку — не следовало так убийственно нагружать его теми двумя формулами. Это не отвечало и моему пониманию постепенности. В чудовищно наивных историях, которые, как я предполагал, он рассказывает в компании (чаще услышанных, чем лично пережитых), наверняка содержался связанный и с его профессией современный элемент соединения несовместимостей, способный послужить началом. Вот как я представлял себе одну из них: «Американский ансамбль — кларнетисты, какое-то имя, старательно заученное, — «Майкл Дэвис» гастролирует на острове близ Австралии. Он приезжает на остров, чтобы показать аборигенам, как играют на кларнете, — разумеется, по их приглашению. Жители острова бедны и могут заплатить только сто долларов. Американцы благородны и соглашаются. Они играют, получают свою сотню, но, когда им уже пора уезжать, их шеф вдруг начинает склочничать и говорит островитянам: «Ну ладно, денег у вас нет, но продукты-то есть?» Бросает на землю багаж и заявляет, что ансамбль не уедет с острова, пока не получит бочонка сала. У них, дескать, в собственном самолете есть холодильник и т. д. Островитяне не знают, на что решиться: по уговору американцы все время пребывания на острове едят «от пуза», только за напитки платят, так что, если они задержатся на острове, хозяевам это дорого обойдется, пожалуй, лучше дать сало…»

Я убежден, что шофер был неплохим парнем, иначе он не растерялся бы. Но здесь было его рабочее место, а не компания, в которой можно рассказывать всякие небылицы. И в его словах зазвучал дух той группы, которая воспитывала в нем определенную реакцию на события. Предвзятость группы и непредвзятость отдельного ее члена потихоньку слились.

— Ну… увидел я ее вчера под вечер, часов в шесть. Я как раз вылезал из кабины, а она появилась во-он оттуда… Я обратил внимание, что она вся в черном. Потом — она уже подошла близко — зашаталась. Я подумал: верно, пьяная… В черном, а пьяная — чудно́. Все ее влево клонило, и раз! — брякнулась на эту скамейку. Я отвернулся, чего мне на нее смотреть. Наверное, ей полегчало; через десять минут я пошел к залу ожидания, смотрю — она впереди, идет прямо. Я остановился, хотел понять, почему ее шатало, хотя греха в этом нет, и тут она как раз стала падать назад… Я охнуть не успел, двое подбежали, подхватили ее. Положили на скамейку, она уже была без сознания. Пришла машина из больницы, и ее увезли.

— Она встала со скамейки, чтобы не упустить автобус на Софию, — сказал сослуживец.

Сын тихо спросил:

— Значит, она не ударилась головой о землю, ее успели подхватить?

Шофер кивнул.

Сын вздохнул, и я понял, какое значение имел для него этот факт. Он обостренно воспринимал болезненное для органической материи соприкосновение с неорганической, жестокую бесчувственность мертвой материи при таком контакте; несмотря на его нервность, все его движения в машине были хорошо рассчитаны — он ни обо что не стукался, даже слегка; в то же время, например, сослуживец… вы помните, как он задевал локтем витрины на улице; судьба принесла сыну ответ на вопрос, который он сам никогда бы не задал, — избавила его от видения стремительно падающей головы, свинцового удара о плиты тротуара, и снова — стремительно падающая голова, свинцовый удар о плиты — однообразные ступени, ведущие к неврозу. Судьба убрала видение с его пути, чтобы не затемнялось все остальное. Может быть, история его родителей перерастет в нечто большее, чем рефлексия в день смерти…

Освобожденный от самой тягостной детали, он внезапно воскликнул:

— Как подумаю, что я никогда не буду так любить! Как подумаю, что я не могу не стремиться к выгоде! Это движение вспять, вспять!

Почти то же он говорил и прежде — в машине. Я промолчал тогда, промолчал и сейчас. Но если раньше мое молчание имело целью доказать ему, что правота любого утверждения относительна, на этот раз я уловил в себе нотку пристрастности — мне хотелось, чтоб его слова несли в себе прозрение истинной ценности жизни его отца и матери.

Два компрометирующих меня взгляда и эта пристрастная нотка — не слишком ли часто мое новое «я» давало трещины? Особые обстоятельства не оправдывали меня. Разве я не привык к особой обстановке — к хаотичному сознанию моих пациентов? Разумеется, смерть — нечто более глубокое, чем сумасшествие, я это признаю. Она вбирает в себя все, что было в живых, включая самое экстравагантное, помещает это под матовую крышку и изучает успокоенные черты. В ее обители все уютно — легкой инкрустацией вплетена в крышку буква «с». Я всегда считал тяжелое сумасшествие экстравагантной формой жизни, неделикатной самодемонстрацией души; я старался помогать сознанию, находящемуся в положении всадника, голова которого закружилась от бесцельных бешеных прыжков животного под ним.

Пока существует еще не самодемонстрация, а только сотрясение, пока прыжки еще легки — единственно тогда я испытываю чувство, будто рядом со мной свершается что-то подлинное.

* * *

Что могло быть нелепее, чем это восклицание сына, когда рядом были сослуживец и особенно шофер — человек, совершенно не осведомленный о деталях случившегося. Он онемел, потом перевел взгляд на меня. Слегка кивнул мне — мол, привел бы ты его в чувство… Наверное, сослуживец успел сказать ему, что я врач.

Может быть, мне не следует тревожиться, может быть, нотка пристрастности была вызвана свободой в восклицании сына, свободой, которая не считается ни с чем. И мое одобрение на миг преодолело обычную мою сдержанность.

* * *

Рассказав историю об американских кларнетистах, я привел пример привычного извращения изначального духовного контакта.

* * *

Мать переживала какой-то странный антракт между жизнью и смертью. Ей осталось самое низшее — рефлексы. Она приподымала кисть и шевелила пальцами, как будто играла на рояле. Техника игры была для нее рефлексом. Когда ее кололи в вену, она резко отдергивала руку. Сестра кричала: «Не дергайся», хотя знала, что она находится в глубокой коме.

По сути дела, антракт существовал как ощущение в сознании сына. Он видел ее, наблюдал ее движения — это все еще была его мать. И одновременно он целиком проникался чувством обреченности, абсолютной беспомощности живого существа и не мог поделиться с ней этим чувством. На другой день он станет намного старше. Но сейчас, пока ее жизнь постепенно принимала форму продолговатой капли, которой предстоит вскоре сорваться и упасть, уступая место другой капле, он спешил сотворить миф. В короткие антракты между прошлым и концом отдельного человека или обществ создается много мифов. Когда судьба решает преподнести такой подарок (короткий антракт), вместо того чтобы разом подвести черту, она, быть может, делает это именно с такой целью. Чувству обреченности миф противопоставляет представление о жизни как о чем-то осмысленном и о воспроизведении индивида в следующих поколениях. Прошлое кристаллизуется в нескольких красивых постоянно повторяющихся состояниях — с таящимися в них идеями, выводами и сверхдуховностью.

Но как обстояло дело в действительности? А размолвки, взаимные обвинения в дни безденежья, непонятная сыну нервозность? Сын, возможно, признал бы, что это было, но я не хочу его спрашивать. Я с ним, чтобы выполнить свой долг — выслушать его, быть рядом. Если красивое сущностно, мифы все же несут в себе оправдание. И собственное, и оправдание всего остального.

Даже если вечером ты бил жену, но утром поцелуешь ее носовой платок, ты оправдан.

Чисто логическое суждение — вот что я сейчас высказал. Но я не одобряю такую унизительную неустойчивость человеческого существа.

* * *

Не забывать: миф — не чистая истина.

* * *

Когда шофер ушел, сын сказал:

— Надоело слушать, как мою мать принимали за пьяную!

— Народ здесь простой, сами видите.

Сослуживец был даже доволен — становилось ясно, что он в городке на особом положении.

— Ваша матушка была лучом, — добавил он, — лучом, который сверкнул и угас.

Потом он предложил перекусить у него дома, прежде чем возвращаться в больницу. Он забыл о своей реакции на вопрос, женат ли он. У сына это предложение, уводившее нас далеко в сторону от главного события, вызвало ужас. Но сослуживец все говорил и говорил — он живет в пятидесяти метрах от автостанции, мы зайдем всего на десять минут, жена будет его ругать, что он о нас не позаботился, не предложил пообедать, она тоже очень ценит его мать и т. д.

Сын был категорически против, но спорить был не в состоянии. Я снова посмотрел на часы. Время у нас еще было. Я не стал вмешиваться.

* * *

Эта прогулка со всеми включенными в нее эпизодами была полезна сыну. Она помогала ему понять, реагирует ли мир на смерть его матери; может ли он расслабиться, забыть на время о мифе, который он сейчас творит, или должен поддерживать его неустанно. Один. Правда, он слышал слова сослуживца… Но мог ли он рассчитывать на человека, который до такой степени убежден в практической пользе своей жизненной энергии, что становится одновременно учителем музыки и санитарным инспектором?

Признаюсь, я не ожидал этой дополнительной откровенности. На входной двери (сослуживец жил в собственном доме) мы прочитали табличку: «Ешь, пей и веселись!» Наверное, она была прибита давно, хозяин даже перестал уже гордиться своей выдумкой. Сейчас он смутился…

— Глупости, не обращайте внимания! Я все же, вы понимаете, в философском смысле…

Он отпер дверь и добавил:

— Да и что еще остается… Дом вот, если взбредет кому-то в голову, могут снести…

За дверью стояла его жена. Она услышала, о чем он говорит.

— Не так уж мы здесь и веселимся, — сказала она.

Сыну сна выразила соболезнование: «Я встречалась с вашей мамой, мы с мужем однажды пригласили ее в ресторан, она произвела на меня очень сильное впечатление, о нем я и не говорю, он все повторял, что другого такого человека не знает», провела нас на кухню, где ждал уже накрытый стол. Потом она познакомила нас с пожилой женщиной, которая вязала, сидя на низком табурете: «Наша гостья из Софии», а сослуживец молниеносно скинул пиджак и принялся открывать бутылки со швепсом. То, что мы заметили домашние приготовления, ничуть его не смутило, формула «ешь, пей и веселись» была не так бесхитростна, в ней таилась уверенность во многом — например, во всеобщем и обязывающем успехе гостеприимства даже в том случае, когда оно принимает форму издевательства. Сослуживец отдал жене распоряжение приготовить обед получше сразу же после нашего звонка. У такой матери не мог быть ничтожный сын, да и врач, приехавший ради нее, должен был чего-то стоить.

Для сына все было мучительно, особенно то, что издавало самый простой стук или звон, — тарелки, фужеры, — их безучастность ко всему на свете. Никогда прежде он не ощущал так ясно жестокой одномерности вещественного, темноты над гигантской его массой. Ведь в этот день он, сам того не сознавая, во всем искал спасительные символы!

Хозяйка накладывала еду, хозяин наливал швепс, гостья вязала, не проявляя интереса ни к нам, ни к поводу, который нас привел, а сын оглядывался и пытался сказать, что есть он не может. Он только было начал:

— Простите меня, но…

Дверь открылась, в комнату вбежал двухлетний сынишка сослуживца. Он бросился ко мне, к сыну, и нам пришлось улыбнуться… Мальчик покрутился по кухне и исчез. Я посмотрел на сына. Он страдал. Была ли его улыбка предательством или отблеском странствующего света? Не знаю, на этот раз — не знаю.

— Простите… — сказал сын, но хозяйка разложила приборы и пожелала нам приятного аппетита.

Тогда, к удивлению и сына и сослуживца, я спросил гостью из Софии, когда она приехала. Та вежливо улыбнулась:

— Позавчера.

— Ты ведь поняла, — обратился к ней сослуживец, — какой трагический случай свел нас здесь?

— О да.

Я сказал вскользь, что, мол, как ни печально, каждому приходится это переживать. Гостья оживилась — три года назад умерла ее мать, правда очень старая, но это было для нее тяжелой утратой.

— Хотя мне самой уже шестьдесят и можно было бы подумать…

— От чего умерла ваша мать?

— Перед тобой очень известный врач, — вмешался сослуживец.

— Да от рака, — сказала она. — Могла бы пожить еще, но, видно, склероз… Ее оперировали, спасли, но ей нельзя было есть. Вернее, можно, но понемногу — бульон, простоквашу. А чуть побольше — непроходимость, и конец. Как-то я зажарила цыпленка, я тогда еще ходила на работу, так я с вечера приготовила и убрала в холодильник. Муж и дочь часто обедали дома, я им велела на другой день его разогреть. Мама лежала. А цыплят я готовлю вкусно, что правда, то правда. На следующее утро сижу на работе, а у самой душа не на месте. Позвонила домой. «Мама, ты как?» — «Хорошо». Предупредить ее насчет цыпленка — еще обидится, скажет: вы что думаете, я из ума выжила? Вы меня сто раз предупреждали, чтоб я не ела. Позвонила снова через два часа, а она хвастается: «Знаешь, я цыпленка поела». «Что?» — «Да цыпленка…» Я выскочила, на трамвай — и домой. На лестнице чуть не задохнулась. Мама открывает мне и смеется… Как будто до сих пор мы ее обманывали, а теперь вот она нас перехитрила. Кинулась к холодильнику — цыпленка нет. Спрашиваю: «Сколько же ты съела?» «Сколько?.. Всего». — «Как?» — «Вкусный такой, что ж мне, с голоду помирать?» Я позвонила мужу, он примчался. Уложили ее, вызвали врача — поздно, ничего нельзя было сделать. Стало ей плохо — интоксикация, и на следующий вечер скончалась. Муж до сих пор мне говорит: «Ты со своим цыпленком…» А я ему: «Для тебя старалась, чтоб ты пообедал!» Уж и не знаю, что надо было делать, чтоб ее уберечь… Положили на могилу плиту, оградку поставили. Ездить-то мне удобно — на трамвае, на двойке. Место она, бедняжка, сама купила, еще когда молодая была. Нынче, если места нет, похоронят бог знает где. И для меня там рядом с ней места хватит, я дочери так и говорю: «Ты новую плиту не клади, под маминым именем напишешь мое», а она сердится.

Гостья снова склонилась к вязанью. Может быть, она пообедала уже раньше. Сын смотрел на нее, потрясенный. Он резко вскочил, сослуживец и его жена вздрогнули.

— Я пойду, — сказал сын.

Я тоже встал.

— А как же десерт? — запричитала хозяйка.

Сослуживец попытался удержать сына, но, увидев, что это бессмысленно, надел пиджак и пошел с нами.

— До свидания, — сказал сын с порога.

Хозяйка пожелала ему выдержать столь тяжкое испытание. Гостья кивнула и склонилась над своим вязаньем, все так же вежливо улыбаясь.

* * *

Спасительные символы? Сыну надо было искать их среди миражей из тумана и звуков.

* * *

Все движется. Может быть, и слово, которое слышится (может быть) как «мануэле». Пусть даже так слащаво, это неважно. Ма-ну-э-ле. Если впереди поставить «и» — «имануэле». Если поставить «э» — «эмануэле». И так далее. Все движется. Все представляет собой скользящие один по другому пласты. Существуют ли какие-то «константы соприкосновения»? Существуют ли вообще какие-то константы, которые отвечали бы чему-то постоянному в нас? Послышался ли нам этот зов — «мануэле»? А теперь с другой стороны — «мануэле»! Откуда он несется — с Гавайев, из Патагонии, с мыса Доброй Надежды?

* * *

Из почтового ящика сослуживца торчал маленький белый листок. Он вытащил его. Там было написано:

«Министерство информации и связи, почт. отд. 211 000, радиоабон. № 0004309. До конца месяца вам следует внести в кассу плату за радиоприемник (1 шт.) сумму 6.00, за телевизор (1 шт.) сумму 14.40. Иметь при себе абонементную книжку. Начальник…»

Сослуживец тщательно сложил листок и сунул его в карман.

* * *

«Мануэле!»

* * *

Почему после тысяч упражнений я все же испытываю легкое беспокойство? Почему я меньше говорю вам о своем втором «я»?

* * *

Вдали показалась больница.

* * *

«На первом уроке она всегда говорила: «Когда садишься к роялю, голубчик, руки у тебя должны быть хорошо вымыты, если клавиши грязные, протри и их; попроси влажную тряпочку, и ты увидишь, как дома все обрадуются». Родители присутствовали при этом и подтверждали: «Конечно, обрадуемся». Она говорила словно бы не только о рояле… Я пытался ей внушить: «Мама, не выкладывайся, они, скорей всего, не понимают, о чем ты им говоришь»; она смеялась: «Ты видел хоть одного, кто не спешил бы ко мне на урок?» Так оно и было. Они обо всем рассказывали ей — о своих огорчениях, своих проблемах. Вхожу в комнату, слышу — она спрашивает: «Как прошла контрольная по геометрии?», через минуту я выхожу, она уже объясняет, что такое звуковая картина или музыкальная воля. Я никогда не понимал ее системы, но на отчетных концертах ее ученики играли с вдохновением. Они двигались вперед очень быстро, к ней приходили методисты, педагоги из других школ — и все не могли понять, как она работает; они говорили: «Невероятные результаты! С самыми обычными детьми!» Она ставила ученикам пластинки (с проигрывателем она умела обращаться) и, пока черный диск крутился, что-то им объясняла… Странное зрелище: она на стуле, на диване какой-нибудь мальчуган, звучит Шопен, скажем ми-минорный концерт, мама подпрыгивает: «Ты слышишь каденцию, настоящее кружево, чувствуешь педаль…»; если я оказывался в соседней комнате, меня это всегда поражало, я ходил взад-вперед, заглядывал к ним, вот концерт кончился, а она уже рассказывает о смерти Антона Рубинштейна на его даче в Петергофе или о времени самого Шопена; для ее учеников этюд переставал быть способом технической тренировки, а приобретал равные права с другими музыкальными формами. «А этюды Скрябина, этюды Дебюсси!» Она произносила это так, словно обещала ученику сахарного петушка, а я мучительно вспоминал: «Я-то слышал эти этюды?» Они все приходили к нам домой, ее ученики из школы, особенно перед отчетными концертами, денег она с них не брала, зато дом всегда был полон цветов. Помню, я спросил одного из них (мама пошла на кухню принести ему что-нибудь сладкого, это она делала постоянно), что он будет играть сначала. «Этюды Черни, — сказал он, — ученика Бетховена». Мне кажется, она придавала особое значение магии, заключенной в именах и в истории, дальше я не вникал. Знаете ведь, сын никогда не относится к работе родителей достаточно серьезно. Я слышал еще — она разучивает с учеником Бетховена, самые легкие его вещи, говорит об указаниях Бетховена в нотах, которые надо соблюдать повсюду… Что значит «повсюду»? Всюду, где его играют? Только ли это имела она в виду? Я слушал ее урывками и всегда случайно… Часто я заставал их с отцом — стоят у окна, обнявшись, смотрят на улицу — там предвечерняя сутолока… И маленьким я видел их у окна, и недавно. Напротив нашего дома — ювелирная мастерская, витрина. Женщины всегда останавливались там, торчали по полчаса. Я уже не уверен, действительно ли она сказала: «Что ж, законное удовольствие… но кто бы открыл им…» Отец, в отличие от меня, никогда не входил в комнату, если она занималась с учеником. Она звала его перед самым концертом — чтоб он послушал каждого, быть может, это придавало им уверенности. Дети любили его, он всегда бывал тщательно одет — домашняя куртка, рубашка, галстук, никаких шлепанцев, — угощал их конфетами и оставлял коробку поблизости, чтобы, кончив играть, они взяли еще, гладил их по голове и садился на тахту, очень сосредоточенный за стеклами очков, очень серьезный, словно ему предстояло слушать Рихтера; дети волновались, щеки у них горели, и обычно они превосходили самих себя. Он хвалил их, все так же серьезно, они улыбались счастливыми улыбками, а мама, вдвое счастливее их, повторяла: «Видишь, видишь, как он продвинулся?» Никогда не прощу себе, что не проследил за тем, как дети, которые, быть может, и не понимали ее, шли за ней с интуитивной готовностью; а может, в нашем доме они чувствовали себя как в сказке, хотя какая там сказка — Скрябин, Дебюсси, слишком уж… Не знаю. В школе она преподавала увлеченно, но более последовательно, не так, как дома, так что вы из-за дверей слышали не все. А дома, рядом с отцом… Он обсуждал с ней весь репертуар ее учеников тихим голосом, она — более экспансивно, но оба очень серьезно. Вечером в комнате, где стоял рояль, они проигрывали отдельные пассажи, уточняли пальцы и динамику, потом снова говорили о музыке, слушали пластинки или радио, иногда она играла ему, а он изредка вставлял реплики; я привык ко всему этому и не обращал на них особого внимания; вечерами обычно уходил из дому. А ночью я спал в комнате с роялем, они — в спальне, там до сих пор стоит моя детская кроватка. Когда они возвращались с концерта, разговаривали до полуночи. Проходя мимо двери в спальню, я слышал: «Ты заметил, как он обозначает границы фраз? Его игра дышит…», «Обратила внимание — какая филировка звука…», «И подумать только, что Булез хотел отменить ритуал концерта… Пока творится музыка — да, но в конце должно наступить торжество, зачем отнимать его у нас…», «В сонате его как будто слишком увлекло рубато…», «В первых аккордах прозвучало что-то средневековое, даже алхимическое…» Новая музыка их не волновала, иногда я поддразнивал их из-за этого. Не всерьез, конечно, я и сам почти ее не слушал. Я не особенно музыкален, в детстве начал было учиться и почти сразу бросил, бабушки и дедушки, которые всегда баловали меня, и тут меня поддержали, хотя сами были огорчены. Мама говорила тогда: «Я так мечтала учить его, но ничего, все равно он с нами…» Я действительно запомнил многое просто так, случайно услышав, — концерты, сонаты, а в остальном все было как в других семьях — возвращаюсь домой поздно ночью, они не спят, начинают тихонько шептаться; если я захожу к ним, зажигают ночник, смотрят на меня и улыбаются; совершенно так же, как другие родители: купят мне что-нибудь из одежды — и счастливы, сдам экзамен — счастливы, разница только в том, что они никогда не читали мне нотаций. Отец говорил: «Воспитывает сам воздух дома». Они как будто постоянно стремились друг к другу; он пойдет в спальню, она, задумавшись, встает из-за рояля и, не зная, что он там, рассеянно идет к нему — и смеется: «Ты здесь, а я ж на кухню шла»; когда его положили в больницу, она повторяла: «Все думаю, что, если он будет лежать здесь, рядом со мной, и я буду ему играть, он не сможет не поправиться»; он умер, и она оделась во все черное, и дома не открывала больше крышки рояля. Дней десять назад мне вдруг стало страшно, какое-то ощущение, которое я только сейчас истолковываю… словно музыка навсегда покинула наши комнаты… Я сразу вспомнил, как опускали его гроб, и… откуда возникло это сомнение, что это был не гроб, а что-то другое… что… я не могу определить; а потом я забыл…»

* * *

Когда мы пришли в больницу во второй раз, все показалось мне немного другим. Я постарался за несколько минут очистить свои впечатления от многолетних больничных наслоений, взглянуть на обстановку глазами сына. Была ли в этом необходимость? Не поддавался ли я снова пристрастности? Еще один момент, к которому мне надо будет вернуться в следующие дни. Первое мое впечатление — размеры здания не соответствовали величине городка, больница была слишком большая. Я предположил, что в нее поступает много больных из окрестных сел. Мы уже зашли за ограду, построенную только наполовину; как в первый, так и во второй раз мы не увидели во дворе ни одного человека, и не знаю уж почему, но незаконченность ограды показалась мне от этого фантастически закономерной. Сослуживец сказал сыну:

— Случай с вашей матерью — не единственный. На автостанции и другим пассажирам становилось плохо, да и на улицах города, и катастрофы бывали — главным образом с софийскими машинами. Я даже говорил жене: «Может, здесь в воздухе что-то носится?»

Больница была выкрашена белой краской с заметным мертвенным оттенком. Чьих это рук дело?

Лишь когда мы поднялись на лифте на верхний этаж и вышли на площадку перед отделением, мы увидели вокруг людей. Приближался час воскресного приема посетителей, но некоторые пришли раньше. Три больные разговаривали со своими близкими и, вероятно, ждали момента, когда смогут повести их в свои палаты. Дверь была заперта изнутри, и мы позвонили. Сестра не появлялась. Мы снова позвонили, я обернулся, оглядывая площадку. По странному совпадению все три больные разговаривали с военными. Та, что стояла дальше всех, у окна, держала за руку офицера, но наше присутствие мешало ей, и она почти каждую секунду меняла позу. В нескольких метрах от них девушка гладила по голове долговязого стриженого солдата — тот одеревенел под предполагаемым взглядом офицера у себя за спиной. Ближе всего к нам стояли двое посетителей — старшина и юноша, на вид ровесник сына, а с ними больная — пожилая женщина. Ни ее, ни двух других больных я раньше, в группе, не видел. Характерный звук ее голоса мгновенно скользнул в мое сознание, и там профессиональный механизм зарегистрировал его как важный симптом; это был звук холодного мелкого дождя в безветрие — тихий, монотонный, без всплесков и порывов. «Гнусная погода, — говорят люди, — не поймешь, отчего так тягостно на душе». Голос, невозмутимость которого внушает: «Все в порядке, все в порядке, неприятность? — ничего, пустяк; другая неприятность? — то же самое», а в сущности, ведет тебя куда-то туда, где наши отношения уже ничего не значат… «Так завтра экзамен», — сказал голос. «Да, мама, самый трудный». — «Сдашь. А вообще как живешь?» — «Да как… нормально». — «Ну хорошо… А ты?» — «И я… нормально». — «Ну хорошо».

Дверь открылась. Пока мы входили, хромая сестра обратилась к пожилой больной:

— Что, гости?

Неизменно ровный голос ответил:

— Гости.

Голос отсылал все слова куда-то вдаль. Я подумал о том, понимают ли близкие этой женщины, что она уже не существует, существует только ее голос, который приходит издалека, из каких-то холодных просторов. Больная эта доказывала крайне относительное значение того, как человеческие тела расположены по отношению друг к другу, как они движутся. Я обернулся еще раз и увидел, что она протягивает руку своим гостям, не намереваясь, очевидно, дожидаться посетительского часа и вести их в свою палату. Я был свидетелем одного из самых неприятных отклонений психики (хотя многие считают этот случай легким) — заболевания, которое имеет неясное символическое значение и словно бы отражает что-то находящееся за пределами болезни.

Пока мы шли за сестрой по длинному коридору, я окончательно понял, что действительно пристрастен во всей этой истории. Монотонный голос я воспринял так обостренно именно потому, что мне было неприятно, что здесь и сейчас находится такая больная. Какое отношение ее присутствие имеет к матери, я, разумеется, не мог сразу определить. Мы дошли до двери шестой палаты, и сестра неловко, как все хромые, обернулась. Мне почудилось, что во взмахе ее рук, в движении тела мелькнуло что-то дьявольское. Положив руку на ручку двери, она громко, с улыбкой сказала мне, не обращая внимания на страшно побледневшего сына:

— Эта больная, вот что вы сейчас видели, у меня самая спокойная. Не жалуется постоянно, как другие. А, вот она…

Она улыбнулась и больной — та, попрощавшись со своими посетителями, уже шла к палате. Сестра оперлась на более короткую ногу, ее улыбка, отражая наклон тела, тоже искривилась. Больная сделала неопределенное движение головой. И все же в ее взгляде блеснула и погасла искра какой-то привязанности. Долю секунды я находился на прямой, соединявшей двух женщин; через меня прошло что-то…

Тряхнув головой, я вошел в шестую палату. Тревожные признаки говорили о том, что мое равновесие — под угрозой… Мне стало ясно, что жить матери осталось минут десять. Конец наступал скорее, чем я предполагал. Хрипы раздавались через большие интервалы. Пальцы начали синеть. На венах обеих рук темнели кровоподтеки: сестра исколола их, до последнего момента выполняя все предписания дежурного врача относительно вливаний и систем. Сын кинулся к кровати, сел, взял мать за руку. В таком положении ему предстояло оставаться, пока у нее не остановится дыхание. Сестра шепнула: «Уже скоро…», посмотрела на свои часы, угоднически улыбнулась мне и вышла — ей надо было впустить посетителей. Я оглянулся — никого из сиделок не было, а две из лежащих в палате женщин наблюдали за нами с интересом. Другие спали — или делали вид, что спят.

— Бабушка, — обратился сослуживец к одной из больных, — ты бы лучше не смотрела… Спи.

— Не хочу я спать, — отозвалась та. — И прийти ко мне должны…

— Тогда хоть не смотри — напугаешься. Ты ведь понимаешь, что происходит?

— А чего мне пугаться?

— Как… — Сослуживец смешался. — Тебе не приходит в голову, что и ты могла бы…

— Я поправляюсь, врачи сказали, скоро ходить начну…

Сослуживец бросил на меня отчаянный взгляд и пожал плечами. Другая больная тоже подала голос:

— Вы б поели пока, время обеденное. Спросите сестру, наша еда осталась…

— Что ты, бабка, такое говоришь! — Сослуживец воздел руки горе, потом показал на мать.

Забыл ли он, что мы идем с обеда в его доме?

Быть может увлеченная своими словами, больная повернулась на бок, вынула из тумбочки банку с вареньем, вытащила ложку, зачерпнула и причмокнула…

Даже сослуживец растерялся, сделал какое-то движение — словно бы хотел шагнуть вперед, — но встретил преграду, словно бы уперся в стену. Показал мне на сына:

— Оставим его одного…

Я повернулся, но в этот момент в палату ворвалась часть группы. Ее шумное дыхание заглушило тихие уже хрипы матери. Два-три голоса спросили:

— Ну как? Ну как?

Может быть, на больных влияет наше, врачебное, отношение к жизни и смерти и они черствеют? А может, в однообразном течении дней чужая смерть превращается в занимательное событие?

Но почему я так уж рассвирепел — как профан, как ограниченный человек? Почему я заорал:

— Вон! Выйти немедленно!

Они испугались и, толкаясь в дверях, выбрались в коридор. Но и теперь сыну не суждено было остаться одному с матерью. Появились посетители — с сумками и улыбками.

Я подтолкнул сослуживца:

— Надо их выставить!

Мы пошли от человека к человеку.

* * *

— Выйдите на пять минут, чтобы здесь не шуметь, женщина умирает!

— Я с бабкой тихо…

— Это необходимо.

— Да ладно…

— Выйдите на пять минут, женщина умирает, и ваш ребенок будет смотреть…

— Ребенок у нас закаленный!

— Смотрите, какие у него глаза!

— Да ладно…

— Подождите в коридоре, всего несколько минут, женщина умирает!

— Я не буду смотреть; пока переложу пакеты из сумки в тумбочку, как раз…

— Поймите, рядом с ней ее сын, оставим его ненадолго!

— Да ладно…

— Вы же видите, какое положение, подождите немного!

— Что значит «вижу», я тоже к матери пришел! В другое время не пускают!

— Я врач, я приказываю вам выйти!

— У тебя на лбу не написано, кто ты! Может, врешь!

— Я вызову дежурных, но тогда разговор будет гораздо неприятнее!

— Да ладно…

* * *

Я до конца выполнил свой долг. Сын три минуты пробыл с матерью наедине. Он видел и слышал, как она вздохнула в последний раз. Мы с сослуживцем стояли у дверей. Перед нами — посетители, за ними — группа. Никто не произнес ни слова, смотрели мы друг на друга враждебно. Сын вышел и сказал:

— Кончено.

Мы повели его в дежурку. Сестра покрыла тело простыней и пошла искать дежурного врача. Надо было констатировать смерть.

* * *

Когда на следующий вечер сын позвонил мне по телефону, чтобы пригласить на похороны, он описал мне, каким расплывчатым был в его восприятии образ мира в первые часы после конца. Он сказал: «Там были вы, мамин сослуживец, дежурный врач и сестра. Врач писала. Сестра что-то говорила вам. Сослуживец тоже. Я засмотрелся на сестру; еще секунда, и я сказал бы ей: «Мама!» В следующее мгновение, сам не знаю почему, меня охватило глубокое отвращение».

Это заинтересовало меня, и я спросил, только ли в этот момент он испытал отвращение. «Нет, — ответил он, — мы ведь пошли потом в горсовет за свидетельством о смерти. Долго звонили, никто не открывал; тогда я снова его испытал! А я знал, что воскресенье, что на месте только привратник и он, вероятно, спит… Я не могу определить точные причины…»

Я напомнил ему, что на полу, под столом, у привратника (когда он наконец открыл дверь и ввел нас в свою комнатку) лежала на газете надкусанная отбивная, надкусанный кусок торта и почти выпитая бутылка вина — его ноги касались всего этого. «Верно, — подтвердил сын, — ноги привратника, в синих носках… Старый человек…» — «Я имею в виду отвращение…» «Нет-нет, — возразил он, — ничего такого… Потом — да, уже когда он позвонил по нескольким телефонам и эта служащая пришла из дому, чтобы написать в канцелярии свидетельство о смерти…» Я спросил его — и тогда тоже? «И тогда… Но раньше, с сестрой, это было сильнее всего». — «Служащая была очень вежлива». Он попросил меня повторить — не расслышал, что я сказал. «Служащая… была вежлива». «Ничего удивительного, — сказал он задумчиво. — Ничего удивительного…» Мне показалось, что он снова меня не слышит.

Мы замолчали. Я слышал его учащенное дыхание.

Я подсчитал: отвращение появлялось три раза — в связи с человеком, в связи с непоявлением человека и снова в связи с человеком. Я спросил: «Когда мы ждали привратника, вы представляли себе его лицо?»

Дыхание его вдруг сделалось резким. Он обвинил меня, что я подвергаю его клиническому исследованию; отвращение он и связывает, и не связывает с конкретными людьми, точнее даже сказать, что не связывает, может быть, хромота, потом — канцелярия и атмосфера, вся атмосфера… ночью я ему снился — как я сталкиваю танцоров, которые едва-едва подрагивают на канате над рекой — точно мигающие веки (он именно так и выразился), танцоры падают один за другим, бултых-бултых-бултых, и никто из воды не показывается; он ничего не боится — за него больше некому беспокоиться, он набирал мой номер, готовый к бою, если я положу трубку, значит, я трус; он мне не поддастся, не в моих силах ни загипнотизировать его, ни искусственно отвлечь, а если я попытаюсь внушить ему что-то самим звуком своего голоса, он готов кощунственно смеяться…

* * *

То, что этот отрывок телефонного разговора вклинился в последовательно текущий поток событий, связанных со смертью матери, отражает, в сущности, часть моего метода лечения. Я говорил уже — не убежден, что я верно направляю своих пациентов. Но я хочу, чтобы они почувствовали свободу хотя бы в моей манере действовать.

Я никогда не провожу решающей встречи с пациентом, не подготовив его сознание предварительно — за день, за два — коротким разговором, частью будущего настоящего разговора. Так я поступил и сейчас.

* * *

С сослуживцем мы попрощались наскоро. Сын поблагодарил его, на следующий день он должен был приехать снова, чтобы перевезти тело в Софию. Сослуживец взялся обеспечить гроб и пикап. В тот момент, когда я садился в машину, он крикнул:

— Когда-нибудь, когда буду в Софии, позвоню вам в клинику!

* * *

Всю дорогу мы молчали. Незадолго до Софии он сказал:

— Знаете, пять дней назад она потеряла в булочной сумочку. Ее реакция показалась мне странной — чрезмерная паника, нервность, вообще — неадекватные переживания; пропали ее документы и около двадцати левов, но что уж тут такого, раньше бы она… нет ли тут какой-нибудь связи…

Я объяснил, что, вероятно, давление у нее уже было повышенное. И добавил:

— Предположим — если перевести разговор в более туманные сферы, — что предчувствие смерти выразилось у нее в нетипичном интересе к материальному, которого она всю жизнь не замечала, но вот перед перспективой потерять его навсегда…

Он был поражен. Тогда я думал, что больше мне не придется с ним разговаривать.

* * *

Я открыл дверь своей квартиры. Она показалась мне пустой. Чтобы избежать этого ощущения, я обычно возвращался домой, загрузив свой мыслительный аппарат, заняв его решением какой-либо проблемы.

На этот раз я поднимался по лестнице расслабленно, мысли текли лениво. И вот…

Я зажег свет в обеих комнатах и кухне. Сел на диван и инстинктивно уставился на свое отражение в стекле буфета.

Ошибка, допущенная мной, была опасна. Ощущение пустого дома — это разнеживающая жалость к самому себе. Я поддался обычной и часто встречающейся реакции. Хоть я и был не в форме, следовало тут же исправить упущение.

Я постарался отстранить от себя прошедший день. Думал о пустоте как о состоянии выхолощенности в пространстве, об излучении такого пространства. Картина нарушалась дважды — сын пытался сказать «мама» медицинской сестре, второй раз — более неясно. В конце концов я добился недвижущегося образа пустоты, ограничил ее с двух сторон, с третьей она сливалась со мной, а с противоположной уходила в бесконечность (указание на ее происхождение и характер). Я населил ее тремя человеческими фигурами, затем устранил одну, устранил вторую, устранил и третью. Спросил себя, подействовало ли на меня тягостно устранение фигур. Признался себе в том, что при исчезновении последней что-то во мне еле заметно дрогнуло. Я вернул ее, и тут же стало ясно, сколь она беспомощна. Вернул еще одну — две выглядели уже увереннее, каждая находила в другой иллюзорную поддержку против пространства. Если б я населил картину сотней фигур, она приобрела бы жизнерадостный вид — до такой степени, что можно было бы забыть о пространстве, если б оно не уходило так пугающе в бесконечность. Закрой я картину и с этой стороны, людям не угрожала бы, по видимости, никакая опасность. Если же я убрал бы ограничительные стены, то превратил бы их в жалкую группу; поддержка, которую они находят друг в друге, потеряла бы цену; прикованные лучами пространства, они перестали бы узнавать, а с определенного момента и видеть друг друга, потому что все было бы лишено смысла.

Стены моего дома — иллюзия. Если я допущу в них другое существо, я признаюсь, что испытываю страх. Правда, постоянная деятельность по ограждению себя людьми и стенами доказывает, что этот страх подталкивает к жизни. Сын быстро женится и произведет детей, чтобы заполнить пустоту вокруг себя. Только тот, кто слишком горд, не признает своего страха. Только тайный отшельник. Непризнание страха ведет в конце концов к отсутствию страха. К превращению человека в часть самого естественного, в часть пространства.

* * *

Зазвонил телефон. Я взял трубку.

— Алло…

Послышался смех, я ждал уже дурацкого «Угадай, кто звонит». Но я ошибся. Звонил мой одноклассник. Наших родителей связывала когда-то не помню уж на чем основанная дружба, поддерживаемая нерегулярными встречами.

— Знаешь, — сказал он, — я вдруг вспомнил о тебе и решил пригласить в гости. Почему бы тебе не приехать прямо сейчас? Я живу в микрорайоне «Молодость», уже несколько лет…

— А что… день рождения или…

— Да абсолютно ничего… Просто вдруг соскучился, и потом — я люблю нежданные радости. Открыл телефонный справочник, и опля! — твоя фамилия, «врач», это-то я знаю, в одном городе живем.

— Но…

— Знаешь, ты подумай, может, ты занят, я позвоню тебе через пять минут. И не стесняйся сказать «нет»; только если ты действительно свободен и если тебе приятно…

— Хорошо.

Этот короткий разговор чем-то поразил меня. Оказывается, в своем одиночестве я не предусмотрел возможности услышать такой голос, произносящий такие слова, в своем одиночестве я непрерывно готовился к встрече или с тягостным, или с тривиальным.

Я чувствовал, до какой степени я был не на высоте. «А что… день рождения или…» — как мог я произнести такую банальную фразу! И сразу же после нее услышать: «… люблю нежданные радости». Позже — мое нерешительное «но». Воспитанность, с которой он предоставил мне пять минут. Хотя, быть может, дело не в воспитанности; видимо, он считал, что, если собеседник в подобном случае повесит трубку, это будет в порядке вещей. Он не мог не знать, что девятьсот девяносто девять таких приглашений из тысячи отвергаются. Таких? Нет, даже гораздо более приемлемых. Но он был так весел и естествен, словно делал самое нормальное предложение.

Самое нормальное… Если б я отказался, то выставил бы себя в глупом свете, точнее — приравнял себя ко всем. (Если б он оказался прирожденным артистом и целью его было — по непонятной мне пока причине — уязвить меня, я наверняка сумел бы его проучить.) Я чувствовал, что мне необходимо скорректировать свою неуверенность, чтобы от разговора не осталось неприятного осадка.

Когда телефон снова зазвонил, я взял трубку и сказал:

— Еду.

Он назвал мне адрес. Сказал, что родители его живы и здоровы и будут очень рады меня видеть.

* * *

Давно уже я не переживал такой смены настроений.

Я поднимался по лестнице, все более уверенный в том, что приходить не следовало. Наиболее вероятно, что не сбудется ни одно из двух моих первоначальных предположений, а что я застану его в сильном подпитии; через полчаса я услышу, как его знакомый всегда таким образом созывает гостей и т. п. Разумеется, и одинаковые корпуса микрорайона своим видом сводили все к самым заурядным вариантам.

Когда я шел между ними, надвигался вечер; людей не было, кое-где в окнах зажигался свет, словно кротко оповещая о чем-то безнадежном.

Только я дотронулся до звонка, дверь открылась. Мой одноклассник, за ним — родители. В ту же минуту свет на лестнице погас, и они трое — улыбающиеся, с оживленными глазами и раскинутыми для объятий руками, заполнившие освещенную переднюю — породили во мне иллюзию, будто они на острове.

— Говорил я вам, он настоящий человек! — восклицал одноклассник. — Весь класс приглашал, он один пришел!

Он обнял меня, они тоже. Мать вытирала глаза.

— Боже, боже, ты ведь бывал с родителями на нашей старой квартире, помнишь? Козырек фуражки у тебя был сломан, и вы с нашим все о книгах говорили…

Я вдруг понял, что ни о каких попытках уязвить меня или о нелепых шутках не может быть и речи.

Меня ввели в гостиную. Стол был уже накрыт — водка, салат, бутерброды, швепс. Мне пришлось сразу объяснить, что я не пью: мой одноклассник уже начал наполнять рюмки.

— Я вас и об этом предупредил! — Он посмотрел на них торжествующе.

(Чтобы не смешивать родителей моего одноклассника с матерью и отцом, о которых я рассказывал до сих пор, буду называть их П.-старший и П.-старшая.)

Я спросил, о чем он их предупредил.

— Что ты, наверное, не пьешь, потому что это отнимало бы у тебя силу…

— Силу?

— Ту силу, с помощью которой ты лечишь… Я не прав?

Я ответил, что он прав до известной степени.

Он очень обрадовался, да и они просияли — может быть, гордились тем, что он угадал. Наполнили мою тарелку, налили мне швепса. Он, как выяснилось, тоже не пил, по состоянию здоровья. Родители немножко себе позволяли. Что происходило со стариками П.? Начало старческого склероза? Вероятно. Но моему однокласснику с ними как будто неплохо.

Пока мы чокались — два бокала со швепсом, две рюмки водки, — я думал о том, что́ связывало этих людей с моей второй семьей, с профессором-психиатром. Не использовал ли он их как объект наблюдений, а они этого не сознавали?

Мой одноклассник снова проявил самую естественную тактичность. Он сказал, что знает, кто я такой на данном этапе (не может даже сказать, откуда знает, это носится в воздухе), но предполагает, что его собственный жизненный путь мне не известен. Это как будто его не обижало. «И узнавать-то было нечего», — весело заметил он, но все-таки, решил рассказать мне о себе, чтоб я не терялся в пустых догадках, чтоб все было ясно и мы могли затем спокойно говорить обо всем, что придет в голову. Признаюсь, его тон развлекал меня, особенно мне понравились слова «и узнавать-то было нечего», сквозившее в них шутливо-небрежное отношение к себе. В сорок лет, возрасте разочарований, озлобления и последних надежд, почти никто из непреуспевших не стал бы определять свою жизнь таким образом.

Оказалось, что понравившееся мне выражение отвечает действительности в самом буквальном смысле.

В двадцать лет он вернулся из армии. Десять лет учился в техническом вузе, однако так и не смог окончить. Его исключили, когда он еще пытался пробить непробиваемую стену — экзамены за четвертый курс. Технические науки ничуть его не привлекали, а лень усугубляла дело. Все десять лет он как будто и старался заниматься, особенно во время сессий, но легко засыпал над учебниками, зачитывался другими книгами, очень любил гулять. «Ты не подумай, что он какой испорченный, — прервала его П.-старшая. — Нет. Домой почти всегда приходил рано». Так случилось, что следующие десять лет и до сего дня он проболел. «Намучились мы с ним», — сказала П. Сначала он сломал ногу, кость неудачно вправили, пришлось снова ломать и пр. Семь-восемь месяцев… Стал было искать работу, но схватил острый суставной ревматизм, и сердце с тех пор пошаливает; и смещение позвонков у него было — сто дней в постели, а потом — ванны, физиотерапия; запустил зуб — нагноение, операция на челюсти и т. д., последнее — гепатит, да еще и с рецидивом, так что он уже целый год сидит на диете и вынужден избегать физических нагрузок.

— Сидеть на диете — легче легкого, — заключил он. — Еще и возвышенные мысли появляются.

Родители чистосердечно рассмеялись.

— У нас большие пенсии, — заверил меня П.-старший. — Нам совсем нетрудно его содержать.

— Марсель Пруст тоже очень долго лентяйничал, — пошутил мой одноклассник. — Наперед не угадаешь…

Я внимательно посмотрел на него. Имя «Марсель Пруст» почти ничего мне не говорило. Я знал, что это крупный французский писатель, и все. По каким-то причинам, которые я себе еще не уяснил, дома я занимался главным образом философией и отчасти музыкой. Не отказывался и от поэзии. Я предпочитал быстрое прикосновение к идее, краткую музыкальную форму, короткое стихотворение. Прозы я почти не читал; быть может, потому, что ее пространность и та постепенность, с которыми она раскрывала свои идеи, ритмически не отвечали моей работе с пациентами. При отдельно взятом контакте — да, но — подумал я сейчас — не может ли проза иногда быть ритмически синхронной со всем курсом лечения?

Так или иначе, я связывал эти занятия скорее со своей работой в клинике, чем со своими личными проблемами.

П.-старшая угощала меня:

— Возьми бутербродик. О чем ты задумался?

Поблагодарив, я взял бутерброд. В сущности, свободное отношение моего одноклассника к собственной жизни базировалось на некой уверенности, а она — на излучаемой его постоянными улыбками живой одухотворенности. Заговори мы сейчас о чем бы то ни было, кроме как о душевнобольных и самовнушении, он будет знать больше меня; я вдруг понял, что это и есть главная причина спокойствия и гордости стариков П. Этот факт ничуть не был мне неприятен. Моя уверенность в себе базировалась на попытках извлечь из самого себя помимо всего прочего и заложенные в мое существо познания, которые остальные получали из внешних источников. Я медленно совершенствовал эту свою способность.

Мой одноклассник не пустился в унизительные объяснения: «Я понимаю, в каком я постыдном положении, но подумай, какое несчастное стечение обстоятельств» — и т. д. Сообщив мне, кто он, он предался беседе, чтобы спокойно смаковать радость встречи со мной. Я не напрягался, потому что чувствовал, что здесь у меня ни на минуту не возникнет необходимости давать отпор. Я даже порылся в памяти, пытаясь извлечь из нее хоть еще один случай такого полного расслабления в присутствии других людей за последние два года. И не сумел — такого эпизода не нашлось. Он начал длинный рассказ о случайных встречах с одноклассниками — на улице, в трамвае, — о своих тщетных попытках зазвать их в гости. Его рассказ не интересовал меня, он лишь показывал неминуемо-инфантильную сторону его беззаботного характера, но я слушал его, как слушают мелодичную песню, и терпеливо ждал, когда он закончит. Это ничего мне не стоило. Он идеализировал отношения, существовавшие когда-то в классе, потому что класс был последней общностью, в которой он участвовал; жизнь его сложилась так, что далекая уже школа превратилась для него в образец объединяющей формации. Изменения в реакциях и сознании наших бывших однокашников (кто — с высшим образованием, кто — обыкновенный техник) его озадачили.

— Я всем рассказывал, как и тебе, что со мной случилось. И все тут же остывали, становились рассеянными, начинали спешить. Что ж, я и в гимназии плохо учился, ты, наверное, помнишь, по разным там физикам и химиям еле тянул. Но тогда они играли со мной в футбол, мы собирались, танцевали, вернее — пытались… А теперь… почему же так? По какой-нибудь табели о рангах я ничто, верно, но как это может быть, чтоб они совершенно потеряли ко мне интерес? Ведь во мне живут их собственные образы, их детство! Все как будто разучились держаться по-прежнему. Ну и пусть, те образы все равно во мне.

— Они люди занятые, — вмешался П.-старший. — Работа, дети… Когда им по гостям ходить… А ты один.

— А может, они подумали, что ты будешь их о чем-то просить, — добавила П.

— Просить? — удивился мой одноклассник.

— Ну да… Люди используют связи для того, для другого…

— Мне-то какие связи могут понадобиться?

П. всплеснула руками:

— Видишь, как он разговаривает? А был мальчик как мальчик, ты помнишь…

И она взглянула на него с восхищением, как много раз до и после этого. Тогда П.-старший захотел, чтоб я услышал о его черном голубе, но не из его собственных уст. Мой одноклассник высказал предположение, что психиатру эта история покажется сентиментальной, но отец убеждал нас, что с годами становится похож на ребенка, а ведь это принято — рассказывать всем подряд про детские проказы.

Я узнал, что черный голубь влетает в окно и берет корм из его рук. Взгляд П.-старшего засветился от удовольствия — я услышал! Он разговорился вовсю: раньше животные его боялись, потому что (так по крайней мере утверждает его сын) у труса бывают глаза убийцы; но еще раньше — в детстве — он носил на шее большую огненно-красную косынку; однажды он вспомнил о ней, описал ее одному человеку…

П.-старший окинул взглядом свою семью.

— В руках того человека, — сказал он торжественно, — был хлеб наш насущный.

Тогда над ним посмеялись; там были и другие, подхалимы; как только тот человек открывал рот, они, как злые обезьяны, кривлялись в такт его словам; плясали вокруг новой жертвы и называли его «ковбой в косынке»…

Он выпрямился, во второй раз окинул взглядом свое семейство. Два дня назад он встретил того человека и не поздоровался… Мой одноклассник восторженно объявил, что водка ударила отцу в голову, и связал это с еще одним маленьким событием, происшедшим накануне, — П.-старший поднялся на крышу, чтобы установить телевизионную антенну; родители прервали его, чтобы в один голос сообщить, что их сын никогда не смотрел телевизора; П.-старшего быстро развозило — он признался, что не только носил когда-то красную косынку, но еще и лазал по деревьям; жена напомнила ему, что он поднимался на крышу, он пригрозил, что и на самолете полетит, а жена вздохнула: всю жизнь приходилось считать копейки — какой уж там самолет; П.-старший вскочил, чтобы снова расцеловать меня, вспомнил о моем отце — великий был человек, приходил в их дом неизвестно почему; потом он опять сел на стул — важно, что приходил, а почему — неважно.

Мой одноклассник наклонился к отцу:

— Папа…

— Что тебе?

— Ты сказал «неважно».

— Ну и что?

— Впервые в жизни.

— И что?

— Я сколько лет жду.

П.-старший снова заговорил торжественно:

— Он что, сумасшедший? Ты в этом понимаешь, скажи. Иногда я думаю про себя: «Господи, хоть бы был сумасшедший!» Только сумасшедшие — великие люди, правда? И отец твой был сумасшедший, и ты сумасшедший! И я хочу! Столько лет — и ни разу никто не увидел меня, никто не ахнул!

Жена погладила его руку.

— Ты нас уже удивил. Мальчик пришел к нам в гости, а ты…

Он утих. И прежде чем задремать, пробормотал:

— Сынок, войди в реку, ты не привязан…

— Я помню время, когда его называли «ковбой в косынке», — сказал мой одноклассник. — Я был маленький. Коллеги над ним издевались чудовищно долго из-за двух-трех случайно оброненных слов. Я слышал, как он говорит маме, что эти слова превратились для него в проклятие. Он и его коллеги не то, что мы сейчас, — они плохо понимали друг друга. Иногда он спрашивал себя: «Что происходит?»

— Когда-то, — прервала его П., погруженная в свои мысли, — еще раньше, в самом начале, у нас не было ни стиральной машины, ни холодильника. Но он был молод. Бывало, мы пели. Я не хотела, чтобы что-то гудело у него над головой. Теперь, когда снова… почему все отошли от нас… мой племянник…

Она успела выпить несколько глотков, и водка начинала действовать.

— Племянник ее не замечает, — объяснил мой одноклассник. — Кивает машинально. А когда мы были детьми, целыми днями играли с ним у нас дома. Он химик, по шестнадцать часов проводит в лаборатории, ставит опыты, получает научные степени. Обо мне он забыл. Я говорю маме — не сердись на него, в этой лаборатории колбы, наверное, фыркают — как лошади; вообще стараюсь ее развлечь, болтаю глупости: «Какой пейзаж ты предпочитаешь, мама, террасовидный или волнообразный» — таким голосом, каким это произнес бы племянник, но мама упрямая, слушает и вдруг скажет: «Какой он был славный малыш; мы с твоей теткой гуляем где-нибудь на отдыхе, он остановится перед каким-нибудь шалашом, смотрит, смотрит, а потом шепотом: сейчас выйдет человек с мечом»… С тех пор как он стал химиком, он приходил к нам один-единственный раз, папа спросил его тогда, бывает ли он на воздухе, ездит ли за город; да, бывает, это полезно для здоровья; я мечтаю, сказал папа, побродить недели две по Пирину, говорят, это очень красивые горы, — бедняга, так он туда и не попал; да, отозвался племянник, такая экскурсия — дело соблазнительное, полная прочистка легких, но Пирин недостаточно окультурен, нельзя позволить себе тратить время на бессмысленные прогулки, разве что использовать трудный рельеф для специальных тренировок… Папа просто пришел в отчаяние. Потом он долго не говорил о таких вещах — косынка, Пирин. Купил много всяких приспособлений для кухни, постепенно их выплатил. При этом иногда смотрел на меня так, словно я был соломинкой, понимаешь? Надеюсь, ты не истолкуешь это превратно, но я радовался каждой своей новой болезни. Да, тот единственный приход маминого племянника и моего двоюродного братца все же не забывается. Мне еще трудно объяснить — почему… Он рассказывал, например, как он установил важный факт — после трехлетних опытов; никто из нас не понял, какой факт. Я был уже болен, много читал, а когда сидишь взаперти с книгами, в какой-то момент приходишь к выводу, что это и есть правильный образ жизни, и начинаешь предполагать, что, пока ты сидел дома, и другие стали жить приблизительно так же. Я заговорил о самом известном, оставив на конец спорное, самое интересное, но он не слышал и об известном, я удивился, даже устыдился… Почувствовал, как ему с нами трудно и неприятно. Потом отец еще усерднее стал покупать всякие кухонные приборы — и нужные, и ненужные, — мама спрашивала, что он надумал, он ответил ей раз, что все вокруг нас представляет собой большое предприятие и мы должны заботиться о том, чтобы оно действовало; лишь позже он постепенно к ним охладел, почти все перестало работать, а отец хитро улыбается и подталкивает меня: «Помнишь, когда пришел наш племянник…»

П. тоже задремала. Время от времени она, вздрогнув, просыпалась, улыбалась нам и снова погружалась в дремоту.

— Их речи тебя не удивляют, — констатировал мой одноклассник. — Нет, поистине сегодняшний день — большой день для этого дома.

Давно уже я не допускал даже нотки близости в разговоре с кем бы то ни было. Относительно словоохотлив я бывал лишь с пациентами. С некоторыми из них, только с некоторыми, возникало и нечто вроде атмосферы задушевности, но я оставался актером с абсолютно холодным сознанием, а одновременно с этим и господином с хлыстом, и человеком, который добровольно взялся, ползая на коленях, собирать обломки сломанных детских игрушек. Даже когда пациент смотрел на меня с доверием, инстинкт не позволял ему полностью расслабиться, поскольку во мне скрывалась предполагаемая опасность. И доверие, и работа инстинкта помогали лечению, но я рассказываю вам все это, чтобы вы поняли, почему задушевность общения с пациентами — это только видимость; и по-другому быть не может, если один занимается дрессировкой другого, пусть с самой благородной целью.

Мой одноклассник сделал паузу — увидел, что я задумался. Когда наши взгляды встретились, он подмигнул мне и повторил:

— Сегодняшний день — большой день для этого дома.

Было поразительно, что он мне подмигнул (за весь вечер я произнес лишь несколько слов, как это все чаще бывает со мной вне клиники); но он не ощущал ни малейшей скованности. Видимо, он понимал, что мне у них хорошо, понимал, что в известном смысле мы равноценны. После беззаботных лет, проведенных в институте, который ему не довелось закончить, судьба посылала ему болезнь за болезнью — хорошо рассчитанная игра обстоятельств. Мы оба шли к одной цели. Но он — самым естественным путем, а я — путем сурового самовоспитания. Я добился того, что был неспособен кому-либо завидовать. Наблюдая за ним и думая о том, что мы варианты одного и того же, я задавался вопросом: может, из нас двоих он просто более симпатичен?

Старики П. поникли на своих стульях, головы у них висели, но неудобные позы не лишали их лица спокойствия. Сон их был мирным.

— Спят все лучше, — объяснил мне мой одноклассник. — Раньше они страдали бессонницей.

Он встал, чтобы накинуть им что-нибудь на плечи, и добавил, что постепенно начинает понимать, кем мог бы быть его отец; в последнее время, встретив кого-нибудь из соседей, П.-старший спрашивал каждого, как бы тот поступил, если бы выиграл в спортивной лотерее десять тысяч левов, и ответ всегда был одинаков — машина или дача, в квартале не осталось человека, который бы этого не сказал. Одному из последних П.-старший заявил: «А я, будь я помоложе, дал бы пять тысяч своему начальнику, чтоб он выхлопотал мне орден и журналисты стали бы обо мне писать»; у его собеседника в зобу дыханье сперло. «Да, да, конечно… ты совершенно прав». Сыну он рассказывает, что за многие годы установил — человек не способен работать как следует за письменным столом, если в той же комнате и другие работают за столами, эта форма вообще должна исчезнуть, а вот запах жареного арахиса придает всем энергии, он просто удивляется, как на предприятиях никто об этом не догадывается, и т. д.

— Может быть, я читаю для удовольствия больше, чем ты, — сказал мой одноклассник. — И все-таки ты человек интеллектуального труда, а я нет…

Он рассказал, как устраивает себе маленькие праздники: например, взял у соседа на неделю клетку с канарейкой и попытался издавать такие же звуки; вытащил из глубины гардероба свадебное платье матери — родители предались воспоминаниям, и он провел чудесный вечер; чтобы вовлечь в разговор одного мальчишку из их дома, решил подарить ему «Серебряное озеро» (он хранит свои детские книги), ему давно хочется поболтать о Майн Риде и Карле Мае, как когда-то со мной и другими ребятами из класса, а не с кем.

За всеми этими примерами стояло что-то крайнее, не подлежащее описанию. Никто из нас двоих не мог почувствовать его в полной мере, мы могли его только иллюстрировать, каждый по-своему. Повторяю, я не завидовал его типу иллюстрирования, каким бы привлекательным он ни был. Но мне было трудно определить, ближе ли он подходит к этому крайнему, чем я — с моими поступками и словами, выражающими сознание долга, выражающими то, что можно обозначить — «я должен быть таким-то»…

— Когда их не будет, — сказал мой одноклассник, нежно глядя на спящих, — но я буду знать, какими они были и как изменились, ты думаешь, я вздрогну, если, прогуливаясь по улице, почувствую вдруг на своем плече чью-то руку? Даже если будет темно и безлюдно?

Он снова смеялся.

В начале я признался, что не люблю слово «счастье» во всех его оттенках. Для этого человека, для его улыбки делаю исключение

* * *

Домой я вернулся пешком — шел больше часа. Я думал о холодном излучении приборов, о связи между механизированными системами и организацией человеческих отношений.

Думал и о пустыне.

В отличие от моего одноклассника мой бывший друг (кузен «девушки в длинном белом платье») получил диплом инженера. Его историю вы уже знаете. У него был какой-то подчиненный, наверняка маленького роста, чье служебное положение всецело от него зависело. Направляемая судьбой случайность принесла мне слух о том, что подчиненного этого видели пьяным, чего раньше с ним не случалось. Демонический директор отсутствовал, и мой бывший друг, видимо, почувствовал себя обязанным стукнуть кулаком по столу. Кулак у него маленький, да и движение получилось нескладное, но он тут же заговорил отрывисто и властно, как никогда раньше. Он сказал, что его подчиненный (по моему предположению, отличавшийся малым ростом) позволил себе напиться и выругать члена профкома.

«Я не думал, — сказал, вероятно, мой бывший друг, — что он на такое способен… Я взял его на работу…»

Он выпрямился. Сознание его превратилось в голую поляну, по которой он стремительно двигался между двумя опьяняющими возможностями:

«Оставить его на работе…»

«Уволить!»

«Оставить на работе…»

«Уволить!»

«Оставить на работе…»

«Уволить!»

Он повторил это много раз.

Мой бывший друг надел пиджак и пошел к двери.

«Уцелеет только тот, кто сумеет ответить на мои вопросы!» — заявил он.

Подчиненный остался на работе. Каким образом?

Мой бывший друг пожелал услышать что-либо о единстве коллектива.

«У вас большие способности», — ответил подчиненный.

«А воля и целеустремленность, благодаря которым…»

«Вы руководите так, что… никто бы не…»

«А пути, цели?»

«Мне здесь хочется петь…» — был тихий ответ.

«Как насчет строгости и справедливости?»

«Я оцениваю себя достаточно высоко, да, достаточно высоко».

«Что самое характерное?»

«Разумеется, я хозяин, разумеется, хозя… разуме…»

На следующий день человек из соседнего кабинета, высокий, крупный, с елейной складкой у губ, встретил в коридоре моего бывшего друга. Он тяжело дышал.

«Я был внизу, — сказал он. — Только что… У сильных людей с нежными душами — знаешь ведь, я так их называю…»

«Оригинально… Вчера один служащий признался мне — здесь хочется петь!»

«Оригинально…»

Хлопают двери. Они не пропускают шум, не пропускают шум, не пропускают… не пропуска…

* * *

Понедельник, утро. Часы до вечера — это часы, предшествующие звонку сына.

* * *

Невидимые процессы.

* * *

Впереди меня — больная, за мной — студенты. Пока мы шли, я тихонько спросил ее, как она спала ночь с субботы на воскресенье. «Хорошо», — ответила она. Я взглядом дал ей понять, что как-то помог ее сну — благодаря этому в следующие минуты она будет относиться ко мне с бо́льшим доверием. Только здесь, в стенах клиники, я позволяю себе некоторую игру.

Стоит мне шевельнуться, за моей спиной наступает абсолютная тишина. Мое имя уже приобрело таинственную власть, я дошел до того доступного человеку предела, когда следят за малейшим его движением. Стремление к такому пределу мазохистично. За ним — недостижимое, сверкающая равнина, боль в глазах, страдание от собственного бессилия, и ничего больше. Что думают эти за моей спиной? Наша работа протекает в темноте мозга. Они это чувствуют, чувствуют, сколь незначителен я в сопоставлении с мозгом, неравноценен ему, но им импонирует моя роль — то, что я употребляю по отношению к нему насилие. Импонирует им и другое — я пропагандирую мозгу их собственную нормальность; они наслаждаются демагогией, с помощью которой я возвращаю его на путь истинный; он же в своем помешательстве совершенно искренен.

Время от времени мне приходилось обращаться к моей маленькой аудитории. Я объяснил им, что больная попала к нам вторично. Год назад была выписана в хорошем состоянии после травматического заболевания мозга; перенесенная недавно инфекция снова спровоцировала невроз навязчивых состояний, а затем и слуховые галлюцинации.

Я посмотрел на больную с той уверенностью, которая призвана показывать, что мои обязанности мне ясны. (Быть может, процесс самовоспитания протекает у меня так мучительно именно из-за того, что на работе я играю определенную роль — ибо обязан лояльно относиться к своей врачебной профессии? Не ослабляет ли мои усилия это строгое разделение — мир личного и мир служебного? И возможно ли единство между ними?)

Я улыбнулся ей:

— Когда ты в последний раз слышала голоса?

— Не этой ночью, не прошлой, а позапрошлой.

— Что они говорили тебе?

— Проснись.

— Несколько голосов произносили одно и то же?

— Да, как хор.

— Говорящий хор?

— Да.

— Это звучало торжественно?

— Звук прокатывался по всей комнате. Я встала, очень медленно.

— Почему?

— Не могу объяснить.

— Может быть, ты старалась соответствовать их тону и потому поднималась тоже торжественно?

— Наверное.

— Ты не думаешь, что торжественность в данном случае — это ритуал?

— Не знаю.

— С помощью ритуала голосам легче было внушить тебе свое требование.

— Возможно.

— Они хотели, чтобы ты подчинялась им фанатично?

— Фанатично?

Я кивнул.

— Я должна была сопротивляться?

— Просто надо было подумать, нужно ли тебе вставать, осмысленно ли это действие, исходя из твоих личных желаний.

— Но…

Я заметил, что в ее глазах появилось беспокойство.

— Мы поищем и другие средства, — сказал я.

— Сейчас я вспоминаю… мне пришло в голову… вот если б кто-нибудь мог… их убить…

Уже настроившись враждебно, она инстинктивно сделала шаг ко мне.

Я нажал кнопку магнитофона, стоявшего на столе, и предложил ей посидеть. Перед студенческими скамьями я заранее расставил в беспорядке с десяток стульев, чтобы она не чувствовала себя прикованной к одному-единственному. Сам я нарочно пересек комнату и сел на самый крайний. Она повертелась и уютно устроилась в одном из углов. В аудитории зазвучала музыка «Редитюн», музыка-фон, которая понемногу рассеивает накопившееся напряжение. Я заметил, что больная слушает с нарастающим удовольствием; сознательно полученное техническое несовершенство записи с почти исчезнувшей разницей между громким и тихим, повторяющиеся звуковые структуры «бар-саунд» — эти рапсодично переработанные для рояля танцевальные схемы представляли собой звучащую неопределенность или даже звучащее ничто, которое выдвигало на первый план радость будущего выздоровления.

Звуки рояля напомнили мне о матери, точнее, о ее руке, которая повторяла в воздухе движения играющего человека. Потом я увидел одну из описанных мне картин: отец в передней помогает ей снять пальто — оно уже на уровне локтей, а мать, обратив к нему оживленное лицо, что-то говорит. Так как я не знал, что сын позвонит мне, отзвук вчерашнего дня меня не встревожил.

Я нажал на другую кнопку. В аудитории снова стало тихо. Вдруг больная заговорила — приятным голосом:

— Рассказывать дальше?

— Я именно для этого остановил музыку.

Она подняла глаза к потолку, посидела, улыбаясь. Уже пятый раз я показывал ее студентам. Она не обращала на них внимания. Таким же образом обитатели зоопарка спят, едят и совокупляются, не глядя на посетителей.

— Я встала на середину комнаты.

— Зачем?

— Так я лучше всего их слышала.

— Ведь и так звук прокатывался по всей комнате?

— Я хотела слышать их как можно яснее, как можно громче… Совсем как… как…

— Это было как жажда?

— Да. Они снова рассказали мне ту историю.

— Совершенно ту же?

— Совершенно. Я слушала ее четвертую ночь. Они повторили ее несколько раз. Ведь это была четвертая ночь?

По моим подсчетам, ночь с пятницы на субботу была шестая. Некоторыми деталями я пренебрегал.

— Четвертая, — подтвердил я.

— Они хотели, чтобы я все запомнила наизусть.

— Ты запомнила?

— Да. Я им повторила.

— И они ушли?

— Тут же. Я боюсь, что они снова придут…

— Почему?

— Они жестокие.

— Почему ты так думаешь?

— Один из них сказал мне: «Если ты не повторишь все слово в слово, ты умрешь!»

— Но ведь они говорили все вместе?

— Не знаю…

Она встала и принялась расхаживать взад-вперед. Я подумал, что смотрел на ее состояние, быть может, слишком оптимистично, так как считается, что у больных такого типа слуховые галлюцинации появляются в восстановительный период. Однако не каждый восстановительный период доходит до конца…

— Ну, расскажи нам эту историю.

Она остановилась, посмотрела на меня и снова улыбнулась:

— Повторить ее?

— Я хотел бы ее услышать.

Она отошла в угол и села на прежний стул. Голос ее вдруг стал гулким:

— Один человек долго не выходил из своей комнаты…

Будет мучительно, если я буду передавать ее рассказ дословно. После первых предложений стало ясно, что ее механическая память еще слаба. Она помнила всю историю урывками, то есть не выполнила желания голосов. Некоторые пропуски она ощущала сама и ненадолго замолкала, хотя вообще была очень оживлена. Вероятно, ей казалось, что молчание сшивает разрывы.

Все же в ее словах можно было уловить неожиданно глубокий и странный смысл… Человек, не выходивший из своей комнаты, не испытывал потребности кого-либо видеть. У него был проигрыватель и две пластинки: одна с тихой музыкой, другая — с бурной. Музыка была инструментальная — именно так выразилась больная, которая была по профессии продавщицей и не имела представления о том, что такое концертный зал. Проигрыватель или две пластинки, или записанную музыку (этого она как следует не разобрала) — что-то из этого человек считал своим лучшим другом. Вероятно, речь шла о лучших дружеских чувствах, понятии несколько ином и более неясном, связанном для героя истории с совмещенным излучением вида проигрывателя, вида пластинок и записи. Больная, не сознавая этого, касалась молниеносно исчезающей аутентичности и музыкального творчества, и музыкального исполнительства, чьи порождения исчезают, как только последний тон перестает звучать в сознании композитора или под смычком музыканта.

Герой истории испытывал добрые чувства к воспроизводящим механизмам, а они убивают именно магию аутентичности; это производило впечатление известной спутанности и нечеткости, хотя изложение всей истории было значительным для ее сознания достижением. Но она добавила (после очередной паузы), что проигрыватель не может испортиться, так как человек не знает его устройства. Относя таким образом механическое к возможно более идеальной сфере и переплетая его с магическим, она значительно повысила общую связность своего рассказа.

В сущности, ничего другого и не было. Под конец голоса набросились на этого человека, потому что он оставил своих родителей, жену, детей, друзей, коллег и т. п. Музыкальная аппаратура в его комнате, говорили они, стала ему дороже близких людей. (В комнате других вещей не было.) Речь шла, естественно, о музыке, прежде всего о ней, со вчерашнего дня тень ее бродила вокруг меня. Последние слова были уже обвинением, голоса произносили их и как приговор, хотели, чтобы больная внятно повторяла их за ними. Одним словом, они заставляли ее ненавидеть.

Она закончила свой рассказ — довольная и усталая. Аудитория все так же молчала.

Внезапно я почувствовал упадок сил и непреодолимое желание кончить процедуру. В отличие от других случаев я не стал принуждать себя к взятому мной за правило поведению. Поднявшись, я сухо попрощался со студентами. Они удивились, но я знал, что в коридоре они будут обсуждать, как я разобрался в непонятных им симптомах в состоянии больной.

Я подошел к ней и сказал, что мне надо обдумать значение ее рассказа и что мы поговорим на следующий день. Немного погодя я спросил ее, помнит ли она, что дома у нее на ночном столике остались две книги.

— Да, но я их не читала.

Так я и предполагал.

— А почему они там лежали?

— Не знаю.

* * *

Книги эти откуда-то взяты. В основе этого действия — неосознанное побуждение, связанное с необычным для нее смутным интеллектуальным оживлением. Она была простой продавщицей, и я должен был признаться себе, что лечение завершится успешно — по крайней мере в общепринятом понимании, — если я не буду об этом забывать. Приходилось истолковывать голоса по-другому: не как последнее препятствие перед возвращающейся нормальностью, а как ее предвестников, которые сурово преследуют болезненную сложность.

Сближение между личным и служебным снова откладывалось. Напрасно (впервые) я попытался их слить. Было еще рано. Наступивший у меня внезапный упадок сил показал, что я еще не готов.

* * *

У самых дверей клиники я столкнулся с одной из своих коллег, которая тоже выходила на улицу. Ей предстояло в ближайшее время выйти на пенсию, но, как ни странно, она оставалась такой же весело-циничной, какой я помнил ее с момента нашего знакомства. Высокая, очень худая, почти алкоголичка. В прошлом — три развода, бездетная. На меня она обращала в клинике особое внимание, и — я вынужден повториться, — как ни странно, и два года назад, и теперь. Шутки ее чаще всего бывали безвкусны.

— О, майн готт, — сказала она, увидев меня. — О, майн готт!

Встреча эта была мне на редкость некстати. Я сухо спросил ее, что она хочет мне сказать, иными словами — «чего тебе от меня надо».

— Я провожу тебя, — заявила она.

Мы пошли по улице. Так как я давно уже отнес ее к той категории людей, которым уже ничего нельзя сказать (признать существование такой категории было мне очень нелегко), я молчал и предоставил ей говорить. Я даже не прислушивался к ее словам — меня не интересовало, обидится она или нет. До моего сознания доходили отдельные фразы. Она сказала, например, что раньше, три года или пять лет назад, при случайной встрече со мной она восклицала «О, мон дье!», а с некоторых пор — «О, майн готт!» Как очаровательно и беззащитно звучит французское выражение и какая угрожающая строгость слышится в немецком — не наводит ли это меня на какие-то аналогии? Все-таки — услышал я немного погодя — она не может отрицать, что на нее лично эта строгость действует более… возбуждающе.

Я перестал ее слушать. Лишь через несколько минут я уловил, что она рассказывает, как в молодости она танцевала в ресторане с некрасивым лысеющим мужчиной, который нечаянно наступил ей на ногу. «Внезапно я испытала удовлетворение… до конца», — объяснила она. А она была там с первым из своих будущих мужей. Она вернулась к нему за столик, но уже знала, что не сможет обеспечить ему продолжительное спокойствие. Теперь она самоуверенно заключила:

— Я знала, какой я буду!

Взглянув на нее, я сухо сказал, что подобный случай описан у Августа Фореля. Впервые я увидел, как ее глаза, устремленные на меня, наливаются ненавистью. Она дернула меня за рукав:

— А ну постой немного, поговорим как люди. Значит, ты полагаешь, что я приписываю себе этот случай? Да твоего кретинского Фореля я вообще не читала!

Тогда я уже на самом деле спросил, чего, в сущности, ей от меня надо.

— А что может быть нужно нечистой силе? — расхохоталась она внезапно.

Она шагнула ко мне, но я поднял руку и остановил ее. Она снова взорвалась:

— Когда ты был робким зайчишкой, я тебя пощадила! Не могу себе этого простить!

Остальные мои коллеги не любили меня, но никто из них не посмел бы так разговаривать со мной. Моя предполагаемая воздержанность в личной жизни подавляла их, напоминая им о пороках, которые они старались скрыть. А в глазах, смотревших на меня сейчас, была только бесовская гордость. Ни один из нас не отвел взгляда.

— Ты, фарисей несчастный, — сказала она, — ты вынуждаешь людей испытывать стыд… ты мешаешь им жить… Знаешь, скольких мужчин я сделала счастливыми?

Я резко повернулся и пошел прочь, но она прилепилась ко мне и, не отставая ни на шаг, шептала:

— Я пройдусь еще немного с тобой, я тебя помучаю, ты же не человек, я знаю: крикнуть на улице, ударить женщину — ах, да разве можно, знаю я тебя, это все для недостойных, ты чудовище, чудовище, а не человек — я могу два часа идти вот так рядом и говорить с тобой, а ты меня даже не толкнешь, а меня и кнутом стегали, и чего только со мной не делали, но то были люди, люди… не чудовища, как ты…

Я снова перестал ее слушать. Я давно предполагал, что когда-нибудь с кем-нибудь у меня будет подобный разговор; я знал это уже два года. Я чувствовал себя недосягаемым. Если само мое существование — обида для того или иного, я не виноват. Разве я применяю насилие? Смешно… Смешно подвергаться нападению женщины, чьи побуждения меня не интересуют. Разве с обывательской точки зрения духовный мир моего одноклассника не представляется совершенно противоестественным? Однако я проникся к нему добрыми чувствами, поскольку уловил характер его исходных позиций.

— Постой! — крикнула она. — Постой… Ты перехитрил меня, ты не слушаешь! Обернись, я скажу тебе только два слова и уйду…

Я остановился, спокойно повернулся к ней. Наши взгляды снова встретились.

— Ты думаешь, что ты выше меня, — прошипела она, — думаешь, что ты в небесах, а я в грязи… Не понимаешь, что мы равны, равны…

Она снова расхохоталась. Все у нее повторялось — свистящий шепот и этот смех.

— Твой аскетизм не менее безнравствен, чем то, что делаю я! Мы оба живем неестественно! Ладно, мы оба чудовища!

Смех ее сделался истеричным. Прохожие стали оборачиваться. Захлебываясь смехом, она пошла прочь. Уловила ли она, что я на секунду дрогнул? Почувствовала ли, что я смотрю ей вслед, — раньше, чем это почувствовал я?

* * *

Я взял со стеллажа книгу и перелистал несколько страниц. Прочел только одно предложение: «С тех пор он увидел много новых пейзажей». Поставил книгу обратно и подошел к окну. Послеполуденное солнце… Прищурившись, я смотрел на него и думал о том, что явления жизни проходят мимо меня кучно — как слепые полки — и что спустя какое-то время мой разум осветит их еще сильнее. Я уже знал, куда становиться, чтобы меня не толкали и не тащили за собой.

Я отошел от окна, таким состояниям я не позволял владеть собой слишком долго. Мне было над чем поработать в следующие часы. Я систематизировал свои упущения со вчерашнего дня до этой минуты…

Плохая ориентировка в городке, когда мы с сыном искали Дом культуры.

Пошлые мужские взгляды, которые я бросил на двух женщин — перед Домом культуры и перед автостанцией.

Легкое и необъяснимое беспокойство.

Пристрастность, проявленная в случае с матерью и вышедшая за границы роли, которую я играл по отношению к сыну.

К этому я прибавил слуховые галлюцинации утренней больной, мои колебания в их оценке.

Прибавил и взгляд, которым я чуть ли не пытался задержать особу, пришедшую из тьмы.

Перечисление моих промахов не напугало меня. Не была ли жизнь постоянным испытанием достигнутого? И разве моя система отношения к ней не дойдет до полного совершенства лишь в последние часы моего существования, во встрече со смертью как равного с равным; ибо, лишь став идеальным, я мог бы дружески пожать руку этой идеальной вечности. И, перешагнув порог, мог бы сказать спокойно: «Да, здесь действительно ничто не похоже на то».

Я решил приступить к своим обычным упражнениям. Но почему мне так захотелось спать? За эти два года я ни разу не ложился среди дня. Разными способами я пытался прогнать дремоту. Тщетно. Глаза неудержимо закрывались. Тело, относительно которого я был уверен, что оно подчиняется мне даже лучше, чем дух, вышло из повиновения. Я вдруг понял, что оно испытывает огромную потребность в отдыхе или, скорее, что это продиктовано ему откуда-то. Ничего больше сейчас я объяснить не мог, а возможно, не смогу и в будущем… Уверен я был только в одном — речь идет не просто о физической усталости. Не укрываясь, я вытянулся на жесткой постели. «Вечером соображу…» — сказал я себе и в следующий миг уже спал.

Это произошло в два часа дня. Потом было три, четыре, пять, шесть, почти семь… Меня не существовало. Когда, в какие времена я спал? Когда молочник вез по улице бидоны в тележке и выкрикивал: «Свежее, парное, кому для детишек…»? Или когда нынешние грузовики, груженные пластиковыми пакетами, направляются к супермаркетам? Или когда молока вообще не будет? Кто может объяснить, когда я спал? А может быть, пока я спал, передо мной пронеслось все, о чем я рассказал, и мне только кажется, что одно другому предшествовало?

Вы удивлены. Это мой-то трезвый, устойчивый разум играет в такие игры? Но вопросы его совершенно серьезны. Они вытекают из неожиданной, неконтролируемой потребности тела погрузиться в сон.

* * *

В семь часов меня разбудил телефонный звонок. Звонил сын.

* * *

Я никогда не кладу трубку, прежде чем собеседник не сочтет разговор законченным. Это было бы признаком аффекта, с которым я не справился, или недостойного страха.

* * *

— Добрый вечер, — сказал сын.

— Добрый вечер.

— Вы не ждали моего звонка…

— В данный момент я просто спал, — сообщил я спокойно — после пробуждения от внезапного сна уверенность возвращалась ко мне.

— Мне кажется, я звоню в удобное время.

Тон его был необъяснимо агрессивен.

— Одну минуту…

Я отложил трубку, сделал несколько дыхательных упражнений. Голова быстро прояснялась; надо закончить разговор и подумать об этом сне. Я снова взял трубку.

— Да, слушаю вас.

— Я приглашаю вас на похороны. Завтра, в одиннадцать часов.

Я молчал. Какой смысл откликаться на это приглашение? Долг свой я выполнил.

— Спасибо, но я не смогу прийти.

— Я знал, что вы откажетесь. Я был уверен.

— Почему?

— После вчерашнего дня мы не более близки, чем до того, как познакомились.

— Это ваша мысль?

— Нет, ваша. Я хочу проверить, правильно ли я почувствовал, как обстоит дело.

— Вы правы. Мы сейчас не более близки, чем прежде.

— Разве смерть не связывает людей?

— Чего вы от меня хотите?

— И вы, и я — мы вместе заботились о моей матери в ее последние часы.

— Это ничего не меняет. С утра я ни разу о вас не вспомнил. Почему люди, с которыми я служил вместе в армии, ходил в походы и учения, должны считать, что они близки мне? Что у меня с ними общего?

Он долго молчал, наконец воскликнул:

— Вы считаете меня неблагодарным, да? Вы довольны собой и не понимаете, почему я не оставлю вас в покое. Формально вы правы, вы много сделали, хотя не были обязаны.

Он наступал на меня, как моя утренняя больная. Врачу следовало бы ежеминутно ожидать вспышек враждебности. Ведь разгневанный человек отождествляет звучащие в нем голоса с тем, кто их разоблачает.

Надо было кончать разговор.

— Еще раз благодарю вас за приглашение. Но думаю, что вашу матушку почтит достаточно народу.

— Вы полагаете, что я неблагодарен… — Он не слушал меня. — Нет, просто я сейчас в особом состоянии. Я дома один, абсолютно никого нет, мне показалось, что мир опустел, что остались только мы с вами и что я обязан сказать вам по телефону, что́ я о вас думаю; если я не скажу вам этого, я плохо начну свою новую жизнь, не правда ли? Вы врач, объясните мне, почему я вас ненавижу?

Я припомнил его лицо и признался себе в том, что недооценил его. Потом я сказал:

— Продолжайте.

— Сегодня я перевез ее на пикапе на софийское кладбище. Но это вас не интересует. Лучше я расскажу вам о некоторых моих вчерашних ощущениях. Вы стояли в дежурке, и сослуживец моей матери, и врач, и сестра. Врач писала протокол. Сестра что-то говорила вам, сослуживец — тоже. Я засмотрелся на сестру, еще секунда, и я сказал бы ей: «Мама!» В следующий миг меня охватило, не знаю почему, глубокое отвращение.

— Вы только тогда испытали отвращение?

— Нет, мы ведь потом пошли в горсовет за свидетельством о смерти. Долго звонили, никто не открывал, и оно снова появилось. При этом я ведь знал, что воскресенье, что привратник там и, вероятно, спит. Я не могу точно определить причины…

Мне нравилось, что разговор ушел как бы в сторону, в анализ — сразу после слов «почему я вас ненавижу»; мне импонировала способность сына на какое-то время остановить свое быстро нарастающее возбуждение.

— Вспомните, — сказал я ему, — когда привратник наконец появился и провел нас в свою комнатку, мы увидели на полу, под столом, надкусанную отбивную, надкусанный кусок торта и почти выпитую бутылку вина. Все это лежало на газете, и ноги его касались еды.

— Да… ноги привратника, в синих носках… Старый человек…

— Я имею в виду отвращение.

— Нет-нет, ничего такого… Вот потом, когда он позвонил по телефону и служащая пришла из дому, чтобы выдать свидетельство о смерти…

— И тогда?

— И тогда, но до этого, с сестрой, было сильнее всего.

— Служащая была внимательна.

— Будьте добры, повторите…

— Служащая… была внимательна.

— Ничего удивительного… Ничего удивительного…

Мне показалось, что он снова меня не слышит.

Мы оба замолчали. Я слышал в трубке его учащенное дыхание. Подсчитал: отвращение появлялось три раза — в связи с человеком, в связи с непоявлением человека и снова в связи с человеком. Я спросил:

— Когда мы ждали привратника, вы представляли себе его лицо?

Дыхание его вдруг сделалось резким.

— Вы подвергаете меня клиническому исследованию! Как вы можете это делать, вы ведь знаете, что со мной стряслось! Я доволен, что наконец нашел в себе силы предъявить вам это обвинение! Если вас так интересует то чувство, которое я испытываю, я и связываю, и не связываю его с конкретными людьми, даже скорее — нет, может быть, хромота сестры, а потом — канцелярия и атмосфера, вся атмосфера… Ночью вы мне снились — как вы сталкиваете танцоров, которые едва-едва подрагивают на канате над рекой — точно мигающие веки, они падали — бултых-бултых-бултых — и больше не показывались; нет, нет, не думайте, что я вас боюсь, за меня больше некому беспокоиться, если же вы положите трубку, значит, вы трус; я вам не поддаюсь, да, по телефону вы не можете ни загипнотизировать меня, ни отвлечь, а если вы попытаетесь внушить мне что-то самим звуком своего голоса, я готов кощунственно смеяться…

Последние его слова были плохим симптомом.

— Послушайте, — перебил я, — не поддавайтесь своим нервам, меня беспокоит самый строй ваших мыслей и, разумеется, внезапные вспышки. Если хотите, приходите послезавтра ко мне в кабинет.

— Вы чудовище! — закричал сын.

Сегодня я слышал это во второй раз.

Я обдумывал ответ, но он опередил меня:

— Я хочу вас огорчить, оскорбить, заставить вас плакать, кричать! Вы способны на это? Нет! Вы чудовище! И сейчас вы меня исследуете, и вчера — и все время! Вчера, когда мама доживала последние часы.

Он не понял урока, который я ему только что преподал.

— Кто вы, — спросил я, — чтоб я должен был чувствовать к вам близость? Разве не достаточно было того, что я вам помогал? Разве вы не знаете, что почти никто не стал бы этого делать? Почему вы не идете на улицу и не кричите на прохожих? Почему вы не задумываетесь над тем, что таких трагедий, как ваша, вчера были тысячи? И сегодня. Почему я должен по-прежнему придавать вашей особе значение?

— Я не могу ни в чем вас убедить, вам незнакома элементарная человечность… Я знаю только, что я вас ненавижу! Я должен бороться с вами, чтоб во мне не осталось следов вашего влияния… Моя мать интересовалась всеми!

— Я тоже откликнулся на вашу просьбу.

— Моя мать интересовалась!

— Есть различные подходы.

— Нет, нету!

— Вы не подумали о том, что новое для вас поведение выражает новое отношение к миру?

— Вы таким и родились? — вдруг спросил меня он.

— Нет.

— Но что вы с собой сделали? Вы меня пугаете!

— Я никому ничего плохого не делаю.

— В вас заключена большая опасность!

— Когда вы идете по улице, на вас могут напасть двое пьяных и избить. Пусть они вас пугают.

— Нет, вы! Даже с самыми пропащими типами можно установить контакт.

— Мимолетный контакт. Вы тут же о нем забудете.

— Господи, как вы говорите!

— Как еще я могу дать отпор?

— Чему?

— Скажем — вашим пылким обвинениям.

— Пьяных, которые могут меня избить, я боюсь, но пугаете меня вы. Я даже не могу объяснить разницы… А вы их не боитесь?

— Нет.

— Это ужасно!

Он замолчал. Он не вспомнил о том моменте, который мог бы сказать ему нечто большее, — о том, как я крикнул группе: «Вон! Выйти немедленно!»

— Есть знаки времени, — заговорил я, — рассказывайте мне о них, а не о себе. Может быть, я заплачу. Я на это еще способен.

— Еще?

— Вы помните, какая у Данте надпись над вратами ада? «Оставь надежду всяк сюда входящий!» Она относится ко всем. Если я увижу ее своими глазами, я заплачу.

— Почему вы стараетесь, чтобы ваша чудовищность все же была привлекательна?

— Стараюсь! Ради кого? Ради чего-то, что вне нас? Не лезьте в материи, которых не понимаете. Но вашим словам или словам кого-то другого я дам отпор.

— Вы слишком умны, чтоб я мог долго с вами спорить… Я слишком молод. Я позвонил, чтобы сказать, что я вас ненавижу, я чувствовал огромную потребность… Теперь я ненавижу вас еще больше… Я понял, что вы ни при каких обстоятельствах не стыдитесь высказать свои соображения. Вы ничего не стыдитесь!

— Вы исходите из внушенных вам норм.

— Но вчера вы шли рядом со мной как холодный камень! Я оскорблен до глубины души!

— Мысль наивная, но она среди тех немногих, которые я готов понять. Однако в нашем разговоре иссякли все источники; вы не находите? Давайте прекратим его, пока наши мысли не дошли до полной безликости.

— Вы имеете в виду мои мысли?

— И мои, я удовлетворяюсь ответами.

— И вам меня не жалко?

— За что?

— Я потерял родителей.

— Вам надо было обратиться к кому-то другому.

— Мне хотелось, чтобы в мире не было человека, который бы меня не пожалел.

— А та группа, что вас мучила?

— Они как пьяные… Они жалели меня… Может быть, по-своему…

— Вам нужно другое, ищите его в себе.

— Что мешает вам солгать — «да, я тебя жалею»!

— Нет. Нет.

— Из чего сделаны цепи, в которые вы себя заковали? Не хочу знать. Не хочу знать!

— Неужели вы дерзнули обсуждать даже свободу?

— Свободу?

— Перерезанные веревки, которые держат воздушный шар…

— Воздушный шар?

— Тело, лишенное тяжести, в космическом пространстве, освещенное солнцем…

— Солнцем?

— Несется, несется, несется…

Он внезапно заплакал, не зная причины своих слез, — слишком много лучей коснулось его одновременно. Космическое видение, светоносное в той же мере, в какой соткана из мрака надпись «Оставь надежду всяк сюда входящий», было, однако, столь же непосильно для нормального восприятия. Плач однообразно бился в телефонной трубке. Я перестал обращать на него внимание, потому что почувствовал слезы у себя на глазах и посмотрел вверх.

Я решил положить трубку: звуки на том конце провода, похоже, не собирались кончаться. Но внезапно я услышал его голос. Он закричал:

— Теперь они счастливы! Я люблю их! Люблю их!

Я не сразу его понял. Он оплакивал своего отца и свою мать, то есть мое прежнее «я» и «девушку в длинном белом платье», то есть музыку; достигнутую гармонию и недостигнутую, завершенное и неначатое. Он оплакивал все.

* * *

Все же у меня на глазах слезы. Я не стал тревожиться, потому что их вызвало надчеловеческое — такую возможность я допускал. Я не стал возвращаться назад и искать аналогии с появлением их два года назад.

* * *

…что я отвечал на все его реплики, потому что они не звучали фальшиво.

…что такого состояния он никогда больше переживать не будет, никогда.

…что он сказал мне в городке — «я хуже их», и это верно, так как они были в высшей степени своеобразны.

Вы заметили, вы чувствуете, вы помните.

Ну что ж, тогда покончим с сыном.

* * *

Спокойствие, с которым я реагирую на самое страшное? Разница между мной и циником? В исходной позиции. Мои слова — не трубный глас, оповещающий о конце света. Или конце бессмыслицы? Это одно и то же, сказал бы циник — этот человек, не способный прощать.

* * *

Прошел месяц. И как-то в послеобеденный час, дома, я снова почувствовал необъяснимую потребность тут же заснуть. Ничто ее не оправдывало — ночью я проводил в постели столько времени, сколько мне было нужно.

В тот миг, когда я погружался в сон, я увидел знакомую картину — мать в пальто, спущенном до локтей, ее оживленное лицо, обращенное к отцу.

Во время сна я много смеялся. Заставил сумасшедшего, служившего профессору как бы телохранителем (он оберегал его при разговорах с буйными), нахлобучить на голову старого ученого сачок для ловли бабочек. «Вы бабочка, шеф, — сказал я, — а ваш воспитанник — профессор». Профессор захотел, чтоб на его руках красным фломастером наставили точек. Потом он сообщил, что он бабочка в крапинку. «Я профессор логики», — объявил больной. «Логики?» Я повторил это слово не меньше ста раз и хохотал до упаду. И объяснял по-простецки, что я два года не смеялся и мне надо наверстать. «Твой прадед был примитивным человеком, дорогой мой», — пренебрежительно заявил профессор-бабочка, любуясь своими руками-крыльями.

* * *

В первый раз с тех пор, как я начал строить свое новое «я», я смеялся шутовским смехом — хоть и во сне.

* * *

Прошел еще месяц. В другой послеобеденный час меня охватило желание куда-нибудь уехать. Я был готов на все, чтобы это желание осуществить.

И допустил то, что моя система отрицала категорически, — обман.

Вероятно, вы замечаете, как я обнажаю это новое событие — я не пытаюсь понять его причины. Желание уехать пришло внезапно и было непреодолимо, совсем как не связанный с моим физическим состоянием дважды наваливавшийся на меня сон.

До самой минуты, когда я сел в поезд, я двигался к своей цели с жестокой последовательностью.

Вызвав по телефону «скорую помощь», я лег и оставил дверь приоткрытой. Провести дежурную бригаду не составило труда. Врач сжимал мою руку резиновой трубкой и удивлялся, что я не отвечаю на его вопросы, а я, отвернувшись от него, сосредоточивался. Мне понадобилось полминуты, чтобы накачать себе давление, предполагающее опасность гипертонического криза…

Несколькими днями позже я окончательно оформил себе двадцатидневный отпуск. Многие врачи проверяли мне давление; когда они убирали свои аппараты, я смотрел в их лица, поеживаясь от удовольствия — удовольствия обманывать.

Не было ли мне суждено обрести новую трансформацию — стать обманщиком? Или шутом? Не побегу ли я вдогонку за своим носом, сорванным ветром и кружащимся в воздухе, среди листьев, испытывая совершенно неведомое мне раньше наслаждение? Каждые два года становиться другим — может быть, так я испытаю все? Может быть, мои необъяснимые состояния — результат вмешательства кого-то или чего-то, добивающихся своей цели?

* * *

Но, оказавшись в поезде и обретя свое обычное спокойствие, я решил, что головокружение прошло. Обман, вытекающая из него необходимость постоянных внешних действий, такая для меня непривычная, уже переплетались в моем сознании с дважды навязанным мне засыпанием. Я надеялся, что строгий анализ выявит их происхождение — происхождение пришельцев. В распоряжении у меня было много времени. Необходимо было вернуться на два месяца назад, сделав исходным пунктом поездку в тот городок. После первого внезапного сна я почему-то не возвращался к своим тогдашним упущениям.

А вместе с тем я чувствовал: только что пережитое, по всей вероятности, каким-то образом связано с ними.

* * *

Спустя неделю я медленно шел по полю. Вдали я увидел костер, вокруг двигались маленькие фигурки. Что они жгли? Меня это не интересовало, но я пошел в ту сторону, чтобы не нарушать гармонии извечной картины: пустое пространство, одинокий человек, манящий его танец огня.

Я положил себе сделать эту прогулку началом очистительного раздумья, которое должно было вернуть мне уверенность в себе. Я представил себе городок, улицы между больницей и Домом культуры. Но этот образ вытеснялся другим: я снова увидел мать, в пальто, спущенном до локтей, — она говорит что-то отцу, у нее оживленное лицо. Я остановился, глядя на костер, на безостановочно двигающиеся фигурки. И сказал голосом, в котором было и отчаяние, и решимость:

«Ты ли это? Чего ты хочешь?»

Это было оно, мое прежнее «я». Оно всматривалось в мать и в отца, я чувствовал, как мне больно и как я не хочу испытывать боль. С каждой секундой я все больше переставал быть единым. Разговор тоже вспыхнул, как костер, и я засветился в молчаливом пространстве того участка земли, который охватывал мой взгляд, а земля была, как всегда, бесстрастным наблюдателем.

* * *

Я попросил свое прежнее «я» об отсрочке, сел на голую землю и написал книгу до этого места.

* * *

Два моих «я» — новое и прежнее. Н. и П.

* * *

Н. Это ты? Чего ты хочешь?

П. Я. Ты думал, что ты меня убил?

Н. Да.

П. Ты уничтожал меня постепенно, злобно. Топтал меня сапогами. И ни разу не спросил меня: «Тебе очень больно? Тебе страшно?»

Н. Я тебя ненавидел. Ты был в моих глазах ходячим несчастьем.

П. А разве ты хотя бы прикоснулся к счастью?

Н. Нет, но я умел держаться. Тебе этого не хватало.

П. Сейчас я разрушу все, все…

Н. Как ты ожил? Где ты был?

П. Я не могу определить. Глубоко внизу, во мраке и сырости… Прижатый прессом…

Н. Откуда ты вылез?

П. Как дух из бутылки… В маленькую щелку хлынул свет… Щелку в тебе. Я превратился в тонкую струйку и…

Н. Щелку?

П. Да… Проделанную женщиной в пальто, спущенном до локтей, и мужчиной, ей помогающим. Чем-то, чего не пережил ни я, ни ты…

Н. Ни я, ни ты…

П. Да, мы были очень одиноки. У меня все же был один друг.

Н. Он…

П. Знаю, знаю.

Н. Почему ты думаешь, что именно…

П. Именно эти? Эти двое умерших? Ничего нельзя объяснить… Может быть, ты почувствовал, что твоя цель… Она была огромна. Такие цели отчуждают человека ото всех… Они в какой-то степени ее достигли… совершенно естественно… Своим путем…

Н. Кого мне было любить?

П. Кого мне было любить?

Н. Музыку, музыку! Ты знаешь подробности, да?

П. Да.

Н. Музыка… я ее знаю.

П. В какой-то степени.

Н. В какой-то степени…

П. Совершенное воспитание…

Н. Ведь оно…

П. Мне его дали.

Н. Чего-то всегда недостает.

П. Хорошее повторяется редко.

Н. (с внезапной яростью). Ты слюнтяй! Ты и меня способен разжалобить! Я верну тебя туда, откуда ты пришел, на этот раз навсегда!

П. Не обольщайся, ни я, ни ты после нашего разговора не сможем быть такими, какими мы были. Даже если один из нас сам пожелает уйти.

Н. И что же будет?

П. Не знаю. Оба мы не знаем, что произойдет после сегодняшнего разговора.

Н. Ты меня ненавидишь?

П. Нет, жалею — как всегда. Одна из причин моего несчастья — ты хорошо это знаешь.

Н. Ты не благодарен мне за то, что я снял с тебя всю ответственность?

П. И я был для чего-то нужен… А теперь — больше никто меня не встретит.

Н. У меня тоже были какие-то достоинства… Не можем ли мы забыть миф об умерших?

П. В сущности, ты захотел жить без страдания!

Н. Я жил сурово.

П. Ты попытался убежать от страдания!

Н. До каких пор ты будешь это повторять?

П. Я не встречал ничего страшнее!

Н. Не сочиняй… Именно ты… Я угнетал тебя больше двух лет.

П. Миф пускает самые глубокие корни у самых несчастных.

Н. (неудачная попытка пошутить). Аж до… той щелки, через которую ты вылез.

П. Да, я был на самом дне.

Н. (оправдываясь). Я показывал нечто важное… Для всех…

П. Ты уже говоришь нелогично, ты начал терять уверенность.

Н. Разве то, что я говорю, неверно?

П. Ты был очень отталкивающим примером. Тебе пора уйти со сцены.

Н. Есть ли что в этом мире, чему не суждено рано или поздно уйти со сцены?

П. Суровое и замкнутое уходит особенно быстро. Ты выдержал бы еще немного, если бы…

Н. Если бы?..

П. Если бы был попримитивнее. К сожалению, я завещал тебе интеллектуальность. Только ее, но и ее оказалось достаточно…

Н. (с надеждой). Слишком ли поздно… после нас появиться, скажем… художнику?

П. Все та же склонность к молчанию? Поздно.

Н. Но ведь… надо же ему чем-то заниматься?

П. Да, душевнобольными.

Н. Боже мой!

П. Как это произошло — я высказываюсь определеннее, чем ты?

Н. Быть может, ты более неистребим.

П. Мы уже разговариваем по-дружески.

Н. Мы обязаны этим твоему великодушию.

П. Нет, тленности.

Н. Да?..

П. Не хватает времени, не хватает времени. Попробовать все… Даже нам, предыдущим, интересно, что будет.

Н. Нам даже интересно?

П. Невероятно — история повторится.

Н. Ты так думаешь?

П. Но мы должны в этом убедиться.

Н. Должны?

П. Для этого мы живем.

Н. Чтобы позлорадствовать над следующим.

П. Чтобы пострадать вместе со следующим.

Н. А если он добьется большего?

П. Как бы он ни смотрел на это поле, он никогда не увидит его ни моими глазами, ни твоими.

Н. И что из этого?

П. Столько всего останется за пределами его возможностей… Он никогда не будет удовлетворен. И следующий за ним — тоже. И еще следующий.

Н. Я начинаю понимать, ты подозреваешь тех, кто пытается определить свое назначение, в вечной неудовлетворенности. Ты помнишь моего… нашего одноклассника?

П. Да.

Н. (осторожно). Он — никто.

П. Никто, верно… Вот нечто абсолютное, полная неопределенность… но почему он мне чужд? Он намного меня превосходит?

Н, Вот ты и перестал хорохориться. Твоя обычная нерешительность, наконец-то… По правде говоря, теперь и мне он чужд.

П. Каждому свой жребий.

Н. Свое предназначение.

П. Каким именно был мой жребий?

Н. Каким именно было мое предназначение?

П. Мы уходим вглубь.

Н. Исчезаем!

П. Не бойся, только уходим вглубь. Ты уйдешь со мной туда, где я уже был. Мы не можем исчезнуть.

Н. А что будет?

П. Полная амнезия — вот что ждет нас под прессом. Уже начинается…

Н. И до коих пор?

П. До щелки в следующем…

Н. Страшно интересно, каким он будет… Когда мы это узнаем?

П. Когда поднимемся и вылезем наружу спустя много времени. Все, что он пережил, быстро станет нам ясно — оно будет ударяться в нас.

Н. Сколько времени занимает такой подъем?

П. В моем случае — месяца три. Суди сам.

Н. Мне так тебя жалко — ты снова вернешься туда.

П. В компании с тобой. Это уже легче.

Н. А сколько времени мы будем спускаться вниз?

П. Несколько дней… Несколько недель… Следующий, вероятно, уже предполагает, кем он будет.

Н. Знаешь, в одном я уверен.

П. В чем?

Н. Он будет хорошим психиатром. Как мы…

П. Мы были хорошими психиатрами? Обо мне шла такая молва…

Н. И обо мне…

П. Ты чувствуешь, становится темнее.

Н. Да, и теснее…

П. Мы скользим вниз… Время еще есть, ты привыкнешь к мысли о существовании там, внизу.

Н. Ты ненавидишь его?

П. Кого?

Н. Следующего.

П. Нет, жалею.

Н. Смотри-ка… А почему ты тогда сказал, что ты забыл, каков твой жребий?

П. Я то забываю, то вспоминаю… Это неопасно. Амнезия наступает постепенно, но, когда она уйдет, я снова буду знать все о себе.

Н. А я спокойно дождусь его действий.

П. Придет день, когда твое появление смутит его, увидишь.

Н. (гордо). Ты так думаешь?

П. Разумеется. Ты был так независим.

Н. (все так же гордо). Он поймет, что моя оценка бескомпромиссна.

П. Совершенно верно. Ты немного смягчился сейчас, когда тебя вытесняют, но, когда ты снова пойдешь наверх, все твое к тебе вернется.

Н. А потом — опять вниз, уже втроем.

П. Ничего не попишешь.

Н. Как это получилось? Не успел я понять, не успел оглянуться…

П. А миф уже сверлил в тебе отверстие… Намного раньше, чем ты стал оглядываться по-настоящему. Мое появление, единство твоего и моего восприятия тех двух умерших…

Н. Следующий… тоже будет одинок?

П. Не знаю. Вероятно. Очень вероятно.

Н. И останется ассистентом?

П. Почти наверняка.

Н. Такая наша судьба.

П. Едва ли он будет давить на нас так, как ты давил на меня.

* * *

Я окажусь в нескольких шагах от костра. Буду стоять неподвижно, не отводя глаз от огня, а фигурки, уже ставшие четырьмя стариками, будут на меня смотреть. В огне, может, будут потрескивать какие-то сухие колючки, набреду я, быть может, на пастухов.

— Что с тобой, паренек? — спросит один из них. — Ты не болен?

Я ничего не отвечу.

— Паренек, что с тобой?

— Мне сорок, дедушка. Был когда-то паренек…

— Так и я еще не дедушка…

Они засмеются, потом опять взглянут на меня с тревогой.

— Да ты, похоже… Присаживайся.

— Нет, не нужно.

— Присаживайся…

— Присаживайся…

— Присаживайся…

Они будут повторять одно и то же.

Не сказав больше ни слова, я пойду дальше. Другого костра видно не будет, и двигаться я буду по наитию. Сверну в сторону, еще в сторону, без тропы, буду спотыкаться о комья земли. Буду чувствовать спиной испуганные взгляды людей у костра, старых людей, которые привычно крестятся и произносят: «Помоги ему, господи…»

Они будут смотреть мне вслед, пока не потеряют из виду. Поле будет по-прежнему ровным, я буду идти без цели. Все так же спотыкаясь о комья…

Пройдет много времени.

Когда я обернусь… тот костер, мимо которого я прошел, единственный мой ориентир, уже исчезнет. Я странно потеряюсь в этом поле, по которому двигаюсь зигзагами, один — в границах его, очерченных дворами, домами и голосами. Голосами? Я обернусь на четыре стороны света. Ничего не услышу. Посмотрю наверх, чтоб увидеть, как вереницей тянутся облака. Голова закружится от голода, и я упаду навзничь. Безвольно, закрыв глаза.

Пройдет много времени.

Я почувствую, что мне становится зябко, и встану. Будет болеть спина. Вперед, снова вперед… На ботинках тонкие подметки, может быть, они оторвутся. Дальше — носки, кожа. Задолго до того, как покажутся дворы и дома, я подойду к другому костру. Старые люди у костра скажут мне: «Присаживайся, паренек…» Но пойду дальше, свернув с тропы, по которой ходят они. Почему — не знаю. И снова попаду не туда, куда надо, а наткнусь на третий костер. И так далее. Костры — это первый круг, дворы и дома составляют следующий.

Я снова упаду.

Старые люди, если вы тогда меня найдете, понесете ли вы меня на руках?

Далеко отсюда, в клинике, профессорский телохранитель будет плакать.

Перевод Н. Глен.

Из воспоминаний вечного рядового[1]

Двадцать лет назад я с радостью отбыл из казармы и поступил в университет, вовсе не предполагая, что придет время, когда я в мыслях своих покину настоящее, осложненное болезнями и житейскими проблемами, чтобы вернуться к годам солдатской службы. Мне не хотелось бы искать название для такой потребности — читатель и без того меня поймет. На этот раз я буду писать так, как еще никогда не писал и вряд ли когда-нибудь буду. Просто разные книги требуют разного стиля.

Я был странным солдатом. Глядя на меня, медицинская комиссия впадала в раздумья. Это было вполне понятно. Достаточно посмотреть на снимок, запечатлевший день моих проводов. Около меня родители и О’Мама (моя бабушка). Громадный ровный двор полон новобранцев. Вид у меня придурковатый: брюки мешком, приталенный пиджак сшит из какой-то безобразной материи, кепка сдвинута набекрень (неуклюжая попытка украсить свою обритую голову). Бледный худой мальчик отдается в руки судьбы. Он то ли интеллигентный, то ли неинтеллигентный. Интеллигентности, собственно, не видно, она отошла в сторону. Остались от нее лишь следы. Здесь она мне помочь не может. Рот мой искривила туповатая ухмылка. Родные на снимке улыбаются. Чему? Понять не могу. Непонятно также и другое: они вообще-то люди элегантные, но здесь их одежда напоминает мою. Мы похожи на оголодавшее послевоенное семейство.

Это октябрь 1959 года. Позднее, спустя год с лишним, в софийском военном госпитале один парень мне скажет: «Ты такой слабый, нежный… Не понимаю, как вообще ты мог служить».

Что же довело меня до госпиталя? Моя мать ненавидела спорт, отец — любил, но по характеру своему был человеком бездеятельным. Он ни к какому тренеру меня не отвел, а сам я тоже не пошел (я никогда не проявлял особой инициативы, мне казалось, что это будет выглядеть грубостью и непослушанием). На море я ни разу не ездил. В пятидесятые годы это было немодно. Я играл на фортепиано, не имея особых способностей к музыке. Когда мне было тринадцать лет, родился мой брат, так что мне; уже не уделялось достаточного внимания именно в период полового созревания. Гланды у меня были плохие, зубы — тоже. Я все это перечисляю не для того, чтобы вас утомить. Просто мне хочется показать, как длинен всегда список причин болезни, и противопоставить ему причину истинную и, на мой взгляд, самую важную.

Речь идет об одном человеке, о моем однокласснике, с которым я учился в восьмом и девятом классах, — С. Д. Я познакомился с ним в гимназии «Анфим I». Я жил тогда возле памятника русским врачам, совсем рядом с каналом. Эта перламутровая полоска воды оказалась вдруг пограничной полосой. Дети с нашей стороны не похожи были на детей с той стороны. Да и в школах была совершенно разная атмосфера. Мысленно возвращаясь к периоду учебы, я не могу представить его в виде связанных между собой и продолжающих друг друга этапов. Я как будто вспоминаю о разных существах, я как будто дважды был подменен в те времена. В школе «Априлов» (по эту сторону канала) до седьмого класса я был отличником, блистающим способностями счастливым ребенком. Там меня все любили. А в гимназии «Анфим I» (по ту сторону канала) глумились надо мной. Я стал там нервным, подавленным, покрылся прыщами созревания. Когда меня спрашивали, что со мной, я ничего не мог объяснить. Я потерял всякое уважение к себе и уже весьма смутно представлял, что за способности были у меня совсем еще недавно и как они проявлялись. В 8-й гимназии, где я проучился последние два года, я помню себя спокойным мальчиком со средними способностями. Плохие времена миновали. 8-я гимназия находилась в центре города, и «Анфим I» остался словно бы на другом континенте. Я никогда больше там не бывал.

Только теперь я стал себя спрашивать, почему родители не позаботились о том, чтоб я учился в 34-й гимназии на улице Аксакова, где собрался весь наш априловский класс, а отправили меня вместо этого в «Анфим I», то есть в ближайшую гимназию. Думаю, что роковую роль сыграли здесь двадцать метров мостовой, которые мне пришлось бы преодолевать. Ведь моя мать, обычно очень деятельная, вполне могла перевести меня (после небольшого хождения по мукам) в хорошее заведение.

Воспоминания о гимназии по ту сторону канала окрашены в темные, и даже мрачные, тона. В воспоминаниях этих — толпа мальчиков, главным образом восьмиклассников, с ограниченными умственными способностями и грубым поведением, какого я до этого никогда не встречал. Впечатление было такое, что причина всеобщего отупения заключалась в характере сложившихся в классе отношений. Моя мать посетила однажды классную руководительницу, математичку Ц., и между прочим сказала ей, что я «очень способный». «Все способные», — кисло ответила Ц. В семье все еще был жив миф о моих способностях. Та же Ц., когда убеждала класс поехать в летний лагерь, привела в пример меня как особо нуждающегося в солнце. Она унизила меня, распространяясь о моей физической слабости и бледной коже. Все тогда обернулись и насмешливо меня разглядывали.

Что же касается С. Д., то он переделал мою фамилию в гнусное прозвище. Будучи упорным, он сумел заставить и других называть меня так. Он не стыдился своей жестокости. Странно. Это был один из немногих интеллигентных мальчиков в классе, и он понимал, что такое воспитанность. Теперь я убежден, что огромный, никем не облегченный гнет, которым было для меня это прозвище, взрывы стыда, когда его произносили, и постоянное унижение — суть истинная причина моего заболевания, и куда более важная, чем гланды и зубы. В десятом и одиннадцатом классах я уже чувствовал что-то вроде ишиасных болей. Тогда же началась у меня и болезнь Бехтерева, от которой я страдаю вот уже 25 лет.

Есть у меня воспоминание — несколько более позднее, из которого понятно, что за ужас испытывал я от этого прозвища. Я уже учился в одиннадцатом классе в 8-й гимназии и шел как-то с двумя одноклассниками мимо бывшего ресторана «Ариана» и мимо озера с лодками. Внезапно в темноте мелькнул С. Д. Он спрятался так, что я его не видел, и нарочито громко назвал меня тем самым прозвищем из времен «Анфима I». Я притворился глухим, но он повторил это еще раз. Я не мог сдвинуться с места… Оба моих одноклассника удивленно глядели на меня. (Позднее я научился реагировать на подобные вещи, но такому человеку, как я, чей отец не способен был ни накричать, ни кого-либо притеснить, ни даже огорчить, пришлось очень долго этому учиться. Теперь, благодаря длительному обучению, я, к сожалению, не совсем похож на отца, но в одиннадцатом классе меня еще легко было истязать.)

Зачем же так поступал со мной С. Д.? Я предполагаю, что это беззащитность моя вызывала у него какие-то приступы садизма. После того случая я не спал две или три ночи. Меня трясло от ужаса при мысли о том, что мои новые одноклассники подхватят это прозвище. Но они оказались людьми милосердными и этого не сделали. 8-я гимназия как-никак расположена по эту сторону канала, а тут все по-другому…

В прошлом моем много необъяснимого. Непонятно, например, почему моя мать, которая так часто львицей защищала своих детей, допустила, чтобы меня отправили в армию с ишиасными болями? Ну а мое молчание перед комиссией понятно: мальчишеская честь — все идут, и стыдно быть отсеянным.

Уже в первый день в казарме боли мои вдруг исчезли. Они были вытеснены и забыты, как и многое другое: одноклассники, первое увлечение, книги, даже семья. Напряжение, которое ощущал я в новой среде, вытеснило все. Позднее я уже никогда так серьезно за себя не боролся и не придавал такого значения всевозможным бытовым мелочам, как в первые месяцы казарменной жизни. С тех пор и до сегодняшнего дня меня так полно не захватывало ни одно событие моей жизни. Какое-то едва ощутимое презрение превращает любое событие в довольно-таки мелкий факт и между ним и мною создает дистанцию. Но легкое это презрение, несомненно, возникло благодаря более возвышенному взгляду на вещи, чем мой взгляд, ограниченный моими человеческими возможностями. Не во мне самом здесь дело, личность моя лишь антенна, достаточно чуткая, чтобы все уловить и перевести на язык души.

И еще вот что: смешным и вредным может быть чувство интеллектуального превосходства над каким-либо внешним обстоятельством или конфликтом, если оно еще не оформлено в идею, которая не даст вам вовлечь себя в них эмоционально.

Я и в казарме чувствовал унижение, когда обострялась ситуация, но у меня не было ни времени, ни желания ее анализировать. Но мне кажется, что одна сцена, разыгравшаяся в первый же день (я тогда пришивал подворотничок к гимнастерке), была трогательна. Накануне, в последний вечер перед отъездом, домашние догадались наконец показать мне, как шьют. Однако же в первые дни службы самое что ни на есть опасное для новобранца — это трогательный вид. Сходство с ягненком провоцирует щелканье хищных зубов. Итак, пришиваю я подворотничок и вдруг вижу: ко мне приближается смуглый ефрейтор. Он сел рядом и тихим ласковым голосом спросил, умею ли я петь. Будучи бесконечно наивным, я ему объяснил, что умею даже играть на фортепиано. «Раз вы играете на фортепиано, — все так же ласково проговорил ефрейтор, — идемте, идемте, споете мне гамму». Не знаю, сколько раз спел я гамму, пока он наконец не оставил меня в покое и не ушел, похвалив на прощанье.

Другой наш ефрейтор испытывал ко мне личную неприязнь. Я не помню, как его звали, но уверен, что он был из-под Софии. Череп у него кверху сильно расширялся, белесые волосы мелко вились, а лицо к подбородку сужалось. Челюсть выдвигалась вперед. То был облик не какого-нибудь современного злодея, а злого колдуна. Такие лица пугают гораздо больше, ибо они пробуждают знание, существующее в нас изначально, от рождения: знание о вечном зле. Этот ефрейтор утверждал, что останется на сверхсрочную службу специально, чтобы держать меня в руках и на втором году. Но его не оставили. Подробности такого рода взаимоотношений всем, конечно, знакомы и потому неинтересны. Но об одном случае я упомяну.

Как-то раз он захлопнул дверцу джипа именно в тот момент, когда я взялся за раму (может быть, он сделал это неумышленно). Мне прищемило пальцы, я взвизгнул и рванул дверцу другой рукой. Пальцы распухли, а ефрейтор улыбался.

Странно, что парни, которые были меньше чем на год старше нас, казались нам тогда людьми из другого мира, где царят властность и уверенность в себе. Но таковы уж плоды абсолютной дисциплины, которая абсолютизирует даже наши представления.

Банальна мысль о том, что всякая власть есть наркоз, под действием которого в человеке проявляется доселе скрытая, не известная ему самому сторона его натуры. Спустя год и месяц я, после долгого пребывания в госпитале, был послан в часть, чтобы вручить командиру документ о моем отпуске по болезни. Там я застал вновь прибывших «зайчат» и в первый раз (и, надеюсь, в последний) почувствовал, как в моей душе расправляет когти властолюбие. Через два дня я уехал домой, но эти два дня я все время ощущал свою привилегированность. Не больше часа потребовалось, чтобы я с легкостью, с удовлетворением привык к подхалимству «зайчат».

В первый же вечер повторилась история с игрой на фортепиано, однако на этот раз она повернулась в мою пользу; в нас, теперь уже привилегированных людях, ничто больше не могло стать объектом насмешки. Несколько моих друзей собрали «зайчат», с важным видом сообщили им, что приехал пианист, и попросили меня поучить их пению. Я с удовольствием это сделал. Мне и в голову не приходило, что среди них, быть может, есть и более музыкальные, чем я. Я дирижировал людьми, которые беспрекословно мне подчинялись. Щекотку властолюбия вызывает, конечно, добровольный отказ других от личной инициативы.

На следующий день я руководил утренней гимнастикой новобранцев. Несколько человек нагнулись (расстояние между ними было пять-шесть метров), а остальные, опираясь на их спины, через них перепрыгивали. Пареньки старались, и все же самые неуклюжие падали на холодный мокрый плац. Я ничего не сказал, не прекратил это. Они вставали, снова пытались прыгнуть и снова падали. Они хотели понравиться мне, и я от этого испытывал удовольствие… Воспоминание об этих падающих на плац мальчиках грызет меня по сей день. Самое же абсурдное заключалось в том, что я увольнялся в длительный отпуск, и их старания лишены были смысла.

(И вот что еще я тогда заметил: если в старом наборе и были какие-то трения, они оставались в секрете. Молодые об этом никогда не знали. Старый набор показывал им только свое единство и в любую минуту был готов «всем скопом» наказать всякую некорректность по отношению к любому из своих.)

Но давайте все-таки опираться на хронологию. Уже в первые дни возникла новая для меня проблема софийцев. Трое из нашего набора — Боян, Николай и я — не просто были софийцами, но таковыми и выглядели. Это было для нас и хорошо, и плохо. Нас называли «мамины сынки». Иногда по отношению к нам прорывалась какая-то региональная нетерпимость. С другой же стороны — инстинктивно, сами того не желая, — ребята относились к нам как к редкостным цветкам. Долгое время это все казалось мне просто невероятным. Я впервые узнал, что моя судьба зависит и от таких естественных вещей и обстоятельств, существующих с самого моего рождения.

Все, с кем случались приступы неприязни к столичным жителям, не хотели, однако, разрушать устоявшиеся представления о них. Только достойный противник стоит усилий. Мой взводный командир Т. был лейтенантом. В моей памяти он слился в другими Т. — журналистом, заведовавшим отделом в софийской газете. У лейтенанта и у журналиста были одинаково нервозные реакции, и почему-то в голове у меня осталось, что они оба не умели плавать. (Это обстоятельство было для меня настоящим утешением и тогда, и потом, потому что я принадлежу к тем немногим, кто не плавает, не водит велосипед, машину и т. д.) В первую же минуту лейтенант спросил меня: «Ты софиец?» В наш взвод попал один малорослый паренек, портной по профессии, имеющий редкий талант к футболу. Паренек объявил, что он из Софии, что живет на самой окраине. Т., крайне недовольный, несколько раз повторил: «Эх, не похож ты на софийца. Нет, не похож!» Он словно бы подстрекал его отказаться от своих слов, но портной недоуменно молчал.

В день присяги все увидели моих родителей. Мама была в черной шубе, купленной только что — мы получили небольшое наследство. Эта шуба служила ей еще семнадцать лет, до смерти. Мой отец, очень стройный, в меховой шапке и скрипящих ботинках, ничем ей не уступал. Лица у них были одухотворенные, лбы — высокие. При виде их некоторые из старослужащих воскликнули: «Ух ты!»

В числе немногих гостей наш командир пригласил моих родителей в отдельную комнату. Там он с удовольствием пел и декламировал стихи.

Теперь родителей уже нет в живых, и я могу признаться: они дали тогда обещание, о невыполнимости которого знали заранее. Сделали они это ради меня. Несколько офицеров и старшин в нашей части не имели софийской прописки (часть стояла под Софией, на четвертом километре). Моим родителям очень учтиво был задан вопрос, не могут ли они помочь с пропиской. Моя мать, чья респектабельная шуба внушала веру в возможности и связи нашей семьи, сообразила сказать «да». Ее обещание заставило заинтересованных относиться ко мне благосклонно, но я вскоре попал в госпиталь. Прошло восемь месяцев, а офицеры и старшины прописки все еще не получили. К чести моего отца, скажу, что он делал какие-то усилия, но разве мог обыкновенный юрисконсульт устроить прописку для семи-восьми человек? Как видно, родители мои до того ловко раздули огонь, что и через восемь месяцев отношение ко мне по-прежнему осталось благосклонным…

Я уже говорил, что боли у меня прошли и я даже о них забыл. Режим и подвижная жизнь благотворно отразились на моем здоровье. Я пополнел, цвет лица у меня стал другим, словом — я возмужал. Я наконец узнал, что такое «волчий аппетит».

Обычно свидания происходили под открытым небом, но было и специальное помещение для этого. Там я всегда превращался в аттракцион для других солдат и их близких. Родители и бабушка приносили мне огромную коробку, полную сластей. Часа за два я успевал съесть очень много. А все трое созерцали меня с умилением. Поразительно все-таки невежество людей в вопросах питания. Правда, психологическим фактором тоже пренебрегать не стоит: радость, которую я испытывал, пока ел эти сласти, до известной степени нейтрализовывала вред, приносимый сахаром.

Я все еще не мог сделать на турнике угол, несмотря на свое возмужание. Прошло несколько месяцев. У всех остальных уже получалось. Я был единственным, кто так и не смог сделать это упражнение. Старшины утверждали, что не видели еще такого солдата, которому бы в конце концов это не удалось. Такие разговоры меня отнюдь не подбадривали. Напротив, они действовали подавляюще. В истории солдатской гимнастики я так и остался уникальным случаем. Зато я был первым в радиотехнике и на политзанятиях.

Люди, которые чего-то не умеют, инстинктивно сближаются. И ко мне, физически самому непригодному, прилепился паренек, крестьянин из-под Софии, которому непосилен был мыслительный процесс. Он спал на всех теоретических занятиях. У этого паренька были жабьи веки, и он немножко ими спекулировал. Когда его ругали, он виновато моргал и лицо его выражало полное отсутствие ума. Это вызывало смех, и ему все прощалось. Я старался хоть чем-то помочь этому пареньку. А однажды, когда мне велели вымыть пол в учебном помещении, он пришел и вымыл его вместо меня. Мои родители, типичные интеллигенты, не надеялись, что при столкновении с суровой жизнью сына спасет его разум, а верили в опыт и интуицию этого моего приятеля. Именно потому, что он был проще всех. Это в их понимании означало практичность. Они всячески его ласкали, приносили ему угощения и все напоминали, чтобы он обо мне заботился. Их усилия выглядели, конечно, смешно. Все это было просто успокаивающей терапией для них самих.

Память разделяет мою солдатскую жизнь на три периода: казармы на четвертом километре, госпиталь и Копривштице (туда впоследствии была переброшена наша часть). Второй и третий периоды более колоритны, но я все же не могу обойти и начало, хотя все, что случилось со мной тогда, случалось и со многими другими. И все-таки даже эти события не лишены интереса, ведь они воспринимаются людьми в значительной степени индивидуально.

Арест, например, вещь обычная, но каждый воспринимает и переживает это по-своему.

Это случилось, кажется, в марте. За спиной у меня осталось пять месяцев службы. Была осень, холодная, снежная. Как-то ночью я стоял на посту у гаража с радиорелейными машинами. Я постелил себе соломы, лег на обледеневшую землю и замер, прислушиваясь к звукам вокруг. Я это делал и раньше. Если бы я позволил себе такую выходку, будучи штатским, я бы наверняка попал в больницу. Однако солдатская жизнь так психологически мобилизует, что тело превращается в камень, и ты забываешь о здоровье — внутренне ты всегда готов к прыжку. Это до какой-то степени оправдывает презрение к «гнилым штатским»… Потом я встал и немного размялся. Перед гаражом, что был напротив, в свете электрической лампочки я увидел силуэт, показавшийся мне знакомым. Минуту спустя я был уже там и весело болтал с парнем из нашей 8-й гимназии. Мы служили в одной части, но в разных ротах. И так случилось, что за пять месяцев ни разу не встретились. Мое блаженство усугублялось еще и тем, что мы разговаривали о наших одноклассниках. Ведь обычно в часы ночных вахт я испытывал чувство полного одиночества и заброшенности. И не так обессиливала меня постоянная жестокая военная дисциплина, как огни Софии, на которые приходилось мне теперь глядеть издали, как человеку постороннему, чужому. Для чувства одиночества были две причины: я знал, во-первых, что дома спят и никто, совсем никто, в этот момент не думает обо мне. И во-вторых, у меня еще не было девушки, которой я мог бы писать. Катастрофическая стыдливость, заложенная воспитанием, не позволяла мне назначать девушкам свидания, не говоря уже о поцелуях или о чем-нибудь большем. Стыдливость была позором, который я всячески скрывал в период солдатской службы. Некоторые деревенские парни из нашей казармы были женаты, другие уже имели кое-какой сексуальный опыт. В жизни невинного юноши есть что-то абсурдное: женщины ему нравятся, иногда и он нравится женщинам, однако стеснительность парализует его и лишает многого из того, что заложено в человека природой.

Пока я разговаривал с одноклассником, возле моего гаража показались какие-то фигуры. «Стой, кто идет?» — крикнул я. Но было поздно. Я попал под строгий арест. Меня арестовали «кашееды», то есть пехотинцы. Обход совершали их офицеры.

В помещении площадью четыре квадратных метра я лег на голые доски. Маленькое окошко закрыли, и я остался в темноте. Это была та самая ситуация, при которой из всех проявлений бесконечно сложно организованной души (плод долгой эволюции и т. д.) остался один лишь животный страх. Чувство времени исчезло. Я отнюдь не был уверен, что мир не перестал существовать. Время от времени я снова обретал его в виде какого-то смутно различимого поля, где за мою судьбу борются сочувствующие и враждебные силы. Но ощущение это быстро пропадало — весьма проблематично, заслужил ли ты, чтобы за тебя боролись. Подобное сомнение охватывает меня в тяжелые минуты и теперь.

Меня освободили на следующий день к вечеру. Оказывается, борьба сил состоялась. Мои командиры вызволили меня. На вечерней поверке я стал объектом особого внимания и впервые почувствовал, что окончательно всеми принят, что теперь я — часть роты, и что моя физическая слабость уже не объект для насмешек, а свойство, вызывающее порывы заботливости.

«Коруджиев у нас хилый». Первым эти слова произнес старшина Алвертов, когда устраивал поверку нашему взводу перед какими-то занятиями. Но, как и в случае с моей бывшей классной руководительницей, огорчил меня не шутливый тон. Просто нить от обиды протянулась через годы, продлеваемая разными людьми. Надо было дожить до сорока лет, испытать тяжкие страдания, чтобы наконец научиться ценить свободные движения и здоровье в их самой обыденной форме. Только теперь пропал у меня интерес к эпитетам, касающимся моего здоровья, физического состояния, к упорному петушиному стремлению сравнивать себя с другими. Странно… Вместе с воспоминаниями о таких случаях обязательно всплывает и само чувство обиды, и я не могу посмеяться над прошлым, которое воспринимаю как некую предыдущую жизнь, с другими законами.

Тем не менее к Первому мая я стал отличником боевой и политической подготовки и был награжден десятидневным отпуском.

Нас экзаменовали по пятибалльной системе. Отличниками становились те, у кого было не больше одной четверки. В теоретических дисциплинах и стрельбе я был среди лучших. Но как мог я проскочить по физподготовке? Нам ставили общую оценку. По гимнастике я из милости и с большой натяжкой получил тройку. Мне обязательно была нужна пятерка по бегу. Тогда при выведении общего балла получилась бы четверка. Я понимал, что мечтаю о невозможном, но примириться с этим не мог, я все-таки надеялся. Но на что?

Мы бежали по аллее, которая заканчивалась около солдатской столовой. Мы должны были обогнуть это здание и вернуться обратно по соседней параллельной аллее. В конце ее был финиш. Как раз там, на финише, толпились офицеры и старшины. Алвертов дал старт и тоже туда направился. После первых ста метров я оказался позади всех. Я добежал до столовой, когда остальные уже за ней скрылись. И тогда, лихорадочно соображая, я нашел выход. Растительность между этими двумя аллеями заслоняла финиш. Я обернулся. У старта никого не было. Я сэкономил время на оббеге столовой и мгновенно оказался по другую сторону от нее. На соседней аллее уже появились первые бегуны. Я затесался к ним и пересек финишную черту с отличным временем. Велико было изумление и радость моих командиров. Они испытывали ко мне добрые чувства, но были уверены, что на беге я срежусь. Помочь мне они не могли, и я сам себе помог. Я никогда особенно не стыдился этого поступка. Мне нравится в нем задор борьбы.

Я тосковал по любви. Но ведь так же и женщина — независимо от того, восемнадцать ей или сорок восемь, она чувствует какую-то потаенную тоску… Десять дней моего отпуска превратились в бессмысленное хождение по опустевшему городу. Все мои связи были потеряны. Одноклассники служили кто где, а одноклассницы шли по неизвестным мне далеким дорогам. То был действительно опустевший город, где через какое-то время мне предстояло все начать заново. Я влачил по улицам свою отвратительную стеснительность, отчетливо проступавшую на моем отвратительно невинном лице, и не было ни одной девушки, которая не казалась бы мне неприступной.

После госпиталя стеснительности у меня заметно поубавилось, а уже на следующий год, в Копривштице, я даже сошел за «бойкого». На службе я выплыл наконец из мглы юношеской невротичности; там же проснулось мое подлинное самосознание. В чем же тут дело? В суровой жизни? Да, в этом. Понемногу возвращалось ко мне и мое интеллектуальное самоощущение вместе с решимостью его выказывать. Я начинал понимать, что ребята, которые меня окружали, чувствовали, что моя неспособность сделать угол каким-то странным образом связана с интеллектом, и медлительность, с которой я чистил картошку, — тоже. Двойной смысл, который придают твоим действиям, выражает двойственное отношение к тебе. Насмешка над софийцем все больше походила на неуклюжее проявление внимания. Прошло немало лет с тех времен, когда, провозглашенный талантливым ребенком, я с радостью себя демонстрировал.

(Вспоминаю, как однажды, на встрече Нового года в доме профессора Панки Пелишека, студенткой которого была моя мать, меня поставили на лесенку, и я долго декламировал стихи, а внизу толпились взрослые. Во время другого новогоднего торжества, в банке, где служил мой отец, я, шестилетний мальчик, играл на рояле, а потом меня подзывали к каждому столику, чтобы пожелать мне счастья и наполнить пригоршни большими бумажными купюрами. Их я относил родителям, выкладывал на наш столик, а мать и отец заливались смехом.)

Теперь, выходя из гимназической обезличенности, я начинал далеко не так шикарно. Психологически все было закономерно. Однако я со стыдом припоминаю некоторые случаи. Однажды, например, к нам прислали резервистов. Я дневалил, когда они прибыли. Взрослые люди робко задавали мне вопросы, а я, восемнадцатилетний, так и сыпал советами, наставлениями и «профессионально» разговаривал при них с другим дневальным, нарочито громко напевал.

Гораздо позже произошел случай, который, мне кажется, стал трагическим продолжением того эпизода. Мне было тридцать четыре года. Отец выглядел уже очень плохо. Когда он одевался, у него дрожали руки; он путал слова и пошатывался при ходьбе. Мать и я (оба всезнающие) решили, что на него «обрушился склероз». Мы водили его на прогулки, для него мучительные. Последний раз он вышел со мной (мы ходили в поликлинику на осмотр, который ему был назначен). Раньше — и в пятьдесят пять, и в шестьдесят пять, и в семьдесят лет — он всегда ходил выпрямившись, энергично, а я из-за своего заболевания, бывало, медленно брел за ним — сгорбленный и прихрамывающий. В тот день я себя «реабилитировал», но с какой жестокостью! Я чувствовал себя бодро и уверенно, как никогда. Я шел быстро, а мой отец, пошатываясь, плелся сзади. Когда он чувствовал, что может упасть, он брал меня под руку. Так мы дошли до поликлиники, так же и домой возвращались. И я все время хорохорился. А перед кем? Перед своим отцом. Да, еще тогда, когда впервые ощутил себя его опорой. А если бы он упал, силясь от меня не отстать? Этот день я по сию пору себе не простил и вряд ли когда-нибудь прощу.

Врачи поликлиники подтвердили наш «диагноз». И только почти неделю спустя они разобрались, что у моего отца был мозговой тромбоз и нельзя было ему двигаться.

В августе 60-го года у нас были учения на море. Солнце и вода, видимо, активизировали тлевший во мне воспалительный процесс. Началось все довольно невинно. Когда я вернулся в казарму, у меня воспалился левый глаз. Сначала я никаких мер не принимал. Глаз краснел все больше, и наконец я пошел в лазарет. Мне там не помогли, и через две или три недели я оказался в глазном отделении госпиталя. Я не знал, что навсегда прощаюсь с четвертым километром. Потом, после госпиталя, я пробыл там всего два дня, о которых уже упоминал, — когда прибыл туда, чтобы отдать документы о моем увольнении в отпуск и «обучал» пению новобранцев.

Незадолго перед тем, как меня положили в госпиталь, по ноге моего приятеля проехало орудие. Мы учились с ним вместе в 8-й гимназии и два года сидели за одной партой. А теперь он служил на четвертом километре в артиллерии. Мы иногда с ним встречались в гарнизонной лавке, а теперь встретились в госпитале. Мне все кажется, что, когда начинает разматываться клубок моего злосчастья, обязательно пострадает и мой друг, который «близок и поблизости». В тот раз пострадал Ч. Обратное тоже бывает. В те месяцы и годы, когда мне больше всего везло, я успевал больше сделать для своих близких. К тому же и удача начинала на них работать.

С Ч. мы поссорились через пятнадцать лет. У обоих были на то причины.

Профессорский сын, умный, честолюбивый, он получил высшее образование в ГДР, потом поступил на работу в один научно-исследовательский институт и пошел по нелегкому пути ученого. Его отец был уже на пенсии, так что, хочешь не хочешь, приходилось пробиваться собственными силами. Он до полуночи засиживался в лаборатории над своей диссертацией. То был тяжелый труд ради будущего. И абсолютно бесплатный. А в это же время я — хотя работа отнимала у меня намного меньше часов — быстренько издал три книги. Вторая и третья появились одновременно. Именно в этот момент и зашел ко мне Ч. с женой. Я торжествующе указал им на две внушительные кипы, громоздившиеся на моем письменном столе. (Я купил по сто штук каждой из этих двух книг.) Не знаю, что именно задело Ч. — неравное соотношение между затраченным трудом и осязаемым результатом у меня и у него или же разница в соотношении между трудом и вознаграждением. Скорее всего — сочетание того и другого. Его раздражение понять можно, но ведь мы все-таки были друзьями, и я думал, что он за меня порадуется. Но Ч. занервничал и начал — хоть и не читал моих книг — говорить, что я пишу то, что мне велят, то есть ради денег. Мы поссорились, развалили одну из кип, и жена Ч. со смущенным видом принялась собирать упавшие книги.

Они ушли, а я начал кружить по комнатам и кружил до тех пор, пока не наткнулся на телефон. Я набрал номер Ч., обругал его и заявил, что не желаю больше его видеть. С тех пор мы действительно больше не встречались. Даже случайно. А это значит, что у нас пропала даже потребность во встречах. Потому что любая случайность подсознательно нами провоцируется.

Зачем я рассказываю вторую, «штатскую» часть этой истории? А чтобы описать одну из моих, быть может, мнимых провинностей. Но раз они мнимые, почему же тогда я их не забыл? И если Ч., подставив ногу под гаубицу, неосознанно разделил мою судьбу, если его оперировали, если он претерпел все эти муки, как же мог я ругать его через 15 лет? Почему было не отблагодарить его чуть большей терпимостью? Да и какое имеют значение чьи бы то ни было слова?

Но известная логика есть и в том, что жизнь сначала делишь с одними людьми, потом, когда становишься на новый путь, тебе уже нужны другие. С Ч. я поссорился как раз в период первых моих литературных знакомств (да не прозвучит эта фраза претенциозно). Действительно, знакомства, когда их много, могут задавить вас своей тяжестью. И вот что еще: блестящая телефонная атака, швыряние трубки в самый эффектный момент, когда другой еще не успел и слова вымолвить, рождают ощущение своей силы и внутренней раскрепощенности, все это очень заманчиво своей театральностью. Еще год или два я подобным образом рвал отношения со своими старыми знакомыми. Моя мать порывала с друзьями еще чаще. У нее был настоящий дар сверхлогично и уничтожающе объясняться по телефону, когда она сердилась. Это очень благотворно отражалось на ее самочувствии, успокаивающе действовало на нервную систему, а всю семью наполняло необъяснимой гордостью. Боюсь, что я в какой-то степени унаследовал эту ее склонность к резким словам и к их магии…

В глазном отделении обстановка была куда более грустная, чем в терапевтическом и даже в хирургическом. Здесь лежали самые унылые больные: между ними и светом была опущена завеса. Там я узнал, какие ужасные пучины разверзаются во взгляде молодого мужчины, встретившегося со своей женой. У нас лежал, например, высокий и красивый столичный житель, видный и все прочее, но с одним глазом. Он служил в запасе и по неосторожности дотронулся до какого-то заряда, ну и… Я и сегодня вижу, как он стоит во дворе госпиталя со своей тоже высокой и красивой женой. Нет, дело тут было не в банальной верности. О, конечно, не в этом… Здесь все сложнее. Я видел перед собой двух человек, поднятых судьбой над всем обыкновенным и посредственным. Они дышали воздухом других моральных категорий. Поняла ли она его? Если нет, жизнь их станет адом и она так и не узнает, почему у них ничего не получается.

В глазном отделении я впервые отчетливо себе представил, как бы я хотел держаться с другими людьми и каким вообще должен быть человек. Но тут вы меня, что называется, не поймете, если сочетание властности и энергичности для вас образец человеческого характера.

Словом, я захотел стать похожим на Рашко, двадцатишестилетнего парня из Казанлыка, который был тут всеобщим любимцем. Это был обаятельный, милый человек. От него веяло покоем. Он держался мягко, сердечно, не любил привлекать к себе внимание, в разговор всегда вносил спокойствие, а не напряженность.

Есть три основных вида человеческих проявлений: претензия, безразличие, лучезарность. Ему выпало счастье быть лучезарным, и его заботливость по отношению к другим выглядела совершенно естественно. Я вспоминаю, как в день его выписки пожилые люди брали его ладонь двумя руками, произносили его имя с нежностью.

Слова мои звучат обобщенно, но я описываю не оригинала, не эксцентрика (моему сердцу это не близко), а просто человека, который мне нравится.

В Рашко то было замечательно, что он постиг главное — любовь к ближним. Цели у него при этом не было никакой, честолюбия — тоже. Честолюбие здесь может только помешать, тогда как в другом деле оно — основной двигатель. Какая глубокая справедливость! Скромный и внутренне гармоничный человек получает, и притом самым естественным образом, куда более дорогую награду, чем тот, кто как нож врезается в жизнь.

В том же глазном отделении, конечно, были и честолюбивые люди. Например, один солдат, который очень хорошо играл в шахматы. Ему не надоедало меня обыгрывать. Он победил меня восемь раз подряд, и лишь в девятой партии он случайно сделал слабый ход, но взял его назад, чтобы и эту партию выиграть. Он всегда повторял: партию нельзя уступать просто так. Я не очень понял эту фразу, ни тогда, ни после. Может быть, таких партий было больше, чем одна, и он знал, что долго я переживать не буду. Во время моего отпуска он заглянул ко мне домой (он ехал к родителям в Варну). Обо мне у него создалось представление, что я — «софийский туз». Его честолюбивая натура требовала, чтобы у него был такой друг. Пианино его устраивало, но он не поверил, что у меня нет ни магнитофона, ни машины, он был почти уверен, что я просто не хочу ему их показать.

Глазным отделением заведовал доктор Х. Я лежал у него с августа по октябрь 60-го года. Под конец он рассказал моей матери, что мне грозила слепота, но он меня спас. Наверное, так и было. Он лечил меня каплями и компрессами и жуткими инъекциями в склеру больного глаза. Я видел, как внутрь глаза потихоньку входит игла. Это напоминало ужасы из рассказов Эдгара По. Инъекции предшествовал наркоз: пять-шесть капель делали глаз бесчувственным и каким-то студенисто-стеклянным. Когда игла входила, боли не было, но было отвратительное ощущение: казалось, что дотрагиваются до самой твоей наиглубочайшей сущности. Если при этой процедуре присутствовал кто-нибудь из больных, я неизменно слышал сочувственные вздохи и крепкие словечки.

Теперь, когда прошло столько лет, я вдруг осознал одно странное обстоятельство: и в глазном отделении, и в терапевтическом, и в хирургии я ни разу не встретил среди больных кадровых офицеров. Было ли это случайно, или офицеры лечились в другом месте, не знаю, да и смысла нет выяснять давно отошедший в прошлое факт. Во всяком случае, атмосфера в этих отделениях была на редкость демократичная. Никто из нас, простых солдат, не чувствовал себя ниже других больных. А здесь были и пожилые люди, родственники офицеров или бывшие офицеры. Мы все держались как в обычной больнице. Офицерами здесь были только врачи. Но они относились к нам так дружелюбно, что невозможно было воспринимать их согласно иерархии.

В глазном отделении было очень мало женщин (медицинских сестер этого отделения я уже не помню). Тогда же я впервые наблюдал больничный роман. Это было, когда в госпитале появился шофер из нашей части — здоровенный краснощекий мужичище двадцати лет, которому совсем не подходил больничный халат. Он лечился от пневмонии. Как-то раз мы лежали на траве, греясь под солнцем среди знакомых и незнакомых мне больных. Я вслушивался в разговор между ним и одной больной постарше, которая лежала около него. Они обменивались общепринятыми в таких случаях фразами с прозрачным подтекстом, которого я тогда еще не понимал. Под конец она, со странным удовольствием гладя траву, сказала: «Вы очень хороший мужчина. Без единого дефекта!» У меня в этой области никакого самомнения не было. И все же я удивился: она выбрала такого ограниченного парня, а меня далее не заметила, хотя я был тут еще до него. Я начал понимать, что одинаковое умственное развитие и воспитание, один и тот же интеллектуальный уровень, принадлежность к одному и тому же слою общества — вот основа для взаимного влечения. И не волнение в крови решает здесь, а одинаковое воспитание и степень тонкости чувства. Случалось, я увлекался женщинами с совершенно иным уровнем мышления. Я убежден, что меня толкала к ним странная, вредная, глубоко спрятанная в недрах моего существа и почти всю жизнь мучащая меня потребность в дисгармонии ощущений. Но в таких случаях я очень быстро овладевал собой и чувствовал потом огромное облегчение.

Иногда воспоминание похоже на сон: ничто не подтверждает его реальность. Главный свидетель — я сам. Почти невероятно, но в нагромождении мыслей, реально пережитых событий, снов, фантазий, прочитанного, словом, всего, что ношу в себе, я все еще различаю отдельные элементы. Понятно, что, когда они смешаются, пробьет час безумия. В глубине души я сомневаюсь в том, что способен вечно поддерживать этот порядок. Я (и не только я) всегда на грани. Как заманчиво позволить себе расслабиться и как благородна борьба за стройность сознания! Пока я по-настоящему сомневался только в воспоминаниях о тех случаях, которые со мной не вяжутся, которые не должны происходить с таким человеком, как я. Ведь личность в большой мере провоцирует события, те из них, которые, казалось бы, никак от нее не зависят, но к лицу ей, как со вкусом подобранная одежда.

(Весной 60-го года у нас были учения в горах. Как-то ночью я стоял на посту. То была темная ночь без звезд, и дул сильный ветер. Вдруг что-то большое, черное выскочило из темноты, толкнуло меня и скрылось. Я даже не успел поднять винтовку. Вполне возможно, что это был волк, но я горожанин до мозга костей и даже представить себе не в состоянии, что меня мог толкнуть волк. Это мне кажется таким абсурдом, что я не уверен, была ли вообще та минута.)

Быть может, я человек неблагодарный, но мое воспоминание о докторе Х., хотя я вполне верю в его профессиональные качества, связано не столько с его впечатляющим высказыванием: «Мальчик мог ослепнуть, я спас его», сколько с одним неприятным для меня случаем.

Как-то он позвал меня к себе в кабинет. Я вошел и оказался перед двадцатью людьми в белых халатах, которым Х. решил продемонстрировать, как он вставляет в глаз линзу. Почему из всего отделения он выбрал меня, я не понял, но и в другой раз это опять был я. Он очень обижал меня этим. Я считал: меня выбирают из-за того, что я самый бледный, самый слабый, самый воспитанный, короче говоря — самый беззащитный.

Доктор Х. загонял линзу под веко моего больного глаза. Веко начинало раздражаться, а глаз слезился. Пока он, демонстрируя меня, что-то говорил, я стоял и думал и не мог понять, зачем он меня позвал, ведь он мог бы вставить линзу и в свой собственный глаз. Я чувствовал себя довольно плохо, и все-таки нашлась одна женщина, которая поспешила спросить: «А как ее вынимают?» Я помню, где она стояла, но лицо забыл.

Я уже два месяца лежал к госпитале, когда у меня вдруг разболелась правая нога. Воспаление глаза было, собственно говоря, началом артрита. Но это выяснилось позже. Боли начались вскоре и в других местах. Тогда догадались посмотреть мои гланды. Оказалось, что они распухли и гноятся. Их вырезали, но на правой пятке уже образовался болезненный костный нарост.

Меня перевели (уже со здоровым глазом) в терапевтическое отделение, а оттуда — в хирургию. Я еще не знал, что предстоит операция: никто мне ничего не сказал. В воскресенье ко мне пришла только мать. Она как-то очень испуганно предупредила меня, что завтра у меня возьмут кусочек от распухшей кости на биопсию. Но я не испугался. Я только не мог понять, когда она узнала эту новость. Однако спрашивать не стал. Потом она призналась, что про биопсию солгала: она хотела, чтобы я вошел в операционную без страха. Ее ложь свою роль сыграла. Я очень хорошо спал и утром, когда меня позвали, нисколько не испугался.

Сама операция связана для меня с одним приятным воспоминанием. Речь пойдет о старшей медицинской сестре госпиталя, которую я до сих пор не забыл. Она была такая стройная, хрупкая и такая красивая, что раньше — до операции — я б никогда не поверил, что она может испытывать ко мне интерес.

В то время я относил женщин к той или иной категории только в зависимости от их красоты. Я даже и представить себе не мог, что социальное положение тоже влияет на их судьбу и самоощущение. Старшую сестру я относил к самой высокой категории. Пока я усердно нахваливал ей хорошенькую сестру из терапевтического отделения, она меня перебила, сказав: «Не смейся над бедными сестрами!» И тогда я начал понимать, что порой красота, подобно одинокому метеору, проносится, не скрашивая несложившуюся жизнь женщины, и что это жестоко — применять к ней мерку ее социальной малоценности.

Операция слила воедино дрожь моей ноги (когда местная анестезия уже не действовала) и ту нежность, с какой красивая сестра стирала с моего лба капельки пота. Она приходила в нашу палату каждый день, чтобы со мной повидаться, но я, ни на секунду не смея в это поверить, на все ее вопросы отвечал односложно.

И вот еще что я скажу. С помощью медицинских сестер из терапевтического отделения, куда меня определили после операции, я научился контакту с женщинами; внимание, которое они ко мне проявляли, пробудило во мне мужское самосознание. Я стал уже без смущения ухаживать за ними, шутить.

Своим присутствием сестры скрашивали пребывание в госпитале (и не только мое). Я знал очередность дежурств и с нетерпением ждал появления тех сестер, которые мне нравились. Для солдат их присутствие было настолько важно, что и сегодня мне кажется несправедливым, что жизнь за пределами отделения была для сестер важнее, чем дежурства около нас. Они вовсе не казались нам «бедными сестрами». Их присутствие было как благодеяние. Чудесен миг пробуждения, когда над тобой красивое лицо и рука подносит тебе термометр.

Я пропустил много возможностей. Я так был деликатен, что разговоры мои от поступков все еще отделяла пропасть. Старшая сестра иногда звала меня помочь ей на складе. Одна крепкотелая красивая сестра, которая намеревалась стать кандидатом литературы, то и дело появлялась около меня и приглашала на чай в дежурку, когда была там одна, и т. д. и т. п. Но я не откликнулся. Интересно, догадывались ли они о моей неопытности? Видимо, нет. Потому что иногда они на полном серьезе обсуждали со мной некоторые сексуальные проблемы.

Общение с этими женщинами без сомнения сыграло свою роль в моем выздоровлении. Выписали меня с нормальным анализом крови. Это означало, что артритный воспалительный процесс утих. Сестры и сами понимали, что приятное общение с другим полом действует в больничной обстановке ободряюще и благотворно. В одной из палат лежала молодая женщина с послеродовыми осложнениями. Она не вставала. Говорили, что состояние ее безнадежно. Дежурные сестры часто находили повод, чтобы привести меня к ней вечером, когда три человека могут полчаса или час спокойно поболтать. Я догадался, что они это делают нарочно: я был нужен, чтобы хоть немного развлечь больную. От этих разговоров в памяти моей ничего не осталось. Женщина была красивая, а улыбка ее — печальная. Она ни на что не жаловалась. Это я как раз помню. Я недостаточно ей сочувствовал, я по-настоящему не проник в ее трагедию. Теперь было бы по-другому. Но я себя не виню. Ребенок, чьи чувства зажаты запретами взрослых, обычно невинно жесток и слеп там, где мы, взрослые, уже прозрели. Он почти не видит чужого страдания. Ведь для этого нужно внутреннее зрение, которое развивается медленно. В восемнадцать и в девятнадцать лет еще слишком рано. «Внутреннее зрение» — часть нравственной эволюции, очень высокая ее форма, которая обогащает нас, вознаграждая за погубленную сверхчувствительность, ярче всего выраженную, когда ребенок только родился. По Пифагору, это единственный возраст, когда человек еще не оглушен музыкой сфер, то есть реально существующими звуками космической гармонии. С возрастом сверхчувствительность наша слабеет. Компенсация за ее утрату вовсе не мала. Мы видим муки других и обогащаемся еще одним чувством: в нас развивается доброта (считают, что ее происхождение неизвестно).

Правда ли, что природа не знает доброты? Не слишком ли большое значение придаем мы метафизическому злу? Кто ведает, может быть, оно — лишь стимул для существования доброты? Случайно ли в сказках наклоняются деревья, чтобы спасти смертельно напуганных детей? И разве может быть у человека дар, который извне вдохнули в него, словно в существо, не имеющее разума? Во всяком случае, доброта не рождается из способности абстрактно мыслить. Она выше интеллекта. Она равнозначна творческой интуиции. Я все чаще спрашиваю себя: если доброта не есть важнейший принцип природы, как тогда существует мир? Мы же видим: злоба и ненависть разъедают все. Не приведет ли нас ненависть к порогу гибели? (Я, впрочем, знаю, что есть и другой взгляд, взгляд поверх всего. В основе его — безоговорочная вера в равновесие, в маятник, в жизнь, такую, какая она есть, в утверждение, что ничто не возьмет верх. Но где свет?)

«Надо себя любить, потому что иначе…» Вот формула, которая вечно возрождается.

В терапевтическом отделении первым занялся лечением моего артрита доктор А. (то, что у меня болезнь Бехтерева, выяснилось только через восемь лет. В шестидесятые годы эта болезнь еще не была популярна). Он давал мне какие-то лекарства, и я ходил на физиотерапию. Месяца через четыре или пять организм справился с этой болезнью, и, как я уже говорил, меня выписали с улучшением. Доктор А. был высокий мужчина с большим носом и врожденным чувством юмора — сочетание качеств, очень нравящееся женщинам. Его любили и сестры, и пациентки. И я, легко поддающийся внушению, начал ему подражать. Больше всего меня впечатляла его манера говорить. Повсюду на своем пути он ронял отрывистые, очень короткие остроумные фразы. Они казались незаконченными, небрежными, и это придавало им особую привлекательность. Не похоже было, чтоб они рождались в муках. Доктор А. принадлежал к счастливцам, открывшим такой стиль речи, от которого они сами постоянно получают удовольствие. Я и после госпиталя долго разговаривал как он, во всяком случае, пытался. Особенно отчетливо я помню один вечер в ресторане «Болгария». Я был там с матерью, отцом и семьей Милановых, то есть со Стойкой и Дорой, которые потом стали известными музыкантшами, и с их родителями. Я бросал отрывистые фразы «а-ля доктор А.» и, кажется, позабавил девушек. Такое поведение — хороший щит, который не дает другим разглядеть твои настоящие чувства. Моя уязвимость и потребность ее скрывать заставляли меня инстинктивно подражать людям, умеющим говорить остроумно и небрежно. Лишь последнее время я потерял интерес к возможности защищать себя подобным образом; меня больше не волнует, как говорится, «модное платье на чужой спине». В физических страданиях, с возрастом увеличивающихся, в нагромождениях тяжелых проблем есть и нечто прекрасное: они — причина забвения множества всевозможных мелочей…

Доктор А. артрит лечить не умел, да и теперь его коллеги ненамного опередили его. Хочу думать, что такое утверждение никого не обидит. Врачи везде бессильны против артрита, не только у нас. Однако для больного полезно, когда он наивно верит, что ему помогут. Вера лечит. Она и молодость сделали свое дело за долгие месяцы моего пребывания в терапевтическом отделении.

В жизни есть приятные чудеса. К ним относятся и так называемые совпадения. Заместителем заведующего терапевтическим отделением был доктор П. — крупный и несколько рассеянный мужчина в очках, который очень быстро говорил. Позднее, когда я уже учился на предпоследнем курсе, к нам домой стала приходить высокая стройная девушка. Она брала уроки игры на фортепиано у моей матери. А вообще она была альтисткой. Эта девушка оказалась дочерью доктора П. Она стала моим первым довольно сильным увлечением. Из-за нее я снова встретился с ее отцом.

Доктор А., доктор П. … Вспоминая о них, я вспоминаю и одну странную историю, случившуюся в госпитале, историю, в которой они участвовали, так ничего и не поняв.

Но поговорим сначала об альтистке…

В своем желании походить на других и даже отличиться в том, что они ценят выше всего, человек может изменить своей природе. Для меня всегда было естественным деликатное отношение к женщинам. Но в пору ранней молодости я, рисуясь перед другими, вел себя совершенно несвойственным мне образом. Как-то раз во дворе госпиталя я сидел на скамейке вместе с еще двумя парнями. (К слову сказать, туда пришел и какой-то офицер; он велел нам передвинуть скамейку, но мы ему отказали, и с полным основанием: у всех троих были больные ноги. Офицер покраснел, а мы, защищенные болезнью, повернулись к нему спиной.) Только что в гарнизонную лавку, которая была рядом, вошел солдат в больничном халате. Мы поняли, что он вряд ли скоро выйдет: продавщица заперла дверь, впустив его. Все было ясно. О ней и без того ходили слухи. Два парня, сидевшие со мной рядом, похвалились, что повторят подвиг запертого на ключ солдата. Не отстал от них и я. С этого и началось. Я не знал, как осуществить свою угрозу, да и продавщица не интересовала меня. Но все годы до встречи с дочерью доктора П. я постоянно рассказывал, как дерзок с женщинами. Не знаю, поверил ли мне хоть кто-нибудь. Моя суетность имела еще и другое внешнее выражение. Я встречался сразу с несколькими девушками и никогда — с одной. Они чувствовали мою несконцентрированность и не принимали меня всерьез. Мне же важнее всего было показать, продемонстрировать… (В те времена я заморозил в себе воспоминание о Рашко из глазного отделения, о его естественности.)

Однажды вечером второго моего послеармейского лета мы гуляли в Ахтополе с Виктором, другом детства, с которым мы делили и солдатскую жизнь в Копривштице. Он жил по такому же принципу. Но тогда, во время той прогулки, он вдруг сказал: «Знаешь, а может, и хорошо встречаться с одной девушкой и все время думать только о ней». Я удивленно на него посмотрел, и он показался мне чужим и далеким, как звезды на небе. Неужели ему хотелось, чтоб нас презирали? Чтоб мы были изолированы от остальных? Разве настоящие мужчины говорят такие вещи? Но это была лишь внешняя сторона. Когда доходило до дела, проявлялась моя стеснительность и всегда мешала.

Дочь доктора П. привлекала меня своим изяществом и душевной утонченностью. Быть может, я увлекся ею именно тогда, когда понял, что, если хочу ей понравиться, должен сбросить свою нелепую маску и показать настоящее лицо. Втайне я страстно мечтал об этой минуте. Передо мной было создание, которое не стеснялось ни своего воспитания, ни своей чувствительности. Она не стеснялась и своей стеснительности. Только такие чувства и ценила она в других. И у нее хватало смелости не скрывать этого. Мы жили в эпоху рок-н-ролла, а она и не подозревала о нем. А мои друзья не подозревали о том, что на самом деле рок-н-ролл не интересует меня. Со вздохом облегчения вернулся я к «материнскому молоку» нашей семейной культуры — классической музыке. И я забыл, что позорно думать только об одной девушке. И я перестал принимать позу безразличия к внутренней глубине и нежности. Я годы потерял, подражая «мужественным». Я ставлю это слово в кавычки, потому что потом, постепенно, узнал, что мужественность не так уж тесно связана с мускулатурой, с успехом у женщин или с успехом в жизни. Что это прежде всего способность отстоять свои нравственные позиции.

Дочь доктора П. догадывалась о моей борьбе и побуждала меня спешить. Однажды у нее дома мы слушали Моцарта. Пластинка кончилась, и она спросила: «Разве стыдно это слушать и об этом говорить?» (Я, кстати сказать, не хочу быть несправедливым к рок-н-ролловой фазе своей жизни. О ней еще пойдет речь. Чувствительность мою она не убила, но научила презирать сентиментальность. Я был тогда весел, демократичен, смешил своих мнимых любовниц. Привык говорить: «Ну что, помчали?» — и снисходительно относился к мелким человеческим слабостям.)

Было в альтистке и нечто для меня тягостное. Но в то время я этого еще не осознал. Мы с ней расстались не по моей вине. Вмешалась судьба.

Я не решился рассказать доктору П. о той странной истории, хотя меня интересовало его профессиональное мнение. Я мог повредить одному человеку (прошло всего несколько лет, а теперь, спустя почти четверть века, он, за давностью лет, в безопасности).

Он был первым человеком, с которым я подружился в терапевтическом отделении, когда вернулся туда из хирургии. Он занимал койку рядом со мной. Мы лежали около самых дверей огромной палаты на двадцать коек. Койки группировались по две и от остальных были отгорожены тумбочками. У моего соседа была интересная внешность. Худой, лицо продолговатое, вьющиеся волосы, зеленые глаза. Я слышал кое-что о гипнотизерах и представлял их именно такими. Он был молодой солдат, первогодок, и прослужил мало. Его должны были уволить из армии по болезни: высокое кровяное давление, постоянно учащенный пульс. Лекарства не помогали. Он считал людей добрыми и поэтому уже на второй день сделал меня доверенным лицом и союзником. Он ничем не был болен. Просто он умел усилием воли поднимать давление и заставлять сердце биться быстрее. Ему нужны были две-три секунды, чтобы сосредоточиться, и потом уже не разговаривать, иначе он сбивался с ритма. Он действительно молчал, когда ему во время осмотра задавали вопросы. Эту его странность, как, впрочем, и все другие необъяснимые явления, связывали с особенностями нервной системы (точную формулировку не помню). Врачи все же старались разгадать это чудо или хотя бы поставить его под сомнение. Иногда они подсылали к нему ночью дежурную сестру. Она тихо входила, чтобы проверить его пульс, пока он спит. Это была серьезная опасность, и он очень нуждался в моей помощи. Мы с ним дежурили, то есть бодрствовали, каждую ночь. Два часа — он, два часа — я. Потом опять он, потом опять я, и так до самого утра. Отсыпались мы днем. Когда я видел, что входит сестра, я толкал его, он просыпался, и у него оставалось еще две-три секунды на то, чтобы сосредоточиться. Почему я помогал ему? Такого вопроса я вообще себе не задавал. Для меня это было совершенно естественно, так же естественно, как и желание вылечиться и вернуться в часть. Оба эти желания, казалось бы несовместимые, были вопросом чести. Презрение к предательству, к любому действию, которым сопровождается «передача слабого в руки сильного», было так глубоко и так давно укоренилось в моем сознании, что никогда, даже будучи еще совсем маленьким ребенком, я неспособен был пожаловаться старшим на своего обидчика. Этим же я объясняю и свое двухлетнее молчание в гимназии «Анфим I», когда С. Д. и другие меня третировали. Не знаю, достойны ли осуждения такие люди, как я. Я не тот человек, который способен обречь кого бы то ни было на трибунал. В жизни много обоюдоострых ситуаций, но как можно ломать себя? Выбирать надо не самое правильное решение, а такое, после которого душа не утратит покой.

Мой приятель утверждал, что умеет вызывать и носовое кровотечение, что выдерживал, когда через его тело пропускали электрический ток. Здесь, в госпитале, его «дар» нашел применение в первый и, вероятно, в последний раз. Он, безусловно, владел некоторыми функциями своего организма на уровне начальной ступени йоги. Обычно этого добиваются лишь после долгих упражнений.

Но, как ни странно, он был довольно труслив и больше всего боялся уколов. Не исключено, однако, что этот его страх был продиктован инстинктом, который противился химии, опасаясь, что она нарушит контакт между его органами и волей.

Однажды врачи решили попробовать какое-то лекарство, от которого давление сразу и резко падает. На беду, шприц, с которым вошла сестра, был огромный. Я видел, как он побледнел, но ничем не мог ему помочь. Пришел и доктор А., чтобы посмотреть, какое у него перед уколом давление. Давление измерили. И что же? Оно оказалось нормальным! Склонившийся над его койкой доктор А. издал вопль изумления. От страха перед инъекцией, да еще бессмысленной, мой приятель рискнул всем. Доктор А. выскочил из палаты. Вернулся он через пять минут с доктором П. и с другими врачами. Обнадеженные, они принялись опять измерять ему давление. Мой приятель закрыл глаза и сосредоточился. Он теперь испугался, что его могут разоблачить. И вот аппарат показал верхнюю границу где-то над цифрой 200! «Нервы, все нервы…» — растерянно пробормотал доктор А. и во второй раз выскочил из палаты. Его коллеги последовали за ним. Среди больных и сестер поднялась какая-то непонятная суматоха, и никто больше не вспоминал об инъекции.

Наступил день медицинской комиссии, официального увольнения по болезни и отъезда. Мнимый больной взял со склада свои вещи. Я напомнил ему, что мы собирались обменяться адресами.

«Увидимся после комиссии», — проговорил он и больше не вернулся. С тех пор я его никогда не видел. Но уже тогда я понял, что он поступил правильно. Спокойнее всего забыть неудобного свидетеля и жить так, как если бы его не существовало.

Бедный доктор П.! Спустя шесть лет это был все такой же рассеянный человек в очках, и вид у него был все такой же серьезный. Он восседал на своем диване, и ученые титулы, высокий чин, статьи и самомнение подкармливали его величавость. Все прекрасно. Но… какой-то мальчишка, чуть-чуть непохожий ка обычных людей, «ниспроверг» его как-то уж совсем неучтиво. Да кто ж виноват, если по-монашески строгие рационалистические взгляды этих научных работников делают их слепыми к странному авантюрному артистизму, каким обладал тот парень, если они в своей вечной застывшей серьезности иногда выглядят несколько карикатурно.

Всему, что случается со мной, я ищу причины. Я не верю, что хоть что-то может произойти «просто так, само по себе». Иногда проходят десятилетия, иногда и больше, прежде чем удается выяснить, в чем смысл какого-то случая. События моей жизни занимают определенные места в одной психологической цепи, и каждое имеет свой смысл.

Как-то раз поздней ночью я проснулся от страшного треска (я лежал в большой палате, но теперь — у дальнего окна). Было темно. Кто-то из соседей по палате что-то пробормотал, и я снова заснул. Утром я открыл глаза и окаменел: конец огромного толстого деревянного карниза на три окна рухнул и повис на спинке моей кровати. Как же могла удержать его узкая спинка и в таком ничтожном расстоянии от моей головы? Это один из случаев, место и смысл которого я до сих пор ищу.

Вторая большая опасность, которую я пережил в госпитале, носила совершенно иной характер. Ее оказалось легче осмыслить. Я считаю, что она непосредственно связана с историей моего приятеля-симулянта.

В конце марта 61-го года я был выписан из госпиталя и получил месяц отпуска. Когда этот месяц истек, я явился на контрольный осмотр в госпитальную поликлинику. Пожилая симпатичная женщина-врач, которая меня принимала, решила, что мне нужно отдохнуть еще тридцать дней. Я взял ее заключение, поблагодарил и вышел. Заключение надо было представить на медицинскую комиссию, заседание которой назначили на следующий день. В коридоре стояли длинные скамейки. Я сел на одну из них и задумался. Двадцать дней назад нашу часть перебросили в Копривштицу. Когда я получу решение комиссии об отпуске, мне нужно будет туда его отвезти. А мне не хотелось. У меня не было настроения туда плестись только затем, чтобы сообщить о своем новом отпуске. Если б служить, тогда другое дело. А теперь я стеснялся товарищей. Я слышал, что есть такая формулировка — «отправить в часть». Это когда комиссия берет ваши обязанности на себя и решение посылается по почте, а вы идете домой. Почему я не обратился с этой пустяковой проблемой к той симпатичной женщине? Даже не знаю. Наверное, показалось неудобным. Как же часто оборачивалась против меня моя стеснительность! Я вынул ручку, расправил на скамейке заключение и стал довольно грубо подражать почерку врача. Когда я начинал писать, коридор был абсолютно пуст, а шаги, которые я услышал, раздались совсем рядом со мной. С неба, что ли, свалился этот врач? Он был молодой, строгий. Он вырвал у меня заключение, взглянул на него и скомандовал: «Идите за мной!» Он ввел меня в кабинет той женщины-врача, объяснил ей, что произошло, и добавил, что меня надо предать трибуналу. Потом он повернулся и вышел. «Секретарь партийной организации», — проговорила она. Я был так слаб, так бледен и представлял собой такое жалкое зрелище, что врач и сестра смотрели на меня с жалостью и состраданием. «У меня два сына, такие, как он, — сказала врач, — что же нам с ним делать?» И молча взялась заполнять новый протокол. Потом подала его мне, а старый лист смяла. Все как будто наладилось. Я поблагодарил ее и ушел. Через месяц я опять явился на осмотр. Оказалось, что за это время я приобрел сердечную аритмию. «Понимаете, — она была грустна в этот день, — я из-за вашей неразумности…» У нее были неприятности, но…

Одна подробность представляется мне интересной. Молодой строгий врач, в сущности, спас меня. Иначе неуклюже подправленный протокол попал бы в руки комиссии, а в ней — несколько человек. Они б не умолчали о моем нарушении. Это было бы просто невозможно.

Пожилая женщина-врач скрыла мой грех, после того как я скрыл грех парня с соседней койки. Помог я, помогли и мне. Предал бы я, предали б и меня. Моя рука не случайно поставила в ряд повторы трех этих слов. Есть логика воздаяния за добро и зло. И это — глубокая логика. Я уже говорил, что я не тот человек, который годится для отдачи кого-либо под суд. Это делают другие люди, с другими представлениями. Они и получают право на высокие должности. Я против этого ничего не имею. Ответственность, которая ложится на человека, поступающего (даже во имя законности) таким образом с другим человеком, ничем от него не отличающимся, но наиглубочайшую сущность которого он знать не может, представляется слишком огромной, чтобы я мог взять ее на себя. Единственно, кого бы я, может быть, осудил, — это убийцу. В моем нежелании иметь дело с наказаниями и кроется главная причина моего увиливания от всякого административного восхождения. Такова же и та женщина. И многие другие люди. Благодаря им сеть наказаний, в ячейки которой мы проскальзываем, оставляет место не только для стандартной и примерной жизни: в ослепительно белом свете человечности свободно движутся навсегда прощенные, а наказания растворяются и исчезают. Так под внешне логичной жизнью неизменно течет и вечная река естественно саморазрешающихся событий. Прощение без кабинки для исповеди, без ритуала, даже без мысли о том, что прощаешь. Кто может сделать это, если не мы, друг для друга? Педагогичны ли такие рассуждения? Не знаю. Как только я себя спрашиваю, кто я такой, чтобы наказывать, тут же возникает и другой вопрос: кто я, чтобы воспитывать? Я, например, знаю только один способ вглядываться в тех, кто рядом со мной. И тогда обнаруживаются страдания и страхи человека, которые он не способен вынести.

Сердечная аритмия подарила мне еще один месяц отпуска. Он истек в июне 61-го года, и я поехал в Копривштицу. Весь месяц я жил мыслью, что здоров, и с удовольствием предвкушал возвращение в часть. Причины были разные: свобода, которой я располагал дома, походила на всякую другую, но свобода, которой пользуется солдат в последние месяцы его службы, не похожа ни на что. К тому же наша часть в тот момент была единственным местом, где мною интересовались. И еще: всякий, кто не появлялся в течение девяти месяцев, поначалу для всех нов и интересен.

Последние месяцы… Успею ли я поступить в университет? В июне мне предстоял двухнедельный отпуск для подготовки к вступительным экзаменам. Демобилизовать меня должны были в сентябре, через девяносто дней, но «человек предполагает, а бог располагает…» Меня приняли на факультет болгарской филологии. Однако на занятия я пришел только в январе 62-го года.

Поздней осенью суровый климат Копривштицы снова обострил утихшую болезнь. Начался рецидив. В декабре наша санитарная машина опять отвезла меня в софийский госпиталь. Меня положили в терапевтическое отделение. А незадолго до Нового года я был уволен из армии по болезни. Так судьба продолжила то, что начали врачи. Им надо было освободить меня от военной службы еще весной. Какие у них были гарантии, что здоровье мое не ухудшится снова? И сколько вообще могли б назвать они случаев полного излечения артрита? Но ошибка врачей только усугубила ошибку моих родителей, которые не обратили внимание на боли, начавшиеся у меня еще до армии. Словно бы предопределение, следуя своей железной логике, приносит болезнь или что-нибудь еще и изменяет участь человека. В моем случае такое вмешательство судьбы сыграло двойственную роль. Потому что болезнь — это, с одной стороны, ограничение связей с миром, с другой — духовный шанс, если, конечно, его правильно использовать. Все же формулировка «ограниченная годность», с которой меня отправили в Копривштицу, обеспечила мне там неожиданно интересную жизнь. Но давайте отложим эту тему, а также и мысли о болезни.

Если бы на меня, как на преступника, завели досье, то начать его следовало с подделки документа в госпитале и кончить (во всяком случае, на сегодняшний день) кражей бутылки вина в студенческие годы. Мне приятно сознавать, что я не был в этом виноват. Мне так же приятно вспомнить, что сдерживал меня не столько страх перед законом, сколько стремление к порядку и приличию, присущее цивилизованному человеку.

Случай с бутылкой я все-таки расскажу, так как он связан с памятью моего недавно умершего дорогого друга. Влияние его личности оказалось столь сильным, что заставило меня изменить направление ума.

Солдатская служба, как вы уже поняли, не была для меня каким-то изолированным периодом. В человеческой жизни изолированных периодов не бывает. Бесчисленные нити связывают каждый день и даже час с тем, что было «до», и с тем, что будет «после».

Наша группа второкурсников собиралась как-то у одной студентки. Когда уже скопилось порядочно пустых бутылок, я отправился в ближайший магазин, чтобы на последние стотинки купить еще одну бутылку вина. Когда я ее принес и открыл, по комнате разнесся запах прокисшего вина. Я закурил и пошел в магазин обменять бутылку. Это был магазин самообслуживания. За кассой сидел заведующий. Он не обратил на меня внимания, когда я пытался ему объяснить, чего я хочу. Выпитое вино придало мне смелости. Я поставил куда-то принесенную бутылку, взял другую и вышел, размахивая ею с демонстративным возмущением. Вдруг я услышал, что за мной бежит заведующий и кричит: «Вор!» И тогда я позорнейшим образом побежал. Слово «вор» вселило в меня уверенность, что я действительно вор. Бегство мое выглядело довольно глупо — ноги у меня тогда уже болели вовсю. Заведующий, тоже не привыкший бегать, запыхавшись, ухватился за мою руку. Потом обернулся и опять закричал: «Он ударит меня бутылкой! Он меня убьет». Но убийцей я себя все-таки не почувствовал, хотя бы из-за глубоко укоренившегося во мне убеждения, что для этой работы у меня не хватит физических сил.

Картины унижения с головокружительной быстротой сменяли друг друга. Он приволок меня в магазин, побил в присутствии толпы орущих и, к сожалению, недалеких людей, а я стоял среди них, ни от кого ничем не защищенный, одетый в желтый пиджак, белую рубашку и галстук. Появился дружинник, взял у меня паспорт. И вдруг чей-то голос изрек: «Отпустите его…» В толпе пробивал себе путь мой однокурсник Петр Ковачев. Какой-то импульс побудил его пойти следом за мной. И меня действительно отпустили. Весь вечер Петр смеялся и повторял: «Молодой человек, элегантный, высокий, лицо такое умное, а вор!»

На следующее утро в 7.30 у меня дома зазвонил телефон. К счастью, был будний день, и я успел взять трубку раньше родителей.

«Это Димитр? — спросили меня доверительно. — Приходи в 11 часов в районное управление… Ты знаешь, по какому поводу».

В районном управлении меня встретил инспектор маленького роста. «А ты раньше воровал?» — улыбнулся он. Я отверг это предположение. «Воровал, конечно, воровал, — сказал он, — но учти, еще раз поймаем — отдадим под суд, даже за бутылку. А теперь пиши, как все это было. Вот твой паспорт. И тебе не стыдно? Ведь завтра ты будешь учить детей литературе». Через месяц я встретил его на улице Графа Игнатиева. Он испытующе на меня посмотрел и улыбнулся, как тогда: «Ну что? Скоро ль увидимся?» Хорошо, что я перестал его встречать. Ведь в ту минуту, когда ты чувствуешь омерзение из-за того, что тебя без всякой причины обвиняют, тебе уже все равно и ты вполне можешь сказать: «Ну и пусть!»

Трудно объяснить, почему именно со случая с бутылкой началась моя большая дружба с Петром Ковачевым. Быть может, его артистичная натура откликнулась на комическое несоответствие между моей человеческой сущностью и воровством. Необходимо, однако, вернуться назад. В Копривштице я научился по-настоящему смеяться, быть веселым большую часть дня. Случай освободил меня от гнета повседневщины. Благодаря своей «ограниченной годности» я стал курьером — то есть самым свободным человеком в части. Ни у кого не было такого хорошего настроения, как у меня.

Приятная учеба на филологическом факультете, не обремененная в первые годы честолюбием, была следующим этапом моего становления. Я хорошо танцевал рок, хорошо танцевал твист, а своими шутками поддерживал по вечерам настроение всей компании. Время проходило в беззаботном смехе, пустых разговорах и мнимом донжуанстве — до встречи с альтисткой. Я словно бы вдохнул в себя воздух перед долгой дорогой. Где взять магнитофон для очередной вечеринки, где достать немножко денег для «чисто символической» выпивки — вот что волновало меня тогда. Занятия, экзамены — все это было между прочим.

Из всех моих друзей этой эпохи в стороне от ритмов рок-н-ролла оставался только Петр Ковачев. Непонятная эта дружба с тогдашней литературной звездой софийского университета оказалась решающим контрапунктом моей молодости. Пепо (так мы его называли) не просто писал рассказы, не просто их печатал, не просто хотел стать писателем: его мечтой было совершенство стиля. И эта мечта сформировалась очень рано. Три-пять строчек в день — таков был результат его постоянного многочасового труда. Это педантичное стремление к эстетическому взлету непонятным образом сочеталось с небрежностью к собственному здоровью, которое он совсем не ценил. Бессонные ночи проводил он в сигаретном дыму. И книги, книги, книги… Сигарет и книг он касался как-то по-особенному, гладил их кончиками пальцев, но он никогда не помнил, поел он или нет. Фетишизм по отношению к одному и полное пренебрежение другим составляли главный контраст его личности.

На первый взгляд именно пренебрежение к здоровью и сплошная вереница неудач в сорок лет уложили его в могилу, но я думаю, что здесь, как и в случае с моей болезнью, настоящая причина другая и скрыта глубоко. Для Пепо, думаю я, оказалась гибельной его страсть к совершенству, о которой я догадался уже по тем трем или пяти строчкам, отшлифованным, как кристаллы, изнурительным трудом. После окончания университета он не сделал литературной карьеры, как все того ожидали. Напротив, он печатался все реже. В 70-е годы он совсем перестал печататься, а потом и писать. И тогда, довольно скоро, пришла смерть.

Я был свидетелем этой судьбы. Три строчки он обдумывал уже не часами, а по нескольку дней и потом уже неделями. Немногие оставленные им законченные тексты написаны задолго до его тридцатилетия. Его жизнь — лихорадочная, полная мыслей — превратилась в круглосуточный поиск идеального неоднозначного многопланового художественного выражения. Мой друг ни на миг не поддался влиянию более низкого критерия окружающих (даже когда, чтобы прокормиться, было достаточно написать одну-две приличные страницы). Один критерий признавала его художническая совесть — свой собственный. Одно мучило его — немощность слов. Это они заставляли его спотыкаться на пути к совершенству.

В этот период и я начал создавать свою несовершенную прозу. Страницы громоздились и громоздились, но странно: я не чувствовал, чтобы дистанция между нами уменьшалась. Он по-прежнему оставался моим другом, чей бескорыстный и чрезвычайно усложненный подход к высокой эстетической цели я воспринимал как обвинение моей быстро угасающей серьезности и той легкости, с какой я исписывал множество страниц. Так было и раньше, когда я болтался по городу и транжирил время, но при этом всегда помнил, что, кроме танцующей молодежи, я знаком еще с человеком, который сейчас, прямо сейчас, занимается совсем другим. Конечно, я не мог проникнуть в самую глубь его драмы. На пути к недосягаемому не тратят время на вечеринки и даже голоса человеческого не слышат. Он на все смотрел с позиции страсти, совершенство он любил больше, чем себя, больше, чем собственную жизнь. Он говорил: «Да, я недостаточно способный, я недостаточно работящий, я достоин сожаления». Но он никогда не обвинял свою страсть и ее объект никогда не соглашался признать недостижимым.

И все же в какой-то момент он понял, что путь этот — бесконечен. Вот тогда он и перестал писать. Но дело не в этом: слова все же так измучили его ум и его душу, что теперь ему невыносимо было и писать их, и даже видеть на листе бумаги. В эти годы он драпировался в одежды абсурдизма. Он продолжал верить и стремиться все к той же цели. Вера и страсть не давали ему стареть. В день своей смерти он по духу своему был двадцатилетним. Одежды абсурдизма он носил с тем большим достоинством, чем меньше оставалось ему дней. Его взор неизменно был устремлен ввысь. Он говорил, что совершенство — это нож с двумя остриями. Он и убивает, и спасает.

Петр Ковачев сохранил в нас память о себе и остался самим собой, и только собой. Он не искал «вовне» причин для своего поведения. Смерть его наступила вовремя. Казалось, будто кто-то представил к заслуженной награде этого счастливого мученика, словно судьба пожелала спасти его до того, как он в глазах окружающих превратится в гротеск. Он не только достойно жил, достоинство его было сохранено навсегда. Интересно, писал бы я, если б с ним не познакомился? Не уверен. И дело не только в том, что из-за него я прозрел, поняв, сколь пуста моя «рок-н-ролловая жизнь», и не только в том, что на меня влиял стоящий предо мною пример человеческой целеустремленности. Урок, в сущности, заключался не в этом. Мне были присущи чувствительность и деликатность (хотя в тот период я пытался их прятать), но я лишен был артистизма. Именно в этом органическом артистизме и был его урок. Трепетный, священнодейственный жест, с которым он дотрагивался до книги, ритуал с неизменной сигаретой, фатальность, скользившая в его глазах, когда он говорил о литературе. Все это в каждое мгновение выдавало артиста. И что еще важней — человека, чья чувствительность преодолевала известные нам экзистенциальные категории: унижение, страх, вину и прочее — и под действием раздражителей исторгала необыкновенные интонации из… не знаю из чего. Но я думаю, что в моей жизни эти интонации никогда окончательно не смолкнут. Интонацию — вот что нужно было мне почувствовать, ведь я понимал, что об этом не расскажешь. Но как мог я рассчитывать, что сумею почувствовать это? Где доказательства, что я смогу оперировать словами? К тому времени я уже сделал две-три попытки и видел, сколь неуклюжа и искусственна моя фраза. Какие же могут быть у меня интонации? Я понимал, что многие из тех, кто меня окружает, пишут посредственно, и присутствие Пепо натолкнуло меня на мысль, что походить на них унизительно. Почти без осознанной подготовки, но, вероятно, вследствие усердной работы подсознания я за одну ночь открыл для себя, что значит «ощущать», как дрожит, подобно струне, душа и что такое «чувствовать слово» (конечно, лишь в начальной стадии). Оба эти понятия слились. В ту ночь искусство ворвалось в мою комнату, а вместе с ним — сверхнапряжение и боль. Так явился мой первый образ. Потом образы являлись ко мне и в другие ночи.

Последнее студенческое лето… Я поехал с матерью на несколько дней в Копривштицу — город, связанный с моими солдатскими воспоминаниями. Наше посещение было обязано, в сущности, уже затихающему увлечению мамы командиром нашей части. За все время замужества это был, наверное, единственный ее роман. Тогда я это не совсем ясно понимал, но прошло немного времени, и она все мне рассказала. Платоническая история (одна-две встречи в год), типичная для человека такого воспитания, как моя мама.

Мы остановились у бабки Пеки, у которой останавливались еще в 61-м году, когда мои родители приезжали ко мне на свидание. В первую ночь мы даже не вздремнули. Во вторую — тоже. Какая-то собачонка у соседей начинала выть поздно вечером и выла до самого утра. Наступила третья ночь, и истязание возобновилось. В половине второго я соскочил с кровати, схватил бумагу, карандаш и начал писать. Я засиделся до зари с рассказом в десять страниц и с чувством лихорадочной радости понял, что стал писателем.

Я открыл…

Фраза рождалась в ритме охватившего меня невротического озноба (ничтожное, странное животное болело и передало мне посредством звуков свое возбуждение); удивленный самим собой, я отмечал на бумаге отблески подсознательных ощущений и, силясь их уловить, вращался внутри собственного «я» с реактивной скоростью. И я знал, что наутро мать скажет мне: «Ты сумасшедший». Я не описывал какой-либо конкретный случай. Этого не было. Я регистрировал свои ощущения. Оказалось, что я вовсе не возненавидел эту собаку, как думал сначала, а в процессе писания сближался с ней, с ее предполагаемым несчастьем, с ее одиноким зовом. Но сближение это не могло продолжаться бесконечно. Пришлось в рассказе ее убить. Так я узнал, что и, на бумаге, и в жизни между неврозом и сумасшествием встает решительное действие. После того как я убил ее, я страдал, винил себя, кричал (прежде всего в рассказе, а потом понял, что на самом деле это делаю). И когда герой, к моему удивлению, внезапно обрел спокойствие, я кое-что узнал о великой целебной силе саморазоблачения в грехе.

В ту ночь у меня возникла надежда, что нервное возбуждение приведет меня к неизведанному. Если б не было Пепо, я бы просто на другой день поссорился с соседями… До сего времени я никогда не желал себе ничего лучшего, чем чувствовать, что, когда я пишу, мозг и нервы возбуждены, как от долгого собачьего воя. А когда встаю из-за стола — что я исчерпан (состояние, наступающее после исповеди, — облегчение, катарсис). Может, это и парадоксально, но такая работа превращается в счастье. Еще более парадоксально то, что такой стиль работы не мешает целостному ощущению спокойной гармонии, в основе которой — совесть, отчетливость желаний и отказ от поверхностного честолюбия.

Эти строчки я пишу на даче, которую отделяют от ближайшей автобусной остановки два километра. Сейчас пятница, а дождь идет с понедельника. Дороги развезло. Машина сюда бы не проехала. Меня недавно оперировали, так что пешком я никуда дойти не могу. Значит, отсюда невозможно выбраться, и посетить меня тоже никто не сможет, пока не высохнет земля. Лишь моя жена, обутая в резиновые сапоги, приезжает через день, чтобы привезти мне поесть. Сегодня я ее жду: я знаю, ее ничто не может остановить. И все-таки… В нас всегда живет предчувствие некой другой, апокалипсической возможности: она не придет, дождь не кончится.

Небо сплошь затянуто. В окна вижу сад, потонувший во влаге. Дрозды прилетают и клюют на деревьях плоды. Птицы прекрасны. Они выводят меня из страха. Они вводят меня во вневременье.

Сейчас воспоминания словно бы явились с карнавала. Они улыбаются. На них — маски. Я понимаю, что у меня здесь двойная роль. Я — центр чувств, в котором жизнь сохраняет себя. Но в действии, разыгрываемом мною, мое место теперь уж не в центре. Я вижу себя стоящим в стороне. Вот я, скованный, немного стесняющийся наблюдатель, который иногда только из учтивости, чтобы не подумали, что ему неинтересно, впутывается во все это. Может показаться странным, но так было всегда: мне всегда было любопытно видеть и не участвовать, победы предназначены другим.

До сих пор никто не приглашал меня руководить чем бы то ни было. Даже в начальных классах никогда так не бывало, чтобы меня выбрали звеньевым. Судьба хранила меня от мелких искушений, чтобы подарить свободу и спокойствие этого сада с дроздами. А может, это и не так… Не знаю, не могу оценить. Но то, что я знаю сегодня о возможностях человеческого духа, еще десять лет назад я не знал. А что я буду знать еще через десять лет?

Мне все помогало. И не только судьба, но и моя скованность, моя болезнь, которая заставляла меня распределять свои силы бережно.

В октябре 61-го года, когда наш набор был задержан и в казарму поступили новые «зайчата», командир собрал часть, чтобы сообщить имена только что произведенных в ефрейторы и младшие сержанты. Имена отзвучали одно за другим. Последние рядовые нашего набора получили более высокий чин. Список подходил к концу. Но командир вдруг приостановил чтение, и два или три имени остались непроизнесенными. Среди них было и мое… Вечный рядовой!

Жизнь подтверждает решение командира.

Перевод И. Сумароковой.

Примечания

1

Журнальный вариант.

Content

Невидимый мир

Предисловие

РАССКАЗЫ

Склероз

Пружинный матрас

Чайки

Подмена

Принуждение

Я услышал свои слова

Невидимый мир

Франция

Высоко среди белых ламп

Мальчик, который решил стать министром

Двое на дороге

Телефон

Белый платок

ПОВЕСТИ

Сомнения

Из воспоминаний вечного рядового

Примечания